Библиотека :)

Сирийский рубеж 4 882K - Михаил Дорин (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Сирийский рубеж 4

Глава 1

По позвоночнику пробежал лёгкий холод, но это был не страх. Это было то самое чувство, когда предельно ясно понимаешь — вот твоя цель, вот твоя задача. Ошибки быть не должно. Либо ты, либо они. А в голове промелькнула мысль: ' — И почему вечно так мало времени⁈'.

Небо над Пальмирой окутывал чёрным дым. Впереди на небольшой площади города среди жилых домов, развернулся весьма опасный «зверь», которого я сейчас ненавидел сильнее всего — зенитно‑ракетный комплекс «Квадрат».

Его ракеты, как клыки хищника, уже поднялись к небу. Ощущение, что прямо сейчас одна из них сорвётся и устремиться к цели. И уйти одному из бомбардировщиков уже не получится. А там и ещё один пуск.

В очередной раз счёт шёл на секунды.

— 110-й, отмена задания. Уходите. С земли работает «Квадрат», — информировал в эфир ПАНовец.

Но таким махинам, как Ту-22 не так-то и просто сманеврировать. У них ещё и высота большая. Как раз «хорошо» для пуска ракет.

— 17-й, к городу не подходи. Маневрируй у самой земли, — дал я команду Кневичу, который уже начал пристраиваться ко мне.

— По… Вправо, вправо! По тебе работают! — услышал я громкий голос ведомого в эфире.

Резко отвернул вправо, доверяя своему боевому товарищу. Силуэт на авиагоризонте начал заваливаться в сторону разворота, а сам Ми-28 практически лёг на бок. Где-то в районе хвостовой балки прозвучал глухой удар.

Вертолёт повело, но управление не потеряно.

В наушниках заработал сигнал опасной высоты. Ручку управления тяну на себя, чтобы уйти от столкновения с древней колонной.

— Тяни, командир! — тяжело говорит Кеша.

Рычаг шаг-газ вытягиваю вверх, чтобы дать мощности несущему винту. Верхняя часть колонны всё ближе, а вертолёт всё тяжелее. Нос задран, перед глазами голубое небо… Совсем немного до столкновения, но вертолёт успевает набрать высоту и перелететь препятствие.

Тащить за собой ведомого нельзя. Рядом с «Квадратом» однозначно плотная ПВО. Надо быстрее прицеливаться и пускать ракету.

— Саныч, быстрее. У нас секунды.

Ручку управления отклонил от себя, разгоняя вертолёт до скорости… да до какой получится!

Логичнее было бы ударить по 1С191 — самоходной установке разведки и наведения, входящей в комплекс «Квадрат». Но её не видно, а действовать надо.

В этот момент земля ожила вся разом.

— «Асошки», «асошки»! — продолжал подсказывать авианаводчик.

В это время и экипажи Ту-22 пытались уйти от удара, нервно переговариваясь в эфире.

— 117-й, уходим. Меня облучают с земли.

— Да меня тоже. В развороте уже. Тяжело идёт.

Кеша как мог, накладывал быстрее прицельную марку. В этот момент ещё одна очередь с земли.

— Вижу «Шилку». Атака! — прозвучал доклад Кневича.

Крупнокалиберные снаряды зенитной самоходной установки прошли вверх, словно рой ос, красно‑оранжевыми цепочками режа дым. Пару секунд спустя её поглотил огромный огненный шар.

С нескольких десятков точек продолжали бить боевики по мне, забивая воздух огнём. Ещё одна очередь прошла перед кабиной, осколки хлестнули в броню, и машину качнуло к земле.

— Кеша, быстрее, — торопил я Петрова, выдерживая вертолёт на боевом курсе.

Сквозь гарь, слепящий свет сирийского солнца и застывшие по горизонту холмы я продолжал смотреть вперёд.

В данный момент попасть в комплекс было очень сложно. Боевики его скрыли весьма хорошо. Да ещё и среди жилых домов. Тело чувствовало каждый оборот винта, а в висках ощущалось тяжёлое биение собственного сердца. Как будто весь мир сжался до кабины Ми‑28. И перед глазами ничего, кроме индикатора лобового стекла.

— Кеша, наводись, — сказал я по внутренней связи.

Иннокентий продолжал передвигать прицельную марку по индикатору. Главное, чтобы нам хватило этих секунд до момента пуска ракеты. Время реакции у комплекса «Квадрат» чуть больше 20 секунд, и несколько из них уже прошли.

— Сейчас-сейчас. Ровно пилотируй, — приговаривал Кеша.

Но как тут удержать вертолёт ровно, когда весь шквал огня с земли обрушился на тебя.

— Маневрируй, 302-й! — произнёс в эфир авианаводчик, который перекрикивал посторонние шумы.

Я начал тянуть ручку, уходя вниз, но удерживая в обзоре пусковую установку. Пролетел вдоль линий стен первой линии домов.

Ощущение, будто горячий воздух бьёт в стекло. Над головой проносятся снаряды зенитки. Осколки взрывов с земли колотят по корпусу. И отдают вибрацией с каждым ударом.

— Бррр! — прозвучал чей-то голос в ушах.

Я увидел, как в районе пусковой установки блеснуло пламя. Вверх взмыла ракета ПЗРК и устремилась в нашу сторону, приближаясь справа.

То самое чувство, когда ты видишь, что смерть пошла навстречу с тобой и… тут же ушла в сторону. Будто ракета потеряла цель, уйдя вверх. В воздухе остался серый спутный след, который так и висел перед глазами.

— Быстрее-быстрее, — приговаривал я, ожидая пуск ракеты от Кеши.

— Рррр, — вновь услышал я рычание в эфир.

В это время прицельная марка уже почти совместилась с целью. Счётчик дальности добрался до значения в 3 километра. С каждым мгновением всё меньше времени остаётся до пуска ракет по нашим Ту-22.

— Байкал. Нас облучают! Сирена не снялась, — услышал я в наушниках чужой голос, в котором ощущались нотки волнения.

Прицел на индикаторе лобового стекла пляшет. Палец уже на гашетке ПУСК. Если Кеша не прицелится, придётся пускать ракету как получиться. Наудачу.

— Кеша, время… — произнёс я.

В наушниках запищало, оповещая, что ракета готова к пуску по цели. Сигнал ПР на индикаторе лобового стекла так и продолжал гореть.

— Рррр, — продолжал кто-то рычать.

Впереди строение, которое перелетаем. В кабине уже чересчур жарко. Ручка управления будто бы прилипла к ладони, хоть и надеты перчатки. На скуле чувствую, как стекает противная капля пота, нервирующая каждую клетку организма.

И вновь новая встречная пулемётная очередь по воздуху. Трассеры идут прямо по носу, мимо кабины с визгом.

— Рррр! — вновь рычание, но я не могу разобрать, что это за слова.

И тут ракета с глухим звуком вырвалась из направляющей, отбросив сизый дым. Яркая вспышка впереди. «Атака» сделала пару витков, чтобы встать на курс, и устремилась к цели. Я замираю: на несколько секунд всё замедляется. Снизу летят десятки снарядов, а там, на земле пусковая установка «Квадрат». Вот-вот выпустит ракету по целям в воздухе.

Траектория ракеты уже ушла в город. На счётчике остались две секунды… одна.

Взрыв.

Через секунду «Квадрат» накрывает пламя. Машина противника ломается, загибается, как железная кукла.

Одна из ракет успевает подняться всего на несколько метров. Кажется, что опоздали. Как такое возможно⁈

И тут она совсем немного уходит в сторону и врезается в один из каменистых холмов вокруг города.

— Есть, — выдыхаю я, но ещё не всё.

Огненный цветок вырастает посреди площади. Пыль и камни, куски металла рвутся в небо.

— Цель поражена. Поражена, — выдыхает авианаводчик, но для нас с Кешей ничего ещё не закончено.

Вновь очередь из крупнокалиберного пулемёта совсем рядом прошла с фюзеляжем. Ручку управления резко отклонил влево, уводя вертолёт в сторону. Тут же «вытягиваю» вертолёт на боевой разворот, проносясь над крышами домов.

С каждой из них нас атакуют. Фюзеляж ловит отдельные патроны и снаряды, но вертолёт всё терпит. Снизу всё ещё бьют десятки стволов. Пули цокают по броне.

Оранжевый столб огня в нескольких сотнях метрах возникает из ниоткуда. Вертолёт трясётся, слушаясь отклонения органов управления, а небо заполнили вспышки тепловых ловушек.

Вновь взрыв совсем рядом с вертолётом. Да такой силы, будто по фюзеляжу ударили молотом.

Сквозь дым вижу горящий остов «Квадрата». На его фоне чернеют развалины древней Пальмиры. Там, где веками стояли колонны, теперь клубится огонь и пепел. Большая часть архитектуры сохранена, но боевики ещё продолжают сопротивляться.

Бело‑песчаный ансамбль колонн, арок и древних стен меркнет.

— Кеша, на связь.

Но в ответ тишина. Слышно какое-то мычание.

— Кеша, как принимаешь? — запросил я.

Начинаю понимать, что мне не отвечает Иннокентий.

— 302-й, передняя кабина разбита, — подсказал Кневич.

Я с трудом сглотнул ком, образовавшийся в горле. Я вновь и вновь пробовал вызвать Кешу, но в ответ очередное рычание.

— Кеша, не молчи, — громче произнёс я.

— Ррр… чу. Не… чу, — раздавалось в наушниках.

Возможно, у него ранение или что-то со средствами связи. Главное, что живой. Но из боя следует выходить.

— Байкал, 302-му. У меня переднего похоже ранило, — доложил я авианаводчику.

— Понял вас. Отход с курсом 280. И свяжитесь через воздух с Тифором.

— Принял. Сейчас.

Другая пара ещё не вышла на связь. Время уже расчётное, чтобы мы взяли курс на Тифор, а смены всё равно нет.

Ситуации не самая приятная. И уходить надо, поскольку Кеша ранен, и своих бросать не хочется.

— 308-й, 308-й, 2-му на связь. 308-й, — запрашивал я ведущего пары Ми-24, которая должна нас сменить.

В ответ тишина. Зато более бодрые голоса теперь у группы бомбардировщиков.

— 110-й, уходим на обратный. Задание прекратили, — доложил их ведущий.

В эфире возникла пауза, пока я выравнивал вертолёт.

— Понял. Подскажу. 302-й, ответь 110-му.

— На приёме, 110-й.

— 308-й передал, что взлетели.

Это уже хорошо. Значит, подмога будет. Пока я отвернул вертолёт в направлении аэродрома, смог осмотреть поле боя.

Боевики откатились назад и сейчас никаких атак против наших войск не предпринимали.

— Принял. Передайте на Тифор-старт, что 302-му к посадке нужна санитарка и пускай запросят вертолёт на перелёт в госпиталь.

— Понял, передам. И… спасибо за работу, — поблагодарил нас ведущий бомбардировщиков.

Не знаю, как он понял, что это мы уничтожили «Квадрат». Может кто подсказал. В эфире сейчас кого только нет.

— Мягкой посадки, — ответил я, отклоняя ручку от себя.

Пока командир «бомбёров» передавал информацию, мы с Кневичем уже развернулись в направлении базы. Скорость нужно увеличивать, чтобы как можно быстрее прибыть на аэродром.

— 302-й, Байкалу. Спасибо и удачи.

— Держитесь, мужики, — ответил я, продолжая разгонять вертолёт.

Кневич пристроился рядом и несколько секунд летел со мной параллельно.

— Блистер разбит, но он мне рукой машет, — сказал ведомый, уводя вертолёт в сторону.

— Понял. Не молчи, Кеша. Ты как там? Порычи хоть, — продолжал я держать в тонусе Петрова.

Если он может махать, значит ранения могут быть несерьёзные.

— А у… еня… рррр, — прозвучал в эфире громкий рык Иннокентия, пытавшегося проговорить фразу.

Опять сплошное рычание и свист от него. Что по внутренней связи, что в эфире. Зато впереди уже видны очертания базы Эт-Тияс.

Пара Ми-24 прошла в нескольких километрах от нас, держа курс на древний город. Ощущение боя ещё не отпускало меня. Пока не увижу Кешу и не узнаю что с ним, не успокоюсь.

— Тифор-старт, 302-й, точку наблюдаю. Готов к посадке, — запросил я.

— Вас понял. 302-й, средства готовы, куда удобней сесть?

— Куда скажете. Только быстрее, — ответил я.

Разрешили нам сесть сразу на стоянку, где уже стоял УАЗ «таблетка» и два военных внедорожника.

На снижении пришло понимание, что Ми‑28 еле держится. Вертолёт начало тянуть влево, а обороты правого двигателя скакали в обе стороны. Чувствуется повышенная вибрация. Да такая, что игрушка мышонок на панели вот-вот должна упасть.

Начинаю ещё больше гасить скорость, направляя машину на бетон базы Т‑4. Двигатели воют, а пыль закручивается в огромный вихрь.

Вертолёт аккуратно коснулся бетонной поверхности. К передней кабине подбежали медики. С ними и Димон Батыров, который указывает медикам, как принять на носилки Петрова.

Я смотрел как вытаскивают Кешу. Батыров на ходу снял с него шлем и автомат, а я пытался уловить его состояние. Внешне совсем ничего хорошего.

Всё лицо в крови. Тёмные потёки тянутся от висков к подбородку. На шее большой бордовый комок бинта из индивидуального перевязочного пакета. Щека разодрана осколком. Как и нос. Одежда на левом плече порвана, а лямка «лифчика» пропиталась насквозь кровью.

Только двигатели выключились, как я открыл дверь и сорвал с себя шлем, бросив его и автомат стоявшему рядом технику.

Я догнал Батырова, который уже передал Кешу медикам. Медики подхватывают его под локти. У него самого глаза полузакрыты, взгляд мутный, дыхание рваное и сиплое. Видно, что ранение есть в шею.

— Жить будет. Ничего серьёзного, — сказал Димон.

— Да пока незаметно, — ответил я, смотря, как Иннокентия укладывают на носилки.

— Командир, я… нена… долго, — услышал я шёпот Кеши, которому не позволили подняться с носилок.

— Сколько нужно. Держись там, — ответил я, подошёл к Петрову и пожал руку.

Кеша в это время тянет другую руку вверх. Долго, медленно, будто через толщу воды, и поднимает большой палец.

Я подождал, пока Иннокентия увезут, и посмотрел вокруг. Со всех сторон всё шумит. Боевая работа не прекращается. Кто‑то орёт про топливные следы на фюзеляже, а кто‑то уже тащит ракеты, чтобы подвесить на другие вертолёты.

— Ещё один Ми-28 вышел из строя, — кивнул Батыров в сторону вертолёта.

Я кивнул, смотря на повреждения Ми-28. Передний блистер разбит, а осколки разбросаны по всей кабине. На тех местах, где ещё недавно была прозрачная бронестеклянная капсула, теперь клочья стекла и кровавые разводы.

— А меня больше не это волнует, Сергеич. У нас лётчик ранен, двое техников в госпитале. А ещё мы до сих пор не знаем, каким арсеналом средств ПВО обладает противник. Или мы сейчас разведку боем проводили?

Батыров только пожал плечами и пошёл вслед за мной к вертолёту. Пока я смотрел на повреждения, он ходил рядом и смотрел на дырки от снарядов по всему фюзеляжу.

— Ты ведь знаешь, Саша, что здесь сложно определить где «наш сириец», а где не наш.

— Ну оттого, что я это знаю, легче не стало.

Димон недовольно фыркнул, выражая несогласие со мной. Хотя в чём я не прав, мне непонятно.

Пока техсостав начал латать Ми-28, я отправился на командный пункт. Кешу через час вертолётом отправили в госпиталь. Батыров сам сел в кресло командира и улетел в Дамаск.

Сирийцы знали, что Кеша, человек которого у себя принимал сам президент. Так что и отношение к нему будет соответствующее.

Я же это время контролировал работу эскадрильи по целям в районе Пальмиры. В зале постоянно звучали какие-то новые задачи. Одна серьёзнее другой.

Один из сирийских генералов и вовсе предлагал ударить по городу бомбардировщиками. Мол, в Тадморе уже никого не осталось из тех, кто верен президенту. Естественно, эту мысль отмели моментально.

К вечеру уже всем стало понятно, что бои за древнюю Пальмиру постепенно сходят на нет. В это время генерал Махлуф, как командующий всей операцией, подозвал всех к карте и «обрисовал» ситуацию.

— Господствующие высоты заняты. Древняя Пальмира пока ещё не под полным контролем, но на финальном этапе. Завтра днём противник будет оттуда выбит. Нам нужно решать, что дальше. Предложения, господа и товарищи, — произнёс генерал.

Пока шла выработка предложений, я продолжал заниматься своей эскадрильей. Каждая пара лётчиков приходила и докладывала об обстановке.

— Мы уже атаковали в районе садов Пальмиры. Туда нас авианаводчик уже выводил. Вот здесь и здесь были пулемёты, а тут большой склад уничтожили. До сих пор детонирует, — объяснял один из ребят, показывая на замеченные огневые точки.

— Склад — это хорошо. А вот что там с расположением войск в районе садов?

— Неизвестно. Что спецназ успел разведать, то мы и уничтожали. Аэродром Тадмор сейчас тоже весь в огне.

Я поблагодарил ребят за работу и отправил отдыхать на «высотку». Только мои лётчики вышли из зала, как на пороге появился настоящий «песочный человек». Это был один из сирийских солдат, смотревший куда-то в непонятном направлении.

На пол с него сыпался песок, а сам он выглядел уставшим. Внимание гостю уделили не сразу.

— Господа, мы в плен взяли Сардара Фаделя, — ответил боец, которому уже дали стакан с водой.

Молодой парень с трудом стоял на ногах. К нему тут же подошёл генерал Махлуф и приобнял, не боясь запачкаться.

— Это хорошо. Руководитель боевиков захвачен. Нам повезло. Надо его допросить. Лично буду говорить с ним, — сказал командующий, обращаясь к руководителю разведки Али Дуба.

Но пришедший на командный пункт сириец ещё недоговорил.

— Сардар отказался говорить. И с вами, и с кем бы то ни было. Он сказал, что готов понести наказание за свои убеждения.

Руководитель боевиков ценный пленник. А в свете неясностей с ПВО и планами мятежников ценность возрастает.

— Да будет так. Отправьте его в тюрьму. Там точно заговорит, — сказал Махлуф и отвернулся к столу.

— Есть предложение, господин генерал. Возможно, есть шанс что он будет говорить с кем-то другим, — предложил я.

Командующий поджал нижнюю губу и пристально посмотрел на меня.

— И с кем же⁈ Он не хочет говорить с генералом! — возмутился Махлуф.

— А что насчёт брата?

Глава 2

На командном пункте возникла пауза в обсуждении судьбы бывшего капитана Сардара Фаделя. Мне показалось, что даже переговоры в динамиках прекратились.

Командующий Республиканской гвардии подошёл ко мне, сжимая губы до такой степени, что они побелели. Аднан Махлуф глубоко вздохнул и слегка задрал нос.

— Господин майор, я ценю ваше мнение. Да и что уж говорить, вашу мудрость и профессионализм. Однако этот человек сам должен просить о разговоре. Вернее умолять дать ему такую возможность.

Махлуф поправил форму расцветки лесной камуфляж и надел на голову свой красный берет. Похоже, что на сегодня рабочий день генерала окончен.

— Вы же понимаете, господин генерал, что он не станет просить или умолять, — ответил я.

— Значит сгинет в камере. Такова участь предателей, майор, — ответил Махлуф и вышел вместе с несколькими офицерами из зала управления.

Я переглянулся с Каргиным, который стоял со мной рядом. Заместитель командира корпуса был невозмутим, но и у него похоже были вопросы к столь поспешному решению сирийского генерала.

— Этот мятежный генерал Сардар много знает того, чего говорить не стоит. Не будут его допрашивать, а отправят в тюрьму. Дело закрыто. Сан Саныч, давай по завтрашнему дню разберёмся, — указал Виктор Викторович на карту с планом завтрашних действий в районе Пальмиры.

— Я бы не стал отказываться от возможности поговорить с капитаном Фаделем. Он нам может рассказать, что у них есть из вооружения.

Каргин задумался, а стоящий за ним Батыров решил высказаться.

— Саша, и на кой-нам это? Мы уже разбомбили всё и везде. Осталось только поддержать атаки сирийцев. Зачем время терять?

— Мы уже наткнулись на «Шилку», о которой сирийская разведка смолчала. Чуть было не потеряли бомбардировщики, поскольку про «Квадрат» нам соврали. А про ПЗРК, который есть почти у каждого мятежника, я и вовсе молчу.

— Ну не у каждого, — раздался за спиной спокойный и ироничный голос.

Я повернулся и увидел Виталия Казанова в песочной форме. Нос у него был заклеен пластырем, на подбородке было небольшое рассечение, которое уже обработали. Рука была перебинтована и висела на косынке для удобства.

— Виталий Иваныч, доброго вам вечера! — поздоровался с ним Батыров.

— Не настолько он хорош. Это я про вечер, — улыбнулся Казанов и, слегка прихрамывая, подошёл к нам.

Выглядел он уставшим, но старался держаться бодро. Не думал, что после такой мясорубки, которая была в Пальмире, увижу Виталия живым.

— Вы по поводу завтрашнего дня? Мы как раз готовимся обсуждать вылеты, — рассказал Каргин, придвигая карту Казанову.

— Я вам в этом вопросе верю. Мне бы у вас украсть на несколько часов Клюковкина. Ну там посидеть, пообщаться, былое вспомнить, — сказал Казанов.

— Я не против. Верно, Александр Александрович? — сказал Каргин.

— Как я могу быть против. Спасибо, что спросили, — тихо ответил я.

— Что говоришь, Саша? — переспросил Виктор Викторович, перекрикивая шум переговоров в динамиках.

— Не против, товарищ полковник, — погромче ответил я и зашагал за Казановым.

По коридорам мы шли молча. В едва освещённых артериях командного пункта раздавались только мои глухие шаги и аккуратный шаг Виталия.

— Как себя чувствуете? Я совершенно искренне спрашиваю, — поинтересовался я у Казанова.

— Более-менее. Главное, что я смогу после выздоровления поехать в отпуск. Не хотите порекомендовать мне какой-нибудь курорт? — посмеялся Виталий.

— Мне кажется, для вас лучший курорт — дом в лесу с мягким диваном, холодильником еды с напитками и никакого телефона, — ответил я.

Казанов рассмеялся и закивал головой.

— Оригинально. Надо попробовать. Но давайте к делу. Вы сможете уговорить Асила Султана пойти с нами?

— Не обещаю, но постараюсь.

— Да. Это очень важно. И поверьте, у Сардара есть информация не только по наличию вооружения у мятежников. Сейчас рубеж проходит не только в Сирии. Кое-где ещё что-то назревает, — ответил Виталий.

Говорит Казанов всегда такими загадками, что я уже жалею об отсутствии интернета.

Асила я нашёл в домике одной из сирийских эскадрилий. Он лежал на втором ярусе кровати и читал интересную книжку. На русском языке и к тому же ещё и вслух.

— «Избранные пословицы и поговорки русского народа»? Решил подтянуть знания, Аси? — спросил я, увидев книгу в руках у сирийца.

— Познавательно, аль-каид. Хоть немного отвлекает.

— Пошли выйдем, — сказал я, и Аси медленно сполз с кровати.

Парень быстро оделся и накинул лётную куртку, выходя за мной на улицу. Конец декабря начинает уже себя показывать по полной программе. На улице не так уж и приятно находиться. К тому же небо затягивают облака и уже появилась дымка по горизонту. Для завтрашних вылетов не самые хорошие условия.

— Я сразу к делу. Ты должен поговорить с Сардаром.

Асил напрягся и замотал головой.

— Не нужно мне это. Я знаю, что его взяли. Он мне более не брат. Пускай горит…

Парень начал осыпать Сардара оскорблениями, но я прервал его.

— Пускай и горит, и сгорит, и что угодно. Но он много знает.

— Тогда пускай его пытают.

— Ты ведь понимаешь, что так он точно не расколется. Да и вообще, никто не знает, что будет с твоим братом, когда его отвезут в тюрьму.

Асил задумался, но согласия не дал.

— Нет, аль-каид. Мой брат погиб в Пальмире. А другой брат сгинул ещё в Идлибе.

Упёртый попался сириец. Как его заинтересовать, пока не ясно. Он будто сам не понимает, что информация от Сардара может нам очень сильно помочь.

— Ладно. Ты ведь сам летал в этих местах. Видел, сколько ПЗРК и других средств ПВО. И Сардару точно известно и расположение войск, и какие есть средства ПВО. Уже погибло много твоих товарищей.

Асил задумался. Похоже, что он уже согласился со мной.

— Хорошо. Надеюсь он ещё помнит, что я его брат. Мы же с ним, как у вас говорят, «как с одной пальмы финики»?

Это ж надо так интерпретировать пословицу «одного поля ягоды».

— Ну, почти. Ты повнимательнее читай пословицы в следующий раз.

В подвале штаба базы стоял запах сырости и железа. Воздух казался плотнее, чем бетонные стены. Лампы трещали над головами.

Казанов остановился рядом с дверью в помещение, где предположительно и сидел Сардар. Он осмотрел меня и Асила, а затем переглянулся с сирийским коллегой из мухабарата.

— Ты с ним зайдёшь, Виталий? — спросил сирийский представитель спецслужб.

— Нет. Я лишь только буду его смущать. Зайдут они двое, — указал он на меня и Асила.

Новая вводная всегда некстати. Нужно ведь ещё знать, что запоминать в разговоре.

— Поставили перед фактом. Как и всегда в общем, — шепнул я, когда нам начали открывать дверь.

— Вы справитесь. Не первый раз на допросе, — похлопал Виталий меня по плечу.

— Да-да. Можно в следаки уже идти.

Нам открыли комнату, и я первым вошёл в неё.

Сардар сидел прикованный к столу, с побитым лицом и глазами, в которых горела упрямая злость. Он поднял на меня глаза, но ничего не сказал. Когда вошёл Асил в лётной куртке, боевик напрягся сразу.

Дверь закрылась, и мы остались втроём. В комнате был только один стул. На нём и сидел Сардар. Начало разговора затягивалось.

— Что, не узнаёшь? Мухабарат меня настолько сильно избил? — начал говорить старший брат Асила на арабском.

— Удивляюсь, что ты ещё живой, — ответил ему Аси.

— Действительно. Ты всё ещё жив и я тоже. Я думал, вас двоих уже нет.

Асил подошёл к столу и остановился напротив — спина ровная, глаза усталые. Но в глубине этих глаз не было ненависти. Только боль.

— Не двоих. Одного. Джалил погиб в бою за Пальмиру, — тихо сказал он.

Сардар дёрнулся, как от ножа. Его дыхание сбилось. Теперь от былого офицера осталась только тень.

— Как это случилось?

— Я был там. Видел, как он был сбит. Это была минута, которую я никогда не забуду. Вертолёт вспыхнул от попаданий и рухнул на одну из ваших колонн, — ответил Асил.

Его голос сорвался, но он держался, сохраняя ровное дыхание и внешнее спокойствие.

— Так это был Диси⁈ Тот самый, из-за которого погибло столько моих братьев⁈ — возмутился Сардар и ударил кулаком по столу.

Сардар закрыл глаза на секунду. Лицо его дёрнулось, будто он сдерживал крик.

— В доме моего отца ты меня и Джалила братьями называл. А потом в Эль-Кунейтре и его. Не слишком часто, братьев меняешь? — сказал Аси, пропуская вперёд меня, чтобы я продолжил разговор.

— Вы сделали выбор, — ответил Сардар, но в его голосе слышалась боль, а не уверенность.

Возникла небольшая пауза в разговоре. Выждав время, я решил не молчать. К тому же Сардар продолжил смотреть на меня, ожидая, что я ему скажу.

— Что молчишь, аль-каид?

— Смотрю на тебя и удивляюсь. В чём причина? — спросил я.

— Я давал клятву защищать мой народ. А по итогу воевал за диктатора. Чего хорошего мне сделал президент? В его окружении казнокрады и взяточники, которые отравляют мою страну. Мы победили в войне с сионистами, а потом начали заключать договоры с американцами. В итоге, сколько пропавших без вести солдат, так и остались гнить в пустыне и на Голанах? Никто не получил компенсаций. Никому не поставили памятник, а ведь парни отдали жизнь за свою страну.

Во все времена было и такое, о чём говорит Сардар. Но не идти же из-за этого против системы. Ещё и с автоматом в руках.

— Почему ты разрушаешь свой дом? — спросил я.

— Я его защищаю. И никогда я не был и не буду предателем. И не тебе меня учить как это делать аль-каид. Ты — офицер своей великой армии. Великий воин, а воюешь за идеалы продажной «клики».

Я выдержал паузу, а потом продолжил.

— Ну это как посмотреть, Сардар. Кадет Военной Академии в Хомсе. Далее был капитаном Республиканской гвардии. А теперь бригадный генерал Сирийской Национальной Армии. Ты принимал военную присягу. Давал клятву защищать страну от внешних и внутренних врагов. Я вместе с тобой проливал пот и кровь. А теперь против тебя воюют твои же братья.

Сардар промолчал и ничего не ответил. Он повернулся к Аси, но сказать ничего не смог.

— Я тоже многих потерял. И в Ливане, и над Пальмирой. Много с чем не согласен. Но никто мне не давал права на мятеж, — сказал Аси.

Эти слова ударили тяжелее цепей. Сардар посмотрел на брата и впервые отвёл взгляд.

— Замолчи… — прохрипел он. — Я не хочу это слышать.

— Ты обязан услышать. Потому что теперь у тебя есть шанс поступить не как фанатик, а как брат. Помоги мне. Ибо Джалил тогда погиб зря, если мы всё ещё будем убивать друг друга.

Сардар молчал долго. Он трясся мелкой дрожью, потом медленно поднял голову. В его глазах по‑прежнему горел огонь, но уже другой — не фанатичный, а человеческий.

В это время тишину кабинета нарушал только треск ламп.

— Если я скажу, это ничего не изменит.

— Изменит. В Пальмиру мир придёт быстрее.

Сардар сидел молча несколько минут, словно собираясь с силами. Потом поднял голову и глухо сказал:

— ПВО… вы всё ищете где оно. Так вот: две «Стрела‑10» стоят к югу от садов Белкиса. Сокрыты в грузовики. У них ещё четыре расчёта с переносными «Иглами». Они прятались в развалинах на восточном въезде.

Я быстро отметил на карте. Асил стоял, и не отрываясь смотрел на двоюродного брата. Выждав несколько секунд он тоже приступил к записи.

Сардар глубоко вздохнул и продолжил.

— В Пальмире никто не сдастся. К тому же есть ещё несколько «Шилок» и много других ПЗРК.

Бывший капитан сирийской армии начал отвечать на наши вопросы. Я водил пальцем по карте, а Сардар показывал основные позиции при въезде в город. Места расположения зенитных установок я отмечал карандашом, чтобы потом довести до подчинённых. То же самое делал и Асил.

— Где штаб? — уточнил я.

Сардар криво усмехнулся — ухмылка скорее болезненная, чем насмешливая.

— Штаба уже нет. Его накрыли ваши «шмели». Но остатки пытаются собраться на восточной окраине. Во дворце эмира… вы всё равно найдёте.

Асил наклонился вперёд. Голос его был твёрдым:

— Скажи правду, Сардар. Всю. Где склады с боеприпасами? Есть ли заложники?

На слове «заложники» Сардар закрыл глаза. Долго молчал. Казалось, он снова возвращается в упрямое молчание. Наконец, медленно произнёс:

— Заложники… да. Дана команда при отступлении прикрываться мирными гражданами. В катакомбах под театром держат госпиталь. Если вы ударите туда — будет много трупов.

Я и Асил переглянулись. Это было главным: театральные катакомбы часто упоминались, но прямого подтверждения ещё не было.

Сардар продолжал, будто каждое слово отрезал от себя ножом:

— Склад боеприпасов… под мечетью в квартале Арам. Старое подземелье. Там мины, ракеты, всё. Если попадёт снаряд, то разнесёт полквартала.

Он стиснул зубы, обмяк, словно силы его окончательно покинули.

Сардар посмотрел на своего брата и долго не отводил взгляд. В глазах мелькнула тень прежнего мальчишки из их общего дома.

Асил молчал. Его руки дрожали так, что он крепко сжал кулаки, чтобы не выдать себя.

— Спасибо, — только и выдохнул Аси.

Да, есть вероятность, что Сардар нас дезинформирует. Но в сирийской армии найдутся те, кто проверит всю информацию.

— Это всё. Вот весь план обороны, — объяснил Сардар.

Я кивнул и повернулся к Асилу. Думал, что он что-то скажет брату, но он промолчал.

— Спасибо. Это очень важная информация, — сказал я, поднимаясь с места.

Я и Аси уже стояли возле двери, как Сардар нас остановил.

— Есть ещё кое-что. Наши кураторы из зарубежа потребовали подготовить двести человек и переправить их в Северную Африку.

На этом моменте стоило бы задержаться. Какой-то интересный получается в Сирии лагерь подготовки, если аж на африканский север тащат наёмников.

— И для чего? — спросил я.

— Неизвестно.

Было странно, если бы Сардар знал.

Информация от пленного генерала мятежников была очень нужной. Командование смогло внести коррективы в план штурма города, чтобы быть ещё более уверенным в успехе.

В ночь перед боем командующий операцией генерал Махлуф проводил постановку задачи. В зале управления на командном пункте сегодня гораздо больше людей, чем обычно. Сирийцы решили усилить группировку и довели численность до 5 000 человек.

— План следующий. Входить в город будем с четырёх направлений. У каждой колонны есть своя задача по занятию объектов. Приказываю все задачи завершить как можно быстрее. Уже 30 декабря на носу, как никак, — улыбнулся Махлуф.

Улыбка генерала была чересчур довольной, а командиры и вовсе выглядели расслабленно. Ощущение, что мы не город штурмом берём, а туалет на заднем дворе частного дома.

— Теперь по авиации. На северо-западной окраине необходимо высадить десантную группу. Прошу вас оказать содействие в прикрытии. С нашими Ми-24 у нас беда, — обратился Махлуф к заместителю командующего смешанным авиакорпусом.

— Да, принял. Организуем, — ответил Каргин и повернулся ко мне.

Я не торопился отвечать товарищу полковнику, поскольку слишком быстро развивалась постановка задачи. Как-то все легкомысленно относятся к обстановке.

— Господин генерал, нужно уточнить погоду на завтра. Сейчас погодные условия неустойчивые, — заметил я.

Махлуф вновь ухмыльнулся и продолжил ставить задачи. Но я намерен был дождаться ответа.

— Я настаиваю на принятии во внимание погоды, — громче сказал я.

— Клюковкин, отставить! — шикнул на меня Каргин.

— Вы меня перебиваете, майор. С погодой разберитесь сами… — начал говорить Махлуф, но я его перебил.

Ну такое стерпеть уже я не мог. Давно мне так не указывали.

— Я выполняю приказы своего командования, господин генерал. Мы либо обсуждаем авиационную поддержку как положено, либо ни один лётчик моей эскадрильи не поднимется в воздух.

И только после этого в зале воцарилась тишина. Кто-то даже отвлёкся от обсуждения будущих наград. Генерал Махлуф повернулся ко мне и подошёл ближе, нависая надо мной своей огромной фигурой.

— Клюковкин, отставить перечить. Вы что такое устроили⁈ — возмутился Каргин.

— Предварительный прогноз на завтра — видимость 1–2 километра, а нижний край облачности около 100 метров. Для работы авиации — это очень сложные условия.

— Майор Клюковкин прав. Это стоит обсудить, — сказал Махлуф, цокнув языком.

Когда совещание закончилось, я не стал задерживаться в зале управления. За мной пошёл и Дима Батыров.

— Саня, ну ты чего устроил⁈ — усмехнулся он, останавливая меня за плечо в коридоре перед выходом на поверхность.

— Сказал, как есть. С такой подготовкой они наломают дров. Убивать свой личный состав мне не улыбается совсем, — ответил я.

Батыров задумался.

— Я тоже вижу, что план ненадёжный, но это их война.

Глава 3

Мы с Батыровым шли молча в направлении здания высотного снаряжения. Серая облачность уже скрыла и звёзды, и яркую луну, которая хоть немного, но освещала окрестности базы. Воздух постепенно стал наполняться запахом дождя, а ветер менял направление с завидным постоянством.

— Определился с кем полетишь? — спросил у меня Димон, шоркая обувью по бетонной дорожке.

— Нет ещё. У меня почти все слётаны.

— Ну, возьми самого подготовленного. Тебе же будет проще.

— Не-а. Так не делается. Экипажи все уже сработались. Разрывать их — значит показать ребятам, что я им не доверяю. А я им всецело доверяю.

Батыров остановился и притормозил меня за рукав.

— Саша, погода будет плохая. Сопротивление противника жесточайшее. А ты собираешься доверить выполнение задачи совсем ещё неопытным экипажам.

Я повернулся к Батырову и уловил его эмоции. В свете фонаря его лицо выглядело слегка испуганным. Я одёрнул руку Димона от рукава. Откидывать её не собирался, а только крепко пожал.

— Ты вспомни меня и себя. Какие нам с тобой задачи поручали в Афгане? Как и всем. Потому что нам доверяли. А может, ты мне не веришь, дружище? — спросил я, прищурившись и улыбнувшись.

— Тебе я верю, как себе. Просто у меня уверенность не во всех есть. Вы же и меня будете прикрывать, если вдруг поднимут по тревоге.

Батыров завтра, 31 декабря, будет дежурить в экипаже ПСО, а с ним ещё и смешанная пара Ми-28 и Ми-24. Саму высадку будут выполнять сирийские вертолёты. С их командирами мы уже всё обсудили в зале боевого управления на командном пункте. Теперь осталось поставить задачу моим лётчикам.

В жилой комнате все ждали нашего прихода и готовились выслушать порядок действий на завтра. Пока все собирались на традиционный вечерний «курултай», я ещё раз обвёл комнату взглядом.

Внутренне убранство «не фонтан», но и мы не на отдыхе.

Вдоль стен плотно выставлены двухъярусные кровати, которые своим скрипом могут всю Сирийскую пустыню перебудить. На всех у нас два больших шкафа, куда поместились только съестные и питьевые запасы. Два ящика с личным оружием, которые почему-то постоянно открыты.

— Вы бы их хоть на ночь закрывали, — возмущался один из бортовых техников, когда один из лётчиков неаккуратно положил автомат и не защёлкнул замок.

— Да кому они нужны? И так сил нет на лишние телодвижения, — махнул рукой молодой парень.

— А так даже быстрее получать оружие выходит. Как пить дать, кто-нибудь да потерял бы ключи, — посмеялся другой старлей.

За окнами гудел ветер, от которого слегка дрожали стёкла. Мне же нужно было определить, кто со мной завтра полетит на задачу.

— Заварзин? — позвал я того самого лейтенанта, который не закрыл за собой ящик с оружием

— Я, товарищ командир, — отозвался он.

Я подозвал его к себе, поманив жестом.

Пока я раскладывал карту на столе в центре комнаты, все быстро поднимались с кроватей и садились вокруг.

Заварзин поправлял форму и не торопился подойти ко мне.

— Да иди уже сюда. Не на строевой же смотр я тебя зову, — поторопил я паренька.

— Так точно.

Заварзин подошёл ко мне, и я быстро окинул его оценивающим взглядом.

— Максим Павлович, верно лейтенант? — уточнил я имя и отчество Заварзина.

— Да, товарищ командир.

— Твой командир экипажа в госпитале? — спросил я.

— Да. Он уже две недели там. Что-то не так с… желудком.

В этот момент Рашид Ибрагимов с трудом сдержал смех. Мне было известно, что с пищеварением у командира вертолёта Заварзина всё хорошо. Там… с другим местом проблемы.

— Ну-ну, пускай будет с желудком. Приедет, я ему диету назначу, — ответил я и показал Заварзину подойти к карте.

— Хорошо. Завтра на прикрытие полетишь со мной.

Заварзин выпрямился и широко улыбнулся.

— Да… есть… согласен, товарищ командир, — заволновался Максим, но улыбаться продолжил.

— Так, Максут, успокоился. Ты чё такой весёлый⁈

— Ну так с вами лечу. А это… ну мне рассказали, что с вами всегда интересно.

Я призадумался. Постоянные «жопные» ситуации, которые со мной и Кешей случались, теперь ещё и вызывают непомерный интерес у молодых лётчиков.

— Пускай так. Маршрут следующий, — показал я на карте нанесённые поворотные пункты.

Заварзин быстро «срисовал» маршрут и пошёл на своё место.

Когда все собрались, я ещё раз обвёл всех взглядом.

Никто не ёрзал, не кашлял. Все сидели в плотном полукольце — в руках наколенные планшеты, а перед каждым лежали тетради подготовки к полётам. Взгляд у ребят цепкий, сосредоточенный.

— Задача простая, как «дважды два». Шесть сирийских Ми‑8 с десантными группами на борту должны произвести высадку на северо-западе Пальмиры. Наша работа — прикрытие.

Я ткнул пальцем в карту, показывая расчётный маршрут и место высадки.

— Мы идём двумя парами. Первая — впереди и справа, держим линию и открываем глаза шире. Вторая пара — слева и позади. Работаем внимательно. Возможны засады, ПЗРК и «сварки». Любой блеск, дым, движение — доклад немедленно. А главное — внимание за погодой. Завтра будет совсем не солнечно.

Я провёл пальцем до точки высадки.

— В районе высадки усиливаем внимание. Ми-8 с десантом, для боевиков практически как выигрыш в Спортлото. Так что будут ждать. Подавляем всё, что шевелится. Но помните: главные в этом полёте не мы. Главные Ми‑8. Наша задача, чтобы они смогли спокойно сесть и спокойно уйти. Работаем чётко, не геройствуем. Глаз не ронять, эфир не забивать. Помните: каждый Ми‑8 — это люди внутри. Для них мы единственная броня. Все это понимают?

— Так точно! — ответ был в унисон, сухой и уверенный.

— Тогда переходим к деталям.

Дальше слово взял штурман эскадрильи и начал доводить все особенности на маршруте.

— Из-за сложного рельефа и погоды пройти напрямую сложно. Поэтому нам придётся выполнить проход вдоль горного хребта Джебелель-Эль-Абьяд вдоль северного склона, — объяснял штурман.

Все слушали внимательно, а лётчики-операторы делали себе пометки в наколенных планшетах.

— Здесь дорога, которая идёт рядом с небольшим водохранилищем Абар. За неё цепляемся и следуем вдоль неё. Господствующие высоты под нашим контролем, поэтому всё внимание на навигацию. Но головой крутим, — продолжал штурман, ведя пальцем по карте.

В течение двадцати минут разобрали ещё несколько особенностей.

Экипажем моего ведомого определили Бородина и Чёрного. Это были ничем не выделяющиеся ребята. Обыкновенные «рабочие войны», каких десятки и сотни в нашей армии.

— Слушать внимательно эфир и всё вокруг контролировать. Что не так, сразу доклад. И резко на маршруте старайтесь не пилотировать, посколько внутри строя мы держим Ми-8, — нацелил я экипаж ведомого на завтрашнюю работу.

— Всё понятно, товарищ командир, — ответил Чёрный.

Уточняющих вопросов никто не задавал. Несколько раз ко мне подходил Максим Заварзин, уточнив несколько моментов по применению вооружения. Закончив с совещанием, все разом отправились спать.

Утром стоянка аэродрома спала в серой дымке. Тучи висели низко‑низко и тянули вниз тугой материей весь горизонт, будто их можно было достать рукой. Воздух пах выхлопными газами, керосином и чем‑то металлическим, влажным. Видимость километра четыре, не больше. Всё вокруг растворялось в тяжёлой дымке.

Пока мы шли с Заварзиным к вертолёту, я чуть не оглох от постоянного жужжания у моего левого уха. И это было не какое-то насекомое.

— А вы музыку любите? Классику или современную? Мне недавно попался концерт группы «Кино». Вы не слушали её? — заваливал меня вопросами Максут.

— Да куда уж мне. Я больше Толкунову люблю, — ответил я.

Ставка была на то, что уж с творчеством великой советской певицы молодёжь 80-х слабо знакома. К сожалению, не прошла ставка.

— О! А я её несколько песен знаю наизусть. Вот послушайте: ' — Я прилечу — ты мне скажи. Бурю пройду и пламень…'.

Мда, поёт Максимка хорошо, но не в тему.

— Молодец, — похвалил я Заварзина.

От музыки Максим плавно перешёл к спорту. Затыкать ему рот я не стал. Может у парня из-за волнения такое многословие.

— «Спартак» навсегда в сердце. Народная команда! Правда, в хоккее я больше за «Крылья» переживаю…

И так до самого вертолёта. Мои ботинки скользили по тёмным лужицам, а взгляд снова и снова уходил в небо.

— А погода сегодня 31 декабря самая «лётная»: хоть глаз выколи. Я вот помню у меня дома…

Я улыбнулся. Такого разговорчивого ещё надо было мне постараться найти.

— Командир, при такой видимости я бы и на рыбалку не поехал, а мы вот летим. Зато на охоту… Вы бы куда пошли лучше?

Чуть было не сказал «подальше от сюда». Но кто ж за меня будет эту работу делать.

— Лучше на рыбалку, — ответил я.

— Вот и я люблю рыбалку! Помню мы с братом…

Пока Заварзин рассказывал, как он тащил брата десять километров с порезанной ногой, мы уже подошли к Ми‑24. На фоне серого неба машина казалась большим зверем — распластанные лопасти, изломанный силуэт, грязные бока с тёмными потёками масла.

Заварзин остановился на секунду, всматриваясь в вертолёт.

— Сан Саныч… а вы помните свой первый вылет в плохую погоду?

Я усмехнулся и начал вспоминать. Посмотрев в небо, сощурился, напрягая извилины. Ведь технически мой первый вылет в такую погоду ещё даже не состоялся.

— В такую? Первый был давно. Не особо помню тот день, а вот то что пропотел как в бане во время того вылета, помню.

Заварзин хохотнул коротко, неловко, но в смехе уже не было зажатого страха, а только уважение и внутренняя готовность.

Я занял место в кабине, поправив после посадки в кресло жилет и автомат. Быстро пристегнулся. Органы управления стояли нейтрально, но я не смог удержаться, чтобы не погладить ручку управления и рычаг шаг-газ.

— 302-й, группе доложить о готовности, — запросил я на канале управления.

Пока все экипажи выходили в эфир с докладом, в Ми-8 заканчивалась погрузка десантных групп. Сирийские бойцы тащили с собой АГСы, пулемёты и большой боекомплект. Было видно, что готовились к серьёзному сопротивлению.

— Доклады принял. Тифор-старт, я 302-й, утро доброе. Группе запуск.

Руководитель полётами дал разрешение, и тишина на аэродроме закончилась.

Дымка сразу дрогнула от вибрации. Следом один за другим вертолёты начали «раскручиваться». На бортах вспыхнули бортовые огни, и всё вокруг наполнилось гулом.

— 302-й, группа 201-го готова, — доложил мне о запуске ведущий десантной группы Ми-8.

— Понял. Выруливаем на полосу, — дал я команду.

На рулёжке начали выстраиваться вертолёты. Кому-то было удобно даже просто выполнить подлёт и занять место на полосе. Через несколько минут Ми‑8 заняли центр строя на полосе. Их силуэты казались мне сейчас более массивными и чуть грузными.

— На месте. 323-й, готовы, — доложил ведущий моей ведомой пары, когда занял место на полосе.

Со стороны мы сейчас выглядели как стая, собравшаяся в охоту: ощетинившиеся «шмели» сопровождают суровых «пчёлок».

— Максут, готов? — запросил я по внутренней связи Заварзина.

Секундная пауза на то, чтобы мой оператор ответил.

— Готов.

Оттримировав вертолёт, я вышел в эфир.

— Внимание. Группе взлёт!

В ту же секунду я начал поднимать рычаг шаг‑газ. Почувствовался знакомый толчок в животе. Тот самый момент, когда вертолёт начал отрываться от полосы. Вибрация пошла по креслу, и бетонка осталась внизу.

Одновременно все начали отрываться от полосы. Дымка, которая была по всему горизонту, казалось, сама отступила. Небольшие клочья утреннего тумана закрутились вихрями под лопастями.

Вся группа взмыла в небо. Ми‑8 держались в середине строя, и их винты отбивали туман в молочные валы. Вторая пара Ми‑24 держалась левее.

На несколько секунд мы зависли над серым аэродромом. Внизу крутились бешеные спирали луж и клочья проходящего тумана. Кажется, что воздух вибрировал.

— Внимание, паашли! — скомандовал я, отклоняя ручку управления от себя.

Бетонная полоса начала «пробегать» внизу, словно сама неохотно отпускала нас. Скорость начала расти. Ми-8 встали между нами и держались близко друг к другу.

— Держим «прибор» 180. Курс 70°, высота 100, — подсказал мне Заварзин, и я повторил в эфир то же самое.

Мы рванули вперёд. Кабина Ми‑24 дрожала, будто вся машина была одним сплошным мускулом. В висках отдавался звон и давило низкое серое небо. Пальмирская пустыня утонула в облаках, и вертолётное стекло превращало видимость в мучение — небо и земля слились в одну матовую массу.

— Прошли первый поворотный, три минуты до следующего, — произнёс по внутренней связи Максут.

— Принял, — ответил я и проинформировал остальных на канале управления.

Сирийские пейзажи возникали рваными пятнами. То обломки техники вдоль дороги, то воронки от разрывов. Всё слишком близко, слишком резко. Дымка то сжимала картинку, то отпускала.

— Второй ППМ. До следующего четыре минуты, — доложил Заварзин.

— Понял, — ответил я, замечая для себя, что придётся сейчас снижаться ниже.

Вся группа скользила над поверхностью, держась на расстоянии от склонов гор. Я левой рукой держал рычаг шаг‑газ, добавляя мощности ровно настолько, чтобы не ухнуть в землю. Хвост всё время тянуло в сторону боковым ветром, и приходилось ловить машину, словно упряжного зверя.

Через расчётное время показалась тёмная полоска извилистой дороги. Тот самый ориентир, который нам нужен для выхода в район высадки.

— Пошли вправо. Держимся вдоль дороги, — произнёс я в эфир.

Горные склоны становились всё ближе. Совсем немного, и лететь такой большой группой будет небезопасно.

— Командир, слева! — резко сказал Заварзин.

Я подал ручку вперёд и вправо, одновременно поднимая шаг‑газ. В дымке над одним из склонов вспыхнула яркая линия — короткая очередь, и тут же просвистела совсем рядом.

— 325-й, наблюдаю. Атака! — ответил мой ведомый Бородин.

Я вывел вертолёт на расчётный курс. В зеркале заметил, как позади произошёл взрыв на склоне. Жёлтое пламя прорезало плотную серую массу воздуха. Похоже, на позиции боевиков было много боекомплекта, который и сдетонировал.

Но передышки не дали.

— Пуск справа! Отстрел!

Белый след резанул нависшие над нами облака. Ракета шла прямо на летевший рядом Ми-8. Тело вздрогнуло, будто током ударило.

Я резко качнул ручку управления влево и отдал вперёд. Вертолёт сразу начал просаживаться. Хвост начало заносить, но я успел выровнять вертолёт правой педалью, чтобы его не закрутило.

— Отстрел, отстрел! — продолжал голосить Максут по внутренней связи.

Ракета как появилась резко, так и ушла от нас в сторону.

Пока от вертолёта отделялась яркая завеса ложных целей, я поднял рычаг шаг‑газ, чтобы добавить тягу. Надо маневрировать быстро и аккуратно, чтобы не влететь в облако.

— Ловушки! — кто-то громко крикнул в эфир.

И так продолжалось ещё несколько минут. Манёвр за манёвром, прикрывая Ми-8 от ударов с земли. Если успевали, то уничтожали все огневые точки на нашем пути.

Пот стекал по вискам. Тёплый и солёный, он даже попал мне на уголок рта. Привкус не самый приятный.

Сознание будто дробилось: одна часть управляет, вторая думает о погоде, третья о том, что где‑то в штабе кто‑то сейчас кофе пьёт, не ведая, что ты здесь идёшь по грани.

Наконец, внизу разошлась мгла, и проступил пустырь — точка высадки.

— Готовим площадку, — произнёс я и начал ускоряться.

Ми-8 начали выполнять виражи, а вторая пара Ми-24, заняв высоту чуть выше, прикрывала их.

— 302-й, я 323-й. Высота 200 метров. Полёт спокоен, земля просматривается, — доложил ведущий моей ведомой пары.

— Понял. Обрабатываем пока, — произнёс я.

Тут же из строения справа по нам открыли огонь. Я быстро дал ведомому команду отвернуть, а сами начали заходить на цель.

— Каменная арка. Оттуда работает, — подсказал Максим.

Резко развернул вертолёт в сторону арки. Оттуда как раз и проступали вспышки от выстрелов.

Навёл машину носом на цель. «Главный» включён, а пушка уже готова к использованию.

— Атака! — скомандовал я, дав очередь.

Вертолёт тряхнуло и слегка затормозило. Ручку управления удержал на боевом курсе. Очередь легла ровно в арку. Серое облако попыталось скрыть, что строение «схлопнулось» внутрь, разбрасывая пыль и огонь.

— Поддержите нас хотя бы десять минут! — прохрипел кто-то в эфир на арабском.

— Я 11-й. Скоро к вам подойдёт поддержка, — отвечал ему другой.

11-й — это был командир группы, которая заходила в город с юго-востока. Что происходило на других участках не было отчётливо видно. Весь город был в чёрных клубах дыма, а со всех сторон были видны яркие вспышки от взрывов.

— Я 15-й. Ну сколько можно⁈ Я потерял уже 10 человек. Нужна помощь, — надрывался кто-то из сирийцев.

Судя по голосу это тот, который просил и до этого о поддержке.

— 15-й, не истери! Помощь идёт, — отвечал им командир.

Пока я выполнил ещё один вираж, в эфире только и были слышны просьбы о помощи.

— Это не просто так разговор. Дайте подмогу. У меня вся техника сожжена. Отступать некуда. Я зажат здесь на окраине. Нам долго не продержаться…

В голосе слышалась безнадёга. Даже помехи не могли её заглушить. На фоне были слышны взрывы и выстрелы. Потом эфир обрезало рывком.

— Командир… там взвод сирийцев. Шесть километров отсюда на юго‑восток. Их там просто давят.

В эфире снова прорезался порывистый вопль:

— … если помощи не будет сейчас, всё — конец!

Ещё один вираж, и Ми-8 приступили к высадке. Первая «пчёлка» уже на посадочной прямой перед касанием. Винты поднимают вверх пыль и камни, а боковая дверь вертолёта уже открыта.

— Высадку произвёл. Взлетаю, — доложил первый вертолёт.

Следом уже заходили ещё двое. Бойцы сирийской армии с ходу устремились к развалинам на окраине города и быстро начали занимать позиции.

А эфир так и продолжал наполняться просьбами о помощи.

— Ну я же слышу вертолёты. Дайте им команду подойти. Хоть просто пройти над нами… — обречённо продолжил запрашивать помощь сирийский командир.

— Я 11-й. Вертушкам запрещено туда подходить. В том районе большое скопление ПВО. Держитесь, к вам пойдёт подмога, — попытался успокоить окружённых командир.

Тут вновь по внутренней связи вышел Заварзин. Его голос дрогнул, не пряча сострадания:

— Сан Саныч, они не выдержат без нас.

Глава 4

Эфир раскалялся. Я чувствовал, как у меня начинают гореть уши от постоянных докладов. Абстрагироваться от бедственного положения группы на юго-восточной окраине города было невозможно. Радиообмен продолжал наполняться звуками шипения, громкими криками и командами. И каждая фраза, сказанная в эфире, становилась непереводимой смесью русского и арабского.

— Я сказал, нужна поддержка! — рвал связку сирийский голос, становившийся хриплым и сорванным.

В это время четвёртый борт Ми-8 заканчивал высадку. Однако, его товарищ начал слишком рано заходить на посадку. Я вывел вертолёт из разворота и увидел не самую приятную картину. Ощущение такое, что пятый заходящий сейчас сверху сядет на вертолёт, который ещё не высадил весь десант.

— 204-й, высадку произвёл. Взлетаю…

— Запретил, 204-й! На земле, — громко сказал я в эфир.

— Принял, — ответил сирийский лётчик с некоторым недоумением в голосе.

Я же продолжил «разруливать» ситуацию, при этом осматривая общую обстановку вокруг площадки.

— 205-й сместись-сместись. На голову четвёртому сядешь, — вышел я в эфир.

— Понял, вижу.

И пока всё проходило штатно и без нервов, на другом конце города продолжалась самая настоящая мясорубка. Доклады сыпались один за другим.

— Я 14-й, у меня БМП подбили последнюю. Выйти не могу…

— 14-й, продвигайся к 15-му и выходите в направлении высоты 939. В направлении высоты.

— Да куда я пойду! Меня с четырёх сторон окружили. Я голову не могу поднять, — продолжали докладывать сирийцы.

— 11-й, я 15-й. Пришлите к нам хоть кого-нибудь. Направьте авиацию. Дайте мне связаться с ними. Дайте их канал для связи. Мы их наведём.

— 15-й, успокойся. Некого мне тебе послать. Держись сколько можешь, а потом отходи. Нет у нас авиации для вас.

Заварзин расстроено выдохнул, нажав кнопку выхода на внутреннюю связь. Понятно, что парням надо помочь. Но у нас своя задача.

— Командир, что делаем? — спросил Максут, пока мы выполняли очередной вираж над площадкой.

К этому времени уже и пятый вертолёт выгрузил десант, готовясь выполнить взлёт.

— У нас есть приказ. Прикрываем высадку. Здесь тоже люди.

Ещё один манёвр, и я уловил движение внизу.

Сначала будто мираж: серый ящик на окраине города среди развалин. Но потом мозг дорисовал, что же там сокрыто. Настоящая зенитная установка.

Бронированный корпус, стволы смотрят в небо. Если она откроет огонь, то Ми‑8 разорвёт на части.

Но и это не всё. В нескольких сотнях метрах появились трое с огромной трубой, забравшись на разломанную крышу.

— 325-й, влево уйди! — громко сказал я.

— У меня уже несколько убитых. Сколько можно ждать помощь⁈ — перебил моё сообщение доклад с земли.

И этого хватило, чтобы мой ведомый не расслышал предупреждение.

— Слева работают! — громко повторил я, разворачивая вертолёт.

— Вижу зенитку! Под аркой, ближе к складам! — сорвалось у экипажа Ми-8, который только что взлетел.

Очередь снарядов из зенитной установки ударила в направлении вертолёта Бородина и Чёрного. Как он успел сманеврировать, мне было не ясно.

— Ушёл-ушёл. Вижу троих на крыше. Атакую! — доложил ведомый.

Слова ведомого слились с громкими докладами сирийцев:

— … меня выдавливают! Выдавливают…

— … потерял ещё двоих!

Я резко развернул вертолёт в направлении зенитной установки. Правую педаль отклонил почти до упора, чтобы выйти быстрее на боевой курс.

— Цель вижу, — доложил я, когда центральная точка на прицеле совместилась с зенитной установкой.

Палец уже откинул предохранительный колпак с кнопки РС. Цель была перед глазами.

— Атака!

Короткая очередь из пушки заставила вертолёт затрястись. Воздух рассекли снаряды, летевшие в направлении цели.

Несколько секунд, и очередь снарядов из пушки раскроила землю вокруг зенитки. Вокруг позиции всё начало взрываться и погрузилось в облако тёмного дыма.

— Ухожу влево, — доложил я, проносясь под нижним краем облачности.

— Принял, 302-й. Я вправо ушёл, — произнёс мой ведомый, который тоже отработал успешно.

— … 15-й, докладывай. 15-й, на связь 11-му…

Ни криков, ни взрывов. Только чёрная пустота в эфире.

Я развернул машину на второй заход.

ЗСУ уже не шевелилась, а её позиции уже не было видно. В это время взлетал и последний Ми‑8. Не торопясь и как-то уж слишком буднично. Ощущение такое, что экипаж даже не слышал, что происходит вокруг.

И вновь всё не так однозначно. Десант уже вступил в бой. Было заметно, как бойцы постепенно продвигаются среди развалин в направлении северного сектора города. Ми-8 только-только оторвался от земли и уже начал уходить на обратный маршрут.

Я чуть снизился, чтобы пристроится к нему справа и сопроводить дальше.

— 302-й, ещё установка. Ещё установка. Накрыть не можем. Не можем! — затараторил в эфир командир десанта.

— 206-й, влево ухожу, — произнёс я, но там как раз был мой ведомый.

Таким манёвром он сейчас его зацепит. Как будто не смотрит по сторонам совершенно.

— Я слева! Я слева! — громко произнёс ив эфир Бородин.

— 325-й, продолжай вираж. Не снижайся, — громко дал я команду ведомому, пока Ми-8 продолжал разворот.

Пушкой до зенитки не дотянуться, а на пуск управляемой ракеты нет времени. Я успел переключить тумблер в положение НРС, чтобы атаковать НАРами.

— Цель по курсу, — доложил Заварзин.

Впереди начала работать ещё одна зенитка. Ми-8 не стал выравниваться и ушёл влево, но его сейчас достанут. А если не достанут, он может зацепить моего ведомого. Каждая вспышка внизу — как удар молотком в висок. Времени на решение нет совсем.

— Цель вижу. Пуск! — громко сказал я в эфир, нажимая кнопку РС.

Вертолёт чуть вздрогнул, и ракеты вышли из блоков, заполнив перед нами всё пространство сизым дымом. Вниз, к выжженному пустырю, рванул плотный веер НАРов.

Огненные стрелы рассекли небо, и через секунду земля вспыхнула серыми фонтанами. Взрывы легли клином вокруг позиции установки.

ЗСУ дёрнулась, словно ошпаренный зверь. Вспыхнул ослепительный язык пламени. Башню вмиг разорвало изнутри, и стволы, ещё мгновение назад устремлённые к небу, покосились. Тёмный корпус рассыпался и рухнул, обдав окрестности чёрным дымом.

— Цель поражена, — выдохнул я, и в горле пересохло так, что слова прозвучали хрипом.

Снизу на фоне серого облачного свода уходил в набор шестой Ми‑8. Ещё минуту назад он академично разворачивался над местом высадки. Теперь же, тяжёлым рывком поднимался в воздух будто усталый кит.

— 302-й, 201-му, высадку произвели. Ушли по обратному! — радостно доложил ведущий группы Ми-8.

— Принял, — ответил я коротко, не разделяя радость с сирийскими товарищами.

Через минуту опасная зона осталась позади. Группа Ми-8 наконец набрала высоту над дорогой, ведущей через горный хребет.

Задача была выполнена, но в эфире не умолкали.

Из эфира неслись уже просто сломанные фразы:

–15-й, ответь 11-му. 15-й, на связь.

— 11-й, ну сколько ещё ждать. Где подмога? Где техника?

— 15-й, колонна к вам вышла, но её заблокировали.

Внутри тела что‑то сжалось: та точка, где обычная осторожность переходит в осознание необходимости отдельных действий.

Я всё ещё слышал чужие голоса, которые уже давно не умещались в голове.

Сирийцы, зажаты в городе. Где‑то там, в клубах чёрного дыма, они всё ещё пытались держать оборону.

— … мы зажаты! Я пятнадцатый, слышите⁈ У нас нет прикрытия! Они давят нас! Давят!

Эти голоса сливались с треском помех.

Я сжал зубы, глядя на горизонт. Пальцы сдвинулись на рукоятке, чтобы выйти в эфир.

В воздухе в это время висел ретранслятор, через который можно было выйти на связь с командным пунктом.

— 715-й, я 302-й. Задание выполнил, «пчёлы» уходят. Готов оказать поддержку пятнадцатому.

— Понял, 302-й, — ответили с борта ретранслятора.

И вновь пауза, нарушаемая отдельными докладами. Только треск эфира, только далекие чужие голоса. И сердцебиение в висках.

Потом прозвучал сухой голос экипажа ретранслятора.

— 302-й, запретили. Возвращайтесь на Тифор.

Я замер, будто в грудь ударили кулаком. Злость не пришла сразу. Сначала ощутил пустоту и небольшой холодок.

Ми‑8 уже тянулись полосой к северо‑западу. Я и ведомый экипаж 325-го прикрывали слева и справа, держась чуть сзади. С каждой секундой доклады сирийцев уходили в рваные помехи, а потом и вовсе растворились.

И тогда тишина в эфире стала тяжелее самого боя.

— 302-й, 715-му. С Тифора запрашивают как вы приняли команду.

— Отчётливо команду принял, — процедил я сквозь зубы.

Я выровнял машину. Слева город дымил, словно огромный паровоз.

Серое небо давило, как бетонная крышка. Облака висели низко и свисали тяжелыми складками. Видимость не больше пяти километров, всё в серо‑жёлтой дымке.

Доклады в эфире вновь начали резать слух.

— С четырёх сторон. С четырёх! — голос на арабском срывался в хрип.

— Командир, 15-й в районе садов Пальмиры. Мы сейчас в 10 километрах, — сказал по внутренней связи Заварзин.

— Я знаю. Что ещё скажешь?

— Эм… к работе готов, — ответил мне Максут.

— Не сомневался, — произнёс я, отклоняя ручку управления вправо и начиная выполнять разворот.

Сады находятся к востоку от Пальмиры. Там нет улиц, где можно спрятаться. Только низкие постройки ферм, пальмовые выжженные рощи и голая равнина. Если зажали с четырёх сторон — второго шанса не будет.

— 715-й, 302-му. Запросите повторное разрешение на отход в район садов Пальмиры. Готовы оказать поддержку.

— Передаю, 302-й.

Но ответ был прежний. Я в этом и не сомневался.

— 302-й, запретили работать.

Руки похолодели, хотя кабина была горячей от приборов. В висках стучало.

И тут в наушниках отозвался голос позади:

— 325-й, готов к работе. — спокойно сказал мой ведомый Бородин.

Ни капли сомнения, только твёрдость в словах.

И почти сразу прорезался голос 323-го. Это был ведущей второй пары, прикрывающей Ми-8.

— Мы тоже готовы.

Я глотнул воздух. Почувствовал, как решимость стала чем‑то осязаемым, будто оружие в руке.

— Принял. 323-й, работайте дальше с группой. 325-й, разрешил пристроиться справа, — сказал я, и резко выровнял вертолёт в направлении Садов Пальмиры.

— 323-й, принял. Хорошей работы, — спокойно ответил ведущий второй пары.

— Спасибо.

Вертолёт тут же окатило мутным воздухом. Ведомый продолжал разворот и быстро пристроился справа от меня.

— Справа в строю, — доложил Бородин.

Серая пелена дымки рассеялась, и через пару минут передо мной развернулась равнина садов Пальмиры.

Блеклый жёлто‑бурый песок, редкие бетонные коробки бывших ферм, кое‑где пальмы-останки. Но главное — дым над низинами и вспышки выстрелов. Кроме лесного массива здесь были редкие угольно‑чёрные строения, а на горизонте виднелись разрывы и подступающие отдельные машины и бронетехника.

— 15-й, ответь 302-му. 15-й, ответь 302-му, — продолжал я запрашивать окружённых.

Без связи с окружёнными атаковать рискованно. А если противник подошёл вплотную то и вдвойне. Разлёт НАРов не оставит шансов как боевикам, так и правительственным войскам.

— Вижу их. Цели слишком близко, — сказал мне Заварзин.

Я различил очаг боя. Небольшая сирийская группа, пленённая редкими деревьями и стеной полуразрушенного строения. С одной стороны по ним давил отряд пикапов и бронемашин, с другой — ещё больше людей, пехота с пулемётами и миномётами, закрывающая кольцо. Они были как два удава, смыкающиеся полукругом.

Сирийцы били из последних сил. Их трассеры мелькали рыжими искрами в серой дымке, но было видно — огонь слабый, отрывистый, патронов почти нет.

— 15-й, ответь 302-му. Идём к вам парой с севера. Дайте целеуказание, — вновь запросил я.

— 302-й, я 11-й. Вам же запретили работу?

Лучше всего в этот момент собирался ему ответить Максут.

— Да мы не с тобой разговариваем, — озвучил он мысль по внутренней связи.

Если работать по площади рискованно, надо постараться технику вывести из строя. Только удостовериться, что это не свои.

— 11-й, я 302-й. Идём к 15-му. В его районе наша бронетехника есть?

— 302-й, я 11-й, к ним колонна ещё не прошла. Но нужно уточнить.

— Так уточните, пока мы тут её не сожгли, — чуть громче обычного сказал я. — 325-й, отворачиваем влево.

Нужно сделать вираж и подготовиться к пуску управляемых.

— 325-й, работаешь по моим разрывам. Интервал 10 секунд. На выходе отстрел «Асошек».

— Понял, 302-й, — выдохнул командир ведомого.

Пока выполняли разворот, я успел переключиться на управляемое вооружение. Максим к этому времени тоже должен был собраться. Дальность до целей не более 5–6 километров, так что вероятность поражения увеличивается.

— 302-й… 302-й, 15-му ответь. Мы вас видим. Работайте по броне. Как приняли? — услышал я воодушевлённый голос на арабском.

— Понял, 15-й. 325-й, выход на боевой 210°, — дал я команду Бородину.

Вертолёт аккуратно выровнял. Прицел у Максута включён и он приступил к наведению.

— До цели 6. Цель по курсу, — произнёс Заварзин.

— Понял, — ответил я, выводя вертолёт на боевой курс.

Перед глазами уже была видна перемещающаяся коробка БМП. В наушниках раздался сигнал готовности к пуску.

— Марка на цели, — доложил Максут.

— Пуск! — дал я команду.

Тут ракета вышла из направляющей и устремилась к цели. Один виток, второй, третий… и она встала на нужный курс, отбрасывая дымный след.

Я выполнил небольшой манёвр, чтобы хоть как-то уйти с линии поражения средствами ПВО.

— Держу-держу! Есть! — громко сказал Максут, наводя ракету на цель.

— Прямое, 302-й! Под башню, — поспешил доложить с земли командир сирийцев.

— Цель вижу. Работаю «гвоздями», — вышел в эфир ведомый Бородин, когда я начал отворот в сторону.

Я успел развернуться и увидеть залп НАРов. Ракеты точно попали в растянутую цепь пикапов. Один из снарядов угодил прямо в центр колонны. Две машины разлетелись в стороны, скрывшись в дыму и огне.

— Атака! — произнёс ведомый и добавил из пушки.

Снаряды ГШ-30 добили один из броневиков, и он завалился на бок и заполыхал, как факел.

С востока боевики открыли ответный огонь. Плотные очереди пронзили мутный воздух. Я развернул машину и ударил очередью вдоль их линии. Земля взметнулась в серо‑бурый вихрь, несколько фигур попросту исчезли в пыли.

— Ниже прижимаемся. 325-й, смотри откуда по мне работают, — сказал я в эфир.

Как и когда-то в Рош-Пинна и… в другом аэропорту, опять приходится работать приманкой.

— Атака справа! Отстрел! — скомандовал я, уводя вертолёт в сторону.

— 2-й, цель вижу в захвате. Пуск! — доложил мне Бородин, следовавший за мной.

Отвернув в сторону, я видел как с земли поднимается серый спутный след. Сама ракета ушла выше и взорвалась в километре от земли.

— Строение слева. Рядом с двумя пулемётами.

— Понял. Атакуем, — развернул я вертолёт влево, сделав небольшое скольжение.

Очередь из пушки и позиция боевиков скрылась в облаке пыли.

— Уничтожили, — доложил Максут.

И вновь манёвр! У самой земли резко отвернул в сторону, уйдя от очереди ДШК. Под брюхом почувствовал, как что-то ударило.

— Справа от меня. Обозначаю «сварку», — произнёс я, отстрелив ложные тепловые цели над пулемётом.

— Наблюдаю. Пуск, — услышал я ведомого.

Выполняю боевой разворот, заходя на очередную цель.

Я быстро переключил выбор оружия на неуправляемые ракеты С-8.

— Цель вижу, — доложил я.

— Цель по курсу, дальность три, — подсказал Максут.

На западе большое скопление боевиков. Расстояние от «наших» сирийцев большое. Так что можно по ним ударить НАРами. Прицельная марка на цели.

— Пуск! Выход влево.

Реактивные снаряды ушли к цели, оставляя за собой дымный след. Несколько секунд и пару десятков человек накрыло пылевым облаком. Тут же произошли несколько взрывов и появился огонь.

— Пуск справа! — произнёс Максут, наблюдая как из лесопосадки устремились в нашу сторону ракета.

Небо моментально расчертил целый «феерверк» ловушек.

— Работаем, — проговорил я, нажимая кнопку РС.

И точно по месту пуска прилетели несколько НАРов. От ракеты уйти сложно. Я попытался сманеврировать, но уйти не так уж и просто. В последний момент я потерял ракету из виду, и вертолёт тряхнуло от взрыва.

Но Ми-24 продолжал полёт.

— Борт порядок, — сказал я в эфир.

— Наблюдаю две машины. Атакую, — произнёс Бородин, продолжая работать по наступающим боевикам.

Надо было как можно быстрее отработать, иначе подразделение сирийцев будет сложно прикрыть.

Я резко заложил боевой разворот, выбирая очередную цель на местности. Отвернул вертолёт влево по направлению и сразу увидел два автомобиля прямо по курсу.

— Работаем, — произнёс я по внутренней связи.

Неуправляемые снаряды устремились к цели. Первая машина взорвалась, утонув в ярком огненном шаре. Вторая начала маневрировать, но уйти не вышло. Взрыв и машина вылетела в сторону, перевернувшись.

— Справа! Справа! Пуск! — буквально прокричал в эфир командир сирийцев.

Ещё одна ракета устремилась в сторону ведомого, но он успел отстрелить ловушки. Да и сама ракета как-то уж сразу «сдалась» и ушла вверх.

Спутный след от ракет ещё был виден в воздухе. Так что примерное местоположение расчёта можно было определить.

— Наблюдаю. Готов «гвоздями» отработать. — ответил ведомый.

— Работаю первым. Цель вижу. После работы выход влево, — ответил я.

Центральную точку на прицеле совместил с целью. Максут доложил, что цель по курсу.

— Пуск! Влево ушёл, — произнёс я, пустив две С-8.

— Наблюдаю взрыв. Большой! — сказал командир сирийцев в эфир.

В зеркале заднего вида я увидел взрыв на земле. Похоже, что попали в какой-то склад.

А между тем, топливо и боекомплект заканчивался.

Вновь зашли на цель и пустили очередь из пушки. Прошлись по скоплению боевиков, подошедших вплотную к окружённым бойцам. Мой ведомый отработал по ещё нескольким машинам. НАРы ушли в край группы, выбив облако земли и бронированных осколков.

Линия наступления окончательно распалась.

— 302-й, 715-му, с Тифора запрашивают ваш остаток.

— Расчётный, — ответил я.

Что-то мне подсказывает, что командование запрашивало меня не раз, и не два. Просто ретранслятор меня не отвлекал.

Но в тут же эфире раздалось другое. Приятно режущее сердце:

— Я «пятнадцатый»! Командир, спасибо! 302-й, 325-й, спасибо.

В завесе дыма я видел, как сирийцы поднялись и начали отходить.

— 325-й, уходим в облака. Занимаем 1000, — дал я команду.

Я вывел машину выше, прорезая облака. Дым остался подо мной, редкие пальмы тянулись тонкими крестами в мутное небо. Максут отозвался тихо, но так, что в голосе было слышно всё:

— Сан Саныч, на обратный?

— Подтвердил.

Заварзин ничего не ответил, а я продолжил набирать высоту, войдя в плотную пелену облаков.

— 302-й, парой занимаю 1000 и 1200.

— 302-й, над вами свободно, — передал мне добро на изменение высоты ретранслятор.

Рычаг шаг-газ поднял вверх, чтобы начать набирать высоту. Вариометр тут же показал скорость 5 метров в секунду и мы продолжили набор.

— Выходим за облака. Высота 700, — доложил Максут, когда мы постепенно набрали больше половины запрошенной высоты.

Серая пелена начала распадаться. Облачность оставалась позади и взору открылось голубое небо. Глаза зажмурились от яркого солнца, которое всё это время было на своём месте, но его лучи не пробивали плотную пелену облаков.

— Вот и солнышко, — сказал я, опуская светофильтр.

— 325-й, за облаками. Наблюдаю, справа пристроиться, — запросил Бородин.

— Разрешил, — ответил я.

Я вдохнул полной грудью. Возможно, командование не оставит без последствий нарушенный приказ.

Но ведь сегодня 31 декабря. Нельзя было оставить сирийцев в беде в такой день.

Глава 5

Полёт по обратному маршруту показался мне длиннее обычного. Не сразу нам удалось найти разрывы в облачности, чтобы снизиться ближе к земле. Да и на подходе к Тифору руководитель полётами то и дело запрашивал нас об обстановке.

— 302-й, борт порядок?

— Подтвердил, — ответил я, выполняя снижение по спирали в найденный нами разрыв в слое облаков.

— А у 325-го? — продолжил опрос руководитель.

— 325-й, борт норма, — ответил мой ведомый Бородин, следовавший позади меня и тоже снижающийся к земле.

На этих вопросах «викторина» не закончилась.

— 302-й, подскажите погоду в районе работы.

— 7–10 баллов, низ 100–150, местами 200, верх 650–700 метров. Обледенение отсутствует, — доложил я доразведку погоды в районе Пальмиры.

Вертолёт медленно продолжал снижаться. Вибрация дискомфорт не доставляла, но спиной я ощущал, что вертолёт трясёт. Несущий винт работал без нареканий, а вот разница в оборотах двигателей была чуть больше допустимых 2%.

— Вилка в оборотах 3%. А сейчас 4%. Теперь снова 3%, — комментировал я происходящее по внутренней связи.

— Что может быть? — задал вопрос Заварзин.

— Возможно неисправность в системе регулирования оборотов несущего винта. На земле разберёмся, — ответил я, выравнивая вертолёт в 150 метрах от земли.

— Может сядем здесь? Кто его знает, что с двигателями, — предложил Максим.

— Можно. А работать, кто будет? Нас пока отсюда заберут, новый год настанет. А он уже скоро, — ответил я, вспомнив о том, какое сегодня число.

Максут согласился, слегка посмеявшись по внутренней связи. Ситуация совершенно не требовала таких решительных действий, как вынужденная посадка вне аэродрома.

Несколько минут спустя мы подошли к полосе базы Тифор. Посадку нам определили на рулёжную дорожку, чтобы не мешать очередной группе вылететь на задачу. Ещё одна пара Ми-24 в данную минуту вырулила на полосу и начала отрываться от бетонной поверхности.

— 328-й, 302-му, — запросил я ведущего пары.

— Ответил.

— Погоду слышали?

— Да. Учтём при… работе.

— Понял. До обратного, хорошей работы.

— Спасибо, 302-й.

Как по мне, то уже ощущается рутинная работа в Пальмире. Вся боевая деятельность эскадрильи теперь будет подчинена замыслу штурма города. Это уже видно и по быстрым передвижениям техников на стоянке.

— 302-й, посадка, — доложил я руководителю полётами, когда наш Ми-24 коснулся колёсами поверхности рулёжной дорожки.

— Вас понял. 302-й, вам срочно зайти на командный пункт, — довёл он до меня информацию.

— Понял.

В мыслях я уже морально был готов к тому, что сейчас мне там скажут. Мысли заместителя командира корпусом предсказать в точности трудно. Ничего хорошего не ожидаю, но и переживать не буду.

Совесть наша чиста, поскольку риск был оправдан.

Винты остановились. Я открыл дверь кабины, и тут же меня обдало прохладным воздухом, от которого слегка передёрнуло. Ещё и аромат на стоянке витал самый, что ни есть рабочий — керосин, выхлопные газы, смесь запахов от рабочих жидкостей и гарь, которую несло со стороны Пальмиры.

Я медленно отстегнулся, поправил жилет с запасными магазинами и начал вылезать из кабины. По пути захватил и талисман-игрушку, которую теперь постоянно таскаю с собой.

— Командир, как аппарат? — спросил у меня бортовой техник, протягивая журнал для росписи.

На Ми-24 в экипаже всё так же присутствует бортач, но на большинство вылетов его решено было не брать. Из соображений снижения потерь, в случае атаки по вертолёту.

Я убрал в карман игрушечного мышонка и взял протянутую мне шариковую ручку.

— Отлично. Вот только «вилка» вышла в оборотах перед посадкой. Посмотри, что там не так, — объяснил я, ставя «автограф» в журнале.

— Хорошо. Но тут не только двигатель смотреть нужно, — указал лейтенант на вертолёт.

Я оторвал взгляд от журнала и посмотрел, на что указывает бортовой техник. Дверь на вертолёте была сильно повреждена, на правой стороне несколько пробоин от крупнокалиберных пулемётов. Подняв голову вверх, я обнаружил, что и в пылезащитное устройство было несколько попаданий. Повреждение не существенное, но заметное.

— И в лопастях есть дырочки, — указал бортач.

— Издержки профессии. Через сколько борт будет в строю? — спросил я.

— Ну тут начать и закончить. Полтора-два часа, товарищ командир, — улыбнулся лейтенант.

— Тогда работайте. Да, и за матчасть спасибо. Не подвела, — пожал я руку бортовому технику.

— Она никогда не подводит.

Закончив разговор, я подошёл к передней кабине, где ещё сидел Заварзин. Он всё ещё сидел и не выходил из вертолёта.

— Чего сидишь, Максут? — спросил я.

— Да… это… уснул, короче, — ответил лейтенант и заспешил вылезти через открытый люк своей кабины.

Вижу, что в его движениях есть некая нервозность. То ли это от усталости, то ли от пережитого волнения во время полёта.

— Ну и как поспал?

— Ну, не спал я. Отойти не могу от вылета. В бою вроде всё контролировал, видел, наблюдал, докладывал…

— Ты хвалишься что ли? — улыбнулся я, перебив Заварзина, который начал разгонять скорость выдачи слов.

— Никак нет. Фух! Напряжение от боя никак не проходит, — ответил мой оператор, опуская голову.

Мне показалось, что он стыдится того, что ему было страшно в полёте. Ведь была пара моментов, когда нам пришлось пройти «по краю» — не поймать ракету, критическое попадание снарядов из ДШК или зенитной установки.

— Это всё нормально. Ты думаешь у меня не потеет в самых нескромных местах, когда в нас летит ракета ПЗРК?

— Мне почему-то кажется, что нет, — посмеялся Заварзин.

— Страх — это нормально. Волнение и напряжение тоже весьма частые «спутники» в бою. Главное, чтобы они не мешали соображать и дело делать. Так что выдыхай, Максут, — похлопал я парнишку по плечу.

Заварзин кивнул и пошёл вслед за мной в сторону здания высотного снаряжения. Но по его лицу было видно, что он задал ещё не все вопросы.

— Командир, а почему вы меня Максутом называете?

— Не нравится? — уточнил я.

— Да, нет! Прозвище звучное. Интересно, почему именно «Максут»?

Вот что ему ответить? Объективной причины нет, но прозвище прикольное.

— А почему бы и не «Максут»? — спросил я.

— Действительно. Максут, Максут… хорошо звучит, — обрадовался Заварзин.

Максим постепенно отошёл от напряжения, которое его захлестнуло во время полёта, и вновь вернулся в своё нормальное состояние.

— А про кино не хотите поговорить? Я много фильмов посмотрел. Хочу с Сирии видеомагнитофон привезти. Потом и кассеты можно будет достать…

До самого здания высотного снаряжения Максут делился со мной предпочтениями в кинематографе.

На подходе к «высотке», мы встретили экипаж Бородина и Чёрного, с которым выполняли поставленную задачу. И приказ тоже нарушили вместе.

— Командир, дальнейшие планы? — спросил у меня командир вертолёта.

— Отдыхаем. Новых задач не… — начал отвечать я, но тут же остановился.

Из здания высотного снаряжения, надевая на ходу «лифчики» и шлемы, выбежали два экипажа. Судя по скорости передвижения, торопились они знатно.

— Сан Саныч, опять на прикрытие. Минут 40 назад прилетели, и вот опять, — развёл руками один из командиров вертолёта.

— Что предлагаешь? Не лететь?

Ответ на мой вопрос был очевиден. Понятно, что это только начало дня, а уже начинают экипажи поднимать на повторные вылеты.

— Не лететь — слишком радикально. Просто решил вам пожаловаться. Разрешите идти на вылет? — улыбнулся парень.

— Давай. Хорошей работы, — махнул я ребятам.

После короткого разговора с остальными лётчиками я снял с себя снаряжение. Всё оставил в здании высотного снаряжения, и пошёл на командный пункт.

В зале боевого управления было напряжённо. Сирийцы толпились рядом с картой на большом столе и вслушивались в доклады, разносившиеся по залу из динамиков. Нервная атмосфера разбавлялась постоянными звонками на телефоны оперативного дежурного и его помощников.

Командующий операцией — генерал Махлуф, трубку из рук практически не выпускал. Он постоянно куда-то звонил и сообщал об изменении обстановки.

— Да. На востоке прошли вглубь города. По другим направлениям обстановка сложная. Так точно, — вытянулся генерал в струнку и повесил трубку.

В этот момент господин Аднан Махлуф увидел меня и приветливо кивнул.

— Это было благородно, майор, — подошёл ко мне сбоку один из сирийских полковников и пожал руку.

— В нарушение приказа? Сильно, господин Клюковкин, — поблагодарил меня ещё один офицер-сириец.

Через пять минут закончил объяснение задачи экипажам Ми-24 Каргин, который показывал моим лётчикам, куда они полетят сейчас.

— Профиль высот возьмёте у штурмана. В районе работы быть внимательнее и не геройствовать. Нанесли удар, и домой. Ясно? А вот и командир, — добавил Виктор Викторович, когда экипаж молча закивал.

Каргин подозвал меня и пожал руку. По выражению лица заместителя командира смешанного авиационного корпуса не скажешь, что он хочет меня разорвать за нарушение приказа.

— Задача следующая. Отдельные отряды боевиков прорываются через кольцо окружения и пытаются уйти в пустыню. Вот здесь прорыв, который следует купировать. Так что паре Ми-24 предлагается поддержать сирийцев с воздуха. Будет что сказать? — указал Виктор Викторович на те самые сады Пальмиры, где мы уже сегодня отработали.

Начало неплохое. Я быстро обрисовал ситуацию в районе работы. Указал точки, откуда по нам работали пулемёты и ПЗРК.

— Над городом без необходимости не летать. Мы ещё не знаем всех точек, откуда могут по нам работать, — объяснил я ребятам.

Информацию экипажи приняли и пошли на борт. Каргин смотрел вслед моим лётчикам, а потом резко повернулся ко мне.

— Отойдём, Сан Саныч, — сказал Виктор Викторович и показал мне на комнату, за своей спиной.

Похоже, разговор со мной Каргин оставил напоследок. Войдя в кабинет, заместитель командира корпуса попросил меня закрыть дверь.

— А теперь объясни мне, Саша, что это было над Пальмирой⁈ Ты совсем страх потерял⁈

Каргин моментально покраснел и затряс передо мной указательным пальцем.

— Виктор Викторович, я сделал то, что должен был сделать в тот момент. Я ведь не нарушил общий замысел не совсем удачной операции сирийцев, верно?

Полковник иронично усмехнулся, покачав головой.

— Ты нарушил приказ. В боевой обстановке. Подставил под удар своих подчинённых. А если бы их сбили, кто бы отвечал? Я уже не знаю, что от тебя и ожидать, — продолжал возмущаться Каргин.

— Никто и никого не подставлял. Мои экипажи были готовы добровольно выполнить задачу по прикрытию. И мы это сделали. А вы не хотите ли задать вопрос главкому сирийских ВВС, почему их экипажи даже не попытались помочь нам вытащить их соотечественников?

Тут Виктор Викторович вскипел окончательно. Он, словно рыба, начал подбирать слова, жадно хватая воздух ртом.

— Ты… ты… ты даже не осознаёшь, что ты нарушил приказ. Как бы ни было сирийцам тяжело в этих чёртовых садах, ты должен выполнять приказы. Почему ты такой непредсказуемый, Саша⁈

— То есть, их надо было там оставить и дать погибнуть?

— Если в этом был замысел, то да, — подошёл ко мне ближе Каргин.

— Потрясающе. И где же эти полководцы, что такие замыслы замышляют? В соседнем зале? Дайте я им выскажу, всё что о них думаю…

— Только попробуй, Клюковкин. Я тебя знаю. Ты уж точно выскажешь.

— Вот видите, насколько я предсказуемый.

Полковник выдохнул, поставил руки в бока и начал ходить по комнате. Видно, насколько сложно было Виктору Викторовичу избрать мне меру наказания.

— Значит, так. От полётов ты отстранён. Даже близко не подходи к вертолёту. Теперь ты направленец. Вечный направленец от нашего корпуса на командном пункте сирийской группировки.

— И кого мне куда направлять?

— Вот вертолёты и будешь направлять. Распределять экипажи по задачам и вообще вникать в суть управления подразделениями. И это приказ. Повторяю, приказ, — сделал Каргин акцент на крайнем слове.

— Есть, — выпрямился я.

На этом весь «нагоняй» от Каргина был закончен. Я вышел вслед за полковником из класса обратно в зал управления. Виктор Викторович показал мне, где моё рабочее место и телефоны, по которым будут звонить.

Как это ни странно, но находиться я теперь должен рядом с Каргиным. В роли его помощника.

— Принимаешь задачу. Передаёшь мне, а потом тут же звони в Хмеймим. Передавай им потребный наряд сил, средства поражения и так далее. Потом будешь принимать доклады — запуск, взлёт и посадку. Всё ясно? — объяснил мне Виктор Викторович совершенно простые истины.

Как по мне — Каргин просто взял и переложил часть своих функций на меня.

— Да. Можем работать, — ответил я и пошёл к сирийцам, стоявшим в дальнем углу.

Заместитель командира корпуса опять обалдел. Он думал, что я сейчас начну землю рыть во время дежурства на командном пункте. Но просто так нельзя начинать работу.

— Ты куда, Клюковкин? — удивился Каргин, поправляя воротник куртки комбинезона.

— Чай налью. Вы не хотите? — спросил я, но Виктор Викторович отказался.

Только я налил себе чай, как на командный пункт вбежал Батыров. Он был полностью экипирован и весьма запыхавшийся.

— Сан Саныч, хорошо что хоть ты свободен. Надо задачу получать, — отдышался Димон и подошёл ко мне.

— Да, конечно. Уже иду тебе выдать задачу.

Димон протёр глаза от неожиданности, как будто услышал от меня признание в каком-то преступлении.

— Ты издеваешься? Все улетели. На аэродроме только дежурная пара. Меня надо лететь прикрывать. Я за раненными и погибшими на северную окраину города. Давай собирайся.

— Да я не могу. Сейчас тебе назначу два экипажа. Я теперь направленец. У меня приказ, — акцентировал я внимание на последнем слове.

Батыров почесал макушки и понял, в чём тут дело.

— Виктор Викторович, от сирийцев пришла задача, а точнее просьба. Надо раненных эвакуировать и погибших с северной окраины. А меня прикрывать некому.

— Сан Саныч отстранён от полётов. Сейчас он тебе найдёт свободные экипажи, — ответил ему Каргин и уставился в таблицу у себя на столе.

Я склонился над списком и обнаружил, что единственные командиры вертолётов Ми-24, оставшиеся на данную минуту — я и мой ведомый Бородин.

— Ну тут ситуация безвыходная, Виктор Викторович, — показал я список.

Каргин тихо выругался, проверяя список. Потом позвонил в Хмеймим, в Хаму, в северные части Сирии, чтобы там найти вертолёты. Но эти аэродромы слишком далеко.

— Понял вас. Печально, — произнёс Каргин и повесил телефонную трубку.

Виктор Викторович посмотрел на меня и Батырова. Было видно, как ему тяжело признать тот факт, что отстранение от полётов нужно будет отложить.

— Ты чай ещё не начал пить? — спросил у меня Каргин.

— Нет. Даже подуть не успел, — ответил я.

— Выполняйте задачу, — махнул рукой Каргин.

Я поставил перед ним кружку чая, из которой тонкой струйкой поднимался дым.

Выполнение задачи растянулось до самой поздней ночи. В перерывах между вылетами я только и успевал давать указания своим лётчикам, когда они готовились к очередному вылету. Количество всех вылетов приближалось к пятидесяти за сутки. То есть, на каждый Ми-24 и Ми-8 пришлось около пяти вылетов. И это ещё сутки не закончились. Пока только подошёл к концу световой день.

Очередной заход на посадку в группе с Батыровым мы выполняли уже в тёмное время. Солнце скрылось за горизонтом, хотя у нас все сутки была плохая погода. Солнечный свет мы увидели, только поднявшись над облаками.

— 115-й, пропускаю вас, — произнёс я в эфир, отходя в сторону и позволяя Ми-8 Димона первым произвести посадку на стоянку.

— Спасибо, друг, — ответил мне Батыров, который продолжил снижаться уже чуть быстрее.

Тяжелее доли, чем та, что выпала Димону, представить трудно. Надо было видеть, с каким трудом Батыров выходил каждый раз из кабины, когда привозил с поля боя раненых и убитых.

Вот и сейчас ничего не поменялось. Мы с ведомым приземлись недалеко от вертолёта Димона, и видели всё своими глазами. Даже в свете фонарей можно было разглядеть, как из грузовой кабины выносят тела погибших, завёрнутые в брезенты, простыни, ковры и вообще во что угодно. Одно неизменно — кровь также проступает сквозь подобные «мешки».

— Выключаемся, — сказал я Максуту по внутренней связи, начав выключение двигателей.

Когда я подошёл к вертолёту Батырова, на Димоне лица не было. Запах, который исходит из грузовой кабины сложно с чем-то перепутать. Это и сожжённая плоть, и пороховые газы, и просто трупный запах.

И в этот момент к вертолёту подъехала пожарная машина. Один из тех случаев, когда не по прямому своему назначению сейчас будет использована вода в резервуаре «пожарки».

— Отвык я от таких полётов, Саш, — тихо сказал Димон, подойдя ко мне, чтобы не мешать бортовому технику.

Взяв пожарный рукав, бортач аккуратно начинает смывать вязкую тёмную кровь, оставшуюся на полу грузовой кабины. Причём и не определишь сейчас, чья она — раненных или погибших.

— Не всех забрали? — спросил я.

— Пока нет. Кто-то ещё в городе и их пока не вывезли, — ответил Димон.

В этот момент я повернул голову и заметил бегущего ко мне Могилкина. Петруччо был мной оставлен на командном пункте в помощь Каргину. Не чай подавать, а именно в помощь.

— Товарищ командир, на КП вызывают. Срочно, — позвал он меня.

Я ускорился вслед за Могилкиным, но это не потребовалось. Каргин сам вышел «из подземелья» с картой и остановился под светом фонаря.

— Сан Саныч, задача срочная. Остаток топлива сколько на борту у тебя?

— 1000. Чуть больше чем на час.

— Взлетайте парой. Курс на нефтяное месторождение Аш-Шаир. Цель в воздухе подскажем. Быстрее только!

Глава 6

Ночной воздух в Сирии продувал куртку, заставляя поёжиться от холода.

Экипировку я снять ещё не успел, так что время готовности у меня было минимальное. Техники уже собирались заправлять вертолёт, но я успел их остановить и дал команду готовиться к запуску.

— Командир, а куда лететь надо? — торопился за мной Максут, надевая шлем.

— В направлении Аш-Шаир, — сказал я и подозвал к себе экипаж моего ведомого.

Бородин и Чёрный быстро подбежали к нам. Сразу объяснил парням куда мы сейчас летим и отправил их к себе на борт.

— Кто ж такие…задачи… ставит? — возмущался Заварзин, залезая в кабину.

— Командование. Быстрее лезь, — поторопил я оператора и сам заскочил на подножку.

Поиск цели ночью накладывает свои особенности. Я быстро уточнил, снаряжали ли блок НАР осветительными снарядами. Техники меня уверили, что к ночи зарядку они поменяли. Но нужно было кое в чём подстраховаться.

Покрутив головой, я обнаружил, что с одного из сирийских Ми-8 выходят представители бригады «Сил Тигра». И у них есть то, что мне нужно.

— Садык, можно тебя, — окликнул я одного из сирийцев и направился к нему навстречу.

— Да, аль-каид. Что хотел? — на ломанном русском ответил он.

Объяснив ему, что мне необходимо, я тут же получил на руки нужный предмет. А нужен мне был прицел ночного видения AN/PVS, который был закреплён у него на винтовке.

— Верну, — пообещал я, пожал сирийцу руку и убежал к вертолёту.

— Удачи!

Двигатели быстро запустились. Я уже ждал, что нам передадут какие-нибудь данные о цели. Но в эфире по-прежнему тишина по нашему заданию. Отсутствие конкретной задачи волновало не только меня.

— Что нам необходимо сделать в районе Аш-Шаира? Если там нефтяной завод, то он может быть атакован какой-нибудь из групп боевиков? — рассуждал Максут, когда я вывернул коррекцию на рычаге шаг-газ.

— Узнаем.

Гул двигателей стал громче, обороты увеличились, так что мы уже были готовы к взлёту.

— 325-й, готов? — запросил я ведомого.

— Готов, — ответил Бородин.

— Тифор-старт, 302-й, паре взлёт с места.

Руководитель полётами моментально выдал разрешение, и я начал отрывать вертолёт от бетонной поверхности. Мой ведомый тоже постепенно начал зависать.

— Внимание, паашли! — скомандовал я, отклоняя ручку управления от себя.

Через несколько секунд мы набрали расчётную высоту и развернулись на курс в сторону Аш-Шаир.

В столь лунную ночь хорошо видна гряда горных хребтов на севере от авиабазы. Они кажутся сплошной тёмной стеной, выделяясь на фоне земной поверхности.

Можно заметить, как над Пальмирой стоит зарево от взрывов, а в деревнях по курсу полёта видны редкие огоньки.

— 302-й, 003-му на связь, — услышал я голос Каргина в эфире.

Наверняка он сейчас находится либо на командном пункте, либо рядом с руководителем полётами.

— Ответил, 003-й.

— Уточняю задачу. Цель — колонна машин. Район поиска — Аш-Шаир. По нашим данным, они уходят на север к «соседям».

— Понял, — ответил я.

Найти в такой тьме колонну будет непросто. Но если уж нас подняли с неполным остатком на перехват этих машин, кто-то в этой «ленточке» очень плохой едет.

— Прибор 200, курс 360°, — подсказал мне Максут.

Ведомый продолжал держаться на увеличенном расстоянии от меня.

— 302-й, никого не наблюдаю, — доложил он, когда мы прошли очередной горный хребет.

— По курсу сопка, — сказал Заварзин.

— Вправо уходим, — спокойно произнёс я, отклоняя ручку управления.

Следом прошли ещё один изгиб, снизившись к дороге, которую было видно при свете луны.

— Никого, командир, — произнёс Максут, когда мы прошли очередной поворот дороги.

— Отворот влево, — дал я команду ведомому.

Дорога в этом месте повернула в сторону, уводя нас в пустыню Вади-аль-Фаедж. Если и есть где-то колонна, то двигаться они будут там, где меньше неровностей. Едут ведь без включения фар.

— Командир, остаток 800. Сколько будем работать в районе цели? — спросил по внутренней связи Максут.

— А сколько можем?

— Ещё минут 30 можем, — моментально ответил Заварзин.

— Значит, минут 30 будем однозначно, — ответил я.

Предполагаемый район местонахождения колонны уже остался в 15 километрах позади. Вертолёт ведомого по моей команде выполнил отворот в сторону, чтобы пройти на восток. Так охватим больший район.

— 302-й, прошли 15 километров. Цели не наблюдаем на связь, — доложил ведомый.

— Понял. 003-й, 302-му. Результата нет. Остаток 700, — доложил я.

— Принял, 302-й. Надо найти. Цель важная. Задача от… «Песка» поступила, — ответил мне Каргин.

Позывной Игоря Геннадьевича я знал очень хорошо. Уж если от самого Сопина команда, то задача и правда серьёзная. Видимо, не какой-то караван с двумя пулемётами и деньгами перехватить надо.

Я отклонил ручку управления на себя, выполнив небольшую горку, чтобы осмотреть большую площадь. Тут же прильнул глазом к прицелу ночного видения.

Никаких признаков вокруг. Лунный свет прекрасно освещал сирийскую пустыню. А вдалеке было видно водную гладь большого водохранилища Эль-Асад.

— Может мы… спалились? — поинтересовался Максут.

— Местность здесь степная. Вертолёт можно услышать на большом расстоянии. Возможно, и затихарились где-то бандиты…

Я на мгновение прервался, чтобы присмотреться к странному движению. Похоже, мы что-то «нащупали».

Среди двух сопок в небольшой низине медленно двигались машины. Я начал снижаться, чтобы подлететь ближе.

— Вон они, — сказал я, отворачивая вертолёт в сторону.

Я выдержал пару секунд и вновь ручку управления отклонил от себя, поддерживая при этом высоту полёта рычагом шаг-газ. Скорость начала расти.

— На приборе 200. Заходим на горку? — спросил Максут.

— Точно так. Готовься считать.

— 302-й, 325му, стою в вираже до команды, — доложил Бородин.

— Подойдёшь, как «люстры» подвешу, — ответил я.

Скорость на приборе подошла к значению 250 км/ч. Достаточно, чтобы начать выполнять «горку» для нормального пуска осветительных С-8.

На пульте управления вооружением переключился на стрельбу только с левого борта. Перещёлкнул галетником тип вооружения на «НРС». Длинна очереди выставлена.

— Внимание, манёвр! — произнёс Заварзин по внутренней связи.

Ручку управления отклонил на себя. Вертолёт резко пошёл в набор. Меня слегка вжало в кресло, но перегрузки не ощущалось. Угол установил 15°, чтобы качественно отработать осветительными снарядами.

Скорость вертолёта падала. В кресло продолжало вдавливать сильнее от такого манёвра.

— Пуск! — скомандовал я и нажал на кнопку РС.

Вверх ушло несколько реактивных снарядов. Восемь осветительных ракет должно хватить, чтобы в достаточной степени осветить местность.

— Пять! — начал отсчёт до времени раскрытия Максут.

Через 15–20 секунд должны реактивные снаряды сработать.

— Ухожу… влево! — отвернул я вертолёт, чтобы уйти на повторный заход.

Тут по нам начали отрабатывать с земли. Были видны вспышки от разрывов, «пунктиры» от крупнокалиберных пулемётов и трассирующих патронов. Из последних сил решили боевики отбиваться от нас.

— Наблюдаю цель. В районе хребта 12 километров к северу от Аш-Шаир, — доложил я, продолжая отворачивать на обратный курс.

— 302-й, готов к выходу на боевой, — доложил Бородин.

— 325-й, готовься атаковать после меня, — сообщил я ведомому.

Ручку управления отклонил вправо. Крен на авиагоризонте подошёл к значению 45°, а правая педаль практически встала на упор.

— 15, — отсчитал Максут.

И тут всё вокруг начало вспыхивать. Загорелись факелы от осветительных снарядов. Тёмная степь в момент была освещена, а внизу отчётливо было видно колонну из нескольких машин.

Но времени у нас не очень много.

— 325-й, сразу за мной работай. Интервал 5 секунд.

— Понял, 302-й. Разворот на боевой. Работа «гвоздями».

— Пикируем, — сказал я по внутренней связи, продолжая выходить на боевой курс.

Место боя прекрасно освещалось, так что мы сможем выполнить пуск уже боевых С-8.

— Вижу цель! Переключаюсь…

Вытягиваю ручку управления на себя, выводя вертолёт из пикирования. Ми-24 начинает увеличивать угол, несясь к земле. В свете «факелов» от С-8 можно разглядеть, что земная поверхность уже достаточно близко.

Чуть меньше давлю на правую педаль, и вертолёт уже не стремится «клюнуть носом».

— Семь машин. Цель по курсу, — доложил Максут.

Я выдержал время и нажал на кнопку РС.

— Пуск! Ухожу влево! — ответил я, выпустив большую очередь ракет.

Тут же на земле начались взрывы, а в вверх поднялись столбы пламени. Две машины загорелись сразу, ещё одна перевернулась набок.

И тут же в нашем направлении полетели трассеры. Яркие пунктиры от пулемётов начали расчерчивать ночное небо. Снаряды били слишком близко.

— Рядом бьют, — подсказывал Заварзин, пока я выполнял резкий отворот.

В развороте показалось, что фюзеляж заскрипел. Кажется, что вертолёт рычит и сопротивляется манёвру, но поддаётся.

— Цель вижу. Пуск! — доложил ведомый и тоже атаковал колонну.

Прошло несколько секунд, и погасли факелы от С-8. Но взорванные автомобили теперь хорошо видны.

Я резко выполнил разворот и переключился на пушку. Быстро прицелился, дальность до цели расчётная.

— Атака! — нажал я на кнопку РС.

Гул и короткие удары последовали с правой стороны. Снаряды устремились к цели, и через несколько секунд внизу снова всплески огня.

А в эфире появился знакомый голос.

— 302-й, 003-му! Цель поражена? — спросил Виктор Викторович.

Ведомый повторил заход и тоже отработал по колонне. Более никакого движения не наблюдалось.

— Цель уничтожена, — доложил я.

— 302-й, вас понял. Вам задание закончить. Отворот на обратный.

— Принял.

Я выровнял вертолёт и направил его в район тени холмов. В зеркале заднего вида далеко позади ещё полыхали горящие машины.

После посадки накатила волна усталости. Мне даже показалось, что вертолёт сам выключался гораздо дольше обычного. Открыв дверь кабины и впустив холодный воздух, я старался уловить еле слышимое потрескивание вертолёта после выключения двигателей.

— Успешно? — подошёл ко мне бортовой техник.

— Цель поражена. Задача выполнена. А наша с тобой работа по-прежнему лучшая в мире, — улыбнулся я и медленно начал выбираться из кабины.

Максут сейчас вылез гораздо быстрее и подошёл ко мне.

— Командир, а это мы задачу разведки выполняли? Кого-то секретного уничтожили?

— Да. Настолько секретного, что сами не знаем, кого уничтожили, — ответил я, пожав руку Заварзину. — Иди отдыхай. Сегодня у тебя был трудный день.

Максут кивнул и забрал у меня снаряжение, чтобы отнести в комнату. Мне же предстояло пойти в зал управления, чтобы доложить Каргину о выполненной работе. Да и задачи направленца с меня не снимали.

— Спасибо, командир. И… с наступающим Новым годом!

Я взглянул на часы и обнаружил, что остался всего час до курантов. Заварзин ушёл, а техники так и остались работать на стоянке. Основная масса вертолётов уже подготовлена, но работы ещё много.

— Сан Саныч, задание выполнили. Разрешите получить замечания? — подошёл ко мне экипаж ведомого.

В тусклом свете видно, что лица у Бородина и Чёрного уставшие. Пятый вылет за сегодня, так что это нормально, когда «результат» отражается на лице.

— Всё хорошо. Отдыхайте, — отправил я парней в здание высотного снаряжения.

В это время среди вертолётов ходил и Батыров. Шевретовая куртка на нём расстёгнута, а на голове красовалась… фуражка.

Что Димон высматривал, заглядывая в лючёк в районе хвостового редуктора, трудно сказать.

— Дмитрий Сергеевич, в столь поздний час и на стоянке, — громко сказал я.

Батыров повернулся ко мне и подошёл ближе.

— Думал, что пока тебя нет, прослежу за вашим техсоставом, чтобы никуда не влезли, — улыбнулся Димон.

— Техсостав наш. Мы тут все одно целое. А своим ребятам я доверяю. Можешь их не контролировать, — ответил я и подозвал одного из инженеров.

После короткого разговора я отправил всех техников отдохнуть пару часов. Дежурная пара была подготовлена. Ми-8 для экипажа ПСО стоял в готовности, так что ребятам можно встретить Новый год за столом.

Спустившись с Батыровым на командный пункт, я вновь попал в рабочую атмосферу операции. Теперь правда двое сирийцев тихо дремали в креслах, а генерал Махлуф молча ходил вдоль карты и раздумывал над чем-то.

Виктор Викторович сидел за своим столом и отвечал кому-то по телефону.

— Да. Пара Клюковкина на земле. Так точно, он был крайний. Уничтожили. Смежники? — задался вопросом Каргин и посмотрел на Сопина.

Игорь Геннадьевич показал поднятый вверх большой палец, подтверждая наш успешный удар по колонне.

— Да. Спасибо, товарищ командующий. Обязательно передам.

При этих словах Каргин трубку повесил и переключился на меня с Батыровым.

— Генерал Чагаев всех поздравил. Прослушал информацию и сам для себя он сделал выводы, — добавил к вышесказанному Виктор Викторович.

Он встал со своего места и подал руку Батырову, а потом и мне.

— Сан Саныч, я желаю от себя лично тебе и твоим парням вернуться поскорее домой. В нашей общей победе никто не сомневается.

— Спасибо, товарищ полковник. А вам крепкого здоровья, — ответил я.

— Благодарю. По поводу тебя лично. Будем считать, что ты понял ценность приказа. Сегодня ночью отдыхай. А утром подменишь Дмитрия Сергеевича.

Я молча кивнул и посмотрел на Сопина. Он показал мне отойти с ним на перекур. Уже на выходе из командного пункта, Игорь Геннадьевич вновь рассказывал, какие мы крутые.

— Утром на рассвете полетим на осмотр места. Но по данным Казанова, уничтожили большое число наёмников. Они хотели уйти через границу с Турцией, судя по всему.

Ну вот! Снова будет возмущаться Каргин, что я не на рабочем месте на командном пункте.

— Захватить было сложно? — спросил я, заходя в беседку.

— Нереально. Они бы бились насмерть. Ты ведь представляешь, какой бы можно было скандал развернуть. Американцы и другие подданные западных стран участвуют в Гражданской войне в Сирии. Ещё и на стороне мятежников. Бомба! — сказал Сопин, доставая белую пачку с изображением советского пассажирского самолёта.

После этих слов я посмотрел на часы. Стрелкам оставалось несколько секунд до заветной полуночи.

— Ура! С Новым Годом! — услышал я громкий крик из здания высотного снаряжения.

Кажется, наступил новый 1985 год. Мы поздравили друг друга с Сопиным и ещё с минуту смотрели в сторону Пальмиры. Там сейчас Новый год для кого-то уже не наступит никогда.

— Знаешь, Сань, я вот чувствую, что всё изменится в этом году.

Мда, как же сейчас Игорь Геннадьевич прав. Всё сильно изменится в этом году с появлением одного человека на самом высоком посту в стране.

Утром вылеты продолжились с меньшей интенсивностью. Больше работала артиллерия, да и сами войска уже не гнали сломя голову по улицам Пальмиры. Зато мне в очередной раз не удалось побывать в роли направленца.

— Игорь Геннадьевич, ты больше никого из лётчиков не знаешь? — услышал я ворчание Каргина, когда вошёл на командный пункт для замены Батырова.

В зале управления было всё более-менее спокойно. Сирийцы продолжали мониторить обстановку, а Каргин её нагнетать.

— Виктор Викторович, эту задачу я могу доверить только лучшим. А у вас этих лучших зовут Батыров и Клюковкин. В каком порядке вам лучше знать, — отвечал Сопин.

— Замечательно. А вот и лучший! — увидел меня Каргин.

— Ну, не стоит так уж явно показывать мои сильные стороны, товарищ полковник, — ответил я.

— Ха-ха! В общем, к вертолёту, Сан Саныч. Подкинешь Игоря Геннадьевича и досмотровую группу на место уничтожения колонны. И сразу назад после осмотра, — предупредил Каргин.

Глава 7

К вертолёту мы вышли через несколько минут. По стоянке уже перемещались машины и личный состав.

— Здравия желаю! С наступившим! — поздоровался с нами один из инженеров, мимо которого я и Батыров проходили в направлении Ми-8.

Парень в это время ожидал машину АПА рядом с Ми-24.

— Спасибо! Взаимно! Отдохнули хоть немного? — спросил я у подчинённого, пожимая руку.

— Пару часов покемарили. Вы как, товарищ командир?

— Не лучше всех, но лучше некоторых. Ну, успехов, мужики, — оставил я инженера и ушёл следом за Батыровым.

Димон далеко не успел отойти, а остановился в паре десятков метров. За это время мимо него проехали на велосипедах двое техников. Увидев меня, они моментально «спешились», и вытянулись в струнку.

— Товарищ командир, с Новым годом! — поздравил меня один из них.

Возраст у этого техника был уже в районе 50. Ему не так уж и просто было перемещаться по всему аэродрому, вот и использовались велосипеды.

— Спасибо, Валерьевич! Как здоровье?

— Нормально. Нам бы… это… ещё бы где-нибудь АПА достать. У нас одна постоянно рядом с дежурной парой и экипажем ПСО стоит. Сирийцы неохотно дают, — сказал техник.

— Решим вопрос. Прилечу и поговорю с сирийцами.

— Спасибо, товарищ командир.

Вот так всегда, пройдёшь по стоянке и все проблемные вопросы можно узнать.

— Ну мы так с тобой и до завтра не взлетим, Сань, — прицокнул языком Батыров, когда я подошёл к нему.

— С народом нужно постоянно быть на связи. Чтоб сразу проблемы решать. Тебе бы тоже не мешало, — добавил я.

— У меня свои обязанности. Стану командиром, тогда и разберусь.

Причём насчёт командира Батыров сказал так, будто уже это дело решённое.

— Хм, я так понял, есть уже предметный разговор на эту тему? — улыбнулся я.

Димон посмотрел на меня и тоже расплылся в улыбке.

— После операции ожидаются перестановки. Наш контингент в Сирии никто выводить не собирается. Думаю, мы здесь надолго. В Москве все только «за» подобное развитие событий.

— Главное, чтобы «за» были здесь, — ответил я.

У вертолёта в полной готовности к вылету стоял Карим Уланов. Одет он был с иголочки, выбрит, подстрижен и широко улыбался.

— Товарищ командир, блоки подвешены, заправка полная, вертолёт к вылету готов, — доложил Сабитович.

— Молодцы. Всё как в Афгане? — спросил Батыров, крепко пожимая руку бортовому технику.

— Так точно, но хотелось бы поспокойнее, — посмеялись мы вместе с Каримом.

Димон шутку оценил, похлопав Сабитовича по плечу.

— Ждём пассажиров и летим, — сказал Батыров и пошёл осматривать вертолёт.

Я же остался на месте и посмотрев по сторонам. Карим полез во внутренний карман куртки и… достал маленькую упаковку печенья.

Бело-зелёная обёртка выглядела слегка помятой, но целостность сладостей нарушена не была. На упаковке был изображён медвежонок с огромными щеками. И кого-то этот персонаж мне сразу напомнил.

— «Калорийное». Угощайся, Саныч, — раскрыл Карим пачку и протянул мне.

— Спасибо. На Кешу Петрова похож, — указал я на медвежонка на упаковке.

— Иннокентий — медвежонок, каких мало. И добряк тоже. Пока пассажиров не видно, — подошёл к нам Батыров и тоже угостился предложенным печеньем.

Через минуту подъехал УАЗ вместе с Сопиным, а также «шишига». Игорь Геннадьевич был в зимней куртке поверх костюма «горка». Также, как и мы, Сопин не пренебрегал вероятностью возникновения «всякого случая» — трофейный «лифчик» и автомат были при нём.

С ним из машины вышел и командир сирийской бригады «Силы Тигра» Хасан Аль-Сухейль. Сирийский полковник поприветствовал нас и тоже не отказался от печенюшки.

— Игорь, даю грузовик фруктов, но мне нужна коробка этих сладостей. Организуешь? — улыбнулся Аль-Сухейль, съев печенье.

— Сделаем. В качестве подарка, — ответил ему Сопин.

Из кузова ГАЗ-66 выпрыгнули ещё несколько человек с оружием. Трое из них были сирийцами.

И одного я даже узнал.

— Садык, как дела? — поздоровался со мной сириец из «Сил Тигра», у которого я позаимствовал вчера прицел ночного видения.

— Отлично. Как сам?

— Как вы говорите, «как сало килограмм»⁈ — посмеялся я вместе с сирийцем и отдал ему элемент снаряжения.

— Именно так.

Мы быстро обговорили маршрут и порядок работы на месте уничтожения колонны. Уже через пятнадцать минут вертолёт оторвался от бетонной поверхности.

Вновь мы с Батыровым в одном экипаже. Как и раньше, в грузовой кабине Сопин и опять мы летим на осмотр какой-то колонны.

Во время полёта не мог я не напомнить другу о днях совместной работы в Афганистане. Удивительно, что и Карим Сагитович Уланов сейчас был у нас бортовым техником. В общем, старый экипаж полностью в сборе.

— Ностальгия? — спросил я у Димона, осматриваясь по сторонам с правого сиденья.

— Ещё бы. Осталось бы нам ещё на какую-нибудь площадку пыльную зайти, — ответил Димон.

— Не стоит, — одновременно сказали мы с Каримом, и тут же посмеялись.

Конечно, Димон уже давно не тот, что был в Афганистане. Страх ошибиться преодолён, а в действиях в полёте теперь больше уверенности.

Солнце только начало освещать сирийскую пустыню Вади-аль-Фаедж, а мы уже подлетали к месту уничтожения колонны.

Это была накатанная грунтовая дорога, на которой и застали врасплох противника. Рядом со взорванными машинами уже находились несколько человек, которые фотографировали и осматривали оставшееся содержимое в кузовах машин.

— На дорогу сядем? — предложил Батыров по внутренней связи.

— Не возражаю, — ответил я, осматривая площадку под собой.

Мы сделали круг вокруг сожжённых машин и начали заходить на посадку. Вертолёт быстро снизился и подошёл к земле. Пыль начала подниматься от воздушных потоков несущего винта, заслоняя весь обзор.

— Касание! Готовимся к выключению, — дал команду Батыров.

Пыль начала оседать, открывая вид на место уничтожения машин.

Лопасти ещё не успели остановиться, а Игорь Сопин попросил открыть сдвижную дверь и выпустить их. Карим встал со своего места, чтобы выйти в грузовую кабину.

Наши пассажиры выскочили на грунт и направились к сгоревшим машинам. После остановки лопастей, туда же собирались направиться и мы с Димоном и Каримом.

— Мне чёт не по себе, Саныч. Такое чувство, что на кладбище приземлились, — сказал Карим Уланов, вылезая передо мной из грузовой кабины.

— Примерно так и есть.

Я остановился перед дверным проёмом и поднял глаза на дорогу. В двух сотнях метров всё ещё дымилось — пикапы горели, и местами слышались хлопки — детонировали оставшиеся патроны. Над дорогой и правда висело ощущение кладбища. Ни ветра, ни звука. Только гарь и дым.

Только я вышел из вертолёта, как в нос ударил тяжёлый и едкий запах.

Пахло краской, железом, бензином, а также сгоревшей человеческой плотью. Вокруг множество гильз и обугленные куски машин. Земля вокруг была чернее ночи: места, где рвались наши ракеты, и сейчас держали тепло, словно костры.

Приблизившись к первой машине, я увидел, что Сопин беседует со старшим группы, которая первой прибыла на место. И это был наш старый знакомый Виталий Казанов.

Выглядел он бодро, хоть и несколько потрёпано. Судя по грязной одежде, новогодняя ночь у него прошла хуже, чем у меня.

— Мой друг! — картинно воскликнул Виталий Иванович, увидев меня.

— Да не дай Бог, — тихо сказал я, но Казанов меня не услышал.

Или сделал вид.

— Почему я не удивлён, что и вы здесь?

— С языка сняли. У меня к вам тот же вопрос.

— Это меня радует, что мы с вами думаем в одном направлении.

Виталий пожал мне руку, поправил висящий на боку автомат и начал осматривать машину рядом со мной.

— Смотрю, вы уже не хромаете, — сказал я, когда Виталий заглянул в кузов взорванного «Симурга».

— Знаете ли, некогда хромать. Составите компанию на осмотре? — сказал Казанов.

— Я так понимаю, что это был не вопрос.

— Мы с вами точно думаем в одном направлении.

Я молча кивнул.

Подойдя ближе к кузову взорванного пикапа, трупный запах сразу «ударил» в нос сильнее. Виталий залез в кузов, чтобы лучше рассмотреть тела.

Виталий склонился над одним из погибших и попробовал достать небольшой чемодан, который погибший накрыл рукой. Открыв чемодан, он обнаружил в нём только обгоревшие американские купюры.

Казанов отвёл взгляд в сторону, будто пытался что‑то понять.

— Это последний отряд Блэк Рок, который находился в Сирии, — сказал он.

Казанов медленно поднялся, отряхнул ладони. Его лицо было жёстким, но голос ниже обычного.

— Что это значит? «Солдаты удачи» сдались и решили уйти из Сирии?

— Думаю, есть причина. Это не просто «солдаты удачи». Они инструмент длинной руки наших… западных партнёров, — ответил Виталий и спрыгнул на землю.

Странно, что Казанов именно «партнёрами» назвал западные страны. В эти годы ходило выражение «вероятный противник».

Я молчал, идя рядом с Казановым. Слова тонули в этом запахе, где каждое дыхание напоминало, что смерть здесь общается напрямую, без переводчиков.

Мы ещё долго ходили среди обломков, проверяли оружие, считали погибших.

Я посмотрел как ведёт себя Казанов. Он шагал молча, обходя груды металла. Его лицо было каменным, но я видел, как он медленно втягивает воздух, не решая глубоко дышать носом.

Один пикап стоял на брюхе, двери были оторваны. В кузове разорвало боекомплект.

Трупы лежали повсюду. Одни обугленные, другие с застывшими глазами, глядящими в пустое небо. У одного боевика разорвало грудь так, что позвоночник белел наружу. У другого не было головы, только тёмное месиво на плечах.

Казанов шёл чуть впереди меня и внимательно всматривался в тела погибших боевиков, которые ещё можно было опознать.

— Вы опасный человек, Саша. НАРов не пожалели, — тихо сказал Казанов, присаживаясь рядом с одним из погибших.

Судя по всему, это один из наёмников. Гадать тут нет смысла — темнокожих в Сирии нет.

— Мы сделали по два захода. Не так уж много мы и выпустили, — ответил я.

— Вы это расскажите ему. И ему. Ну и остальным, — покачал головой Виталий Иванович.

— Не понимаю к чему вы клоните. Я выполнял приказ. Или мне нужно было его нарушить и их пожалеть?

— Нет. Я на вашем месте ещё бы добавил. Преступления, которые творили эти наёмники, не попадают под понятие преступлений, — сказал Виталий.

Казанов остановился и рассказал, что наёмники в Сирии замешаны в похищениях, изнасилованиях и грабежах.

— И всё это Блэк Рок?

— Да… ну, почти. Как и везде, есть часть людей, с которыми можно разговаривать. Но лучше с заряженным пистолетом у их головы. Так люди сговорчивее.

Вдруг Казанов остановился и присел на корточки возле одного тела. Я подошёл ближе.

На первый взгляд передо мной такой же мёртвый наёмник, как и остальные. Молодой, обгоревший камуфляж, разбитый бронежилет. Только форма не та. Не сирийская и не рваное шмотьё боевиков. Тёмный, плотный материал, остатки нашивок. А возле пояса нож и сорванный шеврон.

— Знаешь, что это за нож? — показал Казанов на пояс погибшего и взял в руки нож.

Узкий обоюдоострый фосфатированный клинок имел интересный «отпечаток большого пальца» для ориентирования ножа параллельно земле, что было важно в применяемых ещё в начале века техниках ножевого боя. Гарда закрыта со стороны рукояти толстой кожей для смягчения удара и предотвращения контакта руки с металлом в морозную погоду.

Я не особо разбирался в ножах, но этот знал.

— V-42 Стиллет.

— Да. Его создали в интересах американо-канадского спецподразделения, которое потом проводило диверсионные операции в немецком тылу во времена Второй Мировой. И таких ножей было сделано немного.

Он перевернул тело, и под курткой показалась пластина бронежилета с выбитым логотипом. А ещё через разорванную ткань на плече парня была татуировка с эмблемой Блэк Рок.

Но главное — лицо. Парень был молод. Слишком молод для озлобленного «пса войны» и «солдата удачи».

— Так-так-так. А вот этого мы зря убили, — тихо сказал Казанов.

— Иваныч, почему зря?

— Оу, я вслух сказал? Лучше нам было бы взять его живым. Не бери в голову, Саша. В любом случае, по каждому из этих наёмников «плакала» высшая мера.

На этом наш осмотр был завершён. Какая-то недосказанность в словах Казанова присутствовала. Но у него это профессиональное — говорить ровно столько, сколько нужно для дела.

В следующие несколько дней рутинная работа по поддержке сирийцев в Пальмире продолжилась. В день на каждого из моих подчинённых приходилось по несколько вылетов. Главное, что нет потерь. Все возвращаются на базу и готовятся к новым вылетам.

Наконец-то, Каргин смог позволить себе несколько часов в день поспать, оставляя то меня, то Батырова за главного.

Вот и сейчас, Виктор Викторович отправился в комнату, чтобы прилечь на кровать и отдохнуть. Я же продолжил его дело и контролировал работу группировки, которая выполняла задачи в районе Пальмиры.

— Господин Искандер, у вас борт летит сюда с восточного сектора. С нашими людьми, — подошёл ко мне сирийский полковник, сидящий в нескольких метров от меня на командном пункте.

— Есть такой. Что-то случилось?

Ми-8, командиром которого был Могилкин, летел с окраины Пальмиры под прикрытием пары Ми-28. Эти две машины недавно вернули в строй и теперь используют по полной.

Я как раз налил себе чай и вернулся на рабочее место. Ещё даже глоток не успел сделать.

— Нет. Мы просто контролируем. Там же полковник Аль-Сухейль. Ему сегодня в Дамаске нужно быть. Героя Республики сам Верховный главнокомандующий будет вручать.

— Солидно, — кивнул я.

— Давно у вас хотел спросить. Вы ведь тоже Герой Республики. Каково это?

Даже и не знаю, что ответить этому сирийцу. По сути, награда — признание того, что твоя работа и действия оказались нужными в определённый момент времени.

Но ты же был не один.

— Почётно и, в определённой степени, честь. Но любую награду нужно делить на множество человек. Я, как лётчик, лишь «наконечник копья».

Сириец кивнул, а потом слегка напрягся. Как и я.

— 501-й… 501-й, тяжело управляется. Площадку наблюдаю. Сажусь, — услышал я в динамике голос Могилкина.

— 501-й, понял. Попадание с земли? — запросил у Петруччо руководитель полётами, но он не ответил.

Пара секунд молчания и в эфире появился Хачатрян, экипаж которого и прикрывал Могилкина.

— 501-й, сел. Борт норма. Встаём в круг. Нужна команда техпомощи.

О воздействии с земли Рубен не доложил. Я дал команду оперативному разбудить Каргина, а сам вызвал экипаж ПСО. Виктор Викторович выбежал в одной майке из комнаты и был взволнован.

— Так, что тут? Где упал?

— Товарищ полковник, он сел. Борт норма, пассажиры тоже. Его сверху прикрывают. О воздействии с земли не докладывали.

— Ага. Понятно, что… а что тогда могло случиться? — потирал глаза Каргин, присаживаясь на стул рядом со мной.

— Может неисправность. Сейчас выясняем что нужно. Отправим туда команду техпомощи.

Я посмотрел по карте, где приземлился Могилкин. Это всего в 10 километрах от древней Пальмиры, сразу за горным хребтом Джебель-Нейсер.

— Может свои?

— Днём не различить тройку вертолётов в воздухе сложно. Да и откуда у мятежников вертолёты, что их могут спутать, — ответил я.

На командный пункт вошёл Батыров и мой заместитель по инженерно-авиационной службе Гвоздев.

— Дмитрий Сергеевич, бери команду техпомощи во главе с товарищем майором и туда, — распорядился Каргин, подавляя большой зевок.

— Разрешите мне тоже. Всё же, мои подчинённые, — спросил я, и Виктор Викторович кивнул.

Только я встал с места, как Каргин остановил меня.

— Саныч, а ты опять чай не успел попить?

— Да. Угощайтесь.

— Ага, только он у тебя несладкий. Пойду кину рафинада.

Вот так я в очередной раз подал заместителю командира корпуса чай. Практически в постель.

Через полчаса мы уже подлетали к месту вынужденной посадки. Сделав небольшой круг над местом приземления, я уже понял суть проблемы и почему Петруччо пришлось преждевременно сесть.

— Сан Саныч, Каргин будет недоволен, — перекрикивал шум двигателей Гвоздев, нагнувшись ко мне.

— Определённо.

Зам по ИАС с первого взгляда на место посадки понял, в чём причина. Одно радует, что вертолёт восстановить будет несложно.

После посадки я сразу вышел из Ми-8 и направился в сторону аварийного борта. Вертолёт тихо и мирно стоял на ровной площадке. Лопасти несущего винта слегка покачивались, а рядом столпилась группа сирийского спецназа во главе с полковником Аль-Сухейль.

— Мир вам, аль-каид! — поприветствовал он меня, и мы крепко пожали друг другу руку.

— И вам мир, Хасан. У вас без травм?

— Всё отлично. Ваш лётчик оперативно выполнил посадку. Такой скрежет был на борту. Я уж подумал, винты сейчас отлетят.

Я кивнул и обратил свой взор на вертолёт. Сверху от втулки несущего винта тянулись длинные провода линий электропередач. Они же лежали и за вертолётом, а вдалеке стояли и два покосившихся столба.

Судя по всему, Петя Могилкин решил либо в Чкалова сыграть, либо слишком увлёкся полётом на предельно малой высоте.

Хорошо ещё, что Аль-Сухейль не сильно вдаётся в причины аварийной посадки. Зато в них будет вдаваться Батыров.

Димон подошёл к нам и взглянул на вертолёт.

— Ну это… хреново, товарищ майор, — сказал он мне.

— Вижу.

— Господин Аль-Сухейль, мы сейчас выполним осмотр, и за вами прилетит другой борт, — сказал Батыров.

Полковник поблагодарил нас и ушёл к своим подчинённым.

А мы с Димоном пошли к… своим. Могилкин как раз поправлял форму, чтобы доложить нам, как полагается.

— Главное, что все целы. В причинах разберёмся, — сказал я.

— Ты уж потрудись. Но мне уже всё понятно. Намотал провода на винт. Хотел повыламываться. Что за мальчишество! И это, когда ещё немного и Пальмира будет взята окончательно.

Я остановился и посмотрел на Батырова.

— Ты чего вскипаешь? Разберёмся с Петруччо по всем статьям. Давай сначала его послушаем.

Димон выдохнул и кивнул. Такое ощущение, что эту аварию на него повесят сейчас.

Я первым подошёл к Могилкину и его экипажу, пока Батыров обходил вертолёт с разных сторон.

— Все целы? — спросил я, пожимая каждому руку.

— Так точно, — сказал Петя и начал выпрямляться передо мной.

— Давай без помпезности. Как всё было?

Могилкин не сразу, но рассказал. Как я и предполагал, молодой лётчик поверил в себя и летел уж слишком низко в тех местах, где этого ситуация не требовала. В итоге, аварийная посадка и минус два столба линий электропередач.

— Понятно. Короче, «намотался» ты Петруччо на сдачу зачётов и «орбиту» дежурства, — сказал я.

Судя по выражению лица Могилкина, он согласен с этим.

— И вы тоже. Работу я вам найду, — указал я на членов его экипажа.

В этот момент подошёл и Батыров. Петруччо выпрямился снова и приготовился к докладу.

— Товарищ подполковник, старший лейтенант Могилкин, командир вертолёта 3-й эскадрильи…

— Да хорош уже! Рассказывай, как это понимать, Могилкин⁈ — перебил его Батыров, который вновь включил режим «начальника».

Судя по голосу ещё и на повышенных оборотах.

В голосе Димона слышались нотки надменности и пренебрежения к Петруччо.

— Кхм! — громко прокашлялся я, давая понять Батыров, что надо поумерить пыл.

— Заболел, Сан Саныч? — спросил он у меня.

— Нет. В горле запершило.

Похоже, что намёк Димон не понял и продолжил наседать на Петруччо.

— Вот так вы к полётам готовитесь, Могилкин. Всё тяп-ляп и никакой прилежности. Чуть людей не убили. Ладно себя не жалеет. Но хоть бы о вертолёте дорогущем и пассажирах вспомнили. А ещё на орден вас подали! Это ж надо такой бездарностью оказаться! Руки точно из нужного места у тебя растут⁈

Ну это уже слишком!

— Товарищ подполковник, разрешите вас на одну минуту, — громко сказал я.

— Что⁈ — продолжал Димон быть «в образе».

— Отойдёмте в сторону, — повторил я.

Батыров слегка встрепенулся и ушёл со мной. Только мы отошли на нормальное расстояние, я продолжил разговор.

— Значит так, Дмитрий Сергеевич. Могилкин и его экипаж — мои люди. Согласен, что ошиблись. Значит, будут отвечать. Но оскорблять их я даже тебе не позволю. Себя вспомни! — сказал я, слегка ткнув пальцем в Батырова.

— Что я должен вспомнить?

— Всё! — чуть громче сказал я.

Глава 8

Ремонта пришлось ждать до самого вечера. Солнце ещё не успело сесть, как я и лётчик-штурман из экипажа Могилкина заняли места в кабине.

— Запускаемся, — дал я команду, и бортовой техник приступил к процедуре запуска.

Винты раскрутились, двигатели вышли на расчётные обороты.

— Внимание, взлёт, — проговорил я по внутренней связи и начал отрывать от пыльной площадки вертолёт.

Ми-8 качнуло из стороны в сторону, нос слегка повело, но ничего критичного.

— Ровнее-ровнее, — проговаривал я про себя, удерживая вертолёт на висении.

Вертолёт завис над земной поверхностью, поднимая клубы пыли и маленькие камни вверх. Пора и разгоняться.

— Пошли в разгон, — сказал я по внутренней связи и начал медленно отклонять ручку управления от себя.

И вновь вертолёт начал стремиться к скольжению. Такое ощущение, что подо мной ленивый конь, которому сегодня надоело галопом бегать.

— Тифор-старт, 302-й, взлёт с площадки произвёл. 150 метров занял. Курсом на «точку», — доложил я в эфир.

— Вас понял. Борт порядок, 302-й? — запросил меня Каргин.

Его голос было нетрудно узнать.

— Порядок. Полёт… спокоен, — ответил я.

На меня посмотрел лётчик-штурман с некоторым удивлением. Бортовой техник же просто замотал головой.

— Чего кислые? Как будто первый раз вертолёт ломаем, — спросил я у ребят.

— Думаем что дальше. Какое наказание будет, товарищ командир? — спросил у меня правак.

— Узнаете. Все по шее получите. Командир ваш чуть больше, разумеется, — ответил я.

После посадки на базе, к вертолёту уже подбежала команда техников выслушать замечания по матчасти. Всё рассказав Гвоздеву, я подозвал к себе Могилкина и отвёл его в сторону.

Сняв шлем, я достал из кармана кепку и надел её. Начинало холодать, а с мокрыми волосами на улице было некомфортно.

— Товарищ командир, я всё понял. Такого… — начал говорить Петруччо, но я его перебил.

— Ничего ты не понял, Могилкин. Тебе пока слова не давали. Поэтому слушай, а лучше записывай, — сказал я, всматриваясь в глаза парня.

Петруччо понял мои слова буквально и… достал наколенный планшет, чтобы сделать записи.

— Я готов, — ответил Могилкин.

— Ни хрена ты не готов. У тебя в грузовой кабине люди и с тобой экипаж рядом. Ты командир и отвечаешь за личный состав. Они тебе верят и уверены, что ты их доставишь домой. Но ты решил превратить боевой вылет в тренировочный. Пройти над землёй как можно ниже, при этом не зная препятствий на маршруте, так?

Петруччо кивнул и убрал в карман планшет.

— Так точно, товарищ командир.

— Если не требует ситуация, ты должен лететь на расчётной высоте. Или ты думаешь, что старший штурман просто так выдаёт маршруты?

— Никак нет. Не просто так. У него ж голова побольше моей.

Я сделал шаг к Могилкину и положил руку на его голову.

— Да одинаковые у вас «скворечники». Содержимое только немного отличается.

Справа от меня показался лётчик-штурман Могилкина. Однозначно он стоял за одним из вертолётов и подслушивал.

— Сюда иди, Игорёшка, — подозвал я парня.

Правак у Могилкина — «Игорёшка». Невысокий, круглолицый и с огромными глазами. Его зовут уменьшительно ласкательным именем все.

— Товарищ командир, прибыл по вашему указанию.

— А ты куда смотрел? Столбы чего не увидел? Почему не сказал, что слишком низко идёте? Или ты из тех, кто следует принципу — «наше дело правое — не мешать левому»⁈

— Никак нет. Я…я не заметил, — ответил Игорь.

— Два столба в пустыне среди холмов и не заметил? На ВЛК у меня поедешь внеочередное. Причём с самым полным обследованием. Узнаешь, по какому случаю лётчикам на окошко цветочки приносят во время стационара.

Молодые ребята переглянулись и вопросительно посмотрели на меня.

— Чего смотрите⁈ Ты, Могилкин, через два часа заступаешь на неопределённое время на командный пункт. Там полковник Каргин уже устал. Даже чай себе сделать не успевает, вечно мой допивает.

Парни не сдержали улыбок, но мне пока было не до смеха.

— Отставить ржать. А ты, Игорёшка, с этого дня бессменный дежурный по расположению нашей эскадрильи в здании высотного снаряжения. Ферштейн?

— Так точно, — хором ответили парни.

— А теперь исчезли, пока я ещё сильнее не разозлился. И… снаряжение моё прихватите.

Отдав ребятам шлем и автомат с жилетом, я направился на командный пункт. Уже представил себе, как будет «радоваться» Каргин моему докладу. Для себя же я сделал вывод, что главная цель на первом этапе разбирательства достигнута. Люди и вертолёт цел. С Ми-8 сейчас поработают техники, и он будет ещё целее.

На командном пункте была небольшая суета со стороны сирийцев. Они собирали доклады о состоянии дел в Пальмире и куда-то постоянно звонили.

Виктор Викторович — заместитель командира смешанного авиационного корпуса, сидел на своём месте и уже слушал другого «свидетеля» последствий аварии Ми-8.

— Безрассудство! Полная безответственность. Высшая степень безалаберности. Совершенно не понимает, что такое безопасность… — не унимался Димон Батыров.

— Сергеевич, ну ты прям любитель слов на «без», — покачал головой Каргин, и жестом подозвал меня.

Как только я подошёл ближе, он немного смягчился и сменил тон.

— Я уже не говорю, что этот Могилкин Сан Саныча подставил. И это в то время, когда командование дало указание представить весь личный состав к награждению, — разводил Димон руками.

— Этот эпизод не повлияет на награды, — сказал я, но Каргин прицокнул языком.

— Как знать, Сан Саныч. У командования может быть другое мнение. У меня, например. Вот Могилкин, он чей? — спросил меня Виктор Викторович.

— Свой собственный, товарищ полковник, — ответил я.

Батыров не сдержал улыбку, а Каргин шутку оценил по-своему.

— Ты мне тут «Простоквашино» не цитируй. Твой ведь подчинённый, авиационный хулиган? — спросил у меня Виктор Викторович.

Я выдержал паузу и решил, что надо говорить прямо, а не играть в вопросы и ответы. Намёк мне становится понятен.

— Товарищ полковник, Могилкин — мой подчинённый. Отвечаю за него я. Нарушил ли он правила полёта? Нарушил. Надо ли это дело пресечь на корню? Надо. Но не нужно его макать лицом в грязь и не давать умыться. Мы так можем лётчика потерять.

— Хорошие слова. А что насчёт тебя? Твоя вина в этом тоже есть. Почему ты именно ему доверил, а не другому? — ехидно улыбнулся Каргин.

Что-то не нравятся мне намёки Виктора Викторовича. Как будто виноватого пробует из меня сделать. Судя по выражению лица Батырова, он тоже удивлён подобным разговорам.

— Потому что старший лейтенант Могилкин по всем видам упражнений подготовлен. И не вами ли он отмечался два месяца назад в лучшую сторону?

Тут Виктор Викторович стал серьёзнее. Он наверняка помнит, когда перед большим числом лётчиков хвалил Петруччо за посадку с отказом рулевого управления.

— Помню. Ну… раз всё более-менее, то ограничимся отстранением от полётов и сдачей зачётов. Месяца хватит? — спросил Каргин.

— Вполне. Мы его ещё дополнительной работой нагрузим, — поспешил с ответом Батыров.

— Не сомневаюсь. Кстати, сегодня на ночь задач нет. Держите в готовности дежурную пару и экипаж ПСО, а завтра утром уже уточнимся. Отдыхайте, — отпустил нас Каргин и пошёл к чайному столику за ароматным напитком.

Так уж получилось, что именно сегодня старый Новый год. К сожалению, Новый год мы все встретили в поте лица, под гул двигателей и с запахом керосина. Вот и было принято решение немного расслабиться сегодня.

Вечером представилась возможность посидеть за столом всем составом. Вертолёт Ми-8, который сегодня намотал провода, к этому времени восстановили, а Виктор Викторович на командном пункте перестал ломать шариковые ручки и простые карандаши от злости, поскольку я ему отправил в помощь Могилкина.

Заместитель командира корпуса даже позволил мне ненадолго отлучиться на вечерний «курултай», оставив Петруччо за себя.

Вечер в Тифоре сегодня весьма был прохладным, но с нашей точки зрения, по‑домашнему тёплым. В нашей комнате в здании высотного снаряжения пахло всем сразу. Только что пришедшие с вертолёта Бородин и Чёрный слегка пахли авиационным керосином, а табачным дымом, кажется, пропахли все. В то же время в комнате стоял аромат сирийских пряностей и апельсиновой кожуры. В углу, словно из другой жизни, стояла фанерная ёлка, облепленная самодельными гирляндами из фольги.

Столы сдвинули в один ряд, чтобы весь лётный состав мог разместиться.

— Кто в чём. Надо форму одежды определить, Сан Саныч, — задался вопросом Батыров, увидев, как Заварзин присаживается за стол в футболке.

— Мы не на официальном мероприятии. Всё по-походному, Дим, — тихо сказал я, присаживаясь на своё место.

Кто-то сидел в расстёгнутых комбинезонах, кто-то в рубашке, кто-то в майке. На столе — пёстрая смесь Советского Союза и Востока. Банки тушёнки и селёдка в масле, хлеб и лепёшки, несколько баночек с огурцами и квашенной капустой из посылок. А рядом — дары сирийского рынка из соседнего города Эль-Карьятейн: ярко‑оранжевые мандарины, гранаты, инжиры, оливки с перцем и миска томатов.

Звездой вечера был Иннокентий. Он выписался из госпиталя и был готов уже сегодня приступить к полётам.

— Мужики, ну скучно в госпитале. Порядок такой, что хочется где-нибудь намусорить. Меня там только что не целовали в самую ж… жестяная банка⁈ — воскликнул Кеша, увидев на столе популярную на Западе газировку в красно-белой банке.

Удивительно, насколько радуется Петров. Мне, видевшему не только этот сладкий напиток в большом количестве, иногда сложно понять, как во времена дефицита мои товарищи ценят столь простые вещи.

Гул голосов стоял как в школьной столовой. Старший лейтенант Чёрный из экипажа Бородина горячо доказывал Заварзину, что «Динамо» из Минска сильнее «Спартака» и что Платини — футболист десятилетия. Его тут же перебивал Игорёшка, стоявший насмерть за красно‑белых.

— Погодь, вы только в позапрошлом году чемпионами стали. А «Спартак» — сила!

— Народная команда, — вторил ему Заварзин.

С другого конца стола вспоминали песни. Один вытягивал строчку Высоцкого, а другой усмехался, мол, скоро все будут слушать «Кино», вот увидите.

— Азартно спорят, но без злости, — улыбался Батыров.

— Эта энергия означает живых, настоящих людей, — ответил я.

В комнату вбежал Могилкин. Его застолье проходило на командном пункте рядом с Каргиным.

— Командир, я в туалет отпросился, только чтобы с вами посидеть, — улыбнулся Петруччо.

— Вот видите, Дмитрий Сергеевич. Это называется смекалка, — улыбнулся я.

— А по-моему самовольное оставление боевого поста, — возмутился Батыров, но я решил обстановку разрядить.

Быстро поднял бокал с соком и объявил второй тост.

— Товарищи, буду краток. Предлагаю выпить за победу и возвращение с ней домой. А в Сирии оставить мир и процветание. Ура!

Все поднялись и после чоканья выпили. Могилкин же быстро перекусил, обмолвился парой фраз с парнями и убежал. Туалет вечным не может быть.

— Девушку видел сегодня на рынке. Красавица, комсомолка, спортсменка… ну я уже забыл, как мне ещё её похвалить. Шла с корзиной апельсинов, так вся улица на неё оборачивалась! А я такой иду и на неё не смотрю. Ну вид делаю, что в сторону, — рассказывал Ибрагимов, который с Хачатряном сегодня ездил за продуктами.

— Это на рынке? А ты видеомагнитофоны там не видел, — тут же отозвался Заварзин.

Я помню, что он очень хотел приобрести себе.

— Ай, слушай, я на девушку смотрел. У неё такие… глаза большие были, что платье чуть не порвалось. Но был магазин с электроникой. Завтра поедем и купишь.

— Отлично! — обрадовался Максут.

Я больше молчал, чем говорил. Слушал, отмечая каждую интонацию. Вот Кеша заливается смехом громче всех. А у старшего штурмана взгляд всё время метался к мандаринам.

— У меня дочери любят их. Прям не могут без апельсинов и мандаринов, — улыбался он, рассказывая, что недавно получил из дома письмо.

Ну а холостяки всё думают о девках и шумят громче всех, чтобы не показать зависть к семейным.

— Вот она! Мне говорили, что она в Афганистане была. Смотрите, она в интервью и говорит об этом, — передавали ребята из рук в руки журнал «Советский экран».

Где они его тут достали, понятия не имею. Возможно, притащили с собой из Хмеймима.

— Да чтоб я Арарат руками двигал! Вы это видели⁈ — вскочил Хачатрян, тряся журналом перед парнями.

Вроде бы прошло всего два тоста, а так разгорячился сын армянского народа.

— Рубенчик, обороты убавь и не подскакивай, — тихо сказал я, а то Батыров уже напрягся и собирался перейти в режим «начальника».

— Командир, тут такое, что я мамой клянусь, забыл все русские предложения. Это же вы! — протянул он мне раскрытый журнал.

На нескольких страницах было напечатано интервью актрисы, которую назвали лучшей в прошлом году.

— Сан Саныч, а ты хорошо смотришься на этой фотографии, — показал Батыров на снимок в центре страницы.

Когда-то в Баграм прилетала группа актрис, и эта девушка была среди них. Я её хорошо запомнил. Мы тогда даже сфотографировались рядом с вертолётом.

— Мне она говорила, что служит в театре Ленинского комсомола, — улыбнулся я, смотря на фото актрисы.

Пожалуй, из всех тех дамочек, она была самая утончённая. Лучезарный взгляд и ощущение такое, что эта девушка всегда улыбается. Ну и бирюзовый блеск её глаз виден даже на цветной фотографии.

— Ну, я просто ей показал Ми-24, — ответил я, передавая журнал обратно.

— Ооо! — протянули все в комнате.

— И как? Ей понравилось? — улыбнулся Димон.

— Товарищ подполковник, а кому может, не понравиться кабина легендарного «шмеля», — ответил я.

Пару минут все меня расспрашивали об этой актрисе. Кроме как о касании её ягодиц и поцелуя в щёку и рассказать-то и нечего.

— Как думаешь, Тося увидит фото в журнале? — спросил Димон, закусывая огурцом.

— Конечно. Но, это было до наших серьёзных отношений. Так что проблемы будут минимальные.

— Но они будут, — посмеялся Батыров.

— Не думаю. Она у меня хорошая девочка. Всё понимает.

Димон кивнул и задумался, приложив руку к нагрудному карману. Я видел, что там он носит с собой письмо от жены Светланы. Кажется, сейчас он вспомнил о доме.

— Попрошу налить, товарищи, — объявил Димон.

Именно сейчас должен состояться третий тост. Поэтому в комнате затихло. Было слышно только тяжёлое дыхание соседствующих со мной товарищей и дуновение ветра за окном.

Все быстро налили и встали. Можно в эти минуты думать о чём угодно, но мысли всегда проносят тебя по волнам памяти. И ты вспоминаешь имена и видишь лица тех, за кого этот тост пьётся.

— Итак, тре… — начал говорить Димон, но оборвался на самом главном моменте.

Дверь в комнату открылась. Я резко повернул голову и подумал, что «залётчик» Могилкин вновь отпросился в туалет и прибежал к нам.

Однако, на пороге комнаты появился другой человек. Седой, с большими усами и усталым взглядом. Он был одет в потёртую шевретовую куртку, которая была полностью расстёгнута. Ночной гость медленно подошёл к столу, аккуратно ступая по затёртому линолеуму.

Генерал армии Чагаев Василий Трофимович каким-то непостижимым образом оказался на нашем вечере. Хотя, он же командующий ограниченным контингентом. Может ездить когда, куда и сколько нужно.

— Третий? — тихо спросил Василий Трофимович.

— Так точно, — кивнул Батыров.

Я быстро сообразил и поставил перед генералом пустой стакан. Димон «запустился» чуть позже, но сумел налить Чагаеву.

— Полный, Дмитрий Сергеевич — подсказал командующий Батырову, когда тот сначала налил только половину гранёного стакана.

Когда Димон закончил, генерал Чагаев взял стакан и окинул всех суровым взглядом. Но чувствовалось, что он смотрит на каждого с уважением.

— За всех, кого с нами нет, — сказал генерал и поднёс стакан к губам.

Все молча выпили, а через несколько секунд по столу застучали стаканы и рюмки, которые опустили собравшиеся.

Чагаеву предложили закусить, но Василий Трофимович поблагодарил и отказался. Пока что никто не садился.

— Спасибо вам всем. Вы достойно и с честью исполняете свой интернациональный долг. Всех с наступившим Новым годом! Желаю, чтобы в следующий раз вы его встретили дома, с родными и близкими.

Генерал прервался и вновь посмотрел каждому в глаза. Но есть ощущение, что он не всё ещё сказал.

— Сирийские войска взяли Пальмиру. Боевики сдались, — громко сказал Василий Трофимович.

Все шумно загудели, а Чагаев пожал руку Батырову и мне.

— Завтра будьте готовы вылететь в Пальмиру. Мне нужно осмотреть Древний город. Не провожайте, — сказал генерал и направился к выходу.

В дверях его уже ждал Каргин. Пропустив Василия Трофимовича, он замахал на нас кулаками.

Утро после нашего праздника выдалось привычно-сухим и ветреным для сирийской пустыни. Ми‑8, на котором бортовым техником был Уланов, подготовлен к вылету. Я и Димон стояли рядом со сдвижной дверью и ждали появления начальства.

— Сань, а что ты с Кристиной Чагаевой не поделил? Батя у неё серьёзный. Жизнь бы у тебя удалась с ним, — рассуждал Батыров.

— Ты мне предлагаешь на Кристине или на генерале жениться? Не вижу связи.

— Ну ладно тебе. Прям всё так у вас не сложилось с этой Кристиной?

— Разошлись левыми бортами. И я этому рад. У меня есть та, к которой мне домой хочется возвращаться каждый день и просыпаться в одной постели, — ответил я.

Чагаев и ещё несколько человек появились через несколько минут. Генерал поприветствовал нас и дал команду запускаться.

После взлёта и сбора всей нашей группы, мы взяли курс на Пальмиру. Рядом нас прикрывала смешанная пара Ми-28 Хачатряна и Ми-24 Бородина. Ребята проверенные и надёжные.

Двигатели гудели ровно, а вибрация практически не ощущалась. Весь мир снаружи представлялся то переливами песка, то острыми силуэтами холмов.

Карим периодически заглядывал в грузовую кабину вертолёта, чтобы посмотреть на пассажиров.

— Никакой важности, никаких парадов, — громко сказал он мне на ухо.

Я выглянул через плечо Уланова и увидел генерала. Василий Трофимович сидел у иллюминатора. На нём была та же потрёпанная кожаная лётная куртка, старая кепка вместо фуражки и простые, потёртые берцы. Ни орденов, ни блеска. Его можно было принять за обычного офицера в звании не выше подполковника, если не знать в лицо. Он молчал и вращал в ладонях спичечный коробок.

— Устал генерал. Ни пустыня, ни древние руины уже не производят на него впечатления, — произнёс Димон и показал мне жестом на часы.

— Через десять минут будем на месте, — коротко сказал я.

Древняя Пальмира появилась резко, словно из зыбкого марева. Колонны и арки светились белым камнем под утренним солнцем. Было видно, как среди развалин перемещаются небольшие группы солдат.

Выполнив по команде Чагаева проход, я заметил несколько бронетранспортёров и сирийские «уазики». А по периметру перемещались пикапы с пулемётами в кузовах.

— Давайте на посадку, — громко сказал Чагаев, который во время прохода сидел на месте Уланова.

Через пару минут Ми‑8 коснулся площадки недалеко от каменных останков древнего храма. В воздух поднялась песчаная буря и через несколько секунд начала оседать.

Карим открыл сдвижную дверь и Чагаев первым ступил на землю. Местные офицеры в касках и с кобурами двинулись навстречу. Рядом с ними был и командир «Сил Тигра» Аль-Сухейль.

Мы выключили двигатели и вышли из вертолёта. Первым делом я прикрыл глаза рукой. Солнце било прямо в лицо, слепило так, что мир вокруг расплывался.

Пока генерал неспешно шёл по руинам и оставшимся частям колоннады, я смотрел по сторонам.

— Красиво и волнительно, — произнёс за спиной Батыров.

Впереди огромные белые колонны, арки, изломанные временем стены. Всё это — древняя Пальмира.

Я зашагал по песку и подошёл ближе к одной из колонн. Над головой гудели два вертолёта, которые прикрывали нас с сверху.

Я сделал ещё один шаг и чуть было не наступил на обломок барельефа. Я наклонился и поднял его. На первый взгляд ничего особенного.

— Что нашёл, Саш? — подошёл со спины Димон, и я показал ему обломок.

— От барельефа, — сказал я.

— Серый кусок, потрескавшийся. На поверхности какие‑то старые царапины, может, остатки узора. Что в нём особенного? — спросил Батыров.

Я улыбнулся и посмотрел на Батырова.

— Особенного? Этот серый кусок ведь лежит здесь сотни, а может, тысячи лет. Когда-то его держал человек, у которого были свои заботы. Такие же как и у тебя и меня — построить дом, поднять детей, увидеть жену. А теперь вот мы стоим здесь и называем это «серый кусок».

Димон вернул мне обломок. Я же аккуратно положил его на постамент, будто он был не просто куском древнего камня, а маленькой частью вечности.

Солнце уже поднялось выше. Древние колонны отбрасывали кривые, словно растревоженные тени. Генерал и его сопровождающие попрощались с сирийцами и направились к нам.

Подойдя ближе, генерал Чагаев остановился, вскинул глаза на руины и сказал негромко:

— Вот что останется после нас тоже. Такие же камни. А людей удержит только память. Запомните.

Он развернулся и залез в вертолёт. Всё ещё без лишней помпезности, будто был просто одним из нас. Только с грузом ответственности на плечах.

Мы быстро запустились и уже готовы были взлетать.

— Ответил. Принял, передам. 115-й, ответь 310-му, — запросил нас Хачатрян.

— Ответил, 310-й.

— На Тифоре посадку запретили. Выключаемся и ждём команды.

Какая-то непонятная команда. И это, когда у нас на борту целый генерал.

Мы быстро доложили Чагаеву, и он вновь сел на место Уланова.

— 310-й, ответь «Первому», — запросил Чагаев Хачатряна.

— Ответил.

— Уточни, что случилось.

Хачатрян запросил информацию сразу, но доклад задерживался. Мы продолжали «молотить» на земле, поднимая вокруг себя пыль и камни.

— «Первый», 310-му. Взрыв на базе. Взорвали «высотку».

Глава 9

Тишина в наушниках продолжалась долго. Казалось, что даже двигатели вертолёта гудели, что называется «вполголоса». В лучах яркого солнца было видно, как в кабине в воздухе кружат частицы пыли. Ми-8 слегка покачивался, готовясь взлететь, но даже Чагаев был не готов идти против команды с Тифора.

Василий Трофимович продолжал сидеть на месте Карима с надетой гарнитурой. Выглядел он сосредоточенно и не показывал никаких эмоций. Его усы слегка вздрагивали каждый раз, когда он сжимал губы. А в руках он крутил спичечный коробок.

— «Высотку», значит. Обстрел? — перешёл Чагаев на внутреннюю связь, задавая нам вопрос.

— Вряд ли. Каждый день облёт аэродрома. Много охраны сирийцев, да и населённые пункты рядом проверены, — ответил ему Батыров.

— А ты что думаешь? — спросил у меня Василий Трофимович, повернув голову.

— Если бы был обстрел, нам так бы и сказали. В докладе чётко было обозначено, что произошёл взрыв на базе.

— Верно, — кивнул Чагаев и снял наушники.

Генерал медленно встал и вышел в грузовую кабину. Карим предложил Чагаеву достать ему отдельную гарнитуру и присоединить её к радиоточке в районе двери.

Чагаев подумал и согласился. Через минуту он уже сам вышел с нами на связь.

— Значит так, товарищи лётчики. Ждём 10 минут. Далее взлетаем. В воздухе будете уточнять, где нам произвести посадку.

Отведённых десяти минут ждать не пришлось. Только Чагаев закончил говорить, как в эфире вновь появился Хачатрян.

— 115-й, разрешают перелёт обратно на Тифор.

Батыров моментально начал выполнять взлёт. Вертолёт вздрогнул и начал отрываться от земли, окутанный облаком песка и мелких камней. Мы летели в направлении трассы Хомс-Пальмира, оставляя позади древний город и его белые колонны.

Я ловил каждую минуту пути. Чем ближе подступала база, тем тяжелее становилось дыхание Чагаева, периодически выходившего на связь с нами.

— Наблюдаем аэродром, — доложил Димон, и генерал вновь заглянул к нам в кабину, чтобы иметь лучший обзор.

Показались ангары, бетонная полоса и перемещающиеся вокруг базы сирийские солдаты. Взгляд у меня сам потянулся к зданию высотного снаряжения, над которым стоял дым.

Длинное одноэтажное здание, где в одной из комнат мы жили весьма компактно и дружно, было окружено множеством людей. Я привык узнавать его издалека. Сейчас же часть крыши обвалилась. Причём именно в том месте, где и была наша комната. Часть стены рухнула, а окна были выбиты.

— Сделайте облёт места, — дал команду Чагаев и Батыров доложил об этом руководителю полётами.

— 115-й, мы на посадку? — запросил Хачатрян, когда нам разрешили сделать ещё один круг над зданием.

— Подтвердил, — ответил Димон.

Мы снизились к земле, чтобы пройти как можно ниже над «высоткой». Несколько УАЗ «таблеток» стояли прямо у входа.

Выводили раненых.

— Нормально рвануло. Прям в нашей комнате, Саш, — сказал мне Батыров, когда мы прошли над местом взрыва.

— Только бы все были целы.

— Вроде всех выводят. Не вижу, чтобы кого-то вынесли на носилках.

После прохода мы начали заходить на посадку. Чагаев дал команду сесть на стоянку, чтобы он мог быстрее оказаться на месте террористического акта.

А то, что это именно теракт, у меня сомнений не вызывает.

После посадки генерал сразу вышел из грузовой кабины, не дожидаясь выключения. К нему уже шёл Каргин и ещё несколько человек, чтобы сопроводить на место взрыва.

Когда я спустился на бетонную поверхность, то сразу ощутил запах гари, йода и расплавленного пластика.

Чем ближе я подходил к «высотке», тем больше под ботинками хрустели мелкие осколки стёкол и обломки стен. На месте нашей комнаты теперь была куча обуглившихся досок, обрушившихся балок и перекошенных металлических кроватей. Над обломками поднималась сизая струйка дыма.

На растянутом брезенте сидели раненые, с которыми ещё общался Чагаев. Я встретился взглядом с Игорем — молодым лейтенантом, которого я назначил вечным дежурным по расположению. Теперь его лицо было забинтовано, а сквозь бинт проступали пятна крови. Один глаз под повязкой распух, но выглядел он не так уж и плохо. Даже помахал мне.

— Доктор, ну дайте сигарету. Всё же нормально, — просил Могилкин у врача закурить.

Его правая рука была забинтована от кисти до локтя, но лицо оставалось спокойным. Он сидел, упрямо выпрямившись.

Двое лётчиков с Ми-28 — белорусы Кневич и Лукашевич, тоже были здесь. У первого в щеке торчал кусок стекла. Сейчас ему его как раз и вынимали. Лукашевич выглядел чуть хуже. У него губа сильно опухла, а голова была полностью перебинтована. Да и выражение лица не такое. Будто чужой человек на меня смотрит.

Чагаев оставил раненых, и я поспешил подойти к ним.

— Командир, я… я в больничку и назад, — сказал мне Могилкин.

— Не торопись. Как подлатают, так и вернёшься.

Петруччо молча отвёл глаза и тяжело вздохнул.

Одного из сирийцев вели солдаты, держа под руки. Кровь у раненного проступала сквозь бинт на бедре, но он пытался сам идти, шутя на ходу.

— Как всё было? — спросил я у ребят, но в ответ было одно молчание.

Я медленно посмотрел на каждого, пытаясь самому себе доказать, что живы все.

Лица ребят были серые от пыли, перепачканные, а в глазах считывалась печаль. Но по глазам сразу было ясно: кого-то нет.

— Заварзин погиб, товарищ командир, — тихо сказал Кневич.

И в этот момент я повернул голову в сторону здания. Из пролома в стене выносили закутанное в брезент тело. Кровавые пятна проступали сквозь плотную ткань. Когда носилки с телом понесли в сторону «таблетки», по бетонке потянулся тонкий след кровавых капель.

— Он был ближе всех? — спросил я.

— Да. Там от тела мало что осталось. И запах… не могу, — прервался Кневич, сдерживая рвотный позыв.

У меня не было сил что-то ответить. Я только кивнул. Сразу перед глазами всплыло лицо Заварзина, его бесконечные разговоры про кино, музыку и всё остальное. И такая простая мечта: вывезти в Советский Союз купленный на чужбине видеомагнитофон.

Сейчас же от той мечты не осталось ничего.

Генерал вновь подошёл к раненным, остановился рядом и выслушал короткий доклад сирийского медика. Василий Трофимович только качал головой. Ни слова, ни вздоха.

— Понял вас, доктор. Вы уж там в госпитале с ними повнимательнее. Им ещё летать.

— Да, господин генерал.

Чагаев ещё раз всех осмотрел и остановил свой взгляд на мне.

— Клюковкин, в зал управления, — дал команду генерал и повернулся к зданию, чтобы ещё раз его осмотреть.

Спустя несколько часов собрались все действующие лица как с нашей, так и с сирийской стороны. Запах гари чувствовался даже здесь. Видимо, одежда каждого пропахла на улице.

Чагаев коротко обвёл взглядом всех присутствующих. Его голос был ровен, несмотря на всю нервозность обстановки.

— Один погибший, лейтенант Заварзин. Семь человек с лёгкими ранениями, жизни ничто не угрожает, к лётной работе через сутки могут быть допущены. Всё. Или у кого-то ещё что-то есть? — спросил Чагаев.

— Причины пока не выяснены, — ответил один из сирийских полковников, который постоянно дежурил с нами на командном пункте.

— Разве? — уточнил Василий Трофимович, посмотрев на генерала Махлуфа.

Командующий республиканской гвардией злобно зыркнул на своего подчинённого и поднял другого офицера.

— Осмотр проведён. Следов внешнего подрыва нет. Взрывное устройство замаскировано под корпус бытовой техники. В нашем случае — видеомагнитофон.

Повисла тишина. Я вспомнил, что сегодня Заварзин ездил с парнями на рынок в сопровождении сирийцев. Там он наверняка и купил этот магнитофон.

Полковник Каргин прокашлялся и картинно скривил губы:

— То есть, товар с рынка?

— Не исключено. Тут уже дело за представителями мухабарата. Они уже начали работу.

Чагаев опёрся ладонями о стол.

— Надо же. Выходит, сами себе бомбу притащили. Но странно очень, чтобы местные жители вот так нам продавали взрывное устройство. Ещё и когда наши офицеры ходят в сопровождении ваших. Нас настолько не любят, Аднан? — спросил Чагаев у Махлуфа.

— Василий Трофимович, но кто мог так просчитать? Рынок ведь кишит всем подряд. И каждый что-то тащит. Чего скрывать, я сам постоянно что-то покупаю на рынке. Меня бы могли уже так сто раз взорвать.

Чагаев резко посмотрел на него, но голос остался низким.

— А взорвали моих офицеров. В тот самый день, когда вы были готовы объявить о взятии Пальмиры. И теперь те, кто рисковал жизнью ради вашей победы, едут в госпиталь. А один и вовсе улетит домой в цинке. Он за вас отдал жизнь, господин генерал.

— Мы найдём организаторов. Не сомневайтесь.

— Если бы у меня были сомнения, я бы поручил это дело своим людям. Так что, ваш выход, — повернулся Чагаев к представителю управления разведки Сирии.

Чагаев выдержал паузу. Глаза его были холодными, усталость пряталась глубоко, но в голосе не дрогнула ни одна нота.

— Виктор Викторович, проведите ротацию личного состава. В кратчайшие сроки дайте мне разнарядку по количеству людей, которых нужно запросить из Союза. Пока что, пускай сюда направят лётчиков с базы в Эс-Сувейда.

— Так точно, товарищ командующий.

Чагаев выпрямился, будто ставил точку.

— Время на траур мы себе позволить не можем. Завтра продолжаете полёты по графику. Работаем.

Чагаев был уже готов закончить совещание, но в зале управления появился ещё один важный человек.

Игорь Геннадьевич Сопин вошёл в комнату уверенным шагом. Его лицо было каменное, взгляд тяжёлый и усталый.

— Разрешите, товарищ командующий? — коротко бросил он.

Чагаев еле заметно кивнул, и Сопин встал у стола.

— Только что лично ездил в Эль-Карьятейн. С сирийскими коллегами провели оперативный рейд по рынку. Магазин, где приобретён этот видеомагнитофон, установлен.

Сопин говорил спокойно, но каждое его слово отдавалось гулом в груди.

— Что с продавцом? — спросил Махлуф.

— Продавца нашли повешенным. Вся его семья убита. Найдено шесть тел. К сожалению, не пожалели даже детей.

В тишине кто-то шумно вздохнул.

Чагаев тяжело выдохнул, будто решил полностью продуть ноздри и лёгкие.

— Хорошо. Что дальше? Как насчёт основной задачи?

— Стратегическое решение за вами, но как по мне, нужно ещё раз всё проверить. Задачи такого рода нам в Сирии ещё не ставились.

Чагаев медленно поднялся на ноги, глядя на всех:

— Решение примем позже. Время на обдумывание и выдачу рекомендаций у нас есть. Но ты должен понимать, Геннадьевич, что задача исходит с самого верха.

Каргин откинулся на стуле и сложил руки на груди. Как мне кажется, сейчас совещание превратилось в диалог между Сопиным и Чагаевым. Причём они уже не говорят на тему теракта.

— О чём они? — спросил я у Каргина.

— Не знаю. Генерал не говорил вчера. Просто поставил задачу слетать в Пальмиру. Мол, ему надо всё там осмотреть. Ну и тут такое.

Тишина повисла в зале управления. Чагаев прокашлялся и поставил последнюю точку:

— Всё. Совещание продолжим в девятнадцать ноль-ноль с планом действий.

Вечерний «разговор» я и Батыров пропустили. На нём присутствовали только самые высокие чины. Как объяснил Каргин, позже будет ещё совещание.

Тем временем новым местом проживания стала казарма. А точнее — отдельное помещение в ротном расположении, которое выполняло функции Ленинской комнаты.

— Гимн, присяга, символы — всё как у нас, — рассматривал Кеша плакаты на стенах, когда мы закончили с размещением.

Из-под завалов получилось достать немного. Но на общее настроение это никак не влияло. В комнате царила тишина и безмолвие.

— Обыкновенный был торговец. Мы же у него и радио покупали уже. А парни с экипажа Ми-6 плееры с наушниками. Никто ведь не взорвался, — рассуждал Хачатрян, рассматривая дырку на своём запасном комбинезоне.

— Выходит, что его заставили. Потом убили и всю семью. Сволочи, что сказать. Как можно с детьми вот так, — раздумывал Бородин, прохаживаясь вдоль окна.

Я лежал на кровати и тоже пытался привести мысли в порядок. Одно дело, когда теряешь человека в бою, в воздухе. Мы все под Богом ходим. А тут реальная трагедия, которую никто не мог предвидеть.

— Сан Саныч, вы что скажете? — обратился ко мне Рашид Ибрагимов.

— Что тут скажешь. Всем надо быть теперь гораздо внимательнее. У мухабарата след потерян, раз исполнитель убит. Ещё и вместе с семьёй.

Кеша в это время аккуратно собрал оставшиеся вещи Заварзина и сложил их в сумку.

— Командир, надо бы помянуть, — тихо сказал Петров, подойдя ко мне.

Кеша полез к себе в сумку и достал бутылку с прозрачной жидкостью. У Бородина нашлась такая же.

— Только помянуть, — ответил я, и парни тут же составили столы в центре комнаты.

Закусывать было, прямо скажем, нечем. Две консервы шпрот, половина палки колбасы и… ящик фиников. Но не есть же мы собрались.

— Надо Батырова дождаться. Скоро уже придёт, — ответил я, не давая команду разливать.

— Сан Саныч, они могут долго совещаться… — начал спрашивать Хачатрян, но я его перебил.

— Значит будем долго дожидаться. Какой наш девиз, Рубен?

— Своих не бросаем, командир.

— Вот-вот.

Дверь в комнату скрипнула, и вошёл Батыров, а с ним двое человек, которые были сегодня ранены.

— Сбежали с больницы, засранцы. Плохо воспитываешь, Сан Саныч, — подошёл ко мне Димон.

— Зато работают они лучше всех. К столу, Дмитрий Сергеевич.

Батыров посмотрел на всех и, быстро сняв куртку, подошёл к столу. Когда всем было налито, Батыров предложил помянуть Заварзина.

— Жаль, что так теряем людей. Будем жить, — произнёс Димон и все быстро выпили.

После окончания поминок, Батыров позвал меня выйти из комнаты.

Димон был несколько взволнован и не торопился начать говорить. А стоять на крыльце казармы было не самым приятным занятием.

— Ты меня заморозить хочешь? — спросил я.

— А? Нет, просто мозги проветриваю.

Батыров ходил передо мной, потирая руки.

— Смотри сам. Я-то в куртке, — улыбнулся я, пряча руки в карманы.

— Сань, я не знаю, как ты к этому отнесёшься. Понимаю, что ты можешь подумать, когда услышишь от меня подобное. Я хочу тебе сказать, что…

Пока Димон будет говорить вступление, окоченеет.

— Дим, ну побыстрее запускайся. К делу.

— Завтра прибудет важный груз на Ан-12. Его сгрузят, и тебе нужно организовать его доставку в Пальмиру. Возможно, сделать несколько рейсов.

— Надо, так надо. А в чём проблема, что ты себе яйца здесь морозишь? — спросил я.

Батыров выдохнул, начиная уже скакать с ноги на ногу.

— Хорош плясать, как подстреленный заяц, — сказал я и потянул Димона за собой в казарму.

Остановившись на первом этаже, Батыров начал говорить.

— Тебе реально может не понравиться эта работа, Саш.

— Какая? Выполнить приказ генерала? У нас в принципе вся работа построена на приказах и их выполнении.

Димон выдохнул и махнул рукой.

— Ну как хочешь. Завтра всё сам и увидишь. Только ты сразу не начинай возмущаться, хорошо?

— Да что там за груз такой⁈

Солнце только поднялось над пустынными холмами. Яркий свет буквально слепил глаза. Изо рта шёл пар при каждом выдохе, но уже чувствовалось, что через час-другой станет жарко, и пыль поднимется клубами.

— Командир, два борта подготовлены. Погрузо-разгрузочная команда готова, — подошёл ко мне заместитель по инженерно-авиационной службе Гвоздев.

— Хорошо, Михалыч. Ты сам будешь руководить? — спросил я, надевая свои «Авиаторы» на глаза.

— Задача серьёзная. Боюсь, что без меня не справятся, — улыбнулся Гвоздев, поправляя демисезонную куртку и скрестив руки на груди.

По полосе уже выполнял пробег после посадки Ан-12, который мы ждали. Его серебристый силуэт и широкий нос виден отчётливо на фоне холмов, окружающих базу. С гулким рокотом винтов он медленно заруливал к месту стоянки. Блик от солнца пробегал по грязноватому фюзеляжу, и на десяток секунд вся машина показалась белоснежной, почти праздничной — будто не военный транспорт, а гостевой лайнер.

— Саныч, мы тут от ИАС немного собрали на Заварзина. Кому передать? — спросил Гвоздев, доставая конверт из внутреннего кармана.

— Чёрный у нас собирает. Они с ним земляки, — ответил я, и Михайлович убрал конверт.

— Жаль пацана. Мне нравилось, что он такой разговорчивый был. Ладно, я пойду проверю команду, — сказал Гвоздев и отошёл от меня.

Все переживают гибель товарища. Особенно когда вот так исподтишка убивают.

Я постарался вернуться к моему заданию, которое было мне поручено. Раз уж груз важный, стоит сосредоточиться на нём.

Двигатели начали затихать один за другим, а стоянка постепенно начала наполняться спецтранспортом и машинами. Потом послышался шум. Огромный створки грузового люка медленно открылись. Из глубины грузовой кабины показались ряды ящиков.

На бетон стоянки Тифора сошёл сопровождающий в песочной форме и погонах подполковника.

— Здравия желаю! Подполковник Валерин, Главное политическое управление Советской армии и Военно-Морского Флота. С кем имею честь говорить? — подошёл он ко мне.

Стройного телосложения, аккуратно уложенные волосы и подстриженные усы. А форма даже ещё складом пахнет, настолько новая.

— Майор Клюковкин, временно исполняющий обязанности…

— А почему майор? Постарше никого не нашли? — с некоторой надменностью произнёс Валерин.

— Ну не знаю, товарищ подполковник, кого в главном политуправлении хотели увидеть на авиабазе в 50 километрах от зоны активных боевых действий. Для вас майор уже не офицер, или как⁈

Валерин провёл рукой по волосам и осмотрелся по сторонам.

— Ладно, согласен и на майора.

— Спасибо. Не знаю как вас и благодарить, — ответил я.

— Ну, будет вам, Клюковкин! Давайте уже начинать разгрузку. Приказ из высоких кабинетов. Аппаратуру перегрузить на вертолёты и доставить в Пальмиру.

— Аппаратуру? Что ещё за аппаратуру⁈ — спросил я.

Около грузового люка уже собрались сирийские солдаты и несколько наших техников. Кто-то шутил, кто-то ворчал, но все работали уверенно. Тут вынесли и первые ящики.

Я прищурился и опустил очки, чтобы лучше рассмотреть груз в грузовой кабине. Сначала не понял, а потом как понял, что реакция была соответствующая.

— Вы издеваетесь⁈

Глава 10

На фоне серого бетона и чёрных пятен гари громоздились ящики с надписью «Ленинградский государственный академический театр оперы и балета».

— Концерт, значит. В самой Пальмире, на сцене амфитеатра и под открытым небом, верно? — спросил я у Валерина, который следил за каждым перемещением материальных ценностей по стоянке.

— Верно, Александр. Никто ещё подобного не делал, — ответил подполковник, гордо выпятив грудь вперёд.

— Ну, мы всегда во всём первые, — сказал я, подойдя к огромному футляру контрабаса.

Как и во все времена, наша страна следует лозунгу — «Всё для фронта, всё для победы». В этом случае помощь выглядела внушительно только снаружи огромных ящиков.

— Лучше бы… циатима подвезли и проволоки контровочной. Постоянно заканчивается, — кряхтел один из техников, пронося мимо меня большой ящик.

— Ага! Иль спирту. Протирать уже нечем… — сказал его товарищ, но тут же получил нагоняй.

— Я тебе сейчас как дам, Яшка! Кто ж так натуральный продукт использует⁈ Я чтоб больше не слышал, что ты его не по назначению применяешь…

Из грузовой кабины вынесли ещё несколько прямоугольных промаркированных ящиков. Затем железные стойки, связанные ремнями, и блестящий алюминиевый кейс с замками.

Солдаты, возившиеся с привезённым имуществом, переглянулись и засмеялись.

Так непривычно выглядел этот груз среди ящиков с боеприпасами и канистрами.

— Осторожнее, там колонки. Каждой присвоен номер. Всё по описи. Здесь усилители. Попробуйте только что-то ударить! — отчеканил Валерин, поднимаясь в грузовую кабину.

Его ботинки звонко стучали по металлу, пока к самолёту не подогнали грузовик с низкой платформой. Так работа пошла быстрее.

Сирийские солдаты слаженно поднимали и спускали контейнеры, подталкивали их по роликам, фиксировали. Воздух наполнился скрежетом металла и запахом сырого дерева, только прорезаемого короткими командами: раз-два.

— Аккуратнее. Эта аппаратура весьма дорогая. Её с самого Ленинграда везли, — настраивал подполковник Валерин солдат на бережное отношение к ящикам.

Несколько человек даже остановились, застыв с ящиком на руках, словно не веря, что кому-то в пустыне, понадобились эти странные вещи.

Вскрыли один из длинных контейнеров. Внутри лежали чёрные трубчатые секции, аккуратно пронумерованные белой краской.

— Это стойки для сцены. Кто, хоть раз видел концерты? Не видели, что ли? — возмутился Валерин.

В ответ он столкнулся с непониманием со стороны военных в песочной форме. Наверное, потому что они были сирийцами и далеко не все из них понимали русский язык.

— Садык, всё очень хрупкое. Это для концерта в Пальмире. Осторожнее, — обратился я к сирийцу на арабском.

— Конечно, аль-каид. Просто мы этого человека не понимаем, — ответил он и продолжил работать.

Валерин стоял рядом с грузовиком и нетерпеливо постукивал пальцами по одному из ящиков.

— Вы знаете арабский? Удивительно. Даже я ни слова не понял, — покачал он головой.

— А почему вы должны были понять? Вы его учили? — спросил я.

— Нет. Мне он не нужен.

— Заметно.

Подполковник фыркнул и подошёл ко мне ближе. Видимо, тема будет серьёзная.

— Александр, мне вас трудно понять. Да, я не настолько фронтовик, как вы. Пальмиру, как говорится, не брал. Но как коммунист вы должны понимать важность подобного рода мероприятий. Речь идёт о том, чтобы сделать заявление на весь мир.

Говорил Валерин складно, будто пел героическую песню. Как бы сказали в будущем — «на серьёзных щах».

Но в чём-то я с ним согласен.

— Музыка — это средство выражения оптимизма и надежды. Этот концерт в истерзанной Пальмире, призыв к миру и согласию, — продолжил Валерин.

— Товарищ подполковник, я вам верю. И сто процентов, попытаются поверить в это советские и сирийские солдаты. Но посмотрите в лица этих ребят, — указал я на солдат.

— И что в них?

— Поверьте, они пока ещё верят только в надёжность автомата и в точность корректировщика артиллерии.

Валерин спорить не стал. В это время за спиной громко командовал Гвоздев.

— Первую партию на Ми-8, что у дальней стоянки. Сначала ящики помельче. Давайте аккуратнее, мужики. Не уголь грузим.

Работа кипела. Вертолёты уже стояли с раскрытыми створками грузовых кабин, и к ним потянулись колонны солдат с контейнерами. Широкие лопасти блестели в ярком зимнем солнце, готовые к старту.

Через час погрузка на вертолёты была завершена. Как объяснил Валерин, будет ещё один Ан-12 с дополнительным грузом и самим оркестром, который и будет выступать.

— Главный дирижёр — народный артист Советского Союза, Герой Социалистического Труда, лауреат международных фестивалей. Вы хоть знаете, кто такой Юрий Хасанович Теримов? — спросил у меня Валерин, когда мы шли на борт, чтобы запускаться.

— Конечно, товарищ подполковник.

— А ваш лётчик-штурман знает? Знаете, Иннокентий Джонридович? — спросил представитель главного политуправления у Кеши.

— А? Я больше «итальянцев» люблю. У меня в селе в основном только их и крутили на дискотеке…

Я толкнул Кешу в плечо, чтобы он немного отдуплился.

— Всё понятно, товарищ Петров. Не проводит с вами командование информирование. Александр Александрович, надо такие моменты подтягивать.

— Безусловно. Вот с посещения концерта и начнём, — ответил я, пропуская в грузовую кабину Валерина.

Через несколько минут наш Ми-8 запустился. В кабине стоял привычный гул, от которого у пассажиров периодически звенело в ушах.

— 503-й, готов? — запросил я командира второго Ми-8.

— Точно так, — быстро ответил он.

Следом доложили и вертолёты прикрытия. Сегодня наш эскорт два Ми-24 сирийских ВВС. На одном из них командир Аси, вернувшийся недавно в строй.

— 810-й, готов парой к взлёту, — доложил мой сирийский товарищ.

— Понял. Внимание, группе 810-го взлёт, — произнёс я, а сам начал выруливать на полосу.

Так как мы сильно гружённые, то и взлетать будем по-самолётному. Вырулив на полосу, я выровнял вертолёт и приготовился начать разбег.

— Крен и тангаж включены, — доложил Кеша, проверив панель автопилота.

— Взлетаем, — ответил я.

Я начал плавно поднимать рычаг шаг-газ. Следом и отклонил ручку управления от себя. Вертолёт начал постепенно разбегаться по полосе, подскакивая на стыках между плитами.

— 20… 30… 40, — отсчитывал скорость Кеша.

Основные стойки так и пытались оторваться раньше. Приходилось немного отклонять ручку управления на себя. Стрелка указателя скорости подошла к значению 50 км/ч. Я ещё немного увеличил шаг несущего винта и вертолёт аккуратно оторвался от полосы.

— 302-й, взлёт произвёл. По заданию, 150 метров, — доложил я.

Второй Ми-8 взлетел следом и держался рядом.

Справа от нас тянулась бесконечная сирийская пустыня: серо-жёлтая, каменистая.

Справа сидел Кеша. Его раны затянулись, но он всё ещё жаловался, что «то тут, то там» у него щиплет.

— Как состояние, Кеш? — спросил я, взглянув на моего штатного «правака» и лётчика-оператора.

— Нормально. Так-то я всё равно против этого концерта. Как будто пир во время чумы.

Из грузовой кабины вернулся Карим Уланов, выходивший проверить крепления груза.

— У меня как-то был специальный рейс, когда одному из генералов везли фуражку два с половиной часа в одну сторону. Но концертный зал в коробках — такого ещё не было. Причём во время войны, сказал Уланов.

— Вот-вот! Везём, значит, на эти святые руины не оружие, не запчасти, не воду, а концерт! — возмутился Кеша.

Он повернулся ко мне, на его лице играла раздражённая улыбка.

— Ящики с надписью «Сцена»! Тут, понимаешь ли, каждый день кровь проливают, а мы не пойми что тащим, — продолжал говорить Кеша.

Он замолчал, бросив взгляд в грузовой отсек через открытую дверь. Там стояли ряды закреплённых контейнеров. На одном белела надпись: «Осторожно. Хрупкое».

Кеша кивнул в ту сторону:

— Целая за спиной филармония. Бред!

Я видел, что он действительно заводился. В его голосе звучало не только возмущение, но и какая-то неуёмная ирония, почти детская.

— Ты всё сказал? — поинтересовался я.

— Да, командир. Просто говорю, что думаю.

— Ну ты всегда так делаешь. Иногда путаешь порядок действий. В начале говоришь, а потом думаешь, — иронично заметил я.

Кеша и Уланов переглянулись, а потом посмеялись. Нервная атмосфера немного успокоилась.

— Если честно, концерты давали во все времена. И на фронте, и в Афганистане. Теперь и в Сирии. Так что, где ты ещё услышишь и увидишь выступление симфонического оркестра Ленинградского… — начал делать вывод Кеша.

— Самого Ленинградского, — добавил Уланов.

— Государственного академического…

— Очень академического, — добавил я.

— Театра оперы и балета имени Кирова. И главное всё это бесплатно, — заметил Иннокентий.

И правда, сплошь одни плюсы.

Вертолёт продолжал гудеть, как живое существо, переполненное силой. Руины древней Пальмиры были уже видны.

— Я 302-й, делаем один проход. Смотрим площадку, — произнёс я в эфир, и все подтвердили приём информации.

Вертолёт пошёл на снижение. Под нами пустыня распахнулась каменными останками. Солнце било прямо в блистер. На солнце, будто переливались белым цветом длинные колоннады, полуразрушенные стены и надломленные арки.

Когда мы прошли ниже, воздушный поток от винтов взметнул облака красно-бурой пыли. На земле засуетились люди.

— Наблюдаю площадку. Захожу первый, 503-й, очередным, — произнёс я.

— Понял.

Через минуту вертолёт коснулся площадки, сделав небольшой пробег по твёрдой поверхности. Шасси дрогнули, и вскоре гул начал спадать. Вертолёты один за другим приземлялись цепочкой, обдавая древние камни вихрями пыли и камней.

Всего в сотне шагов, расположен древний амфитеатр.

— За время боёв сохранился, — заметил Кеша, отстёгиваясь от кресла.

В лучах солнца амфитеатр казался символом чего-то вечного, несгибаемого.

Пока Валерин оживлённо показывал что и куда выгружать, мы пошли в сторону самого амфитеатра. Солдаты, согнувшись под тяжестью ящиков, заносили их на сцену.

Кеша присвистнул, мотая головой, как будто не веря увиденному:

— В моей деревне такого не построят.

Его голос звучал с воодушевлением. Особенно, когда он прикоснулся к стене древней постройки.

Я наблюдал, как по выгоревшим каменным ступеням бегут наши связисты. Они тянули кабели и осматривали места для установки колонок. Перед аркой амфитеатра уже начали собирать металлическую секцию сцены.

Древний театр оживал, только теперь не под аплодисменты римской публики, а под вой вертолётов и чёткие команды людей в форме.

После выгрузки, мы выполнили перелёт обратно, чтобы забрать оставшуюся часть груза. Оркестр перед самой нашей посадкой увезли в направлении Пальмиры под охраной бронетехники и сопровождающих Ми-24 нашей эскадрильи. А ещё вместе с ними направили и два топливозаправщика.

Сразу после посадки меня и Кешу встретил Батыров. Он тоже был в полном обмундировании и готов к вылету.

— Саныч, я сейчас рейс сделаю, а ты с Петровым давай на Ми-28 в Пальмиру. Площадка будет в районе «треугольника», — объяснил Димон, когда я вышел из вертолёта.

— Как я понял, концерт не для нас с тобой, — сказал я, расписываясь в журнале и благодаря Карима и техников за подготовку вертолёта.

— Ну, он и так не для нас планировался. Сам понимаешь, что мы лишь обслуга, — ответил мне Димон.

Не то чтобы я хотел услышать симфонический оркестр, но его бы хотели послушать мои подчинённые. И уж точно никто из них не может быть обслугой.

Кеша пошёл в сторону вертолёта, а я остановился рядом с Димоном.

— Я тебе поражаюсь, Сергеевич. Ты себя обслугой считаешь? Мало ты умирал или рисковал в Афгане и Сирии?

— Да брось, ты всё понял.

— Не-а. Не понял. Все мои свободные лётчики и техники сейчас полетят в Пальмиру. Вход же бесплатный, правильно?

Батыров кивнул и подозвал зама по инженерно-авиационной службе к себе. Всех на концерт не вывезешь, но хоть кому-то повезёт.

Через час мы с Кешей выполнили посадку на площадке в районе Пальмирского треугольника дорог. Отсюда было не так уж и далеко до амфитеатра, но пешком мы добраться туда уже не успеем. А ведь у нас через полтора часа вылет на облёт района.

— Сан Саныч, а зачем нам столько вертолётов в воздухе? Целое звено держать, — продолжал возмущаться Кеша, когда мы вылезли из кабин и отошли к палатке, где прятались от солнца техники.

— Кеша, ты сегодня разговорчивый как не в себя. Ты в госпитале ни с кем не разговаривал?

— Да там только…

И понеслось опять. Ворчливый и вечно недовольный стал мой близкий товарищ. Стареет, наверное.

На горизонте появились три микроавтобуса РАФ разных цветов, следовавших в нашем направлении. Судя по всему, они ехали от амфитеатра. Первая машина остановилась недалеко от палатки техников.

— Ребята, у меня поручение от главного дирижёра, взять на концерт всех свободных. С вашим генералом согласовано, — объяснил водитель.

— У нас вылет скоро. Сейчас я с вами техников свободных отправлю…

— Вы тоже садитесь. Если нужно, мы вас привезём во время концерта, — сказал водитель.

Мы переглянулись с Кешей и решили ехать. Хачатряна и Ибрагимова тоже не забыли.

Приехав к месту концерта, я первым вышел из микроавтобуса. Шлемы решено было оставить в машине. В амфитеатре уже начал собираться народ, который привозили на автобусах в сопровождении военных.

— Пошли внутрь, — потянул я за собой Кешу.

Войдя внутрь, я слегка застыл рядом со ступенями трибун.

Солнце било прямо сверху, и камни амфитеатра раскалились так, что от них шёл горячий воздух. И это несмотря на не самое тёплое время года.

Среди древних колонн рассаживался оркестр. Скрипачи уже трогали струны, медные духовые глухо ворчали. Всё это звучало неуверенно, кусками и обрывками, но постепенно в раскалённой тишине пустыни складывалась музыка.

— Репетируют, — тихо сказал Кеша.

Похоже, что он начал проникаться культурой и музыкой.

Я стоял чуть в стороне, опершись на каменную колонну с узорами.

Первое, что бросалось в глаза — глиняные чаши, из которых выбивались небольшие языки пламени. Они были поставлены на специально сделанных для этого выступах, вдоль сцены с колоннами. Видимо, так подчеркнули преемственность традиций античного театра, где чашами с огнём освещалась сцена.

Смотрели на эту странную картину: военные вокруг театра и бронетехника. Где-то неподалёку был слышен гул вертолётов. И посреди всего этого вдруг музыканты и их уютное ворчание инструментов.

— Тут и Асад-младший, — кивнул Кеша в сторону трибун.

И действительно, рядом с Чагаевым и другими военными сидел Басиль Асад в военной форме и солнцезащитных очках. Мест с каждой минутой становилось всё меньше.

— С минуты на минуту начнётся грандиозное событие. Концерт в освобождённой Пальмире, как символ мира и добра. А ещё реквием по погибшим в этой страшной войне, — услышал я знакомый женский голос рядом с трибуной.

Напротив объектива камеры стояла девушка-репортёр, записывая начало репортажа.

У девушки стройная фигура. Волосы для объёмности состриженные слоями, прикрывали лоб и шею. А сама причёска с боковым пробором налево. Крупные серьги и яркий маникюр на ногтях. Ну а одежда подстать военным — пустынный камуфляж сирийской армии, а на ногах светлые берцы.

Не удивлён, что на такой репортаж назначили Анну Краснову.

На ступенях сидели не только наши бойцы, но и сирийские солдаты в пыльной форме, с автоматами, которые не выпускали из рук. Чуть дальше, ближе к верхним ярусам, среди военных разместились жители Пальмиры: женщины в накидках, старики с усталыми лицами, и дети, прижимающиеся к матерям. У многих в руках были маленькие портреты в рамках — фотографии погибших сирийских солдат.

— Смотри, Саныч. Это ж наши, — шепнул Кеша, указав на траурные фотографии в руках девочек.

На них были запечатлены погибшие Тобольский, его лётчик-оператор и Максут Заварзин. Очень сильный и благородный поступок сирийцев.

— Товарищи, а вы почему не проходите? — подошёл к нам высокий человек в льняном костюме, с аккуратно уложенными назад седыми волосами.

В руках он держал тонкую дирижёрскую палочку. Сначала он окинул меня взглядом с уважительной осторожностью, потом чуть наклонил голову.

— Вы лётчики? — спросил он негромко.

— Да, так и есть, — ответил я, поправляя очки «авиаторы».

Похоже, перед нами тот самый дирижёр. Заслуженный и авторитетный Юрий Теримов.

— Очень непривычно для меня… репетировать здесь. Под стенами, которые пережили две тысячи лет. Мы везли сюда музыку, а вы — службу. Я понимаю, как это нелегко.

Я немного помолчал, глядя на сцену, где трубы зазвучали чище, а скрипки стали расходиться мягкими, тревожными нотами.

— Служба тут разная. Каждый день может быть последним. Люди гибнут, — сказал Кеша.

Иннокентий продолжил монолог, но дирижёр слушал внимательно, и ни разу не отвёл взгляда.

— Я вас уважаю. Всех военных и служивых. Мы лишь музыканты, умеем только соединять звуки в музыку. Но если это может дать хоть каплю сил здесь, значит, мы всё сделали правильно. Как говорится, война приходящая, а музыка вечна? — улыбнулся Теримов, процитировав Леонида Быкова из легендарного фильма.

Дирижёр пожал нам руки и пошёл к сцене. Но у меня, как и всегда, родилась идея.

— Маэстро Теримов, а вы сможете выполнить просьбу?

Дирижёр улыбнулся мягко, одними глазами.

— Конечно. Что нужно?

Я посмотрел на колоннаду, которая уходила в небо. На фотографии погибших, на детей войны и усталых солдат и офицеров. Думаю, маэстро меня поймёт.

— Хочу у вас песню заказать на концерт. Одну.

Он задержал на мне взгляд ещё миг, и уголки его губ чуть дрогнули.

— Я знаю, какая это будет песня. Никуда не уходите.

И кивнув, пошёл к сцене, где его уже ждал оркестр.

Я и Кеша остались у колонны, слушая, как первые такты со сцены поднимаются в горячее небо Пальмиры.

Это чувство не передать словами, когда в такой обстановке играют бессмертные произведения отечественных и зарубежных композиторов. Как бьёт в душу каждый звук и движение скрипача. Как закипает всё внутри от грома барабанов и духовых.

Поистине, музыка вечна.

Оркестр сыграл первое произведение, а затем дирижёр остановился и что-то шепнул своим музыкантам.

Прошла минута, и он повернул голову в мою сторону, приветливо кивнув. Дирижёр поднял палочку. На секунду всё стихло. Даже дети перестали шептаться.

Оркестр заиграл.

Я услышал первые, знакомые с детства ноты. И вдруг…

— Как-то летом на рассвете, заглянул в соседний сад… — появился на сцене певец и запел, как по заказу.

А может это и не певец вовсе, а кто-то из оркестра. Но пел хорошо.

Мелодия разлилась под солнцем, покатилась между каменными ступенями, поднялась к небу, перекатываясь, как горячий ветер над пустыней. Звуки были такие живые, что казалось они пробираются прямо под кожу.

— Всё как хотел, маэстро, — шепнул мне Кеша, который не сдержал эмоций.

Сирийские женщины качали головами, многие плакали, кто-то держал фотографию мужа или брата и прижимал её к груди. Дети поднимали портреты высоко, словно хотели, чтобы лица погибших тоже услышали. Сирийские и наши солдаты сидели рядом, плечом к плечу. Многие смотрели вниз, не в силах скрыть выступившую влагу на глазах.

«Смуглянка» звучала легко, ярко, но в этих стенах она приобретала особую тяжесть. Словно связывала прошлое и настоящее: войну далёкую, войну нынешнюю, павших там и здесь.

Я чувствовал, как каждый такт ударяется в меня. Дирижёр исполнил просьбу так, что в этой музыке прозвучали и наша боль, и наша гордость, и память о всех.

Вокруг амфитеатра облетел вертолёт, тенью заслоняя солнце. Но музыка не смолкла.

Я почувствовал, что кто‑то подошёл сзади.

Это был Кеша, который не мог дальше сдерживать эмоций. В руках он держал мой и свой шлем.

— Командир, пора, — сказал он негромко и почти шёпотом.

Я посмотрел на него, а потом снова на сцену, где оркестр выводил самый сердечный мотив припева. Я молча взял у Кеши шлем.

Мы вместе пошли к выходу из амфитеатра. Музыка не смолкала, а наоборот звучала громче, будто провожая нас. Припев бился эхом о древние камни, пока мы шагали к машине.

Песня продолжала звучать за спиной, а нам предстоял очередной вылет.

Глава 11

Конец февраля 1985 года, авиабаза Эт-Тияс, Сирийская Арабская республика.

От приглушённого света на командном пункте всё сильнее клонило в сон. Раньше я не обращал внимания на состояние зала управления.

Выглядело оно так, будто его строили в спешке. Бетонные стены местами были обшарпаны.

— Саныч, я пойду. Ты сегодня в ночь? — спросили у меня командир группы вертолётов, перебазированной из Эс-Сувейды.

— Да, тёзка. Отдыхай, — ответил я, пожимая коллеге руку.

— Спокойной смены, — ответил он и пошёл в сторону выхода.

Я встал со своего места и подошёл к шкафу для документации. Рядом на столике наш любимый чайный уголок, где центральное место занимал советский электрический чайник. Из него всё время валил бледный пар, поскольку старший нашей группы практически не расставался с кружкой горячего напитка.

— Мы его так навернём. Как только Каргин может столько пить чая? — спросил у меня замполит нашей третьей эскадрильи майор Синюгин, который приехал по ротации в Тифор.

— Виктор Викторович говорит, что у него так лучше почки работают. Правда есть нюанс…

Я не успел договорить, поскольку вернулся к нам из уборной полковник Каргин. Вид был у него не особо довольный.

— Пятнадцать минут простоял в очереди. Все как будто на чайной капельнице сидят.

— Действительно. Не могут жить без чая, — сказал я, незаметно подмигнув Синюгину.

Дежурные офицеры сирийцев сидели за длинным столом рядом с телефонами и картами. У каждого по стопке бумаг и паре журналов. А ещё свои тетради, свои карты, документы на арабском языке и схемы маршрутов. У одного подполковника на лацканах порвались звёздочки с красными эмалями.

Сирийцы переговаривались между собой негромко и сипло, иногда обращаясь к нам по работе или просто с очередной шуткой. Один из молодых лейтенантов-сирийцев с карандашом за ухом, всё время нервничал.

— Рутина пошла, верно? — заметил Виктор Викторович, вновь подойдя к горячему чайнику.

— Обстановка стабильная. Да и мятежные отряды поредели после поражения под Пальмирой, — ответил я.

— Мда. Уже месяц основной способ борьбы у нас — свободная охота. Или как мы её там называем? — уточнил Каргин, кидая рафинад в кружку.

— Разведывательно-ударные действия.

В последний месяц на телефонах уже нет столько переговоров. А у нас и вовсе всё свелось к звонкам из Хмеймима и аэродрома в Пальмире. Там теперь дежурил отдельный отряд, собранный из одного звена нашей эскадрильи и звена ребят из Эс-Сувейды. Как раз экипажи этого отряда и летали на «свободную охоту».

— Как у нас там в Тадморе дела? Никого ротировать не надо? — уточнил Каргин, когда я вернулся за стол и сел рядом с Синюгиным.

— Всех бы надо. Когда группа из Союза прибудет для замены? — спросил я.

Каргин пожал плечами и налил заварку в кружку.

— В Эс-Сувейде замену провели. Мы на очереди. Группа лётчиков в Мактабе сейчас подготовку заканчивает и прилетит в Хмеймим. Недолго осталось.

— Это хорошо.

Воздух был наполнен табачным запахом арабских сигарет, и от этого в горле першило. На столе сирийцев были алюминиевые кружки с остывшим чаем, несколько мисок с финиками и плоскими лепёшками, а рядом баночка кильки в томатном соусе с ножом вместо ложки.

Мой замполит Синюгин раскладывал бумаги для начала нашей большой работы. Закончив с перекладкой, он раскрыл блокнот и деловито взял ручку.

— Я готов, Сан Саныч. Работа предстоит творческая.

— Начнём с экипажей Ми-28. Первые — Хачатрян и Ибрагимов. Предлагаю подать их на орден Красного Знамени, — сказал я, записывая себе в список.

Феликс Владимирович кивнул без лишних слов. Щёки у него были порозовевшие от усталости, а под глазами синяки от недосыпа.

— Верно. Вот тут и набросок есть, — протянул Синюгин мне листок с описанием «подвига».

Я быстро пробежался глазами. С такой характеристикой и на медаль нельзя рассчитывать.

— Феликс Владимирович, надо покрасочнее. Используйте фразы «обеспечив переход стратегической инициативы…», «участвовал в отражении атаки превосходящих сил…» и так далее.

Каргин стоял и удивлялся тому, как происходит процесс написания представлений к наградам.

— Мужики, давайте вы мне списком просто отдадите. Я же всё равно послезавтра в Дамаске буду и передам куда надо, — предложил Виктор Викторович.

— Недавно тоже так передали. Помните, что Член военного совета написал? — спросил я.

Каргин пожал плечами. Совсем ему неинтересно, что лётчики и техники за взятие Пальмиры наград так и не увидели. В политуправлении сказали, что нет описания подвигов — нет наград. Мол, оснований пока не видят.

— Помню. Командир корпуса с начальником политуправления ещё потом ругался. И очень сильно… переубеждал его, — улыбнулся Виктор Викторович.

Постепенно список награждаемых пополнялся новыми фамилиями. Кеша был мной отмечен ещё в первой партии наградных документов. Той самой, за которую командир корпуса стоял «горой». Там же мы подали основную массу техсостава и… погибшего Максима Заварзина.

— Что там с его документами? — спросил я у Феликса.

— Я позвонил в Москву знакомому. Он обещал ускорить процесс. Сейчас в Генштабе вообще есть порядок представлять посмертно вне очереди. Чтобы быстрее.

— Это хорошо, — сказал я и повернулся в сторону Каргина.

Виктор Викторович задремал прямо в кресле и уже похрапывал.

— Кстати, на Бородина и Чёрного уже есть указ о награждении орденами Красной Звезды. Вот номер. Там ГРУшники постарались. Видимо, за ту колонну в новогоднюю ночь? — спросил Феликс.

— Да. Сопин рулил наградами. Стоит парней обрадовать, — ответил я, посмотрев в плановую таблицу вылетов на сегодня.

Как раз сейчас экипаж Бородина и Чёрного с ведомым выполняли полёт на «свободную охоту» в районе, который им указывали спецназовцы.

Я снял трубку, чтобы позвонить в Тадмор.

— Проходная хлебозавода, — расхлябано ответил мне на том конце провода сонный техник, выполнявший в Тадморе обязанности оперативного дежурного.

— Клюковкин, доброй ночи, — спокойно ответил я.

— Я… тут… лейтенант Вальков, товарищ командир. За время моего дежурства…

— Вальков, ручку на себя и успокоился. За «хлебозавод» — пять баллов, а за то, что неправильно представился — приеду и поставлю тебя в позу буквы «зю». Так и будешь у меня дежурить.

— Виноват, товарищ командир.

— Бородин и Чёрный не сели ещё? — спросил я.

— Никак нет. Работают. Заправка полная и ещё по два ПТБ взяли.

Я глянул в плановую таблицу. Действительно, расчётное время полёта было несколько увеличено за счёт подвески топливных баков.

— Как вернутся, мне доклад. До связи, — ответил я и повесил трубку.

Синюгин вновь склонился и начал быстро писать фамилии и наброски представлений. Он писал размашисто, чуть наискось, будто боялся не успеть. А я листал списки с сухими строками «вылет 2-го числа», «задание выполнено», «повреждений нет». Эти бумажные строчки стоили крови и нервов, но здесь, на столе, они выглядели как простая отчётность.

Я вновь отвлёкся, чтобы ответить на телефонный звонок. Это звонили из Хмеймима.

Хриплый голос оперативного смешанного авиационного полка переплетался с арабским говором со стороны сирийцев.

— Ми-8 к вам с пассажирами. Ротация техсостава. Затем есть ещё Ан-12 с АСП. Пока всё на завтра, — довёл оперативный дежурный Хмеймима план перелётов.

— Записал. Спасибо, доброй ночи, — попрощался я с ним и повесил трубку.

Синюгин наконец откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на меня.

— Товарищ майор, что-то подозрительно. Вас не подают на награду? Может, генерал Чагаев решил лично представление написать, — предположил Феликс, широко улыбаясь.

Я невольно усмехнулся.

— Никогда не думал, что кто-то за меня будет писать представление. Сколько помню, всё время я вносил свой непосильный вклад в тексты «подвигов».

— Да ладно, Саныч. С твоим иконостасом осталось награждать только орденом Ленина. Можно в купе со звездой Героя.

— Если посчитают нужным, то наградят. Я не за медали и ордена служу, хоть и приятно их получать.

Синюгин прокашлялся и вновь склонился над бумагами.

— И получать приятно, и носить хорошо.

— А вот носить, Феликс, тяжело. Их всё больше становится. И когда на них смотришь, вспоминаешь, за что каждая из наград вручалась.

Феликс промолчал, и мы продолжили писать. Сирийцы шёпотом переговаривались о вылетах, а двое солдат чертили линии на карте.

Мы же дискутировали на тему списков, когда зазвонил телефон.

— Клюковкин, — снял я трубку.

— Товарищ командир…Александр Александрович, у нас ЧП… эм, точнее катастрофа. Сбили экипаж Бородина и Чёрного.

В висках запульсировало. Через мгновение я поймал себя на том, что чрезмерно сильно сжимаю трубку. На другом конце лейтенант Вальков тяжело дышал после доклада.

Медлить в таких ситуациях нельзя, так что разум мне тут же подсказал план действий.

— Экипажу ПСО и паре прикрытия «воздух». Ведомый пускай передаст координаты, — быстро сказал я и подозвал Синюгина.

Феликс молча взял трубку и принялся записывать нужные данные. Пока я будил Каргина, попросил сирийцев обеспечить нам связь с экипажами.

— … Сбили экипаж Бородина и Чёрного. Это 325-й? — протирал глаза Виктор Викторович, занимая место рядом с радиостанцией.

— Подтвердил. ПСО в готовность привёл, — ответил я.

По комнате прокатился гул. Сирийцы замерли над картой.

— ПСО? Пускай. Откуда данные по сбитому? — коротко спросил у меня Каргин.

— С Тадмора сообщили. Связь с ведомым на 5-м канале. Надо запросить у него, что наблюдает.

Полковник отошёл от сна и начал связываться с ведомым.

— 323-й, 003-му на связь, — запросил его Каргин.

— Ответил, 003. Наблюдаю место падения ведущего. На склоне яркое горение.

— Понял, а пуск где был? Не наблюдал? — уточнил Виктор Викторович.

— 323-й, я наблюдал только вспышку в небе. Место пуска или стрельбы из пулемёта по 325-му не видел. Вертолёт горит на склоне. Движения рядом с ним нет, — голос ведомого слегка дрожал.

В кромешной темноте что-то разглядеть очень сложно. Хоть сегодня и лунная ночь.

— Прошёл дважды над районом падения. Никаких признаков движения. Район тесный, рельеф сложный. Что-то разглядеть… тяжело.

Каргин посмотрел на карту, чтобы найти место падения. Оно было в районе гор севернее от Пальмиры. Местность там сложная, хоть и высота гор небольшая.

— Группу спецназа высадить здесь можно? — показал мне Каргин.

— Да. Под прикрытием пары Ми-24 и если «люстры» подвесить, — сказал я, но тут запереживал Синюгин.

— Товарищ полковник, ночь, горы… риск огромный, — осторожно начал Феликс.

— Риск ещё больше оставить их там, — оборвал я.

Каргин кивнул, а его лицо застыло каменной маской. Глаза выдавали всё: решимость и ту самую тяжесть, что ложится на плечи командира в такие минуты.

— Поднимайте поисково‑спасательный экипаж Ми‑8 с Тадмора. Немедленно. И ты, Сан Саныч, дуй туда, чтобы всё контролировать. У нас же Батыров сейчас пойдёт на поиск?

— Да. Он старший группы на Тадморе.

Каргин взял микрофон, чтобы передать команду ведомому Бородина.

— 323-й, остаток позволяет ещё минут двадцать висеть? — спросил Виктор Викторович, когда я уже был у выхода из зала.

Синюгин шёл за мной, пытаясь нервно пояснить мне вполголоса:

— Посадка в горах ночью… это почти авантюра.

— Я и Батыров уже так делали. Тем более, в районе хребта Джебель Сатих есть где приземлиться.

Феликс только сжал губы.

— Саныч, я при своём мнении останусь. Авантюра.

Я быстро прибежал в казарму и разбудил Кешу Петрова. Много ему говорить не нужно было.

— Тадморский Ми‑8 готовится к взлёту. Нам нужно прилететь и ждать, когда они закончат, — говорил я Кеше, пока мы шли к вертолёту.

В какой-то момент мы остановились, чтобы Петров нанёс себе на карту точку падения.

— Ночью там сложно будет искать. Надеюсь, что Батыров сам полетит? Вы в Афганистане много раз по таким задачам летали?

— Постоянно, — ответил я.

На борту Ми-8 минимальный набор технических средств для поиска. Отсюда и мысль использовать осветительные С-8, чтобы подсветить горы.

Мы бежали почти вприпрыжку, а Кеша и вовсе пару раз спотыкнулся о бетонные стыки плит стоянки.

Холодный воздух обдувал разгорячённое лицо. С каждой секундой светлело, серое небо над горами подсвечивалось начавшимся восходом. Техники мельтешили вокруг вертолёта, как муравьи, торопливо проверяя закрытие капотов и проверяя тарелку автомата перекоса.

— Давай, Кеша, быстрее! — подгонял я Петрова.

На входе в грузовую кабину уже стоял бортовой техник Карим Уланов. Заняв места, мы начали запускаться без разрешения руководителя полётами. Через две минуты он самовышел в эфир и дал нам команду.

Вертолёт задрожал и ожил. Сквозь дрожь металла я услышал, как Кеша рядом, всё ещё судорожно ловя воздух, пробормотал:

— Успеют, Сан Саныч. Должны успеть.

Я молча кивнул, представляя, как в эти минуты в горах выполняет проход за проходом Батыров на таком же Ми-8.

— 302-й, готов к взлёту.

— Взлетайте, — дал команду руководитель полётами, и мы начали отрываться от бетонной поверхности.

Взяв курс на аэродром Тадмор, что в окрестностях Пальмиры, я уже наблюдал, как ночь начинает уступать место утренним сумеркам.

А в эфире продолжались доклады Батырова.

— 115-й, квадрат 30−14 ничего. Следов покидания вертолёта нет. Тел тоже не видно, — говорил Димон.

Пока не хочется думать, что парни остались в кабине вертолёта и не успели выпрыгнуть.

Через несколько минут в сером мареве показался аэродром Тадмор.

Когда‑то — настоящий аэропорт, с пассажирским терминалом, ангарами и башней диспетчера. Теперь — лишь обугленные коробки стен, закопчённые проломы. Ветер гулял сквозь пустые проёмы, и там, где по идее должны сиять стеклянные фасады, зияли дыры.

Руководитель полётами здесь, как и на полевом аэродроме, сидит в специальном кунге под названием СКП-9 на базе автомобиля ЗиЛ-164.

— Ясень, 302-му, — запросил я.

— Отвечает, 302-й. Добр… отставить. Подход разрешил. Посадку на стоянку рассчитывайте.

По сложившейся традиции, хотел руководитель пожелать нам доброго утра, но сейчас это неуместно.

— Понял. Наблюдаю, — ответил я, начиная снижаться.

Бетон был весь в трещинах. С восточной стороны полосы стояло несколько армейских палаток и пара серых модулей.

— Вот и вся цивилизация, — пробормотал Кеша, посмотрев в сторону бывшей диспетчерской вышки.

Выключив двигатели, я сдвинул блистер, впуская прохладный воздух в кабину. Однако запах керосина быстро проник внутрь. Чувствовалось, что он смешивался с пылью и гарью, будто сама земля здесь и не остывала после боёв за город.

Через десять минут на горизонте появился силуэт Ми-8 в сопровождении двух Ми-24. Мы в это время уже выключили двигатели и готовились встретить Батырова. Да и многие на стоянки ждали, что же скажет Димон по возвращении.

Вертолёт Батырова приземлился. Следом зашли и Ми-24, сразу же зарулив на места стоянок.

— Готовьте к повтору. Возможно понадобится, — громко сказал Батыров техникам, когда вышел из вертолёта.

Он снял шлем и направился в мою сторону. Я же стоял на бетонке и ждал, когда кто-то ещё появится из грузовой кабины.

Однако, вид Батырова говорил сам за себя. Волосы взъерошены, вид уставший, а выражение лица не вызывало у меня оптимизма.

— Лететь нет смысла. Надо всё обсудить, Саныч, — подошёл к нам Батыров.

— Кого-то нашли?

— В том-то и дело, что мы никого не нашли.

Димон сложил шлем в чехол. Объяснение у него было, прямо скажем, хилое.

— И это всё? Просто никого не нашли? А группа отряда специального назначения там осталась? — спросил я.

— Да. Они там. Ищут по горам. Место падения в 17 километрах к северо‑востоку от Тадмора. Склон крутой, каменистый. Горение было сильное, огонь не стихал до рассвета. Я проходил несколько раз — движения ноль, вспышек сигнальных нет. Вертолёт разрушен полностью. Структура корпуса распалась, видна лишь хвостовая балка. Остальное сгорело…

— Ближе к делу, Сергеевич. Спецназ кого-то нашёл? — уточнил я.

— Да никого! Ни тел, ни останков. И даже запах трупный отсутствует.

Глава 12

В жизни всегда есть место удачному стечению обстоятельств. Порой хочется верить в чудо. Хотя… мне ли не знать, как может человек перемещаться во времени и пространстве.

— Есть предположения, куда они делись? — спросил Димон, когда мы шли со стоянки в сторону одного из зданий на аэродроме.

— Если они не выпрыгнули, то остались в кабине. Но их там нет. Значит, их забрали.

— Это самое логичное. А как их сбили? Ракетой ПЗРК ночью? Не поверю в это, — покачал головой Батыров.

— Видимо, что-то другое. В последнее время ничего сирийцы не «теряли» из зенитно-ракетных комплексов?

Димон фыркнул и почесал бороду. За время что Батыров в Тадморе он явно ни разу не брился.

— Как такое можно потерять… Хотя, в Сирии такое возможно, — взъерошил рукой волосы Димон.

Рядом со входом в здание нас уже ждал экипаж ведомого Бородина. Парни всю ночь не спали и вряд ли скоро смогут лечь в кровать. Дёргать их будут весь день сегодня.

— Давайте по порядку. Что произошло? Что видели? Что слышали? — спросил я.

Новых данных от ребят мы не получили. Нам известно только, что работали не выше 100 метров. Близко к горному хребту они не подходили.

— Тут в эфире РИта заголосила. Я ни пуска, ни «пунктиров» пулемётов не увидел. А Бородин с Чёрным у самой земли.

— Взрыва не было? — уточнил Батыров.

— Только огонь и пламя. По нам отработали из пулемёта с гор. Мы тут же развернулись и атаковали место, откуда стрельба велась. По нам били плотно и с трёх направлений. Как только отбились, сразу к Бородину. Ну, а дальше вы знаете.

Дальше спрашивать было бесполезно. Большей информации мы всё равно пока не знаем.

Мы с Батыровым зашли в здание, сохранившееся на аэродроме Тадмор. Авиагруппа его использовала как некое подобия командного пункта.

— Товарищ подполковник… — вскочил со своего места лейтенант в форме «эксперименталке», обращаясь к Батырову.

Это был тот самый Вальков, с которым я сегодня ночью уже разговаривал.

— Сиди. Звонки были? — спросил Димон, укладывая на один из столов автомат.

— Полковник Каргин звонил. Сказал, чтобы вы вышли на него по возвращении. Он и про вас, Сан Саныч, спрашивал, — ответил Вальков.

— Про меня что спросил? — уточнил я.

— Да странно. Спросил, не полетели ли вы на место падения. Сказал вернуть вас.

Действительно странная команда от Виктора Викторовича. То лети быстрее, то теперь не лети. Как тут можно не лететь, если твоих ребят сбили и даже не нашли их тела⁈

Батыров снял трубку одного из телефонов и начал связываться с Каргиным. Он должен был доложить о результатах вылета и уточнить, что делать дальше.

— Я ничего не спутал. Всё… всё… да послушайте! Нет ни крови, ни частей тела. И парашюты целые. Отработали ракетой однозначно, поскольку в районе правого двигателя есть характерные повреждения. Я знаю, что ПЗРК ночью не стреляют особо, но это не из разряда невозм… хорошо. Доложим.

Димон повесил трубку и выдохнул.

— Продолжаешь осматривать местность. Первоначально место падения, и далее весь район. Не знаю, сможешь ли ты их найти, но постарайся, — сказал Димон.

Я поправил воротник куртки и направился к выходу.

Через полчаса мы уже подлетали к месту падения вертолёта Бородина и Чёрного. Выполняя разворот над обгоревшими обломками, я буквально прижался к сдвижному блистеру, чтобы рассмотреть, что там внизу.

— Особо ничего и не осталось, — произнёс по внутренней связи Кеша.

Тень нашего вертолёта аккуратно скользила по склону горы, пока мы кружили над местом падения. Сверху оно представляло из себя чёрное пятно на сером склоне. У подножья горы была небольшая полоска выжженной земли. Чуть выше обломки металла, а хвостовая балка Ми-24 торчала вверх.

— Саныч, я уже всё посмотрел, — послышался в наушниках голос Сопина, который был в грузовой кабине вместе с двумя «специалистами» в полной экипировке.

— Мы тоже. Вон и коллеги, — ответил я, намекая на пару машин, следующих к месту падения.

Наверняка представители сирийцев, которые работали в этом районе, наблюдая за перемещениями боевиков и террористов.

— 302-й, площадку наблюдаю. Выполняю посадку, — произнёс я в эфир, давая понять паре прикрытия, что сейчас будем садиться.

Вертолёт пошёл на снижение. Земля постепенно начала приближаться. Подойдя к ровной площадке, воздушным потоком несущего винта поднималась серая пыль. Видимость упала до пары десятков метров, всё вокруг превращалось в мутное марево.

— Посадка. Выключение, — дал я команду экипажу.

Как только пыль осела, Карим открыл грузовую кабину и выпустил наших пассажиров.

— Командир, может сразу на облёт? Чего нам по обломкам лазить? — предложил Карим.

— Надо всё посмотреть. Я не верю, что два человека не оставили следов.

Я подошёл к дверному проёму и выглянул из вертолёта. Воздух пах сухой травой, перемешанной с резким привкусом гари, и въедливым запахом керосина.

Я шагнул вниз. Кроссовок утонул в рыхлом слое пыли и песка. Обойдя вертолёт, передо мной открылось и место падения Ми-24.

Фюзеляж лежал на боку. Весь металл обуглен, краска отслоилась. В грузовой кабине зияла большая дыра, а на камнях вокруг поблёскивали отдельные куски разбитого остекления. Лопасти валялись в стороне.

Я подошёл ближе. Обычная картинка при катастрофе — это разлетающиеся сиденья, снаряжение, сумки, — здесь же почти ничего не было. Ни жилетов, ни документов, ни оружия экипажа. Только в стороне, вдавленный в грунт, тускло блестел оплавленный наколенный планшет.

Я прищурился.

Не видно ни шлемов, ни даже обрывков тканей. Возможно, огня было так много, что всё сгорело дотла.

Иннокентий подошёл ко мне ближе. Мы молча смотрели на искорёженное брюхо машины, только ветер доносил шорох травы у подножья. От молчания на душе становилось не по себе.

— Всё выжгло… до последней нитки, — выдохнул Кеша, но резко осёкся. — Саныч, а вот чей-то кроссовок. Целый.

Да, его хоть сейчас можно было надеть. Получается, либо его кто-то снял, либо он с кого-то из ребят слетел во время…

— Саныч, подойди, — позвал меня Сопин, который беседовал с сирийскими коллегами.

Когда я подошёл ближе, то увидел тех самых бойцов из «Сил Тигра».

— У садыков есть новости, — сказал Игорь Геннадьевич.

Высокий сириец с седой бородой объяснил, что следов крови на склонах и в кабине не было. Зато были обнаружены следы колёс двух автомобилей. Причём не совсем простых.

— Почему «непростых»? — спросил я.

— Один однозначно от пикапа, а вот другой след не такой. Подобные следы я видел на трёхосных машинах.

Мы переглянулись с Сопиным. Что трёхосное может быть у боевиков? Из транспортных средств, которые могут применять для засады, только пикапы различных марок.

— Прям трёхосная? Как определил? — переспросил у него Сопин.

Сириец объяснил, что ранее он служил в Полиции.

— Является ли автомобиль двухосным или трёхосным, можно судить лишь по следам на месте его стоянки. А в паре километров как раз есть характерные углубления в грунте, — показал сириец на участок земли.

Дальше нам рассказали, что нашли на склонах гильзы от патронов ДШК и ещё нескольких крупнокалиберных пулемётов.

Что же может быть трёхосное в Сирии? И тут в голову пришла мысль, которую я уже сегодня озвучивал Батырову.

— В последнее время ничего у армии Сирии не пропадало из зенитно-ракетных комплексов? При чём непереносных? — спросил я.

Садыки переглянулись между собой, но на их лицах промелькнула тень сомнения. Похоже, где-то увели боевики из-под носа очередной ЗРК.

— Вообще-то, месяца полтора назад из бригады в Дейр-эз-зор дезертировал целый расчёт ЗРК. И прихватил с собой этот самый комплекс, — начал говорить один из сирийцев, но я решил продолжить сам.

— ЗРК «Оса», верно? — уточнил я.

Сириец кивнул.

Теперь всё бьётся. С помощью «Осы» можно и ночью, и днём сбивать воздушные цели. Лучше, чем с ПЗРК. К тому же у ЗРК «Оса» колёсное шасси трёхосное.

— Знаешь, а вот если была б возможность, боевики бы и Дворец Президента бы украли, да? — спросил я у Сопина.

— Не исключено, — покачал головой Игорь Геннадьевич.

Сопин тут же выдвинул идею, что нужно искать этих дезертиров. Вряд ли у мятежников есть слишком много специалистов, способных управляться с ЗРК «Оса».

Следующие сутки прошли в ожидании информации от Сопина и сирийцев. С парнями могли что угодно сотворить, если они ещё живы. Про их гибель думать не особо хотелось.

Из Пальмиры мы вернулись в Тифор, где ждали новостей.

К вечеру началось некое движение в сторону командного пункта. Сначала Батыров, сменившийся с поста старшего авиагруппы в Пальмире, убежал к Виктору Викторовичу.

Не прошло и пятнадцати минут, как к нам в комнату заглянул мой заместитель по инженерно-авиационной службе Гвоздев.

— Сан Саныч, два Ми-8 и два Ми-28 приказано готовить. Что-то знаете об этом? — уточнил Евгений Михайлович.

Я отвлёкся от чтения документов и поднялся с кровати.

— Чей приказ?

— Мне передали, что от Батырова.

Странно, что Димон не сказал об этом мне.

— Дмитрий Сергеевич выше меня по должности в нашем полку. Так что надо подготовить.

Только я договорил, как в комнату вбежал Могилкин.

— Сан Саныч… там… того… вас на КП, срочно.

Я быстро оделся и заспешил в сторону командного пункта. Войдя в зал управления, я попал в привычную атмосферу этого места.

Как всегда было душно, а запах табака, бумаги и пота по-прежнему стоял внутри помещения. На центральном столе большая карта. И во главе — Виктор Викторович, который просматривает маршрут полёта к месту назначения.

— Но так мы спугнём. Надо высаживаться дальше. Лучше за вот этой горной грядой, — показывал Сопин Каргину.

— Думаю, что с Клюковкиным ты это всё обговоришь. А вот и он!

Я подошёл к столу, чтобы выслушать задачу от Виктора Викторовича.

— Есть информация, где содержатся наши ребята. Да, Саша, они живы. Вот в этом городе, — указал Каргин на населённый пункт Эс-Сухне.

Новости о том, что парни живы воодушевляла. Теперь нужно было уяснить, как будем их спасать. Сопин прокашлялся, чтобы привлечь внимание всех собравшихся.

Сейчас за столом были Батыров, я, экипажи пары прикрытия и несколько сирийских военных. Плюс пара наших ребят в форме-прыжковке и с надетыми «лифчиками».

— Коротко изложу задачу. Район — небольшой город к северо-востоку от Пальмиры. Данные пришли надёжные: там держат Бородина и Чёрного. Задача проста — высаживаемся в двух километрах от предполагаемого места. Ищем нужный дом и работаем.

— Прикрытие? — уточнил я.

— Сегодня без него, Сан Саныч. Иначе спугнём

— Понял, — сказал я.

Никто вопросов не задавал.

Через полчаса мы вышли на лётное поле.

Спецназ подходил к бортам двумя группами. Шли молча. Рюкзаки нагружены, автоматы на груди, у одного за плечом РПГ. У каждого шаг чёткий, отмеренный. Лишних движений нет.

— Геннадич, всё верно. Сядем за вот этой горой и далее мы уйдём севернее. Уже будем слушать вас в воздухе, — сказал я, заканчивая последние приготовления к вылету.

В свете одного из фонарей я рассмотрел лица моих товарищей. Кеша был сосредоточен, а Батыров, как и всегда, серьёзен.

Сопин проверил личный состав, дал последние наставления и показал на вертолёт. Мы с Кешей и Каримом тоже залезли внутрь и приступили к запуску.

В кабине было темно, лишь только свет от приборов немного подсвечивал кабину.

Кеша водил пальцем по карте, которую подсвечивал фонариком. Его глаза блестели, и он коротко кивал сам себе. Будто без слов подтверждая правильность маршрута.

Ручка управления дрожала под моей ладонью так, что вибрация ходила по предплечью.

— 302-й, готов, — доложил я Батырову, вертолёт которого тоже уже был запущен.

— Понял, 310-й, пара готова? — запросил Димон.

— Готовы, — ответил Хачатрян.

Очередной ночной вылет. Вот только цель сегодня очень важная. Многое зависит от ребят в грузовой кабине. Многое, если не всё.

— Внимание, взлетаем! — дал команду Батыров.

Я начал поднимать рычаг шаг-газ, удерживая вертолёт от левого вращения правой педалью. Ми-8 начал подниматься. Мгновение и он оторвался от бетонной поверхности.

— 115-й, запретили взлёт. Отбой задач! Отбой! — буквально «влетел» в эфир руководитель полётами.

Я машинально опустил рычаг шаг-газ. Вертолёт просел вниз и, немного закачался из стороны в сторону. Но Батыров уже завис над стоянкой, как и два Ми-28.

— Тифор-старт, я 115-й, подтвердите команду, — запросил Димон.

— Посадка, посадка, 115-й. Отбой, сказали! — прорвался в эфир нервный голос Каргина.

Батыров медленно приземлился, не решаясь спросить причину. Я постарался отогнать дурные мысли, но противостоять логике уже не получалось.

— 003-й, нашли? — запросил я, выкручивая рукоятку коррекции влево.

В эфире возникла пауза в ожидании сообщения от Виктора Викторовича.

— Нашли. Оба «двести».

Я смотрел перед собой, пытаясь вспомнить ребят, которых мы сегодня потеряли. Перед глазами всплыли радостные лица, когда праздновали старый Новый год. Моментально вспомнились усталые глаза, когда в новогоднюю ночь летали в Пальмиру каждые три часа.

Может я не был им другом или близким товарищем, но я был для них командиром.

За всеми размышлениями пропустил момент, когда Кеша сорвал с себя шлем и чуть не бросил его в блистер перед собой. Эмоции он не сразу смог успокоить.

— Выключаемся, командир? — тихо спросил Карим по внутренней связи.

— Да, — ответил я.

Ночью не удалось уснуть. Так я и просидел до первых лучей солнца на командном пункте. Как и Кеша, как и Батыров. Каргин всю ночь был на телефоне, получая информацию о телах ребят и доводя её до командования в Дамаске.

— Да, товарищ командующий. Сказали, что будут с рассветом. Понял, сразу в Дамаск. Доброй ночи, — добавил Виктор Викторович и повесил трубку.

Каргин решил закурить прямо в помещении. Хоть полковник и пытался держать марку, но переживал он сильно. Пепельница на его столе была переполнена окурками.

— Сан Саныч, надо как-то скрытно их вывезти. Не надо, чтобы на это всё смотрели…

— Виноват, товарищ полковник. Я не имею право запретить моим подчинённым проститься с их боевыми товарищами. Да и не буду этого делать.

Каргин выдохнул и подошёл ближе.

— Это приказ, Саша. Мне не нужно, чтобы люди испытывали страх от увиденного.

Я повернулся к Виктору Викторовичу и встал со своего места.

— Что с ними сделали? — спросил я.

Каргин затушил сигарету и налил себе воды.

— Вы все служили в Афгане. Знаете, что духи были изощрёнными мучителями наших пленных. Так вот, сирийцы сказали, что к Бородину и Чёрному применили «красный тюльпан».

На душе стало мерзко. Сделать такое с нашими парнями могли только сумасшедшие и больные люди.

— Название ещё какое придумали, — сказал Батыров, смотря в потолок.

Я решил выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. На крыльце я встретил Могилкина, который смотрел куда-то вдаль.

Прохладный воздух приятно обдувал. На авиабазе было тихо и спокойно. Не единого шороха и только слышно, как рядом со стоянкой на флагштоке развеваются флаги Сирии и Советского Союза. Их уже кто-то приспустил.

Будто сам аэродром в трауре.

— Не спится, Петруччо? — спросил я, подойдя к нему.

— Мы с Чёрным — однокашники. Спали рядом в казарме. Даже в одной лётной группе были. После выпуска его на месяц оставили, чтобы он на Ми-24 переучился, а я поехал служить. Он горел желанием летать именно на боевом вертолёте. Горел, и сгорел.

— Для каждого из нас есть место в небесной лётной комнате. Разница в том, что время каждому отпущено разное.

Могилкин кивнул и шмыгнул носом.

— Товарищ командир, я знаю, что их сейчас повезут в Дамаск. Разрешите я полечу командиром экипажа?

— Если доктор тебя допустит, то разрешу, Петя, — ответил я.

— Спасибо. Разрешите идти к доктору? — спросил Могилкин, и я кивнул ему в знак разрешения.

Я ещё долго стоял и смотрел на восходящее солнце. Внутри кипела злость, смешанная с яростью. Желание отомстить. Слишком много я потерял на этой войне людей, чтобы успокаиваться.

Через полчаса приехали машины с сирийцами. Они же и привезли тела ребят. Опознав их тела, я не стал скрывать информацию от моих подчинённых и сказал, что ребят отправят в Дамаск в ближайший час.

За несколько минут на стоянке построился весь личный состав для прощания. Никто не говорил поминальных речей.

Просто все хотели проводить ребят на Родину. Вышедший на стоянку Каргин и не пытался возмущаться. Тела ребят он решил отвезти лично, оставив за старшего на аэродроме Батырова.

Строй эскадрильи стоял до самого взлёта вертолёта, и только потом все разошлись. Я ещё долго смотрел, как улетает Ми-8 в сторону Дамаска, думая о произошедшем.

В этот момент за спиной послышались шаги. Чем ближе они были, тем громче я слышал тяжёлое дыхание.

— Задумался, Саша? — подошёл ко мне Сопин.

— Голова разрывается от мыслей. Возможно просто поспать надо.

— К сожалению, я пока тебе этого не могу обещать. Мне надо, чтобы ты выслушал одного человека.

— Сейчас? — спросил я, и Сопин медленно кивнул.

Сопин повёл меня в неизвестное мне здание. Оно находилось несколько дальше, чем командный пункт и казарма. Это была одноэтажная серая бетонная коробка. Единственное, что её отличало от других — охрана на входе.

Внутри здания никаких плакатов и стендов. Слегка обшарпанные стены и одинаковые деревянные двери в кабинетах. Рядом с одним из таких мы и остановились.

— Проходи, Саша. И знакомься, — сказал Сопин, пропуская меня вперёд.

Дверь закрылась за спиной мягко, но звук в тишине всё равно раскатился по комнате как выстрел.

Внутри было душно. Шторы закрыты, а единственный источник света — настольная лампа. В желтоватом круге света сидел человек.

Это был крепкий, среднего возраста сириец. Он поднял взгляд, задержал его сначала на полковнике, потом на мне. Молчание давило. Слышно было, как щёлкает в углу какой‑то древний вентилятор и гудит проводка.

— Садитесь, — сказал мне Сопин, показывая на стул напротив сирийца.

Стулья заскрипели по полу. Больше никто не двигался. Связной склонился немного вперёд.

— Я вас таким и представлял, аль-каид, — сказал он осипшим голосом.

Гнетущая тишина снова опустилась. Я сидел и ощущал её кожей. Даже ход стрелок настенных часов отдавался слишком громко.

— Кто вы? — спросил я.

— Это неважно. Я знаю Сирию и знаю много. У меня для вас послание, — сказал сириец и потянулся рукой к себе во внутренний карман куртки.

Мысль была, что послание должно больно по мне ударить. Частично, так и получилось.

На стол сириец положил напечатанную бумагу на арабском языке с моей фотографией. А рядом — такие же бумаги Заварзина, Бородина и Чёрного.

— На тебя, аль-каид, объявлена охота.

Глава 14

Слово «охота» повисло в воздухе. Ощущение, будто бы оно эхом пронеслось по комнате и продолжало звучать. Я только выдохнул через нос, но ничего не ответил.

— Для человека, на которого объявлена охота, вы слишком спокойны, — тихо произнёс сириец, отклонившись назад и сложив руки на груди.

— Мне не привыкать к тому, что смерть постоянно ходит где-то рядом.

— Почему?

— Видите ли, у людей моей профессии всегда так. Каждый, у кого даже рогатка есть, будет стрелять по вертолёту и пытаться его сбить. А если сяду на вынужденную, то сбегутся бандиты со всей округи. Лишь бы оторвать кусок от меня и моего экипажа.

Сириец кивнул, но на моё объяснение ничего не ответил.

А мне было интересно, что же написано в этих напечатанных листках. Как это ни странно, на каждом из них была вся «полезная» информация о том, где искать и как устранить человека. При этом получить за это крупную сумму. Правда, сумма не называлась.

— И откуда это у вас? — спросил я.

Сириец улыбнулся и посмотрел на Сопина. Вряд ли он ждал разрешения от Игоря Геннадьевича, чтобы ответить на мой вопрос.

— Не о том думаете, аль-каид. Вознаграждение за вас такое, что половина населения Сирии пешком придёт сюда, чтобы вас убрать. А будь вы в Афганистане, к вам бы уже пришли.

Полковник Сопин чуть наклонился ко мне и сказал тихо, чтобы только я слышал:

— Всё серьёзно, Саша.

— А я и не смеюсь, Геннадич, — ответил я, смотря на листки с фотографиями ребят.

И снова тишина.

— Любой лётчик на войне находится под прицелом. Меня и любого из моих подчинённых могут сбить. Каждый вылет может быть последний…

Пришедший гость не стал меня дальше слушать и продолжил говорить сам.

— Я знаю много фамилий пилотов Сирии. Знаю и фамилии советских пилотов. Да, вы все под прицелом. Но никогда ещё на моей памяти не охотились за кем-то целенаправленно. При этом устраняя исполнителей.

— Так, кто именно охотится, Азим? — спросил Игорь Геннадьевич.

Сопин впервые назвал имя сирийца. Интересно, настоящее ли оно. Этот садык на проходимца не похож. Да и абы кого Сопин к себе бы не приглашал.

— Есть группировка под названием «Свободный Левант». Думаю, вы о ней слышали, — ответил сириец.

Что-то подобное фигурировало в сводках во время войны с Израилем. Им приписывают теракты против наших специалистов в Бейруте и Дамаске. Да что там говорить, я сам тогда чуть не погиб во время взрыва грузовика в «синем доме».

— Они заказчики? — спросил я.

— Неизвестно, но они охотятся за вами, аль-каид. Три жертвы уже было, — указал Азим на портреты моих погибших товарищей.

Сириец поднялся со стула и протянул мне руку. В знак уважения я не мог сидеть и тоже встал, чтобы пожать её.

— Я вам не враг, аль-каид. Информация, которую я вам дал, достоверная. И к сожалению, она есть и у боевиков из «Свободного Леванта». Берегите себя, Искандер.

Сириец надел очки, светлую кепку и, пожав руку Сопину, вышел из кабинета.

Не каждый день тебе говорят столь серьёзные вещи. Поэтому я и не мог пока собрать всё в кучу.

— Саша, ты всё слышал, — сказал Игорь Геннадьевич.

— Да. И что нам это даёт?

— А то, что террористы идут по определённому списку и устраняют людей. Эти листы были найдены в доме убийц Бородина и Чёрного. Там же, где нашли и их тела.

Из всех лётчиков моей эскадрильи выбрали именно этих. Почему? Я-то уже отметился в Сирии, как только можно. Обо мне и пресса знает.

А за что ребят? Заварзин был лейтенантом и явно не успел стать грозой боевиков. Бородин и Чёрный были обычными лётчиками. Как их смогли определить в воздухе и отработать целенаправленно — мне непонятно.

Если только кто-то не сдал ночные маршруты. Но и это не объясняет феноменальную удачу расчёта зенитно-ракетного комплекса.

— Что делаем дальше, Игорь Геннадьевич? — спросил я.

— Пока ничего. Я работаю с мухабаратом, а ты сидишь на земле. Если твои полёты можно отследить, то ты ставишь под явный удар остальных…

— А не проще сделать так, чтобы полёты не отслеживались? Может поискать того, кто сдал маршрут Бородина и Чёрного? — с укором сказал я.

Проще всего мне запретить летать. А ещё лучше отправить в Союз. Подальше от опасности. Но как тогда это решит проблему с террористами и поможет раскрыть предателя?

— Пока мы будем продолжать летать, вы найдёте откуда идёт слив информации. Из всех четырёх карточек остался я один. А вдруг есть ещё те, кого они собираются убрать? — продолжил я.

Игорь Геннадьевич встал и прошёлся по комнате.

— Эти фанатики хотят убрать любого из нас. Однако, найденные документы говорят о том, что охотились целенаправленно на вас четверых. Почему? — задался Сопин вопросом.

Я пожал плечами. Как по мне, уже не стоит разбираться с причинами такого пристального внимания.

— Надо найти их и ударить первыми.

— Искать буду не только я. Есть специально обученные люди. А пока будь осторожен, Саша, — сказал Сопин и проводил меня к выходу.

Всё внимание сегодня было обращено к гибели наших товарищей. В комнате, где мы жили, было тихо. Между собой лётчики особо не разговаривали, да и рабочий ритм в этот день был совершенно никакой.

За полтора месяца, что прошли после концерта, у нас не было подобных происшествий. Даже отказы техники случались редко. А тут сразу двое погибших.

Ближе к вечеру, я смог немного поспать в кресле на командном пункте. Только лишь приход Батырова с пачкой документов отвлёк меня от мыслей о прогулке по зимнему лесу с Антониной.

— Что за макулатура? — спросил я, наблюдая, как Димон раскладывает бумаги на столе.

— Документация командира полка. Через неделю я уеду в Хмеймим, чтобы принять дела и должность у Бунтова, — с серьёзным видом произнёс Батыров. — Так что, можно уже поздравлять.

За своего товарища я очень рад. Димон продвигается по карьерной лестнице и это хорошо. Но сегодня как-то не до поздравлений.

— Надеюсь, что всё у тебя получится. А куда Бунтов уходит? — спросил я.

— На место Каргина, а Виктор Викторович занимает должность командира смешанного авиационного корпуса. Может и генерала так получить, — ответил Батыров.

И за Каргина можно порадоваться.

В этот момент очередной телефонный звонок отвлёк Батырова от просмотра документов.

— Слушаю, Батыров. Так точно… Ого… Принял, — несколько растерялся Димон, растягивая последнее слово.

Он ещё минуту слушал, что говорят на другом конце провода, помечая что-то себе на листке. При этом несколько раз Димон посмотрел на карту, водя по ней пальцем.

— Сложно… Я говорю, сделаем, товарищ командир. Понял, доложу, — закончил разговор Димон и повесил трубку.

В приглушённом свете я увидел, что лоб у Батырова блестел от пота. Наверняка получил какую-то важную команду от высшего начальства.

— Что там?

Батыров отложил в сторону бумаги и пристально посмотрел на меня. Будто бы увидел на мне комара и прицеливался по нему.

— Сергеевич, заканчивай гипнотизировать, — взбодрил я Димона.

— Команда с Дамаска, в 19:30 расчётное время посадки в этой точке, — показал Батыров место на карте.

Это был небольшой населённый пункт севернее горных хребтов, что окружали Пальмиру. Местоположение очень удобное. Вокруг города несколько высот, а рядом проходит дорога, ведущая на Алеппо и далее к турецкой границе.

— Бир-Кдем? И что там?

— Передали, что «Песок» начнёт работать через 30 минут.

Дальше сидеть было бессмысленно. Похоже, что Сопин и его люди обнаружили тех самых террористов из «Свободного Леванта».

— Поднимаем дежурную пару. Петрова и Уланова ко мне на стоянку в снаряжении, — передал я указание одному из наших офицеров, который с нами дежурил на командном пункте.

Не прошло и 20 минут, как мы уже начали запуск и были готовы к взлёту. Кеша уже выполнял расчёты, как нам быстрее выйти в назначенный район.

— 19:34… не успеваем. А если вот так? — пересчитывал Кеша, работая с НЛ-10, словно это аккордеон.

Двигатели уже вышли на расчётные обороты, а пара прикрытия доложила о готовности.

— 330-й, готовы к взлёту, — доложил ведущий пары прикрытия.

— Взлетаем, — ответил я и оторвал вертолёт от бетонной поверхности.

Никакого контрольного висения мы не выполняли, а сразу перешли в разгон.

— Командир, слишком широко нужно будет обходить хребет. Давай напрямую через седловину. Я там видел, где можно пролететь, — предложил Кеша, когда мы приближались к горному району севернее Пальмиры.

— 30-й, курс 20. Пройдём через хребет, — дал я команду ведомым.

Тут же начали быстро снижаться, прижимаясь ближе к ущельям. Проходим поворот за поворотом. В зеркало вижу, что Ми-24 идут чуть выше нас, но держатся на приемлемом расстоянии.

Очередной поворот, и впереди уже видна «развилка». Влево уходит дорога на Алеппо, а вправо прямая к нужному нам городу.

Светло-жёлтая поверхность сопок сливается с ярким солнечным светом. На склоне видно несколько небольших домов. Тот самый Бир-Кдем как раз перед нами.

— Время расчётное, командир, — довольно сказал Кеша, поглядывая на часы.

Небольшая ровная часть между сопками вполне подходит, чтобы нашей паре сесть без проблем. Ми-24 вышли в район этой площадки и «обработали» поверхность.

— Готово. Можно садиться, — доложил ведущий пары Ми-24.

И одновременно с этим на окраине городка произошёл взрыв.

— 302-й, я Песок, садись. Садись ближе, — прорвался в эфир Сопин.

Из ближайших к нам домов уже видно, как бегут люди.

— 302-й, наблюдаю площадку, — сказал я, выводя вертолёт из виража.

Над площадкой стоят столпы пыли от наших попаданий. Но садиться нужно теперь ближе к городку. На склонах сопок постепенно появляются местные. Пока это единицы, но кто мешает им где-то сгруппироваться.

И в этот момент началась стрельба.

— Проснулись! — недовольно крикнул Кеша, когда я увёл вертолёт в сторону от одной из сопок.

Слева и справа заработали пулемёты и другое стрелковое оружие.

— Ухожу вправо. Прикрывай, — доложил я, отвернув в сторону.

— 330-й, цель вижу. Атака!

Пара очередей прошла рядом. По фюзеляжу будто бы застучали мелкие камни с гор. Моментально виски стали пульсировать от напряжения,

Справа обнаружил цель. Два японских пикапа с установленными ДШК.

— Влево-влево! — громко сказал Кеша, но я уже отвернул, а справа от нас пустил очередь из пушки другой Ми-24.

Снаряды точно прошлись по одной машине, а затем и по второй. Взрыв, и в воздух взметнулся столп огня. Я смотрел по сторонам, пытаясь найти место, куда приземлиться.

Один из Ми-24 в это время выполнил вираж и ушёл в сторону от кишлака. А с земли продолжали стрелять.

Во рту стало сухо. Капли пота попадали в глаза, но не было даже времени смахнуть их.

— 330-й, работаем по строениям на окраине. Вижу пулемёт и бородатых.

— Понял, атака! — доложил ведомый Ми-24.

Тут же он сделал залп НАРами. Да такой, что местность перед кишлаком моментально погрузилась в дым и пыль.

Но ещё немного, и реактивные снаряды бы улетели в строения деревни.

— 302-й, я Песок. Мы выходим. Пускаю оранжевый дым, — услышал я запыхавшийся голос Сопина.

Я отклонил ручку на себя, и выполняя разворот начал снижаться.

Почувствовал, что вертолёт начало водить из стороны в сторону от ветра, но удержать его получалось.

Прогремел ещё один мощный взрыв слева. Я отклонил ручку вправо и ушёл от эпицентра. Не хватало ещё и под осколки попасть.

Стоило мне развернуться, как появился тот самый оранжевый дым.

— Командир, вижу их. Бегут, — указал Кеша на приближающихся к месту посадки людей.

— Понял, — ответил я, продолжая снижаться.

Ещё взрыв и вновь недалеко от нас. Мы всё ближе к земле, погружаясь в облако пыли.

— Касание, — произнёс я, опуская рычаг шаг-газ.

Несколько человек с носилками бегут к нам. Замыкал эту группу Игорь Геннадьевич, осматриваясь по сторонам.

С земли уже никто не стрелял. Вокруг кишлака горели разбитые машины, отбрасывая чёрный дым в сторону домов.

Карим начал запускать ребят внутрь. Только дверь хлопнула, я начал взлетать. Вертолёт оторвался от поверхности и пошёл в разгон. Тут же мы выполнили резкий отворот влево, уходя в сторону от городка, отстреливая ловушки с обоих бортов.

— 330-й, пристраивайтесь. Уходим на обратный.

— Понял, 302-й. Справа в строю.

— 302-й, 330-й, слева в строю.

Ми-24 практически одновременно расположились слева и справа от нас. Я быстро посмотрел на них, чтобы оценить визуально состояние техники. На первый взгляд повреждений нет.

— У всех борт порядок? — запросил я.

— Подтвердил.

— 330-й, борт норма.

И это уже хорошо. Только я об этом подумал, как в кабину вошёл Карим. На груди несколько пятен крови, а лицо измазано грязью.

— Саныч, там пленного взяли. Сопин говорит, нужно спешить. Не довезём, — объяснил Сабитович.

Теперь уже поздно перегружать раненного на Ми-24. «Шмели» долетели бы быстрее. Я предупредил прикрытие, что будем сейчас разгоняться. Отклонил ручку от себя, увеличивая скорость. Стрелка на приборе начала уходить вправо. На отметке 230 км/ч в кабину заглянул Сопин.

Вид у товарища полковника был совсем нерадостный. Крови на его лице и «лифчике» было даже больше, чем у Карима.

— Не довезли. Такую «шишку» взяли и не довезли, — перекрикивал Игорь Геннадьевич гул двигателей.

После посадки в Тифоре, я не сразу вышел в грузовую кабину. Оттуда выносили тело погибшего боевика. Ранения у него были серьёзные, а половина ноги и вовсе отсутствовала.

Пол грузовой кабины был весь грязный и в бордовых пятнах крови. Сопин не спешил выходить и молча смотрел перед собой, пока на улице заворачивали тело погибшего.

— И кто это был? — спросил я.

— Имад Радван, лидер группировки «Свободный Левант». Теперь устранён, — выдохнул Игорь Геннадьевич и спустился по стремянке на бетонку.

Правда, в словах Сопина не было какого-либо удовлетворения от выполненной работы. Такое ощущение, что он не считает цель достигнутой.

— Геннадич, что-то не то, верно? — спросил я.

Сопин ко мне повернулся и подошёл ближе.

— Эту группировку не могли ликвидировать несколько лет. А тут в один миг мы получаем информацию, сравнимую со сведениями об атомной бомбе.

— И всех устраняете. Вы же помните, что сказал Азим? Исполнителей тоже пускают расход, — добавил я к рассуждению Сопина.

Геннадьевич покачал головой и отборно выругался.

— Выходит, что мы устранили исполнителей. Значит, есть другой заказчик, — почесал затылок Сопин.

В этот момент по аэродрому в нашу сторону быстро ехал УАЗ. Когда он подъехал ближе, я увидел на переднем сиденье Виталия Казанова.

Иванович вышел из машины и медленно подошёл к телу Радвана. Он аккуратно приподнял брезент и внимательно посмотрел на него. На лице Казанова ни одна мышца не дёрнулась.

— Мда, дела. Ну, что скажете, товарищи? — подошёл к нам Виталий Иванович, пожимая каждому руку.

— Дело дрянь, — ответил Сопин.

— Принято. Сан Саныч, ваша версия? — повернулся ко мне Казанов.

— Жопа, — предположил я.

— Хорошая заявка. Но я предпочитаю выражение «полное очко». И знаете почему? В Дамаске сегодня днём был убит в результате теракта полковник Каргин.

Вот уж точно «двадцать одно»! Гибель целого полковника, будущего командира авиационного корпуса — мощная пощёчина Советскому Союзу.

Если уж к нам вернулся Казанов, то дело совсем хреновое.

— Игорь Геннадьевич, оставьте нас с Сан Санычем наедине.

Сопин кивнул и ушёл к своим подчинённым. Я снял с себя снаряжение, подозвал Кешу и попросил его, чтобы он отнёс все вещи в казарму.

Казанов не сразу со мной заговорил, а дождался, пока мы отойдём на большое расстояние от стоянки вертолётов. Да что там говорить, мы дошли практически до взлётно-посадочной полосы.

— Сан Саныч, вам нельзя оставаться в Сирии. Вы — цель номер один для таинственного заказчика.

— Виталий Иванович, вы сами верите в тот бред, что сейчас сказали⁈ Кому я нужен?

Казанов поджал губу и начал загибать пальцы.

— Ну, поехали. Духи, пакистанцы, наёмники из частных военных компаний, израильтяне, мятежные сирийцы, а теперь ещё и радикальные исламисты. Вы много кого… обидели.

— А тогда кого «обидел» Заварзин, Каргин и Бородин с Чёрным⁈

— Это мы и выясняем. А пока вашим командованием принято решение вас отправить на другой фронт для выполнения исключительно дежурных функций.

Виталий Иванович похлопал меня по плечу и начал уходить.

— Вы договорились?

— Я тонко намекнул. Вы не волнуйтесь, там тоже очень жарко — улыбнулся Казанов.

Глава 15

Гул турбин заполнял всё пространство грузовой кабины Ил-76.

Внутри стоял запах смеси керосина, АМГ-10 и дерева. Стены матово поблёскивали от тусклых лампочек вдоль потолка.

В качестве лежака я использовал один из деревянных ящиков из-под запасного имущества к вертолёту. Ящики были крепкие, обиты жестью. Свёрнутую демисезонную куртку я использовал как подушку. Даже в столь жаркой стране, как Сирия, нашлись дни, когда без ДСки было не обойтись.

Почти трёхчасовой перелёт давал возможность хорошо подумать, выспаться и… ещё раз подумать над происходящим.

Вот и сейчас перед глазами я вновь и вновь просматривал те самые листки с фотографиями убитых. А потом вспоминались и слова Казанова об убийстве Каргина. С Виктором Викторовичем поступили и вовсе по-бандитски. Машину заблокировали на одной из улиц, а затем несколько человек подошли вплотную и расстреляли полковника.

Что могло всех нас объединять, как жертв одного списка, мне до сих пор непонятно.

Так что от мыслей об охоте на меня, я перешёл к воспоминаниям.

Лицо невольно расплылось в улыбке, когда закрыв глаза, я увидел перед собой смеющуюся Тосю. Почему-то вспомнилось, как мне пришлось её «купать» после атаки уток в Торске. А затем память переключилась на один из вечеров в её родной деревне.

Тёплый плед, широкая качеля, в которой мы медленно двигаемся вперёд и назад. У каждого в руках кружка горячего чая, а вокруг тишина, запах осеннего леса и ощущение тепла друг друга. И в такие моменты хочется сказать самому себе…

— Саныч, я так больше не могу. Я… я совсем ничего не понимаю! — подскочил ко мне Кеша, громко возмущаясь в самое ухо.

Не хочется на него ругаться. Друг, всё же. Но и делать вид, что я бодрствовал, не буду.

— Кеша, у меня глаза закрыты. Разве не видишь?

— Нет. Но это неважно. Я не пойму, Саныч!

— Конечно. Куда тебе? — тихо сказал я, открывая глаза.

— Командир, ну я уже битый час… бьюсь.

— Головой об стену? — уточнил я, поворачиваясь к Иннокентию.

— Нет. Об книгу.

— Жаль. Об стену было бы надёжнее для понимания. Ну в чём проблема, Кеш? — ответил я, усаживаясь на ящик.

Довольный Кеша, поняв что я весь во внимании его проблемы, плюхнулся рядом со мной. Петров расстегнул куртку песочного комбинезона и раскрыл книгу, которая была у него в руках.

— Мне моя Лена сказала, что я мало книжек в глаза видел. Я решил начать читать, Сан Саныч, — обрадовался Кеша.

— Вовремя. Что дальше?

— Ну, я решил начать с простого.

Так я и хотел сказать про букварь, но Кеша начал с «более простой» книги.

— «Этика и психология семейной жизни»? А чего не с «Капитала» Маркса? — уточнил я.

Кеша убрал в сторону книгу и приготовился говорить. И кроме шуток, он казался сейчас серьёзным.

— Саныч, вот у нас с ней проблемы. Я стараюсь отстаивать свои позиции, а она меня подавляет. Я ж её люблю, плюс она скоро родит. Как вот с ней ругаться?

Кеша, конечно, нашёл психолога. К тому же семейного. Мой опыт семьи ограничивается знакомством с мамой и папой Тоси. Но ведь сказать что-то нужно.

— Я тебе так скажу, Кеш. Мужик должен отстаивать свои личные границы. Практически как охранять свою территорию.

— То есть, показывать сразу что я недоволен, так?

— Как вариант. И ты не должен бояться осуждения с её стороны. Ты — главный. Ты — мужик.

Кеша обрадовался и заулыбался. Одно хорошо — опробует он новые знания уже по приезде в Союз.

После десятка вопросов Иннокентий выдохся. Сейчас он уже сопел лёжа на спине, раскинув руки.

Сон снова накатывал. Я слышал лишь гудение турбин и чувствовал, как Ил‑76 тянет нас всё дальше на запад. Когда проснусь, будет рампа, раскалённый ветер и новая неизвестность.

Странное ощущение… будто я уже знаю, что эта командировка станет какой-то особенной. Не рядовой.

Я подтянул бушлат повыше и закрыл глаза. Проснулся когда самолёт начал плавное снижение, а немногочисленные пассажиры в грузовой кабине зашевелились.

При выполнении очередного разворота и я полностью отошёл от сна, потягиваясь на ящиках. Карим Уланов академично убирал в сумку книжку, накинув на себя куртку и готовясь к посадке.

— Шевретку лучше снять. Там не холодно, — сказал я Уланову, и он меня послушал.

— Из Сирии в Сирию, так?

— Ну, если отбросить некоторые особенности, то да, — кивнул я.

Пока я слез со своей «деревянной лежанки» и встряхнул куртку лётного комбинезона, ко мне подошёл Кеша. Судя по выражению его лица, вопрос он уже подготовил.

— Сан Саныч, ну а как мне своё пространство защищать?

Ну, достал! Я теперь с ним ещё и как тренер личностного роста поработать должен⁈

— Смело, но аккуратно, — ответил я.

Однако в проблему Иннокентия решил включиться и Карим. Его быстро посвятили в курс дела.

— Ладно, представь, что я — Лена. Пришла к тебе с наездом. Мол… ты чего носки разбросал и на кровати лежишь? А ну вставай! — сказал Уланов.

Получилось неплохо. Теперь слово было за Кешей. Он подумал и выдал:

— Эм… Я тебя не звал. Иди на хрен отсюда!

Мы с Каримом переглянулись и внимательно посмотрели на Кешу.

— Так? Или нет? — спросил он.

— Саныч, а что это было? — спросил у меня Карим.

— Это пример отстаивания личных границ. В данном случае, мужчина не ищет социального одобрения и открыто выразил свою позицию, не боясь осуждения, — ответил я, но Кеша был не совсем доволен.

Он всё так же смотрел и ждал какой-нибудь ещё реакции.

— Кеша, давай ты не с психологии, а с отечественной литературы начнёшь читать, — предложил я, доставая из рюкзака «Честь имею» Пикуля.

Самолёт продолжал снижаться, и в иллюминаторе начали проглядываться очертания оазиса, вокруг авиабазы. Непривычно, когда тебя не сопровождают вертолёты перед касанием полосы. Да и давно уже самолёт, на котором я лечу, не выполняет заход с градиента.

От прибрежного города прослеживается серая полоска дороги, которая и ведёт в сторону авиабазы. Только вот пока не видно ни полосы, ни самой инфраструктуры аэродрома.

— Задачу будут сегодня ставить на вылеты? — спросил у меня Кеша, присаживаясь рядом на откидную сидушку.

— Возможно. Срок нашего пребывания здесь был указан в документах чисто символический, — ответил я, продолжая смотреть в иллюминатор.

— Предположу, что двумя символическими неделями не ограничимся. Иначе, зачем мы столько много тащим ЗИПов на Ми-8, — предположил Карим.

— Думаешь? Здесь столько ящиков, что можно два Ми-8 собрать, — удивился Кеша.

— Сейчас сядем и всё увидим. В Сирии мне сказали, что вся информация по прилёту на базу будет у старшего группы советских советников, — сказал я, затягивая парашютную сумку со снаряжением.

Ил-76 через несколько минут коснулся полосы. Плавное торможение с включением реверса заставило проснуться ещё продолжавших спать техников и их старшего группы.

До остановки самолёта больше разговоров не было.

Рампа Ил‑76 загудела и медленно поползла вниз. В нос ударил первый порыв горячего воздуха — густого, пахнущего керосином, гарью и чем‑то металлическим. Это был другой воздух, не сирийский.

Я шагнул первым. Спустившись по рампе, огляделся вокруг.

Аэродром был весь в пятнах копоти. По краям полосы были воронки. И вполне себе свежие. Никто их здесь не торопился закапывать. За дальним ангаром чернели остовы истребителей. Обугленные скелеты с разорванными крыльями двух МиГ-21.

— Это здесь американцы так учения проводили, да? — спросил у меня Карим.

— Да. Несли свободу и процветания обездоленным. С помощью бомб, конечно.

Яркий свет солнца не давал возможность долго смотреть без очков. Надев свои «Авиаторы», я закинул за спину сумку и пошёл к толпе военных, стоящих рядом с двумя японскими внедорожниками.

Только мы отошли от самолёта, его тут же обступили вооружённые автоматами советские морпехи в полевой форме. На них была надета так называемая форма «тропичка», но в камуфляже расцветки «Бутан». Кажется, рано для появления подобной формы.

Кеша шёл рядом, щурясь от солнца. Его комментарий не заставил себя долго ждать.

— Командир, тут курорт. До моря километров 15. А там пляж, пальмы и зенитки, прикрывающие порт.

— Здесь тоже есть, — указал я на пусковую установку С-125.

Недалеко от полосы вращалась и РЛС П-19. Рядом с ангарами расположились два Ми-8 в пустынном камуфляже и с зелёными кругами на хвостовых балках.

— На этих будем летать? — кивнул Карим.

— Сказали, что принимающая сторона обеспечит техникой.

Мы шли в направлении группы людей, очевидно ожидающих нас. Среди них было несколько человек вооружённой охраны и два офицера в светлой форме с красными петлицами на воротнике. На голове у каждого красный берет с нашитым гербом, который представлял из себя золотого ястреба, повернувшего голову налево, внизу держащий свиток, а в центре щит зелёного цвета.

С ними рядом и наш советский офицер в песочном комбинезоне. Обмундирование уже настолько выгорело, что стало белым.

— Добрый день! Майор Клюковкин с группой советских специалистов, — поздоровался я с нашим офицером.

— Подполковник Матюшин Виктор Сергеевич, старший группы советских авиационных специалистов в Тобруке. Добро пожаловать в Ливию!

Я ещё раз оглядел ту самую базу, которая носила имя бывшего президента Египта Гамаль Абдель Насера. Мне казалось, что американцы сюда не должны были достать во время своей операции «Каньон Эльдорадо». Но и сама операция должна была случиться только через год. Так что всё пошло немного не так в этой истории.

— Спасибо, — кивнул я, пожимая руку Матюшину.

Передо мной был обыкновенный советский офицер, проходящий службу за границей. Подтянутый, загорелый, улыбающийся. Из особенностей, у Виктора Сергеевича был прищур на правый глаз.

— Знакомьтесь с коллегами, — подвёл меня Матюшин к ливийцам.

Переводчик за спиной Виктора Сергеевича начал переводить, но мне это было ни к чему.

— Мир вам, майор Клюков. Я полковник Назри Амин, Военно-воздушные силы Ливии. Являюсь командиром авиабазы имени Гамаль Абдель Насера, — представился мне первый офицер.

— И вам мир, господин Амин. Моя фамилия Клюковкин, — поправил я полковника на арабском языке, пожимая ему руку.

Амин удивился, но постарался держаться так же надменно, как и в первые секунды. Вообще, я знал, что отношение многих ливийцев к советским специалистам было не всегда подобающим. Иногда самому Каддафи или высоким чинам приходилось вмешиваться.

Поздоровавшись со вторым ливийским офицером, меня начали вводить в курс дела на первом этапе нашего пребывания.

— Вашей задачей будет несение дежурства по поиску и спасанию. А также подготовка наших специалистов к подобным работам. Всё для этого на базе есть. В вашем распоряжении два вертолёта, — махнул Амин рукой в сторону двух Ми-8.

— В каком они состоянии? — спросил я.

— В рабочем, — быстро ответил ливийский полковник.

Я посмотрел на Карима и задал ему вопрос.

— Что думаешь? — указал я на Ми-8.

— Я отсюда вижу, что у одного вертолёта лопасти повреждены. А у другого потёки АМГ-10 по бортам, — тихо ответил Уланов.

Матюшин прокашлялся.

— Сегодня вы разместитесь, а завтра приступите к работе. Думаю, вы знаете для чего вас сюда направили? У нас очень плохая ситуация с лётчиками Ми-8, — обозначил мне проблему Виктор Сергеевич.

— И с самими Ми-8 тоже, — ответил я.

Амин недовольно выдохнул, попрощался с нами и ушёл к машинам. Как только японские внедорожники уехали, ко мне сразу обратится Матюшин.

— Не знаю, как у вас там в Сирии было, но здесь так не говорят, Клюковкин.

— А как здесь говорят? Я выполняю задание Родины и привык делать его качественно. Если мы должны нести дежурство по ПСО, то на каких вертолётах? — задал я вопрос.

Матюшин покачал головой и показал нам на УАЗ «таблетку», на которой, как я понял, нас должны отвезти к месту жительства.

Для техсостава была приготовлена «шишига», но её состояние удручало. Да и наша таблетка не была образцом надёжности.

С первого раза он её не завёл и попросил Кешу помочь с запуском с «кривого».

— Иннокентий, сиди. А то мы никуда не поедем, — сказал я.

Карим намёк понял и вышел из машины, чтобы помочь завести.

— На два-три, давай крути! — крикнул водитель.

Пару поворотов и машина завелась.

— Давайте, я вам расскажу, что здесь и как, — сказал нам Матюшин.

Выехав за ворота авиабазы, мы направились по дороге через пустыню. По сторонам дороги вовсе не песчаные барханы, которые столь красочно показаны в кино. Это была плоская равнина. Где-то были видны россыпи щебёнки и кусты каких-то колючек.

— Атака американцев успеха не достигла. Наши ребята с «Леонида Брежнева» спутали все карты. Оттого и разрушения не такие большие. Ливийцам удалось сохранить ПВО и большую часть техники. Но это стоило нам больших усилий, — посмеялся Матюшин.

— Совсем не хотят работать? — уточнил Карим.

— Не все. Но большинство из военнослужащих Джамахирии считает, если они купили оружие, оно за них само должно стрелять. Я утрирую, само собой, но складывается именно такое ощущение.

Матюшин много рассказывал и об американской агрессии, и о работе наших лётчиков в Ливии.

— На море приходится им часто вступать в конфликты с американцами. Нервы на пределе у всех. Пока что до открытого противостояния не дошло. Были инциденты отдельные, но без потерь с нашей стороны.

— А что было из конфликтов? — спросил Кеша.

— Ну, наши на таран взяли два их судна. Я не знаю, как можно было так въехать в корабль, что повредили пусковые установки ракет «Гарпун», — посмеялся Виктор Сергеевич.

Судя по всему, в Средиземном море противостояние серьёзное, раз даже морские баталии случаются.

Впереди показались очертания городских кварталов Тобрука. Дорога вела нас мимо нефтеперегонного завода. Впечатляюще смотрелись круглые ёмкости всевозможных размеров. И совсем рядом с этим заводом «чёрного золота» были ровные ряды небольших одноэтажных домиков и бараков.

Стены были светло-зелёного цвета. Между домиками были проложены узкие бетонные дорожки. Вокруг зданий росли невысокие деревья, а вся территория обнесена плотной изгородью из колючей проволоки.

— Если захотите заняться спортом, вот наш стадион, — показал Матюшин на спортивное «сооружение» с несколькими рядами скамеек.

— То что мне надо, — сказал Кеша.

— Ты худеть собрался? — спросил я.

— Зачем? На стадионе можно в спокойной обстановке и наедине с природой почитать книгу, — поправил меня Иннокентий.

Такая себе природа, по моему скромному мнению.

Мы остановились рядом с одним из бараков под номером 5. Цифра на фасаде почти стёрлась, так что мы поверили на слово Матюшину.

— Это бывшая казарма, которую приспособили под общежитие прикомандированных вроде вас. Большинство специалистов здесь на год, а кто и более, — объяснил Виктор Сергеевич, когда мы вошли внутрь.

Здание было обшарпанное, с узкими окнами с сетками от комаров. Эти стены пережили не один налёт «командировочных». Кое-где трещины, штукатурка отлетела, а на кроватях ещё можно найти оставленные мелкие вещи.

Комнаты разделялись фанерными перегородками. В каждой, на удивление, был кондиционер. Вдоль стен стояли простые железные койки, на них выцветшие одеяла и жёсткие подушки, словно набитые опилками.

У изголовья кроватей тумбочки из ДСП с криво привинченными ручками. На одной нашёлся ещё один след от бывших жильцов — старая газета «Правда» за июнь месяц 1983 года.

— Видимо кто‑то из предыдущих командировочных оставил, сунул в ящик «про запас» Кеша, и достал из тумбочки бутылку «Столичной».

Матюшин стал серьёзным и подошёл к Петрову.

— Либо спрячьте, либо избавьтесь от неё. Здесь с алкоголем строго, — сказал Виктор Сергеевич.

— Почему? — спросил Кеша и вопросительно посмотрел на меня.

— Джамахирия — страна «сухого» закона, — ответил я.

Матюшин вышел на крыльцо, чтобы дать указание водителю. Пока я разбирал вещи, возникла очередная дискуссия между Каримом и Кешей. Теперь же предметом разговора стала сетка на окнах.

— Ты бы лучше москитную сетку проверил, — буркнул Карим. — Здесь тебя комары сожрут за два часа.

— Комары не дураки, — ухмыльнулся Кеша. — Им положено питаться местными. Я для них слишком жирный. И большой.

Так и устроились. Техники по своим комнатам, а мы в своей. В этот момент и вернулся Матюшин.

— Александр, а теперь пройдёмте со мной. Вас кое-кто ожидает.

Глава 16

Я вышел с Виктором Сергеевичем на улицу и сразу попал в водоворот военного городка. Хотя, слушая раздающиеся со всех сторон звуки дрелей, пил и ударов молотка и отборные словечки на русском можно не понять, что вокруг одни военнослужащие живут.

— Это мой! Это мой! Ну, куда ты ударил? — кричал мальчишка лет шести своему товарищу, чей удар откинул мяч в какую-то канаву.

— Э, нет! Я в «вонючку» не полезу, — сказал другой малец, боясь подойти к рукотворному озеру рядом с домами.

В первые минуты я этого водоёма не увидел. А сейчас не только узрел, но ещё и почувствовал его стойкое амбре.

Это была громадная лужа, заросшая всякой растительностью. Но далее эта сливная канава перетекала в болотистое озеро. Похоже, что все канализационные стоки собирались в одну трубу. Она же и «питала» зловонную канаву. А почва всё впитать не успевала.

— Как вы с этим озером тут живёте? — спросил я, стараясь не кривить лицом от ужасного запаха.

— Привыкли. Особо воняет тем, кто ближе к озерцу. Остальные дома, если ветер не в их направлении, то и не особо ощущают.

Пройдя чуть дальше, я услышал, как несколько человек общаются на неизвестном мне языке. Но он больно уж напоминал что-то славянское.

— Строители из Болгарии? — спросил я.

— Да. Кстати, именно из-за них разговорное название городку дали «шарик».

Матюшин объяснил, что это из-за словосочетания «болгарская фирма», которое на арабском звучит «шарика булгария».

Мы прошлись по бетонным дорожкам вдоль домов. В некоторых даже были нараспашку открыты двери и окна. И никто не переживал за незаконное проникновение.

А ещё на одном из домов огромный транспарант «Слава Советской армии и Военно-морскому флоту!». Видимо остался ещё после 23 Февраля. Рядом с другим Бараком пара детишек катались на небольшой тарзанке, прикреплённой к одной из веток дерева.

— Виктор Сергеевич, у нас на сегодня политзанятие. Присутствие всего личного состава обязательно, — подошёл к нам мужик с огромным сомбреро на голове, одетый в рубашку, шорты и тапки. Да и сам он выглядел как настоящий латинос — смуглый и с усами.

— Опять? Ты же проводил недавно?

— То было с участием женщин. Фактически заседание женсовета…

— Ладно, объявлю, — отмахнулся от этого «мексиканца» Матюшин.

В общем, чувствуется здесь уголок Советского Союза. Даже про собрания и занятия не забывают.

— Кстати, Саныч, а как там в Сирии вообще? Ходят слухи, что «второй Афган».

— Немного не так, но нам, лётчикам и техникам, особой разницы нет. Работы уйма.

Виктор Сергеевич кивнул и показал на вход в один из модулей. На большой красной табличке рядом с дверями было написано, что это штаб группы советских специалистов. Пока мы шли по узкому коридору, Матюшин рассказал, какие специалисты составляют основу в Ливии.

Оказывается, в Тобруке сформировали морской учебный центр. Теперь здесь советские специалисты преподают военное дело ливийцам. Несколько лётчиков проводят учебно-тренировочные полёты на спарках МиГ-23. Возможно, сейчас и мне могут поручить проводить обучение.

— Кстати, вам тоже предстоит учить ливийцев, — сказал Матюшин.

— Если ливийцы захотят, верно?

Виктор Сергеевич кивнул. Он знал, на что был направлен мой намёк. Как я помню, ливийцы — хорошие ученики, но только если они хотят. Иначе их не заставишь.

За разговором со старшим группы советских специалистов я и не заметил, как мы оказались рядом с дверью кабинета. На ней была табличка «Подполковник Матюшин В. С.».

Когда подполковник открыл дверь, я почувствовал стойкий запах тройного одеколона. Не думаю, что его Матюшин использует как освежитель воздуха. Сделав шаг в кабинет, я увидел на небольшом диване сидящего человека. Похоже, что именно от него исходил этот стойкий советский аромат.

Определить к какому виду вооружённых сил незнакомец имеет отношение, было невозможно, поскольку мужчина был одет в простую гражданскую одежду. А именно в строгий серый костюм. Ещё одна его отличительная черта — внимательный взгляд. Я сразу заметил, как этот человек «срисовал» все мои недостатки в одежде и отметил для себя каждое движение.

— Майор Клюковкин, знакомьтесь. Это…

— Александр, здравствуйте! — встал незнакомец и протянул руку мне. — Андрей Викторович Бурченко. В данный момент инженер испытательной группы на борту авианесущего крейсера «Леонид Брежнев».

— Очень приятно. Александр Александрович Клюковкин. В данный момент наёмный рабочий в Ливии, — ответил я, пожимая руку Бурченко.

Если передо мной обычный инженер, то я турецкий султан. И ведь не постеснялся так шифроваться работник КГБ.

— Интересно вы называете вашу… должность, — почесал Бурченко подбородок.

— Вы тоже. И чем же я понадобился инженеру-испытателю?

Андрей Викторович улыбнулся и показал на стул. Пока мы все рассаживались, Матюшин включил кондиционер, который моментально загудел.

Интерьер кабинета был простым, с присущими начальникам обязательными элементами. Вдоль стены слева мягкий диван, который в данный момент оккупировал Бурченко. На стене справа карта Ливии с нанесёнными местами расположения авиабаз и указанными типами авиационной техники, которые там базируются.

Что касается Средиземного моря, то и здесь были несколько пометок. В частности — зоны барражирования наших истребителей и маршруты полётов Як-44 — корабельного самолёта радиолокационного дозора и наведения.

И как же в кабинете без сейфа, большого стола, кондиционера и телевизора в углу. Кстати, это был самый настоящий JVC. Впечатляет.

— Может чай? — предложил Бурченко, и Матюшин уже потянулся к небольшому шкафчику с кружками.

Я посмотрел на Андрея Викторовича, а затем на Матюшина. А в чьём кабинете я нахожусь?

— Андрей Викторович, предлагаю обойтись без подогрева. Я несколько устал с дороги. Да и в принципе последние месяцы находился на войне. Без «вынимачки», так сказать. Давайте к делу.

Бурченко улыбнулся, откинулся назад и положил ногу на ногу.

— У вас нет случайно брата среди лётчиков-испытателей? Ну, там двоюродного или десятиюродного.

— Я — сирота, Андрей Викторович. Такой «инженер испытательной бригады» как вы, должны были знать.

— Просто у вас с одним из моих… нынешних коллег интересное сходство. Вы так же, как и он, невероятно проницательны. Ну, да ладно, — хлопнул по колену Бурченко, встал с дивана и подошёл к карте Ливии, висевшей за моей спиной.

Андрей Викторович прокашлялся, вытащил из кармана ручку и показал на карте район в Средиземном море.

Фактически это всё побережье от Тобрука до Бенгази.

— Это зона дежурства местного отряда ПСО. Проблема в том, что он не готов к этому дежурству. Напряжение на море возрастает, и сил, и средств корабельной группировки по поиску и спасанию не хватает. Самолётам приходится залетать дальше и на дольше, а спасать их некому.

— Да, это как раз то, что мне и было поручено — нести дежурство по ПСО.

— Верно. Ваша задача — восстановить, облетать вертолёты и обучить ливийцев полётам над морем. С этим у них проблемы. Недавно разбился Ми-14. Два молодых лётчика слишком поверили в свои силы. Вопросы?

Я задумался, а потом спокойно ответил Бурченко.

— Есть. Всего один и не к вам. Виктор Сергеевич, моя задача не меняется и не дополняется, верно? — уточнил я.

Теперь уже Матюшин задумался. По нашему заданию на командировку, я всё должен уточнять именно у него. Причём здесь Бурченко и чего он «выперся», мне неясно.

— Нет, ваша задача остаётся прежней. Пока что нужно восстановить вертолёты, а потом и обучить ливийцев. Насчёт дежурства будем решать потом.

— И учтите, Александр, что основная нагрузка дежурств должна лечь на плечи ливийцев. Не нужно быть везде и всюду. Вы меня услышали.

Я улыбнулся после такого предупреждения.

— Само собой. Только когда дежурить, право определять остаётся за мной. Или вы настолько доверяете ливийцам жизни наших лётчиков?

— Не настолько. Думаю, что мы на этом закончим.

Бурченко, попрощался с нами и вышел.

Как только он закрыл дверь, а в коридоре послышались удаляющиеся шаги, я продолжил.

— Я так и не понял смысл этого разговора.

— Не бери в голову. Этот Бурченко уже всех достал. У него и испытателей на борту «Леонида Брежнева» своя специфическая задача. Кстати, они периодически на берегу появляются. Может сможешь с ними пообщаться. Классные ребята, а старший группы у них совсем молодой парень, но его все уважают.

— И кто он?

— Вроде лётчик-испытатель из конструкторского бюро МиГ. Фамилия ещё такая патриотическая… да ладно, — отмахнулся Матюшин.

Чай с подполковником я всё же выпил. После направился в наш барак, где уже все легли отдыхать. Ливийское солнце заходило за горизонт, и я вышел на улицу, чтобы посидеть на лавке рядом с домом.

В городке были слышны различные голоса. Ощущение, будто я в коммунальной квартире.

— Это что за картошка⁈ Как так её можно чистить⁈ — доносился женский голос из соседнего дома.

— Я тебя, сволочь, запомнил. Да мне по хрен, что ты не знаешь русского. Ещё и братушка! — громко кричал мужик, выгоняя из дома болгарина.

И всё в этом роде. Как Вишенка на торте, поменявшийся запах. Рукотворным озером сейчас уже не пахло, но зато по городу ощущался запах браги.

— А говорят сухой закон, — сказал я про себя.

Всё как у классика — нет таких крепостей, которых бы не взяли коммунисты.

Я потянулся к карману и вытащил письмо Антонины. Оно пришло перед самым отлётом из Сирии. Как бы я ни старался, но желание перечитать его снова пересилило.

Строчка за строчкой, слово за словом я вчитывался, стараясь прочувствовать всё то, что хотела мне сказать Тося. И даже запахи ливийского вечера не могли перебить аромат сирени, которым пропахла бумага.

— Каждую ночь вспоминаю твои глаза… я чувствую, как сквозь моря, пустыни и горы ты улыбаешься мне и сражаешься за мир… Милый, знай, что я люблю и жду тебя, — дочитал я письмо.

Я взглянул в ливийское небо — звёздное, освещённое ярким светом полной луны. Может именно сейчас Антонина смотрит в него так же, как и я.

Разбудил нас не будильник и не команда подъём, а гул. Где-то между кроватями что-то гудело так, будто воздух проходил через аэродинамическую трубу.

— 7… 8… 9, — отсчитывал кто-то с напряжением в голосе.

Я открыл глаза и увидел источник этих стенаний. Товарищ Кеша решил сделать утреннюю зарядку. Причём вовлёк в неё всех, озвучивая каждое движение.

— Есть… не есть… есть… не есть, — продолжал Петров отжиматься от пола.

— Кеша, ты бы с растяжки и хотя бы по утрам начал, — сказал я спросонья.

— Нет. Я сразу бегать начал. И буду увеличивать объём. Сегодня «трёшку» пробежал. Завтра пробегу три с половиной. Потом четыре…

— Эт самое… Кеш, а давай ты через две недели сразу с десятки побежишь. Зато никого будить не будешь, — предложил я.

— Нет. Вух… 15… 16… 17.

По Петрову было видно, как он вкладывается в каждое отжимание. А потом он отправился в душ. По закону подлости, в нём горячая вода закончилась.

— Ёж вашу ж… их жешь… Холодно то как! Ну и гостиница… Хоть бы душ был нормальный! Как так можно⁈

Я сделал свою зарядку, поднялся, умылся в умывальнике. Вода действительно была холодная, но терпимая.

На завтраке в местной столовой комментарии от Кеши продолжились. Он почему-то решил, что утром есть вредно, и отказался от чая с пирожками и оладушками.

— Главное — начать, главное — начать… Я вас на улице подожду. Иначе сейчас наемся, — произнёс Кеша и вышел.

Карим улыбнулся после такого.

— Он так не похудеет.

— Определённо. Ставлю на то, что на обеде съест за троих, — предложил Уланов.

— Не-а. Сейчас вернётся. Услышит, что кому-то дали печеньки с молочком, и прибежит. Это его любимое.

Я подошёл на раздачу и попросил для Кеши стакан молока и несколько печений. Их сегодня давали по желанию. Вернувшись за стол, я обнаружил Иннокентия сидящим рядом с Каримом.

— Ты чего, Кеш? — поставил я перед ним стакан молока.

— Я подумал, что хорошего человека должно быть много. А я — человек хороший, — сказал Петров и с упоением выпил молоко, закусив печеньем.

Счастливее человека я давно не видел.

После завтрака — сразу на аэродром. Солнце едва поднялось, а уже начало припекать. Несмотря на конец февраля, в Тобруке не холодно. Воздух к 10.00 прогрелся до 20°, а ветер нёс со стороны пустыни песок и пыль.

У нашей стоянки уже трудились техники. Запах керосина и металла стоял отчётливый. Как и запахи различных жидкостей.

Один из Ми‑8 наши умельцы ещё больше разобрали, сняв лопасти и один из двигателей.

— Командир, тут много работы, но мы не ищем лёгких… путей, — дёрнул Карим капот второго Ми-8, когда забрался наверх.

— Я должен спросить про срок, Сабитович.

— Пока не знаю. Думаю, на несколько дней точно. Если нужно тренировать ливийцев, то лучше взять рабочий вертолёт. По крайней мере они говорят, что рабочий, — показал Карим на вертолёт на соседней стоянке.

Я подошёл к нему. Вертолёт блестел на солнце, как спящий зверь, которому предстояло проснуться. Медленно начал вести ладонью по борту, чувствуя тепло металла.

Со спины подошёл один из ливийских начальников. Вчера он как раз встречал нас.

— Майор, доброе утро, — поздоровался со мной полковник Назри Амин.

Сегодня он одет в лётный комбинезон с ливийскими нашивками.

— Доброе. Мне сказали, что сегодня мы можем начать работу. Предлагаю познакомиться с лётчиками и приступить к ознакомительной практике на этом борту, — ответил я, пожимая руку ливийцу и указывая на рядом стоящий Ми-8.

— Зачем вводные полёты⁈ Мои пилоты переучены на Ми-8. Сразу в море и…

Я не стал слушать полковника и сразу изложил ему свою мысль.

— Господин Амин, учить летать нужно непосредственно в процессе полёта. Только в небе. Только там можно прочувствовать уровень подготовки лётчика, его практические навыки, психологическую устойчивость. Только там можно всё это объективно оценить. И, исходя из этого, скорректировать программу подготовки. Полёты над морем — это сложно и опасно. А ведь от них будут зависеть жизни других лётчиков, если придётся их спасать.

Амин кивнул и пригласил меня пройти в класс.

Полковник вошёл в помещение первым, и ему тут же подали команду. Он поприветствовал лётчиков и вышел на середину класса.

Кабинет был небольшим. Длинные деревянные столы, выставленные в несколько рядов. На стене висела карта северного побережья Ливии, чуть перекошенная, а края её слегка завернулись. Рядом висел плакат с описанием конструкции вертолёта Ми‑8. Он был новый, как будто из типографии. Кондиционер работал в дальнем углу, в лучах солнца было видно, как в воздухе висит мелкая пыль.

В классе стало так тихо, что были слышно только наши шаги по кафелю.

За столами сидели двенадцать ливийских лётчиков. Все в одинаковых оливковых комбинезонах.

— Внимание! Это майор Искандер Клюковкин из советских ВВС. Он будет вашим инструктором на следующие две недели. С ним вы отработаете действия на море.

Я встал перед лётчиками, чтобы они меня увидели. Лица у каждого из ребят разные: кто-то усталый, кто-то гордый и смотрит на меня, задрав нос. А кто-то настороженный.

— Мир вам и рад всех приветствовать, — начал я по-арабски.

С нами был переводчик, но я решил, что надо поприветствовать людей именно на их родном языке.

— Мы будем учиться работать над водной поверхностью. Это сложный вид полётов, так что нацеливаю вас на прилежную работу. Или же вы все можете не вернуться. Ни море, ни тем более небо ошибок и лихачества не прощают.

Я выдержал паузу, посмотрел в глаза всем сразу. В классе прошёл лёгкий ропот. Я увидел, что глаза у некоторых зажглись.

— Тогда первый со мной на вылет, — объявил я.

На первый вылет со мной отправили молодого лейтенанта Нуруддина. Бортовым техником тоже был ливиец Вазих. Ребята молодые, но у самого вертолёта я с ними уже познакомился ближе. Оба отучились в Советском Союзе.

— Какой у тебя налёт за этот год? — спросил я у Нуруддина, которого я кратко назвал Нурик.

— На сегодняшний день 56 часов, — ответил он.

Это неплохой показатель, поскольку прошло всего два месяца. И откладывать его увеличение я не стал.

Проверив оборудование, мы начали запускаться. Двигатели загудели, а винты раскрутились. Сразу после запуска я предложил Нурику «повисеть» над полосой. Как раз посмотрю, насколько мой лётчик-штурман готов к длительным висениям.

Как только мы вырулили на полосу и получили команду, Нуриддин отключил автопилот и приготовился взлетать.

— Взгляд на землю. Вот так. Помни, усилия на педалях, немного больше усилий на ручке управления. Поднимай-поднимай и про правую педаль не забывай, — говорил я по внутренней связи.

Нурик завис в 2 метрах от земли. Он сделал несколько разворотов. В принципе, пилотировал парень достаточно неплохо. Осталось посмотреть, как будет лететь по кругу и в зону.

С висением немного помучились, но для начала неплохо. Теперь полёт по кругу.

— Тобрук-старт, я 907-й, взлёт.

— Разрешил, — ответил руководитель полётами.

Нурик включил автопилот и вновь начал взлетать. Вертолёт слегка покачивался и пытался развернуться. То ли это так Нурик дёргает, то ли ветер.

Я бросил взгляд на развевающийся «колдун». Он практически висел на стойке.

— Разгон, — произнёс Нурик, отклоняя ручку управления от себя.

Высота 5… 10… 15 метров. Но тут что-то пошло не так.

— Не могу… не могу… крен, — кряхтел Нурик.

Вертолёт начало резко крутить во все стороны. Ручку управления вырвало из рук Нурика. Я пытался перехватить управление, но поймать ручку управления не выходило. Выключение автопилота не помогло изменить ситуацию.

Вертолёт продолжал метаться из стороны в сторону. Ручка управления била по моим рукам. Полоса приближалась. Ми-8 качало из стороны в сторону, и он продолжал быстро снижаться.

— Высота 15… 10… Мы слишком низко, — кричал бортовой техник.

Глава 17

Линия горизонта продолжала «прыгать» перед глазами. Вертолёт то шёл к земле, то задирал нос и набирал высоту. И каждый раз такой манёвр мог привести к касанию бетонной полосы лопастями или хвостовой балкой.

Сказать что вертолёт буквально взбесился, не сказать ничего.

— Держи… держи, — приговаривал я, пытаясь схватить ручку управления, но она всё не хотела «прилипать» к ладони.

Причина столь «дикого» поведения машины может быть в нарушении работы каналов крена и тангажа в автопилоте. Они могут быть просто перепутаны местами. Но я уже пробовал автопилот отключать, нажимая кнопку на ручке управления.

— Автопилот… выключи на панели, — крикнул я.

До кнопки СПУ на ручке управления для выхода на связь сейчас не добраться. Так что только криками можно общаться.

Бортовой техник Вазих пытался добраться до центрального пульта, но его всё время откидывало то в сторону, то назад. Наконец, его буквально бросило вперёд. Ударившись коленями об центральный пульт, он смог дотянуться до кнопки отключения автопилота.

Но автопилот работал. Он не отключался, что только могло усиливать ненормальную работу системы управления.

— 907-й, на посадку. На посадку! — громко командовал в эфире ливийский руководитель полётами.

Нам и без него было понятно, что дальше лететь не получится.

Нурик нагнулся, чтобы перехватить ручку управления ниже и тут же резко вскрикнул. Ручка шандарахнула его в челюсть. Силуэт на авиагоризонте раскачивался до значений крена в 30°.

— Держ… зараза, — выругался я, когда ручка управления дважды ударила мне по руке и по колену.

Очередной «кивок» носом, и я уже видел перед собой только серую полосу бетона. Да что там, я каждый стык между плитами смог разглядеть.

— Опять снижаемся. Высота 15… 10, — отсчитывал Вазих.

Надо что-то делать кардинально. С трудом, но я ухватился за ручку управления. Остановить колебания не вышло. Высота всё меньше. Надо «вытаскивать» вертолёт.

Начал вытягивать рычаг шаг-газ. Падение прекратилось, но и колебания увеличились.

В голове возник один-единственный, но очень рисковый вариант выхода из положения. Надёжный и опасный. Особенно с учётом малой высоты. Надо рисковать.

— Вазик, отключи основную гидросистему, — крикнул я.

Естественно, бортовой техник не сразу понял меня. Хоть я и на арабском ему крикнул.

— Отключай, говорю! — повторил я.

Вазих смог вскочить на ноги и дотянуться до панели гидросистемы, чтобы выключить её.

— Дублирующая… в работе, — услышал я бортового техника.

Я быстро взглянул на указатель давления. Показания нормальные.

Тут же я почувствовал, как значительно уменьшились колебания. Автопилот, можно сказать, «заставили» выключиться. Но они ещё присутствуют. Особенно я почувствовал это, когда вертолёт приблизился к полосе.

— Высота 10… 5… — начал очередной отсчёт Вазих.

Вертолёт потянуло назад, а у меня уже в голове не было иных вариантов. Я быстро опустил рычаг шаг-газ, пока вертолёт в самой низкой точке.

Пятой точкой чувствую, что сейчас «припечатаемся» к полосе. Мощное касание, и я тут же опускаю рычаг шаг-газ до упора.

— Коррекция влево. Выключай, — громко сказал я, поворачивая рукоятку на ручке управления.

Вазих выключил двигатели. Вертолёт к этому моменту устойчиво стоял на полосе. Несущий винт постепенно остановился, а я смахнул пот с переносицы.

— Вызывай буксир, — повернулся я к Нурику, но вид у того был не из лучших.

У него было небольшое рассечение на подбородке, а в глазах читалось одно выражение: «я худею».

— Тобрук-старт, 907-му, нам нужен тягач. Двигатели выключили.

— Вас понял. После подойдите к командиру, — ответил руководитель полётами.

Да, с полковником Амином есть о чём поговорить. Но сначала с техсоставом ливийцев. Ведь вертолёт готовили они.

Засиживаться в кабине мы не стали и вышли на бетонку аэродрома. Я обошёл вертолёт и не нашёл каких-то видимых повреждений. Ни одного подтёка или разрушения.

— На этом борту вы должны были дежурить по поиску и спасанию? — спросил я у Вазиха, поскольку Нуруддин пока был не в состоянии.

Помимо разбитого подбородка, у него обе ладони были в кровоподтёках. Да и у меня кровил большой палец на правой руке.

— Да. Его недавно сюда прислали. Он после ремонта.

— А кто делал ремонт? — уточнил я.

— Наши специалисты делали. Там вон есть ангар, где есть ремонтники, — показал Вазих в сторону большого ангара.

И выглядел ангар совсем никак авиаремонтный завод.

— И всё это там ремонтируют? — спросил я, показывая на несколько самолётов МиГ-25 и различных вертолётов перед ангаром.

— Да. Уже год.

Подозреваю, что ничего там не ремонтируют.

К вертолёту первыми, конечно, приехали не ливийцы. Техники из нашей группы, запрыгнув в старый пикап, примчались через пару минут после нашего выхода из вертолёта.

— Сан Саныч, это что ж такое⁈ В следующий раз только на наших вертолётах, — подошёл ко мне старший над техсоставом старлей Свистунов.

— Витюша, тут наших вертолётов нет. Все ливийские. Так что проверяйте, устраняйте, иначе мы поиск и спасание не обеспечим.

— Понял. Ну а есть догадки?

— Пока размыто. Проблема была не совсем в автопилоте. Его, конечно, стоит заменить. Возможно, ещё отказали бустеры крена и тангажа, но такое очень маловероятно, — ответил я.

Свистунов уверил, что во всём разберутся и доложат мне. Хотя, это и не наш вертолёт, но мне ещё придётся на этой машине летать. Да и своим техникам я больше доверяю.

Через полчаса я уже сидел в кабинете у полковника Амина и объяснял ему, что произошло. Он слушал меня внимательно, но никаких записей или пометок себе не делал. Я думал, что он вызовет сейчас специалистов, которые должны будут осматривать вертолёт и устранять неисправность. Но всё тщетно.

Господин Назри Амин только крутил в руках позолоченную зажигалку с ливийским гербом и смотрел на экран включённого телевизора.

— Искандер, мы разберёмся в произошедшем. Сегодня у вас отдых, восстанавливайтесь. Завтра будете снова летать, — протянул мне руку Амин, стараясь побыстрее выпроводить.

— Пока не починят вертолёт, никто летать не будет. У вас ведь пока нет других отремонтированных на базе? — спросил я, намекая, что у ремонтного ангара уже авиасалон целый собрали из техники.

Амин прицокнул и убрал руку. У меня начинает складываться впечатление, что в Тобруке работать никто не хочет. За окном было слышно, как над аэродромом выполнял пилотаж МиГ-23. Рёв двигателя на максимале буквально разрывал воздух.

— Нет. Вот завтра отремонтируют, и мы будем летать.

— Я вам говорю, что надо всё точно проверить перед полётами с молодыми лётчиками.

Тут Амин подскочил с места и нахмурился. Полковник нелицеприятно выругался уже не на русском языке. Наверное, забыл, что я арабский знаю.

— Вы здесь, потому что моя страна вам заплатила. Или вы отказываетесь выполнить договор? — высказал он мне и сел в кресло.

Пускай я и на севере Африки, но здесь арабский менталитет у людей. Они кроме силы и «понтов» мало что уважают.

— И что? Это даёт вам право мной распоряжаться⁈ Никто летать на поломанной технике не будет. Хотите ускорить процесс?

— Каким образом?

— Предлагаю вам завтра слетать со мной. Что скажете? А заодно и вашего старшего инженера авиабазы посадим в грузовую кабину. Вы же ручаетесь, что вертолёты будут готовы?

Амин надул губы и утвердительно кивнул. Но в его глазах уверенности я не увидел.

Наверняка он сомневается, что его специалисты устранят неисправность до завтра. В любом случае, он согласился со мной. Какая-никакая, но гарантия, что завтра всё починят. Не будут же техники «убивать» своего командира.

На следующий день, как и было обговорено, техсостав ливийцев должен был вертолёт восстановить. Когда я пришёл на стоянку, Ми-8 уже вовсю протирали внутри и снаружи.

Лётчики, которых мне нужно было обучить, тоже были здесь. Они исполнили подобие строя и ожидали прибытия полковника.

Рядом с ливийцами стоял и Кеша, который уговаривал меня поменять вертолёт.

— Одна машина уже готова к облёту. Ливийцам понесли документы на подпись, — сказал Петров, помогая мне уложить парашют в левую «чашку».

По настоянию моего друга, я решил ещё и парашют поменять. Долго вчера меня уговаривали.

— Кеша, с документацией у ливийцев дела обстоят плохо. Подписать документы будет сложно, — ответил я, заканчивая с укладкой.

— Это почему?

Кеша не мог знать всех местных проблем. А у меня получилось это вчера выяснить после полёта, когда просматривал лётную документацию и формуляры вертолёта с журналами.

— Во-первых, тот кто должен подписать, летит со мной сейчас. А во-вторых, в Ливии с документами вообще не заморачиваются.

— Да не может этого быть.

— Вот, смотри. Нурик, дружище, иди сюда! — подозвал я лейтенанта, с которым вчера летал.

Его немного «подлатали», и сегодня он уже мог и говорить, и улыбаться.

— Нурик, а ну скажи мне, где твоя лётная книжка?

— Дома. А зачем она мне? — удивился Нуриддин.

— А тетрадь подготовки к полётам? — задал я ещё один вопрос.

— Господин майор, мы их не ведём.

Кеша открыл рот и вытаращил глаза. Я отпустил Нурика, а сам посмотрел вопросительно на Петрова.

— Эм… ладно. У них тут точно бардак, — махнул Кеша.

Мой бортовой техник Карим внимательно осмотрел вертолёт, залез в двигатели и хвостовую балку. Просмотрел всё и вся.

— Сабитыч, ты вчерашний день ищешь? — спросил Кеша, когда Карим с особым вниманием осматривал вентилятор.

— Для меня главное — подготовить вертолёт к полёту так, чтобы он взлетел, выполнил задачу и сел на аэродроме, — ответил Сабитович, закрывая капоты двигателей.

Он спустился в кабину и вышел к нам.

— Я никаких проблем не вижу, командир. Лететь можно, — сказал Карим, протирая руки тряпкой.

Вдалеке показался автомобиль полковника Амина. Пришедшие к вертолёту лётчики сразу выровнялись в строю в ожидании командира.

Японский внедорожник полковника подъехал к самому вертолёту, остановившись перед носовой частью. Амин медленно вышел из машины и направился к строю лётчиков. Пока его приветствовали, я достал из кармана наколенный планшет. Карим передал мне гарнитуру, которую он взял ещё с Сирии.

— Ты и «уши» решил мне дать свои? — улыбнулся я.

— Саныч, так надёжнее, — ответил Уланов.

Амин закончил разговор с лётчиками и пошёл принимать доклад о готовности вертолёта. Ему рапортовал высокого роста офицер в звании майора.

— Это наш начальник инженерной службы, — сказал мне Вазих, который снял с вертолёта все чехлы и ждал вместе со мной Амина.

— Лично решил доложить? — спросил я.

— Такую ему вчера задачу поставил полковник.

После разговора с главным инженером, Амин подошёл к нам. Он поприветствовал каждого и предложил идти запускаться.

У самого вертолёта я остановил полковника.

— Нам нужен журнал подготовки вертолёта. Его не было вчера. Его нет и сегодня, — обозначил я проблему.

— Искандер, это ни к чему. Мне доложили, что всё готово и устранено, — ответил Амин, но я не сошёл с места.

— Тогда, если всё хорошо, пускай с нами слетает начальник вашей инженерно-авиационной службы, — предложил я и посмотрел на ливийского майора.

Назри Амин прищурился и скривился. Понятно, что ему бы хотелось сейчас сидеть в кабинете и смотреть телевизор. А тут ещё я умничаю.

— Джафар, иди сюда. Полетишь с нами, — крикнул Амин.

Начальник инженерной службы не сразу понял, что от него хотят. Он медленно подошёл к вертолёту и залез вслед за мной.

Мы заняли места в кабине и начали готовиться к запуску. Амин делал это чересчур академично. Перчатки на руки надевал так, будто он хирург и готовится к операции.

— Искандер, как вообще вам организация работы военной авиации в Ливии? Понимаю, что вы недолго здесь, но на первый взгляд, — спросил полковник, поправляя свой наглаженный лётный комбинезон с несколькими нашивками.

— Как вам сказать, чтобы не обидеть, господин Амин.

Полковник широко раскрыл глаза. Но это было ещё начало.

— В Советском Союзе каждый шаг, каждое решение по организации и производству полётов строго регламентировано и документируется. У вас несколько не так. Цитируя ваши слова, это вам ни к чему.

— Вы слишком критичны к нам. Вообще, мы не нуждаемся в советах. У нас есть своя модель развития.

— Пусть так. Но у вас нет ни одного документа, регламентирующего лётную работу. Вы ведь даже к полётам в Ливии не готовитесь, — ответил я, но разговор решено было закончить.

В кабину вошёл Вазих и доложил о готовности запускаться.

— Запуск АИ-9, — дал я команду запускать вспомогательную силовую установку.

Гул стал быстро нарастать и достиг через несколько секунд своего пика. По установленной схеме начали запускать двигатели. Несущий винт раскрутился, все системы запустились.

Мы проверили автопилот. Всё работало отлично.

— Тобрук-старт, 901-й, прошу вырулить на полосу, — запросил Амин и получил разрешение от руководителя полётами.

Через минуты мы уже стояли на полосе и готовились взлетать.

— Вы сами будете управлять? — спросил я у Амина.

— Да. Приготовиться к взлёту, — дал команду полковник.

Я предупредил Амина, что включил автопилот. При этом мы переглянулись с Вазихом. Я дал ему понять, чтобы он был готов действовать как вчера.

В дверном проёме стоял тот самый Джафар. И вид у него был не самый спокойный. Лоб у майора обильно вспотел.

Амин начал тянуть рычаг шаг-газ и оторвал вертолёт от полосы. Высота уже 5–6 метров. Всё плавно и штатно. Никаких проблем.

И только мы останавливаемся на этой отметке, как вертолёт начало «мотать». Я успел ухватиться за ручку управления и постарался удержать вертолёт. Меня так и начало вместе с ней мотать в стороны.

А вот господин полковник просто отпустил руки.

— Ручку держи, твою мать! — крикнул я на русском.

И это подействовало. Амин меня как будто понял.

— Вазих, давай!

Бортовой техник вновь выключил основную гидросистему, а я начал приземлять вертолёт. И в этот раз всё было не так хорошо.

Вертолёт начало кренить вправо. Я в последний момент успел «бросить» рычаг шаг-газ вниз до упора и крикнуть про выключение двигателей.

Вазих рванул стоп-краны обоих двигателей слишком резко, но я уже на автоматизме отклонил правую педаль до упора, чтобы мы не перевернулись.

Вертолёт сильно качнулся влево, а затем он аккуратно опустился на правую основную стойку.

Пока несущий винт не остановился, никто ничего не говорил. Амин сидел молча и смотрел перед собой. Руки у него были сложены на груди, а сам он выглядел мрачно.

— Я благодарен вам, господин Искандер, — произнёс Амин и повернулся назад.

Майор Джафар был на себя непохож. Думаю, что был бы у него пистолет, он бы уже застрелился. Полковник буквально прожигал его взглядом и дышал как разъярённый бык.

Хуже всего было Вазиху. Он сидел между ними.

— В кабинет ко мне. И всех заместителей тоже, — буквально прорычал полковник Амин.

Ливийцы быстро разбежались от вертолёта, когда его прикатили к ангару. Многострадальный Ми-8 был интересен только советским техникам, мне и моему экипажу.

Когда я вышел из грузовой кабины, то сразу посмотрел на моих подчинённых. В этот момент проскользнула дикая мысль.

В свете ситуации с охотой за моей головой, я могу поверить в то, что меня и здесь смогли найти. Но ведь всё проверяли и мои техники тоже. И меняли автопилот и бустеры крена и тангажа все вместе. В чём тогда проблема?

— Мужики, в третий раз я уже точно буду лежать на боку. Либо мы с вами сейчас разбираемся сами, либо переходим к полётам на тех вертолётах, которые вы восстановили. Только учтите, что будем их по ночам охранять, — сказал я.

Все техники кивнули. Как и Карим. Уланов выглядел слегка растерянно. Ведь он всё проверял. И снова «танцы с бубнами» мне пришлось исполнять.

— Сан Саныч, а если нам эти восстановленные вертолёты взять и в «шарик» отогнать. Там и охранять не надо. Мы же за забором, — предложил Кеша.

— Не хочу тебя расстраивать, но у нас в «шарике» двери никто не закрывает. А уж калитку тем более, — ответил я.

Я утёр лицо от пота и присел на стремянку вертолёта. Пока техники разбирались, я пробовал понять в чём проблема в вертолёте.

Даже если кто-то и захотел сделать диверсию, то он это придумал очень классно. Случай уникальный в лётной практике. Хотя…

— Мужики, а есть кто из Казани? Ну или тот, кто может с заводом вертолётным был связан? — спросил я.

Тут один человек поднял руку и подошёл ко мне. Это был Свистунов — старший моих техников.

— Я там практику проходил преддипломную, — сказал мне старлей.

— Это хорошо. Не было подобных случаев?

— Не припомню.

— А какие-нибудь интересные дефекты заводские присутствовали? Которые приходилось находить уже после полётов.

Свистунов пожал плечами. Но я уже и сам вспомнил.

— Бустеры крена и тангажа меняли? — спросил я.

— Да, — ответил Свистунов.

— А не обратили внимание на саму плиту, к которой они крепятся?

Свистунов, как «присвистнул», что чуть в ферму вертолёта не вошёл, пока бежал.

Я улыбнулся. Возможно, в процессе ремонта или установки плиты её крепления были повреждены. Но тогда это либо дефект после ремонта, либо намеренное.

Отбросив мысли о диверсии, я встал и пошёл в направлении нашего ангара.

Меня и догнал Кеша.

— Саныч, вертолёт… подписан акт, короче. Можем один борт облетать. А ещё нам предлагают вылететь и ознакомиться с районом полётов.

— Заодно и облетаем вертолёт. Радуйся, Кеш. Увидишь море.

Глава 18

В кабине Ми-8 стоял привычный гул двигателей. Солнце продолжало припекать через блистер, несмотря на уже вечерние часы. Времени, чтобы нам слетать над морем оставалось не так уж и много.

Выполнив висение над полосой, мы аккуратно приземлились. Теперь Кеше предстояло записать кое-какие параметры в карточку облёта.

— Саныч, зря мы ливийцам сказали, что у них плохо с документами, — сказал по внутренней связи Карим, записывая что-то в один из выданных местными руководителями журналов.

— Надо было им продолжать на салфетках всё оформлять? — уточнил я.

Карим улыбнулся и отложил в сторону первый журнал. Пока мы готовились к вылету на облёт техники, полковник Амин в грубой и настойчивой форме нацелил личный состав на ведение хоть какой-то документации. Сразу появились и журналы, и формуляры, и остальная документация.

— Кеша, ты скоро? — уточнил я.

— Не-а. Местные ребята понаписали столько пунктов, что я только дошёл до давления в гидросистеме.

Включённый на всю мощность «кондиционер» приятно обдувал моё вспотевшее лицо. Разумеется, что открытый блистер и вентилятор — это не БК-1500, но других климатических систем на борту не имеется.

Карим потянулся ещё к одному из журналов и посмотрел на него внимательно. Привлекла моего бортового техника надпись на обложке.

— Ничего не пойму. Арабские буквы для меня «тёмный лес», — посмотрел он на название.

Я решил посмотреть на этот новый журнал. Обложка совсем не потрёпанная. Судя по датам, он был начат ещё полгода назад. Последняя запись как раз в то же самое время и сделана.

— Командир, непонятно что за документация? «Журнал проверки журналов»? — спросил Карим.

Я напряг все свои знания арабского и попробовал перевести. Название было интересным и необычным.

— Внутренний журнал обработки поступающих указаний, — ответил я.

И тут мы как поняли с Каримом!

— ВЖОПУ⁈ — переспросил Уланов.

— Вот именно… туда. Надо ж было так журнал назвать, чтоб его название так своеобразно звучало в сокращённом виде, — посмеялся я.

Кеша наконец-то закончил, и я запросил разрешение на взлёт.

— Тобрук-старт, 907му взлёт.

— 907-й, вам взлёт разрешил. Зона в море не далее 20 километров от берега, — предупредил нас руководитель полётами.

— Понял, разрешили, — ответил я.

Вертолёт аккуратно отделился от полосы и начал разгон. Бетонная поверхность и территория лётного поля начали постепенно сменяться жилами застройками города.

Под нами узкие улицы Тобрука, наполненные машинами и автобусами. Невооружённым взглядом было видно, что автомобилей в Ливии огромное количество. Даже сверху видны «пробки» на дорогах.

— На 400 метров пойдём? — спросил у меня Кеша.

— Да. Вот уже и береговая линия, — ответил я, когда мы приблизились к порту Тобрука.

Я насчитал десять судов на якорных стоянках во время пролёта морской гавани города. Береговая линия Тобрука выглядела весьма разнообразно. Жилые районы с серыми домами соседствовали с песчаным пляжем и каменными обрывами. Чуть дальше редкие зелёные пятна оливковых рощ. На фоне этого сухого берега, море казалось ещё бесконечнее и светлее.

Тут перед нами и раскрылось Средиземное море.

Оно было не как в книгах и не как на открытках — реальное, ослепительное, резкое. Солнце, отражаясь от воды, било прямо в глаза сотнями серебряных искр. Казалось, что водная гладь — это рассыпанная по горизонту расплавленная сталь.

— Сан Саныч, а почему мы в Сирии не летали на море? — спросил Кеша.

— Потому что с моря никто Сирию не атаковал. Все события были в пустыне.

— Искупаться бы слетали хоть раз. А то всё на базе да на базе, — ворчал Петров.

— Тебя высадить на берегу, чтобы ты искупался? На обратном пути заберём, — предложил я, но Иннокентий замотал головой.

Отойдя на расчётную дальность, мы начали выполнять набор высоты.

Я отклонил ручку управления вправо, подняв при этом рычаг шаг-газ. Вертолёт плавно накренился, выходя параллельно побережью. Высота начала медленно увеличиваться.

Сам вертолёт откликался живо и послушно. Ощущение будто Ми‑8 тоже как и мы, радовался, что снова взлетел.

— Тобрук-старт, 907-й, 1000 занял, — доложил я.

Солнце начало клониться за линию горизонта. Надев солнцезащитные очки, я продолжал наблюдать, как морская гладь тянулась туда, где небо и вода сходились в одну линию. За этим синим простором — Греция, Италия и остальная старушка Европа. А здесь, под нами, другой мир.

Кеша пару минут молчал, но у него уж точно должен был созреть какой-то вопрос.

— Я вот смотрю на это всё и диву даюсь, — произнёс Петров и оборвался.

Внизу мелькали бухты Тобрука, тёмные точки рыбацких судов, белые пятна пены. Можно было заметить и различные сторожевые корабли, патрулирующие прибрежный район.

— Удивительно. И всё равно не могу понять, — вздыхал Кеша, говоря с нами по внутренней связи.

Карим молчал, но я заметил его взгляд на море. Наш бортовой техник смотрел на всё спокойно и внимательно. Он словно записывал в голове каждую волну.

— 907-й, занимаю 300 метров, — доложил я, и мы начали снижаться.

— Мда. Вот как же это так происходит, — в очередной раз Кеша задавался вопросом.

— Иннокентий, ну что у тебя? Что тебя так беспокоит? — спросил я.

— Сан Саныч, я вот всё понимаю. Может даже больше…

— Скорее меньше, — поправил Кешу Карим.

— Ну не настолько. Так вот, я смотрю на море, на берег и понять не могу. Вот как ливийцы тут сетки на рыбу ставят?

После такого вопроса продолжать полёт Кариму стало весьма тяжело. Сабитович согнулся пополам от смеха.

— Командир… туда, — показал Карим на выход в грузовую кабину, когда мы перестали снижаться, и я кивнул.

Иннокентию я не смог дать внятный ответ на его странный вопрос. Сомневаюсь, что ливийцы вообще знакомы с таким методом ловли рыбы.

После перекура, Карим вернулся к нам с термосом в шашечной расцветке. Первому предложили попить чай мне, но я переадресовал это право Кеше.

— Что добавил? — спросил я, унюхав запах трав в горячем напитке.

— Мята, чабрец. У них здесь выбор трав небольшой. Кстати, бортач Вазих пригласил на чай к ним в эскадрилью, — ответил Карим.

— Ну если на базе, почему бы и нет.

— Саныч, а ты знаешь сколько у них здесь зарплата? Рядовой получает 240 «ливийских тугриков». Зато нашему подполковнику Матюшину на руки дают 60, — сказал Карим.

В его голосе обида не чувствовалась. И это он даже не знал ещё, что 1 ливийский динар был равен 3.5 доллара. Если честно, мне казалось, что Каддафи был более щедр к советским специалистам. Хотя, может мы просто большей части денег, что платит за нас Ливия, и не видели.

— Тут в Ливии пособие по безработице такое же, как зарплата рядового. Если в армии Джамахирии не будет хороших зарплат, в ней вряд ли много кто будет служить.

Кеша допил чай и был готов взять управление.

— Тобрук-старт, 907-й, задание закончил, — доложил я и повернулся к Иннокентию.

Тут я и увидел кое-что в море.

— Вижу слева! — сказал я, указывая на болтающиеся предметы на волнах.

Подлетев ближе, мы обнаружили, как на воде что-то качалось. Совсем небольшое, но яркое — оранжевый контраст на фоне синевы. И совсем недалеко был плот. Если парень не смог до него добраться, то с ним всё плохо.

— Это человек. В жилете, — произнёс я, начиная гасить скорость.

Мы подлетели ещё ближе и быстро выполнили вираж. Металл корпуса завибрировал, несущий винт метался в потоках воздуха.

Признаков жизни потерпевший не подавал. Хотя от такого потока воздуха он должен был очнуться однозначно.

— Тобрук-старт, 907-й, наблюдаю в воде человека. Видимо, лётчик. Квадрат 15−10.

— Понял вас, но вертолётов нет. Сейчас корабли подойдут.

Когда подлетели ближе, стало очевидно — действительно человек. Он был привязан к надувным буям, руки его болтались в воде, шлем слегка сполз набок. Волны перекатывались через него, но он не сопротивлялся.

— Тифор-старт, через сколько будут корабли? — вновь запросил я в эфир.

— В течение двух часов.

Потрясающая оперативность! Ребята в Ливии совсем не хотят торопиться.

Надо быстро принимать решение, поскольку корабли ночью будут очень долго потерпевшего искать. К тому же неизвестно в каком состоянии потерпевший бедствие. У него каждая секунда на счету.

— 907-й, пускай не спешат. Мы сами заберём, — доложил я, начиная зависать над лётчиком.

Придётся снизиться как можно ниже, чтобы его смогли Карим и Кеша втащить в грузовую кабину.

— Страховка на мне. Командир, как принимаешь? — запросил меня Уланов из грузовой кабины, когда мы зависли над лётчиком.

Сабитович в это время уже открыл сдвижную дверь и приготовился доставать из воды потерпевшего.

— Хорошо. Начинаем.

Чем ниже мы снижались, тем больше была возможность хватануть воды в двигатели.

— Саныч, ниже, — подсказывал мне Карим.

Кеша тоже вышел в грузовую кабину, чтобы помочь Сабитовичу.

— Ниже. Влево два метра! Назад три!

Висеть было тяжело. Миллиметровыми движениями я снижался к потерпевшему. Потным от напряжения я стал уже через минуту. В это время мой бортовой техник, смотрящий через открытую дверь, направлял меня.

— Много… нет, нормально. Вперёд три!.. Так, уходишь. Не уходи влево! Ещё! Не двигайся! Не уходи назад! — слышались непрерывные команды Уланова.

Ми‑8 висел над водой, гоняя поток воздуха так, что поверхность моря вскипала белой пеной.

— Держи ровно! — услышал я крик из грузовой кабины.

Фигура потерпевшего качнулась на волне.

Все внутренние чувства у меня сконцентрировались в одно. Сейчас самое главное восприятие поведения вертолёта. Никаких движений, пока мне не скажут, что все на борту.

Брызги морской воды попадали на остекление кабины.

Секунды начали растягиваться. Напряжение колоссальное, а на кончике носа предательски повисла капля пота. Водная поверхность ещё никогда не была настолько близко ко мне.

— Все на борту, — услышал я в наушниках голос Карима.

Я тут же начал медленно подниматься, чтобы отойти от морской глади. Голос у Сабитовича был бодрый. Похоже, что потерпевшего мы спасли.

— Тобрук-старт, 907-й, забрал человека. Следую к вам с посадкой, — доложил я.

— Вас понял. Высылаем к вам транспорт к посадке.

Тут в кабину вошёл Уланов. Весь мокрый и уставший.

— Командир, фиксирую: спасательные действия не дали результата. Подъём произведён, американский лётчик обнаружен мёртвым, — сказал Карим.

— Точно американец? — спросил я.

— Форма соответствует. Похоже, что захлебнулся. И он уже на волнах долго болтается.

Я не сразу, но кивнул, показывая, что услышал Сабитовича.

Внутри было как-то не по себе. Скорее всего, этот лётчик два дня назад бомбил Ливию. Причём не факт, что именно он наносил удары по гражданским объектам.

Но вот так сложилась его судьба. Сбит ливийцами и теперь его к ним же мы и доставляем в грузовой кабине Ми-8.

Кеша вернулся в кабину экипажа, и я передал ему управление. Сам же я решил посмотреть на погибшего.

Даже сейчас я чувствовал, как в грузовой кабине пахло сыростью и керосином. Тело лётчика лежало на полу грузовой кабины, завёрнутое в брезент.

Карим присел на лавку и вместе со мной посмотрел на тело погибшего.

— Зря старались только. Рисковали знатно, Саныч, — сказал Карим, взяв термос.

Я посмотрел на Уланова и отрицательно помотал головой. Ароматного чаю не хотелось сейчас.

Несколько минут спустя мы прошли торец полосы в Тобруке. Руководитель полётами обозначил нам место посадки рядом с нашим ангаром. С высоты было видно, что рядом с нашими техниками уже начинают толпиться ливийцы.

— То их нигде не найдёшь, то всей толпой здесь, — проворчал Кеша.

Погибший американский лётчик — это весьма серьёзный козырь. Ливийцы могут показать этим на весь мир, насколько серьёзный урон они нанесли агрессору. Либо проявить политическую волю или милосердие, вернув тело в США.

Мы приземлились и приступили к выключению. Лопасти ещё не успели затормозить, как к борту уже бежали ливийцы. Их лица были возбуждёнными. Даже на расстоянии в глазах ливийцев блестело бешеное торжество.

— Сабитович, защёлку! И никого не впускать, — сказал я, и Карим быстро поднялся со своего места.

Но он не успел. Пара ливийцев «заскочила» в грузовую кабину. Они взяли тело американца и вытащили на бетон.

— Саныч… они… — кричал мне из грузовой кабины Карим.

Несущий винт как раз остановился, и я тоже поднялся с места и заспешил выйти. Меня опередил Кеша, который уже направился к местным солдатам.

Тело американца лежало на бетоне, а вокруг него стояли несколько ливийцев. Они уже раскрыли брезент и вовсю старались оторвать хоть кусок от поверженного противника.

Один из сержантов с загоревшим лицом, наклонился и резким движением сорвал с плеча американца шеврон. Ткань оторвалась с треском нитей. Он поднял его над головой:

— Видите? Белоголовый орёл!

Толпа загудела. Шеврон сержант бросил в сторону, и он как раз упал передо мной. На эмблеме действительно был силуэт орла с распростёртыми крыльями и профиль корабля. Я смог рассмотреть надписи, которые говорили, что этот лётчик служил на авианосце «Карл Винсон».

Другой ливиец в это время уже нагнулся и «шарил» по карманам. С радостным криком он вытащил из нагрудного кармана документы. На бетон упали какие-то карточки и бумажки. А между бумагами — влажная, сложенная фотография.

— Стоять! Назад! — крикнул я и быстро направился к ливийцам.

Впереди меня уже бежал Кеша, чтобы остановить происходящее.

Я видел, как ливиец развернул и показал всем фотографию. Он презрительно рассмеялся, смял эту карточку и кинул её обратно на тело.

— Это ему за погибших ливийцев… — сказал военный, и тут же его оттолкнул Кеша, ворвавшийся в толпу ливийских солдат.

— Ушли назад. Вы чего как дикари? Он и так уже мёртв.

Но ярость ливийцев было не унять. Сержант достал из кобуры пистолет и направил на Кешу. И вид у ливийца был совсем не спокойный.

— Пристрелю! — крикнул он.

Этого ещё не хватало! Смотреть, как мучают тело уже поверженного противника неприятно. А уж наставленный пистолет на Кешу ещё хуже. Я мгновенно влетел в толпу ливийцев и встал между сержантом и Кешей. Ливиец попятился назад и начал сыпать проклятиями в мою сторону.

— Опусти пистолет. Опусти, я сказал! — повысил я голос, чтобы ливиец услышал меня отчётливо.

Шум в толпе прекратился. Но злость, с которой на меня смотрел каждый из этих солдат, так и не прошла. Сержант пистолет не опускал, а только снова сделал шаг в мою сторону.

— Уйди с дороги. Ты забыл, что эти янки бомбили мою страну? Погибли люди. Уничтожены дома и строения…

— Это не повод глумиться над телом. Что ты этим докажешь?

Сержант по-прежнему держал меня на мушке. Надо сказать, волнение меня не покидало.

Когда на тебя наставляют пистолет, время течёт по-другому. Ты отчётливо видишь, как твой оппонент дышит, как капля пота стекает у него по виску, а указательный палец мягко лежит на «спуске».

— Зато тело этого американца можно обменять на ваших же людей, — ответил я.

Ливиец сглотнул и опустил пистолет.

Глава 19

Тишина возникла мгновенно. Тяжёлое дыхание ливийцев, стоящих вокруг, превратилось в подобие жужжания. Пауза, которая возникла в этом противостоянии, могла закончиться в любой момент. Кто-нибудь из солдат мог что-то выкрикнуть, и тогда поток ненависти вновь захлестнёт всех.

Сержант смотрел на меня яростным взглядом. Пистолет он держал опущенным, но в кобуру не убрал. Эта чёрная «Беретта» в его правой руке по-прежнему могла выстрелить.

— Где санитарная машина? — спросил я.

Сержант поправил свой берет, который был у него под погоном. Он повернулся назад и указал на небольшой микроавтобус с красным крестом.

— Хорошо, — кивнул я и повернулся к ливийцу спиной.

Я показал Кеше и Кариму, чтобы они подобрали разбросанные вещи американца. В этот момент я первый раз увидел лицо погибшего.

Кеша поднял документы, а Карим сходил и поднял шеврон. Чего-то не хватало на теле американца.

За спиной послышались шаги.

— Вот. Это его, — протянул мне один ливиец нож, который был у погибшего лётчика.

Я взял у него холодное оружие и вложил его в специальный карман на комбинезоне американца. У пилота на руке были часы «Сейко». Вот только стекло было разбито, а стрелки остановились между цифрами 4 и 5.

Стоявшие вокруг ливийцы начали отходить назад от тела. Запах уже становился не совсем морским. Да и вид погибшего был не из самых приятных.

Карим и Кеша принесли разбросанные вещи, но кое-что они забыли. Я осмотрел бетон рядом с телом и не обнаружил главной реликвии этого пилота. Тут до моего плеча дотронулся один из ливийцев и протянул свёрнутый бумажный комок.

Это оказалась та самая фотография, которую с ненавистью выбросил один из ливийцев. Я забрал свёрнутый комок и раскрыл его, чтобы расправить.

На снимке молодая девушка и двое девочек-близняшек. Всей семьёй они сидят рядом с покрывалом, на котором расставлены вкусности. Похоже, на семейный пикник. Рядом с ними и отец семейства. Здесь он улыбается и крепко обнимает жену.

Я ещё раз расправил фотографию, сложил её пополам и вложил в карман американца. Накинув на него брезент, я встал и посмотрел на ливийцев.

— Понесли, — скомандовал сержант, и четверо солдат, схватив за края брезента, понесли тело в машину.

Рядом с ней стояли врачи и… двое в гражданской одежде. Один из них направился в нашу сторону.

Выглядел этот ливиец серьёзно, а походка у него была подстать королевской.

— Не идёт, а пишет, — сказал Кеша, стоявший справа от меня.

— Сан Саныч, может пойдём. Мы уже достаточно сегодня сделали, — предложил Карим.

— Вы идите, а я с ним поговорю, — ответил я, и отпустил свой экипаж.

Ливиец подошёл ко мне с широкой улыбкой и весело хмыкнул.

— Александр, добрый вечер. Я бы хотел с вами поговорить. А если быть точным, задать пару вопросов, — улыбался вежливый ливиец, протягивая мне руку.

— Добрый. Слушаю вас. А если быть точным, у меня не так много времени на ответы.

— Интересный подход, — посмеялся ливиец, отвечая на русском языке.

Причём весьма неплохо. Наверняка учился этот человек в Союзе.

— Так как вас зовут и кого вы представляете? — спросил я.

— Мустафа Махмуди. Я представляю мухабарат Аль-Узма Эль-Джамахирия, представился ливиец.

Тогда всё бьётся. Местный аналог КГБ всегда тут как тут.

— Не знал, что ваше ведомство добавляет к названию приставку аль-узма. Когда вы стали называться «Великая Джамахирия»? — спросил я.

— Со вчерашнего дня. Это указ нашего Лидера Революции. Мы одержали победу и отразили атаку американцев. Они долго не оправятся.

Скромностью господин Махмуди явно не обладает. Я ничего не имел против Каддафи, да и кто я такой, чтобы что-то ему предъявлять.

В Ливии вода стоила дороже бензина, а социальные выплаты были солидные. Про заработные платы я вообще молчу. По мне так результаты его правления налицо. Особенно на фоне того, что станет с этой страной после убийства Каддафи.

— Рад, что вы «объективно» оцениваете свои силы. Я могу идти или вы всё же мне зададите пару вопросов?

Махмуди молчал, а только улыбался во все 32 зуба. На контрасте с его смуглой кожей это выглядело эффектно.

— Пока нет. Ещё раз вам спасибо, что доставили сюда тело американского пилота. Надеюсь, что… маленькое недоразумение, которое случилось здесь, останется именно такого масштаба, — тихо сказал Махмуди.

— Вы из-за наставленного на меня пистолета? — спросил я.

— Вроде того.

— Приятного мало, но инцидент, считаю, разрешённым. Мне пора.

Махмуди кивнул и пожал мне руку на прощание. Я прошёл мимо Мустафы, но он решил меня проводить прощальным словом.

— Берегите себя, — прошептал Махмуди на арабском.

Я вернулся к своим подчинённым, чтобы обозначить план работы на завтрашний день. Техники расселись по ящикам, а Кеша и Карим встали рядом с ними.

По докладу старшего лейтенанта Свистунова, второй вертолёт тоже готов к облёту.

— Всё починили, всё проверили. Завтра нужен облёт.

— Не факт, что получится. Мы второй день уже не можем не дежурить по ПСО начать, ни ливийцев тренировать. Надо завтра потихоньку этот пробел закрывать, — ответил я, но у Кеши возник вопрос.

— А как мы вообще собираемся дежурить? Какой смысл, если у наших моряков и так есть вертолёты на борту? — уточнил Петров.

Вопрос резонный, но не в тему.

— Кеша, тебя, меня, и всех остальных прислали сюда на задачу по ПСО. Плюс ливийцев подучить. Рассуждать о смысле в приказе не написано. Хорошо?

— Понял, командир. Ну хоть повозмущаться можно?

— Не запрещаю.

Что касается отказа на «бешеном» вертолёте, то здесь Свистунов доложил о решении проблемы.

— И что там было? — спросил я.

— Коварный отказ, но я бы назвал это заводским дефектом. Как раз та самая плита крепления бустеров крена и тангажа была… не та, короче, — растерялся старший лейтенант.

Свистунов будто бы не хотел говорить при всех. Вид у старлея после доклада был несколько растерянный.

— Тебе остаться, а остальным готовиться к отъезду. Заканчиваем работать, — произнёс я.

После того как все начали собираться, я жестом подозвал Свистунова. Парень быстро подошёл и был готов ответить на мои вопросы.

— Теперь давай напрямую. Что у тебя за мысли?

— Товарищ командир, если позволите… — стеснялся Свистунов.

— Позволяю.

— В общем, та самая плита, к которой крепились бустеры, была с дефектом. Крепления были сделаны под болты на 12, а сами болты 10-ки.

— Получается, что сама плита ходила ходуном, когда начиналось поступательное движение вертолёта в воздухе? — спросил я.

— Да. И этот дефект уже был на Казанском заводе лет 7 назад. Тогда его устранили и проверили всю партию. Здесь эта самая плита была поменяна в Ливии. Отверстия свежие.

Я крепко задумался над словами Свистунова. Старлея отпустил собираться, а сам медленно пошёл к машине в одиночку.

Как-то уж слишком сложно внешние силы решили со мной разобраться. Если мои недруги знают, что я здесь, тогда зачем так заморачиваться. Могли бы уже отравить, нанять кого-нибудь. Да и вообще, сегодня на меня уже наставляли пистолет.

Тут что-то другое.

Я подошёл к одному из УАЗ «таблетка», который должен был нас отвезти в «шарик». Только я открыл дверь, как за спиной скрипнули тормоза машины. Это был внедорожник полковника Амина.

И за рулём сидел он сам.

— Майор Искандер, не против, если я вас отвезу в ваш жилой городок? — позвал меня Назри Амин.

Видимо, полковник хочет о чём-то поговорить. Иначе бы не управлял бы машиной самостоятельно. Кеша вопросительно на меня посмотрел. Будто папа, который не хочет сына отпускать погулять.

— Если вы хотите поговорить, предлагаю завтра и поутру. А ещё без третьих лиц, — предложил я.

— С удовольствием, — ответил Амин и уехал.

Оказавшись в нашем бараке, я быстро привёл себя в порядок. Ужин сегодня у нас состоял из своих запасов. Мужики набрали картошки, достали тушёнку и соленья.

За атмосферу отвечал небольшой телевизор, который был тоже откуда-то доставлен техниками.

— Где надыбали? — спросил я у Свистунова, когда он отправил человека поправить антенну.

— Сан Саныч, не поверите. Взяли на мусорке, — ответил старлей.

Я чуть не подавился картошкой, когда это услышал.

— Поясни, — прокашлялся я.

— Ливийцы, похоже, не рукастые. Они вместо того, чтобы чинить вещи, их выкидывают. Говорят, что им так проще и якобы, могут себе позволить покупать новое.

Свистунов объяснил, что двое наших техников сходили на специальную свалку. По совету одного из советских специалистов, нашли там более-менее целый телевизор и отремонтировали его.

Вот уж действительно уровень жизни у ливийцев.

— А они машины не выкидывают, когда у них бензин в баке заканчивается? — уточнил я.

— О таких случаях нам не рассказывали, — посмеялся старший лейтенант.

Когда все расселись, Свистунов достал «флакон» с прозрачной жидкостью и показал мне.

— По одной. И то в честь трудного рабочего дня.

Тут появилось на экране телевизора изображение. Выступал, как это ни странно, Каддафи.

Репортаж показывал центральный канал Ливии «Аль-Джамахирия».

Лично я его помню уже достаточно старым человеком, слегка уставшим от своего бремени правления. Сейчас на экране выступал молодой и энергичный политик. Кудрявая шевелюра его тёмных волос выглядит идеальной со всех сторон, а его мундир оливкового цвета с большим количеством планок выделяется на фоне одежды его подчинённых.

— Империалисты атаковали нашу страну и получили по заслугам. Я говорил, что государственный терроризм, который продвигает «актёришка», не принесёт ему победы. В следующий раз, если мы решим предпринять что-то в ответ на действия США, это будет уже настоящая война, а не просто акция, — громогласно продолжал говорить Каддафи в зале для заседаний.

Ливийский лидер заявил, что было сбито какое-то нереальное число самолётов. Останки американских пилотов тоже найдены. Тут по телевизору и показали тело, которое мы вытащили из воды. Обстоятельства того как это происходило, рассказывал тот самый Мустафа Махмуди.

— Нашими доблестными спасателями сегодня было найдено ещё одно тело американского пилота. Если его стране этот человек не безразличен, они могут забрать его. В Ливии, хоть он и бомбил нашу страну, отнеслись к его поражению с уважением.

Потом опять фокус репортажей сместился на Каддафи. Никто уже не слушал ливийского лидера. Но на лицах ребят читалась некая обида. Особенно выглядел озабоченным Кеша.

— И ведь ни слова не сказали о нашем флоте. Где бы они были, если бы не наши лётчики и моряки, — покачал головой Иннокентий.

— А что тебе даст его благодарность? Он — лидер страны и должен говорить то, что хотят услышать. Мы ведь не знаем, какие у него были договорённости с нами, — ответил Карим, накладывая себе картошку.

Но Кеша всё равно выглядел мрачно.

— Продолжается строительство Великой рукотворной реки… — объявил диктор в студии новостей.

В репортаже речь шла о проекте постройки сложной сети водоводов, которые должны были снабжать пресной водой всю территорию Ливии. На архивных кадрах показали выступление Каддафи на торжественной церемонии начала строительства в 1984 году.

— После этого достижения удвоятся угрозы США против Ливии. Соединённые Штаты сделают всё под другим предлогом, но настоящей причиной будет остановить это достижение, чтобы оставить народ Ливии угнетённым, — говорил тогда лидер ливийского народа.

Через несколько минут новости закончились. Теперь на экране показывали чтение Корана.

— Сан Саныч, а вы что скажете? Почему никто не говорит о наших военных? — спросил Свистунов.

— Потому что мы не воюем с американцами. Наш флот в этом регионе выполняет задачи по поддержанию баланса сил. Я думаю, что из Москвы была команда не допустить боестолкновения с 6-м флотом американцев. А уж если придётся, то чтоб никто это не афишировал. Как мне кажется, и сами американцы молчат об этом. Возможно, ищут повод или прецедент, чтобы раскрутить конфликт ещё больше.

Представляю, какой был бы скандал, если бы весь мир узнал, что американский самолёт был сбит в воздушном бою советским. Тем более что сейчас в Советском Союзе не всё гладко в руководстве. Оно может подобную ситуацию «не разрулить».

Перед сном я вновь вышел на улицу, чтобы подышать воздухом. Запах рукотворного озера уже перестал мной считаться за вонь. Зато аромат болгарских напитков собственного приготовления продолжал бить в нос. Как бы чего не вышло у ребят из страны соцлагеря.

— Саныч, ты тут? — услышал я за спиной голос Иннокентия.

— Да, Кеш.

Петров подошёл ближе и глубоко вздохнул. Звук был такой, будто он как в песне Газманова «ноздрями землю втянул».

— Деревней пахнет. Зелень, бражка, базы, кизики…

— Всё-всё, понял, что тебе этот городок по запаху родной, — улыбнулся я.

Кеша помолчал и продолжил.

— Спасибо за сегодня, командир. Я тебе на аэродроме не успел сказать. Ты уже который раз меня выручаешь.

— Да брось. Зачем ещё нужны друзья, — похлопал я Кешу по плечу.

Иннокентий кивнул и продолжил.

— Сань… я к тебе на «ты» обращусь, пока мы вдвоём. Ты не задумывался, что хватит уже нам кататься по «Афганам», «Сириям» и «Ливиям»? — спросил Петров.

Над словами Кеши я задумался. Точнее, он заставил меня подумать о том, что сидело глубоко в мозгу.

— Это ты после увиденного сегодня? — спросил я.

— Да. У этого американца и меня много общего. Жена, дом, дети-близнецы. Он, я думаю, также любил свою Родину и выполнял её приказ. А теперь больше не придёт домой.

— Не придёт, — покачал я головой.

Кеша присел на ступеньку передо мной.

— Я… я хочу тебя попросить, Саш. Как командира и как друга. Когда командировка закончится, никаких больше поездок в ближайшее время. Давай поживём для наших девочек.

Кеша замолчал и выдохнул. Чувствуется, что он сильно устал и просто хочет домой.

— Тебе и вовсе нужно ещё жениться, — сказал Петров.

— Блин, ну вот ты испортил такой трогательный момент. Только хотел сказать «да, так и будет», — махнул я рукой, а Кеша рассмеялся.

Мы ещё несколько минут посмотрели на полную луну. А потом начался «театр одного актёра».

По бетонным дорожкам шло «тело». Если быть точным, оно просто двигалось в различных направлениях, выписывая «змейки», «виражи» и, даже восходящие спирали.

— Все граждане будут свободны! — кричал этот тип на русском языке, но с сильным акцентом.

— Это кто? — спросил у меня Кеша, наблюдая, как «чудо-юдо» в образе человека двигается к нам.

— Болгарин, видимо. Немножко выпил и теперь выражает своё мнение на одиночном пикете.

Выпивший парень продолжал двигаться к нам и требовать свободы. У кого и отчего свободы, я так и не понял.

— Вы… вы русские! — подошёл болгарин к нам.

— К счастью, да, — ответил я.

— Ага. Так вот, я вам заявляю, что все граждане Болгарии будут свободны!

Кеша посмотрел на меня, и я показал ему на вход в барак.

— Пошли спать, — сказал я, но болгарин был настойчив.

— Я вам сказал, все граждане Болгарии будут свободны!

Вот что ему ещё сказать, чтоб не обидеть.

— Ты — гражданин Болгарии? — спросил я.

— Да!

— Ну и свободен. Доброй ночи!

На следующий день после приезда на базу, я сразу направился к товарищу полковнику. А именно к командиру авиабазы Амину.

Постучавшись, я вошёл в его кабинет и… был удивлён присутствию ещё одного знакомого мне персонажа.

— Товарищ Клюковкин, рад вас видеть, — поздоровался со мной Андрей Викторович Бурченко.

Представитель советского КГБ сидел напротив своего коллеги Мустафы Махмуди. Полковник Амин же в это время просто наливал всем чай.

— Не могу сказать то же самое. Вы точно на борту «Леонида Брежнева» работаете? — поздоровался я с Бурченко, а затем и с остальными.

Андрей Викторович только улыбнулся и взял из рук Амина чай. Я обратил внимание, что ливийский полковник не улыбается. Махмуди же выглядел спокойным, но не таким жизнерадостным, как вчера.

— Наверняка вы хотите со мной поговорить, — сказал я и сел на предложенный мне стул.

— Да. Я бы хотел вам довести, что ваше командование рекомендовало вас как, одного из… нет, не так. Назвали вас чуть ли не лучшим из лётчиков в советской авиации.

— Они мне льстят, — ответил я.

— Я тоже так подумал. Тем более что лучшего лётчика на самолётах я знаю лично. А потом я уточнил и мне рассказали, как вы спасли экипажу жизнь в безнадёжной ситуации и даже не повредили вертолёт, — посмотрел на меня Андрей Викторович и облизнул чайную ложку.

Я перевёл взгляд на Махмуди, а затем и на Амина. Оба кивнули, будто подтверждая, что всё именно так.

— Допустим.

— Так вот, Сан Саныч. Ввиду того что обстановка в Ливии очень напряжённая, активизировалось подполье и оппозиция, ливийская сторона обратилась к нам за помощью в организации важного мероприятия.

Ох и не нравится мне это! Куда-то опять меня тащат.

— И какого же?

— Вам нужно будет доставить Муаммара Каддафи на авианосец «Леонид Брежнев».

Глава 20

Тишина буквально окутала кабинет на мгновение. Я даже слышал, как стрелка часов в углу крохотными рывками шла вперёд. И всё это под аккомпанемент тихого звона чайной ложки, которой Бурченко касался стенок кружки.

В моей новой и старой жизни, пока я не пересел на боевые вертолёты, мне приходилось возить в грузовой кабине вертолёта высокое начальство. Были случаи, когда и самое высокое командование. А пару раз даже фуражку «самых больших дядей» довелось перевозить.

Но это уж прям совсем… другое. Невольно хмыкнув, я отпил ароматный чай. Горячий напиток слегка обжёг губы, но это было даже на руку в такой момент. Пока что я не знал, что ответить этим людям.

— Лидер Революции доверит вам свою жизнь. Это большая честь, господин Искандер, — произнёс Амин, присаживаясь на свой стул.

Я поднял на него глаза и увидел во взгляде полковника, как его воодушевляет сама мысль о руководителе страны. У Каддафи однозначно было много врагов, но армия всегда была за ним.

Придёт время, и она отвернётся от него. И это станет решающим моментом в гибели страны.

— Вы молчите. Что-то можете сказать? — спросил Махмуди.

Коллега Бурченко из мухабарата нагнулся ко мне, ожидая ответа. Судя по его взгляду, он его мысленно требовал.

— Я бы хотел этот вопрос обсудить… с вами наедине, — повернулся я к Бурченко.

Ливийцы молча кивнули, а мы с Бурченко вышли из кабинета и направились на улицу. Погода сегодня была отличной, солнце не припекало, а лёгкий ветер приятно обдувал.

— Что случилось, Александр? — остановился Андрей Викторович, когда мы отошли на небольшое расстояние от штаба.

— Дико извиняюсь, а в Ливии совсем с лётчиками на Ми-8 плохо, да? — спросил я.

— Прекратите, Клюковкин. Мы не этого от вас ждём… — начал говорить Бурченко.

— А зачем вы что-то ждёте от меня⁈ Я здесь для дежурства по ПСО и, в качестве жеста доброй воли, полетать с ливийцами. О каком Каддафи вы говорите?

— Вообще-то, о Муаммаре, — улыбнулся Бурченко.

— Серьёзно⁈ Я-то думал их несколько.

— Я узнал. Опыт у вас есть.

— Несколько посадок на площадку дебаркадера на Неве, — ответил я.

Бурченко выдохнул и достал пачку «Космоса». Видимо, его несколько дезинформировали обо мне.

— Сан Саныч, дело государственной важности. Плюс — просьба ливийцев. У них есть сомнения в своих лётчиках. А вы себя проявили уже. Полковник Амин был впечатлён вашим хладнокровием и техникой пилотирования.

— Спасибо. А в чужих лётчика у ливийцев нет сомнений?

Андрей Викторович покрутил головой и почесал подбородок.

— Вы можете уточнить у вашего старшего группы советских специалистов подполковника Матюшина, что именно вашему экипажу поручили эту…

— Оставим это, Андрей Викторович. Лучше сразу перейдём к делу. Как насчёт того, чтобы дать мне несколько раз слетать на «Леонид Брежнев» и выполнить пару пробных посадок? — спросил я.

Для профессионального развития — неплохо. И весьма интересно. Я никогда не видел вблизи авианосец. А тут прилететь на него, сесть и взлететь.

Правда потом ещё и привезти туда большого гостя. «Геморрой» можно нажить себе с такими полётами.

— Не проблема. Когда хотите полететь? — спросил Бурченко.

— Да прямо сегодня. Когда это ваше «мероприятие» будет? — спросил я.

— Дату и время объявят позже. В целях конспирации.

— Вот до этого момента и будем летать. Заодно и сами ливийцы потренируются.

После разговора с Бурченко и быстрого чаепития с ливийцами, я отправился к вертолёту. Сначала нужно было облетать ещё один Ми-8, который наши техники восстановили. После выполнения облёта мы начали готовиться ко второму вылету в направлении «Леонида Брежнева».

Новость о столь интересной работе «обрадовала» Кешу и Сагитовича.

Подготовку к столь специфической задаче провели быстро. Карим с техниками подготовил уже облётанный нами вчера вертолёт, а полковник Амин поставил мне задачу согласно местным документам.

И, таки да, они в Ливии есть. Тот же магнитофон для записи и тот же длинный текст. Только в Ливии он оказался гораздо короче, чем в Союзе.

Кеша на постановке не присутствовал, поскольку выполнял штурманский расчёт. А также был в поисках другой карты. На той, что была у него в первом вылете, дальше Тобрука ничего не было. Да и дальше только море, а там местность без ориентирная.

Прошло уже полчаса после постановки задачи. Мы с Каримом приходили к вертолёту дважды. Обошли его и проверили. А наш Петров где-то бегал.

— На данный момент наш авианесущий крейсер подошёл на расстояние в 150 километров от берега, — сказал я, когда Карим поинтересовался в каком направлении нам лететь.

— Осталось теперь понять, на каком расстоянии от нас Кеша, — улыбнулся Уланов.

Тут на стоянке показался и Иннокентий. Он быстро шагал в направлении вертолёта. А главное — лучезарно улыбался. Чему только радуется, непонятно.

— Саныч, я готов. Во всех отношениях мобильный, — подошёл к нам Петров.

— Утюг ты гладильный. Где ходил? — спросил я.

— Карту вон нашёл. Тут и маршруты все расписаны. Я на складе посмотрел. У них тут…

— Нашёл говоришь, — посмеялся Карим.

У меня тоже возникает ощущение, что Кеша не просто нашёл карту. Скорее всего мог свистнуть у топографов.

— Ну не украл же, — возмутился Петров.

Карим посмеялся и пошёл руководить машиной АПА, которая была готова подъехать к вертолёту.

— Саныч, я правда на складе взял. Да, у ливийцев, но а какая разница⁈

— Да всё нормально. Это называется стратегическое перемещение изделия, закончившееся долговременным изменением локации, — похлопал я Кешу по плечу.

Он сначала шутку не понял.

— Погоди, Саныч. Это ж чё сокращённо…

— Нет, ты неправильно всё понял, — остановил я поток мыслей Иннокентия.

Через десять минут мы уже летели над Тобруком в направлении нашего места посадки. А именно взлётной палубы «Леонида Брежнева».

Чем ещё заняться в кабине вертолёта, если не обсудить предстоящее задание.

— Авианесущий крейсер, значит. Саныч, ну мы с тобой и не на столь маленькие площадки садились, — сказал Карим, когда мы пролетели береговую линию.

— Причём под пулями, снарядами и на одну стойку, — добавил Кеша.

— Но таких парней, как Муаммар Каддафи мы ещё не возили, — сделал вывод Уланов.

На центральный пульт Сабитович положил специальную доску, которую мы обычно использовали для импровизированного столика. Тут же появилось несколько бутербродов с колбасой.

Всё как в лучших кафе. Бодрящий чай, вкуснейшая закуска и вид на Средиземное море.

— Колбаса, мужики, последняя. Больше в запасах нет, — сказал Карим, раздавая нам бутерброды.

Кеша свой бутерброд есть не стал. Похоже, что в нём опять проснулась диета. Пока я перекусывал, он держал управление и немного зевал.

— Я вот решил окончательно похудеть. И не отговаривайте меня, — сурово заявил Кеша.

— И не подумаем. Мы ж всё понимаем, — сказал медленно Карим и картинно начал есть бутерброд.

Надо было видеть, как на него посмотрел Кеша.

— Нет. Я решил окончательно.

— Иннокентий, а ты знаешь основной постулат в авиации? — спросил я, заканчивая пить чай.

Кеша вопросительно посмотрел на меня.

— Сон и питание — основы летания, — ответил я, подмигнув другу.

Когда я забрал управление у Кеши, он ещё пару минут держался, противясь инстинкту. Аппетитный бутерброд с копчёной колбасой так и просил, чтобы его съели.

— Ну, я тогда просто на 500 метров больше пробегу, — громко сказал Кеша.

После съеденного бутерброда у Кеши даже глаза загорелись. Хотя, возможно, это влияние увиденного впереди.

На горизонте показались силуэты боевых кораблей. И в центре их построения шёл авианесущий крейсер.

— Вот и он, — произнёс я.

Перед глазами уже стоял силуэт мощного и величественного корабля. Было видно, как в воздух поднимаются клубы дыма из котловой установки корабля. Представляю, как он сейчас ищет встречный ветер. Меняет постоянно курс, чтобы обеспечить самолётам на посадке силу ветра в 15 м/с. А лучше 20.

— Саламандра, 907-му, — запросил я руководителя полётами.

— 907-й, минуту на приёме.

В эфире идёт плотный радиообмен, так что нас таким образом «попросили» не мешать.

— Зелёный, на курсе. Жёлтый, — общался с заходящим на посадку самолётом руководитель визуальной посадки РВП.

— Понял. Гак, притяг, шасси выпустил, — докладывал в эфире лётчик заходящего самолёта.

На расстоянии от корабля виден силуэт Су-33. В этом мире он почему-то остался Су-27К. Красивый самолёт!

— Наблюдаю. По курсу корабль, — сказал радостно Кеша по внутренней связи.

— Я и не думал, что он выглядит, как спичечный коробок, — сказал Карим, выглядывая вперёд.

— Обман зрения, — произнёс я.

Расстояние до корабля всё меньше. Чем мы ближе к нему, тем значительнее его размеры.

Впереди видно, как самолёт подходит к кораблю. Пролетает срез кормы. Касание и он резко останавливается.

— Обороты! Убрать гак, — прозвучала команда от руководителя полётами.

Значит, самолёт посадку произвёл успешно. Проходит несколько секунд, и РП вспоминает о нас.

— Отвечаю, 907-й.

— Саламандра, 907-й, добрый день от экипажа. К вам с посадкой. 300 метров идём, — доложил я руководителю полётами на «Брежневе».

— Добрый, 907-й. Подход разрешил.

Морская вода продолжает переливаться в солнечных лучах изумрудным и бирюзовыми цветами. Пока корабль идёт своим курсом, вода позади него кипит и бурлит «от возмущения», разливаясь сверкающей белой пеной.

Выхожу на посадочный курс. Тёмные воды сливаются воедино с кораблём. До него несколько километров.

Ветер, хоть и встречный, но вертолёт бросает из стороны в сторону. Постепенно начинаю снижаться до расчётной высоты.

— 907-й, удаление 4, — даёт мне информацию руководитель полётами.

— Понял. 150 занял.

Подхожу ближе к кораблю. Вся сложность в том, что он двигается. Если загасить скорость больше чем нужно, придётся его догонять.

— Удаление 2, — проинформировал РП.

Начинаю гасить скорость и снижаться. Встречный воздушный поток заставляет парировать отклонения. А ведь ещё нужно за скоростью смотреть.

— 80 на приборе, вертикальная 3, — подсказал Кеша скорость.

Подходим с левой стороны корабля, чтобы ориентироваться по его движению.

Гасить скорость прекращаю. Надо подойти ближе, чтобы не дать кораблю во время посадки уйти вперёд меня.

— Удаление 1, — сказал руководитель полётами.

Продолжаем снижаться. Слегка уже вспотел перед посадкой. Вроде не так уж сложно, но непривычно «догонять» посадочную площадку.

— Высота 30.

Скорость держу на приборе 80 км/ч. Срез кормы корабля всё ближе. Проходим срез.

— Выравниваем скорость, — произнёс я, начиная тормозить.

— Высота 10, — доложил Кеша.

Ручку управления я отклонил вправо и сместился в центр полосы. Как раз в центр круга, который размечен для Ми-8.

Ми-8 зависать над площадкой, и тут же плавно начал снижаться.

— Касание, — подсказал мне Карим, но я и сам почувствовал, как колёса коснулись металлической поверхности.

Удар оказался чуть более звонким, чем на сухой земле. Вибрация прошла через фюзеляж, но вертолёт сел ровно.

Рычаг шаг-газ опустил до упора. Вертолёт выровнял ручкой управления, поскольку у корабля миллиметровый крен.

— Саламандра, 907-й, посадку произвёл, — доложил я.

На палубе кипела жизнь. Впереди рядом с надстройкой техники катили тележки с вооружением. Тягач закатывал на стоянку Су-27К с нанесённым на киле тигром.

Чуть приоткрыв блистер, я почувствовал морской ветер. Он тут же врезался в лицо через приоткрытую створку. А ещё здесь другой запах — топливо, краска и солёная вода. Чувствуется, что на корабле до сих пор ещё что-то подделывают.

— Это… как? — сказал Кеша, показывая направо.

Откуда-то из глубины корабля начали выплывать силуэты двух самолётов. Это были МиГ-29К. К ним уже спешили два лётчика в оранжевых костюмах ВМСК.

Я повернул голову на надстройку. На душе приятно, когда видишь столь гордо развивающийся на гафеле флаг с пятиконечной звездой и перекрещённым серпом и молотом красного цвета.

Но пора возвращаться.

— Саламандра, 907-му взлёт, — запросил я и получил разрешение от руководителя полётами.

Мы медленно оторвались от палубы и продолжили взлёт.

— Саламандра, 907-й, взлёт произвёл. Курсом на Тобрук. Связь доложу.

Тёмно‑серая полоса, трепещущая в мареве от морского ветра, начала удаляться. С высоты чувствовалось, что это не просто корабль. Это целый город, стальной утёс, разрезающий волны.

Я поймал себя на мысли, что мне бы хотелось на него ещё вернуться.

— 907-й, ответь 321-му, — запросил меня кто-то в эфире.

Голос молодой, но очень спокойный.

— Ответил, 321-й.

— Первая посадка была?

— Подтвердил, — ответил я, выравнивая вертолёт по курсу и высоте.

— Поздравляю, 907-й! — произнёс тот же самый лётчик в эфир.

— Спасибо. Вам мягкой посадки, 321-й, — ответил я.

— Спасибо.

Вот теперь можно себя и морским лётчиком считать.

В назначенный день всё было готово к перелёту. Для перевозки остальной делегации выделили ещё один. Комбинезоны на вылет нам выдали ливийские, но без нашивок. Ещё накануне вертолёты были вдоль и поперёк осмотрены представителями охраны Каддафи. И конечно же, Ми-8 были вымыты круче, чем кот может вымыть свои… «фаберже».

Кеша и Карим ожидали нашего гостя рядом со мной. Особенно Петрову не терпелось увидеть вблизи ливийского лидера.

— У него, говорят, есть золотой пистолет. Это мне местные рассказывали.

— Угу. А ещё, что он везде со своим шатром ездит. Мол, ему как бедуину так спокойнее, — добавил Карим.

— А ещё я слышал, что у него любовниц много… — продолжил пересказывать слухи Кеша.

Так мы и до инопланетян дойдём. Мол, это они привезли Муаммара к нам.

Утро на базе выдалось прохладным. Поверх оливкового комбинезона я даже накинул куртку. Лёгкий ветер таскал по бетонке пыль и клочья песка.

Я ещё раз обошёл вертолёт, прикасаясь к фюзеляжу, проверяя его словно лошадь перед боем.

Техники суетились, но молчаливо. Как и представители мухабарата. Рядом с вертолётами ходил и Мустафа Махмуди. Всё проверялось дважды, словно к нам должен был сесть не человек, а сам дух истории.

На стоянку въехала колонна машин. Чёрные, блестящие, пыльные лимузины с развевающимися ливийскими флажками. Сначала из них высыпали мужчины в строгих костюмах и военной форме, но они сразу образовали живой коридор. Это была только прелюдия.

— Ну и ну! Везунчик этот Каддафи, — присвистнул Кеша.

Дюжина женщин в различных видах формы, выстроились полукругом. Гладко натянутые береты красного цвета подчёркивали смуглые черты лиц. Форма была особая: облегающая, но строгая — отглаженные брюки, кители по фигуре, ремни с массивными пряжками. Каждая держала автомат МП-5 от «Хеклер и Кох», притянутый ремнём к плечу.

Это была знаменитая «амазонская гвардия». Смотрелось так, что невольно перехватывало дыхание. Красота вкупе с военной выправкой выглядела острее любых клинков. Все были темноволосые, с тяжёлым жарким взглядом. Молоды, сильны, и в каждой проскальзывало то, чего невозможно было не заметить — фанатичная преданность своему вождю.

Из‑за их плеч, наконец, появился он — Муаммар Каддафи.

Высокий, темноволосый, в чёрных очках и светлой форме с множеством наградных планок. Мне он показался чуть сутулый, но от этого ливийский лидер выглядел ещё массивнее.

На голове фуражка с гербом Ливии, а в руке трость. Позади него несколько ливийских генералов в белой форме. Рядом, держа руки за спиной, и советский генерал в парадной форме. Лицо у него было будто бы высеченное в камне. Резкие линии скул, прямой нос, толстые губы, которые он почти не разжимал. Он смотрел на людей, машины и вертолёты так, будто ходячий рентген. Он шёл неторопливо.

Охранницы двигались с своим лидером единым полукругом, будто сама траектория его движения уже была заранее известна.

Я стоял у вертолёта и наблюдал, как они ко мне приближаются.

Глава 21

Ветер продолжал поднимать пыль с бетонной поверхности. Делегация во главе с Каддафи и советским генералом медленно приближалась к вертолёту. По пути, используя переводчика, ливийский лидер показывал и рассказывал нашему военачальнику о том, какие разрушения были в Тобруке на лётном поле.

— Саныч, а кто с ним рядом? — шепнул мне Кеша, поправлявший на голове фуражку.

— Генерал какой-то, — пожал я плечами.

— Мы его что, даже не знаем⁈ — удивился Петров.

— Нет. Мы вообще в Ливии с тобой ориентируемся не очень хорошо. К этому генерал-лейтенанту мы не ездили. И он к нам тоже не приезжал.

— Ну, ему можно. Он генерал, — добавил Карим.

«Экскурсия», которую проводил Муаммар, закончилась. Советский генерал, пока Каддафи на что-то отвлёкся, подозвал к себе Матюшина и указал на вертолёт. Подполковник кивнул и повернулся к нам, показывая, чтобы мы…

— Чего он машет? — шепнул Кеша, когда Виктор Сергеевич жестами указывал нам «потеряться».

Я бы ещё понял, если бы показали запускать вертолёт. Но тут от Матюшина в нашу сторону были показаны одни махи руками, движение большим пальцем по горлу и угроза кулаком.

— Хочет чтобы мы свалили, — выдохнул Карим и повернулся к вертолёту, готовясь уйти.

— Стоять. Я его жесты не понимаю, — шепнул я.

— Тогда ждём твоей команды, Саныч, — ответил Уланов.

В этот момент Каддафи повернулся и показал в нашу сторону. Вся делегация мимо вертолёта не прошла и остановились перед нами.

Я сделал два строевых шага к генералу и начал докладывать.

— Товарищ генерал-лейтенант, вертолёт Ми-8 к полёту подготовлен. Экипаж к выполнению поставленной задачи готов. Заместитель командира эскадрильи майор Клюковкин, — доложил я.

Генерал выслушал меня и пожал мне руку.

— Вот лучший из наших экипажей, — сказал он и уступил место Каддафи.

Муаммар снял очки, выпрямился и отдал мне воинское приветствие. За спиной ливийского лидера стоял переводчик, который перевёл мои слова и ответ генерала.

— Вы имеете боевой опыт, майор? — спросил Каддафи.

— Так точно. Афганистан и Сирия.

Я решил, что лучше отвечать на русском. Чтобы и генерал знал, что я говорю.

— Где вам было сложнее? — продолжил спрашивать ливийский руководитель.

На первый взгляд Каддафи кажется доступным, прозрачным и человечным. Есть в нём природное обаяние и готовность идти на контакт.

— Сложнее там, где ты не знаешь кто твой друг, а кто твой враг. Что в Сирии, что в Афганистане, мы своего противника, по большей части, знаем.

Муаммар кивнул и пожал мне руку, а затем и всему моему экипажу. В этот момент на мне были сосредоточены взгляды многих людей из его окружения. Особенно старались его «телохранительницы».

Ходили слухи, что их набирали только из девственниц. Надо сказать, в их взгляде чувствуется, что к ним лучше не подходить. Особо отличились две близняшки. Такого огненного взгляда я давно не видел.

Я прям чувствовал, как с меня хотят одежду сорвать. Одна так и вовсе едва заметно подмигнула и облизнула верхнюю губу.

— Думаю, что генерал Ждунов даст вам сейчас все необходимые указания, майор, — почтенно улыбнулся Муаммар и отошёл в сторону к своим генералам.

К нам ближе подошёл, теперь уже известный нам, генерал Ждунов. Рядом с ним появился ещё и подполковник Матюшин. От советских специалистов, которые в Ливии не первый год я слышал о том, что Ждунов является старшим группы советских военных специалистов во всей Ливии. Так сказать, главный военный советник.

— Итак, товарищ майор, теперь шутки в сторону. То, что вы понравились господину Каддафи вас не должно расслаблять. Вы должны выполнить задачу. Никаких больше выкрутасов, — пригрозил Ждунов.

Я не совсем понял, чем заслужил такое отношение. Этого Ждунова первый раз вижу. Наверное, и последний.

— О каких выкрутасах идёт речь, товарищ генерал? — спросил я.

— Вот о таких. Почему вы вообще ещё не в вертолёте⁈ Товарищ подполковник, я вас как инструктировал? — повернулся Ждунов к Матюшину.

— Виноват, товарищ генерал-лейтенант, — ответил Матюшин, опустив голову вниз.

Ждунов выдохнул через нос так, будто выпустил пар из чайника.

— Никаких вопросов членам ливийской делегации не задавать. Из кабины не выходить во время полёта. На корабле находиться постоянно в вертолёте. И никаких оценивающих взглядов на телохранителей товарища Каддафи. Вам всё ясно, майор? — спросил генерал.

— Так точно. Однако, я вам должен напомнить, что на борту воздушного судна есть только один командир. И, кстати, на борту морского корабля тоже. Разрешите идти?

Ждунов покраснел и напрягся. Даже сквозь дуновение ветра я слышал скрежет его зубов.

— Идите и запускайтесь, — проговорил генерал.

Пока мы запускались я обдумывал сущность всего, что мне наговорили сегодня перед полётом.

Вот откуда в наших военачальниках эта боязнь показывать простого солдата и офицера всему миру? Наверное, термин и сущность «потёмкинских деревень» будут актуальны всегда.

Вертолёт запустился, и через пять минут все пассажиры заняли места в грузовой кабине. Рядом с нашим бортом был запущен ещё один Ми-8.

В него, между прочим, тоже села большая делегация. С собой у них были несколько коробок и чемоданов.

— Тобрук-старт, 907-й, группой готовы к взлёту, — доложил я в эфир.

А этот момент по полосе начали разгоняться два МиГ-23, которые должны будут контролировать воздушное пространство, пока мы не сядем на палубу. В готовности были ещё несколько истребителей, которые их подменят.

— 907-й, взлетайте, — дал команду руководитель полётами.

— 101-й, взлетаем, — сказал я в эфир.

— Понял, — ответил мне Амин.

Он сегодня командир экипажа второго Ми-8 и мой ведомый.

Через секунду мы начали отрываться от бетонной поверхности взлётной площадки. Вертолёт слегка задрожал, но послушно поднялся вертикально в воздух.

— Разгон, — сказал я в эфир, отклонив ручку управления от себя.

Вертолёт заскользил вдоль земли и набрал вскоре расчётную скорость. Кеша раскрыл наколенный планшет, где у него был расписан маршрут полёта. Сегодня «Леонид Брежнев» будет на расстоянии 70 километров от Тобрука.

— Мне сказали, что Каддафи какую-то программу покажут. Самолёты вроде как пилотаж покрутят. Мол, он хочет у нас купить несколько себе таких же, — сказал Кеша, когда мы заняли расчётный курс в акваторию залива.

— Почему бы и нет. Наши самолёты ему помогли в отражении удара. Теперь он хочет, чтобы у него были такие же, — добавил Карим, прислонив голову к стойке.

Демонстрация техники — нормальное явление. Как по мне, самолёты сделать это одно, а вот уметь продать их — другое. Это тоже должны уметь наши лётчики.

— Знаете, технику могут у нас покупать какую угодно. Но без подготовленных лётчиков она ничего не стоит, — сказал я по внутренней связи.

— Мда, таких они не купят, — подытожил Кеша.

На горизонте показался силуэт «Леонида Брежнева». Все варианты посадки были нами уже отработаны в течение последней недели. Несколько раз я даже слетал с ливийцами. Больше всего, конечно, с полковником Амином. Даже в его большом звании он не противился обучению с моей стороны.

— Саламандра, 907-й, добрый день. Парой идём к вам с посадкой.

— 907-й, приветствуем вас. Подход разрешил. У нас два… «морских» вертикальных на подходе. Нам их надо первыми посадить, — ответил мне руководитель полётами на корабле.

Обычная ситуация, когда начальство не успевает на встречу… другого начальства. Надо ребятам помогать.

— Саламандра, а район свободен? Мы бы сделали круг почёта, — предложил я.

— Не возражаем. Заход подскажем вам, — добавил РП.

Так мы и сделали пару кругов над кораблём, показывая Каддафи, что там на нём интересного. А там уже вовсю готовились к встрече. Самолёты выкатили на стоянку. С высоты было видно, насколько быстро техники кружили рядом с ними.

Прошло несколько минут, прежде чем нам разрешили заход на палубу «Леонида Брежнева». Вертолёты Ка-27 уже убрали в сторону, чтобы не мешать нам.

Аккуратно подошли к кораблю. Всё как положено сделали — прошли на скорости срез кормы, выровняли скорость по отношению к кораблю, сместились в центр площадки и сели.

— Касание, — скомандовал я, опуская рычаг шаг-газ до упора.

Карим быстро начал выключать двигатели, а из грузовой кабины уже начали выходить члены ливийской делегации в сопровождении наших военных.

Тут же их встретил вице-адмирал. Это был мощный человек с волевым подбородком и угловатыми бровями. Ростом он был высок настолько, что товарищ Ждунов смотрел ему в солнечное сплетение.

— Наверняка, командующий 5-й оперативной эскадрой, — предположил Карим, кивая на вице-адмирала.

Это корабельное соединение действовало именно в Средиземном море. В разное время количество судов могло доходить до нескольких десятков.

И им противостояло не менее серьёзное соединение — американский 6-й флот.

Высокие гости ещё не ушли в надстройку корабля, а нас уже убрали со взлётной палубы на стоянку.

— Саныч, так и будем сидеть? — спросил Кеша.

Я уже хотел скомандовать пойти в надстройку, но тут началось «представление». Пожалуй, лучше мест у нас для просмотра не будет.

— Пойдём и посмотрим на то, как моряки работают, — подмигнул я, встал с кресла и вышел на палубу.

Сразу четыре самолёта начали запускаться. Первыми вырулили два Су-27К. В голубой окраске. У каждого на киле пикирующий орёл. Вблизи эти самолёты выглядят ещё красивее. Пара «сушек» заняла свои стартовые позиции. Газоотбойные щиты практически одновременно поднялись вверх.

А следом уже готовы вырулить ещё два МиГ-29К.

Лётчики Су-27К повторно проверили механизацию крыла. Недалеко от них стоял выпускающий техник, который жестами давал им команды. Ветер стал чуть сильнее. Гул двигателей самолётов нарастал.

— Ох! — расслышал я справа голос Кеши сквозь рёв двигателей.

Первый Су-27К включил форсаж двигателей. Два ярких пламени разгорелись в соплах. Выпускающий показал рукой направление взлёта, и самолёт сорвался с места.

За надстройкой было не видно, как он забежал на трамплин. Зато через несколько секунд стартовал второй самолёт. Воздух, будто бы, разрезали во все стороны. Ощущение, что всё вокруг трещит по швам.

— Ещё двое! — крикнул Кеша, показывая, как два МиГ-29К заняли свои стартовые позиции.

Этим самолётам не нужны газоотбойники для увеличения тяги. Зато им необходимы удерживающие устройства, который вышли прям из палубы. Чем-то похожи на тормозные колодки.

Первый МиГ-29К присел на переднюю стойку. Похоже на движение спринтера, когда тот занимает положение низкого старта. Справа стоящий техник показывает жестом, что форсажи включились.

Секунда, и тормозные устройства опустились. МиГ рванул к трамплину. Тут я смог выглянуть из-за надстройки, чтобы увидеть сам момент отрыва.

Самолёт взбегает на трамплин. И вот отрыв. Если у меня моментальный всплеск адреналина от такого, представляю какого там лётчику.

Видно, как МиГ-29 ищет опору. Хоть в воздухе она везде, но здесь самолёт её не сразу находит. Рёв двигателей не стихает. Несколько мгновений и корабельный МиГ выравнивается и продолжает набирать высоту.

И тут в воздухе началось авиашоу. Самолёты выстраивались парами и звеном. Выполняли проходы над палубой, да так низко, что от касания основными стойками их отделяли несколько десятков сантиметров.

МиГи в конце концов прокрутили ближний бой. Но и это было ещё не всё.

— А это что сейчас? — спросил Кеша, когда МиГ-29К начал заходить на одну из фигур высшего пилотажа.

Самолёт выполнил разгон, задрал нос и начал набирать высоту. Практически вертикально! Видно, как МиГ-29 продолжает терять скорость. Уже практически остановился в верхней точке, когда самолёт сам начал «проваливаться» на хвост. Тут же лётчик наклонил нос и перешёл в разгон. Скорость росла. Казалось, что он его уже не выведет. Но у таких ребят всё рассчитано.

— Да как он это сделал⁈ Этот МиГ весит кучу килограмм и такое творит! — был шокирован Кеша.

— Ты хотел сказать, что МиГ-29 — многотонная машина. Куча — это ты не то описываешь, — поправил я Иннокентия и поаплодировал советскому лётчику за такое мастерство.

На смотровой площадке надстройки большие гости аплодировали нашим лётчикам. Я же смотрел на всю эту красоту и тоже удивлялся, как это им удаётся. Один из МиГов сделал очередной проход над палубой, а затем начали остальные заходить на посадку поочерёдно.

Первым заходил Су-27К и это зрелище покруче взлёта будет. Самолёт по крутой глиссаде подошёл к кораблю. Миллиметровыми движениями лётчик выровнял его, чтобы зацепиться гаком за один из четырёх тросов. Вот он уже пролетает срез кормы.

Громкий, оглушительный удар колёсами и двигатели вновь вышли на максимальный режим. Трос натянулся, пытаясь удержать самолёт на палубе. Самолёт продолжал медленно катиться вперёд, «желая» сойти с корабля. Кажется, что силы у троса не хватит, но самолёт остановился и лётчик поставил двигатели на малый газ. Гул стих.

— Представляю, как у него там глаза чуть не выскочили из глазниц, — покачал головой Кеша.

— Перегрузка в момент посадки серьёзная. Вот почему морские лётчики долго не служат. Здоровье гробят будь здоров, — ответил я.

Когда Су-27К зарулил, и лётчик открыл фонарь, я сразу узнал, кто в кабине. Старый знакомый по Сирии Олег Печка.

— Вот так встреча на Эльбе! Какими судьбами? — подошёл к нам Олег и поприветствовал нас.

Мы с ним по-дружески обнялись и перекинулись парой слов. Печка выглядел уставшим, лицо было взмокшим от пота, а комбинезон весь в тёмных пятнах. И это он ещё не надевал оранжевый ВМСК.

— Значит, временно тут. Ну мы наверное тоже скоро домой. Заканчиваем свою работу, — улыбнулся Олег.

— Отдаю вам должное. Шоу хорошее, — ответил я.

Олег кивнул, и снова меня приобнял.

— Саня, мы все знаем, у кого в авиации самые железные яйца. Вас с первого места не сдвинешь никогда.

Мы с ним попрощались, поскольку его и остальных лётчиков куда-то вызвали.

Других лётчиков я не разглядел. Хотелось бы увидеть того, кто «колокол» выполнил, но он сел крайним и зарулил на стоянку за надстройкой.

На палубе появились большие гости. Первыми вышли Ждунов и командующий 5-й эскадрой. Следом появился и Каддафи.

Муаммар был без фуражки, волосы взлохмачены от ветра, а улыбка такая, будто он сам только что на самолёте полетал. С его деньгами он может такое себе и организовать в будущем.

После всех докладов и приветствий, вице-адмирал объявил:

— Поздравляю вас с успешным окончанием операции! — громко сказал командующий эскадрой.

— Ура! Ура! Урааа!

Всё это время Каддафи стоял по стойке смирно и держал правую руку у виска, выполняя воинское приветствие.

— Это значит, что и мы домой? — спросил у меня Кеша.

Я пожал плечами, но тенденция пока что хорошая. Правда, нам после Ливии могут сказать вернуться в Сирию.

— Советский Военно-морской флот в очередной раз доказал, что с ним стоит считаться. Нам удалось отразить атаку на суверенное государство. Трудовой народ Ливии выражает вам огромную благодарность! — продолжал говорить вице-адмирал.

Следом на середину вышел Каддафи. Он говорил громко и эмоционально об американском президенте Рейгане.

— Актёришка не смог сломить дружбу между нашими народами. И мне нечего ему сказать. Он сумасшедший!

Жёстко, но, а как относиться к человеку, который собирался разбомбить твою страну.

Закончив свою речь, Муммар вместе с вице-адмиралом и генералом Ждуновым подошли к строю. Проходя мимо каждого из лётчиков, он здоровался с ним и вешал на грудь награды.

Так постепенно наш воздушный вояж на корабль и закончился. Моряки получили награды, а мы как обычно выполнили поставленную задачу. Тихо и без шума.

Уже вечером, когда мы отдыхали в нашем бараке, к нам пришёл подполковник Матюшин. Причём «со своим».

Стол мы накрыли из того, что было. Несколько консервов, фрукты и варёная картошка. Виктор Сергеевич, как оказалось, не самый плохой человек. Говорил внятно и по душе.

— Ты, Саш, на Ждунова не держи зла, — сказал Матюшин, когда атмосфера была разогрета.

— Да мы спокойно ко всему относимся. А он нас стесняется что ли? — спросил я.

— Нет. Просто ему за тебя и всю вашу бригаду такие люди звонили. Телеграмма по вам пришла от таких начальников, что «мама не горюй». Ну и думает, что ты из блатных, — улыбнулся Виктор Сергеевич.

— Ну, то что мы не простые, это факт, — посмеялся Кеша и Карим.

Матюшин кивнул и достал из внутреннего кармана ещё одну телеграмму. Он раскрыл её и протянул мне.

— Прочти. Понравится.

Я взял серый лист бумаги и внимательно его перечитал. Это было очередное указание о нашем перебазировании. Вот только уже…

— Домой? — спросил я.

— Да. 14-го марта будет борт, и вы летите домой. Конечно…

— Я тебя понял, Сергеевич. Всё хорошо, — ответил я, не давая ему договорить.

Я свернул телеграмму и отдал её Виктору Сергеевичу. Посмотрев на Кешу, увидел в его глазах настоящую радость. Мой друг скоро увидит своих дочерей и жену.

На лице Карима радость была сдержанная. Но, когда он подносил стакан ко рту, было видно, что рука у него вздрагивает. Почти год, как мой нынешний экипаж не был дома. Да и техсостав тоже устал. Пора бы и возвращаться.

Утром, как и обычно в Тобруке, мы заступили на дежурство по ПСО. Должны были начать собираться, а в итоге нам накинули работу.

— А ведь хорошо, что вчера не употребляли много, — заметил Кеша, когда мы приехали на аэродром и пошли проверять вертолёт.

— Согласен. И надолго? Надо бы ЗИПы собирать уже, — сказал Карим, расчехляя входные устройства двигателей.

— Через Матюшина пришла информация, что наши самолёты, скоро будут в районе Тобрука работать. Полёт на часа полтора не больше.

Техники быстро подготовили вертолёт, и мы начали запускаться. С каждым днём становилось всё жарче, так что теперь мы вполне могли летать и в футболках.

— Саныч, а нам обязательно висеть в воздухе, пока наши летают? — спросил Карим, когда двигатели запустились.

— Так быстрее будет. И шансов у парней больше. Ну, где там спасатели? — спросил я у Карима.

И тут началось.

— 907-й, 907-й! — громко кричал в эфир руководитель полётами.

— Ответил.

— Взлетай! Взлетай!

Кеша посмотрел на меня и Карима.

— Куда, Саныч⁈ — спросил Петров.

Что-то совсем непонятное говорит руководитель полётами. Спасателей у нас на борту нет. Зато в эфире кое-что началось.

— Да никого вокруг! — звучал нервный голос.

— Уходи, мать твою! — не выдержал кто-то и крикнул.

Ждать нет смысла. Надо взлетать. Похоже, что в море начался бой.

— Тарелочка, 322-му, атаковали меня из пушки. Повторяю, американцы атаковали меня!

Глава 22

Яркое солнце припекало через блистер, поднимая и без того высокий градус напряжения в кабине. После такого доклада от 322-го оставаться никак нельзя было оставаться на земле.

— Тобрук-старт, 907-й взлёт произвёл. Дайте координаты зоны дежурства, — запросил я.

Вертолёт продолжал набирать высоту, а горячий воздух поступать в кабину.

Руководитель полётами не ответил, поскольку в эфире прозвучала более веская информация.

— 321-й, понял вас, — нервно ответил оператор «Тарелочки».

Похоже, это офицер боевого управления на борту Як-44 советского корабельного самолёта радиолокационного дозора и наведения. С ним мы уже работали в Сирии. А теперь его использовали по самому прямому назначению.

— Один противник сбит. Повторяю сби… — оборвался голос другого лётчика.

Я узнал спокойны, размеренный тон того самого лётчика с позывным 321. Скорее всего ему пришлось идти до конца в вопросе прикрытия своего напарника.

— Саныч, это что значит⁈ Он американца сбил? — услышал я нервный голос Кеши по внутренней связи.

Мы уже приближались к портовой зоне Тобрука. Нам бы уже знать, в какую сторону лететь за сбитым лётчиком. Уже во второй раз нам предстоит вылавливать американца.

— Тобрук-старт, 322-й, к вам с посадкой на одном двигателе. Прошу разрешение на заход с прямой, — запросил в этот момент у местного руководителя полётами второй лётчик.

Судя по докладу, американцы могли повредить своей стрельбой двигатель. Ох и назревает конфликт у берегов Ливии! Давно так близко наша страна не была к Третьей Мировой.

— 322-й, вам разрешили, — ответил ему руководитель полётами.

Все это время раздумий мы продолжали следовать в направлении залива. Береговая линия уже осталась позади, а нам по-прежнему не дали координат, где искать американца.

— 907-й, квадрат 12−11. Результаты поиска доложить, — дал нам район для работы руководитель полётами.

Тут же мне рукой Кеша показал, куда нужно отвернуть. Я энергично отклонил ручку управления вправо, чтоб не улететь далеко в море. Оказывается, американец катапультировался совсем рядом с берегом.

— И меня удивляет, где корабли ливийцев⁈ — возмутился Карим, выглядывая за центральный пульт вниз, осматривая водную поверхность через нижние блистеры остекления кабины.

Не прошло и минуты, как перед нами начали появляться обломки самолёта. На водной глади были видны следы топлива, а чуть дальше и наш «объект».

Солнце било в глаза, пот тёк по вискам. Белые барашки пены и синяя пустота, в которой американец виден оранжево-серым пятном на воде.

— Зависаем. Карим и Кеша, забираете его, — громко сказал я по внутренней связи.

Под нами болтался маленький надувной плот, цепляющийся за волны. Фигура в нём не двигалась, а лежала неподвижно.

— Саныч, я не смогу за ним спуститься. Работаем как в прошлый раз? — спросил меня Карим по внутренней связи из грузовой кабины.

— Да. Страхуйся и направляй меня.

Мы пошли снижаться. Сердце забилось сильнее, а руки почувствовали напряжение от миллиметровой работы органами управления.

— Ушёл влево, вправо два! Ещё! Стоп! Опять двигаешься… Не уходи вперёд! — перекрикивал шум Карим, давая мне непрерывные команды.

И не одной мысли, что мы сейчас нарушаем Инструкцию экипажу. Батыров бы меня уже «на верёвки» порезал.

Стёкла начинает заливать брызгами морской воды.

— Ещё немного! Колесом коснулся. Завис! — подсказал мне Карим.

Вот сейчас всё. Но как же сложно! В голове только мысли — завис, не двигайся, держи.

Внешний мир сузился до размера кабины вертолёта. Кажется, что я только слышу гул работы двигателя и смотрю перед собой. Но это было не так.

— 907-й, вам зона ожидания над городом. Повторяю, над городом. Над заливом работает ПВО, — услышал я информацию от руководителя полётами.

Ну вот сейчас всё брошу и улечу. А тем временем в грузовой кабине, как будто что-то рухнуло. Да так, что я почувствовал на ручке управления дополнительное волнение.

— 907-й, ответь Тобруку! — продолжал меня вызывать руководитель полётами, но мне сейчас было не до него.

Несколько секунд, и я услышал долгожданную команду:

— На борту! Взлетаем, — буквально крикнул Карим.

Давно я с такой радостью не поднимал рычаг шаг-газ. Только мы отошли от воды, как я услышал хлопок двери в грузовой кабине.

И тут в эфире вновь прозвучал голос нашего лётчика.

— Тарелочка, 321-й, меня союзники облучают, — громко докладывал он на борт Як-44.

Судя по голосу, он сейчас маневрировал из последних сил.

— Подтвердил. Они включились, — спокойно доложил тот самый ОБУшник с борта самолёта радиолокационного дозора и наведения.

— Так выключи их! — крикнул кто-то в эфир.

Прекратив набор, я вышел на связь с Тобруком.

— 907-й, пассажир у меня. Отставить пуски! Там наш экипаж, — громко сказал я в эфир, но мне уже было поздно отвечать.

— Слева, Саныч! — крикнул Кеша, который вошёл в этот момент в кабину.

От неожиданности я отклонил ручку управления, будто уклоняясь от выпущенной в нас ракеты. Но пуск был и не самый слабый.

Воздух расчертили спутные следы от ракет С-200. Три смертоносных средства поражения стартовали со своих позиций в направлении моря из района Бенгази и окрестностей Тобрука.

— Они ж и нашего собьют… — произнёс Кеша.

Ждать в зоне ожидания нельзя. Снизившись к самой земле, мы летели на предельно малой высоте в направлении залива.

Над морем было видно, как ракеты начали маневрировать, следуя за своими целями. И радиообмен это только подтверждал.

— Пуски в вашу сторону. Азимут… азимут… Дальность 30, — заговорился оператор.

В эфире продолжались доклады от 321-го. Парень продолжал бороться с ракетами ливийцев. То и дело было слышно его тяжёлое дыхание.

— Уходить… нельзя, — произнёс я, вновь развернув вертолёт над морем.

— Саныч, мы ж не знаем куда лететь, — сказал по внутренней связи Кеша.

— Ракеты видишь? Вот туда.

Позади вновь осталась береговая линия. Чем ближе будем к району боя, тем лучше…

— Пожар левого двигателя! Отказ генератора левого двигателя, — заговорила «печально известная» РИта.

— 321-й, пожар… попали… катапультируюсь, — докладывал лётчик в эфир.

И вновь в эфире тишина. Только гул двигателей, слепящее солнце и водная гладь. Я и Кеша быстро посмотрели по сторонам и не нашли падающего самолёта.

Плохие мысли пока что от себя решил отогнать.

— Тарелочка, я 907-й поисковый, выведи меня в район их полёта, — прорвался я в эфир.

— Эм… 907-й, — не понял оператор.

— Координаты дай ему! — вновь крикнул кто-то в эфир.

Но оператор молчал. Что тут думать, если он наблюдал на своём индикаторе в последний раз метку от самолёта.

— От Тобрука азимут 10, дальность 60, — сообщил оператор.

Кеша моментально выдал мне курс в направлении предполагаемой точки приводнения нашего парня. Нам лететь до него не так уж и далеко.

Ручку управления я отклонил сильнее, чтобы ускориться, но быстрее чем 230 км/ч не получится. Встречный ветер не позволял держать большую путевую скорость.

— Нам ещё 7 минут до точки, Саныч. Мы можем…

— Нет, можем, — перебил я Кешу, смахивая пот со лба.

Я бегал глазами по горизонту, чтобы отыскать хоть какие-то следы. От солнца постоянно слепило глаза, а руки уже начали уставать. Кеша перехватил управление на пару минут, чтобы я смог размять руки и ноги.

Тут вошёл и Карим.

— Саныч, гость связан и больше не быкует, — доложил Карим.

— А не развяжется? — спросил Кеша.

— У меня нет. Вот пистолет и его ножи. Запасливый, — показал мне Сабитович оружие американца.

Немного переведя дух, я вновь взял управление. Оставалась минута до выхода в район, где предположительно и приводнился наш лётчик. Но никаких следов.

— Справа вижу обломок, — произнёс Кеша.

Я отвернул вправо и увидел консоль крыла с красной звездой. Значит мы на правильном пути. И мы тут были не одни.

— 907-й, Тарелочке, вы в 4 километрах от точки, — вышел с нами на связь оператор Як-44.

Под нами показались ещё несколько частей самолёта. Похоже на обломки киля. Даже какие-то цифры можно различить.

— А вот и коллеги, — указал я влево.

На горизонте показался вертолёт американцев в белой окраске. Судя по силуэту это «старичок» SH-3 Си Кинг. И он прямо сейчас кружил в паре километров от нас.

— Своего забирают. Никак иначе, — прицокнул Кеша.

Я отвернул голову от американского вертолёта, и тут мелькнуло что-то оранжевое.

— Справа под 30! — громко сказал Кеша.

Внизу, на тёмных волнах, маячил крошечный силуэт. Мы подлетели ближе, чтобы начать зависать над ним. Однако, на душе вдруг стало не по себе.

— Это американец, Саныч. Не наш, — сказал Кеша.

Я посмотрел вниз и убедился в словах моего лётчика-штурмана. Ситуация приняла совершенно дурацкий оборот.

Прямо сейчас мы висим над местом, где без сознания колышется на волнах ещё один американец.

Ни взмахов руками, ни других каких-нибудь сигналов он не подавал. Будто один из многих обломков самолёта.

А в паре километров от нас начинает приводняться Си Кинг. Чтобы достать из воды лётчика советской морской авиации.

— Может американец под нами уже всё? Смысл его доставать? — спросил Кеша, как будто мы говорим не о человеке, а о «чём-то» неодушевлённом.

— Достаём в любом случае. И как можно быстрее, — ответил я.

Карим кивнул и вышел в грузовую кабину. Следом пошёл и Кеша.

Я ещё раз посмотрел вперёд на покачивающегося на волнах Си Кинга. Похоже, что его так же как и нас вывели несколько не в тот район катапультирования.

Вертолёт окончательно завис над американским пилотом. Снижаться нужно точно над ними, иначе мы будем «гнать» его перед собой, либо перевернём. А ещё можем так долго его вытаскивать, что он либо погибнет, либо его успеют подплыть и забрать с Си Кинга.

— Мы над ним. Снижаемся, — услышал я голос Карима по внутренней связи.

Я бросил последний взгляд вниз. Вода непрестанно двигалась, а её поверхность не рябила, не волновалась, а бурлила и кипела, раздуваемая воздушным потоком от несущего винта.

Опускаюсь до высоты 10 м. Напряжение большое, но снижение продолжаю.

— Вправо не уходи. Ещё ниже! Чуть вперёд, — продолжал руководить мной Карим.

Я плавно подводил вертолёт к воде сантиметр за сантиметром. Щёки тряслись от вибрации, ладони прилипли к органам управления. Любая ошибка, и мы кувыркнёмся в море.

Все мысли сейчас сконцентрировались на одном — поведении вертолёта. Аккуратными миллиметровыми движениями ручки управления снижаюсь, не допуская смещения в сторону. Вода начинает заливать стекло.

— Командир, а теперь замри. Начинаю работу, — скомандовал Карим.

Теперь только выдержать. Всё просто — высота и место держи, а большое напряжение нужно преодолеть. Через наушники слышно, как сверху с характерным шумом и свистом вращаются по кругу лопасти несущего винта. Вертолёт трясло, будто он сам уже держится в таком положении из последних сил. А ведь прошли всего секунды.

— Есть! — заорал Карим, перекрывая гул двигателей.

Ему даже не нужно было выходить по внутренней связи на меня. Я начал отходить от воды, набирая высоту и скорость. В это время взлетел и наш коллега. Между нами было меньше километра, когда мы разошлись левыми бортами.

— Оба живы, — заглянул в кабину Кеша, показывая поднятый большой палец.

— Тарелочка, 907-му, — устало произнёс я в эфир.

— Ответил, 907-й.

— Передайте на Саламандру, я двоих взял. Не наши, но оба живы. 321-й на борту Си Кинга.

Небольшая пауза в эфире на обдумывание сказанного мной.

— 907-й, вы оппонента наблюдаете? — спросил оператор Як-44.

— Точно так. Уходит с курсом 340–350. На предельно малой высоте.

— Вас понял. Мы его наблюдаем. Эм… за «не нашими» скоро прибудут.

Осталось теперь надеяться, что американцы подобрали нашего парня живым. Теперь в работу вступят ребята из другого ведомства. Не морского.

Однако, был ещё один момент, который следовало учитывать. Захотят ли ребята из ливийского мухабарата делиться с нами такими ценными пленниками — большой вопрос.

Я выровнял вертолёт по курсу и направил его в сторону берега.

— Всё хорошо, — услышал я за спиной громкий голос Иннокентия.

Петров быстро сел в «правую чашку» и начал пристёгиваться.

— Как там гости? — спросил я, когда Кеша присоединил «фишку» радиосвязи своей гарнитуры.

— Один всё ещё в отключке. Второй тоже воды наглотался и немного потерян. Вот и его оружие, — ответил Петров, протягивая мне ещё один пистолет.

Это уже был другой образец стрелкового оружия. У первого пилота, подобранного нами, присутствовал при себе Кольт М1911. Здесь же у меня в руке оказался новый для этих лет пистолет ЗИГ Зауер Р226.

До аэродрома оставалось ещё лететь 50 километров. Было время размять руки и… ноги. Я передал управление Кеше и встал со своего места. Пистолет держал при себе, проверив наличие патронов в магазине.

Выйдя в грузовую кабину, я посмотрел на наших пленников. Американцы были мокрые и обессиленные. На меня исподлобья глядел мощного вида пилот. Судя по телосложению, он не только летать любит, но и «железки» таскать.

Глаза у американца метались, как у зверя в клетке.

— Что делать будем с ними? — спросил у меня Карим, который держал в руках Кольт первого лётчика.

Бывший в сознании американец медленно повернул голову в нашу сторону, размял шею, и начал снимать перчатки со срезанными пальцами. Тёмные волосы у этого человека средних лет были мокрые и взлохмаченные.

Комбинезон у смотрящего на меня был в расцветке «Пустынный загар».

Снаряжение и противоперегрузочные костюмы или G-скафандры лежали рядом с Каримом. Снять их мой экипаж с американцев успели. Спасательные жилеты, маска, подвесная система — теперь всё было у нас.

— Доставим в Тобрук, и будем ждать, когда за ними прибудут.

— За ними приедут ливийцы. И потребуют их отдать.

В этот момент американец поднял руки и начал вставать с пола. Карим наставил на него пистолет. Пилот долго думать не стал и сел опять на металлический пол.

— Будем по обстановке действовать.

Через минуту я вернулся в кабину и продолжил полёт. Очертания Тобрука уже легко прослеживались.

— 907-й, вам посадка на стоянку. И приготовьтесь. Вас уже ожидают.

— Понял, Тобрук-старт.

Я видел встречающих ещё с района рулёжки, над которой пролетели перед посадкой. Ливийцы были на трёх японских внедорожниках. Пыль летала в воздухе, поднимаемая ещё и воздушным потоком от несущего винта.

— Посадка. Готовимся к выключению, — произнёс я, пока Карим закрывал пожарные стоп-краны.

Несколько человек вышли из машин и направились к вертолёту. Слишком у них аккуратные движения и спокойный взгляд.

Двигатели остановились, и мы вышли с Каримом в грузовую кабину.

Глава 23

В грузовой кабине стоял запах сырости. Я бросил взгляд на американцев, которые переговаривались друг с другом на английском, посматривая в мою сторону.

— Мы где? — спросил на английском один из американцев.

Тот самый, которого вытащили вторым. Он выглядел бодрее и злее своего товарища. Слова-то я его понял, а вот как ему ответить на английском, которого я особо не знал, пока было сложно.

— Ну, не в Канзасе точно, — ответил я на языке американца, но с очень большим акцентом.

— Я вас призываю выполнять нормы международного права. Согласно им… — начал говорить американец, но я его перебил.

— Ой, заткнись! Ты про международное право бы лучше думал, когда Ливию бомбил, — на русском ответил я, выглядывая в иллюминатор сдвижной двери.

Три японских внедорожника белого цвета с матовыми стёклами остановились на дальней стороне стоянки.

В нашем направлении шли люди, которые явно были не из международных организаций. Никаких погон, никаких знаков, суровые и смуглые лица арабской национальности. Меня обошёл Карим и потянулся к двери.

— Стой. Пока не надо, — остановил я Сабитовича.

Карим присел на лавку и тоже посмотрел на приближающихся ребят. В грузовой кабине на палящем солнце становилось всё жарче. Открытая дверь не спасёт, но это позволит нам поговорить спокойно.

— Не военные? — спросил Карим.

— Нет. Мухабарат Эль-Джамахирия, если быть точным.

Сагитович покачал головой, взглянув на двух американцев.

— У нас те, кого они захотят забрать. И мы ничего не сделаем, Саныч, — выдохнул Сагитович.

— Разве? — посмотрел я на Карима, но тот только пожал плечами.

Ливийцы двигались медленно, ровно, глаза прятали за чёрными очками. Наверное, все работники спецслужб всего мира ведут себя одинаково — оценивающе, холодно и безэмоционально.

Впереди группы шагал Мустафа Махмуди, держа руки за спиной. Несколько человек разошлись в разные стороны. Как будто в попытке окружить вертолёт.

— Если отдадим пилотов, мы их больше не увидим. А у американцев наш лётчик, — ответил я, убирая защёлку на двери.

Щелчок раздался эхом в грузовой кабине. Два связанных пилота начали дёргаться, пытаясь освободить руки и ноги. Как будто побег им сейчас поможет.

— Пистолет при тебе? — спросил я.

Карим показал мне американский Кольт, а за спиной послышались шаги Кеши.

— Саныч, я за тебя хоть куда, но мы с двумя пистолетами оборону долго не удержим, — произнёс Кеша.

Я опустил ручку сдвижной двери и сдёрнул её с места. Ещё раз повернулся и посмотрел на свой экипаж. Вид у них и правда был очень боевой.

— Чтобы сейчас не происходило, из вертолёта не выходить. Дверь закрыть, и рядом с иллюминаторами не светиться, — ответил я.

— Командир, как скажешь. Только… ты уверен, что мы не зря сейчас вступаем в международный скандал? Наш лётчик живой? — спросил Карим.

— Сагитович, я и за мёртвого готов авианосец потопить. А уж поскандалить — это «за здрасти», — ответил я и отодвинул полностью дверь.

Жар сразу ударил в лицо. Палящее солнце заставляло воздух буквально дрожать над бетоном. Запах керосина и нагретого железа был повсюду. Я ступил на бетонную поверхность стоянки и сразу же закрыл дверь.

Тут же услышал, как мои ребята закрыли защёлку. Защита, конечно, не самая надёжная, но какая есть. Не думаю, что ливийские «чекисты» будут брать Ми-8 штурмом.

Я повернул голову в направлении самолётной стоянки. Вдалеке был виден силуэт МиГ-29. Его сейчас закатывали в один из ангаров. Можно было кричать и звать на помощь наших техников, но лишней опасности для своих людей я не хотел.

А вот дождаться появления кого-то из командования — более реальный выход из ситуации. На столь открытый конфликт ливийцы не пойдут.

Ливиец Махмуди был в сотне метров от меня. Шёл и широко улыбался, будто готовится встретить старого друга. Я же продолжал слушать дуновение ветра и как остывают двигатели вертолёта. Треск металла отдавался в ушах сильнее, чем любая речь.

Мустафа был уже совсем рядом, когда я посмотрел по сторонам. В данный момент вокруг меня оказалось несколько человек. Все они будто бы держали меня в окружении.

— Александр, я рад вас видеть, — громко поприветствовал меня Махмуди, поправляя солнцезащитные очки.

Он по-прежнему двигался ко мне королевской походкой, размахивая руками словно плетьми.

— Не могу ответить вам тем же, господин Махмуди.

— Ну, не стоит! Вы же наши друзья. Советский Союз сделал многое для Ливии. И ещё сколько сделает…

— Теперь сомневаюсь, — тихо ответил я.

Обступившие вертолёт и меня ливийцы начали сужать кольцо, сделав несколько шагов ко мне. Махмуди очки не снимал, но уже не улыбался. Уголки его рта слегка дёрнулись.

— Майор, то что сегодня произошло, без расследования не останется. Все официальные выводы будут сделаны. Ещё нужно понять, каким образом советские самолёты оказались в зоне действия нашего ПВО. И сбили ли мы его, — развёл руками Мустафа.

— Само собой. Следствие покажет, — кивнул я.

Махмуди улыбнулся и махнул рукой своим коллегам. Трое человек, одетые «с иголочки» двинулись к сдвижной двери.

Я тут же сделал два шага назад и встал вплотную к вертолёту. Кончиками пальцев задел нагревшуюся обшивку фюзеляжа и тут же почувствовал сильное жжение на подушечках.

Ливийцы остановились, не решаясь сделать ещё хоть шаг в моём направлении. Мустафа поджал губу и снял очки.

— Александр, в чём дело? Мы хотим забрать американских преступников, которых вы…

— Выловили из моря. Всё верно, господин Махмуди. Поэтому их допросят представители наших компетентных органов. Эти люди нарушили законы Советского Союза. Судить их будут у нас.

От былых улыбок и спокойствия на лице Махмуди ничего не осталось. Не знаю, насколько важны для Ливии два этих американца, но для вызволения советского лётчика они важны больше.

— Вы идёте против Ливии, господин Александр. У меня приказ доставить этих двоих янки на допрос. И я это сделаю, — сквозь зубы ответил мне Мустафа.

— Как только прибудет представитель советских компетентных органов, с ним данную проблему и обсудите.

Махмуди начал хохотать, посматривая на своих подчинённых.

— И что ты сделаешь, майор? Улетишь? Не успеешь, мы тебя раньше собьём и никто ничего не узнает. Простая авария или катастрофа.

Риск есть. Но я и не собирался пользоваться Ми-8 для побега. Я вообще о побеге не думал. Просто тянул время.

— Но и американцев вы не получите. Я даже не знаю, что больше разозлит Лидера Революции гибель от руки ливийцев ценных пленников или советского экипажа.

Мустафа убрал очки в нагрудный карман и подошёл вплотную. Чтобы разговор никто не услышал.

— Уйди, майор. Это наши пленники.

— Тогда чего ж вы за ними в воду не полезли? У вас своё командование, а у нас — своё. Мне отдали приказ охранять двух американцев. А я приказы привык выполнять. Ещё вопросы есть, господин Махмуди?

Ливиец недовольно цокнул языком, развернулся и пошёл в направлении машины. Остальные так и остались стоять вокруг вертолёта и не сдвинулись с места.

— Командир! — услышал я голос старшего группы техников и повернулся.

Старший лейтенант Свистунов бежал вместе с другими техниками к вертолёту, держа в руках… да всё что угодно держали в руках эти «черти».

У кого-то топор, у кого-то багор, а сам свистунов и вовсе тащил самое «нужное» приспособление на вертолёте.

А ещё за ними следом шёл человек, одетый в лётный комбинезон и пояс АСП-74.

У него были взъерошенные светлые волосы. Но самое интересное — взгляд. Какой-то уж чересчур высокомерный. Словно какой-то барин на холопа смотрит.

— Товарищ командир, наши действия? — подбежал ко мне Свистунов, держа в руке то самое приспособление для гнутья триммера лопасти.

Ливийцы переглянулись и ретировались методом быстрого шага в сторону своих машин. Надо было слышать, что им в этот момент кричал Мустафа Махмуди.

— Ты его зачем припёр? — улыбнулся я, смотря на большую оранжевую скобу в руках у Свистунова.

— Так… это… мы связь проверяли на втором борту. Смотрим, вы сели и выключились. Тут и ливийцы, и солдаты, и МиГ-29 сел. А потом капитан Петров в эфир команду подал.

— Какую?

— Наших бьют.

Я не удержался от смеха. А Свистунов продолжал быть серьёзным.

— Молодец, старлей. С меня «поляна», — поблагодарил я парня и приобнял за плечи.

В этот момент за спиной открылась дверь, и на бетон начали вытаскивать связанных американцев. Вид у них был уставший, потерянный, но не лишённый гордости.

— Мы американские граждане и требуем встречи с послом США в Ливии, — громко заявил один и пленных.

Я смог разобрать его слова, ответив на ломанном английском.

— Да-да. Где ж ты в Ливии посла видел американского?

Второй американец молчал, медленно потирая… глаз. Мне даже приглядываться не пришлось, чтобы увидеть огромный наливающийся синяк. В грузовой кабине я эту «изюминку» у парня не приметил. Такое чувство, что этот пилот встретился с очень тяжёлым предметом.

— Надо же, какой сочный «финиш». Кто его так? — показал Свистунов на синяк американца.

— Вот-вот. Интересно кто? — спросил я, посмотрев на Кешу и Карима.

Естественно, официальная версия была, что он ударился при катапультировании. Но мой товарищ Кеша врать не умеет от слова «совсем».

— Саныч, ну мы его когда вытащили, он быковать начал, кричал. Я ни слова не понял, но мне кажется, что он меня материл. Причём очень грубо.

— Кеша, какие ж ты слова от него слышал? — спросил я.

— Да я не всё расслышал. Шумно было. Но он точно меня материл, когда его Сабитович достал из воды.

— Может он тебя благодарил, Кеш.

— Неа. Точно материл. Он мне так и сказал «Сенскс ю».

Я покачал головой, а остальные ребята засмеялись. Однако, нужно было убирать этих горе-пилотов. Для их временного содержания решили пока что занять ангар.

Ливийцы по-прежнему были рядом и следили за каждым шагом. Пока что просто наблюдали. Пока мы шли в ангар, я смог поговорить с прилетевшим лётчиком МиГ-29К.

— Вы старший здесь? — подошёл он ко мне.

— И вам добрый день! — протянул я ему руку.

— Ах да, привет, — поздоровался он со мной, приглаживая волосы. — Николай Морозов. А вас как зовут?

— Майор Клюковкин. Можно просто Саша.

— Хорошо. Александр, что со вторым лётчиком?

— С твоим напарником? Я видел обломки и как американский Си Кинг приводнился. С большой долей вероятности, он у них?

— Погиб? — остановил меня Николай.

Какой-то он странный. Думал, что спросит нечто обратное.

— Будем верить, что живой. Я бы именно на такой вариант рассчитывал.

Морозов покачал головой и дальше пошёл молча. Будто бы не рад, что у его напарника есть шанс на спасение. Странно себя ведёт этот Коля.

Через минут десять он вновь заговорил и рассказал, как всё было. Морозов и его ведомый выполняли патрулирование. Тут появились американцы. Ливийцы принялись брать на сопровождение цели и взяли всех четверых.

— Вроде оператор с Як-44 сигнал от нас принял и должен был с ливийцами связаться. Но американцы уже начали нас атаковать. Я успел сманеврировать, а вот напарник нет.

— Ну так он прикрыл тебя. Я слышал в эфире доклад от него, что один американец сбит.

— Это ведь не значит, что он сбил, — отмахнулся Морозов.

Нет, он реально странный. Они как будто с напарником были не самые близкие знакомые.

Когда все разместились на ящиках в ангаре, я отвёл американцев подальше и сел рядом с ними в качестве охраны.

— Раздевайтесь. Чувствуйте себя как не дома, — сказал я пилотам и присел на один из ящиков от запасного имущества.

Бежать этим ребятам было некуда, да и незачем. Ливийцы их могут в живых не оставить. Сначала и вовсе будут пытать со страшной силой.

Американцы сбросили с себя снаряжение и сели на две железные кровати, которые мои техники держали в ангаре для себя. Их вещи убрали, чтобы они им… «не мешали».

— Неудобно. Как в тюрьме, — жаловался один из пилотов.

Слова я разбирал с трудом, но общий настрой двух американцев был мне понятен. Ощущение, что это они нам оказывают услугу.

— Зачем ты нас вытащил? — заговорил американец со мной на ломанном русском, которого Кеша удостоил удара в глаз.

— Не оставлять же вас там. К тому же меня отправили за моим лётчиком. И немного не туда.

К нам подошёл Свистунов и протянул две открытые консервы с тушёным мясом нашим «гостям». Американцы брать побоялись данный деликатес.

— Это очень вкусно. Ну… ням-ням, кусь-кусь… — пытался старлей на пальцах объяснить американцам, что консервы вкусные.

— Не утруждайся. Этот с фингалом нас понимает, — прервал Свистунова.

Старший лейтенант ушёл, оставив нас втроём. Американцы смотрели несколько минут на консервы, не решаясь съесть хоть одну ложку. И это после того, как мои парни подогрели им мясо в консервах.

Распробовав еду, американцам она пришлась по вкусу. Уплетали за обе щёки.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем они закончили трапезу. Слов благодарности я не ждал.

— Хочешь поговорить? — спросил у меня второй американец, «отсвечивая» большим фингалом.

— Не горю особым желанием.

— А я кое-что хотел бы тебе сказать, мистер Клюковкин, — произнёс американец мою фамилию.

Глава 24

В ангаре было достаточно душно. На лице «русскоязычного» американского пилота видны капли пота. Его коллега и вовсе стянул с себя верхнюю часть комбинезона и остался в белой майке.

Странно было услышать свою фамилию из уст сидящего пилота. Более удивительно, чем его знание русского языка.

— Вечер перестаёт быть томным, — ответил я американцу, который только что назвал мою фамилию.

Отпираться и говорить, что американец ошибся, я не собирался. Поскольку сам факт этой информации уже наводит меня на интересные мысли.

— Да. Вижу, что вы удивлены, — ехидно улыбнулся американец.

— Ещё бы. Я вот не могу назвать вашу фамилию. Откуда вы меня знаете?

Его коллега смотрел на всё происходящее потерянным взглядом. То ли не отошёл от катапультирования, то ли не принял факта плена.

— Что ты делаешь? — обратился он к моему собеседнику.

— Не переживай, Ганс. Мы нужны русским. Если бы это было не так, я и ты уже бы висели вниз головой в тюрьме у ливийцев, — ответил ему коллега.

Ганс выругался и отсел чуть дальше. Он лёг на скрипучую кровать и уставился в высоченный потолок ангара.

— Мой друг Этлифсен пока не осознаёт всю широту русской души. У нас бы так не относились к пленным.

— Возможно, — ответил я.

— Вполне вероятно, что сейчас вашего пилота приведут в порядок. А затем закроют в душной комнате и начнут давить психологически. Громкая музыка, яркий свет, лишение сна и воды. А мы будем с Гансом есть ваши консервы и ждать обмена, — посмеялся американец, откусывая хлеб.

— Ты мой вопрос слышал. Отвечай, откуда знаешь мою фамилию? — ещё раз задал я вопрос.

Американец прожевал кусок хлеба и отряхнул руки от крошек.

— Я Митч Фостер. Майор ВМС США. Естественно, в отставке. Ты весьма известный персонаж в Сирии. К тому же я был знаком с Эндрю Евичем. В Сирии мы работали вместе, и там он поведал о тебе. Ты, можно сказать, его уничтожил.

Если Фостер знал Евича, то он вполне вероятно работает на Блэк Рок. Тогда вопрос, как этот «майор на дембеле» меня узнал.

— Евич — продажная тварь. Заплати ему больше в любой другой стране, он бы и вас предал.

Митч посмеялся, будто услышал какую-то глупость от меня.

— Алекс, ты рассуждаешь как истинный патриот своей России. Но ты же ведь совсем другой для себя хотел жизни. Как насчёт…

Я не стал ждать, когда Фостер начнёт говорить о вкусной пище, изумрудных лужайках около дома и хороших машинах.

— Как насчёт того, чтобы закрыть тему как у вас всё хорошо. Мне это неинтересно. Если ты исполняешь долг и соблюдаешь кодекс чести исключительно из-за денег, ты уже не воин.

Митч цокнул и отклонился назад, упираясь в стену.

— Вот поэтому мы вас и победим, Алекс. Вы идеалисты, моралисты и люди чести. А мы умеем считать и делать деньги.

Я встал со своего места, чтобы размять ноги.

— Задолбётесь побеждать. Денег не хватит у вас, — ответил я, подёргав ногами.

— А мы ещё напечатаем, — улыбнулся Фостер.

— Только и умеете, что печатать. Ладно, «Митяй», мы с тобой вроде всё обсудили. Только не говори, что ты меня узнал, основываясь на критических высказываниях Евича.

Митч покачал головой, громко выдохнув.

— Всё верно. Я видел твоё фото, досье и даже послужной список. Четыре ордена Красной Звезды — серьёзное достижение, — ответил Фостер.

— И откуда такие у тебя познания? Неужели, простой советский лётчик так знаменит на Западе.

— А кто тебе сказал, что ты «простой»? Поверь, за смерть простых людей не дают столько денег, сколько за тебя. Тебе нужно ходить и оглядываться. А ещё молиться, чтобы тебя не нашли здесь, в Ливии. За такие деньги многие бы и маму продали.

Похоже, что история с убийствами, начавшаяся в Сирии, так и продолжает за мной тянуться. Можно бы было сказать, что Митч Фостер несёт чушь. Но уж очень всё похоже на правду.

— И ты не скажешь, кто именно и почему, — сказал я, на что Фостер только ехидно улыбнулся.

— Я и сам этого не знаю, — посмеялся Митч и улёгся на кровать.

Как говорится, вот и поговорили. Ясно, что ничего не ясно.

Зато есть в этом мире кто-то, кто очень хочет моей смерти. А ещё этот «кто-то» и есть, судя по всему, заказчик или организатор гибели нескольких человек, которые были со мной связаны. И он, видимо, весьма серьёзный парень.

В этот момент к нам подошёл Иннокентий. При одном его появлении Митч Фостер почувствовал себя неуютно.

— Чего он задёргался? — спросил Кеша, показывая на американца, который завертелся на кровати, прикрывая глаз.

— Он очень «рад» тебя видеть. Даже не может на одном месте лежать. А ты чего не с остальными?

— Да там ничего интересного. Этот лётчик с «Леонида Брежнева» несёт всякую… ну что обычно несут балаболы. Надоело слушать. Я вон лучше с американцами поговорю. Они помолчаливее будут, — ответил Кеша и подошёл к Фостеру.

Американец слегка дёрнулся, когда Иннокентий его похлопал по плечу.

— Ты… того… не серчай. Как тебя там… Бэмби, — попытался извиниться Кеша.

Я не удержался и рассмеялся. Ассоциативное мышление у Иннокентия на высочайшем уровне. Митч просто обалдел, когда его сравнили с… оленем?

— Ты зачем его так назвал? — с трудом сказал я, пытаясь не смеяться.

— Да я из американского только мультик «Бэмби» смотрел. С Ленкой в кино ходил. Она говорит, что будущим детям надо прививать добрые мультики.

— То есть, мультфильм, где охотник убивает мать маленького оленёнка по-твоему добрый? — удивился я.

— Нет, конечно. Я чуть не расплакался когда… ой, всё, Саныч. Не напоминай, — махнул рукой Иннокентий, подошёл ко мне и сел рядом.

Фостер смотрел на нас обалдевшими глазами. Представляю, какие у него мыслительные процессы в голове сейчас.

— Ну, вы даёте, славяне, — покачал он головой и повернулся на другой бок.

Везти американцев в «шарик» было опасно. Можно навлечь на жилой городок советских специалистов рейд ливийского мухабарата. Подвергать такой опасности наших товарищей, их жён и детей нельзя.

Спустя два часа меня уже начало клонить в сон. К этому моменту уже и американцы уснули, а наш гость Морозов всё продолжал рассказывать о своей работе.

Как оказалось, Николай «в миру» работает испытателем в конструкторском бюро МиГ. И сей факт он не скрывал. Даже очень этим кичился.

Я оставил Иннокентия на охране, а сам пошёл к остальным.

— Чё там у вас, простых военных. Вы задумывались, каково это каждый день поднимать в воздух самолёт, на котором до тебя ещё никто не летал? Вот где нужны титановые… «мешочки». А у вас это так, текучка, — продолжал Николай выпендриваться.

Если честно, ему сейчас хотелось вломить даже больше, чем американцу.

— Тебя, видимо, никогда не сбивали. Поэтому ты такой крутой, — сказал ему Свистунов.

— А чего мне стесняться? Вон, ваш командир, чем знаменит? Он — испытал хоть что-нибудь в своей жизни? Вы ж тут как сыр в масле в Ливии. Войны нет, проблем нет.

В этот момент я подошёл к месту посиделок. Все замолчали, а Морозов повернулся ко мне. Выпячивать свои награды и достижения я не собирался.

— Сан Саныч, а в чём я не прав?

— Во всём. И лучше тебе заткнуться, Коля. То, что вы там карате занимались в ангаре «Леонида Брежнева» тебе не поможет, — ответил я, вспоминая, как слышал рассказ Морозова о буднях на корабле.

Но Морозов оказался настырным. Он встал и подошёл ко мне вплотную. Что он хотел сейчас показать этим, мне было непонятно.

— А если проверим? — злобно зыркнул на меня Николай, выпустив горячий воздух из ноздрей.

Я продолжал смотреть в его глаза, замечая, как на его лице дрожит впалая щека. Причём так явно, что непривычные для его возраста, юношеские прыщи, вот-вот выдавятся сами собой.

— Чего проверять? Крепость твоих яиц или целостность твоей… «фанеры»⁈ — тихо спросил я, сильно ткнув его пальцем в грудь.

Коля в этот момент сделал шаг назад от столь неожиданного воздействия на него. Злобный взгляд сменился некой растерянностью.

Бравый лётчик что-то хотел сказать, но ему этого не дал сделать наш вечерний «гость».

Через дверь в воротах ангара вошёл Андрей Викторович Бурченко. Наконец-то, прибыл, чтобы выполнить свою работу. Он шёл медленно, на ходу расстегивая куртку от лётного песочного комбинезона. Шёл медленно, осматриваясь по сторонам и изучая обстановку. За его спиной шли ещё несколько советских специалистов. Мустафа Махмуди и несколько вооружённых людей. Это были ливийские солдаты и советские морские пехотинцы в тропическом камуфляже.

— Александр, где американцы? Я их забираю, — произнёс Бурченко.

Я посмотрел на Андрея Викторовича и перевёл взгляд на Махмуди. Ливиец прицокнул и отвернулся от меня, отойдя в сторону.

— Да-да, я забираю их, Саша. Нам предстоит много работы, так что не хочу терять время. Чем быстрее мы договоримся с американцами по обмену, тем быстрее наш лётчик попадёт домой, — сказал Андрей Викторович.

— Он жив? — спросил я.

— Да. Его подобрали американцы. К сожалению, вас направили несколько в другой район приводнения, Саша. Вашей вины в этом нет. Зато благодаря вам мы сможем вытащить нашего парня, — улыбнулся Бурченко.

— Ага. Звучит многообещающе, — недовольно сказал Николай.

Видимо, у Морозова к Андрею Викторовичу есть большая неприязнь.

Я показал Бурченко, где отдыхают американцы. Андрей Викторович тут же отправил своих коллег за ними.

— Морозов, у тебя и на суше рот не затыкается? — спросил Бурченко, подойдя ближе к Николаю.

— Я мало говорил, — обиженно произнёс Коля.

Бурченко посмотрел на меня. Он будто ждал, когда я опровергну слова Николая.

— Судя по всему, с нами он разговорчив не больше, чем обычно, — ответил я.

— Это в его стиле. Кстати, вам бы, Николай, надо быть более общительным с Александром. Вы, в какой-то степени, коллеги по исследовательской работе, — улыбнулся Бурченко.

Морозов фыркнул и ушёл в сторону.

— И что же он исследовал! — бросил Морозов и начал уходить к выходу из ангара.

— Я вас не отпускал, Николай, — произнёс Бурченко.

Морозов прицокнул и повернулся. Вся эта сцена разыгрывалась на глазах моих подчинённых. Тех самых техников, которые на жаре и в холоде, при сильном ветре и под проливным дождём, днём и ночью готовят наши машины к вылету.

— Значит, наговорил много, верно? — спросил у меня Бурченко.

— Ну, на выговор с занесением в грудную клетку наработал, — улыбнулся я.

Морозов у этот момент потёр место на груди, куда я его тыкнул.

— Вы, Морозов, даже себе представить не можете, кто перед вами. Я удивлён, что Александр вам подзатыльник не отвесил, — произнёс Бурченко.

— Эм… а должен был? — спросил Морозов.

Теперь он уже сам растерялся. Николай посмотрел на техников и Бурченко, а потом перевёл взгляд на меня.

— Я вам, Морозов, по дороге в «шарик» расскажу. Спать будете отдельно от ребят. А то вас за ваши слова могут и… в общем, вас есть за что побить, — сказал Андрей Викторович.

— Возможно, я… несколько погорячился…

— Иди уже. Мы всё поняли, — перебил я Николая.

Морозов не стал долго ждать и направился на улицу, а за спиной послышались шаркающие шаги американцев.

Их никто не тянул волоком, никто им не завязывал глаза, и уж точно они не выглядели пленниками. Скорее, задержанными по подозрению в мелком хулиганстве.

Пройдя мимо меня, Митч Фостер остановился. Он повернулся ко мне, и так же как и несколько часов назад, ехидно улыбнулся.

— Не знаю, что с тобой будет, но я бы дал за тебя больше. Ходи и оглядывайся, Алекс, — произнёс Митч и пошёл дальше на улицу.

В очередной раз какие-то непонятки. Бурченко поблагодарил всех за работу, а меня отвёл в сторону.

— Вы читали телеграмму об отправке всей группы домой? Помните, что там было сказано? — спросил у меня Андрей Викторович.

Бурченко говорил о документе, который вчера вечером показал нам подполковник Матюшин. Там было сказано, что возвращаются все в Союз. Дата убытия была указана 14 марта 1985 года. А вот про меня там было сказано нечто иное.

— Конечно. Там было написано, что всех домой, а я в Сирию.

— Вот вам новая телеграмма. Дополнение и уточнение. В Сирийской Арабской республике официально объявили о примирении враждующих сторон. Два смешанных авиационных полка в Хмеймиме и Эс-Сувейде остаются на своих местах. Как и пункт материально-технического обеспечения в Тартусе и два зенитно-ракетных полка. Наш контингент в Сирии более расширяться не будет.

Я взял листок из рук Бурченко. Те же самые высокие начальники отписали откомандировать меня обратно в 969-й инструкторско-исследовательский вертолётный полк в Торске.

— Для вас война окончена, Саша.

Март, 1985 года. Торск, Калининская область.

Турникет на КПП скрипнул, когда я протиснулся с парашютной сумкой в направлении выхода в город.

— Ничего не поменялось, — проворчал Кеша, следовавший за мной.

Он возмущался весь полёт из Триполи до Чкаловской. Ворчал, когда нам пришлось несколько часов прождать вертолёт из Торска. Продолжал он ругаться и сейчас, когда мы уже практически вышли с территории части.

— Что не так, дружище? — улыбнулся я, когда Иннокентий с трудом прошёл через «вертушку».

— Уезжали, скрипела. Приехали, скрипит. Её в ТЭЧи специально такую сделали? — задался вопросом Иннокентий.

— Тебе вечно всё не нравится. Расслабься.

Дежурный по КПП отдал мне воинское приветствие, вытянувшись в струнку.

— Товарищ майор, с возвращением! Сразу видно, где были, — улыбнулся прапорщик, которому я пожал руку.

— Все там будем, — ответил я и прошёл к выходу в город.

Рядом со ступеньками стоял рядовой, который занимался уборкой. Вытянувшись передо мной, парнишка выпустил из рук лопату, которая вот-вот должна была упасть мне на ноги.

— Опа! Не роняй. Вольно, — успел я поймать шанцевый инструмент за черенок и торжественно вручил солдату.

— Сп… спасибо, товарищ майор! Мы рады, что вы дома, — улыбнулся боец, не убирая правую руку от виска.

— А я то как рад. Эх, красота!

Действительно, Торск — совсем не Ливия и Сирия. Тут своя особая атмосфера и запах.

У каждой земли свой запах, и у каждой весны — свой голос. В Сирии весна — это ветер, пыль и духота, которые лишь усиливали сухость в горле. А здесь, в Торске, март встречал нас с Кешей мокрой землёй и суматошным щебетом Воробьёв, бросившихся на крошки хлеба рядом с автобусной остановкой.

Вокруг уже нет белых сугробов. Снег уже не белый, а серо‑жёлтый, с коркой льда по краям. Я сделал несколько шагов к остановке и ощутил, как под ногами весело шуршала талая крошка. В трещинах асфальта булькала талая вода. Здесь, фактически за городом, сосны тянулись к небу.

— Как всегда, Саныч. Весна настала, мокро везде стало. Куры навоз…

— Ну ладно тебе. Хорош ворчать, — перебил я Кешу, положив сумку и завёрнутые в газету цветы на скамейку автобусной остановки.

— Да я бы… с радостью, — выдохнул Иннокентий, укладывая рюкзак рядом с моей сумкой. — Ну не люблю я слякоть. В Торске хорошо летом.

— Летом везде хорошо, Кеш. Я согласен, что ничего не изменилось: облупленная штукатурка, скрипящая «вертушка», сырость и промозглый ветер. Но для меня — это центр мира, — ответил я Петрову, поправляя воротник ДСки.

В ожидании автобуса мы с Кешей «нарвались» на патруль. С нашим внешним видом можно было и получить замечание, которое бы вылилось в занятия в комендатуре.

— Сан Саныч и Кеша — вы как всегда в лётной форме и из командировки, — подошёл к нам начальник патруля и тепло поприветствовал.

— Ну а что делать. Сейчас у всех так, — улыбнулся я.

Мы перекинулись ещё парой фраз и начальник патруля с патрульными ушёл дальше на маршрут.

Тут из-за поворота показался ЛиАЗ-677. Один из городских автобусов, которые курсировали по всему Торску. Автобус медленно подъехал к остановке, скрипнув тормозами.

Двери открылись, и я увидел её.

Антонина выскочила из салона, спрыгнув в снежную кашу на тротуаре. Она увидела меня, и не на секунду не задержалась на месте. В её глазах была и радость, и смущение, и что‑то такое, что не выразить словами.

Я её поцеловал, ощущая всю теплоту прикосновения к нежным губам, которые она успела покрыть «гигиеничкой».

— Как же долго ты ехал домой, — прошептала Тося, смотря мне в глаза и поглаживая слегка небритую щеку.

— Один день, — ответил я.

— Как же это… долго, — улыбнулась Тоня и ещё раз меня поцеловала.

Смотрел на неё и думал: вот он мой настоящий рубеж.

Не пустыня и не песок. А этот город, этот март и эта девушка.

Глава 25

Мягкая постель казалась мне слишком приятной. Ощущение, что я куда-то проваливаюсь и выбраться уже не получится.

Непривычно было осознавать и домашнюю романтическую атмосферу в моей служебной квартире. Совсем недавно, я просыпался в тесной комнате, где со мной ещё пара десятков мужиков. Скрип металлических кроватей и остаточный запах керосина от комбинезонов из памяти выветривался с трудом.

Теперь же я лежал рядом с самой прекрасной женщиной на свете. В комнате витал аромат духов с рынка в Дамаске, колбасы и недопитого «Советского».

Атмосферу сонного утра дополнял невыключенный с вечера телевизор. Ящик с надписью «Рубин» уже показывал утреннюю передачу на Второй программе.

— В эфире передача «Наш сад». Я её постоянный ведущий Борис Попов, — вещал с экрана мужик, стоя в меховой шапке рядом с деревом в заснеженном лесу.

Ночью уснуть не получилось. Фактически, мне было некогда этим заниматься, о чём говорит разбросанная по полу одежда и тихое, тёплое дыхание Антонины. Я поймал себя на мысли, что мне совсем не хочется вставать с кровати. А ещё убирать руку с нежной округлой ягодицы.

— Саша, ты не спишь? — пробормотала Тоня.

— Нет.

— Почему? Кошмары приснились?

— Вовсе нет. Вот думаю заняться садоводством. Не смог пропустить утреннюю передачу, — ответил я, не отвлекаясь от просмотра программы «Наш сад».

Ведущий как раз показывал тонкости выращивания тепличных овощей.

— Шутник. Такие передачи надо на пенсии смотреть. Я тебе вот что сказать хотела… ох! — устало выдохнула Тося, повернувшись ко мне лицом.

Я повернулся к Антонине, посмотрев в её голубые глаза.

— Почему так вздыхаешь?

— У меня гудят ноги после нашего совместного принятия душа, — улыбнулась Тося, поправляя прядь светлых волос.

— Не может этого быть, — ответил я, растягивая слова.

— Может. И вообще, что бы ты там ни говорил, а стоя заниматься «этим» всё-таки утомительно.

— Зато какое послевкусие, — закатил я глаза и поцеловал Тоню.

Через пару минут я встал и направился в ванную, чтобы привести себя в порядок. Антонина ещё продолжала дремать, когда я стоял под тонкими струями душа. Воспоминания о бессонной ночи путались с картинками пустыни и Средиземного моря. А ещё кольнуло в том самом месте, где у меня остались небольшие шрамы от ожогов, полученных в Афганистане. Только через несколько секунд калейдоскоп кадров боевых вылетов сменился интерьером ванной комнаты.

Одев домашнее трико, я вошёл на кухню, чтобы приготовить себе перекусить. Из комнаты быстро убрал остатки вчерашнего романтического ужина и занялся приготовлением чая и кофе.

— Состоялась беседа с вице-президентом США Джорджем Бушем. Во время беседы были затронуты вопросы, связанные с начавшимися в Женеве переговорами по ядерному оружию, — вещал диктор «Маяка».

Пока я ходил по кухне, несколько раз мне на глаза попался номер правды от 12 марта этого года. На первой полосе новость об избрании генеральным секретарём ЦК КПСС Михаила Горбачёва. Здесь же его фотография, на которой не разглядеть его «фирменного» родимого пятна на голове.

Есть ощущение чего-то недоброго от подобного развития событий. Почему-то мне казалось, что если уж меняется в этом мире многое, то и руководители партии должны быть другими. Но нет. Тут всё стабильно.

Кофе в турке быстро сварился, и я налил его в кружку. В холодильнике было и кое-что сладкое. То, что можно было подать завтраком в постель Антонине.

Одна проблема — нет столика для подачи. Пришлось воспользоваться подносом с цветочным узором, который Тоня привезла от родителей. Как и огромное количество одежды, которая заняла половину югославского шкафа.

А ещё я не сразу нашёл глазами свой пылесос «Чайка» и утюг «Невский». Чувствую, что постепенно идёт освоение моей холостяцкой квартиры.

— Саша, почему пахнет… да ты ж мой герой, — расцвела Тося, когда увидела, как я несу поднос к кровати.

Про себя я тоже не забыл и сделал несколько бутербродов из «Финского» сервелата с Бородинским хлебом.

— Приятного аппетита, — сказал я, присаживаясь рядом.

Взяв свою кружку с чаем, я отпил горячего напитка и наблюдал за изящным поеданием куска торта «Сказка» моей девушкой.

— Ты чего так смотришь? — посмеялась Тося.

— Просто с подобным аппетитом, как у тебя, надо было ещё и макароны сварить с сосисками.

Пока мы завтракали, я слушал от Тони последние новости в Торске. Она давно оформилась в нашем полку. Уже проводит предполётные медицинские осмотры.

— Люди все хорошие, приятные, вежливые. Медведев самый лучший, но постарел командир.

— Плохо выглядит? — спросил я.

— По-разному. А вообще, когда ребята приходят к начмеду оформляться на медкомиссию в Афганистан, мне прям каждого хочется остановить. Вроде бы там всё более-менее спокойно, но это так только в сводках.

Рассказала Тося и о похоронах Тобольского. На вдову Олега, по её словам, было тяжело смотреть.

— Вручили ей звезду Героя. Но… разве мужа это вернёт? — задалась Тоня извечным вопросом.

Грустный разговор перевели в более весёлую тему. Антонина, пока нас не было, помогала супруге Кеши с детьми. Одной Лене было тяжело с двумя малышами. «Вызвали» и маму Иннокентия, и маму Лены. Даже маму Тоси Серафиму Григорьевну призвали на помощь. Они с тёщей Кеши родственники. В общем, у детей няньки были распределены согласно графику.

Выходные мы провели «на расслабоне». Никакой работы, войны и житейских проблем. Днём — прогулки, а вечером и ночью — кровать. Мне стало казаться, что я просто не могу «надышаться» Антониной.

Но кроме неё у меня был ещё и служебный долг. А он предполагал, как минимум, появление в части с полным докладом о командировке полковнику Тяпкину — командиру 969-го инструкторско-исследовательского вертолётного полка.

После утреннего построения в понедельник, я поспешил в кабинет Андрея Фридриховича.

— Товарищ полковник, разрешите войти? — приоткрыл я дверь и получил утвердительный ответ от Тяпкина.

Командир полка сидел за рабочим столом, просматривая рабочую тетрадь и попивая чай из большой кружки с изображением шахматных фигур.

В интерьере кабинета поменялась лишь одна деталь — портрет Черненко был заменён на Горбачёва. Очень даже быстро, хотя Михаил Сергеевич выбран генсеком всего несколько дней назад.

— Саша, проходи, — махнул мне Тяпкин и встал со своего места.

Я подошёл к его столу и выпрямился.

— Товарищ полковник, майор Клюковкин с группой офицеров полка прибыл из служебной командировки, — доложил я.

— Молодцы. Садись, — крепко пожал мне руку командир, указывая на стул.

— Спасибо.

Тяпкин предложил чай, от которого я в столь зябкую погоду не мог отказаться. Тем более что у командира он был с мятой.

Андрей Фридрихович расспросил о командировке. Особо его интересовали события в Пальмире и обстановка в Сирии. В течение нескольких минут я всё рассказал, и мы перешли к обсуждению внутренних вопросов.

— Сан Саныч, как ты понимаешь, в стране изменения. Новый генеральный секретарь, — кивнул Тяпкин на фото Горбачёва на стене.

— Такие новости мимо не проходят.

— Вот-вот, — сказал Тяпкин, встал со своего места и пошёл по кабинету.

Андрей Фридрихович молчал, но вид у него был задумчивый. Как будто командир полка чувствует приближение чего-то… непонятного. Но я с трудом верю, что такое чувство могло быть у советских людей всего через несколько дней после прихода к власти Горбачёва.

— У командира не всё в порядке со здоровьем. Сильно сдал в последнее время. Да и с Главкомата достали его. Лезут в работу, — сказал Тяпкин, пройдя по кругу и остановившись напротив телевизора.

Ведущий программы рассказывал об одном из «основополагающих» праздников — Дне Парижской Коммуны.

— Что думаешь, Саш? — спросил командир полка, приглушив звук на телевизоре.

Полковник Медведев, как говорится, настоящий мужик. Хотелось бы к нему зайти и самому спросить о его здоровье. Не верилось мне, что он «сдаёт».

— Командир, на пенсию пойдёт? — спросил я.

— Да. Должность заместителя начальника управления армейской авиации ему уже не светит. Там начинают ставить своих людей. Поэтому он мне сам предложил, чтобы я занял его место во главе Центра.

Отличная рокировка! Главное, что командовать Центром будет свой человек. Тот, кто знает всю местную «кухню».

— Пока не поздравляю, но я рад за вас, Андрей Фридрихович.

Тяпкин улыбнулся и вновь занял своё место. В этот момент у него зазвонил телефон.

— Тяпкин. Да. У меня сидит. Понял, к 11:00, — ответил на звонок командир полка и повесил трубку.

— Меня уже ищут? — спросил я.

Тяпкин улыбнулся, расслабляя галстук на рубашке.

— А как же! Ты из командировки приехал и целых два с половиной дня не был в части. Все уже волнуются.

— Значит, предыдущие несколько месяцев никто не переживал, а тут к командиру полка зашёл и уже ищут.

— Ну ладно. Это замполит Центра звонил. Сказал, что на вас прибывших, пришли награды. В 11.00 вручение.

Интересное кино! Наверняка это награждение за Пальмиру. Я ещё в Тифоре писал на подчинённых представления и передавал их в Дамаск заместителем командира корпуса полковником Каргиным.

Похоже, что Виктор Викторович перед гибелью документы успел передать, раз они уже получили одобрение. А может и генерал Чагаев ещё помог.

Вот только на себя я ничего не мог написать.

— Но для тебя это ещё не всё. Ты готов к повышению? — спросил Тяпкин.

Я догадывался, что после гибели Тобольского меня могут назначить на место командира эскадрильи. Жаль, что данное продвижение по службе у меня будет вынужденное.

— Я готов.

Тяпкин улыбнулся, поднялся с места и протянул руку.

— Тогда, поздравляю Саша. Сейчас твои навыки нужны именно на этом поприще. Пора новую поросль молодых лётчиков готовить. Передавать, так сказать, весь свой опыт и знания.

— Спасибо, товарищ полковник, — пожал я руку Андрею Фридриховичу.

— Сколько тебе нужно времени? — уточнил Тяпкин.

— Думаю, что до конца недели я уточню всю обстановку, переговорю с замами и командирами звеньев и могу…

— Стоп! Тебе это не нужно, Саш, — перебил меня командир полка.

— Не совсем понимаю, Андрей Фридрихович.

Тяпкин улыбнулся и допил чай из кружки.

— Опыт можно передавать не только в качестве командира подразделения. Поэтому тебе предлагают занять должность преподавателя одного из циклов в Центре. Если быть точным…

Командир порылся в бумагах и нашёл какую-то телеграмму.

— Итак, предлагаю майора Клюковкина на должность преподавателя — старшего лётчика — инструктора цикла боевой подготовки по переучиванию лётного состава армейской авиации 433-го Центра боевого применения армейской авиации… пока прочитал должность, устал, — посмеялся Тяпкин.

Совсем неожиданно. Несколько лет назад я себя выше чем замкомэска и не представлял. А уж быть преподавателем тем более. Однако, это шаг вперёд. Плюс в том, что я по-прежнему смогу летать.

— Что скажешь, Саш?

— Мягко выражаясь, грубо говоря — неожиданно. Эскадрилья, получается, остаётся без командира и зама.

— Это не проблема. Есть кандидаты тебе на замену. Как раз всё им расскажешь и отправишься в соседнее здание.

Долго я не думал. Такие должности слишком часто не предлагают.

— Я согласен, товарищ полковник.

Немного осознав очередное назначение в моей военной карьере, я ушёл к себе в кабинет. Пока следовал по коридорам штаба полка, пытался сложить мысли в кучу.

— Преподаватель! Ну надо же, — улыбался я, подойдя к своему кабинету.

После общения с командирами звеньев, замполитом и начальником штаба я отправился вместе с прибывшей бригадой в штаб Центра. Если назначение будет оформлено, в это здание я буду ходить гораздо чаще.

Торжественное вручение наград должно было состояться на плацу, но проливной дождь внёс свои коррективы. Решено было вручать в актовом зале.

Войдя в штаб, я отправил ребят занимать места, а сам вновь остановил свой взгляд на фотографиях в вестибюле.

— Саныч, осталось 15 минут, — шепнул мне Кеша.

— Я успею.

Петров тоже бросил взгляд на фотографии и ушёл в зал. Я же продолжал вглядываться в лица ребят, которые погибли, исполняя свой долг. К сожалению, вновь Сирия принесла в Торск ещё одного погибшего.

С чёрно-белой фотографии на меня смотрел Олег Тобольский. В подписи к фотографии было сказано, что он удостоен звания Героя Союза посмертно. Получается, раз я ухожу в преподаватели, он так и остался моим комэской.

— Клюковкин, — услышал я хриплый голос слева от себя.

Повернув голову, увидел стоящего в повседневной форме полковника Медведева. Геннадий Павлович смотрел на меня всё тем же острым взглядом. Он всё ещё пытался держать осанку и сохранять уверенную походку, но ему было уже тяжело это делать. Как и сказал Тяпкин, командир сильно сдал.

Однако его зелёно-карие глаза продолжали излучать доброту и спокойствие.

— Здравия желаю, товарищ командир! — вытянулся я перед начальником Центра.

— Да уж здоровее видел. Как делишки? — пожал Геннадий Павлович мне руку.

— Всё хорошо. А у вас?

Медведев улыбнулся и взъерошил мне волосы.

— Ты всё такой же, Сашка. Ничего не стесняешься. У меня всё терпимо. Чуть заболел, но мы ещё с тобой на пилотаж слетаем. Ты в курсе, чем я тебя сейчас награждать буду?

— Наверное, орденом, — предположил я.

— И не знаешь каким? Ну тогда пускай это будет тебе сюрприз, — ответил начальник Центра и отправил меня в актовый зал.

Через пару минут я вошёл в зал. Здесь уже негромко гудели голоса офицеров, прапорщиков и сержантов. Гражданский персонал тоже здесь. Кто‑то, как и я, прибыл перед самым началом и стучал каблуками, пробираясь по рядам. Запах старого дерева и свежей краски смешивался с табачным дымом от тех, кто успел покурить в курилке.

На одном из рядов я заметил Антонину в военной форме с сержантскими погонами на плечах. Она мне широко улыбнулась и помахала. Чего нам теперь стесняться близких отношений.

В любой другой ситуации я бы сел с ней, но сейчас должен сидеть ближе к сцене. И, похоже, именно там, куда мне сейчас показывает начальник политотдела Центра.

— Сан Саныч, ты должен ближе всех сидеть. Ты в курсе, чем тебя наградят? — спросил у меня замполит Центра.

— Понятия не имею.

— Такого быть не может. Все знают, а ты не знаешь, — проворчал замполит.

— Вот такой я уникальный, товарищ полковник.

— Садись с Петровым и гадай дальше. Недолго осталось.

Да я и не собирался гадать. Наверняка будет ещё один орден Красной Звезды. Пятый по счёту!

— Саныч, а мне опять орден Красного Знамени сейчас дадут. Ты на меня представление писал? — спросил Кеша, когда я сел рядом с ним.

— Я. Только вот о своей награде мне ничего не известно.

— Сейчас узнаешь. Мне кажется, твой случай — уникальный. Тебя государственной наградой наградят, а какой — не довели.

— Может грамоту дадут? Тоже престижно, — предположил я.

На сцене поставили длинный стол с тёмно‑зелёным сукном. Начальник отдела кадров под пристальным взором начальника штаба, аккуратно раскладывал коробочки с наградами.

Стоящая на сцене знамённая группа, транспарант на всю стену «Всё выше, и выше, и выше!», а также зудящий звук из колонок — всё делало момент одновременно торжественным и привычным. Таких собраний я видел десятки, но сейчас внутри всё отзывалось иначе.

— Ну вот и момент истины. Держать осанку, держать осанку… — говорил Кеша, потирая взмокшими ладонями коленки.

Пока все рассаживались, взгляд мой невольно вновь упал на коробочки на столе. Каждая из наград — это память о небе, о боевых вылетах, о друзьях, которых больше нет. Получить одну из таких — почётно, а носить — большая честь.

— Товарищи офицеры! — скомандовал начальник штаба Центра, когда полковник Медведев вошёл в зал.

Несмотря на ослабевшую походку, он шёл твёрдо, с тем самым укоренившимся в нём достоинством, которое всегда вселяло уверенность. Зал поднялся и стих.

— Товарищи офицеры, добрый всем день! — произнёс Геннадий Павлович, и все сели на места.

Глава 26

В зале все быстро сели на свои места. Шептания прекратились, и только тяжёлые шаги полковника Медведева звучали эхом среди этих стен. Начальник Центра сильно закашлял, подходя к трибуне. Как-то уж слишком ему тяжело даётся сегодняшний день. И тем не менее, полковник Медведев продолжал медленно ступать по деревянному помосту.

Кадровик подошёл к нему, чтобы доложить, но Геннадий Павлович для начала пожал ему руку и похлопал по плечу.

— Всё готово? — услышал я вопрос от Медведева.

— Так точно. Фотограф здесь и представитель местной газеты тоже, — указал начальник отдела кадров на людей в гражданском, сидящих на первом ряду.

Геннадий Павлович кивнул и встал за трибуну, придвинув к себе микрофон.

— Я рад вас всех приветствовать. Сегодня очередной торжественный момент для нашего Центра. Мы в очередной раз чествуем наших боевых товарищей, однополчан, коллег, вернувшихся из длительной служебной командировки.

Медведев сделал паузу на аплодисменты. Овации были продолжительными. Фотограф успел даже заснять крупным планом зал и сделать фото Геннадия Павловича.

Как только аплодисменты прекратились, Медведев продолжил.

— С самого начала гражданской войны в Сирии личный состав Центра принимал участие в операциях по уничтожению бандформирований и мятежников. Также оказывал помощь сирийскому народу в отражении внешних угроз на границах с Израилем и Турцией. Боевая обстановка определяла и круг задач, стоявших перед подразделениями армейской авиацией в Сирии. В первую очередь — это поддержка сухопутных подразделений и частей Сирийской Армии, нанесение боевых ударов по скоплениям мятежниками различными средствами поражения. Важным моментом являлось выявление боевиков в гористой местности, обнаружение их баз, дислокации и передвижения, передача этих данных сирийской разведке для принятия конкретных мер.

Зал вновь взорвался аплодисментами, а сам Медведев повернул голову в мою сторону и остановил свой взгляд на мне. Начальник Центра слегка улыбнулся и вновь обратил взор в зал. Аплодисменты прекратились, и он продолжил.

— К сожалению, будут ещё войны. Будет тяжело и больно. Но я уверен, что каждый военнослужащий Центра боевого применения Армейской авиации всегда будет готов выполнить приказ Родины. Так было, есть и так будет всегда! — громко закончил вступительное слово полковник Медведев.

Геннадий Павлович под продолжительные аплодисменты вышел на середину сцены, готовясь к вручению наград. Начальник штаба Центра занял место за трибуной и, дождавшись, когда стихнут аплодисменты, открыл папку с наградным списком. Он поправил очки и громко произнёс:

— Указом Президиума Верховного Совета СССР за успешное выполнение задания по оказанию интернациональной помощи Сирийской Арабской республике и проявленные при этом мужество и героизм наградить майор Клюковкина Александра Александровича орденом Ленина.

На мгновение в зале воцарилась тишина. Можно было расслышать, как последние слова начальника штаба эхом отдаются в этих стенах. Всего секунда, а показалось, что вечность.

Только я поднялся со своего места, взорвался такой гром аплодисментов, которого я в этих стенах не слышал никогда. Люди хлопали так громко, что слегка заложило уши. Музыканты в оркестре в этот момент готовились исполнить торжественную мелодию.

Я встал и пошёл к сцене. Быстро поднялся по ступеням и почувствовал, что шаги мои почему‑то становятся всё тяжелее. Сцена будто удалялась, и только гром аплодисментов поддерживал меня.

Геннадий Павлович уже ждал меня в центре, держа бархатную коробочку с орденом в руках. Он выглядел усталым, но в этот момент его взгляд светился настоящей гордостью.

— Товарищ командир, майор Клюковкин для награждения прибыл, — доложил я, вытягиваясь перед начальником Центра.

Медведев, приняв мой доклад, пожал мне руку, достал из коробки орден и начал цеплять мне его на грудь.

— От имени Родины, я поздравляю тебя, Саша. Это высшая награда нашей страны, — начал он, но голос дрогнул.

Получать эту награду — настоящая честь. Орден Ленина представлял собой портрет Владимира Ильича из платины, помещённый в круг, обрамлённый золотым венком из колосьев пшеницы. Тёмно-серый эмалевый фон вокруг портрета-медальона гладкий и ограничен двумя концентрическими золотыми ободками, между которыми проложена рубиново-красная эмаль. Звезда, серп, молот и знамя на ордене покрыты эмалью и окаймлены по контуру золотыми ободками. На знамени надпись золотыми буквами «Ленин».

Орден при помощи ушка и кольца соединён с пятиугольной колодкой, которая выполнена из ленты с красными и золотистыми полосами.

Пальцы Медведева слегка дрожали, но он смог прикрепить орден на китель.

— Ты заслужил по праву, Сан Саныч, — сказал он вполголоса так, что услышать мог только я.

— Служу Советскому Союзу! — вытянулся я, ощущая, что теперь на груди стало немного тяжелее.

Оркестр начал играть туш, но аплодисменты заглушали звуки торжественной музыки.

Я стоял на сцене, чувствуя тяжесть ордена на груди. Четыре раза мне вручали орден Красной Звезды, дважды орден Красного Знамени, но эта награда — нечто другое.

Фотограф щёлкал камерой, а журналист в блокноте спешил что-то записывать.

— Не забудь сказать потом пару слов для газеты, — наклонился ко мне Медведев и отпустил на место.

Зал оживился. Следующие фамилии вызывали уже привычные аплодисменты. После меня перешли к награждению другими орденами по убыванию их старшинства.

Следом поднимались инженеры и техники, смущённо поправляя каждый свой китель. Каждый из них получил заслуженную медаль. За ними вызвали пару человек из преподавательского состава. Им за плодотворную работу были вручены ордена «Знак Почёта». Фотограф то и дело щёлкал затвором. Зал то стихал, то вновь оживлялся.

Не забыли и про моего друга Иннокентия. Он получил из рук Медведева орден Красного Знамени. Без конфуза, как это часто бывает с Петровым, не обошлось. Выйдя на сцену, Кеша так сильно чихнул, что кадровик выронил из рук коробочку с орденом. Не помню, чтобы такие были случаи.

Как только торжественная часть закончилась, всех попросили остаться на фотографирование. До этого момента я успел пересечься с Тосей.

— Поздравляю! Я так рада за тебя, Саш, — обняла она меня и… поцеловала в щёчку.

— Спасибо, но… я рассчитывал на большую награду, — подмигнул я и шепнул ей на ухо.

— Клюковкин, вечером. Всё вечером.

— Не-а. На обеде зайду, — сказал я и пошёл на сцену для фотографирования.

— Даже не думай… — услышал я за спиной возмущения Антонины, но это меня вряд ли остановит.

Фотограф подгонял нас ближе друг к другу, выстраивал ряд, поправлял, где нужно выровнять китель или просил чуть сдвинуться. Вспышки били в глаза, и я машинально щурился.

Сначала сделали официальную фотографию. Это когда у всех лица каменные и суровые. Настолько, что от такой суровости сама фотография не выдержит и треснет.

— Товарищи, а теперь улыбаемся! Момент торжественный. Ну-ка все сделали сиии… — прижался к камере фотограф.

Тут своё слово сказал и Кеша.

— Сиськи! — громко крикнул он, и тут же все замолчали.

В строю кто-то хлопнул себя по лбу. Пара человек зацокала языками, а в зале несколько человек посмотрели на Кешу с неким пренебрежением.

Медведев, стоящий в центре строя, медленно повернулся в нашу сторону. На его лице ни следа какой бы то ни было улыбки. Наоборот. Видно, как он сжал челюсть.

Я понял, что надо как-то разрядить обстановку.

— Товарищ командир, ну а почему не сиськи⁈ — спросил я.

Геннадий Павлович теперь на меня бросил суровый взгляд. Секундная пауза и… Медведев начал меняться в лице.

— Ну да. Почему и не сиськи, — улыбнулся начальник Центра и повернулся к фотографу.

Он сделал ещё несколько снимков. Затем сфотографировали меня и Кешу отдельно. Потом нас с Петровым вместе с Медведевым. Журналист, который давал команды фотографу, разошёлся не на шутку.

И всё равно я искал глазами Тоню, которая так и не вышла из зала, оставаясь в толпе людей.

Снизу, чуть сбоку от трибуны, я поймал знакомый силуэт. Антонина стояла среди коллег по медицинскому пункту. Строгая, собранная, будто чужая в этом пёстром море суровых мужчин. Лицо её не выражало ничего, кроме ровной, деловой сдержанности.

Вдруг она встречается со мной взглядом. И от былой строгости ничего не остаётся. Лицо озаряет смущённая улыбка. Такая крошечная, почти невидимая. Лишь лёгкое движение губ, едва заметное прищуривание глаз. Улыбка, которую мог уловить только я.

Я улыбнулся в ответ.

Следующая вспышка прогремела в объектив, и реальность снова вернулась.

— Стоп! Снято! — громко сказал фотограф, возвестив об окончании официальной части мероприятия.

Через пару часов я, всё же, зашёл «на обед» в медпункт. Уединившись с Тосей, мы постарались не нарушить тишины, которая царила в коридорах санчасти. Сделать это было сложно, но у нас получилось.

— Не мог до вечера дотерпеть. Вух! — выдыхала из-за ширмы Антонина, успокаивая дыхание.

Я неторопливо застёгивал рубашку, улыбаясь от такого ворчания моей девушки. Пальцы справлялись с пуговицами куда медленнее, чем обычно. Да я и никуда не торопился.

— Дорогая, за орден Ленина и маленький поцелуйчик в щёчку — преступление. Считай, что ты отделалась предупреждением на первый раз, — ответил я.

За широмой тихо шелестела ткань. Антонина поправляла белый халат, ещё более растрёпанный, чем до этого. Она выглядела непривычно уязвимой. Волосы выбились из тугой косы, а щёки были всё ещё розовые.

— В санчасти каждый шаг на виду. Каждое слово. Узнают, что мы здесь… «обедаем», и прикроют нашу «столовую».

Тося вышла из-за ширмы и подошла к запотевшему окну. Она вздохнула, медленно открыла его и подошла ближе ко мне.

— Не прикроют. У нас с тобой всё серьёзно, — ответил я, когда Тоня начала поправлять мне галстук.

— Знаю, Саша. Твоя новая должность, насколько я поняла, уже не предполагает выполнения интернационального долга?

— Скорее нет, чем да. Дома я буду бывать чаще.

Я обнял её и прижал к себе.

— Но если будет приказ, в стороне я не останусь.

Антонина чуть отстранилась, посмотрела прямо в глаза.

— Да. А пока давай просто поживём. Просто и для себя. По-человечески.

Я молча кивнул и поцеловал Тоню. Подойдя к стулу, я снял с него китель, надел и начал застёгивать.

— Ну раз ты не дождался награды и решил её забрать сразу, что тогда вечером? — спросила Тося уже спокойнее, с той своей хитрой полуулыбкой, в которой всегда было больше тепла, чем строгости.

— Вечером повторим, — подтвердил я и вновь поцеловал Тоню. — И ещё тысячу раз после.

Времени с награждения меня орденом Ленина прошло достаточно много. Я уже сделал свои первые шаги в преподавательской деятельности, но и про «поддержку штанов» не забывал.

В своей родной третьей эскадрилье периодически подлётывал и с молодыми лётчиками, когда надо было разгрузить командиров. Кеша к лету уже должен был вступить в должность старшего штурмана эскадрильи, но пока что он догуливал отпуска, посвящая всего себя воспитанию детей.

Очередной день работы преподавателя должен был начаться с утреннего чаепития в преподавательской.

— Всем доброе-доброе! — громко поздоровался я, войдя в кабинет, и пожал каждому из коллег руку.

В углу уже кипел чайник, а рядом с ним выстроилась шеренга кружек с налитым чаем и рафинадом на дне. На большом сейфе стоял компактный телевизор ярко-красного цвета.

«Электроника Ц-401» вполне неплохо показывала как Первую, так и Вторую программу. Сейчас на экране показывали какой-то фильм про моржей, лётчиков и с Куравлёвым в главной роли.

— Саныч, ты чего такой бодрый? Баскетбол вчера не смотрел? — спросил у меня подполковник Фазиев — старший преподаватель нашего Цикла.

Я улыбнулся, вспоминая вчерашний матч по телевизору. Показывали чемпионат Европы по баскетболу, где сборная Союза играла с Югославией. Между прочим, именно этот турнир советская сборная выиграет, а на турнире блистать будет Арвидас Сабонис.

— Смотрел, а что? — спросил я.

— Ну, я думал ты как Петрович. Вон, «болеет», — указал Фазиев на другого подполковника, который с трудом удерживал голову над столом.

Видимо, вчера он болел активнее всех. А потом и отмечал также.

— Отвалите. Вчера свояк приехал. Не до баскетбола и Сабониса было. Вот сегодня родной «Днепр» будет с «Динамо» Тбилиси биться. Тут можно и поболеть… ой, болит! — массировал Петрович виски.

— Да брось! Я вашего Протасова видел в деле. Ни черта забить не может, — высказывал мнение другой преподаватель.

Я улыбнулся, понимая что через несколько месяцев Олег Протасов побьёт рекорд чемпионатов СССР по забитым голам в чемпионате. Он достигнет отметки в 35 мячей.

В этот момент в кабинет вошёл наш начальник полковник Герасимов.

— Всем доброго! Так, Петрович, ты готов сегодня к первому занятию? Группа из Дальневосточного округа приехала на Ми-28 учиться.

Петрович посмотрел на начальника болезненными глазами.

— Я себя плохо чувствую. Наверное магнитная буря, Василь Васильевич, — покачал головой Петрович.

— Ты мне тут не рассказывай. Вчера опять коньяк вином запивал? — спросил Герасимов.

— А я говорю, магнитная буря. Вон, Саня рвётся в бой. Пускай проводит занятие, а я уже… ой, болит! — сощурился Петрович.

Герасимов посмотрел на меня и кивнул.

— Давай, Саныч. У тебя опыта на Ми-28 побольше многих. Только пожёстче там со старшими по званию.

— В каком смысле? — уточнил я.

— Иди в 115-ю аудиторию. Там всё увидишь.

Взяв портфель, план занятия и сам текст лекции по дисциплине, я направился в аудиторию. До сегодняшнего дня я проводил только практические занятия, объясняя некоторые тонкости лётной эксплуатации вертолёта.

Впрочем, так и называлась дисциплина, по которой я сейчас шёл проводить занятие. Спустившись по центральной лестнице, я поздоровался с несколькими товарищами и проследовал дальше по коридору. На секунду бросил взгляд на фотографии отличившихся военнослужащих нашего Центра. Особо посмотрел в глаза тех, кто погиб исполняя долг.

Разумеется, мимо своей фотографии тоже не прошёл. Её поменяли уже в третий раз, поскольку количество наград у меня постоянно увеличивается.

Я подошёл к аудитории и толкнул дверь.

— Товарищи офицеры! — подал команду, стоящий у доски… полковник.

Неожиданно смотреть, когда в помещении после твоего появления встают старшие по воинскому званию.

— Товарищи офицеры, всем добрый день! Прошу садиться, — поздоровался я и направился к столу.

— Сан Саныч, полковник Рыбников, командир полка вот этих архаровцев, — улыбнулся мне полковник, и я подал ему руку.

— Здравия желаю! Я у вас буду заменять некоторые занятия…

— Нет-нет. Я попросил Василия Герасимова, чтобы он нам дал вас на практику и обязательно на пару лекций по Ми-28. Я слышал, что у вас есть огромный опыт боевого применения. И, судя по вашей фотографии в фойе, так оно и есть, — улыбнулся полковник.

Я оглянулся назад и посмотрел на сидящих в аудитории офицеров. Это был практически все лётчики полка. За первыми партами сидели подполковники и майоры, а дальше по убыванию воинских званий.

В конце аудитории тихо гудел кондиционер, давая хоть немного прохлады в столь душном помещении.

— Я всегда открыт к диалогу и общению, товарищ полковник.

— Спасибо. Всё, я на место пошёл, — поблагодарил меня Рыбников и направился за первую парту рядом с окном.

На доске уже висел плакат Ми-28 с описанием конструкции, а на левой от меня стене был огромный стенд с кабиной вертолёта. Я быстро разложил документацию, проверил наличие классного журнала и вышел на середину класса.

— Товарищи офицеры, позвольте представиться. Майор Клюковкин Александр Александрович. Для всех вас, Сан Саныч. Являюсь преподавателем цикла боевой подготовки. Буду у вас вести дисциплину лётная эксплуатация вертолёта.

Все офицеры тут же что-то записали у себя в тетрадях.

— Сан Саныч, а насколько долго вы эксплуатируете Ми-28? — задал мне вопрос полковник Рыбников.

— Налёт на Ми-28 у меня более 400 часов. В Сирии выполнил на данном типе более 200 боевых вылетов. Так что с матчастью знаком не понаслышке.

Рыбников улыбнулся и оглядел своих подчинённых суровым взглядом. Как бы даёт понять, что меня следует послушать.

Но в глазах офицеров я и так вижу желание освоить столь прекрасную машину, которой является Ми-28.

— Приступим к обучению, — произнёс я, взял указку и подошёл к доске.

После насыщенного рабочего дня, мы с Тосей решили найти тихий уголок в парке и отдохнуть. Маленькая скамейка под старым клёном, как будто ждала нас для посиделок. Воздух был тёплым, пахло влажной землёй и листвой.

— Я думала, мы так никогда с тобой уже не посидим, — призналась она негромко.

Я усмехнулся.

— Не дождёшься. Теперь будем чаще гулять.

Тося вздохнула и откинулась на спинку скамейки. В свете заходящего солнца её лицо казалось мягче и спокойнее.

— Помню, как ты всё делал не по уставу, не по правилам… Ты даже жил как будто наперекор. А теперь ты преподаватель, — улыбнулась Тоня и положила мне голову на плечо.

— Значит, что-то я, всё же, делал правильно.

Она засмеялась тихо.

— Хорошо бы вот так было всегда. Как в этом саду, — вздохнула она.

Между нами повисла длинная, почти уютная тишина. Только шелест ветра в листве и редкие шаги где-то далеко на аллее.

И вдруг странное чувство заставило меня напрячься. Такое, словно чей-то чужой взгляд впился прямо в спину. Я резко обернулся — клён, дорожка, пустая аллея. Никого.

«Ходи и оглядывайся» — прозвучало у меня где-то в мыслях.

— Что случилось? — спросила Антонина, настороженно глядя на меня.

— Ничего, — выдавил я и чуть натянуто улыбнулся. — Показалось.

Глава 27

Июнь, 1985 года, офис BlackRock International Security Corporation, Рестон, штат Виргиния, США.

Ричард Кроу стоял у широкого окна на двадцатом этаже офисной башни, глядя на город. Сверху Рестон казался почти игрушечным: прямые, словно прочерченные циркулем, улицы, ухоженные газоны, одинаковые дома с белыми фасадами, парки с обязательными велосипедными дорожками.

Он видел из окна офиса то, что называют американской идиллией. Она именно такая — разложенная по сегментам, удобная как картотека.

— Мистер Кроу, думаю вы понимаете, что нам нужно от вас, — прозвучал за спиной Ричарда голос одного из его гостей.

Английский из уст этого человека звучал грубо и с резким акцентом.

— Порядок мёртвый и неподвижный, — проговорил Ричард, не поворачиваясь к гостям.

Голос Кроу звучал низко, спокойно. Ричард почти никогда не повышал его. Даже когда ситуация вот-вот должна выйти из-под контроля, он сохранял спокойствие.

Очередные клиенты Блэк Рок молча переглядывались между собой, ожидая большего внимания к себе от главы компании.

Сам же Кроу относился к гостям со снисхождением, граничащим с презрением.

Трое представителей африканского континента были теми, кого принято называть полевыми командирами. Никакой строгий костюм, аккуратная причёска и красивые слова не могли изменить сущность этих людей.

Ричард считал, что эти три африканских деятеля — просто очередные самоназванные «борцы за свободу» в далёкой стране, о которой никто из американцев и не услышит никогда.

— Мистер Кроу, вы должны понимать обстановку в Сьерра-Леоне, — обратился один из темнокожих клиентов к Ричарду.

— Должен, мистер Анко. И понимаю, — тихо ответил Кроу, продолжая смотреть на город.

На секунду Ричард встретился со своим отражением в окне.

На него смотрел высокий мужчина, сухой и с большой проседью. Своим стальным взглядом серых глаз он будто высматривал изъян в самом себе.

— Тогда выслушайте. Северная и Восточная провинции страны практически не подконтрольны действующей власти в столице. Она слаба. Армии никакой, а недовольство населения растёт. Переворот в стране может произойти за несколько дней. Это принесёт мир и процветание…

— А вам деньги и власть, — перебил Кроу разговорившегося Анко.

Ричард повернулся к африканцам и направился к своему месту напротив гостей. Он двигался медленно, но каждое движение было подчёркнутым.

Кроу пристально наблюдал за гостями. Всё в его облике выдавало человека, которому абсолютно безразличны слова этих… клиентов. И в это же время он двигал по столу чёрную папку с эмблемой Блэк Рок. Тот самый горный пик, вокруг которого полукругом выстроились звёзды.

На длинном столе перед африканцами лежала другая папка, в которой были первоначальные документы о сделке. Иначе — предложение об оплате со стороны Объединённого Революционного фронта из Сьерра-Леоне. И это предложение не понравилось Ричарду изначально.

— Вы хотите власть, — произнёс Кроу сухо.

Голос звучал без эмоций, с той бескомпромиссной прямотой, которая не оставляла сомнений: глава Блэк Рок говорит не о мечтах, а о конкретном товаре.

Африканец по фамилии Анко молчал, как и его товарищи.

— Моим партнёрам нужны алмазы. И думаю, тогда мы заключим с вами сделку, — произнёс Ричард.

— Мистер Кроу, мы готовы повысить для американских компаний долю до 15% от добычи алмазов на месторождениях в бассейне рек Кого, Кенема…

— 85% от всех месторождений Сьерра-Леоне. Всех полезных ископаемых на следующие 90 лет. Для всех американских компаний.

Трое африканцев в костюмах обменялись быстрыми взглядами. Сидящий от мистера Анко слева был с глубокими шрамами на щеках. Этот человек наверняка прошёл через войны джунглей. Он осторожно наклонился вперёд и скрестил ладони.

— Мистер Кроу, мы благодарим вас за встречу. Мы — Объединённый революционный фронт. Наш лозунг «Сила и богатство для народа». Данная сделка не совсем для нас приемлема. Мы можем обсудить… другие формы сотрудничества.

Кроу медленно поднял взгляд от стола и посмотрел прямо на него. Мгновение — и слова повстанца застряли в горле. В этом холодном взгляде главы Блэк Рок не было ни гнева, ни раздражения — лишь та безжалостная неподвижность, которая страшнее пули.

— 85%, мистер Абу Гану. Иначе можете и дальше продолжать всем рассказывать о ваших лозунгах.

Гану сдался и кивнул. Однако третий член делегации ещё сохранял остатки гордости и попробовал возмутиться.

— Алмазы — это наше будущее, наша самостоятельность…

Кроу прокашлялся и вновь перебил собеседника. Он заговорил медленно, а каждый слог словно врезался в воздух.

— Ваше будущее стоит на крови мальчишек, которых вы бросали и бросаете под пули с автоматами старше их самих. Ваше будущее — это выжженные деревни, женщины, которых вы называли «данью», и костры на площадях. Не учите меня, что такое ваше будущее.

Ричард плавно встал из-за стола, толкнул к африканцам чёрную папку и снова подошёл к окну. На фоне идеально ровных улиц Рестона его слова звучали особенно жёстко.

— У вас нет ни системы, ни дисциплины. У вас только хаос.

Он повернулся, и впервые в голосе появилась стальная жёсткость, от которой у представителей Объединённого Революционного фронта пошёл холод по спине.

— Вы думаете, что у вас есть что-то, чем можно торговаться со мной?

Старший делегации мистер Анко взял чёрную папку с документами и раскрыл её. В это время Кроу вернулся к своему креслу, сел и собрал пальцы в замок.

— Ваши враги уже готовы платить другой… компании. Ещё несколько месяцев и тогда от вашего Фронта останутся только слухи.

Гану и Анко долго смотрели на документ, понимая, что у них нет выбора.

— Мы… согласны, — произнёс Анко.

Кроу едва заметно кивнул. Глава Блэк Рок не праздновал. Он просто констатировал очевидное.

— Изучите документ. Как только сюда прибудут представители компаний по добыче алмазов, я организую вам встречу. Обсудите детали сделки.

Африканцы кивали, чувствуя, как вес каждого слова Кроу осаживает их ниже в креслах.

В этот момент открылась дверь. Вошла длинноногая помощница Ричарда в облегающей белой блузке и чёрной юбке. Каждый стук её каблуков раздавался эхом в воцарившейся тишине зала для переговоров. Стрельнув глазами в сторону гостей, она остановилась рядом с Кроу и медленно наклонилась к уху своего босса.

— Звонил мистер Райслер.

Кроу не изменился в лице, а только поднялся со стула и застегнул пиджак.

— Увидимся, господа, — пожал Ричард каждому из африканцев руку.

Руководители Объединённого Революционного фронта в сопровождении помощницы ушли торопливо, чувствуя, что остались лишними в этом пространстве.

Когда комната опустела, девушка прикрыла дверь и повернулась к боссу. Кроу достал из кармана платок, протёр руки и выбросил его в мусорную корзину.

— Проветри зал. Тут воняет.

Помощница кивнула и отошла в сторону, пропуская босса.

Через минуту Ричард открыл дверь своего кабинета и вошёл в него. Огромное помещение, в котором всё напоминало о прошлом Кроу — его войнах и о том, за что он проливал кровь.

Панорамные окна смотрели на разросшийся за последние годы Рестон, но сам Ричард предпочитал держать жалюзи полуприкрытыми: от дневного света были блики на фотографиях, и ему казалось, что их лучше видно в полутени.

На стенах тянулись ряды рамок, в которых за каждым фото была история.

Вот Кроу на развалинах Бреста в Нормандии во время Второй мировой войны. На ещё двух фотографиях Ричард, улыбающийся вместе с грязными сослуживцами у обгоревших домов в Корее.

Рядом одна из самых почётных фотографий. Президент Эйзенхауэр вручает Кроу высшую военную награду страны — Медаль Почёта.

Далее шли фотографии с известными людьми. Вот Ричард на приёме у диктатора, чьё лицо теперь известно, пожалуй, каждому в Госдепартаменте. Следующий снимок Кроу, где он жмёт руку генералу одной из африканских стран, о котором в газетах потом написали как о «кровавом палаче». И многие другие фотографии, где запечатлены клиенты БлэкРок.

Ричард сел за массивный дубовый стол, и его взгляд упал на старую бейсбольную перчатку с эмблемой «Бостон Ред Сокс». Она была потёртая, с вмятой кожей, словно впитавшая давние крики стадионов.

Глава Блэк Рок достал сигару, подкурил её и взял потрёпанный мяч из перчатки. Ричард начал вращать его в руках, смотря на три самые ценные для него фотографии.

В серебряных рамках были снимки его сына — Эдриана. На одном мальчик держал охотничье ружьё, гордо демонстрируя первый «трофей». На другом — уже взрослый, в форме первого лейтенанта морской пехоты. А ещё на одной вся семья Кроу — Эдриан рядом с матерью и плечом к плечу с отцом. Эти фотографии Ричард иногда рассматривал слишком долго. Пока сигара в пальцах не гасла сама собой.

Минуту спустя дверь распахнулась, и в кабинет вошёл Мэлвин Райслер с маленьким чемоданом. Это был невысокого роста человек. Статный, с седыми волосами и бородкой. Одет он был в светло-серую рубашку с коротким рукавом. На запястье серебряные часы, на которые Мэлвин посмотрел сразу после входа в кабинет.

Через секунду Райслер оглянулся. На мгновение взгляд его задержался на фотографии Кроу в Корее. На ней рядом с Ричардом был и молодой Мэлвин.

— По‑прежнему держишь музей военных приключений. Хорошие воспоминания, — сказал Райслер, присаживаясь в кресло напротив Ричарда.

— Кем я и остаюсь, Мелвин. Солдатом, мужем и отцом, — ответил Кроу, затушив остатки сигары.

Райслер аккуратно положил на стол папку и отклонился назад.

— Как твой «круиз» по Средиземному морю? — спросил Кроу.

— Не всё у нас получилось так, как планировали. Ричард, я вчера был в Лэнгли.

— И что? Теперь ты пришёл узнать величину своего процента по новой… сделке?

Мэлвин замотал головой и придвинулся к столу, смотря Кроу прямо в глаза.

— Нет. Я по поводу твоей мести. Ты продолжаешь искать всех, кто был причастен к уничтожению колонны в Сирии.

Ричард и бровью не повёл, когда Мэлвин заговорил о его личной вендетте.

— Это не твоё дело, Мэл. Решай вопросы с африканцами и компаниями. Русских оставь мне.

Однако Мэлвин не отступал.

— Ричард, ты и так зашёл слишком далеко. Сначала советские лётчики, затем полковник ВВС «Советов». Недавно ты и вовсе убил полковника их Главного разведывательного управления, а затем устроил взрыв в советском посольстве в Сирии. Они это так не оставят.

При этих словах Кроу провёл рукой по бейсбольной перчатке, сжав пальцами кожаную поверхность так, что заскрипели швы.

— Послушай, Мэл…

— Нет, Ричард. Остановись. Это уже слишком. Ты имеешь дело с очень хорошими профессионалами. Если ты продолжишь, русские вновь выйдут на Блэк Рок. Мы только что смогли договориться с «Советами» по Ливии. Нам еле-еле удалось заключить с ними сделку по Африке, чтобы они закрыли глаза на будущие события в Сьерра-Леоне. Узнав, что ты замешан там, они не дадут нам работать в этой стране.

— Мэл…

— Я просто тебе послание передаю, — добавил Мэлвин.

— А я просто объясняю, — медленно сказал Кроу и поднялся на ноги.

Тишина буквально повисла в воздухе. Даже гул кондиционеров стал тише. Ричард развернул фотографии своего сына к Мэлвину.

— Это мой сын. Я помню первый день жизни Эдриана. Как взял его на руки и прижал к себе. Как услышал его крик и почувствовал удары его сердца, — тихо сказал Кроу.

Ричард провёл рукой по перчатке на столе и опустил голову, продолжая говорить ещё тише, слегка хриплым голосом.

— Это вещи моего сына. Первая бейсбольная перчатка, мяч, зажигалка… и его фотографии. А теперь моего сына нет.

Глаза Ричарда начали наливаться злобой, когда взглянул на Мэлвина. Кулаки сжались, а на лице появился звериный оскал.

— Какой-то русский ублюдок пустил ракеты по приказу другого ублюдка, и Эдриан погиб. И ты мне говоришь, чтобы я остановился⁈ Я не святой, мать твою! Я всех уничтожу!

Кроу стоял, будто высеченный из камня. Лицо оставалось таким же злобным от душевной боли.

— Мне всё равно кто. Лётчики, их командиры, офицеры в штабе и в КГБ. Каждый, кто поставил подпись под приказом, каждый, чья рука была на этом ударе, умрёт.

Мэлвин осторожно кивнул, встал со своего места и задумчиво подошёл к окну. Переубедить своего боевого друга он не смог. Теперь Райслер понимал, что предстоит новое столкновение интересов. Большая игра продолжается.

— Тебе нужны фамилии? — спросил Райслер.

— Я и так их знаю. Осталось устранить двоих, — ответил Кроу.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Сирийский рубеж 4

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene