Библиотека :)

Император Пограничья 11 949K - Евгений И. Астахов - Саша Токсик (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Император Пограничья 11

Глава 1

Ярослава Засекина бесшумно спустилась по деревянной лестнице, стараясь не скрипеть половицами. На ней была только рубашка Прохора, доходившая до середины бедра, да старые домашние тапочки, найденные возле кровати. Медно-рыжие волосы, растрёпанные после бурной ночи, рассыпались по плечам. Горло пересохло, и княжна направилась на кухню, не ожидая встретить там кого-либо в столь поздний час.

На пороге кухни она замерла. В темноте, освещённая только лунным светом из окна, за столом сидела Василиса Голицына. Девушка держала в руках чашку с остывшим чаем, а её лицо выражало мрачную решимость. Изумрудные глаза блеснули, когда она подняла взгляд на вошедшую.

— Что, княжна, нехорошо вам было? — начала Василиса с нарочитой заботой, но в голосе звучал яд. — Так громко кричали на весь дом, что никому спать не давали. Может, воду святую принести? Или лекаря позвать?

Ярослава усмехнулась, прошла к шкафу и достала кружку. Движения её были неторопливыми, уверенными, несмотря на минимум одежды. Она налила воды из кувшина и повернулась к Голицыной, опёршись бедром о стол.

— Напротив, милочка, — княжна сделала глоток, серо-голубые глаза насмешливо блеснули в полумраке. — Мне было весьма хорошо. Настолько хорошо, что сдерживаться не было ни сил, ни желания. Но вам-то какое до этого дело? Завидовать — грех, Василиса Дмитриевна.

Голицына вспыхнула, её пальцы сжались на чашке так, что побелели костяшки.

— Завидовать? Вам? — она фыркнула, но в голосе прорвалась обида. — Вы здесь всего несколько дней, а ведёте себя так, будто… будто имеете право!

— Право на что? — Ярослава невозмутимо подняла бровь. — А если точнее, на кого? Или вы, княжна, считаете Прохора своей собственностью?

— Я знаю его в три раза дольше вас! — Василиса резко встала, стул скрипнул по полу. — Я была рядом, когда он поднимал Угрюмиху из грязи! Мы вместе прошли через первые испытания, через борьбу со старостой, через нападения Бездушных! А вы что? Приехали по контракту, покрутили задницей в боевых штанах…

— Думаете, я его у вас отбила? — перебила её княжна с улыбкой. — Позвольте, я поясню. Прохор из тех мужчин, которые сами решают, с кем ему быть и что делать. Он выбрал меня, и ни вы, ни даже я уже ничего с этим не могу поделать.

Василиса задохнулась от возмущения, её щёки пылали.

— Ещё посмотрим, кто кого! Вы уедете со своими наёмниками, а я останусь. Я буду здесь, в Угрюме, рядом с ним. Каждый день. И когда ваша страсть выгорит, когда расстояние сделает своё дело, я всё ещё буду здесь.

Ярослава допила воду и поставила кружку на стол с лёгким стуком.

— Можете ждать сколько угодно, — она пожала плечами. — Но учтите. Я прошла через потерю семьи, через предательство, через годы унижений. Я не искала этих отношений. Но теперь, найдя своего мужчину, я не отступлюсь от него ни при каких обстоятельствах.

Обе женщины стояли друг напротив друга, вздёрнув подбородки. В лунном свете их фигуры казались изваяниями — одна в строгом платье с высоким воротом, другая в мужской рубашке, едва прикрывающей бёдра. Противостояние длилось несколько секунд, потом Ярослава усмехнулась и направилась к выходу.

— Спокойной ночи, Василиса Дмитриевна. Постарайтесь выспаться. Завтра будет долгий день.

Голицына осталась стоять посреди кухни, глядя вслед удаляющейся княжне. Когда шаги Ярославы затихли наверху, девушка со злостью ударила кулаком по столу, опрокинув чашку. Холодный чай растёкся по деревянной поверхности, но Василиса не двинулась с места, сжав губы в тонкую линию.

* * *

На следующее утро после публикации публичного обращения я собрал всех в большом зале нашей школы — моих приближённых и восьмерых кандидатов на повышение ранга. Василиса расположилась у окна, постукивая пальцами по подоконнику в своей привычной манере. Ярослава прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Карпов устроился за столом с записями, а восемь будущих Мастеров выстроились полукругом, ожидая объяснений.

Восемь потенциальных Мастеров, которые должны пройти Стихийное погружение. При стандартном подходе — минимум восемь суток, по одному на каждого. Плюс поиск подходящих мест силы для каждой стихии. Для пиромантов нужен вулкан или хотя бы горячие источники. Для гидромантов — глубокое озеро или мощная река. Геомантам — пещеры с выходом руды. И так далее.

Времени на это не было. Угрюм нуждался в Мастерах сейчас, а не через месяц странствий по окрестностям. К тому же, статистика неумолима — трое из десяти не возвращаются из погружения. Из восьми кандидатов мы потеряем минимум двоих, скорее троих. Неприемлемо.

Однако был и другой путь. Ритуал, который разработал Трувор в моей прошлой жизни. «Узел Стихий» — гениальное решение для массового посвящения, которое не подошло бы для точечного Испытания меня, Голицыной или Белозёровой. Конечно, никто в этом мире о нём не знает — знание умерло вместе с Империей.

— Вы пройдёте Стихийное погружение одновременно, — объявил я без предисловий. — Все восемь. В одном месте.

Повисла тишина. Первым опомнился Зарецкий — молодой алхимик даже подскочил на месте:

— Простите, воевода, но это же… это невозможно! Для погружения нужно место силы соответствующей стихии.

— А вам всем нужно пересечение шести стихий в одной точке, — закончил я за него. — Огонь, вода, земля, воздух, природа и электричество. Что в естественных условиях практически невозможно найти.

— Разве что горящий вокруг озера лес во время грозы, — пробормотала Соболева, её тонкие пальцы нервно теребили край рукава.

— Именно. Но есть другой способ, — я обвёл взглядом присутствующих. — Мне известен ритуал, который позволяет создать искусственное пересечение стихий. Он называется «Узел Стихий».

Карпов вскочил так резко, что опрокинул чернильницу:

— Это противоречит всем законам магической науки! Стихии отторгают друг друга, их невозможно удержать в одной точке!

— Можно, если знать как, — возразил я. — Для этого потребуется минимум 50 средних кристаллов Эссенции для поддержания баланса, живые проводники — Мастера соответствующих стихий, точная ритуальная схема с продвинутыми рунами и… — я сделал паузу, — один маг в центре, который станет якорем для всех стихий одновременно.

В настоящий момент у нас имелось 55 средних кристаллов, но их число позже можно будет восполнить за счёт синтеза силами Зарецкого. Такие траты были оправданными, поскольку значительно усилят обороноспособность Угрюма.

Арсеньев, худощавый артефактор, наклонился вперёд с профессиональным интересом:

— А стабильность энергетических потоков? При таком резонансе должны возникнуть колоссальные флуктуации…

— Возникнут. Потому центральный проводник и нужен — чтобы принять удар на себя и стабилизировать систему.

— Но у нас нет Мастера фитомантии, — возразил Зарецкий, лихорадочно записывая в свой блокнот. Его анархистская натура явно была заинтригована возможностью нарушить все академические догмы. — А мне нужна природная стихия для погружения.

— Природа — производная от земли и воды, — пояснил я. — Мастеров геомантии и гидромантии будет достаточно. Так же как для Арсеньева — электричество порождается взаимодействием воздуха и огня.

Ольтевская-Сиверс, сохраняя аристократическую осанку, всё же не смогла скрыть тревогу в голосе:

— Маркграф, простите мою осторожность, но… откуда вам известен этот ритуал? В академических трудах о подобном не упоминается.

Я помолчал, подбирая слова. Сказать правду о Труворе и своей прошлой жизни было невозможно.

— Скажем так — у меня были необычные источники знаний. Эта информация достоверная, можете на меня положиться. Главное, что ритуал работает.

— Да, я как раз хотел спросить, в чём преимущество такого подхода? — осторожно уточнил Вельский.

— При групповом погружении вы станете якорями друг для друга. Когда один начнёт «тонуть» в стихии, энергетическая связь с остальными вытянет его обратно. Смертность снижается с тридцати процентов до пяти, время погружения — с суток до двенадцати часов.

Коренастый геомант, молча кивнул. Человек, которому я дал второй шанс после конфликта с Яковлевыми, доверял мне безоговорочно.

Кронгельм, бывшая преподавательница, подняла руку, как на уроке:

— Процедурные детали? Последовательность действий? Меры предосторожности?

— Всё расскажу, но сначала требуется принципиальное согласие каждого. Это добровольно.

Сомова и Вершинин переглянулись. Оба геоманты понимали — без меня они никогда бы не достигли этого уровня. Вершинин первым кивнул:

— Я согласен, воевода.

— И я, — тихо добавила Сомова.

Остальные подтвердили согласие один за другим.

Ярослава оторвалась от стены:

— Что нужно для ритуала? Где достать?

— Кристаллы у нас есть. Мастера — тоже, — я посмотрел на Василису, Полину Белозёрову, стоявшую рядом с Тимуром Черкасским, и Карпова. — Вы четверо станете проводниками стихий.

Василиса вскинула голову:

— Хорошо…

Я заметил, как она отвернулась, явно не желая продолжать разговор. Всё ещё злилась из-за Ярославы.

— Ритуал вызовет мощное возмущение стихий. Проводить его в Угрюме опасно — можем снести полгорода. К счастью, я помню подходящее место неподалёку отсюда.

Выбранная лощина располагалась в километре к северо-западу от Угрюма, скрытая от посторонних глаз грядой невысоких холмов. Природная чаша диаметром около сотни метров, с пологими склонами, поросшими редким кустарником. Дно — ровное, покрытое низкой травой, идеальное для начертания сложных ритуальных схем. Весной здесь собиралась талая вода, но сейчас, в середине лета, земля была сухой и твёрдой. Важнее всего — естественная изоляция. Если ритуал выйдет из-под контроля, взрывная волна погасится о склоны, не достигнув города.

Следующие часы ушли на подготовку. Я лично вычертил в выбранной лощине сложнейшую руническую схему. Та представляла собой три вложенных друг в друга октагона разного размера. От каждой из восьми вершин внутреннего восьмиугольника к центру тянулись спиральные каналы, выложенные древними рунами, закручивающимися по часовой стрелке и создающими эффект энергетического водоворота. Между октагонами располагались сложные рунические узлы, напоминающие кельтскую вязь — формулы связывания и стабилизации стихий. В центре все восемь спиралей сходились в главный узел, где тысячи мельчайших рун формировали формулу великого связывания, а вокруг каждой из восьми якорных точек для кандидатов вились малые спирали противотока, призванные удержать их сознание от полного растворения.

Работа заняла почти два часа — малейшая ошибка могла привести к катастрофе.

Борис привёл усиленную охрану — два десятка лучших дружинников. Ярослава добавила отряд Северных Волков. Крестовский, наш метаморф, отправился патрулировать периметр.

Пока я работал над схемой, кандидаты готовились. Ольтевская-Сиверс подошла ко мне, когда я заканчивал последние руны. Аристократка явно боролась с собой, прежде чем заговорить:

— Маркграф… Если со мной что-то случится… У меня в Муроме осталась семья. Младшая сестра и мать. Они…

— Ничего с вами не случится, — твёрдо сказал я.

— Но если всё же…

Я выпрямился, отряхивая колени от земли:

— Обещаю. Если потребуется, ваша семья получит защиту и поддержку Угрюма.

Она кивнула, сглотнув комок в горле.

К двум часам дня всё было готово. Четыре Мастера-проводника заняли позиции по углам внешнего круга. Карпов на севере, олицетворяя воздух. Черкасский на юге — огонь. Василиса на западе — земля. Полина на востоке — вода.

Я встал в самый центр схемы, ощущая, как тысяча капель энергии в моём резерве откликается на древние руны. Подняв руки, начал плести связующую структуру. Энергия хлынула из меня потоками, формируя невидимые нити между всеми участниками.

Восемь кандидатов вошли в средний круг, располагаясь между лучами схемы. Каждый сел в позу медитации, закрыв глаза.

— Начинаем, — скомандовал я.

Первые минуты прошли спокойно. Я чувствовал, как кандидаты постепенно погружаются в транс, их ауры пульсировали в едином ритме. Вокруг начали проявляться призванные стихии — языки пламени танцевали в воздухе, струи воды поднимались из земли, каменные шипы прорастали и рассыпались, вихри закручивались и затихали.

На пятнадцатой минуте начались проблемы. Стихии встретились в центре и… отторгли друг друга. Огонь зашипел, встретив воду. Земля начала поглощать воздух. Молодые побеги, олицетворявшие природу, вспыхнули и обратились в пепел.

Ритуальная схема задрожала, руны начали тускнеть.

К этому я готовился и сделал то, ради чего стоял в центре. Раскрыв себя полностью, принял удар всех стихий одновременно.

Боль оказалась невыносимой. Огонь жёг изнутри, вода топила сознание, земля давила тяжестью гор, воздух разрывал лёгкие, природа опутывала колючими лозами, а электричество пронзало каждый нерв. Но я держался. Десятилетия войн в прошлой жизни, опыт императора, привыкшего нести ответственность за тысячи жизней — всё это позволило выстоять.

Медленно, мучительно медленно, я начал подчинять хаос. Стихии сопротивлялись, но моя воля оказалась сильнее. Я стал осью, вокруг которой они начали вращаться в гармонии.

Кандидаты погружались всё глубже. Через связь я ощущал их состояние — восторг открытия перемешивался со страхом потерять себя.

На пятом часу Скальд передал тревогу:

«Хозяин! Бздыхи! Штук тридцать, не меньше! Мчат прямо сюда!»

Немудрено, почувствовали сильное магическое возмущение.

Прервать ритуал означало убить всех восьмерых. Я даже головы не мог повернуть, удерживая Узел.

— Бездушные с севера! — крикнул я охране.

Ярослава мгновенно сориентировалась:

— Северные Волки, за мной! Остальные — держать периметр!

Завязался бой. Я слышал выстрелы, крики, рычание тварей, но не мог помочь. Каждая крупица внимания уходила на поддержание баланса.

На седьмом часу погружения я почувствовал резкий всплеск паники через связь. Сомова! Молодая геомантка начала растворяться в своей стихии. Через ритуальную связь я видел, что происходит в её сознании — она превращалась в камень, её мысли замедлялись, становясь тяжёлыми и неповоротливыми, как горные породы. Ещё немного, и она бы окаменела навсегда, став частью земли.

— Сомова тонет! — крикнул я, не имея возможности помочь напрямую.

Помощь пришла откуда я и рассчитывал. Вершинин, второй геомант в круге, инстинктивно потянулся к ней через связь. Я почувствовал, как его энергия обволакивает её сознание, создавая якорь.

— Держись, Маша! — прохрипел он, хотя глаза его оставались закрытыми. — Чувствуешь меня? Я здесь!

Но одного Вершинина было мало. Земля тянула слишком сильно. И тут подключились остальные. Зарецкий добавил живительную силу природы, напоминая, что камень — это не конец, а основа для жизни. Кронгельм вдохнула воздух в застывающие лёгкие Сомовой. Ольтевская-Сиверс и Соболева омыли окаменевающее сознание потоками воды, возвращая гибкость мыслям.

Через связь я наблюдал удивительную картину — семеро тянули восьмую обратно, не давая земле поглотить её полностью. Именно так и должен был работать ритуал Трувора. Не я спасал их — они спасали друг друга.

Медленно, мучительно медленно, Сомова начала возвращаться. Её дыхание выровнялось, напряжение в теле ослабло. Она прошла точку невозврата и вышла с другой стороны — не потерянной в стихии, а соединённой с ней.

— Получилось… — выдохнул я с облегчением.

Это был первый настоящий успех ритуала. Доказательство, что групповое погружение работает.

На девятом часу похожий кризис случился с Кронгельм — она начала рассеиваться в воздухе, но Арсеньев и остальные удержали её. Система работала безупречно.

Час одиннадцатый принёс новый кризис. Арсеньев вдруг выгнулся дугой и закричал. На миг мне показалось, что он проваливается в стихию, но дело было в ином. Через связь я почувствовал — у него пробуждается Талант! Редчайший случай.

Его крик нарушил концентрацию остальных. Кронгельм потеряла контроль — вокруг неё закрутился торнадо. Зарецкого оплели корни, прораставшие прямо из его тела. Ольтевская-Сиверс стала центром гейзера, бившего на десять метров вверх.

Я потратил последние триста капель восстановившейся энергии, вливая стабилизирующий импульс в каждого. Боль в висках стала невыносимой, перед глазами плясали чёрные точки.

«Держись! — мысленно кричал я им. — Ещё немного!»

Медленно, мучительно медленно, хаос начал утихать. Арсеньев перестал кричать, обмякнув. Стихии успокоились.

Глубокой ночью, через двенадцать часов после начала, восемь новых Мастеров открыли глаза.

Я рухнул на колени, полностью опустошённый. Лёгкое магическое истощение — так это называлось в учебниках. На деле ощущалось как тяжелейшее похмелье, помноженное на марафонский забег.

Но они справились. Все восемь.

— Получилось… — прохрипел Вершинин, глядя на свои руки. От них исходило едва заметное свечение.

— Я чувствую… воду, — удивлённо сказала Соболева. — Хотя моя стихия — вода, но теперь я ощущаю и землю. Слабо, но…

— Вторичное сродство, — пояснил я, с трудом поднимаясь. — Побочный эффект группового погружения. Каждый получил зачаточную связь с соседней стихией.

Арсеньев подошёл ко мне, держа в руках один из амулетов охранников — тот треснул во время боя с Бездушными.

— Воевода, смотрите… — он поднёс руку к повреждённому артефакту, и от его пальцев потянулись тончайшие нити электричества. Но вместо разрядов они… ткали. Электрические нити проникали в трещины, сплетались в новые руны, восстанавливая разрушенную структуру. За несколько секунд амулет засиял, как новый.

— Я почти не вкладывал энергию, не использовал инструменты, — потрясённо прошептал артефактор. — Просто… починил. Силой мысли и магии.

Я присмотрелся внимательнее. Это был не просто ремонт — Арсеньев восстановил даже те части рунической схемы, которые не мог видеть под металлическим корпусом.

— Похоже, теперь ты можешь чинить любые артефакты, даже не зная их устройства. Талант сам находит и устраняет повреждения.

— Любые? — Арсеньев смотрел на свои руки с благоговейным ужасом. — Даже древние? Даже те, чьи схемы утеряны?

— Теоретически — да. Но потребуется практика, чтобы освоить Талант полностью.

В этот момент Василиса подскочила ко мне, подхватив под руку:

— Ты в порядке? — в её голосе звучала искренняя тревога.

— Буду через пару дней. Лёгкое истощение, ничего критичного.

Ярослава тут же оказалась с другой стороны, тоже придерживая меня:

— Нужно отвести тебя в лазарет. Ты еле на ногах держишься.

— Я справлюсь, — попытался я высвободиться, но обе девушки упрямо удерживали меня.

— Не спорь, — отрезала Василиса, бросив косой взгляд на Ярославу. — Я как геомант лучше знаю, что происходит с твоим организмом после такой нагрузки.

— А я как командир отряда знаю, что после боя нужен полноценный осмотр, — парировала княжна.

Они практически тащили меня в разные стороны, и я понял, что это не о моём здоровье.

— Хватит, — голос прозвучал тише, чем я планировал, но обе девушки замерли. — Я только что двенадцать часов держал Узел Стихий. В моей голове всё ещё звенит от криков восьми сознаний. Последнее, что мне сейчас нужно — это ваше соревнование.

Я посмотрел на обеих по очереди:

— Когда восстановлюсь, мы поговорим. Все трое. А пока — дайте мне дойти до дома и рухнуть на койку. Одному. Пожалуйста.

— Воевода, а что это за хрень? — протянул проходящий мимо Гаврила, указав на ритуальный круг.

Там, где проходил ритуал, земля изменилась навсегда. Трава приобрела все оттенки радуги, камни светились изнутри, из земли били крошечные гейзеры, а воздух искрил от статического электричества.

— Это не хрень, — с иронией отозвался я. — Это Аномальная зона. Постоянная. Придётся огородить.

Восемь новых Мастеров стояли рядом, и я заметил ещё одну особенность — они двигались синхронно, словно чувствовали друг друга.

Вершинин потёр виски, морщась:

— Странное ощущение… Будто эхо в голове.

— У меня тоже, — откликнулась Сомова. — Как… как шёпот на краю сознания.

Зарецкий внезапно повернулся к Ольтевской-Сиверс:

— Ты сейчас подумала о своей сестре?

Аристократка побледнела:

— Откуда ты…

— Не знаю, — растерянно ответил алхимик. — Просто… почувствовал тревогу. И образ молодой девушки мелькнул.

Остальные начали переглядываться с растущим беспокойством.

— Это эмпатический резонанс, — пояснил я. — Побочный эффект группового ритуала. Вы прошли Испытание вместе, ваши сознания были связаны двенадцать часов. След остался.

— Насколько сильный? — обеспокоенно спросил Арсеньев.

— Вы не читаете мысли друг друга, если вы об этом. Только… отголоски сильных эмоций. Страх, радость, боль — в моменты пиковых переживаний остальные могут уловить эхо. С расстоянием эффект слабеет. За пределами километра — исчезает совсем.

— Откуда вы столько всего знаете? — пробормотала Сомова.

— Много читал, — сухо отрезал я.

Вельский задумчиво кивнул:

— Мы теперь, как старатели в одной артели. Начинаешь чувствовать, когда напарнику плохо, даже не видя его.

— Примерно так, — согласился я. — Со временем научитесь это контролировать. Или хотя бы игнорировать. Пока же… придётся привыкать, что вы не совсем одни в своей голове.

— Не совсем одни… — повторила Кронгельм. — Знаете, после того одиночества в погружении, когда я чуть не растворилась в воздухе… Это даже успокаивает. Знать, что рядом есть те, кто прошёл через то же самое.

Они переглянулись с новым пониманием.

— Мы связаны навсегда? — спросила Ольтевская-Сиверс.

— Боюсь, что да. Теперь вы будете чувствовать, когда кто-то из вас влюбится, напьётся или съест что-то несвежее, — ответил я с усталой улыбкой.

— Прекрасно, — фыркнул Вельский. — Восемь человек, которые знают о твоём похмелье. Как это назвать? Кошмарная Восьмёрка?

— Или Братство Страдальцев, — подхватила Соболева.

— Круг Восьми звучит достойнее, — вмешался Арсеньев. — И короче.

— Круг Восьми… — повторила Кронгельм. — Пожалуй, лучше, чем «Восемь бедолаг, связанных магией».

Все невольно улыбнулись, снимая напряжение после испытания.

В их глазах читалось осознание произошедшего. Они прошли через невозможное и вышли изменёнными. Сильнее, чем были. И связанными узами крепче кровных.

Через четверть часа я направлялся к дому, мечтая о сне, когда увидел бегущего Коршунова. Начальник разведки никогда не бегал без крайней необходимости, а раньше и вовсе не смог бы бегать. По крайней мере, хорошо, что он активно использует новую ногу.

— Прохор Игнатич! — он остановился, тяжело дыша. — Академический совет… Они ответили на ваше обращение.

— И?

Коршунов протянул скрижаль.

Я прочитал первые три строчки документа и почувствовал, как усталость сменяется ледяной яростью.

— Сукины дети…

Глава 2

С каждой строчкой внутри меня всё сильнее разгоралось бешенство.

«Постановление Академического совета по вопросу нелицензированной образовательной деятельности в Марке Угрюм…» — начиналось послание витиеватым канцеляритом.

Юридические меры били наотмашь. Отзыв магических лицензий у всех, кто уже поддержал меня и всех преподавателей, которые согласятся работать в Угрюме. Полное отлучение от магического сообщества — никаких конференций, библиотек, исследовательских центров. Но самым мерзким был пункт о детях — любой ребёнок, обученный в Угрюме, объявлялся «нелегитимным магом». Его диплом не признают нигде в Содружестве, он не сможет устроиться на работу. Любые исследования, проведённые у нас, заранее объявлялись лженаучными.

Экономические санкции добивали — полное эмбарго на торговлю магическими материалами с Угрюмом. Никакой нам Эссенции, Реликтов и артефактов от лицензированных торговцев.

А социальные меры… Я стиснул зубы, читая о планируемой пропагандистской кампании. Обвинения в шарлатанстве, утверждения, что я калечу детей опасными экспериментами, подвергаю их смертельному риску ради собственных амбиций.

— Сукины дети… — повторил я, чувствуя, как усталость после ритуала полностью испаряется, сменяясь лихорадочной бодростью.

Коршунов молча наблюдал за моей реакцией. Я готов был смять скрижаль, но удержался и зашагал к дому. Разведчик поспешил следом.

— Прохор Игнатич, может, стоит обдумать…

— Обдумывать нечего, — отрезал я, врываясь в кабинет. — Они хотят войну — получат войну.

Я достал свой личный магофон и активировал режим записи. Несколько секунд собирался с мыслями, обдумывая стратегию. Нужно было не просто ответить на их выпад, но превратить их атаку в собственное преимущество. Они дали мне повод для публичного выступления — недоумки. Затем начал говорить, глядя прямо в записывающий кристалл артефакта:

— Подданные Содружества, добрый день. Час назад Академический совет опубликовал своё постановление относительно академии магии Угрюма. Я зачитаю вам эти санкции полностью, чтобы каждый понял истинное лицо тех, кто называет себя хранителями магического знания.

Я медленно, с расстановкой озвучил каждый пункт документа, давая слушателям время осознать масштаб угроз и давления.

— Академический совет объявил нам блокаду? Отлично. Сталь закаляется под ударами. У меня есть деньги от продажи высококлассного оружия из Сумеречной стали, которое вы можете найти в магазинах «Угрюмого арсенала» по всему Содружеству, — не стоило забывать о рекламе. — У меня есть земля. У меня есть дюжина Мастеров магии, готовых учить всех желающих. У них — только бумажки с печатями.

Я сделал паузу, затем перешёл к фактам, озвученным мне когда-то Леонидом Карповым:

— Теперь давайте посмотрим, за что они так яростно сражаются. В прошлом году 499 первокурсников поступили в Муромскую академию, 464 мест заняли дети аристократов. Из тридцати пяти мест для простолюдинов 21 достались тем, кто смог самостоятельно оплатить обучение и лишь 14 мест досталось малоимущим простолюдинам, получивших гранты и стипендии на средства обеспеченных меценатов. Средняя стоимость обучения — 500 рублей в год без учёта расходов на материалы, реагенты и книги. Для квалифицированного ремесленника это 17 годовых зарплат без еды и крыши над головой. Для простого рабочего — 60 годовых зарплат. Всей жизни не хватит.

Дав цифрам осесть в сознании слушателей, я продолжил:

— Теперь вы понимаете истинную причину их истерии? Это не забота о детях. Не желание сохранить чистоту магической науки. Это банальный, примитивный страх, смешанный с ещё более примитивной жадностью. Страх замшелых стариков, кто веками торгует дипломами и превратил магическое образование в закрытый клуб для избранных. Жадность тех, кто наживается на отчаянии родителей, готовых отдать любые деньги за будущее своих детей. Алчность толстосумов, которые не желают делиться прибыльным бизнесом. Они боятся конкуренции, боятся, что их бездарные выпускники с купленными местами не выдержат сравнения с теми, кого мы обучим в Угрюме. Боятся, что их монополия на знания рухнет, а вместе с ней — и золотая жила, когда талантливые дети всех сословий получат шанс раскрыть свой потенциал.

Мой голос стал жёстче:

— Но страх не победит. Страх не сможет потушить пожар, вспыхнувший в Угрюме. Вот мой ответ Академическому совету. Я подтверждаю все свои предложения, озвученные ранее. Каждый преподаватель, потерявший лицензию за работу в Угрюме, получит пожизненную должность, дом и двойное жалование. Уже учреждён стипендиальный фонд для одарённых учеников. Любой одарённый ребёнок, которому отказали из-за происхождения или бедности — добро пожаловать в Угрюм. Наряду с этим мы будет вести спонсирование всех полезных магических исследований.

Это привлечёт лучших из тех, кто недоволен системой. Многие талантливые наставники годами мечтают о свободе преподавания, но боятся потерять работу. Теперь у них будет гарантия.

Мрачно улыбнувшись, я продолжил:

— И да — я повторяю свой вызов любому представителю Академического совета на публичные дебаты. Пусть докажут перед всем Содружеством, что их система лучше.

Они не примут вызов — слишком много потеряют в случае проигрыша. Но сам отказ, как и игнорирование, будут выглядеть как признание слабости.

— Кроме того, через год я проведу открытый турнир магов. Победителям — денежные призы и гарантированная работа в любой структуре Угрюма. Пусть наши «нелегитимные» ученики сразятся с их лицензированными выпускниками. Посмотрим, чьи дипломы окажутся бумажками, а чьи знания — настоящими.

Турнир — это отличный ход по нескольким причинам. Во-первых, публичная демонстрация качества обучения. Во-вторых, способ заработать репутацию школе. В-третьих, возможность привлечь сильных магов — победителей можно будет нанять для усиления войска против Бездушных. И наконец, денежные призы привлекут участников со всего Содружества, создав нам бесплатную рекламу.

Я сделал паузу, чувствуя, как ярость трансформируется в холодную решимость.

— Запомните мои слова. Страх имеет власть лишь над теми, кто позволяет ему собой управлять. Академический совет — это голый король, размахивающий бумажками и угрозами, потому что у него нет реальной власти. Через пять лет никто не вспомнит, что существовала такая бессильная в своей злобе организация. Потому что талантливые маги всех сословий, воспитанные Угрюмом, составят реальную конкуренцию на всех важных должностях. И тогда решать будут не связи и золото родителей, а истинные способности.

Пять лет — реалистичный срок для первого выпуска полноценных магов. К тому времени мы успеем создать полноценную систему обучения и доказать её эффективность.

Я наклонился ближе к кристаллу и произнёс финальные слова с железной уверенностью:

— Будущее пришло, и его свет разгонит тьму невежества и косности. Они боятся этого будущего, но оно уже здесь. Мы строим его в Угрюме. Поддержите нас в Пульсе и других социальных сетях. Покажите Академическому совету, что время их тирании закончилось.

Я завершил запись и сразу же опубликовал видео на своей странице в Пульсе. Затем откинулся в кресле, чувствуя опустошение после выплеска эмоций. Коршунов заглянул через плечо, наблюдая, как счётчик просмотров начал стремительно расти.

Уже через час в кабинет ворвалась Полина с магофоном в руках:

— Прохор, ты должен это видеть! Классический Эффект Потёмкина в действии!

— Что? — я непонимающе посмотрел на девушку.

— Эффект Потёмкина, — хмыкнула Белозёрова, усаживаясь в кресло напротив. — Лет десять назад князь Потёмкин попытался запретить песню о своей любовнице, — как прилежная ученица, пояснила девушка с улыбкой в голосе. — Приказал изъять все копии, удалить страницу в Эфирнете и арестовать певцов. В итоге песню узнала всё Содружество, а до того она была известна только в Смоленске. С тех пор любая попытка запретить информацию, которая приводит к её массовому распространению, называется Эффектом Потёмкина.

Она протянула мне магофон. На экране Пульс буквально взрывался сообщениями. Кто-то создал хештег #БудущееПришло, и под ним тысячи людей делились своими историями.

«Мой сын показал магический дар в восемь лет. В академии Владимира нам сказали — пятьсот рублей в год или убирайтесь. Где простому кузнецу взять такие деньги?»

«Я из обедневшего рода Струйских. У меня есть дар водной магии, но после разорения семьи нет денег на обучение. Академический совет отказал в стипендии — мол, мест для благотворительности нет».

«Работаю счетоводом, хотя в детстве проявился дар земли. На конкурсе для простолюдинов в Суздальской академии — триста человек на одно место. Не прошла. Теперь трачу дар на выращивание цветов в горшках».

Особенно меня обрадовало сообщение от некоего боярина Воскобойникова:

«Мой род обеднел после последнего Гона. Сын одарён, но у нас нет средств на академию. Лицензии у нас всё равно нет и не было бы, так что терять нечего. Едем в Угрюм. Пусть Академический совет засунет свои санкции себе в…», — я оторвал взгляд от текста, и моя ухмылка стала ещё шире.

Под утро количество сообщений перевалило за десять тысяч. Люди рассказывали о несправедливости системы, о талантах, загубленных сословными предрассудками, о взятках за места в академиях.

— Академический совет сам себя закопал, — констатировала Полина. — Если бы просто проигнорировали твоё первое обращение, через неделю все бы забыли. А теперь это главная тема во всём Эфирнете.

Я кивнул, наблюдая, как нарастает волна общественного возмущения. Академический совет совершил фатальную ошибку. Вместо тихого удушения они устроили публичную казнь. И теперь весь мир увидел их истинное лицо.

* * *

Председатель Академического совета Ипполит Львович Крамской стоял у окна своего кабинета в Новгородской академии, глядя на вечерние огни Великого Бастиона. В руке он держал бокал коньяка, но алкоголь не помогал унять внутреннюю тревогу, которую он тщательно скрывал от собравшихся. На столе лежал магофон, из которого на повторе звучало второе обращение маркграфа Угрюма.

В кабинете присутствовали ректоры крупнейших академий Содружества — экстренно созванные в ответ на кризис, грозящий разрушить всю систему магического образования. Проректор Суздальской академии Павел Мстиславович Шуйский, ректор Владимирской академии Елизавета Андреевна Горская, представители Ростова, Твери и Ярославля — все прибыли в течение дня после публикации санкций.

Ипполит Львович багровел, слушая, как маркграф зачитывает их санкции и разбирает их по пунктам.

— Откуда у него статистика по приёму? — прошипел он, когда Прохор огласил точные цифры о количестве аристократов и простолюдинов в Муромской академии.

— Возможно, утечка из приёмной комиссии, — предположила Горская, пожилая женщина с острым взглядом. — Замыцкий не явился. Видимо, не хотел объяснять, что за бардак там у него творится.

Когда Прохор дошёл до слов о «замшелых стариках, которые веками торгуют дипломами», Крамской рявкнул так резко, что Шуйский с перепугу опрокинул чернильницу.

— Выключите это!

Но Горская лишь покачала головой, показывая на свой магофон:

— Ипполит Львович, это уже везде. Пульс взрывается. Этот идиотский хештег в топе трендов. Десятки тысяч перепостов.

— Боярин Воскобойников публично заявил, что везёт сына в Угрюм, — тихо сообщил Шуйский, не поднимая глаз от своего устройства.

— Воскобойников… — Крамской сохранял невозмутимое выражение лица, хотя внутри всё кипело. Архимагистр второй ступени не мог позволить себе показать слабость. — Если такие, как он, начнут массово переходить к Платонову…

— Это будет лавина, — закончила Горская, выглядевшая измождённой.

— У него будет больше учеников, чем в половине наших академий, — подхватил Шуйский. — Ипполит Львович, как мы допустили это?

Крамской отвернулся от окна, его осанка оставалась идеально прямой, голос — уверенным:

— Мы недооценили его амбиции. Но ситуация под контролем.

Его мысли вернулись к событиям двухдневной давности. Тогда, получив первое обращение Прохора, он созвал заседание узкого круга в этом же кабинете. Как самоуверенно он тогда говорил…

«Вызов на дебаты? Этот мальчишка, убивший Горевского, смеет вызывать нас на публичные дебаты?» — его голос тогда звучал презрительно, властно.

Шуйский пытался возразить, напомнив, что технически Платонов не был осуждён за убийство. Но Крамской отмёл возражения ударом кулака по столу, и хрустальные графины задрожали.

«Важно, что этот любитель черни угрожает всей системе! Двойная зарплата преподавателям? Бесплатное обучение? Простолюдины наравне с аристократами?»

Горская наклонилась вперёд:

— Ипполит Львович, если мы проигнорируем это, он действительно может переманить часть преподавателей. Особенно молодых и амбициозных.

— Тогда мы не будем игнорировать, — процедил Крамской. — Мы раздавим его. Полная блокада по всем фронтам.

— Не слишком ли жёстко? — усомнился Шуйский. — Это может вызвать общественный резонанс.

Председатель презрительно фыркнул:

«Какой резонанс? Кучка недоучек и обиженных простолюдинов? Через месяц все забудут об этой затее. А Платонов сдохнет без Эссенции и артефактов. Составьте документ с максимально жёсткими санкциями. Мы раздавим его. Покажем всем, что бывает с теми, кто идёт против системы».

Как же он тогда был уверен в своей правоте. Веками Академический совет контролировал магическое образование. Совет купцов Новгорода щедро финансировал сам Академический совет как организацию, получая взамен влияние на подготовку магов во всех княжествах. Возможность запустить пальцы в чужие пироги стоило каждой затраченной копейки. Система работала как часы.

— Ипполит Львович, — голос Шуйского вернул его в настоящее. — Совет купцов требует экстренной встречи. Михаил Посадник лично интересуется ситуацией.

Крамской едва заметно напрягся. Посадник — первый среди равных в Совете купцов, контролирующего Бастион Великого Новгорода, человек с огромным весом, чьё мнение могло склонить чашу весов в любую сторону.

— Что именно его интересует?

— Инвесторы начинают задавать вопросы. Если Платонов действительно создаст альтернативную систему образования, если его ученики окажутся компетентнее наших выпускников, а главное, дешевле…

— Торговые дома начнут нанимать их вместо наших, — докончила Горская. — А мы потеряем финансирование.

В дверь постучали. Вошёл секретарь с бледным лицом:

— Ипполит Львович, только что поступило сообщение. Магистр Сазанов из Смоленской академии публично отказался от лицензии и заявил о переходе в Угрюм. За ним последовали ещё трое преподавателей из разных городов.

Крамской сделал глоток коньяка, не меняя выражения лица, хотя внутри всё оборвалось. Сазанов — светило в области прикладной артефакторики, его учебники использовались во всех академиях.

— И это только начало, — прошептал Шуйский. — Молодые преподаватели уже обсуждают в частных чатах условия Платонова. Двойная зарплата, свобода исследований…

— Ситуация требует решительных мер, — Крамской поставил бокал, его голос оставался твёрдым. — Свяжитесь с князьями. Нужна политическая поддержка. И с Гильдией Артефакторов — пусть следят, чтобы никто не продавал ему материалы. И… — он помедлил, — подготовьте кандидата для публичных дебатов. Кого-то с безупречной репутацией и ораторским даром. Пусть примет вызов Платонова и разобьёт его аргументы перед всем Содружеством.

— Кого вы имеете в виду? — спросил Шуйский.

Ипполит Львович пощёлкал пальцами, пытаясь вспомнить подходящую кандидатуру, и, наконец, выдал:

— Магистра Белинского из Ростовской академии. Блестящий теоретик, автор трудов по истории магического образования. И главное — из старинного рода, его слово имеет вес. Пусть покажет всем, что наша система проверена веками, а фантазии Платонова — опасная авантюра базарного шарлатана.

— А если он проиграет дебаты?

Архимагистр посмотрел на своих советников холодным взглядом:

— Он не проиграет. Мы подготовим его досконально. Каждый аргумент, каждую цифру. Этот выскочка не понимает, с кем связался. Мы контролируем магическое образование уже больше пяти веков. Какой-то мальчишка с чрезмерными амбициями нас не остановит.

Крамской дёрнул щекой и нехотя признал:

— Но будьте предельно осторожны. Этот человек опаснее, чем мы предполагали. Он не просто бросил вызов системе. Он дал надежду тысячам обездоленных.

Ипполит Львович подошёл к окну, глядя на огни Новгорода. Внешне — несгибаемый лидер, готовый к битве. Внутри — человек, впервые за долгие годы почувствовавший, как земля уходит из-под ног. Нет, ощутивший настоящий страх. Не перед Прохором, а перед тем, что тот пробудил — жаждой перемен в тысячах обездоленных магов по всему Содружеству. Потому что он понимал то, чего не осмеливался произнести вслух: надежда — самая опасная сила в мире.

И сейчас эта сила была направлена против них.

* * *

Я только закончил просматривать отклики в Пульсе, когда мой личный магофон зазвонил. Номер был незнакомый.

— Слушаю, — ответил я, ожидая чего угодно, от угроз до попыток подкупа.

— Маркграф Платонов? — молодой мужской голос на другом конце был спокойным, даже усталым. — Мне необходимо встретиться с вами лично. Как можно скорее.

— Кто говорит?

Последовала пауза, затем вздох:

— Галактион Борисович Старицкий. Член Академического совета, проректор Ростовской академии.

Глава 3

Член Академического совета? Я перевёл магофон в режим записи, на всякий случай.

— Слушаю вас, господин Старицкий. Чем обязан столь неожиданному звонку?

— Предлагаю встретиться сегодня вечером в Твери, — голос звучал утомлённо, без враждебности. — В гостинице «Тихая гавань», в восемь вечера. Это нейтральная территория, примерно на полпути между Великим Новгородом и Угрюмом.

— И какова тема нашей встречи? — я откинулся в кресле, барабаня пальцами по подлокотнику.

— Конфликт между вами и Академическим советом, — Старицкий помедлил. — Поверьте, маркграф, вы захотите услышать то, что я намерен сказать. Это в ваших интересах.

Классическая приманка. Загадочные намёки, обещание важной информации, удобное место встречи. Всё это попахивало ловушкой, но… Любопытство — мой старый порок. К тому же, если Академический совет решил действовать дальше через переговоры, а не новые санкции, стоило выяснить их новую стратегию.

— Хорошо, — согласился я после паузы. — Восемь вечера, гостиница «Тихая гавань». Буду с охраной.

— Разумеется, — в голосе Старицкого мелькнула усталая ирония. — До встречи, маркграф.

Я отключил магофон и вызвал Коршунова.

— Ловушка? — спросил разведчик, когда я ввёл его в курс дела.

— Возможно. Но слишком очевидная для ловушки, — я встал и прошёлся по кабинету. — Академический совет не дураки. Если бы хотели меня устранить, действовали бы тоньше. Скорее всего, кто-то из них решил играть собственную партию. Или действительно есть информация, которой Старицкий хочет поделиться.

Мысли крутились вокруг возможных вариантов. Раскол в Академическом совете? Попытка шантажа? Предложение сделки за спиной остальных членов Академического совета? Или банальная провокация — записать компрометирующий разговор и использовать против меня?

В любом случае, мне нужна была страховка.

Я вышел из кабинета и направился к дому, где разместился Крылов. Бывший начальник Сыскного приказа как раз инструктировал троих новобранцев сыскного отдела, объясняя базовые принципы опроса свидетелей.

— Григорий Мартынович, — позвал я. — Мне нужны ваши незаурядные Таланты.

Крылов поднял бровь, отпустив учеников жестом.

— Слушаю, маркграф.

— Еду в Тверь на встречу с членом Академического совета. Некий Галактион Старицкий, проректор Ростовской академии, хочет побеседовать со мной. Мне нужен человек, способный определить, когда мне лгут.

Конечно, у меня есть Императорская воля, но она работает далеко не на всех — опытные маги и люди с сильной волей могут сопротивляться. К тому же, её применение слишком заметно. Если Старицкий почувствует ментальное воздействие, любые переговоры мгновенно закончатся скандалом. А мне нужна информация, а не очередной конфликт.

Крылов сразу понял суть просьбы. Его серые глаза прищурились:

— Полагаете, вас попытаются обмануть?

— Полагаю, что в разговоре с представителем организации, объявившей мне войну, лишняя осторожность не помешает. Ваш дар распознавания лжи может оказаться весьма кстати.

— Разумно, — кивнул Крылов. — Когда выезжаем?

— Через час. Возьмём Гаврилу, Евсея, Михаила и Ярослава для охраны. В Твери много чего может случиться.

Дорога заняла около четырёх часов. Город встретил нас сумеречными огнями и оживлёнными улицами. Тверь всегда была перекрёстком торговых путей — здесь сходились дороги из Новгорода, Москвы и северных княжеств. Каменные дома теснились вдоль мощёных улиц, над которыми возвышались шпили церквей и башни старинных боярских усадеб.

Гостиница «Тихая гавань» оказалась солидным четырёхэтажным зданием в центре города, рядом с торговой площадью. Фасад украшала искусная каменная резьба, а над входом висела массивная вывеска с изображением пристани возле заросшего камышом озера. Внутри царила атмосфера сдержанной роскоши — тяжёлые портьеры, мягкие ковры, приглушённый свет магических светильников.

Я снял номер на третьем этаже — просторные апартаменты с гостиной и спальней. Гаврила и Евсей встали у двери снаружи, Михаил и Ярослав расположились в холле, контролируя лестницу. Крылов устроился в спальне, откуда мог слышать разговор, оставаясь незамеченным.

Ровно в восемь в дверь постучали. Я открыл, впуская незнакомца

Передо мной стоял мужчина лет тридцати, хотя голос по магофону звучал моложе. Высокий, худощавый, с усталым лицом интеллигента. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, на переносице следы от очков, которых сейчас не было. Одет просто, но качественно — тёмный костюм без излишеств, белая рубашка, никаких знаков отличия Академического совета. Магистр первой ступени, если судить по силе дара.

— Маркграф Платонов, — он склонил голову в приветствии. — Благодарю, что согласились на встречу.

— Проходите, — я отступил в сторону, жестом приглашая в гостиную.

Старицкий прошёл к столу, оглядел комнату, отметив отсутствие посторонних. Сел, сложив руки на столе. Я устроился напротив.

— Итак, — начал я без предисловий. — Я здесь. Что вы хотели мне сказать?

Галактион сплёл пальцы в замок, явно обдумывая, с чего начать. Наконец поднял взгляд:

— Маркграф, вы полагаете, что Академический совет — монолитная организация, единая в своей… скажем так, неприязни к вашим начинаниям?

Интересный заход. Он сразу намекает на внутренние противоречия. Я откинулся в кресле, изображая лёгкое удивление:

— А разве это не так? Судя по санкциям, которые мне назначили с таким энтузиазмом, единодушие было полным.

— Санкции подписаны Советом, — Галактион выбирал слова с ювелирной точностью, — но подписи на документе не всегда отражают истинные настроения подписантов. Особенно когда решение принимается… под давлением определённых обстоятельств.

— И какие же настроения царят среди… несогласных? — я подался вперёд, демонстрируя заинтересованность.

Старицкий помедлил, словно взвешивая, насколько откровенным быть:

— Есть те, кто считает, что Академический совет нуждается в… обновлении. В свежей крови, новых идеях, современных подходах к образованию. Такие настроения особенно сильны среди молодых академиков — тех, кто ещё помнит, каково это, когда талант важнее происхождения. Эти люди понимают, что Академический совет превратил образования из священной коровы, в… — он поморщился, — дойную корову для узкого круга лиц.

Значит, дело в давлении старой верхушки. Молодые не смеют открыто возразить Крамскому и его клике. Типичная ситуация в закостенелых структурах — геронтократия душит любые попытки обновления.

— И много таких недовольных? — я прищурился.

— Больше, чем может показаться, — Галактион оживился. — Треть Совета молчаливо поддерживает идею реформ. Просто никто не решается открыто выступить против Крамского. Он Архимагистр второй ступени, за ним стоят влиятельные князья и Совет купцов Великого Новгорода.

Треть — это серьёзно. Но молчаливая поддержка мало чего стоит.

— Допустим. Но почему ваша… фракция обратилась именно ко мне? Почему не попытались провести реформы изнутри?

Галактион горько усмехнулся:

— Вы же сами видели реакцию председателя Крамского на ваше предложение. Старая гвардия держится за власть мёртвой хваткой. Любые попытки изменений изнутри блокируются. Нам нужен… внешний фактор. Сила, способная сломить сопротивление консерваторов.

— Давайте начистоту, — я наклонился вперёд. — Вы хотите использовать меня как таран, а потом занять тёплые места. Что я получу взамен, кроме туманных обещаний?

Проректор не смутился от прямоты:

— Ваша публичная кампания уже нанесла серьёзный удар по репутации Совета. Общественное мнение стремительно меняется. С каждым днём всё больше людей задаются вопросами о справедливости существующей системы. И некоторые из нас… обеспокоены.

— Обеспокоены? — я приподнял бровь.

Галактион встретил мой взгляд:

— Маркграф, вы обладаете достаточными ресурсами и влиянием, чтобы не просто реформировать систему магического образования, а полностью её разрушить. Создать альтернативу с нуля. И тогда, как говорится, вместе с грязной водой выплеснут и ребёнка — уничтожат всё хорошее, что Академический совет дал Содружеству, вместе со всем плохим. Это беспокоит тех, кто верит, что в нашей системе есть что сохранить.

Вот оно. Они боятся, что я снесу всё под корень. Хотят использовать меня как номинального лидера против этого Крамского, а потом возглавить «обновлённую» структуру.

— И что же хорошего дал Академический совет Содружеству? — я позволил иронии окрасить вопрос.

Старицкий оживился, словно ждал этого вопроса:

— Во-первых, единые стандарты магического образования во всех княжествах. До создания Совета каждая академия учила по-своему, дипломы одних не признавались другими. Во-вторых, система сертификации артефактов и магических услуг, защищающая людей от шарлатанов. В-третьих, международный обмен знаниями — мы поддерживаем связи с академиями Европы и Востока.

Разумные аргументы. Но это не отменяет коррупции и элитарности.

— А что лично вас, господин Старицкий, заставляет рисковать карьерой? — я внимательно изучал его лицо.

Галактион помолчал, затем тихо произнёс:

— Я на добровольных началах и безвозмездно преподаю основы магии талантливым простолюдинам, которых система выбрасывает только из-за происхождения. Видеть, как гаснут их глаза, когда они понимают, что никогда не смогут реализовать потенциал… это утомляет, маркграф. Очень утомляет.

В его голосе прозвучала искренняя горечь. Не сомневаюсь, Крылов потом подтвердит — здесь он не лгал.

— Хорошо. Предположим, я заинтересован. Что конкретно может предложить ваша фракция?

Проректор заколебался, затем произнёс:

— Я ещё не получил от вас принципиального согласия на сотрудничество. Но… в качестве жеста доброй воли поделюсь информацией. Вчера вечером состоялось экстренное заседание Совета. Обычно от нашей академии присутствует ректор, но у него случился семейный форс-мажор, и он направил меня.

Семейный форс-мажор или нежелание светиться в грязных делах?

— И что же решил Совет?

— Председатель Крамской распорядился подготовить к публичным дебатам с вами магистра Белинского из нашей, Ростовской академии. Дебаты назначены через неделю — Крамской хочет ударить быстро, пока общественный резонанс не достиг критической точки.

Так они всё-таки решились на дебаты? Я был уверен, что проигнорируют вызов.

— Белинский? — я изобразил лёгкое недоумение.

— Николай Сергеевич Белинский. Преподаёт историю магии, но главное — он возглавляет дискуссионный клуб академии. Блестящий оратор, маркграф. Он умеет играть на эмоциях публики, выворачивать аргументы противника, создавать видимость своей правоты даже будучи объективно неправ.

Старицкий наклонился вперёд:

— Не недооценивайте его. В прошлом году на межакадемических дебатах он доказал, что повышение платы за обучение — благо для студентов, потому что повышает ценность образования. Но у него есть слабость — Белинский блестящ в подготовленных выступлениях, но теряется, когда дискуссия уходит в технические детали. Он больше ритор, чем практик.

Полезная информация. Значит, нужно увести дебаты в практическую плоскость.

— Это всё? — я откинулся назад.

— Нет, — Галактион явно решился. — Если вы согласитесь на сотрудничество, мы можем предоставить больше. Список вопросов, которые зададут на дебатах — их готовит специальная комиссия, где есть наши люди. Внутренние документы Совета о реальных доходах от образования. Список из двадцати трёх преподавателей, готовых немедленно перейти в Угрюм, если им гарантируют защиту.

Теперь разговор становился предметным.

— А саботаж эмбарго на поставку ресурсов? — я прищурился.

— Решение об эмбарго магических материалов, хоть и опубликовано уже, было принято в узком кругу. Для его исполнения нужны подписи всех региональных представителей Совета. Документы ещё не разосланы — Крамской ждёт подходящего момента. Мы можем затянуть процесс подписания, потребовать дополнительные экспертизы, поднять вопрос о превышении полномочий председателя. Минимум месяц проволочек гарантирую. А там… кто знает, как изменится ситуация.

— Как я могу быть уверен, что это не провокация Крамского? — я встал и прошёлся по комнате. — Что если вы просто проверяете мою реакцию?

Старицкий тоже поднялся:

— Вы имеете все основания быть осторожным.

— Если ваша фракция действительно хочет перемен, — я сел обратно, — пусть кто-то из вас публично поддержит меня до дебатов. Не обязательно прямо, но достаточно явно. Это будет честно — вы рискуете, я рискую.

Собеседник задумался и молчал достаточно долго. Наконец, вымолвил:

— Предлагаю следующее: завтра в полдень Магистр Елена Успенская из Тверской академии публично заявит о поддержке идеи реформ в образовании. Не прямую поддержку вам — это было бы слишком, но достаточно явную критику текущей системы. Это будет сигналом серьёзности наших намерений.

— А если я потребую большего? — я удержал его взгляд. — Публичного отречения от Крамского прямо сейчас? Готовы ли вы сжечь мосты?

Галактион покачал головой:

— Это было бы самоубийством без гарантий с вашей стороны. Крамской уничтожит любого, кто открыто выступит против, пока он у власти. Нам нужны гарантии, что после его… устранения из руководства, вы поддержите реформированный Академический совет, а не создадите полностью параллельную систему, которая сделает нас ненужными.

Разумная позиция. Они не идиоты, чтобы подставляться без страховки.

— Изначально у меня не было таких намерений, пока ваш уважаемый Ипполит Львович не начал тыкать в тигра палкой. Думаю, мы могли бы прийти к компромиссу. Скажите вашим товарищам вот что, — я наклонился вперёд. — Через неделю на дебатах я либо уничтожу репутацию Академического совета окончательно, либо Белинский меня переиграет. В первом случае Крамской падёт, и им лучше быть на правильной стороне. Во втором — мой провал лишь отсрочит крах системы, потому что недовольство никуда не денется. Но Крамской расслабится, решив, что угроза миновала, и тогда у реформаторов появится окно возможностей. Вы сможете сказать: «Видите, к чему привела косность? Нужны изменения, иначе появится новый Платонов, и мы можем не справиться». В любом случае, ситуация изменится. Вопрос лишь в том, будут ли они участниками процесса или наблюдателями.

Галактион медленно кивнул:

— Сильный аргумент. Я передам дословно.

— И ещё, — я встал, давая понять, что встреча подходит к концу. — Список тех двадцати трёх преподавателей. Пришлите его завтра, если Успенская действительно выступит. Это будет началом нашего… взаимовыгодного сотрудничества.

— Хорошо, — Старицкий тоже поднялся. — Я буду в городе до завтрашнего вечера. Надеюсь, мы сможем договориться, маркграф. Слишком многое поставлено на карту.

Мы обменялись сдержанными поклонами. Я проводил его до двери, где его встретили мои охранники.

Закрыв дверь, я прислонился к ней спиной. Из спальни вышел Крылов.

— Ну как? — спросил я.

— Большую часть времени говорил правду, — Григорий Мартынович потёр переносицу. — Ложь почувствовал только в одном месте — когда говорил о семейном форс-мажоре у ректора. Скорее всего, тот специально отправил Старицкого, чтобы самому остаться в тени. И ещё… когда говорил про треть Совета. Преувеличение. Точную цифру, конечно, не скажу.

— Всё равно неплохо. Если они действительно выполнят обещание с Успенской, можно будет работать.

Крылов помолчал, затем добавил:

— И знаете, что интересно? Когда он говорил про усталость от несправедливости системы — это правда. Но не вся. Я уловил второй мотив, более сильный.

— Н-да интересно. Что это может быть? Амбиции? Старицкий видит себя во главе реформированного Совета?..

— Вполне может быть, — согласился Григорий Мартынович. — Сколько ему, лет тридцать? Он талантлив, но в текущей системе ему придётся ждать ещё лет двадцать, пока старики освободят места. А с вашей помощью он может перепрыгнуть через несколько ступеней карьерной лестницы.

— Что ж, амбиции — хороший мотиватор, — заметил я. — Главное, чтобы они совпадали с моими целями.

— Что будете делать, воевода?

Я задумался. Фракция молодых реформаторов могла стать полезным инструментом для раскола Академического совета изнутри. Но доверять им полностью было бы наивно.

— Подожду до завтра. Если обещание сбудется, начну переговоры. А пока нужно готовиться к дебатам с этим Белинским. Неделя — не так много времени.

* * *

Николай Сергеевич Белинский сидел в своём кабинете в Ростовской академии, методично изучая собранное досье на маркграфа Платонова. Поздний вечер окутывал город, но он не замечал времени, полностью погрузившись в подготовку к предстоящим дебатам.

На столе лежали стопки документов: копии обращений Платонова, стенограммы его публичных выступлений, отчёты о скандалах, свидетельские показания. Белинский делал пометки изящным почерком, время от времени откидываясь в кресле и задумчиво постукивая кончиком ручки по столу.

«Прохор Игнатьевич Платонов, — размышлял он, перечитывая биографию. — Единственный сын не шибко успешного боярина Игнатия Платонова. Бездельник и прожигатель жизни до двадцати двух лет. Затем неудачная казнь, счастливое спасение и внезапная трансформация в „спасителя Пограничья“. Подозрительно».

Магистр выделил красными чернилами ключевые пункты: дуэль с ректором Горевским, которая привела к его самоубийству. Можно подать, как разрушение репутации почтенного академика, который не смог вынести подобной гнусности. Противостояние с князем Тереховым. Анархист? Революционер?.. Дуэль с боярином Елецким с летальным исходом, конфликт с графиней Белозёровой, публичное противостояние с Фондом Добродетели — признанной благотворительной организацией. Отдельно он подчеркнул связь с бандой некого «Кабана» во Владимире — это можно подать как передел криминальной власти, а не борьбу с преступностью. Материала для дискредитации было предостаточно.

«Главная слабость — эмоциональность, — записал Белинский в блокноте. — Платонов позиционирует себя как защитник обездоленных. Это его сила, но и уязвимость. Стоит показать его истинное лицо — жестокого самодура, убийцы, использующего благородные лозунги для захвата власти — и толпа отвернётся».

Он перелистнул страницу, изучая финансовые отчёты Угрюма.

«Сумеречная сталь неизвестного происхождения, массовая торговля Реликтами, выкуп сотен должников… Откуда такие деньги у сына обедневшего рода? Намекнуть на отмывание криминальных капиталов, контрабанду из-за рубежа. Пусть попробует доказать законность источников — любые объяснения без документов будут выглядеть неубедительно».

Белинский встал и подошёл к окну, глядя на огни города. В отражении стекла он видел себя — мужчину лет сорока пяти с острыми чертами лица и холодными серыми глазами. Безупречный костюм, ухоженная бородка клинышком, перстень с печатью дискуссионного клуба на пальце.

'Платонов явно переоценивает свои силы, — подумал магистр, потирая переносицу. — Да, у него есть харизма и народная поддержка, но публичные дебаты — это не митинг. Здесь нужна техника, опыт, умение контролировать дискуссию. Я оттачивал это искусство пятнадцать лет, выступал против лучших умов академического мира. А он? Пара удачных публичных обращений ещё не делают его оратором.

Да что там, в прошлом году я защищал откровенно провальную реформу образования и сумел представить её как прорыв. Убедил зал, что сокращение часов практической магии в пользу теории улучшит качество выпускников. А здесь передо мной эмоциональный юнец без опыта публичных дебатов, который думает, что праведного гнева достаточно для победы'.

Он вернулся к столу и начал составлять план дебатов. Первый блок — дискредитация личности. Второй — демонстрация опасности его идей для стабильности общества. Третий — апелляция к традициям и авторитету Академического совета.

«Ключевой приём — эмоциональные качели, — записывал Белинский. — Сначала признать часть его правоты, усыпить бдительность. Затем резкий удар фактами о его преступлениях. Когда начнёт оправдываться — высмеять. Превратить его праведный гнев в истерику неуравновешенного человека».

Магофон на столе зазвонил. На экране высветилось имя: Крамской.

— Добрый вечер, Ипполит Львович, — Белинский принял почтительный тон.

— Николай Сергеевич, — голос председателя звучал властно. — Как продвигается подготовка?

— Отлично. Изучаю слабые места противника. Их более чем достаточно.

— Не недооценивайте Платонова, — предупредил Крамской. — Он опаснее, чем кажется. Сумел превратить наши санкции в пиар-кампанию для себя.

— Именно это я использую против него, — заверил Белинский. — Покажу, что он манипулятор, играющий на низменных чувствах толпы. Противопоставлю его популизму вековые традиции и мудрость Академического совета.

— Хорошо. И помните — ваша задача не просто выиграть дебаты. Нужно уничтожить его репутацию полностью. Чтобы после этого никто не воспринимал его всерьёз.

— Будет исполнено, — учтиво отозвался Магистр.

— Ещё один момент, — добавил Крамской после паузы. — Не углубляйтесь в технические аспекты магии. Платонов, при всех его недостатках, практикующий маг. Держитесь философских и социальных вопросов.

Белинский поморщился. Это было его слабое место, но он не собирался признавать это вслух.

— Разумеется. Я буду контролировать ход дискуссии.

После завершения разговора магистр вернулся к своим записям. Перед ним лежала фотография Прохора с одного из публичных мероприятий — молодой мужчина с волевым лицом и горящими глазами.

«Харизматичен, не поспоришь, — признал Белинский. — Но харизма без интеллекта — просто пустой звук. А интеллект… посмотрим, насколько ты умён, маркграф, когда я начну разбирать твои аргументы по косточкам».

Он взял чистый лист и начал составлять список провокационных вопросов. Каждый был тщательно сформулирован, чтобы загнать оппонента в угол.

«Согласны ли вы, что человек, убивший двух людей без суда, не может учить других справедливости?»

«Как вы объясните родителям, что их дети будут учиться у преподавателей без лицензий, фактически у шарлатанов?»

«Не кажется ли вам лицемерием обвинять Академический совет в элитарности, будучи самому аристократом?»

Белинский улыбнулся, представляя, как Платонов будет барахтаться, пытаясь ответить на эти вопросы. Любой ответ можно будет вывернуть, любое оправдание — высмеять.

«Неделя, — подумал он, глядя на календарь. — Через неделю вся эта шумиха вокруг Угрюма закончится. А имя Платонова станет синонимом самозванства и популизма».

Магистр налил себе бокал вина и поднял его в воображаемом тосте:

— За победу разума над демагогией. И за то, чтобы каждый знал своё место.

Глава 4

В просторной студии информационного канала «Содружество-24» царила привычная предвечерняя суета. Марина Сорокина, ведущая программы «Деловой час», последний раз проверяла свои заметки перед эфиром. Женщина лет сорока с безупречной укладкой пепельных волос и проницательным взглядом карих глаз заняла своё место за полукруглым столом из тёмного дерева. За её спиной мерцали маговизоры с инфографикой и картой Содружества, их магические кристаллы создавали объёмные изображения.

— Добрый вечер, дорогие зрители! — начала она своим фирменным бодрым тоном, когда записывающий артефакт засветился рубиновым светом. — С вами Марина Сорокина и главные события недели. Сегодня в выпуске: таможенники Казани перекрыли крупнейший за десятилетие канал контрабанды чёрной зыби — задержано тринадцать человек. Кубанские виноделы празднуют рекордный урожай — впервые за двадцать лет собрано более тридцати тысяч тонн винограда. И скандал в Псковской академии — трое преподавателей уволены за торговлю поддельными лицензиями…

Сорокина сделала выверенную паузу, слегка наклонилась вперёд и продолжила с особой интонацией:

— Но главная тема сегодняшнего дня — открытое противостояние маркграфа Платонова и Академического совета, которое буквально взорвало Эфирнет! За последние сутки хештег #БудущееПришло набрал более трёх миллионов упоминаний в Пульсе! Наши корреспонденты в течение дня связывались с правителями всех крупнейших княжеств, чтобы узнать их позицию по этому беспрецедентному конфликту.

На маговизорах за спиной ведущей появилось разделённое на секции изображение с портретами князей, каждый в магической рамке своих родовых цветов.

— Начнём с тех, кто категорически осуждает действия маркграфа, — Сорокина повернулась к маговизору. — Князь Ростислав Терехов из Мурома не стеснялся в выражениях.

На весь маговизор развернулось изображение седеющего мужчины с холодными глазами и жёсткой линией подбородка. Терехов сидел в своём кабинете на фоне родовых портретов.

— Платонов — это угроза стабильности всего Содружества! — князь ударил кулаком по столу так, что задрожала чернильница. — Веками Академический совет обеспечивал высочайшие стандарты магического образования! А этот подстрекатель хочет наводнить рынок полуграмотными самоучками, которые себя же и взорвут при первом сложном заклинании!

Следующим показали Никиту Демидова — грузного мужчину с багровым лицом, который даже через маговизор источал ярость.

— В моём Нижнем Новгороде таких смутьянов быстро ставят на место! — гремел магнат. — Мало ему торговли оружием сомнительного качества, так он ещё и в образование лезет! Хочет обрушить рынок труда, наводнив его дешёвыми магами? Это подорвёт всю экономику Содружества! Что будет, когда каждый конюх возомнит себя магом? Хаос и анархия!

Граф Сабуров из Владимира выбрал более сдержанный тон, но его неодобрение читалось в каждом слове:

— Реформы необходимы, но революционный подход маркграфа деструктивен. Нельзя разрушать вековые традиции ради сиюминутной популярности у черни. История не простит нам, если мы позволим дилетантам учить магии.

Екатерина Хилкова, княгиня Калужская, пожилая дама с острыми, как лезвие топора, чертами лица и презрительным взглядом, добавила свою порцию критики:

— Если каждый крестьянин станет магом, кто будет пахать землю и доить коров? Платонов продаёт несбыточные мечты простолюдинам! Жестоко вселять надежду в тех, кто не способен её воплотить.

Князь Фёдор Щербатов из Костромы, худощавый старик с трясущимися руками, завершил череду критиков:

— Это чистой воды популизм! Простолюдины генетически не способны к высшей магии — это доказано поколениями исследований! Максимум — простейшие бытовые чары!

Ведущая коснулась скрижали, и на экране за её спиной появилось новое изображение:

— А теперь послушаем мнение профессионального сообщества. С нами на связи в прямом эфире глава Гильдии Артефакторов, Архимагистр Ферзен из Казани.

На маговизоре возник грузный мужчина лет шестидесяти с залысинами и пышными седыми бакенбардами, одетый в строгий чёрный сюртук с золотой цепью главы гильдии. За его спиной виднелся кабинет с массивным сейфом и чертежами артефактов на стенах.

— Ваше Сиятельство, как ваша организация относится к инициативе маркграфа Платонова?

Архимагистр сцепил пальцы в замок на животе и заговорил тяжеловесным басом:

— Категорически отрицательно, госпожа Сорокина. Создание артефактов — это не просто магия, это искусство, требующее десятилетий обучения под руководством сертифицированных мастеров. Академический совет обеспечивает строжайший контроль качества подготовки артефакторов. А что предлагает Платонов? Ускоренные курсы для простолюдинов?

Ферзен взял со стола небольшой артефакт и демонстративно покрутил его в руках:

— Вот результат работы дипломированного мастера — накопитель на триста капель энергии. А теперь представьте, что будет, если недоучка попытается создать подобное? В лучшем случае — бесполезная безделушка. В худшем… — он сделал драматическую паузу, — напомню, что двести лет назад именно здесь, в Казани, необученные энтузиасты экспериментировали с Эссенцией без должного контроля. Результат — четыре тысячи погибших, целый квартал стёрт с лица земли! После той катастрофы княжества подписали Казанскую конвенцию, строжайше регламентирующую магические исследования!

Архимагистр положил артефакт и сурово посмотрел в записывающий кристалл:

— Гильдия полностью поддерживает Академический совет. Мы не допустим повторения Казанской трагедии и не позволим превратить благородное искусство артефакторики в ремесло для полуграмотных невежд! Платонов играет с огнём, раздавая магические знания направо и налево. Безопасность граждан Содружества важнее популистских лозунгов маркграфа!

Сорокина вернулась в кадр, слегка покачав головой:

— Спасибо за ваше драгоценное время, Леонид Платонович.

Экран погас.

— Однако не все разделяют столь категоричную позицию. Ряд правителей выразили осторожный интерес к инициативе Угрюма. И здесь мнения весьма прагматичны.

На маговизоре появился князь Илларион Потёмкин из Смоленска — мужчина средних лет с вдумчивым взглядом и аккуратной бородкой:

— Если Угрюм сможет готовить квалифицированных специалистов дешевле — это простая экономика. Маги-простолюдины согласятся на зарплату в три-четыре раза меньше, чем требуют аристократы. Для казны это существенная экономия.

Князь Михаил Долгоруков из Рязани, полноватый мужчина с хитрой улыбкой, развил эту мысль:

— Конкуренция всегда идёт на пользу потребителю. Две системы образования лучше, чем одна монопольная. Пусть время покажет, кто прав. Рынок сам всё расставит по местам.

— А теперь, — Сорокина сделала эффектную паузу, а маговизоры за её спиной вспыхнули золотым светом, — послушаем тех, кто открыто поддержал маркграфа Платонова! И здесь страсти кипят не меньше!

Маговизор заполнило изображение князя Оболенского — статного мужчины с благородными чертами:

— Платонов спас мой город от террористов и прорыва Бездушных! Это человек дела, а не пустых обещаний. Если он говорит, что даст образование всем талантливым — значит, так и будет! В конце концов, он смог защитить Пограничный острог от Гона, а это уже дорогого стоит.

Князь Голицын говорил веско, взвешивая каждое слово:

— Маркграф Платонов доказал свою компетентность реальными достижениями. Угрюм за полгода превратился из умирающей деревни в процветающий острог. Содружеству нужны тысячи магов для защиты от Бездушных, а не сотни избранных аристократов, которые боятся запачкать руки.

Но самым эмоциональным оказалось выступление княгини Варвары Разумовской. Молодая правительница буквально горела праведным гневом:

— Браво, маркграф! Наконец-то кто-то решился бросить вызов этой прогнившей системе! Академический совет превратил образование в бизнес для избранных! Тверь полностью поддерживает создание альтернативной системы обучения!

Сорокина повернулась к записывающему артефакту, сложив руки на столе. За её спиной маговизоры показывали бурлящий от комментариев Пульс:

— И вот кульминация всей этой истории — Академический совет официально принял вызов маркграфа Платонова! Публичные дебаты состоятся ровно через неделю в штаб-квартире Совета в Великом Новгороде. По нашим данным, от Академического совета выступит Магистр Белинский, прославившийся публичными диспутами. Обе стороны уже начали подготовку к этому историческому событию.

Ведущая эффектно поправил чёлку и продолжила:

— Революция или авантюра? Прорыв или популизм? Элитарность образования или его доступность? Качество или количество? Надежда для тысяч талантливых простолюдинов или угроза стабильности Содружества? Ответы мы получим через неделю на дебатах в Великом Новгороде. А пока — следите за развитием событий вместе с нами. До встречи в эфире!

* * *

Утреннее солнце едва показалось над горизонтом, когда наш Муромец выехал из Твери. Я устроился на заднем сиденье внедорожника, рядом со мной сидел Крылов, а за рулём — Михаил. Второй автомобиль с остальной охраной следовал позади.

Достав магофон, я открыл Эфирнет и нашёл свежее интервью, о котором упомянул Коршунов в утреннем сообщении. На экране появилось изображение элегантной женщины лет сорока пяти с аккуратно уложенными каштановыми волосами. Магистр Елена Успенская сидела в своём кабинете Тверской академии, отвечая на вопросы местного журналиста.

— Госпожа Успенская, как вы оцениваете конфликт между маркграфом Платоновым и Академическим советом? — звучал голос за кадром.

Женщина сложила руки на столе, выбирая слова с ювелирной точностью:

— Знаете, любой конфликт — это признак назревших противоречий. Академический совет проделал огромную работу по стандартизации магического образования. Но мир меняется, и системы должны меняться вместе с ним.

— Вы поддерживаете инициативу Угрюма?

Успенская чуть улыбнулась:

— Я поддерживаю идею доступного образования для талантливых людей независимо от их происхождения. В моей практике было немало случаев, когда блестящие студенты-простолюдины вынуждены были бросать учёбу из-за финансовых трудностей. Это потеря для всего Содружества.

— Но Академический совет утверждает, что требования к лицензированию обоснованы необходимостью контроля качества…

— Контроль качества важен, — кивнула магистр. — Но когда пятьсот рублей ежегодных сборов становятся непреодолимым барьером для талантливых учеников, а требование о семидесяти пяти процентах аристократов среди преподавателей ограничивает выбор лучших специалистов — это уже не контроль качества, а искусственные барьеры.

Журналист помедлил, явно не ожидая такой прямоты:

— То есть вы считаете, что система нуждается в реформировании?

— Я считаю, что конкуренция идей и подходов всегда полезна. Если академия Угрюма предложит работающую альтернативу — это заставит и традиционную систему совершенствоваться. В конечном счёте выиграют все — и преподаватели, и студенты, и всё Содружество.

Я выключил запись и откинулся на спинку сиденья. Старицкий не соврал — его фракция действительно готова к переменам. Достаточно осторожно, чтобы не подставиться под удар Крамского, но достаточно явно, чтобы обозначить позицию.

— Умная женщина, — заметил Крылов, который тоже смотрел интервью через мой магофон. — Не даёт повода обвинить её в прямой поддержке вас, но подтекст предельно ясен.

Я набрал короткое сообщение Старицкому: «Работаем». Ответ пришёл через минуту — документ с двадцатью тремя именами, должностями и специализациями. Бегло просмотрев список, я присвистнул. Здесь были преподаватели из Смоленска, Рязани, Мурома, Твери, даже из Казани. Алхимики, артефакторы, теоретики, боевые маги — полный спектр специальностей.

— Двадцать три человека готовы рискнуть карьерой, — пробормотал я, передавая магофон Крылову.

— Не только карьерой, — поправил Григорий Мартынович, изучая список. — Некоторые из этих людей рискуют и безопасностью. Академический совет не простит предательства.

Остаток пути прошёл в обсуждении организационных вопросов. Крылов предложил несколько идей по усилению безопасности академии, учитывая возможные провокации со стороны недоброжелателей.

Когда мы подъехали к воротам Угрюма, я увидел необычную картину — перед въездом стояли несколько автомобилей. Особенно выделялся мощный внедорожник с массивным прицепом, накрытым брезентовым тентом. Дежурные методично осматривали первую машину из очереди, проверяя документы водителя.

Мы вышли из автомобиля и подошли ближе. Степан — тот самый старший дружинник, которого когда-то отчитывал Крылов — аккуратно заглядывал под днище легковушки с помощью зеркала на длинной ручке. Дмитрий тем временем внимательно изучал документы, водя пальцем по строчкам и шевеля губами.

— Читать учится, — тихо пояснил подошедший Борис. — После того инструктажа Григория Мартыновича половина постовых записалась в школу на вечерние уроки грамоты.

Крылов едва заметно улыбнулся. Я хлопнул его по плечу:

— Хорошая работа. За короткое время добились большего прогресса, чем все мы за месяцы.

— Просто правильная мотивация, — скромно ответил бывший начальник Сыскного приказа, но было видно, что похвала ему приятна.

Григорий Мартынович понизил голос:

— Помните, мы разрабатывали систему фильтрации новых жителей после случая с Зубовым?

— Конечно. Три этапа проверки — в представительстве, на въезде и финальная беседа с вами.

— Так вот, с этим наплывом преподавателей система может дать сбой, — он кивнул на собравшийся гармошкой транспорт. — Двадцать три преподавателя, их семьи, ученики — это минимум полсотни новых людей в ближайшие дни, не считая самих потенциальных учеников из простолюдинов. Наша процедура рассчитана на десять-двадцать человек в неделю, а тут такой поток.

Я нахмурился:

— Полагаете, среди них могут затесаться агенты?

— Почти уверен, — кивнул Крылов. — Академический совет, Гильдия Целителей, Демидовы, князь Терехов — у вас слишком много врагов. И массовый переезд преподавателей — идеальное прикрытие для внедрения шпиона. Один диверсант в академии может натворить бед больше, чем отряд наёмников под нашими стенами.

— Что предлагаете? Усилить проверку?

— Модифицировать под текущую ситуацию, — Григорий Мартынович отрывисто кивнул. — Преподаватели — особая категория. Они будут иметь доступ к ученикам, к учебным материалам, возможно — к вашим исследованиям. Для них нужна углублённая проверка. Час-полтора на человека минимум.

— Справитесь с таким объёмом?

— Придётся привлечь помощников. Митрофан уже неплохо натренирован после прошлых проверок — у него отличная память на детали. Добавлю ещё двух-трёх человек из тех, кого обучал базовым приёмам распознавания лжи. Они займутся рутинной проверкой, а я лично проведу беседы с преподавателями — тут нужен опыт и мой Талант.

— Хорошо. А с теми, кто уже здесь? Помнится, в прошлый раз вы не успели проверить всех прибывших за последний месяц.

— Параллельно продолжу, — заверил Крылов. — Особое внимание — одиночкам без семей и тем, кто слишком активно интересуется оборонными сооружениями, академией или вашим расписанием. Кстати, тот список маркеров риска, что мы составили — бывшие каторжники, люди с несходящимися историями — очень помогает.

— Главное, действуйте деликатно, — напомнил я. — Эти преподаватели рискуют карьерой и безопасностью, переезжая к нам. Не хочу, чтобы они чувствовали себя под подозрением с первого дня.

— Разумеется. Подам как расширенную процедуру регистрации для преподавательского состава — мол, для оформления жалования и доступа к учебной позиции нужны дополнительные данные. Заодно проверю их академические документы — поддельный диплом выявить несложно, если знаешь, на что смотреть.

Я хмыкнул:

— Не перестарайтесь, а то на следующий же день получим сюрприз…

Я театрально взмахнул рукой, изображая пафосного журналиста:

— «Тирания в Угрюме! Маркграф Платонов устроил допросы с пристрастием честным преподавателям! Людей часами мурыжат и унижают, заставляя доказывать свою благонадёжность!» И дальше три страницы рассуждений о том, как я превращаю острог в тюрьму.

— Здоровая бдительность — не паранойя, — возразил Крылов. — Но я понимаю вашу озабоченность. Буду действовать максимально деликатно. Никаких допросов — только дружеские беседы за чаем. Если человек чист, он даже не поймёт, что его проверяли.

— Правильный подход, — кивнул я. — Наши враги и так ищут любой повод для критики. Не будем давать им дополнительные козыри.

Когда подошла очередь внедорожника с прицепом, из кабины вышел невысокий худощавый мужчина лет шестидесяти. Седые волосы были собраны в небрежный хвост, борода — неровно подстрижена, словно он делал это сам, без зеркала. Одет он был в потёртый дорожный плащ, из-под которого виднелся потёртый дорожный костюм. Но глаза — живые, острые, с искорками любопытства — выдавали незаурядный ум.

— Виктор Сазанов, Магистр артефакторики, — представился он, протягивая мне руку. — А вы, полагаю, маркграф Платонов? Наконец-то встретились лично.

Я пожал протянутую руку, чувствуя мозоли от долгой работы с инструментами:

— Рад знакомству, Виктор. Признаться, не ожидал вас увидеть столь быстро.

Сазанов хмыкнул:

— А чего тянуть? Решение принято, мосты сожжены. К тому же, — он понизил голос, — ещё трое коллег следуют за мной. Вон те два автомобиля. Решили, что безопаснее ехать группой.

Первыми из внедорожника выбрались двое молодых людей — подмастерья лет двадцати пяти, нагруженные сумками и свёртками.

— А это мои ученики, — пояснил Сазанов. — Евгений и Пётр. Талантливые ребята, но в Смоленской академии им светила только должность лаборантов — не того сословия.

Я вспомнил нашу заочную связь:

— Виктор, если не ошибаюсь, именно вы приобрели облигации Угрюма на пять тысяч рублей во время первого размещения?

Старик расплылся в улыбке:

— Точно! Знаете, тогда все крутили пальцем у виска — Сазанов совсем спятил, деньги в какую-то деревню вкладывает. А я прочитал ваш эмиссионный проспект и подумал: парень либо гений, либо безумец. В любом случае — интересно!

— И что склонило чашу весов? — поинтересовался я, пропуская его через ворота.

— Честно? Интуиция. Тридцать лет в академической системе научили чувствовать, где настоящее дело, а где пустышка. В вашем меморандуме была… энергия, что ли. Не бравада, а спокойная уверенность человека, который знает, что делает. Вдобавок ваша репутация уже тогда гремела. Человек, превративший умирающую деревню в процветающее поселение за несколько месяцев — это впечатляет. А когда прочитал про планы развития острога… Подумал: если хоть половина получится — это будет прорыв. Решил рискнуть!

Мы шли по главной улице, и Сазанов с любопытством озирался по сторонам:

— А ведь действительно растёт ваше поселение. Когда я последний раз данные смотрел, у вас тут триста человек было, а сейчас?

— Почти шестьсот, — ответил я.

— И Академический совет это бесит до зубовного скрежета, — усмехнулся магистр. — Знаете, почему я порвал с ними? Не только из-за денег или несправедливости. Просто устал от застоя. Тридцать лет преподаю, и тридцать лет учебная программа не менялась! Я предлагал новые методики, разработал улучшенную систему создания накопителей — всё отвергли. Традиции, видите ли, нарушаю.

Мы подошли к мастерской артефакторов. Я открыл дверь:

— Максим, у нас гость!

Арсеньев вышел из-за верстака, вытирая руки о фартук. Увидев моего спутника, он замер с открытым ртом.

— Это же… Вы же… Магистр Сазанов? Тот самый? Автор «Основ прикладной артефакторики»?

Старик довольно хмыкнул:

— Он самый. А вы, молодой человек?

— Максим Арсеньев, главный артефактор Угрюма, — выпалил тот, всё ещё не веря своим глазам. — Я учился по вашим учебникам! Ваша теория о резонансных контурах в многослойных артефактах — это же революция!

— Революция, которую Академический совет отказался признавать десять лет, — проворчал Сазанов, но было видно, что восхищение младшего коллеги ему льстит. — Покажете мастерскую?

Максим засуетился, демонстрируя оборудование. Сазанов осматривал всё с видом знатока, иногда одобрительно кивая, иногда хмурясь:

— Печь для закалки устаревшей конструкции, но модифицирована грамотно. А это что? — он указал на странную конструкцию в углу.

— Экспериментальная установка для обработки Сумеречной стали, — с гордостью ответил Арсеньев. — Моя разработка. Позволяет создавать композитные сплавы с обычными металлами.

Сазанов присвистнул:

— Любопытно! И какова стабильность связей?

Началась оживлённая техническая дискуссия, из которой я понял примерно каждое третье слово. Старый магистр держался чуть покровительственно, но без высокомерия — просто привык, что его знания и опыт уважают. Максим же сиял как начищенный самовар, засыпая Сазанова вопросами.

— Я помогу вам устроиться, магистр, — предложил Арсеньев. — У нас есть свободный дом недалеко от мастерской.

— Благодарю, коллега, — кивнул Сазанов. — Прохор Игнатьевич, нам бы ещё обсудить условия работы…

— Вечером за ужином всё обговорим, — пообещал я. — А пока устраивайтесь. Максим, окажи магистру и его ученикам всё необходимое содействие.

Оставив артефакторов наслаждаться профессиональным общением, я направился к зданию академии. У входа толпилось человек двадцать — новые ученики с родителями. Среди них выделялся крупный мужчина в потёртом, но аккуратно вычищенном костюме старого покроя. Рядом с ним стоял юноша лет шестнадцати в простой дорожной одежде.

— Маркграф Платонов? — мужчина остановился в двух шагах. — Боярин Воскобойников из-под Казани.

Точно, вчера он публично заявил в Пульсе, что везёт сына учиться в Угрюм, чем вызвал настоящую бурю обсуждений.

— А, так это вы! — я протянул руку. — Рад знакомству, боярин.

— Взаимно!

Рукопожатие было сильным, мозолистым — руки человека, который не чурается физического труда.

— Спасибо, что принимаете моего оболтуса. Андрей, поклонись маркграфу!

Юноша неловко поклонился, явно смущаясь.

— Пап, ну что ты…

— Что «пап»? — рыкнул боярин. — Ты здесь учиться будешь, а не баклуши бить! Маркграф, буду признателен, если ваши люди присмотрят за ним. Способный парень, но после того, как нам пришлось забрать его из Казанской академии… — он махнул рукой. — Думал, дома научу его делу, но талант без образования — что меч без закалки.

Я улыбнулся:

— Профессор Карпов быстро приведёт его в чувство. У нас тут дисциплина военная.

— То-то и оно! — обрадовался Воскобойников. — В Казани мы попытались его устроить, заняли денег у ростовщиков, но после первого же семестра поняли — не потянем. Пятьсот рублей в год! Да у меня весь доход с поместья — триста, и то в хороший год. Пришлось забрать парня домой, а он уже вкус почувствовал — ни в какую не хочет к земле возвращаться.

Юноша покраснел, опустив голову.

— Пап, я же говорил, что буду сам зарабатывать…

— Чем, балбес? Фокусами на ярмарках? — боярин покачал головой. — Без образования тебя никто в приличное место не возьмёт, а с твоим характером ты и недели не продержишься в подмастерьях у какого-нибудь ремесленника.

— Андрей будет жить в общежитии со всеми, — сказал я. — Никаких привилегий по происхождению. И придётся отрабатывать часть обучения трудом — помогать в мастерских алхимикам и артефакторам. Готовы к этому?

— Готов, — твёрдо ответил юноша, впервые подняв взгляд. — Я не боюсь работы, маркграф. Просто… просто хочу стать настоящим магом, а не деревенским фокусником.

В его глазах мелькнуло что-то — не обида, а скорее решимость доказать, что он чего-то стоит. Хороший знак.

* * *

Эти три дня слились в непрерывный марафон подготовки к дебатам и организационных хлопот.

Первые сутки начались с совещания в моём кабинете. За длинным столом собрались все ключевые люди Угрюма — Борис с отчётом о размещении охраны для новоприбывших, Крылов с планами усиления безопасности академии, профессор Карпов с расчётами по учебным аудиториям, Зарецкий с потребностями алхимической лаборатории, Арсеньев с предложениями по расширению артефакторской мастерской. Главной проблемой оказалось жильё — преподаватели с семьями требовали срочного размещения, а свободных домов в остроге оставалось всего семь. Решили временно уплотнить общежития и ускорить строительство нового квартала.

После полудня пришло сообщение от Старицкого с внутренними документами Академического совета. Я запер дверь кабинета и углубился в изучение материалов. Список из сорока трёх вопросов для дебатов оказался настоящим минным полем — каждый второй содержал подвох или провокацию. «Как вы объясните родителям безопасность обучения в остроге, который регулярно подвергается атакам Бездушных?» или «Готовы ли вы взять личную ответственность за каждого погибшего или искалеченного ученика?» Внутренние финансовые отчёты показывали масштабы коррупции — только за прошлый год Совет получил более трёх миллионов рублей от продажи лицензий и сборов, из которых на развитие образования потратили меньше десяти процентов.

Вечером состоялась первая тренировка с Надеждой Кронгельм. Бывшая преподавательница риторики оказалась ценным спарринг-партнёром. Два часа мы оттачивали формулировки, искали уязвимые места в аргументации противника.

— Маркграф, ваша логика безупречна, но Белинский будет бить по эмоциям, — предупредила она. — Он мастер манипуляций. Когда он заговорит о бедных студентах, которые пострадают от некачественного образования, не отвечайте только цифрами. Покажите конкретные лица — вот Зарецкий, талантливый алхимик, которого система отвергла. Вот сын боярина Воскобойникова, которому не по карману академия.

— Хороший совет, — согласился я. — А как он будет атаковать мою репутацию?

— Начнёт с дуэлей. Скажет, что человек, убивший двоих, не может учить милосердию. Вам нужна не оправдательная, а наступательная позиция. Да, я убивал — тех, кто эксплуатировал беззащитных. И буду защищать своих учеников так же решительно.

К концу тренировки мы проработали ответы на самые каверзные вопросы. Кронгельм оказалась отличным тактиком — её опыт академических дискуссий был бесценен.

Второй день начался рано — в семь утра мы записывали видеообращение в актовом зале академии. Девятнадцать преподавателей, перешедших в Угрюм, выстроились за моей спиной. Сазанов с его научным авторитетом, магистр Аронов из Рязани, старшие преподаватели из Твери — впечатляющая демонстрация поддержки. Важно было найти баланс между уверенностью и скромностью, между критикой Совета и конструктивными предложениями.

В полдень позвонил Коршунов с тревожными новостями. Его агенты перехватили информацию о попытке Академического совета подкупить кого-то из перебежчиков. Предлагали огромные деньги — до пятидесяти тысяч рублей — за публичное отречение и признание, что я якобы принуждал преподавателей к переходу. Пришлось срочно собирать новоприбывших и предупреждать об опасности, заодно выясняя, к кому могли обратиться с таким предложением.

После обеда ко мне явились боярин Кологривов и боярыня Селезнёва — те самые местные дворяне, которые раньше колебались. Неделя размышлений привела их к решению присоединиться к моим землям. Оформили документы, обсудили детали интеграции их земель в структуру Марки.

Третий день принёс неожиданные проблемы. Утром Крылов доложил о результатах фильтрации новоприбывших. Среди преподавателей обнаружился подозрительный тип — некий магистр Савельев, якобы из Смоленска. Документы в порядке, история правдоподобная, но Григорий Мартынович уловил нестыковки в деталях. После дополнительной проверки выяснилось — журналист из «Владимирских ведомостей», пытавшийся проникнуть в Угрюм под прикрытием для разоблачительной статьи. Пришлось выдворить его с позором, попутно конфисковав записи.

Днём я провёл занятие с Егором и группой младших учеников. Использовал их простые, наивные вопросы для отработки доступных объяснений сложных концепций. «А почему нельзя сразу всех научить магии?» или «Если Академический совет такой плохой, почему его не закроют?» Детская непосредственность помогала находить простые слова для сложных идей — навык, критически важный для публичных дебатов.

Вечером третьего дня, когда я заканчивал просмотр очередных правок к тезисам для дебатов, раздался звонок на мой личный магофон. Незнакомый номер, но что-то заставило меня ответить.

— Маркграф Платонов? — произнёс мужской голос с отчётливым восточным акцентом. — У нас есть кое-что, принадлежащее вам.

На экран магофона пришла фотография. Святослав, мой двоюродный брат, сидел связанный на стуле, рот заткнут кляпом, лицо в кровоподтёках. За его спиной стояли двое мужчин в масках.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а в груди поднялась волна обжигающей ярости.

Глава 5

Я смотрел на фотографию связанного Святослава, и внутри всё кипело от ярости. Кровоподтёки на лице кузена, кляп во рту, двое мужчин в масках за спиной — кто-то решил ударить по моей семье.

— Слушаю внимательно, — произнёс я, стараясь держать голос ровным, хотя хотелось рычать.

— Маркграф Платонов, — раздался голос с характерным восточным акцентом, в котором слышалась насмешка. — Как приятно наконец поговорить. Знаете, я давно хотел с вами познакомиться. Правда, представлял нашу первую встречу немного иначе.

— Что вы хотите?

— Прямолинейно, мне нравится. Ваш братец у нас, как видите. Всего лишь двоюродный, но кровь есть кровь, не так ли?.. Пока он цел, если не считать мелких неприятностей. Двести пятьдесят тысяч рублей, и он вернётся живым и почти здоровым к любимому папочке. Наличными, разумеется — мы старомодны в финансовых вопросах.

Усилием воли я подавил эмоции, заставляя себя мыслить трезво, без лишней горячности.

— Где произойдёт обмен?

— Астрахань, завтра, девять утра. Старый соляной причал — найдёте без труда, там уже лет десять даже крысы не живут. Придёте один, маркграф. Без оружия, без артефактов, без свиты.

— Я приду.

— Знаете, у нас на родине говорят: «Одинокий волк либо очень храбр, либо очень глуп». Посмотрим, к какой категории относитесь вы.

Проигнорировав нападку, спросил:

— И я должен поверить, что всё закончится простым обменом?

— А что ещё вам остаётся? — в голосе послышался смешок. — Вы же благородный человек, маркграф. Не бросите родственника в беде. Это честная сделка — жизнь за деньги. Старо как мир.

— Фотография ничего не доказывает. Мне нужно подтверждение, что он всё ещё жив именно сейчас.

— Знаете, маркграф, вы забываетесь. Здесь только один человек ставит условия — и это не вы. Впрочем, я добрый — покажу, что случается, когда мои… гости начинают качать права. Считайте это бесплатным уроком.

На экран магофона пришла новая фотография. Я почувствовал, как мышцы спины натянулись, подобно тетиве — на белой ткани лежал отрезанный мизинец. Рядом — сегодняшняя газета «Астраханский вестник» с датой.

— Это пока только палец, маркграф. Мелочь, согласитесь. Но если вздумаете хитрить — привезёте людей, оружие, попытаетесь что-то выкинуть — следующей посылкой придёт его голова. А перед этим ваш братец узнает, что вы его бросили на съедение волкам. Поверьте, я умею растягивать удовольствие…

— Понятно, — процедил я сквозь зубы.

— Вот и славно. Девять утра, старый соляной причал. Не опаздывайте, маркграф. Терпение — не моя сильная сторона. И помните: я вижу всё и всех. Одно неверное движение — и вы будете оплакивать не только кузена, но и многих других. У меня длинные руки, Платонов. Очень длинные.

Связь оборвалась. Я несколько секунд смотрел на погасший экран, затем набрал номер дяди Аркадия. Гудки казались бесконечными.

— Прохор? — голос родственника звучал напряжённо. — Ты уже знаешь?

— Только что звонили похитители. Дядя, что случилось? Как они смогли взять Святослава?

— Слава возвращался с деловой встречи из центра Мурома! — в голосе Аркадия Филатовича слышалась едва сдерживаемая ярость. — Охрана… вся охрана перебита, Прохор! Четверо опытных бойцов — всех положили! Водитель получил пулю в голову прямо за рулём. Машину протаранили грузовиком на перекрёстке у Старого моста, а потом добили выживших.

Я закрыл глаза, представляя картину. Профессиональная работа — не случайный налёт, а спланированная операция.

— Почему вы не сообщили?

— Не хотел втягивать тебя в это дело, племянник, — тяжело вздохнул собеседник. — Думал, что это какая-то местная угроза. Позвонят с требованием…

— Свидетели есть?

— Никто ничего толком не видел! Всё произошло за считанные минуты. Местные жители слышали выстрелы, потом визг шин. Когда выбежали — только трупы и кровь. Грузовик нашли брошенным в промзоне через час.

— Охранные сенсоры?

— Проверяем, но толку мало — они были в масках, одежда без опознавательных знаков. Номера на грузовике фальшивые. След простыл.

Я прошёлся по кабинету, обдумывая ситуацию. Восточный акцент, профессиональное исполнение…

— Дядя, они требуют двести пятьдесят тысяч рублей. Завтра к девяти утра я должен быть в Астрахани с выкупом.

— Я найду деньги! — воскликнул Аркадий Филатович. — У меня в сейфе тысяч пятьдесят наличными, может, шестьдесят наскребу. Остальное… Заложу дом, автосалон, всё заложу! Возьму кредиты, займу у ростовщиков, продам машины со склада по дешёвке — неважно! Главное — вернуть Славу живым! Это мой единственный сын, Прохор! Я всю жизнь строил этот бизнес, но готов всё потерять, лишь бы он остался жив!

— Дядя, стойте, — остановил я его. — Они не за деньгами пришли.

— Что ты имеешь в виду?

— Это личное, какая-то месть. Подумайте сами — зачем им Святослав? Если бы хотели денег, взяли бы представителя более обеспеченного рода или крупного купца. А выбрали именно моего двоюродного брата. Это удар по мне через семью.

— Но они же назвали сумму выкупа!

— Чтобы заманить меня в ловушку. Даже если заплатим, они убьют и Святослава, и меня.

В трубке повисла тишина. Потом Аркадий Филатович глухо спросил:

— И что ты предлагаешь? Бросить Славу?

— Ни в коем случае. Но действовать нужно не так, как они ожидают. Единственный выход — ударить первыми там, где не ждут. У нас есть… — я взглянул на часы, — … тринадцать часов до назначенного времени. Нужно найти их раньше, чем они поймут, что мы не играем по их правилам.

— Как? Мы даже не знаем, где они его держат!

— Собеседник назвал Астрахань — значит, не планирует далеко перевозить. Старый соляной причал — похоже, какая-то заброшенная промзона, идеальное место для засады. Скорее всего он где-то там или же у них есть база поблизости. Так или иначе, я найду Славу.

— Прохор… — голос дяди дрогнул. — Верни мне сына. Пожалуйста.

— Верну, дядя. Обещаю.

Я отключился и посмотрел на фотографию отрезанного пальца. Противник совершил ошибку — он недооценил меня. Я не тот человек, который, покорно склонив голову, ступает в ловушку.

Я отключил магофон и закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. Святослав. Снова в заложниках. В третий раз за последний год, и во второй — по моей вине. Сначала Горевский через Кортика послал бандитов заткнуть ему рот — я тогда едва успел, застав кузена связанным, а головорезов с раскалёнными паяльниками у его лица. Потом Фонд Добродетели — кузен тогда едва не погиб от пыток, спасая себя признаниями. И вот теперь новая напасть.

Быть моим родственником становилось смертельно опасно. Враги быстро поняли — я готов рисковать ради семьи, и это делало близких мне людей мишенями. Но они же не понимали главного — каждая такая попытка только усиливала мою решимость. Нужно преподать урок настолько жестокий и показательный, чтобы даже самые отмороженные подонки дважды подумали, прежде чем тронуть кого-то из моих близких. Чтобы при одной мысли о похищении близких Платонова у них начиналась медвежья болезнь и заикание.

Время поджимало, и нужно было действовать быстро и решительно.

Я набрал номер Коршунова.

— Слушаю, командир.

— Родион, срочно ко мне в кабинет. И захвати твою особую скрижаль.

— Так точно. Пять минут — и буду как штык.

Я встал и подошёл к окну, глядя на вечерний Угрюм. Светокамни в фонарях уже зажглись вдоль главной улицы, в домах светились окна. Мирная картина, которую я должен был защищать, но сейчас важнее было спасти Святослава.

Коршунов появился ровно через пять минут, неся потрёпанную магическую скрижаль под мышкой. Его обветренное лицо выражало готовность к любым приказам.

Несколько минут ушло на то, чтобы ввести его в курс дела, и после этого я спросил:

— Родион, помнишь историю с Фондом Добродетели?

— Как забудешь такое, ядрёна вошь. Северная лечебница, несколько десятков охранников в расход, освобождённые подопытные. И ваш волчонок с фингалом под глазом, который пел как соловей.

— После того случая я дал тебе особое поручение касательно Святослава. Выполнено?

На лице Коршунова появилась довольная улыбка:

— Так точно, воевода. Как приказывали — новый маячок вживлён по всем правилам военной науки. Не та дешёвка на месяц, что в первый раз лепили, а серьёзная штуковина. Полгода гарантированно светиться будет, как маяк в тумане. Размером с рисинку, присосался к позвоночнику между лопаток, как клещ к собаке. И главное — с защитой от стандартного прощупывания. Только матёрый артефактор учует, да и то если нос совать будет целенаправленно.

Я кивнул, вспоминая, как отчитывал Родиона за первый маячок. Тогда я говорил о недопустимости имплантировать что-либо без ведома человека. Однако после того, как Святослава пытали в лечебнице Фонда Добродетели, я понял — враги будут бить по семье снова и снова. Они не остановятся, пока не найдут рычаг давления. И я сам отдал приказ Родиону вживить новый маячок — более надёжный и долговечный. Святослав об этом не знал, но после произошедшего, лишняя предосторожность была оправдана. И вот теперь это решение может спасти ему жизнь во второй раз. Иногда паранойя — это просто здравый смысл.

— Он активен сейчас?

— Сейчас глянем, что там наш птенчик высиживает.

Родион включил скрижаль и провёл пальцами по поверхности, активируя руны. На экране появилась карта мира с медленно пульсирующей зелёной точкой. Коршунов увеличил масштаб, и я почувствовал, как внутри всё похолодело.

— Мать честная… — начал Родион и осёкся.

— Восточный Каганат, — закончил я за него. — Плато Мангистау, если точнее. В сотнях километров от Астрахани.

Коршунов присвистнул:

— Выходит, встреча в Астрахани — ловушка? Пока вы там будете с пустым местом договариваться, они…

— Именно. Классический отвлекающий манёвр. Но они допустили ошибку — прошляпили маячок, а это даёт нам преимущество.

Я прошёлся по кабинету, обдумывая ситуацию. Кусочки мозаики складывались в цельную картину. Восточный акцент, профессиональное похищение, огромная сумма выкупа…

— Родион, это связано с Бутурлиным. Сергей Михайлович, тот самый граф-наркоторговец из Твери.

— Который Чёрную зыбь толкал, как покойный Кабан? — уточнил Коршунов.

— Он самый. После того как я устроил ему информационную атаку и заметно разорил, он явно побежал плакаться своим поставщикам из Каганата. А те решили разобраться со мной — сначала я ликвидировал их распространителя Кабана в Сергиевом Посаде, потом нанёс удар по партнёру в Твери. Для наркокартеля это вопрос репутации.

— По родне ударили, сволочи, — кивнул Родион. — Старо как мир, но работает безотказно.

— Похоже, кто-то из наркокартеля Каганата решил отомстить. Это их почерк — жестокость, демонстративность, игра на эмоциях. Они думают, что я пойду у них на поводу как последний идиот.

Я повернулся к собеседнику:

— Мне нужна вся информация по ситуации в Астрахани. Кто там появился за последние дни, какие силы собираются на старом соляном причале. И главное — всё, что можно узнать о реальном местоположении Святослава. Задействуй своего человека в Каганате. Заплати тройную цену, если понадобится.

— Дайте час — я всех подниму по тревоге.

— Действуй. И Родион… будь осторожен с запросами. Если противник узнает, что мы в курсе его игры, он может убить Святослава просто из предосторожности.

Коршунов кивнул и вышел. Я остался один, глядя на пульсирующую точку на карте. Плато Мангистау — гористая местность, идеальная для укреплённых баз. Если враг держит там Святослава, выбить его оттуда будет чертовски сложно.

Ровно через час Родион вернулся с папкой документов и мрачным выражением лица.

— Новости плохие, воевода. В Астрахани полномасштабная засада. Мой человек из портовой полиции сообщает — за последние три дня в город прибыло около полусотни подозрительных типов. Снимают квартиры, покупают оружие, явно готовятся к чему-то масштабному. И это не считая местных наёмников, которых тоже набирают.

— Маги среди них есть?

— Есть, и немало. Человек с дюжиной боевых магов прибыл позавчера. Охрана у него как у министра — десяток головорезов, все при оружии. В частном доме на окраине окопался, как барсук в норе.

Коршунов достал фотографию, сделанную издалека. На ней был виден смуглый мужчина лет сорока с острыми чертами лица и холодными глазами.

— Карим Мустафин, он же «Скорпион». И вот тут, командир, самое интересное — это доверенный агент самого Хасана «Волкодава». Того самого, который половину Восточного Каганата под себя подмял. Выходит, не просто месть какой-то мелкой шайки — за вас взялась большая шишка. Скорпион — его главный палач в наших краях. Пиромант, Магистр третьей ступени. Поговаривают, может человека в головёшку превратить с полусотни метров, только глянет — и до свидания.

— Волкодав… — я медленно выдохнул. — Значит, Бутурлин добежал до самого верха. И теперь глава всей группировки решил показать, что бывает с теми, кто мешает его бизнесу. Что насчёт места, где держат Святослава?

Родион достал ещё один документ:

— Тут совсем весело. Сигнал идёт прямиком из главного гнезда Волкодава. Старый форт Алтынкала, «Золотая крепость» в переводе. Построен ещё во времена Золотой Орды для защиты караванов.

Коршунов разложил на столе старую карту и несколько сделанных издали фотографий:

— Крепость — это вам не хухры-мухры, командир. Настоящая твердыня в скалах. С трёх сторон — обрывы, только птица долетит. Одна дорога змеёй вьётся к воротам, и каждый изгиб простреливается как минимум с трёх огневых точек. В гарнизоне двести рыл постоянно торчат. Артиллерия имеется — и старые пушки, и новомодные магические пукалки. Волкодав их у европейских барыг за бешеные бабки брал, не скупился, гад

Я изучал снимки. Крепость выглядела неприступной — массивные стены, врезанные в скалу казематы, башни с бойницами. Штурмовать такую твердыню в лоб было бы самоубийством.

— И ещё одна деталь, маркграф, — добавил Родион. — Переместить человека из Мурома в Каганат за полдня обычным транспортом невозможно. Даже на самом быстром автомобиле это займёт несколько суток.

Эту странность я отметил и сам.

— Бастионы, — пробормотал я. — Либо самолёты, либо порталы. У Волкодава есть связи в Содружестве. Надо глянуть, где находится ближайший Бастион к этой крепости.

— Выходит, тут целая военная операция развёрнута, ядрёна-матрёна. Не просто золотишко стрясти хотят, а в мышеловку заманить по всем правилам военной науки.

Я откинулся в кресле, размышляя. Ситуация складывалась скверная. До дебатов с Академическим советом оставалось всего два дня. Белинский уже дал несколько интервью, где прямо заявлял: «Маркграф много говорит о равенстве и справедливости, но посмотрим, хватит ли у него смелости защитить свои идеи публично. Не удивлюсь, если он найдёт предлог не явиться».

Если я не появлюсь на дебатах, Академический совет объявит это трусостью и признанием поражения. Вся работа по созданию альтернативной системы образования пойдёт прахом. Но и бросить Святослава я не мог.

— Командир, какие будут указания?, — осторожно начал Коршунов. — Время поджимает, как петля на шее.

— У меня есть план, — я встал и подошёл к карте.

— И что вы задумали?

Я улыбнулся — холодно и расчётливо, как улыбался в прошлой жизни перед решающими битвами:

— Восточный гамбит, Родион. Они думают, что загнали меня в угол, поставили перед невозможным выбором. Но я изменю правила игры. Волкодав получит то, чего не ожидает — войну на его собственной территории.

— Поделитесь планом?

— Скоро, Родион. Сначала мне нужно сделать несколько звонков. Собери всю доступную информацию об Алтынкале — планы крепости, распорядок смены караулов, слабые места в обороне. И ещё — узнай всё возможное о конкурентах Волкодава в Каганате. У каждого есть враги, даже у главы наркокартеля.

Коршунов кивнул и направился к двери.

Я склонился над картой, разложенной на столе, изучая маршруты. От плато Угрюма до Мангистау — тысячи километров равнин, степей, пустынь и гор. Палец скользнул по линиям дорог, останавливаясь на отметках Бастионов. Напрямую портал не проложишь — они работают только между оборудованными терминалами в крупных Бастионах.

Баку… Да, Баку подойдёт. Оттуда можно добраться до нужной точки за несколько часов на грузовом самолёте. Кораблём выйдет слишком долго…

— Василиса! — позвал я, не отрываясь от карты.

Княжна, чья комната находилась по соседству с моей, появилась через минуту, встревоженная моим тоном:

— Что-то случилось?

— Мне нужна помощь твоего отца. У тебя есть его прямой номер?

— Конечно, но… — она посмотрела на часы. — Уже почти полночь. Отец хоть и ложится поздно, но…

— Это экстренная ситуация. Святослава похитили, держат в Восточном Каганате. Мне нужен доступ к порталу в Москве.

Лицо Василисы побледнело. Она достала магофон и набрала номер, включив громкую связь. Гудки показались бесконечными, пока наконец не раздался хрипловатый голос:

— Василиса? Что-то случилось?

— Папа, прости, что так поздно. Со мной маркграф Платонов, у него срочное дело.

— Слушаю вас, маркграф, — голос князя мгновенно стал собранным.

Я кратко изложил ситуацию — похищение Святослава, требование выкупа, ловушка в Астрахани и реальное местонахождение кузена в Каганате.

— Мне нужно воспользоваться порталом в Москве, чтобы попасть в Баку, но так, чтобы никто не узнал о моём прибытии. Если враги поймут, что я действую не по их сценарию, Святослав погибнет.

— И вам нужна не только скрытность, но и транспорт от Баку до Каганата, — быстро сообразил Голицын.

— Именно. Плюс вторая группа должна попасть в Астрахань — создать видимость, что я там.

Князь помолчал, обдумывая:

— Помогу, но с условием — никакой связи этой операции с Москвой. Если что-то пойдёт не так, я не смогу защитить вас от политических последствий. Каганат — суверенная территория, любые боевые действия там могут привести к дипломатическому скандалу.

— Понимаю и принимаю условия.

— Хорошо. Когда понадобится портал?

Я прикинул и ответил:

— Через два с половиной часа.

— Ясно. Слушайте план. Подъезжайте к южному КПП Москвы. Я организую пропуск без досмотра — скажут, что везут груз для княжеского дворца. За полчаса до вашего прохода через портал тайм произойдёт «техническая неисправность» — якобы сбой в энергетических контурах. Портал официально отключат для профилактики, вокруг него не будет иных лиц. Никто не сможет отследить маршрут или опознать участников.

— А дальше?

— В Баку у меня есть… договорённости с местным ханом. Он обеспечит доступ к грузовому самолёту, который летает в Астану. Вас выбросят с парашютами в нужном районе — готовы к такому?

— Справимся, — кивнул я, хотя Василиса рядом побледнела ещё сильнее.

— Вторую группу отправлю транспортным самолётом прямо в Астрахань. У нас регулярные поставки продовольствия туда, никто не удивится внеплановому рейсу.

— Благодарю вас, князь. Я не забуду этой помощи.

— Маркграф, вы спасли мне жизнь, разоблачив отравителей. Теперь мы квиты. Но будьте осторожны, и… присмотрите там за Василисой.

— Папа, я не собираюсь сидеть в стороне, когда… — начала княжна.

Но я перебил:

— Она остаётся в Угрюме, князь. Слишком опасно.

Голицын хмыкнул:

— Знаю свою дочь, маркграф. Если решит ехать — не остановите. Удачи вам.

Связь прервалась. Василиса повернулась ко мне, в изумрудных глазах плескалась тревога:

— Прохор, это безумие. До дебатов два дня, ты не успеешь вернуться. А если что-то пойдёт не так…

— Если я брошу Святослава, то потеряю не только кузена, но и доверие людей, — я взял её за плечи, заглядывая в глаза. — Какой я правитель, если не могу защитить собственную семью? Как люди будут верить моим обещаниям о защите их детей, если я не спасу своего брата?

Геомантка прикусила губу, но кивнула:

— Понимаю. И я еду с тобой. Не спорь.

— Это безумие.

— Какая я союзница, если отсижусь в безопасности, когда ты идёшь на смертельный риск?

— Василиса, это не твоя битва.

— Твои битвы — мои битвы. К тому же, — она усмехнулась, — в горах геомант будет очень кстати. Я смогу обрушить стены, создать проходы, почувствовать ловушки. Ты же сам понимаешь, что моя магия там пригодится.

Я хотел возразить, но остановился. Она была права — в каменной крепости геомант действительно будет бесценным союзником. И Василиса уже доказала свою надёжность в бою.

— Чёрт, — выдохнул я. — Хорошо. Но ты следуешь моим приказам беспрекословно. Никакой самодеятельности.

— Договорились, — кивнула девушка, и в её глазах мелькнуло торжество. — Что мне подготовить?

— Боевую экипировку и артефакты защиты.

Я направился к двери:

— Мне нужно поговорить с Ярославой.

Княжна Засекина квартировала в одном из гостевых домов. Несмотря на поздний час, в окнах горел свет.

Ярослава сидела за столом, изучая карты Пограничья. Рыжие волосы были распущены, вместо доспехов — простая рубаха и кожаные штаны. При моём появлении она вскинула голову:

— Прохор? Что-то срочное?

Я кратко изложил ситуацию. С каждым словом лицо княжны становилось всё жёстче.

— Выродки, — выплюнула она, когда я закончил. — По родне ударили. Что от меня требуется?

— Мне нужны Северные Волки в Астрахани. Там засада из полусотни наёмников и дюжины боевых магов Каганата. Нужно их уничтожить. Дать однозначный сигнал, что со мной не стоит шутить.

Засекина оскалилась в хищной улыбке:

— Пятьдесят против двадцати? Неравный бой… для них. Но мне понадобится подкрепление — магическая поддержка и дополнительные стрелки.

— Получишь часть дружины Угрюма, Валькирий, а из магов — Безбородко и Крестовского. Хватит?

— Более чем. А ты сам?

— Я с небольшой группой отправлюсь прямо в Каганат, к базе Волкодава. Освобожу Святослава и преподам этим тварям урок.

Ярослава встала, подошла ближе:

— Рискованно. Слишком рискованно даже для тебя.

— У меня нет выбора.

— Есть, — она положила руку мне на плечо, — но ты его не примешь, потому что ты из тех, кто не бросает своих. Поэтому мои Волки и уважают тебя. Когда выступаем?

— Через два часа должны быть в Москве. Соберите своих, я пришлю бойцов.

Направляясь к выходу, я обернулся:

— Ярослава… Не церемоньтесь с ними. Это не люди, а бешеные псы, торгующие смертью. Покажите им, почему Северных Волков боятся от Балтики до Чёрного моря.

Княжна ощерилась:

— С удовольствием, Прохор. Время напомнить этим шакалам, кто здесь хищники.

На мгновение мы замерли, глядя друг другу в глаза. Серо-голубые глаза цвета штормового моря встретились с моими. Я первым сократил дистанцию — резко, решительно, как делал всё в своей жизни. Мои губы коснулись её — не нежно, а требовательно, словно вызов судьбе перед битвой.

Поцелуй длился всего несколько секунд, но в нём было всё — признание равных воинов, обещание вернуться живыми, то, что мы не могли сказать словами.

Ярослава отстранилась первой, усмехнувшись:

— И это всё? После той ночи я ожидала большего энтузиазма, — дразняще бросила она.

Хмыкнув, я вышел в ночь. За спиной послышался её голос, отдающий приказы Северным Волкам. В груди всё ещё горело от поцелуя, но думать об этом было некогда.

Следующий четверть часа ушла на организацию. В моём кабинете собрались командиры обеих групп.

— Итак, — начал я, указывая на карту. — Группа «Запад» под командованием княжны Засекиной отправляется в Астрахань. В составе: Северные Волки, отряд Валькирий во главе с Евдокимом Соколовым, маги Безбородко и Крестовский. Задача — полное уничтожение сил противника на старом соляном причале. Никого не щадить.

Отрывистый кивок со стороны Ярославы.

— Группа «Восток» — со мной. Гаврила, Евсей, Михаил, Ярослав — мои телохранители. Плюс восемь усиленных бойцов, включая Дмитрия Ермакова и Раису Лихачёву. Из магов — Тимур, Василиса… — я посмотрел на упрямо поджавшую губы княжну, — Полина, Вельский и Ольтевская-Сиверс. Наша цель — форт Алтынкала, освобождение Святослава и, если получится, ликвидация Волкодава.

Собравшиеся переглянулись.

— Родион, — повернулся я к Коршунову. — Запускай дезинформацию. Пусть твои люди распространят слух, что я судорожно собираю выкуп и готовлюсь к переговорам. Чем больше враги будут уверены в успехе своего плана, тем сильнее будет удар.

— Сделаю в лучшем виде, командир, — ухмыльнулся бывший капитан.

Вскоре две колонны автомобилей выехали из Угрюма в кромешной темноте, направляясь в Москву.

Восточный гамбит начался.

Глава 6

Колонна из Муромца и грузовика приближалась к южному КПП Москвы. Я сидел справа от Тимура, ведущего внедорожник, поглядывая в зеркало заднего вида на следующий за нами транспорт. Василиса позади нервно теребила ремень безопасности, а Полина проверяла магофон.

На блокпосту нас уже ждали. Офицер в форме московской стражи подошёл к машине, едва мы остановились.

— Груз для княжеского дворца? — спросил он негромко, бросив взгляд на номера.

— Именно, — кивнул я.

Страж махнул рукой охране, и шлагбаум поднялся без обычной волокиты с документами. Но прежде чем мы тронулись, офицер протянул мне плоский контейнер, а затем подозвал двух солдат, и они начали грузить в наш транспорт объёмные тюки.

— От князя, — коротко пояснил офицер, пока его люди закидывали шесть больших армейских баулов в кузов грузовика.

Я открыл свой контейнер прямо в машине. Внутри лежала военная униформа песчаного цвета с шевронами Московского Бастиона на липучках. Умно придумано — в московской форме нас никто не остановит по пути к порталу, мы просто военное подразделение столичного гарнизона. А после телепортации шевроны можно отклеить, превратившись в обычных наёмников в камуфляже — таких в Баку сотни. Никаких следов связи с Москвой, никаких дипломатических осложнений, если что-то пойдёт не так. Голицын явно продумал все детали — даже балаклавы приложил, чтобы скрыть наши лица от персонала портальной сети.

— Переодеваемся, — скомандовал я, отъехав от КПП на безопасное расстояние. — Девушки — в грузовик, мужики — за машины.

Мы остановились на обочине.

Женская часть группы забралась в крытый кузов, задёрнув брезент. Мужчины разбрелись вокруг транспорта, используя машины как ширму от дороги. Евсей стягивал рубаху, демонстрируя покрытый шрамами торс.

— Ого, — присвистнул Гаврила, — ты что, с медведями дрался?

— С женой, — буркнул телохранитель, натягивая камуфляж. — Она поопаснее будет…

— Хорошо смотримся! — хохотнул Михаил, оглядев столпившихся бойцов в разной степени одетости. — Девки сейчас в обморок попадают от зависти!

— Это от восхищения, — парировал Гаврила, натягивая камуфляжные штаны. — Не каждый день такую мужскую красоту увидишь.

— Сам себя не похвалишь… — философски протянул Тимур.

Из грузовика донёсся возмущённый голос Василисы:

— Да сколько можно возиться с этими застёжками! Полина, помоги мне! И вообще, почему молния сзади⁈ Кто так шьёт форму?

— Наверное, тот же гений, который решил добавить двадцать ремней, — проворчала Раиса. — Я как парашютист себя чувствую.

Михаил, переодевавшийся у грузовика, хмыкнул:

— Девушки, вам помочь?

— Попробуй только сунуться! — хором рявкнули из кузова.

— Предлагал же от чистого сердца, — развёл руками боец.

Через десять минут все были в униформе. Надо признать, выглядели мы внушительно — два десятка бойцов в идентичном камуфляже с московскими шевронами производили впечатление элитного подразделения.

Колонна двинулась дальше и вскоре показались высоченные стены Москвы. Транспортный узел портальной сети располагался в промышленном районе столицы. Через полчаса езды среди складов и цехов показалось наше место назначения. Массивное здание из серого камня и стали возвышалось, окружённое тройным периметром охраны. Сюда стекались грузовые артерии половины Москвы — бесконечные вереницы грузовиков въезжали и выезжали через широкие ворота.

Внутри царил организованный хаос. Погрузчики сновали между штабелями ящиков, рабочие перекрикивались, указывая направления. Воздух густел от запаха машинного масла и выхлопных газов, но чем ближе к портальным залам, тем сильнее становился иной аромат — озон и что-то неуловимо металлическое, словно после грозы. Кожа покалывала от избытка магической энергии, витающей в воздухе.

Мы двигались по широкому коридору, неся глухие объёмные кейсы с оружием и снаряжением. Никто не хотел демонстрировать посторонним, насколько мы вооружены — лишнее внимание нам было ни к чему.

Портальных залов в здании было около десятка. Мы направлялись к седьмому — самому дальнему от центрального входа. По мере приближения людей становилось всё меньше, шум стихал.

Зал оказался просторным помещением с высоким сводчатым потолком. В центре возвышалась массивная арка из тёмного металла, испещрённая рунами. Между её створками мерцала полупрозрачная дымка — спящий портал. Три охранника у входа кивнули, увидев нашу группу.

— Зал подготовлен, — негромко сообщил старший, узнав московские шевроны. — Посторонних нет.

Но едва он договорил, как в боковых дверях появился новый персонаж — худощавый мужчина лет сорока с тонкими редкими усами и залысинами в костюме со значком Московской академии на лацкане пиджака. Магистр второй ступени, если судить по силе его ауры.

— Что за безобразие! — возмутился он, обводя зал недовольным взглядом. — Мне сообщили о неисправности портала! Опять небось что-то натворили! Вы понимаете, сколько денег Бастион теряет за каждую минуту простоя?

Старший охранник растерялся:

— Так точно, нам приказали закрыть зал из-за неисправности энергетических контуров…

Я понял, что произошла накладка. Кто-то из персонала транспортного узла, не посвящённый в план князя, получил сообщение о неисправности и по протоколу вызвал дежурного мага из академии. А этот педант явился проверять несуществующую поломку.

Магистр развернулся к нам:

— А вы кто такие? Зал закрыт до полного устранения неисправности!

— Срочная переброска, — спокойно ответил я. — Приказ из штаба.

— Никаких перебросок, пока я не закончу полную диагностику! — отрезал маг, возвращаясь к порталу с артефактом. — Это займёт минимум час. Портальная сеть — не игрушка, за нарушения протокола безопасности головы летят! Буквально. Вы же не хотите во время перехода оказался в разных Бастионах по частям, а⁈

Пока я размышлял над самым оптимальным вариантом спровадить этого дотошного зануду, тот подошёл к арке, доставая из сумки измерительный артефакт

— Так, что тут у нас?.. В Академии паника — сказали, седьмой портал вышел из строя, весь график перевозок летит к чертям! — он приложил артефакт к руне и нахмурился. — Стоп. Всё работает идеально. Это что, чья-то дурацкая шутка? Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?

Время поджимало. Каждая минута промедления могла стоить Святославу жизни. Я сделал шаг вперёд, глядя Магистру в глаза.

— Проверка окончена. Уходи немедленно, — произнёс я, вплетая в голос силу Императорской воли.

Маг дёрнулся, как от удара. В его глазах мелькнуло сопротивление — Магистр второй ступени не был слабаком, которого легко подчинить.

— Что вы… — начал он, но я усилил давление.

— Портал исправен. Пошёл прочь.

На лбу мага выступила испарина. Он боролся с моим приказом, но воля императора, правившего тысячу лет назад, оказалась сильнее. Незнакомец опустил артефакт, развернулся и механическим шагом направился к выходу.

— Всё в порядке, — бросил он охранникам. — Ложная тревога.

Те с испугом переглянулись между собой, стараясь не сталкиваться со мной взглядами.

Едва за ним закрылась дверь, Василиса выдохнула:

— Ты с ума сошёл? Если он опомнится и поднимет тревогу…

— Не поднимет, — уверенно ответил я. — К тому времени, когда действие спадёт, мы уже будем далеко. А он не захочет признаваться, что его заставили уйти против воли.

Старший охранник подошёл к контрольной панели у стены и начал вводить координаты. Портал активировался с низким гулом, руны на арке вспыхнули поочерёдно, создавая сложный узор. Полупрозрачная дымка между створками сгустилась, превращаясь в непроницаемую серебристую поверхность, похожую на вертикальную гладь ртути.

— Вперёд, — скомандовал я, первым шагая в мерцающую пустоту.

Переход через портал вырвал воздух из лёгких. Мир распался на тысячи серебряных нитей, протянувшихся сквозь пустоту. На мгновение я почувствовал себя растянутым между двумя точками пространства — часть меня всё ещё стояла в Москве, а часть уже материализовалась в точке назначения. Затем реальность схлопнулась, собирая меня заново. В ушах звенело, во рту появился привкус меди, а под ногами уже был тёплый песчаник портального зала Баку.

Отдышавшись, я невольно покачал головой. В моё время такое было невозможно. Да, существовали мастера пространственной магии — два или три на всю империю, не больше. Уникумы, способные перебросить себя и горстку людей на несколько сотен километров ценой чудовищных затрат энергии. После такого прыжка они пару дней ещё восстанавливались. А здесь? Стационарные порталы, работающие день за днём, год за годом, перебрасывающие тонны грузов между городами.

Парадокс этого мира — боевая магия деградировала, многие заклинания моей эпохи считались бы здесь чудом, зато мирные технологии шагнули так далеко, что даже я смотрю на них с восхищением. Прогресс пошёл другим путём — вместо совершенствования способов убивать друг друга люди научились жить с комфортом.

Портальный зал в Баку встретил нас дикой жарой. У выхода из арки уже ждали четверо мужчин в лёгких льняных костюмах без галстуков — компромисс между деловым стилем и местной жарой. Старший из них — худощавый человек с седеющей бородой — шагнул вперёд и склонил голову.

— Господа?.. — произнёс он с мягким восточным акцентом. — Нас предупредили о вашем появлении. Я — Рустам, доверенный представителя уважаемого хана Ибрагима из рода Джеванширов, да будет благословенно имя его. Транспорт готов, и мы доставим вас на аэродром без промедления.

— Благодарю, — кивнул я, оглядывая помещение.

Портальный зал здесь был меньше московского, но богаче украшен — стены покрывала изящная резьба, а пол выложен разноцветной мозаикой. У стен стояли местные охранники с оружием — человек десять, не меньше. В нескольких местах находились торговые автоматы с холодными напитками. При таком климате немудрено.

— Прошу следовать за мной, — Рустам повёл нас к выходу. — Машины ждут у служебного въезда, чтобы избежать лишних глаз.

Мы двинулись через зал. Василиса шла рядом, с любопытством разглядывая восточные орнаменты. Тимур держался позади, внимательно осматривая помещение. Гаврила вдруг замедлил шаг и едва заметно коснулся моего локтя — наш условный сигнал опасности.

Я проследил его взгляд. Один из охранников у дальней стены вёл себя странно — держал руку в кармане и время от времени напряжённо поглядывал на нас, активно шевеля запястьем. Магофон?

Уж не знаю, кому собирался отправить это послание данный охранник, Волкодаву или кому-то другому, но нам такая огласка ни к чему.

— Гаврила, — негромко произнёс я. — Тот, у третьей колонны.

Телохранитель кивнул и чуть сменил курс. Я заметил, как он незаметно достал из кармана монету — будто собрался купить воды из автомата у стены. Охранник заметил приближение и, занервничав, попытался отступить к служебной двери.

Я сосредоточился на его запястье. Часы — обычные механические часы на металлическом браслете. Мой дар откликнулся мгновенно. Браслет потёк, словно ртуть, и резко сократился, впиваясь в кожу.

Охранник вскрикнул, дёрнулся — но было поздно. Металл рывком выдернул его руку из кармана, заставив согнуться от боли. Магофон выскользнул из судорожно разжавшихся пальцев и с грохотом ударился об пол, привлекая внимание всего зала.

Остальные стражники схватились за оружие, не понимая, что происходит. Кто-то щёлкнул предохранителем.

— Стоять! — рявкнул Рустам, поднимая руку. — Оружие на предохранитель!

Он повернулся ко мне и вежливо, но с холодком, уточнил:

— Что происходит, господа?

— Проверьте его магофон, будьте добры, — спокойно отозвался я, не делая резких движений.

На миг задумавшись, Рустам подобрал устройство, пробежал глазами по экрану и с тяжёлым вздохом протянул мне артефакт. На нём светился недописанный текст: «Вооружённая группа из Москвы. 20 человек, маски, военная форма. Подозрительно. Проверьте…»

Два его человека прижали предателя к стене, пока остальные охранники растерянно переглянулись.

— Что происходит? — начал было кто-то из местной стражи, но Рустам рявкнул что-то на местном диалекте, и все замолчали.

Начальник охраны повернулся ко мне и глубоко поклонился, приложив правую руку к сердцу.

— Тысяча извинений! Позор на мою седую голову! В моих рядах оказалась ядовитая змея, и я не заметил её шипения! — голос Рустама дрожал от гнева и стыда. — Клянусь бородой моего отца и честью рода Джеванширов, это оскорбление будет смыто! Этот пёс получит то, что заслуживает!

Агент попытался что-то сказать, но один из людей Рустама зажал ему рот ладонью.

— Сколько Волкодав тебе заплатил? — негромко спросил я, подойдя ближе.

Мужчина замотал головой, пытаясь изобразить непонимание, но пот, струящийся по его лицу, выдавал страх.

— Не стоит тратить время, — вмешался Тимур. — Сообщение не отправлено. Это главное.

Рустам снова поклонился:

— Мы немедленно проверим всю охрану. Если есть ещё предатели, их найдут до заката. А этого… — он брезгливо посмотрел на агента, — его судьба уже решена… Позвольте проводить вас к машинам, чтобы больше не задерживать.

Уже в коридоре все сорвали московские шевроны с униформы — липучки отделились с характерным треском. Теперь мы были просто наёмниками в песчаном камуфляже.

Через минуту мы вышли на залитую солнцем площадь. Три бронированных внедорожника ждали у обочины. Погрузились быстро, и кортеж тронулся через пыльные улицы Баку к военному аэродрому на окраине города.

Аэродром встретил нас рёвом двигателей. У края взлётной полосы стоял четырёхмоторный транспортник с открытым грузовым люком. Я замер, впервые видя вживую то, о чём только читал в Эфирнете — самолёт. Огромная металлическая птица, способная поднять в воздух десятки тонн груза. В моё время о таком и мечтать не могли. Рядом суетились техники, проверяя системы.

Винты на крыльях вращались с такой скоростью, что сливались в мутные круги. Как кузнечные меха раздувают горн, так эти лопасти, видимо, раздували воздух, поднимая махину в небо. Гениально и безумно одновременно.

— Старая птица, но надёжная, — прокомментировал пилот, коренастый мужчина с загорелым лицом. — Доставим вас точно к месту. Высота сброса — три километра. Парашюты уже проверены и уложены.

В грузовом отсеке нас встретил инструктор — жилистый сержант с обветренным лицом.

— Слушайте внимательно, — начал он, когда все расселись на лавках вдоль бортов. — У вас будут парашюты типа К-10. Купол раскрывается автоматически на высоте восемьсот метров. Если не раскроется — дёргаете за кольцо запасного. При приземлении — ноги вместе, держать их напряжёнными до встречи с землёй, колени полусогнуты, перекат через плечо.

— Простите, — подняла руку Полина, побледнев. — А если я… неправильно приземлюсь?

— Сломаете ноги, — буркнул инструктор. — О воздух ещё никто не убился, — мрачно пошутил он, — так что слушайте внимательно.

Графиня ещё больше побледнела и вцепилась в лавку.

— Не драматизируй, — фыркнула Василиса, хотя сама выглядела напряжённой. — Это же просто прыжок. Что сложного — дёрнул кольцо и летишь.

— Падаешь… — тихонько вздохнула Раиса.

— Это основной парашют раскрывается автоматически, — поправил инструктор. — Кольцо только для запасного.

— А если оба не раскроются? — тихо спросила Марья.

Евсей хохотнул:

— Тогда копать могилу не придётся!

— Заткнись, — одёрнул его Михаил, заметив, как девушки переглянулись.

Тимур спокойно проверял ремни своего парашюта:

— В Академии мы прыгали с утёсов для тренировки магического щита при падении. Это не сильно отличается.

— С утёсов на воду — это одно, — проворчал Дмитрий Ермаков. — А с трёх километров на камни — совсем другое.

— Хватит паниковать, — вмешался я. — Инструктор, продолжайте.

Тот несколько раз повторил детали и ответил на вопросы самых обеспокоенных членов отряд.

Вскоре самолёт взревел двигателями и покатился по полосе. Я откинулся на вибрирующую обшивку, закрыв глаза. В прошлой жизни для быстрой переброски отрядов мы использовали корабли и коней. А здесь? Летящая металлическая крепость, способная доставить войско за тысячи километров за часы. Наступивший за века моего отсутствия прогресс не переставал удивлять.

За полчаса до точки сброса инструктор скомандовал:

— Экипировка! У вас двадцать минут!

Грузовой отсек превратился в организованный хаос. Первым делом Гаврила и Евсей распаковали оружейные кейсы. Автоматы с глушителями и подствольниками пошли по рукам — каждому бойцу по штурмовой единице с шестью магазинами в разгрузки. Михаил и Дмитрий, как пулемётчики группы, получили Трещотки с коробчатым магазином на сто патронов. Марья Брагина взяла снайперскую винтовку с оптическим прицелом и глушителем, профессионально проверяя затвор и регулируя ремень. Её примеру последовал и Гаврила.

Маги не гнушались автоматами, но также пристёгивали к бёдрам специальные кобуры с жезлами — у каждого свой фокусирующий артефакт. Полина похлопала по своему жезлу из морёного дуба:

— Надеюсь, при приземлении не сломается.

— Там амортизирующая подкладка, — успокоил её Тимур, закрепляя свой жезл из обсидиана.

Дмитрий Ермаков и Игнат Молотов вскрыли тяжёлые кейсы с доспехами из Сумеречной стали. Металл тускло поблёскивал в полумраке грузового отсека.

— Помоги застегнуть, — попросил Ермаков Гаврилу, накидывая панцирь, а затем наплечники.

Ремни и пряжки щёлкали, подгоняясь под фигуры бойцов. Поверх доспехов — разгрузочные жилеты с гранатами, запасными магазинами, аптечками.

— Взрывчатка готова, — доложил Севастьян Журавлёв, показывая компактный рюкзак. — Четыре килограмма, детонаторы, мины.

— Хорошо. Марина, как с медикаментами?

— Полный комплект, — Соколова похлопала по своей сумке. — Кровоостанавливающие, обезболивающие, противоядия.

Я натянул собственную разгрузку поверх камуфляжа, покрывающего панцирь из Костедрева, проверил крепление ножен с мечом у пояса. Так его проще транспортировать и потом превратить в глефу, чьё древко разобрано на три части и компактно упаковано в рюкзак. В кобуре на бедре — пистолет, на поясе — четыре гранаты.

— Балаклавы! — скомандовал я.

После взлёта, когда технический персонал оставил нас наедине в грузовом отсеке, жара вынудила отряд стянуть их, обливаясь потом.

Но вот все снова натянули маски песчаного цвета, оставляющие открытыми только глаза. Теперь мы были безликими солдатами — никаких опознавательных знаков, никаких следов принадлежности к Москве или Угрюму.

— Две минуты до точки! — через некоторое время крикнул инструктор. — Пристёгивайтесь к тросу!

Магофон завибрировал. Коршунов.

— Командир, есть новости, — голос начальника разведки едва пробивался сквозь рёв моторов. — Нашёл того, кого вы просили. Мирза Бабаев по прозвищу «Скалолаз». Контролирует горные маршруты контрабанды в Каганате. Волкодав отжал у него три года назад половину территории. С тех пор точит зуб.

— И?

— Готов помочь. Даст отвлекающий удар по складам Волкодава в Актау, оттянет часть охраны. Но есть условие…

Глава 7

Мощный транспортник Московского Бастиона снижался над спящей Астраханью, за час до того, как первые проблески рассвета начнут окрашивать восточный горизонт в бледно-розовый цвет. Ярослава Засекина прильнула к иллюминатору, разглядывая раскинувшийся внизу город. В предрассветной дымке Астрахань казалась мирной и безобидной — россыпь огней вдоль тёмной ленты Волги, редкие фонари на пустынных улицах, силуэты спящих кораблей у причалов. Княжна усмехнулась про себя. Где-то там, среди этих мирных кварталов, затаилась полусотня наёмников Волкодава, готовых устроить кровавую бойню.

Самолёт коснулся полосы военного аэродрома с лёгким толчком. Взлётное поле казалось пустынным — ни встречающих, ни техников, только мигающие огни разметки в предрассветной мгле. Человек князя Голицына предупреждал, что в Астрахани их никто не ждёт — местный правитель предпочёл не знать о десанте на своей территории. Аэродром использовался для транзитных рейсов, и ночная смена получила приказ не замечать один борт из Москвы. Никаких документов, никаких свидетеле

Рыжеволосая аэромантка первой спустилась по трапу, вдыхая тёплый воздух с привкусом речной влаги и рыбы. За ней выгружались бойцы «Северных Волков» — два десятка проверенных в боях воинов, каждый из которых стоил троих обычных наёмников, а также полтора десятка Валькирий под командованием Евдокима Соколова. Криомант Марков щурился на непривычную южную духоту, Матвей Крестовский нервно потирал шею, явно сдерживая желание принять боевую форму, а Безбородко равнодушно курил, выдыхая сизый дым.

Магофон Ярославы завибрировал. Незнакомый номер с астраханским кодом.

— Слушаю, — коротко ответила княжна.

— Княжна Засекина? — голос был сухой, официальный. — Говорит секретарь княжеской канцелярии. Передаю условия вашего… визита. У вас есть двенадцать часов с момента приземления. После этого срока вы и ваши люди должны покинуть пределы княжества. Местная полиция получила приказ не реагировать на сообщения о стрельбе в районе старого соляного причала с четырёх до десяти утра.

Ярослава мысленно усмехнулась — если у Волкодава были свои люди в полиции, их это распоряжение не удивит. Наркобарон наверняка просил о том же для своей засады.

— После десяти часов туда направятся силы правопорядка, — продолжил чиновник. — К этому моменту вашего отряда там быть не должно. Никаких следов, никаких свидетелей. Официально вас здесь не было и нет. Это понятно?

— Предельно, — ответила Засекина.

— Транспорт ждёт вас у северных ворот. Два армейских грузовика, ключи в зажигании. И ещё. Если ваши действия приведут к жертвам среди мирного населения, княжеская канцелярия будет вынуждена принять жёсткие меры. Удачи.

Связь оборвалась. Княжна убрала магофон, обводя взглядом своих бойцов.

— Охрана спит, — коротко доложил вернувшийся через минуту боец, — ворота не заперты. Видимо, кто-то получил приказ облегчить нам выход.

Засекина кивнула. До старого соляного причала было не больше сорока минут езды через спящий город.

Колонна из грузовиков двигалась по пустынным улицам Астрахани, где редкие фонари выхватывали из темноты фасады домов и закрытые ставни лавок. Город ещё досматривал последние сны — только самые трудолюбивые дворники уже начинали выметать мусор, да пекари разжигали печи к утренней выпечке. В кузовах бойцы, натянув маски, молча проверяли оружие и снаряжение, готовясь к предстоящей схватке. Ярослава сидела в кабине первого грузовика, изучая схему района на магофоне. Старый соляной причал располагался в промышленной части города, среди заброшенных складов и полуразрушенных цехов — идеальное место для засады.

Когда до цели оставалось меньше километра, княжна приказала остановиться. Грузовики свернули в переулок между двумя складами, где их не было видно с главной дороги.

— Фёдор, возьми Антона и проверьте периметр, — негромко скомандовала Засекина, стягивая рыжие волосы в тугую боевую косу. — Только рекогносцировка, никаких контактов с противником. Мне нужны точные данные о расположении и численности.

Два бойца растворились в предрассветных сумерках, двигаясь с отработанной годами бесшумностью. Княжна достала магофон, проверяя время — четыре тридцать утра. До предполагаемой встречи Прохора с похитителями оставалось четыре с половиной часа.

Внезапно артефакт завибрировал. На экране высветилось имя Коршунова.

— Княжна, у меня для вас нашёлся неожиданный союзник, — без предисловий начал начальник разведки Угрюма. — Лейтенант речной полиции Астрахани, Игорь Мельников. Младший брат капитана, убитого Волкодавом три года назад. Мрачные детали опущу, скажу лишь, что тот человек и его жена исчезли. Следующий месяц рыбаки вылавливали из Волги части их тел — по одной в день, аккуратно упакованные. Младший брат с тех пор копит компромат и ждёт момента для мести. Сейчас передам вам прямой контакт. Он может быть полезен…

— Месть за родича — мотив понятный, — перебила Засекина, — но доверять незнакомцу за несколько часов до операции? Это может быть ловушкой.

— Согласен, риск есть, — спокойно ответил Родион, — но мои люди проверили его биографию. Чистый послужной список, ненависть к Волкодаву не показная. Да и кое-какую информацию он уже передал — о барже на старом причале. Решать вам, княжна, но лишняя пара глаз в местной полиции не помешает.

— О какой барже?

— Вот у него и узнаете.

Ярослава помолчала секунду, взвешивая риски.

— Ладно, давайте контакт. Но если это подстава, отвечать перед Прохором будете вы, Коршунов.

— А разве может быть иначе?.. — философски парировал собеседник и отключился.

Через минуту княжна уже набрала лейтенанту.

— Говорите, — произнёс незнакомый голос, хриплый и напряжённый.

— Мне дали ваш контакт общие знакомые, — осторожно начала Ярослава, не называя имён. — Сказали, у вас есть информация о некоторых… грузовых операциях в районе старого причала.

— А, так вы те самые гости с севера, — в голосе Мельникова появилось понимание. — Если вы действительно враги Волкодава, у меня есть для вас кое-что интересное. Вчера вечером к старому соляному причалу пригнали баржу. Регистрация левая, документов нет. Начальство приказало не соваться туда и делать вид, что ничего не видим. Для Хасана это нетипично, ведь обычно он использует склады на самой окраине, а не суда в черте города.

Ярослава почувствовала, как по спине пробежал холодок. Плавсредство на воде — это идеальная позиция для внезапной атаки с неожиданного направления.

— Охрана у этой баржи есть? — уточнила она.

— В том-то и дело, что нет. Пригнали, поставили на якорь метрах в двадцати от берега и ушли. Как будто, даже сторожа не оставили. Но все местные обходят то место десятой дорогой — приказ сверху.

— Спасибо за информацию, — коротко поблагодарила княжна.

— Подождите, — голос лейтенанта стал жёстче. — Я не знаю, кто вы и откуда, но если вы действительно пришли за Хасаном… Убейте эту тварь. Медленно или быстро — мне всё равно. Просто убедитесь, что он сдох. Три года я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о том, как части моего брата и невестки плыли по Волге. Местная полиция куплена, прокуратура тоже. Вы — единственный шанс на справедливость.

— Если представится возможность… — осторожно ответила Засекина.

— Тогда надеюсь, что представится, — перебил Мельников. — Будьте осторожны с баржей. Что бы там ни было, оно точно не для добрых дел.

Княжна убрала магофон, коротко озвучила полученную информацию и обратилась к Крестовскому:

— Матвей, сможешь незаметно подобраться к судну с воды?

Метаморф криво усмехнулся:

— Водоплавающих форм у меня хватает. Предпочитаете бобра или нутрию? —с издёвкой закончил он.

— Бобра. Если что пойдёт не так, хоть хвостом по воде шлёпнешь, — сигнал подашь, — хмыкнула девушка. — Только не построй там плотину по привычке…

Окружающие бойцы принялись давить улыбки, а Крестовский кивнул и направился к реке, на ходу стягивая куртку. Через несколько минут в предрассветной мгле мелькнул силуэт крупной выдры, бесшумно скользнувшего в мутные воды Волги.

Ожидание тянулось мучительно долго. Северные Волки заняли позиции, готовые выдвинуться по первому приказу. Наконец амулет связи ожил, и хриплый голос Крестовского произнёс:

— Княжна, тут дело дрянь. Баржа забита бочками с химикатами — вонь такая, что в форме зверя чуть не вырвало. Узнаю запах — хлор, аммиак и ещё какая-то мерзость. Тепловых сигнатур нет, баржа пустая, но я нашёл провода. Много проводов. Вся эта посудина заминирована и готова взлететь на воздух по первому сигналу.

Засекина выругалась сквозь зубы. План врага прояснился мгновенно — не простое убийство, а чудовищная провокация. Взрыв баржи с химикатами накроет половину квартала ядовитым облаком. Десятки, если не сотни жертв. И всю вину свалят на Прохора — скажут, что это его магия вызвала детонацию во время боя. Доказывать потом, что его магия к этому не имеет отношения, бесполезно.

— Это уже не просто месть за нарушенные поставки, — пробормотала княжна, лихорадочно обдумывая ситуацию.

Она нахмурилась, прокручивая в голове известные факты. Волкодав контролировал половину Восточного каганата, но значительная часть его бизнеса завязана на Астрахань — перевалочный пункт для контрабанды, отмывание денег через местные банки, подкупленная полиция. Химический теракт в городе вызовет грандиозный скандал. Сюда нагрянут следователи и люди из княжеской канцелярии, военные, журналисты. Коррупционные схемы, выстраиваемые годами, имеют шанс полететь к чертям. Даже купленные чиновники не смогут замять дело такого масштаба.

Хасан слишком умён, чтобы гадить там, где кормится. Судя по рассказу Коршунова об убитом капитане полиции, Волкодав предпочитает показательные, но локальные расправы — жестокие, чтобы все боялись, но без лишнего шума на федеральном уровне. Пытки и устранение двух человек — это одно. А здесь? Сотни трупов на улицах, скандал на всё Содружество, возможное вмешательство Бастионов. Волкодав потеряет не только астраханские каналы, но и доверие других криминальных кланов — никто не захочет иметь дело с безумцем, устраивающим теракты.

Если только… Княжна прищурилась. Если только Хасану не пообещали нечто большее, чем он потеряет. Новые территории? Свободный доступ в иной город? Монополию на какой-то товар? Защиту от конкурентов? Или его шантажируют — у каждого есть слабые места, даже у таких монстров.

Есть и третий вариант — Волкодав вообще не в курсе. Кто-то использует его людей и ресурсы втёмную, подставляя сразу двоих: Прохора под обвинение в теракте, а Хасана под удар правоохранителей. Изящно и цинично. Но кто обладает такими возможностями?

— Либо у Волкодава появился очень щедрый заказчик, либо за его спиной действует третья сила, — продолжила размышлять вслух Засекина.

Кому выгодно превратить Прохора в террориста номер один? И кто готов пожертвовать интересами Хасана в Астрахани ради этой цели? Демидовы или Яковлевы? У них хватит денег и влияния. Кто-то из врагов Прохора среди князей? Академический совет? Гильдия Целителей?.. Или это вообще не связано с текущими конфликтами — может, кто-то использует ситуацию с похищением как прикрытие для собственной игры?

Рыжеволосая аэромантка сжала рукоять родового меча. Времени оставалось критически мало. Нужно было не только разобраться с наёмниками, но и обезвредить плавучую бомбу, готовую превратить спящий город в зону химического бедствия.

* * *

— Какое условие? — спросил я, уже догадываясь о сути требования.

— Непременно замочить Волкодава, — подтвердил Родион. — Скалолаз хочет гарантий, что Хасан не выживет. Потерял слишком многое из-за него и теперь требует его голову.

— Скалолаз знает, с кем конкретно имеет дело? — уточнил я. — Ты называл имена?

— Обижаете, Прохор Игнатич, — в голосе Коршунова послышалась усмешка. — Сказал только, что мы очень серьёзные люди и враги Волкодава. Никаких подробностей.

Я задумался. Менять одного наркоторговца на другого — последнее дело. Оба они ответственны за сотни, если не тысячи смертей. Скалолаз ничем не лучше Волкодава — та же мразь, только помельче калибром. Помогать такому выродку, даже косвенно, претило каждой клеточке моего существа. В идеале следовало бы зачистить обоих. И тут меня осенило — а почему бы не использовать алчность и ненависть этих тварей против них самих?

— Родион, есть другая идея, — произнёс я. — Слей Скалолазу информацию, что наш отряд прибыл не за человеком, а за суперценным грузом. Якобы его украли у Бакинского хана, и тот отправил элитный отряд наёмников вернуть пропажу. Груз находится в Алтынкале.

— Чтобы Скалолаз от жадности передумал просто бить по складам в Актау? — начал соображать Родион. — Решил, что лучше атаковать крепость и забрать себе этот груз заодно с местью?

— Именно. Зачем ему мелкие склады, если можно одним ударом и Волкодава прикончить, и сказочно разбогатеть? Алчность — лучший мотиватор для таких тварей. Пусть две банды перегрызутся между собой, а мы разберёмся с выжившими.

— А что за груз? — уточнил собеседник. — Мирза не дурак, сказки про абстрактные ценности не проглотит.

— Скажи, что это партия титанических кристаллов Эссенции с последнего Гона. Или намекни на древние артефакты из раскопок — якобы нашли схрон времён Империи с боевыми амулетами. Можешь упомянуть слитки Сумеречной стали — уверен, тонна этого металла стоит больше, чем весь годовой оборот наркоторговли Скалолаза.

— Или формула нового наркотика, — предложил Родион. — В сто раз сильнее Чёрной зыби, вызывает мгновенное привыкание. Кто контролирует формулу — контролирует весь рынок Каганата.

— Тоже вариант. Главное — пусть поверит, что речь о таких деньгах, ради которых стоит рискнуть всем. Но не перебарщивай с деталями, чтобы не заподозрил подвох.

— Хитро!.. Но Скалолаз может испугаться лезть на Алтынкалу без гарантий прикрытия. Хасан там серьёзно укрепился, в одиночку Мирзе это гнездо не по зубам.

— Безусловно, — согласился я. — Задури ему голову. Во-первых, намекни, что груз настолько ценный, что хан готов был отправить за ним лучших. Пусть жадность затмит разум. Во-вторых, распиши нашу репутацию — возьми за основу какой-нибудь реальный элитный отряд. «Железные псы» из Прусской Конфедерации, например. Пусть Скалолаз поверит, что для таких профи крепость Волкодава — на один зуб, и испугается, что мы можем забрать груз себе.

— И подтолкнуть его начать первым, не дожидаясь вас?

— Верно. Официально скажи, что отряды будут действовать заодно. Но надо, чтобы Мирза понял, кто первый доберётся до груза, тот его и заберёт. Пусть приведёт своих головорезов к крепости. Услышат взрывы — поймут, что мы не врали, и ринутся в атаку. Две банды перебьют друг друга, а мы займёмся спасением Святослава.

— А что насчёт условия Скалолаза? — уточнил Родион.

— Передай, что Хасан не выживет. Это я гарантирую. После того, как две банды измотают друг друга, мы зачистим всех, кто останется. Волкодав сдохнет — либо от рук Скалолаза, либо от наших. Главное, чтобы Мирза поверил и привёл своих людей.

В грузовом отсеке раздался резкий сигнал. Красная лампа над люком сменилась на зелёную.

— Изящно, — одобрил Коршунов.

— Всё. Не могу говорить. Действуй.

Инструктор заорал:

— Пошли! Интервал три секунды!

Бойцы начали прыгать один за другим, исчезая в предрассветной мгле. Я выждал свою очередь и шагнул в пустоту.

Первые секунды — свободное падение. Ветер рвал одежду, воздух с трудом проникал в лёгкие. Внизу простиралась бесконечная темнота пустыни, лишь на востоке начинала светлеть полоска горизонта. Сердце колотилось как бешеное — в прошлой жизни максимум, с чего мне приходилось прыгать, это крепостная стена. А тут три километра до земли.

Рывок. Парашют раскрылся автоматически, как и обещал инструктор. Падение резко замедлилось, превратившись в плавное скольжение. Теперь можно было осмотреться. Вокруг в предрассветном воздухе покачивались белые купола — раз, два, три… семнадцать. У всех парашюты открылись нормально.

Кроме одного.

Сначала я подумал, что у Полины просто задержка с раскрытием — бывает, купол распахнётся на пару секунд позже. Но нет. Парашют начал разворачиваться, и тут что-то пошло не так. Стропы перехлестнулись в воздухе, образуя безумный узел.

Купол раскрылся лишь наполовину, а затем схлопнулся, словно гигантская медуза. Порыв ветра закрутил ткань вокруг падающей девушки, превращая спасительный парашют в смертельный саван. Полина барахталась в этом коконе, пытаясь вырваться.

Я видел, как от её рук вылетают тонкие струи воды под давлением — она пыталась разрезать ткань магией. Сила у графини была, магического резерва хватало, но попасть по нужному месту ей никак не удавалось. Полину крутило и болтало в воздухе как тряпичную куклу — то вверх ногами, то боком, то кувырком. Водяные лезвия рассекали воздух хаотично, иногда попадая по куполу и оставляя в нём прорехи, но чтобы разрезать парашютную ткань от края до края, нужна была точность, а не сила. А какая точность, когда тебя швыряет во все стороны на скорости в сотни километров в час?..

Каждая секунда приближала её к земле. До столкновения оставались считанные минуты.

Не раздумывая, я сосредоточился на металлических элементах её снаряжения — пряжках, карабинах, застёжках комбинезона. Мой дар откликнулся мгновенно. Металл стал продолжением моей воли. Я начал тормозить её падение, одновременно подтягивая девушку к себе. Каждое мгновение требовало чудовищной концентрации — удерживать и направлять такое небольшое количество металла на таком расстоянии и такой скорости было адски сложно.

Тимур среагировал молниеносно. Я видел, как он резко дёрнулся в воздухе, оценивая ситуацию. Затем пиромант сделал то, на что решился бы только отчаянный смельчак — направил струю пламени на собственный основной парашют. Купол вспыхнул и сгорел за секунды, оставив только обугленные лоскуты на догорающих стропах.

Теперь Черкасский падал свободно. Он вытянул руки вдоль тела, превращаясь в живую стрелу. Без магии воздуха ему приходилось полагаться только на технику управления телом — он слегка разводил руки и ноги, корректируя траекторию падения, как делают опытные парашютисты. Каждое движение было выверено до миллиметра. Малейшая ошибка — и его унесёт в сторону от девушки.

— Полина, прекрати атаковать! — крикнул я через амулет связи. — Можешь задеть Тимура!

Графиня либо не слышала, либо паника полностью захлестнула разум. Водяные лезвия продолжали хаотично резать воздух вокруг неё. Одна струя прошла в сантиметре от приближающегося пироманта — он едва успел отклониться, изогнувшись в воздухе. Наконец, мои слова достигли её разума, преодолев панику, и она подчинилась.

Тимур раскинул руки и ноги, создавая максимальное сопротивление воздуха для торможения, и я помог ему, подхватив тело магией и притормаживая, ровно как и девушку. Теперь они с Полиной падали почти синхронно. Он протянул руку, схватился за край скомканного купола и подтянулся ближе.

Достав нож, Черкасский сначала создал серию коротких, контролируемых вспышек огня. Языки пламени аккуратно лизали скомканный купол, обугливая ткань участок за участком. Он работал как хирург — выжигая парашютную материю вокруг головы и плеч Полины, стараясь не подпалить её волосы или одежду.

Постепенно из кокона показалось лицо девушки — бледное, с расширенными от ужаса глазами. Слёзы текли по щекам, губы беззвучно шевелились в молитве или проклятиях. Когда ткань вокруг головы окончательно истлела, Полина судорожно вдохнула воздух.

Теперь Тимур переключился на стропы, которые обмотались вокруг рук и торса графини. Нож мелькал в его руках, аккуратно перерезая только те тросы, что сковывали движения, но не трогая свободные концы, идущие к подвесной системе.

— Держись за меня! — крикнул он и, обхватив Полину одной рукой, второй нащупал красную подушку отцепки на её груди. Резким движением выдернул её с липучки.

Стальные тросики мгновенно освободили замковые кольца — маленькое выскочило из среднего, среднее из большого. Остатки основного купола со стропами отлетели в сторону, кувыркаясь в потоках воздуха. Полина оказалась свободна, падая только с запасным парашютом в ранце.

— Запаску! Дёргай кольцо запаски! — крикнул Тимур, помогая ей нащупать рукоятку.

Полина судорожно дёрнула за кольцо. Запасной парашют вырвался из ранца и начал разворачиваться, раскрывшись идеально. Тимур оттолкнулся от девушки и через секунду выдернул кольцо собственного резервного купола, который распахнулся белым цветком. Оба начали плавное снижение.

Через полминуты я приземлился на раскалённый песок, сбросил парашют и огляделся. Вокруг простиралась пустыня — барханы, солончаки, редкие кусты саксаула. Солнце едва-едва вылезло самым краешком над горизонтом, обещая адскую жару. До крепости Алтынкала оставалось ещё прилично прогуляться. Мы намеренно спрыгнули в стороне от неё, чтобы нас не заметили.

Едва ноги Полины оказались на твёрдой почве, девушка рухнула на колени. Всё тело билось в треморе, зубы стучали, несмотря на жару. Она вцепилась в подбежавшего Тимура мёртвой хваткой, не в силах разжать пальцы.

— Я… я ч-чуть не… — заикалась графиня, глаза расширены от ужаса.

— Всё хорошо, ты в безопасности, — спокойно произнёс Черкасский, придерживая её за плечи.

Василиса опустилась рядом на колени, обняла подругу:

— Полина, дыши. Глубокий вдох, задержи, выдох. Давай вместе.

Ярослав протянул графине армейскую фляжку:

— Глотни для храбрости, красавица. Чистый самогон.

Я бросил на бойца неодобрительный взгляд. Алкоголь на задании — грубейшее нарушение. Потом обязательно проведу с ним воспитательную беседу. Но сейчас… сейчас это было кстати.

Полина сделала большой глоток, закашлялась, но цвет начал возвращаться на её лицо. Дрожь постепенно утихала. Самогон ударил в голову мгновенно — на пустой желудок да после такого стресса. Графиня моргнула, взгляд стал чуть расфокусированным.

— Спасибо, — выдохнула она, глядя на меня. Потом перевела взгляд на Тимура, и что-то изменилось в её лице. — Ты… ты прыгнул за мной. Сжёг свой парашют и прыгнул.

Не дав пироманту ответить, Полина резко подалась вперёд. Её ладони легли на его щёки, притягивая к себе, и девушка поцеловала его — отчаянно, неумело, вкладывая в поцелуй всё, что копилось месяцами. Все брошенные украдкой взгляды во время тренировок, случайные касания рук, недосказанные фразы. Губы графини дрожали — то ли от пережитого страха, то ли от решимости наконец переступить черту.

Тимур замер на мгновение, словно не веря в происходящее. Потом его руки обвили талию девушки, притягивая ближе. Он ответил на поцелуй со всей нежностью, на которую был способен. Месяцы сдержанности, профессиональной дистанции, попыток убедить себя, что между ними ничего нет — всё рухнуло в одно мгновение.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. В глазах Полины стояли слёзы, но она улыбалась — впервые за это утро по-настоящему.

— Прости, я… — начала она, но Тимур качнул головой.

— Не извиняйся. Я тоже… давно хотел это сделать. Просто не знал, как ты отреагируешь.

— Дурак, — всхлипнула Полина, уткнувшись ему в плечо. — Неужели не замечал, как я на тебя смотрю?

Василиса деликатно кашлянула, но в её глазах плясали весёлые искорки:

— Наконец-то! А то смотреть на ваши страдания было невыносимо.

Остальные бойцы тактично отвернулись, проверяя снаряжение и делая вид, что ничего не видели. Только Ярослав не удержался и пробурчал:

— Фляжку-то верните. Она казённая.

— Ладно, хватит лирики, — произнёс я, оглядывая отряд и давая паре момент прийти в себя. — Нам действительно пора двигаться к крепости. Полина, ты в состоянии идти?

— Да, воевода, — она выпрямилась, отпуская руку пироманта. В глазах ещё плескался страх, но решимость уже возвращалась.

— Тогда выдвигаемся. Колонна по двое, дистанция пять метров. Раиса и Гаврила — в дозоре. До Алтынкалы ещё шагать и шагать. Чем быстрее дойдём, тем меньше сил потеряем на жаре.

В течение часа мы двигались в темноте по каменистому плато.

Плато постепенно повышалось. Сначала едва заметный подъём, потом всё круче. Ноги вязли в мелкой каменной крошке, скатывавшейся под ботинками. Редкие колючие кустарники цеплялись за одежду. Воздух дрожал от жара, искажая очертания далёких скал.

Далеко впереди местность резко менялась — плато обрывалось уступом метров в пятьдесят высотой. Наверху, на самой кромке, виднелись стены древней крепости. Та возвышалась на естественном пьедестале, господствуя над окружающей пустыней.

Мы специально зашли с тыла, через высохшее плато. По данным разведки, с восточной стороны в твердыню вела единственная дорога — узкий серпантин, выбитый в скале ещё во времена Золотой Орды. Там наверняка стояли пулемётные гнёзда и дежурили снайперы. Группа стрелков могла удержать тот проход против целой армии.

Но с западной стороны, откуда подходили мы, скалы были ещё хуже — почти отвесная стена из монолитного известняка, отполированного тысячелетними песчаными бурями до состояния мрамора. Пятьдесят метров вертикального подъёма без единого уступа, без трещин, без зацепов. Именно поэтому Волкодав практически и не выставил там охрану — только безумец полезет по такой стене.

Но у нас были геоманты и отчаянная решимость застать врага врасплох. Мы с Василисой могли создать временные выступы в скале. Верёвки и крюки сделают остальное. Тяжело? Чертовски. Опасно? Смертельно. Но лучше лезть по отвесной стене, чем идти под пулемёты по единственной дороге.

Наша группа шагала размеренно, не теряя бдительности, и вдруг я почувствовал…

— Всем стоять! — рявкнул я. — Не шевелиться!

Глава 8

Способность ощущать металл на расстоянии спасла нас от катастрофы — десятки металлических предметов лежали под слоем песка и камней. Мины. Чёртовы противопехотные мины, аккуратно расставленные в шахматном порядке вдоль всего западного склона.

— Всем стоять! — повторил я уже громче, видя недоумение на лицах бойцов. — Всё плато перед стеной заминировано.

Федот выругался сквозь зубы. Василиса побледнела, осторожно опустив взгляд на песок под ногами. Полина инстинктивно схватилась за руку Тимура.

Хасан оказался умнее, чем мы предполагали. Даже с этой, казалось бы, неприступной стороны, он позаботился о защите. Впрочем, для меня это не было непреодолимой проблемой.

Я закрыл глаза, полностью погружаясь в ощущение металла. Каждая мина стала видна моему внутреннему взору — корпус, пружина, ударник, удерживающий механизм. Вот эти тонкие предохранители, которые при нажатии на крышку освобождают ударник… Моя Оружейная Трансмутация откликнулась на призыв. Я начал менять структуру удерживающих механизмов, сплавляя их с корпусом, фиксируя ударники намертво. Одна мина, вторая, десятая, двадцатая…

Процесс требовал повышенной концентрации. Каждую мину нужно было обезвредить индивидуально, аккуратно, не допуская случайной детонации. Когда я закончил с последней — всего их оказалось сорок семь — настало время для демонстрации.

Я поднял руки, словно дирижёр перед оркестром. Металл откликнулся на мой призыв. Песок зашевелился, забурлил, как вода при кипении. А затем синхронно из земли поднялись десятки тёмных плоских цилиндров. Мины висели в воздухе ровными рядами, покачиваясь, как зловещие плоды на невидимых ветвях. Песок осыпался с их корпусов тонкими струйками.

— Твою мать… — выдохнул кто-то из бойцов.

Я опустил руки, и мины аккуратно легли в сторону, складываясь в ровную пирамиду.

— Мы чуть не подорвались на этой дряни, — пробормотал Евсей, вытирая пот со лба.

— Волкодав оказался опаснее, чем казался, — заметил Тимур, разглядывая обезвреженные мины. — Заминировать подступы даже с этой стороны… Он параноик или гений.

— Или и то, и другое, — откликнулась Василиса.

В этот момент солнце окончательно вырвалось из-за горизонта, заливая пустыню ослепительным светом. Тени резко сократились, а температура начала стремительно расти. Мы поспешили укрыться в тени утёса, прижимаясь к прохладному камню. Туда же я сдвинул вынутые мины, усилием разгладив песок.

Высоко на стене крепости, метрах в пятидесяти над нами, послышались голоса. Два снайпера вышли на утренний обход.

— Знаешь, в чём проблема с убийством на расстоянии, Рустам? — донёсся задумчивый голос. — Ты не видишь глаз.

— И что с того? Мёртвый — он и есть мёртвый, Ахмед.

— Нет-нет, ты не понимаешь. Это как… как секс по переписке. Технически — да, произошло. Но ты упускаешь самое важное — сам контакт, близость, дыхание. Всю суть процесса, понимаешь? Вот так и с там — ты нажал на курок, человек упал, но ты не увидел момент перехода.

— Момент перехода? — в голосе второго послышался скепсис.

— Ну да. Вот человек живой, а вот — уже нет. И ты это видишь. Прямо в глазах видишь, как что-то уходит. Как будто маговизор выключили — щёлк, и экран тёмный.

— Ты слишком много думаешь для парня, который получает деньги за нажатие на курок.

— А ты слишком мало думаешь для парня, который может промахнуться и остаться без башки. Кстати, помнишь того узбека в Ташкенте? Который всё про честь рассуждал?

— Который своего зятя пришил?

— Его самого. Так вот, он перед смертью сказал интересную вещь. Мол, убийство — это не про смерть, а про власть. Ты решаешь, кому жить, кому умирать. Играешь в бога.

— Херня. Мы не в бога играем, мы счета оплачиваем. У меня ипотека, у тебя алименты.

— Вот именно! — оживился первый. — В этом вся ирония. Боги древности метали молнии из-за оскорблённой гордости. А мы метаем пули из-за просроченных платежей. Эволюция, брат.

— Единственная эволюция, которую я вижу — это эволюция твоей лысины.

— Это наследственное. Мой дед был лысым, отец был лысым. Это как… династия. Знаешь, что такое династия?

— Знаю. Это когда начальство передаёт должности своим тупым родственникам, и поэтому мы тут торчим третий месяц в этой чёртовой жаре, охраняя непонятно что от непонятно кого.

Снайперы прошли дальше по стене, их голоса затихли.

— Похоже, дисциплина у них не самая строгая, — тихо заметил Гаврила.

— Или они слишком уверены в неприступности крепости, — возразил я. — Раиса!

Тенебромантка материализовалась из тени рядом со мной так внезапно, что Полина вздрогнула.

— Слушаю, воевода.

— Нужна разведка. Проникни внутрь, осмотри расположение сил, оружие, и главное — попробуй выяснить, где держат Святослава. У тебя двадцать минут.

Женщина кивнула и буквально растворилась в сумраке утёса, словно её и не было.

— А теперь будем ждать, — произнёс я, доставая магофон. — До назначенного времени встречи на пристани ещё около трёх часов. Посмотрим, клюнет ли Скалолаз на наживку. Не шуметь, но можете перекусить или попить воды.

Я набрал сообщение Родиону: «Когда прибудет банда Мирзы?»

Ответ пришёл через минуту: «Не знаю. После нашего разговора передал оговорённые сведения Скалолазу. Звучал крайне заинтересованно, но решится ли лезть на Алтынкалу — гарантировать не могу».

* * *

Ярослава достала магофон и набрала номер Прохора. Гудки тянулись мучительно долго. Наконец, в динамике послышался едва различимый голос воеводы — он говорил настолько тихо, что княжне пришлось прижать устройство вплотную к уху.

— Прохор… — прошептала она в ответ, понимая необходимость соблюдать тишину.

— Слушаю, — ответ Платонова был едва слышен, словно он находился в непосредственной близости от врага.

— У нас серьёзная проблема. Баржа на старом причале заминирована и забита химикатами — хлор, аммиак и прочая дрянь. Это не просто засада, это ловушка. Взрыв накроет половину квартала токсичным облаком. Сотни жертв среди мирных.

Пауза. Рыжеволосая аэромантка слышала только дыхание Прохора и какие-то отдалённые голоса на заднем плане.

— Понял. Что ещё?

— Волкодав не идиот, чтобы устраивать теракт в городе, где половина его бизнеса. Это уничтожит все его схемы. Либо ему пообещали нечто большее, либо… — Ярослава помедлила, формулируя мысль, — либо за его спиной действует кто-то ещё. Кто-то, кому выгодно одновременно подставить вас под обвинение в терроризме, не считая с ценой.

— Логично, — согласился Прохор после короткого размышления. — Ладно, разберёмся потом. Сейчас главное — синхронизировать действия. Вам нужно обезвредить баржу до начала основной атаки. Насколько помню, у Соколова есть нужный опыт, задействуй его. У меня здесь… — голос стал ещё тише, — около двухсот головорезов и артиллерия. Плюс ждём Скалолаза с его бандой. Когда начнётся заваруха, я дам сигнал. После этого действуйте.

Ярослава мысленно выругалась — их штатный сапёр Григорий остался в Твери, не думали, что в Астрахани понадобятся его навыки. Хорошо, что Евдоким разбирается во взрывчатке, иначе пришлось бы рисковать жизнями людей, отправляя неспециалистов к заминированной барже.

— Понял. Мы выдвигаемся на позиции.

Связь оборвалась. Засекина убрала магофон и обернулась к своим бойцам. Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая небо в бледно-розовые тона. До начала операции оставалось не так много времени.

— Слушать команду! — негромко, но властно произнесла княжна, затем повернулась к командиру Валькирий. — Евдоким, мне нужна твоя помощь. Прохор сказал, что ты разбираешься во взрывчатке? Сможешь?

Соколов кивнул, его умные карие глаза оценивающе прищурились:

— Справлюсь. Но мне нужно попасть туда незаметно.

— Фёдор проведёт тебя, — Ярослава обратилась к своему криоманту. — Сначала проведёшь Евдокима под водой к обратной стороне судна. Никто не должен вас заметить. Потом заморозишь химикаты, чтобы снизить риск утечки при возможной детонации.

Марков кивнул. Невысокий плотный мужчина с преждевременной сединой в висках выглядел спокойным и собранным. За годы службы в Северных Волках он научился не задавать лишних вопросов.

— Справимся, княжна, — коротко ответил он.

Валькирии переглянулись. Одна из них, коренастая брюнетка с обветренным лицом, шагнула вперёд:

— Командир, может, мы с вами пойдём? Прикроем, если что.

— Нет, Наташа, — покачал головой Соколов. — Там нужна скрытность, не сила. Вы лучше княжну прикройте при штурме склада. Ей ваши навыки пригодятся больше.

— Есть, командир, — нехотя ответила боец, но по её напряжённой позе было видно, как ей не нравится отпускать шефа на такое опасное задание.

— Сколько времени вам понадобится? — спросила Ярослава.

— Зависит от схемы, — пожал плечами Евдоким. — Если примитивная — минут пятнадцать. Если с сюрпризами — может, и целый час.

— У вас будет максимум сорок минут. Остальные — со мной. Займём позиции вокруг склада у причала. Безбородко, возьмёшь пятерых и обойдёшь с севера. Матвей, — она повернулась к метаморфу, — в форме птицы следи за окрестностями, предупреди о подходе подкреплений.

Крестовский молча кивнул, его глаза уже начали приобретать характерный птичий блеск.

Отряд бесшумно разделился. Марков и Соколов исчезли в предрассветных сумерках, направляясь к реке. Княжна повела основную группу через лабиринт заброшенных складов, используя тени и развалины для скрытного передвижения. Северные Волки двигались как единый организм — годы совместных операций научили их понимать друг друга без слов.

Старый соляной причал представлял собой унылое зрелище: полуразрушенные строения, проржавевшие краны, горы мусора. Вдоль берега тянулись остатки каменных складов с характерными высокими арочными окнами — когда-то здесь хранили тонны астраханской соли, добытой на озёрах Баскунчак и Эльтон. Белёсые разводы на кирпичных стенах и выщербленный от соляной коррозии бетон причальных свай напоминали о временах, когда баржи выстраивались здесь в очередь для погрузки «белого золота».

Теперь от былого величия остались только ржавые рельсы узкоколейки для вагонеток да покосившаяся вывеска «…страх…сол…» на воротах главного склада. Видимо, «Астраханьсоль». Но Ярослава видела и другое — свежие следы шин, примятую траву, едва заметные фигуры часовых на крышах. Волкодав подготовился основательно.

Аэромантка подняла руку, останавливая отряд. Направив магическую энергию к глазам, усилила зоркость, осматривая территорию. На складе рядом с причалом, где должна была состояться «встреча» — она насчитала минимум три десятка человек. Снайперы на соседних зданиях, пулемётные гнёзда у входов. Классическая ловушка.

Время тянулось мучительно медленно. Солнце окончательно вырвалось из-за горизонта, заливая город золотистым светом. Вдалеке послышался гудок первого утреннего парохода.

Ярослава представила, как криомант погружается в воду, создавая вокруг себя и Соколова пузырь переохлаждённого воздуха. Ледяная магия позволяла ему двигаться под водой практически незаметно — температура маскировала тепловые следы, а тонкая ледяная плёнка искажала очертания.

Оставалось ждать.

* * *

Двадцать минут тянулись как вечность. Солнце поднималось всё выше, превращая пустыню в раскалённую сковороду. Даже в тени утёса становилось душно. Пока ждали, я восстановил мины, приведя их в боевое положение.

Раиса появилась так же внезапно, как исчезла, вынырнув из тени прямо передо мной.

— Докладываю, воевода. Крепость — это главное здание на три этажа плюс две уцелевшие башни, ещё две обрушились от времени. На первом этаже основного здания — казармы, склады, кухня. Примерно восемьдесят человек там сейчас. На втором — командный пункт, арсенал, комнаты офицеров. Ещё человек тридцать. Третий этаж — личные покои Волкодава. Но это только те, кто не на посту. Ещё около девяноста несут службу — на стенах патрули, во дворах часовые, расчёты у орудий, дежурные снайперы. Итого около двухсот, как и предупреждал Коршунов. Северную башню переоборудовали под тюрьму для особо важных пленников.

— Святослав там? — перебил я.

— Да, видела его через решётку в двери. На третьем ярусе башни. Избит, но жив. Переговорить не удалось — четверо охранников у камеры, все с автоматами. Подойти ближе означало бы раскрыть себя.

— Оружие? — спросил Тимур.

— Четыре пулемётных гнезда на восточной стене, прикрывают дорогу. Полдесятка гранатомётов видела. Снайперские позиции по периметру. И… — она помедлила, — в центральном дворе стоит что-то под брезентом. Большое. Судя по очертаниям, вертолёт.

— Магическая защита? — поинтересовалась Василиса.

— Стандартные охранные чары на воротах и… — тенебромантка не договорила, поскольку над нашими головами вновь зазвучала размеренная речь.

— Рустам, ты веришь в судьбу?

— Твою мать, Ахмед, семь утра же. Рано для экзистенциальной херни.

— Нет, серьёзно. Вот смотри — вчера тот контрабандист. Опоздал на пять минут к грузовику, решил догнать пешком, срезав путь, а в результате ему башку снесло при взрыве. Пять минут, понимаешь? Если бы не остановился отлить по дороге…

— Его башку снесло, потому что ты в неё выстрелил.

— После взрыва выстрелил. Добивал. Но суть не в этом. Суть в том, что он мог бы отлить на минуту раньше или позже. И тогда бы сидел сейчас в грузовике и ехал в Актау. А так — лежит в песке без головы.

— И?

— И я думаю — может, у каждого из нас есть своё время? Типа, билет с датой. Только мы его не видим.

— Знаешь, что я думаю? Что тебе стоит завязать.

— Да не курил я ничего. Просто… вот ты помнишь свою первую мокруху?

— Армянин в Ереване. Июль девяносто второго. А что?

— И как спал после?

— Как младенец. Устал, наверное.

— Вот! А я не спал три дня. Всё думал — а что если у него были дети? Жена? Собака там, рыбки, не знаю… А потом понял — это неважно. Потому что если его время пришло, то хоть я, хоть инфаркт, хоть метеорит — результат один.

— Удобная философия для наёмника.

— А ты думаешь, почему я её и придумал? Терапия стоит дорого, брат. Дешевле самому себе мозги вправить.

— Кстати, о терапии. Волкодав вчера сказал, что в этом месяце премию урежут на тридцать процентов.

— Что? Да он охренел! Мы тут жопу ради него рвём в пустыне, а он…

— Вот тебе и судьба. Минуту назад философствовал, а услышал про деньги — и вся дзен-херня испарилась.

— Дзен — это когда денег достаточно. А когда их режут — это уже стресс. Совершенно разные состояния сознания.

— Состояния сознания… Ты точно вчера ничего не принимал?

— Клянусь мамой. Кстати, слышал про Данияра из второй смены?

— Который на северной башне дежурил?

— Ага. Вчера ночью пошёл покурить за стену, так и не вернулся.

— Пузырь проголодался?

— Похоже на то.

Снайперы продолжили патрулирование, и вскоре разговор угас.

— Мне будет жаль их убивать, — хмыкнув, негромко заметил Гаврила. — Почти.

Издалека, с восточной стороны, донёсся рокот двигателей. Много двигателей. Я прищурился, вглядываясь в дрожащий от жара воздух пустыни.

— Раиса, аккуратно глянь, что там. Докладывай в реальном времени.

Тенебромантка кивнула, исчезла, и через минуту в моём ухе зазвучал её голос из амулета связи. С её слов выходило, что из-за барханов показалась колонна. Впереди шли три пыльных джипа с пулемётами на крышах, за ними — грузовики с вооружёнными людьми в кузовах, и замыкал процессию потрёпанный БТР. На броне виднелись заплатки разного цвета — машина явно видала лучшие времена. Скорее всего её латали после каждого боя подручными средствами. Колонна остановилась в отдалении от крепости — за пределами эффективной дальности пулемётов.

В головном джипе за бронированным стеклом сидел невысокий жилистый мужчина в камуфляже и тёмных очках. Либо сам Мирза «Скалолаз» Бабаев, либо его доверенное лицо.

На стене крепости засуетились. Бойцы бегали взад-вперёд, кто-то кричал в амулеты связи. Через пару минут на верхней площадке появилась массивная фигура в белом костюме, неуместном для полуразрушенного форта. Он взял мегафон у одного из охранников.

— Мирза! — даже не видя говорящего, я узнал бы эту властную интонацию. Хасан Волкодав собственной персоной. — Какого чёрта ты здесь забыл со своим цирком?

Скалолаз достал свой мегафон:

— Хасан, дорогой! Просто проезжал мимо, решил навестить старого друга. Красивая у тебя крепость. Жаль будет, если с ней что-то случится.

— Это угроза? — в голосе Волкодава зазвенела сталь.

— Что ты, какие угрозы между партнёрами? Просто демонстрация возможностей. У меня тут полсотни ребят, которые соскучились по настоящему делу. Думаю, нам стоит пересмотреть наши договорённости. Скажем, сорок процентов от твоего бизнеса в Каганате звучит справедливо. В качестве компенсации за те склады, что ты у меня отжал три года назад.

— Ты спятил, горная крыса? — Хасан расхохотался, но смех был лишённым веселья. — Я тебе башку оторву и собакам скормлю! В прошлый раз ты ушёл живым только потому, что я был в хорошем настроении. Но сейчас… Сейчас ты подписал себе смертный приговор. У тебя пять минут, чтобы убраться. Потом я выпущу своих псов.

— Может, поговорим как цивилизованные люди? — Скалолаз покачал головой.

— Единственный разговор, который у нас будет — это твои предсмертные хрипы, когда я буду душить тебя голыми руками! Четыре минуты, Мирза!

Я достал магофон и быстро набрал сообщение Ярославе: «Начинаем. Действуйте».

— Все готовы? — тихо спросил я, оглядывая свой отряд. Михаил кивнул, проверяя автомат. Гаврила сжимал винтовку. Василиса положила ладонь на скалу, готовая к геомантии. Тимур создал небольшой огненёк на кончиках пальцев. Полина нервно теребила ремень униформы.

— Раиса, вытащи Святослава!

Тенебромантка отсалютовала и растворилась в тенях.

Я сосредоточился на минах, лежащих грудой в стороне. Сорок семь металлических цилиндров откликнулись на мой призыв, поднявшись в воздух.

— Три минуты! — прогремел голос Хасана.

Я взмахнул рукой. Мины полетели высокой дугой через пятидесятиметровую стену, рассеиваясь веером над внутренним двором крепости.

Первые взрывы прогремели через секунду. Потом ещё и ещё. Оглушительный грохот сотряс утренний воздух. Я видел, как в небо взметнулись столбы пламени и дыма. Одна мина, похоже, угодила прямо в ящики с боеприпасами для миномётов — детонация разворотила половину площадки. Другая попала в штабель патронных ящиков. Патроны начали рваться как фейерверк, поражая осколками всех, кто находился поблизости.

— Что за⁈.. — начал Хасан, но его голос потонул в грохоте.

Скалолаз не упустил момент:

— В атаку! За грузом! — заорал он в свой мегафон.

БТР взревел двигателем и рванул вперёд, за ним — джипы и грузовики. Бойцы Мирзы открыли огонь на ходу, поливая стены крепости из всех стволов.

Я положил ладони на скалу и активировал Сейсмический импульс. Магия хлынула через меня в камень, создавая направленные вибрации. Утёс задрожал. В стене крепости, там, где она примыкала к скале, появились трещины. Они расширялись с каждой секундой, пока целая секция не обрушилась с грохотом, увлекая за собой часть утёса.

— Василиса, давай! — крикнул я.

Геомантка присоединилась, направляя свою силу на формирование обломков. Мы работали синхронно — я разрушал, она создавала из осколков грубые ступени и уступы. За минуту мы превратили отвесную стену в неровный, но проходимый склон.

— Вперёд! — скомандовал я, и мы побежали наверх.

Подъём был адским. Камни осыпались под ногами, пыль забивала глаза и лёгкие. Сверху уже слышались редкие выстрелы — защитники крепости опомнились от первого шока и открыли огонь по штурмующим. Пули высекали искры из камней рядом с нами, но я держал перед нами фрагмент обрушенный стены, что принимал на себя основной огонь.

Мы поднимались всё выше. До пролома в стене оставалось метров пятнадцать, когда Василиса вдруг схватила меня за руку.

— Прохор! — закричала она, перекрывая грохот боя. — Что-то движется с юга!

Мгновенно окинув взглядом южное направление, которое выглядело пустым, я услышал:

— Под землёй! Что-то большое!

Я остановился, направляя магию вглубь. И почувствовал. Вибрации, не похожие на естественные. Словно что-то прокладывало путь сквозь породу, поднимаясь к поверхности. И это «что-то» двигалось прямо к нам.

* * *

Вскоре магофон завибрировал. Сообщение от Маркова: «На месте. Приступаем».

Прошло ещё двадцать минут томительного ожидания. Солнце поднялось выше, и порт начал оживать — где-то сильно вдали послышались первые голоса докеров.

Магофон завибрировал — сообщение от Прохора: «Начинаем».

— Статус! — прошептала она через амулет связи.

— Княжна! — в ухо ударил встревоженный голос Соколова. — Тут сложная схема! Три независимых детонатора, дублирующие цепи и предохранители. Нужно ещё хотя бы пятнадцать минут!

Засекина скрипнула зубами. До назначенного времени «встречи» оставался час, но враги в складе уже начали готовиться — она видела, как подъезжают дополнительные машины с бойцами. Если кто-то из них решит пристально изучить баржу или поймёт, что Платонов не явится…

— У вас десять минут, не больше! — отрезала она и повернулась к бойцам. — План не меняется. Атакуем!

Северные Волки давно уже заняли огневые позиции. Ярослава подняла руку, концентрируя воздушные потоки. Рядом с ней Безбородко уже формировал огненный шар размером с тыкву.

— Огонь! — скомандовала княжна.

Воздушное копьё разорвало утренний воздух, пробив стену склада насквозь. Следом ударил огненный снаряд Безбородко, взрываясь внутри здания фонтаном пламени. Гранатомёты Северных Волков выплюнули свой смертоносный груз — три взрыва потрясли склад, обрушив часть крыши.

Из пробоин повалил дым, послышались крики раненых. Несколько человек выбежали наружу, объятые пламенем.

— Вперёд! — Ярослава первой ринулась в атаку, активируя свою фирменную технику. Вихревой клинок окутал родовой меч «Бурю» режущими потоками воздуха. Первый же противник даже не успел крикнуть — голова слетела с плеч, словно срезанная гигантской бритвой.

Увидев сигнал к атаке, метаморф сложил крылья и камнем ринулся вниз. На высоте десяти метров его тело начало меняться — но не в обычного зверя, а в нечто куда более жуткое.

Кости с хрустом удлинялись, мышцы вздувались неестественными буграми. Перья втягивались в кожу, которая тут же покрывалась хитиновыми пластинами цвета старой кости. Конечности вытягивались, становясь непропорционально длинными, как у богомола. За три секунды обычный орёл превратился в трёхметровую химеру весом под полтонны.

Чудовище пробило ослабленную взрывами крышу. Доски и черепица разлетелись фонтаном. Крестовский обрушился прямо в центр группы наёмников. Его голова, усеянная десятками разнокалиберных глаз, видела одновременно во всех диапазонах — инфракрасные, ультрафиолетовые, обычные человеческие. Один бандит попытался зайти сзади, но химера, не поворачиваясь, пронзила его когтистой конечностью длиной в два метра. Второй выстрелил в упор — пули отскочили от хитиновой брони. Крестовский подхватил стрелка передними лапами и разорвал пополам одним движением, как богомол разрывает добычу.

Наёмники в панике отшатнулись от кошмарного существа. Кто-то закричал что-то нечленораздельное, увидев, как десятки глаз синхронно фокусируются на новых целях.

Одновременно Северные Волки хлынули через пробоины в стенах. Склад взорвался хаосом. Выстрелы, крики, звон стали. Ярослава неслась через поле боя, оставляя за собой кровавый след. Риск взрыва баржи висел над ней дамокловым мечом, но отступать было некуда. Оставалось только верить, что Соколов и Марков успеют.

Глава 9

Матвей Крестовский в боевой форме больше не напоминал живое существо — скорее ожившее возмездие. Хитиновые пластины на его теле двигались независимо друг от друга, создавая волнообразный эффект. Метаморф не рычал и не угрожал — работал молча, методично, с пугающей эффективностью. Его удары были выверены до миллиметра — когти пробивали точки, где броня стыковалась со шлемом, где ремни оставляли незащищённые участки. Двое наёмников открыли огонь из автоматов, но Крестовский просто развернулся боком, подставив самую толстую часть панциря, и продолжил движение, сметая противников взмахом массивной конечности.

— Убейте эту тварь! — заорал кто-то из наёмников, но паника уже охватила их ряды.

Ярослава не упустила момент замешательства. Её эспадрон, окутанный Вихревым клинком, прорезал путь через дезориентированных противников, бегущих прочь от здания. Режущие потоки воздуха рассекали не только плоть — они перерубали стволы автоматов, разрезали бронежилеты, как бумагу. Княжна двигалась с грацией танцовщицы и точностью хирурга. Каждый взмах клинка находил цель и оставлял на её мести истекающие кровью ломти мёртвого мяса.

— Северные Волки, за мной! — скомандовала она, врываясь через пробоину в стене склада.

Внутри царил хаос. Огонь от снаряда Безбородко пожирал ящики и мешки с неизвестным содержимым, дым застилал обзор. Но Засекина чувствовала движение воздуха — её магия позволяла «видеть» через потоки. Семь фигур сгруппировались в дальнем конце склада, формируя оборонительный периметр.

В центре стоял Карим Мустафин по прозвищу Скорпион — смуглый мужчина лет сорока с острыми, словно вырезанными из камня чертами лица. Холодные чёрные глаза оценивающе изучали противников.

Ярослава мысленно выругалась — семеро магов против троих с её стороны. Они явно успели воздвигнуть защитные барьеры в момент первой атаки, иначе огненный снаряд Безбородко и взрывы гранатомётов разнесли бы их в клочья. Опытные, чёрт их дери. С другой стороны, изначально их было двенадцать, так что во всём есть ложка мёда.

На руках Скорпиона уже формировались огненные сферы — не простое пламя, а концентрированная плазма, способная прожечь сталь. Княжна знала его репутацию — Магистр третьей ступени, специалист по массовому уничтожению.

— Рыжая с мечом, — оценивающе произнёс он, и губы растянулись в хищной улыбке. — Не знаю, кто ты такая, но судя по технике — не простая наёмница. Жаль, что не успеем познакомиться. Я предпочту сжечь тебя заживо прямо здесь.

Рядом с ним выстроились шестеро магов разного уровня — два гидроманта, аэромант, геомант и ещё двое с неопределённой специализацией. Все готовые к бою, все опытные убийцы.

Безбородко первым атаковал, выпустив веер огненных стрел. Геомант противника поднял каменную стену, блокируя атаку. В тот же момент гидроманты создали водяные хлысты, пытаясь сбить княжну с ног. Ярослава взмыла вверх на воздушных потоках, уходя от удара.

Крестовский, закончивший разбираться с остатками бойцов, переключился на новые цели. Его множественные глаза мгновенно оценили расстановку сил. Химера издала утробный рёв и бросилась на магов, но аэромант создал воздушную стену, отбросив метаморфа назад.

— Валькирии! — рявкнула Ярослава.

И в ту же секунды женский отряд, оставшийся снаружи, открыл стрельбу через пробоины в стенах. Шквал прицельных выстрелов с нескольких направлений одновременно заставил магов спешно искать укрытие. Они укрылись за импровизированными барьерами, но это дало Северным Волкам возможность занять более выгодные позиции.

Тогда Безбородко и Засекина атаковали синхронно. Степан обрушил на геоманта противника концентрированный огненный молот, заставив того усилить каменную защиту. В тот же момент Ярослава создала воздушное копьё, пробив ослабленный барьер аэроманта.

Щиты дрогнули на долю секунды — но этого хватило. Снайперская пуля Северных Волков вошла аэроманту в висок, разнося половину черепа. Второй выстрел пробил горло одному из гидромантов — он рухнул, захлёбываясь кровью. Третий маг получил пулю в грудь, пробившую лёгкое.

— Прикрыться! — заорал геомант, пытаясь восстановить защиту.

Но Валькирии уже вели прицельный огонь с трёх направлений. Оставшиеся маги метались между укрытиями, пытаясь одновременно держать барьеры и отбиваться от атак. Завязалась ожесточённая перестрелка, где магические щиты трещали под градом пуль, а каждая брешь означала чью-то смерть.

Один из магов, худощавый мужчина с трясущимися руками, вдруг выхватил небольшое устройство — радиоуправляемый детонатор.

— Вы здесь подохнете! — истерично выкрикнул он. — Баржа взлетит, и половина города…

Ярослава среагировала мгновенно. Воздушное копьё пронзило руку мага, выбив детонатор, но но было поздно.

Мигающее устройство покатилось по полу.

Сигнал ушёл.

* * *

Евдоким Соколов работал в сумраке трюма, полагаясь тусклый свет, тактильные ощущения и память. Холодная вода Волги просачивалась сквозь щели в обшивке баржи, но бывший десятник не обращал внимания на дискомфорт. За двадцать лет службы в Стрельцах он обезвредил десятки взрывных устройств, но никогда ещё ставки не были столь высоки.

Первый детонатор обнаружился между бочками с хлором. Соколов осторожно вскрыл корпус устройства, нащупывая микросхемы и провода. Электронная начинка заставила его присвистнуть — подобные компоненты производил только Шанхайский Бастион, и стоили они целое состояние. Три независимые цепи с дублированием, радиоприёмник для дистанционного сигнала, литиевая батарея повышенной ёмкости. Кто-то выложил огромные деньги за эти детонаторы — в Содружестве такую электронику можно было пересчитать по пальцам. Явно не хотели, чтобы эта бомба дала осечку.

— Умники херовы… — пробормотал сквозь зубы Евдоким, аккуратно отсоединяя провод от электрического капсюля.

Рядом Фёдор Марков поддерживал ледяную ауру, маскирующую их тепловые следы. Криомант молчал, но Соколов чувствовал его напряжение. Седина в висках Маркова серебрилась в слабом свете, пробивающемся сквозь щели.

Второй детонатор прятался глубже — среди канистр с аммиаком. Евдоким продирался к нему через лабиринт химикатов, стараясь не задеть ничего лишнего. Время поджимало.

— Седьмая минута, — прошептал Марков через амулет связи.

Пальцы Соколова двигались с хирургической точностью. Отсоединить питание от радиомодуля, изолировать капсюль-детонатор, разомкнуть основную цепь. Второе устройство замолчало.

— Где третий? — Евдоким огляделся, вытирая пот со лба.

Криомант указал в дальний угол трюма. Там, за штабелем ящиков с неизвестным содержимым, мигал красный светодиод. Бывший десятник бросился вперёд, но замер на полпути. В ухе затрещал амулет связи — помехи, характерные для активации радиопередатчика.

Но Фёдор уже действовал. Криомант почувствовал электромагнитный импульс раньше — годы боевого опыта научили его распознавать опасность на уровне инстинктов. Температура в трюме обрушилась вниз ещё до того, как Соколов открыл рот. Иней покрыл металлические поверхности, воздух превратился в морозное облако.

— Марков! — крикнул Соколов, но криомант уже направлял всю силу на третий детонатор, замораживая его изнутри.

Евдоким видел, как устройство «заикается» — красный диод замигал хаотично, микросхемы получили команду, но литиевая батарея промороженная до самых недр отказалась выдавать ток. Транзисторы покрылись инеем изнутри, конденсат превратился в лёд, блокируя контакты. Электрический импульс так и не достиг капсюля.

— Держи холод! — Соколов рванул к замёрзшему детонатору.

Устройство всё ещё пыталось выполнить команду — светодиод мигал с перебоями, схема билась в попытках активироваться. Бывший десятник выдернул батарею, разорвав питание. Детонатор окончательно умер.

— Готово, — выдохнул Евдоким, оседая на ящик. — Княжна, баржа обезврежена.

* * *

Пиромант сплёл руки в сложном жесте. Температура в складе начала стремительно расти. Воздух задрожал от жара. Деревянные балки под потолком задымились.

В ухе Засекиной раздался голос Соколова, оповещающий об успешном разминировании судна. Это радовало, а вот происходящее на складе — ни капли.

— Сгорите все! — Карим выбросил руки вперёд.

Стена огня высотой в три метра покатилась через весь склад. Это была не просто огненная волна — это было движущееся пекло, плазменный вал температурой под тысячу градусов. Деревянные балки вспыхивали ещё до соприкосновения с пламенем, металлические крепления вскипали и струились вниз алыми тягучими каплями… Северные Волки в панике отпрянули назад, чувствуя, как опаляющий жар обжигает лица даже на расстоянии.

Однако Ярослава не дрогнула. Княжна воткнула родовой меч в каменный пол — клинок вошёл на треть лезвия, словно в масло. Подняв обе руки, она призвала всю мощь своего дара. Воздух вокруг неё не просто завихрился — он превратился в невидимый ураган, вращающийся с такой скоростью, что пыль и обломки образовали видимую стену. Огненная волна врезалась в этот барьер и отхлынула подобно воде, разбивающейся о скалы.

— Думаешь, твой ветерок спасёт? — прорычал Скорпион, сплетая пальцы в сложной комбинации. Температура поднялась ещё выше — каменный пол начал раскалываться. — Я выжигал целые здания! Я превращал отряды Стрельцов в обугленные скелеты за секунды!

Засекина чувствовала, как её защита трещит по швам. Жар был таким интенсивным, что воздушные потоки начинали ионизироваться. Ещё немного — и её барьер рухнет. Но вместо отступления княжна сделала то, чего Карим не ожидал.

Она начала создавать вакуум. Не просто разреженный воздух — абсолютную пустоту. Это была техника, неподвластная большинству аэромантов, настолько сложная, что из сотни её могли освоить единицы. Требовалось не просто вытянуть воздух — нужно было создать непроницаемую границу, удерживающую атмосферное давление снаружи. Малейшая потеря концентрации — и воздух хлынет обратно с силой взрывной волны.

Кровь из носа Ярославы потекла уже через три секунды. Вены на висках вздулись от напряжения. Создать вакуум в радиусе пяти метров и удерживать его — это было на грани невозможного для Мастера второй ступени. Но против пироманта это была единственная настоящая контрмера. Серебряная пуля против оборотня.

Пламя вокруг мага дрогнуло, затанцевало, пытаясь найти топливо для горения. Огненные змеи, которые он создавал, гасли, не успев сформироваться. Карим попытался усилить атаку, влив больше магической энергии, но физика была неумолима — без кислорода даже магическое пламя умирало.

— Что ты… — Скорпион попытался вдохнуть, но лёгкие схлопнулись от разницы давления.

Ярослава сжала кулак, и вакуумная сфера сжалась до размера человеческого тела. Княжна дрожала от усилия — удерживать такой объём пустоты против давления целой атмосферы было как держать на плечах каменную плиту. Она выбрасывала весь свой резерв, каждую крупицу магической энергии. Воздух вокруг завыл, устремляясь к границам вакуума, но не мог пробиться сквозь её волю. Глаза Карима вылезли из орбит, из носа и ушей потекла кровь — внутреннее давление разрывало капилляры. Могущественный Магистр третьей ступени, способный испепелить десятки людей, задыхался как рыба на берегу. Вся его сила, все заклинания были бесполезны без воздуха.

Ярослава знала — у неё секунды до полного истощения. Подхватив свой меч, княжна одним рывком преодолела расстояние до задыхающегося Скорпиона, прорвавшись сквозь утихающее пламя. Эспадрон вошёл между рёбер противника с ювелирной точностью и наискосок взрезал корпус, развалив Карима Мустафина на две части.

Засекина сделала шаг назад и упала на колени. Магическое истощение ударило как кувалда — голова раскалывалась, перед глазами плыли чёрные пятна. Кровь теперь текла не только из носа, но и из ушей. Руки дрожали так сильно, что она едва удержала меч. Попытка призвать хоть каплю магии отозвалась жгучей болью в висках. Резерв был выжат до дна — ещё несколько секунд удержания вакуума, и она потеряла бы сознание. Или хуже.

— Командир! — один из Северных Волков подхватил её под руку. — Держись!

Смерть лидера сломила сопротивление оставшихся магов. Двое попытались сбежать, но были сражены меткими выстрелами. Остальные сдались, бросив оружие.

Зачистка заняла ещё десять минут. Северные Волки методично проверяли каждый угол склада, добивая раненых наёмников. Крестовский вернулся в человеческую форму, тяжело дыша. Удерживание трансформации столько долго далась ему нелегко.

— Княжна, — раздался в ухе одного из снайперов. — Полиция приближается!

— Как вовремя «опаздывают», — с трудом усмехнулась Засекина, дрожащей рукой вытирая кровь с клинка. — Видимо, договорённость с начальником участка сработала. Собирайте наших раненых, оружие противника — тоже. У нас пять минут.

* * *

Раиса Лихачёва прижалась к каменной стене крепости, наблюдая за хаосом боя. Взрывы мин во внутреннем дворе создали достаточно суматохи — защитники бегали туда-сюда, пытаясь потушить пожары и организовать оборону против атакующих с двух сторон сил. Идеальный момент для её работы.

Тенебромантка положила ладонь на собственную тень, отброшенную утренним солнцем на выщербленный известняк. Холод пробежал по пальцам, словно она погрузила руку в ледяную воду. Сумрак под её прикосновением стал плотным, вязким, как густая смола. Раиса сделала глубокий вдох и шагнула вперёд — не по земле, а внутрь собственной тени.

Мир вывернулся наизнанку. Привычные краски исчезли, сменившись оттенками серого и чёрного. Звуки боя стали приглушёнными, далёкими, словно доносились из-под толщи воды. Это была изнанка реальности — царство теней, где свет существовал лишь как бледное воспоминание.

Странное дело — в детстве Раиса боялась мрака. Плакала, когда мать гасила свечу, придумывала чудовищ в углах комнаты. Теперь она понимала: ребёнок был прав. В темноте действительно живут чудовища. Просто одним из них оказалась она сама.

Парадокс в том, что став таким кошмаром, Раиса обнаружила — обычные люди сами постоянно стремятся в тень. Они прячутся от солнца под навесами, выбирают тёмные углы в трактирах, закрывают глаза в моменты страха или боли. Инстинктивно тянутся туда, где свет не может их достать. Может, потому что где-то глубоко внутри каждый знает правду: самые страшные вещи происходят не в темноте, а при ярком свете. Под лампами операционных, в залитых солнцем дворах, при вспышках выстрелов.

Раиса поняла это ещё в подвалах Фонда. Тени были единственным местом, где можно было спрятаться от боли. Не физически, эксперименты продолжались так или иначе, но ментально. Она научилась проваливаться сознанием в темноту углов камеры, пока её тело корчилось на столе. Не так давно Зарецкий просто дал форму тому, что уже было сломано и перестроено. Теперь она могла делать телом то, что раньше делала только разумом — прятаться в изнанке мира.

И всё же Лихачёва не тратила время на сантименты по этому поводу. Что толку размышлять о превратностях судьбы? У неё есть способность, которая делает её ценной для воеводы. Есть долг перед человеком, вытащившим её из ада. Есть работа, которую нужно выполнить. В конце концов, многие платят за силу куда большую цену и получают куда меньше. Хотя бы её монстры служили правильной цели.

Она скользила вдоль стены, перетекая из мрак во мрак. Каждый камень, каждая неровность отбрасывали свои маленькие островки тьмы, и Раиса прыгала между ними, как по камням через бурную реку. Её усиленное тело двигалось с нечеловеческой грацией — улучшения позволяли контролировать каждую мышцу с абсолютной точностью.

Раиса проскользнула через тень дверного проёма и оказалась внутри северной башни. Она помнила свой доклад воеводе — четверо охранников. Сейчас женщина видела только троих. Первый стоял у бойницы, наблюдая за дворовой суматохой, прячась от взрывов и стрельбы. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне утреннего света. Второй и третий переговаривались у лестницы, ведущей наверх.

— … к чёрту это всё, Саид! Там Скалолаз со своими головорезами, а у нас тут один пленный полудохлый.

— Заткнись и стой на посту. Волкодав сказал охранять — значит, охраняем. Хочешь под пули — твоё дело, но я отсюда никуда не пойду. Здесь хотя бы стены есть.

«Где четвёртый?» — мысленно напряглась Лихачёва, осматриваясь. Может, поднялся проверить пленника? Или спустился за подкреплением? В любом случае, нужно действовать быстро.

Тенебромантка материализовалась из мрака за спиной первого охранника беззвучно, как дыхание смерти. Левый кинжал из Сумеречной стали вошёл между третьим и четвёртым рёбрами, пронзая сердце. Правый перерезал горло прежде, чем жертва успела издать хоть звук. Тенебромантка подхватила падающее тело, аккуратно опуская его в угол, где сумрак был особенно густым.

Двое у лестницы всё ещё разговаривали. Лихачёва погрузилась обратно в царство теней и заскользила по стене, обходя их сбоку. Расстояние между ними — метра три. Слишком далеко, чтобы достать обоих одновременно. Придётся рискнуть.

Она вынырнула между ними, как акула из глубины. Правый кинжал вспорол горло второму охраннику снизу вверх. Кровь брызнула фонтаном, заливая каменные ступени. Третий успел развернуться, вскинуть автомат, но Раиса уже была в движении. Её усиленные мышцы сократились с такой силой, что бросок больше походил на выстрел. Левый кинжал пробил охраннику глаз и показался из затылка на половину длины.

«Слишком громко», — мысленно выругалась тенебромантка, слыша, как тело с грохотом падает на ступени. Она замерла, прислушиваясь. Сверху донёсся топот — четвёртый охранник спускался проверить, что за шум.

Через миг на площадке третьего яруса показался мужчина в потрёпанной форме песчаного камуфляжа. Невысокий, худощавый, с острыми чертами лица и внимательными карими глазами. Он остановился в пяти шагах от Раисы, и его губы растянулись в неприятной улыбке.

— Так-так-так, одарённая, значит, — произнёс он с лёгким восточным акцентом. — Позволь показать тебе наше гостеприимство.

Лихачёва не ответила. Она метнулась вперёд, целясь правым кинжалом в горло. Лезвие прошло сквозь плоть без сопротивления — слишком легко. Фигура мужчины расплылась, как дым.

Иллюзия!

Вокруг неё стояли уже четыре одинаковых охранника. Все улыбались той же неприятной улыбкой. Все подняли автоматы.

— Я — Назим, — произнесли они хором, — из школы Самарканда. И ты только что совершила последнюю ошибку в своей жизни.

Раиса нырнула в тень, но копии Назима были везде. Она выныривала то тут, то там, нанося удары, но кинжалы проходили сквозь пустоту. Десять копий. Пятнадцать. Двадцать. Коридор башни заполнялся призрачными фигурами.

«Где же настоящий?» — лихорадочно думала тенебромантка, чувствуя, как невидимые нити начинают опутывать её сознание. Иллюзионист плёл ментальную паутину, пытаясь поймать её разум в ловушку. Голова закружилась. Стены начали расплываться.

— Сдавайся, — прошептали два десятка голосов. — Ты не можешь победить то, чего не существует.

Раиса покачнулась, опираясь о стену. Ментальное давление усиливалось. Ещё немного, и она потеряет способность отличать реальность от миража. И тут её взгляд упал на пол, освещённый косыми лучами солнца из бойницы.

Тени. Все копии стояли в освещённых местах, но ни одна из них не отбрасывала тени. Кроме одной фигуры у лестницы — от неё на ступени падала чёткая тёмная полоса.

Иллюзии не отбрасывают теней!

Она сделала вид, что покачнулась сильнее, изображая слабость и провалилась в собственную тень, вынырнув прямо за спиной иллюзиониста.

Кинжал из Сумеречной стали пронзил его между лопаток. Иллюзионист дёрнулся, пытаясь обернуться, но тенебромантка уже обхватила его второй рукой, приставив лезвие к горлу.

— Ты забыл про тени, — прошептала она, и полоснула.

Все иллюзии исчезли разом.

Раиса перешагнула через тело и толкнула тяжёлую дубовую дверь камеры. В углу на грязной лежанке сидел Святослав Волков — избитый, с запёкшейся кровью на лице, забинтованной левой рукой, где, очевидно, не хватало мизинца. При виде тенебромантки он попытался подняться, но тут же покачнулся.

— Тихо, — Лихачёва подхватила его под руку. — Я от Прохора. Идти сможете?

— Смогу, — прохрипел Святослав сквозь разбитые губы. — Просто… дайте минуту.

Раиса кивнула, прислушиваясь к звукам боя снаружи. Операция шла по плану, но им всё ещё предстояло выбраться из этой крепости живыми. Она осторожно помогла журналисту встать, позволяя ему опереться на своё плечо.

— Держитесь за меня, — приказала тенебромантка. — И что бы ни случилось — не отпускайте.

* * *

Земля под нашими ногами задрожала сильнее. Камни посыпались со склона, а затем в десяти метрах от нас взорвался фонтан песка и щебня. Из-под земли показалось нечто чудовищное — сегментированное тело толщиной с железнодорожный вагон, покрытое хитиновыми пластинами цвета мазута. Древний Бездушный в форме монументального червя. Жнец…

— Пузырь! — заорал кто-то из вражеских бойцов.

Так вот о чём говорили снайперы на стене. Не метафора, а вполне реальная тварь, обитающая в этих песках. Существо поднялось на добрых пятнадцать метров, раскрывая круглую пасть-воронку, усеянную концентрическими рядами зубов. Внутри пульсировало багровое свечение Эссенции.

Древние, эти проклятые твари, всегда принимали уродливые формы, идеально приспособленные к местности — в болотах становились гигантскими пиявками, в лесах — чем-то вроде пауков, а здесь, в пустыне, этот Жнец превратился в исполинского червя, способного месяцами прятаться под песками.

Но что-то было не так. Червь покачивался, поворачивая массивную голову из стороны в сторону, словно прислушиваясь. Глаз я не видел — ни одного. И тут меня осенило.

— Он слепой! — крикнул я Василисе. — Охотится на вибрации! Мой Сейсмический импульс привлёк его!

Геомантка мгновенно поняла мою мысль. Мы переглянулись, и в её глазах мелькнула та же идея.

— Восточная сторона, — прошептала она. — Где Скалолаз и люди Волкодава.

— Точно. На счёт три.

Я положил ладони на камень, Василиса сделала то же самое рядом. Наша магия потекла вглубь породы, но не хаотично, а направленно. Мы создавали ритмичные вибрации и направляли эти волны в сторону восточных ворот, где БТР Скалолаза вёл огонь по защитникам крепости.

Червь замер. Его массивная голова резко развернулась на восток. Существо издало низкий, вибрирующий звук, от которого заложило уши, и нырнуло обратно в песок. Земля вздулась волной, помчавшейся к месту сражения между двумя бандами.

— Вперёд! — скомандовал я. — Пока он отвлёкся!

Мы рванули вверх по импровизированному склону. До пролома оставалось несколько метров, когда снизу донёсся грохот и крики ужаса. Я обернулся на секунду, глянув на запад. Похоже, червь вырвался из земли прямо под БТРом Скалолаза. Бронемашина взлетела в воздух, как игрушка. Пузырь поймал её в пасть и сжал. Металл смялся с жутким скрежетом, превратившись в консервную банку. Из щелей потекла кровь.

— Не останавливаться! — рявкнул я, первым влетая в пролом.

Внутренний двор крепости представлял собой хаос. Взрывы мин разворотили половину построек. Горели склады боеприпасов, создавая завесу чёрного дыма. Защитники метались между укрытиями, пытаясь одновременно отбиваться от людей Скалолаза и спасаться от червя.

Навстречу выбежала группа бойцов Волкодава — человек десять с автоматами. Я активировал Металлический вихрь. Все металлические предметы в радиусе тридцати метров откликнулись на мой призыв — гильзы, осколки, куски арматуры, даже пряжки ремней. Они взмыли в воздух, формируя вращающееся облако острых фрагментов.

— На землю! — крикнул я своим.

Мои бойцы упали ничком. Враги не успели среагировать. Металлический смерч обрушился на них со скоростью пули. Кровавое месиво за секунды — разорванная плоть, перемолотые кости. Кто-то попытался убежать, но вихрь настиг его, превратив в неузнаваемое нечто.

Тимур выпустил веер огненных стрел в группу снайперов на крыше казармы. Василиса и Вельский создали каменные шипы под ногами наступающих. Ольтевская-Сиверс защитила Ярослава и Севастьяна магическим барьером. Игнат и Дмитрий вели подавляющий огонь из пулемётов, прикрывая наши фланги.

Защитники Алтынкалы пытались организовать оборону, но мы ударили как молот по наковальне. Из казарм выбегали всё новые группы — двадцать, тридцать, пятьдесят человек. Но в узких проходах между горящими зданиями их численное превосходство не имело значения. Я расширил радиус Металлического вихря, превратив весь двор в мясорубку. Осколки, гвозди, обломки арматуры — всё это неслось по спирали, разрывая тела. Усиленные Зарецким гвардейцы методично уничтожали врагов. Пулемёты в руках Ермакова и Молотва стреляли без остановки почти на расплав стволов. Полина с Элеонорой создали водные плети, которыми дотягивались до самых дальних целей. За первые три минуты боя мы уничтожили не меньше сотни защитников — они просто не были готовы к атаке изнутри, к магии такой силы, к профессиональным бойцам, знающим своё дело.

С восточной стороны червь продолжал сеять разрушения. Он хватал людей Скалолаза целыми группами, перемалывая в своей пасти-мясорубке. Защитники крепости пытались отогнать его залпами из гранатомётов — видимо, так они и поступали раньше, когда Пузырь подбирался слишком близко. Но сейчас тварь была в ярости, а главное — отвлечена множеством целей.

Я заметил Волкодава на крепостной стене. Он что-то кричал в амулет связи, размахивая руками. Рядом с ним стояла пара охранников с винтовками.

— Гаврила, Евсей! — указал я на Хасана. — Охрану снять!

Два выстрела почти слились в один. Охранники рухнули. Волкодав дёрнулся к лестнице, но я уже был в движении под Воздушным шагом. Несколько секунду, и я буквально пронёсся по внутреннему двору крепости, оставляя за собой столб пыли. При виде меня Хасан попятился, выхватывая пистолет.

Я даже не стал уклоняться. Просто направил пули в сторону, изменив их траекторию. Волкодав выстрелил всю обойму, но ни одна пуля не достигла цели. Когда затвор щёлкнул вхолостую, я использовал металломантию.

Пистолет в руке Хасана внезапно потёк и сжался, словно тиски. Раздался хруст — кости ладони ломались под давлением сминаемого металла. Волкодав завизжал, падая на колени.

— Больно? — я наклонился к нему. — Считай это авансом, — я усилил давление на сломанную кисть. — Полный счёт предъявлю позже.

Металлические обломки со всего балкона — осколки, куски арматуры, гильзы — превратились в импровизированные клинья. Я вбил их в пол сквозь полы его белого пиджака, пригвождая Хасана к месту. Ещё два клина с хрустом прошили кисти, фиксируя руки и вызывая новый мучительный вой.

В этот момент снаружи раздался особенно громкий взрыв. Червь пробил восточную стену, преследуя остатки банды Скалолаза. Но теперь тварь двигалась медленнее, на её боках виднелись ожоги от гранатомётов.

— Никуда не уходи, — бросил я, нащупывая пальцем амулет связи. — Тимур! — Видишь ящики с артиллерийскими снарядами у южной стены?

Каким чудом они уцелели под дождём из моих мин, оставалось только догадываться, но я был благодарен судьбе.

— Вижу!

— Смотри внимательно. Сам поймёшь!

Я протянул руку, и двухсоткилограммовый ящик взмыл в воздух, вращаясь. Металлическая оболочка снарядов отзывалась на мою волю, позволяя идеально контролировать траекторию. Червь поднялся ещё выше — двадцать метров чистой мощи и голода. Пасть раскрылась, обнажая спиральные ряды зубов, уходящие в багровую бездну глотки.

Я ждал. Ещё секунда. Ещё одна. Вот!

Ящик полетел по идеальной дуге, как снаряд из катапульты. Он влетел точно в центр пасти, исчезая в пульсирующем багровом свечении. Червь инстинктивно сглотнул — рефлекс хищника.

— Тимур, сейчас!

Пиромант поднял обе руки. Воздух вокруг него задрожал от жара. Между его ладонями сформировалась не просто огненная сфера — настоящая миниатюрная звезда, белая от температуры. С рёвом Тимур выпустил сгусток плазмы.

Огненная комета прочертила небо, влетая следом за ящиком. На мгновение ничего не происходило. Червь начал погружаться обратно в песок.

А затем его тело вздулось изнутри. По сегментам пробежала волна — детонация пошла по цепочке. Багровое свечение стало ослепительно ярким, пробиваясь сквозь хитиновую броню.

Взрыв был апокалиптическим. Ударная волна сбила меня с ног, швырнув прочь с крепостной стены. Грохот заложил уши. Всё здание содрогнулось. Редкие стёкла не просто выбило — они превратились в пыль. Каменная кладка треснула.

Когда я поднялся, половины червя просто не существовало. Верхняя часть испарилась. Остальное разметало на сотни метров — дымящиеся куски хитина размером с дверь втыкались в стены, падали с неба чёрным дождём.

Наступила оглушительная тишина. Даже ветер замер, словно сама пустыня затаила дыхание. Единичные остатки защитников крепости бросали оружие, поднимая руки. Люди Скалолаза — те немногие, кто уцелел — бежали в пустыню, бросив технику.

Матерясь сквозь зубы, я вновь поднялся на крепостную стену. Василиса и остальные уже собирались во дворе.

— Двести человек гарнизона, — начал я, оглядывая захваченного наркобарона. — Заминированные подступы. И даже дикий Жнец в качестве сторожевого пса. Многовато для охраны собственной задницы, не находишь?

Хасан молчал, но в его взгляде мелькал страх, смешивающийся с ненавистью.

— И главное — баржа с химикатами в Астрахани, — продолжил я. — Тонны хлора и аммиака. Взрыв уничтожил бы полквартала, не меньше. Сотни трупов мирных жителей. И все решили бы, что это я устроил теракт, спасая двоюродного брата. Умно. Но слишком умно для обычного отморозка.

— Я не знаю ни о какой барже, — попытался соврать Волкодав.

— Тогда ты бесполезен и отправишься вслед за червём.

Хасан сглотнул и выдавил:

— Думаешь, я из тех, кто сдаёт партнёров? — он пытался звучать надменно, вот только дал петуха.

— Думаю, ты из тех, кто ценит свою шкуру, — я создал небольшой металлический смерч вокруг своей руки, заставив осколки металла кружиться с жужжанием. — И у меня есть брат, которому отрезали палец. Так что моё терпение не безгранично.

— Прохор, — окликнула меня Василиса. — Раиса вернулась. Со Святославом.

Я обернулся. Тенебромантка поддерживала моего двоюродного брата. Святослав выглядел скверно — синяки, разбитая губа, повязка на левой руке там, где отрезали палец. Но он был жив.

— Прошка! — прохрипел брат, пытаясь улыбнуться. — Как же я рад тебя видеть.

— Вот только нам стоит прекратить встречаться при таких обстоятельствах, кузен, — я ответил ему горькой улыбкой.

А потом повернулся обратно к Волкодаву.

— Итак, где мы остановились? Правильно, на вопросе о твоих работодателях. Или партнёрах. Или тех, кто дёргает за ниточки.

Хасан облизнул губы и ответил:

— Баржа… это была не моя идея. Это пришло сверху. От тех, кому нужно было убрать тебя чужими руками и повесить на тебя клеймо террориста.

— Имя, — потребовал я.

— Ладно, ладно. Ладно! Вот как всё было…

Глава 10

Некоторое время назад

Князь Михаил Фёдорович Сабуров склонился над бумагами, изучая отчёты о сборе налогов. Ручка шуршала по листу, оставляя размашистые пометки на полях. После убийства Веретинского и захвата власти забот прибавилось втрое — приходилось одновременно укреплять шаткое положение, успокаивать союзников и держать в узде недовольных бояр. Кисловский продолжал косо смотреть на нового князя, даже заполучив в свою власть таможню, Белозёров чудил на обещанной ему должности казначея, а Ладыженская не угомонилась даже после публичной реабилитации казнённого сына. Ещё и проклятая диверсия против Сергиева Посада висела дамокловым мечом.

Дверь кабинета приоткрылась после тихого стука. В проёме показался старый слуга, служивший ещё отцу Сабурова.

— Ваша Светлость, прошу прощения за беспокойство.

— Что такое, Семён? — князь не поднял головы от документов.

— В приёмной уже второй день сидит человек из Восточного Каганата. Настаивает на аудиенции с вами лично.

— Ну и пусть сидит дальше. У меня нет времени на каждого проходимца из степей.

Слуга помялся, переступив с ноги на ногу.

— Он утверждает, что тема разговора касается… Прохора Платонова, Ваша Светлость.

Перо замерло над бумагой. Сабуров медленно поднял голову, впиваясь внимательным взглядом в слугу.

— Платонова?..

— Так точно. Вы же приказали докладывать обо всём, что связано с маркграфом, как о приоритетном деле.

— Приведи его, — бросил Сабуров после недолгого раздумья. — И пусть советник Акинфеев будет рядом.

Через десять минут в кабинет вошёл незнакомец. Мужчина лет сорока, смуглый, с резкими чертами лица, будто выточенными резцом скульптора. Высокие скулы, тонкие губы, орлиный нос — типичная внешность выходца из южных земель. Но больше всего Сабурова поразили глаза — чёрные, как антрацит, немигающие, изучающие князя с холодным расчётом хищника.

Сабуров невольно поёжился, мысленно благодаря себя за предусмотрительность. В отличие от безумного Веретинского, предпочитавшего одиночество в своей паранойе, новый князь всегда держал при себе двух боевых магов-охранников. Сейчас они стояли у стены, внешне расслабленные, но готовые среагировать на любую угрозу.

— Приветствую Вашу Светлость, — гость поклонился, но не слишком низко. — Меня зовут Карим Мустафин. Я представляю интересы уважаемого Хасана Рашидовича, влиятельного человека из Восточного Каганата.

Советник Акинфеев, седой мужчина с острым взглядом, наклонился к уху князя и торопливо зашептал:

— Юсуфов Хасан Рашидович, известный как Волкодав. Контролирует большую часть наркоторговли в Восточном Каганате. Имеет связи с криминалом в Сергиевом Посаде, Твери, Астрахани и ряде других портовых городов. Крайне опасен, имеет связи в правительстве Каганата. Официально — успешный торговец солью и специями.

Сабуров кивнул, не сводя глаз с гостя.

— И что же нужно уважаемому Хасану Рашидовичу от Владимирского княжества?

Карим позволил себе лёгкую улыбку, от которой его лицо стало ещё более хищным. Почти стервятник замершей над обессиленной от жажды антилопой.

— Мой господин наслышан о том, сколько… неудобств доставил Вашей Светлости некий Прохор Платонов. Выскочка из глухой деревни, осмелившийся поднять руку на законную власть.

Зубы Сабурова скрипнули. В памяти вновь всплыла череда унижений — похищение среди ночи, когда его вытащили голым из массажного кабинета, дрожащие руки под взглядом ворона с человеческим голосом, вынужденная подпись на налоговых документах. А после — наглый отказ от его великодушного предложения о сотрудничестве, выход Угрюма из-под власти Владимира и публичное оскорбление князя в Эфирнете. Три боярина — Кологривов, Толбузин и Селезнёва — признали Прохора своим сюзереном, уведя свои земли из-под юрисдикции княжества. Их черёд тоже придёт… Каждое воспоминание жгло душу, как раскалённое железо.

Чёрные глаза гостя скользнули по кабинету, отмечая детали. Свежая штукатурка на стене за княжеским креслом, едва заметные следы копоти на потолке, новый ковёр, не успевший пропитаться запахом табака. И самое главное — два боевых мага у стены, чьи руки замерли в полуготовности к плетению заклинаний.

— Говорят, предыдущий князь погиб от… несчастного случая, — Карим сделал едва заметную паузу. — Самовозгорание. Редкая трагедия для пироманта такого уровня.

Воздух в кабинете словно сгустился. Охранники сделали незаметный шаг вперёд, их пальцы чуть заметно засветились магической энергией. Сабуров остался неподвижен, но челюсть напряглась.

— Огненный дар князя Веретинского был нестабилен в последние месяцы, — ровно произнёс князь. — Многие были свидетелями его… вспышек.

— Разумеется, — Карим склонил голову. — Как удачно для Владимира, что нашёлся достойный преемник. Человек напористый. Способный на… трудные решения.

Мустафин неспешно подошёл к окну, демонстративно повернувшись спиной к охранникам — жест либо крайней самоуверенности, либо провокации. Правый маг сделал ещё полшага, готовый среагировать на любое резкое движение.

— Мой господин ценит людей действия, — продолжил Карим, разглядывая вид на город. — Тех, кто не боится взять власть в свои руки, когда это необходимо. Даже если для этого требуется… устранить препятствия.

— К чему вы клоните? — голос Сабурова похолодел.

Карим обернулся, и в его глазах мелькнуло понимание.

— К тому, Ваша Светлость, что мы с вами понимаем друг друга. Оба знаем — иногда для блага многих приходится пожертвовать одним. Будь то безумный правитель или зарвавшийся выскочка.

Левый охранник уже начал плести защитное заклинание, но Сабуров поднял руку, останавливая его.

— Вы играете с огнём, господин Мустафин.

— О, я прекрасно умею обращаться с огнём, — пиромант усмехнулся, — но не волнуйтесь, Ваша Светлость. Мы не враги. Напротив — у нас общая цель. И мой господин предпочитает иметь дело с прагматиками, а не идеалистами. С теми, кто понимает, что власть берут, а не получают в дар.

Зубы Сабурова скрипнули. Этот наглец фактически намекал, что знает правду о смерти Веретинского. Но что более важно — он давал понять, что Волкодаву это безразлично. Даже наоборот — цареубийца им больше по душе, чем законный наследник.

— Продолжайте, — процедил князь сквозь зубы.

— Мой господин намерен… устранить эту проблему. По собственным причинам, разумеется. Но он полагает, что Ваша Светлость захотела бы оказать нам всяческое содействие и, будучи признательна за такую услугу, была бы готова выразить эту признательность… материально.

Сабуров едва не рассмеялся. Наглость степного Кагана не знала границ — Волкодав собирался убить Платонова по своим мотивам, но как истинный торгаш решил попутно найти того, кто щедро заплатит за эту «услугу».

— Восхитительная предприимчивость, — князь откинулся на спинку кресла. — Но если я готов помочь в исполнении задуманного и щедро наградить вашего господина, то операция должна не просто устранить Платонова. Она должна уничтожить его репутацию.

В голове Сабурова крутилась мысль — Платонов уже не раз доказывал живучесть таракана. Пережил ссылку в Угрюмиху, покушения и Гон, вышел победителем из схватки с людьми князя Тереховым и боярином Елецким. Даже если Волкодав потерпит неудачу в убийстве, хотя бы репутация «героя Пограничья» будет подмочена.

— Что именно имеет в виду Ваша Светлость? — Карим слегка наклонил голову.

— Как именно планируется операция?

Мустафин сцепил руки за спиной, прохаживаясь по кабинету.

— План прост и изящен. Мы похитим двоюродного брата Платонова — журналиста Святослава Волкова. Назначим встречу для обмена в Астрахани, где власть моего господина сильна. Платонов явится — родственные узы для него важны, мы это проверяли.

— И там вы его убьёте?

— Разумеется. У нас будет полсотни вооружённых бойцов, дюжина магов, включая меня. Платонов не выберется живым из западни.

Сабуров задумчиво постукивал пальцами по столу. План был неплох, но чего-то не хватало. И тут его осенило.

— А что если… — князь наклонился вперёд, — во время вашей встречи произойдёт «несчастный случай»? Скажем, взрыв склада с химикатами? Астрахань — портовый город, там полно складов с опасными грузами.

Карим прищурился, мгновенно уловив мысль.

— Хлор, аммиак… Если правильно организовать, облако накроет половину квартала. Сотни жертв среди мирного населения.

— И все решат, что это Платонов устроил резню, спасая родственника, — подхватил Сабуров. — Даже если он чудом выживет, клеймо террориста прилипнет навсегда. Содружество не простит массового убийства невинных.

— Блестящая идея, Ваша Светлость.

— Перейдём к практическим вопросам, — Сабуров проигнорировал неприкрытую лесть и демонстративно открыл чистый лист бумаги. — Какую сумму запрашивает ваш господин за эту… услугу?

— Двести пятьдесят тысяч рублей.

Советник Акинфеев едва слышно присвистнул. Даже охранники не смогли скрыть удивления. Михаил Фёдорович медленно поднял взгляд на гостя.

— Четверть миллиона? Ваш господин высоко ценит свои услуги.

— Мой господин оценивает риски, — парировал Карим. — Платонов действительно уничтожил многих своих врагов. Это не простая мишень. К тому же, организация теракта такого масштаба требует серьёзных затрат. Подкуп портовых чиновников, обеспечение путей отхода, оплата молчания свидетелей…

— Допустим, — князь откинулся на спинку кресла. — Условия оплаты?

— Сто тысяч авансом. Для подготовки операции. Остальное — после подтверждения смерти Платонова и успешного проведения «несчастного случая» с химикатами.

— А если операция провалится?

Карим пожал плечами.

— Аванс не возвращается. Риски моего господина. Но поверьте — Хасан Рашидович не привык проигрывать. За последние десять лет он устранил семерых конкурентов, и ни один не избежал своей участи.

— Вы просите огромный аванс без гарантий, — заметил князь.

— Гарантия — репутация моего господина, — в голосе Мустафина появились стальные нотки. — Хасан Рашидович всегда выполняет контракты. Иначе он не контролировал бы половину Восточного Каганата. Но если Ваша Светлость сомневается…

— Я соглашусь на ваши условия, — перебил Сабуров, — при одном дополнении. Пятьдесят тысяч авансом, ещё пятьдесят — после успешного похищения Святослава Волкова как доказательства серьёзности намерений. И сто пятьдесят — после завершения всей операции.

Карим задумался, потирая подбородок.

— Придётся связаться с господином… Но думаю, он согласится. При условии, что химикаты будут доставлены в Астрахань за ваш счёт.

— Разумеется. Владимир обеспечит всё необходимое. У нам есть военные склады, можно организовать «кражу» нужного количества. Документы подправим.

Карим улыбнулся — холодно и хищно.

— Мой господин будет доволен таким поворотом. Но я лично прослежу, чтобы Платонов не покинул Астрахань живым. Этот выскочка заплатит за свою дерзость.

Сабуров мысленно уже записал пироманта в покойники. Слишком много людей пыталось убить Прохора Платонова — и где они теперь? Князь Терехов дискредитирован, боярин Елецкий мёртв, даже признанный Академический совет получил удар такой силы, что решился не беспрецедентный шаг — публичные дебаты. Но в успех теракта с химикатами князь верил. Даже если Платонов выживет, его репутация будет уничтожена безвозвратно.

— Передайте вашему господину, — Сабуров встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Не недооценивайте Платонова. Многие уже совершили эту ошибку, и она стала для них последней. Если вам дорога жизнь — будьте готовы к любым неожиданностям.

— Мы учтём предупреждение Вашей Светлости, — Карим поклонился.

Участники встречи расходились, довольные достигнутым соглашением. Сабуров уже представлял заголовки в Эфирнете: «Террорист Платонов устроил химическую атаку в Астрахани», «Сотни жертв ради спасения одного». А Карим предвкушал момент, когда лично вонзит огненный клинок в сердце дерзкого выскочки.

Ни один из них не подозревал, что через некоторое время княжна Засекина развалит Карима пополам своим эспадроном, а сам Хасан Волкодав окажется пригвождён металлическими клиньями к крепостной стене, моля о пощаде.

* * *

Волкодав закончил свой рассказ, и я почувствовал странное спокойствие. Не ярость, не гнев — ледяную ясность понимания. Сабуров перешёл черту, за которой нет прощения. Готовность убить сотни невинных людей ради дискредитации одного человека — это переходило все границы и делало его опаснее любого безумца. Такие расчётливые монстры страшнее одержимых — они творят зло с холодной головой.

Этот мерзавец только что подписал себе смертный приговор. Фёдор Михайлович поднялся в самый верх моего списка врагов, подлежащих устранению.

— Итак, Хасан, — я активировал Императорскую Волю, чувствуя, как магия опутывает сознание наркобарона. — Где твои тайники с документами и деньгами?

Волкодав попытался сопротивляться, но против моей воли был бессилен.

— Главный сейф… в кабинете за картиной с пустынным пейзажем, — выдавил он сквозь зубы. — Код — 17−03–82. Документы в потайном отделении стола. Второй тайник под плитами в винном погребе, третий угол от входа.

— Отлично. А теперь достань свой магофон.

Отдав приказ, я вытащил металлический клин из его наименее пострадавшей руки.

Хасан взвыл, дёрнулся, но подчинился, достав устройство окровавленными пальцами.

— Открой банковское приложение и переведи четверть всех средств на этот счёт, — я продиктовал реквизиты.

Когда он закончил операцию, я продолжил:

— А остальные семьдесят пять процентов — на вот этот счёт.

Он принадлежал благотворительному фонду помощи сиротам под патронажем княгини Тверской. Ярослава рассказывала мне о нём, ставя в пример свою подругу. Дотошная княгиня Разумовская лично курирует его, там невозможны хищения. Грязные деньги этого ублюдка пойдут на доброе дело.

Пальцы наркобарона дрожали, пока он вводил суммы. Чуть больше полумиллиона рублей — таков был общий баланс его счетов. Сто двадцать пять мне, триста семьдесят пять — сиротам.

— Поздравляю, Хасан, — усмехнулся я. — Ты только что немного отбелил свою карму. Можешь быть мне благодарен.

Я мог бы забрать все деньги себе — Угрюму нужны средства, стройка требует вложений, армию надо вооружать. Но эти деньги пропитаны кровью и страданиями. Полученное покроёт насущные нужды, а остальное… Пусть грязные деньги наркобарона дадут шанс на жизнь детям, чьих родителей, возможно, убила его отрава. Это будет справедливо.

Он скрипнул зубами так, что было слышно на расстоянии.

— Последние слова? — равнодушно уточнил я.

— Сдохни, выродок! Чтоб тебя черви сожрали! Чтоб твой род вымер!

— Дерьмово умеешь умирать, — я покачал головой и усилием вогнал металлический осколок прямо ему в висок.

Тело обмякло. Я развернулся к своим людям.

— Марина! — окликнул я одного из усиленных бойцов. — Займись Святославом, проверь на яды и инфекции.

Дочь Евдокима Соколова, полевой медик отряда, кивнула и побежала к моему двоюродному брату. Я достал магофон и набрал Ярославу.

— Прохор? — её голос был едва слышен.

— Как ты? Как операция в Астрахани?

— Успех… Склад уничтожен, Скорпион мёртв… Я в полном магическом истощении, еле держусь…

— Отдыхай. Я вышлю координаты для встречи. Мы скоро увидимся.

Следующие два часа мы методично собирали трофеи. В кабинете Волкодава за пейзажем действительно оказался сейф. Внутри — золотые слитки и наличные, документы и несколько магических артефактов.

Амулет невидимости слабого действия — максимум на пять минут размытия контуров. Перстень с рубином, накапливающий огненную энергию — судя по весу камня, на три-четыре мощных заклинания — пригодится Тимуру. Браслет из чёрного металла с рунами защиты от ментального воздействия — видимо, Волкодав боялся чужого влияния на разум. Тогда следовало бы носить свою цацку на себе, а не хранить в сейфе. И самое ценное — кристалл мыслесвязи дальнего действия, способный работать на расстоянии до тысячи километров без ретрансляторов.

В потайном отделении стола нашлись реестр со скрупулёзными записями о всех сделках и платежах, включая свежий банковский перевод от Сабурова, списки коррумпированных чиновников Содружества, регулярно получающих на лапу, связи с распространителями Чёрной Зыби, включая хорошо знакомого мне Сергея Бутурлина, схемы контрабанды через Астрахань и другие портовые города.

В общем, за этот материал многие журналисты и Сыскные приказы княжеств будут готовы продать душу. А я его опубликую совершенно бесплатно. Правда, анонимно.

— Воевода! — Игнат прибежал из подвала. — В винном погребе полно сокровищ!

Тайник под плитами содержал запас Реликтов, а также тридцать кристаллов Эссенции разного размера.

Пока мои люди обыскивали помещения, я вышел к останкам червя-Жнеца. Чудовищная туша уже начинала разлагаться, но кристаллы Эссенции внутри оставались целыми. Пятнадцать штук — один гигантский, размером с кулак, остальные крупные и средние.

В результате допроса под Императорской Волей редкие выжившие бойцы Волкодава в массе своей отправились в братскую могилу. Почти каждый из них успел замараться в том или ином непростительном деянии. Похоже, покойный Хасан и персонал подбирал себе под стать. Исключением из этого правила стало буквально четыре человека. Трое из них, получив свободу и живительные пинки, бегом рванули через пустыню в сторону Актау, а четвёртый оказался специалистом весьма ценной и редкой квалификации.

Выяснилось это, когда, стянув брезент, я осматривал полуразрушенный вертолёт во дворе. Грузовая машина, явно дорогая — такие делают только в Бастионах. Оба винта вдребезги, обшивка в дырах от осколков, но критические узлы вроде бы целы.

— Кто пилот?

— Я, — поднял руку худощавый мужчина лет сорока. — Искандер Галиев.

— Откуда вертолёт?

— Предшественник Волкодава купил за семьсот тысяч в Париже. После того, как Хасан его убил, машина перешла к нему, как и я сам, — он пожал плечами. — На ней вашего брата вывозили.

Я положил руки на искорёженный металл. Моя магия потекла по повреждениям, наращивая лопасти, затягивая пробоины. Полчаса кропотливой работы — и вертолёт снова был готов к полёту.

— Будешь на меня работать? — спросил я пилота.

— Буду, — кивнул он без колебаний.

Закончив в крепости, я скомандовал:

— Грузимся!

Вертолёт вмещал двенадцать человек. Нас было восемнадцать бойцов, плюс Святослав и пилот. Во дворе нашёлся грузовой контейнер и специальные тросы. Походе, его активно использовали в тандеме с вертолётом.

Идея родилась почти мгновенно.

— Восемь человек полетят в контейнере, — объявил я.

Бойцы хмуро переглянулись. Лететь в железном ящике под вертолётом — то ещё удовольствие. Тут даже у самого отважного человека возникнут сомнения. И если бы не доверие, которое эти люди испытывали ко мне и моим безумным идеям, уверен, все бы отказались.

— Тянем жребий, — объявил я.

Когда семеро вытянули короткий жребий, я прекратил ритуал, объявив, что восьмым пассажиром коробки стану я.

— Воевода, вы же командир… — начал Евсей.

— Именно поэтому и иду в контейнер. Не могу требовать от вас того, чего не сделал бы сам.

Мы загрузили все трофеи в контейнер, затем залезли сами. Стальную коробку подцепили тросами к вертолёту.

— Взлетаем! — крикнул я пилоту через магофон.

Контейнер качнуло, и мы поднялись в воздух. Я не видел крепость, но чувствовал землю внизу.

— Василиса, Вельский, — связался я с ними. — Начинайте.

Почувствовав, как два геоманта направили свою силу на стены Алтынкалы, я добавил свою мощь. Даже не видя цели, я ощущал, как камни дрожат, трескаются, рушатся. Крепость, простоявшая века, превращалась в груду обломков.

— Кстати, где Скалолаз? — спросил я по связи.

— Нашли тело у восточных ворот, — ответил Тимур. — Червь его достал.

Мирза Бабаев получил что хотел — месть Волкодаву. Правда, ценой собственной жизни.

Вертолёт взял курс на Астрахань.

В темноте контейнера я прислонился к холодной стене. Металл вибрировал от работы винтов, передавая дрожь в кости. Мои люди сидели, привалившись друг к другу — после боя адреналин схлынул, накатывала усталость, и каждый переваривал увиденное по-своему. Игнат тихо храпел, ухитрившись заснуть даже в этой тряске. Кто-то из них тихо выругался — видимо, укачивало. Кто-то закурил, и сразу несколько голосов потребовали затушить.

Мы только что стёрли с лица земли крепость, простоявшую со времён Золотой Орды. Убили легенду преступного мира. И раскрыли заговор, который мог стоить жизни сотням людей.

Сабуров…

Я почти видел его самодовольное лицо, уверенность в безнаказанности. Князь играет в большую политику, двигая людьми как шахматными фигурами. Только вот он забыл главное правило — пешка, дошедшая до края доски, может стать ферзём. И я уже дошёл.

Глава 11

Из-под груды камней показалась рука, потом вторая. Ахмед выполз первым, отряхиваясь от пыли и сплёвывая песок.

— Рустам! Ты живой?

— Определи «живой», — прохрипел сиплый голос из-под обломков. — Если это когда всё болит и во рту вкус могилы — то да, живой.

Ахмед помог напарнику выбраться. Оба снайпера огляделись — от крепости Алтынкала остались руины. Солнце уже поднялось высоко, окрашивая камни в розовый цвет.

— Красиво, — философски заметил Ахмед. — Как закат империи.

— Как моя ипотека после потери работы, — мрачно поправил Рустам.

— Знаешь, что самое обидное? — Ахмед стряхнул пыль с покоржённой винтовки — ствол погнут под прямым углом. — Мы единственные два идиота, которые не успели ни сдохнуть героически, ни свалить вовремя.

— Застряли между, — согласился Рустам, проверяя, цела ли нога. — Как тот анекдот про девственницу на третьем этаже борделя.

— Не знаю такого.

— Потом расскажу. Пошли, до ближайшего города километров восемьдесят.

Они начали спускаться по развалинам. Ахмед подобрал чью-то флягу, понюхал, сделал глоток.

— Вода. Повезло. Кстати, ты заметил? Волкодав так и не выбрался.

— Заметил. Зарплату теперь точно не дождёмся.

— Ты о деньгах думаешь? Нас только что похоронили под тоннами камней, потом откопали, потом снова похоронили, а ты о зарплате?

— А о чём думать? О смысле жизни? — Рустам хромал, но шёл уверенно. — Смысл жизни в том, чтобы дойти до города, найти автобус до дома и забыть эту херню как страшный сон.

— Нет, ну ты видел этого типа? Который стену обрушил?

— Не видел. Сидел под камнями, если помнишь.

— Я про того, который в начале… Он скалы двигал как Магистр какой-то, без слов и без жестов. Просто взял — и полтонны камней полетело.

— Маги так и делают. В чём проблема?

— Проблема в том, что обычные маги хоть пыхтят при этом. А этот — как будто чай размешивал. И знаешь, что ещё странно? Он один пришёл штурмовать крепость. Ну, не совсем один, но впереди всех.

— И?

— Какой нормальный командир с такими способностями полезет сам в мясорубку? Обычно такие сзади стоят, приказы раздают.

— Может, ненормальный. Таких много развелось после последней войны.

Они вышли на дорогу — две колеи в песке, уходящие к горизонту.

— Слушай, а если подумать, — Ахмед закурил, — мы же вроде как свободны теперь?

— В смысле?

— Ну, работодатель мёртв, свидетелей нет, документов на нас никаких. Мы официально не существуем.

— Ага, и денег тоже не существует. И воды на восемьдесят километров. И транспорта.

— Ты пессимист, Рустам.

— Я реалист. Пессимист бы уже застрелился. А я иду. Кстати, помнишь, утром я говорил про судьбу?

— Про билет с датой?

— Вот именно. Так вот, у нас явно не сегодняшние билеты. Иначе бы лежали сейчас с остальными.

— Или у нас билеты в Актау пешком. Судьба с чувством юмора.

Прошли молча минут десять. Солнце жарило нещадно.

— Знаешь, чего я никогда не понимал? — заговорил Рустам. — Почему в пустыне всегда строят крепости? Ну какой смысл защищать песок?

— Это не песок защищают, это маршруты. Контрабанда, наркота, всё такое.

— То есть люди дохнут за право провозить дрянь из точки А в точку Б?

— Примерно. Хотя если подумать, вся цивилизация — это перемещение дряни из точки А в точку Б. Еда, вода, магофоны…

— Магофоны — это не дрянь.

— Для тебя — нет. А для какого-нибудь пастуха, который всю жизнь овец пасёт?

— Он бы не отказался от магофона. Селфи с овцами делать. Или на «овец» в Пульсе глядеть…

— Вот! — Ахмед оживился. — В этом вся проблема современности. Раньше пастух пас овец и был пастухом. А теперь он пасёт овец, делает селфи и думает, что он блогер.

— И что плохого?

— Да ничего. Просто… раньше люди знали своё место. Пастух — пасёт, воин — воюет, король — королюет. А сейчас все хотят быть всем одновременно.

— Мы вот тоже хотели быть снайперами и богатыми одновременно. Не получилось.

— Получилось. Самое большое богатство — это жизнь. Мы же идём?

— Лучше бы ехали…

Через минуту оба снайпера соорудили импровизированные головные уборы из одежды, закрываясь от солнца.

— Слушай, а что теперь? — спросил Рустам. — Волкодав мёртв, крепости нет, зарплаты не будет.

— Есть варианты. Можем податься к Шакалу в Актау. Он всегда ищет людей.

— Шакал — мудак.

— Все наши работодатели — мудаки. Это как… обязательное условие. Нормальные люди не нанимают снайперов.

— А можем заняться чем-то легальным.

Ахмед остановился и уставился на напарника.

— Легальным? Ты? Человек, у которого в резюме тридцать восемь трупов?

— Тридцать семь. Того казаха в Шымкенте не считаю — это был рикошет.

— Рикошет, который попал точно в сердце?

— Везение.

— Или судьба, — Ахмед поднял палец. — Вот мы и вернулись к вчерашнему разговору. Может, у того казаха просто билет был с датой?

— Может, у нас тоже были билеты на сегодня, но кто-то там наверху проспал и забыл нас прибрать?

— Или… — Ахмед прищурился, — мы уже мертвы, и это чистилище. Бесконечная дорога через пустыню, где два грешника обсуждают смысл жизни.

— В чистилище вода в фляге не кончается.

Рустам покосился на флягу, которую Ахмед подобрал в развалинах.

— Этой ещё на километров десять хватит. Потом либо найдём колодец, либо…

— Либо выяснится, что наши билеты всё-таки на сегодня.

— Знаешь что? — выдохнул Рустам. — Если доберёмся до Актау, я завязываю.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Открою ларёк с шаурмой. Или автомастерскую.

— Шаурма — это тоже убийство. Только медленное.

— Зато легальное. И пенсия будет.

— Ты, Рустам, неисправимый оптимист. Думаешь дожить до пенсии после такой жизни?

— А почему нет? Вон, сегодня уже два раза не помер.

Они шли дальше по раскалённой дороге. Впереди дрожал мираж — то ли озеро, то ли просто издёвка пустыни. Ахмед прищурился.

— Это машина или мне мерещится?

— Если мерещится, то нам обоим.

Вдалеке действительно показалось пылевое облако.

— Голосуем? — предложил Рустам.

— Думаешь, подберут? — спросил Ахмед.

— Двух мужиков с винтовками в пустыне? Конечно, подберут. Вопрос только — довезут или придётся стрелять?

— А что у нас есть для оплаты? Деньги остались под завалами, оружие погнуто…

— Есть отличная история про то, как крепость Волкодава взлетела на воздух. Водители любят истории.

— Думаешь, поверит?

— Неважно. Главное — интересно рассказать.

Машина приближалась, старая, вся в пыли и вмятинах. Грузовик начал тормозить.

* * *

Родовое имение Яковлевых располагалось в двадцати километрах от Мурманска, среди заснеженных холмов Кольского полуострова. Трёхэтажный особняк из тёмного камня возвышался над окрестностями, словно средневековый замок, перенесённый в современность. В бильярдной комнате на втором этаже горел камин, отбрасывая тёплые блики на полированное дерево панелей и зелёное сукно стола.

Мартын Потапович Яковлев склонился над бильярдным столом. Седые волосы, аккуратно зачёсанные назад, открывали высокий лоб с глубокими морщинами — следами десятилетий стратегических расчётов и жёстких решений. Узкое лицо с впалыми щеками и острым подбородком напоминало хищную птицу. Серые глаза под густыми бровями оценивали расположение шаров с холодной точностью ювелира, рассматривающего алмазы. Несмотря на семьдесят с лишним лет, патриарх держался прямо, а его сухощавые пальцы с выступающими венами крепко сжимали кий. На безымянном пальце поблёскивал массивный перстень с родовым гербом — орёл, вбивающий когти в кусок руды.

Он прицелился и точным ударом загнал шар в лузу.

Напротив него стоял Никита Акинфиевич Демидов — грузный мужчина с характерным шрамом, убегающим от шеи к виску.

— Признай, Мартын, мы оба попались как мальчишки на ярмарке, — усмехнулся Демидов, наливая коньяк в массивные хрустальные бокалы. — Но я по крайней мере не платил двести тысяч за поиски несуществующих грузов из Лихтенштейна. Твои люди, говорят, даже в Гамбург ездили, корабли проверяли.

— Зато моих людей не арестовывали прямо на улицах Москвы, — парировал Яковлев, принимая бокал и покрутив коньяк, любуясь игрой света в янтарной жидкости. — Голицын устроил тебе такое представление, что даже мне стало неловко.

Никита Акинфиевич скрипнул зубами, но затем неожиданно рассмеялся — коротко и горько.

— Знаешь, что самое забавное? Мой дед, Акинфий Никитич, точно так же гонялся за призраками, когда твой прадед якобы нашёл новое месторождение в Хибинах.

— Которое оказалось вполне реальным, — напомнил Яковлев, выстраивая шары для новой партии. — Помню, отец рассказывал, как твой дед пытался подкупить наших геологов, а когда не вышло — организовал «несчастный случай» на руднике.

— Трое погибших, если память не изменяет, — кивнул Демидов без тени раскаяния. — Зато вы потеряли квартал добычи. А мой отец успел захватить южные рынки.

Они помолчали, отдавая дань памяти той давней войне, где их предки резались за каждую тонну Сумеречной стали. История делала круг — теперь они сами столкнулись с новым игроком.

— У меня есть информация из Смоленска, — Мартын Потапович нанёс удар, разбивая пирамиду. — Военное министерство заинтересовалось оружием Платонова для спецподразделений.

Никита Акинфиевич поморщился, словно от зубной боли.

— Если он получит ещё один крупный государственный контракт, мы потеряем не просто прибыль. Потеряем влияние. Репутацию. Всё, что строили десятилетиями.

— У меня есть человек в министерстве. Можем затянуть тендер, добавить невыполнимые требования.

— Или предложить демпинговые цены, — подхватил Демидов. — Продавать себе в убыток год, зато выдавить его с рынка.

— Ты готов терять миллионы ради этого?

— А ты готов потерять всё, когда через пять лет оружие Платонова станет стандартом для всех армий Содружества?

Мартын Потапович тяжело вздохнул и покачал головой.

— У меня нет выбора. Мой старший сын Игнат… — патриарх поморщился. — В прошлом месяце его снова забирали из притона в Мурманске. Чёрная Зыбь окончательно сожрала его мозги. Младший, Фёдор, метит на моё место, уже ведёт беседы с другими членами рода за моей спиной. Если я покажу слабость, потеряю контроль над месторождениями, меня сожрут собственные дети.

Никита Акинфиевич криво усмехнулся:

— А у меня жена… Смотрит видео про Платонова каждый вечер. «Какой молодец, какой герой». Если она узнает, что я организовал нападение на её кумира… Развод обойдётся в половину состояния. А мой братец Савва только этого и ждёт — сразу попытается занять моё место в Палате Промышленников.

Демидов отставил кий и подошёл к окну, глядя на заснеженные просторы.

— Знаешь, после того как вскрылась афера с «лихтенштейнской сталью», я начал складывать пазл, — медленно произнёс магнат. — Пару месяцев назад мой человек в Министерстве недр сообщил о новом поставщике в Москву. Я надавил через связи, организовал проверку всех поставок. И знаешь что? Теперь я понимаю — за теми поставками тоже стоял Платонов. Всё это время он водил нас за нос.

Яковлев усмехнулся и достал из ящика стола свёрток.

— А я пошёл другим путём. Нанял архимагистра Велеславского — помнишь старика? Лучший металломант Содружества, хоть и припадочный слегка.

— Что он нашёл?

— Изучил образцы из магазина Платонова. По микропримесям, структуре кристаллической решётки, следам магической обработки… — Яковлев развернул свёрток, показывая клинок с клеймом Угрюмого Арсенала. — Пограничье. Эта сталь из Пограничья, Никита. Не из Лихтенштейна, не из-за границы. Из чёртова Пограничья!

Никита Акинфиевич медленно опустился в кресло, переваривая информацию.

— Новая жила… Вот оно что… Он открыл новую жилу возле Угрюма.

— И мы, два старых барана, носились по всему Содружеству, искали несуществующих европейцев, — Мартын Потапович залпом допил коньяк. — Развёл как детей. Сучий висельник!

Они переглянулись, и в этом взгляде было всё — признание поражения, уважение к противнику и холодная решимость.

— Варианты? — деловито спросил магнат.

— Давление через правительство не сработает. Голицын и Оболенский его покрывают. Экономическая блокада? У него появляются новые рынки быстрее, чем мы успеваем старые перекрывать.

— Прямое устранение слишком рискованно. После моей попытки и предупреждения Голицына…

— Зато у него могут быть проблемы с гильдиями, — Яковлев достал скрижаль, показывая запись новостной передачи. — Глава Гильдии артефакторов уже высказался против него из-за конфликта с Академическим советом. Купеческая гильдия тоже недовольна.

— Мои люди копали его прошлое, — Демидов потёр подбородок. — Самосуд над старостой и купцом Гривиным, уничтожение рода Уваровых, атака на объекты князя Терехова и Фонда Добродетели…

— Всё это уже известно и странным образом только добавляет ему популярности, — горько усмехнулся Мартын Потапович. — «Справедливый воевода», «защитник народа». Тьфу!

— А связи с преступным миром?

— Не доказаны, увы. Коршунов, его главный советник — работает умело. Чист как стёклышко.

— Тогда остаётся создать компромат. Подставить, подбросить улики…

— После Елецкого? — Яковлев покачал головой. — Хочешь быть следующим на дуэли с этим бесноватым безумцем?

Никита Акинфиевич встал и прошёлся по комнате, размышляя. Наконец остановился у камина.

— Новая жила — это удар по нам обоим, Мартын. Нарушение всей системы, которую мы выстраивали. Может, пора признать очевидное?

— Что мы должны объединиться?

— Именно. Потом решим — либо делим жилу пополам через совместную концессию, либо…

— Либо консервируем её к чертям, — закончил Мартын Потапович. — Не первый раз. Помнишь Саянское месторождение? Двадцать лет стоит законсервированное, чтобы цены не упали.

— Искусственный дефицит — основа нашего благополучия, — кивнул магнат. — Но для этого нужно захватить Угрюм. Силой.

— У нас нет армии для вторжения. Охрана рудников, личная гвардия — это не штурмовые части.

— Зато у нас есть деньги для найма Ратных компаний. Хотя… — Демидов поморщился. — Слишком явно. Все ниточки приведут к нам.

— Я не люблю пачкать руки напрямую. Предпочитаю чужими, — согласился Яковлев.

Повисла пауза. Никита Акинфиевич подошёл к окну, разглядывая собственное отражение в стекле.

— Мартын, а что если мы снова недооцениваем его? Платонов пережил покушения и Гон, разгромил несколько укреплённых баз, публично унизил Владимир… Что если он и нас…

— Не смей! — рявкнул собеседник, ударив кулаком по бильярдному столу. — Он всего лишь везучий выскочка с хорошими связями. Мы — роды с вековой историей! У нас ресурсы, влияние, опыт…

— У Уваровых тоже всё это было, — тихо напомнил Демидов. — Теперь их вдовы молятся по монастырям за упокой души своих мужей.

Мартын Потапович хотел возразить, но вместо этого налил себе ещё коньяка. Рука едва заметно дрожала.

— Тогда тем более нужно действовать. Пока он не стал ещё сильнее.

Никита Акинфиевич хитро улыбнулся — впервые за весь вечер искренне.

— А что если обратиться к князю Сабурову? У него все мотивы уничтожить Платонова — выход Угрюма из-под власти Владимира, создание автономной Марки, публичные оскорбления в Эфирнете.

— И сейчас его положение шатко, — подхватил Яковлев. — После смерти Веретинского ему нужна поддержка. Финансирование. Союзники.

— Предложение, от которого он не сможет отказаться, — магнат поднял бокал. — Мы финансируем его войну с Угрюмом, он решает нашу проблему с Платоновым. А жилу потом поделим — втроём или вдвоём, если Сабуров окажется слишком жадным.

— Н-да, не хотелось бы, чтобы князь возомнил себя равным партнёром.

— Само собой. Хотя если Сабуров окажется слишком… амбициозным после победы, что ж, несчастные случаи происходят даже с князьями.

Они обменялись понимающими взглядами — союз союзом, но каждый уже просчитывал, как избавиться от партнёра, когда общий враг падёт.

Мартын Потапович тяжело вздохнул и растёр лицо. Демидов отставил кий и закурил.

— Знаешь, Никита, последний раз наши роды объединялись против общего врага… когда это было? Ах да, против старика Морозова в семьдесят третьем. Помнишь, чем закончилось?

Никита Акинфиевич напрягся:

— Морозова устранили. Успешно.

— А потом твой отец попытался захватить его рудники целиком, — Яковлев крутил шар в руках, словно взвешивая. — Нарушил договор о разделе пятьдесят на пятьдесят. Две дюжины моих человек погибли при «несчастном случае» на шахте.

— Это никогда не было доказано.

— Как и взрыв на твоём заводе через месяц, — парировал Яковлев. — Удивительное совпадение, правда?

Они смотрели друг на друга через бильярдный стол — два хищника, вынужденных охотиться вместе, но готовых вцепиться друг другу в глотку при первой возможности.

— Прошлое должно оставаться в прошлом, — медленно произнёс Демидов. — Иначе мы оба проиграем молодому ублюдку.

— Согласен. Но давай сразу проясним — после решения проблемы с Платоновым мы составим юридически заверенный договор о разделе. С пунктами о компенсациях за нарушение. И гарантиями третьей стороны.

— Князь Голицын как гарант?

— Или Потёмкин. Главное — кто-то достаточно сильный, чтобы придушить того из нас, кто решит повторить трюк твоего отца.

— Или твоего дяди с Вятским месторождением в восемьдесят девятом, — Никита Акинфиевич усмехнулся. — Не думай, что я забыл, как он «случайно» перепутал документы и прибрал к рукам лишние тридцать гектаров.

— Это было возмещено.

— После того, как мы заблокировали все ваши поставки в южные княжества на полгода.

Мартын Потапович налил себе ещё коньяка:

— Вот именно поэтому нам нужен железный договор. Чтобы история не повторилась. Согласен?

— Согласен. Но учти — если ты попытаешься кинуть меня, как твой род кидал моих предков…

— То же самое касается тебя, Никита. У меня хорошая память. И архивы с интересными документами о махинациях Демидовых за последние сто лет.

— Взаимно.

Они пожали руки — крепко, до хруста, каждый пытаясь продемонстрировать силу. И каждый уже обдумывал, как обойти будущий договор.

Яковлев поднял свой бокал, и хрусталь зазвенел в тишине бильярдной.

— За старых врагов, ставших союзниками.

— И за молодых щенков, которые скоро узнают, что значит вставать на пути у матёрых зубров.

Они выпили, скрепляя союз, который должен был уничтожить Прохора Платонова. В этот момент в камине с громким треском лопнуло полено, и сноп искр взметнулся в дымоход. Один уголёк вылетел на ковёр, оставив прожжённую дыру в фамильном гербе Яковлевых.

— Надо бы каминную решётку поправить, — пробормотал хозяин, затаптывая тлеющий уголь.

Ни один из них не придал значения этой мелочи.

* * *

В главном зале заседаний Академического Совета в Великом Новгороде царило напряжение, густое как утренний туман над Волховом. Магистр Белинский нервно постукивал пальцами по кафедре, поглядывая на массивные часы над входом. До начала дебатов оставалось три минуты.

— Где же этот мерзавец? — прошипел он своему помощнику.

В первых рядах сидела княгиня Разумовская, сохраняя невозмутимое выражение лица, хотя костяшки пальцев побелели от того, как крепко она сжимала подлокотники кресла. Сидящая рядом фрейлина шепнула ей на ухо:

— Он успеет. Должен успеть.

На противоположной стороне зала представители оппозиции уже обменивались довольными улыбками. Магистр Скворцов из Казанской академии наклонился к коллеге:

— Похоже, наш «герой Пограничья» струсил. Технический проигрыш будет позорным концом его амбиций.

В ложе для прессы журналисты готовили заголовки. «Платонов не явился на дебаты», «Трусость или высокомерие?», «Конец реформатора».

Секретарь Совета уже поднялся, готовясь объявить о неявке одной из сторон, когда снаружи донёсся нарастающий гул. Стёкла задрожали от вибрации.

— Что за чертовщина? — воскликнул кто-то.

Гул усилился, превратившись в оглушительный рёв винтов. Через высокие окна все увидели грузовой вертолёт, зависший прямо над площадью перед зданием. Боковая дверь открылась, и оттуда выбросили толстый трос.

По нему, словно это было самым обычным делом, скользил человек в строгом чёрном костюме. Прохор Платонов приземлился на мраморные ступени с кошачьей грацией и махнул рукой пилоту. Вертолёт взмыл вверх, оставляя после себя вихри пыли и изумлённую толпу.

Маркграф провёл ладонью по волосам, укладывая растрепавшиеся пряди, поправил узел галстука и лацканы пиджака. Каждое движение было неспешным, демонстративно спокойным — человек, только что спустившийся с небес на глазах у сотен людей, приводил себя в порядок так, словно вышел из машины.

Толпа на площади расступилась, образуя живой коридор. Кто-то доставал магофоны, снимая происходящее, кто-то просто стоял с открытым ртом. Прохор зашагал к входу размеренным шагом, каблуки отбивали чёткий ритм по мрамору. Охрана у дверей — два дюжих гвардейца в парадной форме — синхронно отступили в стороны, даже не подумав проверить документы.

Двери зала распахнулись. Прохор вошёл уверенной походкой, игнорируя сотни устремлённых на него взглядов. Поднялся на подиум и слегка поклонился.

— Прошу прощения за задержку. Последние сутки выдались насыщенными. Дела семейные… Надеюсь, я не слишком заставил вас ждать?

В зале повисла тишина. Белинский открыл и закрыл рот, не найдя слов. Варвара едва сдерживала улыбку. Журналисты лихорадочно строчили в блокнотах, уже придумывая новые заголовки: «Театральный трюк или опоздание?», «Платонов спускается с небес на дебаты», «Вертолёт вместо извинений», «Маркграф всё-таки явился».

Секретарь Совета откашлялся:

— Маркграф Платонов прибыл. Дебаты объявляются открытыми.

Глава 12

Главный зал Академического совета в Великом Новгороде напоминал античный амфитеатр — полукруглые ряды кресел поднимались рядами к потолку, украшенному фресками с изображением великих магов прошлого. Каждое место было занято. В первых рядах расположились члены Совета в парадных мантиях с золотыми нашивками, надеваемых только на торжественные церемонии и совершенно непрактичные в обычной жизни. Их лица выражали холодную уверенность в исходе предстоящего столкновения. За ними теснились журналисты с магофонами и кристаллами записи, студенты академий всех княжеств, а в верхних ярусах — обеспеченные горожане, сумевшие достать билеты.

Княгиня Разумовская сидела во втором ряду с небольшой делегацией поддержки из Твери. Её каштановые волосы были заколоты строже обычного, а тонкие пальцы нервно перебирали серебряный браслет. Рядом с ней расположился несколько преподавателей-перебежчиков, решившихся публично поддержать реформы. Напряжение в воздухе было настолько густым, что казалось, его можно резать ножом.

Я мысленно вернулся к долгому пути из Алтынкалы — больше суток в воздухе, две вынужденные остановки на дозаправку из-за ограниченной дальности полёта вертолёта. Первая в Астрахани, где забрали группу Ярославы и чуть не столкнулись с местной властью, обеспокоенной масштабом боевых действий возле причала. Пришлось быстро решать этот вопрос. Вторая остановка в Воронеже тоже принесла проблемы — местный князь решил, что ему самому не помешает вертолёт, и опять пришлось тратить время на дипломатию и вежливую демонстрацию силы. Ставки в сегодняшних дебатах были слишком высоки для обеих сторон, чтобы позволить себе опоздание или неявку.

Секретарь Совета, пожилой маг в очках, нервно поправил бумаги.

— Первый раунд: представление позиций. Слово предоставляется магистру Белинскому, — произнёс он звучным голосом. — У вас три минуты.

Николай Сергеевич стоял возле своей кафедры спокойно и уверенно. Мужчина лет сорока пяти, с острыми чертами лица и холодными серыми глазами, безупречный костюм, ухоженная бородка клинышком. На пальце поблёскивал перстень с печатью дискуссионного клуба. Настоящий аристократ старой школы.

— Уважаемые коллеги, — начал он мелодичным голосом, обводя зал взглядом. — Сегодня мы обсуждаем не просто реформы, а судьбу тысячелетних традиций магического образования. Наша система выковывалась веками, проверялась в горниле истории. Единые стандарты защищают Содружество от шарлатанов и дилетантов. Иерархия — не препятствие для развития, а необходимая основа для поддержания качества знаний.

Белинский сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе.

— Конечно, — продолжил магистр с лёгкой улыбкой, — всегда найдутся самозваные реформаторы без опыта, готовые разрушить проверенную систему ради сиюминутной популярности. Но разве популизм может заменить столетия накопленной мудрости? Разве крики с площади могут заменить кропотливую работу учёных? Система образования — это не предмет для политических спекуляций. И в ходе этих дебатов я это докажу. Спасибо. У меня всё.

В зале послышался одобрительный гул от сторонников Академического совета. Белинский явно знал своё дело — каждое слово било точно в цель.

— Слово предоставляется маркграфу Платонову, — произнёс Секретарь Совета.

Я поднялся не спеша, дождался полной тишины.

— Магистр Белинский прав в одном, — начал я спокойно. — Традиции важны. Но посмотрим на ваши традиции. Талант не выбирает сословие. Среди простолюдинов рождаются маги, способные превзойти любого аристократа. Но ваша система душит девяносто процентов одарённых детей, превращая образование в товар для избранных.

Я повернулся к залу, встречаясь взглядом с разными людьми.

— Текущая система не защищает от шарлатанов — она создаёт их. Когда талантливый простолюдин не может получить образование, он вынужден учиться самостоятельно, без наставников. Вот вам настоящая опасность. Я предлагаю альтернативу: открытый доступ к знаниям, практическую направленность обучения, меритократию вместо кумовства. И в ходе наших дебатов я докажу, что это единственный верный путь для образования в Содружестве. Спасибо.

Секретарь Совета дождался тишины и озвучил:

— Второй раунд. Основная аргументация. Прошу вас Николай Сергеевич. У вас пять минут.

Белинский откашлялся, в его глазах появился азартный блеск.

— Красивые слова, маркграф Платонов. Очень красивые. Но давайте отделим эмоциональную риторику от фактов. Академический совет существует уже тысячу лет. Тысячу! За это время мы подготовили поколения величайших магов Содружества. Грандмагистр Воронцов, открывший принципы стихийного резонанса. Архимагистр Долгорукая, создавшая теорию многослойных барьеров, спасшую тысячи жизней во время Великого Гона восемьдесят лет назад. Магистр Сазонов, чьи труды по артефакторике до сих пор являются основой для исследований по всему миру.

Он сделал паузу, обводя взглядом притихший зал.

— Это не просто имена. Это фундамент, на котором стоит магическая наука Содружества. Каждый из них прошёл через нашу систему образования. Систему, которая веками оттачивалась, совершенствовалась, адаптировалась к вызовам времени. Наши методики — это не застывшая догма, как пытается представить маркграф. Это живая, развивающаяся структура, вобравшая в себя мудрость сотен поколений.

Белинский подошёл к краю сцены, его голос стал жёстче:

— Теперь о международном признании. Наши дипломы принимают в Парижской коллегии магов, в Венской академии чародейства, в Стамбульском университете мистических искусств. Выпускник любой из наших академий может продолжить обучение или работать в любой точке цивилизованного мира. А что предлагает маркграф? Самодельные сертификаты никому не известной школы в Пограничье? Кто их признает? Кто поручится за качество такого образования? Ответ очевиден.

Магистр развёл руками, изображая недоумение:

— Но самое опасное даже не это. Маркграф говорит о практической направленности. Звучит заманчиво, не правда ли? Но знаете, что скрывается за этими словами? Отсутствие фундаментальной теоретической базы. Непонимание глубинных принципов магии. Это как учить человека водить машину, не объясняя, как работает двигатель. Да, он сможет ехать… пока что-то не сломается. А когда сломается — а в магии это означает смертельную опасность — он не будет знать, что делать.

Николай Сергеевич повысил голос, в нём зазвучал праведный гнев:

— В прошлом году в Касимове самоучка-алхимик взорвал половину дома, пытаясь синтезировать Эссенцию без понимания энергетического баланса. Семь погибших! В Угличе три года назад недоучка-артефактор создал амулет, который вместо защиты высасывал жизненную силу из владельца. Покупательница впала в кому, из которой так и не вышла. Вот цена «практического обучения» без должной теоретической подготовки!

Он обернулся ко мне:

— А теперь представьте десятки, сотни таких недоучек, которых маркграф Платонов выпустит в мир с его «революционными» методами. Каждый из них — потенциальная ходячай катастрофа. И кто будет нести ответственность за искалеченные жизни? Кто ответит родителям погибших?..

Белинский вернулся к кафедре, его тон стал презрительным:

— Давайте будем честны. Всё это красивое прикрытие для банальной зависти и политических амбиций. Маркграф использует самые низменные чувства — зависть бедных к богатым, обиду отвергнутых на успешных, злобу неудачников на систему. Классическая демагогия! Пообещать всё и всем, натравить массы на институты власти, а потом на обломках построить собственную империю.

Он указал пальцем в зал:

— Не дайте себя обмануть! Система образования — это не игрушка для политических авантюристов. Это основа стабильности общества, гарантия безопасности, залог прогресса. Да, она не идеальна. Да, есть что улучшать. Но разрушить её ради популистских лозунгов человека, который неделю назад ещё никого ничему не учил? Это не реформа, господа. Это катастрофа, которую мы не имеем права допустить.

В зале поднялся ропот. Некоторые кивали в поддержку Белинского, другие хмурились. Секретарь кивнул:

— Прошу вас Прохор Игнатьевич.

Я чувствовал, что настало время контратаки.

— Красивые слова о традициях, — сказал я, поднимаясь. — Тысяча лет истории, великие имена, международное признание. Но давайте посмотрим на факты, которые магистр Белинский предпочитает не замечать.

Я достал из кармана сложенный лист и развернул его демонстративно медленно.

— Статистика приёма в Муромскую академию за прошлый год. Четыреста девяносто девять первокурсников. Из них четыреста шестьдесят четыре места заняли дети аристократов. Тридцать пять — простолюдины. Причём из этих тридцати пяти только четырнадцать получили гранты. Остальные двадцать один смогли оплатить обучение самостоятельно. То есть бедный талантливый ребёнок имеет шанс три процента попасть в академию. Три процента, господа! Это ваша «справедливая» система?

Я сделал паузу, давая цифрам осесть в сознании слушателей.

— Теперь о стоимости обучения — примерно пятьсот рублей в год в зависимости от выбранной Академии. Квалифицированный мастер зарабатывает два с половиной рубля в месяц. Стоимость обучения — это семнадцать его годовых зарплат без учёта еды и крыши над головой! Простой чернорабочий получает пятнадцать алтынов в месяц — ему понадобится пятьдесят шесть лет, чтобы накопить на один год обучения своего ребёнка! А ведь это только базовая плата. К ней добавьте двести рублей на учебники и материалы, сто пятьдесят на проживание, ещё сотню на лабораторные реактивы. Итого — почти тысяча рублей в год.

В зале послышался ропот. Некоторые студенты из простых семей опустили головы — они знали эту арифметику слишком хорошо.

— Магистр Белинский говорит о безопасности и контроле. Но знаете, что действительно опасно? Когда девяносто процентов магически одарённых детей Содружества никогда не смогут развить свой потенциал. Когда в каждой деревне есть мальчишка или девчонка с искрой дара, которая угаснет, потому что у родителей нет тысячи рублей.

Я повернулся к залу, где сидели члены Академического совета:

— Вы говорите о Великом Гоне восемьдесят лет назад? А помните, кто остановил прорыв Бездушных под Костромой, когда одна из стен получила пробоину? Не Архимагистр из знатного рода, а простой пастух Семён Кривой, у которого проявился мощный стихийный Талант земли в момент смертельной опасности. Он поднял каменную стену и удержал её больше получаса, пока не подоспела подмога из Академии, способная залатать крепостную стену. Семён умер на месте от истощения. Герой, который спас тысячи жизней. А знаете, что было бы, если бы он получил нормальное магическое образование? Он бы выжил. И спас бы ещё больше людей.

Я шагнул вперёд, мой голос стал жёстче:

— Месяц назад Пограничье пережило Гон. Мои ученики, многие из которых простолюдины с минимальной подготовкой, стояли в рядах защитников. Они сражались с Бездушными, пока ваши лицензированные выпускники отсиживались в безопасных городах за крепкими стенами. И знаете что? Мы выстояли. Потеряли товарищей, но выстояли. А теперь представьте — что если бы эти храбрецы получили полноценное образование заранее? Скольких смертей можно было избежать?

Я обвёл взглядом зал:

— Угроза Бездушных никуда не исчезла. Они атакуют каждую неделю, пусть и не такими волнами. И что мы им противопоставляем? Горстку лицензированных магов, которые учились побеждать в теоретических диспутах, а не в реальных битвах? Или армию талантливых магов всех сословий, готовых и умеющих защищать свою землю?

Я достал ещё один документ:

— Вот письмо от старосты деревни Каменка. У них двое детей с магическим даром. Ни один не может позволить себе Академию. Во время последней атаки Бездушных эти дети без обучения, на одном инстинкте, сожгли троих Трухляков. Троих, господа! Представьте, на что они были бы способны с нормальным образованием. Однако система считает их недостойными, потому что их родители пашут землю, а не носят родовые перстни.

Я повернулся к Белинскому:

— Вы правы в одном, магистр. Система образования — это действительно основа стабильности общества. Именно поэтому преступно ограничивать доступ к ней узким кругом избранных. Каждый неразвитый талант — это не просто личная трагедия. Это ослабление всего Содружества. Это наша неготовность к будущим вызовам. Ваша элитарность — не защита качества, а приговор для нашего выживания.

Председательствующий Секретарь поднял руку, призывая к тишине.

— Господа, время второго раунда истекло, — объявил он.

Пока он вещал, я мысленно оценивал ситуацию. Белинский оказался сильнее, чем я ожидал — его аргументы о безопасности и международном признании явно нашли отклик у консервативной части зала. Члены Совета кивали, когда он говорил о традициях, а несколько пожилых магистров даже аплодировали.

Но студенты…

Я видел, как менялись их лица, когда я озвучил цифры. Семнадцать годовых зарплат — эта фраза пробила броню академического снобизма. В задних рядах, где сидели стипендиаты и дети из обедневших родов, я заметил сжатые кулаки и горящие глаза. Они узнавали свои истории в моих словах.

Журналисты строчили в блокнотах — завтра эти цифры будут на первых полосах. Но битва далека от завершения. Белинский умён — он будет бить по моей репутации, попытается представить меня опасным радикалом. Нужно быть готовым перевести дискуссию в практическую плоскость, где его теоретические познания станут слабостью. И главное — не дать ему увести разговор в философские дебри, где он чувствует себя как рыба в воде.

Секретарь Совета поднял руку, призывая к тишине:

— Третий раунд. Перекрёстные вопросы. Стороны имеют право задавать друг другу уточняющие вопросы. Начинает магистр Белинский.

Николай Сергеевич поправил мантию, его глаза сузились:

— Маркграф Платонов, вы мастерски играете на эмоциях публики. Рассказываете трогательные истории о «бедных студентах», разжигаете зависть простолюдинов к аристократам. Это классическая демагогия — натравить массы друг на друга ради собственных амбиций. Не стыдно ли вам использовать такие низкие приёмы?

«Не стыдно ли вам использовать такие низкие приёмы?»

Да-да, вы уже бросили пить коньяк по утрам?

И этот человек мне что-то ещё рассказывает про демагогию. Классическая логическая ловушка. Любой ответ на подобный вопрос выставит меня в дурном свете.

Я усмехнулся, качая головой:

— Интересный вопрос от человека, который в прошлом году на межакадемических дебатах доказывал, что повышение платы за обучение — благо для студентов. Кстати, магистр, сколько вы лично заработали на этом повышении? Насколько мне известно, ваша зарплата выросла на тридцать процентов. Сто двадцать рублей в месяц — неплохая прибавка за счёт «облагодетельствованных» студентов.

Белинский покраснел, пытаясь понять, откуда у меня эта информация, но быстро взял себя в руки:

— Не уводите разговор в сторону. Вот мой вопрос: готовы ли вы взять личную ответственность за каждого погибшего ученика в Пограничье? Потому что обучение магии в зоне боевых действий — это игра со смертью!

Я выпрямился, мой голос стал жёстче:

— Я всегда беру на себя ответственность за чужие жизни и всегда готов доказывать свои убеждения делами. Не так давно во время Гона, я лично вёл учеников в бой против Бездушных. Мы столкнулись с Кощеем — тварью, способной уничтожить целый город. Я стоял в первых рядах и прикончил его, рискуя жизнью. А вы, магистр? Сколько раз вы рисковали собой ради учеников? Или ваша храбрость ограничивается словесными баталиями в тёплых аудиториях?

Магистр проигнорировал мой неудобный вопрос, перейдя к следующей атаке:

— Как ваши неквалифицированные преподаватели обеспечат качество образования без проверенных веками методик?

Я рассмеялся:

— Во-первых, объясните мне, почему в ваших «проверенных методиках» главный критерий качества — это двести часов изучения аристократических манер? Умение правильно держать вилку для устриц делает мага сильнее? Во-вторых, давайте о квалификации преподавателей Академии Угрюма. Профессор Карпов — Мастер третьей ступени, автор фундаментальных трудов по теории стихийных взаимодействий. Магистр Сазанов — светило прикладной артефакторики, чьи учебники используете даже вы. Магистр Аронов не так давно преподавал в Казанской академии. Где ваши возражения против их квалификации? И в-третьих — качество проверяется результатом, а не бумажками с печатями!

Я перешёл в наступление:

— Теперь мои вопросы. Почему девяносто процентов подданных Содружества не могут позволить себе академию? По-вашему это справедливо?

Белинский начал было говорить о необходимости жёсткого отбора, но его слова не нашли поддержку у значительной части публики.

— Второй вопрос. Я держу в руках ваши требования для лицензирования новых Академий. Читаю дословно: «Запрет на распространение еретических теорий о равенстве магических способностей аристократа и простолюдина». Ещё: «Обязательные лекции о естественном порядке и превосходстве знати». Это наука или идеологическая обработка?

Зал зашумел. Белинский побледнел — он не ожидал, что я вновь вытащу их грязное бельё на свет.

— И последнее, — я повысил голос. — Во время недавнего Гона Стрелец Семён Дубнин защищал стены Владимира. Погиб, спасая сотни жизней. Его дочь Ульяна проявила магический дар в десять лет. Но героизм отца не даёт скидки на обучение. Пятьсот рублей в год, Магистр. Вдова Стрельца может продать всё, что есть в доме, включая ордена мужа, но этого всё равно не хватит, чтобы покрыть обучение. Неделю назад вдова героя обратилась ко мне после моего выступления в Эфирнете.

Слова Надежды Кронгельм будто сами собой всплыли у меня перед глазами: «Маркграф, когда Белинский будет сыпать теориями, ударьте по эмоциям. Покажите конкретное лицо, конкретную трагедию. Пусть увидят не статистику, а живого человека». Она была права — сухие цифры забудутся, но реальная история останется в памяти.

Я сделал паузу, обводя взглядом зал:

— Я пригласил эту семью в Угрюм. Ульяна будет учиться бесплатно, как и все остальные дети, невзирая на финансовое положение их родителей. Потому что героизм отцов должен открывать двери, а не оставлять детей за порогом. Это моя справедливость. А ваша?

Эффект был даже сильнее, чем если бы я выдернул несчастного ребёнка из зала на глазах публики. Никто не сможет обвинить меня в использовании человеческой трагедии, но история явно пробила броню равнодушия.

Белинский попытался вернуть контроль:

— Это всё эмоции и частные случаи! Давайте вернёмся к сути — как вы обеспечите методическую базу обучения без фундаментальной подготовки?

Он начал цитировать труды по педагогике магии, сыпать терминами. Я дождался, пока он закончит, и произнёс:

— Хорошо, поговорим о методиках. Покажите нам продвинутое упражнение для Мастеров — создание стабильного защитного контура третьего порядка. Это базовый навык для защиты учеников. Продемонстрируйте вашу «фундаментальную подготовку».

Магистр заколебался:

— Это не место для демонстраций…

— Почему? Вы учите теории защитных барьеров, но можете ли создать его сами? Я покажу, как мы учим в Угрюме.

Я поднял руку, и воздух вокруг меня задрожал. Энергетические потоки стали видимыми — золотистые нити сплетались в сложный узор.

— Видите эти линии? Первый слой — отражение физического воздействия. Второй — поглощение магической энергии. Третий — перенаправление остаточного импульса. Каждый Мастер должен чувствовать резонанс между слоями, иначе структура развалится.

Барьер засиял, переливаясь всеми цветами радуги. Идеальная сфера защиты.

— Ваша очередь, магистр. Покажите альтернативный метод. Или хотя бы повторите мой.

Белинский поднял руки. Энергия закрутилась вокруг него, но хаотично, без системы. Первый слой получился кривым, второй не синхронизировался с первым. Когда он попытался добавить третий, вся конструкция рассыпалась искрами. Магистр вспотел от напряжения.

— Вот разница между нами, господа, — я развёл руками. — Они учат по книгам столетней давности. Мы учим практике. А магия без практики не стоит даже самого крохотного кристалла Эссенции.

Из задних рядов прорезался молодой голос:

— А почему я должен платить пятьсот рублей в год за то, чему Магистр Белинский даже не может научить⁈

Зал взорвался. Студенты вскакивали с мест, преподаватели пытались их успокоить. Белинский стоял на сцене, красный от унижения. Секретарь отчаянно звонил в колокольчик, призывая к порядку.

Я не дал Белинскому опомниться, пока возмущение в зале не стихло:

— Раз уж мы заговорили о практике, ответьте на простой вопрос. Какой коэффициент преобразования энергии при создании барьера третьего порядка?

Магистр выпрямился, пытаясь вернуть академическую выправку:

— Это зависит от множества факторов…

— Цифру, магистр. Конкретную цифру для стандартного барьера.

Казалось бы я бил по сильной стороне своего оппонента — теоретическим знаниям, но предыдущий провал явно выбил его из колеи. Белинский, привыкший к уверенным победам, начал что-то бормотать про формулы Заболоцкого и поправки Ртищева, путаясь в собственных словах. Я видел, как на лбу у него выступил пот.

— Ноль целых семь десятых, — отрезал я. — А знаете, почему это важно? Потому что ошибка в расчёте на одну десятую может привести к обратному выбросу энергии. Ученик получит внутренние ожоги, возможна остановка сердца. В Пограничье мы не имеем права на теоретические ошибки — там они измеряются жизнями.

Я повернулся к залу:

— А вот подтверждение наших навыков обучения. Егор, поднимись!

В первых рядах встал подросток лет четырнадцати — сын кузнеца Фрола, которого я попросил Леонида Карпова привезти сюда. Парень нервничал до одури, но шёл уверенно.

— Вот мой ученик. Егор. У него всего лишь ранг Пробуждённого — самая начальная ступень. Егор, покажи, чему ты научился.

Мальчик вытянул руку. На столе секретаря лежала бронзовая чернильница. Она задрожала, медленно поднялась в воздух и начала менять форму. Металл тёк, как вода, превращаясь в изящную птицу с распростёртыми крыльями. Егор направил её в полёт по залу — бронзовая птица сделала круг и мягко опустилась на кафедру.

— Тонкий контроль над металлом, — прокомментировал я. — Многие Ученики не могут освоить такую точность. А этот мальчик учится всего пару месяцев. Сын простого кузнеца, которому ваша система отказала в праве на образование.

Егор покраснел от смущения и поспешил вернуться на своё место. В зале послышались одобрительные возгласы, несколько студентов даже зааплодировали. Я видел, как члены Совета переглядываются — демонстрация произвела впечатление.

Белинский попытался спасти ситуацию:

— Дешёвый трюк! Один талантливый ученик ещё не доказывает эффективность всей системы. Исключения бывают везде!

— Исключения? — я усмехнулся. — У меня таких «исключений» уже два десятка. И с каждым днём их становится больше. Дети, которым вы отказали, раскрывают потенциал, о котором вы даже не подозревали.

Секретарь Совета, видя, что дискуссия грозит выйти из-под контроля, поспешно поднялся:

— Четвёртый раунд. Контраргументация!

Белинский схватился за эту возможность как утопающий за соломинку. Его лицо исказилось злобой:

— Довольно цирковых трюков! Поговорим о том, кто вы на самом деле, маркграф Платонов. Человек, убивший на дуэли боярина Елецкого! Человек, доведший до самоубийства уважаемого ректора Горевского! И вы смеете учить нас морали?

Я спокойно выдержал его взгляд:

— Да, я убивал. Тех, кто паразитировал на слабых и беспомощных. Напомню, именно Елецкий вызвал меня на дуэль и сам поставил условия — бой до смерти. Я лишь принял его вызов. Почему он хотел заткнуть мне рот? Потому что Елецкий скупал должников для Гильдии Целителей. Знаете, что с ними делали? Проводили бесчеловечные эксперименты с Реликтами. Люди умирали в муках ради их «научных изысканий». А Горевский? Он использовал собственных студентов для таких же опытов, но уже для князя Терехова. В тюрьму он попал за уже доказанное и подтверждённое преступление. Когда я разоблачил его, совесть съела его живьём. Самоубийство — это признание вины, Магистр.

Белинский не сдавался:

— А откуда у вас деньги? Связи с криминалом, тёмное происхождение богатства! Вы разрушитель, не созидатель!

— Деньги от продажи оружия из Сумеречной стали. Оружия, которое спасает жизни защитников Содружества. Каждый клинок, каждый доспех идёт на защиту от Бездушных. Я разрушаю гнилое, чтобы построить здоровое. И напоследок. Магистр Белинский в начале дебатов обвинил меня в использовании зависти бедных к богатым, злобы неудачников к системе. Что ж, давайте посмотрим на факты. У меня собственная Марка, признанная князьями. Магазины «Угрюмый Арсенал» работают в разных городах Содружества. Моё оружие покупают лучшие воины державы. Я заключил контракты на сотни тысяч рублей.

Я шагнул вперёд:

— Это я неудачник, жаждущий разрушить систему из зависти?.. Смешно. Я успешен. И именно поэтому хочу поделиться этим успехом с другими. Знаете, в чём разница между нами? Вы цепляетесь за привилегии, боясь конкуренции. А я открываю двери, потому что знаю — талант не выбирает сословие. Сильные не боятся слабых, Магистр. Сильные возвышают их вместе с собой. Потому что понимают — чем больше талантливых магов в Содружестве, тем сильнее все мы.

Выдержав короткую паузу продолжил, перекрывая попытки оппонента перебить меня:

— Я вкладываю заработанные миллионы в образование талантливых детей всех сословий. В стипендии, жильё для преподавателей, оборудование лабораторий. А вы? Вы собираете миллионы с отчаявшихся родителей, готовых на всё ради будущего своих детей. Так куда же уходят почти три миллиона годового дохода Академического совета? Нам говорят, что в развитие науки, поддержание стандартов обучения и фундаментальные исследования. Так ли это? Давайте узнаем это вместе.

Я достал из внутреннего кармана папку — документы от Старицкого.

— Вот ваша внутренняя отчётность за прошлый год. Читаю: «Заработная плата административного аппарата — два миллиона семьсот тысяч рублей». Но вот что интереснее — из этих денег больше половины ушло лично председателю Крамскому и его ближайшему кругу. Полтора миллиона осело в карманах десятка человек во главе с председателем Академического совета! А на учебные материалы и пособия для малоимущих студентов — двадцать тысяч. Меньше одного процента!

Белинский побагровел и взревел петухом:

— Это подделка! Фальшивка!

И тут произошло то, на что я даже не рассчитывал.

В мёртвой тишине зала послышался скрип отодвигаемого кресла. В ложе членов Академического совета медленно поднялся Галактион Старицкий. Его усталое лицо было бледным, руки едва заметно дрожали, но взгляд оставался твёрдым. Крамской резко повернулся к нему, его глаза сузились в предупреждении.

— Галактион Борисович, сядьте! — прошипел председатель.

Но Старицкий сделал шаг вперёд, к краю ложи. Весь зал замер, сотни глаз устремились на него. Я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край балюстрады.

— Документы подлинные. Я подтверждаю.

Четыре слова. Всего четыре слова — и мир перевернулся.

Тишина была такой плотной, что слышно было, как упала чья-то ручка в дальнем конце зала. Член Академического совета, проректор Ростовской академии — один из столпов системы — публично подтвердил подлинность компромата.

Белинский стоял на кафедре, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Его лицо из красного стало пепельно-серым. Крамской вскочил с места, лицо архимагистра исказилось яростью. В зале поднялся шум — студенты вскакивали с мест, журналисты строчили в блокнотах. Это был не просто проигрыш в дебатах — это был раскол самого Академического совета на глазах у всего Содружества.

Глава 13

Слова Старицкого упали в зал как граната в пороховой погреб. Мгновение — и взрыв. Студенты вскочили с мест, опрокидывая стулья. «Долой Совет!» — первый крик прорезал воздух, и тут же его подхватили десятки глоток. «Долой коррупционеров!» — ревела толпа в задних рядах. Журналисты метались между рядами, пытаясь запечатлеть исторический момент. Кристаллы записи сверкали как праздничная иллюминация.

Крамской побагровел так, что я всерьёз опасался апоплексического удара. Архимагистр вскочил со своего места, золотая мантия развевалась как крылья разъярённой птицы.

— Дебаты объявляются недействительными! — прорычал он, перекрывая шум. — Старицкий — предатель и лжец! Он подкуплен этим… этим выскочкой! Охрана, немедленно очистить зал!

Но охрана Академического совета — дюжина крепких мужчин в форменных мундирах — столкнулась с проблемой. Толпа студентов хлынула к выходам не для того, чтобы покинуть зал, а чтобы заблокировать их. Молодые маги, многие из которых были простолюдинами или происходили из обедневших родов, образовали живую стену.

— Ответьте за миллионы! — кричал худощавый парень в потёртой мантии, явно стипендиат. — Куда уходят наши деньги⁈

Несколько смельчаков прорвались через оцепление и бросились на сцену. Девушка лет двадцати с горящими глазами подскочила к кафедре Белинского:

— Мой отец продал дом, чтобы оплатить моё обучение! А вы даже барьер создать не можете! Бездарь! Ничтожество!

Белинский попятился, его лицо из пепельно-серого стало зеленоватым. Охранники попытались оттеснить студентов, но те не отступали. Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Я видел, как в глазах некоторых членов Совета мелькнул настоящий страх — страх перед разъярённой толпой, которая впервые за долгие годы осмелилась потребовать ответов. Они всерьёз испугались, что сейчас их линчуют.

Конечно, вероятность этого была ничтожна мала, всё-таки господа академики были могущественными чародеями, вот только сколько из них знали настоящую боевую магию? А сколько из них хоть раз применяли её против живого противника в реальных условиях?..

Княгиня Разумовская, окружённая охраной, прижимала к груди сумочку, её делегация сбилась в кучу. Несколько пожилых магистров пытались пробиться к запасным выходам, но и там уже стояли студенты. Зал превращался в кипящий котёл, готовый взорваться в любую секунду.

Я поднял руку и сконцентрировал энергию. Не для атаки — для усиления голоса. Техника простая, но эффективная.

— Достаточно! — мой голос прогремел над залом как удар колокола.

Толпа замерла. Сотни глаз обратились ко мне.

— Господа студенты, я понимаю ваш гнев, — продолжил я, уже не повышая голос, но так, чтобы меня слышал каждый уголок амфитеатра. — Вас обманывали годами. Заставляли платить немыслимые деньги за знания, которые должны быть доступны каждому талантливому человеку. Но сейчас не время для хаоса.

Я сделал паузу, обводя взглядом притихший зал.

— Вы только что стали свидетелями исторического момента. Система дала трещину. Но если мы превратим это в беспорядки, если позволим эмоциям взять верх над разумом — мы проиграем. Крамской и его приспешники используют любое насилие как предлог для репрессий. Вы хотите дать им этот козырь?

— Нет! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Тогда покажите, что вы — будущее магии Содружества. Не толпа бунтовщиков, а поколение, которое изменит мир к лучшему. Запомните этот день. Запишите всё, что здесь произошло. Расскажите другим. Но сделайте это достойно. Пусть история запомнит вас как тех, кто победил не кулаками, а правдой.

Я повернулся к членам Академического совета:

— А вы, господа, можете идти. Ваше время заканчивается. Не сегодня, не завтра, но скоро. И когда оно закончится — пусть вас судят не по тому, как яростно вы цеплялись за власть, а по тому, достойно ли вы её передали.

Толпа медленно, нехотя начала расступаться. Студенты всё ещё кипели от возмущения, но организованно отходили от дверей. Члены Совета поспешно покидали зал — кто с опущенной головой, кто бросая на меня полные ненависти взгляды. Белинский почти бежал, придерживая пиджак.

Председатель Академического Совета стоял у своей ложи, выпрямившись во весь рост. Седые волосы слегка растрепались, но взгляд оставался холодным и расчётливым.

— Маркграф Платонов, — произнёс он с ледяной вежливостью. — Не окажете ли честь уделить мне несколько минут для частной беседы?

Старицкий, проходивший мимо, бросил на меня предостерегающий взгляд. Я успокоил его едва заметным жестом — мол, всё под контролем. Тот кивнул и тоже вышел.

— Отчего же не поговорить, Ипполит Львович, — ответил я спокойно.

Когда последние шаги стихли в коридорах, Архимагистр поднял руки. Воздух вокруг нас задрожал, и я почувствовал, как пространство словно сгустилось. Заклинание аналогичное моей Сфере тишины. Она не просто глушила звуки, но и подавляла работу артефактов. Любые магофоны, кристаллы записи, подслушивающие чары — всё это становилось бесполезным хламом.

Почти всё.

Я незаметно сплёл тончайшую нить собственной магии, обернув её вокруг магофона в кармане. Техника сложная — нужно было создать микроскопический энергетический кокон, который защитил бы устройство от внешнего воздействия, но при этом остался бы незамеченным для опытного мага. Полсотни капель энергии ушло только на стабилизацию структуры.

— Впечатляющее представление, — начал Крамской, неспешно спускаясь со своего возвышения. — Должен признать, я недооценил вашу… решимость идти до конца. Обычно молодые идеалисты ломаются после первого серьёзного сопротивления.

— Я не молодой идеалист, — парировал я. — Я человек, который видит гниль и собирается её вычистить.

Архимагистр усмехнулся:

— Гниль, говорите? А вы уверены, что понимаете, как работает эта система? Да, мы берём деньги. Много денег. Но знаете, на что они идут? На поддержание барьеров вокруг Бастионов и работу их портальной системы. На исследования новых методов борьбы с Бездушными. На создание артефактов, которые спасают жизни.

— И на полтора миллиона рублей лично вам в карман, — добавил я сухо.

Крамской даже не моргнул:

— Цена стабильности. Вы думаете, княжества сами по себе поддерживают мир между собой? Что мешает им вцепиться друг другу в глотки? Академический совет — это баланс, маркграф. Мы — буфер между амбициями князей. Уберите нас — и Содружество утонет в междоусобных войнах.

Он подошёл ближе, понизив голос:

— Но я не глуп и вижу, куда дует ветер. Вы пробудили опасные настроения. Студенты бунтуют, преподаватели колеблются, даже князья начинают задавать неудобные вопросы. Это может закончиться катастрофой для всех. Или…

Крамской сделал театральную паузу.

— Или мы можем договориться. Академический совет официально признает вашу Академию в Угрюме. Снимет все санкции. Более того — поможем с аккредитацией и международным признанием. Ваши выпускники смогут работать где угодно.

— И что взамен? — я скрестил руки на груди.

— Немного. Публично откажитесь от обвинений в коррупции. Скажите, что цифры были… неверно интерпретированы. Недоразумение. А слова Старицкого — провокация амбициозного выскочки, который мечтает занять моё место. Мы накажем его показательно, но гуманно. Ссылка, не более.

Крамской закончил жёстким тоном:

— У вас есть час на размышления. Если откажетесь…

Его глаза стали холодными как осколок льда:

— Я использую все связи, все ресурсы, весь административный аппарат. Ваш Угрюм объявят незаконным поселением. Торговые пути перекроют. Поставки прекратят. Каждый князь, который зависит от Академического совета — а это все князья — получит настоятельную рекомендацию прекратить любые контакты с вами. Вы станете изгоем, маркграф. А ваши студенты… что ж, надеюсь, им понравится учиться в полной изоляции.

Я смотрел на него долгим взглядом. Старый интриган, привыкший к закулисным сделкам. Он искренне считал, что предлагает мне выгодные условия.

— Знаете, в чём ваша проблема, Крамской? — произнёс я спокойно. — Вы играете в игру, правила которой сами же и написали. Фигуры ходят так, как вы привыкли. Пешки знают своё место, офицеры следуют приказам, король неприкосновенен.

Я шагнул к нему вплотную:

— А я не собираюсь играть по вашим правилам. Я переверну всю доску. Смету и фигуры, и игроков, которые слишком долго считали себя неприкосновенными. Вы потеряли моральное право учить детей в тот момент, когда превратили знания в товар для богатых. И никакие сделки, угрозы или посулы этого не изменят.

С этими словами я направился прочь.

— Вы пожалеете об этом решении, — процедил Крамской сквозь зубы.

Я остановился у края сцены и медленно обернулся. Мой взгляд был холодным и расчётливым — так смотрят на мишень перед выстрелом.

— Вряд ли. Видите ли, Архимагистр, я не политик. Я воин. И воинская логика предельно проста — за угрозу моим людям платят жизнью.

Я сделал шаг к нему, и оппонент невольно отступил.

— Напомню вам кое-что. Горевский был Магистром третьей ступени, почти Архимагистром. Я сокрушил его на глазах респектабельной публики, будучи всего лишь Подмастерьем. Сейчас я Мастер второй ступени, и мои навыки выросли многократно.

Ещё шаг. Крамской упёрся спиной в край кафедры.

— А вы, Ипполит Львович? Когда вы в последний раз держали в руках боевой жезл, а не перьевую ручку? Когда в последний раз использовали боевую магию не для демонстрации студентам, а чтобы убить? Вы даже барьер третьего порядка создать не сможете — я видел, как вы смотрели на мою демонстрацию. Зависть и страх в глазах теоретика.

Я наклонился к нему, понизив голос до шёпота:

— Так вот, если хоть один житель Угрюма пострадает из-за ваших санкций, если хоть одна торговая телега не дойдёт до моих ворот из-за вашего давления — я приду за вами. Не с дуэльным вызовом, не с официальными претензиями. Просто приду. Ночью. И знаете, сколько времени мне потребуется, чтобы разорвать вас на части? Секунд десять. Может, пятнадцать, если будете отчаянно сопротивляться.

Крамской побледнел. На его лбу выступили капельки пота. Я видел, как дрогнули его пальцы — первый признак настоящего, животного страха. Архимагистр привык к политическим играм, к закулисным интригам, к словесным дуэлям. Но сейчас перед ним стоял не оппонент по дебатам, а хищник, оценивающий добычу.

— Это… это угроза убийством! — выдавил он сиплым голосом. — Есть законы…

— Законы? — я усмехнулся. — Те самые законы, которые позволяют вам грабить студентов? Которые прикрывают ваши миллионные хищения? Нет, Крамской. Между нами нет законов. Есть только сила. И моя сила достаточна, чтобы превратить весь ваш Академический совет в кровавый фарш.

Я выпрямился и отступил на шаг, давая ему возможность дышать.

— Но я не стану этого делать. Знаете почему? Потому что вы сами себя погубите — страхом, жадностью и некомпетентностью. Этот коктейль уничтожит вас без моей помощи. Я просто буду наблюдать, как вы тонете в собственной грязи. А если попытаетесь утащить за собой моих людей…

Я щёлкнул пальцами, и в воздухе на мгновение возникла дюжина клинков.

— Тогда я просто ускорю процесс.

Противник сглотнул. В его глазах я увидел то, что искал — первобытный страх человека, впервые за долгие годы столкнувшегося с реальной, осязаемой угрозой смерти. Не политической смерти, не социального краха — физического уничтожения.

Сейчас решится всё. Крамской стоял на развилке. Либо его гордость возьмёт верх, и он попытается ответить на вызов — тогда через несколько секунд от него останется лишь кровавое месиво. Либо благоразумие пересилит амбиции, и он проглотит унижение. Гордость толкала его вперёд, а инстинкт самосохранения тянул назад.

Я внимательно следил за его лицом, читая микровыражения. Сжатые челюсти, напряжённые плечи, дрожь в руках — организм готовился к схватке. Но глаза… глаза выдавали расчёт, а не слепую ярость. Крамской был трусом, но не дураком. Он понимал разницу в наших возможностях.

Оппонент отвёл взгляд, его плечи ссутулились.

— Приятного вечера, Архимагистр, — произнёс я с холодной улыбкой, развернулся и направился к выходу. Чужое заклинание защиты от прослушки лопнуло за моей спиной как мыльный пузырь.

— Вы ещё приползёте ко мне на коленях, Платонов! — донёсся вслед дрожащий голос архимагистра.

Я не обернулся. Магофон в кармане хранил каждое слово нашего разговора. Крамской только что подписал себе приговор.

Выйдя из зала, я обнаружил Галактиона Старицкого, нервно расхаживающего у массивной колонны. При виде меня проректор вздрогнул и быстро шагнул навстречу.

— Маркграф, нам нужно поговорить, — произнёс он тихо, оглядываясь по сторонам. — Моя машина ждёт у бокового выхода. Там безопаснее.

Я кивнул и последовал за ним через малоизвестные коридоры здания. Мой спутник явно хорошо знал планировку — мы миновали несколько поворотов и спустились по узкой лестнице, ни разу не встретив никого из членов Совета или журналистов.

У служебного выхода стоял неприметный чёрный автомобиль отечественного производства. Водитель — молчаливый мужчина средних лет — открыл дверцу, и мы забрались внутрь. Машина плавно тронулась, направляясь к набережной.

— Что хотел Крамской? — Галактион повернулся ко мне, и я заметил, как подрагивают его пальцы.

Я откинулся на спинку сиденья, обдумывая, стоит ли рассказывать всё. Но Старицкий уже бросил жребий, публично подтвердив подлинность документов. Обратной дороги у него не было.

— Крамской предложил сделку, — сказал я прямо. — Академический совет признает мою Академию, снимет санкции. Взамен я должен публично отказаться от обвинений в коррупции и объявить ваши слова ложью. Сказать, что вы хотели занять его место и солгали ради этого.

Собеседник побледнел. Его рука дёрнулась к воротнику, поправляя и без того идеально сидящий галстук.

— Вы же… вы же не приняли его предложение? — в голосе проректора прозвучала неприкрытая паника.

Я посмотрел на него с лёгким недоумением, граничащим с оскорблением.

— Галактион Борисович, я не предаю союзников. И уж точно не веду дела с моральными ничтожествами, которые грабят студентов, прикрываясь высокими идеалами. Крамской получил жёсткий отказ.

Проректор выдохнул с явным облегчением и откинулся на сиденье.

— Простите. Просто… после стольких лет в Академическом совете начинаешь думать, что все готовы на сделку. Что у каждого есть цена.

— У меня она тоже есть, — усмехнулся я. — Но Крамской не может её заплатить. Моя цена — справедливая система образования, где талант важнее происхождения. И я добьюсь этого, с Советом или без него.

Старицкий кивнул, постепенно приходя в себя.

— Кстати, благодарю вас за решительный шаг на дебатах, — произнёс я. — Публично подтвердить подлинность документов… Это требовало мужества. Почему вы решились?

Галактион помолчал, глядя в окно на проплывающие мимо дома.

— Знаете, маркграф, я долго готовился к этому моменту. Когда передавал вам документы, уже понимал, что рано или поздно придётся сделать выбор — остаться в тени или открыто встать на сторону перемен. Я наблюдал за ходом дебатов и видел, что вы побеждаете. Когда вы озвучили цифры, когда зал взорвался от возмущения… Я увидел свой шанс.

Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнул холодный расчёт.

— Крамской стар. Ему семьдесят два. Он держится за власть мёртвой хваткой, но после сегодняшнего его позиции пошатнулись. Если играть правильно, через год-два Академический совет возглавит кто-то из молодых. И я намерен быть среди кандидатов. А для этого нужна репутация реформатора, человека, который не побоялся выступить против коррупции.

— По крайней мере, вы честны в своих амбициях, — заметил я.

— А смысл лгать? — Старицкий пожал плечами. — Вы всё равно видите людей насквозь. Да, я амбициозен. Но я также искренне устал наблюдать, как талантливые студенты-простолюдины вынуждены бросать учёбу из-за денег. Эти два мотива не противоречат друг другу. Реформированный Совет под моим руководством будет лучше нынешнего. В этом наши цели совпадают, разве нет?

— Безусловно, — кивнул я. — Амбиции в сочетании с принципами — хорошее топливо для перемен. Но позвольте дать вам один совет, Галактион Борисович. Тот, кто сражается с чудовищами, должен следить, чтобы самому не превратиться в чудовище. Крамской вероятно тоже когда-то был молодым реформатором. Думал изменить систему к лучшему. А теперь ворует миллионы, оправдывая это «стабильностью» и «необходимостью».

Старицкий напрягся, но я продолжил спокойным тоном:

— Власть разъедает. Медленно, незаметно. Сначала небольшой компромисс ради благой цели. Потом ещё один. И ещё. А через двадцать лет вы обнаруживаете себя сидящим в кресле Крамского, делающим то же самое, что презирали в молодости. Помните об этом, когда придёт ваше время.

— Я… я буду помнить, — проректор кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

Он неуклюже сменил тему:

— Дебаты прошли блестяще. Белинский полностью дискредитирован. Не создать базовый защитный контур на глазах у сотен людей… Это катастрофа для его репутации.

— И для репутации всего Совета, — добавил я. — Если их лучший представитель не может продемонстрировать элементарные практические навыки, что говорить об остальных?

— Именно. Завтра это будет во всех газетах. Но Крамской не сдастся просто так. У него огромное влияние, связи с князьями, контроль над ресурсами…

— Поэтому нам нужно действовать быстро, — я наклонился вперёд. — Сколько членов Совета готовы открыто поддержать реформы после сегодняшнего?

Галактион задумался, загибая пальцы.

— Пятеро точно. Может, семеро, если их правильно подтолкнуть. Но это всё равно меньшинство. Крамской контролирует большинство через страх и финансовые рычаги.

— А если убрать финансовые рычаги? Совет купцов Новгорода финансирует Академический совет. Что если они потребуют аудита после разоблачения коррупции?

— Это… это действительно может сработать, — оживился Старицкий. — Михаил Посадник — прагматик. Если он увидит, что деньги купцов разворовываются, то перекроет финансирование.

— Именно на это я и рассчитываю. А пока нам нужно обеспечить безопасность оставшихся. Девятнадцать преподавателей из вашего списка уже перебрались в Угрюм, но четверо всё ещё не приехали.

— Да, они завершают дела, — Старицкий помрачнел. — Крамской пока не знает о списке. Но как только узнает… Он способен на многое, когда загнан в угол.

— Тогда действуем быстро. Свяжитесь с ними сегодня же. Пусть выезжают немедленно. В Угрюме им будет безопаснее.

— Вы очень уверены в себе, маркграф.

— Я уверен в своих методах. И в талантах тех детей, которым традиционная система отказала в праве на образование. Знаете, что показательно? Егор, мальчик, который демонстрировал управление металлом — сын простого кузнеца. Два месяца обучения, и он делает то, что многие Ученики не могут после года занятий.

В этот момент мой магофон издал мелодичный звон. Номер был незнакомый, новгородский код.

— Маркграф Платонов слушает, — ответил я.

— Добрый вечер, Ваше Сиятельство, — раздался вежливый мужской голос с лёгким северным акцентом. — Меня зовут Фёдор Аркадьевич, я секретарь господина Посадника. Он желает встретиться с вами.

Глава 14

Первый среди равных в Совете купцов Великого Новгорода хочет повидаться со мной сразу после дебатов. Неспроста…

Я переглянулся со Старицким. Тот приподнял брови в немом вопросе.

— Когда господин Посадник предлагает встречу?

— Сейчас, если вы не возражаете. Михаил Степанович ждёт вас в своей резиденции. Это займёт не более часа вашего времени, но разговор крайне важен для обеих сторон.

Старицкий энергично закивал, беззвучно артикулируя: «Соглашайтесь!»

— Хорошо, — произнёс я после короткой паузы. — Где находится резиденция?

— Купеческая слобода, дом с золотыми воротами. Любой извозчик знает дорогу. Вас будут ждать.

Связь прервалась. Я убрал магофон в карман и посмотрел на Старицкого.

— Похоже, Совет купцов уже делает свой ход.

Галактион помолчал, барабаня пальцами по подлокотнику, затем покачал головой.

— Маркграф, позвольте предупредить. Купцы — особая порода. Они не князья с их родовой честью и не маги с заботами о науке. Для них всё измеряется прибылью и убытками. Михаил Посадник — самый влиятельный из них, но и самый опасный.

Я мысленно усмехнулся. В прошлой жизни я имел дело с десятками торговцев — от мелких лавочников до купцов, контролировавших целые торговые пути. Все они были одинаковы в главном: прибыль превыше всего. Но мне было интересно услышать мнение Старицкого — человека, выросшего в академической среде.

— И в чём конкретно вы видите опасность Посадника? — я откинулся на спинку сиденья, внимательно наблюдая за собеседником. — Что отличает его от остальных купцов?

— Купцы никогда не действуют бескорыстно. Если Посадник предложит помощь, за ней обязательно будет скрываться расчёт. Возможно, долгосрочный. Принятие такой помощи может обернуться кабалой похуже академической. Они умеют ждать годами, а потом предъявляют счёт, когда вы меньше всего готовы платить.

Галактион наклонился ко мне, понизив голос:

— Есть поговорка в Новгороде: «Посадник улыбается, когда считает твои деньги, и смеётся, когда забирает их себе». Будьте осторожны. Он может предложить золотые горы, но каждая монета будет с крючком.

— Ценю предупреждение, — кивнул я, — но риски придётся принять. Без финансового рычага давления на Академический совет мы будем биться с ветряными мельницами.

— Тогда… удачи вам, маркграф. И помните — в Новгороде всё продаётся и покупается. Вопрос только в цене.

— Вы не против подбросить меня до резиденции Посадника?

— Конечно, — собеседник дал указание водителю.

Машина свернула с набережной в лабиринт узких улочек старого города. Я смотрел в окно, и сердце странно сжималось от узнавания. Эти улицы… они изменились, конечно. Вместо деревянных домов — каменные особняки, вместо грязи — брусчатка. Но сама планировка, изгибы улиц, направление к реке — всё было знакомым до боли.

Великий Новгород. Моя столица. Здесь, в Хольмгарде, я принимал послов. Отсюда управлял землями от Балтики до Урала. На главной площади собирал вече, хотя и редко — предпочитал решать вопросы железной волей, а не криками толпы.

Сколько веков прошло?.. Город выжил, даже расцвёл. И снова стал центром торговли, как и при мне. Только теперь им правят не князья и ярлы, а купцы. Что ж, возможно, это даже к лучшему — торговцы реже начинают войны из-за оскорблённой чести.

Ещё одно подтверждение моей догадки. Это не параллельный мир. Это моя Русь, только спустя века. Изменившаяся до неузнаваемости, разделённая на княжества, пережившая какую-то катастрофу, расколовшую её на сотню фрагментов. Но всё же моя.

И если это так, то где-то здесь, в Новгороде, может сохраниться что-то из прошлого. Нужно навестить мой дворец…

Машина тряслась на неровностях мостовой, вырывая меня из размышлений.

Через десять минут мы въехали в Купеческую слободу — район, где каждый дом кричал о богатстве владельца. Трёхэтажные особняки с лепниной, коваными балконами и витражными окнами теснились друг к другу, соревнуясь в роскоши.

Резиденция Посадника выделялась даже на этом фоне. Четырёхэтажное здание из белого камня занимало, казалось, целый квартал. Фасад украшали колонны с капителями в виде рогов изобилия, из которых сыпались каменные монеты. Массивные ворота действительно сияли как золотые. По периметру прохаживались охранники в униформе цвета старого вина.

— Вот и золотые ворота, — произнёс Старицкий с лёгкой иронией. — Говорят, Посадник специально приказал покрыть их настоящим золотом, чтобы гости сразу понимали, с кем имеют дело.

Я вышел из машины и направился к воротам. Охранник — крепкий мужчина с лицом бывшего солдата — вежливо поклонился.

— Маркграф Платонов?

— Он самый.

— Прошу следовать за мной. Господин Посадник ожидает.

Внутренний двор оказался ещё более впечатляющим. Мраморный фонтан в центре изображал Гермеса, покровителя торговли, осыпающего золотыми монетами склонившихся купцов. Дорожки выложены разноцветным камнем в виде торговых путей, сходящихся к главному входу.

Вестибюль встретил меня прохладой и запахом дорогого табака. Стены украшали картины с изображением караванов, морских судов и торговых площадей разных городов. Широкая лестница с перилами красного дерева вела наверх.

Меня провели на третий этаж, в кабинет, занимавший половину этажа. Огромные окна выходили на Волхов. Стены заставлены стеллажами с толстыми гроссбухами, картами торговых путей и образцами товаров — от восточных специй до северных мехов.

За массивным столом красного дерева сидел Михаил Степанович Посадник. Мужчина лет пятидесяти, но крепкий, с квадратным лицом и проницательными серыми глазами. Редеющие седые волосы аккуратно зачёсаны назад, борода подстрижена по купеческой моде — короткая, но густая. Одет просто, но дорого — чёрный костюм английского сукна, белоснежная рубашка, золотая цепь с медальоном Купеческой гильдии.

Он поднялся, обошёл стол и протянул руку. Рукопожатие оказалось крепким, уверенным.

— Маркграф Платонов. Наконец-то мы встретились. Присаживайтесь, прошу.

Я устроился в кресле напротив. Посадник вернулся на своё место, сцепил пальцы в замок и внимательно посмотрел на меня.

— Позвольте прямой вопрос, — начал я. — Почему встреча именно сейчас? Час назад закончились дебаты, и вы уже приглашаете меня.

Посадник усмехнулся:

— Потому что час назад стало окончательно ясно — старая система рушится. А когда рушится старое, умные люди думают, как построить новое. И желательно с выгодой для себя.

— Ваше отношение к произошедшему?

— Восхищение, — ответил он без колебаний. — Вы провели блестящую операцию. Дискредитировали Белинского, расколи Совет изнутри, получили народную поддержку. Это достойно лучших торговых войн, которые я видел.

— Вы знали о масштабах коррупции в Академическом совете?

Михаил Степанович откинулся в кресле, его взгляд стал жёстче.

— Маркграф, я финансирую Совет уже много лет. Конечно, я знал. Но до сегодняшнего дня это были… приемлемые потери. Стоимость стабильности, если хотите. Полтора миллиона в карманах руководства — неприятно, но терпимо, пока система работает.

— А теперь?

— А теперь система не работает. Студенты бунтуют, преподаватели бегут, князья требуют ответов. И главное — весь Новгород знает, что Совет купцов финансировал воров. Это удар по нашей репутации, а репутация в торговле — это всё.

Посадник встал, подошёл к окну, глядя на реку.

— Завтра утром соберётся экстренное заседание Совета купцов. Мы заморозим финансирование Академического совета до полного аудита. Крамской получит ультиматум — либо полная реструктуризация системы, либо никаких денег.

— Что вы хотите взамен? — спросил я прямо.

Купец повернулся ко мне, в его глазах блеснул холодный расчёт.

— Новую систему образования. Эффективную, прозрачную, готовящую специалистов для наших нужд. Торговым домам нужны маги-логисты, артефакторы, специалисты по сохранению грузов. Текущие академии выпускают теоретиков, которые не могут отличить накладную от коносамента.

— И вы хотите, чтобы Академия Угрюма готовила таких специалистов?

— Именно. Эксклюзивные контракты для выпускников. Приоритет при найме. Возможно, даже целевое обучение — мы платим за студента, он потом отрабатывает у нас пять лет.

Я задумался. Предложение было выгодным, но Старицкий предупреждал не зря — крючки уже просматривались.

— Что насчёт прямого финансирования Академии Угрюма?

— Возможно, — Посадник вернулся за стол, — но не сразу. Сначала посмотрим на первых выпускников. Если качество устроит — тогда поговорим о долгосрочных инвестициях. Скажем, миллион рублей в год на развитие.

Миллион. Сумма, способная решить все проблемы с инфраструктурой.

— А политическая поддержка? Князья не все благосклонны к реформам.

— Князь Оболенский, княгиня Разумовская и князь Голицын уже на вашей стороне. Остальные… — Посадник пожал плечами. — Деньги удивительным образом меняют мнения. Когда мы перестанем финансировать академии в их городах, князья быстро станут сговорчивее.

— Позиция главы Купеческой гильдии Содружества?

— Семён Рябушкин? Старый лис выжидает. Но если Новгород поддержит вас, он присоединится. Не захочет отставать от трендов.

Я мысленно отметил странную уверенность в голосе. Не «возможно, присоединится» или «скорее всего, поддержит», а утверждение — как будто речь шла о факте.

— А граф Ферзен из Гильдии Артефакторов?

— Вот это проблема, — признал Посадник. — Леонид упрямый консерватор. Но у него есть слабость — он зависит от поставок редких материалов через наши торговые пути. Надавим, если потребуется.

Снова эта уверенность. «Наши торговые пути» — новгородские или всей Купеческой гильдии?.. Любопытное совпадение. Или не совпадение вовсе.

Я откинулся в кресле, обдумывая услышанное.

— Вы готовы публично поддержать реформы?

— После аудита — да. Когда вскроются все финансовые махинации Крамского, у нас не останется выбора. Совет купцов потребует его немедленной отставки и полной смены руководства. А затем мы объявим о поиске новых принципов организации магического образования. И ваш подход — практическая направленность, доступность для талантливых простолюдинов, прозрачное финансирование — станет основой для реформ.

— Одна академия в Угрюме не решит проблему всего Содружества, — заметил я.

— Разумеется. Но она станет образцом, пилотным проектом. Если ваши методы докажут эффективность, мы профинансируем открытие подобных академий в других городах. Франшиза, если хотите. Единые стандарты обучения, централизованная подготовка преподавателей, контроль качества. За пять-семь лет можно создать полноценную альтернативную систему.

— Какие гарантии вам нужны?

Михаил Степанович достал из ящика документ.

— Предварительное соглашение. Ничего обязывающего, просто декларация о намерениях. Вы обещаете рассмотреть возможность подготовки специалистов для торговых домов. Мы обещаем рассмотреть возможность финансирования. Туманно, необязательно, но достаточно, чтобы я мог размахивать этой бумагой перед другими купцами.

Хитро. Очень хитро. Документ ни к чему не обязывал, но создавал видимость партнёрства.

— Могу я изучить документ?

— Разумеется. И маркграф… — Посадник наклонился вперёд. — Не думайте, что я альтруист. Мне выгодна новая система, потому что старая больше не приносит прибыли. Но это не значит, что наши интересы противоречат друг другу. Вы получаете ресурсы для развития, я — квалифицированных специалистов. Все выигрывают.

— Кроме Академического совета, — заметил я.

— Они сами выбрали свою судьбу, когда решили, что могут безнаказанно воровать деньги купцов. Теперь пусть пожинают плоды.

Я взял документ, быстро пробежал глазами. Действительно, формулировки максимально расплывчатые, но сам факт такого соглашения укреплял мои позиции.

Откинувшись в кресле, сделал вид, что перечитываю текст, но на самом деле взвешивал все варианты.

Отказаться? Это оттолкнёт потенциального союзника с огромными финансовыми ресурсами. Посадник вряд ли станет открыто враждовать, но и помогать не будет. Зато он может встать на сторону Крамского, если посчитает это выгодным. Нейтралитет купцов означает, что Председатель сохранит финансирование и сможет усилить давление на Угрюм, продолжит душить любые попытки реформ. Академический совет выживет, пусть и ослабленный. Нет, это неприемлемо.

Согласиться? Получаю публичную поддержку весьма влиятельной организации Содружества. Крамской лишается денег — а без денег его власть рухнет как карточный домик. Однако взамен я связываю себя обязательствами перед купцами. Пусть и туманными, но мой визави не забудет об этой бумаге. Через год-два он придёт за своей долей — потребует эксклюзивных контрактов, приоритета при найме выпускников, возможно, даже места в управлении Академией.

Риски тоже были очевидны. Посадник не скрывал, что действует из корысти. Сегодня наши интересы совпадают, но что будет завтра? Когда Академия Угрюма встанет на ноги, купцы могут попытаться подмять её под себя, превратить в фабрику узких специалистов для своих нужд. Пусть только попробуют…

С другой стороны, миллион рублей в год способен решить все инфраструктурные проблемы. Новые учебные корпуса, лаборатории, общежития для студентов из дальних земель. Без финансовой поддержки Академия Угрюма не сможет масштабироваться. Я в состоянии обучить несколько сотен студентов, но, чтобы в сжатые сроки изменить систему образования во всём Содружестве, нужны ресурсы. Большие ресурсы. Шахта покроет многое, но ведь и проектов у меня тоже много…

К тому же, идея с целевым обучением для торговых домов не так уж плоха. Студенты получат гарантированное трудоустройство, купцы — квалифицированных специалистов. Пять лет отработки? Справедливая цена за бесплатное образование. В моё время воины служили князю десять лет за право получить надел земли и хорошую плату.

А главное — время. Пока Крамской будет бороться с аудитом и требованиями купцов, у меня появится возможность раз и навсегда избавиться от него и добиться значимый изменений в образовательной системе.

В конце концов, это всего лишь декларация о намерениях. Когда придёт время конкретных договоров, можно будет выторговать более выгодные условия. А пока важнее всего лишить Академический совет финансовой опоры и создать видимость широкой коалиции в поддержку реформ.

— Я подпишу, — решил я.

— Мудрое решение.

Мы обменялись подписями. Посадник убрал свой экземпляр в сейф, мой остался у меня.

— Что ж, маркграф, рад нашему знакомству. Уверен, это начало плодотворного сотрудничества.

Мы пожали руки. У выхода меня ждал всё тот же охранник, готовый проводить до ворот.

Едва я вышел из резиденции Посадника, магофон снова зазвонил.

— Маркграф Платонов? — раздался бодрый женский голос. — Ваше Сиятельство, меня зовут Алла Завьялова, я продюсер программы «Деловой час» на канале «Содружество-24». Марина Сорокина приглашает вас на прямой эфир сегодня вечером. После сегодняшних дебатов вся страна хочет услышать ваши комментарии.

— Где находится ваша студия? — уточнил я.

— В Смоленске. Интервью с вами будет будет центральной темой выпуска — полчаса прямого эфира, без цензуры и предварительных вопросов.

Смоленск. Князь Илларион Потёмкин — один из немногих, кто выразил осторожную поддержку реформам. Умный ход.

— Я согласен, — ответил я. — Во сколько начало?

— В восемь вечера. Мы пришлём за вами транспорт.

— Не утруждайтесь. Я доберусь сам.

Положив трубку, я огляделся по сторонам. Великий Новгород жил своей жизнью — по широким проспектам проносились автомобили. Вывески магазинов переливались разными цветами, из открытых дверей кафе доносилась музыка. У остановки общественного транспорта толпились люди, ожидающие автобус.

У перекрёстка стояло несколько такси. Я подошёл к ближайшему — потрёпанному «Волгарю» с шашечками на крыше.

— Свободны? — спросил я водителя через опущенное стекло.

Мужчина средних лет в кепке кивнул:

— Куда едем, барин?

— В Рюриково городище.

Таксист удивлённо приподнял брови:

— Это ж на окраину, к югу от города. Там археологический парк, но он уже закрыт в это время.

— Двойной тариф.

— Садитесь, — тут же согласился водитель.

Устраиваясь на заднем сиденье, я отметил про себя, что такое обилие машин, а тем более — такси — можно встретить только в Бастионах. В обычных княжествах личный автомобиль — роскошь даже для мелкопоместных дворян, а уж такси и подавно. Здесь же целый таксопарк — судя по одинаковым шашечкам и номерам на дверцах, все машины принадлежат одной компании. Наверняка за ней стоит кто-то из местных купцов или даже сам Посадник — выгодный бизнес в городе, где достаточно зажиточных горожан, способных заплатить за поездку.

Машина тронулась, влившись в поток транспорта. Мы проехали по центральным улицам с их стеклянными витринами и подсвеченными фасадами, миновали промышленный район с заводскими трубами и выехали на окружную дорогу, так и не покинув пределов Бастиона. Слева в лучах заходящего солнца блестела гладь озера Ильмень, справа тянулись новостройки спальных районов. Вдалеке, на противоположном берегу, виднелись отреставрированные купола Юрьева монастыря.

Через двадцать минут показались указатели «Археологический парк „Рюриково городище“». Таксист свернул на асфальтированную дорожку, ведущую к парковке у входа в парк.

— Приехали.

— Подождёте меня? Доплачу за простой.

— Сколько угодно, — водитель выключил счётчик и достал магофон.

Я прошёл под аркой и оказался среди руин. Сердце болезненно сжалось. Здесь, на этом холме у слияния рек, стоял мой дворец. Не роскошный, как у византийских базилевсов, но крепкий, надёжный — как и всё, что я строил.

Вот здесь был тронный зал. Сейчас от него остались только фрагменты фундамента, заросшие мхом. А там, где торчат обломки колонн — парадная лестница. По ней я спускался встречать послов. Помню, как заморские купцы впервые увидели размах моего двора и потеряли дар речи.

Я медленно шёл между камней, восстанавливая в памяти планировку. Оружейная. Казначейство. Покои дружины. А вот и личные апартаменты императорской семьи — северное крыло, самое укреплённое.

Хильда любила вид отсюда. Стояла у окна, смотрела на Волхов и пела древние песни нашего народа. Астрид играла здесь в куклы, сшитые матерью из лоскутков…

Я тряхнул головой, отгоняя призраки прошлого. Место, где располагались мои личные покои, сейчас представляло собой груду камней, поросших бурьяном. Но что-то заставило меня остановиться.

Чутьё. То самое, что спасало в сотнях битв. Здесь что-то было. Что-то важное.

Я присел на корточки, провёл рукой по камням. Обычный известняк, ничего особенного. Но… вот этот участок. Присмотревшись внимательнее внутренним зрением, я заметил руны, невидимые для обычного глаза. Стёртые временем, почти неразличимые, но я узнал их.

Положив ладонь на камень, я закрыл глаза и выпустил тонкую струйку магической энергии. Не грубым напором, как делают современные маги, а деликатно, словно пробуя ключом замок.

Камень дрогнул, будто узнал меня. Затем медленно, со скрипом отодвинулся в сторону, открывая узкий лаз. Изнутри пахнуло затхлостью и чем-то ещё… магией. Старой, но всё ещё живой магией.

Тайник. Настоящий тайник времён моего правления, защищённый семейными чарами. И судя по нетронутой печати, за прошедшие века сюда никто не добрался.

Глава 15

Я опустился на корточки и протиснулся в узкий лаз. Каменные стены источали холод и затхлость веков. Ступеньки вели вниз по крутой спирали. На третьей ступеньке нога соскользнула — камень крошился от времени. Пришлось опереться ладонью о стену, чтобы не упасть. Под пальцами ощущались выбитые руны защиты, теперь едва различимые.

Спустившись на пяток метров, я оказался в небольшом помещении — последнем убежище на случай прорыва врагов в покои императорской семьи.

У стены стоял истлевший письменный стол из морёного дуба. Я помнил его крепким и массивным, теперь же он сгнил в труху. Здесь я скрывался от придворной суеты, когда нужно было подумать в тишине. Сюда же приводил Астрид — играли в «не шуми, чтоб не нашли вельможи». Она пряталась под столом, закрывая рот ладошкой, чтобы не хихикать, пока я изображал грозных придворных, ищущих принцессу для скучных уроков этикета.

На обломках столешницы лежали три предмета, покрытые вековой пылью. Я осторожно взял первый — потемневший от времени мой императорский перстень. Протёр его рукавом, и под слоем грязи проступил знакомый узор. Внутри ободка всё ещё читались выгравированные имена: «Хильда» и «Астрид».

Горло сдавило. Я погладил холодный металл большим пальцем, и накатили воспоминания. Синеус подарил мне это кольцо после рождения дочери. Младший брат тогда сиял от радости, держа племянницу на руках: «Теперь у тебя есть наследница, братец! Пусть это кольцо напоминает — ты больше не просто воин. Ты отец». Я надел перстень на палец. Он оказался велик — тело Платонова, даже закалённое испытаниями прошедших месяцев, всё ещё было более худым, чем моё прежнее.

Рядом лежал клинок в истлевших ножнах. Я взял его, и даже сквозь прогнившую кожу почувствовал знакомый холод. «Фимбулвинтер» — Великая Зима, предвестник Рагнарёка. Реликтовое Ледяное серебро, добытое в рудниках возле моего родного поселения в Рослагене. Стоило мне коснуться ножен, как они буквально рассыпались в пыль. А вот лезвие клинка оставалось острым, будто время не властно над ним. На гарде всё ещё виднелись руны моего отца.

С этим мечом я построил империю. Им сразил ярла Эйрика Кровавого под стенами Упсалы. Им пробил путь через орду Алчущих при осаде Ладоги. После смерти отца клинок перешёл ко мне. Трувор, будучи старшим сыном, мог забрать его себе, но отказался. Книги всегда влекли его больше оружия.

Третьим предметом оказался кожаный том — дневник Астрид. Заклинания консервации сохранили его почти нетронутым. Я открыл первую страницу. Футарк — древнескандинавское письмо. Астрид выучила его в семь лет, гордо заявив, что теперь может читать «как настоящая дочь конунга».

Первые страницы — детские записи. «Сегодня папа научил меня держать меч. Руки болят, но я не плакала». «Мама спела песню о драконах. Когда вырасту, приручу дракона и полечу за море». «Дядя Синеус подарил куклу-воина. Назвала её Сигрид Непобедимая».

Страницы юности. «Отец всё чаще уходит в походы. Алчущие наступают с севера. Мама плачет по ночам, думает, я не слышу». «Научилась использовать ледяную магию. Дядя Трувор говорит, у меня талант. Только смотрит странно, как доктор на больного».

Я перелистывал дальше, пока не дошёл до записи, датированной днём моей смерти. Рука дрогнула. Начал читать, и реальность поплыла. Видение накатило, как морская волна, утягивая в пучину прошлого…

Я стою в личных покоях в ожидании брата. Слуги уже доложили о его возвращении. Запах восковых свечей забивает обоняние, холод каменного пола под сапогами, шершавая грубая ткань на плечах. Слышу, как потрескивают поленья в камине. Зима выдалась суровой, даже толстые стены дворца не спасают от холода.

Тяжёлые двери распахиваются, и в зал входит Синеус, пропавший на три месяца в походе против Алчущих. Сердце радостно сжимается при виде него, но что-то заставляет меня присмотреться внимательнее. Даже в покоях мой младший брат не снял перчатки, высокие сапоги и глухой плащ с капюшоном, закрывающий шею. И всё же видно, что он похудел — доспех висит мешковато, а лицо осунулось так, что скулы выступают острыми углами. Глаза запали, под ними залегли тёмные круги усталости.

— Братец, — говорю я, делая шаг навстречу и раскрывая объятия. — Как же долго от тебя не было вестей. Я уже начал беспокоиться.

— Беспокоиться, — повторяет Синеус, останавливаясь в трёх шагах от меня. Не подходит для объятий, что странно — обычно он первым бросается обниматься после долгой разлуки. — Прости, что заставил волноваться. Дороги завалило снегом, не хотел рисковать гонцами.

— Ты выглядишь измождённым. Садись, я прикажу принести вина и горячей еды. Расскажешь, как прошла зачистка.

— Зачистка прошла… успешно, — он медленно и неловко опускается в кресло у камина. — Гнездо у Пскова уничтожено полностью.

— А твои люди? Ты увёл три сотни воинов. Каковы потери?

— Потери… приемлемые, — уклончиво отвечает Синеус, глядя в огонь. — Война требует жертв, ты же знаешь.

Это не похоже на него. Синеус всегда тяжело переживал гибель своих воинов, мог часами рассказывать о каждом павшем, вспоминать их имена и подвиги.

— Что случилось там, брат? Ты словно сам не свой.

— Я многое понял в тех катакомбах, когда Алчущие навалились на нас со всех сторон, — он поворачивается ко мне, и на мгновение мне кажется, что в глубине его зелёных глаз мелькает тень, но свет камина играет странные шутки с разумом, и я отбрасываю наваждение. — Понял, что мы ведём эту войну неправильно. Всё это время мы шли не тем путём.

— О чём ты говоришь?

— Неважно, — Синеус делает несколько шагов к окну, но останавливается на полпути, развернувшись ко мне. — Просто усталость. Мне нужно отдохнуть, прийти в себя.

Встревоженный его словами, я сам приближаюсь и спрашиваю:

— Нет, правда, что случилось? Я же вижу, на тебе лица нет. Большие потери? Кто? Ярополк? Ивар?..

— Мои люди умирали один за другим… — безучастно шепчет брат, его губы дрожат.

Стремительные шаги за спиной — лёгкие, знакомые. В зал входит Астрид, и лицо её сияет от радости. Девятнадцать лет, копия своей матери — золотистые волосы, высокие скулы, упрямый подбородок. На безымянном пальце блестит обручальное кольцо — три месяца назад выдал её за князя Мстислава Тверского, надёжного воина и верного вассала.

Синеус делает шаг ко мне и протягивает правую руку для рукопожатия — древний воинский жест примирения и доверия. Рефлекторно протягиваю свою в ответ, поворачиваясь лицом к дочери на её оклик.

— Отец! Дядя! — она направляется к нам, не замечая напряжения. — Я была счастлива узнать, что ты жив и здоров!

Наши ладони встречаются, и в этот момент интуиция, спасавшая меня в сотнях битв, взрывается набатом.

Но слишком поздно.

Левая рука Синеуса молниеносно набрасывает тонкую цепочку на моё запястье — аркалий! Магия гаснет, словно захлопнулась дверь в пустоту. Одновременно костяной кинжал — не металл, потому и не почувствовал магией — входит под лопатку. Лезвие умело находит себе путь между рёбер, пробивает лёгкое, надрезает сердце. Боль обжигает, забирая возможность дышать.

Но я ещё жив. Разворачиваюсь, используя инерцию движения, и Фимбулвинтер сам выскальзывает из ножен, повинуясь последнему приказу умирающего воина. Древнее лезвие рассекает воздух и отрубает руку брата по локоть. Лишь на два пальца не достаёт до шеи.

Движения заторможены, в них больше нет грации умелого воина.

Синеус не кричит от боли — смеётся. И в этом смехе нет ничего человеческого. Я наконец-то вижу, во что превратился мой брат.

Кожа на его лице начинает трескаться, как старая краска, и из трещин вырывается мрак. Глаза, прежде яркие, как весенняя листва, подёрнуты чёрной плёнкой. Кожа становится бумажно-белой, на шее и груди проступают тёмные вены, извивающиеся подобно корням. Щупальца прорываются сквозь одежду на груди и плечах. Отрубленная рука не кровоточит — из культи уже тянутся новые отростки.

Химера… Мой брат стал Химерой — смесью человека и Алчущего.

— Почему? — хриплю я, отшатываясь.

— Потому что я устал проигрывать, — его голос становится двойным, человеческим и чем-то чужеродным одновременно. — Устал хоронить друзей. Устал бояться. Теперь я не знаю страха, брат. Не знаю боли. Не знаю сомнений.

В груди булькает — лёгкие наполняются кровью. Но Астрид… должен защитить её. Рыча и выплёвывая кровь, срываю аркалий. Последние крупицы магии отликаются на отчаянный призыв. И металл в зале повинуется — канделябры срываются со стен, цепи люстры рвутся, доспехи в нишах оживают. Всё это обрушивается на Химеру, пробивает, опутывает, сковывает.

Синеус рвёт металл голыми руками, его новая сила чудовищна. Но дочь успевает добраться до меня и подхватить Фимбулвинтер из моих слабеющих пальцев. Клинок вспыхивает в её руках — морозная магия рода пробуждает древнюю силу оружия. Вспышки света. Треск льда.

Я падаю на спину.

Звуки битвы доносятся как через толщу воды. На шум бегут стражники — слышу топот ног, крики. Через миг вижу склонившееся надо мной лицо дочери, её губы шевелятся, но я не слышу слов. Слёзы на её щеках блестят как бриллианты. За ней маячит бледное лицо Аларика.

— Ас…трид… — выдыхаю я, пытаясь коснуться её щеки, но тело мне не подчиняется.

Последнее, что вижу — золотые волосы дочки, разметавшиеся как солнечные лучи.

Тьма смыкается.

Видение отпустило меня, выбросив обратно в полутёмный тайник. Я сидел на корточках, прижимая дневник к груди, и дышал так тяжело, будто пробежал десять вёрст. Костяной кинжал всё ещё ощущался между рёбер — призрачная боль от раны, полученной тысячу лет назад.

Меня убил не враг, которого я никогда не подпустил бы на дистанцию удара. Не наёмный убийца, не предводитель Алчущих. Собственный брат. Синеус, с которым мы делили последний кусок хлеба в походах, который прикрывал мне спину в сотнях битв. Трагедия предательства в том, что оно никогда не исходит от врагов — те атакуют открыто, их удары можно предвидеть и отразить. Предают только те, кому доверяешь безоговорочно. Те, ради кого готов умереть. Те, кто должен был защищать твою спину, а вместо этого вонзают нож под лопатку.

Я открыл дневник на следующей странице. Почерк Астрид дрожал — она писала это вскоре после моей смерти.

«Отец мёртв, — некоторые руны расплылись, не от времени — от влаги. Она плакала… — Дядя Синеус… он стал чудовищем. Я убила его. Убила дядю, который учил меня держать лук, который подбрасывал меня в воздух, когда мне было пять. Фимбулвинтер откликнулся на мою боль, и лёд… везде был лёд. От него остались только осколки. Дядя Трувор исчез той же ночью. Стража обыскала весь дворец, но нашли только его разгромленную лабораторию — перевёрнутые столы, разбитые склянки, кровь на полу. Его самого нет. Живого или мёртвого — просто исчез. Думаю, Синеус убил его и спрятал тело. Или превратил в такое же чудовище, как сам. О боги, почему? Почему наша семья должна была закончиться так?..»

Следующая запись, через неделю:

«Отец, сегодня утром я зашла в оружейную и увидела твою тренировочную глефу. Ту, с зарубками на древке — по одной за каждый мой урок. Первая появилась, когда мне было семь и я едва могла её поднять. Последняя — за неделю до твоей смерти, когда я наконец смогла продержаться против тебя целую минуту. Ты улыбнулся и сказал: „Теперь я могу умереть спокойно“. Я рассмеялась тогда. Если бы знала… Если бы знала, что это последний урок, я бы дралась хуже, лишь бы он никогда не заканчивался».

Ещё одна запись, через десять дней:

«Отец, вчера повариха подала твой любимый рыбный пирог. Я откусила кусок и расплакалась прямо за столом. Помнишь, как мы воровали их с кухни по ночам? Ты — император огромной державы — крался как мальчишка, а я хихикала тебе в плечо. Мама ругалась утром, что мы перебиваем аппетит, а ты подмигивал мне за её спиной. Теперь я сижу одна за огромным столом, и этот проклятый пирог — просто тесто и рыба. В нём больше нет вкуса тайны и смеха. Мстислав пытается поддержать меня, но что он может понять? Он потерял тестя, а я — целый мир».

И ещё:

«Тридцатый день без тебя. Вчера Аларик принёс Фимбулвинтер. Я не прикасалась к нему с того дня. На рукояти остался след твоей ладони, вытертый в коже за годы. Я обхватила её своими пальцами — они легли точно в твой след. И я поняла — вот оно, моё наследство. Не корона, не трон. А эта выемка на рукояти. Место, где твоя рука держала меч, защищая нас всех. Теперь моя очередь. Только моя ладонь такая маленькая по сравнению с твоей. Справлюсь ли я, папа? Ты бы сказал „справишься“, правда? Ты всегда так говорил…»

Текст перед глазами расплывался, теряя чёткость.

«Отец, сегодня утром я надела твою старую рубаху. Она всё ещё пахнет тобой — кожей, сталью и той странной травяной мазью, которой ты натирал шрамы. Завернулась в неё и легла на твою постель. Представила, что ты просто ушёл на войну и скоро вернёшься. Что откроется дверь, и ты войдёшь, усталый, но живой. Скажешь: „Астрид, солнышко, почему не спишь?“ А я отвечу… Но дверь не открывается. И больше никогда не откроется. Знаю, что я должна быть сильной. Но как, если внутри всё кричит?»

По щекам текли слёзы. Я не плакал со дня смерти Хильды, считал, что воину не пристало показывать слабость. Но сейчас, читая искренние слова дочери спустя столько веков, не мог сдержаться. Она любила меня. Помнила. Продолжила моё дело.

Записи следующих месяцев рассказывали о борьбе за власть. Многие князья отказывались признавать девятнадцатилетнюю девушку императрицей. Но Астрид оказалась достойной дочерью своего отца — железной волей и военной хитростью она заставила их преклонить колени. К концу года она взошла на престол как королева объединённой Руси.

«Мы продолжаем зачищать остатки Бездушных. Без их предводителей — того, кто стоял за ними и направлял — они становятся просто дикими зверями. Опасными, но предсказуемыми. Твоя держава будет жить в веках, отец. Я позабочусь об этом».

Эту запись она сделала уже зрелой женщиной с собственными детьми:

«Отец, знаешь, что самое страшное? Я начинаю забывать твой голос. Вчера пыталась вспомнить, как ты пел мне колыбельную про северного волка, и не смогла. Помню слова, помню мелодию, но твой голос… он ускользает. Я боюсь, что однажды забуду и твоё лицо. Что останутся только портреты — красивые, величественные и совершенно не похожие на тебя, когда ты смеялся над моими волосами, торчащими в разные стороны после сна».

Однако дальше тон записей менялся. Проходили годы, и оптимизм сменялся горечью:

«Над нами словно довлеет злой рок. Угроза Бездушных отступила, но прежние союзники теперь смотрят друг на друга волками. Князь Смоленский отказался платить налоги, заявив, что сам способен защищать свои земли. Псковский боярин поднял мятеж. Вчера получила известие о стычке на границе Муромского и Рязанского княжеств — погибло сорок человек из-за спора о праве на лесную делянку. Сорок человек, отец! Мы теряли меньше в битвах с отрядами Алчущих. Теперь, когда внешний враг отступил, мы грызёмся между собой как голодные псы».

Ещё одна запись:

«Удалось погасить очередной конфликт между князьями, но я вижу — это временное затишье. Пока я жива и сильна, они подчиняются. Но что будет после? Я пытаюсь воспитать достойного преемника, но в них нет твоего величия, отец. Они мелочны, завистливы, думают о власти, а не о долге».

Последняя запись, сделанная дрожащей рукой старухи:

'Силы покидают меня. Вчера не смогла встать с постели без помощи служанки. Смерть близка, чувствую её дыхание. Я сделала всё, что могла — укрепила границы, построила новые крепости, записала законы, обучила магов. Империя крепка… пока. Но я вижу трещины. Вижу алчные взгляды князей. Вижу, как они ждут моей смерти, чтобы растащить державу по кускам. Завещаю трон Святославу — он наименьшее зло из возможных.

Прости, отец, я не смогла найти достойного продолжателя твоего дела. Молюсь только об одном — чтобы твой труд не оказался напрасным. Глупая надежда умирающей старухи, но это всё, что я могу оставить будущему'.

Стоя в полутёмном тайнике, я не мог сдвинуться с места. Слова Астрид жгли изнутри сильнее, чем костяной кинжал Синеуса. Она винила себя за каждую язву на теле империи, за каждый конфликт между князьями, который не смогла предотвратить. Моя девочка несла на плечах непосильную ношу, а меня не было рядом, что помочь ей советом, направить её, подсказать… Она сделала всё возможное — укрепляла границы, гасила мятежи, пыталась найти достойного наследника. Моя дочь столкнулась с тем, к чему я её не готовил — как править, когда все близкие мертвы, а вокруг только те, кто ждёт твоей слабости?..

Я провёл ладонью по лицу, стирая остатки слёз. Странное чувство — узнать о целой жизни ребёнка, прожитой после твоей смерти. Узнать, что она стала сильной правительницей, продолжила борьбу с Бездушными, пыталась сохранить единство державы. Но также узнать о её одиночестве — как она плакала над моей рубахой, как забывала мой голос, как ела рыбный пирог и вспоминала наши ночные вылазки на кухню.

Астрид писала о довлеющем злом роке. Она была права — проклятие нашего рода в том, что мы слишком хорошо умеем сражаться с внешними врагами и совершенно не готовы к предательству. Синеус ударил в спину. Князья после смерти Астрид упорно подтачивали империю изнутри, пока в 1613 году та окончательно не раскололась на княжества. История повторяется с жестокой иронией. Теперь, тысячу лет спустя, я снова собираю раздробленные земли, снова борюсь с Бездушными.

Но есть и различие. В прошлой жизни у меня были братья по крови, один из которых предал меня. Теперь у меня есть люди, которые выбрали встать рядом не из-за родства, а по собственной воле. Полина — графиня, которая могла остаться в безопасности крупного города, но выбрала Пограничье. Василиса — княжна Голицына, нашедшая в Угрюме настоящий дом. Ярослава — княжна-изгнанница, связавшая свою судьбу с моей. Борис и Гаврила — охотники, ставшие моими первыми дружинниками. Отец Макарий — бывший Стрелец, нашедший новую цель в заботе о душах наших жителей. Арсеньев и Зарецкий — учёные, поверившие в безумную идею создания новой Академии. Крестовский, которому Пограничье дало второй шанс на жизнь… Может, в этом и есть урок — не кровь делает семью, а выбор стоять друг за друга.

Астрид молилась, чтобы мой труд не оказался напрасным. Называла это глупой надеждой умирающей старухи. Нет, дочь моя, не глупая. Пророческая. Не знаю, по какой прихоти судьбы или Всеотца, но я здесь, и у меня есть второй шанс. Не повторить прежние ошибки. Создать не просто империю, а систему, которая переживёт любого правителя. Воспитать не одного наследника, а целое поколение лидеров.

Дочь писала, что без предводителя Бездушные стали просто дикими зверями. Однако я знаю — где-то там, в далёких землях, всё ещё таится источник заразы. То, что превратило Синеуса в Химеру. То, что стояло за ордами Алчущих. Оно ждёт. Готовится. И когда-нибудь вернётся. Но теперь я тоже готов.

Я закрыл дневник и поднялся. Забрал все три находки — перстень на палец, Фимбулвинтер на пояс, дневник за пазуху. Они принадлежали мне по праву крови и памяти.

Трувор был прав в одном — отец действительно погиб глупцом, спасая горстку крестьян. Но в этой «глупости» была вся суть нашего рода. Мы защищаем не потому, что это выгодно или разумно. Мы защищаем, потому что не можем иначе. И пусть это однажды нас убьёт — как убило отца, как убило меня — но это же делает нас людьми, а не чудовищами.

Я выбрался из тайника на поверхность, унося с собой не просто вещи, а целую жизнь, прожитую без меня. Целую империю, построенную и потерянную. Все надежды и разочарования моей дочери. Теперь это часть меня. И я использую эти уроки, чтобы не повторить прежних ошибок.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая руины в золотистые тона. Я бродил среди обломков, сам не понимая, что ищу. Ноги сами несли меня от одного фундамента к другому, будто пытаясь восстановить план дворца.

И вдруг земля под ногами откликнулась. Не дрогнула физически — откликнулась на мою магию, словно узнала. Я остановился и прислушался внутренним чутьём. Глубоко внизу, на глубине нескольких метров, моя магия земли почувствовала металл. Серебро. Старое, потускневшее от времени, но всё ещё хранящее отпечаток знакомой энергии.

Опустившись на колени, приложил ладонь к траве. Закрыл глаза, позволяя магии проникнуть сквозь слои почвы и камня. Там, в глубине — каменный саркофаг. А внутри, на груди того, кто покоится в нём, лежит серебряная фибула. Я чувствовал каждую линию узора — ворон, расправивший крылья над копьём. Фамильная брошь правителей моего рода.

Это была могила Астрид. Земля сама привела меня к ней, откликнувшись на зов отца, ищущего дочь спустя тысячу лет. Простое захоронение, без памятников и мавзолеев — только камень, земля и фамильный знак, который она носила при жизни и унесла с собой в смерть.

Я положил обе ладони на землю, словно обнимая то, что не мог обнять:

— Астрид… это я. Не знаю, как это возможно, но я здесь. Читал твой дневник. Все твои записи.

Пришлось сделать паузу, сглотнуть ком в горле.

— Прости, что оставил тебя одну со всем этим кошмаром. Девятнадцать лет… — я покачал головой, чувствуя, как сжимается сердце. — Какой же ты была ещё девочкой. А пришлось стать императрицей, воином, судьёй.

Провёл ладонью по каменной плите, словно гладил по волосам.

— Ты справилась лучше, чем я мог надеяться. Лучше, чем справился бы я в твоём возрасте. Ты пишешь, что не смогла сохранить империю, но это неправда, солнышко. Ты сохранила главное — людей. Дала им время жить без страха перед Алчущими. Вырастить детей. Построить дома. Это важнее любых границ на карте. Твой труд не был напрасен.

Голос окреп, в нём появилась сталь.

— Я закончу то, что мы начали. Соберу земли воедино. Разберусь с угрозой Бездушных раз и навсегда. И солнце вновь воссияет над этим миром, избавив его от предательства, ненависти и страха. Это моё обещание тебе. Спи спокойно, моя девочка.

Я поднялся, в последний раз погладив землю над могилой. Никто не потревожит твой покой, Астрид. Ты заслужила его после всех битв и потерь.

— На Софийскую площадь, к вертолётной площадке, — сказал я через минуту, садясь в машину.

— Так это вы днём прилетели⁈ — встрепенулся водитель.

Вместо ответа я бросил:

— Поспеши. Оплачу по двойному тарифу.

— Как скажете, барин.

Машина тронулась, возвращаясь в город. Через двадцать минут мы подъехали к огороженной территории с посадочной площадкой. Мой вертолёт стоял в центре — Искандер Галиев уже прогревал двигатели, заметив наше приближение. В кабине меня дожидались встревоженные Гаврила, Евсей, Михаил и Ярослав. Ещё бы, пропал из-под бдительного ока охраны считай на целый день.

— Куда лететь? — спросил пилот, перекрикивая шум двигателей.

— В Смоленск.

Меня ждало интервью с Мариной Сорокиной. А после него — долгий путь к объединению раздробленной страны. Путь, который я начал тысячу лет назад и закончу в этой жизни.

Глава 16

Вертолёт мерно гудел, разрезая лопастями холодный воздух. Откинувшись на спинку кресла, я наблюдал за своими людьми. Евсей проверял магазины пистолета — методично, по третьему разу за полёт, хотя мы направлялись на дипломатическую миссию, а не на боевую операцию. Михаил дремал, привалившись к борту, его оттопыренные уши смешно торчали из-под скатанной на макушке балаклавы. Ярослав изучал карту Смоленского княжества, водя пальцем по дорогам и делая пометки в блокноте — видимо, прикидывал маршруты отхода на случай неприятностей.

А вот Гаврила… Гаврила сидел напротив с закрытыми глазами, но расслабленным его состояние назвать было нельзя. Веки подрагивали, словно под ними металась пойманная птица. Пальцы судорожно сжимали ремень безопасности — костяшки побелели от напряжения. На лбу выступил холодный пот, хотя в кабине было даже прохладно из-за работающей вентиляции.

— Гаврила, сними хоть бронежилет, — предложил Евсей, сидевший рядом. — Операция же закончена, можно расслабиться.

— Нормально всё, — отрезал тот, не открывая глаз.

Михаил попытался разрядить обстановку какой-то шуткой про смоленских девушек, но Гаврила лишь механически дёрнул уголком губ в подобии улыбки. Взгляд его, когда он на секунду приоткрыл глаза, был расфокусирован, будто смотрел сквозь борт вертолёта куда-то далеко.

Искандер Галиев резко изменил курс — попали в воздушную яму. Машину тряхнуло, и Гаврила вздрогнул всем телом. Рука молниеносно метнулась к поясу, где висела кобура, но остановилась на полпути. Он замер, тяжело дыша, потом медленно вернул руку на колено.

Я сделал мысленную зарубку — парень явно перенервничал. Возможно, сказывается усталость после операции в Алтынкале, где мы разнесли целую крепость. Или просто не привык к полётам — многие деревенские тяжело переносят вертолёт. В любом случае, стоит приглядеть за ним, но сейчас не время и не место для разговоров по душам.

— До цели через пять минут, — доложил Искандер через внутреннюю связь.

Я прильнул к иллюминатору. Смоленский Бастион разительно отличался от виденных мною Московского и Новгородского. Если Москва поражала имперским величием с её золотыми куполами и массивными крепостными стенами, а Новгород дышал купеческой основательностью с каменными особняками и складами вдоль реки, то Смоленск представлял собой причудливый сплав старого и нового.

Древняя крепостная стена, помнившая ещё допотопные времена, опоясывала исторический центр. Но за её пределами город расползался стеклянно-бетонными щупальцами современных кварталов. Высотки тянулись к небу, их фасады усеяны кристаллическими панелями и ретрансляторами. На крышах высились коммуникационные менгиры — каменные обелиски размером с человеческий рост, увенчанные гигантскими синими кристаллами Эссенции, пульсирующими в такт информационным потокам Эфирнета.

Везде мерцали магические иллюзии рекламы — призрачные образы товаров парили над улицами, светящиеся руны складывались в названия магазинов, а на стенах зданий проецировались движущиеся картины с новостными лентами.

Впрочем, одно роднило Смоленск с Москвой и Новгородом — тридцатиметровые внешние стены из бетона, усиленного магическими рунами. Они опоясывали весь город, создавая надёжный барьер против Бездушных. Каждые пятьдесят метров из стен торчали автоматические турели — стальные коробки с множественными стволами, готовые превратить в решето любую тварь, рискнувшую приблизиться.

Особенно выделялся деловой квартал на востоке — царство стекла и стали, где располагались офисы медиакорпораций, студии записи, лаборатории артефакторики. Именно там, в одной из башен, находился информационный канал «Содружество-24».

Я навёл справки во время полёта. Князь Илларион Фаддеевич Потёмкин считался негласным кукловодом в Содружестве именно благодаря контролю над информационными потоками. Смоленск при нём превратился в медиастолицу — здесь создавались новости, формировалось общественное мнение, разрабатывались новые способы коммуникации через Эфирнет.

Взять хотя бы Пульс — детище Антона Веригина, молодого гения артефакторики, которого Потёмкин вовремя заметил и профинансировал. Парень в двадцать три года создал революционную социальную сеть, а теперь его имя знает каждый пользователь сети от Москвы до Владивостока.

Теперь князь владел контрольным пакетом акций, а Пульс охватывал миллионы пользователей по всему Содружеству и ближнему зарубежью. Люди делились новостями, сплетнями, мнениями, даже не подозревая, что вся эта информация стекается в аналитические центры Смоленска.

Формально Потёмкин держался в тени. Новостными каналами, газетами, радиостанциями владели разные люди, но все нити вели к одному человеку — Александру Сергеевичу Суворину. Медиамагнат, политтехнолог, мастер манипуляций общественным мнением. Светловолосый господин с щегольскими усами, острым взглядом и вкрадчивыми манерами. Говорили, что он может из любого сделать героя или злодея — достаточно правильно подать информацию.

Здание, к которому мы приближались, двадцатиэтажная башня из стекла и бетона, официально принадлежало именно Суворину. На фасаде мерцала огромная магическая проекция, транслирующая новостную ленту — призрачные буквы и образы сменяли друг друга, рассказывая о событиях дня. «Содружество-24» занимало только часть здания, остальные этажи арендовали другие медиакомпании, рекламные агентства, пиар-службы.

Нужно держать ухо востро. Потёмкин вроде бы высказывался в мою поддержку во время конфликта с Академическим Советом, но у таких людей всегда есть скрытые мотивы. Возможно, ему просто выгодно ослабить позиции Крамского и старой академической гвардии. Или он видит во мне инструмент для каких-то своих планов.

С Мариной Сорокиной тоже нужна осторожность. Ведущая «Делового часа» славилась умением вытягивать из гостей больше, чем те планировали сказать. Профессиональная улыбка, доброжелательный тон, невинные вопросы — и вот ты уже проговорился о том, что следовало держать при себе. Потом твои слова режут на цитаты, вырывают из контекста, подают под нужным соусом.

Мне нужно чётко держаться своей линии. Реформа образования, доступность магии для всех сословий, развитие Пограничья — вот мои темы. Никаких личных выпадов против Академического Совета, никаких угроз, никаких необдуманных обещаний. Каждое слово может быть использовано против меня.

Вертолёт пошёл на снижение. Бетонный пятачок посадочной площадки располагался перед зданием. Из соображений безопасности к самой медиабашне подлёт был запрещён.

Шасси коснулись бетона. Я первым отстегнул ремень и поднялся. Гаврила вскочил следом, порывисто, словно на пружинах. Дверь распахнулась, и в кабину ворвался шум города — гудки машин, гул вентиляторов, отдалённые голоса.

Молодой парень выскочил первым, озираясь по сторонам с тем же напряжённым выражением, что и в Алтынкале перед боем. У края площадки толпились журналисты и фоторепортёры — человек пятнадцать с магофонами и записывающими артефактами. Вспышки начали срабатывать ещё до того, как я появился в дверях.

Резкая вспышка совпала с хлопком закрывающейся дверцы какой-то машины неподалёку. Гаврила среагировал мгновенно. Пистолет выскочил из кобуры быстрее, чем я успел моргнуть.

— Ложись! — заорал он, направляя ствол в сторону журналистов.

Те шарахнулись назад, кто-то выронил магофон. Евсей, Михаил и Ярослав тоже выхватили оружие, занимая боевые позиции. Только их стволы смотрели в разные стороны — они искали источник угрозы, которую обозначил Гаврила.

Я двинулся быстро, но спокойно. Левой рукой перехватил запястье Гаврилы, направляя ствол вверх. Правую положил ему на плечо, слегка сжав.

— Солдат, ты дома, — произнёс тихо, но твёрдо, так, чтобы слышал только он. — Это Смоленск, не Каганат.

Гаврила вздрогнул. Взгляд прояснился, будто он только сейчас увидел, где находится. Пистолет в его руке мелко задрожал.

— Я… я принял вспышку за… — он осёкся, сглотнул. — За блик снайперского прицела. Простите, воевода.

— Сдай оружие Евсею, — приказал я, отпуская его руку. — Как только зайдём внутрь.

Гаврила кивнул, медленно убирая пистолет в кобуру. Лицо покрылось нездоровой бледностью, на лбу снова выступил пот. Он виновато дёрнул головой, словно мысленно отчитывая себя за срыв.

— Евсей, — я повернулся к старшему из спецназовцев. — Приглядывай за ним.

— Понял, воевода.

Журналисты постепенно приходили в себя, но держались на почтительном расстоянии. Кто-то уже строчил в блокноте — завтра в газетах напишут про агрессивную охрану Маркграфа Угрюмского. Что ж, пусть пишут. Лучше пусть боятся, чем испытывают на прочность.

Я знал, что происходит с Гаврилой. В прошлой жизни, я неоднократное наблюдал, как многие мои воины проходили через это. После особенно жестоких битв, после месяцев в походах, после потери боевых товарищей что-то ломалось в человеке. Варяги называли это по-разному — «боевая усталость», «ужасы после боя», «военная меланхолия», «одержимость видениями».

Воин возвращался домой телом, но разум его оставался на поле битвы. Любой резкий звук превращался в боевой клич врага. Тень в углу казалась притаившимся убийцей. Мирная жизнь становилась непереносимой пыткой, потому что тело помнило — расслабление означает смерть.

Гаврила прошёл через ад в Алтынкале. Взрывы десятков мин во дворе крепости, штурм под огнём наёмников, атака гигантского червя-Жнеца, прорывавшегося из-под земли. Кровь, крики, гибель дюжин вражеских бойцов. А в конце — как мы с Василисой и Вельским объединили магию трёх геомантов, превратив вековые стены в груду камней.

Однако, возможно, Алтынкала стала лишь последней каплей. До этого был Гон Бездушных, когда волны тварей шли на Угрюм день за днём. Засада отряда Демидовых, когда термобарические гранаты превратили наш «Муромец» в пылающий металлолом, и только чудом никто не погиб. Штурм поместья Уваровых в Сергиевом Посаде. Для двадцатилетнего парня из глухой деревни это было слишком много за такой короткий срок. Его разум пытался справиться с пережитым единственным известным способом — оставаясь в состоянии боевой готовности.

Я помогу ему. Обязательно помогу. Но не здесь и не сейчас.

— Пойдёмте, — сказал я своим людям. — Нас ждут.

Мы двинулись ко входу в здание. Позади остались ошарашенные журналисты, а впереди ждало интервью.

У входа в двадцатиэтажную башню меня встретила энергичная женщина лет тридцати в строгом деловом костюме.

— Маркграф Платонов? Алла Завьялова, продюсер программы. Ваше Сиятельство, рада наконец встретиться лично! — она изобразила вежливый полупоклон. — Марина уже ждёт вас в студии. Идёмте, у нас мало времени до эфира.

Мы прошли через вестибюль, где охранники в форме проверяли документы посетителей, и поднялись на лифте на пятнадцатый этаж. Коридоры кишели людьми — операторы тащили оборудование, ассистенты бегали с папками, из приоткрытых дверей доносились обрывки новостных сводок.

— Студия прямо по коридору, — Завьялова вела меня быстрым шагом. — После дебатов в Новгороде вы стали самой обсуждаемой персоной в Содружестве. Рейтинги сегодня будут рекордными!

Просторная студия информационного канала встретила меня привычной для них предвечерней суетой. За полукруглым столом из тёмного дерева уже сидела Марина Сорокина — женщина лет сорока с безупречной укладкой пепельных волос. В жизни она выглядела моложе, чем на экрнах, но тот же проницательный взгляд карих глаз сразу оценивал и каталогизировал каждую деталь. За её спиной мерцали маговизоры с картой Содружества, магические кристаллы создавали объёмные изображения.

— Ваше Сиятельство! — Сорокина поднялась навстречу. — Благодарю, что нашли время. Присаживайтесь здесь, рядом со мной.

Едва я опустился в кресло, как меня окружила целая бригада работников.

— Что вы делаете? — я отстранился, когда молоденькая девушка с кисточкой полезла к моему лицу.

— Пудра обязательна, Ваше Сиятельство, — терпеливо объяснила старший гримёр. — Софиты дают сильный блеск, особенно на лбу, носу и щеках. Для мужчин это критично — без пудры на записи будете выглядеть, простите, потным. Никто не увидит грим, зато жирный блеск заметят все.

Пришлось смириться и стоически переносить дискомфорт. Пока девушка орудовала кисточкой, я изучал студию. Записывающие артефакты располагались в трёх точках, их алые кристаллы пока были тусклыми. Технический персонал проверял настройки маговизоров, кто-то корректировал освещение.

— Тридцать секунд! — крикнул режиссёр.

Гримёры испарились, Сорокина последний раз поправила чёлку, записывающие кристаллы вспыхнули рубиновым светом.

— Добрый вечер, дорогие зрители! — начала ведущая своим фирменным бодрым тоном. — С вами Марина Сорокина и специальный выпуск «Делового часа». Сегодня у нас в гостях человек, который превратил рутинные дебаты в политическое землетрясение и заставил говорить о себе всё Содружество — маркграф Прохор Платонов!

На маговизоре за её спиной появилась запись моего утреннего появления — вертолёт, снижающийся прямо к зданию Совета.

— Маркграф, начнём с очевидного, — Сорокина повернулась ко мне с лёгкой улыбкой. — Это была демонстрация силы или просто любовь к эффектным появлениям?

— Скорее практичность, — ответил я спокойно. — Вертолёт экономит время, а его у меня не так много. Управлять Пограничной Маркой, руководить Академией и участвовать в политических дебатах — всё это требует эффективной логистики.

— Кстати, о логистике, — ведущая слегка наклонилась вперёд. — Откуда у воеводы, простите за прямоту, захолустного острога средства на личный вертолёт и целую Академию? Ходят слухи о тайных золотых приисках в Пограничье. Или, быть может, родовое наследство?..

Я усмехнулся. Классический приём — спровоцировать на оправдания.

— Никаких тайн. Сеть оружейных магазинов «Угрюмый арсенал» по всему Содружеству. Специализируемся на вооружении против Бездушных. Качество подтверждено Гоном — ни одного возврата после боевого применения. Кстати, скидка десять процентов для Стрельцов действует до конца месяца.

Марина моргнула — она явно не ожидала, что я превращу провокацию в рекламу.

— Перейдём к главному, — она взяла себя в руки. — Дебаты.

На маговизорах появились кадры хаоса после окончания дебатов, момент, когда Старицкий подтвердил подлинность документов о коррупции.

— Вы фактически внесли раскол в ряды Академического совета за один вечер. Что дальше?

— Дальше будет то, что должно было случиться давно, — я откинулся в кресле. — Реформа образования. Совет слишком долго душил инициативу ради сохранения монополии. Появление тех, кого такой порядок вещей не устраивает, — это естественный процесс.

— Но тысячи студентов текущих академий могут остаться без дипломов, если система рухнет. Вы готовы взять на себя ответственность за их судьбы?

Я посмотрел прямо в записывающий кристалл.

— Академия Угрюма готова принять всех, кто захочет учиться. Бесплатно. Любого сословия. И не только студентов — преподавателей тоже. Те, кто выберет знания вместо регалий, не пострадают.

— А что будет с теми, кто останется верен старой системе?

— Это их выбор. Я не собираюсь никого принуждать. Конкуренция покажет, чья система эффективнее.

Сорокина сделала паузу, просматривая свои заметки. Потом подняла взгляд — и я понял, что сейчас пойдут настоящие удары.

— Маркграф, правда ли, что перед Гоном вы массово выкупали людей из долговых тюрем? Некоторые источники утверждают, что в Угрюме используется труд бывших каторжников.

— Правда, — ответил я без колебаний. — Выкупал. Десятками. И дал им шанс начать новую жизнь. Эти люди защищали Угрюм во время Гона, а теперь работают и получают достойную плату. Судите сами — что гуманнее: оставить человека гнить в яме за долги или дать ему возможность искупить прошлое честным трудом?

— Но разве это не создание личной армии? Обвинения в том, что Академия Угрюма — фабрика боевых магов для ваших войск…

— Если под армией вы понимаете людей, способных защитить себя и своих близких от Бездушных — то да, создаю. Каждый выпускник Академии будет уметь сражаться. Потому что в Пограничье выживают только те, кто может постоять за себя.

Ведущая кивнула и нанесла неожиданный удар:

— Дочь Московского князя живёт в Угрюме. Это политический союз или личные отношения?

Я выдержал паузу, просчитывая варианты ответа. Отрицать бессмысленно — информация уже в Пульсе. Подтверждать детали опасно.

— Княжна Голицына — талантливый геомант и ценный специалист нашей Академии. Её присутствие в Угрюме — профессиональное сотрудничество.

— И только? — Сорокина улыбнулась. — Вы холосты, маркграф. Планируете династический брак для укрепления позиций?

— Моё сердце уже занято, — ответил я спокойно, не называя имени Ярославы.

— О! — глаза ведущей загорелись. — Похоже, самый завидный холостяк Содружества недолго останется холостяком. Можете раскрыть имя избранницы?

— Когда придёт время.

— Загадочно, — Сорокина повернулась к камерам. — А сейчас к нам присоединяется неожиданный гость — глава Гильдии Артефакторов, Архимагистр Леонид Ферзен!

На маговизоре появился знакомый грузный мужчина с седыми бакенбардами. Его лицо было багровым — видимо, он до сих пор не отошёл от моего утреннего демарша на дебатах.

— Леонид Платонович, — обратилась к нему Сорокина, — у вас есть вопросы к маркграфу?

— Более чем, — прогремел Ферзен. — Маркграф, вы понимаете, что подрываете основы магической безопасности Содружества? Ваши «ускоренные курсы» — это фабрика потенциальных катастроф!

— В чём конкретно опасность? — спросил я. — В том, что простолюдины научатся защищаться от Бездушных?

— В том, что неподготовленные дилетанты будут экспериментировать с Эссенцией! Вы забыли Казанскую трагедию? Четыре тысячи погибших!

— Я помню другую трагедию, — парировал я. — Деревня Березники, двадцать лет назад. Во время Гона сто двадцать жителей погибли там от Бездушных, потому что ни у кого не было магической подготовки. Где была ваша Гильдия тогда?

Мой оппонент побагровел ещё сильнее.

— Маркграф, ваша демагогия не скроет факта — вы не имеете права учить артефакторике! Это привилегия Гильдии!

— Покажите мне закон, запрещающий это.

— Традиция…

— Традиция — не закон. Следующий вопрос?

В этот момент мой магофон завибрировал. Я извинился и глянул на экран. Сообщение от Старицкого: «На меня совершено покушение. Жив. Будьте осторожны».

— Господа, — я вскинул раскрытые ладони. — Только что получил тревожное известие. Магистр Старицкий, выступивший утром с разоблачениями коррупции, подвергся нападению. К счастью, он жив.

Студия замерла.

Мой разум молниеносно просчитывал варианты. Покушение на Старицкого — подарок судьбы. Теперь любые мои обвинения в адрес Крамского не будут выглядеть голословными. Общественное мнение уже взбудоражено, люди ищут виновных. И я дам им виновного — с доказательствами. Запись разговора с Крамским, которую я берёг как козырь, сыграет именно сейчас с максимальным эффектом. Совпадение? Угрозы главы Совета и покушение на свидетеля? Даже самые лояльные сторонники Академического совета задумаются.

— Это ещё не всё, — я достал магофон и включил запись. — Сразу после дебатов, ко мне обратился глава Академического совета Крамской с интересным предложением.

Из динамика полился знакомый угрожающий шёпот:

«Но я не глуп и вижу, куда дует ветер. Вы пробудили опасные настроения. Студенты бунтуют, преподаватели колеблются, даже князья начинают задавать неудобные вопросы. Это может закончиться катастрофой для всех. Или… Или мы можем договориться. Академический совет официально признает вашу Академию в Угрюме. Снимет все санкции. Более того — поможем с аккредитацией и международным признанием. Ваши выпускники смогут работать где угодно».

«И что взамен?» — мой голос на записи звучал холодно.

«Немного. Публично откажитесь от обвинений в коррупции. Скажите, что цифры были… неверно интерпретированы. Недоразумение. А слова Старицкого — провокация амбициозного выскочки, который мечтает занять моё место. Мы накажем его показательно, но гуманно. Ссылка, не более».

Крамской закончил жёстким тоном:

«У вас есть час на размышления. Если откажетесь… Я использую все связи, все ресурсы, весь административный аппарат. Ваш Угрюм объявят незаконным поселением. Торговые пути перекроют. Поставки прекратят. Каждый князь, который зависит от Академического совета — а это все князья — получит настоятельную рекомендацию прекратить любые контакты с вами. Вы станете изгоем, маркграф. А ваши студенты… что ж, надеюсь, им понравится учиться в полной изоляции».

Я выключил запись. В студии стояла мёртвая тишина. Даже Ферзен потерял дар речи, а Сорокина смотрела на меня расширенными глазами.

— Вот так глава Академического совета защищает «высокие стандарты образования», — сказал я, глядя прямо в записывающий кристалл. — Шантаж, угрозы, и не только… А теперь Старицкий, единственный, кто осмелился говорить правду, едва не погиб. Какое трагическое совпадение, — я сделал паузу, давая зрителям время сопоставить факты. — Господа члены Совета, если вы это смотрите — Крамскому осталось недолго. Хорошо, что появилось Реформаторское крыло. Возможно, оно спасёт то, что ещё можно спасти.

Режиссёр за кадром отчаянно жестикулировал, но Марина не обращала на него внимания.

— Маркграф… это… вы понимаете, что только что обвинили главу Академического совета в организации покушения?

Глава 17

— Маркграф… это… вы понимаете, что только что обвинили главу Академического совета в организации покушения?

Я выдержал паузу, быстро анализируя ситуацию. Молниеносная цепочка выводов пронеслась в голове: покушение на Старицкого прямо сейчас — тактическая ошибка. Крамскому это невыгодно, особенно неудачное. Сегодняшние события и так выставляют его злодеем в глазах общества, а теперь ещё и это. Более вероятно, что кто-то действовал импульсивно — может, зажиточные студенты, недовольные уравниванием с простолюдинами, или фанатики старой системы, не просчитавшие последствий.

Существовала и другая версия: кто-то из членов Академического совета понял, что дни Крамского сочтены. Старицкий — одна из вероятных кандидатур на пост председателя после неизбежной отставки. Устранить конкурента, пока все подозрения падут на Крамского — изящный ход. Впрочем, это «медвежья услуга» — покушение лишь подтверждает правдивость слов Старицкого, привлекает к нему ещё больше внимания. Попытка заткнуть рот после того, как информация уже прозвучала, бессмысленна.

Есть и ещё одна грань у этого нелёгкого вопроса: враги наверняка попытаются обвинить меня самого в организации покушения ради пиара.

— Я предоставил факты, — ответил я спокойно, глядя прямо в записывающий кристалл. — Выводы пусть делают зрители.

Сорокина открыла рот для следующего вопроса, но я не дал ей такой возможности.

— Марина Владимировна, — я слегка наклонился вперёд, перехватывая инициативу. — А как вы сами оцениваете связь между этими событиями? Провал на дебатах, публичное подтверждение коррупции Старицким, угрозы в мой адрес и теперь покушение. Не слишком ли много совпадений?

Ведущая опешила. Её карие глаза метнулись к режиссёру за кадром, но тот лишь развёл руками.

— Я… я журналист, Ваше Сиятельство. Моя задача — задавать вопросы, а не высказывать личное мнение.

— Но у вас же есть позиция? — продолжил я мягко, но настойчиво. — Вы освещаете события в Содружестве уже много лет. Неужели не видите системных проблем в образовании? Талантливые простолюдины, которым закрыт путь к знаниям. Непомерные цены на обучение. Монополия на артефакторику…

— Академический совет утверждает, что защищает стандарты качества, — Сорокина пыталась вернуть контроль над беседой.

— Защищает или душит конкуренцию? — парировал я. — Скажите честно, Марина Владимировна, вы верите, что простолюдин генетически неспособен освоить высшую магию? Или это просто удобная сказка для оправдания дискриминации?

Ведущая поёжилась. Её пальцы нервно теребили край стола.

— Наука говорит о разной предрасположенности к магии у разных сословий…

— Наука или политика, прикрывающаяся наукой? В моей Академии простолюдины показывают результаты не хуже аристократов. Может, дело не в генах, а в доступе к образованию?

Сорокина явно потеряла нить разговора. Попытка загнать меня в угол обернулась против неё самой.

— Это… это действительно заставляет задуматься, — пробормотала она, явно сбитая с толку. — Я и сама видела талантливых простолюдинов, которым приходилось… — она осеклась, понимая, что косвенно соглашается со мной и тем самым закапывает позицию Академического совета.

Я повернулся к маговизору, где всё ещё маячило багровое лицо Ферзена.

— Леонид Платонович, вы упомянули традиции. А что, если традиции устарели? Мир меняется. Бездушные становятся организованнее, Гоны учащаются. Нам нужно больше магов для защиты поселений, а не искусственные барьеры.

— Традиции — фундамент нашего общества! — прогремел архимагистр.

— Фундамент или оковы? — я усмехнулся. — Кстати, о законах. Вы так и не показали мне статью, запрещающую преподавать артефакторику вне Гильдии. Может, её просто нет?

Ферзен побагровел ещё сильнее, если такое вообще было возможно.

— Это… это вопиющее неуважение к вековым устоям!

— Это простой вопрос. Есть закон или нет? Да или нет, Леонид Платонович?

— Вы… вы извращаете суть дискуссии!

— Я прошу конкретный ответ. Если закона нет, то ваши претензии беспочвенны. Если есть — назовите номер и дату принятия.

Изображение на маговизоре вдруг исказилось, затем погасло. Ферзен «внезапно» отключился.

— Похоже, у нас технические неполадки, — быстро сказала Сорокина, хотя всем было ясно, что это враньё.

— Как своевременно, — заметил я с лёгкой иронией.

Ведущая поспешила подвести итоги программы, стараясь закончить этот превратившийся в кошмар для неё эфир.

— Что ж, время нашей передачи подошло к концу. Спасибо маркграфу Платонову за откровенный разговор. События последних дней показывают, что перемены в Содружестве неизбежны. С вами была Марина Сорокина, до встречи в эфире!

Записывающие кристаллы погасли. Технический персонал засуетился, убирая оборудование. Сорокина откинулась в кресле и сначала посмотрела на меня волком, явно злясь за то, что я перевернул её собственное интервью. Потом её губы дрогнули в кривой улыбке.

— А вы тёртый калач, Ваше Сиятельство, — произнесла она с неохотным уважением. — Не ожидала от столь юного человека такой… изворотливости. Задали мне трёпку в моей же студии.

Я поднялся, поправляя манжеты рубашки.

— Просто не люблю, когда меня загоняют в угол. Буду рад снова побывать на вашей программе, Марина Владимировна. Возможно, в следующий раз вы лучше подготовитесь.

Ведущая фыркнула.

— В следующий раз я буду готова к вашим контратакам, маркграф. Не рассчитывайте на лёгкую победу.

— Жду с нетерпением, — я склонил голову в вежливом полупоклоне. — Всего доброго.

Шагая прочь, я мысленно подводил итоги. Интервью прошло даже лучше, чем планировалось. Покушение на Старицкого, кто бы его ни организовал, сыграло мне на руку. Запись с угрозами Крамского прозвучала в самый нужный момент. Ферзен выставил себя дураком, не сумев ответить на простой вопрос. А Сорокина невольно поддержала мою позицию своими неуклюжими попытками оправдаться.

Общественное мнение качнулось в мою сторону. Теперь главное — удержать эту волну после дебатов.

Едва я вышел из студии, отряхиваясь от остатков пудры, как путь мне преградил молодой человек в дорогом костюме. Аккуратно зачёсанные набок волосы, заученная стеклянная улыбка, безупречные манеры — типичный секретарь высокопоставленного лица. Позади него маячила моя охрана.

— Ваше Сиятельство, — незнакомец слегка поклонился. — Александр Сергеевич Суворин просит оказать ему честь разделить ужин. Пентхаус находится в этом же здании, на двадцатом этаже.

Я окинул посланника оценивающим взглядом. Очевидно, медиамагнат решил, что застал меня врасплох. Согласиться — означало войти в логово, нет не волка, скорее паука. Он не учёл, что я в последнее время общался с монстрами куда серьёзнее. Вместо положенного мне по ситуации страха, я испытывал любопытство.

Лифт беззвучно вознёс нашу группу на верхний этаж башни. Двери раскрылись, являя просторный холл с мраморным полом и панорамными окнами.

— Евсей, — обернулся я к старшему из спецназовцев. — Вы с ребятами остаётесь у входа в апартаменты.

Михаил нахмурился, поправляя кобуру пистолета.

— Воевода, может, не стоит одному?

— Хозяин этого дома слишком умён для грубых методов, — усмехнулся я.

Секретарь, сделав вид, что не услышал мои слова, провёл меня через массивные двери из тёмного дерева и удалился.

Пентхаус поражал не показной роскошью старых денег, а изысканной современной магической эстетикой. Стены из умного стекла меняли прозрачность, подстраиваясь под освещение. В воздухе парили иллюзорные проекции — новостные ленты, биржевые котировки, карты Содружества. Мебель из чёрной кожи и хромированной стали соседствовала с артефактами последнего поколения. На стеллажах вместо книг — ряды записывающих кристаллов.

— Маркграф! — из глубины помещения вышел хозяин апартаментов.

Александр Сергеевич Суворин оказался именно таким, каким я видел его на снимках в Эфирнете. Светловолосый мужчина лет сорока со щегольскими усами, острыми чертами лица и вкрадчивыми манерами опытного манипулятора. Дорогой костюм сидел безупречно, запонки с рубинами поблёскивали в свете кристаллов. Но главное — глаза. Холодные, расчётливые, оценивающие. Взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь и использовать их слабости.

— Александр Сергеевич, — я сдержанно кивнул.

— Прошу, располагайтесь, — медиамагнат жестом указал на накрытый стол у панорамного окна. — Надеюсь, вы не откажетесь от ужина? Мой повар — настоящий виртуоз.

Мы сели друг напротив друга. Вид на ночной Смоленск впечатлял — огни города расстилались до горизонта, мерцая как россыпь драгоценных камней.

— Блестящее интервью, — начал Суворин, разливая вино по бокалам. — Вы загнали Марину в угол её же методами. Не каждому это удаётся.

— Сорокина профессионал, — ответил я нейтрально, пробуя вино. Превосходное, разумеется. — Просто сегодня удача была на моей стороне.

— Скромничаете, — усмехнулся медиамагнат. — Запись разговора с Крамским — это мастерский ход. К утру вся страна будет обсуждать угрозы главы Академического совета.

Каждое слово он произносил с лёгкой иронией, словно мы обсуждали театральную постановку, а не реальные события. Я мысленно анализировал его манеру — слишком расслаблен для простой беседы, слишком внимателен для праздного любопытства.

Мы ужинали, обсуждая какие-то мелочи. Мой визави явно не спешил затрагивать главную тему, ради которой меня сюда и пригласили. Когда с горячим было покончено, Суворин промокнул губы салфеткой и задумчиво повертел в пальцах бокал.

— Знаете, маркграф, за ужином сложно вести серьёзный разговор. Слишком много отвлекающих факторов, — он поднялся, жестом приглашая следовать за ним. — Предлагаю продолжить за более… медитативным занятием.

Собеседник подошёл к журнальному столику, на котором лежала шахматная доска.

— Прошу, располагайтесь, — он жестом указал на кресло. — Надеюсь, вы играете?

Я сел, изучая позицию. Белые теснили чёрных, но у тех оставался неочевидный ход конём.

— Интересная партия, — заметил я. — Чья?

— Воспроизвожу по памяти, — Суворин разливал вино по бокалам. — Знаете Павла Ягужинского? Талантливый был человек. Лет пятнадцать назад метеором взлетел — из мелких дворян в советники князя Рязанского. Все газеты о нём писали.

Температура в комнате едва заметно понизилась — кристаллы климат-контроля приглушили свечение. Я почувствовал лёгкое магическое прощупывание — Суворин проверял мой резерв. Ответил тем же, касаясь его ауры краем восприятия. Магистр третьей ступени, в шаге от становления Архимагистром… Стихия… песка. Как любопытно. Очень узкая и необычная специализация.

— И что с ним стало? — спросил я, делая глоток вина. Великолепное, с едва уловимой горчинкой.

— О, банальная история. Решил, что достаточно силён для самостоятельной партии. Отказался от… покровительства Смоленска. — Суворин передвинул белого слона. — Через полгода его обвинили в растрате. Доказательства появились в прессе внезапно. Все каналы, все газеты — синхронно. Покончил с собой, не дождавшись суда.

Демонстрация силы. Классический приём — показать возможности, намекнуть на угрозу, предложить альтернативу.

— Печальная история, — я изучил доску и сделал ход конём, открывая неожиданную атаку на короля.

Суворин приподнял бровь.

— Вы видите неочевидные ходы. Это редкость. Кстати, попробуйте вино ещё раз. Оно раскрывается постепенно.

Я сделал второй глоток. Горчинка усилилась, но появились новые ноты — что-то пряное, тревожное.

— Урожай 1756 года, — продолжил медиамагнат. — С виноградников, которые теперь на дне Чёрного моря. После того эксперимента с Бездушными в Херсоне вся береговая линия изменилась. Князь Потёмкин коллекционирует такие вина. Говорит, в них есть привкус истории. Истории о том, как неконтролируемые эксперименты приводят к катастрофам.

Освещение в комнате стало теплее — золотистые блики заиграли на хрустале. Очередная магическая проверка, на этот раз тоньше — Суворин пытался нащупать эмоциональный фон.

— Но вы ведь не о вине хотели поговорить, — заметил я.

— Вы правы. У нас с вами больше общего, чем кажется. Мы оба понимаем силу информации. Оба умеем использовать слова как оружие. Меня интересует образование, — внезапно заявил он. — Точнее, ваш эксперимент в Угрюме. Смоленская академия тоже экспериментирует — у нас есть программа для одарённых простолюдинов. Маленькая, всего тридцать мест, но результаты впечатляющие.

Он сделал ход ферзём, прикрывая короля.

— И вы хотите расширить программу? — я не спешил с ответным ходом.

— Я хочу предложить сотрудничество. Дружбу… Образовательный мост Смоленск-Угрюм. Обмен студентами, преподавателями, методиками. Смоленская академия получает практический опыт, Угрюм — академическую легитимность. Князь Потёмкин готов лоббировать проект на уровне Содружества.

«Дружба….» Я мысленно усмехнулся. Забавно, как резко взлетели мои акции после недавних событий. Сначала Старицкий с его реформаторским крылом, потом Посадник со своими торговыми интересами, а теперь вот Суворин от имени Потёмкина. Все внезапно захотели стать моими лучшими друзьями. Словно я из захудалого воеводы превратился в самую перспективную инвестицию Содружества. Впрочем, популярность — оружие обоюдоострое. Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

— Щедрое предложение. Что взамен?

Суворин улыбнулся, передвигая пешку.

— Консультации. Возможно, иногда небольшие услуги. Время от времени. По вопросам… образовательной политики. Ваше мнение очень ценно для тех, кто думает о будущем.

Слишком расплывчато. Он что-то недоговаривает.

— Кстати, — собеседник наклонился вперёд, понизив голос. — Как жест доброй воли. Сегодня днём ко мне обращался Крамской. Просил начать масштабную кампанию по вашей дискредитации. Обещал серьёзные деньги и связи.

— И вы отказали? — я приподнял бровь.

— Пока думаю, — медиамагнат загадочно улыбнулся. — Но склоняюсь к отказу. Крамской — вчерашний день. А вы, маркграф, — будущее.

Ложь. Искусная, почти неуловимая, но ложь. В интонации промелькнула фальшивая нота. Истинный мотив глубже. И тут меня осенило — Потёмкин. Князь Смоленский стоит за Сувориным, а сейчас через своего человека пытается получить рычаги влияния на потенциального лидера реформаторов.

— Знаете, что самое сложное в шахматах? Не увидеть выигрышный ход — а решить, когда его сделать. Слишком рано — противник успеет защититься. Слишком поздно — позиция изменится. Крамской сделал свой ход слишком поздно. Его позиция уже рухнула.

Я взял чёрную ладью и неожиданно поставил шах.

— А ваш князь? Его позиция прочна?

Глаза Александнра сузились. Магическое давление усилилось — уже не проверка, а демонстрация силы. Я ответил тем же, и хрустальные бокалы едва слышно зазвенели от напряжения.

— Князь Потёмкин играет длинную партию. Он думает не ходами, а эпохами. Некоторые его… исследовательские проекты рассчитаны на десятилетия вперёд. И в его расчётах вам, маркграф, отведена важная роль.

— Пешка или фигура?

— Это зависит от вас. Пешка, дошедшая до края доски, становится ферзём. Но для этого нужно выбрать правильную сторону. Князь ценит тех, кто понимает… необходимость подготовки к будущим вызовам. Особенно к тем, что приходят с севера каждые двадцать лет.

Последняя фраза — намёк на Гоны Бездушных — была сказана с особой интонацией, но достаточно туманно, чтобы при необходимости от неё можно было отказаться.

Устав от словесной шелухи, я спросил прямо:

— Что конкретно вы предлагаете?

Суворин оценил прямоту.

— Информационный обмен. У меня есть… как бы это назвать… коллекция историй. О людях, которые забыли, что прошлое имеет свойство всплывать в самый неподходящий момент. Некоторые истории касаются финансов, некоторые — личной жизни, а некоторые… ну, скажем так, способны превратить уважаемого академика в изгоя за одну ночь.

Понятно. У него есть досье на всех членов Академического совета. Их грязные тайны, финансовые махинации, личные пороки.

Словно отвечая прямотой на мою прямоту, он добавил:

— Станьте негласным другом Смоленска, и пресса всего Содружества будет петь вам дифирамбы.

Вот оно. Вербовка. Меня пытаются сделать агентом влияния Потёмкина. Предлагают политическую поддержку в обмен на лояльность. Суворин видит во мне восходящую звезду и хочет оседлать эту комету. А за ним маячит тень князя, использующего меня как инструмент для своих амбиций.

Я откинулся в кресле, изображая размышление. Мог бы продолжить эту игру в недомолвки и метафоры, плести словесное кружево, как это делает оппонент. Но зачем?.. Я не из тех, кто вяжет Гордиевы узлы — я их рублю. Пусть медиамагнат играет в свои тонкие игры, а я скажу прямо, как привык — чтобы не было недопонимания.

— Знаете, Александр Сергеевич, у меня есть интересная особенность. Мои враги имеют свойство… неожиданно умирать. Взять хотя бы всех мужчин рода Уваровых — погибли в одну ночь при загадочных обстоятельствах. Боярин Елецкий хотел убрать меня чужими руками, вот только в итоге всё равно пршилось взять в руки клинок. Увы, его мастерство интриг оказалось лучше, чем навыки боевой магии. Или ректор Горевский — повесился в камере. Недавний случай — я объявил войну Гильдии Целителей, а потом одна их лечебница, где проводились опыты над людьми, оказалась разрушена. Странные совпадения, не правда ли? Я не угрожаю, просто констатирую факты. Предпочитаю, чтобы потенциальные партнёры понимали, с кем имеют дело.

Глаза Суворина сузились. Он понял намёк.

— Я готов к сотрудничеству, — продолжил я, — но не готов быть пешкой в чужой партии. Если князь Потёмкин хочет союза — пусть предлагает партнёрство, а не вассалитет.

Медиамагнат помолчал, потом рассмеялся.

— Вы проницательнее, чем я думал. Хорошо, передам ваши слова… заинтересованным лицам. Возможно, условия можно обсудить.

Я встал, оставив партию незаконченной.

— Возможно, — согласился я, поднимаясь. — Спасибо за ужин и откровенность. Будем на связи.

— Непременно, — Суворин проводил меня до дверей. — И маркграф? Будьте осторожны. Крамской загнан в угол, а такие люди непредсказуемы.

— Спасибо за предупреждение и за вино. Необычный вкус.

— История всегда имеет необычный вкус, — улыбнулся медиамагнат. — До встречи, маркграф. Уверен, мы ещё сыграем. И доиграем партию до конца.

Выходя, я бросил взгляд на шахматную доску. Позиция была патовая — никто не мог выиграть без критической ошибки противника.

Расстановка фигур прояснялась. Потёмкин делает ставку на меня как противовес старой гвардии. Вот только я не собираюсь танцевать под чужую дудку.

Моя охрана молча сомкнулась вокруг. В лифте Евсей вопросительно глянул на меня.

— Всё в порядке, — успокоил я, оскалившись. — Просто обменялись любезностями.

Пять дней после возвращения из Смоленска превратились в водоворот событий, которые я наблюдал с нарастающим удовлетворением. Запись моего разговора с Крамским, где он угрожал превратить Угрюм в изгоя, разошлась по Эфирнету со скоростью степного пожара. К ней добавились документы о коррупции, подтверждённые Старицким на дебатах.

Первыми отреагировали студенты. В Муромской академии простолюдины захватили главный корпус, требуя снижения платы за обучение. В Ростове забастовали целые курсы, отказываясь посещать занятия. Владимирская академия превратилась в арену противостояния — аристократы и простолюдины разделились на два лагеря, обмениваясь оскорблениями и угрозами. В Твери студенты устроили сидячую забастовку прямо в актовом зале, не давая проводить занятия.

Академический совет раскололся быстрее, чем я ожидал. Крамской собрал вокруг себя старую гвардию — Шуйского, Горскую, Замыцкого и ещё пятерых консерваторов. Они требовали жёстких мер: исключения бунтовщиков, привлечения городской стражи, полной блокады Угрюма. Ставший героем после покушения и обласканный СМИ Старицкий возглавил реформаторов — семь человек, открыто выступивших за изменения. Остальные заняли выжидательную позицию, наблюдая, куда качнётся чаша весов.

Попытка подавить протесты силой обернулась катастрофой. В Муроме стража отказалась разгонять студентов — среди протестующих были дети влиятельных горожан. В Ростове преподаватели поддержали забастовщиков, отменив экзамены. Каждая академия выбирала сторону, и карта Содружества окрасилась в три цвета: красный консерваторов, зелёный реформаторов, серый нейтралов.

Началась настоящая «холодная война». Смоленская академия, поддержавшая реформы, обнаружила, что поставки реактивов из Казани внезапно «задержались». Владимирская академия консерваторов столкнулась с массовым оттоком студентов — за три дня ушли сорок человек. Преподаватели переманивали друг у друга лучших учеников, обещая стипендии и льготы. В Пульсе развернулась информационная битва — обвинения в некомпетентности, разоблачения старых грехов, подтасовка фактов.

На второй день грянул главный удар. Михаил Посадник официально объявил о прекращении финансирования Академического совета до проведения полного аудита. Три миллиона рублей годового бюджета зависли в воздухе. Крамской побелел, получив это известие — без денег Новгорода система рухнет за считанные месяцы.

Князья не остались в стороне. Голицын из Москвы потребовал объяснений. Князь Оболенский открыто поддержал реформы, пригрозив вывести академию в Сергиевом Посаде из-под крыла Академического совета. Даже осторожный Потёмкин намекнул через ведущих новостных сводок, что «перемены неизбежны».

Некоторые князья увидели в хаосе возможность. Терехов попытался подчинить Муромскую академию напрямую, минуя Совет. Долгоруков из Рязани предложил местной академии «особые условия» финансирования в обмен на лояльность.

А в Угрюм хлынул поток. За пять дней прибыли сто восемьдесят студентов — целыми группами, с рекомендательными письмами от преподавателей-реформаторов. Коршунов докладывал, что заявок поступило больше тысячи. Приезжали не только простолюдины, но и младшие отпрыски аристократических семей, те, кому надоела затхлая атмосфера старых академий.

Василиса ворчала, что негде размещать такое количество народа, и была целиком права. Пришлось начать спешно возводить несколько корпусов общежитий. А Захар срочно организовывал строительство временных бараков. Старицкий прислал список из сорока преподавателей, готовых переехать немедленно. Я стал символом, хотя на это не напрашивался, — воплощением борьбы за справедливое образование.

Академическая империя Крамского рушилась на глазах, и я с удовольствием наблюдал за агонией системы, построенной на жадности и дискриминации.

Вечером пятого дня я демонстрировал Егору нюансы контроля над металлом, когда мой магофон завибрировал. Номер был знакомый — Ракитин, воевода Иванищей, один из немногих, кого я мог назвать союзником в Пограничье.

— Руслан? Что-то случилось?

Голос молодого воеводы звучал напряжённо:

— Прохор, у нас проблема. Серьёзная проблема. Воевода Николополья, Степан Дроздов, собрал под своё начало восемь деревень.

— И что тут проблемного? — я нахмурился. — Объединение поселений — это хорошо.

— Если бы. Он называет себя твоим учеником, цитирует твои речи слово в слово, но методы… — собеседник помолчал, подбирая слова. — Он берёт заложников из каждой деревни. Детей старост держит в Николополье как гарантию покорности.

— Продолжай, — глухо отозвался я.

— Это ещё не всё. Он вешает старост, которые отказались признать его власть. Троих уже казнил за последнюю неделю. И знаешь, что самое мерзкое? Перед казнью заставляет их читать твою речь о необходимости объединения перед лицом Бездушных. Говорит, что выполняет твою волю, очищая Пограничье от предателей.

Глава 18

Четыре дня назад

Утренний туман ещё не рассеялся над Угрюмом, когда Гаврила почувствовал руку на плече. Парень вздрогнул, рука дёрнулась к поясу, где обычно висела кобура, но остановилась на полпути. Воевода Платонов стоял рядом, спокойный и собранный, словно не заметил этого нервного движения.

— Пойдём, покидаем ножи, — произнёс Прохор негромко. — Тренировочная площадка сейчас пустая.

Гаврила кивнул, поднимаясь с лавки у избы. Всю ночь он не спал — стоило закрыть глаза, как перед ними вставали вспышки взрывов, искажённые лица врагов, разлетающиеся на куски тела. Холодный пот покрывал спину, хотя утро выдалось прохладным.

Они шли молча по пустынным улочкам острога. Жители ещё спали, только где-то вдалеке раздавался стук молота — кузнец Фрол начинал работу раньше всех. Гаврила косился на воеводу, пытаясь понять, зачем тот позвал его. После вчерашнего срыва в Смоленске парень ждал выговора, может, даже разжалования. Но Платонов шёл спокойно, посвистывая какую-то незнакомую мелодию.

Тренировочная площадка встретила их утренней тишиной. Мишени для стрельбы стояли в дальнем конце, соломенные чучела для рукопашного боя замерли в неестественных позах. Прохор подошёл к стойке с оружием и достал кожаный футляр. Внутри лежали метательные ножи — шесть штук, идеально сбалансированные, с матовыми клинками.

— Красота, — не удержался Гаврила, взяв один в руку. Вес идеальный, рукоять удобно ложилась в ладонь.

— Проверим, у кого глаз вернее? — предложил воевода, взвешивая нож на ладони.

— Так вы ж маг, воевода, — усмехнулся парень, пытаясь скрыть напряжение за привычной ухмылкой. — Как мне с вашей-то магией тягаться? Направите лезвие куда надо одной мыслью.

— Никакой магии, — покачал головой Прохор. — Только зоркий глаз и твёрдые руки. Честное состязание.

Они встали на отметку в десяти шагах от мишени. Гаврила сосредоточился, примериваясь. Рука дрогнула — перед глазами на миг мелькнуло воспоминание о блеске стали в руках наёмника. Парень сморгнул, заставляя себя сфокусироваться на круглой мишени. Метнул — нож вонзился чуть левее центра.

— Неплохо, — одобрил Платонов и метнул свой. Точно в яблочко.

Они продолжили метать по очереди. Гаврила старался, но руки предательски дрожали. Каждый бросок давался с трудом — тело помнило опасность, мышцы напрягались, готовые к бою или бегству.

— Откуда ты родом? — спросил воевода между бросками, словно невзначай.

— Из Крапивино, воевода. Деревня маленькая, в трёх днях пути отсюда была. Теперь нету её.

— Бездушные?

— Ага, — Гаврила метнул очередной нож, промахнувшись на ладонь. — В прошлый Гон смели. Я тогда совсем пацаном был. Отец меня в лес за дровами послал, а когда вернулся… — он замолчал, сглатывая комок в горле. — Одни головешки да трупы. Всех выпили твари проклятые.

— И ты остался один?

— Не совсем. Дядька в Угрюме жил, охотником был. К нему и подался. Он меня выучил, кормил, пока на ноги не встал. А как помер три года назад, я его ремесло подхватил.

Прохор кивнул, метая следующий нож. Снова в центр.

— В Алтынкале тяжело пришлось? — спросил он, не глядя на Гаврилу.

Парень замер с ножом в руке. Ладонь вспотела, пришлось вытереть её о штаны. Хотелось соврать, сказать, что всё нормально, что он боец, а не трус какой. Но слова сами полились из горла:

— Мины эти… — голос сорвался. Гаврила откашлялся. — Мы ж чуть на них не напоролись, воевода. Помните, как вы всех остановили? Ещё шаг, и… — он передёрнул плечами. — Я потом думал, вот так идёшь себе, и даже не знаешь, что смерть под ногами. Невидимая такая, подлая. Шагнул не туда — и всё, нету тебя. На куски разнесёт, даже понять не успеешь.

Метнул нож — тот пролетел мимо мишени, вонзившись в деревянный щит позади.

— Я в бою не боюсь, — продолжил Гаврила торопливо, словно оправдываясь. — Когда враг перед тобой, когда видишь его — это одно. Можно драться, можно победить или с честью пасть. А тут… тут даже драться не с кем. Просто земля под ногами, а в ней смерть спрятана.

— Что ещё? — мягко подтолкнул воевода.

Гаврила долго молчал, подбирая слова. Как объяснить то, что грызло его изнутри? Как признаться в том, что заставляло просыпаться в холодном поту?

— А потом вы… вы с княжной и другими магами… — голос стал совсем тихим. — Я видел, как вы стены обрушили. Как вы тот вихрь металлический создали. Больше сотни человек за минуту в фарш превратились. Кричали они… а потом тишина.

Парень опустил голову, разглядывая свои мозолистые руки. Слова лились сами собой, словно прорвало плотину:

— Я тогда понял, воевода. Вот я стрелок, может, даже хороший. Глаз у меня меткий, рука твёрдая была. Но против такого… — он махнул рукой в сторону Прохора. — Против магии вашей что я могу? Ничего. Вы взмахнёте рукой — и нет меня. Как тех наёмников. Даже убежать не успею, даже выстрелить. Просто мясо на убой.

Гаврила поднял глаза на воеводу, и в них читалась вся глубина его страха и отчаяния:

— Я всю жизнь думал, что если буду тренироваться, если стану лучшим бойцом — смогу защитить себя и других. А оказалось, что я… никто. Песчинка, которую можно смести одним движением. И от этого… от этого спать не могу, воевода. Всё кажется — вот сейчас земля взорвётся подо мной, или кто-то из магов решит меня в пыль превратить. И я даже понять не успею, за что.

* * *

Я слушал Гаврилу, не перебивая. Парень выложил передо мной свою боль, словно вывернул карманы наизнанку. Особенно зацепили слова про Металлический вихрь — заклинание, которым я перемолол больше полусотни наёмников в Алтынкале. В пылу битвы не думаешь, как это выглядит со стороны. А для союзников, оказывается, зрелище не менее ужасающее, чем для врагов. Может, даже хуже — враги хотя бы быстро умирают, а свои потом живут с этими воспоминаниями.

В моём прошлом мире я видел такое не раз. Когда с человеком случается великое потрясение, душа его пугается и замирает, словно зверь, насторожившийся в чаще. И тот страх впечатывается в сердце, будто клеймо калёным железом. Потом, даже в мирной тишине, воина настигает память — снова звенят мечи, льётся кровь, кричат умирающие. Тень битвы, что ложится на плечи и не даёт покоя ни днём, ни ночью.

Вчера в Смоленске вспышка фотокристалла стала для него блеском снайперского прицела. Тело среагировало быстрее разума — так бывает, когда инстинкт выживания берёт верх над рассудком.

— Знаешь, Гаврила, — начал я, взвешивая последний нож на ладони. — В моей… в жизни мне доводилось встречать воинов, прошедших через сотни битв. И многие из них говорили то же самое, что и ты. Особенно после встречи с чем-то, против чего их умения бессильны.

Парень поднял на меня глаза, но взгляд оставался потерянным, обращённым внутрь себя. Я метнул нож — снова в центр — и повернулся к нему.

— Ты не первый и не последний, кто столкнулся с пределами человеческих возможностей. Но это не делает тебя бесполезным или слабым. Просто показывает, что ты достаточно умён, чтобы осознать реальность.

Собеседник молчал, переваривая услышанное. Потом словно очнулся и покраснел:

— Простите, воевода, — выдавил он, опустив голову. — Я вас подвёл. Вчера, с журналистами… Позор какой. Наставил ствол на безоружных, как последний…

Я подошёл и хлопнул его по плечу — крепко, по-мужски, как делают воины после тяжёлого боя.

— Подвёл? — усмехнулся я. — Не больше, чем если бы тебя ранили в бою. Или ты думаешь, позорно получить рану от вражеского клинка?

— Так то ж рана настоящая, воевода. А тут…

— А тут рана душевная. И она не менее настоящая, чем порез или перелом. Просто не кровоточит наружу, а гноится внутри. И заживает дольше, если не лечить.

Гаврила нахмурился, а я продолжил:

— Ты говоришь, что ничего не можешь против магии. Но вспомни базу под Владимиром. Кто снял часового на башне, дав нам возможность действовать? Кто прикрывал спины магам в крепости, пока мы творили заклинания? Без тебя и вашей четвёрки мы бы не справились.

— Но вы же сами потом всех…

— Потому что у каждого своя роль. Я не смогу выстрелить так метко, как ты. А ты не сможешь обрушить стену. Но вместе мы — сила. Армия, где одни только маги, обречена на поражение. Как и армия без магов.

Я замолчал, давая словам осесть. Потом добавил:

— Мины — эффективное оружие. Мы сами их использовали во время Гона, помнишь? Но одно дело — защищать свой дом, зная, где что заложено. И совсем другое — идти по чужой земле, где каждый шаг может стать последним. Страх перед невидимой угрозой естественен. Он помог тебе выжить — заставил быть осторожнее. Но знаешь, что хуже невидимой смерти под ногами? Невидимый страх в собственной голове. Он парализует сильнее любой ловушки.

Гаврила кивнул, хотя в глазах всё ещё плескалась тревога.

— У нас в остроге есть девушка, Анфиса. Возможно, ты её знаешь. Работает в лечебнице, — произнёс я, делая вид, что решение пришло только сейчас. — У неё редкий дар — Эмпата. Она чувствует чужую боль и умеет её облегчать. Не магией боевой, а другой — той, что лечит душевные раны.

— Воевода, я не какой-то… — начал было Гаврила.

— Это приказ, боец, — оборвал я его. — Отправишься к ней сегодня же. Она поможет тебе разобраться с тем, что засело в голове. Считай это лечением после ранения. Или тебе приятнее ходить с гноящейся раной, пока не начнётся заражение?

Парень помолчал, потом выпрямился и хлопнул сжатым кулаком по груди.

— Слушаюсь, воевода. И… спасибо. Уже чуть легче стало. Оттого что поговорили.

— Иди, — кивнул я. — И помни: сильный не тот, кто не знает страха. Сильный тот, кто идёт вперёд несмотря на страх.

Гаврила развернулся и зашагал к выходу с площадки. Спина уже не сутулилась, как утром, и шаг стал увереннее. Я остался собирать ножи из мишеней, размышляя о том, сколько ещё моих людей носят в себе подобные раны. Война оставляет шрамы не только на теле.

* * *

Гаврила стоял у дверей лечебницы, переминаясь с ноги на ногу. После разговора с воеводой прошло часа два, и парень всё это время ходил по острогу, собираясь с духом. Приказ есть приказ, но идти к целительнице со своими страхами казалось… неправильным что ли. Не по-мужски.

Внутри пахло травами и какой-то химией. По коридору шагал помощница Джованни с грудой бинтов в руках. Гаврила остановил пробегавшую мимо женщину в переднике:

— Мне бы Анфису повидать. Воевода прислал.

— В дальней комнате, — махнула та рукой. — Там, где тихие лежат.

«Тихие» — так в лечебнице называли тех, кто сломался не телом, а духом. Парень знал об этом от товарищей. Сержант Кузьмич рассказывал, как во время Гона один боец вдруг бросил оружие прямо на стене бастиона и побежал прочь, крича что-то нечленораздельное. Его поймали, думали — трус, предатель. А оказалось — разум не выдержал. Слишком много смертей увидел, слишком долго был на грани. И вот эта самая Анфиса его вытащила. Не знаю как, но через неделю мужик вернулся в строй. Правда, на стену его больше не ставили — определили в тыл.

Гаврила толкнул дверь. Комната была небольшая, с тремя койками. На одной спал пожилой мужчина, вздрагивая во сне. У окна на табурете сидела девушка — худенькая, с огромными карими глазами на бледном лице. Русые волосы собраны в простую косу, под глазами тёмные круги усталости.

— Ты Анфиса? — спросил Гаврила, неловко переминаясь.

Девушка подняла взгляд и вздрогнула, словно что-то почувствовала.

— Да. А вы… — она нахмурилась, будто вслушиваясь во что-то. — Вас воевода прислал? Вы тот самый Гаврила, что в Смоленске…

— Откуда знаешь? — удивился парень.

— Чувствую, — Анфиса встала, подошла ближе. — У вас внутри… как узел затянутый. Страх, стыд, злость — всё перемешалось. Садитесь.

Она указала на свободную койку. Гаврила сел, чувствуя себя неловко. Девушка устроилась напротив, взяла его руки в свои — тонкие, холодные.

— Расскажите, что случилось. Не то, что все знают, а то, что вас гложет.

И парень рассказал. Про мины, которые не видно. Про толпу людей, превращённых в фарш за минуту. Про свою никчёмность перед лицом магии. Говорил сбивчиво, путаясь в словах, но Анфиса слушала внимательно, иногда сжимая его ладони крепче.

— Знаете, — закончил Гаврила, — раньше я думал, что страх можно победить. Натренироваться, привыкнуть, стать храбрее. А оказалось, он просто копится внутри, как вода за плотиной. И в Смоленске прорвало. При журналистах, при воеводе… Позор-то какой.

— Страх нельзя победить, — тихо сказала Анфиса. — Его можно только принять и научиться с ним жить. Как с тенью — она всегда с тобой, но это не значит, что ты должен всё время на неё оглядываться. А то, что прорвалось… Просто душа устала от напряжения. Как тетива лука — если всё время держать натянутой, треснет. А если дать отдохнуть — снова служить будет.

Она закрыла глаза, и Гаврила почувствовал странное тепло, идущее от её рук. Словно кто-то невидимый начал разматывать тугой клубок внутри его груди, распутывать узлы страха и боли.

— Не сопротивляйтесь, — прошептала девушка. — Я заберу часть вашей тяжести. Не всю — это было бы неправильно. Но достаточно, чтобы вы смогли дышать свободнее.

Парень смотрел на её лицо — сосредоточенное, красивое несмотря на усталость. Тонкие черты, длинные ресницы, родинка у виска. И вдруг понял, что не может отвести взгляд. Что хочет запомнить каждую чёрточку, каждую морщинку у глаз, появляющуюся, когда она хмурится.

Анфиса открыла глаза и отпустила его руки. На щеках появился лёгкий румянец.

— Всё, — сказала она, отводя взгляд. — Должно стать легче. Приходите завтра, продолжим.

— А можно… — Гаврила запнулся, покраснел. — Можно не только лечиться приходить? Ну, там… погулять вечером? Когда вы не заняты?

Девушка посмотрела на него удивлённо, потом улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Я вечерами обычно свободна после восьми. У колодца на площади можем встретиться.

— Правда? — обрадовался парень. — То есть, хорошо. Я приду. Обязательно приду!

Он вскочил, неловко поклонился и выскочил из комнаты, боясь сказать что-нибудь глупое. Уже в коридоре Гаврила понял, что дышать действительно стало легче. И дело было не только в магии Эмпата.

* * *

Настоящее

С каждым словом во мне нарастало глухое раздражение. Кто-то использовал мои слова для оправдания террора беззащитного населения.

— Что он ещё говорит?

— Что ты показал путь, а он его усовершенствует. Что ты слишком мягок с врагами народа. Прохор, он носит такую же глефу, как у тебя, только из обычной стали. Копирует твою манеру речи. Но при этом… Вчера он сжёг дом старосты Пшеницыно вместе с семьёй. За отказ отдать дочь в заложницы.

Егор нервно сглотнул, услышав мою часть разговора.

— Где он сейчас?

— Движется в мою сторону. Прислал ультиматум — либо я признаю его власть как «истинного наследника идей Платонова», либо он придёт с тремя сотнями вооружённых людей. У меня полсотни бойцов, Прохор. Я не удержусь.

Поморщившись, я потёр переносицу. Только этого не хватало. Какой-то недоумок взял мои идеи и превратил их в оправдание для тирании. И теперь каждое его злодеяние будет ассоциироваться с моим именем.

— Держись, Руслан. Я разберусь с этим.

— Поторопись. У меня день до его прихода.

Связь прервалась.

Похоже, в Пограничье появилось моё искажённое отражение. Кто-то, кто взял мои слова о единстве и силе и превратил их в инструмент расправы над несогласными.

Не успел я положить трубку, как магофон снова ожил. Кологривов из Медвежьих Лап. Потом Толбузин из Каменки. Следом Селезнёва из Белогорья. Все говорили примерно одно и то же — к ним явились гонцы от Дроздова с требованием признать его власть как «истинного продолжателя дела Платонова». У Кологривова ультиматум звучал особенно нагло — либо он сдаёт свой острог под управление Дроздова, либо тот придёт с войском и возьмёт силой.

— Держитесь, — отвечал я каждому. — Не принимайте никаких решений до завтра. Я разберусь с этим самозванцем.

После третьего звонка я набрал Коршунова. Трубку взяли после долгих гудков — я поймал его в дороге.

— Родион, мне нужна вся информация о воеводе Николополья Степане Дроздове. Всё, что сможешь раскопать — происхождение, связи, прошлое. И быстро.

— Понял, воевода, — голос звучал приглушённо, на фоне слышался стук колёс. — Я сейчас как раз еду в Посад по делам резидентуры. Дам команду людям в Владимире — там должны быть сведения. К утру будет досье.

Положив трубку, я попрощался с Егором, пообещав продолжить занятия завтра, и направился к дому, выделенному для Крылова и его подчинённых.

Я постучал и вошёл. Григорий Мартынович сидел за столом в том, что теперь служило ему кабинетом, изучая какие-то бумаги. Поднял голову, увидев меня.

— Воевода? Что-то случилось?

— Есть проблема, — я сел напротив. — Воевода Николополья творит беззаконие. Берёт детей в заложники, казнит старост без суда. И делает это, прикрываясь моим именем.

Крылов отложил бумаги, сцепил пальцы в замок.

— Николополье… Это под юрисдикцией Владимира, если не ошибаюсь. По закону в случае превышения полномочий воеводы жителям следует обращаться в княжеские правоохранительные органы.

Я усмехнулся.

— Григорий Мартынович, мы оба понимаем, что это безнадёжная затея. Князю Сабурову выгодны междоусобные конфликты в Пограничье. Особенно если в них замешан я. Пока мы грызёмся между собой, Владимир спокойно наблюдает и усиливает контроль над регионом.

Бывший начальник Сыскного приказа помолчал, потом покачал головой.

— Возможно, вы правы, воевода. Но закон есть закон. Нужно хотя бы попытаться решить вопрос официальным путём. Подать жалобу, дождаться реакции. Если откажут или проигнорируют — тогда у вас будут все основания действовать самостоятельно.

— А люди тем временем будут страдать, — возразил я.

— Люди страдают в любом случае. Но если вы сразу пойдёте силовым путём против воеводы Владимирского княжества, это будет расценено как агрессия Сергиева Посада против Владимира. Князь Сабуров получит прекрасный повод обратиться к князю Оболенскому с претензиями. А так — вы соблюли процедуру, попытались решить по закону. Это важно для легитимности.

Я задумался. В словах Крылова был резон. Даже если Владимирские органы откажутся вмешиваться, сама попытка обращения даст мне моральное право на самостоятельные действия.

— Хорошо, — кивнул я. — Попробуем по закону. А когда это закономерно не получится, я решу вопрос по-своему.

Крылов едва заметно улыбнулся.

— Я не слышал последней фразы, воевода.

Отыскав в Эфирнете нужный номер, я набрал его. Гудки тянулись долго, но наконец, трубку взяли.

— Владимирский Сыскной приказ, дежурный слушает.

— Маркграф Платонов, воевода Угрюма. Мне нужен старший следователь Лука Северьянович Волков.

Глава 19

Масляная лампа отбрасывала неровные тени на стены кабинета, превращая простую комнату в подобие пещеры. Степан Дроздов сидел за массивным дубовым столом, склонившись над толстой тетрадью. Перо скрипело по бумаге, оставляя аккуратные строчки. «Истинный путь объединения» — так он назвал свой труд, который писал уже третий месяц.

На стене напротив висела самодельная карта региона. Красными крестами помечены деревни-цели, чёрными — уже подчинившиеся его воле. Восемь чёрных крестов. Скоро будет девять. Или десять, если повезёт.

Рядом с тетрадью лежал потрёпанный дневник в кожаном переплёте. Каждая страница испещрена выдержками из речей Платонова, тщательно переписанными из Эфирнета. Подчёркивания красными чернилами, пометки на полях: «слишком мягко», «компромисс = слабость», «аристократы развратили идею».

Дроздов отложил перо, потёр виски. В свои сорок пять он выглядел старше — седина пробивалась не только в коротко стриженных волосах, но и в неухоженной бороде. Глубокие морщины избороздили лоб, а глаза… В них плескалось что-то тяжёлое, словно на дне колодца лежал камень, который никак не вытащить.

Стук в дверь прервал его размышления.

— Входи, — бросил воевода, не поднимая головы.

В кабинет ввалился запыхавшийся гонец — молодой парень лет двадцати, весь взмокший несмотря на вечернюю прохладу.

— Воевода, из Малых Борков ответ пришёл. Староста Кузьмич отказывается признавать вашу власть. Говорит, мол, у них свой уклад, и чужие порядки им не по душе.

Дроздов медленно поднял взгляд. Гонец невольно попятился — от воеводы исходила волна холодного, почти осязаемого ужаса. Талант Степана проявлялся помимо его воли, когда он испытывал сильные эмоции.

— Свой уклад, — повторил Дроздов, делая пометку в списке на столе. — Каждый раз одно и то же. Свой уклад, свои проблемы, своя жизнь. — Он аккуратно поставил крестик напротив названия деревни. — Готовь отряд. Выступаем на рассвете. Пятьдесят человек хватит для воспитательной акции.

Гонец замялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Что ещё? — холодно поинтересовался воевода.

— В Малых Борках… там же дети, воевода. Может, стоит сначала ещё раз попытаться договориться?

Вопрос словно ударил Дроздова под дых. Его лицо на мгновение исказилось, затем стало совершенно бесстрастным. Он встал из-за стола, подошёл к окну. За стеклом чернела ночь.

— Дети, — произнёс он тихо. — Я тоже когда-то верил, что можно договориться. Что люди способны понять необходимость единства без… крайних мер.

Взгляд воеводы затуманился, устремляясь куда-то в прошлое.

* * *

Двадцать лет назад.

Деревня Сосновка встречала весну тревожными слухами о надвигающемся Гоне. Молодой Степан Дроздов, тогда ещё помощник старосты, стоял перед собранием деревенских старейшин.

— Нам нужно объединиться с соседями, — горячо убеждал он. — Вместе мы выстоим. Построим общие укрепления, организуем дежурства, распределим припасы.

Старики переглянулись. Кузнец Архип хмыкнул в седые усы:

— Каждый сам за себя, парень. Так повелось испокон веков. Что нам до чужих проблем?

— Но Бздыхи не разбирают, чья деревня! — не сдавался Степан. — Они придут ко всем!

— Вот и пусть каждый сам защищается, — отрезал староста. — Нечего чужих нахлебников кормить.

Единственной, кто поддержала Степана, была его невеста Марфа — девушка с русыми косами и добрыми голубыми глазами. Она верила в него, верила в идею общего блага.

Следующие недели Дроздов провёл в разъездах. Кривцы, Дубровка, Каменка, Берёзовка — везде один ответ: «У нас свои проблемы», «Чего ради кормить чужих», «Справимся сами». Только две деревни из десяти согласились на взаимопомощь.

Гон пришёл внезапно, как всегда. Первую волну Сосновка отбила — Степан со своим отрядом ополченцев держал северную околицу. Стрельба, крики, кровь на снегу. Выстояли.

— Гонцов к союзникам! — приказал он, вытирая чужую кровь с лица. — Пусть пришлют подмогу, как договаривались!

Ответ пришёл через час: «Сами отбивайтесь. У нас тоже проблемы».

Вторая волна не заставила себя ждать. Степан с остатками ополчения бился на северной окраине, не зная, что основной удар пришёлся с юга. Когда добрался до центра деревни, было уже поздно. Дом Марфы полыхал — масляная лампа опрокинулась в схватке. Девушка лежала у порога, выпитая досуха. Никаких физических повреждений, лишь лицо белее мела.

Степан упал на колени, прижимая её к себе. Марфа смотрела раскрытыми глазами в потолок, но в них уже не было жизни — только пустота. Губы были неподвижны, но ему почудилось, будто она шепчет:

— Почему… почему никто не пришёл?

Вопрос, который он сам вложил в её безмолвные уста, остался без ответа.

После гибели невесты Степан покинул Пограничье. Вступил в княжескую армию, дослужился до капитана. Десять лет железной рукой наводил порядок в гарнизонах. Но методы его были слишком жестокими даже для армии. Когда он приказал подвергнуть децимации роту за трусость — казнить каждого десятого, — один из генералов лично вмешался. Разжаловал, лишил звания. И в наказание отправил обратно в Пограничье — воеводой в захолустный Николополье.

«Научись различать твёрдость и жестокость», — сказал тогда офицер.

Однако Дроздов знал: начальство просто не понимает. Никто не понимает, что только через абсолютный страх можно добиться абсолютного повиновения. А без повиновения не будет единства. Без единства — только смерть.

* * *

Дроздов моргнул, возвращаясь в настоящее. Гонец всё ещё стоял у двери, ожидая указаний.

— Дети, которые не познают потерь, вырастут такими же эгоистами, как их родители, — холодно произнёс воевода. — Страх и боль — единственные учителя, способные преодолеть человеческую трусость и близорукость. Если бы двадцать лет назад кто-то железной рукой заставил деревни объединиться, моя Марфа была бы жива. И тысячи других.

«История оправдает жестокость, — думал Степан, — если она служит благой цели. Платонов поймёт. Когда-нибудь поймёт, что мягкость — это предательство по отношению к будущим жертвам. Что единственный способ спасти Пограничье — заставить его объединиться. Любой ценой».

Он вернулся к столу, достал исписанный лист. Ему нужно было услышать свои мысли вслух, убедиться в их правильности. Да и парню полезно будет понять, за что они сражаются. Слишком многие в его отряде просто выполняют приказы, не понимая великой цели.

— Слушай внимательно. Это фрагмент из моего манифеста.

Дроздов начал читать ровным, лишённым эмоций голосом:

— «Воевода Платонов показал путь, но споткнулся на полдороге. Он говорит правильные слова об объединении, о силе, о необходимости защищать Пограничье. Но что он делает? Заигрывает с аристократами, ищет компромиссы, проповедует мягкость там, где нужна твёрдость. Он выковал меч, но боится обагрить его кровью. Только через кровь предателей и эгоистов можно построить истинное единство. Каждый повешенный староста — это урок остальным. Каждый взятый заложник — гарантия повиновения. Истинное объединение требует железной воли и готовности идти до конца».

Воевода отложил лист, посмотрел на гонца.

— Вот ради чего мы действуем. А когда я объединю весь регион, когда создам армию из тех, кто познал истинную цену единства… — Дроздов помолчал, глядя на карту. — Тогда пойду в Угрюм. Покажу Платонову, как нужно было действовать с самого начала. Очищу его учение от скверны компромиссов.

Система Степана была проста и эффективна. Каждая деревня должна выставить треть мужчин в его армию. Отказываешься — дети упрямвцев становятся заложниками. Снова отказываешься — публичная казнь главы семейства перед всей деревней. Заставлял их перед смертью читать вслух речь Платонова о необходимости объединения — пусть слова въедаются в память живых вместе с хрипами умирающих.

Месяц назад в деревне Криницы попытались оказать сопротивление. Дроздов сжёг пару домов, а выживших заставил своими руками вешать зачинщиков бунта. Теперь Криницы — самая послушная из всех его деревень. Страх сделал то, что не смогли сделать уговоры. Потому что лучше сейчас сжечь два дома, чем потом смотреть как во время Гона всё поселение превращается в пиршество для воронья…

Воевода отложил лист, повернулся к гонцу:

— Иди. Готовь людей, — произнёс он, но тут же резко обернулся к гонцу, глаза сузились. — Стой. Ты долго ехал из Малых Борков. С кем говорил по дороге?

— Ни с кем, воевода, клянусь! Прямиком к вам!

— Клянёшься? — Степан подошёл ближе, его Талант окутал парня волной иррационального ужаса. — А что это за пыль на левом сапоге? Не такая, как на правом. Заезжал куда-то?

— Это… конь споткнулся у ручья, пришлось слезть, проверить копыта…

— У ручья. — Дроздов кружил вокруг гонца, как хищник. — И никого там не встретил? Может, рыбака какого? Или пастуха? Им ведь интересно, куда это гонец воеводы так спешит?

Парень весь вспотел от страха.

— Воевода, я правда никому ничего…

— Ладно. Иди. Но запомни — у меня везде глаза и уши. Если узнаю, что болтал…

Гонец выскочил из кабинета. Дроздов подошёл к узкому оконцу, проводив его подозрительным взглядом. После той истории с деревней Сосновка он никому не верил до конца. Предательство может прийти откуда угодно. Даже от своих.

Воевода приблизился к стене, где у окна стояла его глефа — грубая копия оружия Платонова, выкованная местным кузнецом. Сталь была обычной, без магических свойств, но символ оставался символом.

Чувствуя холод стали, Степан провёл пальцем по лезвию. Острая кромка распорола кожу, оставив тонкий алый след. Капля крови сорвалась с пальца, упав на пол.

— Он показал дорогу, но сам по ней не пошёл… — прошептал мужчина.

Вторая капля крови упала на карту, расплываясь алым пятном прямо на отметке Угрюма.

В дверь снова постучали. Вошёл помощник — худощавый мужчина с бегающими глазками.

— Воевода, прибыли старосты из двух деревень. Готовы принести присягу.

— Хорошо, — кивнул Дроздов. — Но сначала пусть посмотрят на виселицы во дворе. Пусть увидят, что ждёт предателей. И приведите их детей. Пора знакомиться с новыми… гостями. Они поживут у нас, пока их родители не докажут верность общему делу.

Помощник кивнул и вышел. Дроздов остался один. Его взгляд скользнул по стене, где в простой деревянной раме висел портрет — грубо нарисованный углём женский профиль. Марфа улыбалась с пожелтевшей бумаги.

Под портретом рукой Дроздова было выведено: «Они заплатят за каждого, кто погиб из-за трусости и эгоизма».

За окном начинало светать. Скоро отряд выступит к Малым Боркам. Ещё одна деревня познает цену эгоизма. Ещё один шаг к великой цели.

Дроздов отложил перо и закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Марфы — не с портрета, а живое, каким он помнил его в последние мгновения.

«Почему никто не пришёл?»

— Теперь придут, — прошептал он в пустоту. — Придут, потому что будут бояться не прийти. И это единственный способ. Единственный.

Масляная лампа чадила, бросая пляшущие тени на карту с красными и чёрными крестами. Скоро красных станет меньше. А чёрных — больше. И когда-нибудь вся карта почернеет под железной рукой того, кто не боится делать то, что должно быть сделано.

Рассвет окрасил небо в багровые тона — подходящий цвет для того, что должно произойти в Малых Борках.

* * *

Гудки тянулись долго, но наконец трубку взяли снова.

— Старший следователь Волков слушает, — раздался знакомый скрипучий голос, который я узнал бы из тысячи.

— Добрый вечер, Лука Северьянович, — произнёс я максимально нейтральным тоном. — Маркграф Платонов. Найдётся минутка?

Пауза затянулась на несколько секунд. Слышно было, как дознаватель тяжело дышит в трубку.

— Платонов!.. — процедил он наконец. — Разве я мог бы вас забыть. Полгода назад вы убили моего свидетеля. Петрович мёртв, мы оба это знаем.

Я улыбнулся, хотя он и не мог этого видеть.

— Понятия не имею, о чём вы.

— Не прикидывайтесь дураком, маркграф. Вам это не идёт, — голос Волкова стал жёстче. — Зачем звоните? И с какой стати маркграф Сергиева Посада обращается к служащему Владимирского приказа? У вас там своя юрисдикция.

— Речь не обо мне, а о Пограничье. У вас там воевода Николополья совсем берега потерял. Степан Дроздов, слышали о таком?

— Нет. Что с ним? — в голосе дознавателя усилилась настороженность.

Я кратко изложил ситуацию. Волков молчал. Потом раздался скрип — видимо, откинулся на спинку кресла.

— И с чего вдруг такая гражданская сознательность, маркграф? — процедил он сквозь зубы. — Год назад вы убили человека прямо у меня под носом, а теперь изображаете блюстителя закона? Что, конкуренция в Пограничье обострилась? Или это попытка отвести от себя подозрения? Или Дроздов перешёл вам дорогу в ваших тёмных делишках?

Я мысленно усмехнулся его подозрительности, но решил не тратить время на препирательства.

— Волков, — мой голос стал холоднее. — Мне плевать, что вы обо мне думаете. Но когда какой-то выродок цитирует мои речи, сжигая людей заживо, это становится моей проблемой. Хотите ловить преступника — хорошо. Не хотите — я разберусь сам. В конце концов это вопрос элементарной человечности. Решайте.

Долгая пауза, потом скрипучий вздох.

— Ладно, проверю по своим каналам. Но если это ложный донос, маркграф, я добавлю его к вашему списку преступлений.

— Проверяйте. Завтра он собирается атаковать Иванищи — деревню воеводы Ракитина. У того полсотни бойцов против трёх сотен Дроздова.

— Посмотрим, — буркнул Волков и повесил трубку.

* * *

Утром я сидел в кабинете, изучая досье, которое прислал Коршунов. Родион, как всегда, сработал быстро и эффективно. Из документов вырисовывался портрет человека, сломленного трагедией двадцатилетней давности — потеря невесты во время Гона превратила Степана Дроздова в фанатика. Год назад назад его разжаловали из армии за попытку децимации собственной роты, сослали воеводой в захолустье. А месяц назад он окончательно сорвался — начал силой объединять Пограничье, используя мои идеи как оправдание террора.

Особенности: Талант внушения страха и патологическая подозрительность. Сам по себе Талант не очень сильный, но в сочетании с жестокостью создаёт нужный эффект.

Магофон снова зазвонил. Волков.

— Маркграф, — начал он без приветствия. — Доложил начальству. Ответ предсказуемый: «недостаточно ресурсов», «требуется дополнительная проверка». Но мы с вами оба понимаем истинную причину.

Я хмыкнул. Конечно, понимаем. Князь Сабуров не хочет даже косвенно помогать мне.

— Однако, — продолжил дознаватель, и в его голосе появились странные нотки, — я не могу позволить творить беззаконие на территории Владимирского княжества. Даже если начальство закрывает на это глаза. Поэтому… — он помолчал, словно слова давались ему с трудом, — предлагаю временное сотрудничество. Вы даёте мне людей и ресурсы для ареста Дроздова, я оформляю это как официальную операцию Владимирского приказа. Преступника задержим по закону, вы получаете легальную защиту своих союзников. Наши личные счёты отложим до лучших времён.

Интересный поворот. Принципиальный Волков готов работать со мной ради торжества закона. Даже зная, что я убил Петровича.

— Согласен, — ответил я. — Сколько людей вам нужно?

— Полсотни хороших бойцов. И желательно мага хотя бы ранга Мастера — против Таланта Дроздова.

— Будет сделано. Где встречаемся?

— В Каменке, это между Николопольем и Иванищами. Через три часа. И маркграф… — голос стал жёстче, — не вздумайте использовать эту операцию для своих тёмных дел. Я буду следить.

— А вы не вздумайте учить меня, дознаватель. Мои люди будут в Каменке. Постарайтесь не опоздать.

Положив трубку, я задумался. Волков — человек неприятный, но принципиальный. Год назад он приехал арестовать меня за убийство Гривина, и только отсутствие доказательств заставило его отступить.

И вот теперь мы временные союзники. Ирония судьбы. Но в одном дознаватель прав — Дроздова нужно остановить. И если для этого придётся поработать с Волковым, что ж, я готов.

Набрав номер Черкасского, я коротко объяснил ситуацию.

— Тимур, собери полсотни лучших бойцов во главе с Кузьмичом. Немедленно выступаем в Каменку.

— Понял, воевода.

— И пяток пулемётов пусть возьмут. Лишними не будут. Противник может оказать сопротивление.

Следующий звонок — Крылову.

— Григорий Мартынович, помните, я говорил, что попробую решить вопрос с Дроздовым по закону?

— Помню, воевода. И как, сработало? — в голосе слышалась ирония.

— Как ни странно, частично да. Дознаватель Волков готов провести арест, но неофициально, с моей помощью.

Пауза.

— Ну вот, а вы не верили в силу закона!

Последний звонок — Ракитину.

— Руслан, держись ещё несколько часов. Мы выступаем против Дроздова прямо сейчас. Официально, под эгидой Владимирского Сыскного приказа.

— Серьёзно? — недоверчиво переспросил воевода Иванищей. — Владимир согласился вмешаться?

— Скажем так, один принципиальный дознаватель решил исполнить свой долг вопреки начальству. Но документы будут настоящие, арест — законный.

— Спасибо, Прохор. Мы уже готовимся к осаде, но против трёхсот человек долго бы не продержались.

Откинувшись в кресле, я посмотрел в окно. Сегодня предстоит интересный день. Арестовывать самозваного «ученика» вместе с человеком, который не так давно пытался арестовать меня самого.

Мир полон иронии.

Глава 20

Два внедорожника и армейский грузовик въехали в Каменку под моросящим дождём. Деревня выглядела заброшенной — ставни закрыты, улицы пусты, только несколько любопытных лиц мелькнули в окнах. Я сидел в Муромце рядом с Безбородко, который невозмутимо крутил баранку. За нами, а также в грузовом отсеке, разместились пятеро старших дружинников. Бурлаком управлял Черкасский, Крестовский занял место сбоку от водителя. Компанию им составили ещё четверо наших бойцов. В грузовике проклинали колдобины остальные сорок один дружинник с автоматами и пулемётами наготове.

На центральной площади у колодца нас уже ждали. Десяток драгун в форме Владимирского приказа восседали на лошадях, а впереди — знакомая сухощавая фигура в чёрном плаще, под которым угадывался серый мундир.

— Приехали быстро, маркграф, — Волков не здоровался, его скрипучий голос звучал ещё более напряжённо, чем обычно. — Боялся, не успеете.

Я вышел из машины, за мной последовали мои люди. Черкасский держал руку у кобуры с магическим жезлом, Крестовский напрягся, готовый к трансформации. Из грузовика начали выпрыгивать бойцы, занимая позиции.

— Что-то случилось, дознаватель? — спросил я, отмечая странное выражение на лице Волкова.

— Случилось, — он достал из кармана магофон. — Только что пришёл приказ из Владимира. С высшим приоритетом, напрямую от канцелярии князя.

Волков включил устройство, и начал монотонно зачитывать:

— Именем Его Светлости князя Владимирского, воевода Николополья Степан Дроздов объявляется ревностным защитником порядка и законности в Пограничье. За выдающиеся заслуги в объединении разрозненных поселений и наведении должной дисциплины среди местного населения, назначается наместником Владимирского княжества в Пограничье с чрезвычайными полномочиями…

Я слушал, анализируя каждое слово. Наместник — представитель княжеской власти в регионе, фактически местный диктатор с правом творить суд и расправу от имени князя. И эту должность получил садист, вешающий людей и берущий детей в заложники.

Мысли закрутились, выстраивая логическую цепочку. Волков докладывал о Дроздове вчера вечером, рассказал о его методах, о жалобах населения. И вместо ареста князь Сабуров… поощрил его? Нет, тут другое. Князь прекрасно знал, кто я такой. Знал о моём влиянии в Пограничье. И теперь официально поставил против меня человека, искажающего мои идеи до неузнаваемости.

Изящная ловушка — либо я терплю существование «наместника», дискредитирующего всё, за что борюсь, либо выступаю против официального представителя власти из соседнего княжества, что можно трактовать, как незаконные боевые действия. Михаил, сучий потрох, Фёдорович знал, что я не смогу проигнорировать творящиеся бесчинства, и намеренно провоцировал меня.

— Это ещё не всё, — голос дознавателя вернул меня к реальности.

Он продолжил вещать:

— Дознавателю Волкову приказывается немедленно арестовать самозванца Прохора Платонова за незаконное вмешательство в дела Владимирского княжества, самоуправство и подстрекательство к мятежу…

Я поднял взгляд на дознавателя. Его драгуны переминались с ноги на ногу, поглядывая на моих пятьдесят бойцов. Арифметика была простой — десять против полусотни, да ещё с пулемётами. Волков это понимал не хуже меня.

— Ну что, арестовывать будете? — спросил я с лёгкой иронией в голосе.

Волков выключил магофон и долго молчал, глядя куда-то мимо меня. Потом тяжело вздохнул и снял фуражку, провёл рукой по редеющим волосам.

— Знаете, маркграф, я не для того шёл на службу, чтобы позволять всяким мерзавцам творить беспредел под прикрытием княжеской грамоты, — его голос звучал устало и горько. — Двадцать лет служил закону. Верил, что правосудие существует. А оказалось…

Он помолчал, потом продолжил:

— Не могу я вас арестовать. Не могу и помочь открыто — приказ есть приказ. Но если местные жители вдруг решат, что ваши действия против Дроздова санкционированы княжеской властью… — Волков пожал плечами. — Это уже их дело. Я могу только сопроводить вас, присутствовать при разбирательстве. Как официальный наблюдатель.

Я понял намёк. Волков давал мне карт-бланш, прикрываясь формальным исполнением долга. Это был максимум, что он мог сделать, не нарушая присягу открыто.

— Правосудие — это роскошь, которую могут позволить себе только сильные, — закончил дознаватель с горечью. — Остальные довольствуются выживанием. Поехали, маркграф. Дроздов сейчас должен быть на пути в Иванищи. Если поспешим, может, успеем предотвратить резню.

Наша колонна приближалась по размытой дождём дороге к развилке, где тропа уходила в сторону Николополья и Иванищ. Волков мрачный, как туча, скакал вместе с драгунами, отбивая свой тощий зад на деревенских ухабах. Черкасский и Крестовский молчали на заднем сиденье — оба понимали, что предстоящая встреча может закончиться масштабным кровопролитием со вчерашними крестьянами, которых взбаламутил один паршивый выродок.

В грузовике позади нас бойцы проверяли оружие — щелчки затворов и металлический звон магазинов создавали привычную симфонию подготовки к бою.

Я достал магофон и набрал Ракитина.

— Руслан, как обстановка?

— Пока тихо, — голос молодого воеводы звучал напряжённо. — Дозоры ничего не докладывают. Если Дроздов выступил на рассвете, как планировал, он должен был уже появиться.

— Хорошо. Держи в курсе.

Значит, мы успевали перехватить его на марше. Я убрал артефакт и приказал Безбородко поворачивать на дорогу к Николополью. Волков последовал за нами, его драгуны держались на почтительном расстоянии от нашего грузовика.

Через полчаса из леса показались двое наших разведчиков — Евсей и Михаил, высланные из Угрюма ещё на рассвете. Оба запыхавшиеся, с автоматами наперевес.

— Воевода, там такое творится! — выпалил Евсей, подбегая к машине. — Отряд Дроздова в полном беспорядке! Половина разбежалась, остальные дерутся между собой!

Я вышел из машины, за мной последовали остальные. Волков тоже подошёл ближе, прислушиваясь.

— Докладывай подробнее.

— Мы подобрались на полкилометра, — Михаил перевёл дыхание, — там хаос полный. Офицеры пытаются навести порядок, но солдаты не слушаются. Кричат что-то про восстание в тылу.

В этот момент в небе закружил Скальд.

«Ну что там, приятель?» — мысленно обратился я к ворону.

«О, какие люди! — ворчливый голос фамильяра напоминал скрип половицы. — Сам хозяин соизволил поинтересоваться! А я тут, между прочим, с самого утра летаю без перерыва! Крылья отваливаются! Знаешь, сколько километров намотал?»

«Давай без прелюдий», — мысленно оборвал я его причитания.

Ворон театрально вздохнул.

'В Криницах местные подпёрли брёвнами казарму и подожгли — весь гарнизон Дроздова поджарился, как цыплята на вертеле!

Это ж насколько нужно было замордовать людей, чтобы они решились на такую жестокость?..

«В Дубровке связали охрану, пока те дрыхли. И это только начало — везде старосты объявляют о неподчинении этому мерзавцу!»

«Молодец».

«Молодец? МОЛОДЕЦ⁈ — возмутился Скальд. — Я чуть крыло не вывихнул, пока за всем этим следил! И что я получу за такие старания? Небось, опять пару жалких орешков?»

«Будет тебе целая горсть орешков».

«Горсть? — в голосе ворона появились жадные нотки. — Большая⁈ Прям чтобы в две руки не вместилась, а⁈ И обязательно солёных? И может, парочку кристалликов сверху? Знаешь, для восстановления сил…»

«Посмотрим по результатам», — отрезал я

— Восстание в тылу подтверждается. В Криницах сожгли казарму с гарнизоном, в Дубровке связали охрану. Все восемь деревень поднялись.

— Вот это поворот, — присвистнул Черкасский.

Послышался топот множества копыт и скрип колёс. Из-за поворота показалась колонна всадников и несколько повозок. Впереди на взмыленном гнедом жеребце скакал Ракитин — взъерошенный, с горящими глазами. Он резко осадил коня, спрыгнул на землю.

— Не мог усидеть на месте! — крикнул он, подбегая ко мне. — Привёл сорок человек. Когда ты за мои деревни сражаешься, я что, в сторонке постою?

За ним спешивались его бойцы, из повозок выпрыгивали дружинники с автоматами «Вихрь-5», которые я передал Иванищам ещё до Гона. Не такие дисциплинированные, как мои ветераны, но уже прошедшие базовую подготовку под руководством моих инструкторов. В их движениях чувствовалась решимость людей, готовых защищать свою землю. Молодой воевода протянул мне руку, и я крепко пожал её.

— Рад подмоге, Руслан. Двинемся вместе?

— А то! — усмехнулся он и подкрутил свои гусарские усы, что выглядели не столь залихватски под непрерывным противным дождём.

Мы продолжили движение уже усиленной колонной. По мере приближения к отряду Дроздова звуки хаоса становились всё отчётливее — крики, ругань, отдельные выстрелы. Когда мы показались из леса, картина предстала во всей красе. Походный порядок полностью развалился. Группы солдат разбегались в разные стороны, другие пытались погасить пожары в обозе, третьи дрались между собой. В центре этого бедлама Дроздов с полусотней верных ему людей пытался восстановить хоть какое-то подобие порядка, размахивая своей грубой копией моей глефы.

При виде нашей объединённой колонны — почти сотни вооружённых бойцов — паника в отряде Дроздова усилилась. Солдаты бросали оружие и разбегались кто куда.

Я уже готовился отдать приказ атаковать, когда над вражеским лагерем взметнулось нечто белое на палке. Присмотревшись, я не поверил своим глазам — это были чьи-то подштанники, выполняющие роль парламентёрского флага.

— Это ещё что за бл… блистательный цирк? — пробормотал Крестовский.

Из толпы выделилась группа «офицеров», насколько это слово было применимо к разнородной ватаге бывших крестьян. Впереди шёл крепкий мужчина лет сорока в потрёпанной форме без знаков различия. За ним следовали ещё пятеро, все с поднятыми руками.

— Не стреляйте! — крикнул передний. — Мы хотим переговоров!

Я вышел вперёд, за мной последовали Евсей, Михаил и Ярослав с автоматами наготове и Волков. Дознаватель выглядел заинтересованным — такого поворота он явно не ожидал.

— Я маркграф Платонов. Говорите.

Мужчина остановился в десяти шагах.

— Иван Крюков, бывший сержант княжеской армии. Сейчас… был заместителем Дроздова. Мы хотим сдаться. В обмен на амнистию выдадим его вам.

— Предаёте своего командира? — Волков не скрывал презрения.

Крюков дёрнул щекой.

— Он больше не командир. Он юродивый. Полчаса назад прискакал гонец с вестями о восстаниях во всех восьми деревнях. Дроздов взбесился и тут же написал приказ, — бывший сержант достал из-за пазухи смятый листок. — Казнить всех детей-заложников в назидание бунтовщикам. Всех! Младшему четыре года… Это стало последней каплей.

Я взял бумагу. Почерк Дроздова, его подпись.

«В ответ на мятеж и предательство немедленно повесить всех заложников на площадях деревень для вразумления бунтовщиков и восстановления порядка…»

— Мы перехватили гонца, — продолжил Крюков. — Поняли, что дальше так нельзя. Половина людей и так сбежала, узнав о вашем приближении и восстаниях. Остальные… Мы просто хотим домой, маркграф. Мы не подписывались убивать детей.

Я кивнул Крюкову и ответил:

— Условия приемлемые. Идём к Дроздову.

Мы двинулись через хаос разваливающегося походного порядка. Повсюду валялось брошенное снаряжение, горела одна из повозок с припасами, солдаты Дроздова сидели прямо на дороге или бесцельно бродили по обочинам. При нашем приближении они шарахались в стороны, не поднимая глаз.

В центре колонны, у перевёрнутой повозки с грубо нарисованным гербом Николополья, толпилась кучка бойцов. Увидев нас, они расступились, открывая странную картину. Степан Дроздов сидел на земле прямо посреди дороги, руки связаны за спиной, но лицо его было совершенно спокойным. Даже умиротворённым.

— Платонов, — произнёс он ровным голосом, подняв на меня взгляд. В глазах плескалось что-то нездоровое, словно человек смотрел сквозь меня куда-то в пустоту. — Наконец-то. Я ждал вас.

Я остановился в пяти шагах от него. Волков встал рядом, его драгуны образовали полукруг. Ракитин с несколькими своими бойцами занял позицию слева.

— Ждал? — я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — И чего же ты ждал, Дроздов?

Он улыбнулся — жуткая улыбка человека, потерявшего связь с реальностью.

— Проверки. Испытания. Ты пришёл показать мне мою слабость, не так ли? Как все остальные. Как она тогда…

— О чём ты говоришь?

— О необходимых жертвах, маркграф. — Дроздов наклонил голову набок, изучая меня. — Ты проповедуешь единство, но не готов платить его цену. Страх — единственная валюта, которую понимают люди. Боль — единственный учитель. Я это понял двадцать лет назад, когда Марфа… когда они все предали…

Его голос сорвался на последнем слове. Я видел, как под кожей на его висках пульсируют вены.

— Ты искажаешь мои идеи, — сказал я жёстко. — Используешь их как оправдание для садизма.

— Искажаю? — Дроздов вдруг рассмеялся. Низкий, истеричный смех полоумного. — Искажаю⁈ Я довожу их до логического конца! Ты говоришь красивые слова, а я делаю грязную работу! Кто-то должен быть палачом, чтобы остальные могли играть в благородство!

Смех становился всё громче, всё безумнее. И вдруг я почувствовал это — волна чистого, первобытного ужаса, исходящая от него. Его Талант вырвался из-под контроля.

— Они снова предали! — завопил Дроздов, дёргаясь в путах. — Как тогда! Все предают! ВСЕ!

Волна ужаса накрыла лагерь. Я устоял, укрепив сознания ближайших ко мне людей заклинанием Крепость духа, но вокруг начался ад. Солдаты Дроздова закричали, увидев в товарищах чудовищ. Раздались первые выстрелы — обезумевшие от страха люди открыли огонь друг по другу.

— Пощады! — кто-то упал на колени перед пустым местом, моля невидимых врагов. — Не убивайте!

Лошади Ракитина взвились на дыбы, сбрасывая всадников. Даже мои закалённые бойцы начали пятиться. Один выронил автомат, второй прижался спиной к колесу телеги, целясь во все стороны. Волков побелел как мел, его драгуны в панике отступали.

Я поднялся, концентрируя силу. Металл откликнулся на мой зов — десятки единиц оружия вырвались из рук обезумевших солдат, взмывая в воздух. Автоматы, пистолеты, ножи — всё полетело вверх, образуя смертоносное облако над лагерем.

Но этого было мало. Паника распространялась как лесной пожар. Люди душили друг друга голыми руками, кто-то бил товарища лицом о подвернувшейся булыжник, видя демонов там, где были соратники.

Я собрал всю свою волю и выпустил Императорскую волю:

— ПРЕКРАТИТЬ!

Мой приказ ударил по лагерю как молот. Дерущиеся замерли, обезумевшие моргнули, возвращаясь в реальность. Талант Дроздова всё ещё бился о мою команду, но Императорская воля оказалась сильнее.

Дроздов корчился на земле. Кровь текла из носа, из ушей, из уголков глаз. Перенапряжение Таланта разрушало его изнутри.

— Марфа… — прохрипел он, глядя уже не на меня, а куда-то сквозь. — Марфа, прости… Я хотел… чтобы никто больше…

Я опустился рядом с ним. Несмотря на всё, что он сделал, умирающий человек вызывал брезгливую жалость.

— Почему ты решил, что имеешь право говорить от моего имени? — спросил я тихо.

Его глаза на миг прояснились.

— Твоё имя… твои слова… — Степан закашлялся кровью. — Но он сказал правду… человек в маске… месяц назад… пришёл ночью…

Я напрягся.

Человек в маске?

— Какой человек? О чём ты говоришь?

— Сказал… что ты предатель идеи… что только жёсткость… только страх… — Дроздов хватал ртом воздух. — Он что-то сделал со мной… боль стала острее… ярче… не мог больше терпеть… Марфа кричала во снах громче…

— Как он выглядел? Имя?

— Не знаю… маска… но глаза… холодные… Сказал, что я послужу высшей цели…

Дроздов забился в конвульсиях. Его тело выгнулось дугой, он испустил последний хрип:

— Почему никто… не пришёл?..

И умер.

В лагере стояла мёртвая тишина. Десятки раненых стонали, кто-то плакал. Воздух пах кровью и порохом.

Я закрыл глаза мёртвому воеводе и поднялся. Ещё одна жертва чьей-то игры. Кто-то использовал сломленного человека как оружие против меня, усилив его травму и направив безумие в нужное русло.

Волков молча доставал блокнот и начал писать. Его драгуны занимались ранеными, оказывая первую помощь тем, кто пострадал в панике. Ракитин со своими людьми помогал разоружать остатки армии Дроздова — около сотни деморализованных солдат, которые покорно складывали оружие в кучу.

— Протокол составлен, — дознаватель подошёл ко мне через полчаса. — Степан Дроздов погиб при попытке сопротивления законному аресту. Его незаконно созданная вооружённая группировка разоружена и распущена.

Я кивнул. Бюрократическая формулировка скрывала весь ужас произошедшего — безумие, смерть, детей-заложников. Однако Лука Северьянович делал, что мог в рамках системы.

— Едем в Николополье, — сказал я. — Нужно освободить заложников.

Дорога заняла час. Деревня встретило нас мёртвой тишиной. Жители попрятались по домам, на улицах ни души. Только у дома воеводы толпились люди. Быстрый опрос показал, что это старосты из восьми подчинённых деревень, приехавшие за своими детьми.

Те содержались в большом амбаре за домом. Около тридцати ребятишек от четырёх до четырнадцати лет. Грязные, испуганные, но живые. Когда открыли двери, малыши бросились к родителям с плачем. Я нахмурился — эта картина слишком напоминала мне другие времена, другие войны, где дети всегда платили за амбиции взрослых.

Когда первая радость встречи улеглась, старосты собрались во дворе. Седой мужчина из Криниц первым подошёл ко мне.

— Спасибо, воевода Платонов. Если бы не вы… — он запнулся, глядя на своего восьмилетнего сына, вцепившегося в его руку.

— Если бы знал, о том, что здесь творится, — ответил я, — приехал бы раньше.

— Мы знаем, кто вы, — заговорила женщина-староста из Дубровки. — Слышали о ваших речах. О единстве, о защите Пограничья. Красивые слова.

В её голосе звучала горечь. Я понимал почему.

— Дроздов тоже говорил красивые слова, — продолжила она. — Цитировал вас. А потом вешал несогласных и брал наших детей. Простите, маркграф, но мы насмотрелись на то, к чему ведут речи об объединении.

Остальные старосты закивали. В их глазах читался страх — не передо мной, а перед самой идеей, которую я представлял.

— Мы не хотим вашей защиты, — твёрдо сказал староста Криниц. — Не хотим ничьей защиты. Просто оставьте нас в покое. Мы сами разберёмся.

Горькая ирония ситуации обожгла горло. Дроздов, пытаясь силой создать единство, добился обратного — посеял недоверие на годы вперёд. Его террор стал прививкой против любых попыток объединения.

Я поднялся на ступени воеводского дома, чтобы все могли меня видеть.

— Я не буду вас убеждать, — начал я. — Не буду говорить красивых слов о единстве и общем благе. Вы правы — слова легко превратить в оружие. Дроздов доказал это.

Толпа затихла, ожидая продолжения.

— У вас есть право выбирать свою судьбу. Это право важнее любых идей и концепций. Если хотите жить отдельно — живите. Если решите, что вам нужна помощь против Бездушных — обращайтесь. Не как подданные к сюзерену, а как соседи к соседу. Я не требую поклонения, не беру заложников, не навязываю свою волю.

Я сделал паузу, обводя взглядом лица старост.

— Единственное, что предлагаю — честная торговля. Ваши трофеи и Реликты в обмен на оружие и припасы. Никаких обязательств, никакой зависимости. Просто взаимная выгода.

Старосты переглянулись. В их глазах недоверие боролось с расчётом. Наконец, женщина из Дубровки кивнула.

— Торговля — это мы можем обсудить. Но только торговля, маркграф. Больше ничего.

— Договорились, — я спустился со ступеней.

Старосты начали расходиться, уводя детей. Волков подошёл ко мне, когда мы остались почти одни.

— Знаете, маркграф, князь Сабуров — умный человек, — тихо сказал дознаватель. — Он использовал вас обоих. И вас, и Дроздова. Один показал силу идеи, другой — её опасность. Теперь эти деревни никогда не объединятся. А разрозненные поселения легче контролировать из Владимира.

Я посмотрел на него. Собеседник криво усмехнулся.

— Будьте осторожны, Платонов. Князь играет в долгую игру, а вы для него — всего лишь фигура на доске.

— Спасибо за предупреждение, дознаватель.

— Не благодарите. Я просто делаю свою работу, — он направился к своим драгунам, но обернулся напоследок. — Правосудие торжествует, маркграф. Иногда странными путями, не так ли?..

После отъезда Волкова я вернулся в дом Дроздова. В его кабинете на столе лежала толстая тетрадь — тот самый манифест «Истинный путь объединения». Я пролистал страницы. Искажённые цитаты из моих речей, перемешанные с оправданиями насилия. Философия страха, возведённая в абсолют. И везде — имя Марфы, как молитва или проклятие.

Я вынес тетрадь во двор и поджёг. Пламя жадно лизало страницы, превращая безумные идеи в пепел. Черкасский и Ракитин молча стояли рядом.

— Он ведь искренне верил, — сказал вдруг Руслан. — Верил, что делает правильное дело.

— В этом и трагедия, — ответил я, глядя на догорающую тетрадь. — Самые страшные злодеяния совершают те, кто уверен в своей правоте.

Пламя погасло, оставив только горстку пепла. Я думал о тонкой грани между идеалистом и тираном. О том, как легко переступить эту черту, убедив себя в необходимости «жёстких мер». Дроздов начинал как человек, потерявший любимую из-за эгоизма соседей. А закончил как чудовище, крадущее детей.

Где та точка, после которой нет возврата? Когда благие намерения превращаются в дорогу в ад? Дроздов стал зеркалом, в котором я увидел самую уродливую версию своих идей. И самое страшное — я не могу отрицать, что это действительно моё отражение, пусть и искажённое до неузнаваемости.

Однако было в нём и то, чего во мне нет — старая травма, ставшая трещиной, через которую в него просочилось безумие. У каждого есть такие трещины. Вопрос лишь в том, чем каждый из нас пытается их заполнить.

Глава 21

Солнце клонилось к западу, окрашивая небо в багряные тона, когда я вышел во внутренний двор своего дома. События дня требовали осмысления, а лучший способ привести мысли в порядок — физическая активность.

Ярослава уже ждала меня на тренировочной площадке. Княжна стояла в центре, делая разминочные выпады эспадроном. Её медно-рыжие волосы, обычно заплетённые в боевую косу, сегодня были распущены и золотились в закатном свете. Заметив меня, она выпрямилась и кивнула.

— Думала, не придёшь, — произнесла Засекина, доставая второй клинок из стойки. — Слышала, что произошло в Николополье. Дроздов мёртв?

— Мёртв, — подтвердил я, принимая предложенное оружие.

Встав друг напротив друга, мы отсалютовали клинками. Без слов начали медленный, почти танцевальный спарринг — не для победы, а для ритма, для возможности говорить.

— Расскажи подробнее, — попросила Ярослава, делая плавный выпад, который я парировал. — Я слышала только общие слова — паника, люди стреляют друг в друга.

— У Дроздова был Талант, — я провёл серию коротких атак, рассказывая между ударами. — Способность наводить первобытный, животный страх. В конце он потерял контроль — Талант вырвался наружу.

— Насколько сильный? — княжна уверенно отбила мои выпады и перешла в контратаку.

— Волна ужаса накрыла весь лагерь. Люди видели в товарищах чудовищ, стреляли во всё, что движется. Я едва успел подавить панику.

Наши клинки встретились, замерли на мгновение.

— Что довело его до такого состояния? — спросила Ярослава, отступая и начиная круговое движение.

— Одержимость, — я последовал за ней, поддерживая дистанцию. — Погибшая двадцать лет назад жена. Он так и не смог отпустить. Жил местью тем, кого считал виновными.

— И поэтому творил зверства? Брал детей в заложники?

— Не только поэтому, — я парировал её выпад и сам атаковал. — Месяц назад к нему приходил некто в маске. По словам Степана, этот человек что-то сделал с ним. Усилил боль, обострил травму.

Ярослава нахмурилась, уходя от моего удара.

— Кто-то намеренно превратил Дроздова в оружие?

— Именно. Он сказал, что тот назвал меня предателем идеи. Что только жёсткость и страх могут объединить Пограничье. После этого визита безумие покойника усилилось многократно.

— Кто-то использует твоё имя, искажает твои идеи, — заключила княжна, делая выпад к моему плечу. Я увёл корпус в сторону. — Но зачем? Дискредитировать тебя?

— Или проверить. Посмотреть, как я отреагирую на извращённое отражение собственных принципов, — я перехватил инициативу, заставляя её отступать. — Дроздов искренне верил, что следует моему учению. Объединение через террор, порядок через страх.

— Но это противоположность тому, за что ты борешься.

— Грань тоньше, чем кажется, — возразил я, проводя сложную комбинацию ударов. — Я говорю о необходимости силы — он применял насилие. Я говорю об объединении — он навязывал подчинение. Слова одни, но смысл диаметрально противоположный.

Засекина парировала мою атаку и контратаковала серией быстрых колющих выпадов.

— Ты слишком много думаешь. Тот ублюдок был безумцем, которого использовали как оружие против тебя. Не ищи в этом глубокий философский смысл.

— Философский смысл в том, что кто-то знал, как именно нужно исказить мои идеи, чтобы создать максимальный резонанс, — я блокировал её удары, постепенно оттесняя к краю площадки. — Этот «человек в маске» понимает, что делает.

— Тогда нужно выяснить, кто он.

— Обязательно выясню, — в моём голосе прозвучала сталь. — Но сначала нужно разобраться с последствиями. Восемь деревень теперь не доверяют любым попыткам объединения. Князь Сабуров добился своего — разрозненные поселения легче контролировать.

Ярослава вдруг сделала рискованный взмах с разворотом — приём из венецианской школы, который она показывала мне раньше. Но на этот раз что-то пошло не так. Клинок прошёл мимо цели, а сама княжна потеряла равновесие. Я успел подхватить её за талию, не дав упасть.

— Прости, — выдохнула она, не отстраняясь. — Отвлеклась.

— На что?

Ярослава помолчала, глядя мне в глаза. В закатном свете её серо-голубые глаза казались почти фиолетовыми.

— На параллель.

— Главное, что не на перпендикуляр, — с кривой ухмылкой ответил я.

Дурацкая шутка заставила её прыснуть, но улыбка быстро стёрлась с губ княжны, уступив место мрачности. Видя, что пока она не готова обсуждать этот вопрос, я сменил тему:

— После разворота твой правый бок полностью открыт.

Я отступил и продемонстрировал правильное исполнение.

— Смотри — локоть прижат к корпусу, плечи не разворачиваются полностью. Так ты сохраняешь защиту даже во время вращения.

Княжна повторила движение, на этот раз более компактно.

— Лучше, — одобрил я, — но кисть слишком напряжена. Расслабь запястье, пусть клинок течёт, а не рубит.

Мы ещё несколько минут отрабатывали технику. Я показывал ей хитрости, подсмотренные за полвека боёв в прошлой жизни — как использовать инерцию противника, как превращать защиту в молниеносную контратаку.

— Хватит на сегодня, — сказал я наконец, когда солнце коснулось горизонта. — Нужно почистить оружие.

Мы перенесли клинки ближе к мастерской, где стояла старая дубовая скамья и стол для работы с оружием. Вечерняя прохлада приятно остужала разгорячённую кожу после спарринга. Я достал масло для стали, ветошь и точильный камень, разложив всё на столе. Ярослава села напротив, взяв свой эспадрон.

Медленные, ритмичные движения чистки оружия всегда помогали упорядочить мысли. Княжна водила промасленной тканью по лезвию, и я заметил напряжение в её плечах, словно она боролась с чем-то внутри себя. Наконец, она решила открыть то, что не могла выдавить из себя прежде.

— Знаешь, что меня пугает? — вдруг произнесла Засекина, не поднимая глаз от клинка. — Дроздов жил местью за мёртвую женщину двадцать лет. А я… я уже десять лет живу только мыслью отомстить Шереметьеву за родителей. Иногда ловлю себя на том, что не помню, какой была жизнь до этой одержимости.

Она помолчала, продолжая полировать сталь.

— Что если я стану такой же? Ослеплённой жаждой крови, готовой на любую жестокость ради мести?

— Расскажи мне о том дне, — вместо ответа попросил я, понимая, что ей нужно выговориться. — О дне, когда всё началось.

Ярослава отложила ветошь, посмотрела на меня. В её серо-голубых глазах плескалась старая боль.

— Я рассказывала, что видела, как Шереметьев убил отца. Но не всё, — она сделала глубокий вдох. — Я пришла в тронный зал предупредить отца о странных передвижениях стражи. Опоздала на минуту. Предатели уже ворвались, отец уже сражался. Он увидел меня в дверях и… специально сместился в сторону от выхода, уводя бой подальше. Крикнул что-то про мать, чтобы убийцы думали, будто он зовёт её, а не прогоняет меня.

Княжна взяла точильный камень, начала выводить невидимые зазубрины на лезвии.

— Я спряталась за колонной. Не из трусости — понимала, что в открытом бою только помешаю. Думала, смогу ударить со спины, помочь… Наивная шестнадцатилетняя дура.

Движения точильного камня стали резче, злее.

— Отец сражался как лев. Троих предателей положил, прежде чем… Шереметьев подобрался сзади, когда отец отбивался от атаки спереди. Я видела лицо этого урода — он улыбался, вонзая клинок между лопаток. А потом наклонился и что-то прошептал умирающему. До сих пор не знаю что.

Я не перебивал, позволяя ей изливать душу.

— Я выскользнула из зала, пока предатели делили власть над телом моего отца. Побежала к матери, но она уже знала — сердцем почувствовала. Мать… — голос Засекиной дрогнул. — Елизавета Волконская, гордость своего рода. Она всегда знала, что при дворе опасно. Учила меня различать яды по запаху, распознавать ложь и скрытые угрозы по лицу собеседника. Словно предвидела катастрофу.

— Она передала тебе меч? — спросил я, кивнув на эспадрон.

— «Бурю», — подтвердила княжна. — Родовой клинок Засекиных. Мы смогли забрать его из дворца, когда бежали. Перед смертью… она прожила ещё год после отца, но это была не жизнь, а медленное угасание. В последний наш разговор сказала: «Не дай мести сожрать тебя изнутри, как сожрала меня скорбь». А через день её не стало.

Я продолжал чистить свой клинок, давая ей время.

— В Твери было тяжело? — мягко спросил я.

— Варя приняла нас. Моя подруга детства, ставшая к тому времени правительницей Твери, — Ярослава усмехнулась без веселья. — Она предлагала содержать меня при дворе, но я не хотела быть нахлебницей. Даже дружба имеет пределы, особенно когда ты беженка с титулом, за который назначена награда. В семнадцать я пошла в Стрельцы — хотела научиться воевать, стать достаточно сильной для мести. Варя не одобряла, но поняла.

Она отложила камень, снова взялась за масло.

— Первого человека убила через месяц службы. Бандит напал на обоз, который мы охраняли. Помню, как дрожали руки после. Командир сказал: «Привыкнешь». И я привыкла. Может, слишком хорошо.

— А Северные Волки?

— Это случилось, когда мне исполнилось двадцать, — в голосе княжны появилась теплота. — Первыми были трое: Сергей Михайлов, Фёдор Марков и старый вояка Безухов. Поверили юной девчонке, которая пообещала им больше, чем службу за жалованье. Пообещала семью.

Засекина улыбнулась воспоминанию.

— В старых хрониках Ярославля был отряд «Волчья сотня» — личная гвардия моего прадеда. А «северные» — потому что Тверь севернее большинства княжеств. Хотела создать преемственность, пусть и символическую.

— Бывали провальные операции? — спросил я, вспоминая собственные неудачи.

— Третий год существования отряда. Взялись охранять караван через Дикое поле. Нарвались на засаду — вдвое больше бандитов, чем ожидали. Потеряла шесть человек из двадцати. Думала, остальные уйдут, но… они остались. Сказали, что я единственный командир, который пришёл за ранеными под огнём.

Я кивнул, вспоминая похожий выбор из своей прошлой жизни. Тогда, под стенами Пскова, пришлось решать — бросить окружённый отряд или рискнуть всеми ради сотни человек. Выбрал риск.

— Железная рука в бархатной перчатке, — произнёс я вслух, возвращаясь к настоящему. — Так моя… мой учитель называл искусство командования. Быть жёстким в решениях, но мягким в обращении. Требовать дисциплины, но проявлять заботу.

— Красиво звучит, — заметила Ярослава. — Но ты слишком прямолинеен для такой философии. Ты скорее железный кулак без всяких перчаток.

— А ты выросла при дворе, где без хитрости не выжить, — парировал я.

— Именно поэтому я могу тебе помочь, — княжна отложила начищенный до блеска клинок. — Ты привык решать проблемы в лоб. Это работает на поле боя, но не в политике. Сабуров был дальновиднее в истории с Дроздовым.

— Князь сыграл свою партию, я — свою, — возразил я, не соглашаясь с её оценкой. — Да, он использовал Дроздова как пешку, но результат не тот, на который Сабуров рассчитывал. Степан мёртв, заложники свободны, а я получил ценную информацию о том, что против меня работает некий агент в маске.

— А восемь деревень не доверяют тебе. Это ли не победа князя?

— Временное недоверие против постоянного террора? Я выбираю первое, — я встал, убирая инструменты. — Сабуров думает, что загнал меня в угол. Но он не понимает главного — я не играю по правилам княжеской политики. Я создаю свои правила.

Засекина внимательно посмотрела на меня.

— И всё же умение использовать их же оружие против них не помешает. Прямота — твоя сила, но иногда обходной манёвр эффективнее лобовой атаки.

— В этом есть смысл, — признал я. — Мой подход работает, но дополнительные инструменты лишними не будут. Особенно если противник прячется за масками и использует чужие руки.

— Я помогу тебе видеть скрытые ходы врагов, — пообещала княжна. — Если ты продолжишь учить меня своим фехтовальным премудростям.

— Договорились, — кивнул я. — Но помни — хитрость хороша как приправа к силе, а не как её замена.

Подумав, девушка кивнула.

— Пойдём, — сказал я, убирая инструменты для чистки оружия. — После такого дня нужно смыть не только грязь.

Баня стояла позади воеводского дома — крепкое бревенчатое строение с предбанником и парной. Я растопил печь ещё днём, и теперь жар приятно обволакивал тело. Мы разделись без ложной стыдливости — не впервые видели друг друга.

Горячая вода струилась по телу, смывая засохшую кровь, пот и дорожную пыль. Ярослава села на лавку, запрокинув голову, позволяя воде стекать по медно-рыжим волосам и мягкой, раскрасневшейся коже. Через минуту я методично тёр её спину мочалкой, чувствуя под пальцами старые шрамы — карту прожитых битв.

— Знаешь, что самое страшное? — произнесла она, расслабляясь под моими руками. — Не смерть Дроздова и даже не его безумие. А то, что я понимаю его одержимость. Когда теряешь всех, кого любил, остаётся только пустота. И эту пустоту нужно чем-то заполнить.

Я плеснул на нас обоих ковш холодной воды. Княжна вздрогнула, но не отстранилась.

— У меня была любимая, — произнёс я, не уточняя, что говорю о прошлой жизни. — Тот, кто понимал меня лучше, чем я сам себя понимал. Она научила меня видеть истинную суть людей за их словами, различать правду среди лжи.

Ярослава повернулась ко мне, взяла мочалку из моих рук и начала тереть мои плечи.

— Что с ней случилось? — тихо спросила она.

— Погибла. Детали не важны. Важно другое — её последние слова. Она сказала: «Не дай скорби стать твоей тюрьмой». Долго я не понимал смысла. Думал, она просто не хотела, чтобы я горевал. Но потом осознал — скорбь может стать оправданием для чего угодно. Для жестокости, для закрытости, для отказа жить дальше. Так ведь и произошло с Дроздовым…

— И ты смог это сделать — научиться жить дальше?

— Я научился существовать. Долгое время избегал любых привязанностей. Страх потерять кого-то ещё был сильнее одиночества. Строил стены, держал дистанцию. Эффективный командир, справедливый правитель — но не человек.

Она отложила мочалку, обняла меня сзади, прижавшись щекой к моей спине.

— Я боюсь, — призналась Засекина. — Боюсь того, что чувствую к тебе. Все, кого я любила, мертвы. Словно я проклята — стоит мне открыть сердце, как человек погибает.

Я развернулся, взял её лицо в ладони.

— Сила не в том, чтобы терпеть боль годами, как делал я. И не в том, чтобы притворяться, что её не было. Сила в том, чтобы… чёрт, не знаю, как объяснить. Решиться ещё раз, зная, чем это может закончиться.

— Легко сказать.

— Трудно сделать, — согласился я. — Мне до сих пор трудно. Каждый раз, когда чувствую к тебе… то, что чувствую, внутренний голос кричит: «Остановись!». Чувство вины за то, что позволяю себе новые эмоции.

Ярослава поднялась, взяла ковш с горячей водой.

— Теперь твоя очередь, — сказала она, усаживая меня на лавку.

Её пальцы скользили по моей спине, находя напряжённые мышцы, старые шрамы. Движения были уверенными, но нежными. Она методично смывала с меня грязь дня — и физическую, и эмоциональную.

— У тебя здесь свежий порез, — заметила княжна, коснувшись раны на плече. — От клинка Дроздова?

— От его солдата. В панике стрелял во все стороны, не разбирая своих и чужих.

Она аккуратно промыла рану, затем продолжила растирать мочалкой спину, грудь, руки. В её прикосновениях не было спешки — только забота и внимание.

— Знаешь, — произнесла любимая, выливая на меня последний ковш воды, — мы оба несём слишком много шрамов.

И не только физических.

Мы вышли в предбанник, накинув полотенца. Ярослава села на лавку, я устроился рядом.

— Забавно, правда? — протянула она. — Княжна без земель и маркграф с растущей властью. Политически — идеальный союз. Лично — два осколка разбитого зеркала.

— У тебя есть скрытые таланты, которые компенсируют отсутствие земель и приданного? — спросил я, переводя разговор в более лёгкое русло.

Княжна усмехнулась, толкнув меня плечом.

— О, множество. Владею четырьмя языками, включая мёртвый древнеславянский — мать заставляла учить. Читаю по губам — полезный навык для подслушивания на балах. А ещё… — она замялась, — пишу мемуары о падении рода Засекиных. Тайно, конечно.

— Мемуары? Планируешь опубликовать?

— Когда Шереметьев будет мёртв. Пусть люди узнают правду о перевороте, — в её голосе звучала сталь. — Но иногда думаю — а что потом? Месть свершится, правда восторжествует. И что дальше?

— Жизнь дальше, — ответил я. — Если позволишь себе жить.

Мы помолчали, слушая треск остывающих углей.

— Наш союз изменит баланс сил в регионе, — заметила княжна. — Северные Волки — одна из сильнейших ратных компаний, хоть и небольшая. Твоё влияние растёт с каждым днём. Вместе мы — сила, с которой придётся считаться.

— Если сможем доверять друг другу полностью.

— А сможем? — она взяла мою руку, переплела пальцы. — Ты — человек со множеством тайн. Я — женщина, одержимая местью. Не самая надёжная основа для доверия.

— Но мы делаем друг друга сильнее, — возразил я, сжав её ладонь. — И одновременно уязвимее. Парадокс, но именно это делает союз настоящим.

Ярослава прижалась ко мне теснее.

— Знаешь, впервые за долгое время я думаю о жизни после мести. Раньше видела только одну цель — смерть Шереметьева. А теперь… теперь появляется что-то ещё.

— Что именно? — спросил я, чувствуя, как важен для неё этот момент откровения.

— Не знаю точно. Может, место, где можно остановиться. Может, дело, которое больше личной вендетты. Может… — она помолчала, — человек, ради которого стоит выжить, а не просто отомстить и умереть.

— Хорошо, что у меня тоже появился такой человек, — тихо сказал я и притянул её к себе для поцелуя.

Несколько минут не существовало ничего кроме её обжигающих губ.

— Мои люди заметили, что часть Северных Волков уже несколько недель сидит в Угрюме, — оторвавшись, произнёс я. — И не из-за контракта.

— Ты же сам всё понимаешь… — она помолчала.

Ты здесь из-за меня, а твои люди тебя не бросят.

— Но, да, мы должны вернуться в Тверь. У меня обязательства, контракты.

— И когда планируешь уезжать?

— Скоро. Через несколько дней. Но… — Ярослава отвернулась, — уезжать всё труднее.

Внезапно снаружи раздался стук в дверь бани.

— Воевода! — голос посыльного. — Вас там Борис ищет!

Реальность вернулась, напомнив, что мир не остановится ради наших откровений. Я встал, потянувшись за одеждой.

— Долг зовёт, — усмехнулся я.

— Он всегда зовёт, — ответила Ярослава. — Вопрос в том, научимся ли мы иногда не отвечать.

* * *

Прошло два дня после событий в Николополье. Два дня, посвящённых административным и житейским вопросам.

Утром первого дня Волков сообщил, что отправил официальный отчёт в княжескую канцелярию — сухие строчки о «смерти Степана Дроздова в результате неконтролируемого выброса магической энергии». К обеду пришёл ответ: князь Сабуров «с прискорбием» принял известие о гибели наместника и назначил расследование. Игра в бюрократию продолжалась.

Вчера прибыли представители освобождённых деревень — не старосты, а простые торговцы. Привезли первую партию трофейных Реликтов в обмен на боеприпасы. Деловито, без лишних слов, словно не было никакого террора Дроздова. Так они защищались — делая вид, что ничего не произошло.

Сегодня с утра я занимался проверкой оборонительных сооружений, затем провёл совещание с командирами дружины. После обеда просмотрел отчёты Захара о запасах продовольствия. И только к вечеру освободился для занятия с Егором.

Я встретил его возле своего дома, где мы условились провести вечернее занятие. Парень стоял прямее обычного, и в его движениях чувствовалась новая уверенность — совсем не та зажатость, что я видел ещё неделю назад.

— Наставник, — поздоровался он с улыбкой. — Спасибо, что позвали меня на дебаты. Я до сих пор не могу поверить, что выступал перед членами Совета академии и всеми этими важными людьми!

— Ты отлично справился, — кивнул я, усаживаясь на старую наковальню. — Твоя демонстрация произвела впечатление даже на самых скептически настроенных магистров. Как ощущения после выступления?

Юноша задумался, подбирая слова.

— Странные. С одной стороны, я горжусь — мой отец тоже гордится, хотя и пытается это скрыть. А с другой… — он помялся. — В школе теперь всё изменилось. Приехало много новых учеников со всего Содружества, некоторые из знатных семей. И я вдруг оказался среди «опытных», хотя сам всего пару месяцев назад не мог даже гвоздь поднять в воздух.

— И как к этому относятся другие ученики?

Егор потёр затылок — жест, который я уже привык у него замечать в моменты смущения.

— Многие завидуют. Говорят, что мне повезло — сам маркграф меня обучает. Некоторые теперь постоянно крутятся рядом, предлагают дружбу, зовут вместе тренироваться. Матвей вчера прямо сказал, что половина новичков хочет со мной познакомиться только из-за вас.

Я встал и подошёл к окну, глядя на закатное небо.

— Знаешь старую поговорку, Егор? «У богача друзья до конца золота, у бедняка — до гроба». Сейчас ты в положении того самого богача, только твоё золото — это связь со мной. Многие хотят с тобой дружить, но дружба эта фальшивая, как позолоченная монета.

— Но как отличить настоящих друзей от… залётных приятелей? — в голосе парня слышалась растерянность.

— Настоящий друг останется с тобой, когда тебе нечего будет предложить. Когда ты ошибёшься, провалишься, покажешь слабость. Залётные же исчезнут при первой трудности или как только найдут кого-то поинтереснее. Научись наблюдать, Егор. Кто помогает тебе без просьб? Кто радуется твоим успехам искренне, а не с расчётом? Кто готов спорить с тобой, а не поддакивать каждому слову?

Мальчишка кивнул, переваривая сказанное.

— А ещё важнее другое, — продолжил я. — Не дай гордыне затуманить разум. Ты действительно добился многого за короткий срок, но это только начало пути. Помни — вчера ты не мог поднять гвоздь, сегодня меняешь форму металла, а завтра… завтра зависит от того, сохранишь ли ты голову холодной.

— Я понимаю, наставник. Постараюсь не зазнаваться.

— Хорошо. А теперь к делу. Ты готов к следующему шагу? Три раза ты уже поглощал Эссенцию, укрепляя каналы. Пора делать прорыв на ранг Ученика.

Егор напрягся, но в глазах загорелся азарт.

— Готов. Я помню процедуру — соляные растворы, круг, мёд. Только в этот раз будет сложнее, да?

— Намного. Прорыв на новый ранг — это не простое накопление энергии. Это качественное изменение твоего магического ядра. Пойдём, я подготовил место на заднем дворе дома.

Мы прошли через острог к дому воеводы. На заднем дворе, подальше от любопытных глаз, я заранее подготовил ритуальный круг. Соль широкой полосой, свечи из пчелиного воска, куски угля между ними. В центре — овчина и несколько глиняных плошек.

— Раздевайся до пояса, — велел я, доставая склянки с растворами. — Ты знаешь, что делать.

Пока Егор стягивал рубаху, я выложил растворы в нужном порядке. Парень взял первую склянку — самую слабую, для мышц — и начал методично втирать состав. Я наблюдал, как он создаёт энергетические спирали, направляя тонкие потоки магии из ядра. Для металломанта особенно важно было усилить руки и предплечья.

— Хорошо. Теперь покрепче — для суставов.

Юноша морщился от жжения соли, но продолжал работу. Его движения были уверенными — сказывался опыт трёх предыдущих сеансов.

— Готово, наставник.

— Теперь отвар, — я протянул ему заранее приготовленную смесь с каплей его крови. — Помнишь — залпом.

Егор выпил, поморщившись от горького вкуса, и сел в центр круга.

— На этот раз будет иначе, — предупредил я, доставая более крупный кристалл Эссенции. — Не просто поглощение, а прорыв. Твоё ядро должно расшириться и перестроиться. Я буду контролировать процесс, но основную работу делаешь ты сам.

Я вложил несколько кристаллов в его ладони и положил свои руки поверх, создавая замкнутый контур.

— Начинай. Медленно.

Первая волна энергии вошла плавно — Егор уже умел принимать силу. Но когда поток усилился, началось самое сложное. Его магическое ядро сопротивлялось изменениям, словно упрямый металл, не желающий принимать новую форму.

— Не дави силой, — направлял я. — Представь, что закаляешь клинок. Нужна не грубая сила, а точный контроль температуры.

Парень кивнул, стиснув зубы. По его лицу струился пот, мышцы дрожали от напряжения. Я чувствовал через наше соединение, как его ядро медленно, неохотно начинает расширяться.

— Мёд, — скомандовал я.

Не открывая глаз, Егор потянулся к плошке и сделал несколько глотков. Сладость помогла стабилизировать поток.

Вторая треть энергии входила мучительно. Это был момент истины — либо ядро примет новую структуру, либо отторгнет избыток силы. Егор застонал, его пальцы побелели от напряжения.

— Держись. Ты почти справился.

И тут произошёл прорыв. Я почувствовал, как его магическое ядро словно «щёлкнуло», принимая новую конфигурацию. Оставшаяся энергия хлынула внутрь уже без сопротивления.

Кристаллы рассыпались в прах. Егор обмяк, тяжело дыша, но в его глазах горел триумф.

— Я… я чувствую, — прошептал он удивлённо. — Вся кузница отсюда… весь острог… я чувствую каждый кусок металла в радиусе сотни метров!

— Поздравляю, — улыбнулся я, помогая ему подняться. — Ты теперь Ученик первой ступени. Твоя чувствительность к металлу возросла в разы, контроль станет точнее, а выносливость при работе с магией увеличится.

Мы вышли из круга. Вечерняя прохлада приятно остужала разгорячённую кожу. Егор накинул рубаху и сел на лавку, всё ещё переполненный новыми ощущениями.

— Наставник, можно вопрос? Отец… он теперь гордится мной. После вашего разговора с ним, после дебатов. Вчера даже предложил вместе выковать особый клинок — с магическим усилением, как вы показывали. Но иногда я вижу в его глазах страх. Боится, что я уйду из кузницы навсегда.

— И что ты об этом думаешь?

— Я люблю ремесло. Люблю создавать вещи своими руками. Но также хочу защищать Угрюм, быть полезным в бою. Разве нельзя совместить и то, и другое?

— Можно и нужно, — кивнул я. — Лучший воин — тот, кто понимает своё оружие. А кто поймёт его лучше того, кто способен выковать? Твой путь, Егор — это путь воина и ремесленника. Днём ты будешь создавать, а когда придёт нужда — защищать созданное.

Парень улыбнулся с явным облегчением.

— Спасибо, наставник. За всё. За обучение, за веру в меня, за разговор с отцом.

— Это моя обязанность как учителя. А твоя — не подвести моё доверие. Иди домой, отдохни. Завтра начнём осваивать новые техники и заклинания. И Егор… помни о нашем разговоре про друзей. В ближайшие дни многие захотят проверить твою новую силу. Не дай втянуть себя в глупые споры и показательные поединки.

— Понял, наставник. До завтра!

Я смотрел, как он уходит — усталый, но с гордо расправленными плечами. В нём было то упорство и честность, которые делают из обычных людей настоящих мастеров.

После этого я вернулся в дом и достал из сейфа три средних кристалла Эссенции. Парень хорошо справился с прорывом, но теперь настала моя очередь. Как показала атака на Алтынкалу мой ранг Мастера уже не соответствовал растущим вызовам. Нужно было брать следующую вершину.

Через пять минут я сел во дворе, положив кристаллы перед собой. Процедура была отработана до автоматизма — энергетические спирали, правильное дыхание, постепенное втягивание силы. Первый кристалл вошёл легко, второй потребовал усилий, третий жёг изнутри, расширяя магические каналы.

Когда последняя капля энергии усвоилась, я почувствовал изменение. Резерв вырос до 1387 капель. Граница с рангом Магистра была близка — оставалось пройти испытание — Разрушение внутренних оков, как называли его в моём времени. Нужно выбрать день и подготовиться к испытанию, которое либо возвысит, либо уничтожит.

Внезапно по телу прокатилась волна холода. Не обычного — некротического. Мёртвая энергия била откуда-то с севера, где находилась шахта. Я вскочил и бросился в кабинет, где лежал мой магофон. Тот уже заходился на столе истерическим звоном.

— Воевода! Воевода! — голос Никиты Вершинина сорвался на крик. — На шахте! Мы пробили нижний пласт и…

В трубке раздался грохот, чей-то крик, затем связь оборвалась. Я выбежал из кабинета, на ходу отдавая приказы. Что бы ни скрывалось под Сумеречной сталью, оно только что проснулось. И судя по силе некротического выброса — это было что-то древнее и очень злое.

Заключение! Старт нового тома!

Я выбежал из кабинета, на ходу отдавая распоряжения. Через минуту по всему острогу зазвучали колокола — три удара, пауза, три удара. Режим повышенной боеготовности. Не полная тревога, но на ступень ниже. Люди выскакивали из домов, хватали оружие, занимали позиции на стенах.

— Борис! — крикнул я начальнику дружины, который уже бежал навстречу. — Собери боярский спецназ. Немедленно. У нас проблемы на шахте.

— Что случилось, воевода? — на ходу спросил он, разворачиваясь и свистом подзывая бойцов.

— Некротический выброс. Сильный. Вершинин успел только крикнуть, что пробили нижний пласт, — я схватил со стойки свою глефу. — Евсей! Михаил! Ярослав! За мной!

Трое лучших бойцов материализовались из толпы дружинников словно по волшебству. В глазах — готовность к бою, руки уже на оружии. Гаврила тоже рванулся вперёд, хватая автомат, но я остановил его, положив руку на плечо:

— Нет, Гаврила. Ты ещё не восстановился.

— Воевода, я могу… — начал он, но взгляд его дёрнулся, руки мелко задрожали.

— Это приказ.

Боец хмуро кивнул, понимая, что сейчас не время и не место для споров.

— Василиса! — окликнул я геомантку, которая спешила к нам от дома. — С нами. И где Черкасский?

— Здесь, — Тимур выскочил из казармы, натягивая на ходу бригантину. В руках — боевой жезл пироманта.

Вскоре мы неслись вскачь к шахте всей группой. С каждым метром становилось хуже. Сначала появился едва заметный холодок в воздухе, хотя день был тёплый. Потом трава под ногами начала терять цвет, словно из неё высасывали жизнь. На полпути к шахте я вскинул руку.

— Чувствуете?

Продолжение читайте прямо сейчас в 11 томе: https://author.today/reader/488240/4591463

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Заключение! Старт нового тома!