Библиотека :)

Комбриг. Сентябрь 1939 823K - Даниил Сергеевич Калинин (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Комбриг. Сентябрь 1939

Пролог

19 сентября 1939 года. Львов.

…- Какой же это Лемберг⁈ Пусть немцы утрутся — русский это, древний русский город Львов! Князем Даниилом Галицким основанный в честь своего сына Льва!

— Миша, ты за дорогой смотри, не отвлекайся.

Механик водитель танка БТ-7, старшина Михаил Дроздов обиженно засопел на спокойно-равнодушное замечание командира машины. Но напряженный до предела младший лейтенант Илья Малютин обиду своего подчинённого целиком и полностью проигнорировал…

Танковый экипаж — это всегда нечто иное и, пожалуй, даже нечто большее, чем обычное отделение или даже пехотный взвод. Тут у лейтенанта куда меньше подчиненных — но от слаженных действий ВСЕХ танкистов зависит не только результаты стрельбы, но и само их выживание… Экипаж бэтэшки — это слаженный боевой механизм, в котором невольно стираются границы между званиями. А общение внутри танка может быть и вовсе не уставным — например, к командиру могут обратиться просто по отчеству, словно к соседу на улице.

Или же, к примеру, мехвод демонстративно обидится на его замечание…

Но сейчас Малютин буквально прикипел к перископическому прицелу, обзирая улицу незнакомого ему, древнего города на все сто восемьдесят градусов — готовый в любой момент открыть огонь. И это вовсе не перестраховка — ночью, когда передовые части 24-й легкотанковой бригады подошли ко Львову, поляки открыли артиллерийский огонь. Одна из бэтэшек сгорела, экипаж ее понес потери…

Вообще стоит сказать, что исконные противники русских, начиная ещё с князя Владимира (а в 16-м и 17-м веках ляхи так и вовсе были главным врагом Московского царства!) на сей раз встретили РККА довольно… Благосклонно, что ли. Хотя все 30-е годы белополяки считались самым серьезным соперником Красной армии! Что после поражения Тухачевского в «Варшавской битве» и неудивительно…

Но сейчас не 20-е годы, сейчас очень многое поменялось — по крайней мере, в РККА. Вон, сколько современных самолетов и танков стоит на вооружении — и ведь какие танки! В Испании франкистов и их итало-немецких союзников гоняли только так — если доходило до прямого столкновения бронетехники, понятное дело… Что случалось не столь часто.

Но, к примеру, в бою за высоту Пингаррон, где немецкие «единички» и итальянские танкетки столкнулись с устаревшими на момент советскими Т-26, фашистов раскатали всухую!

Откуда это знал младший лейтенант, всего полтора года назад закончивший танковое училище? Так ведь командир бригады, Петр Семенович Фотченков мужественно воевал в Испании и был тяжело ранен в боях под Сарагосой — а командование высоко оценило его боевые заслуги орденом Ленина… И конечно, все командиры 24-й ЛТБр интересовали испанским опытом своего непосредственного начальника — а последний живо делился подробностями схваток с франкистами и немцами.

Ну, до недавнего времени — когда немецкий народ был признан дружественным по отношению к СССР.

А с другой стороны, комиссары и политруки прямо инструктировали бойцов и командиров, что в случае контакта с польским населением (точнее, той части белорусов и украинцев, оставшихся в оккупации белополяков!), а также непосредственно военнослужащими «войска польского» — утверждать, что РККА идет на помощь ляхам и готова защищать их от немцев…

Возможно, именно это и сработало. Хотя, скорее всего, «паны» просто осознали, что помощи от Британии и Франции они так и не дождутся — и что победа немцев уже предрешена. А потому решили просто «не обострять».

Вдруг советы им действительно помогут?

В конце концов, до недавнего времени риторика большевиков и нацистов была агрессивна по отношению друг к другу — а в Испании советские военспецы вовсю сражались с немцами из легиона «Кондор». Наконец, всего год назад, в сентябре 1938-го, советские войска на западной границе были приведены в полную боевую готовность — СССР твердо собирался оказать Чехословакии военную помощь. Между прочим, Малютин еще тогда был участником военных маневров, в душе пребывая в твердой уверенности в том, что вскоре получит приказ идти на запад…

Даже если бы Польша, на тот момент участвовавшая с немцами в совместной оккупации Чехословакии (белополякам отошла Тешинская Силезия) отказалась бы пропускать советские войска!

Но как же все поменялось за последний год… Немцы и ляхи, устроившие в Тешине совместный военный парад, так и не смогли договориться об общих военных действиях против СССР. И наоборот, правительство Советского союза сумело заключить с третьим рейхом договор о ненападении. Очевидно, не последнюю роль в этом сыграли успехи РККА в боях с японцами на Халхин-Гол — на 20-е числа августа как раз пришлось решительное и успешное советско-монгольское наступление…

Тем не менее, столь резкий разворот политического курса в отношении Германии вызывал у простых бойцов и младших командиров ощущение двойственности. Хотя нет, даже тройственности! Ибо с одной стороны, немцы только третью неделю как перестали быть «врагами» — это несмотря на бои в Испании, что отгремели лишь к апрелю текущего года. И это несмотря на тот факт, что нацисты пришли к власти через «уличную войну» с немецкими коммунистами, многих из которых позже арестовали и посадили в тюрьмы, концлагеря… Что, естественно, освещалось в советской прессе.

Наконец, многие бойцы воспринимали «легенду» о том, что РККА идет на помощь украинскому и белорусскому населению Польши (как и ее армии) за чистую монету — и вполне допускали, что с немцами все же придется схлестнуться… Да, есть прямой приказ — в бой первыми не вступать, на провокации не поддаваться, открывать огонь только в ответ.

Однако же этот приказ действовал и относительно белополяков! Но после того, как ляхи сожгли бэтэшку разведроты, танкисты были готовы воевать с последними всерьёз… Даже если поляки приняли советские боевые машины за танковую часть фрицев — это, в сущности, ситуацию коренным образом не меняет. Ведь на подбитой «бэтэшке» служил старый знакомый и закадычный друг Малютина, Игорь Терехов!

Тем более, что и сами белополяки в период войны с СССР в 20-х «отличились» жестоким обращением к пленным красноармейцам — включая издевательства, пытки и расстрелы.

Вот в этом и заключается «тройственность» отношения — немцы давние враги, неожиданно ставшие друзьями, но и поляки — давние враги, неожиданно ставшие… Кем? Друзьями? Точно нет. Однако же и воевать ляхи практически не воюют — а большинство красноармейцев с Белоруссии, Украины и России им втайне сочувствуют. Вроде как братья-славяне, пусть и переставшие быть братьями очень давно — но немцы-то общий враг, разве нет⁈

Так ведь нет же, немцы теперь друзья…

Впрочем, задумываться об этом было не только вредно (ибо такая каша в голове заваривается, что без ста грамм не разберешься!), но и опасно. Партия мудра и справедлива, партия ведет народ в светлое будущее твердой рукой и несгибаемой волей! Но сомневаться вслух в решениях партии? А если кто часом услышит — и донесет, «куда надо»⁈

Ежова сняли чуть более полугода назад — а ставший наркомом НКВД Лаврентий Берия вроде бы и свернул чистки в армии… Но люди пока еще не отучились стучать.

Вот потому-то младший лейтенант Илья Малютин и не сомневается, водя перископом по улице и высматривая возможные признаки артиллерийской засады. Про себя лейтенант твердо решил, что откроет огонь по врагу, едва заметив пушки… Потому как в уличном бою, где приходиться сходиться, почитай, на пистолетную дистанцию, все решает первый же выстрел. С учетом же того, что броня у БТ-7 только противопульная, толщиной от пятнадцати до двадцати миллиметров в лобовой проекции, накрыть танк могут и осколочно-фугасным…

Тем не менее, враг заметил машины разведроты первым. Двигающийся головным дозором и выехавший на перекресток пушечный броневик БА-10 мгновенно получил снаряд в левый борт — и тотчас полыхнул ярким взрывом! В танковой башне броневика сдетонировал нерастраченный боекомплект… А двигающийся следом небольшой бронеавтомобиль БА-20, получив повреждение при взрыве, замер на месте — и задымил. Экипаж поспешно покинул мертвую машину — но в сторону водителя потянулись пулеметные трассы, перехлестнувшие красноармейца на уровне живота.

В следующее мгновение последний упал на брусчатую мостовую…

— Полный вперед!!!

Все случилось в считанные мгновения. Танкисты Малютина ничем не могли помочь товарищам — разве что прикрыть отступление покинувших легкую машину… Но младший лейтенант, что называется, закусил удила — он сидел в самой современной боевой машине, вооруженной пушкой и пулеметами, ему было, чем ответить! И бессильно смотреть на то, как его соратников расстреливают белополяки, он не собирался…

Тем не менее, бэтэшка Малютина осталась стоять на месте.

— Командир, они же и нас в борт уделают!

Испуганно заверещал молодой мехвод, любитель истории — для него (как и для лейтенанта с заряжающим, ефрейтором Маневичем) это был первый бой. Но возможности БТ-7 и уровень его бронирования он отлично понимал — как и то, что выехав на перекресток и подставив борт под вражеские снаряды, они продержатся немногим дольше броневиков… Однако удар командирского сапога в плечо немного отрезвил Дроздова:

— Трогай, млять!

Обычно спокойный, сдержанный и справедливый командир, сейчас Малютин взревел раненым секачем. Впрочем, практически сразу продолжил чуть спокойнее — хоть и злым, звенящим от напряжения голосом:

— Броники слева обойдешь, дым и огонь нас закроют. Вперед аккуратно подашь, по команде — короткая! А как выстрелим, сразу назад… Понял⁈

Чуть успокоившийся мехвод бодро и чуть испуганно отозвался:

— Так точно, командир!

Но командир уже не слушал его — он разворачивал башню в сторону покуда неизвестного противника, намертво приникнув к прицелу. А справа от казенника утопил в плечо приклад спаренного ДТ немногословный ефрейтор… Белорус Саша Маневич давно уже загнал в казенник пушки осколочную гранату — и теперь вовсю готовился воевать.

Ведь у его семьи к белополякам был свой счет — в концлагере ляхов в свое время сгинул отец Александра… Маневич смахнул с брови набежавший со лба пот, напряженно целясь — но Малютин, бросив на заряжающего беглый взгляд, негромко приказал:

— Не спеши стрелять, пока я из пушки не пальну. Демаскируешь.

— Слушаюсь, товарищ лейтенант…

Время на войне меняет свой ход каким-то причудливым образом — бывает, что несколько часов затяжного боя проходят, словно десяток другой минут. А бывает, что и несколько секунд тянутся, словно целый час… Вот сколько времени потребовалось экипажу танка младшего лейтенанта Малютина, следующего головным в куцей колонне разведроты, пройти двести метров до перекрестка? Совсем немного — но кажется, что каждый из молодых танкистов (а ведь командир на деле не сильно старше подчиненных) успел воскресить перед внутренним взором образы своих родных, своего дома, девчонок, за которыми ухаживали…

И мысленно с ними проститься.

Но вот и горящие, чадящие броники, замершие на перекрестке; черный дым действительно скрыл бэтэшку от глаз врага — а когда та рывком выскочила вперед, лейтенант отчаянно взревел:

— Короткая!!!

Так же отчаянно волнующийся мехвод остановил танк — и сразу включил заднюю передачу едва слушающимися руками, готовый тотчас рвануть назад! Ничего более от себя зависящего он сейчас сделать не мог… Малютин же, не отнимая лица от перископического прицела, принялся лихорадочно искать врага.

Вот только дым от горящих бронеавтомобилей мешал найти цель и лейтенанту…

— В парке, между деревьями пушки!

Первым противника, как ни странно, заметил Маневич — и торопливо дал одну, вторую длинные очереди, рассеивающиеся на расстояние. Впрочем, может кого и зацепил… На расстоянии всего в пару сотен метров разглядел небольшие, приземистые серые пушечки и Малютин.

Пушечки, внешне столь похожие на советские противотанковые «сорокапятки»! Но никоим образом не напоминающие лейтенанту шведские «Бофорсы» с их причудливо изогнутыми щитами, что состоят на вооружении белополяков.

— Немцы…

Лейтенант на мгновение обмер, осознав, что принимает бой с «союзниками» — а вместе с тем и очень далеко идущие последствия этого шага! Но мгновение смятения было очень кратким — фрицы ведь первыми открыли огонь по советским воинам… Так что приникнув к панораме, лейтенант в считанные миллисекунды закончив доводку — и нажал на спуск.

— Выстрел!

Легкий осколочный снаряд калибра сорок пять миллиметров рванул метрах в пяти правее немецкой противотанковой пушки Pak-36 — но ведь разлет убойных осколков у него до пятнадцати метров… Так что досталось и батарейцам, и орудию — крупные осколки повредили откатник, ранили заряжающего и подносчика боеприпасов. А только и ждавший командирского выстрела мехвод тотчас газанул назад, пряча машину за разбитые броневики и густой, чадный дым!

Раздраженно зашипел на Дроздова Малютин, из-за резкого маневра врезавшийся лицом в панораму:

— Аккуратнее! Не картошку же везешь!

— Да я от снаряда уходил, командир!

Михаил не кривил душой: немцы опоздали всего на секунду с ответным выстрелом — болванка ушла в проулок, врезавшись в дерево, растущее на тротуаре; во все стороны брызнула щепа… Но крепкий, толстый в обхвате вяз устоял, не переломился.

Другой же бронебойный снаряд крепко встряхнул горящий броневик, прошив тонкую бортовую броню насквозь — но советским танкистам повезло! Болванка лишь тряхнула корму ударом сжатого воздуха… В ту же секунду из раскрытого заряжающим казенника вылетела дымящаяся гильза — полуавтоматика танковой «сорокапятки» работает лишь с бронебойными снарядами. Маневич заученно крикнул:

— Откат нормальный!

— Осколочный, Саша, осколочный!

— Есть осколочный!

Звонко лязгнул казенник, принимая очередной снаряд — и тут же командир легонько толкнул Дроздова в плечо:

— Миша, вперед!

— На смерть ведешь, командир…

Мгновенно состарившийся лет так на десять мехвод, белый от напряжения, все же легонько надавил на газ — покуда не услышал отрывистую команду:

— Короткая!

Еще спустя секунду грянул выстрел — причем на сей раз Малютин ударил точнее, вложив осколочно-фугасный снаряд прямо под вражеское орудие. Пушку подбросило в воздух — как и разорванные в лохмотья тела двух членов расчета… Но опытный командир немецкой батареи, угадав маневр советского танка, также приказал ударить осколочными. И прежде, чем Дроздов отогнал бы бэтэшку, разорвавшийся у переднего катка фугас повредил ходовую, заодно сорвав левую гусеницу…

Неподвижный танк — мертвый танк. Эту расхожую истину познали все воевавшие в Испании танкисты — но молодой летеха в Испании не воевал. Зато по уставу он не имел права покинуть боевую машину с исправным орудием — да ведь и не собирался Малютин ее покидать! Казенник «сорокапятки» лязгнул очередным досланным нарядом — а младший лейтенант принялся азартно наводить орудие на третью немецкую пушку…

И ведь он даже успел нажать на спуск!

Но одновременно с тем болванка вспорола кормовую броню бэтэшки — отчего мгновенно полыхнул бензиновый двигатель. Боевое отделение тотчас заполонил густой черный дым… А пришедший в себя младший лейтенант отрывисто закричал:

— Всем покинуть машину!

Малютин уже не успел увидеть, что близкий взрыв его осколочной гранаты оторвал левое колесо у немецкой пушки — разбив прицел и серьезно ранив вражеского наводчика… Нет, подхватив огнетушители вместе с Маневичем, он пытался спешно выбраться из танка — покуда последний не стал «братской могилой» храброму советскому экипажу.

Глава 1

22 июня 2021 года. Трасса М-4, Воронежская область.

Видавший виды «Паджерик» шёл по трассе с хорошей крейсерской скоростью не более 110 км/ч. Водитель, Александр Вадимович Белых, старался не нарушать — да и не видел смысла гнать быстрее: летом трасса сильно загружена из-за отпускников, спешащих на море. Честно сказать, его итак утомляла необходимость обгонять выдающие максимум 90 км/ч грузовые машины — и уступать «летягам», прущим от 130 и выше.

— Вот недавно задумался: а рухнул бы СССР, если бы не потери Великой Отечественной, а? А даже если бы и рухнул — все равно ведь Россия была бы сейчас иной… Ну вот как так Сталин проглядел внезапный удар, а⁈

Годовщина начала Великой Отечественной словно бы обязывала завести разговор на тему Второй мировой. Вот и брат Александра, Валерий Вадимович поднял насущную тему, заставив водителя скривиться, словно от зубной боли. Сколько уже об этом было сказано, ну? Сколько интернет-аналитики, сколько написано книг о попаданцах⁈ А все равно ведь ничего не изменишь в прошлом, ибо история не терпит сослагательного наклонения… Есть только здесь и сейчас — и возможность изменить это здесь и сейчас, чтобы построить лучшее будущее! Причём определённые возможности имеются у каждого конкретного человека.

Только мало кто об этом задумывается… Между тем, брат продолжил:

— Двадцать семь миллионов, представляешь⁈ Двадцать семь миллионов жизней унесла война — двенадцать миллионов военных и пятнадцать гражданских, ну⁈ А вот представь, что смогли бы отразить немцев на границе, что не было никакого внезапного нападения… Это какой же страна была бы сейчас⁈

Александр только невесело хмыкнул, выслушав брата — после чего сухо заметил:

— Что сетовать о потерях восьмидесятилетней давности? Когда те же пятнадцать миллионов русских, а именно неродившихся детей, убито в материнской утробе с 2005 по 2018-й? И это статистика только по России — не за девяностые, когда буквально жрать было нечего. Нет, 2005-й это уже куда более благополучное время… Представляешь, какой была бы сейчас страна, если бы все убитые с согласия родителей дети сейчас жили? Сколько среди них могло быть талантливых врачей, военных, художников, артистов… Да просто русских людей?

— Ты что, опять начинаешь⁈

Валера весь аж вскинулся, мгновенно вскипев от негодования. Ну конечно, оттоптали больную мозоль… У них с Анькой уже есть ребёнок, но живут небогато — младший брат простой работяга на элементном заводе, жена кассир в «Пятёрке». И квартира — старая бабушкина двушка в панельной хрущевке. В итоге, когда Анька забеременнела, от ребёнка решили банально избавиться — ну как прокормить ещё один лишний рот? Чего плодить нищету-то⁈

Для Сашки, однако, все виделось иначе. Сам отец двух детей, он начал действительно реально крутиться, как только его Настька забеременела. Перегоны машин с Дальнего Востока, потом работа в рекламном отделе завода по производству пищевых добавок. Какое-то время неплохо поднимал, научился общаться с людьми… Потом устроился на крупное овощное предприятие — а там старательного и ответственного работника заметили, понемногу двинули вперёд… А параллельно, вне смен, нашёл халтуру продавца в магазине цифровой техники.

И ведь неплохо получается — понемногу разобрался в технике, да и опыт общения с людьми в продажах помог. Так что и здесь выходит прилично — директор и владелец магазина по совместительству, накидывает успешному продавцу процентик…

Откуда только силы берутся⁈ Да все оттуда же, из семьи — как узнал, что жена беременна, так будто новую жизнь начал… Целеустремленный, собранный, вдумчивый, упрямо карабкающийся наверх! А не было бы Насти с девчонками — так разве что получилось бы⁈ Нет, не было раньше стимула, не проявились столь важные и нужные качества у молодого ещё парня, когда из всех жизненных целей было позажигать с очередной девчонкой… Тогда учёба в технаре шла как бы параллельно основной разгульной жизни.

А ведь были после моменты, когда вышка бы очень пригодилась…

Но самое главное, он никак не мог понять Валерку — как так можно столь легко отказаться от своего родного ребёнка⁈ Ну, пусть тот ещё в животе матери — так что это вообще меняет? Он столь же реален, он такой же живой, он уже есть! А от внешнего мира дитя-то и отделяют всего сантиметр другой материнской плоти… Блин, да Сашка за своего ребёнка зубами грызть будет, голыми руками рвать!

Как так-то дать добро на убийство малыша⁈

Собственно, он и Валерку-то взял с собой на рыбалку чисто для того, чтобы не спеша обсудить с ним вариант усыновления будущего племянника (ну, или племянницу, тут как пойдёт). Пусть хотя бы выносят и родят, да хоть немного покормят материнским молоком — первые два-три месяца… А там, если действительно захотят отказаться — так они с Настей и заберут.

Родная же все-таки кровь! Хотя Александр всерьёз надеялся, что от родившегося уже ребёнка родители не откажутся — и что Валерка оторвет-таки жопу от дивана, начнёт реально крутиться…

Однако разговор этот стоило все же как-то подготовить — чтобы брательник не ерепенился, не шёл в отказ сходу, а все спокойно взвесил… Сейчас вот про аборты заговорил спонтанно — но видя реакцию брата, Сашка поспешил перевести разговор в иное русло:

— Не так давно прочел книжку Романа Злотникова, «Разговор с вождём». Она там в соавторстве с Махровым написана, но стиль мэтра выдержан… Так вот очень правильно там было написано по теме — даже будучи уверенным в нападении Германии на СССР, даже имей про запас неделю на подготовку, Сталин и его окружение не смогли бы изменить ситуацию в корне.

Александр на мгновение прервался, показав поворот и повернув на съезд, после чего продолжил:

— Посуди сам — на 22 июня 1941-го у немцев за плечами две крупные военные кампании, в Польше и Франции. Не говоря уже про ряд мелких операций, вроде «аншлюса» Австрии и оккупации Дании с Норвегией, не говоря уже о разгрома армий Югославии и Греции, о критском десанте… Немцы везде набирались боевого опыта, везде оттачивали тактику «Блицкрига». И наглосаксов на суше били везде — хоть в Норвегии, хоть в Греции, хоть во Франции! Это уже не говоря о том, что офицерский состав вермахта фюрер постарался максимально отстажировать в Испании, в «добровольческом» легионе «Кондор». Там фрицы и познакомились с советскими И-16, и научились в итоге побеждать их… Причём скопировав ряд наших тактических военных приёмов — вроде штурмовки вражеских аэродромов внезапными ударами или уничтожения с воздуха механизированных колонн противника… Это ведь советские лётчики во главе со Птухиным Евгением Саввичем впервые использовали в Испании подобные тактические приёмы! Да и Смушкевич показал себя с лучшей стороны в небе над Мадридом, а затем и на Халхин-Гол… Жаль только, что не потянул Яков Владимирович командование ВВС РККА, ему бы под начало хотя бы воздушную армию. Все же в первую очередь он был военный лётчик и боевой командир — и только после организатор и администратор. Да и палки ему в колеса вставляли…

Съехав на грунтовку и сбросив скорость, Саша продолжил:

— Но это непреложный факт — армия мирного времени всегда уступит армии, уже имеющей боевой опыт. Пока собственный не приобритет — если вообще успеет… Несмотря на мужество простых бойцов, несмотря на тактический талант отдельно взятых командиров — невоевшая армия, как правило, всегда плохо организована. Да и взаимодействие родов войск в ней не отлажено…

Проводив взглядом выпрыгнувшего на дорогу зайца, Александр продолжил:

— К примеру, немцы вовсю бомбили наши самолёты прямо на аэродромах не только 22 июня, но и в последующие дни. Ибо ПВО аэродромов не было толком налажена… Или вот, иной пример — что толку, что легендарные «тридцатьчетвёрки» и тяжелые танки «Клим Ворошилов» уже поступили в войска? У немцев в 41-м аналогичных машин даже близко не было — но наши танкисты изучали современные «коробочки» в режиме повышенной секретности, ездили только по ночам… И естественно, машины не освоили. А таковое сражение Дубно-Луцк-Броды? Сколько там боевых машин просто угробили на бессмысленных маршах? Сколько их бросили из-за мелких поломок или потому, что кончилось топливо, а подвоза не было⁈

Замолчав на минутку, прокручивая в голове известные ему факты, старший брат продолжил:

— Взять хоть Катукова. Один из талантливейших танковых командиров Великой Отечественной и Второй Мировой! Он с единственной танковой бригадой сумел дать равный бой орде Гудериана, реализовав все преимущества Т-34 и «КВ» в танковых засадах под Орлом и Мценском… Но в начале войны он ведь также потерял все танки своей дивизии. Разменяв их на боевой опыт…

Немного помолчав, задумавшись о том, какой все же дорогой ценой на войне обходится столь нужный боевой опыт, Саша продолжил развивать мысль:

— В сущности, самым главным результатом «внезапного» нападения немцев был захват военных складов под Брестом и уничтожение советской авиации на приграничных аэродромах. Но все эти успехи в Прибалтике и в Белоруссии — а вот командование Юго-Западного военного округа многие предписания Жуковской директивы выполнили. Ну, привели войска в боевую готовность и передислоцировали как минимум часть самолётов на полевые аэродромы… Да что говорить, если 51-я дивизия сумела не только отразить удары румын, но ещё и Дунай форсировала, создав плацдарм на вражеской территории? Отличились также 87-я и 41-я стрелковые дивизии, сумев в первый же день войны выбить врага за государственную границу…

Валера только брови удивленно вскинул — на что довольный достигнутым эффектом старший брат продолжил:

— Да и отступавшие от Бреста части, разбавленные пополнением, позже два месяца жёстко рубились с немцами под Смоленском. Да хоть та же 4-я армия Сандалова, «разбитая» на границе — и крепко ударившая по немцам уже у Пропойска… Но что в итоге? А в итоге Гудериан все равно прорвал оборону на центральном участке — и резко завернув на юг, отрезал Юго-Западный фронт, замкнув его в гигантский котёл…

Валера согласно кивнул — а Саша, невесело усмехнувшись, продолжил:

— Вот где действительно была большая ошибка Сталина — он вознес политические цели над военными. Считая потерю Киева губительным ударом по престижу РККА, он не стал слушать Жукова, упреждавшего об опасности разгрома крупнейшей группировки советских войск в огромном котле… Георгия Константиновича сняли с начальника генштаба — а целый фронт во главе с Кирпоносом в итоге потеряли! И ведь эта потеря куда существеннее потерь от «внезапного удара»…

Немного помолчав, Александр добавил:

— Это ещё хорошо, что Сталин был достаточно гибок, чтобы в дальнейшем все же довериться опытным полководцам. Что он способствовал выдвижению действительно талантливых военначальников: Рокосовского, Белого," шахматиста" Толбухина, «генерала-штурма» Чуйкова, того же Катукова… И наоборот, война в итоге задвинула неспособных Кулика, Ворошилова, Буденного и прочих героев Гражданской — по уровню развития военной мысли в двадцатых годах и оставшихся. Это, на самом деле, очень важно — в военное время способствовать продвижению умных, талантливых, способных и энергичных. Было бы иначе, войну бы наши ни за что бы не выиграли…

Валера только согласно мотнул головой, после чего в машине повисла какая-то неловкая пауза… Продлилась она, впрочем, недолго — невольно усмехнувшись пришедшей вдруг мысли, Александр воскликнул:

— И ведь это ещё хорошо, что фашисты ударили именно в последних числах июня! А не первого или пятнадцатого мая, как изначально немцами планировалось… Очень уж «вовремя» случился военный переворот в Югославии — по свидельству Судоплатова, кстати, не без активного участия советских спецслужб! Да и итальянцы, без согласования с фюрером начав войну на Балканах, жидко обделались в войне с греками — вынудив немцев оказывать им помощь.

Старший брат, сделав неопределённый, энергичный жест рукой, эмоционально продолжил:

— А ведь будь у немцев два лишних погожих месяца на наступление по сухим дорогам, до Москвы они однозначно бы добрались быстрее. Не стесненные ни осенней распутицей, ни декабрьскими морозами — конечно быстрее! И наоборот, насколько меньше времени осталось бы у Ставки на формирование резервов для контрудара, на переброску войск — в том числе и с Дальнего Востока? Не берусь судить, насколько было актуальным сентябрьское сообщение Рихарда Зорге, что японцы выбрали главным для себя театром военных действий Тихий океан… Но ведь даже так несколько дивизий — пусть даже всего пять, а не двадцать шесть — все одно ведь их не успели бы перебросить под Москву! А там ведь танки с пушками поштучно распределялись Верховным, там каждый полк — да что там полк, батальон! — был учтён и посчитан… А уж в случае потери столицы!

Александр немного задумался, после чего продолжил:

— С потерей столицы война, может быть, и не закончилась бы. Но! Но моральный слом в войсках был бы неизбежен — наши просто потеряли бы остатки веры в то, что могут немцев остановить и победить.

Валера как-то криво усмехнулся:

— Выходит, слава сербам?

— А ещё Муссолини, втянувшего-таки фюрера в Грецию, хахахах!

Братья от души посмеялись над историческим курьезом — но затем Саша уже серьёзнее заметил:

— А так, конечно, сербам действительно слава, без всяких шуток. Они организовали в Европе самое сильное партизанское движение — ну, после СССР, конечно. А ещё их также жестоко истребляли немцы и хорватские усташи… Последние вообще ставили перед собой цель физического уничтожения сербского народа. Слышал про «серборезы» и «сербомолоты»? Потом почитай на досуге, я даже говорить об этом не хочу…

Валера зябко поежился — но после не удержался, задал главный волнующий его вопрос:

— А все-таки, почему мы пропустили первый удар немцев в июне 1941-го? Неужели не заметили развёртывание вражеской армии на границе?

— Хех… Представь себе ситуацию: к тебе на улице подходит крепкий такой, агрессивно ведущий себя тип — и ты не уверен в том, что вывезешь, а потому пытаешься добазариться… Стараясь при этом не провоцировать, не вести себя агрессивно — просто съехать на словах и избежать драки.

Младший брат согласно кивнул:

— Представил.

— Ну и вот. Иногда съехать получается… Но только не в случае, когда этот тип уже решил для себя, что нападёт и будет бить. А базар использует лишь для того, чтобы подловить момент, когда ты отвлечешься — и одним ударом отправить тебя в нокаут.

Валера невесело усмехнулся:

— Кажется, начинаю понимать.

— Ну вот тоже самое было и в июне 1941-го. Только немцы разворачивали войска, легендируя это тем, что собираются обороняться от советского удара в спину. Фюрер-то после Франции пытался разгромить англичан в воздухе над Ла-Маншем. Чтобы после его авиация разогнала бы и британский флот, мешающей десанту на остров… Ну как в 1936-м, когда итальянская и немецкия авиация отогнала республиканские корабли испанцев от Гибралтара, обеспечивая высадку «регулярес» Франко из Африки.

Валера невольно воскликнул:

— Блин, откуда ты хоть все это знаешь⁈ Ты же вроде не так чтобы усердно учил историю в школе!

Саша довольно усмехнулся, наслаждаясь достигнутым эффектом, после чего ответил уже без всякого пафоса:

— Да в школе этому и не учили так углублённо. Просто книги сейчас по теме читаю в магазине, когда клиентов нет. Вот, в частности, «Эмигрант. Испанская война» Калинина… Написано может, немного сыровато, одна из первых книг автора — но очень интересный материал, гражданскую войну в Испании в художественной литературе очень редко освещают…

Немного помолчав, старший брат продолжил, чуть сбросив скорость на грунтовке:

— Короче, немцы вовсю изображали, что готовятся к нападению советов. Наращивали ПВО у железнодорожных узлов, строили на границе долговременные укрепления… А когда начали войну с греками, в войска поступили немецко-турецкие словари. Мол, фюрер на самом деле выбрал главной целью Турцию — а там и Сирию с заходом к британскому Суэцу с севера… Ну, коли английские лётчики и прочий франко-польско-американский интернационал смог выиграть воздушную войну над Ла-Маншем!

Тут Саша зло цокнул языком:

— Ещё бы, на «харрикейнах» и самых современных «спитфайрах»! Что в СССР по ленд-лизу пошли лишь с 1943-го, когда наши итак переломили ход войны в небе… А в боях с англичанами и «интернационалом» пилоты «люфтваффе», кстати, серьёзно «набили руку» — и освоили в боевой обстановке самые современные из своих «мессершмитов». Поздние модификации истребителей серии «Эмиль», включая пулемётно-пушечные, с бронированием кабины пилота — и конечно, новенького «Фридриха»…

Глотнув минералки из бутылки — чуть смочить горло — Саша продолжил «лекцию»:

— В Германии простой народ даже не догадывался, что грядёт война с СССР. Хотя фюрер отдал приказ разработать план вторжения в СССР «Барбаросса», едва разбив Францию! Фактическая, за день до официальной сдачи французиков… А в войсках, повторюсь, главной была «легенда» о грядущем нападении большевиков. Собственно, сами нацисты обосновали вторжение именно привентивным ударом… Ну а до 22-го июня немецкие самолёты-разведчики регулярно висели в воздухе над расположением советских частей.

Старший брат невольно прервался, засмотревшись на парящего в небе хищника из соколиных — после чего добавил:

— Сталин-то надеялся, что немцы пытаются выяснить — готовится РККА к нападению, или нет. Потому действовал жёсткий приказ не сбивать разведчиков, не занимать предполья, не покидать расположения частей. Не проводить мобилизацию… Хотя скрытно её все же начали — этакую «частичную» под видом военных сборов. И учения проводили перед самым 22-м июня, все же выведя часть приграничных соединений из мест постоянной дислокации… Но не все.

Грустно вздохнув, Александр наконец-то закончил:

— Но 22-е июня, конечно, фрицы наших жёстко «нежданули» — ударив по расположению танковых, артиллерийских и обычных пехотных частей, складам ГСМ не только авиацией, но и ствольной артиллерией! И уже непосредственно с воздуха — по аэродромам подскока. Да и прочим советским аэродромам даже в глубоком тылу — как в песне Бориса Ковынева, помнишь? Киев бомбили, нам объявили, что началась война…

— Ну, я уже понял. Немецкий гопник сумел наших неждануть, но не накаутировал. Пусть тяжёлый нокдаун, но не нокаут… А интересно все же — выходит, попаданец мало что смог бы изменить?

Александр согласно кивнул:

— Попаданец в 1941-й — да. Но знаешь, что я думаю… Ведь когда немцы напали на Польшу, их армия вторжения была вдвое меньше, чем при атаке на СССР. Вдвое меньше практически по всем позициям — включая численность войск, количество самолётов и танков… И что куда важнее, вермахт был слабее качественно! Пусть часть офицеского корпуса прошла «стажировку» в Испании, но рядовые-то зольдаты ещё без боевого опыта…

У Саши от неподдельного возбуждения аж глаза загорелись — он даже за дорогой следить перестал, обернувшись к брату:

— Более того, в Польше вовсю воевали танкетки-«единички», представляешь⁈ А существенную часть парка боевых машин составляли чешские трофеи со слабым бронированием. Более-менее современные «тройки» и «четвёрки» были представлены в количестве всего трёхсот штук! Причём «тройки» ранних серий, с пушкой-огрызком калибра тридцать семь миллиметров — и бронёй всего три сантиметра! Да и в авиации самые современные истребители — это мессершмиты первых модификаций серии «Эмиль». Ну, то есть ещё не бронированные — и вооружённые лишь пулеметами винтовочного калибра.

Выехав к плотине искомого пруда, Саша сбросил скорость до минимума:

— Так что если бы наши столкнулись с немцами именно в 1939-м, когда зашли в восточную Польшу, то шансы наверняка были бы выше…

Однако закончить свою мысль водитель не успел. Заехав на плотину, ограничивающую пруд, он не учёл ни веса надёжного «Паджерика», ни тот факт, что плотину крепко подмыло. О последнем он, собственно, и не знал… Ибо сам уже лет пять не выезжал сюда на рыбалку — причём ни разу на тяжёлом внедорожнике.

Но плотина неожиданно осыпалась под передними колёсами — и прежде, чем водитель сумел бы среагировать, машина резко нырнула в пруд! На удивление глубокий пруд в самой глубокой его точке… Но самое страшное даже не то, что тяжёлый «Паджерик» стал стремительно погружаться в воду. Увы — в момент падения лобовое стекло авто пробил толстый, длинный сук некогда растущего у плотины дерева…

Этот сук пробил грудь Александра, задев лёгкое — и когда Валера схватился за ремень безопасности старшего брата, надеясь освободить его, Сашка вцепился в его руку, из последних сил прохрипев:

— Не надо… Я все. Уходи, а то вместе… Только дитя оставьте… И о моих позаботься… Обещай!

Глава 2

…- Товарищ комбриг! Товарищ комбриг, Чуфаров докладывает — разведрота обстреляна пулеметно-пушечным огнём немцев, в засаде потеряны два бронеавтомобиля. Также подбит танк младшего лейтенанта Малютина — ответным огнём уничтожены три немецких орудия. Наши потери — три убитых и четверо раненых. Немцы также понесли потери…

Закончив доклад, крепкий мужик лет пятидесяти в гимнастерке защитного цвета, с тремя шпалами в петлицах и желтенькой эмблемой в виде танка БТ-5, на мгновение замялся. Лицом командир, кстати, прям вот похож на актёра Александра Коршунова, сыгравшего майора Гаврилова в культовой «Брестской крепости»… Впрочем, мгновение смятения было кратким. Собравшись с мыслями, полковник (три шпалы!) обратился ко мне чуть менее официально — и при этом очень проникновенно:

— Что делать-то будем, Пётр Семёнович?

Точно ко мне? Однако обернувшись назад, я никого за спиной не увидел — только редкие, хорошо просматривающиеся посадки… Зато рассмотрел собственную форму — точно такую же гимнастерку защитного цвета и синие командирские бриджи. Любопытный факт — на рукаве имеется шеврон в виде одной золотой «галки». Ну точно, комбриг…

И это точно не я.

В одно мгновение голова взорвалась воспоминаниями последних минут жизни — разговор с братом, обсуждение «внезапного» нападения Германии на СССР в июне 1941-го, затем авария… Острая, жгучая боль в груди — и быстро заполняемая водой кабина «Паджерика».

А ещё растерянное лицо Валерки, когда я просил пообещать мне, что сохранит ребёнка… Не помню, правда, что он ответил.

Но это и не столь важно — куда важнее было просто осознать тот страшный факт, что я умер! Умер, твою-то налево!!!

А как же Настька с девчонками⁈

Додумать я не успел — слово взял другой командир, плотный такой мужик с умными серыми глазами и глубокими складками, пролегшими от носа к губам. В петлицах также три шпалы — но на рукаве выше обшлага нашита красная звезда с серпом и молотом, единая для всех политработников.

Если не ошибаюсь, слово взял полковой комиссар, замерший справа от меня:

— Нужно срочно выходить на связь с немецким командованием. Очевидно, это ошибка — возможно, даже польская провокация…

— Какая, к хренам собачьим, провокация⁈

Точно, не я. Голос совсем другой — резкий, громкий, можно сказать, поставленный командирские рев! Но что это? Рай, ад? Да не особо похоже… Чистилище? Хотя у православных никакого чистилища нет, а я ведь православный… Впрочем, особо размышлять над ситуацией я не стал — ибо слова про немцев и провокацию в контексте «недавнего» разговора о 22 июня 1941-го сработали мощнейшим триггером:

— Какая, я спрашиваю, провокация⁈ Немцами обстреляны советские военнослужащие — вы слышали, товарищ полковой комиссар⁈ Это война — и враг нанёс первый удар!!! И разведчики правильно сделали, что открыли ответный огонь!

Полковой комиссар осекся при моем крике — и весь аж поменялся в лице, налившись красным от негодования. А вот второй командир, полковник, судя по наметившейся на его лице довольной улыбке, мою реакцию одобряет. Но тут же в глазах его зажглись обеспокоенные огоньки:

— Со стороны немцев действует передовой отряд 1-й горнострелковой дивизии, механизированная группа численностью до двух батальонов. Наших силенок против них вроде и должно хватить — но как только немцы получат подкрепления, ситуация наверняка осложнится. Запросить ли поддержку у Шарабурко, подтянуть танки Ермолаева? И что тогда с поляками? Продолжаем переговоры?

Шарабурко… Что-то отдалённо знакомое — но хоть убей, не могу сразу вспомнить, когда про него слышал… И причем тут поляки? Разве что речь о польских партизанах? Правда, в 1941-м не было — точнее, пока нет! — ни боевых бригад гвардии Людовой, ни армии Крайовой. Но какие-то отдельные партизанские отряда из числа не сложивших оружие солдат и офицеров «Войска Польского» все ещё могут действовать в непосредственной близости к границе… Ну, вроде танкового аса Романа Орлика, подбившего в 39-м тринадцать германских панцеров!

— Да, переговоры однозначно вести, пусть помогают — враг-то у нас один! А вообще, нужно их переподчинить, чтобы действовать под единым командованием. Моим командованием…

— Так точно… Тогда передаю приказ комбату-1 о выдвижении к городу?

Словно в подтверждение слов озадаченного моим ответом полковника — не иначе это кто-то из замов или сам начштаба — где-то в стороне справа грохнули орудия, чьи выстрелы так похожи на раскаты грома… А потом ещё и ещё. Повернув голову от офицеров (хотя стоп — какие ещё в 1941-м офицеры-то, только командиры доблестной РККА!) я проследил взглядом по хорошей шоссейной дороге в сторону гремящих выстрелов… И разглядел впереди симпатичный такой издали город с высокими пятиэтажными домами и шпилями столь далёких отсюда церквей.

Довольно крупный на вид город! Общее впечатление портят лишь поднимающиеся над ним дымы…

Но стоит ли выдвигаться в его сторону? В 1941-м наши практически не сражались за города, предпочитая оставлять их, дабы не допустить окружения армейских частей. С другой стороны, могу биться об заклад — на марше по этому самому добротному шоссе нас в три счета раздолбает вражеская авиация… Я наконец-то проследил взглядом в обратную сторону, рассмотрев в непосредственной близи от нас лёгкий пулеметный броневик БА-20 — а следом за ним и съехавшие с дороги танки-«бэтэшки», подкатившие к самым деревьям. Ну так себе маскировка, конечно… Следы гусениц прекрасно отпечатались на земле — да и посадки, повторюсь, довольно редкие.

Сколько всего у меня танков, пока непонятно — близкий поворот дороги скрыл бригадную колонну. Но вообще, если я реально стал «попаданцем» после физической смерти в своём времени, мне очень повезло — я ведь не просто рядовой боец, и очнулся не под вражеской бомбежкой!

А ещё мне известен «секрет» успеха Катукова с танковыми засадами… Хотя на самом деле, никакого секрета в нем и нет — последний приём наши реализовали ещё в 1937-м, отражая итальянское наступление под Гвадалахарой. Да и танкисты 22-й танковой дивизии под Брестом здорово шуганули Гудериана, находившегося в штабной машине в момент удары советских Т-26 из засады…

Впрочем, учитывая, что «быстроногий хайнц» тогда уцелел, засада в целом была малорезультативна.

Ну, и наконец, главное — танковые засады хороши, когда враг наступает танковыми частями. Нет, конечно и против механизированных колон мотострелков они весьма эффективны — но тут против нас действует какая-то горнострелковая часть… Пусть её наступление и возглавляет механизированная группа. Но самое главное — нет у меня опыта в организации подобных засад, только голая теория… Зато чуйка вовсю кричит, что рискни я разместить бригаду в засаде на данном участке дороги, в этих вот жиденьких посадках, её уничтожат с воздуха.

Тем более, что-то не вижу я на танках турелей с зенитными пулемётами…

С другой стороны, мне также известна тактика боев в городской застройке, выработанная «генералом-штурмом» Чуйковым. Включая и минимизацию потерь от ударов с воздуха…

— Да, выдвигаемся к городу. И товарищ полковник — сообщите мне численность находящихся в строю танков на момент времени.

Начальник штаба с лицом киношного Гаврилова (ставлю имеенно на начштаба!) вытянулся, словно на плацу — после чего браво отрапортовал:

— Из тридцати пяти танков, выдвинувшихся передовой группой ко Львову, два потеряно, итого в строю тридцать три. Из шести бронеавтомобилей БА-10 один потерян, еще два отправлены в восточном направлении установить связь с подходящими частями РККА. Связи с ними нет… Итого в настоящий момент в строю три машины. А также два бронеавтомобиля БА-20 — свой я отдал старшему лейтенанту Чуфарову.

Тут начштаба чуть почернел с лица:

— Как и говорил, зря.

Ага, тут полкан меня словно упрекнул — не иначе это было решение комбрига выделить штабную машину разведчикам… Но ведь прямое назначение лёгких броневиков — вести разведку и обеспечивать связь! А начштаба между тем, продолжил:

— Кроме того, нас поддерживают шестьсот кавалеристов комбрига Шарабурко в составе двух эскадронов.

М-да… Чей-то как-то совсем негусто. Нет, я понимаю, что тридцать с лишним машин для танковой бригады в 1941-м ещё не так и плохо. Мой родной Елец, например, в декабре 1941-го пыталась отбить 150-я танковая бригада в количестве аж двенадцати исправных танков! Хотя у них все же было три сильных тридцатьчетверки… Да и Кутуков вступил в бой с танкистами Гудериана под Мценском, имея в составе собственной бригады чуть менее пятидесяти боевых машин.

Но на то он и Катуков, знаменитый танковый гений! Воевал из продуманных засад — а в составе бригады хватало и «тридцатьчетверок», и «КВ»… Бэтэшку же бьёт хоть в борт, хоть в лоб любое противотанковое орудие фрицев. Нарвались на засаду — и привет… А мелких, приземистых 37-миллиметровых пушек, что так легко маскировать и в посадках, и в городской застройке, у гансов на дивизию порядка семидесяти с лишним штук.

Привет отечественной «сорокопятке», с немецких орудий и скопированной — с учётом модернизации, конечно…

Это не говоря уже про штук восемьдесят бронебойных ружей, вполне способных прошить противопульную броню БТ-7 в борт или корму… И как минимум, двадцатикратное численное превосходство пехотной дивизии гансов! Ну что там было пройти от границы до Львова, где поретять людей⁈

Понятно, что именно сейчас у врага нет численного и качественного превосходства. Но немцам подкрепление наверняка подойдёт — а вот о том, придёт ли уже мне подкрепление в виде дополнительных танков и кавалеристов, рассуждать не приходится. Не придёт, учитывая господство немцев в воздухе… Это какое-то чудо вообще, что «мои» бэтэшки добрались до Львова! Нет, решено, отступаем в поисках удобного места для засады, а там…

… — Но если действительно удастся переподчинить поляков, мы сможем перейти в наступление до подхода наших подкреплений.

Я прослушал часть доклада «начштаба» (нужно обязательно узнать, на какой все же должности служит этот командир!) — но последние слова его вызвали некий диссонанс:

— В наступление? Товарищ полковник — а напомните, какими силами располагают… Наши возможные союзники?

Полковник как-то странно на меня взглянул под глухое ворчание комиссара, но все же уточнил:

— По данным разведки в настоящий момент польский гарнизон Львова насчитывает одиннадцать батальонов пехоты, кавалерийский дивизион и пять артиллерийских батарей.

В первое мгновение я просто не поверил своим ушам. Одиннадцать батальонов пехоты? Пять артиллерийских батарей? Это же полнокровная пехотная дивизия, если брать состав из трех полков трехбатальонного состава… Точнее, даже больше!

Но таких сил у польских партизан отродясь не было — по крайней мере, сосредоточенных в одной точке. Все боевые бригады и партизанские отряды армии Крайовой до восстания в Варшаве составляли всего один процент от общей численности «армии». Да и те были созданы исключительно для того, чтобы как-то обозначить боевую активность и не растереть сторонников, реально желающих бороться с немцами. Популистический шаг в пику просоветской армии Людовой…

Да и что взять со пшеков из «Крайовой», если те сделали ставку на выживание⁈ И ведь так и выжидали, пока Красная армия не переломит хребет вермахту, начав наступление уже непосредственно в Польше… После чего пшеки жидко обгадились в ходе плохо продуманного и также плохо подготовленного Варшавского восстания.

Хотя задумка была хитра — дождаться, когда советские войска подойдут вплотную к столице, кратно ослабив вермахт и столичный гарнизон. После чего самостоятельно освободить Варшаву (особенно, если немцы начнут вывод войск!) — и пригласить в неё польское правительство в изгнании. То самое, что позорно бросило свою страну и свой народ в 1939-м… После чего объявить о независимости и фактическом возрождение Польской республики, в целом враждебной по отношению к СССР.

Наверняка ещё и в государственных границах на 1 сентября 1939-го…

Ладно, с «АК», все понятно. Но и все партизаны армии Людовой насчитывали как раз порядка десяти тысяч человек. Но и их никогда не сводили вместе в одной точке! И уж тем более в Советском Львове… Не говоря уже о том, что и «АК» и «АЛ» обрадовались в 1942-м — а подавляющая часть партизанских отрядов из военных, не сложивших оружия и не принявших капитуляцию, были разбиты к 1940-му. И если до того я мог допустить, что на связь с советским командованием вышел какой-то «недобиток» в сотню штыков максимум… То теперь я уже крепко сомневаюсь, что попал в 22-е июня 1941-го.

Последняя мысль вызвала у меня нервную дрожь — наконец-то вспомнил, на чем именно закончился наш с братом разговор о Великой Отечественной и в целом, о возможности переписать её истории! Боясь ошибиться, я решил уточить ситуацию наводящим вопросом (прямо спросить про текущую дату было бы уже совсем странно):

— Польской гарнизон представлен регулярной армией — или ополчением?

Немного даже растерявшийся начштаба неуверенно пожал плечами — но опережая его ответ, заговорил комиссар:

— В отличие от Варшавы, во Львове нет рабочих бригад обороны, организованных местными коммунистами! Там лишь полки пограничного корпуса, маршевые батальоны, сапёры, зенитчики, пограничная стража… Сборная солянка под началом офицеров, служивших под началом Пилсудского ещё австрийцам! С кем договариваться будете, товарищ комбриг⁈

Последнее замечание прозвучало крайне ядовито, на повышенных тонах. Но я уже услышал все, что хотел — и убедившись в своей догадке, внутренне возликовав. Серьёзно, осознание того, что после физической смерти меня забросило аж в сентябрь 1939-го (да ещё и в цельного комбрига!), что я получил шанс действительно изменить историю Великой Отечественной… Да меня просто эйфорией накрыло — эйфорией, притупившей боль от потери близких, с коими я, видно, уже никогда не встречусь…

Последняя мысль больно царапнула сердце — но выбора у меня нет никакого, верно? Рефлексию — на потом, когда останусь один, когда будет время все осмыслить. А пока действовать, действовать, нужно выиграть время! Чуть успокоившись, я твёрдо приказал — тоном, не терпящим никаких возражений:

— Срочно собрать командиров машин и пеших эскадронов! Связаться с Шарабурко, запросить подкрепление! И мне позарез нужен канал связи с командованием польского гарнизона…

— Есть связь!

Начальник штаба бодро порысил к броневику, что как кажется, оборудован мобильной радиостанцией. Но меня придержал за рукав комиссар, внимательно посмотрев в глаза. Он начал говорить не сразу — видно, что тщательно подбирает слова, но при этом не желает идти на прямой конфликт:

— Семёныч — ты у Голикова, конечно, в фаворе, орденоносец… Но сам хоть понимаешь, какую кашу завариваешь⁈ Ведь был же комиссаром в Испании — и не мне доводить тебе политику партии, сам все прекрасно знаешь… Есть приказ — с немцами в бой не вступать, на провокации не поддавасться! Ты же понимаешь, что это трибунал⁈ И если что, тебя даже командарм прикрыть не сможет!

Комиссар упрямо сверлит меня взглядом, не убирая руки с локтя — словно ищет в моих глазах следы безумия, помутнения рассудка… Аккуратно освободив локоть, я постарался ответить как можно более спокойно:

— Уничтожение трех советских боевых машин — это не провокация, а открытая агрессия врага, с которым в Испании мы и воевали. Послушай… Мы можем сколько угодно избегать драки с фашистами и не отвечать на удары врага — но это его лишь раззадорит. А руководство, что отдает приказы — уж извини, оно-то по земельке не ходит, нам же с земли видно получше будет. И пока наверху — для наглядности я задрал указательный палец в небо. — решатся на драку, у меня всю бригаду раздолбают! И вот тогда… Вот тогда уже никто не вспомнит, что был отдан негласный приказ не поддаваться на провокации и не открывать по фрицам огонь. Тогда с нас тобой — к слову обоих! — спросят за поражение в первом бою с немцами, спросят о наших действиях согласно устава! А по уставу мы должны ответить врагу на агрессию…

Комиссар заметно стушевался, не зная, что мне ответить. Ведь нутром же чует, что я прав! А я знаю, что прав — разве что знание это касается июня 1941-го. Тогда ведь сотни, тысячи советских командиров начали действовать на свой страх и риск, открыв по немцам огонь, несмотря на все негласные распоряжения «не поддаваться на провокации»… В Москве-то очухались сильно позже — когда война уже вовсю шла на границе несколько часов к ряду.

И все же политработник попробовал и далее гнуть свою линию:

— Не дури, Семёнович, договоримся мы с фрицами! Выйдем на связь, все обсудим…

Ну этого ещё не хватало! Так ведь действительно можем договориться о прекращении огня — как оно и было в реальной истории. Проблема только в том, что через два года враг нападет на СССР будучи примерно в два раза сильнее по всем позициям… И война нам, как ни крути, куда более выгодна именно сейчас!

— Я отдал боевой приказ — и вся ответственность на мне. Ты же, если хочешь, пиши рапорт, прикрой себе задницу!

— Ты за кого меня держишь⁈

Кажись, комиссар мужик все же неплохой — и судя по всему, с комбригом он был действительно дружен… А ведь в противном случае мог бы и оспорить мой приказ — в 39-м строевые командиры обязаны согласовывать свои действия с политсоставом, если мне память не изменяет… Впрочем, судя по интонациям, когда мой товарищ говорил о протекции командарма Голикова и про Испанию, к комбригу (то есть ко мне!) тот относится с большим пиететом и уважением. И возможно, не решился бы оспорить мое решение при любом раскладе.

Но в любом мне удалось посеять в душе его ростки сомнений, что стремительно взошли и дали свои плоды. В конце концов, одно дело попасть под раздачу за то, что сделал все необходимое на свой страх и риск! Насколько мне известно, товарищ Сталин мог и просить подобную удаль и оправдать спорные решения командиров… И совсем другое — получить по шапке за то, что не выполнил требования устава, испугавшись уже потерявших актуальность указаний! Причём в июне 1941-го за подобную нерешительность жёстко расправились с многими высшими командирами западного военного округа/фронта! Павлов, Оборин, Коробков… Список фамилий на самом деле весьма значительный, но иных я просто не помню.

Между тем, после недолгой заминки (и явно тяжёлых раздумий), политработник протянул мне руку:

— Ладно, Семеныч, я тебе верю. А если что… Значит, вместе и ответим.

Теперь понятно, почему комбриг был дружен с комиссаром… Но крепко пожав протянутую мне руку, я все же решил не рисковать:

— Спасибо тебе друг. И поверь — я знаю, что так будет лучше… Но у меня к тебе огромная просьба. Подкрепление нужно уже вчера, сам понимаешь. И от того, насколько быстро оно подойдёт, зависит исход первого, самого принципиального боя с немцами! Потому я прошу — возьми штабной броневик, я тебе ещё два пушечных выделю в сопровождение. Доберись до Шарабурко, ускорь подход наших!

Комиссар даже как-то облегчённо улыбнулся:

— Всё сделаю, как надо! И подкрепления обязательно будут… А в сопровождение мне и одного БА-10 достаточно.

Мне осталось только с чувством хлопнуть товарища по плечу (эх, знать бы ещё его имя!):

— Спасибо тебе, друг! Крепко выручишь, очень крепко!

Глава 3

— Товарищи командиры! Немецкие фашисты подло ударили по нашим танкистам из засады! Разведрота понесла потери, ответным огнём уничтожена вражеская батарея! С этого момента все, о чем вы говорили польским крестьянам и солдатам — а именно, что мы идём на выручку и поможем в борьбе с немцами…

На мгновение я прервался, размышляя, как привильно закончить мысль — после чего без затей отрубил:

— Теперь это все не просто слова. Враг сделал ход — и мы ответим!

— Ура!

Кто-то из взводных и ротных командиров поддержал меня неестественно бодрым кличем — но большинство военных смотрит на меня напряжённо, даже немного растерянно. Их наверняка вусмерть заинструктировали на счёт того, что в сторону «немецких товарищей» даже целиться нельзя, не говоря уже о том, чтобы стрелять… И тут такое.

Решив не терять время, я принялся коротко, по-деловому инструктировать командиров:

— Значит так, мы заходим в восточный городской сектор Львова. В настоящий момент его занимает единственный польский батальон — в боевой контакт с поляками не вступать, с их командованием я выйду на связь в ближайшие минуты. Уверен, сумею добиться боевого взаимодействия.

А вот теперь командиры смотрят на меня уже чуть иначе — как только перешёл от лозунгов к делу, люди собрались, сосредоточенно вслушиваясь в мои слова.

— В настоящий момент в боевое соприкосновение с немцами вступила наша разведка. Идём им на выручку, приближаясь к центру города. На каждый танк у нас получается примерно по двадцать кавалеристов — но из числа эскадронов я прошу сформировать группы самых опытных, умелых стрелков по два человека от отделения.

Вот не знаю я, есть ли в составе кавалерийских подразделений «отделения» и как в эскадроне именуется взвод (может, «полуэскадрон»?) — но даже если и ошибся с терминологией, меня все равно поняли.

— Группы опытных стрелков вместе с расчётами ручных пулеметов занимают высотные здания у линии боевого соприкосновения, например, колькольни церквей. Задача стрелков — вести точный огонь по врагу, выбивая прежде всего унтеров и офицеров. Последние, как правило, вооружены пистолетами-пулеметами… И конечно, помогать продвижению пехоты и танков пулеметным огнём.

Это, кстати, опыт вовсе не Чуйкова. Так воевали сами немцы в моем родном Ельце…

— Танки следуют под прикрытием спешенных кавалеристов, как минимум отделение на один танк. В условиях городского боя, где противотанковые гранаты, связки ручных гранат или бутылки с зажигательной смесью можно бросать прямо вниз, из окон многоэтажных домов, пехотное сопровождение боевой машины — это её щит. В то время как орудие танка и его спаренный пулемёт — это уже меч единой боевой группы!

Вновь перехожу на какие-то патетичные сравнения — и, осадив сам себя, завершаю коротко и сухо:

— Прежде всего занимайте угловые дома на перекрёстках — а вдоль улиц идём, держась правой стороны. Гранаты раздать бойцам, танкисты поделятся своим запасом «эргэдэшек» с кавалерией — так, чтобы было по три, по четыре штуки на брата! Если необходимо, проведите с бойцами инструктаж, напомните, как пользоваться гранатами… В бою вперёд не бежать — при появлении противника пехота залегает, ведет прицельный огонь, танкисты подавляют вражеские огневые точки пулеметно-пушечным огнем. Помимо противотанковой артиллерии нашей технике опасны также бронебои немцев с противотанковыми ружьями и гранатными связками — их необходимо выбивать в первую очередь… Если что — немецкое или польское трофейное противотанковое ружье есть огромная по длине винтовка на сошках, не перепутаете. Танкисты! Вперёд пехоты — не лезть! Ваш основной враг — это немецкая противотанковая артиллерия и вражеская бронетехника! При столкновении с фашистами открывайте огонь первыми, не раздумывая, с коротких остановок! Маневрируйте, уходите от ответного огня в закутки между домами или на соседние улицы! Также используйте дымовые шашки, чтобы сбить прицел врагу или создать видимость подбитой машины… Пока что заряжайте осколочными на фугас — те нормальное сработают и против пушек, и против легкой бронетехники.

Вроде все сказал? А, стоп!

— И самое важное! Если начнется налет вражеской авиации, старайтесь или спрятать боевые машины в парковой зоне, в узких закоулках среди домов, или максимально сближайтесь с врагом — чтобы немецкие летчики не имели возможности безнаказанно вас уничтожить… В городском бою каждый танк, каждая боевая группа действует зачастую самостоятельно, больше взвода в одном месте не развернуть. А потому каждый боец сам себе генерал! От вас требуется инициатива и решительность — а задача стоит простая: уничтожать врага там, где вы его видите. Активнее используйте гранаты, не сбивайтесь в кучи, старайтесь целиться при стрельбе — а при взаимодействие с врагом перемещайтесь короткими перебежками в три секунды! Про себя говоришь: «триста один, триста два, триста три, падай»! — и упал. На тридцать метров сблизился — кидай гранату… И последнее — если танк подбит, воевать до последнего снаряда, покуда пушка исправна, я запрещаю. Снимаем курсовой пулемет и покидаем машину — мне люди важнее техники. Это приказ! По инструктажу все, вопросы?

Вопросы если и были, то обескураженные последней новостью командиры рот и взводов задавать их не решились. Скорее всего, боевого опыта нет ни у одного из танкистов, потому никто вперёд и не лезет… Да и где его им было получать? Сражающиеся на Халхин-Гол покуда там и остались — группировка Жукова пока находится на Дальнем Востоке в полном составе, зимней войны с финами ещё не случилось… А Испанию прошел весьма ограниченный контингент советских танкистов. Причём воевавшие с немцами и итальянцами командиры или на повышение пошли, или под армейские чистки тридцатых годов попали… Но я и так вроде все подробно рассказал — по крайней мере из того, что знаю лично о Великой Отечественной. Даст Бог, этого опыта бойцам в первом столкновении хватит… А если и нет — даже если весь личный состав механизированной группы погибнет целиком! В конце концов, это не самая высокая плата за шанс начать Войну на лучших для Советского Союза условиях.

— Вопросов нет — по машинам! Кавалеристы — выделить стрелково-пулеметные группы и распределить личный состав по танкам, получить гранаты!

Командиры засуетились, спеша выполнить приказ комбрига. Сам я двинулся к штабной «бэашке», проводив взглядом уходящие на восток машины комиссара — однако меня тормознул вылезший навстречу начштаба:

— Пётр Семёнович, разведка на связи. Чуфаров сообщает, что к ним вышел немецкий парламентер с белым флагом, предлагает переговоры.

Сердце ударило с перебоем. Несмотря на глубокий личный интерес к событиям Великой Отечественной и Второй Мировой, а также Интербеллуму, все узнать невозможно. А из того, что прочел, многое забывается… Насколько я помню, после столкновения во Львове советское и немецкое командование сумело договориться и замять конфликт, закрыв глаза на потери с обеих сторон. Очевидно, что к этому сознательно стремилась и старшие офицеры, и политики — так что теперь, дав шанс немцам «разрулить», я загоню себя в ловушку.

Ну уж нет…

— Свяжись с Чуфаровым, пусть передаст парламентеру — никаких переговоров не будет. За сколько мы доберёмся до Львова?

Полкан пожал плечами:

— Да минут сорок, не больше.

— Следовательно, ещё минут сорок отогнать лошадей и добраться до центра города… Значит, так: немецкое командование должно в течение полутора часов вывести свои войска из города, предать трибуналу военных преступников, обстрелявших наши машины — включая старших офицеров подразделения, отдавших приказ открыть огонь. А от лица командира дивизии я ожидаю публичных извинений перед родственниками наших павших бойцов — в том числе и бойцов-евреев.

Начштаба как-то растерянно посмотрел на меня, нахмурился:

— Так ведь кажется, среди павших танкистов евреев не было…

— Были. Я точно знаю.

Полкан, все поняв, обратился ко мне уже иным тоном — проникновенно так, по-свойски:

— Пётр, послушай — а не порим ли мы с тобой горячку? Я когда получил сообщение о засаде, сам был готов в бой идти, встав у прицела! Но разве ты не допускаешь, что немцы спутали наши машины с польскими? Просто ошибка, вроде «дружественного огня»? И потом, наверх я уже доложил, командование выйдет на связь с немцами, все решится на высшем уровне! Ты же сейчас ставишь перед фрицами заведомо невыполнимый ультиматум, провоцируешь на драку.

Я недовольно дёрнул головой, словно закусывая невидимые удила:

— Фрицы переговорами только время тянут, пока основные силы дивизии подтягивают. А подтянув их, ляхов выбьют и закреплятся во Львове так, что кровью умоемся, возвращая город! Сам понимаешь — их лёгкие «колотушки» уделают в лоб наши «бэтжшки» за пятьсот метров на открытом пространстве… Пусть калибр и маловат, всего тридцать семь миллиметров — зато их на дивизию порядка семидесяти с лишним штук. Поболе будет, чем у нас, на треть поболе! А тяжёлая артиллерия? У них же дивизионные орудия представлены гаубицами, пятнадцать сантиметров ствол! Немцы такой вал огня на бригаду и кавалеристов Шарабурко обрушат на подступах, что мы даже до окраин не доберёмся… Зато с меня позже обязательно спросят, почему приказа не выполнил, почему города не занял и фрицев во Львов впустил.

Полкан не нашёлся, что ответить на мой эмоциональный отклик, так что я уже спокойнее, по-деловому продолжил:

— Значит так, я командир группы — мне, как командиру, и принимать решения. За них, если что, и отвечу… Так что идём в город, принимаем бой — и будь что будет! Журнал боевых действий только мне передай — и занимай оставшийся пушечный броневик, «десятый» понадежнее будет.

Поскучневший начштаба, вопреки моим опасениям, не стал спорить — только дисциплинированно козырнул, коротко бросив:

— Есть.

Но после неожиданно добавил:

— Зря ты так, Семеныч. Я ответственности не боюсь, ежели что — в сторону не отойду.

Я максимально тепло улыбнулся товарищу, одновременно с тем возликовав в душе — ведь получилось, получилось же!

— Знаю друг. Знаю.

…Выслушав ответ офицера-парламентера, полковник Фердинард Шернер болезненно дёрнул щекой — и чуть оттянул ворот кителя; ему вдруг стало трудно дышать. Впрочем, прикосновение к заслуженной боевой награде, выданной ещё молодому лейтенанту в годы Великой войны, чуть успокоили полковника. В каких только заварухах ему довелось побывать младшим офицером, сколько раз пришлось рисковать жизнью… А битва при Капоретто? Тогда его, простого ротного командира наградили высшим прусским орденом, «Голубым Максом»!

Кстати, тогда же, именно за Капоретто, получил «Голубого Макса» и Эрвин Роммель, будущий генерал и любимец фюрера. Последний, командуя все теми же горными егерями, захватил важный опорный пункт итальянцев — и заставил отступить целую дивизию противника! Вот где успех, вот достойный восхваления подвиг…

Три ранения Шернера, награды — и бесценный боевой опыт, они обеспечили обер-лейтенанту место в армии Веймарской республики. Они же позволили избежать опалы за то, что выполняя свой долг, Фердинанд участвовал в подавлении «Пивного путча» будущего фюрера!

И вот новая война — польская кампания против заметно более слабого врага. Немецкие лётчики, едва ли не в полном составе «отстажировавшиеся» в Испании, без особого труда завоевали господство в воздухе… Равняя с землёй укрепления славян на пути танковых дивизий и ударных «кампфгрупп»!

Конечно, последние несли потери от огня немногочисленной уцелевшей польской артиллерии и в редких, но довольно болезненных для панцерваффе танковых засадах… Благо, что сравнительно слабую кормовую и бортовую броню даже самых новых Т-3 и Т-4 (не говоря уже о пулеметных танкетках и чешских трофеях) брали не только 37-миллиметровые орудия танка 7ТР (копии британского «Виккерса 6-тонного») но и 20-миллиметровые автоматы польских танкеток.

Немецкое командование выводы сделало, задумав усилить броню и увеличить калибр на «тройке». Также в штабах заговорили и про ускоренное вооружение панцерваффе долгожданными самоходками-истребителями танков… Но для «горного стрелка» Шернера все это было малоинтересно. Он желал выслужиться, совершить свой подвиг — чтобы получить, наконец, долгожданное золото на погоны, стать генералом! И вот когда в штабе дивизии заговорили о захвате Лемберга (командование возжелало сделать фюреру подарок, вернув Рейху все бывшие австрийские земли), Фердинанд решился действовать на опережение, проявить деятельную инициативу.

Да, у первой горнострелковой дивизии не было своих танков — но имелось в наличие какое-то число бронетранспортеров, мотоциклов, грузовиков и тягачей, несколько мобильных броневиков разведки. Опытный и решительный полковник предложил генералу Людвигу Кюблеру собрать их в единую кампфгруппу, взять по максимуму десанта на броню, к тягачам прицепить гаубицы… Да, техники хватило всего на пару батальонов и транспортировку гаубичного взвода — не считая зенитных автоматов, лёгких противотанковых пушек и взвода «метателей тумана», тяжёлых миномётов калибра 10 сантиметров. Но ведь польская кампания стремительно шла к логическому завершению! Основные силы славян были разбиты — а успешную вначале попытку контрудара под Кутно погасили массированные удары люфтваффе. Наконец, уже и сама Варшава взята в кольцо окружения… Так что полковник не сомневался в успехе — его горные стрелки без труда продавят оборону деморализованных поражением польских недобитков и плохо обученных да столь же плохо вооруженных новобранцев.

А если что, гаубицы и тяжёлые миномёты «расслабят» оборону врага — после чего в бой пойдут опытные егеря под прикрытием пулеметного огня бронетранспортеров и лёгких, мобильных противотанковых пушек… Наконец, полковник Шернер делал ставку на внезапность удара мобильной кампфгруппы — по замыслу Фердинанда, стремительный натиск должен был застать поляков в Лемберге врасплох, не позволив им как следует организоваться и выстроить оборону. Окончательно деморализовать противника и принудить к сдаче, повторив подвиг Роммеля…

Скорость, маневр, натиск! Это и есть «Блицкриг», молниеносная война!

Однако ставка на внезапность себя не оправдала. Славяне действительно не успели подготовить оборону и остановить врага на подступах — но когда передовой отряд кампфгруппы уже вошёл в город, поляки встретили его пулеметно-пушечным огнём на одном из опорных пунктов. Враг занимал оборону прямо под очередями машинегеверов! И следует признать, сражался довольно упорно — даже остервенело.

Это вместо того, чтобы бежать, бросая оружие…

Конечно, первая неудача не смогла обескуражить Шернера. Послав подкрепление передовому отряду, он взломал польскую оборону, егеря заняли костёл Святой Эльжбеты — но под давлением превосходящих польских сил они вынужденно перешли к обороне… На следующий день, 13 сентября, грамотно спланированный и организованный полковником удар позволил немцам занять господствующую над городом высоту, Кортумову гору — где Фердинанд разместил тяжелую артиллерии. Кроме того, удалось занять и железнодорожный вокзал — но на этом успехи кампфгруппы Шернера практически закончились.

Ведь как оказалось, его неполному полку из двух батальонов противостоит, де-факто, полнокровная польская дивизия из одиннадцати батальонов! И пусть они действительно плохо обучены и слабо вооружены — но они готовы драться и у защитников города хватает артиллерии. Более того, полякам регулярно подходят подкрепления! В частности и кадровые армейские части, и артиллерия — и даже два бронепоезда.

Естественно, свежие силы горнострелковой дивизии постепенно подходят на помощь и к Шернеру. Однако полковник, отказавшийся от решительного штурма и перешедший к осаде с занятием ключевых высот и последующим выдавливанием защитников Лемберга, был вынужден распределять подкрепления, замыкая вокруг города плотное кольцо блокады. Активные удары и контратаки следовали с обеих сторон — а между тем, командование уже нацелело на Лемберг восемнадцатый армейский корпус, включая вторую танковую дивизию, дейсивующую во взаимодействии с пятой танковой, рвущейся к нефтяным месторождениям…

Таким образом, никакого «подвига» у Шернера не получилось — и очевидно, лавры «покорителя Лемберга» уйдут кому-то другому (например, командиру второй танковой). Но это ещё полбеды — а ведь в городе неожиданно объявились танкисты большевиков… Собственно немецкие артиллеристы приняли их за польское подкрепление — и только в ходе скоротечного, кровавого боя удалось установить, что это русские! Столь скорое появление которых в Лемберге сам Фердинанд не ожидал — большевики ведь перешли восточную границу Польши только 17-го сентября…

С одной стороны доблестным зольдатам вермахта был дан чёткий, недвусмысленный приказ с русскими в бой не вступать. Но с другой, армейское командование всячески поторапливало Шернера и командира первой горно-стрелковой Кюблера занять Лемберг ДО подхода большевиков — и город им не сдавать… Увы, Фердинанд не успел — а между большевиками и нацистами уже случилось два боестолкновения. И судя по ультиматуму русских, про уничтожение двух бронеавтомобилей в немецкой засаде на выезде из города (бой случился в половину шестого утра), они также знают.

Однако ультиматум полковник не собирался принимать ни при каких раскладах — до руководящих указаний командира дивизии и штаба корпуса, понятное дело. И суть вопроса даже не в унизительном требовании извиниться перед евреями со стороны Шернера. Если честно, сам он не был убежденным нацистом в вопросе отношения к иудеям — как и большинство старых офицеров вермахта, он лишь всей душой надеялся на реванш за «Компьенский позор»! И пока фюрер твёрдой рукой вёл Рейх к реваншу, Фердинанд предпочитал закрывать глаза на заскоки «богемского ефрейтора».

Тем более, что и тот мог проявить политическую гибкость, несмотря на все свои убеждения. Например, заключить договор о ненападении с русскими коммунистами — это после боевых столкновений в Испании и жестокого преследования собственных немецких коммунистов… Вернее сказать, верхушки и «среднего звена».

Нет, поступи Шернеру подобный приказ, то он без особых зазрений принёс бы свои извинения еврейским родственникам погибших в стычке танкистов — в этом полковник не видел урона офицерской чести. Но отставить город и отвести войска от Лемберга⁈ Вот это действительно наглость со стороны большевиков, требовать подобное от боевого офицера вермахта, ветерана Великой войны! Выполни он его — и на Фердинанде навечно повис бы ярлык бесчестного труса и безвольного неудачника…

Нет, дисциплинированный полковник передаст приказ командиру дивизии и в штаб корпуса. Но прежде, чем там успеют принять какое-то внятное решение (что придётся обязательно согласовать со Ставкой!), пройдёт куда больше полутора часов… И вот теперь все сводится к тому, насколько деятелен, храбр и нахрапист командир большевиков. Если его ультиматум был продиктован на эмоциях, после известия о гибели подчинённых, то за полтора часа тот наверняка немного успокоится — и поняв, что немцы не оставят Лемберга, перейдёт уже к более внятному и аргументированному диалогу.

Ну, а если нет…

Фердинанд снял очки, устало потерев переносицу. На войне военные цели должны стоять выше политических — так что Лемберг Шернер большевикам не отдаст, даже если те пойдут в наступление. Вот только и виновником фактически новой войны с большевиками, когда ещё не разбиты все польские части, ещё не взята Варшава, а «линию Зигфрида» приходится держать в полной боевой готовности на случай удара «лягушатников» в спину… Конечно, виновником новой войны Фердинанд становиться не желал.

Но ведь тут есть важный нюанс: если у большевиков хватит глупости атаковать немецкие позиции уже ПОСЛЕ предложенных полковником переговоров, то и сам Шернер «виновником» новой войны не может быть по определению. Так что…

— Герр оберст, каковы будут указания?

Адъютант обратился к полковнику, на что тот спокойно, чуть даже флегматично ответил:

— Пока что держим оборону. Первый батальон отступает к железнодорожному вокзалу, противотанковым орудиям взять на прицел подступы, саперам заминировать дороги, ведущие непосредственно к вокзалу. Второй батальон целиком сосредоточить на высоте 374, гаубичному взводу подготовить капониры для ведения огня прямой наводкой. Зенитчикам — сменить позиции таким образом, чтобы иметь возможность вести огонь по наземным целям… Оставшимся ротам удерживать высоту 324 — им в помощь выделить взвод тяжёлых миномётов. Также требуется запросить воздушную поддержку примерно…

Шернер внимательно посмотрел на часы, отметив остаток времени, что большевики выделили на ультиматум — и прибавил для верности ещё полчаса:

— На одиннадцать часов утра.

На последнем указании адъютант не смог сдержать мстительной ухмылки — что впрочем, мгновенно исчезла с его лица под пристальным взглядом полковника. Но Фердинанд не стал делать замечаний — ведь про себя он целиком и полностью разделял чувства подчиненного.

Глава 4

Кавалерийский взвод младшего лейтенанта Антона Таранца — а точнее, его первое отделение — приблизилось к очередной развилке мощеных брусчаткой дорог. Вынужденно спешенные бойцы порядком уже устали от медленного и напряжённого движения по замершим, словно в преддверии грозы, улицам… В то время как все местные стараются прятаться по домам при виде бойцов РККА и необычных для них танков БТ. Да и польские солдаты, если где и появлялись, огонь уже не открывали — также спеша схорониться в укрытиях…

Между тем кавалеристы так измучились сосредоточенным вглядыванием вперёд и ожиданием встречи с немцами, что столкнувшись с группой германских саперов сразу за перекрёстком, на мгновение просто опешили. Ни сам отделенный (отделенный командир) Сергей Фролов, ни кто-либо из бойцов его отделения не открыли огонь. Более того, красноармейцы даже карабины не навели в сторону копающихся на дороге зольдат вермахта… Потому как встреча эта была столь внезапна, столь же и обыденна — и никаких позывов к смертоубийству ещё молодые, в сущности, ребята не почуяли. Ведь относительно мирный вид немцев, закинувших свои маузеровские карабины за плечи и увлечённо копающихся в неглубокой яме на дороге, напомнил кавалеристам их собственную повседневную службу.

Первым опомнился отделенный — разглядев у ямы массивный металлический блин и не сколько узнав, сколько догадавшись, что там лежит мина. Самая настоящая мина, скорее всего противотанковая… И ведь немцы хотят закопать её на дороге, использую против советских танков! Но как же Сергею было тяжело пересилить самого себя, сделать первый шаг навстречу бою — наведя карабин в сторону живых, ничего плохого ему не сделавших людей…

А ведь эти мгновения бездействия дорого обойдутся русским кавалеристам. Они первыми заметили врага, они держали оружие в руках, дослав первый патрон в ствол… И имели пусть незначительную, но все же фору — нанести врагу первый, ошеломляющий удар.

— К бою!

— Аларм!

Кучковавшиеся до того немцы резво ринулись в стороны, на ходу срывая с плеча ремни карабинов. А с крыши невысокого железнодорожного пакгауза, примыкающего к вокзалу и замыкающего оставшийся квартал улицы, ударил трофейный чешский пулемёт «Зброевка» — мгновенно свалив очередью одного, а потом и второго бойца.

У саперов имелось прикрытие — также чуть зевнувшее, но теперь стремительно наверстывающее упущенное время…

— Ложись!!!

Фролов успел подать единственную адекватную ситуации команду, рухнув наземь — и пытаясь при этом прицепиться по вспышкам пламени на раструбе вражеского пулемёта… Вернее, строго под них — вот только отделенного буквально затрясло от бешеного выброса адреналина в кровь. Да и сердце его забилось так часто и гулко, что прицелиться трясущимися от напряжения руками Сергею никак не удавалось… Хуже всего, его команду восприняли не все бойцы — очередная короткая, расчетливая очередь уткнулась в живот растерявшегося кавалериста, бросив того наземь.

А германские сапёры уже защелкали затворами карабинов, досылая патроны в казенник, первые выстрелы уже раздались с их стороны…

Скорее всего, пулеметный расчёт прикрытия и пришедшие в себя «пионири» добили бы головное отделение кавалерийской разведки. Но тут отчаянно лязгая металлическими траками гусениц, на перекрёсток выскочил танк БТ-7! Головной машиной командир роты Андрей Кругликов пустил «бэтэшку» Михаила Вороткова, лучшего в батальоне наводчика, практически снайпера… Младшего лейтенанта Вороткова обучали командиры, прошедшие Испанию и сражавшиеся с немцами — да и сам Миша был слеплен из другого теста. Решительный и отчаянно желающий отличиться, в считанные мгновения он задрал орудие до предела вертикальной наводки — и мгновенно нажал на педаль спуска, послав в сторону вражеского расчёта фугас.

Лязгнул казенник, выплюнув стреляную, воняющую тухлыми яйцами гильзу:

— Есть попадание! Ещё осколоч…

Налившаяся малиновым свечением болванка врезалась в башню «бэтэшки» одновременно со звуком выстрела противотанковой «колотушки». Немцы стреляли с пятисот метров, компенсируя малый калибр лёгкой пушечки отличной оптикой и мастерством натренированного наводчика! Но болванка угодила в массивную маску пушки, с силой тряхнув заглохший от удара танк… Заряжающего с силой швырнуло назад, едва не свалился с сиденья мехвод — а командира треснуло лицом о панораму, отчего из разбитого носа тотчас полила кровь.

Но разминувшийся со смертью младший лейтенант, мгновенно осознавший, что случилось, не обратил никакого внимания на резкую боль в носу — лишь подстегнувшую инициативного командира:

— Леха, заводи танк, назад сдавай! Сашка, осколочный, бегом!

— Есть!

— Врете гниды, не возьмёте!

Натренированный экипаж послушался командира с полуслова, в точности выполняя короткие, такие понятные команды — а сам мамлей спешно доворачивал башню и ловил в прицел вражеское орудие… Вот оно, слева за пакгаузом, в капонире! Смотрит прямо на дорогу… А рядом ещё одно.

Вспышка пламени на стволе второй пушки показалась Вороткову последним салютом в честь его короткой жизни — но за секунду до того взревел стартер, танк дёрнулся назад… И болванка, словно огромный молот ударившая по башне, прошла рикошетом — оставив на броне глубокую, светящуюся от жару борозду.

— Леха, короткая!

Для верности шипящий от боли мамлей ткнул мехвода сапогом в плечо. Хоть вражеский снаряд и срикошетил, но от сильного удара броня изнутри брызнула мелкими осколками, расцарапав щеку командира… Но оглушенный механик словно не слышал его, продолжая сдавать назад — и мешая Вороткову взять верный прицел.

А ведь казенник танковой сорокапятки уже лязгнул, приняв в своё нутро осколочный снаряд…

Мехвод не иначе почуял близкий конец — и пытаясь уйти от него, продолжал давить на газ, не слушая командира. Но болванка вспорола броню прямо напротив его сидения; мамлей услышал жуткий, чавкающий звук, от которого нутро его заледенело от ужаса, а по спине поползли мурашки… Танк вновь тряхнуло, и он замер уже намертво — а из моторного отделения в боевое повалил чёрный, густой дым.

— Саня бери пулемёт и диски, наружу!

Заряжающий промедлил всего мгновение, ожидая командира — но сам мамлей упрямо приник к панораме, спеша поквитаться с немцами за убитого мехвода и погибший танк… Машина замерла на месте — и довести маховики наводки опытный наводчик успел за доли секунды, после чего поспешно нажал на спуск.

Неподвижный танк — мертвый танк. Ветераны Испании знали об этом, стараясь втолковать курсантам простую истину — но азарт боя целиком захватил младшего лейтенанта. Он вложил осколочный снаряд точно в щит лёгкой пушки — накрыв и орудие, и расчёт. Ну, по крайней мере заряжающего и наводчика уделал так точно… Башнер, старшина Александр Мезинов уже покинул башню вовсю дымящего танка через верхний люк, прихватив с собой танковый ДТ. Вслед за ним кинулся и Воротков… Очередная болванка проломила тонкий броневой лист толщиной всего пятнадцать миллиметров, встретив на пути тело мамлея. А после угодила в практически полную боеукладку, чудовищным взрывом сорвав башню с погон и подбросив её в воздух…

Вся схватка танкистов и вражеской полубатареи длилась вряд ли больше минуты. Только кому-то эта минута показалась вечностью — но для кавалеристов, палящих в сторону саперов и отчаянно дергающих затворы карабинов после каждого выстрела, она пролетела одним кратким мгновением.

Бойцы пытались целиться — но орудийные выстрелы над головой мешали попасть в цель. Тогда Фролов схватился за «эрэдэшку» — ручную гранату РГД-33, довольно сложную в обращении и слабо изученную личным составом. По совести сказать, кавалеристов (да и не только их) редко учили метать боевые гранаты из-за риска несчастных случаев. К тому же саму «эргэдэшку» люди побаивались — ведь чтобы сработал запал замедления детонатора, гранату требовалось встряхнуть перед броском, словно градусник. Но многим казалось, что «РГД» при этом может рвануть прямо в руке… Да и три с половиной секунды «пиротехнического замедления» — это совсем немного! Особенно, если об этом думать…

Подготовленный младший командир сумел встряхнуть гранату, и даже бросил её с секундной задержкой к ближайшему укрытию саперов — массивной бетонной урне, прикрывшей сразу пару стрелков. До неё было не более тридцати метров — однако бросок Фролова вышел неточным: ручка гранаты в последний миг выскользнула из вспотевших пальцев, и «эргэдэшка» бахнула с недолетом.

Зато в ответ прилетели сразу две немецкие ручные гранаты. Простые в использовании (скрути крышку на рукоятке да рвани фарфоровый шарик), удобные для броска за счёт длинной деревянной ручки, они полетели точно в сторону залегших кавалеристов… Одну вражеский сапёр сгоряча перебросив — и та рванула в стороне, за спинами бойцов. Но когда раздался глухой хлопок второй, то сразу же вскрикнул раненый боец…

— Ах вы твари!!!

Фролов заорал от внезапно накатившей на него ярости — он вдруг очень ясно понял, что его бойцов убивают. Тех самых бойцов, с кем отделенный дружил, ругался, вместе учился и кого учил, с кем сидел за одним столом на приёме пищи — и с кем спал в одной казарме. Эти люди стали его верными боевыми товарищами, даже друзьями — а свое отделение Сергей воспринимал едва ли не семьёй… Родными за столько месяцев службы они действительно стали.

И вот теперь ещё одна смерть — или ранение, неважно. Важно то, что его ребят гробили немцы, расстреливая из пулемета, карабинов, закидывая гранатами… И ведь отделенный никак не мог изменить ситуацию, переломить ход боя! Но осознание собственной беспомощности было столь унизительным, что вкупе с накатившей на Сергея яростью оно буквально бросило его тело вперёд. Фролов выпустил из пальцев бесполезный карабин, рванув из ножен верную, хорошо знакомую шашку! Кавалеристы могли спешиться и оставить лошадей — но сдавать клинки они не собирались.

— А-а-а-а-а!

От страха и ярости Фролов закричал на одной пронзительной, протяжной ноте — неудержимо рванув вперёд, навстречу летящим в лицо пулям… Так, по крайней мере, казалось. Но ведь что такое тридцать метров для взрослого мужика, к тому же загнанного в угол — и поставившего жизнь на кон в этом коротком броске⁈ Пять считанных секунд! За это время вражеские сапёры успели разве что передернуть затвор карабина, да попытаться поймать на мушку бешенного русского… Но руки ходили ходуном и у молодых немецких «пиониров» — и два грянувших в упор выстрела не остановили Сергея. Только одна пуля рванула левый бок, болезненно, но не смертельно царапнув кожу — что только придало Фролову отчаяния и задора:

— Не возьмёшь!

Отделенный одним прыжком перемахнул через урну, от души рубанув шашкой сверху вниз, наискосок. Ближний у нему сапёр, отчаянно дергающий вдруг ставшую непослушной рукоять затвора, рухнул на брусчатку с разрубленным лицом… Второй, крепко пожалев, что перед боем не закрепил на штатном маузере штык-ножа, успел перекрыться ложем карабина, вскинув его над головой. И дерево остановило сталь шашки — но русский «козак» тотчас врезался в немца плечом, сбив противника с ног… А следом на сапера рухнула наточенная сталь — оборвав короткую на самом деле жизнь немца.

«Ворошиловский всадник», Фролов лучше всех в эскадроне сдавал нормативы на рубку лозы — и теперь шашка в его руке словно ожила стремительными, точными ударами, ловя на клинок блики солнца… Но не только отделенный крепко учился владеть шашкой — всех кавалеристов сабельного эскадрона натаскивали стремительно, резко рубить и защищаться от встречных ударов. В вопросе обучения ближнему бою РККА стала достойной наследницей Русской Императорский армии! Да и первые кавдивизии советской армии формировались во многом из казаков, передавших свои боевые традиции «товарищам»… Мало кто теперь помнит — но в начале Первой Мировой разъезд русских казаков из четырёх всадников схватился с целым взводом немецких конных егерей — и обратил его вспять! Именно тогда совершил свой подвиг донец Крючков Козьма Фирсович — окруженный то ли восемью, то ли одиннадцатью фрицами разом, он отбивался от них шашкой и пикой, и уцелел в сече, получив свыше десятка ран…

И к слову говоря, стрелков в РККА также на совесть учат штыковому бою — древней и славной, хотя и устаревшей уже традиции русской армии.

А Сергей Фролов, в горячке боя срубивший двух саперов натренированными, поставленными в полку ударами шашки, словно даже оцепенел — будто только теперь увидел результаты своих ударов… Война ещё толком не вошла в его сущность, он ещё не привык видеть в немецких зольдатах лишь беспощадного и жестокого врага, недостойного жалости. Так что теперь отделенный искренне, совершенно по-граждански ужаснулся результатам своего деяния…

Впрочем, мгновение оцепенения было недолгим. Обернувшись на отчаянные крики и крепкую брань, изрыгаемую на обоих языках разом, Сергей обернулся — и с удивлением увидел, что оставшиеся в живых пятеро кавалеристов с животной яростью секут саперов шашками. В порыве отчаяния Фролов совершенно позабыл, что он младший командир — и что должен вести за собой десяток людей, за чьи жизни он ответственен.

Но залегшие под вражеским огнём бойцы, ошеломленные грохотом орудийных выстрелов, взрывом танка и гранат, полетевших точно в их сторону, испытывали схожие чувства. Все их инстинкты в один голос орали безумной сиреной: «бей, беги»! И когда их командир рванул вперёд с шашкой в руке, они просто последовали его примеру, выплеснув страх и злость в одном стремительном рывке — и отчаянной рубке…

«Пионири» успели свалить одного бойца точным выстрелом в грудь, ранить ещё двух бежавших кавалеристов — но в горячке боя те не заметили ран, принявшись отчаянно рубить врага. А в рукопашной сапёры, не успевшие прицепить штыки к карабинам и откровенно напуганные видом налетевших на них «казаков», ничего особенного сделать и не смогли… Тут стоить отметить силу немецкой пропаганды, что вплоть до Первой Мировой представляла казаков не просто свирепыми и умелыми рубаками, но и беспощадно жестокими дикарями, способными на каннибализм. И в подсознании немцев чётко засел образ дикого азиата с шашкой — ну а кто ещё рванет под пули в рукопашную, да с клинком в руке⁈ Только страшный русский «козак»… Вот фрицы и струхнули, подались назад перед жуткими варварами из детских ещё страшилок.

Но это был даже не конец боя — так, лишь его преддверие. Покинувший погибшую «бэтэшку» башнер отбежал назад, напуганный страшным взрывом машины; он даже не осознавал, что держит в руках ручной пулемёт и сумку с запасными дисками! Однако, увидев за поворотом машину ротного, чуть пришёл в себя — и быстро, хоть и сбивчего доложил ему о коротком бое и результатах «дуэли».

Капитан Кругликов хоть и не воевал в Испании и не был лучшим снайпером батальона, но соображал быстро. Не желая выпускать роту из-под своего контроля, он пустил лишь один взвод параллельной дорогой, в то время как ещё два собрал под своим началом. После гибели Вороткова и его «бэтэшки» у него осталось ещё шесть исправных машин под рукой. И связашись с начштаба, доложить о боестолкновении, он вызвал комзвода-два, Николая Архангельского (у последнего единственный радийный танк, помимо самого ротного):

— Коля, немцы у вокзала, минируют дорогу. Кажется, орудия пристреляли по подступам, машину Миши Вороткова сожгли. Не нарвись!

Рация прохрипела в ответ:

— Не нарвусь, командир. Но слышу гул моторов в воздухе, кажись с севера заходят. Вряд ли наши…

— Понял, попробуй замаскировать танки. Если нет возможности, иди сразу к вокзалу — а мы пока начнём.

Закончив сеанс связи, капитан выглянул наружу — и глубоко вдохнул свежего (хотя уже и с запахом гари) уличного воздуха:

— Слышишь, старшина — ты быстро подымись на второй этаж дома на перекрёстке, вон того, белого! И дай по готовности пару очередей трассирующими в сторону пушек. Ну, как мы вырулим на перекрёсток.

— Есть!

Саша Мезинов торопливо кивнул, ринувшись выполнять распоряжение ротного. А капитан, обернувшись к держащимся позади машинам и кавалеристам сопровождения, что есть мочи крикнул:

— Как дам зелёную ракету — полный ход! Десант прямо на броню, идём на вокзал!

Теперь уже и сам Кругликов услышал гул приближающихся моторов; спешно нырнув внутрь башни, он закрыл люк — и быстро приказал:

— Илья, полный газ, пока с «бэтэшкой» Вороткова не поравняемся — потом сразу короткую! Ваня, давай осколочный!

Экипаж, явно не рвущийся в бой, молчаливо выполнил указания чересчур горячего, по их мнению, капитана. Но сам Кругликов был уверен, что не сумеет толком спрятать шесть довольно крупных «бэтэшэк» во время налёта. Так что единственный шанс спастись от пикирующих бомбардировщиков (и одностороннего разгрома) — это вступить в бой с немцами на вокзале…

Мехвод Илья Антонов лихо вырулил на перекрёстке, резво ведя машину в сторону обильно чадящего танка Вороткова. Практически сразу ударили трассирующие очереди уцелевшего башнера, дав капитану целеуказание — и подгадав момент, отчаянно волнующийся Кругликов громко крикнул:

— Короткая!

Танк дернулся, резко затормозив — а потом ещё раз, от динамического удара пролетевшей рядом болванки. Но Кругликов все верно рассчитал — дым от сгоревшей машины мешал немцам целиться. Конечно, зарядить лёгкую «колотушку» и довести маховик наводки — дело считанных секунд… Но капитан этих секунд немцам уже не дал — сгоряча всадив осколочный в полутора метрах правее и позади пушки! Однако веер осколков изрешетил наводчика и командира орудия, швырнул наземь раненого подносчика — и побил казенник… А капитан, на мгновение открыв люк, пустил зелёную сигнальную ракету, уже бодрее воскликнув:

— Илюха, полный вперед! Дадим немцам просраться!

Чуть оживившийся мехвод зло процелил сквозь зубы:

— Ещё как дадим…

Дав полный газ, Антонов бросил танк к вокзалу — так, что уцелевшие кавалеристы едва успели убрать с дороги тела погибших товарищей… И массивную мину, даже не подумав о том, что в последнюю уже могли вкрутить взрыватель! Но нет, на самом деле не успели… Как и не успели немцы толком заминировать подступы к вокзалу за отведенное ультиматумом время.

Слишком быстро развивались события в этот памятный день, 19 сентября 1939-го года…

Глава 5

…- Прошу вас проследовать в бомбоубежище, пан генерал.

Строгий и до чопорности вежливый польский майор жестом руки пригласил меня следовать за собой. Но я остался на месте, с внезапно занывшим сердцем вслушиваясь в грохот гулких взрывов в центре города — и рев сирен пикирующих бомбардировщиков. Последний, хорошо знакомый по старым военным фильмам, вживую бьет по ушам и нервам куда страшнее! Впрочем, рев сирен «юнкерсов» — это вообще ничто по сравнению с гулкими взрывами бомб-полусоток, а то и более крупных «чемоданов»… По крайней мере, бомба весом в четверть тонны вполне сопоставима со снарядами тяжёлых осадных мортир Шнейдера!

А взрывы их в центре города заставляют ходить ходуном землю даже на окраине… И ведь падают они на головы моих людей.

— Господин майор, если у вас есть зенитки, я требую сейчас же открыть огонь по немецким бомбардировщикам! Сейчас же!

Я приказываю хриплым от напряжения голосом, тоном не терпящим возражений. Да что там, меня буквально трясёт от бешенства! И если бы переводчик сейчас бы вновь начал юлить, как было до того — когда старшие польские офицеры из раза в раз повторяли одни и те же слова об «отсутствии полномочий», я бы реально за пистолет схватился… Это несмотря на то, что в польский штаб обороны Львова мы прибыли на трех броневиках — среди которых один лёгкий пулемётный.

Но прежде, чем майор хоть что-то ответил, с запозданием — но все же открыла огонь польская ПВО. Сорокамиллиметровые автоматы «Бофорс» гулко захлопали вблизи штаба короткими очередями осколочных и бронебойных снарядов, потянулись в сторону «лаптежников» трассы зенитных пулеметов… Увы, последние имеют лишь винтовочный калибр — и бронированным «юнкерсам» могут разве что прицел сбить. А полноценных зенитных автоматов у поляков, как кажется, не более трех штук…

Тем не менее, один «лаптежник» ляхи крепко подковали. Очередь пришлась на крыло пикировщика — и тот, спешно сбросив оставшиеся авиабомбы куда попало, потянул назад, оставляя за собой стойкий дымный шлейф… Остальные самолёты эскадрильи, однако, потянулись в сторону зенитной батареи — той, что открыла огонь возле штаба! И предложение майора спуститься в бомбоубежище заиграло совсем иными красками.

Вот только стронуться с места сразу я не сумел — завороженный неравной схваткой польских зенитчиков и вражеской эскадрильи (в коей осталось не менее десяти машин), я будто прирос ногами к брусчатке.

А после случилось и вовсе неожиданное — из-под облаков, словно от самой земли вдруг вынырнула тройка самолётов с красными звездами на хвостах и фюзеляже. Короткие, бочкообразные монопланы — в полной мере оправдавшие данное им ещё в Испании немецкое прозвище «рата», «крыса»! Так немецкие и итальянские фашисты прозвали отечественный истребитель И-16 за привычку атаковать снизу, невысоко от земли…

Опасаясь вызывать высокие штабы, я даже не помышлял о том, чтобы запросить воздушную поддержку. И вдруг такое! Не иначе наши лётчики, оказавшиеся рядом по счастливой случайности, как-то поняли, кого именно бомбят немцы… Светлячки трессеров потянулись к «лаптежникам» уже накоротке, на стремительном сближении «ишачков» с «юнкерсами». Подхватив командирский бинокль, я напряжённо вглядываюсь в небо — и с мстительным удовлетворением отмечаю, что очереди сразу четырёх пулеметов ведущего истребителя перехлестнули крыло и хвост одного из бомберов, тут же задымившего и вывалившегося из общего строя фрицев!

Досталось ещё одному «юнкерсу» — подковавший его И-16 бил всего из двух крыльевых ШКАСов, но сумел точно вложить очередь бронебойно-зажигательных по носу фрица. Массивный, с широкими крыльями и крупными, неубираемыми шасси (за что Ю-87 и дали прозвище «лаптежник»), бомбер тотчас клюнул вниз, чадно задымив загоревшимся мотором… Третий истребитель увы, никого толком не зацепил.

А уже в следующую секунду на «ишачков» хищными птицами с высоты рухнули два скоростных истребителя с жёлтыми носами и тонкими фюзеляжами. Худые… В смысле, «мессершмиты» — одни из самых грозных истребителей Второй Мировой, в схватках с «ишачками» обожающие рухнуть сверху вниз, расстреливая кабины пилотов! Называется этот приём «соколиный удар» — и выучили его немцы именно в Испании, где хорошо изучили «крысу».

И вот только что пара немцев исполнила этот тактический приём прямо на моих глазах…

Один из советских истребителей мгновенно пошёл к земле, сорвавшись в штопор; очевидно, пилот его мёртв. Но атакованный вторым немцем командир звена успел вовремя заметить опасность — и сумел задрать нос «ишачка» навстречу «мессеру», перекрывшись массивным двигателем. Ещё и дал короткие очереди ШКАСов по врагу! «Худой» стремительно пролетел рядом, встречным курсом — зато на хвост командиру уже зашёл второй вражеский лётчик.

Ведомый командира звена постарался было помочь командиру, стряхнув немца очередями двух пулеметов — но враг быстро набрал скорость, догоняя ведущего. В то время как на хвост самого ведомого также сел стремительно развернувшийся «мессершмит». Ударили очереди четверых пулеметов, догоняя «сталинского сокола», отчаянно закрутившего машину в воздухе… Не помогло — задымив правым крылом, тот пока ещё плавно пошёл к земле, где уже взорвался самолёт погибшего товарища.

Но сам командир, коего также догоняют очереди «худого», рискнул — и вдруг непринуждённо перевернулся в воздухе, пропуская врага вперёд (вроде приём этот называется «бочка»). Вражеский пилот, как кажется, и сам не понял, как «ратос» столь легко оказался на хвосте его собственного «мессера»! Охотник и добыча в одно мгновение поменялись местами… И хотя немец поддал газку, надеясь оторваться за счёт большей скорости — но очереди бронебойно-зажигательных пуль, ударивших по кабине пилота, он обогнать уже не смог.

По истребителям один один! Не зря асы люфтваффе даже в 1941-м, пересев на «Эмили» и «Фридрихи» с пулеметно-пушечным вооружением, все равно старались избежать столкновений с морально устаревшими И-16 на горизонталях…

Впрочем, точку в воздушном бою поставили именно польские зенитчики — сосредоточив огонь батареи на ведущем «юнкерсе», они добились точного попадания. Самолёт взорвался в воздухе с ужасающим грохотом, буквально исчезнув в ослепительно-яркой вспышке — очевидно, рванула ещё не использованные полусотки… Итак поредевшая эскадрилья вынужденно сломала строй, уходя от обломков самолёта — и летящих в лицо очередей зенитных автоматов, оказавшихся столь опасными! Нет, уцелевшие бомберы не стали испытывать судьбу в неожиданно напряжённой, жёсткой схватке — они развернулись на север вместе с уцелевшим «худым» прикрытия.

Потянула на восток и пара «ишачков», один из которых оставляет за собой стойкий дымный след… А я наконец-то опустил командирский бинокль, возбуждено вскричав:

— Вот это и есть образцовый пример советско-польского военного сотрудничества! Именно сейчас, вместе, мы сумели дать врагу крепкий отпор. Но сумеем куда больше, если станем помогать друг другу и впредь!

Майор-переводчик, не посмевший бросить меня и спуститься в бомбоубежище (хваленый польский гонор!), явно перетрухнул во время бомбежки, подрастеряв дворянский лоск. На мои слова он ответил осторожным кивком — впрочем, его мнение на переговорах определяющим не является, а старшие офицеры, увы, вряд ли видели ход драматичной воздушной схватки… От переводчика меня оторвал начштаба — полковник Дубянский, Василий Павлович (ознакомившись с журналом боевых действий, я более-менее разобрался с опознаванием подчинённых):

— Комроты-один и три вышли на связь.

— Докладывай!

Однако начштаба аккуратно взял меня под локоть и мягко отвёл в сторону от навострившего уши переводчика — после чего негромко заговорил:

— Танкисты Кругликова ворвались на вокзал на полном ходу, успев схватиться с немцами до бомбежки.

Я согласно кивнул — собственно, именно это указание и было озвучено перед броском на город.

— Три машины немецкие «колотушки» сожгли в первые минуты боя — пока артиллеристов не выбили. Ещё два танка, включая комроты, сильно повреждены… Также сгорел на подступах танк Вороткова — соответственно, в первой роте четыре «бэтэшки» утеряны безвозвратно. Три требуют заводского ремонта.

Я вроде бы услышал про два поврежденных танка…

— А третья?

— Во взводе Архангельского, наступавшего по соседней дороге, один из танков зацепил мину задним колесом. Крепко повредило ходовую, но пушка исправна и экипаж цел.

— Понял… Потери кавалеристов?

Начштаба тяжело выдохнул:

— Три четверти десанта, взятого танкистами на броню. Но вокзал защищал полнокровный батальон немецкой пехоты… Если бы не уцелевшие танки и огонь трех сводных стрелково-пулеметных команд, поднявшихся на колокольни костелов, германцев вообще не смогли бы выбить. Но Шарабурко за своих кавалеристов, конечно, шкуру с нас спустит… И это ещё не все потери.

Теперь настал мой черёд тяжко вздохнуть:

— Что там комроты-один?

— Михайлов пытался замаскировать, спрятать танки на улицах — но основной бомбовый удар пришёлся именно на его роту. Четыре танка накрылись с экипажами, столько же машин требуют срочного ремонта. Маслопроводы перебиты, гусеницы осколками сорвало, экипажи ударной волной контузило… Страшное там творилось, Пётр Семёнович, страшное! Приданные Михайлову кавалеристы выбыли наполовину убитыми и ранеными… И это ещё хорошо, что зенитчики на себя бомберы перенацелили, а наши «соколы» немцам разгуляться не дали. Иначе накрылись бы все… Бойцы ведь неопытные, во время бомбежки пытались бежать — так их осколками-то и побило!

Мне осталось лишь согласно кивнуть, с горечью в душе осознавая, что все потери первой и третьей рот — на моей совести. Однако горечь моя с примесью мрачного удовлетворения — это вам не случайное столкновение, что ещё можно было выдать за ошибку артиллеристов или летунов. Полноценный бой с большими потерями с обеих сторон! Такое уже не замнешь… Кстати, о потерях:

— Сколько немцев на вокзале осталось?

— Чуть больше сотни убитых и тяжелораненых, не сумевших отступить. А также вся их противотанковая артиллерия, три бронетранспортера и четыре автомашины — последние уже во время эвакуации. Две пушки, правда, могут ещё стрелять — но только через ствол, панорамы разбиты… Уцелевшие фрицы сумели отступить в сторону высоты 374.

Понятно, наши потери все равно больше… Но это и немудрено — танкисты на БТ-7 с противопульной бронёй и десантом на броне сходу, без разведки атаковали вокзал, где враг сумел закрепиться. Численно превосходящий враг! А Кругликов молодец, выбил противника из стратегически важного оборонительного пункта… Михайлов, в отличае от него, потерял больше половины роты под бомбежкой, без всякой пользы.

— Значит, немцы пока оседлали господствующие высоты?

Начштаба осторожно кивнул, после чего с сомнением добавил:

— После таких потерь нам атаку на высоты не потянуть. В строю всего двадцать исправных машин осталось, чуть больше половины кавалеристов… Если немцы там также хорошо закрепились, как на вокзале, мы просто угробим остатки батальона.

— Не угробим. Я полякам на чужом горбу в Рай въехать не позволю…

Бомбоубежище как раз покинули главные переговорщики — полковник Бронислав Раковский (начштаба «южного фронта», важная птица!) и подполковник Рыжинский. Вслед за ними показался и лощеный хлыщ Сикорский — молодцевато выглядящий бригадный генерал Францишек Сикорский с тонким, чуть вытянутым холеным лицом подлинно дворянской наружности, с четырьмя «крестами» (орденами) на груди. Правда, царских наград на груди руководителя обороны Львова не наблюдается… И вообще, как я понял, все старшие офицеры ляхов являются выходцами из австрийских «польских легионов» — в Первую Мировую воевавших на стороне Габсбургов. Даже как-то обидно за польских офицеров Русской Императорской армии — те хотя бы нормальное военное образование получили! Наверняка были также и те, кто окончил ещё царскую академию генерального штаба… Хотя о чем это я? Национальный герой новой Польши Пилсудский эти самые «легионы» и основал, воюя за австрияков против русских и служивших в РИА поляков. Вот последних не особо-то и двигают… А ведь как кажется, с ними было бы проще договориться.

Впрочем, ответы в духе «у нас нет полномочий», коими меня неизменно кормили до самого налёта, я больше терпеть не намерен:

— Значит так, господа офицеры и прочие «ясновельможные панове»! Если кто не понял, на польскую землю ступил враг, идёт война. И в этой войне Советский Союз протянул вам руку помощи. Вы все слышали орудийные выстрелы и плотную перестрелку в районе железнодорожного вокзала? Мои танкисты выбили немцев с вокзала. Но разве им помогли польские солдаты⁈

Раковский пробубнил что-то невнятное, на что майор-переводчик, уже чуть пришедший в себя, спокойным тоном перевёл:

— Совместные операции невозможны без предварительного обсуждения плана атаки, постановки боевой задачи и налаженного взаимодействия. Вы, как кадровый военный, не можете этого не понимать…

— Как раз понимаю. Потому прямо сейчас предлагаю вам разработать план совместной атаки на высоты 324 и 374 — и как можно скорее нанести удар, пока к немцам не подошли подкрепления!

Выслушав моё предложение в переводе майора, Раковский ожидаемо покачал головой:

— Мы не можем обсуждать с вами боевое взаимодействие, пока политическое и высшее военное руководство Польской Республики не достигнет с Советским Союзом требуемых соглашений. Мы военные и выполняем приказы…

— Стоп. А теперь, господин майор, постарайся перевести так, чтобы меня, наконец, УСЛЫШАЛИ. Никакой Польской Республики де-фактор уже не существует. Большая часть её территории оккупирована вермахтом — а исторические области западной Белоруссии и Украины заняты советскими войсками, введенными на территорию Польши для защиты наших соотечественников. Столица в осаде — а все высшее военное и политическое руководство, на которое вы ссылаетесь, трусливо бежало заграницу! Таким образом, именно вы, в сущности, являетесь последним не сложившим оружие войсковым соединением свободной Польши. И только от вас зависит, останется ли такое государство на мировой карте по окончанию войны! Реальному союзнику, оказавшему нам реальную помощь на поле боя, пойдут на встречу. Но если вы позволите сражаться за вас чужой армии… Что же, в таком случае вините только себя в том, что в истории павшей республики вы запомнитесь трусами, не проявившими ни должной силы воли, ни должной смелости.

Получилось резковато — как кажется, я сумел задеть все возможные больные точки панов-офицеров. Переводчик аж побледнел от негодования и напряжения — ещё бы, ведь ему это ещё переводить! Догадавшись о внутреннему душевном состоянии последнего, я поспешил добавить:

— И не смейте сглаживать углы, господин майор. Перевод исключительно слово в слово! Ибо я хочу уже наконец понять, имею ли я дело с боевыми офицерами — или же паркетными шаркунами, в жизни не нюхавшими пороха!

Майор медленно, чуть запинаясь, начал переводить — а я посмотрел прямо в глаза Сикорскому, спокойно и чуть насмешливо. Впрочем, ни один мускул на лице бригадного генерала так и не дрогнул, а взгляд его оставался все таким же отчужденно холодным… И тем менее, выслушав переводчика, он согласно кивнул головой, медленно и неспешно заговорив — я смог различить на слух лишь знакомое «так».

— Пан бригадный генерал согласен на совместную атаку занятых немцами высот, однако предлагает разделить силы и сохранить раздельное командование во время наступления. Также он предлагает разделить цели и направление ударов…

Ну, это уже хлеб! Однако прежде, чем я успел бы обрадоваться своему первому дипломатическому успеху, справа раздался звенящий от напряжения голос моего начштаба:

— Пётр Семёнович, на связи комбриг Шарабурко. Вас требует…

Глава 6

— … твою мать! Ты что там творишь, Фотченков, под трибунал захотел⁈ Да тебя расстреляют к е…

Поток забористой, этакой «рабоче-крестьянской» речи постепенно обретает смысл. Первые пару минут Шарабрко просто давал выход эмоциям, что не слишком-то его красит прежде всего, как командира высшего звена.

С другой стороны, окажись я на его месте без всяких «послезнаний», то кричал бы также самозабвенно, даже крепче. Хотя, куда уж крепче… Вообще, мата в повседневной жизни не приемлю. И потому, что дети не должны слышать его дома — иначе нечего потом удивляться, что нежно любимое чадушко начинает материться в первом классе. И потому, что когда-то я прочел, что многие матерные слова имеют тюркские или монгольские корни, вроде «хуай» — нападать. Получается, что матерясь, мы изъясняемся на ломанном языке поганых, орды которых некогда пришли на Русь с Батыем, и на пару столетий отбросили русских в развитии… Устроив нашим предкам полноценный геноцид.

То есть матерясь, мы говорим на языке победителей, на полторы сотни лет обративших наших предков в рабство. Все равно, что изъясняться на немецком после Второй Мировой в той альтернативной ветке, где нацисты победили…

Однако в экстренных ситуациях меня как и большинство других людей что называется, прорывает. Как прорвало сейчас и Шарабурко. Тем не менее, как человек опытный в подобных разговорах с начальством, я ответил спокойно и сдержанно:

— Товарищ комбриг, простите, связь сильно барахлит. Что вы хотели уточнить?

Секунд пятнадцать пауза — после чего из рации раздаётся удивлённое с некоторой примесью даже восхищения:

— Ты что, Фотченков, издеваешься? Что у тебя там происходит⁈

Вот, теперь уже пошёл конструктив…

— Товарищ комбриг, докладываю. При приближении ко Львову установлено, что в городе идут бои немецких и польских частей. Ночью мной были отправлены делегаты связи на двух бронеавтомобилях БА-10, попавших в немецкую засаду на выезде из города. Оба броневика уничтожены, экипажи убиты. Далее, утром, при проследовании колонны разведроты старшего лейтенанта Чуфарова, по нашим машинам был открыт огонь, мы потеряли ещё два бронеавтомобиля и один танк. В ответ уничтожено три немецких орудия и расчёты. После чего противник вышел на связь — и я потребовал вывода германцев из города, дав на раздумья полтора часа. Однако при следовании через город основных сил батальона, третья рота капитана Кругликова и приданный ей десант был обстрелян пулеметно-пушечным огнём фрицев, убиты несколько кавалеристов, сожжен ещё один танк. Также был выявлен факт установки мин на пути нашей колонны. В ответ капитан Кругликов атаковал вражеский батальон в районе железнодорожного вокзала и разбил его — от пленных, в частности, мы узнали о гибели делегатов связи. Кроме того, первая рота попала под воздушный удар вражеских пикировщиков, понесла большие потери. Немецкую авиацию отогнали наши «соколы» — сбили двух бомберов и истребитель, потеряв в бою одного пилота и И-16.

Мой расчёт оказался верен: «выговоревшись» при полном безмолвии с моей стороны, Шарабурко выплеснул эмоции и слегка даже подустал. Потому теперь выслушал меня до самого конца — и только после хрипло выдохнул:

— Ну и кашу ты заварил, Фотченков! А расхлебывать ее мне…

— Никак нет, товарищ комбриг. Все четыре акта агрессии последовательно спровоцированы немцами. Насколько мне известно, Львов входит в зону советского влияния и находится к востоку от «линии Керзона». Соответственно, нарушение договорённостей и военная агрессия исходит с германской стороны — с чем я и рекомендую ознакомить командарма и вышестоящее руководство. Что же касается ответственности — то я, как командир вступившей в бой части, и буду её нести.

— Больно раздухарился ты, Пётр Семенович! Нести ответственность… И ведь понесешь! Ты не имел права выдвигать немцам ультиматум без согласования со мной и армейским командованием!

Тон комбрига, осуществляющего общее руководство операцией по захвату Львова, звучит сварливо, неприязненно. Но сам Шарабурко находится сейчас с основными силами собственной пятой кавалерийской дивизии, а также большей частью моей бригады в Тарнополе. Лошадям требуется отдых — а танкам, наверное, небольшой ремонт… И горючее. Так что реальной обстановки комбриг не знает — и я позволяю ответить себе достаточно свободно:

— Зато по уставу, товарищ комбриг, я имел право уничтожить противника, внезапно открывшего огонь по моим боевым машинам и кавалеристам сопровождения.

Думаю, поддевка мне вполне удалась. И хотя я совершенно не знаю, что на самом деле полагает устав в данной ситуации (как там все описывается?), однако же мой аргумент Шарабурко принял.

— Выходит, обманули немцы… Что планируешь делать?

— Бить врага доступными силами и средствами. Пока что немцы оседлали господствующие высоты над городом сравнительно небольшими силами — но подкрепление придёт им на помощь в любой момент. А если придёт, враг получит в руки и готовые позиции для размещения артиллерийских батарей, и удобный плацдарм для развития дальнейшего наступления в город.

Небольшая пауза, затем короткий вопрос:

— Справишься своими силами?

— Никак нет. Но я договорился с поляками о совместных боевых действиях. Однако переоценивать их возможности не следует — потому я как можно скорее жду танки моей бригады и бойцов пятой кавалерийской! Особенно нужна артиллерия — вся доступная! — орудия ПВО и зенитные пулеметы. При необходимости реквизируйте весь доступный польский автотранспорт в Тарнополе, но ускорьте переброску подкреплений! Кроме того, запрашиваю воздушный удар на высоты 324 и 374 в городской черте Львова — удар следует нанести не позже, чем через три часа.

Шарабурко, как кажется, несколько даже опешил от списка моих требований:

— Ты часом не перегрелся на солнце-то, Пётр Семёнович? Чего раскомандовался⁈ Какой автотранспорт, какой такой налет на высоты? Заварил кашу — вот сам и расхлебывай!

А вот это уже перебор… Невольно разозлившись, я повысил голос:

— Ещё раз, товарищ комбриг! Немцы заняли господствующие над городом высоты, серьёзно укрепились. Подарить им ещё день на переброску резервов — значит отдать инициативу в руки врага. А наступать мне придётся без артиллерийской поддержки! И в атаке будут гореть не только мои танкисты, но и ваши кавалеристы понесут потери — большие потери! Так что поддержка с воздуха обязательна — она сохранит жизни многим нашим бойцам. А без своевременно подкрепления мне высоты не удержать! И все последующие потери при штурме окажутся напрасны, так как враг выбьет нас и успеет закрепиться по Львове!

Сделав короткую паузу, я веско добавил:

— И если за начало конфликта с немцами я ответственен — и я отвечу. То задачу захватить Львов получили лично вы, товарищ комбриг. Я, если что, и в бою погибнуть могу — а вот почему города не заняли и не удержали, когда была такая возможность, спросят уже именно с вас.

Я специально выделил интонацией конец фразы, как бы намекая, что Шарабурко в случае потери Львова ничего хорошего не ждёт… И вновь недолгое молчание — после чего комбриг (а ведь мы с ним в одних званиях!) спросил совсем иным тоном:

— Потери?

Я чуть помялся, после чего тяжело выдохнул:

— Большие. В бою на вокзале и под бомбежкой две с половиной сотни кавалеристов убитыми и ранеными. Танков и броневиков — практически половина машин.

Честно сказать думал, что Шарабурко вновь разразится гневной отповедью — но тот лишь сухо ответил:

— Сделаю, что смогу.

Как только я завершил сеанс связи, ко мне подошёл начштаба, осторожно поинтересовавшийся:

— Ну как?

Я внимательно посмотрел на полковника, между делом успевшего доложить мне о нападении на делегатов связи — информацию о котором добыл у пленных Кругликов. Весьма важный эпизод, идеально укладывающийся в картину именно германской агрессии — причём никак не связанный со мной! Во взгляде полковника лишь искреннее сочувствие — и ни следа затаенной издевки или же мрачного удовлетворения.

Да нет, начштаба мужик нормальный, он с самого начала поддержал идею «возмездия» за нападение на разведку — и за потерянный броневик едва ли не в лицо высказал! Такой вряд ли станет интриговать и пытаться подставить, надеясь занять командирскую должность — хотя в настоящий момент возможностей для подставы выше крыши…

— Нормально. Запросил поддержку с воздуха и подкрепления, Шарабурко обещал сделать все, что сможет.

Глаза у Василия Павловича удивлённо округлились — он явно ожидал иного результата! Во взгляде его словно бы восхищение промелькнуло, Дубянский покачал головой — но ответил бодро, даже как-то радостно:

— Ну, силен ты, Пётр Семёнович, ох силен!

— Да хватит тебе, Василий Павлович, это ж начальство, а не германцы… Пойдём лучше с нашими новыми союзниками обсудим план атаки на высоты — у нас на все про все три часа.

Немного помявшись, я уже неуверенно добавил:

— Успеем хоть?

Но начштаба только энергично кивнул:

— Если поляки телиться не будут, должны.

Командир 101-го отдельного танкового батальона капитан Акименко Кирилл Дмитриевич тихим ходом вел машины второй роты, а также уцелевшие «бэтэшки» старшего лейтенанта Чуфарова к высоте 374 «Кортумова гора» — старательно избегая широких и просторных городских улиц. На броне десант спешенных кавалеристов — позади же топчется сводный батальон польских пограничников, толкающих перед собой шесть стареньких трехдюймовок… Но «белым» никакой веры нет — наверняка залягут, как только немцы полоснут по наступающей пехоте из пулеметов!

Кирилл Дмитриевич невесело усмехнулся. Для того танки и идут впереди пехоты, чтобы подавить огневые точки. Вопрос только в том, что и «бэтэшки» комбата окажутся под огнем фрицевских ПТО…

Капитан тяжело вздохнул — ему очень не нравился план комбрига. Ведь согласно последнему три машины роты с наиболее опытными мехводами станут кружить перед немецкими позициями, поливая их огнем из пулеметов — и вызывая артиллерийский огонь на себя. В то время как сразу шесть танков с лучшими наводчиками будут спешно гасить проявившие себя орудия и пулеметы… Тем же самым займутся и польские артиллеристы, развертывания которых комбат дождется во чтобы то ни стало! И, наконец, оставшиеся четыре машины под командой Чуфарова рванут на высоту с десантом на броне, спеша выйти к немецким гаубицам — и уничтожить их.

После чего атаку должен развить польский батальон при поддержке оставшихся в строю танков…

Иными словами наступление на высоту — занятую, по меньшей мере, пехотным батальоном немцев — проводится без полноценной артиллерийской подготовки, для проведения которой комбриг назначил самих танкистов! Но будь у немцев одни лишь легкие противотанковые орудия, эффективно поражающие «бэтэшки» метров за пятьсот, это один вопрос. Благо, что Фотченков озвучил действительно дельную мысль — навесить на лобовую проекцию корпуса запасные гусеничные траки, а вдоль бортов уложить стволы срубленных деревьев. Погасить удар бронебойной болванки такие нехитрые приспособы действительно помогут.

Но одно дело «колотушки» калибра 37 миллиметров — и совсем другое немецкие гаубицы. Даже непрямое попадание их осколочных снарядов гарантированно выведет танк из строя, выбьет экипаж. Про прямое и говорить нечего — от машины останется горящий металлолом, а экипаж можно смело записывать в «без вести пропавшие»: вместо танкистов придется хоронить кучку золы… Конечно, Акименко не поставит машины огневой поддержки вплотную рядом друг с другом — но экипажам и без того предстоит смертельная рулетка.

Как впрочем, и тем «смертникам», кого капитан определил вызвать огонь на себя. И про «смертников» — это не про неуважение, это про настрой самих танкистов… Слова Фотченкова о том, что подобный прием наши военспецы умело воплотили в жизнь во время боев за высоту «Пингаррон» в Испании, в долине реки Харама, никого не убедили. Не смог подсластить пилюлю и тот факт, что первая атака состоится на высоту 324 — начнут ее поляки раньше по времени, а поддержат их уцелевшие танки комрот один и три, а также выделенные комбригом пушечные броневики.

Но на взгорье у Збоища у немцев вроде как нет тяжелой артиллерии — и польскую атаку предварит огонь бронепоезда «Смелый», вооруженного трехдюймовками и гаубицами-сотками! Кстати, два французских танка «рено», сражавшихся еще в Первую Мировую, также примут участие в общем наступлении — вместе с уцелевшими польскими танкетками; и те и другие сняли с бронедрезин «Смелого» по настоянию Фотченкова.

В этом вопросе комбриг, конечно, большой молодец. Ляхи ох, как не хотели выделять «Смелого», ох как противились — боясь подставить свою главную мощь под выстрелы германских гаубиц! Справедливости ради стоит отметить, что во Львов прорвалось сразу два бронепоезда — но второй получил повреждения в первой половине дня и был эвакуирован.

Ну и понятно, что «Смелый» останется заложником движения по железнодорожной ветке — достаточно разрушить рельсовую колею одним точным попаданием, и отступить назад ляхи уже не смогут. А их бронированную машину неторопливо и со вкусом расстреляют гаубичные фугасы фрицев… Хотя сам капитан в душе немного даже сомневался — а что, если комбриг специально подставляет главную ударную мощь белополяков под вражеский огонь? Паны сегодня вроде бы и союзники — но как повернет завтра?

В общем, «Смелый» откроет огонь, пока германские гаубицы с высоты 374 не проявят себя, ответив бронепоезду; последний постарается отступить, а польская пехота начнет атаку на высоту 324… И, наконец, пойдут вперед первые три танка из роты Акименко, вызывая огонь на себя.

Плохо, что экипажи перед боем пришлось перетасовывать — так, один из танков Чуфарова занял младшей лейтенант Малютин, уже потерявший собственную «бэтэшку», но неплохо врезавший немцам в ответ. Вроде правильно — но командира занятой машины, оставшегося безлошадным, крепко обидели! В других экипажах меняли мехводов — а «смертников» выделили по одной машине от каждого из взводов. Вроде и логично — ведь командовать ими во время маневров все равно не выйдет. С другой стороны, экипажи чувствуют себя реально брошенными… Впрочем, могло быть и хуже — если бы исходя из логических соображений, комбат вывел бы из числа «разведчиков» командиров машин. Из пушек ведь не стрелять, а с пулеметом и башнер справится! Действительно, лучшего способа официально объявить оставшихся членов экипажей «смертниками» не найти…

— Эх, где наша не пропадала!

Комбат хлопнул себя по колену, волевым усилием прогоняя дурные мысли. У него есть боевой приказ — и он его выполнит! И его подчиненные также выполнят боевой приказ — чего бы этого танкистам не стоило… Все, закончилась мирная служба у армейцев — война! И рисковать собой придется, никуда от этого не денешься…

А в том, что война действительно началась, что случившиеся столкновения уже никак не назвать случайными и проигнорировать, Кирилл Дмитриевич нисколько не сомневался. В этом не сомневаются и экипажи, видевшие сожженные на вокзале и после бомбежки «бэтэшки» — и помогавшие выгрести из сгоревших машин дымящиеся, страшно обугленные останки танкистов.

Война… Но не мы ее начали — ее начали немцы.

…- Товарищ комбриг, командарм на связи!

Вид вбежавшего на командный пункт младшего лейтенанта Андрея Сорокина, командира бронемашины БА-20 откровенно пугает — выпученные глаза, чуть трясущиеся губы, ошарашенный взгляд… И бледное, бескровное лицо.

— Ты чего, лейтенант? Успокойся.

Но откровенно дрожащий мамлей лишь испуганно выдавил:

— Товарищ комбриг, в-вас командарм Голиков вызывает…

Также обернувшийся к Сорокину начштаба невесело хмыкнул:

— Чую, воздушного удара по высоткам мы так и не дождемся.

Однако за попыткой пошутить кроется глубокая тревога — я вижу это по глазам Дубянского. И очевидно, волнения полковника не напрасны — судя по тому, что командир радийного броневика вбежал сюда, словно ошпаренный, Голиков явно «не в духе». Что там говорил комиссар — что командарм мне благотворит?

Ну, посмотрим…

Лишь бы не отдал прямого приказа покинуть город! Хотя что мне мешает сослаться на неисправную связь, и «не воспринять» команду «вследствие неустойчивой радиосвязи», а? Понятно, что после за такое могут и к стенке поставить — но не все ли мне равно⁈ Один раз, получается, уже умер — а будущую жену теперь вряд ли увижу даже младенцем, коли все же удастся уцелеть… Зато раскручивающийся маховик войны Голиков теперь вряд ли остановит. Мне продержаться хотя бы до начала совместного штурма высоток, а уж там…

Но додумать, покидая вынесенный к высоте 374 командный пункт, я не успел. На моих глазах в корму пулеметного броневика вдруг врезалась бутылка с бензином, мгновенно полыхнувшая ослепительно ярким, пламенным цветком! А я, замерев на пороге от неожиданности, полетел наземь, сбитый со спины Дубянским… Уже в падении услышал выстрел — предназначенная мне пуля свалила Сорокина, столь же бестолково замершего в дверном проеме…

— Слава Украине!

Глава 7

…- Ну что командир — не будет нашего авианалета? Так что ли?

Малютин предпочел промолчать, никак не реагируя на ехидное замечание мехвода. Экипаж не спешил принять нового командира — тем более, что последний успел потерять собственную машину и вовсю рисковал собственными подчиненными в ненужном, по мнению механика-водителя, бою. Возрастной старшина (ему где-то за тридцать) неплохо устроился в армии, освоил Т-26, затем БТ-5 и, наконец, «семерку»; в полку он был на хорошем счету именно как водитель. Пусть и не столь резвый, умелый и рисковый — в отличие от мехводов отправленных в «разведку боем» экипажей.

Относительно сытая жизнь военного, хорошо обеспеченного по меркам простого рабочего (и уж тем более колхозного крестьянина!), романтический ореол танковых войск, успешно поддерживаемый советской пропагандой… Чего бы не служить? Женился, двое детей уже — и тут на тебе, война. Война… Причиной которой, возможно, послужил новый командир машины!

Башнер в отличие от старшины, молодой еще боец срочной службы в бутылку не лез, на конфликт не шел и общался с Малютиным вежливо по-уставному, но не более. Грядущий бой пугал парня не меньше, чем мехвода — хотя жениться и обзавестись мальцами он не успел… Но разве кто-то об этом задумывается — у кого там сколько детей, когда просто страшно? Когда просто хочется жить?

Младший лейтенант проверил заряжающего перед боем — какие снаряды подает по команде, как работает со взрывателем, устанавливая на осколочное или фугасное действие; в нормальной обстановке парнишка вроде не путался, орудие знает. Ну, а в общении с мехводом Малютин ограничился всего одним приказом:

— В бою делай, что я говорю. В точности!

— Есть в точности!

Механик, старший мамлея по возрасту, при этом показушно-дурашливо скривился; Илье эта улыбка не понравилась, как и развязность старшины, однако он предпочел не обострять перед боем. Просто кивнул в ответ — коротко, по-деловому: «мол, принимается».

Ну а в драке пусть только попробует взбрыкнуть! Впрочем, не тот человек — одно дело подначки, но совсем другое саботировать боевой приказ, да еще под вражеским огнем. А ежели что, так получит каблуком сапога по затылку, чтобы в себя пришел…

И вот уже «бэтэшки» группы прикрытия выходят на исходную позицию; немецкие «колотушки» точно бьют метров за пятьсот, эта эффективная дистанция их огня. На большом расстоянии точность их пальбы уже упадет — да и маленькая, легкая болванка вряд ли возьмет лобовую броню «бэтэшки». А вот последние вполне могут накрыть расчеты противника и за семьсот, и за восемьсот метров… Комбат, следующий в составе «группы прикрытия», решил подойти на восемьсот. И как только загремели выстрелы бронепоезда, открывшего огонь по взгорью у Збоища, Акименко передал приказ командирам взводов выдвигать на огневой рубеж.

Остальные танки группы, не имеющие раций, по умолчанию исполняют указание «делай как я»…

Также вперед двинулись и те экипажи, кому предстоит вести «разведку боем». До огневого рубежа тихим ходом вместе со всеми — но затем смельчакам придется рвануть вперед на всей скорости, зигзагами, поливая огнем курсового пулемета вражеские позиции… И вызывая огонь немецких ПТО на себя.

Мамлей Малютин отнюдь не трус, это признают даже недоброжелатели — но оказаться на месте тех, кому придется играть в кошки мышки со смертью, он откровенно не желал… Хотя кто сказал, что под ответным огнем взвода тяжелой немецкой артиллерии больше шансов уцелеть? Впереди гулко бахнуло: гаубицы на высоте открыли огонь по бронепоезду — и машины Чуфарова тотчас ускорились, выходя на огневой рубеж.

— Приготовились, сейчас начнется… Мехвод, позицию меняем только по моей команде! Башнер, взрыватели ставь на осколочный, и заряжай без команды!

— Есть!

Илья не запомнил имен бойцов своего нового экипажа. И дело даже не в том, что они как-то не так приняли его (буквально в штыки, если серьезно). Просто впервые побывав по огнем в настоящем бою, посылая снаряды во врага и принимая их в свой танк, а после спасаясь из горящей машины — ощущая спиной жар проникших в боевое отделение языков пламени… Все это было слишком много для одного дня. Малютин ходил после утреннего столкновения, словно в воду опущенный, не веря толком, что уцелел! И тут вдруг снова в бой… Сейчас-то Илья пришел в себя, прилипнув к перископу и вцепившись чуть дрожащими пальцами в маховики ручного поворота башни — готовый как можно скорее наводить орудие на пушки врага. И все равно едва не пропустил момент, когда танки разведроты замерли на месте — уже покинув узкие городские улочки и заехав в парковую зону «Кортумовой горы».

— Стой!

— Стою…

Машина резковато тормознула на месте — а голос мехвода хрипло отозвался в пока еще исправно работающих наушниках. Мамлей же зло скрипнул зубами, только теперь осознав, что танкистам предстоит бой в «зеленке», где прицеливанию — и выявлению целей! — будет мешать густая растительность… Пусть местами и прореженная — после штурма высота немцами, сумевших выбить отчаянно обороняющихся польских солдат на второй день штурма. Ну, и после неудачной попытки «пшеков» отбить ее обратно.

Между тем, машины «взвода смертников» (как зло окрестили сами себя танкисты, отправленные в «разведку боем») уже рванули вперед, не собираясь терять время и жевать сопли. Набравшие ход «бэтэшки» ломанулись сквозь парк рассерженными секачами, оставляя за собой широкие просеки. Даже не пытаясь объезжать встретившиеся на пути молодые деревья, танки просто ломают их тяжелыми ударами бронированных корпусов! Но хорошо все же, что это парк, а не лес, и местные березки не стеной стоят… Первые сто метров до немецких позиций разведка пролетела за считанные секунды — и, плюнув на все, мамлей высунулся из башни, надеясь засечь вспышки выстрелов немецких ПТО на своем участке. Да, в таком варианте шальная пуля и осколок могут обезглавить экипаж — зато Малютину будет проще заметить орудия противника…

Илья вздрогнул от неожиданности, когда раздался первый взрыв; но это не был выстрел «колотушки» или гаубицы. Нет, одна из «бэтэшек», набрав ход, налетела на мину… Однако разогнавшийся километров до тридцати в час на открытом участке БТ-7 успел проскочить противотанковый блин прежде, чем сработал взрыватель. Возможно, не совсем исправный… Мина рванула уже под задними катками, выбив их и порвав гусеницы. Мгновенно задымило моторное отделение, а экипаж спешно полез из люков наружу… И тут же в сторону танкистов потянулись светлячки пулеметных трассов.

Крепко ругнувшись сквозь стиснутые зубы (только мин еще не хватало!) Малютин мгновенно нырнул в машину, приникнув к прицелу и схватившись за маховики наводки. Доворот башни по горизонтали и орудия по вертикали мамлей выполнил за секунду — умело поймав в перекрестье прицела вспышки пламени на раструбе вражеского пулемета… И спешно нажал на педаль спуска.

— Выстрел!

Вражеские очереди оборвались; лязгнул открытый башнером затвор пушки — после чего заряжающий спешно выбросил в раскрытый люк стрелянную, воняющую сгоревшим порохом гильзу. Следом он сноровисто загнал в казенник еще один осколочный, чавкнувший смазкой снаряд… А между тем, танки взвода разведки подобрались к немцам уже на пятьсот метров, открыв огонь из пулеметов — длинными очередями. Вряд ли башнеры что-то видят и бьют прицельно — скорее всего, лупят в белый свет, как в копеечку, надеясь подавить собственный страх.

Но вопреки всему немцы молчат…

Молчат пока и танки группы прикрытия. Командиры машин все как один напряженно вглядываются в оптику перископов — надеясь засечь вспышки вражеских выстрелов на своем участке. Малютин же вновь высунулся в раскрытый люк, будучи уверенным, что расчеты немецких гаубиц вряд ли засекли его первый выстрел. Хотя после второго позицию придется точно менять… Но как бы напряженно Илья не вглядывался вперед, он едва не пропустил слитный залп огрызнувшихся огнем немецких ПТО!

Противотанкисты расчетливо подпустили советские «бэтэшки» на триста метров — после чего открыли убийственный огонь накоротке. Один из танков получил сразу два попадания — в лобовую проекцию корпуса и в башню. Два попадания, два пробития… Экипаж не спасла ни массивная маска пушки, ни навешанные на лоб корпуса гусеничные траки, разлетевшиеся в стороны от страшного удара. Обездвиженная машина замерла на месте с задраенными люками; увы, ни один из них так и не приподнялся, выпуская танкистов из нутра «бэтэшки»…

Впрочем, немцам этого показалось мало, и в начавшую медленно дымить машину всадили еще пару болванок — танк стремительно вспыхнул, но не взорвался. Надеясь хоть как-то повысить шансы «смертников», их не стали загружать осколочными снарядами, передав дополнительный боекомплект группе прикрытия.

Накрыли немцы и вторую машину — болванка также пробила башню, начав рикошетить внутри ее, калеча и убивая экипаж… Мехвод, залитый кровью товарищей, закричал от шока, круто развернув танк — и погнал его вдоль склона, сумев инстинктивно спрятать борт от болванок. Теперь фрицам не хватает отрицательного угла вертикальной наводки, чтобы поразить ходовую «бэтэшки»… Впрочем, в башню немцы закатили еще парочку болванок — но не сумев добить машину, они вновь засветили свои позиции.

А в следующее мгновение по обозначившим себя расчетам ударили осколочные гранаты танковых «сорокопяток»! Вроде бы и легкие, всего два с небольшим килограмма — однако сотня осколков косит все живое за пятнадцать метров. И это именно сплошная зона поражения, а не дальность полета отдельных фрагментов… Советские танкисты, однако, успели сделать всего пару выстрелов — после чего в воздух взлетела красная ракета.

Башнер Малютина первым заметил ее в раскрытый люк:

— Красная, командир!

Мгновение промедлив, мамлей зло крикнул:

— Вперед!

Красная — это сигнал атаки для всех, и танкистов, и польских солдат. Однако в изначальном плане вперед должна была пойти группа танков с десантом на броне — прорваться к гаубичной батарее и порубить там все живое из спаренных пулеметов, фугасами и осколочными гранатами. Перед подачей же красной ракеты танки из группы прикрытия должны были взять на броню кавалерийский десант…

Комбат, однако, изменил план. Акименко прикинул, что потеряет больше танков, когда на редкую цепочку «бэтэшек» обрушатся гаубичные снаряды — чем даже в лобовой атаке на высоту с неподавленными ПТО! В конце концов, большую часть немецких «колотушек» успели засечь и подавить за первые два выстрела — все-таки к прицелам встали лучшие наводчики… А оставшиеся орудия танкисты все одно расстреляют — хотя бы и за счет большего числа «бэтэшек».

Зато при подъеме по склону фрицы не смогут задействовать гаубицы — по крайней мере, по «разведчикам» тяжелые орудия ни разу не ударили…

Комбат рассчитал все верно — гаубичный снаряд взорвался недалеко от стоянки Малютина, когда «бэтэшка» мамлея уже двинулась вперед. Но и теперь ударная волна с такой силой толкнула машину в корму, что её аж подбросило — мощный толчок свалил и командира, и заряжающего… Да и по броне градом хлестнули как комья земли, так и осколки! Экипажу Ильи крупно повезло, что большая часть их потеряла силу и срикошетила от установленной под наклоном брони.

Но повезло так не всем — одна из «бэтэшек» получила серьезное повреждение ходовой, крупный осколок гаубичного снаряда порвал гусеницу. А неподвижный танк — мертвый танк… Только приказ комбрига, предписывающий покидать подбитые машины, сохранил экипажу жизнь. Десяток другой секунд спустя второй снаряд гаубицы добил бэтэшку, исчезнувшую в болезненно-яркой вспышки пламени… Хуже того, сильный взрыв заставил польскую пехоту испуганно завлечь. И только наследная гордость польских офицеров заставила их поднять подчиненных и упрямо погнать вперед.

Не хотелось панам пасовать перед коммуняками…

— Если увидишь бугорки сырой земли — или наоборот, осевшие участки почвы с пожелтевшей травой, то объезжай их! Там мины!

— Есть!

Мехвод ответил Малютину уже без прежнего нарочитого выпендрежа, звенящим от напряжения голосом. Да и у самого мамлея сердце бешено колотиться в груди; на участке его подъема ни одна из пушек не засветилась. И теперь Илья напряженно ждал, когда впереди сверкнёт вспышка пламени — а в машину с маху ударит бронебойная болванка! В утреннем бою удары болванок по броне младший лейтенант ощущал, словно удары по своему телу, чуял их буквально нутром…

Однако большую часть подъема экипаж миновал благополучно — впрочем, что значат пара минут жизни, когда напряженно ожидаешь вражеского выстрела или мины под гусеницами⁈ К тому же Малютин быстро нашел объяснение «молчанию» фрицев — подпускают поближе, как и машины «смертников»… Но Илья был прав лишь отчасти — группа прикрытия с ходу выбила половину германских ПТО, проявивших себя огнем по танкам разведки. И теперь оставшиеся три пушки действительно молчали, подпуская «бэтэшки». Зато вели огонь немецкие гаубицы!

Правда, несмотря на приказ полковника выкатить их на прямую наводку, с учетом оборудования капониров на высоте, гаубицам уже не хватало отрицательного угла доводи — накрыть прущие вверх по склону советские танки. Зато цепочка разрывов накрыла польскую пехоту, заставив залечь добрую половину сводного батальона погранцов.

Кроме того, у фрицев остался еще один козырь в рукаве — автоматические зенитные пушки…

Последние открыли огонь, как и уцелевшие «колотушки» — за триста метров. На этой дистанции бронепробиваемость германских зениток составляет двадцать миллиметров… Так что удара не выдержала даже лобовая броня двух попавших под трассирующие очереди «бэтэшек».

Илье вновь повезло, его танк двигался чуть в стороне от ближней зенитки, подбившей мгновенно загоревшийся слева танк. Но вечно везти не может — фрицы уже начали спешно разворачивать и перезаряжать автоматическое орудие…

— Короткая! Короткая, твою же ж…!

Мамлей даже не надавил, а ударил по правому плечу мехвода сапогом, отчаянно докручивая маховик наводки. Если бы старшина затормозил вовремя, младший лейтенант уже поймал бы зенитку в прицел! Все равно ведь не уйдешь от трассирующих очередей на пересеченной местности… Механик наконец-то затормозил — а Илья, проклиная его на чем свет стоит, навел пушку на цель, всем нутром понимая, что не уже успевает!

Но на войне ошибки допускают с обеих сторон; экипажу Малютина в противники достался не слишком опытный расчет, впервые встретившийся в бою именно с танками. Сыграло свою роль и то, что мехвод проехал чуть вперед — сбивая прицел командиру, но также уводя машину с линии вражеского огня… Немцы поспешно открыли огонь, опередив младшего лейтенант — но ударили, не подправив прицел, надеясь успеть догнать танк очередью. Вражеские трассы просвистели всего в метре от башни «бэтэшки» (а ведь более опытные артиллеристы вложили бы очередь в ходовую!) — зато лейтенант не промахнулся, врезав осколочным в торчащий из капонира тонкий ствол и верхнюю часть лафета… Граната угодила в тело одного из зенитчиков, прошив его на сквозь — и взорвалась, ударив в заднюю стенку капонира, в одно мгновение выкосив расчет.

— Ура-а-а-а!

Не сдерживая эмоций, закричал от радости заряжающий — а взбешенный Малютин приложился сапогом по затылку мехвода, заревев, словно одуревший от голодухи медведь:

— Вперед! И еще раз не выполнишь приказа в бою, лично расстреляю!

— Что, сам за рычаги сядешь?

— И сяду! А наводчиком возьму заряжающего из собственного экипажа!

Командир, конечно, явно перегибал палку — но едва-едва разминувшись со смертью, он не владел собой; мехвод это ясно понял. Потому молча двинул машину вперед, крепко сжав рычаги передач подрагивающими от напряжения пальцами.

Из шести танков «группы прикрытия» до позиций немецкого батальона доехало только две машины — собственно Акименко и младшего лейтенанта Малютина. Зато группе Чуфарова, ведущего целый взвод на прорыв к гаубицам, откровенно повезло — осилили подъем без потерь. Впрочем, командир разведчиков старался ехать чуть медленнее, надеясь не растерять десант, вот его «бэтэшки» и не попали под раздачу… Однако стоило танкам подойти вплотную к немецким окопам, как на десантниках тотчас скрестились очереди как минимум двух ручных пулеметов! Они сбросили с брони трех или четырех бойцов — в то время как остальные поспешили спрыгнуть самостоятельно.

Кроме того, в ходовую замыкающего группу танка прилетела бронебойная пуля трофейной польской ПТР. Потом еще одна, и еще — пока, наконец, четвертая пуля не надорвала гусеницу, лопнувшую на очередном витке катков… «Бэтэшка» замерла — а командир сумел засечь длинный ствол противотанкового ружья и облачко пыли, поднятого при выстреле дульным тормозом.

Развернув башню, он всадил фугас в окоп увлекшегося пальбой немецкого расчета, не догадавшегося подготовить запасную позицию и сбежать. Фугас снес верхнюю часть бруствера и рванул в окопе; взрыв подбросил в воздух оторванную руку одного из стрелков — и смятый, покореженный ствол ПТР… Бледный от напряжения танкист продолжил аккуратно и точно всаживать гранаты в проявившие себя огневые точки, заткнув оба пулемета. И как только они замолчали, уцелевший десант одним отчаянным рывком занял участок окопов на месте прорыва! А частые выстрелы трехлинеек не дали подобраться к танку немецким гранатометчиком со связками «колотушек»…

Кавалерийский десант выручил подбитый танк — в вот последняя машина из взвода «смертников» уже горела на линии немецких окопов… Обезумевший от страха и ненависти к фрицам мехвод повел подбитую «бэтэшку» прямо на немецкие окопы, принявшись утюжить их и давить немцев всей массой четырнадцатитонной махины. Легкий танк? По сравнению с громадами Т-28 и Т-35 да — но не для простого зольдата, всем телом ощущающего дрожь земли и сжавшегося на дне осыпающегося окопа!

Вильнув машиной, мехвод сбил корпусом попытавшегося было выпрыгнуть юнца, подмяв несчастного гусеницами — после чего дико, безумно захохотал, принявшись кружить над траншеей, осыпая ее стенки гусеницами:

— За тебя, Коля! За тебя, Степан!

Выкрикивая имена погибших товарищей, чья кровь все еще лилась сверху, не владеющий собой мехвод пропустил гранатометчиков… А те закинули на корму связки «колотушек» и бутылки с бензином. Гранаты проломили тонкий броневой лист, прикрывающий мотор сверху — после чего внутрь залилась горючая смесь, воспламенившая машину… Но обреченный мехвод продолжал давить немецкие окопы уже вовсю горящим танком!

Пока не потерял сознание, надышавшись густым черным дымом…

Комбат Акименко видел лишь конец этой схватки — и ясно понял, что соваться к окопам вплотную никак нельзя. Взрыв даже легкой ручной гранаты может повредить гусеницу, тяги — а обездвиженный танк, это мертвый танк. Приказав башнеру бить из пулемета по окопам, чтобы немцы и головы не смели поднять, он выпустил еще одну красную ракету, а затем и еще — в надежде подогнать польский батальон, до того залегший на склоне!

Благо, что орудия ПТО и зенитки танкисты повыбили — да и сам капитан записал на свой счет две вражеских пушки… Причем его экипаж также угодил под очередь зенитного автомата. Но по счастливой случайности, та ударила по толстому стволу ясеня, уложенному вдоль борта… Твердую и вязкую древесину в точке удара размочалило едва ли не в труху — однако крепкое дерево погасило удар бронебойных трассеров. И пока расчёт зенитки заряжал очередной коробчатый магазин в приёмник автоматической пушки, комбат успел поймать вражеское орудие в перекрёстье прицела — и нажать на спуск.

Другой снаряд — бронебойную болванку немецкой «колотушки», предназначенную Акименко — словно бы принял на себя другой экипаж. На самом деле два танка шли рядом, ротного командира и комбата; когда последний сошёлся в поединке с зениткой, ротный двинул «бэтэшку» вперёд, невольно закрыв собой товарища… Болванка угодила точно в сочленение между башней и корпусом машины, насквозь прошибив тонкую броню.

Мгновенная детонация подбросила башню танка метра так на три…

Однако это был последний точный выстрел немецкого расчёта — Акименко сумел засечь противника, а опытный механик быстро вывел комадирский танк из-под огня. Очередная болванка лишь толкнула в башню потоком сжатого воздуха — комбат же с короткой уделал расчёт ПТО осколочной гранатой… И вот теперь красная ракета для поляков — в надежде, что невольные союзники не подведут, что выручат остатки погибающей на высоте танковой роты!

Однако паны-офицеры трусами не были отродясь; они вовсю гнали свою пехоту вперед, на «Кортумову гору» — гнали отборным матом и выстрелами из пистолетов над головами солдат! Впрочем, последним уже не требовались понукания — закусившись, они и сами рвались вперед по склону, цепко сжимая в руках «маузеры» польского производства. Кто-то стрелял на ходу, кто-то кричал или матерился, кто-то пытался справиться с отказавшим вдруг затвором — карабины польской выделки особой надежностью не отличаются… Но бежали наверх все, готовые — и даже жаждущие схватиться, наконец, с немцами, когда у последних уже нет преимущества в огневой мощи!

А пока батальон пограничников только шел в атаку, взвод Чуфарова уже подобрался к гаубичной батарее, стреляя на ходу из пушек и пулеметов — надеясь притупить страх… Старший лейтенант вовремя заметил промоину, ведущую стороной к батарее — и успел нырнуть в нее, уводя за собой один из танков. Но вторая машина получила гаубичный снаряд прямо в лоб — страшный удар вмял броню внутрь, напрочь оторвав ствол пушки; последующая же детонация развалила танк изнутри.

Но две «бэтэшки», пропав из вида на несколько секунд, вынырнули из промоины уже в стороне, сбоку от артиллеристов. И немцам пришлось потратить несколько столь драгоценных в бою мгновений, чтобы развернуть двухтонные махины орудий в сторону советских танков…

Чуфаров хладнокровно приказал остановить машину — и, задержав дыхание до самого выстрела, точно всадил фугас в закругленный сверху щиток немецкой пушки! Фугасная граната проломила тонкую сталь противопульного щитка — и рванула уже в капонире; между тем заряжающий по команде старлея выбросил из открытого люка дымовые шашки, маскируя машину и имитируя подрыв «бэтэшки»… Расчет второй немецкой «стопятки» попал под очереди стремительно сближающегося с гаубицей танка. Свирепо оскалившийся башнер, сцепивший зубы с такой силой, что вот-вот начнут крошиться, от души лупил длинными очередями, на перегрев ствола — так что затвор «ДТ» вскоре благополучно заклинил. Однако накоротке он свалил одного артиллериста, ранил еще двух — и фрицы так и не успели развернуть орудие навстречу советскому танку…

Немцы все равно сгоряча пальнули — но ожидаемо промазали. А «бтэшка» влетела прямо в капонир, раздавив гусеницами станины и кого-то из расчета — может, заряжающего или снарядного… Остальные пушкари бросились прочь — пока крутящийся в капонире танк пытался выбраться из западни. Тогда не пришедший ещё в себя командир вылез из люка — и принялся спешно разряжать в немцев семизарядный наган, сопровождая каждый выстрел крепкой, забористой руганью…

Расчет третьей гаубицы решил не играть в героев в схватке с двумя маневренными, быстрыми советскими танками, подобравшимися вплотную. Тем более что на помощь расчету уже подкатил полугусеничный тягач! Спешно разрядив орудие в сторону замершего у траншей танка (из-за спешки и промазали), фрицы сноровисто свели станины и прицепили их к тягачу, готовые уже рвануть прочь… Однако продуманные решения на войне не всегда оказываются верными. Командир орудия дал команду эвакуироваться, хоть снаряд уже был в стволе — а ведь он мог подбить танк Чуфарова, как только последний двинулся бы вперед. Все равно вторая «бэтэшка» не смогла быстро выбраться из капонира: одуревший механик дуром газовал, раздавив аппарель — когда нужно было мягко, плавно вывести по ней машину.

Конечно, германский офицер не мог этого знать — да и Чуфаров не лез на рожон раньше времени, хотя заряжающий уже загнал фугас в казенник. Но когда впереди послышался шум мотора, старший лейтенант рискнул двинуть вперёд. Заметив же тягач с гаубицей на прицепе, старлей довольно оскалился — и всадил гранату в открытую рубку машины! Туда, где собрался немецкий расчет…

Чуфаров не промахнулся — и проломивший борт фугас рванул внутри, устроив в «десантном» отсеке кровавую кашу. Немецкий мехвод, правда, не пострадал, с испуга вдавив педаль газа в пол, надеясь уйти с пушкой от советского танка! Но не пожалев бронебойной болванки, старший лейтенант всадил ее в мотор тягача.

Немецкая машина тотчас сбавила ход…

Последний акт драмы разыгрался с началом польской атаки. Белополяков можно считать кем угодно и сколь угодно обвинять их «войско» в слабости, в неспособности на равных драться с вермахтом — и все укоры будут справедливы, но! Немцы побеждали их за счет лучшей организации армии и кратного превосходства в техническом оснащении — а вот в рукопашной бой пошел на равных… Там, где выстрелы гремят в упор, а смерть приближается к врагу на остриях заточенных штык-ножей — там ляхи не спасовали, с отчаянной яростью бросившись в драку! Замелькали штыки, захрустела разрываемая ими плоть — а приклады заклинивших карабинов с такой силой обрушились на добротные немецкие каски, что дерево не выдержало, раскалываясь от ударов… Редкие выстрелы зольдатских «маузеров» и офицерских «вальтеров» не остановили отчаянного польского натиска — а бронетранспортеры на сей раз ничем не смогли поддержать свой десант. Едва они только сунулись вперед — как тут же поймали несколько бронебойных болванок от трех советских танков. Уцелевшие БТР попятились назад, пытаясь подхватить бегущих за ними горных егерей…

Но и лобовая броня «ганомагов» не способна выдержать удара разогнавшейся до малинового свечения болванки. Не говоря уже о корме и бортах — тем не остановить и фугаса! А ведь именно в корму бронетранспортера, эвакуировавшего полковника Шернера и штаб кампфгруппы, угодила фугасная граната… Устроив в десантном отделение настоящую мясорубку.

Глава 8

… — Слава Украине!

Твою ж налево… Да откуда⁈ Чего-чего, а боевого клича украинских националистов я здесь и сейчас услышать не ожидал… И собственно, очень зря — ведь Львов всегда был «столицей» местных нацистов! В бывшем австрийском Лемберге Габсбурги активно поддерживали националистическую идеалогию «украинствующих» униатов, намекая, что могут принять их в австро-венгерскую семью как равных. На самом же деле имперская верхушка противопоставляла своих «украинцев» лояльным Российской империи русинам, сохранившим верность Православной церкви… Причём последним в годы ещё Первой Мировой австрияки устроили полноценный геноцид с истреблением гражданского населения в концлагерях.

Разделяй и властвуй, все по классике! Кстати, австрийцы не только настроили своих «украинцев» против русин и собственно Российской империи, но также и католиков-хорватов (своих подданных!) против православных сербов. Второго политического противника и потенциального врага… И это при том, что по крови и происхождению хорваты и сербы — братья! Однако уже в годы Второй Мировой братья-хорваты устроили братьям-сербам полноценный геноцид — дошло до соревнований, кто больше зарежет гражданского населения «серборезами» или забьёт «сербомолотами».

Но это дела балканские — а вот местная «оун» (организация украинских националистов) перед началом Второй Мировой как раз искала контакты с немцами… Боевые отряды в её составе существовали со времен Гражданской (всякие «сичивые стрильцы») — так что нечего удивляться и удару в спину… Сам дурак, что не подумал ранее о подобной возможности — и оставил при штабе единственный пулеметный броневик!

Все эти рассуждения и воспоминания безумным калейдоскоп мыслеобразов промелькнули в голове — пока ещё Сорокин падал на спину. В то время как из подворотни на противоположной стороне улицы выскочил тучный здоровяк в кепи и вислыми седыми усами, сжимающий в руках маузеровский карабин:

— Слава Украине!

Крепкий и упитанный, словно кабанчик, оуновец ринулся в нашу сторону с бешено выпученными глазами — потрясая карабином с примкнутым штыком. Кажется, это он кинул бутыль с зажигалкой и первым выстрелом уложил Сорокина — а вот второй сделать уже не смог; что-то не так с затвором… Я отстраненно подумал, что «маузер» его наверняка польского производства, первых серий — у тех часто были проблемы с затворами. А ещё мимоходом отметил, что руки здоровяка дрожат, отчего блестящий штык-нож ходуном ходит.

Дрожат не иначе как от страха и напряжения…

Все это я отмечаю про себя с удивительной чёткостью и точностью, наблюдая за происходящим словно бы со стороны, как-то отстраненно. Также шок… А между тем, за седоусым украинцем из-за подворотни вынырнули ещё несколько человек; вразнобой ударило несколько поспешных, неточных выстрелов. Однако среди нацистов есть и грамотный стрелок, упрямо и решительно вскинувший к плечу родную трехлинейку… Тщательно целиться, падла!

— Петя, назад!

Первым опомнился Дубянский; рванув из кобуры самовзводный «офицерский» наган с потертой рукоятью, он принялся спешно стрелять с колена. Завалился на полпути здоровяк с маузеровским карабином, получив сразу две пули в грудину; пошатнулся стрелок с трехлинейкой, схватившись за раненую в локоть руку… Вторая пуля ударила его чуть повыше ключицы, толкнув стрелка назад — а ещё трое бежавших в нашу сторону оуновцев завалились прямо на брусчатку, защелкав затворами.

— Назад!!!

Начштаба крепко рванул меня, слепо схватив правой рукой за гимнастерку; наган он перехватил левой — и ещё дважды пальнул в ближнего к нам, растянувшегося на брусчатке нациста… Я не увидел, попал полковник или нет. Рывок Дубянского был такой силы, что я невольно поднялся на ноги — и дёрнулся назад к дверному проёму! Но тут с дороги грянул ответный выстрел — и Василий Павлович с болезненным вскриком пошатнулся, привалившись к стене.

Наверное, залегшие стрелки добили бы нас обоих… Раненого в плечо начштаба, расстрелявшего все, кроме одного, патроны нагана. И меня, бестолково замершего на месте от растерянности и шока — вытянувшегося во весь рост! Да бестолково дергающего клапан на кобуре отчаянно дрожащими руками…

Заревел движок горящего с кормы бронеавтомобиля — а из башни, уже повернувшейся в сторону оуновцев, ударил вдруг пулемёт. Одна, вторая очередь — и вот уже стрелки безжизненно распластались на брусчатке, испачкав её собственной кровью.

Странно, я успел списать броневик со счетов — даже не подумав, что моторное отделение его расположено впереди. А горящая корма не имеет никаких щелей, в кои мог бы затечь горящий бензин… Но как же медленно тянется для меня скоротечный на деле бой!

Наконец-то справился с клапаном кобуры, рванув рифленую рукоять ТТ. Для танкиста пистолет не по уставу, танкисты вооружены наганами на случай, если придётся стрелять сквозь узкие амбразуры боевой машины… Интересно, а в жизни хоть раз такое было, чтобы экипажу довелось в бою пострелять из амбразур танка?

Глупый, ненужный сейчас вопрос… Пистолет стоит на предохранительном взводе — но опустив курок большим пальцем вниз, я сноровисто передернул затвор, досылая первый патрон в ствол.

В магизине осталось ещё семь…

Некстати вспомнилось, как руководитель школьного военно-патриотического клуба, «казак» Слава показывал тэтэшник нам, тогда ещё старшеклассникам. Не знаю, был ли казаком Слава по крови, но по духу точно им был — и не каким-то ряженым клоуном, а воевавшим в Чечне отставником… Вот он и показал нам фокус с предохранительным взводом курка на пистолете ТТ — и как с него курок снять.

Честно сказать, никогда не думал, что это знание мне пригодится!

Увы, пригодится: бой ещё не окончен. Если первую группу оуновцев, выбежавших из-за ближней подворотни, достойно встретил Дубянский и добил экипаж броневика, то вторая показалась из-за дальнего угла стоящего напротив дома. Стрелок, умело спрятавший корпус за кирпичной кладкой и целящийся с левого плеча — и два рванувших к броневику «гранатометчика» с толовыми шашками в руках. Бикфордовы шнуры последних вовсю дымятся…

— Ах вы твари!

Я открыл не шибко-то и прицельный, беглый огонь в сторону «гранатометчиков» — дав выход напряжению, охватившему все моё естество с началом боя. Дрожащими руками, по бегущим оуновцам получилось откровенно плохо — первый, второй, третий выстрел в молоко… И только четвертым удалось зацепить одного из гранатометчиков уже в момент броска!

Совсем молодой ещё русый парень дёрнулся, но устоял на ногах. Однако бросок толовой шашки вышел неточным: она не долетела до броневика, к тому же упала сильно правее… Зато второй оуновец закинул взрывчатку точно под заднюю ось «бэашки»!

— Уходи!!!

Правую руку вдруг что-то обожгло; не обращая внимания, я закричал мехводу, отчаянно махнув рукой — и боец меня понял, резко дав газку… Тол рванул позади броневика, крепко тряхнув машину — а сильный толчок воздуха бросил меня на спину.

Спасая от второго, более точного выстрела — пуля ударила в кирпичную кладку точно над моей головой.

Первого выстрела я не услышал в горячке боя — вот почему с каждым мгновением все сильнее жжёт бицепс… Про стрелка-оуновца я просто забыл. Однако же боль словно отрезвила меня, как-то успокоила что ли. Привалившись спиной к стене и даже не пытаясь встать, я поднял пистолет на уровень глаз — совместив планку мушки и прорезь целика на одной линии с головой вражеского стрелка.

Между нами метров тридцать от силы…

Одновременно с тем сердце моё словно замерло, а в груди захолодело — оуновец уже передернул затвор карабина; третьей пулей он не промажет… Я это не сколько понял, сколько почувствовал — и все равно неспешно, даже как-то мягко потянул за спуск.

Голова врага дёрнулась, откинулась назад — и неестественно выгнувшись, стрелок рухнул спиной наземь. А я только теперь выдохнул, как-то даже удивленно таращась на срезанного мной нациста. Неужели попал⁈

А ведь стоило мне хоть чуть-чуть дернуться, качнуться — и пуля ушла бы в сторону…

Над головой захлопали частые пистолетные выстрелы — из окон здания, служащего нам импровизированным командным пунктом, наконец-то открыли огонь поляки. Впрочем, как долго длится огневой контакт? Минуту, полторы от силы? Ощущение времени у меня сильно сбилось — оно и понятно, всё-таки первый бой… Ляхи срезали целящегося в меня гранатометчика, успевшего достать пистолет из кармана и придерживающего раненого товарища. Столь же молодой оуновец, он не сразу нажал на спуск — занервничал, испугался? Шок первого боя, как и у меня? Не успел дослать патрон, не снял с предохранителя? Просто растерялся? Не знаю… Против броневика парень действовал умело, грамотно — но может и духа ему хватило лишь на отчаянный рывок к броне и бросок толовой шашки?

Так или иначе, поляки срезали обоих; вновь застрочил «дегтярев» броневика, открывшего огонь вдоль улицы. «Бэашка» теперь сдает назад, уже практически потухшей кормой к КП, не прекращая палить из пулемёта — невольно прикрыв огнём и нас с начштаба… Дубянский рывком поднялся на ноги и с трудом ввалился в дверной проем, кивком головы приглашая за собой. Бледный от боли, он упрямо закусил губу, не выпустив нагана из пальцев; разрядив остаток обоймы в сторону оуновцев, вновь показавшихся из-за угла соседнего дома, я нырнул вслед за товарищем.

— Обоих подковали, мрази!

Василий Павлович добавил ещё парочку непечатных, крепких выражений, после чего обернулся ко мне — и неожиданно подмигнув, с лёгким оттенком бравады заметил:

— Ничего, мы им также крепко врезали — так что ли, Пётр Семеныч⁈

Мне осталось лишь молча кивнуть, на что начштаба добавил:

— Стрелка хорошо уделал, прямо в лоб! Взял себя в руки, а то ведь по началу-то растерялся… Да с кем не бывает, Семеныч, война! Бывал в бою раньше, нет — а когда от риска отвык и пули над головой засвистели, то и руки невольно затрясутся… Верно я говорю?

— Верно…

Я отозвался эхом, не желая развивать разговор. Настоящий Фотченков — командир боевой и бывалый, в Испании в танках сражался, был ранен. Но для меня это первый бой, едва не ставший последним… Хотя в сущности, какой это бой по сравнению с тем, что уже кипит на высотах? Ну, судя по звукам артиллерийской канонады уже кипит… Да никакой! Так, мелкая стычка, перестрелка с террористами. Думаю, подготовленные солдаты тем же числом нас обязательно положили бы.

— Жаль только Сорокина, хороший был малый.

Василий склонился над погибшим командиром машины, чьи глаза, увы, уже неподвижно замерли — устремив свой взгляд в потолок. Вместе с начштаба мы с трудом сдвинули его в сторону, освободив проход, Дубянский забрал револьвер погибшего — а я указал на окровавленное плечо товарища:

— Палыч, тебя перевязать надо.

— Индивидуальные пакеты в машине имеются…

— Наверняка и у ляхов что-то найдём.

У панов офицеров, однако, ничего не нашлось — но оуновцы, получив жесткий отпор у штаба (в основном от экипажа геройского броневика), отступили. Так что я забрал индивидуальные пакеты из машины и кое-как перевязал полковника — благо, что пуля прошла навылет. Сложного, на самом деле, ничего нет — один из двух марлевых тампонов (тот, что неподвижный) требуется прижать к ране с одной стороны, второй наладить к выходному отверстию и туго перемотать бинтом. Хотя, конечно, все кажется таким простым на словах — на самом же деле от одного вида рваного человеческого мяса дурно становится… Да и полкан, хоть и бодрится, на самом деле потерял много крови — и теперь бледный, едва держится, чтобы не провалиться в спасительный сон. Я было предложил Палычу отдохнуть — но начштата решился во чтобы то ни стало дотянуть до окончания штурма высоток.

К слову, все сильнее ноет и мой поцарапанный бицепс… Хотя при перевязке выяснилось, что речь идёт вовсе не о «царапине»: вражеская пуля вырвала добрый клок мяса. В бою-то боль особо не чувствовалась из-за адреналинового коктейля в крови — а вот теперь рана буквально горит, и пить все время хочется…

Про вызов комкора я совершенно забыл — и только когда в помещение штаба аккуратно зашёл водитель, в нерешительности замерший в дверях и ищущий меня взглядом, на ум отчего-то сразу пришёл Голиков. Быстро кивнув Сикорскому, я покинул командный пункт, следуя за водителем… Генералу, кстати, я уже успел высказать о работе польской жандармерии и полиции. Как и о том, что думаю о командующем гарнизоном осажденного города — где боевики умудряются нанести удар в тыл! Причём в выражениях не стеснялся, хотя новый переводчик, по всей видимости, и пытался сгладить углы… Тем не менее Францишек сильно побледнел, на скулах его заиграли желваки. На некоторое время он покинул командный пункт — а из соседней комнаты отчётливо раздался крик бригадного генерала, распекающего подчинённых по телефонной связи…

Ну, очевидно, теперь и мне доведётся выслушать много нелицеприятного на свой счёт.

Нырнув в довольно узкое нутро бронеавтомобиля, отчётливо пахнущего гарью (хотя бензин лишь оплавил краску — это вам не заводская «КС» с температурой горения 1000 градусов!), я вновь похвалил экипаж:

— Братцы, наградные на вас подпишем, как только начштаба в себя придёт. Молодцы, орлы! Как оуновцам врезали, а⁈

Бойцы смущённо промолчали — но судя по блеску глаз водителя, похвала моя пришлась к месту, порадовала… Сам же я нетвердой рукой взял тангенту рации — и, глубоко вдохнув, словно перед нырком в ледяную воду, негромко произнёс:

— Комбриг Фотченков на связи.

Рация захрипела тяжёлым, этаким даже давящим голосом:

— Фотченков, что там у тебя? Почему сразу не ответил?

— Товарищ комкор, командный пункт был атакован украинскими националистами. Убит командир радийной машины, ранен начальник штаба Дубянский.

Голиков довольно резко — и неожиданно для меня переспросил:

— А сам?

— Сам… Также ранен, но легко.

— Понял… Что с немцами, почему Шарабурко запросил авиационную поддержку? Что там вообще происходит у вас, Фотченков⁈

Под конец вопроса голос командующего армии всё-таки срывается на крик. Я же стараюсь отвечать спокойно — хотя собственное раздражение в груди постепенно нарастает:

— Авиация была нужна в качестве поддержки для штурма высот 374 и 324, занятых немцами.

— Ты что, Фотченков, совсем с ума сходишь⁈ Какой штурм, у нас приказ с немцами в бой не вступать! Комбриг, ты знаешь, что такое приказ⁈

— Товарищ комкор, я знаю, что такое приказ. Но очевидно немцы подобного приказа не имели! В течение текущего дня врагом из засады были атакованы делегаты связи, разведчики старшего лейтенанта Чуфарова — а днем первая и третья роты моего батальона. Одна попала под воздушный налёт фрицев, вторая вступила в бой с немцами в районе железнодорожного вокзала — после того, как её головной дозор обстреляли из пулемёта. Враг был разбит и выбит с занимаемых позиций — сейчас же идёт совместный с поляками штурм ключевых высот, занятых немцами.

Как ни странно, Голиков дал мне выговориться — и только после ответил, едва сдерживая эмоции:

— Фотченков! Да ты хоть понимаешь, что за нарушение приказа пойдёшь под трибунал⁈ Что ты творишь…

Выдержка окончательно изменила комкору, сорвавшемуся на крепкую брань — и мне пришлось дослушать её до конца… Чтобы после яркого, насыщенного замысловатыми эпитетами монолога командующего сухо и деловито поинтересоваться:

— Товарищ комкор, из-за отсутствия авиаподдержки штурм господствующих над городом высот обернулся тяжёлыми потерями. Сейчас бой затухает, мы выбили противника, но потери ещё подсчитываем… В строю хорошо, если с десяток танков наберётся! Оставшихся в наличии сил удержать город мне не хватит. Немцам подходят подкрепления, не сегодня завтра начнётся генеральный штурм. Так когда мне ждать свои подкрепления⁈

Глава 9

В рабочем кабинете секретаря ЦК ВКП(б) СССР Иосифа Виссарионовича Сталина горел мягкий, приглушенный свет абажура. Вкупе с благородным оттенком дубовых панелей, коими обшит весь кабинет, а также зелёным сукном стола, свет абажура создавал довольно приятную, даже расслабляющую цветовую гамму… Здесь было уютно.

Однако собравшиеся в кабинете «вождя» члены его ближнего круга расслабленными отнюдь не выглядели. Напряжённо-обеспокоенные взгляды, обращенные к Иосифу Виссарионовича и бледные от волнения лица; Климент Ефремович Ворошилов, председатель главного военного совета и маршал Советского Союза невольно потянул от себя ворот кителя, словно тот врезался ему в горло. А народный комиссар иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов время от времени промокал вспотевший лоб кипельно-белым платком… Сталин же несколько рассеянно набивал трубку табаком из папирос «Герцеговина Флор»; какое-то время он молчал, словно бы целиком поглощенный этим неспешным, таким знакомым и размеренным процессом — и только закурив, обратился к присутствующему за столом начальнику Генштаба:

— Товарищ Шапошников, докладывайте.

Борис Михайлович мгновенно вытянулся в струну, словно на параде, демонстрируя отменную «старорежимную» офицерскую выправку:

— Иосиф Виссарионович, докладываю. В ночь с 18 на 19 сентября передовой отряд Волочиской группы войск шестой армии Голикова под командованием комбрига Фотченкова зашёл в город Львов…

Со стороны Шапошникова последовал развёрнутый доклад о событиях последнего дня, приведших к столкновению с немцами. В частности, он доложил и о двух утренних ударах германцев, нанесенных из засад, и об ультиматуме комбрига, требующего от полковника Шернера вывести свои части из города… Тут, правда, доклад командарма первого ранга прервал начальник главного политуправления Красной армии Лев Захарович Мехлис:

— Слишком много на себя комбриг взял! Почему не согласовал свои действия с политическим руководством и командующим армии⁈ Кто ему дал право ставить немцам ультиматум⁈

Однако прежде, чем Мехлис озвучил бы напрашивающийся вывод о том, что комбриг Фотченков является главным виновником разразившегося конфликта (достойным«высшей меры»!), его неожиданно сбил с толку негромкий, вкрадчиво-мягкий вопрос наркома НКВД:

— Вячеслав Михайлович, вы не напомните мне — обговоренная с немцами демаркационная линия ведь пролегает значительно западнее Львова? Если я не ошибаюсь, на перегорах с Риббентропом мы договорились установить границу по первому варианту линии Керзона — не по второму?

Молотов удивлённо округлил глаза, не иначе от неожиданности — но тут же громко, поставленным голосом опытного дипломата ответил:

— Совершенно верно, Лаврентий Павлович. Львов обсуждался в ключе именно советской зоны влияния и неотъемлемой части УССР.

Берия развернулся к Сталину, направив на «вождя» вопросительный взгляд умных серых глаз из-под пенсне. Он не счел необходимым спрашивать — а что тогда вообще немцы делают во Львове? Иосиф Виссарионович итак его прекрасно понял, согласно кивнув в ответ: мол, замечание принимается. Однако обратился он к Шапошникову:

— Борис Михайлович, продолжайте… И я попрошу больше не перебивать докладчика.

Начальник Генштаба, все ещё стоящий навытяжку, коротко кивнул и продолжил:

— По истечению срока ультиматума батальон 24-й лтбр Фотченкова при поддержке двух эскадронов спешенных бойцов 5-й кавалерийской вошли в город. В районе железнодорожного вокзала передовая группа одной из ротных колонн столкнулась с немецкими саперами, устанавливающими противотанковые мины… Считаю необходимым отметить, что до настоящего дня у польского гарнизона во Львове не бало танков — и что пулеметный огонь открыли с немецкой стороны.

Сталин согласно кивнул, приняв во внимание замечание командарма, после чего Шапошников продолжил:

— После огневого контакта наши танкисты выполнили приказ комбрига — уничтожить врага в случае агрессии с его стороны. Приказ был отдан после утреннего столкновения с немцами… Одновременно с начавшимся в районе вокзала боестолкновением, над городом появились немецкие пикировщики, атаковавшие вторую ротную колонну батальона. Последних отогнало дежурное звено советских истребителей, выполняющих патрулирование в районе Львова… Также следует отметить, что наши «соколы» знали о нахождение в городе передовых частей бригады. Об этом успел сообщить полковой комиссар 24-й лтбр Макаров — так что истребители приняли решение вступить в бой с немцами, увидев на земле горящие танки.

При упоминание полкового комиссара лицо Мехлиса неприязненно скривилось — как же, и его подчинённый допустил промах! Однако перебивать он уже не решился — в то время как Шапошников продолжил:

— После боестолкновения Фотченков вышел на связь с комбригом 5-й кавалерийской Шарабурко, находящемся в Тарнополе, запросил подкрепления, воздушную поддержку для атаки господствующих над городом высот. Комбриг Шарабурко попытался согласовать этот вопрос с комкором Голиковым… Но в течение двух часов не мог связаться с ним вследствие того, что сам командующий армии находился на марше — не добивала радийная связь. Когда же Голиков узнал о случившимся, он сам вызвал Фотченкова, собираясь дать приказ остановить боестолкновение с немцами — и при необходимости оставить Львов.

— Разве ставка давала приказ оставить Львов?

Борис Михайлович поперхнулся, услышав негромкий вопрос вождя, на мгновение выдержка словно бы изменила ему… Но начальник Генштаба тотчас собрался:

— Никак нет, товарищ Сталин! Разрешите продолжать?

— Продолжайте, товарищ Шапошников…

Командарм энергично кивнул, после чего заговорил, печатная каждое слово:

— Довести приказ до Фотченкова комкор не успел: первый сеанс связь был прерван в связи с нападением на штаб бригады украинских националистов…

Тут Иосиф Виссарионович бросил в сторону Берии вопросительный взгляд, на что Лаврентий Павлович коротко отозвался:

— Отработаем.

Межде тем, начальник Генштаба, сделав короткую паузу, продолжил:

— После того, как повторно удалось связаться с комбригом 24-й лтбр, бой в городе был уже завершён.

Сталин негромко уточнил:

— Каков результат боестолкновения с немцами?

— Противник последовательно выбит с железнодорожного вокзала и господствующих над городом высот 324 и 374. Однако следует отметить, что штурм высот был разработан совместно с белополяками — и с их стороны в бою участвовали три пехотных батальона и бронепоезд. Плюс полевая артиллерия поляков поддерживала атаки на высоту 374.

— Хм… С поляками, значит, договорился… А какими силами располагали немцы?

— Также три батальона горных егерей при поддержке батарей лёгких противотанковых орудий, мелкокалиберных зенитных автоматических пушек и взвода полевых гаубиц.

— Значит, силы штурмующих были примерно… Равны с обороняющимися?

— Так точно, Иосиф Виссарионович.

Сталин замолчал, в очередной раз затянувшись дымом из трубки. Замолчал и Шапошников, не решаясь сесть — командарм чувствовал, что со стороны вождя последуют ещё вопросы, и чутье его не подвело. Секретарь ЦК негромко, с привычной ему хрипотцой и лёгким акцентом уточнил:

— Товарищ Шапошников, как вы охарактеризуете действия комбрига Фотченкова и комкора Голикова?

Борис Михайлович не стал растекаться мыслью по стеклу — он знал, что вождь интересуется его мнением именно как профессионального военного, и мнение это ценит. Поэтому и докладывал чётко по-уставному, напирая на факты:

— Комбриг Фотченков действовал вопреки указанию не открывать огонь по немцам, но согласно устава — и только после того, как сами немцы первыми нанесли удар. Также следует отметить, что его кандидатура на должность командира передовой группой, следующей занять Львов, была утверждена Голиковым — именно потому, что это инициативный, смелый и волевой командир, способный на переговорах добиться сдачи города поляками.

Сделав короткую паузу, Шапошников продолжил:

— Лично я считаю, что Фотченков не исчерпал всех возможностей избежать конфликта с немцами. Однако прямая агрессия со стороны германцев, сам факт их нахождения во Львове и отказ покинуть город ставят под вопрос целесообразность переговоров с ними. С точки же зрения военного искусства… Комбриг Фотченков с задачей справился, выбив противника из Львова.

Последняя фраза командарма первого ранга значила очень много — фактически, Шапошников позволил себе выразить личную оценку действий рискованного и возможно, зарвавшегося комбрига, участь которого уже предрешена. Но Сталин не выразил неудовольствия, а лишь коротко попросил:

— Продолжайте, Борис Михайлович. Как охарактеризуете действия комкора Голикова в данной ситуации?

Однако ответить глава Генштаба не успел. К воождю нетерпеливо развернулся Ворошилов, прямо и без страха посмотревший в глаза старого товарища — и даже друга:

— Теряем время, товарищи. Что обсуждать сейчас Голикова, когда на пороге война! Хотя считаю необходимым сообщить, что на остальных участках демаркационной линии немцы не пытаются продвинуться вперёд — как и открыть огонь по нашим войскам. Ко Львову же противник выдвинулся ещё 12 числа — преследуя отступающие к румынской границе польские части.

Сталин внимательно посмотрел на Климента, словно бы изучая старого товарища. Он многое мог простить ему — да и наедине общался как с равным… Тем не менее, вождя несколько насторожил тот факт, что Ворошилов перевёл стрелки разговора, как только речь зашла за Голикова. Не так давно маршал проголосовал против резолюции на арест Голикова, чем спас комкора… Однако сейчас вождь не стал развивать эту мысль — в настоящий момент это было действительно не столь важно.

— Товарищ Молотов, что там у нас по дипломатической линии? Как комментируют ситуацию сами немцы?

Вячеслав Михайлович, сильно побледнев, севшим от волнения голосом негромко ответил:

— Никак, товарищ Сталин. На настоящий момент фюрер не принял нашего посла, немецкий же посол не имеет никаких указаний по Львовскому инциденту… В том числе он не комментирует и тот факт, что германские подразделения находятся значительно восточнее демаркационной линии.

— Разведка?

Вопрос был обращен к Берии, так как внешняя разведка также входила в функции НКВД; Лаврентий Павлович ответил незамедлительно:

— В сторону Львова продолжает движение первая горно-егерская дивизия, а также восемнадцатый армейский корпус вермахта в составе ещё двух пехотных и одной танковой дивизий. Помимо того, в районе города также действует 5-я танковая дивизия; по данным разведки немцы готовили штурм Львова на 21 сентября… Вероятность вооруженного столкновения считаю очень высокой — генералы вермахта после сражения во Львове настроены очень решительно. Я бы даже сказал — воинственно по отношению к РККА.

Иосиф Виссарионович нахмурился, услышав последние слова, но акцентировать на них внимания не стал:

— В сущности, Лаврентий Павлович, вооруженное столкновение уже состоялось. Предлагаю дождаться встречи посла с немецким руководством, а уже после делать выводы о вероятности войны… А пока вопрос — какими мы силами располагаем в районе Львова?

На сей раз поднялся начальник Генштаба:

— В сторону Львова наступает Волочиская группа 6-й армии в составе трех кавалерийских и двух стрелковых дивизий, а также трёх танковых бригад — включая 10-ю «тяжелую», на вооружение которой состоят танки Т-28… Правда, в наступление участвуют два из трех батальонов бригады, ещё один находится в резерве.

— К 21 сентября группа успеет выйти ко Львову?

Шапошников энергично кивнул:

— Так точно, товарищ Сталин! На 21-е число штурм Львова также назначен и командованием 6-й армии… Однако товарищ Голиков поделился опасением, что концентрация советских и германских войск в районе Львова после случившегося инцидента грозит неконтролируемыми боестолкновениями. В связи с чем запрашивает инструкций на счёт дальнейших действий — не прекращая движения войск.

Сталин ответил не сразу, вновь затянувшись табачным дымом — после чего уточнил:

— Голиков отправил подкрепления Фотченкову?

— Никак нет, товарищ Сталин. Он передал приказ комбригу оставить передовой отряд и прибыть в расположение штаба армии. Фотченков приказ не воспринял, сославшись на перебои радиосвязи, после чего перестал выходить на связь. В свою очередь Голиков переподчинил 24-ю лтбр комбригу Шарабурко.

Сталин удивлённо вскинул брови, услышав о том, что Фотченков посмел игнорировать прямой приказ командующего — однако не стал пока уточнять за рискового наглеца.

— А Шарабурко уже вышел на Львов?

После крошечной, едва уловимой заминки Шапошников отрицательно качнул головой:

— Никак нет. Основные силы 5-й кавалерийской дивизии и 24-й легкотанковой бригады сосредоточены в Тарнополе. Дальнейшее наступление было приостановлено в связи с тем, что у танков закончилось топливо, а лошади устали.

— Лошади… Устали? На второй день советского наступления?

Сталин специально выделил интонацией «советского», словно бы указывая на то, что задет престиж СССР — после чего вкрадчиво поинтересовался:

— Напомните, на какой день немецкого наступления германские танки вышли к предместьям Варшавы?

На вопрос первым ответил Берия — предположив, что вопрос был адресован ему:

— На восьмой, товарищ Сталин.

— Во-о-от… А у нас на третий не могут наступать, лошадок жалеют, бензина в Тарнополе найти не могут…

В кабинете явственно повеяло холодком — хорошо знающие вождя члены его ближнего круга прекрасно видели, что он начинает злиться… Сильно злиться. Климент отвел взгляд от друга, опустил глаза — гнев был обращен на Голикова, после заступничества самого Ворошилова рассматриваемого едва ли не в роли протэжэ…

— Приказ на выдвижение Шарабурко во Львов будет отдан сейчас же. Разрешите покинуть кабинет?

— Идите, товарищ Шапошников…

Командарм по-уставному четко кивнул и вышел из-за стола. Но собравшись с духом, слово взял Климент Ворошилов:

— Иосиф Виссарионович, остаются открытыми два вопроса: каковы инструкции для Голикова, и что делать с Фотченковым?

Сталин ответил не сразу — взяв небольшую паузу, он несколько картинно выдохнул дым, и лишь после неспешно заговорил:

— Приказ комкору никто не отменял: Волочиская группа должна выйти ко Львову и реке Сан, где будет пролегать западная граница УССР. Столкновений с немцами по возможности избегать… Но в случае вражеской атаки — открыть ответный огонь. Сейчас ход за фюрером… Если он не хочет войны, Львовский инцидент удастся замять и теперь. Если он пойдет на поводу у собственного генералитета, уже нарушившего наше соглашение по границе раздела Польши… В таком случае, у нас нет другого выбора, кроме как воевать. В конце концов, мы рассматривали такую возможность с самого начала, товарищи… И готовили резервы.

Немного помолчав, Сталин выдохнул с очередным клубком дыма:

— Фотченкова пока оставить во главе танковой бригады, передав общее командование передовым отрядом во Львове комбригу Шарабурко. Я считаю, что наказывать Фотченкова преждевременно — комбриг действовал по обстоятельствам в условиях немецкой агрессии и полученного им боевого приказа занять Львов. И как правильно подметил товарищ Шапошников, в отношение немцев — не открывать огонь и не поддаваться на провокации — действовало именно указание… Дождёмся решения фюрера, посмотрим, будет ли наказан полковник Шернер — и уже тогда сделаем выводы по Фотченкову.

После короткой паузы Иосиф Виссарионович с невеселой усмешкой добавил:

— Ведь если начнётся война, комбриг добыл на ней первую победу — а победителей, как известно, не судят…

Лев Захарьевич Мехлис после этих слов злорадно усмехнулся. Он не любил ни Фотченкова, ни Голикова, ни кого либо ещё из политических руководителей, решивших вдруг податься в строевые командиры. А хорошо зная вождя и понимания его с полуслова, он ясно понял и смысл его ответа: если война начнётся, Фотченков останется на своём месте и продолжит воевать. Но если нацисты согласятся закрыть глаза — взамен, допустим, на публичное наказание командира, едва не развязавшего конфликт, самонадеянный комбриг тотчас пополнит когорту британских шпионов со всеми вытекающими в лице высшей меры… Хотя зачем британских — польских! Вон как быстро договорился с белополяками о совместном ударе против немцев! Значит, завербовали, значит, с самого начала действовал в их интересах, провоцируя войну СССР и Германии ради спасения Польши… Это даже может быть правдой, исключать ничего нельзя.

Ну а если нет — и что же? Разве одна невинная жизнь стоит большой войны?Конечно же нет!

И это даже не математика. Это политика…

Спустя некоторое время ближний круг разошёлся — и Иосиф Виссарионович остался наедине с Берией:

— Лаврентий, если начнётся война, Фотченков нам нужен — его опыт взаимодействия с поляками в боях против немцев следует распространить на всю польскую группировку, уже сдавшуюся нам… А также те части, что продолжают сопротивление германцам. И во главе польской Красной армии взамен сбежавших генералов поставить командира Львовского гарнизона — возвысим его, а он уже верно станет служить нам…

Нарком НКВД энергично кивнул, наедине позволив себе перейти на ты:

— Сделаем, Иосиф.

— И вот ещё что… Нужно внимательнее присмотреться к украинским националистам. Если они позволяют себе атаковать наши части в спину, то следует отнестись к ним также, как и к любому другому враждебному классовому элементу…

Глава 10

Штабной вагон специального поезда «Америка» вряд ли можно назвать роскошно убранным — как, впрочем, и ставку в «Орлином гнезде» в горах Таунус. Фюрер в быту довольно сдержан и аскетичен, не любит ярких красок и дорогих убранств. Его бункер, к примеру, имеет ровные, серые бетонные стены и обставлен самой простой деревянной мебелью… Что же, в штабном вагоне бронированные стенки покрыты деревом — в остальном лидер нацистов остаётся верен себе.

В вопросе отношения к роскоши рейхсминистр авиации Германии и командующий люфтваффе Герман Геринг является полной противоположностью своего вождя. Так, бывший командир легендарной эскадрильи «Рихтгофен» и друг «Красного Барона» уже отстроил себе шикарное поместье «Каринхалле» недалеко от Берлина — причём за счёт казны. Но вождь и не требовал аскетичности от своих приближенных — тем более от Геринга, так много сделавшего для прихода фюрера к власти… А абсолютно успешные действия подшефного генерал-фельдмаршалу люфтваффе в Польше лишь вознесли Геринга, укрепив его итак незыблимое положение в империи.

И тем не менее, в эту ночь сильно располневший после ранения в пах герой «Великой войны» был напряжен и сосредоточен. Как, впрочем, и прочие собравшиеся в штабном вагоне фюрера — за исключением, разве что, Рудольфа Гесса.

— Война с Россией нам сейчас невыгодна, мой вождь. Бесконечно невыгодна! Огромные расстояния — и приближающаяся осенняя распутица. Не говоря уже о том, что полутора миллиона солдат нам просто не хватит, чтобы оккупировать — а главное, удержать столь огромные площади! И даже если провести мобилизацию, где взять столько стрелкового оружия — да банально карабинов, чтобы обеспечить ими новые дивизии? Стоит ли также напоминать фюреру в присутствии начальника верховного командования вермахта, что у нас банально нет планов войны с Россией⁈

Генерал-полковник Кейтель, чем-то похожий на готовящегося к драке бульдога, бросил в сторону Геринга непризненный взгляд. Но заметив внимательный взгляд самого фюрера, обращенный уже в его сторону, встал навытяжку:

— Мой вождь! Следует отметить, что польских трофеев, а именно карабинов «маузер» поздних серий, ручных и станковых пулеметов вполне достаточно, чтобы хоть сейчас вооружить ещё полмиллиона зольдат. И пусть новые части будут уступать в выучке и оснащению кадровой армии, однако они вполне смогут контролировать занятую нами территорию… Что же касается планов наступления вглубь России — то я считаю возможным нанести удар в направление Киева и выйти к Днепру до начала непроходимость осенней распутицы…

Взяв краткую паузу, прочистить горло, Кейтель добавил:

— В случае, если мы сумеем разбить во встречном сражение вступившие в Польшу войска большевиков… Так вот, в этом случае я считаю возможным дойти до Киева и взять под контроль богатые черноземом, плодородные земли Украины. Что касается планов наступления в этом направление… Определённые наработки у нас уже есть.

Хозяин вагона бросил в сторону генерал-полковника ещё один острый, испытывающий взгляд, после чего обратился к начальнику абвера, вице-адмиралу Канарису:

— Вильгельм, напомни — каковы силы большевиков в Польше?

«Лис» словно бы задумчиво потёр лоб:

— По данным разведки они уступают нам в живой силе, мой фюрер, практически втрое — но в авиации у нас паритет, а танковые войска большевиков могут превосходить панцерваффе и качественно, и количественно. По крайней мере, если судить по боевым действиям в Испании, подавляющее число наших лёгких панцеров уступают советской копии «Виккерса» и «Микки-Маусу».

— Если судить по Испании, их самолёты давно и прочно устарели! У большевиков нет истребителя, способного угнаться за «мессершмиттом» — и как только мы разгромим их в небе Польши, наши бомбардировщики сожгут танки врага прямо в походных колоннах!

Слово взял Рудольф Гесс, ближнее лицо и старый сподвижник фюрера; фактически — его личный секретарь, хотя и имеющий должность рейхсминистра… Как и большинство прочих сподвижников фюрера, Гесс воевал на фронтах Великой войны. В том числе дрался с русскими в Румынии и не единожды был ранен — что естественно, не добавляло ему симпатий к презренным славянам… Уже под конец войны он стал боевым летчиком — а в 20-х был активным участником боев с рурскими и баварскими коммунистами.

Став секретарём вождя нацистов после совместного тюремного заключения, Гесс одновременно с тем стал и его заместителем по партии НСДАП. И хотя Рудольф отошёл от дел армейских, но испанским опытом «легиона Кондор» всячески интересовался. Особенно, действиями авиации… Этот мужественно-красивый, высокий и статный мужчина был фанатично предан фюреру и в точности разделял его взгляды в отношение «азиато-большевиков» и «братского арийского народа» англичан. Первые были презренными врагами, вторые — природными союзниками; провал летних переговоров в Лондоне, где немцам и британцам так и не удалось разделить сферы влияния в Европе и африканских колониях, Гесс воспринял как личную трагедию. Крутой разворот в политике фюрера по отношению к СССР — не слишком-то и нужной политической уловкой… Зато столкновение с большевиками в Лемберге Гесс счел логичной прелюдией к нужной и столь справедливой войне — обрадовавшись ему, словно ребёнок торту на день рождения! А потому сейчас он с убежденностью фанатика доказывал, что сама история предоставила немцам шанс исполнить их историческую миссию… Знаменитый «натиск на Восток», расширение жизненного пространства германцев за счёт «недочеловеков»-славян:

— Мой вождь! Русские атаковали наши части в Лемберге, убит командир кампфгруппы полковника Шернер! Разве мы можем спустить на тормозах подобное оскорбление вермахта — и всей германской нации⁈ И как скажется наше молчание на настроении офицерского корпуса⁈ Ведь если мы не теперь не ответим, 19 сентября станет днем национального позора! А уж если вспомнить, что большевики ставили Шернеру ультиматум покинуть Лемберг — по-сути, трусливо бежать, поджав хвост — да ещё и требовали извиниться перед убитыми в бою евреями… Это же недопустимо! Русские сознательно шли на конфликт — и я ни за что не поверю, что какой-то бригадный генерал позволил себе такую дерзость без санкции Сталина!

Эмоциональная речь Гесса была мало похожа на стройные рассуждения Геринга, приправленные незыблимым авторитетом главы люфтваффе. Также, как и на сухие, по-армейски емкие комментарии Кейтеля, на задумчивые — и в тоже время подкупающие своей рассудительностью слова Канариса. Нет, секретарь фюрера отчаянно горячился, он говорил не умом, но сердцем — однако именно этот эмоциональный спич нашел самый живой отклик у вождя! Однако же последний, при всей своей эмоциональности (и стойкому мистицизму) прежде всего слушал голос разума. Так что теперь он лишь хмуро, неприятно-скрипуче заметил:

— Как я могу начать войну с большевиками, когда в спину в любой момент ударит Франция?

Но Гесса это замечание никоим образом не смутило:

— Пока Чемберлен остаётся премьер-министром, французы преданно смотрят ему в рот — и не решаться даже залетать за «линию Зигфрида»! Не говоря уже о том, чтобы наступать…

— Точно так. Пусть наконец уже сбудется радужная мечта Невилла столкнуть нашу Империю и русских! А когда мы истощим друг друга войной, англичане станут диктовать условия обеим сторонам… И да — они не преминут ударить нам в спину, если посчитают это выгодным для себя.

Генерал-фельдмаршал авиации (к слову, единственный в своём роде), Геринг говорил разумные вещи, однако Гесса было не остановить:

— Ну какая может быть война на истощение, когда русских втрое меньше⁈ Мы разобьем их сунувшиеся в Польшу дивизии также легко, как и самих поляков! А ведь Сталин в свое время проиграл битву за Варшаву Пилсудскому — так что поляки были явно покрепче большевиков! Мы уничтожим армию врага и дойдём до Москвы — а когда перспектива разделить Россию на колонии станет явной… То будьте покойны мой вождь: англичане не упустят возможности поставить точку в её истории — и урвать свой кусок необъятных земель!

Словно бы невзначай, Канарис негромко добавил, тонко уловив настроение самого фюрера:

— Передовые части 6-й армии большевиков продолжают наступать в сторону Лемберга. Однако основные силы их растянулись на пути к Тарнополю — и на шоссе Тарнополь-Лемберг. Мои специалисты прогнозируют, что завтра шоссе будет под завязку забито войсковыми колоннами врага… Идеальное условие для уничтожение их с воздуха — при условии, что наших пикировщиков прикроет достаточно количество «Эмилей» Мессершмитта. Как вы считаете, Герман?

Теперь уже начальник люфтваффе бросил неприязненный взгляд в сторону главы разведки — но промедлив пару секунд, нехотя кивнул… Фюрер же, подумав немного, вновь обратился к Кейтелю:

— Позвольте узнать, каковы настроения в армии, генерал-полковник?

Кейтель, вновь выпрямившись, ответил не сразу — Россия с её необъятными просторами его смущала… Если не сказать «пугала». А русские никогда не были мальчиками для битья — ни в Великую войну, ни в Испании. Однако вермахту под его командованием представилась реальная возможность разбить русских по частям! Сперва втрое уступающие им войска в Польше, затем спешно перебрасываемые к границе резервы, что неминуемо вступят в бой с колёс… И также неминуемо проиграют. А заняв Украину с её житницами и разбив красных в бою, можно навязать Сталину выгодный для немцев мир. Наподобие «Брестского», что большевики уже один раз подписали… Потому Кейтель не решился делиться своими неясными волнениями, честно ответив фюреру на прямой вопрос:

— После Лемберга армия жаждет драки, мой вождь. Зольдаты Рейха ждут лишь вашего приказа… А его отсутствие будет воспринято как слабость.

Фюрер невольно усмехнулся:

— Выходит, Сталин не оставил мне выхода? Что же, Герман — необходимо подготовить воздушный удар по колоннам противника такой силы, чтобы русские сразу поняли, кто хозяин в небе Польши! Да и не только в воздухе… Обеспечь переброску требуемого числа бомбардировщиков в сторону Лемберга — в также обеспечь им достаточное прикрытие нашими истребителями. Кейтель… Напомните, на какое число восемнадцатый армейский готовил штурм Лемберга?

— На 21-е, мой вождь.

Пожевав губами, хозяин вагона недовольно скривился:

— Поздно. Пусть мотопехота и панцеры второй танковой нанесут удар уже завтра — при поддержке артиллерии первой горно-егерской. Русских, нанесших поражение Шернеру, необходимо разбить как можно скорее — это вопрос чести и престижа вермахта, Рудольф все правильно подметил… Да и плацдарм в Лемберге для последующего штурма города будет не лишним.

— Слушаюсь, мой вождь!

Канарис позволил себе улыбку с лёгким оттенком самодовольства — после чего уточнил:

— Когда планируем вручить советскому послу ноту о начале войны?

Фюрер вернул главе абвера насмешливую ухмылку, после чего ответил:

— Согласуем с генерал-фельдмаршалом и генерал-полковником время воздушного удара и атаки танкистов на Лемберг — и примем советского посланника… За полчаса до времени «Х».

Геринг и Кейтель синхронно кивнули — после чего фюрер вновь обратился к начальнику верховного командования вермахта:

— Вильгельм, до личного состава следует обязательно донести тот факт, что русские ударили первыми. Эпизоды обстрела их танков артиллеристами горно-егерской вспоминать не стоит — они все равно не знали, что стреляют именно в большевиков. А потому эта информация совершено излишня… Мы отвечаем на агрессию врага, а не наоборот!

— Мою фюрер, никакая дополнительная мотивация зольдатам не нужна, все итак в курсе вражеской атаки…

— Я не закончил говорить, Вилли. И впредь не имей вредной привычки меня перебивать.

Генерал-полковник мгновенно вытянулся во фрунт, преданно пожирая бывшего ефрейтора глазами — и последний продолжил уже чуть менее жёстко:

— Кроме того, доблестным зольдатам следует объявить, что на территории России они не стеснены никакими нормами и правилами в отношение оккупированного гражданского населения. На этот раз мы не повторим ошибки предшественников — жизненное пространство для германского народа должно быть очищено от славянского скота! Достаточно сохранить не более тридцати процентов — обеспечив наших колонистов рабочей силой для тяжёлого труда…

На последних словах встрепенулся уже Канарис, обратив на фюрера внимательный, хоть и без вызова, взгляд:

— Мой вождь, прошу вас заметить, что славянское население Украины не относит себя именно к русским — за исключением, разве что, восточных регионов республики… Более того, на территории Лемберга действует обширная националистическая организация, ведущая борьбу с поляками в интересах наступающей частей вермахта. Я считаю необходимым всячески использовать их — но одновременно тем распространяя мировоззрение этой группы на всю Украине, мы можем получить из её народа союзника и…

Фюрер остановил речь «Лиса» небрежным жестом руки:

— Вильгельм, используйте их в наших интересах столько, сколько потребуется. Можете обещать им автономию… Да можете обещать им все, что угодно. Когда же местные нацисты перестанут быть полезны — их ждёт участь штурмовиков Рема. Ещё одна ночь «длинных ножей»…

Канарису осталось только кивнуть — в то время как сам фюрер продолжил после небольшой паузы, с коротким смешком добавив:

— Что же касается самих «украинцев» — то можете не сомневаться, это русские… Я родился в Австро-венгрии — и знаю все фокусы Габсбургов, пытавшихся удержать развалившуюся империю. Они настраивали хорватов против сербов — и украинцев против русских, стремясь не допустить их единения в случае войны. Хотя по обе стороны границы жили одни и те же недочеловеки… Между тем, украинцы были представлены в Галицком сейме заместо русских лишь в 1895-м году — таким образом, этот «народ» старше меня всего на четыре года. Вы не находите это странным, Вильгельм? У нас нет никаких «союзников» на Украине — есть только слуги и помощники.

Вице-адмиралу осталось лишь согласно склонить голову, принимая все доводы фюрера — в то время как последний пафосно закончил собрание:

— Итак, камрады, жребий брошен! Война!

Все присутствующие разом поднялись из-за стола, синхронно вскинув руки в нацистском салюте — после чего фюрер обратился к Гессу:

— Рудольф, я прошу тебя остаться.

Некоторое время спустя, когда лидер германских нацистов остался наедине со своим заместителем, он обратился к нему, уже не сдерживая раздражения:

— Это столкновение спутало все мои планы! Сталин не стал бы заключать мирного договора, если бы изначально готовился к драке… Это все наши вояки, желающие успеть проглотить лишний кусок, жаждущие новых наград и славы! Сдался им Лемберг сейчас⁈ Через пару лет он все равно стал бы нашим… Но уже после того, как мы заняли бы Францию — обезопасив свой тыл в войне с большевиками!

Несколько обескураженный такой отповедью, Гесс растерянно заметил:

— Н-но мой вождь… Тогда я не понимаю, почему вы…

Однако на сей раз хозяин вагона обрушился с критикой уже на своего секретаря:

— Не понимаешь «почему»? А кто первым заговорил про национальный позор в случае, если мы спустим большевикам разгром Шернера в Лемберге⁈

Однако приступ ярости оказался довольно коротким — фюрер быстро взял себя в руки, продолжив уже совсем иным тоном:

— Впрочем, все это было бы не так и болезненно, не будь это правдой… Армии уже достаточно потери фон Фрича и отставки фон Бломберга. Моё бездействие в ответ на столкновение в Лемберге генералы не простят…

И тут же перевод темы разговора в совершенно иное русло:

— Рудольф, теперь нам жизненно необходимо донести до Невилла такую простую, но столь важную мысль: если бритты хотят поучаствовать в разделе России и урвать себе вкусные куски… То во-первых, англичане обязаны лишить всякой поддержки Кароля II — тем самым мы ускорим приход к власти Антонеску и «Железной гвардии». Румынская нефть обязательно потребуется нам в войне с Россией!

Гесс лишь молча кивнул, соглашаясь с фюрером, в то время как тот продолжил:

— Во-вторых, финны должны предоставить нам не только плацдарм для наступления на Петербург — они также обязаны вступить в войну на нашей стороне. Пусть английский посланник постарается убедить Маннергейма… В-третьих, польское правительство должно костьми лечь, но не дать своим воякам драться в союзе с большевиками, как в Лемберге! И, наконец, в-четвертых — если хотя бы один английский или даже французский бомбер ударит по нашим промышленным объектам в Рурской области, то джентльменскому соглашению конец. Тогда я вспомню, что Англия официально объявила нам войну — и тогда немецкие подлодки начнут в Атлантике свободную охоту!

— Плеть и пряник, мой вождь, плеть и пряник… Но я уверен, что лорд Чемберлен не проявит сейчас столь преступной политической близорукости!

— Очень на то надеюсь…

Глава 11

… — Швыдче, швыдче работайте! Время дорого, времени у нас в обрез!

На самом деле ляхи не нуждаются в моих понуканиях — запасники копают на совесть, оборудуя целую сеть разветвленных траншей с отсечными ходами, укрытиями в виде «лисьих нор», запасными позициями, спешно укрепляя деревом стенки окопов. Отдельные группы роют специальные танковые капониры — там, где кроны деревьев наиболее густо смыкаются над головой; чтобы спрятать крупную боевую машину по самую башню (а БТ-7 габаритами не сильно-то уступает «тридцатьчетверке»), необходимо вырыть довольно большую яму! Да ещё и оборудовать её спуском-аппарелью…

У меня осталось меньше половины танков — из которых свыше трети получили серьёзные повреждения. У комбата Акименко и в группе Чуфарова в общей сложности уцелело всего пять танков — из четырнадцати, начавших штурм высоты. Советские конструкторы хоть и усилили броню на БТ-7, но немцы расчетливо подпускали наши машины на близкую дистанцию — и били в упор, наверняка. Сказалась и насыщенность егерей пушками — каждую высоту защищало по восемь «колотушек» и два зенитных автомата. Плюс мины и некоторое число трофейных противотанковых ружей, кои сами поляки не успели толком освоить…

Увы, атака на высоту 324 «бескровной» также не получилась. Имея в своём распоряжение по взводу танков (три машины у Кругликова и две у Михайлова), а также два пушечных бронеавтомобиля и два старых польских «Рено», ротные потеряли в атаке ещё три «бэтэшки». Один танк сгорел с целиком накрывшимся экипажем, одна машина выбыла с напрочь разбитой ходовой — в ней погиб механ, но башнер и командир машины сумели вовремя потушить «бэтэшку»…

Третьей порвали гусеницы связкой гранат, повредив ведущее колесо — а обездвиженный танк поймал болванку в сочленение башни и корпуса! После чего башня перестала поворачиваться… Экипаж машины не иначе в рубашке родился: танк не сгорел после прямого попадания — и никто не добил обездвиженную машину. Более того, застрявшую болванку после удалось выбить кувалдой — а гусеницу натянуть за счёт траков с разбитых танков.

Увы, в отсутствие рембригады, худо-бедно удалось починить ещё лишь две машины — силами самих танкистов. То есть справились там, где ремонт ограничивался натяжением гусениц… А так, в драке за вторую высоту накрылся ещё один пушечный броневик и «реношка», неизвестное число польских танкеток. Уцелевшие машины с бронедрезин с пеной у рта забрал командир «Смелого»… Зато в качестве трофеев нам перешли три противотанковых пушки. Правда, только одна с уцелевшей панорамой — но целиться наши могут и через ствол, по трассеру… За отсутствием другого оружия «безлошадным» артиллеристам сгодятся и трофейные «колотушки».

И все же большую часть машин с разбитой ходовой и неисправным мотором можно использовать в качестве неподвижных огневых точек; мы отбуксировали их в капониры. Корпус скрыли землёй — а над поверхностью теперь торчит лишь башня, для верности обешанная мешками с грунтом… Такие огневые точки с башнями от Т-26 вовсю устанавливаются на старой границе, так называемой «линии Сталина». А мешки с землёй на танке — это ноу-хау янки, они так защищали свои «Шерманы» от фаустпатронов. У немцев куммулятивных снарядов пока вроде нет (слава Богу!) — но чуется мне, что такой мешочек все равно способен чуток погасить удар бронебойной болванки калибра 37 миллиметров.

А там и осколок авиабомбы остановит…

Так вот, неподвижных огневых точек мы оборудовали пять штук — четыре пулеметно-пушечных, и одну пулеметную (ствол танкового орудия на ней повредил крупный осколок). Плюс вырыли ещё десять капониров для исправных танков, оборудовали позиции взвода трофейных немецких ПТО — а заодно и для противотанковой батареи из шести шведских «бофорсов», что я выцыганил у поляков. С учётом же того, что капониры с танками и батареи ПТО на флангах мы максимально замаскировали (чему способствует парковая зона на «Кортумовой горе»), завтра, как я надеюсь, врага встретит двадцать четыре исправных орудия! Хорошо ещё, бронебойные болванки практически не растратили — хотя осколочных гранат к танковым «сорокапяткам» кот наплакал… Но плюс трофейные мины, уложенные с северного, танкоопасного направления, плюс с десяток противотанковых ружей, переданных моим кавалеристам. Есть, чем встретить панцеры!

Если такие появятся… Но по данным польской разведки, на Львов как раз идёт восемнадцатый армейский корпус, включая вторую танковую…

Кавалеристы и танкисты мои пока отдыхают — ночь, а на рассвете выйдут на подготовленные ляхами позиции. Помимо охраны временного госпиталя (один взвод кавалеристов и пушечный БА-10) и моего КП (ещё один взвод и экипаж геройского пулеметного броневика), высоту будет защищать порядка трехсот бойцов 5-й кавдивизии. Полноценный батальон — а там, при случае, на помощь подойдёт и резерв польской пехоты… По моему настоянию Сикорский сейчас также спешно крепит оборону второй высоты — так называемого «Взгорья». В свое время немцы довольно легко захватили обе высоты — ключевые над городом! — обороняемые незначительными силами ляхов. К примеру, на нашей, 374-й, дралась лишь рота солдат и пара орудий… Серьёзное упущение Сикорского!

Но именно защиту высот я постарался максимально обеспечить. Так, «Кортумову гору» заняли мои танкисты и кавалеристы, 324-ю — две полнокровные батареи модернизированные царских «трехдюймовок», взвод зениток «Бофорс» и два батальона польской пехоты. Оставили мы ляхам также и единственную трофейную гаубицу… Оборона наша построена таким образом, что гарнизон 374-й защищает поляков от прямого вражеского штурма — а их артиллерия прикрывает подступы к нашей обороне с севера. Для чего к нам проложена телефонная связь и приставлены корректировщики… Кроме того, обученная кадровая пехота польского пограничного корпуса выступает в качестве нашего резерва.

Наконец, в самом крайнем случае, остатки моего гарнизона могут отступить к 324-й — а отступление наше прикроет огонь «Смелого»…

Раненые. Я проводил в полевой госпиталь полковника Дубянского, радуясь тому, что наши раненые так быстро получат необходимую квалифицированную помощь. Когда-то читал, что достаточно высокий процент потерь Великой Отечественной — это раненые, слишком поздно получившие необходимую медицинскую помощь… А тут госпиталь — сразу после боя!

Реальность же оказалась довольно жёсткой — я сперва просто опешил, зайдя в тускло освещенное помещение (ну как же, светомаскировка), наполненнное криками, стонами, горячечным бредом… И стойким запахом медикаментов, все одно неспособным заглушить тяжёлые запахи крови, гноя, нечистот… Есть раненые в брюшную полость; я старался не смотреть на них — а потом уткнулся взглядом в какой-то бордовый цветок на ноге одного из бойцов. Крупный такой, насыщенного мясного цвета… Подумалось на мгновение, что кто-то из поваров так неудачно выложил мясо на ужин рядом с раненым.

И только потом понял, что это мясо есть рваная рана, оставленная парой крупных осколков… Неужели человек с такой раной ещё жив — и находится в сознании⁈

Честно скажу — раньше я думал, что стоек к виду крови, больше десяти раз сдавал её в качестве донора. Но тут меня откровенно замутило. Удержал на ногах лишь острый страх, пронзивший вдруг сознание — что обо мне подумают подчинённые, если я вот так вот грохнусь в обморок⁈ Мысль вроде иррациональная — но удержала на плаву.

Второй раз чуть ли не спекся, увидев обожженных танкистов. Там, где дикий жар коснулся тела раненых, комбезы их буквально вплавились в кожу. А одному танкисту пламя лизнуло лицо — и вместо привычных черт на нем застыла какая-то спекшаяся маска… И это все я! Я, своими руками толкнул этих людей в бой, погнал под пули и снаряды!

Зараза, после таких «экскурсий» можно в одночасье стать убежденным пацифистом — если психика не подведёт и с ходу умом не тронешься. Но мне «везёт», у меня послезнание — а там и трагедия на станция Лычково, где фрицы разбомбили эвакуационный поезд с детьми, и подвешенные на колючей проволоке младенцы, и раздавленные танками гражданские… Фотокарточки, врезавшиеся в память, что не дают теплохладно рассуждать о страшной стистике Великой Отечественной. Миллионы убитых, замученных, изнасилованных женщин и детей — такова цена германской оккупации.

И если началом войны в 39-м я сумею хотя бы на треть, на четверть — да даже на десятую часть сократить гражданские потери русского и прочих советских народов… Все это не зря — ведь и десять процентов от пятнадцати миллионов убитых немцами гражданских, это ещё целых полтора миллиона спасенных человеческих жизней.

И тогда любые жертвы простых бойцов и командиров не напрасны…

— Господин генерал! Я прошу вас обеспечить раненых красноармейцев и советских командиров квалифицированной медицинской помощью наравне с польскими солдатами и офицерами. Мои люди дрались вместе с вашими, плечом к плечу — и остаточный принцип оказания им помощи неприемлим! Однако, если моих раненых — всех, кого возможно — поставят на ноги, то это будет наиболее наглядный и показательный пример союзнической верности. И я гарантирую, что моё командование учтет этот факт при назначение нового командующего польской армии!

Я обратился к сопровождающему меня в госпитале Сикорскому через переводчика; лицо генерала осталось непроницаемым, но он согласно кивнул:

— Мы заверяем вас, что русским солдатам будет оказана соответствующая медицинская помощь — наравне с польскими воинами. Однако и вы, пан генерал, должны пройти перевязку.

— Да куда там! Вон какие тяжёлые, куда мне с моей царапиной!

Однако Сикорский уже подозвал одного из врачей; меня быстро, но довольно умело перевязали, заодно удалив из раны несколько нитей, вбитых пулей. А ведь остались бы, то и воспаление неминуемо накрыло бы — и как бороться с ним без пенециллина и прочих антибиотиков⁈ Впрочем, большинство моих раненых с этой проблемой ещё столкнуться…

Вместо обезболивающего дали кружку разбавленного медицинского спирта. Дома я честно не употреблял — алкоголь мне просто не нравился. К тому же я всесторонне разделся позицию Саши Шлеменко, прославленного русского рукопашника, убежденного в том, что русскую нацию сознательно спаивают. Однако теперь, в качестве анестезии, махнул не глядя — даже не почуяв градуса… И тут же встрепенулся, услышав в городе пару одиночных винтовочных выстрелов — а затем густые очереди вдруг замолотившего пулемёта.

— Не бойтесь, пан генерал. Мы учли ваше возмущение действиями украинских националистов в нашем тылу в период осады города — и приняли необходимые меры.

Тут лицо переводчика кровожадно скривилось — ну что же… Что сеете, то и пожнете, верно?

Вообще, как мне успели уже объяснить, польская жандармерия не так, чтобы совсем уж не ловила мух. И перед самой войной прошли масштабные аресты среди оуновцев — и сочувствующих «мазепинцам» (старый термин Первой Мировой — просто «бандеровцами» они ещё стать не успели). Однако жандармам не хватало ни людей, ни полномочий в условно мирное время — да и командование явно недооценивало угрозу со стороны местных национальналистов.

Что же, теперь оценили! Оказалось кстати, что это было не первое нападение, 14 сентября польских солдат уже разок обстреляли оуновцы, но из-за немцев не до них было… А тут у Сикорского появилось и время, и мотивация, и возможность выделить пару батальонов, чтобы раздавить «пятую колонну» — и на сей раз он её не упустил.

Хотя бы одной проблемой меньше — более всего я боялся, что оуновцы могут напасть на госпиталь с моими раненными. Охрану я все равно не убрал — мало ли что? Но на сердце стало спокойнее…

После госпиталя мы убыли на высоту — где я принялся «руководить» фортификационными работами. Без верного помощника в лице начальника штаба сперва даже растерялся — но быстро соориентировавшись, вызвал к себе обоих уцелевших ротных и комбата Акименко. С ними мы поделили сектора обороны, распределили уцелевшие машины между ротными, выбрали места для танковых капониров… Не знаю, удалось ли мне пройти по грани между «комбриг молодец, прислушивается к подчинённым, учитывает их мнение» и «комбриг ни хрена без нас не соображает и не может принять решения самостоятельно» — или я всё-таки уронил авторитет в глазах подчинённых. Но даже если и так, куда важнее было правильно выбрать позиции и грамотно распределить танки — чем продемонстрировать окружающим вопиющую некомпетентность начальника-самодура.

А комбата, кстати, я решил оставить на КП — без него бой мне просто не вытащить… Ничего, с оставшимся десятком исправных танков ротные как-нибудь справятся — а экипажи неподвижных огневых точек вообще сами по себе. Им, ежели что, из капониров уже не выехать, маневренный бой на встречных курсах с немцами не провести…

И вот я распоряжаюсь польскими запасниками, занимающимися саперными работами на высоте. Дико хочется спать, вновь начала ныть раненая рука — но малый запас спирта в фляжке лучше не транжирить… Одновременно с тем напряжение и ощущение того, что без моего контроля и догляда укрепления просто не будут готовы к утру, меня не покидают.

Есть и ещё одна важная проблема — вражеские пикировщики. Батарея зенитных «Бофорсов» и парочка крупнокалиберных зенитных пулеметов «гочкис» на высоте 324, это, конечно, очень хорошо. Они должны прикрыть нас, когда «юнкерсы» обрушаться на «Кортумову гору»… Но я абсолютно уверен в том, что как только с воздуха ударят по «Взгорью», ляхи будут защищать лишь себя.

Выход напрашивается один единственный — утром нужно будет срочно сформировать пулеметно-зенитные расчёты, выдав им трофейные МГ-34 и «Зброевки». Мы захватили одиннадцать пулеметов — семь «машмнегеверов» и четыре поделки братьев-славян. К МГ-34 нам досталась даже пара исправных станков с зенитными прицелами в комплекте… Надо только заранее снарядить ленты бронебойно-зажигательными и бронебойно-трассирующими пополам — ну, а заодно и разобраться с зарядкой и сменой стволов. А заодно и предохранителями…

Так-то в свое время я из голого любопытства смотрел ролики, как это все делалось. Кроме того, в армии довелось как-то зарядить, а там и пострелять с ПКМ… Осталось теперь только вспомнить, что к чему!

И конечно, в грядущем бою кавалеристы-зенитчики вряд ли кого смогут сбить. Но густой пучок трассеров прямо в лицо вполне способен напугать немецкого пилота, заставив уйти с курса при штурмовке, сбросить бомбы в стороне. А нам большего и не надо…

Ну вот, считай, занятие себе на остаток ночи нашёл. Ещё бы хоть пару часов урвать на сон перед рассветом, иначе завтра совсем никакой буду… Точнее, уже сегодня — потому вернее сказать просто «утром». До рассвета осталось всего-то около четырех часов…

Внезапная догадка вдруг осенила разум, заставив ненадолго взбодриться: нужно обязательно предупредить Сикорского, чтобы с госпиталя и прочих лазаретов сняли всякие указательные знаки и обозначения, вроде «красных крестов»! При бомбардировке Варшавы последние служили фрицам лишь в качестве целеуказателей, не оберегая раненых — а лишь обрекая их на мучения и смерть.

Уже рванув в сторону только-только оборудованного командного пункта, я успел мельком подумать ещё о двух вещах. Первое и печальное — похоже, Шарабурко так и не пришлёт мне подкреплений из Тарнополя, моих же танкистов. Хотя какие могут быть подкрепления командиру, проигнорировавшему приказ командующего армии освободить должность и приготовиться вывести личный состав из Львова⁈

Но вторая мысль оказалась ещё более грустной — я вдруг понял, что у меня совсем нет времени рефлексировать по семье. И вот сама эта мысль ожидаемо пронзила сердце острой болью…

Ладно, нужно скорее предупредить Сикорского — а затем ещё понять принцип действия трофейных пулеметов… И под занавес — хотя бы немного поспать. Как бы странно это не звучало — но если все пойдёт как надо, завтра нас ждёт очень тяжёлый бой.

А затем и ещё тяжелее!

Пока немцы не выбьют нас из Львова — или пока мы не разгромим все идущие к городу части восемнадцатого армейского корпуса…

Глава 12

…- Братцы, все понимаю, страшно. Пикировщики когда на цель заходят, вой стоит — словно иерихонская труба! Но ведь когда немец на цель заходит, его и достать можно — особенно если поняли, куда бомбу метит. Пикирует «лаптежник» под углом градусов в шестьдесят, курс держит — вот тут-то его бронебойно-трассирующими и зажигательными встретить, посылая очереди встречным курсом! Второй момент — когда «юнкерс» бомбу сбросил, он из пикирования выходит и набирает высоту, подставив пузо. Секунд пять у вас есть — он ведь практически неподвижно зависает… Главное не теряться — а вести по врагу ответный огонь, мешая прицельно бомбы метать.

Бойцы, определенные в зенитчики, смотрят на меня собранно и сосредоточенно, внимательно слушают, согласно кивают. Но я вроде бы уже все рассказал, что когда-то сам слышал и читал:

— Ну, коли так, братцы — у кого еще есть вопросы по пулеметам немецким? Нет? Тогда получить оружие — и разойтись по огневым точкам!

— Вопросов нет, товарищ комбриг — и страха нет! Врежем немцам, долго нас помнить будут!

Ответил мне рослый белокурый малый в лихо заломленной кубанке — а остальные кавалеристы горячо поддержали товарища:

— Да!

— Петро верно говорит!

— Вломим фрицам, забудут сюда дорогу!

— Ну коли так — хвалю, орлы!

…Огневая точка зенитчиков — все та же стрелковая ячейка, соединенная с прочими траншеями ходами сообщений; была мысль оборудовать ее персональной «лисьей норой», но от этой идеи отказались. Уж слишком велик будет соблазн забиться в нее во время налета — вместо того, чтобы стрелять в самолеты, сбивая им курс! Нет, подразделение живо, пока оно воюет — а если перестают люди драться, все вместе выполняя единую боевую задачу, тогда уже гибель неминуема.

И для подразделения, и для самх бойцов…

Однако же польские зенитчики подали хорошую идею — разнести огневые точки моих пулеметчиков по позициям кавалеристов так, чтобы те прикрывали каждый свой сектор неба над высотой. Вроде разумно… Но как говорится — гладко было на бумаге, да забыли про овраги!

Посмотрим, как пойдет…

Вернувшись на КП, переоборудованный поляками из уцелевшего немецкого блиндажа, я тяжело, устало вздохнул; пока провозился с «машинегевером», пробуя зарядить ленту, снять с двухпозиционного предохранителя, поменять ствол, прошло куда больше времени, чем рассчитывал. В итоге поспать толком не удалось — и, покемарив с полчаса, я поднялся уже на рассвете, инструктировать зенитчиков.

Одновременно с тем вскрылась и другая, совершенно неожиданная для меня проблема. Как выяснилось, у моих бойцов не было с собой никакого НЗ — сухого пайка из стандартной тушенки, галет, концентрированных гороховых супов или пшенных каш. Какую-то еду мужики прихватили с собой из Тарнополя — хлеб, сухари, колбасы, но этой провизии хватило подкрепиться только утром прошлого дня, незадолго до боя на вокзале.

Вечером же подкреплялись трофеями: у немцев имелся какой-никакой остаток консервов и галет в ранцах — часть которых к тому же утекла к полякам… А я, провозившись на высоте и с ранеными, совершенно упустил из виду столь очевидный и необходимый для бойцов фактор, как элементарное питание, горячую пищу! И к своему стыду задумался об этом, лишь когда польский посыльный передал мне гостинец от Сикорского — пару бутербродов с мягким пшеничным хлебом, маслом и краковской колбасой, а также флягу с крепким таким, рьяным кофе. Последний, впрочем, густо посахарили — так что пить все же можно; пары глотков хватило, чтобы взбодриться, а вот бутерброды я отдал экипажу броневика, выручившего нас с оуновцами… Посыльного же мы с Акименко отправили назад с настоятельной просьбой к Сикорскому не жмотиться — и обеспечить наших людей горячим.

При этом, однако, у меня чуть от сердца отлегло — опытный комбат ведь тоже не вспомнил про питание людей после боя! Хотя, по совести сказать, ему простительно — капитан чудом уцелел в драке, потеряв большую часть роты, сгоревшей на его глазах… А сравнивать ожесточенную схватку за высоту со стычкой с оуновцами — ну просто некорректно.

— Несут поляки горячее. Вон, тянут уже полевую кухню.

Капитан указал на подножие склона высоты, откуда еще вчера начинался штурм «Кортумовой горы» — и, взяв бинокль, я действительно рассмотрел две полевые кухни. Вот только хватит ли двух штук и на танкистов, и на спешенную кавалерию?

— Товарищ комбриг, немцы!

— Товарищ старший лейтенант, немцы!

Федор Вячеславович Чуфаров, начавший было писать письмо родителям, быстро отложил в сторону химический карандаш и клочок бумаги, где только и успел вывести «Здравствуйте папка и мама!» — после чего встал к панораме. Востроглазый наблюдатель Васька Филимонов вовремя разглядел вражеский дозор — и довернув перископ, отправленный в боевое охранение разведчик и сам рассмотрел четыре мотоцикла, небольшой броневик с открытой башней, и полугусеничный бронетранспортер. В десантном отделение последнего старлей разглядел трубу миномета — самый ее верх, но Чуфаров итак понял немецкую задумку. Броневик радийный, задача экипажа передать доклад командованию о результатах разведки. Мотоциклисты — это и неплохое прикрытие с их пулеметами в колясках, и подобраться поближе могут, посмотреть, что к чему… А если обнаружат что подозрительное — так минометчики из БТР отстреляются, провоцируя противника открыть ответный огонь. Ну, или дымовую завесу поставят, прикрывая отступление.

— Михалыч, по моей команде — заводи машину! Вася, осколочный, на фугас!

Две «бэтэшки» Чуфарова (третью, обстрелянную вчера из противотанкового ружья, решили с собой не брать — еще неизвестно, как поведет себя ходовая) схоронились в небольшой, да и не сильно густой рощице чуть в стороне от северного склона «Кортумовой горы». Позиция наиболее подходящая, чтобы спрятать машины от воздушной разведки противника — но наземная разведка конечно же обнаружит танки… Однако в этом ведь и вся соль — ударить первыми, не дав врагу выявить замаскированные капониры с танками и батареи ПТО! К тому же немецкая разведка вроде не представляет советским танкистам значимой угрозы…

Старлей расчетливо подпустил уже свернувших с дороги и двинувших в сторону высоты фрицев метров на пятьсот; первая цель — радийный броневик. Его подбил — немец, считай, без связи остался! Но когда Чуфаров уже приготовился нажать на спусковую педаль (взяв небольшое упреждение на движение вражеской машины), немецкий наблюдатель, торчащий из открытой башни броневика, словно что-то почуял, принявшись внимательно всматриваться в сторону рощи из отличного цейсовского бинокля. А как только он заметил что-то подозрительное, тотчас дал сигнал — и германский бронеавтомобиль «хорьх» резко свернул в сторону.

Дал газку и водитель мотоцикла «цундапп», двинувшийся было в сторону засады — а теперь спешно разворачивающийся полукругом…

Одновременно с тем Чуфаров, опоздав всего на мгновение, нажал на педаль спуска — но его граната пролетела рядом, лишь задев броневик тугой волной сжатого воздуха, и рванула метрах в пятидесяти позади.

— Михалыч, давай!

Обе «бэтэшки» стремительно вылетели навстречу немцам — причем второй экипаж удачно вложил фугас буквально под люльку разворачивающегося мотоцикла! Взрыв подбросил оторванную люльку в воздух, разбросав посеченных осколками разведчиков в стороны… В ответ ударила автоматическая пушка «хорьха», хлестнув бронебойными по командирскому танку. Ударила из мелкой автоматической пушки KwK 38, за пятьсот метров способной взять лишь четырнадцать миллиметров брони — но очередь словно зубилом хлестнула по лобовой броне «бэтэшки», здорово тряхнув машину!

А экипаж БТР уже выпустил первый дымовой снаряд, рассчитывая поставить завесу на пути советских танкистов.

— Бежишь, тварь… Вася, давай еще фугас!

— Гусеницу порвало, командир!

Мехвод без команды остановил странно дернувшуюся в сторону машину, верно угадав разрыв трака. Башнер же, болезненно шипя от боли, загнал снаряд в звонко лязгнувший казенник орудия; лобовая броня танка выдержала удар с внешней стороны — но отскочивший изнутри осколок рассек лоб заряжающего… Что впрочем, только подстегнуло Чуфарова. Старший лейтенант мгновенно взял упреждение по курсу рванувшей назад машины; немецкий мехвод спешил увести броневик из-под огня, выжав максимум из семидесяти пяти лошадок германского движка! Но, уповая на скорость, уже побывавший под польским огнем и прекрасно знавший, что происходит с экипажем сгоревшей бронетехники, он пренебрег маневром — и гнал по прямой, не пытаясь вилять, пока офицер спешно вызывал штаб дивизии… Фугас старшего лейтенанта рванул под брюхом «хорьха», подбросив броневик в воздух и вырвав заднее левое колесо.

А следующий проломил тонкое днище толщиной всего в пяток миллиметров…

Вторую «бэтэшку» боевого охранения вел в бой младший лейтенант Малютин. Наводчик-снайпер, он за два дня принял уже третий экипаж; его предшественник во время боя на высоте стрелял в немцев из нагана, но и сам поймал случайную пулю в руку… Впрочем, дурная слава Малютина выровнялась тем фактом, что прежние экипажи, дравшиеся под его началом, уцелели в бою. Так что и новый принял его куда как радушнее — тем более ведь свой же, разведчик!

Теперь же танкист-снайпер упрямо погнал танк в обход, параллельно уходящей немецкой разведке — оставляя слева столбы быстро густеющего дыма. И пусть толщина брони на «бэтэшках» оставляет желать лучшего — но быстрый и маневренный танк вскоре догнал «ганомаг» с минометом в открытой рубке.

— Короткая!

БТ-7 младшего лейтенанта резко остановился на месте — но успевший вчера разбить нос Малютин устоял на ногах, разминувшись лицом с панорамой. Пара секунд доводки — и вот уже мамлей поймал в перекрестье прицела двери десантного отсека «ганомага».

— Выстрел!

Фугас ожидаемо проломил тонкую кормовую броню, рванув внутри рубки — а следом еще взрыв, яркая вспышка пламени! И дым, много дыма — сдетонировал боезапас миномета-восьмидесятки, не оставив экипажу ни единого шанса…

Мамлей уже не стал преследовать резво уходящих по дороге мотоциклистов. Те наверняка не успели рассмотреть расположение советских танков и батарей на высоте — а уж что она занята большевиками или поляками, никто из немцев итак не сомневался! Но Малютин видел, что танк командира не смог продолжить преследования — и решил подъехать посмотреть, требуется ли ему помощь.

Ведь если вскоре начнется вражеский авианалет, то обездвиженный советский танк будет буквально обречен…

Короткая схватка боевого охранения с вражеской разведкой оставил двоякие впечатления — с одной стороны, Чуфаров и Малютин неплохо выступили против немцев, сходу разбив две боевые машины. И собрать разведданные фрицы точно не успели… Но с другой, неожиданными были повреждения на танке Чуфарова, коий едва добрался до высоты, с трудом заехав в капонир. Бронебойные снаряды немецкой автоматической пушки калибра двадцать миллиметров не только гусеницу порвали, но и ведущее колесо танка повредили. А один из снарядов едва не влетел в смотровую щель мехвода… Выходит, мои танкисты вполне себе уязвимы в драке даже с немецкими «двойками» — особенно, если маневренный бой случится накоротке.

За недолгой схваткой я наблюдал в бинокль с небывалым напряжением — с высоты открывался отличный обзор, и какой-то частью себя я мог бы подумать даже, что смотрю очень правдоподобный фильм о войне. Еще бы не переживать так за «своих» по ходу «фильма»… Напряжение бешенное — а что будет, когда фрицы начнут полноценный штурм высоты⁈ Ведь не зря же разведка их сходу поперлась именно к «Кортумовой горе»…

Тем не менее, и танк Чуфарова успели загнать в капонир — и людей мы покормили. Я с аппетитом навернул теплой еще гороховой каши, приправленной мелкими кусочками растопленного сала и еще более мелкими кусочками мяса. Тем не менее, в моем котелке оно было — следовательно, имелось и в прочих солдатских котелках. Вполне себе съедобно, если не сказать вкусно — и точно очень нажористо.

Я отправился к «солдатской» полевой кухне по двум причинам — во-первых, реально очень хотелось есть! Во-вторых, когда командир делит с бойцами трапезу, ест с ними из одного котла, это как-то подбадривает подчиненных, сближает их с офицером. Хотя с другой стороны, прочим командирам ведь никто бутерброды не присылал, оставшиеся ротные также потянулись к котлам с кашей и чаем… Но ведь я мог отправить за кашей и посыльного, верно — как сделал Акименко? И вот когда по кружкам уже начали разливать сладкий крепкий чай, я вдруг услышал пока еще неясный гул моторов с севера — гул моторов в небе.

— Во-о-оз-дух!!!

Наблюдатели упредили родившийся в моей груди крик, уже готовый сорваться с губ — и я, выплеснув остатки чая на примятую траву, быстро оглянулся: до КП, расположенного ближе к южному скату высоты, осталось метров четыреста, а полевую кухню вывезли к самым траншеям. Осилю оставшееся до командного пункта расстояние прежде, чем налетят бомберы?

Ой, сомнительно…

— Не паниковать! Разойтись по окопам, занять огневые позиции! Пулеметчики, бронебойщики — по приближении самолетов противника открыть огонь по врагу! Остальным бойцам — залечь в «лисьих норах»!

Кричу я на пределе возможностей голосовых связок и собственно, легких; впрочем, как таковой, особой паники не наблюдается. Разве что польские солдаты с бледными от напряжения лицами принялись готовить полевую кухню к транспортировке, бестолково суетясь вокруг ее — на что я махнул тыловикам рукой:

— Не успеете бежать! Прячьтесь со всеми в окопах!

Поняли, закивали, поспешили к траншеям… К последним бодрой рысью устремились и кавалеристы, спеша занять закрепленные за каждым взводом позиции. Следом, быстрым шагом двинул и я, взволнованно поглядывая на небо… А потом сбившись, замер на месте, просто не веря своим глазам: на горизонте одна за другой проявляются стремительно приближающиеся точки, принимающие очертания самолетов. Не один, не два и не три — десятки! Как на картине В. Ф. Папко, «Даже не снилось. 22 июня 1941 года»… Я как та бабушка с ведром во дворе замер, с отчаянием наблюдая за тем, как идут в нашу сторону бомберы — не меньше полка.

Не знаю, сколько я так простоял — секунд десять, двадцать… минуту? Понимание того, что немцы такими силами не оставят на «Кортумовой горе» ничего живого, лишило меня всякой воли и душевных сил; польские тыловики, было спустившиеся в окопы, со всех ног побежали назад! За ними потянулись уже и первые бойцы — и по-человечески я их прекрасно понимаю: налет такими силами врага сродни десятиметровому цунами, неудержимо приближающемуся к берегу… Но ведь если цунами гарантированно смоет на берегу все живое без всяких шансов, и ничего ты ему не сделаешь, бессильно принимая конец — то в самолеты можно стрелять, их можно сбить! Хотя бы парочку, чтобы счет открыть, чтобы хоть как-то за себя отомстить…

Все равно ведь «лаптежники» долетят до высоты раньше, чем бойцы успеют эвакуироваться. А в траншеях хоть какие-то шансы, хоть кто-то уцелеет!

Вид начавших в панике бежать кавалеристов привел меня в чувство — и, рванув тэтэшник из кобуры, я трижды выстрелил в небо:

— Отставить бегство! На склоне вас из пулеметов посекут гарантированно, бомбами закидают без шансов! Занять позиции, по приближающемуся врагу — открыть огонь!

Пара трусов, потерявших способность трезво мыслить и совершенно переставших соображать, все равно пробежали мимо… Стрелять им в спины я не стал — просто не смог бы шмальнуть в своих. Только плюнул в след да громко выкрикнул:

— Трусов ждет трибунал! А все настоящие мужики будут за себя драться!

Как ни странно, мой крик остановил порыв большинства, бойцы чуть пришли в себя. Я же спустился в траншеи, мысленно похвалив себя за решение сходить к полевой кухне… И с удивлением отметил, что самолеты-то немецкие вроде как следуют мимо города, взяв курс на юго-восток — не иначе как в сторону шоссе Тарнополь-Львов.

И хотя я с ходу догадался, куда и зачем летит армада «юнкерсов», все же на сердце стало чуть легче — не нас, выходит, прямо сейчас будут без шансов равнять с землей. Не нас… Еще успел подумать, что перед каждым авианалетом немцы посылали вперед воздушный разведчик-«раму», а мы ничего такого в небе не замечали. Или «фокке-вульф» сто восемдесят девятый ещё не приняли на вооружение? Впрочем, все равно какой-нибудь другой разведчик появился бы в небе, тот же сорок пятый «хейнкель».

Однако в этот же миг от воздушной армады бомберов отделились два звена «лаптежников», двинувших в сторону нашей высоты — напрочь оборвав мои рассуждения.

Ох, рановато все же я расслабился…

— Бронебои, пулеметчики — к бою!

Глава 13

Шесть самолетов, побарахтаться вроде можно, верно? В прошлый раз на город налетела полноценная эскадрилья, сейчас вдвое меньше бомберов… Правда, остановили врага наши «ястребки» — но где они сейчас? Хотя… Вдруг, как тогда появятся от земли, приближаясь к «юнкерсам» снизу?

Нет, не появились — зато потянулись в сторону врага трассирующие очереди зенитных «Бофорсов», крупнокалиберных «гочкисов». Выручая свой бронетанковый щит, поляки открыли огонь с дальней дистанции, нарушив строй бомберов. Очередь одной из зениток даже достала крыло «лаптежника», тотчас задымившего и клюнувшего носом вниз… А потом на 324-ю рухнула двойка «мессеров».

Последние свалились с неба, зайдя со стороны солнца — их не замечали, пока истребители не открыли огонь из восьми пулеметов разом! Строчки трассеров неумолимо потянулись к орудиям, расчеты которых лихорадочно пытались развернуть автоматические пушки к новому врагу, зашедшему с тыла… Нет, не успели — очереди идущих на огромной скорости «мессеров» перехлестнули два орудия, а расчет последнего так и не успел развернуть ствол в сторону истребителей.

Просто не успел…

Впрочем, в хвост одного из «худых» ударил крупнокалиберный «гочкис»; явно подготовленный пулеметчик открыл огонь с упреждением по курсу, целя в мотор. Хотя, быть может, бил он по кабине… Так или иначе, трассеры крупнокалиберных пуль французского пулемета уткнулись в фюзеляж, продырявили хвостовое оперенье истребителя. И тот сразу сбился с курса, пошел вниз, стремительно теряя скорость; в воздухе за самолетом потянулся тонкий дымный след…

Второй истребитель последовал за подбитым камрадом — возможно, надеясь подобрать пилота, если последнему удастся вынужденная посадка. Но, несмотря на неожиданный отпор оказавшихся довольно зубастыми поляков, на высоту уже зашла тройка «юнкерсов»; воспользовались тем, что последняя зенитка все еще пытается достать «худых»… Не пытаясь пикировать,«лаптежники» сбросили на высоту контейнеры с мелкими осколочными бомбами — что раскрылись сразу после сброса, накрывая значительную площадь разом. На 324-й тотчас поднялся такой густой грохот и треск с многочисленными вспышками, будто на ней фейерверк взрывают!

Но это был лишь отвлекающий маневр, цель которого — дезориентировать зенитчиков; со второго захода юнкерсы пошли на пикирование, посылая в поляков густые очереди курсовых пулеметов…

Впрочем, последнее я увидел уже мельком. Вжавшись животом в стенку окопа, обшитого тонкими древесными стволами, теперь я бестолково таращусь на заходящие в пикирующий маневр «юнкерсы», выбравшие целью «Кортумову гору»… Последние также открыли огонь из пары курсовых пулеметов, прижимая моих зенитчиков к земле. Последние хоть и стреляют — но палить начали чересчур рано, длинными, рассеивающимися на расстоянии очередями, без всякого явного результата.

Но вот уже и знаменитая полубочка «лаптежников», заходящих на бомбометание! Синхронно завалившись на правое крыло, «юнкерсы» перевернулись в воздухе, неубираемыми шасси к небу — и из этого положения устремились к земле, включив отчаянно бьющие по нервам «ревуны»… Этот «ведьмин» рев словно давит на мозг; вой пикирующих бомберов реально парализует, заставляя крепче вжиматься в землю в поисках хоть какой-то защиты! Меня держит на ногах лишь убеждение, что я командир и должен заставить подчиненных вести бой — иначе все погибнем. Между тем, красноармейцы, до того стоявшие рядом со мной, теперь уже гурьбой, до отказа забились в «лисью нору» — я же отчаянно закричал, ощущая при этом, что крупная дрожь охватила все тело:

— Огонь! Огонь, вашу ж… Открыть огонь! Стреляйте! Стреляйте же!!!

Трассы встречных пулеметных очередей все же потянулись к падающим вниз пикировщикам, заходящим на линию траншей. И ведь один из «лаптежников» испуганно вильнул в сторону — даже я смог разглядеть пляшущие на фюзеляже бомбера вспышки пламени бронебойно-зажигательных пуль… «Юнкерс» вроде бы не задымил и довольно легко вышел из пикирования, однако бомбы скинул раньше времени — и те оглушительно рванули в стороне от траншей, здорово тряхнув землю под ногами… В отместку бортовой стрелок от души врезал парой длинных очередей в сторону пулеметных гнезд.

И даже сквозь вой второго бомбера я расслышал вблизи себя отчаянный вскрик…

А потом земля под ногами словно бы подпрыгнула — чудовищный толчок бросил меня на дно окопа, а тугая волна горячего воздуха с силой толкнула в спину! Грохот близкого разрыва ударил так оглушительно, что у меня тотчас засвистело в ушах, будто бы заложенных ватой; открыв глаза, я не смог сперва ничего рассмотреть — пелена густого дыма накрыла позиции… Хотел было выпрямиться — и вдруг почуял вибрацию от ударов в правую стенку окопа; на фуражку посыпалась древесная щепа и комья земли.

Не сразу даже понял, что очередь бортового стрелка со второго «юнкерса» легла буквально надо мной. Именно по тому месту, где я стоял до взрыва… Мама дорогая, да меня едва не убили!

Осознавать последнее и странно, и страшно; как едва не убили, меня же ведь не могут убить! Я же, я… Попаданец, да? И по законам жанра бессмертен⁈ Вот только в первый день оуновская пуля подковала руку — и боль никуда не уходит; теперь вот едва разминулся с пулеметной очередью.

А сколько еще раз мне так повезет⁈

Впрочем, а ради чего вообще мне жизнь без семьи — без любимой женщины и детей? А ведь если мне удалось уже изменить ход Второй Мировой, и начать Великую Отечественную именно 19-го сентября 39-го, если гражданские и военные потери СССР окажутся реально ниже… То какова вообще вероятность, что судьба наших с Настей семей сложится именно так, как сложилась в мое время? Что именно наши родители встретят друг друга, что родимся именно мы⁈

Я ни разу не задумывался об этом до сего мгновения — а, задумавшись, погнал мысли прочь: сделанного не воротишь. Мои решения наверняка уже повлияли на будущее Великой Отечественной — вон, немцы только что полетели бомбить растянувшиеся колонны 6-й армии Голикова… И это уже никакой не локальный конфликт, не случайная стычка! Но при этом даже просто логически война теперь должна сложиться для СССР легче, с меньшими людскими потерями. А вот всякое послезнание с моей стороны автоматом утратило силу — и моя жизнь, по большому счету, уже не представляет никакой особенной ценности.

В том числе и для меня самого… Мавр сделал свое дело — мавр может уходить?

Последние мысли были столь неожиданны, что я, как ни странно, взбодрился — и почуял вдруг острую жажду действовать. Кто в свое время хотя бы раз не мечтал оказаться на поле боя Великой Отечественной? Кто хотя бы раз не мечтал врезать фрицам — в отместку за наших дедов и бабок, за убитых детей, за похороненное нацистами великое будущее?

А если терять больше нечего, так почему бы не рискнуть исполнить мечту — раз уж представилась такая возможность⁈

— Щас я вам, твари… Щас попляшете, уродцы!

Почуяв прилив дурных сил и необыкновенной бодрости, легкости во всем теле, я рванул по траншее в сторону ближайшего пулеметного гнезда — откуда, как кажется, и раздался вскрик раненого. Я не ошибся; из двух бойцов «зенитного расчета» один валяется на земле, отчаянно пытаясь зажать ладонью рану на шее. Другой же лихорадочно бинтует ее через руку, прижимая к месту ранения целый бинт.

А бомберы продолжают кружить над окопами, расстреливая их из пулеметов! Впрочем, вторым заходом немцы решились сбросить и контейнеры с осколочными бомбами; видя это, словно нутром ощущая разрывы бомб, я рванул к МГ-34, оставленному на бруствере.

— Щас я вам!

Установленные примерно посередине пулемета сошки задрались — и, подхватив «машинегевер», я поспешил поплотнее упереть их в землю. «Пуговка» предохранителя, расположенная у спускового крючка слева, продвинута вперед — порядок, можно стрелять! Благо, что из приемника торчит лишь кусок металлической ленты на двести пятьдесят патронов с пустыми ячейками — навскидку их штук сорок. В тоже время большая ее часть, снаряженная бронебойно-зажигательными патронами, сложена на бруствере.

Перехватив приклад левой рукой и поплотнее утопив его в плечо, указательным пальцем правой я нащупал нижнюю выемку спускового крючка, рассчитанную на огонь очередями. Вроде бы все? Да точно все…

— Жрите, паскуд… а-а-а!!!

Вроде бы я и мягко потянул спусковой крючок, надеясь положить очередь по курсу приближающегося бомбера. Но немецкий машинегевер вдруг резко забился в моих руках, словно живой, лихорадочно рассеивая пули в воздух! Натурально испугавшись, я отпустил спуск — добившись лишь того, что немецкий пилот заметил меня, и повел «юнкерс» именно в мою сторону, открыв плотный огонь курсовых пулеметов…

— Ложись!

Очереди бомбера пробороздили земляной бруствер, напрочь срезав верхушку; на фуражку вновь посыпались комья земли — а я вдруг отчетливо понял, что бортовой стрелок обязательно достанет нас на дне окопа.

И хрен бы со мной — но ведь достанется же и обоим зенитчикам! Второй номер как раз закончил бинтовать раненого товарища — протянув повязку под правой подмышкой, он плотно прижал моток бинта к раненой слева шее. После чего буквально лег на первого номера, закрыв его своим телом…

А мне вдруг некстати подумалось, что до войны русские мужики точно были другими. Вон, как один самоотверженно жертвует собой ради товарища, закрывая его собой… Поколение пацанов, чьих отцов забрала война, вырастет уже другим — они просто не будут знать, что такое «отец» и как должно воспитывать сыновей настоящими мужиками. Нет, они начнут тянуться за покалеченных душой и телом фронтовиками, пытающимися забыть ужасы войны частыми пьянками… В итоге внуки фронтовиков в качестве примеров для подражания выберут уже воров, все глубже проникаясь дворовой, «блатной» романтикой — и еще до «святых» (проклятых!) девяностых станут гасить толпой одного без всякого зазрения совести. Порой и до смерти… А с развалом Союза бывшие пионеры и комсомольцы, подающие надежды спортсмены возьмут в руки оружие — и начнут грабить, насиловать и убивать таких же русских людей, порой с еще большей жестокостью и остервенением, чем некогда делали это фашисты…

В этот момент я вдруг отчетливо понял, что должен спасти этих двух молодых парней, вчерашних пацанов — и будущих отцов. Пусть хотя бы их дети узнают, что же это такое — «отец», и как им все-таки быть!

— Ну, тварина…

Рывком выпрямляюсь, закинув пулемет на противоположную стенку ячейки. У меня есть считанные мгновения, пока курсовые пулеметы «юнкерса» уже не могут нас достать, а бортовой стрелок еще не успел прицелиться… Крепко схватившись за приклад, наваливаюсь на пулемет всем весом — спеша утопить сошки в неожиданно легко подавшийся бруствер. После чего плавно тяну за спуск…

Интуитивно задрав ствол пулемета вверх — так, чтобы ударить с упреждением по курсу бомбера.

— Да-а-а!!!

На этот раз трофейный машинегевер поддался мне; выпустив короткую, пристрелочную очередь, длинной я догнал правое крыло «лаптежника». Вспышки бронебойно-зажигательных пуль заплясали на дюралюминии, перехлестнув его на всю ширину! Тут же раздался негромкий вроде хлопок — а самолет вдруг резко завалился на правое, неожиданно задымившее крыло.

Да оно же горит! Неужели я смог задеть топливный бак?

— Ура-а-а!

Я продолжил давить на спуск, пока пулемет вдруг не дернулся в руках и не замолчал — и только теперь я почуял сильные удары сквозь бруствер. Неожиданно и резко обожгло под ключей; левый бок стал нестерпимо печь. Я слишком поздно заметил огоньки на раструбе кормового пулемета «юнкерса»… И с удивлением отметил, что в ленте собственного МГ-34 еще достаточно патронов.

Видимо, очередной патрон пошел на перекос — ведь ленту при стрельбе должен придерживать второй номер, это же обязательное условие…

Это была последняя более-менее внятная мысль — непослушные пальцы выпустили пистолетную рукоять машиненгевера, а сам я словно бы поплыл в воздухе… Толчок в спину показался вполне себя мягким, а небо над головой — безбрежно голубым.

Только почему-то смотрю я на небо словно бы со дна колодца…

…- Где он⁈

Акименко невольно усмехнулся при появлении в блиндаже КП полкового комиссара Макарова. Легок на помине…

— Кто он, товарищ комиссар?

— Комедию не ломай, капитан! Где Фотченков⁈

Комбат вновь усмехнулся — невесело, горько:

— В госпитале у поляков.

— Ну так вызови его сюда, срочно! У меня приказ снять Фотченкова с командования сводной группы и бригады, и его скорейшем прибытии в расположение штаба армии! Приказ за подписью комкора Голикова и бригадного комиссара Захарычева!

Переведя дух, Макаров перешёл с крика на чуть более спокойный тон:

— У Петра Семёновича огромные проблемы. Он такую кашу заварил! Не знаю чем все кончится и как обернётся конкретно для него… По особому отделу приказа на арест пока нет — но Голиков рвёт и мечет!

— Опоздали вы, товарищ комиссар. Фотченков тяжело ранен при налете немецких бомберов, поляки сейчас за его жизнь борятся.

— Ч-что-о⁈

Кирилл Дмитриевич едва не ляпнул в сердцах «что слышал!», но сдержался. Макаров, между тем, негромко, совсем другим тоном уточнил:

— Это что выходит, немцы вас бомбили?

Едва сдерживая раздражение (глаза разуй, вон воронки от бомб ещё дымятся на позициях!), Акименко уточнил неестественно вежливым тоном:

— А вы сами-то как добрались, товарищ батальонный комиссар? Там на Тарнополь штук двадцать с лишним бомберов пошли, как минимум две эскадрильи. Да ещё истребители прикрытия…

— Мы⁈

Макаров переспросил совершенно растерянным тоном — после чего все же уточнил:

— Так ведь нас Шарабурко ещё ночью отправил к вам на помощь — все горючее, что тыловики подвезли, нам в баки залил. Мы ко Львову подошли, как раз когда немцы бомбить начали…

Услышав про «помощь» капитан (после ранения Фотченкова автоматически заменивший комбрига), заметно оживился:

— Помощь? Помощь — это очень хорошо… Значит вы не один прибыли, товарищ комиссар?

Макаров, уже чуть пришёл в себя — и ответил с некоторым оттенком самодовольства:

— А как же? Семнадцать оставшихся «бэтэшек» твоего батальона привёл, товарищ Акименко! Да ещё шесть тягачей с сокорокапятками и расчётами, группу химических танков… И полнокровный кавалерийский эскадрон.

— А где все располагаются⁈

— Да пока что в пригороде, в Винниках встали.

— Мне срочно нужна с ними связь! Кто старший?

— Колонну я вёл. А так, среди танкистов — старший лейтенант Воронин, комвзвода-три…

Грохот взрыва гаубичного снаряда заглушил ответ батальонного комиссара. Немцы, не добившись особых результатов во время авиналета, начали артиллерийскую подготовку перед штурмом «Кортумовой горы». На высоту посыпались снаряды «стопяток» и «стопятидесяток», огонь открыли сразу несколько батарей как первой горно-егерской, так и второй танковой… В тоже время командир дивизии панцерваффе, генерал-лейтенант Рудольф Файель, принялся разворачивать для атаки третий танковый и второй пехотный полки. В резерве остался четвёртый танковый, понесший значительные потери в боях с поляками — а также второй мотоциклетный батальон. Ну, скорее его остатки…

Но генерал-лейтенант был уверен в успехе штурма. Ведь по меньшей мере тридцать тяжёлых орудий должны перепахать высоту вдоль и поперёк, продавив оборону противника на всю глубину! Пусть разведка не дала особых результатов, но сомневаться не стоит, русские заняли «Кортумову гору» — атака их танков это лишь подтвердила. А снарядов Файелю выделили достаточно, чтобы обрушить на позиции большевиков настоящий вал огня… Когда же рванет последний снаряд, панцеры и мотопехота сходу начнут штурм — они подойдут к высоте за время артподготовки.

И тогда оставшиеся очаги сопротивления русских (оглушенных обстрелом и деморализованных потерями!), доблестные зольдаты второй танковой раздавят без всякого труда…

Глава 14

Лейтенант 69-го ИАП Пётр Сергеевич Рябцев уверенно вёл свой «ишачок» (истребитель И-16 тип 6), неотрывно следуя за командиром, не нарушая строя звена, состоящего из трех истребителей. И-16 машина своенравная, тяжёлая как и в изучении, так и в пилотировании — и покорилась Рябцеву сравнительно недавно. Ранее Пётр пилотировал старичка И-5 (его-то простой донбасский парень хорошо освоил за четыре года в авиационном училище), затем более современный «чато» И-15.

«Чато», то есть «курносый» с испанского, успел повоевать за республиканцев против националистов Франко. Часть однокурсников Петра отправились в Испанию в качестве советских военспецов — и успели повоевать на «курносых», сбивая над Мадридом германские бипланы «хейнкели» и «арадо»! Как же Пётр им тогда завидовал… Как и большинство «Сталинских соколов», бывший электромонтер с завода им. Петровского, он мечтал проявить себя в настоящем деле — и подал несколько рапортов о переводе в Испанию. Не удовлетворили… А чуть позже орденоносец («Красная звезда»!) Миша Соколов, сражавшийся в Испании однокурсник, встретился с Рябцевым в командировке — и поделился своим восхищением новым истребителем Поликарпова, И-16.

Тогда-то Пётр и начал осваивать уже третью машину из бюро прославленного конструктора…

Предвоенные лето 39-го словно дышало грозой — грозой надвигающейся в Европе большой войны. Однако конфликт вспыхнул не на западе, а на востоке — милитаристская Япония начала агрессию против дружественной Союзу Монголии. Закипели стычки, а затем и полноценные бои в районе степной реки Халхин-Гол — как на земле, так и в небе.

И вновь рапорт о переводе на фронт, вновь острое желание проявить себя в настоящем бою! И вновь завернули… Впрочем, когда однокашник Женя Соломенцев написал товарищу из Киевского госпиталя, Пётр мгновенно сорвался к нему в свой ближайший выходной.

Женя уже долечивался — и выйдя вместе покурить в яблоневый сад, оба лётчика смогли поговорить без лишних ушей, откровенно. Соломенцев стоял перед товарищем с папироской в руках, разглядывая Рябцева со злой иронией; тот успел расказать, что подал прошение о переводе.

— Забудь, Петя! Забудь, как страшный сон! Если не удовлетворят твой рапорт, пойди купи себе шампанского и отпразднуй второй день рождения…

— Не понял тебя, Евгений.

— Не понял, говоришь?

Солома глубоко затянулся «казбеком», после чего мрачно ответил сухим надтреснутым голосом:

— Тяжело с японцами в воздушных боях, Пётр. Очень тяжело. Сейчас, слышал, на Халхин-Гол перевели группу испанских ветеранов под началом Смушкевича, драка на равных пошла. А до того… Представляй, каково драться на обшитом перкалем, деревянном по-сути И-15? Это с цельнометаллическим-то японским монопланам, «Накадзимой»? Наши ястребки самураи зажигают первой же точной очередью — а за самим «накадзимой» попробуй ещё угнаться! Скоростенки всяко не хватает… Да и в боях японские лётчики духовиты, упорны, отступать не любят, и шмаляют только в путь. В мой «ишачок», Петя, в мой «ишачок» самурай вложил точную очередь, перевернув машину в воздухе!

Рябцев тогда принял слова Соломенцева как попытку оправдать собственные неудачи в воздушных боях, и не удержался от холодного замечания:

— Японцы духовиты, а советские «соколы» выходит, что и нет?

Но Женя, выговорившись, подрастерял запас злобы — а потому товарищу ответил уже без прежней резкости:

— Дурак ты, Ряба. Меня 28 мая сбили. А знаешь, сколько тогда наших ястребков япошки на землю посадили? Семнадцать истребителей, Петя. Семнадцать…

Пётр был очень удивлён подобной цифре. В печати информации о тяжёлых боях в небе над Халхин-Голом практически не было, как и цифр о советских потерях. Но уже немного узнавший жизнь лётчик нутром чуял — товарищ не врет. Между тем Соломенцев, затушив окурок и бросив его в урну, сменил тему разговора:

— Ты на чем, Петя, летаешь?

Лейтенант Рябцев с неким оттенком гордости ответил:

— «Шестнадцатый», «моска»!

Женя согласно покивал головой:

— И-16 машина хорошая, быстрая, маневренная. Да все одно ведь из дерева, рации нет…

— Слушай, Жень, давай уже заканчивать этот разговор, а? По твоему у нас все истребители плохие — так что ли⁈

— Все да не все… Но немецкий «мессер», воевший в Испании, японскому «Накадзиме» точно не уступит. Если что — крути головой во все стороны, смотри в небо… Немцы в Испании более всего уважали атаку с превышения, «соколиный удар»! А ты им навстречу нос задирай, мотором закрывайся — и бей, подпустив поближе, чтобы наверняка…

Тяжёлый тогда получился разговор, не шибко приятный для Петра Рябцева. Сославшись на личные дела и передав товарищу гостинцы, лейтенант покинул товарища — убежденный в том, что тот сильно наговаривает на советские истребители, оправдывая собственную неудачу в бою.

Но и сам лейтенант пока не смог отличиться в воздушной схватке — ибо советским лётчикам, участникам похода в Польшу, не с кем было схватился в небе. Все польские истребители были заняты в боях с немцами — немцами же и сбиты. А с последними в бою тем более не сойтись — германцы восточнее Львова не залетают…

Тот факт, что истребители второй эскадрильи, перебазированной на соседний полевой аэродром, днем ранее дрались с фашистами в небе надо Львовом, потеряв машину и пилота, в 69-м ИАП до личного состава не довели. Старшие командиры сочли, что случилась ошибка летунов, что немцы бомбили именно поляков — и со страхом ожидали жесткого нагоняя сверху… Но сверху был дан лишь приказ сопроводить колонны советских войск и бронетехники, следующие ко Львову. И утром дежурное звено Петра поднялось в небо…

Теперь же лейтенант Рябцев нет да нет, но посматривает вниз — с удивлением и набирающим силу раздражением. Шоссейная дорога под крылом его «ишачка» до отказа забита бронетехникой, пешими колоннами, автомашинами. Местами пехотинцы и конница уже сошли с дороги, двигаясь параллельно шоссе — в иных же возникли заторы и пробки длиной в несколько километров… Страшно подумать, что на эти колонны могли бы зайти вражеские бомберы и штурмовики! Мороз по коже от одной только мысли об этом…

На большинстве И-16, как и на И-15 бис, что пилотировал Соломенцев, отсутствует радиосвязь. Перед боем лётчики могут обмениваться жестами — благо, что уже с «тип 5» отказались от сдвижного фонаря и закрытой кабины, ограничивающей обзор. Кроме того, есть несколько условных сигналов, подаваемых определёнными маневрами истребителя.

Вот и сейчас командир звена, старший лейтенант Максим Антонов, плавно покачал крыльями — «делай, как я» — после чего увеличил скорость, полетев строго над дорогой. Увеличил скорость и Рябцев, растерянно оглянувшийся по сторонам: в чем дело-то?

Впрочем, вскоре и сам Пётр разглядел быстро растущие точки (много точек!), что стремительно принимают очертания неизвестных ему самолётов. Самолётов, заходящих в голову советской колонне… У Рябцева захолодело в груди — неужто⁈ Неужто немцы решились ударить по советским войскам, наступающим на Львов — и теперь сгрудившимся на шоссе⁈

Или же поляки как-то сумели набрать ударную группу бомберов?

Мгновением спустя все это стало невыжным — на шоссе диковинным огненным цветком полыхнул взрыв бомбы-пятисотки, накрывший головной танк…

Командир звена вновь покачал крыльями — и принялся резко набирать высоту. У Антонова, пилотирующего И-16 тип 10 с четырями пулеметами ШКАС, есть рация — сейчас старший лейтенант наверняка передаёт в полк информацию о воздушном ударе противника… Но и от боя звено советских истребителей не уклонится. Ведь как можно в такой ситуации бросить товарищей? Как можно предать своих во время бомбежки, оставив без воздушного щита⁈

Да и за трусость вполне можно угодить под трибунал… Уж лучше честный бой в небе — пусть и со вполне предсказуемым исходом.

Потянув штурвал на себя, Пётр с невеселой улыбкой подумал, что наконец-то ему представился шанс отличиться… Одновременно с тем Рябцев вспомнил лица родителей, братьев — особенно Филиппа. Словно бы простился с ними… Но следом перед внутренним взором предстала злая, какая-то перекошенная ухмылка Соломенцева, жалующегося на советские истребители. Рябцев с раздражением сравнил себя с товарищем, осознав, что заразился пораженческим настроем — и едва не похоронил себя заживо, ещё не вступив в бой!

Но ведь человек не может знать свою судьбу. А вдруг удастся отогнать вражеские бомберы и уцелеть, заодно заслужив награду⁈ Но между тем, с непослушных губ словно сами собой сорвались слова столь древней и простой молитвы:

— Господи, спаси и сохрани…

Тройка «ястребков» быстро набрала высоту; в это время часть бомберов принялись один за другим сбрасывать бомбы на колонну, срываюсь в пике с диким, жутким воем. Точно, немцы — судя по описанию испанских фронтовиков, только пикирующие бомбардировщики Ю-87 издают подобный вой при атаке! Но другая эскадрилья нацистов потянулась вперёд, по пути сбрасывая контейнеры с осколочными бомбами на сгрудившуюся за танками конницу. Можно только догадываться, что творится внизу, где испуганные лошади мечутся в стороны от частых взрывов…

Но все это лишь «цветочки». Юнкерсы тянут в хвост колонны, к замыкающим ее автомашинам — надеясь сжечь их и уничтожить дорожное покрытие мощными пятисотками, отрезав красноармейцам путь назад. После чего начнётся форменное истребление зажатых на дороге кавалеристов и тотальное уничтожение боевой техники…

А ведь в Испании советские лётчики именно так и штурмовали колонны итальянских моторизованных дивизий! Какими же способными учениками оказались немцы… Но как бы то ни было, вторая эскадрилья гансов не заметила тройку небольших, похожих на пузатые бочонки истребителей. И Антонов, набрав высоту, бросил свой «ишачок» вниз, набирая скорость в падение. Советские лётчики также умеют наносить «соколиный удар»! Рябцев последовал за командиром, едва ли не отвесно падая на строй бомберов со стороны солнца…

Расстояние до немцев (Пётр хорошо рассмотрел чёрные кресты на крыльях бомберов) сократилось до сто пятидесяти метров за считанные секунды. И, поймав следующий по курсу «юнкерс» на светящуюся точку коллиматорного прицела, лейтенант нажал на гашетку… Пара пулемётов ШКАС с их чудовищной скорострельностью до 1800 выстрелов в минуту (куда там МГ-34 с их жалкими девятью сотнями!) и эффективной прицельной дальностью до четырёхсот метров, замолотили очередями бронебойно-зажигательных. Трассеры устретились к бомберу, уткнулись в фюзеляж — и потянулись к кабине пилота и бортстрелка; если та и была защищена бронестеклом, то лишь спереди. Вспышки пламени при попадании бронебойно-зажигательных пуль заплясали на фонаре кабины, покрывшегося трещинами. Мгновением спустя исправный самолёт клюнул вниз — а там сорвался и в штопор, лишившись управления…

Звену Антонова крепко повезло — каждый из пилотов сумел довольно точно отстреляться при первом заходе. Очередями четырех ШКАСов старший лейтенант зарядил точно в крыльевой бак юнкерса, буквально распилив крыло бомбера! А второй лётчик, лейтенант Степан Егоров, пробороздил очередью хвостовое оперение бомбера, повредил тягу… Два сорвавшихся к земле «лаптежника» и ещё один, дымящий и потянувший назад — вот плата немцев за излишнюю самонадеянность!

Сломав строй германских бомберов и пролетев буквально сквозь него, «соколы» пошли на разворот, набирая высоту… И тут словно кто-то толкнул в правое плечо Рябцева, заставив его посмотреть назад, вверх — а оглянувшись, лейтенант отчаянно закричал:

— Мессеры!!!

Конечно, крик Петра никто не услышал — и тогда он рванул штурвал вправо и вниз, одновременно с тем надавив на гашетку… Лейтенант не пытался встретить приближающиеся «мессеры» прикрытия, развернув самолет им навстречу. Нет, германские коршуны падали на набирающие высоту «ястребки», заходя с хвоста. И попытка пилота рвануть ручку управления на себя, надеясь развернуться к немцам носом, лишь подставила бы «ишачка» под очереди «худых»… Нужно было уходить — уходить в сторону и чуть вниз, предлагая врагу схватку на горизонталях, где у маневренного «ишачка» есть шанс!

А стрельбой Рябцев попытался просто предупредить товарищей, впервые согласившись с Женькой Соломенцевым — рации на каждом И-16 очень пригодились бы…

Капитан все же понял маневр ведомого — а может, и сам заметил опасность. Круто свернув влево, он подставил под очередь вражеского истребителя лишь хвостовое оперение, получив несколько пробоин. Егоров же ничего не увидел и не успел среагировать — он погиб в кабине, как и пилот немецкого бомбера всего минуту назад…

Звено «ишачков» атаковала двойка мессеров; Рябцев сумел уйти от удара, в то время как оба «худых» ринулись добивать капитана. Самонадеянно? Ничуть — ещё пара германских истребителей уже заходит для «соколиного удара», выбрав целью «ишачок» лейтенанта! Но в этот раз Пётр заметил опасность вовремя — и рванув ручку управления на себя, успел развернуть истребитель навстречу «худым».

Двое на одного? Это и есть «небесные рыцари» Геринга⁈ Впрочем, каковы на самом деле германские лётчики, мир узнал ещё два года назад, во время бомбардировки Герники… А теперь лейтенант Рябцев выжимал из мотора «ишачка» все силы, разгоняя его навстречу «мессерам» — ему наконец-то представилась возможность проявить себя! Пусть и возможность эта наверняка последняя…

— Получай!!!

Идущие встречным курсом истребители открыли огонь практически одновременно, с двухсот метров. Но разве это расстояние для двух сближающихся скоростных самолётов? Считанные мгновения… Выпуская напряжение в крике, лейтенант давил на гашетку, высаживая очереди ШКАСов навстречу врагу — всем телом ощущая, как трясёт самолёт от попаданий бронебойно-зажигательных пуль «мессера»…

Убежденный в том, что настали его последние мгновения, Рябцев упрямо гнал «ишачка» в лоб врагу — но тот успел увести самолёт в сторону. Успел, всего на мгновение подставив брюхо — но Петру хватило и доли секунды свести светячок коллиматора с целью и вновь нажать на гашетку… ШКАСы отстучали короткую очередь, после чего вдруг резко замолчали — но «мессер», чадно дымя горящим бензобаком, уже полетел навстречу земле.

Второй германский истребитель проскочил вниз, не успев помочь камраду, принявшему бой на встречных курсах. А сам Рябцев принялся набирать высоту, ещё не веря, что боезапас ШКАСов полностью опустошен. Девятьсот патронов на каждый пулемёт, неужели все⁈ Хотя… Если скорострельность их составляет 1800 выстрелов в минуту, то у лейтенанта на самом деле-то и было всего полминуты стрельбы.

Пётр не обратил внимания, что приборную панель пробила бронебойная пуля, нарушившая систему управления огнем. Патроны ещё остались — но вести бой «ишачок» уже не мог…

Набрав высоту, Рябцев завалил И-16 на правое крыло, опустив взгляд вниз и пытаясь разглядеть истребитель капитана. То, что он увидел в следующие мгновения, заставило Петра захолодеть; сердце его ударило с перебом… На глазах лейтенанта И-16 Антонова вспыхнул, поймав в хвост точную очередь одного из «мессеров». Командир пытался выполнить «бочку», надеясь зайти в хвост погнавшегося за ним «худого» — но второй немец подловил его во время маневра.

Однако самое страшное случилось после — от сбитого «ишачка» отделилась крошечная точка, а секунду другую спустя над ней раскрылся белый купол парашюта. Пётр облегченно перевёл дыхание — но уже в следующее мгновение купол прошила очередь зажигательных пуль, и он тотчас вспыхнул… А капитан (возможно, уже мертвый), камнем устремился к земле.

Бесчеловечная расправа над сбитым летчиком повергла Рябцева в состояние глубокого шока. Он не вполне понимал, что делает, когда развернул «ишачка» вниз и бросил его на «худого», пилот которого расстрелял Антонова в воздухе… И-16 крепко уступает «мессерам» в скорости, скороподъемности. Но этот разрыв невелируется, когда «ястребок» падает сверху, а немец наоборот, пытается набрать высоту! Однако, когда расстояние между самолётами сократилось уже до двухсот метров, лейтенант наконец осознал, что ему не из чего стрелять по врагу.

Однако с курса он так и не свернул, направив машину на самолёт германского палача…

— За вас, мужики.

Рябцев догнал противника, заметившего падающий сверху «ястребок» едва ли не в последний момент. Немец попытался рвануть в сторону и уйти от удара — но добился лишь того, что массивный мотор И-16 врезался не в фюзеляж, а рубанул пропеллером по хвосту, срубив его почти напрочь! Сорвавшись в штопор, нацист полетел вниз, стремительно набирая скорость; пилот, от резкого удара врезавшийся головой в приборную панель, на несколько секунд потерял сознание… Он ещё успел прийти в себя — и мазнув взглядом по фотографии довольно миловидной, белокурой девушки (невеста!), поспешил покинуть сбитую машину.

Вот только уже в полете, едва ли не в точности повторяя судьбу сбитого им лётчика, молодой нацист вдруг понял: высота для раскрытия парашюта слишком мала. Надеясь на чудо, он все равно рванул вытяжное кольцо — вот только купол парашюта раскрылся над головой слишком поздно, не сумев толком погасить удара о землю.

Короткая вспышка в глазах, острая боль в ногах и спине, последняя мысль о недождавшейся его Эльзе… Все.

Сильный удар также здорово тряхнул «ишачок» Рябцева — но советский истребитель, даром что деревянный (а где-то и фанерный!) столкновение выдержал. Правда, погнуло винт, заглох мотор, так что и Пётр устремился к земле — но помня судьбу капитана, он не стал покидать машины… Как же было страшно — все тело била крупная дрожь, пальцы на ручке управления тряслись, мысли в голове путались! Но недюженным усилием воли лейтенант взял себя в руки, собрался — и смог запустить мотор уже у самой земли… После чего «ишачок» удалось выправить — и жёстко посадить его на относительно ровном участке поля у самого шоссе.

В этом бою Рябцеву всё-таки повезло… Ведь напарник сбитого им немца не стал преследовать советского лётчика, будучи уверенным в том, что тот разобьется. Но в целом атака советских истребителей выиграла бойцам 5-й кавалерийской всего лишь пару минут… Однако и короткий воздушный бой привёл бойцов в чувство, помог преодолеть замешательство. Показал наконец, что и немцев можно бить!

И вот уже расчёт ПВО, прикрепленный к кавалеристам, отцепил от полугусеничного грузовика ЗИС-33 зенитную трехдюймовку, принявшись спешно готовить орудие к бою. А прикрывая его, открыли огонь две счетверенные установки «Максим», установленные прямо в кузове ГАЗ-АА… Наконец, соориентировались и кавалерийские командиры — приказав всадникам спешиться и залечь в стороне от дороги.

В то время как с аэродрома подскока уже взлетели две эскадрильи «ишачков»…

Глава 15

«Кортумову гору» заволокла густая пелена дыма и пыльной взвеси, поднятой ударами тяжелых снарядов; от вони сгоревшей взрывчатки стало трудно дышать. Прошло уже чуть больше минуты, как разорвался последний, практически трехпудовый снаряд — но на высоте все еще трещат взрывы, свистят пуля; это еще не штурм, это продолжается детонация боеприпасов! Чадными, дымными факелами горят в капонирах разбитые танки, настоящий пожар охватил рощу на левом склоне — а ведь там размещалась польская противотанковая батарея.

Один из гаубичных фугасов накрыл капонир со снарядами — ухнуло так, что вздрогнула сама гора, а над батареей поднялось грибообразное облако пламени, дыма и пыли. Комбат Акименко, едва придя в себя, с ужасом смотрел на перепаханные тяжелыми снарядами позиции, не узнавая привычного ландшафта «Кортумовой горы» — теперь его взгляду открылся какой-то лунный, фантасмагоричный пейзаж из романа Герберта Уэллса… А когда он увидел ползущие в сторону высоты немецкие танки, у капитана просто перехватило дыхание — и первая мысль в голове его звучала просто и ясно.

Нужно бежать…

Впрочем, парой секунд спустя комбат уже взял себя в руки — хотя эти самые руки начало трясти то ли от контузии, то ли от запредельного нервного напряжения. Ведь Рудольф Файель, построив свои панцеры перевернутым клином, бросил в бой едва ли не сотню машин разом! Тот факт, что средних «троек» из них всего пять штук, а панцеров «огневой поддержки» Т-4 лишь десять (и это все средние и «тяжелые» танки обоих полков!), не играет сейчас особой роли. Под прикрытием артподготовки немцы подобрались к высоте уже метров на пятьсот — а легкопушечные двойки, составляющие не меньше половины атакующих машин, на близкой дистанции вполне могут взять БТ-7… Особенно в борт.

Впрочем, пока что германские танки идут вперед с небольшой скоростью, дожидаясь свою пехоту — панцергренадер везли на грузовиках вслед танкам, и выгрузили их уже перед самой атакой. Что поделать? Бронетранспортеры «Ганомаг» в достаточном количестве получили пока лишь первая и третья танковые дивизии панцерваффе, а у Файеля был всего один БТР, используемый им в качестве «кочующего» миномета. Тот факт, что ныне почивший полковник Шернер в свое время также получил несколько БТР, во многом и определил его готовность совершить рывок на Львов…

Тем не менее, этой уязвимостью было бы грех не воспользоваться — и уже чуть пришедший в себя Акименко закричал польскому артиллерийскому наблюдателю, также находящемуся на командном пункте:

— Быстрее корректируй! Нужно срочно прижать их пехоту к земле!

Пожилой уже офицер-артиллерист, призванный в «войско польское» из запаса, а некогда командовавший батареей трехдюймовок в составе еще царской армии (и воевавший против немцев и австрийцев!), только покачал головой:

— Связи нет, перебило телефонные кабели.

— Так восстановить связь, срочно!

— Есть восстановить связь.

Польский майор ответил глухо, с уже довольно сильным акцентом, прорезавшимся за последние годы. Давно ему не доводилось говорить на русском… В подчинение у майора действительно имелось пять связистов, имевших с собой пару запасных катушек телефонных проводов — но после жестокой арподготовки их наверняка не хватит. А даже если и хватит — время-то будет уже упущено… Понял это и Акименко:

— И отправьте посыльного к майору Берко — пусть прямо сейчас направят батальон пехоты нам на помощь!

— Есть, пан капитан…

Немолодого артиллериста крепко задевало, что им командует молодой по его меркам танкист, к тому же ниже по званию — но Кириллу Акименко было глубоко фиолетово, что там думает белопогонник. Нужно было как можно скорее включиться в бой, дать немцам отпор, остановить накат на высоту! Но для этого требовалось восстановить связь хотя бы с командирами рот, если их машины еще целы… Однако, проводив взглядом поляка, капитан словно впервые увидел Макарова — он совершенно позабыл про комиссара за время арподготовки. И на секунду в глубине души комбата шевельнулся червячок сомнения — а вдруг полковой комиссар захочет взять на себя командование и провести бой, как старший по званию? Но Акименко был совершенно уверен в том, что не имеющий реального боевого опыта в качестве танкиста, Макаров не сумеет грамотно построить оборону… Потому безапелляционно заявил:

— Товарищ комиссар, сами видите — положение отчаянное. Мне необходим ваш пушечный броневик как последний резерв — и я очень прошу вас как можно скорее связаться с подкреплением! Если не получится вызвать их по радиосвязи, отправляйтесь лично, возьмите пулеметный бронеавтомобиль. И если химические танки привел майор Померанцев, то пусть берет под начало оставшиеся «бэтэшки» и кавалеристов, и наносит фланговый удар по врагу, обойдя высоту!

Макаров ответил не сразу — артподготовка немцев сильно оглушила его, а один из фугасов лег совсем рядом с КП. От сильного взрыва, тряхнувшего землю и жуткого грохота, комиссар на мгновение потерял сознание… Однако теперь он немного пришел в себя — и был крепко недоволен тоном простого комбата, капитана (!), распоряжающегося самим полковым комиссаром! Но в тоже время Макаров не был ни дураком, ни законченным честолюбцем, ни подлецом — и потому он смог честно признаться себе, что ему не удастся организовать оборону танкистов в подобных обстоятельствах, просто не хватит знаний и командирского мастерства. А еще он смог принять этот факт — и одновременно с тем не озлобиться на Акименко… Так что вместо резкого ответа, что поставил бы зарвавшегося комбата на место (и готового уже сорваться с губ!), Макаров протянул ему руку:

— Сделаю все необходимое, жди подкрепления. И… с Богом, Кирилл.

Упоминание Бога из уст бывалого, можно сказать даже, закоренелого политработника, прозвучало действительно сильно. Но Макарова реально проняло под обстрелом — да и при виде бронированной орды, накатывающей на высоту. Что-то стронулось в его голове, да и в душе тоже — и, поняв это, капитан крепко пожал протянутую ему руку:

— Только поспеши!

…- Андрей, как ты там, живой? Доложи о потерях!

Капитан Кругликов, в очередной раз шмыгнув разбитым носом, коротко ответил:

— Нормально, жив… Один танк накрыло прямым попаданием вместе с экипажем. И «бэтэшке» Чуфарова пушку осколок повредил, стрелять сможет только из пулемета. Остальные вроде целы, так, мелкие повреждения… У меня вон, стакан перископа с башни осколком срубило — но мешки с землей основной удар погасили, броня выдержала. Капониры еще крепко засыпало, у меня аппарель обвалилась — быстро не выехать.

— Понял тебя, три машины… Смотри, Андрей — немцы практически с минами поравнялись, сейчас будет им сюрприз! Как только первая рванет, начинай выбивать танки со своего фланга — у них броня тонкая, одним точным попаданием накрыть можно.

— Принял.

Комбат отключился, а Андрей приник к телескопическому танковому прицелу, одновременно с тем взявшись за маховики поворота башни. Угол обзора у ТОП-1 так себе — по ощущениям ты словно целишься из снайперской винтовки… Но хотя бы не через ствол пушки! А немцы так густо прут, что цель выберешь и без панорамы.

Одно плохо — всего три танка против целой армады германских боевых машин! И пехоты — целый полк в атаку идет, человек с тыщу… А сколько кавалеристов уцелело в окопах — и все еще способны драться?

То загадка…

Когда высоту готовили к обороне, «бэтэшки» с разбитой ходовой расположили именно за позициями пехоты — но им, кажется, досталось больше всего. Сейчас там к небу тянутся сразу три чадных, дымных столба… Держащиеся же на ходу танки комбриг разделил на две равные группы, разместив их ближе к восточному и западному скатам горы — практически на флангах; чуть ниже их расположились противотанковые батареи. Правда, что теперь от них толку? Поляков точно накрыли — да и позицию трофейных немецких пушек с «безлошадными» танкистами прочесали несколько гаубичных снарядов… А воевать-то все равно нужно.

Вот ведь судьба солдата на войне! Только вчера штурмовали эти треклятые высоты, а теперь роли поменялись зеркально; головные немецкие танки практически поравнялись с зоной минирования — это около трехсот метров до подъема. Но от «бэтэшек» Кругликова их пока еще отделяет метров четыреста… Вообще, местоположение противотанковой мины можно определить по просевшей над ней землей, пожухлой траве — или, наоборот, свежему бугорку, если саперы перестарались, когда зарывали стальной блин со взрывчаткой… Проще всего заметить их сейчас, когда бой еще не начался — а танк идет с «крейсерской» скоростью держащейся за ним пехоты. Но ведь «Кортумова гора» выдержала уже две схватки! Сперва горные егери Шернера атаковали высоту при поддержке имеющихся БТР, потом вчерашний штурм — и преследование бежавших. Так что северный склон ее и подножие горы в целом крепко взрыхлены снарядами, перепаханы гусеницами… Это послужило хорошим подспорьем при минировании.

И вот уже панцер, венчающий «клин» слева, задел гусеницей одну из мин…

Взрыв подбросил легкую «единичку» с ее тончайшей противопульной броней, сорвал гусеницы и выбил катки; мотор пулеметного панцера задымил практически сразу. А Кругликов обманчиво спокойно довернул маховик поворота башни… И не сводя перекрестье прицела с борта «двойки», следующей позади Т-1, нажал на педаль спуска.

— Выстрел!

Лязгнул казенник, выплюнув стрелянную гильзу — при стрельбе бронебойными танковая «сорокапятка» работает в режиме полуавтоматики. Остро запахло сгоревшим порохом — а заряжающий уже сноровисто зарядил орудие новой болванкой! Капитан не промахнулся: его снаряд проломил тонкий броневой лист башни (всего четырнадцать с половиной миллиметров) — и, срикошетив от смятого казенника пушки, угодил в боеукладку. Заодно порвав бедро заряжающего, отчаянно завизжавшего от дикой боли… Однако детонации не произошло — заискрил порох в разбитых гильзах, но осколочных снарядов в ней просто нет. От удара машину крепко тряхнуло, заглох двигатель — но пришедший в себя мехвод быстро запустил панцер. Видя это, Кругликов крепко ругнулся — и, мгновенно поправив маховик доводки, всадил вторую болванку в моторное отделение.

— Выстрел!

Германская машина вспыхнула, как скирда соломы, облитая бензином; открылся башенный люк, наружу полез офицер — но изнутри его тотчас догнал скрученный язык пламени… Вслед за командиром, открыли огонь оставшиеся два танка — Малютин точно всадил болванку в лоб «единички», а экипаж второй машины повредил ходовую еще одной «двойки». После чего добил ее второй болванкой; огрызнулись огнем танки Михайлова и на левом фланге, где первый немец также подорвался на мине…

Но в ответ уже ударили очереди немецких автоматических пушек.

Малый калибр их снарядов (всего двадцать миллиметров) опасен гусеницам, способен залететь и в смотровую щель, разбив триплексы — а за сто метров возьмет двадцать миллиметров брони. Если зарядит точной очередью, то вполне способен поразить «бэтэшку» даже в лоб! Но за четыреста метров очереди легких немецких машин мало чем угрожают советским «быстрым танкам», чью броню усилили мешками с землей… В очередной раз взвод (по сути, именно взвод) Кругликова ударил едва ли не залпом — и вспыхнули разом три немецких «панцера», прекративших движение из-за мин! Советские танкисты приноровились бить в моторную часть — расстреливая левую оконечность перевернутого танкового клина и поражая панцеры в правый борт.

Но если маневр немецких машин на левом фланге ограничило минное поле, то тяжелые и средние панцеры в центре клина уже разделились. И медленно поползли к позициям советских танкистов, ловя в хорошую цейсовскую оптику вспышки «сорокапяток»… Они развернулись к ним прочной лобовой бронёй — а очереди «двоек» послужили танкистам в качестве целеуказателей.

В свою очередь, командир роты германских легких машин уже приказал продолжить движение — взяв сильно левее, обходя высоту с фланга. Он верно угадал, что мины выставлены по фронту, прикрыв лишь северный склон горы — и теперь спешил обойти их, заходя большевикам в тыл… Наконец, командующий третьим полком панцерваффе, оценив верный маневр подчиненного, также приказал обоим «крыльям» полка обходить «Кортумову гору» на флангах.

Вдруг взлетевшую с высоты 324 красную ракету он просто не увидел…

Между тем, к «бэтэшке» Кругликова пристрелялась одна из «двоек» — две очереди бронебойно-трассирующих легли точно в башню, в клочья разорвав мешки с землей. Последние не могли их остановить, хоть и погасили силу ударов — но по лобовой броне будто рубанули огромным зубилом! Капитана крепко тряхнуло внутри машины — и первая его болванка махнула мимо цели; мешали целиться и мелкие комочки земли, налипшие на прицел снаружи… Плюнув на все, Андрей приказал зарядить один из немногих осколочных — и подловил-таки настырную «двойку» во время смены позиции. Граната ударила рядом, но осколки ее ожидаемо зацепили гусеницы — а близкий разрыв вмял один из катков.

— Бронебойный!

Башнер мгновенно закинул снаряд в казенник, лязгнул затвор пушки — и тут же в лоб бэтэшки врезалась германская трехдюймовая болванка… Брызнули оранжевые искры расколотой ударом брони, а слева послышался страшный шлепок о мягкое; вдруг сильно запахло кровью. От сильнейшего толчка капитана сбросило с сидения — и он уже рефлекторно, ведомый твердым желанием довести дело до конца, нажал рукой на педаль спуска.

— Выстрел…

Капитан старался не смотреть в сторону заряжающего. Он твердо понял, что Вани больше нет: так много крови из несмертельной раны столь быстро не натечет — а раненый даже без сознания ворохнется или издаст какой стон… Но нет, тишина в башне буквально мертвая, только порох шипит в снарядных гильзах.

А ведь осколочные гранаты, пусть их и расстреляли в большинстве своем, все еще остались в боеукладке…

— Илья, уходим! Быстрее!

Люк мехвода в передней части корпуса лязгнул словно в ответ командиру; Андрей же, поднявшись на ноги, потянулся к танковому «Дегтяреву». Бой только начинается, и если придется воевать в пехоте, то хотя бы с пулеметом, а не простым «наганом»… Лишь бы только успеть выбраться прежде, чем рванут снаряды!

Старший лейтенант Малютин видел, что Кругликов сильно увлекся расстрелом легких немецких танков. Но без рации он не мог связаться с капитаном — а последний вел бой через узкий телескопический прицел, расстреливая «панцеры» на левом фланге… Однако у лейтенанта (уже лейтенанта, повышенного комбригом в звании еще за прошлый бой!) перископ во время германской артподготовки уцелел — и он успел заметить опасность со стороны сильных немецких танков. А его первый выстрел даже опередил экипаж германской «четверки», подбивший командирскую машину… Ведь пушка-огрызок этого панцера все одно способна взять тридцать пять миллиметров брони даже за километр! Но свою болванку Малютин поспешил вложил в башню «тройки», двигающейся на фланге средних панцеров.

Это была ошибка. За полкилометра с лишним, что отделяли «бэтэшку» лейтенанта до германского танка, слабосильная пушечка последнего может взять двадцать пять миллиметров брони от силы. Условно тяжелые «четверки» опаснее — к тому же их просто больше. А Малютин впервые дал маху: его болванка лишь вскользь зацепила бортовую башню вражеского танка, оставив на ней светящуюся от жара борозду… Впрочем, немецкий экипаж крепко тряхнуло от удара — и ответный снаряд лишь толкнул «бэтэшку» Ильи в борт волной сжатого воздуха.

Зато вторая болванка лейтенанта вломила шаровую установку курсового пулемета Т-3 — уделав осколками германского мехвода и пробив тонкую перегородку моторного отделения. Подбитая машина тут же задымила — но и танк Малютина засекли; огонь с коротких остановок открыли сразу шесть панцеров разом…

Выручая товарища, открыл огонь третий уцелевший танк; экипаж его выбрал целью тяжёлый, отличающийся внешней массивностью Т-4. В нем угадывалась прочная броня — а массивная, хоть и короткая пушка калибра 75 миллиметров была опасна любому советскому танку… Командир всадил болванку в корпус, рассчитывая ударить в шаровую пулеметную установку, вмять её внутрь. Но ударил рядом, чуть смазал — а лобовая броня корпуса, кустарно наращенная танкистами за счёт ещё одного броневого листа до пяти сантиметров, выдержала удар.

Танк Малютина получил сразу два попадания — и если мелкая болванка «тройки» застряла в маске орудия, то калиберный бронебойный снаряд «четвёрки» прошил её насквозь, угодив в боеукладку… Экипаж спасло то, что в ней практически не осталось осколочных гранат — но командира машины контузило динамическим ударом и ранило осколками брони. Заряжающий и механик едва успели вытащить его наружу прежде, чем ещё одна болванка прошила лоб башни и начала рикошетить внутри…

Чуфаров, не видя смысла рисковать под огнём в танке с неисправным орудием, успел вывести свою «бэтэшку» из капонира, дав ровный малый газ. А третий исправный танк продолжил воевать, ещё разок пальнув в сторону неотвратимо приближающихся панцеров… Увы, командир промахнулся — толчок сжатого воздуха пролетевшей рядом трехдюймовой болванки сбил прицел. А ещё раз пальнуть ему просто не дали — сразу два точных попадания тряхнули «бэтэшку»… Секунд тридцать спустя из люка в передней части корпуса выбрался оглушенный, залитый кровью товарищей мехвод.

…И все же одну четвёрку советским танкистам достать удалось — неожиданно для всех ожил танк из числа «неподвижных огневых точек». Возможно, его экипаж был сильно оглушен во время артподготовки, возможно были раненые, кому оказывалась помощь… А возможно, командир машины решил просто подождать, не рискуя открывать огонь издалека.

Но когда ударная группа немецких панцеров завернула вправо, лбом к танкам Кругликова, «четвёрки» оказались повернуты бортом к высоте. За что и поплатились… Экипаж уцелевшей «пушечной» огневой точки действовал наверняка — сперва всадил фугас в ходовую, и уже только после зарядил болванку в борт обездвиженной «четвёрки». Врезали по моторному отделению, где толщина брони всего-то миллиметров двадцать… И пробили — только искры брызнули, когда болванка проломила борт! Массивный Т-4 вспыхнул не хуже «двойки», подбитой Кругликовым в начале боя — а смелый экипаж поспешил покинуть обреченную, обездвиженную машину прежде, чем оставшиеся панцеры её расстреляют.

Приказ Фотченкова, пусть и в нарушение устава, допускал это возможным…

Глава 16

…- Танки прорвались! Танки идут!!!

Чей-то отчаянный, заполошный крик ударил по нервам не хуже, чем сирены пикирующих «лаптежников». Потеряв голову от страха, из траншей взвода старшины Фролова выскочил один, потом другой боец. Но Сергей разъяренным медведем метнулся следом; догнав одного красноармейца, он подсек его ногу на шаге — а второго рванул за шиворот, толкнув к окопам:

— Куда побежали, твари⁈ Немцы вас из пулеметов уделают! Гранаты готовьте и не ссыте раньше времени…

Старшина, повышенный в звании за встречный бой, где его кавалеристы изрубили германских саперов, затолкал обоих беглецов в окопы — добавив в их адрес пару крепких бранных слов. Нервы играли у всех, включая и Фролова — но после ранения комбрига, стрелявшего из пулемета по бомберам (и крепко подковавшего один из них!), Сергей не мог и помыслить, что его бойцы оставят высоту без драки. Крепок новоиспеченный старшина характером — но ведь не только в характере дело! Разок побывав в бою под огнем «машиненгевера» (не говоря уже о налете «лаптежников»), Фролов ясно понял — на склоне бегущих наверняка посекут пулеметными очередями, огнем скорострельных пушек. Хоть какой-то шанс у его бойцов был только в окопах — и старшина рассчитывал использовать этот шанс на максимум!

Ну, а если и предстоит сгинуть — то хотя бы не за понюх табака, расстрелянным в спину. Нет, нужно драться до последнего, нанося врагу ответный урон…

— Господи! Спаси, сохрани и помилуй!

Да, Сергей уже побывал в бою — но новая драка обещала быть совсем иной, куда более жестокой. Сама земля дрогнула под тяжестью танков, показавшихся из рощи на левом склоне… Легкие машины? Конечно, они действительно легче, чем «бэтэшки» или ветеран Т-26. Но все однов ведь несколько тон стали и брони, ведущие непрерывный пулеметно-пушечный огонь… Мало никому не покажется — а с губ сами собой срываются слова короткой молитвы, что Сергей слышал по детству из уст бабки, а иногда и матери.

Танки шашкой не порубить, с танками на равных не схватиться — и если уцелеют сегодня спешенные кавалеристы, то не иначе, как чудом.

Бежать-то все равно нельзя…

Схватив массивное противотанковое ружье польской выделки, с длинным стволом, что венчает дульный тормоз, Сергей почувствовал себя немного увереннее:

— Не трусьте, братцы! Танкисты до конца дрались, даже поляки крепко огрызнулись! Чем мы хуже⁈

Четыре «бэтэшки» капитана Михайлова, пережившие обстрел, действительно дрались до конца. Они подбили с десяток легких немецких панцеров — а в короткой дуэли с германскими «тройками» и «четверками» сожгли три сильные вражеские машины. Включая и два Т-4 более ранних модификаций, чьи экипажи не позаботились кустарным усилением брони… Но ведь по «бэтэшкам» Михайлова вели огонь восемь пушечных панцеров с отличной цейсовской оптикой и лучшими наводчиками, в них били подобравшиеся поближе «двойки».

Советских танкистов просто задавили числом…

Неожиданно для всех ожила противотанковая батарея поляков. Открыли огонь два орудия, каким-то чудом уцелевшие во время вражеской артподготовки и последующего за тем пожара. Оглушенные, наверняка пораненные артиллеристы били часто, много мазали — и все же сумели поджечь два легких танка, подобравшихся к их позициям… Очереди автоматических германских пушек не оставили ни единого шанса смелым ляхам, вспомнившим национальную шляхетскую храбрость.

И все же артиллеристы выполнили свой долг до конца, сражаюсь за свою землю. Ну, по крайней мере, они считали ее своей…

Однако теперь артиллерийского щита у спешенных всадников уже нет — и их единственный шанс подпустить врага поближе, а затем закидать из окопов бутылками с горючкой и связками ручных гранат. Первые красноармейцы получили от ляхов по две штуки на брата — комбриг выбил их у панов, аргументируя тем, что бутылки с «зажигалкой» успешно применялись против бронетехники в Испании. Причем чаще ими пользовались «регулярес» Франко, его отборные марокканские солдаты — те еще головорезы, грабители и убийцы, но смелости и воинской смекалки им не занимать. Регулярес могли устроить танковую засаду прямо на деревьях, забрасывая бутылки с горючкой на моторное отделение проезжающих внизу танков.

Еще комбриг вспомнил случай, когда «бэтэшки» шли в атаку по низине — и бутылки с горючкой летели в новенькие республиканские танки с обрывов… Деревья на высоте еще остались, но никто не рискнул бы залезть на них, встречая врага броском горючки. Так что Фотченков советовал бойцам подпускать машины поближе и стараться закинуть бутыль с горящим фитилем на жалюзи моторного отделения. В крайнем случае, швырять их прямо в лоб башни — никакого урона не нанесешь, но огонь и дым хотя бы временно ограничат видимость экипажа.

Гранатные же связки, весящие по меньше мере килограмм, раздали самым подготовленным, физически крепким бойцам. Их предлагалось забрасывать под днище танка или также на корму… Во время утреннего инструктажа с командирами рот, взводов и отделений, все это звучало логично и толково — и говорил повоевавший в Испании комбриг уверенно, со знанием дела. Теперь же… Даже сам Фролов, на что он слыл решительным малым, не мог и представить, что ему хватит выдержки подпустить многотонную махину вражеского танка поближе — когда сама земля дрожит под его гусеницами! А после швырнуть гранатную связку под гусеницы — выпрямившись в окопе в полный рост под пулеметными очередями, бьющими едва ли не в упор…

И все же для большинства бойцов это действительно единственный шанс справиться с танком. И пока еще этот шанс у них есть: вражеская пехота сильно оторвалась от своих панцеров, вынужденных совершить обходной маневра из-за минного поля. Не полезли на противотанковые мины и сами зольдаты — хотя, насколько Фролову было известно, те не взрываются, если просто наступить сверху… Но ведь немцы не могли знать, что перед северным склоном горы выставлены лишь противотанковые блины, а противопехоток-то нет!

К слову говоря, когда панцеры начали обходной маневр, наступил удобный момент, чтобы открыть крепкий огонь по германской мотопехоте. Но в те мгновения мало кто из красноармейцев стрелял… Полнокровный «стрелковый батальон» (если равнять кавалеристов с обычной пехотой) понес большие потери из-за налета бомберов — и особенно, во время артподготовки. Тяжелые снаряды перепахали траншеи, обвалили ходы сообщений, разорвав единую линию обороны на несколько изолированных друг от друга очагов… А многие неопытные красноармейцы (хотя у кого там вообще был боевой опыт⁈) пытались бежать во время налета и обстрела высоты.

Абсолютное большинство их догоняли осколки, пули бомберов, глушила взрывная волна… Впрочем, от близких разрывов шестидюймовых гаубичных снарядов и бомб-«полусоток» не спасали и траншеи — так, например, прямо в «лисьей норе» завалило землей и тяжело контузило младшего лейтенанта Таранца, командира взвода. А его обязанности пришлось исполнять Фролову, как раз вчера повышенному в должности до младшего комвзвода… Сергей сосчитал уцелевших бойцов — после чего приказал оказать помощь раненым, собрать гранаты и уцелевшие бутылки с горючкой, почистить оружие. Под его началом осталось всего четырнадцать человек, способных вести бой — и еще шестерых раненых, наскоро перевязав, перенесли в отсечный ход траншеи. Тут бы Ии м ударить по немецкой пехоте! Благо, что во взводе уцелел ручной «Дегтярев» — но прежде, чем старшина приказал бы бойцам открыть огонь, прозвучал заполошный крик «танки»…

Теперь же панцеры принялись давить линию траншей, зайдя к ним с фланга — расстреливая бойцов из пулеметов и пушек. Несколько человек на глазах старшины выскочили из окопов и бросились бежать — но их ожидаемо скосили огнем скорострельные машиненгеверы…

Поляки копали извилистые траншеи на совесть, не пытаясь их спрямить — в противном случае немцы расстреляли бы кавалеристов в пару очередей. Причем укрыться от огня танков можно и в отсечных ходах, и в углублениях огневых точек… И вот, из запасной ячейки пулеметчиков вдруг вылетела тяжелая связка гранат! Впрочем, отчаянного бойца все-таки подвели нервы — или же глазомер: связка не долетела до головной «двойки» метра полтора. Но разбрасывая осколки и комки земли во все стороны, гранаты ухнула крепко: взрывом сорвало гусеницу, повредило ведущее колесо — танк замер. Скрученная гусеница не даст колесам проворачиваться, любой мало-мальски опытный мехвод об этом знает.

А смелый боец уже швырнул в лоб панцера бутылку со смесью керосина и бензина, подпалив пропитанный горючкой фитиль спичками. Бутылка долетела до цели — и разбилась о лобовую броню под башней; полыхнуло крепко, языки пламени закрыли обзор экипажу. Вновь открыла огонь автоматическая пушка, но огонь это вышел слепым — очереди полетели в молоко, разбрасывая пучки трассеров сильно выше окопов…

Наглый, самоуверенный танкист наполовину высунулся из башенного люка, уверенный в том, что русские «иваны» прижаты огнем и не посмеют даже носа показать из своих нор! Но он ошибся: нестройным залпом грохнули сразу несколько трехлинеек — и танкист дернулся, выронил огнетушитель из раненой руки… Однако к огневой точке смелого гранатометчика уже подошла пулеметная «единичка».

Легкий, пулеметный танк, фактически танкетка? Все так — но скажите об это бойцу, на которого прет пять тонн железа и крупповской стали… Немцы действовали наверняка: прижав смельчака огнем спаренных пулеметов, панцер быстро наехал на окоп — и начал крутиться на одном месте, обваливая края траншеи гусеницами многотонной машины… Он просто давил живого человека — чей обреченный крик старшина Фролов расслышал сквозь шум боя.

И этот отчаянный зов о помощи отозвался в сердце Сергея такой болью, что он решился открыть огонь куда раньше, чем планировал изначально…

Прицельные приспособления польских противотанковых ружей рассчитаны на дистанцию боя всего в триста метров — но и на этой дистанции они вряд ли возьмут более десяти миллиметров брони. О чем поляки честно предупредили — потому Фролов и рассчитывал подпустить вражеские машины хоть немного поближе… Хотя для того, чтобы вести огонь по танкам накоротке, требуется недюжинная храбрость! И возможно, одна из причин промедления старшины заключалась в том, что неосознанно он все же надеялся растянуть те мгновения, пока еще можно хорониться за бруствером.

Однако гибель обреченного бойца, сумевшего дать отпор сильному пушечному панцеру, отрезвила старшину, подстегнула к действиям. Пробежав по окопу до места обвала, Сергей взгромоздил на уцелевшую часть бруствера громоздкое и тяжелое ружье (килограммов десять, не меньше!). Утопить сошки, покрепче упереть приклад в плечо — наверняка ведь отдача будет крепкой… Коробчатый магазин на четыре патрона уже воткнут в приемник снизу — осталось только передернуть рукоять затвора, досылая патрон в ствол.

Необычно громко лязгнул затвор — а старшина, словно забыв дышать, приник к ружью, тщательно целясь… «Единичка» еще кружится над окопом наверняка уже раздавленного бойца, расстояние до нее метров двести пятьдесят — и первый выстрел ПТР грохнул салютом в честь павшего храбреца! Тщательно целившийся Сергей мягко потянул спусковой крючок на выдохе — и не промахнулся: зеленый светлячок трассера рассыпался искрами на бортовой броне «единички»… И ничего. Танк продолжил крутящееся движение вокруг своей оси, разворачиваясь в сторону Фролова.

— Ах ты ж шалава!

Сергей лихорадочно передернул затвор, досылая новую пулю; он подловил панцер на развороте в свою сторону, и вновь попал в борт — теперь уже правый! И вновь впустую — хотя из места пробития вроде потянула тонкая струйка дыма, но танк уже завершил разворот, довернув лоб к бронебою…

— А-а-а!!!

Старшина, нутром почуяв вражескую очередь, успел нырнуть на дно траншеи, сорвав ружье с бруствера. В следующее мгновение густой веер пуль срезал его, на спину Фролову посыпались комья земли, шлепнулось что-то горячее… Это была пуля, сперва завязшая в бруствере.

Не сразу, но Сергей заставил себя приподняться над землей — и, угнувшись, побежать по траншее, меняя позицию… Но когда он вновь высунулся наружу, то увидел «единичку» на прежнем месте. Причем командир машины высунулся из башенного люка наружу, надеясь потушить пока еще разгорающееся пламя. Выходит, Фролов все-таки сумел поджечь машину — пусть и не так эффективно, как это сделала бы пушка!

Впрочем, дымит «единичка» уже вполне себе явственно… Но шанс потушить ее (и позже восстановить) у немцев еще имеется.

— Ни хрена у тебя не получится, паскуда!

Еще два торопливых выстрела — первый, слишком поспешный, ушел в молоко; от сильной отдачи задрало ствол, а старшина не шибко крепко упер сошки в землю. Но вторую пулю Фролов вложил точно промеж лопаток немца! Тяжелый удар швырнул танкиста на броню, а Сергей вновь едва успел нырнуть вниз: по бронебою открыла огонь «двойка», и очередь ее срезала не только бруствер, но и верхнюю часть стенки окопа.

Хуже того, раздался резкий металлический лязг — один небольшой снаряд задел ствол ПТР, разрубив его практически пополам. Панцер резанул очередью метров с трехсот пятидесяти и было уже покатил дальше… Но тут его сильно тряхнуло — в моторный отсек ударила бронебойная болванка, и вражеская машина практически мгновенна полыхнула.

Видя, что панцеры без шансов давят окопы, комбат рискнул бросить в бой свой последний резерв — пушечный броневик БА-10 с «сорокапяткой» в танковой башне. Последний стремительно выехал на гребень высоты с южного склона — незамеченный фрицами, усердно расстреливающими окопы… Первый же точный выстрел поджог опасную «двойку», вторую болванку смелый экипаж закатил в лоб «единички», повернувшей к броневику. Есть попадание! Но нутром чующий опасность мехвод уже дал задний ход, намереваясь спрятать машину за гребнем, а там и сменить позицию…

Наверное, он успел бы увести броневичок из-под огня, если бы с коротких остановок ударили средние танки. Но рассеивающийся на расстоянии пучок трассеров скорострельной 20-миллиметровки догнал машину, разбил движок… Мехвод все же сумел кое-как скатить броневик вниз — а после бросился с огнетушителем гасить пламя, охватившее нос машины.

Сергей Фролов успел немного прийти в себя; он бросился к полузасыпанной ячейке раненных бронебоев, где должны были остаться сменные стволы — но не успел ничего раскопать трясущимися от напряжения пальцами. Танки были уже близко, они катили прямо на его траншеи — а красноармейцы дошли до предела, готовые вскочить и бежать…

— Все братцы, не трусить! Степан, давай за мной! Попробуем закатить связки под гусеницы!

Когда боец хотя бы пытается воевать, страх понемногу отпускает — сейчас Фролов познал истинность этого утверждения на себе. Долговязый и жилистый старшина, он и сам получил гранатную связку — а вместе с ним широкий и плечистый ефрейтор Степан Волошин, до армии увлекавшийся гирями, турником. Вместе они дружно рванули к завалу, обрубившему траншею — и замерли, вслушиваясь в неумолимо приближающиеся очереди пулеметов.

Вблизи вдруг ударила автоматическая пушка «двойки», вспоров дно траншеи ровной строчкой — но гранатометчики уже успели добежать до искусственной перемычки, а прочие бойцы Фролова схоронились в укрытиях. Сергей почуял дрожь земли под тяжестью девятитонного танка, прущего на окоп — и тут-то старшину прижал ко дну окопа липкий страх; ему сразу вспомнился смелый боец, сгинувший под гусеницами «единички». Как же страшно быть заживо похороненным в толще земли, обваливающейся под тяжестью крутящегося сверху танка! Когда ты начинаешь невольно задыхаться — а обвалившаяся траншея словно чья-то огромная пасть стискивает тебя, ломая кости…

Но если не можешь бежать и схорониться — бей, скорее бей! Это желание было столь сильным, что Фролов невольно завыл, стиснув рукоять гранаты побелевшими от напряжения пальцами… Однако нужно было выждать, выждать, пока танк подойдет вплотную к окопу!

— Господи, помоги…

Наверняка у Сергея не выдержали бы нервы — если бы он не видел результата недолета при броске гранаты. Но ефрейтор Волошин уже перевел предохранитель, открыв красный маркер на рукояти «эргэдэшки», что в основе связки; ему осталось лишь встряхнуть ее перед броском. Но Фролов живо представил себе, как выпрямившийся товарищ сходу словил очередь пулемета или пушки — и рухнул обратно в окоп с дымящейся гранатой, уже поставленной на боевой взвод… И успел перехватить руку товарища, отчаянно зашипев:

— Спокойно! Пусть подойдет ближе — тогда мы будем в мертвой зоне!

Но ефрейтор с округлившимися, ошалевшими глазами словно не услышал товарища, не понял, что ему говорят — и рванул руку с гранатой из цепкого захвата старшины…

— Бутылку! Бутылку держи! На лоб бросай!

Сергей протянул Степану бутыль с горючкой — и тот ее перехватил, все же выпустив связку «эргэдэшек». Фролов попытался было зажечь фитиль трясущимися от напряжения пальцами (вот уже второй раз с ним такая напасть) — но спички не хотели загораться, ломались… И Волошин, не в силах больше терпеть, резко выпрямился, бросив бутыль с горючкой в танк.

Раздался звон разбившегося о металл стекла — а в ответ вновь ударила очередь автоматической пушки. Но ударила над траншеей — и трассирующие снаряды прошли выше остолбеневшего Степана. Значит, красноармейцы уже в мертвой для танка зоне… Значит, настало самое время бросить противотанковую связку.

Старшина ухватился за «эргэдэшку» товарища с уже сдвинутым предохранителем — и туго примотанными проволокой к гранате четырьмя «стаканами» РГД-33 без ручек; резко встряхнул… И быстрой скороговоркой просчитал про себя «двадцать два, двадцать два», на что потребовалась чуть больше секунды.

После чего резко распрямился — и расчетливо забросил зашипевшую «эргэдэшку» под днище танка! Танка, подобравшегося к траншее всего-то на пяток метров…

Экипаж «двойки» чересчур увлекся расстрелом оглушенных большевиков в окопах; пока шли к высоте, было действительно страшно — но немногочисленные русские танки быстро сожгли средние «тройки» и тяжелые «четверки». Вела огонь в сторону вражеских панцеров и «двойка», и даже достала кого-то в борт… Но на перепаханной гаубичными снарядами и бомбами-полусотками высоте мало кто мог оказать достойное сопротивление бравым зольдатам. Вжавшиеся в землю азиаты, что они могли поделать панцерам, защищенным отличной крупповской броней?

То, что два германских экипажа уже накрылось на высоте, увлекшиеся расстрелом бегущих красноармейцев танкисты не заметили. Зато они умело всадили очередь во вражеский броневик с его опасной пушкой-«сорокапяткой», способной переломить ход боя! Заметив же движение в одной из траншей, немцы смело покатили в ее сторону — готовясь прижать русских огнем автоматической пушки и спаренного пулемета.

А уж затем раздавить их гусеницами…

Немцы действовали нагло, нахраписто, опираясь на страх необстрелянных бойцов перед танками — и до поры у них получалось неплохо. Но когда на лобовой броне разбилась бутылка с горючкой, мехвод невольно сбавил ход; герр офицер соображал недолго, после чего быстро приказал:

— Дай малый ход назад.

Мехвод совсем недавно с азартом крутил машину на осыпающихся окопах азиатов — а теперь послушно выполнил приказ командира. Но не успел он пропятиться и метра, как о низ корпуса лязгнула граната — точнее гранатная связка, закатившаяся под днище. Мехвод понял, что произошло, надавил на газ, спасая себя и машину — но неожиданно умелый, расчетливый бросок гранаты с секундной задержкой не оставил ему шансов… Связка рванула под тонким (всего-то пять миллиметров) днищем, выбив передние катки панцера — и прошила ноги отчаянно вскрикнувшего водителя парой крупных осколков, продырявивших броню.

Но разве кто-то мог ожидать столь умелых действий от русского старшины? Впрочем, Фролов и сам ничего подобного от себя не ожидал. Он просто услышал как-то о практике броска гранаты с секундной задержкой, вчера вот попробовал, вроде получилось… А сегодня смог побороть свой страх, пересилил нерешительность — и вторую связку гранат закинул уже на крышку корпуса; глухо хлопнул новый разрыв! Правда, он только оглушил экипаж панцера, не сумев пробить брони — но осколки влетели в смотровую щель мехавода и разбили триплекс, оборвав крик раненого… Кроме того, вспыхнула горючка на лобовой броне, мешая обзору из «двойки» — а старшина, уже нисколько не трясущимися пальцами зажег фитиль на второй бутылке:

— Конец тебе, падаль…

Ярко вспыхнул фитиль, пламя обожгло пальцы — но в горячке боя Сергей не почувствовал боли, рывком выпорхнув из окопа. За ним последовал и Степан, рванув шашку из ножен — вчера он зарубил фрица, и теперь рефлекторно схватился за рукоять надежного оружия, дарующего хоть какую-то уверенность… Открылся командирский люк, наружу высунулся офицер с взведенным «вальтером» — и первым он увидел «козака» с обнаженным клинком. Хлопнули два выстрела, Степан осел на подломившихся ногах… Но уже взметнулось пламя на моторном отделение, а горящая жидкость потекла внутрь, сквозь жалюзи. Яркая вспышка на мгновение ослепила танкиста — а потом вдруг острая боль пронзила его грудь.

И в глазах потемнело, несмотря на разгорающийся рядом огонь…

Закинув бутыль с горючкой на моторный отсек панцера, Фролов рванул из кобуры самовзводный наган лейтенанта Таранца — и дважды нажал на спуск. Первый раз промахнулся — но второй пулей угодил под сердце, смертельно ранив вражеского офицера… Третий танкист слышал выстрелы, но сперва не смог пролезть в люк — мертвый командир перевалился грудью через край. Кроме того, выбираться наружу было просто страшно — ведь в их экипаже не было автомата Фольмера! Это оружие шло на вооружение мотопехоты лишь малыми партиями и только иногда (поштучно!) попадало в танковые экипажи. А с пистолетом много не навоюешь… Из-за собственной нерешительности танкист потерял драгоценные секунды — а потом густой черный дым повалил внутрь боевого отделения. Невольно вдохнув его, заряжающий закашлялся, почуяв, что закружилась голова… Он попытался было выбраться — но оступился, не смог сразу подняться на командирское сидение, чтобы вылезть из люка.

А потом надышавшийся гари танкист потерял сознание…

Это был короткий, ничего не решающий эпизод боя — и, наверное, «взвод» старшины Фролова добили бы другие немецкие панцеры. Однако командир полка дал срочный приказ на отступление — и танкисты, еще не понимая, в чем дело, развернули машины назад.

Но между тем, ход сражения перемалывали другие силы — совсем иного порядка! Во-первых, при охвате «Кортумовой горы» на правом фланге, немецкие танки столкнулись с пехотным батальоном польской пограничной стражи, выдвинувшейся на подкрепление русским. Поляки быстро залегли под плотным огнем пулеметов и автоматических пушек — но с 324-й тут же ударили уцелевшие трехдюймовки, чьи фугасы при точном попадании сносят с погон башни легких панцеров! А осколки запросто дырявят кормовую броню, разбивают ходовую… Однако, пожалуй, это было не самым страшным. Ведь бронепоезд «Смелый», не обнаруженный германскими летунами, выдвинулся на огневой рубеж по сигналу красной ракеты — и обрушил на легкие танки огонь двух гаубиц-соток!

Благо, что экипажу «Смелого» уже довелось повоевать с фашистскими панцерами, и опытные наводчики пристрелялись быстро…

На левом же крыле поля боя показались «бэтэшки» подкрепления. Их первыми заметили экипажи «четверок», только-только подобравшиеся к подъему на высоту — и открыли огонь едва ли не с километровой дистанции… Ударили вроде неплохо, несмотря на значительное расстояние; одну болванку сумели закатить в стык башни и корпуса советской машины. Мгновением спустя башню сорвало с погон и подбросило в воздух мощным взрывом, развалившим танк изнутри… У этой «бэтэшки» боеукладка была полной, с полуторным боезопасом.

Задымили еще два советских танка — но остальные машины, набрав скорость, сблизились с врагом и открыли огонь с коротких остановок. В сущности, танковая «сорокапятка» берет лобовую броню Т-4 также за километр! Ведь без кустарного усиления экипажем (строго запрещенным в войсках!), та составляет всего лишь тридцать миллиметров от силы…

И на сей раз численное превосходство пушечных советских машин было на стороне танкистов 24-й лтбр — пять уцелевших «троек» и «четверок» были расстреляны в считанные минуты. После чего «бэтэшки» Воронина (потеряв, правда, еще одну машину) начали как в тире выбивать пулеметные «единички» и «двойки» за полверсты… И наконец, довершая неожиданный для врага контрудар, в сторону гаубичных батарей и резерва 2-й танковой дивизии панцерваффе полетели две эскадрильи бомбардировщиков «СБ» в сопровождении трех звеньев «ишачков».

Одно из них, заметив крупную группу немецкой пехоты у подножия «Кортумовой горы», развернулось и пошло на снижение…

Заметил «Сталинских соколов» и Фролов; приветствуя летунов, он рефлекторно вскинул кулак вверх:

— Вжарьте им, братцы! Вжарьте гадам за всех нас!

Глава 17

…- Первый налет вражеской авиации наши откровенно прозевали. В бой вступило лишь звено истребительного прикрытия — против авиагруппы германских бомбардировщиков Ю-87 и истребителей, ее сопровождающих. Тем не менее, были сбиты три бомбера и два «мессершмита» — причем последний в ходе воздушного тарана лейтенанта 69-го ИАП Петра Рябцева.

Шапошников прервался, сделав совершенно мимолетную паузу, однако подчеркивающую подвиг советского летчика, после чего продолжил:

— С нашей стороны потеряны две машины, третья требует срочного ремонта; из летчиков в первом боестолкновении выжил только лейтенант Рябцев. Также два немецких самолета были подбиты зенитным огнем; в свою очередь при штурмовке врагом колонны, в которой следовали кавалеристы 5-й кавбригады Шарабурко и танкисты 24-й лтбр, было сожжено более тридцати наших танков, ранено и убито полторы тысячи красноармейцев… Кроме того, установлен факт убийства немцами эвакуировавшегося с парашютом лётчика, покинувшего истребитель.

Сильно побледневший, даже посеревший с лица Иосиф Виссарионович отстраненно смотрел на карту — рядом с которой вел доклад начальник Генерального штаба. Вождь не пытался его перебить — но, услышав о потерях и факте военного преступления, он невольно смял в руке папиросу «Герцеговины Флор»… Между тем, Шапошников продолжил:

— Штурмовки врага велись крупными силами бомбардировщиков в сопровождении истребительного прикрытия — по три эскадрильи разом. А всего было три волны на каждом участке фронта — но наиболее результативной была именно первая, внезапная волна… В частности, при нанесении бомбоудара в полосе наступления Каменец-Подольской армейской группы, был ранен командующий 5-м кавалерийским корпусом, комдив Гонин Василий Матвеевич. Большие потери на марше к городу Стрыю понесли танкисты 25-го танкового корпуса — двадцать четыре танка выбывших полностью, еще семнадцать требуют заводского ремонта. Также на марше была атакована 29-я отдельная танковая бригада Семена Кривошеина… Но в силу удаленности бригады от занятого немцами Бреста, и встречи ударной немецкой группы с нашей авиаразведкой, бригаду удалось вовремя прикрыть с воздуха. Следует отметить, что в ходе завязавшегося воздушного боя был совершен уже второй таран — лейтенантом 35-го ИАП Степаном Митрофановичем Гудимовым. Летчик сбил один бомбер пулеметным огнем, в свою очередь был подбит при атаке вражеского истребителя — и уже горящую машину направил на второй немецкий бомбардировщик… Лейтенант при таране не выжил.

Отложив смятую папиросу и так и не раскуренную трубку, Иосиф Виссарионович переспросил неестественно спокойным голосом:

— Что во Львове, Борис Михайлович? И есть ли иные случаи боестолкновений с немцами на земле?

Шапошников отрывисто кивнул:

— Так точно, есть. На момент подхода к Стрыю 25-го танкового корпуса было установлено, что город занят немецкими частями — спешно готовящими его к обороне с востока. Командующий корпусом, полковник Иван Осипович Яркин принял решение атаковать с ходу, не дожидаясь, когда немцы успеют выстроить оборону. И, соответственно, не дожидаясь также пехотного сопровождения; пехота отстала на марше.

Поджав губы так, что те вытянулись тонкой линией и побелели, командарм продолжил:

— Танки передового отряда корпуса еще на подходе были встречены плотным огнем гаубичной артиллерии противника. А на дистанции в полкилометра — многочисленными германскими ПТО. На этой дистанции их 37-миллиметровое орудие способно взять броню танков БТ-7 в лобовой проекции, не говоря уже о «быстрых танках» ранних серий или Т-26… Тем не менее, и сами немцы не успели как следует окопаться и замаскировать свои батареи — вследствие чего большая часть их противотанковой артиллерии была выбита ответным огнем. Наши же танкисты сумели закрепилась на окраинах Стрыя — но наступать в город одними танками, без пехотного прикрытия, Яркин не рискнул.

— Потери?

Командарм первого ранга на мгновение запнулся.

— Большие потери, товарищ Сталин. Некоторые повреждения удалось восстановить своими силами — но в целом «бэтэшек» пожгли не меньше, чем во время вражеского авианалета.

Секретарь ЦК ВКП(б) не стал уточнять точное число сгоревших танков, или почему отстала первая моторизованная стрелково-пулеметная бригада, приданная корпусу. Устало потерев глаза, он не сколько приказал, сколько попросил:

— Продолжайте, Борис Михайлович. Что там во Львове?

Начальник Генерального штаба энергично кивнул, сместив указку на карте:

— Сегодня господствующая надо Львовом высота 374 «Кортумова гора» была атакована значительными силами 2-й танковой дивизии вермахта. Предварительно позиции бригады подверглись авиаудару противника, далее последовала мощная артподготовка немцев — в значительной степени подорвавшая обороноспособность защитников высоты. Комбриг Фотченков выбыл по ранению еще во время авианалета — ведя ответный огонь по самолетам из трофейного пулемета.

Иосиф Виссарионович невольно — и как-то невесело усмехнулся:

— И много настрелял комбриг?

— Довольно результативно пострелял Фотченков, товарищ Сталин. Ему удалось вложить точную очередь в крыльевой бензобак бомбера — после чего последний был вынужден эвакуироваться. Со слов свидетелей, подбитый «юнкерс» резко пошел на снижение — а в стороне, куда он улетел, была зафиксирована вспышка взрыва.

Сталин ничего не сказал, лишь удивленно поднял брови — в то время как Шапошников продолжил доклад:

— В атаке со стороны немцев участвовало порядка ста танков и до полка пехоты. Уцелевшие советские экипажи под началом комбата Акименко подпустили врага поближе — и открыли огонь, как только немцы подобрались к минному полю. Враг был вынужден совершить широкий фланговый охват высоты, подставив борта нашим танкистам. И на этом этапе экипажи «бэтэшек», чьи машины были замаскированы в капонирах, уничтожили двадцать один германский «панцер». Еще два накрылись на минах.

— Сколько было исправных советских танков?

— Восемь машин, товарищ Сталин.

Присутствующие в кабинете вождя переглянулись с некоторым удивлением и даже радостью, послышались негромкие возгласы — но командарм тотчас добавил ложку дегтя:

— Однако следует отметить, что большинство немецких панцеров — это или пулеметные танкетки, или машины с легкими автоматическими пушками. Последние реально эффективны против БТ-7 лишь на пистолетной дистанции, а против Т-26 — примерно за полкилометра. Пушечные же германские танки сожгли все наши машины; при этом в бою было зафиксировано попадание бронебойной болванки «сорокапятки» в лобовую проекцию одного из панцеров на дистанции в семьсот метров. Но добиться пробития не удалось! Следует отметить, что штатно «сорокапятка» пробивает тридцать пять миллиметров брони на дистанции в километр… Следовательно, у немцев, при общем обилии легких машин, также появились и танки с полноценной противоснарядной броней — по предварительным оценкам специалистов, достигающей пяти сантиметров.

Шапошникову, однако, коротко возразил нарком НКВД Лаврентий Павлович Берия:

— У немцев нет серийных танков с броней, чья толщина превышает тридцать миллиметров. Однако фиксируются случаи кустарного усиления лобовой проекции танков Т-4 дополнительным броневым листом.

Непродолжительную паузу, возникшую после замечания наркома, прервал хозяин кабинет:

— Продолжайте, Борис Михайлович.

Шапошников, прочистив горло, ответил необычно громко — словно на строевом смотре:

— Слушаюсь, товарищ Сталин! Итак, в первой фазе боя немцам удалось подавить все наши огневые точки на высоте — при потере четвертой части своих боевых машин. Выполнив фланговый обход слева, вражеские танки ворвались на высоту; в ходе боя последующего боя погибло более сотни наших кавалеристов, был подбит единственный пушечный броневик БА-10… В свою очередь, немцы потеряли два танка, подбитых броневиком — и еще три машины, уничтоженные красноармейцами. Последние широко использовали гранатные связки, бутылки с зажигательными смесями и польские противотанковые ружья. В частности, огнем из ПТР был подбит один вражеский танк.

Сделав короткую паузу, командарм продолжил:

— Однако обход немцев на правом фланге был остановлен огнем польского бронепоезда «Смелый» — а на левом германцев контратаковало прибывшее во Львов подкрепление 24-й лтбр, отправленное из Тарнополя еще ночью. Это семнадцать танков БТ-7 и шесть химических танков. Последние, впрочем, не успели принять участия в бою — а вот БТ-7, потеряв четыре машины в перестрелке с пушечными германскими панцерами, сожгли их. После чего огнем с полукилометровой дистанции последовательно выбили двадцать семь легких немецких машин, не потеряв ни одного танка! Одновременно с тем, в ходе ответного воздушного налета вражескую пехоту атаковало звено И-16; в свою очередь, ударом бомбардировщиков СБ из 55-го СББ уничтожены четыре гаубичные батареи врага, разгромлен и рассеян немецкий танковый резерв. В сущности, вторая танковая дивизия вермахта как боевое соединение более не существует… Однако в сторону Львова продолжает движение восемнадцатый армейский корпус в составе 3-й горно-егерской и 4-й легкой дивизии — в составе которой имеется батальон легких танков — а также отдельные части 1-й горно-егерской.

Завершая доклад, начальник Генерального штаба направил указку в сторону Бреста:

— В настоящий момент восточнее Бреста также фиксируются боестолкновения разведки 29-й танковой бригады Кривошеина и 19-го моторизованного корпуса Ганса Гудериана… В этих стычках наши танкисты уверенно берут верх. Также следует отметить, что боестолкновения во Львове и Стрые требуют тщательного анализа — но уже сейчас можно сказать, что имея превосходство над большинством германских танков, советские боевые машины по-прежнему остаются уязвимы к огню вражеской ПТО. А наличие у немцев серийных танков с полноценной противоснарядной броней…

Тут Шапошников бросил острый взгляд в сторону Берии.

— Либо машин, быстрая модернизация которых позволяет ее «нарастить», делают эти панцеры очень опасным соперником для нашей боевой технике. Как показали Львовские события, танки очень даже воюют с танками — а ведь наши «средние» Т-28, вооруженные орудием КТ-28, вообще не имеют бронебойных выстрелов в боеукладке! При столкновении с вражеской бронетехникой придется использовать шрапнель, поставленную на удар — последняя, правда, способна пробить до тридцати миллиметров брони… Но с модернизированными, пусть и кустарно, Т-4, шрапнели уже не хватит.

Не удержавшись, с места уточнил Ворошилов:

— Так ведь с прошлого года на Т-28 ставят модернизированное орудие Л-10, верно? На него же есть штатные бронебойные снаряды?

Шапошников согласно кивнул:

— Так точно. Их бронепробиваемость составляет пять сантиметров за километр при встрече в шестьдесят градусов к нормали… Однако броня Т-28 составляет всего тридцать миллиметров в самой сильной лобовой проекции. И в настоящий момент этого может быть уже недостаточно при столкновение с пушечными германскими панцерами… Считаю, что следует рассмотреть возможность усиления Т-28 дополнительными броневыми экранами — и возможно, стоит форсировать работу конструкторского бюро Кошкина по созданию танка А-32.

Сталин молча кивнул, показав, что не возражает против предложений начальника Генерального штаба. Чуть приободрившись, Шапошников продолжил:

— Кроме того, наша пехота должна получить собственные средства борьбы с вражеской бронетехникой. Гранатные связки громоздки, их тяжело метать; бутыли с горючими смесями эффективно использовались в Испании — а если заполнить их специальными химическими составами? Тогда бойцы получат легкое и эффективное средство борьбы с танками! Кроме того, следует учесть опыт использования польских противотанковых ружей и форсировать испытания ПТР Рукавишникова. Либо же объявить новый конкурс среди конструкторов на производство отечественных ПТР.

— У нас достаточно собственной противотанковой артиллерии, товарищ Шапошников! Это белополяки, неспособные выделить достаточно средств на наращивание ПТО, пусть воюют против танков «кочергами»…

Гордо вскинув голову и нахмурив кустистые вразлет брови, в разговор бесцеремонно влез командарм первого ранга Кулик Григорий Иванович. Заместитель присутствующего здесь же наркома обороны, назначенный координировать действия Украинского и Белорусского фронтов, он был приглашен на совещание к вождю самим Сталиным. Ведь Иосиф Виссарионович хорошо знал Кулика еще с Гражданской войны и высоко ценил его заслуги за оборону Царицына. Тогда Григорий Иванович сосредоточил сильный артиллерийский кулак на пути наступления белых (до ста орудий!) — и ураганным огнем остановил продвижение Донской армии Деникина.

Хотя подобное решение не было новаторским — возможно, тактический прием был подсмотрен будущим командармом у генерала Брусилова…

Как бы то ни было, успех Кулика сильно сблизил его с товарищем Сталиным, вместе с Ворошиловым обороняющим Царицын — а ныне Сталинград. Однако Григорий Иванович был генералом «старой закваски», всячески противящимся непонятным ему нововведениям… Хотя в тоже время он не побоялся идти против самого вождя, прося его остановить вышедший из-под контроля маховик репрессий в армии — и отстаивая свое право жениться на полюбившейся ему женщине. Будучи главой артуправления, он действовал куда эффективнее Тухачевского, при нем приняли многие современные артиллерийские системы, вроде гаубиц М-10 и М-30, новой танковой пушки Л-10, полковую трехдюймовку и противотанковую «сорокапятку». Но сейчас он выступил со стремительной критикой противотанкового ружья — а до того раскритиковал минометы, воспрепятствовав производству легкой и мобильной «окопной» артиллерии. Во время же недавних боев на Халхин-Гол командарм схлестнулся с властным и волевым комкором Жуковым, после чего Кулика отозвали в Москву с выговором от Ворошилова…

Шапошников, впрочем, словно даже не обратил внимания на эмоциональный выпад Григория Ивановича — после чего твердо повторил:

— Повторюсь, Иосиф Виссарионович, я считаю необходимым вооружить отечественными ПТР наши стрелковые, а также кавалерийские части. Как показала практика боев за Львов, собственное ПТО могут не успеть подвезти, его можно потерять во время бомбежки или артналета, его подавит вражеская бронетехника, имея численное превосходство. А наличие бронебойных ружей у бойцов — как и прочих средств «карманной артиллерии» — дает им реальные шансы выстоять в бою даже против танков.

— Принимается, товарищ Шапошников!

Хозяин кабинета в первый улыбнулся за время совещания, немного даже порозовел с лица — и уточнил уже своим обычным, повседневным тоном:

— Какие будут предложения у Генерального штаба по ходу кампании?

Борис Михайлович все также молодецки, энергично кивнул:

— Докладываю, товарищ Сталин. В районе Стрыя в настоящий момент действует 22-й германский армейский корпус, а также 5-я танковая дивизия, занявшая Бориславское нефтяное месторождение. Это крупные силы — однако, начальник штаба Украинского фронта Ватутин Николай Федорович уже предложил операцию по окружению и разгрому данной группировки врага…

Снова направив указку к карте, Шапошников продолжил:

— В настоящий момент 23-я легкотанковая бригада полковника Мишанина следует вдоль отрогов Карпатских гор, приближаясь к Бориславлю с юга. Сегодня под селом Красное у города Буйск случилась стычка с польскими уланами, действовавшими при поддержке старых танков «Рено». Однако, получив соответствующие указания, в дальнейшие боестолкновения с поляками бригада уже не вступала, а частям 24-й и 25-й польских дивизий были направлены делегаты связи — с целью сообщить о вступлении СССР в войну с Германией. Вражеской авиаразведкой бригада в настоящий момент не обнаружена, марш ее остановлен и будет продолжен ночью; Мишанину передано указание замаскировать танки. В свою очередь 5-й кавалерийский корпус, командование которым принял на себя начальник штаба корпуса, комбриг Белов Павел Алексеевич, переподчиняет себе 26-ю лтбр и поворачивает на север, с дальнейшим движением на северо-запад. Есть хорошие шансы, что подобного маневра враг сейчас не ожидает — и его авиаразведка не сможет сходу обнаружить перемещение корпуса; в любом случае в интересах 5-го кавалерийского будет действовать две эскадрильи 28-го ИАП. Еще одна прикроет район продвижения полковника Мишанина.

Сделав короткую паузу, прочистить горло, командарм продолжил:

— Ватутин рассчитывает, что Яркин сумеет оттянуть на себя основные силы 22-го корпуса вермахта — продолжив штурм Стрыя при подходе 1-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады, а в дальнейшем и частей 4-го кавалерийского корпуса. Когда же немцы перейдут в контрнаступление при поддержке 5-й танковой дивизии — а я считаю, что введение ее в бой неизбежно — то Белов нанесет фланговый удар с севера, а танкисты 23-й лтбр займут нефтяные месторождения, одновременно с тем перерезав пути снабжения германской группировки с юга. Намечаются «Канны» довольно солидной группировке германских войск… Но необходимо отметить, что скрытное сосредоточение наших частей для фланговых ударов невозможно без активных действий советской авиации. Допускаю возможным, что сил 25-го и 28-го ИАП, действующих в интересах Каменец-Подольской группы, может быть недостаточно. В связи с чем я предлагаю уже сейчас перевести из Монголии на Украинский фронт авиагруппу Смушкевича — и наиболее подготовленных, отличившихся в боях на Халхинг-Гол летчиков. Передав опытным пилотам все пулеметно-пушечные истребители И-16 тип 10, что сегодня есть в наличие.

Иосиф Виссарионович, немного помолчав, коротко кивнул:

— Готовьте приказ, Борис Михайлович… А что же у нас со Львовом? Ватутин планирует организовать «Канны» немцам подо Львовом?

Командарм отрицательно мотнул головой:

— Никак нет, товарищ Сталин. Боюсь, что у Львова нас ожидает тяжелое встречное сражение — и это сражение начнется с решительного штурма города германским восемнадцатым корпусом… Шоссе Тарнополь-Львов было забито войсками и техникой — и после воздушных ударов врага движение по нему, по сути, парализовано. Остро не хватает зенитной артиллерии — а имеющиеся трехдюймовки необходимо дополнить автоматическими орудиями по типу шведских «Бофорс». В настоящий момент их могли бы заменить крупнокалиберные пулеметы ДШК, способные эффективно поражать низколетящие цели — а это и германские пикировщики, и истребители, идущие на штурмовку наших колонн. ДШК принято на вооружение — однако выпуск его не налажен…

Щека Сталина непроизвольно дернулась, а взгляд его словно потяжелел; не поднимаясь со стула, начальственно рыкнул Кулик, в эту самую секунду неуловимо похожий на бульдога:

— Воюйте тем, что есть!

Иосиф Виссарионович никак не прокомментировал этот выпад, молча соглашаясь с последним — и Шапошников, запнувшись всего на секунду, продолжил:

— Истребители 69-го ИАП сегодня сделали до десяти боевых вылетов, 35-го ИАП — семь. В обоих истребительных полках большие потери — до трети истребителей. Помимо того, что наши «ястребки» были атакованы «мессершмитами» прикрытия, вражеские бомбардировщики старательно сбиваются в плотный строй, создавая непроницаемую завесу огня кормовых пулеметов. Лишь немногие наши летчики атаковали вражеские бомберы снизу, от земли — как ранее делали это в Испании… Могу сказать прямо — несмотря на то, что в настоящий момент обеспечено посменное дежурство советской авиаразведки, наши летуны не справляются, им просто не хватает сил. Очевидно, что для прикрытия 4-й армии комдива Чуйкова, следующей к Бресту, необходимо также выделить истребительный полк 18-й авиабригады, в настоящий момент прикрывающий Смоленск и близлежащие аэродромы. А в интересах Волочиской и Каменец-Подольской армейских групп использовать 5-ю и 8-ю эскадрильи из состава фронтовой авиации, а также перевести как минимум две эскадрильи 22-й ИАБ из-под Киева. Кроме того, не лишним будет задействовать и пограничную авиацию войск НКВД — в частности, для прикрытия Тарнополя.

Короткий взгляд на Берию — но на пенсне наркома упал отблеск лампы, и разглядеть выражение его глаз Шапошников не смог; впрочем, Лаврентий Павлович ответил вполне благосклонно:

— По мере сил поддержим.

Начальник Генерального штаба с благодарностью кивнул, после чего продолжил:

— Из-за налетов вражеской авиации, в настоящий момент движение на шоссе Тарнополь-Львов парализовано — в первую очередь, для танков и прочей тяжелой техники. Переброску кавалерийских частей — прежде всего, 5-й кавдивизии Шарабурко — планируем организовать в ночное время. Основные же силы Волочиской группы Голиков в настоящий момент концентрирует у Тарнополя, где ему проще собрать имеющиеся средства ПВО в один кулак — а летчикам 69-го ИАП обеспечить прикрытие с воздуха. В свою очередь завтра, после расчистки и хотя бы частичного восстановления дорожного полотна, Ватутин предлагает перебросить на помощь 24-й лтбр 10-ю танковую бригаду, вооруженную средними танками Т-28… Но, так как налеты германской авиации очевидны, марш-бросок предлагается осуществить также в ночное время. Таким образом, 21-го сентября Львов будут защищать кавалеристы Шарабурко, оставшиеся в городе исправные танки 24-й лтбр — и сами поляки. Яков Сергеевич примет на себя общее командование передовой группой.

Сделав небольшую паузу, начальник Генерального штаба заговорил необычно твердо, буквально печатая слова:

— В настоящий момент, товарищи, столкновения с немцами имеют очаговый характер. И везде, где враг противостоит нам — Стрыя, Брест, Львов — мы можем добиться паритета в силах или даже численного превосходства над врагом. Но, как только будет установлена единая линия фронта, превосходство германских войск в численности станет решающим; подпитка разбитыми польскими частями не решит проблему — и доверить им можно разве что второстепенные, наименее опасные участки фронта… Однако и это не вполне осуществимо! В настоящий момент лишь бригадный генерал Сикорский во Львове принял решение объединить силы с РККА и воевать против немцев вместе. Командиры других подразделений — в частности, 24-й и 25-й дивизий, уже плененные польские солдаты 26-й и 28-й дивизий — ссылаются на отсутствие полномочий и невозможность воевать заодно с нами без прямого приказа главнокомандующего вооруженными силами. А в силу того, что маршал Эдвард Рыдз-Смиглы покинул Польшу вместе с высшим командованием войска польского, этого приказа просто не будет…

Сталин лишь недовольно дернул щекой, но промолчал, соглашаясь с аргументами командарма. Между тем, тот продолжил после короткой паузы:

— В настоящий момент отступает к Ковелю польская оперативная группа «Полесье»,. Это боеспособное подразделение, отличившееся упорными боями с немцами в Бресте и Кобрине — но ее командир, бригадный генерал Францишек Клееберг требует срочно выступить на помощь осажденной Варшаве. Что для нас в настоящий момент просто неосуществимо! Однако в случае отказа генерал не видит возможностей для взаимодействия… Также остановлен и штурм Гродно 15-м танковым корпусом — но гарнизон наотрез отказывается переходить на нашу сторону и впустить 27-ю лтбр в город! Нет, товарищи — нам нужна мобилизация.

Последние слова Шапошникова словно бы остудили температуру в кабинете вождя на пару-тройку градусов. Мобилизация, конечно же нужна… Но даже для того, чтобы просто «нарастить» численность РККА, воюющих в составе Белорусского и Украинского фронтов до миллиона бойцов (то есть увеличить их вдвое!), требуются не только полмиллиона красноармейцев. Требуются командиры, артиллеристы, пулеметчики, танкисты, водители грузовых машин, тягачей… Их быстро не подготовить — пусть даже запасов оружия и техники на мобилизационных складах достаточно, чтобы вооружить такую прорву народа.

Первым, как ни странно, отозвался Кулик:

— Армия Жукова — крепкая боевая часть. Бойцы ее получили необходимый опыт, командарм… Крепкий у них командарм. Перебросим армию из Монголии — все равно ведь с японцами заключено перемирие?

Сталин оценил, что Григорий Иванович выделил Жукова, несмотря на личную неприязнь — но все же отрицательно покачал головой:

— Начало войны с Германией все меняет и на Дальнем Востоке. Но пока Жуков остается в Монголии во главе той самой боевой части, что нанесла японцам поражение на Халхин-Гол, горячие головы в правительстве Хирохито вряд ли смогут настоять на повторной атаке.

С последним аргументом согласились все присутствующие — благо, что Берия ознакомил вождя с последним донесением из Токио прямо перед совещанием… После непродолжительно молчания к Иосифу Виссарионовичу обратился Вячеслав Михайлович Молотов — предварительно прочистив севшее горло:

— Польское правительство эвакуировалось в Румынию. И если мы сейчас обратимся к президенту и главнокомандующему с просьбой поддержать РККА в войне с Германией…

Иосиф Виссарионович прервал народного комиссара иностранных дел жестом руки:

— Президент Мосцицкий и его приближенные не отказались от государственного суверенитета под угрозой интернирования из Румынии. И если обратиться к ним сейчас, то Мосцицкий будет настаивать на сохранение довоенных границ — что неприемлемо для СССР! — и всячески оттягивать обращение к армии… Мы просто потеряем время.

Верно угадав настроение и ход мыслей вождя, слово взял Лев Захарович Мехлис:

— Согласно доклада комиссара Макарова, комбриг Фотченков склонил генерала Сикорского к взаимодействию, используя следующий аргумент: «Польша сохранит независимость, лишь если войско польское поможет РККА». Но комбриг подсластил пилюлю тем, что Рыдз-Смиглы бежал — и не может более выполнять обязанности главнокомандующего, как бросивший армию военачальник. Следовательно, во главе ее должен встать другой генерал… И намекал он как раз на Сикорского, первым поддержавшего нас во Львове. Понятно, что это была тактическая хитрость комбрига — но возможно, Фотченков просто озвучил наиболее очевидный и логичный ход развития событий?

Лишь недавно жаждавший крови Фотченкова, Лев Захарович умел и подстраиваться, проявить необходимую гибкость — а дураком Мехлис отродясь не был. Сейчас он похвалил проявившего себя комбрига — но главную идею, идею назначить новое польское командование (а там и создать лояльное Союзу польское правительство!) предложил именно Мехлис! Иосиф Виссарионович это обязательно оценит…

И действительно, Сталин оценил, благодарно кивнув Льву Захаровичу — после чего принялся напряженно обдумывать предложение начальника политуправления.

— Товарищ Мехлис выдвинул дельное предложение, но его нужно рассмотреть со всех сторон, оценить риски… А пока я попрошу организовать публикацию коротких рассказов о подвигах наших летчиков, совершивших таран. Обоих стоит представить к наградам! А ещё следует написать и о зверстве германских стервятников, расстреливающих в воздухе сбитых пилотов…

— Слушаюсь, товарищ Сталин! Крайний срок послезавтра все будет напечатано!

Мехлис засиял — а вот ранее молчавший Ворошилов счел, что необходимо выдвинуть рациональное предложение и со своей стороны:

— В большинстве своем ветераны Гражданской еще достаточно молоды и крепки, чтобы принять участие в новой войне. Пулеметчики и артиллеристы будут воевать хорошо знакомым оружием — а имеющие боевой опыт красноармейцы смогут занять должности младшего командирского звена: командиров отделений, заместителей командиров взвода. В свою очередь, командный состав, прошедший Гражданскую, вполне способен занять все ступени среднего звена — вплоть до комбатов… Нужно лишь правильно организовать работу военкоматов — и тогда нехватку командного состава, как и отдельных воинских специальностей мы решим сходу!

Предложение было абсолютно грамотным и верным — кроме того, Климент Ефремович тактично напомнил Иосифу Виссарионовичу о собственном участие в славной Гражданской… Что невольно улыбнувшемуся вождю было определенно приятно.

Высказался, наконец, и Берия — хотя последний заговорил не очень уверенно, понимая, что его предложение может не понравиться вождю:

— Заговор Тухачевского невольно затронул значительное число командиров, порой совершенно бессознательно выполнявших приказы старших по званию — не имея при этом никакого злого умысла… Кроме того, деятельность НКВД при Ежове породила опасную практику ложного доносительства. Когда некоторых вполне добросовестных и грамотных командиров просто оболгали с целью их ареста и дальнейшего освобождения занимаемых ими должностей. В настоящий момент речь идет…

Тут Лаврентий Павлович и сам прочистил горло, после чего твердо продолжил:

— О тысячах командиров. Уже сейчас пересматривают сотни дел — а большинство седельцов, к слову, служили в Красной Армии как раз с Гражданской войны. В частности и крупные военачальники… Георгий Константинович Жуков, к примеру, очень радел за своего бывшего командира — комдива Константина Рокоссовского. Как и Семен Михайлович Буденный…

— Разве им можно доверять?

Резкий вопрос Сталина в тишине кабинета прозвучал словно выстрел — на что немного стушевавшийся Берия, чуть помявшись, ответил честно:

— Занимавшим должности вплоть до командиров батальонов и полков — подавляющему большинству. Эти люди были слишком мелкими сошками, чтобы являться мало-мальски весомыми фигурами в заговоре — ими пользовались втемную или просто оболгали. А справедливый суд и помилование покажет гражданам, что партия могла ошибиться в их отношении — но ошибку исправила. Что же касается крупных командиров — мы можем провести ускоренное следствие в их отношение, а я лично возьму их на контроль, включая дело Рокоссовского.

Берия с трудом выдержал тяжелый взгляд вождя — Иосиф Виссарионович умел принимать свои ошибки и исправлять их по мере возможностей, но темпераментный характер очень мешал ему воспринять критику. Тем более публичную критику! Конечно, сейчас она не была направлена лично в его адрес, Берия проехался по Ежову… Но слова о тысячах невинно осужденных так или иначе касались самого Сталина — и очень крепко ему не понравились.

Положение спас Шапошников, все также стоящий у карты:

— Иосиф Виссарионович, возвращение в строй осужденных командиров именно сейчас могло быть стать настоящим спасением. Для них начавшаяся война — это шанс очистить свое имя, убрать пятно позора со своей чести, проявить себя. Уверен, что такие люди будут воевать честно и храбро; наконец, мы сейчас в них просто нуждаемся. На полмиллиона бойцов нужно как минимум двадцать пять тысяч командиров — и это число никак не покроют уволенные в запас командиры Гражданской. Да и курсанты наших военных училищ — даже если прямо сейчас выпустить первокурсников! Что само по себе будет в корне неверно…

Сталин уважал и ценил исключительно преданного ему командарма — а тактичный, точно выверенный тон Шапошникова сумел погасить пожар ярости, что вот-вот выплеснулся бы на Берию! Погубив его совершенно верное и благое начинание… Подумав еще немного, хозяин кабинета ответил негромко, с легкой хрипотцой:

— Хорошо, Лаврентий. Но если вдруг кто из освобожденных тобой командиров сдастся и перейдет на сторону врага… Отвечаешь за них лично.

— Слушаюсь, товарищ Сталин!

— Остался последний вопрос, товарищи. Как преподнести народу начавшуюся войну? Немцы ударили первыми, ударили внезапно — но на территории Польши. Боюсь, не все граждане смогут верно понять, что мы шли защищать мирное население западной Белоруссии и Украины…

Вячеслав Михайлович Молотов поднял важный вопрос — но уже уставший от бесконечных обсуждения вождь ответил просто:

— Вот именно это мы и объявим народу. Красная Армия вошла на территорию исконных областей УССР и БССР, захваченных белополяками. Она вошла туда для защиты наших братьев от германского нацизма — но была вероломно атакована врагом, рвущимся к границам СССР! И теперь мы обязаны постоять за наших людей и нашу землю… А поэтому эта война для нас — за Отечество. Отечественная война…

— Вторая — или все-таки третья?

Берия задал неизбежный вопрос — ведь Второй Отечественной называли прошлую войну с германцами в самом ее начале. И пусть теперь ее величают «империалистической» или просто «германской» — но ведь старшее поколение еще помнит переломный 1914-й год, изменивший все…

Немного подумав, Сталин коротко ответил:

— Ни вторая, ни третья. Чувствую, что легкой победы над немцами не будет — с обеих сторон такие силы схлестнуться… Великие силы. Так что и война будет Великой… Великой Отечественной.

Глава 18

…- Каковы результаты воздушных ударов, Герман?

Геринг, предпочитающий не тянуться в неформальной обстановке деловых обсуждений, на этот раз поднялся из-за стола, демонстрируя отменную выправку кадрового офицера. В тон был и официальный доклад, зачитанный хорошо поставленным командирским голосом:

— Мой фюрер! С воздуха атакованы колонны большевиков, следующих к Лембрегу, Бресту и Стрыю. Враг понес значительные потери, движение по шоссе Тарнополь-Лемберг полностью парализовано, целиком уничтожен передовой отряд русских танков, следующих к Стрыю.

Фюрер довольно заулыбался, наслаждаясь хорошими новостями — однако генерал-фельдмаршал от авиации не побоялся омрачить радость своего вождя. В конце концов, он был изначально против войны с советами!

— Однако наиболее эффективен был именно первый удар по врагу, мой фюрер. Авиация большевиков ожидаемо оказала сильное, упорное сопротивление; неприятный сюрприз для нас — у русских уже принята на вооружение «крыса» с пулеметно-пушечным вооружением.

Геринг недобро покосился на невозмутимо улыбнувшегося в ответ Канариса, после чего продолжил:

— Самолеты большевиков из дерева и перкаля загораются после первой же точной очереди — но русские дерутся с упорством и яростью фанатиков; как и в Испании, были зафиксированы случаи воздушных таранов… И если первый налет люфтваффе прошел успешно, то последующие два обернулись большими потерями, мой фюрер. Всего за этот день огнем вражеской ПВО и истребителями большевиков сбито двенадцать стодевятых мессершмитов… И неожиданно много двухмоторных стодесятых, сильно уступающих «крысам» в маневренности — семь истребителей. Учитывая же незначительное число Ме-110 на фронте, считаю целесообразным избежать их дальнейшего участия в боях с русскими.

Герингу действительно удалось поубавить радость невольно заерзавшего на стуле хозяина вагона, чье лицо исказила недовольная гримаса.

— Это все потери наших самолетов, Герман?

— Нет, мой фюрер. Целиком уничтожены два звена штурмовиков «Хеншель» из пяти самолетов, а в воздушных боях сбито двадцать семь бомбардировщиков — и еще четыре «юнкерса» подбиты огнем с земли. Следует также учесть, что все сбитые самолеты были представлены моделью Ю-87, наиболее эффективной при штурмовке вражеских колонн… Это восьмая часть всех имеющихся у нас пикировщиков — и это практически в полтора раза больше, чем сбито поляками за весь сентябрь! В свою очередь, нами уничтожено около сорока красных «крыс».

Пальцы на руке хозяина вагона заметно дрогнули — но пока что он сумел сдержать рвущиеся наружу эмоции.

— Герман… Почему так высоки потери среди бомбардировщиков? Разве вчера я не приказал обеспечить их достаточным истребительным прикрытием? И разве сегодня утром ты не получил разрешение переправить истребительные авиагруппы от границы с Францией?

Геринг резко кивнул — с каким-то даже рывком:

— Так точно, мой фюрер — и приказ выполняется. Но чтобы перебазировать несколько авиагрупп, нам требовалось разработать маршруты движения, определить как время перелетов, так и очередность дозаправки на промежуточных аэродромах в Германии… В настоящий момент большая часть истребителей с французской границы уже переброшена в Польшу — и завтра я планирую использовать против врага две сотни «хейнкелей», прикрыв их равным числом «мессершмитов»! Причем эта армада пойдет против большевиков второй волной — а в составе первой атакует еще две сотни стодевятых. Очевидно, большевики вовремя заметят их и поднимут свои истребители в воздух… Но после воздушного боя, когда русские будут вынуждены посадить оставшиеся самолеты на дозаправку, по врагу ударит вторая волна — уже в составе бомберов. Наконец, третьей волной пойдут пикировщики — они обрушатся на аэродромы противника, местоположение которых определят наши дальние разведчики, проследив за выходящими из боя «крысами»… Кроме того, еще сотню «хейнкелей» и Ме-110 я предлагаю бросить на Лемберг. Правда, прежде стоит предложить полякам ультиматум о сдаче города и изгнании из него большевиков… А вот если они откажутся — сжечь его, сравнять с землей, словно Гернику!

Глаза генерал-фельдмаршала хищно блеснули. Поведав сперва плохие новости, он с легкостью маневрирующего истребителя избежал гнева своего вождя — представив ему завораживающий в своем масштабе план «удара возмездия». И ведь фюрер, воодушевленный речью своего друга, уже был готов позволить ему варварскую бомбардировку и уничтожение Лемберга — однако тут поднялся с места Канарис:

— Мой фюрер! Прошу вас тщательно подумать о целесообразности бомбардировки Лемберга. Это древний немецкий город, в нем осталось множество архитектурных памятников периода австрийского владычества. Наконец, в Лемберге нет достаточного количества военных целей, чтобы просто сравнять его с землей! Наоборот, в городе укрылось огромное число гражданских беженцев — по предварительным оценкам, до ста тысяч человек…

Хозяин вагона прервал главу абвера ленивым жестом руки:

— Вильгельм, разве стоит нам беспокоиться о каких-то там славянах? Это уже унтерменши, число будущих рабов итак избытычно… Тем более, что большинство беженцев — это еврейская грязь, спасающаяся от доблестных зольдат рейха! А город? Город мы после отстроим.

Канарису осталось лишь подобострастно кивнуть, принимая волю своего вождя — а последний уже обратился к Кейтелю:

— А что расскажет нам генерал-полковник? Чем порадуете нас, Вилли?

Начальник верховного командования вермахта прокашлялся, тщательно прочистив горло — после чего, поднявшись, начал свой доклад:

— В настоящий момент зафиксированы три очага столкновений с русскими — Стрый, восточные подступы к Бресту, Лемберг. Несмотря на то, что передовая группа русских, следующих к Стрыю, была уничтожена с воздуха, танкисты большевиков все же вышли к городу. Они действовали без поддержки пехоты и в целом, несли значительные потери — но все же сумели закрепиться на окраинах. Однако в настоящий момент я считаю, что сил двадцать второго армейского корпуса вполне достаточно, чтобы измотать большевиков в обороне. Пятая же танковая дивизия нанесет фланговый удар с севера и зайдет красным в тыл — перерезав русским пути снабжения.

Хозяин вагона согласно кивнул, одобряюще улыбнувшись Кейтелю.

— В районе Бреста на настоящий момент столкнулись лишь передовые отряды противника и наша разведка. Потеряно несколько броневиков и пара легких танков — но эта стычка никоим образом не повлияет на ход сражения. Гудериан будет действовать разумно — перейдя к обороне у Бреста, он измотает наступающие части большевиков. В то время как его собственные танковые клинья нанесут сходящиеся удары на флангах… А в получившемся котле мы легко разобьем большевиков и вынудим их к сдаче.

И вновь довольный кивок фюрера. После чего последовал вполне ожидаемый — но такой неприятный для генерал-полковника вопрос:

— А что там у Лемберга, Вилли? Как показала себя в боях с русскими 2-я танковая дивизия? Господствующие над городом высоты уже захвачены?

Канарис и Геринг заметно напряглись, обратив напряженные взгляды в сторону Кейтеля; последний, немного побледнев, с усилием вытолкнул застревающие в горле слова:

— Вторая дивизия панцерваффе разбита, мой фюрер. Русские «Микки-Маусы» имеют лишь противопульную броню — но вооружены сильным противотанковым орудием. Они в высшей степени эффективны против Т-1 и Т-2, на равных дерутся с Т-3 и даже Т-4… Кроме того, враг выстроил крепкую оборону, закопав свои танки и пехоту в землю. Ни воздушный налет, ни сильный артобстрел этой обороны не подавил; кроме того, летчиками не был обнаружен сильный резерв врага из более, чем двух десятков танков — а также польский бронепоезд. Введение резервов врага в бой, совпавшее с ответным налетом русских бомбардировщиков, отбросило наших танкистов и мотопехоту — хотя схватка в тот момент шла уже на высоте… И я подтверждаю слова генерал-фельдмаршала: русские дерутся с упорством фанатиков. В ближнем бою с панцерами их пехота не бежала — а жгла наши машины бутылками с зажигательной смесью и гранатными связками.

Хозяин вагона буквально побагровел от негодования, услышав о поражении своих танкистов. Заметив это, Кейтель поспешил довольно бравурно и даже несколько пафосно завершить доклад:

— Тем не менее, мой фюрер, большевики будут разгромлены — завтра восемнадцатый армейский корпус начнет штурм Лемберга, а удар пехоты поддержат оставшиеся танки 2-й дивизии.

Быстрый взгляд в сторону вождя позволил генерал-полковнику определить, что последний все же немного успокоился — хотя он был совершенно точно недоволен услышанным. Тем не менее, Кейтель решился озвучить самое важное:

— Мой фюрер! Я прогнозирую победу во всех трех сражениях с большевиками. Однако считаю необходимым отметить, что запасов топлива и танковых снарядов, как и прочих боеприпасов, выделенных на Польскую кампанию, совершенно точно недостаточно для ведения войны с советами. Да, мы можем использовать трофейные польские пушки и запас снарядов к ним — а также боеприпасы подходящих калибров к нашим орудиям. Равно, как и винтовочные патроны польских «маузеров», а также захваченное у поляков топливо… Однако трофеев все равно не хватит для развертывания широкомасштабного наступления по всему фронту; в силу чего считаю целесообразным нанести удар именно по Украине, перебросив корпус Гудериана на юг — естественно, уже после разгрома большевиков под Брестом. Я уверен, что до наступления осенней распутицы мы сумеем занять Киев и богатые, плодородные земли Украины, добравшись до Днепра — после чего русским можно навязать мир наподобие «Брестского».

Хозяин вагона, однако, лишь криво усмехнулся:

— Никакого перемирия или мира теперь быть не может, Вилли. От русских нам нужна лишь полная капитуляция! Или ты забыл, что большевики нарушили условие «Брестского мира» спустя всего восемь месяцев — начав воевать против наших зольдат как раз на Украине? Они использовали подаренное им время для передышки, чтобы создать собственную армию — и теперь также используют перемирие, чтобы без лишних сложностей провести мобилизацию… Нет, нужно бить их сейчас, пока враг слаб! Выпуск боеприпасов форсируют на заводах, пусть набирают новые смены и работают круглосуточно — я дам требующиеся указания. А топливо? Топливом нас обеспечат румыны.

Фюрер бросил красноречивый взгляд в сторону Гесса — и тот несколько даже рисовано, вальяжно кивнул. Ведь Чемберлен с радостью принял все условия немцев, вступающих в войну с большевиками — и дал указание лишить всякой поддержки румынского монарха Кароля II… А также потребовал от находящихся в Румынии представителей польского правительства не признавать захвата восточных областей республики большевиками — и ни в коем случае не разрешать своим воякам драться против немцев заодно с русскими. Также были даны гарантии и о воздушной неприкосновенности западной границы рейха…

…Пуля ударила под ключицей, не сломав кости и не задев легкого. Простое, не опасное для жизни ранение? Да как бы не так… Антибиотиков в настоящий момент нет НИГДЕ, запас антисептиков — того же стрептоцида — ограничен. А любая пуля вбивает в рану волокна грязной гимнастерки и вспотевшей майки под ней… И удалить все нитки с первого раза крайне проблематично. Следовательно, нагноения и воспаления мне обеспечены — к тому же ни поляки, ни даже наши собственные медики пока еще не убедились в том, что первичный шов после ранения зачастую ведет к осложнениям.

Хорошо было бы предупредить об этом наших врачей — хотя бы на уровне дивизионного или бригадного медсанбата можно приказ дать. Ведь положен же медсанбат в бригаду⁈ А уж там распространить передовой опыт в РККА, что без Финской кампании (и Ленинградских госпиталей в тылу фронта) может и не утвердиться в 39-м… Ага — а еще командирскую башенку на Т-34, и чтобы к 43-ему возобновили выпуск «тридцатьчетверок» с длинноствольным орудием калибра пятьдесят миллиметров. А еще…

Еще бы выжить неплохо. Хотя бы просто выжить. А где сейчас находится дивизионный медсанбат… Все равно неизвестно.

В очередной раз я прихожу в сознание после тяжелой дремы ближе к рассвету… И первое, что я чувствую — это ноющая, пекущая боль в груди. Хочется пить — но после этого хочется и в туалет, а поход для отхожего места в настоящий момент вызывает такие трудности… Альтернатива — металлическое судно, что приносят молоденькие медсестры.

Лучше бы немолодые мужики-санитары — хотя бы не так сильно стеснялся… Но все имеющиеся санитары заняты эвакуацией раненых.

А раненых очень много…

Ловлю себя на мысли, что мне еще повезло при падении с «Паджериком» — на адреналине боль не так чувствовалась, да и отключился я практически сразу… Раненые ведь нередко продолжают вести бой — потому что адреналин притупляет боль, потому что не отпускает напряжение схватки.

Потому что в бою или дерись — или умри.

Но в окопе зенитчиков я отключился быстро, поймав в грудь тяжелую пулю полноценного винтовочного калибра — не пистолетную или с «промежуточного» патрона, а именно винтовочную, маузеровскую. Входное отверстие вроде небольшое, аккуратненькое такое — но на выходе пуля вырвала добрый клок мяса из спины. Так что лежать сейчас приходится на животе… Потом я пришел в себя уже в госпитале, перед операцией — потом наркоз, вроде полегчало.

Но наркоз постепенно отпускает — и мне становится все жарче, муторнее, тяжелее… То проваливаюсь в забытье, где мне чудится всякий бред, что лишь иногда сменяется склоняющимися надо мной лицами родных. То вновь прихожу в себя в наполненной больничными ароматами палате с совершенно пересохшим горлом. Едва хватает сил попросить принести попить — а заодно уже и попоить… Тонкие, нежные девичьи пальчики придерживают мою голову, аккуратно поднося стакан с водой к губам — а от белокурой медсестрички сладко пахнет недорогими духами.

Эти прикосновения приятны — но были бы еще приятнее, если бы этой же самой девушке не приходилось после выносить из-под меня утку с мочой. И потому сперва я стесняюсь просить попить, потому что это неизбежно приведет к очередному свиданию с судном… Но ведь печет так, что в конце концов я срываюсь на полукрик-полустон, прося еще сладкого теплого чая.

Ах да! Пока медсестра находится в палате, я никак не могу заставить себя сходить в туалет — вот просто не могу расслабиться, и все. Со страхом размышляя о том, что есть вообще не буду — или же заставлю себя дойти до нужника во чтобы то мне не стало…

А ведь это еще мне не стало по-настоящему плохо! Первый день после ранения, и свежий шов еще не загноился.

Думал, что меня положат с Дубянским — но его в палате нет, и где сейчас находится раненый в плечо начальник штаба, я не знаю. Вдвоем-то ведь было бы не так тоскливо и муторно… Умирать-то я передумал. Вот в горячке боя пожертвовать собой было даже как-то логично, что ли. В конце концов, я ведь сделал все от себя возможное, правда? И теперь все мое послезнание обнулилось, а как дальше крутанет маховик истории — то уже никому на земле неведомо.

Да, геройская смерть тогда казалась едва ли не выходом — но сейчас, когда мне стало особенно худо, жить вдруг хочется куда сильнее. Смысл? Да сколько угодно смыслов — хотя бы ради парней, служащих под моим началом. Сохранить как можно больше бойцов — для отцов и матерей сохранить… И младших командиров — для их жен и деток.

Ведь в ходе Великой Отечественной наши старшие командиры с потерями особо не считались. И комбаты да полковники, лично в атаках не участвовавшие, не утруждали себя фланговыми обхватами и хитрыми ударами… Когда небольшие штурмовые группы хорошо подготовленных и вооруженных бойцов наступают под прикрытием всех возможных средств усиления. Так воевать начал только Чуйков в Сталинграде — да и то его опыт переняли по всей армии, дай Бог, к 45-му… Немцы умели (умеют!) выстроить крепкую оборону в несколько эшелонов, прикрывая ее отдельные узлы продуманной системой огня. Одни их только скорострельные пулеметы способны выкосить атакующий батальон со станков! А там обязательно включатся и минометы, и вражеская артиллерия, и имеющиеся в пехотных частях штурмовые орудия… Последних, слава Богу, пока еще нет — но к 40-му году уже появятся.

А в ходе советских наступлений враг упрямо цеплялся за каждую вторую высоту, за маломальские деревеньки — или узенькие, но илистые речушки. И ведь немцев упрямо били в лоб! Не всегда конечно, но в большинстве случаев именно в лоб — с соответствующими потерями…

Вот и хорошо бы на уровне своей бригады (хотя бы на ее уровне!) научиться драться с врагом, сберегая людские жизни. А уже там наработанный опыт можно как-нибудь распространить через средства печати в виде тех же статей-заметок… Или брошюр — как у Чуйкова в 1943-м.

Да и если на то пошло — командирская башенка на Т-34 ведь также вещь нужная. Опытный образец танка уже существует — и было бы неплохо донести до Кошкина сию простую мысль, если на то пошло…

От неторопливых размышлений меня вновь сморило — но тут в палату стремительно вошел, буквально ворвался высокий плечистый кавалерист с туго перетянутой портупеей и шашкой на левом боку. На правом покоится кобура с наганом… Синие галифе, черные сапоги — а в петлицах крепкого командира (лет сорок пять ему или около того) виднеется один красный ромб. Комбриг?

— Здравствуйте, Яков Сергеевич.

— И тебе не хворать, Петр Семенович… Ну, заварил ты кашу — а мне все ж таки придется ее расхлебывать!

Глава 19

…- Не обессудь, но твои танки, пушечные броневики и батарею «сорокапяток» мне придется раздербанить. ПТО прикроет высоту 374, «бэтэшки» и пушечные «БА-10» раскидаю с северного и западного направлений — по одной, самое большое две машины на батальон поляков. В резерве остается бронепоезд, оба моих полка — и химические танки по три штуки на полк. Сам понимаешь, лишними не будут! Против бронетехники вражеской слабы, сам говоришь, всего на тридцать пять метров струя бьет… Но ежели с живой силой доведется схватиться, то тут-то они фрицам покажут! Ну и моя артиллерия против пехоты в основном годна.

Шарабурко, присев на стул напротив, вещает короткими, рубленными фразами, активно жестикулируя так, словно рубит рукой воздух — настоящий конник, одно слово! Как оказалось, комбриг сумел дойти до Львова за прошедшую ночь — но не рискнул брать с собой уцелевшие «бэтэшки» моей бригады. Во-первых, само шоссе разбито, во-вторых, следуя в обход, по пересеченной местности (да еще и ночью, без света фар!) танки могли и не выдержать скорости всадников. Ну, а в-третьих, Голиков пока еще не сумел толком организовать тыл; подвезенный бензин запасают для машин 10-й танковой, вооруженной Т-28. А вот собственный танковый полк Шарабурко, приданный 5-й кавалерийской, безнадежно отстал на марше и только-только добрался до Тарнополя… И очередной марш-бросок тот бы просто не одолел.

Так что комбриг привел с собой два из трех оставшихся полков — хотя третий, в сущности, разделили между двумя первыми, закрыть потери после бомбежки немцев. Со слов Якова Сергеевича, на шоссе прошедшим днем творилась форменная мясорубка… Кроме того, красноармейцы 5-й кавалерийской пригнали двенадцать уцелевших «полковушек» на конной тяге. К слову сказать, Шарабурко не прав — бронебойные снаряды короткоствольных «полковушек» вполне себе годны и против имеющейся у немцев бронетехники… До тридцати миллиметров за полкилометра — не так и мало! Но в целом решение придержать «полковушки» в резерве абсолютно верно.

Кстати, Яков раскидал по своим полкам и всех приданных мне кавалеристов — уцелевших в прошедших боях.

— Сегодня заваруха намечается, будь здоров! Немцы вон, Сикорскому и Лангнеру ультиматум выдвинули — оставьте город или начнем штурм! Да еще красных выбивайте своими силами… Лангрен вроде даже заколебался. Но он как бы старший над всеми — однако, на самом деле никем не командует! Стоит во главе участка фронта, которого уже нет — и руководит войсками, что уже разбиты. Остался только Львов — но во главе Львовского гарнизона Сикорский!

Крепкий комбриг с оглушительным смехом хлопнул себя по колену — после чего добавил, широко улыбаясь:

— А Сикорский не дурак — понимает, что мои кавалеристы сей же миг его запасников разгонят, одной конной атаки хватит!

Тут Яков Сергеевич, бывший донбасский шахтер и ветеран еще Первой Мировой, приосанился — и с изрядным самодовольством огладил действительно потертую рукоять шашки. Что вызвало у меня невольную улыбку…

— Однако Сикорскому, что называется, «кинули леща» — наше командование предложило ему возглавить «польскую народную армию» в статусе верховного командующего. Ну, взамен бежавших генералов… В Кремле-то молодцы! Не чухаются, времени на экивоки не теряют — теперь всем польским военнопленным предоставят выбор: или идешь в народную армию, сражаться за родину с немцами. Или добро пожаловать в лагеря военнопленных! Холодно и голодно, зато не убьют — трусам самое оно… Ну, а коли смелый — винтарь в руки и в окопы, с германцами воевать.

Пожалуй, я перебил Шарабурко впервые за время нашего общения — шумный, энергичный и жизнерадостный кавалерист вещает без умолка:

— А что сам Сикорский, Яков Сергеевич? Предложение принял?

Комбриг самодовольно улыбнулся:

— Взял время подумать. Но уже по лицу было понятно, что рад — и явно не против примерить новенькие золотые погоны на плечи…

Я вновь невольно улыбнулся — ведь получилось же, ПОЛУЧИЛОСЬ! Война началась — теперь уже официально объявленная, де-факто и де-юре. И началась она в куда более худших для немцев условиях, чем 22-го июня 1941-го… А в «Кремле-то» действительно не чухаются — вон, как быстро выкатили предложение Сикорскому! Я мыслил в очевидно верном направлении, когда общался с бригадным генералом и «прикармливал» его различными посулами. Впрочем, ничего нового я не придумывал — ведь в схожих условиях в реальной истории начали формировать «армию Андерса», а потом и «народное войско польское». Единственное, что удивляет — это тот факт, что московское руководство даже не попыталось заключить договора с бежавшим польским правительством…

Хотя, возможно, его сейчас никак и не заключишь. Бежавшие политики еще не оформили «польского правительства в изгнании» — а ведь сам факт их бегства сделал возможным ввод РККА в восточную Польшу. По крайней мере, дал логическое обоснование… Ведь раз бежали — то утратили легитимность, верно? Ну и потом — как выйти на связь с беглецами, если те находятся то ли в Румынии, то ли уже держат путь во Францию… А «народную армию» нужно формировать уже сейчас — пока война с фрицами в Польше в самом разгаре.

Вопрос только один — как на это среагируют наглосаксы и следующие в кильватере Чемберлена французские политики? В реальной истории Черчилль вывел армию Андерса из СССР через Иран, чем здорово подгадил Сталину — ведь тогда шли тяжелейшие бои в Сталинграде. С другой стороны, тот же Черчилль утерся и запросто проглотил тот факт, что границы Польской республики крепко перекроили — и сама Польша стала «красной».

Но это в реальной истории — после разгрома Франции и битвы за Британию, после морской войны в Атлантике и коренного перелома на Восточном фронте. Наконец, после открытия «Второго фронта» союзниками… И во главе английского правительства стоял лидер партии войны с Германией — а не тот, кто вскормил ее Австрией, Чехословакией и Польшей, как дорогого и горячо любимого бойцовского пса…

От размышлений меня оторвал легкий хлопок по плечу:

— Да не куксись ты, Петруха! Считай, тебе крепко повезло — за твою «самодеятельность» ведь могли запросто и голову с плеч. И Голиков тебя уже снимал — а тут приказ из Москвы, оставить на бригаде, не двигать! Разве что я наконец-то до Львова добрался и принял командование сводной группой на себя — как изначально и было задумано Костенко… А в остальном — ведь ты, получается, был прав. Мы думали, немцы слово сдержат — а немцы вон как подло ударили!

Тон веселого комбрига переменился, взгляд стал тяжелым — а пальцы рефлекторно сжались в кулаки… Решившись чуть разрядить обстановку, я невесело усмехнулся, аккуратно поведя левым плечом:

— Да я бы не сказал, что легко отделался.

— Хах… Ну это война, Петруха — что тут скажешь? Война никого не щадит — и не спрашивает, кто там простой красноармеец, а кто бригады и дивизии в бой водит…

Словно в ответ на слова Шарабурко за окном вдруг взвыла сирена воздушной тревоги. Комбриг подскочил, словно ошпаренный:

— Ну, бывай Петруха. Пошел я кашу твою расхлебывать!

— Смотри не подавись!

Яков улыбнулся — и кивнул мне, на мгновение замерев в дверях. Спустя секунду за стеной послышались быстрые, торопливые шаги — а в палату заглянула медсестра, удивительно похожая на молодую актрису Магдалену Мельцаж из фильма «Тарас Бульба»:

— Пойдемте, пан генерал. Я помогу вам спуститься в бомбоубежище…

…- Господи помоги…

Как и многие молодые советские командиры, старший лейтенант Чуфаров был комсомольцем и кандидатом в партию. И естественно, он также был очень далек от религии, веры и Бога. Религия — это опиум для народа, а мы строим прекрасное светлое будущее! Этакое Царствие Божье на земле… Люди в городе в это искренне верили. А вот на деревне уже не особо — после коллективизации, «головокружения от успехов» и вспышек голода тридцатых годов. И на деревне все еще молились — в основном бабы, но бывало, что и мужики становились перед иконами.

Потому что голод — голод это страшно. И жить приходится не в «светлом, прекрасном будущем» — а здесь и сейчас, на земле. За счет которой молодое советское государство это самое будущее и строит — ударными темпами проводя индустриализацию и наращивая военную мощь!

Но это на уровне государства — а когда собственные дети увядают на глазах, поневоле встанешь к иконам и начнешь горячо молиться… Ну или за вилы схватишься, или обрез из-под полы достанешь, что еще с гражданской остался. Вот только крепка советская власть — так за горло схватить может, что никакой обрез не выручит! Одно только и остается — к иконам встать, уповая на Божью милость…

Сибиряк из уральского Кыштыма, Федор Чуфаров крепко верил в мудрость партии, а о перегибах коллективизации слышал лишь краем уха — реальной обстановки на деревне он не знал. Да и сами сибиряки больше лесом питаются, чем с худой земли — это же не белгородский чернозем! Зато в тайге и зверя добыть можно, и птицу дикую, и грибов с орехами в ней не счесть… Правда, в училище были деревенские ребята — но их политруки крепко держали в кулаке; попробуй лишнее слово сказать! А когда Федор служить начал, голод и перегибы на местах вроде бы сошли на нет, деревенским стало дышаться полегче, как-то вольнее… Зато какова теперь мощь танковых войск РККА? А сколько самолетов поднимается в небо⁈

Вот только сегодня в небе надо Львовом «Сталинских соколов» что-то не видать — зато «коршунов Геринга» так много, что сердце невольно сжимается от ужаса… На Львов обрушилась целая армада германских самолетов, бомбящих город с высоты — они сбросили уже тысячи тонн фугасных, осколочных бомб. Удары некоторых отдаются за километр с лишним, жестко встряхивая укрытую в капонире «бэтэшку»! А многострадальную «Кортумову гору», как кажется, сравняли с землей — заодно перепахав снарядами высоту у Збоища. Сильно взрывалось и в районе железнодорожного вокзала — не иначе нащупали стервятники смелый польский бронепоезд… И конечно, немцы вдоволь проутюжили позиции польских пехотных батальонов на севере города и с северо-запада, где ляхи прилично так нарыли окопов.

Теперь же город вовсю горит. К небу поднимаются столбы многочисленных пожаров — немцы сбросили на жилую застройку зажигательные бомбы. Местным еще относительно повезло, что у них не так много деревянных построек — в противном случае жилые кварталы охватил бы не просто пожар! Там закрутились бы огненные смерчи, уничтожая все живое на своем пути — как в 1937-м в Гернике басков, что на севере Испании… Но и так конечно, мало никому не показалось.

Зенитчики, к слову, стреляли до последнего — но армаду в сотню самолетов несколько зениток и крупнокалиберных пулеметов остановить, естественно, не смогли. Может, сбили пару-тройку бомберов — после чего смелых польских зенитчиков закидали бомбами… Как устоять против такой мощи, как спастись⁈ Только на чудо в такой ситуации уповаешь.

Вот и срываются сами собой с губ заветные слова известной, как кажется, каждому русскому человеку молитвенной формулы — «Господи, помоги». Срываются с губ убежденного атеиста, комсомольца и кандидата в партию… Впрочем, разве атеизм — это не та же самая вера? Вера, что Бога нет?

Знанием на этот счет все равно ведь никто не обладает…

Что там творится в городе, в городских парках, где комбриг Шарабурко попробовал замаскировать своих кавалеристов, старший лейтенант не знал и знать не мог. Дымно-пепельные «грибы» многочисленных взрывов подняли в воздух непроницаемую взвесь пыли и дыма… А его собственную боевую машину с поврежденным орудийным стволом бросили на восточную окраину в единственном числе — не сколько даже крепить оборону единственного (и неполного) польского батальона, сколько морально поддержать запасников, подбодрить их. Все равно ведь для боя с танками покалеченная машина не годится — а вот проредить вражескую пехоту пулеметным огнем из капонира она еще как может! Как ни крути, но это готовая огневая точка — бронированная, с полным поворотом на триста шестьдесят градусов; такая много крови попьет атакующему врагу… И это понимают как поляки, так и сам Чуфаров.

Старшему лейтенанту было немного обидно, что с ним обошлись столь… пренебрежительно, что ли? Все-таки командир отдельной разведроты — которая, впрочем, по факту представлена его единственной машиной. К тому же еще и не совсем исправной… То, что в прошедшем бою старший лейтенант увел танк из-под обстрела, ему в вину никто не вменял — Чуфаров лишь сменил позицию, надеясь хоть что-то сделать при прорыве немцев на правом фланге высоты. И у него было неисправное орудие — обстоятельство, позволяющее законно оставить подбитый танк… Он просто не мог вести бой, пока машины товарищей расстреливали немцы.

Однако у этого со всех сторон рационального и логичного поступка была и иная сторона — как ни крути, Чуфаров вывел экипаж из боя, когда его подчиненные и товарищи гибли в неравной артиллерийской дуэли. Мог ли он им помочь? Нет — но он выжил. Кто-то с горяча подумал бы, что командир просто сбежал… Хотя Федор был твердо намерен драться на неисправной машине. Драться при фланговом охвате горы немцами, коего не случилось благодаря польской контратаке… Но теперь старшего лейтенанта и его экипаж не покидало это противное, сосущее под лопаткой чувство.

Чувство вины, что выжили — когда товарищи сгорели в подбитых машинах…

В такой ситуации невольно хочешь отличиться, хочешь загладить вину перед соратниками и как-то проявить себя. А Чуфарова вместо этого бросили на второстепенный участок обороны… Даже, наверное, третьестепенный! Но когда армада немецких бомберов обрушила первые бомбы именно на северные позиции поляков, усиленные оставшимися в городе «бэтэшками», Федор испытал этакую подленькую радость… Стыдливое такое облегчение, что его машина сейчас находится столь далеко от утюжимых бомбами позиций.

И эти чувства лишь усилили душевные терзания старшего лейтенанта…

Конечно, немцы не преминули ударить и по восточной окраине Львова. Но здесь стервятники Геринга сбросили всего несколько «полусоток», в основном отработав из пулеметов… Очереди последних не особенно опасны замаскированному в капонире танку, что счастливо избежал бомбежки. А вот польских запасников, в большинстве своем не имеющих боевого опыта и бросившихся от страха во все стороны, покосило изрядно.

— Да на землю ложитесь! На землю падайте и ползите к окопам!

Федор наблюдал последние мгновения разыгравшейся на его глазах трагедии через панораму — и, наверное, не совсем даже осознавал, что его просто не слышат. Но даже если бы и услышали — то все равно ведь не не поняли, что им кричит красный командир… Когда у новичков от ужаса перед падающими вниз бомбами, от грохота разрывов и свиста осколков над головой, от воющих самолетов в небе отказывает разум и срабатывают инстинкты, они бегут — бегут, уже ничего не осознавая. Не осознавая, что именно бегущего куда быстрее догонят осколки и приложит взрывной волной… Не осознавая, что в бегущих проще попасть из пулеметов.

Впрочем, расстрел запасников длился не так уж и долго. Те, кто справился с собой, все же залегли — а у немцев или патроны к концу подошли, или топливо. Кроме того, главную свою цель — двухпушечную полубатарею польских трехдюймовок — они все же накрыли бомбами… Сделав прощальный круг над восточной окраиной и словно для острастки, дав еще парочку очередей из кормовых пулеметов, фрицы начали набирать высоту.

А немного пришедший в себя Чуфаров вдруг разглядел в панораму стремительно приближающихся с востока кавалеристов…

Сперва старший лейтенант даже обрадовался — всадники, да на шоссе Тарнополь-Львов! Ну, конечно же, наши! Но тут же походная колонна принялась стремительно разворачиваться в атакующие цепи… А впереди конных Федор разглядел и развернувшиеся тонкой цепочкой танки — всего восемь машин. Чуфаров мгновенно узнал германские «двойки», бодро катящие вперед — отчего по спине его обдало морозцем… Враг рискнул атаковать именно в конном строю, рассчитывая на стремительный рывок до польских позиций — и конечно, пушечные танки с их смертельно опасным для пехоты автоматическим орудием.

Все равно ведь бомберы уже накрыли единственную батарею, прикрывающую город с восточной стороны…

Старший лейтенант мучительно размышлял, что ему делать, с десяток секунд — после чего севшим от напряжения голосом приказал:

— Вася — вызови Шарабурко, передай: немцы обошли город и атакуют в конном строю с восточной стороны. У них «двойки», восемь машин… Михалыч, заводи — и сдавай понемногу назад: нужно успеть выбраться из капонира.

Старшина Григорий Михайлович Земин послушно дал малый газ, выводя танк из капонира. Как и в большинстве экипажей, мехвод был постарше, успел обзавестись семьей и в целом, не шибко лез на рожон. В душе он рассчитывал, что следующим приказом Чуфаров выведет танк с позиций и направит его в город — ну куда без пушки-то против германских панцеров?

Однако старший лейтенант все также глухо приказал:

— Михалыч, как только дам команду — давай полный газ и вперед! Обойдем немцев с левого фланга и зайдем с тыла. Если проскочим на скорости, то успеем врезать по кормовой броне «двоек» — а она у них слабая, всего сантиметр. С двухсот метров возьмем… Ты же, Василий, готовься быстро менять диски. Нам в этот раз потребуются все бронебойно-зажигательные патроны.

— Есть!

Молодой башнер ответил с удалой молодцеватостью в голосе; Чуфаров предлагал ему оставить машину и идти в резерв — нет, ни в какую. Филимонова угрызения совести мучили не меньше командира — да ведь и старшине было как-то не по себе… Однако сейчас Филимонов рад возможности проявить себя в драке — а Михалыч нет.

Но приказ есть приказ…

— Экипаж, к бою!

— Ну, твари германские…

Мехвод разжигал ненависть к немцам в собственном сердце, надеясь заглушить ею страх. На Германской погиб его дядя по отцовской линии и дед по матери — и именно в Германию продолжали гнать составы с зерном в начале тридцатых, когда в СССР уже наметился будущий голод… О чем Гриша по секрету рассказал надежный товарищ, работавший на железке. Тяжело давалась индустриализация в Советском союзе! Но разве можно было объяснить это молодому Земину, учившемуся на тракториста — и очень остро переживающему за семью в голодной деревне?

Нет, не объяснишь — и глухая ненависть к немцам становилась от того лишь сильнее…

Теперь она выплеснулась в стремительном и внезапном для врага рывке. Еще накануне Чуфаров принял смелое решение снять гусеницы, не задействуя поврежденное справа направляющее колесо. Гусеницы же развесили по всему корпусу, чуточку усилив защищенность машины… На голых катках с резиновыми бандажами танк идет заметно быстрее — чем и воспользовался мехвод, выжав максимум из четырехсотсильного движка! «Бэтэшка» Чуфарова вылетела вперед выпущенным из пращи камнем, стремительно сближаясь с линией «двоек»; появление советской машины немцы откровенно прозевали… Впрочем, ближний к танку старлея панцер уже начал доворачивать башню. Но Федор, приникший к панораме и уже поймавший германца в дергающееся на ходе перекрестье прицела, первым нажал на спуск.

— Жрите, твари!!!

Старлей не промахнулся — часть его трассеров уткнулась точно в лобовую броню немца; пули заплясали на ней яркими огоньками. Но конечно, патрон Б-32 калибра 7,62×54 не способен пробить 14,5 миллиметров крупповской стали… Однако же ударила очередь крепко, словно зубилом; возможно, какая из пуль смогла разбить оптику или залетела в смотровую щель — пуля ведь, как известно, дура… В любом случае, расходящийся пучок немецких трассеров стегнул с опозданием и резанул воздух уже за кормой. А «бэтэшка» Чуфарова, дав пару очередей в сторону всадников, проскочила мимо цепочки панцеров — и стремительно завернула к немцам в тыл. Никогда не гонявший мехвод на сей раз лихо завернул танк в крутом вираже, подняв за собой фонтан земли… И заодно сбил корпусом шарахнувшегося в сторону, но не успевшего увести коня от удара немца; удивительно мощный толчок сотряс машину одновременно с отчаянным вскриком, раздавшимся слева… А командир, досадливо дернув ушибленной при развороте щекой, отрывисто рявкнул:

— Михалыч, короткая!

Сцепив зубы от напряжения, Григорий судорожно оттормозил — а старлей резанул длинной точно по корме вражеского панцера. Их с «бэтэшкой» разделяло меньше ста метров — и очередь танкового «Дегтярева» вскрыла тонкий броневой лист, словно бумагу… И воспламенила бензин — отчего пламя вдруг с силой ударило вверх сквозь жалюзи над движком «двойки»!

Но следующая очередь — очередь бронебойных снарядов калибра двадцать миллиметров — ударила уже в «бэтэшку».

Земина спасла усиленная в лобовой проекции броня БТ-7 и полетевшие во все стороны гусеничные звенья, разбитые страшным ударом — но немного его погасившие. Однако башня с ее массивной танковой подушкой была развернута к врагу левым бортом; со ста метров немец насквозь прошил пятнадцать миллиметров советской брони… Раздался страшный шлепок о живое — и отчаянный, полный потустороннего ужаса вскрик; так кричат только смертельно раненые.

Сверху на танкошлем мехвода потекла парная кровь…

Михалыч, еще не пришедший в себя от ужаса после того, как ему прямо в лоб летел пучок смертельных трасов, так и не отважился спросить — остался ли кто живой, или нет. Мехвод про себя понял, что погибли оба его товарища… Хотя на деле подавшегося к пулемету Чуфарова закрыл казенник пушки. Старлея тоже ранило — но уже осколками смятого казенника; а вот короткую жизнь стоявшего слева башнера немцы все же забрали.

Земин судорожно сглотнул — он замер в нерешительности в остановившемся на месте танке ожидая, что немец его вот-вот добьет. Однако фрицы, зафиксировав попадание и убедившись в том, что странный «Микки Маус» больше не шевелится, уже покатили вперед, давить поляков… Потянулись вперед и австрийские кавалеристы, остановившие было атаку на этом участке — в 4-й «легкой» дивизии вермахта служат именно австрийцы бывшей «быстрой» дивизии.

Кто-то из них, впрочем, решил спешиться и осмотреть панцер большевиков на предмет трофеев…

Вот спешенные всадники и вывели мехвода из ступора. Григорий не рассчитывал, что его возьмут в плен после того, как экипаж положил несколько фрицев бронебойно-зажигательными пулями — и протаранил одного из конников. И ведь на сей раз животный ужас сам собой переродился в отчаянную ненависть к врагу; Михалыч уже похоронил себя вместе с товарищами, отчаянно жалея оставшихся без отца детей… Но в тоже время ему очень остро захотелось воздать немцам и за себя, и за экипаж.

— Врете гады, врете! Еще не вечер…

Опытный мехвод мгновенно запустил заглохший от удара движок, заставив шарахнуться в сторону любопытных фрицев — и рванул вдогонку подбившему его «бэтэшку» панцеру. Сколько там их разделяло — метров триста? Для разогнавшегося на катках БТ-7 не расстояние! Шарахнулись в сторону спешившиеся кавалеристы — но умело бросив машину в сторону, Григорий зацепил одного бортом, с удовлетворение доведя личный счет до двух гансов.

Расстояние до германской машины сократилось за считанные секунды…

— А-а-а-а! Получите, твари!!!

Немцы заметили опасность и принялись разворачивать башню в сторону вдруг ожившего «Микки Мауса» — но успели дать лишь короткую, неприцельную очередь. После чего разогнавшаяся до шестидесяти километров в час, четырнадцатитонная махина «быстрого танка» с оглушительным грохотом впечаталась в борт девятитонной «двойки» у самой кормы! Крупповскую броню вмяло, словно гигантским молотом, щедро плеснул бензин — а панцер швырнуло в сторону с такой силой, что он буквально перевернулся на бок и практически сразу задымил…

Мехвод не мог выжить при столь жестоком таране — да он и не пытался; а вот Чуфаров, успевший прийти в себя и осознать замысел Михалыча, только что и смог сжаться у задней стенки башни. При таране его безжалостно швырнуло вперед — но, закрыв голову предплечьями, словно боксерским блоком, старший лейтенант избежал летальных травм. Руки его были сломаны — но все же он уцелел, лишь потеряв сознание.

Глава 20

Старшине Фролову едва удавалось справиться с Орликом — незамысловатое прозвище конь получил от породы орловских рысаков, представителем которой он и является. Но обычно послушный Сергею конь теперь испуганно ржал, всхрапывал и рвался под седлом — так и норовя броситься в сторону от горящих вокруг зданий… Лошадью всегда тяжело управлять при пожарах, не говоря уже о бомбежке — а такой бомбежки, что случилась сегодня днем, никто из красноармейцев 5-й кавалерийской и не знал. Включая и «ветеранов» Фотченкова, сражавшихся на Кортумовой горе… Взрывы, огонь (и даже шум авиационных моторов над головой!) пугают самых смелых животных — рвущихся в стороны и не слушающихся всадников.

Наверное, всем было бы куда проще и легче, если бы Шарабурко использовал своих кавалеристов в качестве «драгун» — этакой конной пехоты, спешив бойцов перед боем. То есть так, как это делал ранее выбывший по ранению Фотченков… Однако сам Яков Сергеевич является страстным, убежденным до фанатизма конником; он приказал бойцам действовать исключительно в конном строю — и ведь в этом были свои резоны. В конце концов, именно конница издревле является наиболее мобильным и крайне подвижным родом войск! И использовать ее в качестве резерва быстрого реагирования, этакой «пожарной командой» на критически уязвимых участках обороны казалось логичным и правильным…

Кто же мог знать, что фрицы бросят в бой целую армаду самолетов в более, чем сотню машин? Кто же мог знать, что немцы обрушат зажигательные бомбы в центр города, на головы гражданским⁈

Какие потери понесли всадники Шарабурко от падающих на голову «полусоток» и зажигательных бомб, от частых пулеметных очередей атакующих сверху истребителей — то одному Богу известно. Сам комбриг, не меньше своих подчиненных оглушенный взрывами, ошарашенный натиском с воздуха и обескураженный потерями, принял решение прорываться из гибнущего в дыму города, из кольца ширящейся огненной ловушки… Прорваться хотя бы в пригороды! А уже там собрать всех уцелевших, перегруппировать и… Действовать по обстоятельствам.

Все равно ведь во время бомбежки оборвалась связь с поляками и танкистами северного и северо-западного оборонительного рубежей…

Правда, с той стороны вскоре послышались редкие пушечные выстрелы — и отдаленные пока отгласы набирающей силу перестрелки. Но одновременно с тем пришло и столь страшное в настоящих обстоятельствах сообщение: немцы атакуют по шоссе с востока, немцы замыкают кольцо окружения… Кого-то иного подобные новости окончательно сломили бы — но Яков Сергеевич словно даже приободрился: ведь в окружении приданные ему части не отступают, а наступают! Причем наступают в любом направлении, ведя встречный бой с врагом — таким образом, можно избежать всяких обвинений в трусости и оставлении позиций… И вот теперь собравшиеся под рукой комбрига всадники, танкисты и артиллеристы двинулись на прорыв — навстречу врагу.

Двинулись сквозь охваченный пожарами и затянутый дымом город, стараясь не обращать внимания на крики гражданских и отчаянную мольбу матерей, их призывы о помощи:

— Уходите следом за нами! Уходите, как только мы пройдем!

Сергей кричал еще что-то обезумевшим от страха женщинам и мужчинам, старикам и детям; кто-то слышал красноармейцев и согласно кивал головой, спешно собирая самые необходимые в дороге вещи. А кто-то отчаянно проклинал большевиков, принесших городу одни лишь несчастья… Тот факт, что город бомбили именно немцы, мало кто воспринимал на трезвую голову — пока немецкие самолеты висели в воздухе, все попрятались в убежищах и подвалах, или дальних углах своих жилищ. Но теперь люди видели бегущих (как им казалось) красноармейцев, спасающих свои жизни — и посылали на их головы бессильные проклятия…

Как зачастую и бывает во встречном бою, немецкие и советские кавалеристы столкнулись неожиданно. Вот только что завернуло за угол неполное отделение Фролова — взводом его уже никак не назовешь… А спустя всего минуту на противоположном конце уцелевшего и свободного от завалов квартала показались фрицы.

— Шашки к бою!

— Alarm!

Сергей не стал терять время, как при столкновении с германскими саперами. Как же давно это было… Позавчера? Нет, три дня войны назад… Понимая, что красноармейцам нужно как можно скорее прорываться из города, не позволяя связывать себя продолжительным боем (за время которого, образно говоря, удавка на шее 5-й кавалерийской лишь затянется) Фролов решился действовать в духе своего комбрига — убежденного до фанатизма кавалериста.

Пришпоренный Орлик рванул вперед дурным лосем во время гона; конь жаждал этого рывка, жаждал одурманивающего ощущения свободы во время пусть даже короткого забега! Для животного это также форма выхода накопившегося в крови адреналина — как, впрочем, и для всадника… Орловский рысак вынес старшину вперед; остальные бойцы отделения хоть и поотстали, но также рванули вслед за командиром, воздев шашки к небу!

Фрицы растерялись от столь неожиданного для них напора советских кавалеристов. Их было столь же немного — отделение разведки, направленное в город прощупать ближние подступы к позициям, занятым австрийцами… При виде большевиков несколько зольдат соскочили с коней, перехватив карабины. Остальные потянулись к винтовкам оставшись в седлах — совершенно позабыв о притороченных к ним клинкам… Ближний к Фролову немец уверенно вскинул винтовку к плечу; он ловко, сноровисто передернул затвор — и прицелился точно в грудь старшины.

Враг бы не промахнулся — но и «Ворошиловского всадника» верхом так просто не возьмешь! Угадав, да скорее даже почуяв мгновение, когда немец утопит спусковой крючок, Сергей стремительно свесился вправо — удерживаясь в седле напряжением тренированных ног, да перехватив левой рукой переднюю луку седла…

— Feuer!

Простейшее упражнение джигитовки спасло жизнь Фролова. Со стороны австрийцев грянул один и второй выстрел — а следом, практически сразу, третий… Рывком бросив тело обратно в седло, старшина одновременно с тем ударил шашкой — ударил снизу вверх, используя инерцию собственного корпуса, подавшегося вперед. Но при этом целил он не в коня, а в правый бок германского кавалериста — отчего развернул клинок режущей кромкой параллельно противнику, а не навстречу ему… Шашка без особого труда вспорола кожу под ребрами немца — удар вышел не рубящим, а режущим, скользящим. Но, едва почуяв кистью сопротивление плоти, старшина резко рванул клинок к себе — «протягом» вспарывая бок австрийца!

— А-а-а-а…

Один шаг не сбавившего ход Орлика, другой, третий — и вот уже Сергей поравнялся со следующим противником. Тот успел перезарядить карабин после первого выстрела — но ему не хватило сноровки вовремя поймать на мушку свирепого азиата. А может, и мужества… Сергей приподнялся в стременах, в то время как шашка описала короткий полукруг над его головой — и со свистом рухнула на железную каску зольдата! Страшный рубящий удар от уха, в коий старшина умело бросил вес тела, прорубил каску и добрался до австрийского черепа; немец беззвучно вывалился из седла…

Фролов инстинктивно припал к холке коня; обостренное чувство опасности вновь выручило его — грохнул близкий выстрел, но пуля пролета всего на вершок выше над головой старшины. Выпрямившись же, Сергей бросил коня вперед, на следующего врага — и тот выпустил карабин из пальцев, схватившись за рукоять старой доброй «блюхеровки»!

Вернее, конечный вариант ее развития, принятый на вооружение еще в 70-е годы девятнадцатого столетия…

Но «фехтования» не случилось — хотя старшина и знал простейшие защитные блоки шашкой, но предпочел решить дело одним верным и быстрым ударом. Он поравнялся с врагом прежде, чем тот извлек саблю из ножен — притороченных справа, позади стремени. Стоит отметить, что подобное их расположение весьма неудобно в скоротечном бою… Более того, не шибко опытный с клинком, и вряд ли хорошо обученный фехтованию немец даже не догадался пригнуться — и спрятать голову!

Старшина же, заведя руку с шашкой за левое плечо, махнул ей коротко и резко — стремительным горизонтальным ударом… Не иначе как в предках у Сергея действительно были казаки — потому как коня, собственный клинок и его удары он нутром чуял! Но старшина и сам не ожидал, что целиком отсеченная голова австрийца рухнет под копыта коней… А тело его удержится в седле еще секунду — прежде, чем завалится на лошадиную холку.

Короткая, яростная схватка с немецкими кавалеристами заняла у старшины несколько считанных секунд. Он и сам не ожидал, что так легко расправится с австрийцами — хотя, впрочем, легко ли? Фролов дважды успел почувствовать то мгновение, когда нужно угнуться, спрятаться от пули — и успел нырнуть вниз прежде, чем тяжелый удар свинца отнял бы собственную жизнь… В горячке столкновения, ошарашенный бомбежкой старшина совершенно забыл про «наган» лейтенанта, все так же покоящийся в кобуре на поясе — сработала давняя привычка хвататься за клинок. Впрочем, еще неизвестно, чем бы кончился бой — если бы Сергей вступил в перестрелку с револьвером против карабинов, дав фрицам время очухаться.

Все же бросив шашку в ножны, старшина достал «наган» — но так и не решился открыть огонь. Если сам он расправился с верховыми, то на спешившихся разведчиков налетели красноармейцы, уцелевшие в отчаянной атаке. Двух бойцов грохнувшие в упор выстрелы свалили наповал, еще одного пуля крепко подковала, угодив в локоть… Но оставшиеся всадники принялись беспощадно рубить дрогнувших немцев! И в мешанине жестокой рубки Сергей просто не мог прицелиться…

Впрочем, когда пара фрицев бросилась к лошадям, надеясь уйти от большевиков конными, Фролов потратил три патрона — наглухо уложив одного австрийца, и тяжело ранив второго.

Эта лихая кавалерийская атака показалась Сергею отражением первой схватки с саперами — разве что тогда красноармейцы атаковали «пешими по конному». И так же, как и в прошлый раз, короткая стычка передового разъезда красноармейцев и германской разведки стала лишь преддверием действительно большого боя…

Поляков выбили с позиций лихой кавалерийской атакой — подавленные бомбежкой и видом наступающих танков, запасники оказали врагу лишь минимальное сопротивление. Австрийцы же с охоткой заняли опустевшие окопы; они не спешили соваться в затянутый дымом и охваченный пожарами город. Во Львов двинулись лишь три разведгруппы — а те, столкнувшись с кавалеристами Шарабурко, не успели уйти…

Причем, если два отделения схватились с красноармейцами, то третье выскочило в лоб на следующие в колонне огнеметные танки ХТ-26. Экипаж головной машины не растерялся — и струя дымного пламени с ревом вылетела из ствола-брандспойта, сходу накрыв всадников… На мостовой остались горящие тела погибших людей и животных — а уцелевших зольдат догнали длинные очереди спаренного пулемета.

По делам вашим да будет вам…

Нет, немецкая разведка не смогла выявить приближающихся к восточной окраине Львова красных кавалеристов — и наоборот, Шарабурко получил от пленных необходимую информацию о противнике. А прикинув в уме все расклады, далеко не глупый комбриг решился на дерзкую и крайне опасную атаку — имеющую все же шансы на успех.

…Появление конных двуколок с прикрепленными сзади «полковушками» стало для немцев полной неожиданностью. Но и сами артиллеристы безумно рисковали, рванув вперед на полном ходу; вылетев же на открытый участок, они принялись спешно разворачивать свои короткоствольные пушки.

У них была слишком маленькая, чересчур короткая фора по времени — и первые же очереди опомнившихся танкистов нащупали батарейцев. Замертво свалился один боец, другой… А третий отчаянно взвыл от острой боли — оглушительно лязгнул метал пробитого щитка, полетели в стороны осколки панорамы. Один из них угодил в глаз наводчика…

Наконец, пара бронебойных 20-миллиметровых снарядов ударили точно в артиллерийских передок. Заискрился, зашипел порох в разбитых гильзах — а затем оглушительно рванули головки артиллерийских гранат, поранив и раскидав сильным взрывом покалеченный расчет…

Шарабурко сделал ставку на то, что фрицевские танки растянуты вдоль занятых австрийцами окопов — и сосредоточил уцелевшие орудия на одном участке. Участке будущего прорыва — и последующего флангового охвата вражеских позиций… Для большей скорости расчеты следовали на окраину параллельными улицами; два из них немцы накрыли довольно точными очередями — а добил бойцов оглушительный взрыв снарядов.

Но еще три орудия артиллеристы успели изготовить к бою — спешно разведя станины и зарядив пушки фугасами!

Это было верное решение уцелевшего командира батареи. За семьсот с лишним метров, после бомбежки и бешеной гонки под огнем, бойцы вряд ли смогли бы точно вложить бронебойные болванки. Что и доказали первые выстрелы — пристрелочные фугасы легли чуть в стороне слева; но уже второй залп батареи накрыл ближний к артиллеристам танк.

Ценой успешного попадания стали жизни снарядного и подносчика боеприпасов одного из расчетов. Также был тяжело ранен замковый — тонкий щиток «полковушки» не смог остановить бронебойную болванку, смявшую казенник пушки. Собственно, бойца уделали осколки собственного орудия…

Но три осколочные снаряда сделали свое дело — близкие разрывы увесистых трехдюймовых гранат вмяли катки и сорвали с танка гусеницы, оглушили экипаж; один крупный осколок залетел в смотровую щель, тяжело ранив командира, другой проломил тонкую кормовую броню. Оставшиеся в живых танкисты принялись спешно покидать подбитую и понемногу задымившую машину, с трудом вытащив офицера.

Советские артиллеристы с легкостью добили бы их — поставив перед собой такую цель. Но им требовалось как можно скорее уничтожить хотя бы еще один танк на участке прорыва! А ведь экипаж панцера также вел ответный огонь — и уже нащупал уполовиненный расчет неисправного орудия…

Это была ошибка германцев. «Полковушка» со смятым казенником итак не могла вести огонь по врагу — и, добивая ее, танкисты лишь потеряли время. Пристрелочные фугасы большевиков легли довольно близко — панцер сильно тряхнуло, а один осколок звонко лязгнул по кормовой броне:

— Герр лейтенант, это орудие уже неисправно! Бейте по другим!

— Заткнись, Курт…

Сцепивший зубы командир танка и сам уже понял свой просчет, поспешив дать еще одну очередь. Он взял на прицел среднее орудие батареи — и тяжелые удары его снарядов крепко тряхнули короткоствольную пушку! Наверняка ранив или даже убив кого-то из большевиков… «Полковушка» действительно замолчала — а советский комбатр что есть мочи заорал:

— Бронебойный давай! Наводчик, в сторону!

Немолодой уже капитан успел повоевать на фронтах Первой Мировой и Гражданской. Выходец из мещан, не имеющий дворянских корней, он закончил Михайловское артиллерийское училище и наловчился драться на фронте, метко поражая цели шрапнелью и осколочными гранатами. В Гражданскую же опытный артиллерист был мобилизован «красными» — и по молодости лет проникся доступными, простыми и понятными лозунгами. Землю крестьянам, заводы рабочим; все люди равны и имеют равные права…

Но капитану «не повезло» окончить кадровое военное училище — в РККА кадровым офицерам царской армии предпочитали «офицеров военного времени», в большинстве своем поддержавших революцию. Его не сильно двигали по службе — а в 37-м и вовсе посадили за «контрреволюционную деятельность»… Впрочем, с приходом нового наркома капитана успели освободить — и даже восстановить в армии.

Сейчас же немолодой комбатр приник к панораме — и, довернув маховик горизонтальной наводки на пару делений, поспешно нажал на спуск… Опережая звук выстрела, бронебойная болванка стремительно рассекла воздух, разогнавшись до малинового свечения. Она ударила в лобовую часть корпуса «двойки» — и словно бумагу порвала броневой лист, пробив также и тонкую перегородку моторного отделения.

В следующее мгновение панцер поглотила ослепительная вспышка ярко полыхнувшего бензина…

Отважный капитан приказал развернуть орудие — он намеревался продолжить схватку с немецкими панцерами, чьи очереди уже потянулись в сторону уцелевшей пушки. Но из вынесенного на окраину наблюдательного пункта уже взвилась красная ракета — и Шарабурко взмахнул шашкой, отрывисто закричав:

— В атаку, братцы! В атаку! Ура!

Кавалеристы ответили лихому комбригу громогласным и дружным:

— Ура-а-а-а!!!

…- Пан генерал, вам необходимо эвакуироваться. После бомбежки немцы без труда прорвали наши позиции даже на самом крепком, северном участке обороны. «Кортумова гора» занята егерями — а стрелки уже вошли в город под прикрытием уцелевших танков! Более того, немцы предприняли попытку флангового охвата Львова — и заняли окопы на восточной окраине… Правда, контрудар ваших кавалеристов отбросил их — и враг отступил, потеряв несколько танков. Но сколько советских солдат погибло от огня автоматических пушек⁈ Пока по шоссе уходят беженцы — а казаки Шарабурко, спешившись, заняли оборону в траншеях. Однако вряд ли они смогут долго удерживать этот коридор — как только немцы перегруппируются, они перережут нам все пути отхода.

Слова польского переводчика доходят до меня с трудом, их смысл попутно теряется — впрочем, что все плохо, я понял еще в бомбоубежище, трясущемся от многочисленных взрывов… В какой-то момент его начало затягивать дымом — загорелась больница над нами; хорошо все же, что защитные сооружения обеспечивают запасным выходом.

И что поляки поддерживали гермодвери больничного бомбоубежища в надлежащем состоянии — те пусть и с трудом, но все же открылись…

— Бронепоезд цел?

— Нет, пан генерал. «Смелый» уничтожен с воздуха… Нам необходимо срочно уходить!

Я обернулся в сторону кашляющих раненых, наглотавшихся дыма и сложенных прямо на земле — после чего невольно кашлянул сам, едва удержавшись на ногах:

— Пути в сторону советской границы целы? По ним можно пройти?

Смутившийся поляк нехотя ответил:

— Это необходимо уточнять…

— Так уточняйте! Ищите пустые вагоны, свободный локомотив — все, что можно использовать для эвакуации раненых и медперсонала госпиталя! И организуйте к поезду любой транспорт, хоть гужевые повозки, хоть машины — но загрузите людей! Пусть и в несколько ходок, но их нужно вывезти отсюда…

Переводчик в чине майора лишь отрицательно мотнул головой:

— В этом нет никакого смысла. Поезд наверняка попадет под бомбовый удар — и немцы, скорее всего, прорвутся к нам раньше, чем мы успеем эвакуироваться… Нам нет никакой нужды рисковать ранеными — а вот вам все же необходимо отправиться вместе с нами. Генерал Сикорский прислал уцелевший автомобиль…

— Вот его и используем для транспортировки раненых — в том числе! Майор, вы не понимаете простую вещь — немцы не пощадят ни раненых, ни медперсонал. Так что организуйте уже, наконец, транспорт — и прикажите своим солдатам задержать фрицев! На городских улицах танки проще зажечь бутылками с горючкой! Проще сбросить вниз гранаты на голову врага — и проще вести огонь по пехоте! И поверьте мне — генерал Сикорский не жаждет прослыть трусом, бросившим своих раненых нацистам на расправу… А за оставленного врагу комбрига союзной армии можно запросто потерять свой высокий пост!

Я вцепился в плечо майора, чтобы не потерять равновесия, и тот несколько побледнел от боли — не посмев, однако, сорвать моей руки. Более того, охватившая меня ярость даже немного улучшила мое состояние — по крайней мере, в голове немного прояснилось… Тем не менее, майор предпринял еще одну попытку меня переубедить:

— Пан генерал, немцы вполне цивилизованные люди, они не причинят вреда раненым…

— Что-о-о⁈ Скажи это раненым бойцам, кого немцы облили горючкой, сложив в несколько слоев — и подожгли, словно плашки дров! Скажи это девятнадцатилетним девчонкам, нашим медсестрам — изнасиловав и изрезав которых, немцы казнили их, посадив на колья! В буквально смысле на колья, майор… Посмотри вокруг себя — немцы сжигают уже второй город, полный гражданских, сбросив им на головы зажигательные бомбы. Это по твоему цивилизованные люди⁈ Да это зверье бесноватое, нацистское зверье! Нелюди… И если вы не организуете эвакуацию, я останусь в госпитале. Одна обойма в табельном ТТ еще осталась… Как и солдатская честь.

Вообще-то перечисленные мной военные преступления нацистов были совершены в реальной истории в СССР в Великую Отечественную — но я вспомнил об этом не сразу… И хорошо, что не вспомнил — получилось действительно убедительно, майора все-таки проняло. Вон как желваки на скулах заиграли…

— Я вас понял, пан генерал. Я передам ваши слова пану Францишеку.

— Поторопитесь! Время дорого, сам говорил!

Лях кивнул на прощание — и, отступив назад, двинулся к легковому автомобилю. Я же с трудом держался на ногах, пока авто не завернуло за угол — и лишь после без сил опустился на землю, поддерживаемый вовремя подскочившей медсестрой.

— Вы очень смелый офицер, пан генерал! Но неужели то, о чем вы говорили, правда⁈

Я устало кивнул:

— Правда. И если Сикорский не организует эвакуацию, я приказываю тебе покинуть раненых — как и всему медперсоналу… Но пока что останьтесь — шансы есть. Небольшие… Но все же есть.

Эпилог

Вечером второго дня войны (хотя де-факто полноценные бои начались еще 19-го сентября), в кабинете вождя собрались лишь три человека — сам «хозяин», начальник генерального штаба и нарком НКВД. Последние два «гостя» были бледны — и если Шапошников остро переживал из-за потерь прошедшего дня, то Берию крепко волновало донесение агентурной разведки… Он поспешил к Сталину, как только прочел расшифрованную радиограмму от «Рамзая» — но застал в кабинете командарма первого ранга, уже ведущего доклад:

…- Второй волной шли бомбардировщики в сопровождение истребителей. Они обрушилась на наши колонны, как только И-16 истребительно-авиационных полков взяли курс на аэродромы. Удар был внезапным и очень тяжелым — даже развернутой артиллерии ПВО в Тарнополе категорически не хватало для отражения атаки более чем сотни самолетов! На перехват подняли И-15 бис дальнеистребительных эскадрилий — но вражеские бомбардировщики шли с сильным прикрытием Ме-109… Большинство наших «ястребков» сбито.

С трудом проглотив ставший вдруг в горле ком, Шапошников продолжил:

— Третьей волной немцы пустили пикировщики, рассчитывая нанести бомбовый удар уже по нашим аэродромам. Но наблюдатели ПВО не сплоховали, вовремя заметили немецких разведчиков — а аэродромная обслуга на земле успела дозаправить «ишачки» и пополнить боезапас. Так что налет германских пикировщиков был встречен в воздухе — причем немцы, зарвавшись, пустили третью волну без истребительного прикрытия. И потери соответствующие понесли!

Однако тут же тон оживившегося было командарма быстро поскучнел:

— Впрочем, они были бы больше — но не менее половины истребителей ИАП сбиты в воздушном бою с «мессерами» еще первой волны. Очевидно, враг специально бросил на штурмовку Ме-109, надеясь обескровить нашу истребительную авиацию…

— Переброска группы Смушкевича с Дальнего Востока на запад уже началась?

— Так точно, Иосиф Виссарионович.

Вождь сухо кивнул, после чего негромко уточнил:

— Что на земле?

На скулах Шапошникова невольно заиграли желваки:

— 25-й танковый корпус Яркина и 29-я танковая бригада Кривошеина понесли тяжелые потери; фактически, в настоящий момент они не могут продолжать наступление самостоятельно. Одновременно с тем немцы перешли в контрнаступление в Стрые — и выбили наших танкистов с окраин… Кавалерия Белова и танковая бригада Мишанина воздушной разведкой противника не обнаружена. Но при условии дальнейшего господства немцев в воздухе, их продвижение будет купировано ударами с воздуха. Собственно, повторится сценарий битвы на Бзуре — где именно успешные действия люфтваффе во многом обусловили поражение поляков… Наконец, из Львова на восток прорываются остатки польских батальонов и уцелевшие кавалеристы Шарабурко. Сегодня Львов разделил судьбу уничтоженной с воздуха Герники…

Тяжело выдохнув, начальник Генерального штаба перешел к выводам:

— Таким образом, считаю необходимым как можно скорее сосредоточить на фронте крупные резервы авиации и восполнить понесенные ИАП потери. Без господства — или хотя бы паритета — в воздухе мы не можем рассчитывать на успех боев на земле.

После секундной паузы Шапошников обратился к безмолвно замершему Сталину совершенно иным тоном. В нем не осталось сухого официоза докладчика — теперь в нем явственно сквозила горячая мольба:

— Иосиф Виссарионович, ко мне обратился Поликарпов — предлагает ускорить выпуск истребителя И-180. Знаю, на нем разбился Чкалов, также кончились трагедией недавние испытания самолета, погиб Томас Сузи… Но по мнению Николая Николаевича, на этот раз причина была в неисправном кислородном оборудовании. Однако же при этом И-180 превосходит «мессершмита» по летным характеристикам, его будет сравнительно легко запустить в серию взамен И-16 — и летчикам, освоившим последний истребитель, будет легче переучиться на новую машину. Твердо уверен, что с И-180 мы завоюем небо! А победив в воздухе, обратим врага вспять и на земле.

Сталин ответил не сразу — но чуть подумав, согласно смежил веки:

— Возьмем на контроль серийный запуск И-180… Лаврентий, поспособствуешь.

Нарком НКВД энергично кивнул — после чего быстро произнес:

— Радиограмма из Японии, товарищ Сталин. Немцы предложили Хирохито начать военную операцию на Дальнем Востоке. Премьер Нобуюки Абэ категорически против — но нового премьер-министра не поддерживает ни одна из политических партий, и стул под ним опасно зашатался… «Партия армии» остро жаждет реванша за поражение при Ханхил-Голе, а ее позиции заметно укрепились после обращения нацистов. «Рамзай» прогнозирует победу армейцев над «партией моря» уже в ближайшем будущем.

Берия сделал короткую паузу, после чего твердо продолжил:

— А это война на Дальнем Востоке, Иосиф Виссарионович. Ориентировочные сроки — конец осени, начало зимы.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Комбриг. Сентябрь 1939

Оглавление

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Nota bene