Библиотека :)

Военный инженер товарища Сталина 3 [СИ] 862K - Виктор Жуков - Анджей Б. (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Военный инженер товарища Сталина 3

Глава 1

1945 год. 6 января.

Штутгарт.

…Что-то больно врезалось в спину. Потемнело в глазах. Краем глаза я еще успевал замечать, как отстреливается Герхард. Тупой удар пронзил поясницу. Казалось, сейчас переломлюсь пополам. Последним мгновением, сквозь грохот разрывов и свист пуль, я на секунду заметил фигуру честного немца. Словно обложенный медведь при облаве волков, он отбивался врукопашную от четырех жандармов сразу. Поспевали со всех сторон остальные. Через секунду на Герхарде висело уже пять жандармов.

— За новую Германию! Получайте, гниды нацистские! — кричал по-немецки. Изрыгая ругательства, повалился на землю. Смешалось все.

БА-АЦ! — сзади удар. Глаза застлало кровавым туманом. На голову обрушилась мощь приклада. Рядом стрелявший Борька исчез под грудой навалившихся тел. Последним выстрелом Герхард разворотил себе сердце. Живым сдаваться он никак не желал: подпольщику предстояли бы пытки в гестапо. БА-АХХ! — и пуля разорвала его грудную клетку. Все это у меня запечатлелось в три последних секунды, пока я падал от удара прикладом.

Дальше всё. Пустота. Как нас с Борькой тащили к зданию комендатуры вокзала, я уже не помнил. Два тела так и остались лежать на щебне путей сообщения: свернувшаяся калачиком Катя, смотрящая застывшим взором в прозрачное небо, и развороченное выстрелом в грудь тело честного немца. Светлая память двум отважным подпольщикам. Аминь.

…А когда я открыл глаза спустя какое-то время, надо мной склонилось лицо со шрамом от уха до подбородка.

— Ну, вот, наконец, мы и встретились, герр Александр, — почти на чистом русском наречии произнес оберштурмбанфюрер Отто Скорцени.

…Так, собственно, началась новая одиссея моих приключений в ином для меня измерении.

Итак…

Год сорок пятый, январь-месяц. Город Штутгарт.

Погнали!

* * *

Что-то непонятное витало в комнате, куда меня принесли. Что-то за пределами человеческого понимания, странное, безысходное. Открыв с натугой глаза, я уставился мутным взглядом на шрам.

— Добро пожаловать в гости, герр Александр, — повторил с улыбкой Скорцени. О том, что это был именно он, сомнений не возникало. Кто еще мог с таким профессионализмом опытного диверсанта напасть на наш след? Недаром Герхард видел его на перроне вокзала.

Ох, Герхард! Честный патриот своей нации! Разворотил себе грудь последним патроном, не даваясь в руки жандармам. И бедная Кэт. Катерина. Славная милая девушка, так и не успевшая отдать свою чистую любовь нашему Борьке.

И тут меня шибануло током. Сознание после удара прикладом в затылок только начинало проясняться. Борька! Друг мой! А ты-то где?

Рвануло в груди. Непостижимо больно стало за верного товарища, прошедшего со мной все невзгоды, начиная с того памятного дня, когда нас взяли в плен.

Уже приходите в себя? — как бы с участием поинтересовался хозяин комнаты.

— Где мой помощник? — Я опустил вниз взгляд, находясь на какой-то кушетке. В глазах двоилось. Ломило затылок. Отчаянно мучила жажда. Вместо слов — хриплый выдох. Помещение освещалось лампой, свисающей с потолка. Стол, несколько стульев. За столом писарь в повязке СС. Дали напиться. Руки не связаны.

— Можете сесть, — предложил немец.

— Где мой помощник, — с хрипом, откашливаясь, повторил я. — Без него и слова не скажу. Один лишь вопрос — жив?

— Ваш Борис? Жив, не переживайте. Лежит в соседней комнате. К сожалению, ему досталось больше, чем вам. Вас только прикладом. А он оказывал горячее сопротивление. Вот мои ребята и перестарались мало-мало. Или как там у вас, по-русски? Правильно я сказал?

— Не мало-мало, а маленько, — ответил я машинально. И тотчас спохватился. — Он… без сознания?

— Яволь. Да. Без сознания. Но при нем врач. Скоро поставит на ноги.

— А Герхард… тот немец, что с нами был? И девушка?

— Девушку, к несчастью, скосила шальная пуля. Умерла сразу. Простите. А ваш патриот, к сожалению, застрелил сам себя. Последним патроном. Напрасно, бедолага, мы бы его просто взяли в плен.

— Ага, — с хрипом выдавил я. Затылок отдавался тупой нестерпимой болью. — Взяли в плен, а потом бы пытали.

— Ну, зачем так сразу, любезный герр Александр? Я не гестапо. Вероятно, вы наслышаны уже обо мне. Грязными пытками не занимаюсь. Я из другого ведомства Гиммлера. А ваш Борис, кстати, в бреду выкрикивал какого-то майора Гранина. Позвольте узнать, кто такой? Очевидно, из вашего Конструкторского Бюро, как и Королёв с Ильюшиным?

У меня похолодело внутри. Потянулся рукой к ковшику. Залил горло водой. Нестерпимо пылало внутри грудной клетки. Видимо, отбиваясь, я получи еще удар в ребра — оттого и саднило.

— Позвольте сначала узнать, — передразнил я его, — откуда вы знаете меня и Бориса? Откуда известны вам наши имена?

— Ну-у, любезный герр Александр, — протянул он нахально. — Если уж мы знаем состав вашего Конструкторского Бюро, и даже предполагаем имя куратора вашего проекта «Красная Заря», то отчего бы мне не знать ваше имя? Хотите начистоту? — Скорцени приблизил лицо так, что мне отчетливо стал виден давно зашитый шов на его подбородке. — Моему шефу Гиммлеру известно даже, что ваш план «Красная Заря» под контролем самого товарища Сталина!

Он победоносно отклонился назад. Я сидел на кушетке с ковшом воды в руках, совершенно сбитый с толку.

— Мало того, — довольный произведенным эффектом, продолжил он, — мало того, мне известно также и имя вашего непосредственного начальника. Илья Федорович. Не так ли? А курирует ваш проект — личный охранник вождя, некий Власик. Он же Николай Сидорович. И кроме Королёва и Ильюшина, ваше КБ насчитывает еще с десяток ведущих конструкторов. Я прав? Есть генерал Костиков, создатель «Катюш». Есть авиаконструктор Яковлев. Вот майор Гранин мне пока неизвестен. Ваш Борис метался в бреду и часто его вспоминал. Надеюсь, вы меня проясните.

Я сидел, абсолютно не зная, что отвечать. Он знает ВСЁ! Точнее, не все, но почти сто процентов.

— Мне еще пока неизвестна цель вашего проекта «Красная Заря».

— Откуда вы узнали название?

— Откуда? — хохотнул он. — Да все из тех же для вас сообщений по радио. Потом была записка, доставленная в мусорный бак вашим связным из подполья.

Я действительно сидел удрученным. То, что Скорцени, положим, знал из сообщения по передатчику — это ладно. Но… но, позвольте? — спросил сам себя. — Откуда, к чертям собачьим, он имеет информацию о нашем КБ? Знает об Илье Федоровиче, о Власике…

Тут уж точно было, над чем призадуматься. Чтобы хоть как-то протянуть время, спросил наугад:

— Откуда так хорошо знаком русский язык? Вы говорите на нем почти без акцента.

Он хитро прищурился. Предложил закурить, протянув портсигар с гербом Аненербе на крышке:

— Работа диверсанта предполагает как раз владение языком той страны, с которой воюешь.

— Это понятно. А все-таки, в каком институте учили? Вас же Отто зовут?

— Яволь. Отто. Институтов не заканчивал. Курс ускоренной подготовки. Плюс, если вам интересно, мои предки из Российской империи. Корни мои идут с Тульской губернии. Прапрадед был ямщиком.

А вот этого из Гугла и Википедии я не знал. Была информация, что он потомственный ариец-германец-австриец, или кто там еще. Но, чтобы из Тульской губернии? Чудеса!

На столе звякнул телефон — очевидно, внутренней связи. Писарь взял трубку.

— Вас, господин оберштурмбанфюрер!

— Кто?

— Герр Вольф.

Разговор происходил по-немецки, но смысл я уловил. Бросив взгляд на меня, Скорцени ответил. Послушал. Снова что-то сказал. Нахмурил брови — шрам стал уродливым. Испытывающим взглядом смерил меня с головы до ног. Хмыкнул. Отдал распоряжения. Повесил трубку. Изобразил на лице добродушное участие:

— А вот и друг ваш пришел в себя.

— Что с ним? — я резко подался вперед. Ковшик из рук выскользнул на пол, разливая лужу воды.

— Не суетитесь. Через полчаса придет в норму.

Закралось сомнение, что тут-то все для нас и начнется. Вроде бы обер-диверсант показывал свое благодушие, однако, мне уже были знакомы их нацистские уловки. Застенки гестапо еще никто не отменял.

И как бы в подтверждение этому, из коридора раздались вопли.

— Хальт! — кто-то орал по-немецки. Дальше шла череда непереводимых междометий.

БА-АММ! — грохнуло взрывом. С потолка полетели куски штукатурки.

— Са-аня! Я здесь! В коридоре! — раздался крик Борьки.

Скорцени метнулся вперед. Я было подался следом, вскочив с топчана, но писарь, на удивление, оказался прытким, собака. Рванув из-за стола, навел пистолет.

«Борька! — мелькнуло в мозгу. — И взрыв этот. Неужто, раздобыл где-то гранату? Напал? Обезвредил охранника?»

Полоснула автоматная очередь.

— Получайте, паскуды! — узнал я крик Борьки. Теперь точно, это его автоматная очередь. Значит, что? Автомат у него?

— Саня-я! Лишенец! Если слышишь меня, прыгай в окно! Я их, собак, отвлеку!

И снова свист пуль. Меня пригвоздил к месту браунинг писаря. Скорцени тем временем уже выскакивал в дверь.

— Нихт! — орал он. Потом еще что-то.

«Не стрелять!» — перевел я для себя. — «Оставить живым!»

Дальше все, как во сне. Закрутилось. Понеслось!

Две подряд очереди выбили щепки в проеме двери. Откололся кусок стояка. С грохотом, роняя оружие, повалился один из охранников. Горлом хлынула кровь. Мне были видны его ноги в проеме. Конвульсивно дергаясь, они, словно бежали куда-то: семенили по полу. Крики, ругань, дым от разрыва гранаты, одиночные выстрелы — все смешалось в мозгу. Проклиная себя, что не могу дать отпор, я лишь смотрел на возникший хаос вокруг. Борька засел за пролетом лестницы. Судя по веткам за окном, мы находились на втором этаже. Засел, укрываясь за перилами — и палил, палил.

— Саня! Ты жив?

Наконец, отметая чувство позорного страха, я дико протяжно заорал:

— Боря-я! Я зде-есь!

— А-а, значит, жив! — откликнулся он. — Тогда вот вам, падаль немецкая! — стал поливать огнем мой напарник. — Держись, лишенец! Я скоро!

Очередь за очередью, выстрел за выстрелом. Пять-шесть подряд. Еще и еще. И снова еще. Пока не иссякли патроны. Последний раз автомат выплюнул пулю, издал холостой щелчок и затих.

— Пусто! — услышал я разочарованный голос. — Пусто, мать вашу в задницу!

Все длилось секунды. Буквально секунды! Я еще не успел броситься на писаря, выбив из рук пистолет, а Скорцени уже кричал в коридор. Кричал, паршивец, на русском:

— Сдавайся! Вам отсюда не выбраться.

— Это кто там вякает? — ответил голос напарника. — Русский, что ли? Продался фашисту?

— Я немец. И твой товарищ у меня в руках.

— Ну, так покажись, если ты немец. Я те ща чачу захерячу! — и хохотнул. Даже в таких обстоятельствах мой Борька был Борькой: отважным и смелым бойцом.

— Это не ты тот урод со шрамом, о котором нам рассказывал Герхард? Если ты, о у меня припасен для тебя последний патрон.

Двое автоматчиков скрытно придвинулись к лестнице. Мне было видно, как Скорцени покачал головой: мол, не надо. Сам скоро сдастся.

— Я оберштурмбанфюрер Отто Скорцени. Тебе говорит что-то мое имя?

— А-а… так это ты все время за нами бегаешь по всем фронтам? Это из-за тебя мы почти не попали в лапы гестапо? Хочешь, паскуда, сделаю еще один шрам на щеке? Высуни харю — я мигом устрою.

Немец, похоже, оценил бравый настрой противника. Бросил взгляд на меня:

— Хорош ваш напарник. Чертовски хорош! Мне б таких в мой отряд диверсантов.

— Саня! — выкрикнул из-за ступеней лестницы Борька. — Не слушай его. Нас все равно потом запытают до смерти. А эта падаль фашистская еще и мою Катерину убил.

Скорцени вмиг обернулся к двери:

— Не я убил. Сама виновата, что бросилась под пули. Мои ребята бы ее не тронули.

— Да? А Герхард? Он же твой земляк, ёптыть!

— А ты сам не видел?

— Когда? Я на Саню смотрел. А потом твои волкодавы навалились всем скопом.

Так они пререкались с минуту. Немцу, видимо, наконец, надоело.

— Я бы мог сейчас приказать, и мои волкодавы, как ты говоришь, разнесут тебя в клочья.

— Так чего ждешь?

— Хочу оставить вас обоих в живых. Тебя и твоего Александра.

За ступенями лестницы воцарилось молчание. Потом Борькин крик:

— Саня! Ты как? Мне сдаваться? А то у меня еще граната в руках. Могу захерячить в этого Шрама.

А что было делать? Их тут пара десятков. Куда нам бежать? Да и где мы, по сути? Все еще на вокзале города Штутгарта? Сколько я пролежал без сознания? Пожалуй, можно хоть как-то протянуть время, а там дальше посмотрим.

— Борь, это я! Придется сдаваться.

Голос вышел сухим, но решительным.

— Ну, ты веселый интересный. Ладно. Как скажешь…

Из-за ступеней выкатилась граната с длинной рукояткой — немецкая. Солдаты отпрянули. Послышался хохот:

— Не бойся, фашистская морда. Она не на взводе. Получайте трофей.

Послышалась возня в коридоре. Дым от взрыва уже растворился. Я по-прежнему сидел под прицелом. Скорцени выступил вперед. Перехватил из рук охранников Борьку. И тот, сияющий, будто только из ванной, предстал передо мной во всей грандиозной отваге.

— Здорово, лишенец! Живой?

Рот до ушей. Правда, с фингалом под глазом.

— А? Как я их, ублюдков фашистских?

Я бросился к другу. Встряхнул. Обнял, едва не пуская слезу. А он мне прошипел в ухо:

— Понимаешь? Прихожу в себя. Надо мной харя немецкая. В руках автомат, гранаты за поясом. Ну, я и врезал ему меж зубов. Потом вспомнил Катюшу. И нашего немца-подпольщика. Вот, хрен собачий, и не сдержался. Не знал, жив ли ты…

— Нас приволокли сюда в беспамятстве. Тебя в соседнюю комнату, меня — вот в эту. И когда ты взорвал гранату, я уже был под прицелом, — скосил взгляд на писаря. Тот продолжал держать пистолет. Еще трое автоматчиков встали по бокам от двери, не сводя с нас оружия. Скорцени, закурив сигарету, протянул портсигар.

— Угощайтесь. Всегда ценю бесстрашных солдат.

Кивнул охране. Те связали нам руки.

— На всякий случай, — ухмыльнулся хозяин. Сунул в рот по одной сигарете. Табак был египетским. Поднес зажигалку. Мы закурили. Отошел к телефону. Эсэсовцы не спускали с нас глаз. Что-то распорядился. На минуту стал слушать. Воспользовавшись паузой, я прошептал:

— Ты в бреду выкрикивал имя Павла Даниловича.

— Гранина? — прошипел он в ответ, округлив глаза. — Вот же суки собачьи, как меня приложили ударом. Нихрена не помню.

— Мало того, ты бредил в беспамятстве еще и нашим проектом.

— Как это? — обомлел мой помощник. — Не мог я так сплоховать.

— В пылу жара ты выкрикивал «Красная Заря».

Борька обмер.

— А еще кричал: «Катюша, Герхард!..»

— Вот едрит. Прости, Саня! Совсем лишился рассудка. — Скосил взгляд на Скорцени. — А этот придурок со шрамом, он что… все слышал?

— И слышал. И записал. У них магнитофон тут подключен.

— Магнито… чего? Тьфу ты! Опять ты со своими заморочками!

— Магнитофонные ленты уже есть в вашем времени. Просто ты не встречал их.

Он помолчал. Скорцени еще что-то говорил в трубку. Распоряжался, чтобы прибрали поле боя, вынесли раненых, отправили в морг убитого Борькой охранника.

— А ты видел, как упала убитая Катя?

— Видел.

— Я тоже успел. Потом эти сволочи навалились целым взводом. И тебя потерял из виду, и нашего немца. Что с ним?

— Последним патроном выстрелил себе в грудь, — вздохнул я.

— Ну, ясен песен. Зуб даю, не хотел оказаться в гестапо. Его б там замучили. Он же подпольщик.

Мы помолчали, воздав должную память нашим погибшим товарищам. Борька поморгал глазами, отгоняя слезу. Я его понимал. Он успел влюбиться в Катюшу. И та сейчас где-то лежала бездыханным телом.

Когда Скорцени отдал распоряжения, повесив трубку, я спросил:

— И что будет с нами?

— Где мы сейчас? — ввернул реплику Борька.

Хозяин плена кивнул писарю. Тот вынул у нас изо рта дотлевшие окурки.

— Что будет с вами, — уже серьезно ответил Скорцени, — я решу через двадцать минут. Можете пока посидеть тут. Под охраной. Мне необходимо выйти по делам.

— Валяй! Катись отсюда, поганец, — как всегда хохотнул мой напарник. — Так где мы находимся, бес тебе в душу?

— А находитесь вы все в том же вокзале города Штутгарта. И я скоро отправлюсь с вами в Берлин.

— Что? — взвыл отважный боец. — Опять? То есть, снова? В Берлин? Но мы ведь недавно оттуда!

— Я знаю. Слышал обращение к вам по радиостанции. И записка мне ваша известна.

Он направился к выходу.

— Так что, вам снова предстоит предстать перед моим шефом. Гиммлером, если быть точным. Готовьтесь к отправке. Завтра на поезд в Берлин.

…И вышел.

Глава 2

1945 год. 6 января.

Антарктида.

Ангар, куда пригласил заместителя коменданта Базы-211 конструктор Шаубергер, располагался в той самой ледяной горе, которую проезжала Ева в снегоходе, направляясь со сменщиками вахты вглубь Антарктиды. В этот раз автоматика системы охраны беспрепятственно пропустила главного инженера лаборатории, просканировав датчиками Германа Штрауса. Столб с колпаком вращения ушел во льды торосов, не обнаружив «чужого присутствия».

— Прошу вас, полковник. По долгу службы вы здесь еще не бывали.

— Вы правы, герр Виктор. На моих плечах лежат иные заботы. Оснащение Базы, присмотр за узниками, доставка грузов. Плюс ежедневный контроль контингента Нового Берлина. До ангаров ли мне?

Оба, мило беседуя, проходили огромные подземные помещения пакгаузов, складов, технических цехов и прочей инфраструктуры. Сновали специалисты в белых халатах. Герман Штраус был прав, когда говорил, что у него совершенно другие заботы. Здесь, под землей, во льдах континента, он оказался впервые. Двигались эскалаторные ленты. Катились по рельсам вагонетки. Мигала сигнальными огнями система охраны. Взвод эсэсовцев нес боевое дежурство. Группа ученых колдовала над панелью управления за толстым стеклом подземного комплекса.

И вот он, главный ангар. Внутри обширной площадки стояли три дискообразных аппарата.

Заместитель коменданта Новой Швабии испустил вздох восторга.

— Простите мое вероломство, герр Виктор. Совершенно сбит с толку. И вы говорите, эти диски способны выпрыгивать из-под воды?

— Точнее, выныривать, если вам так будет угодно, дорогой Герман.

Полковник Штраус стоял, с изумленным взглядом окидывая три грандиозных аппарата. По всем признакам, если откинуть условности, перед ним сейчас предстала технология будущего.

— О-ох! — вырвался вздох потрясения. — Да они, эти… простите, как?

— Дисколеты.

— Да, дисколеты! Они, мой милый Виктор, безупречны!

Штраус с восхищенным азартом подошел вплотную к первой машине. Задрал голову. Аппарат, высотой с трехэтажный дом, восемнадцати метров в поперечнике, со стеклянным куполом кабины пилотов, возвышался над полковником египетской пирамидой — настолько он казался титаном. Огромный подземный ангар был величиной с два футбольных стадиона, но и в нем эти три конструкции выглядели просто колоссальными. По сравнению с ними четыре самолета «Хейнкель-111» и грузовой «Юнкерс» казались примитивными насекомыми, одетыми в сталь.

— Грандиозно! — потрогал Штраус одну из опорных треног, на которых покоился сам аппарат.

— Позвольте, Герман, я внесу необходимые справки?

— Валяйте, Виктор! Я весь во внимании.

— Дисковидная или линзовидная форма разработана моей лабораторией, так как позволяет сохранять устойчивость при боковом ветре с любого направления и более эффективно использовать в полёте восходящие термические и динамические воздушные потоки.

— Как-то заумно всё, мне не понять, простите.

— Я лишь поверхностно обрисовал структуру. Таким плоским «блюдцам» легче двигаться под водой, легче взлетать, легче рассекать воздух. Здесь не предусмотрены крылья и хвост, как на самолетах наших конструкторов. Совершенно иная технология. Я впервые применил ее в условиях вечной мерзлоты Антарктиды.

— Да уж! — восхитился Штраус. Задрав голову, полковник прохаживался под колоссальным днищем корпуса, трогая руками обшивку, заклепки.

— И вся эта махина может развивать немыслимую скорость?

— Яволь. Так точно. Современным русским самолетам она недоступна.

— Во-от! — радостно поднял палец заместитель барона фон Риттена. — Вот, откуда пойдет наше тайное оружие возмездия! Мы заставим союзников отступить от стен Берлина.

Шаубергер вздохнул:

— К сожалению, эти три аппарата — лишь прототипы. А те двадцать дисколетов, что мы используем для оцепления береговой линии, еще не могут пересечь половину планеты, чтобы оказаться в Берлине. Дальность их полета составляет пару тысяч километров, не более.

— Но, как говорят у русских: «Москва тоже не сразу строилась». Сколько вам понадобится времени, чтобы воплотить в жизнь эту новейшую технологию?

— Полагаю, месяцев пять-шесть. К июню сорок пятого, текущего, года.

— Хм-м…

— Долго?

— Крайне долго, мой Виктор! Русские уже у стен Берлина. Скоро они войдут внутрь, сея разруху. А там уже и наша Имперская канцелярия. По данным разведки, союзники овладеют столицей уже к концу января, то есть — текущего месяца.

— Мы не успеем. Нужны колоссальные вложения. Нужны редкоземельные металлы, запасы урана, ртути, тяжелой воды. Тогда мои помощники смогли бы запустить ядерные двигатели. Но урана с тяжелой водой нет. Нет возможности проводить обогащение атома.

— Увы. Скорцени как раз и отбыл в Берлин, чтобы прийти сюда с новым караваном. На нем он бы доставил сюда и ртуть и уран и прочие элементы. Ждем вестей. Он должен попасть на прием к Борману, а его шеф Гиммлер вместе с адмиралом Дёницем должны снарядить новый караван субмарин.

— И что? Оберштурмбаннфюрер добрался до столицы?

— Вот этого-то мы и не знаем, увы.

— Как? Простите?

— Не выходит на связь. Пропал. Точнее, по последней сводке, он пока не достиг Берлина. Вышел на связь с Гиммлером из какого-то вокзала города Штутгарта.

— Вокзала?

— Так точно. Яволь. Из железнодорожного вокзала.

— Хм-м… А что он делает в Штутгарте?

— Вот тут-то и загвоздка, мой милый Виктор. Штутгарт наполовину взят под контроль повстанцами. Группой подполья, готовых сдать город союзникам. Вы, кстати, слышали, что почти весь Берлин увешан белыми флагами? Нет? Как и Штутгарт, как и другие города, у стен которых стоят русские. Не слышали? А это факт.

— Но, Штутгарт? Скорцени?

— Он застрял там, разыскивая двух русских, сбежавших из плена.

Шаубергер высоко вскинул брови.

— Не высока ли честь для двух простых русских?

— Как раз не простых… — лукаво прищурился Штраус. Они проходили сейчас под днищем третьего дисколета. Кругом гудели приборы. Сновали люди в белых халатах. Катились тележки с оборудованием. По эскалаторам подавались сегменты обшивок. Сверкали неоном панели управлений. Гигантский подземный ангар жил своими рабочими буднями. Взяв под локоть давнего друга, Шаубергер увлек полковника Штрауса в переход лабиринтов. Обзор дисколетов был закончен.

— Как раз не простых пленников, мой дорогой Виктор. А ваших конкурентов.

— Не понял?

— Тех русских, а точнее, того самого русского конструктора с его помощником, за которым гоняется сейчас вся разведка нашего рейха.

Шаубергер присвистнул, совсем как мальчишка.

— Так вот оно что-о…

— Увы, да. Эти двое русских каким-то образом умудрились ускользнуть из рук фельдмаршала фон Клейста, когда тот вез их в госпиталь. Территория госпиталя подверглась налету крошечный аппаратов, созданных тем самым русским конструктором. Воспользовавшись суматохой бомбежки, оба укрылись в катакомбах Берлина. Там и скрывались у каких-то подпольщиков. Потом на их след напали жандармы. Они бежали с Берлинского вокзала на товарном составе. Состав доставил их в Штутгарт. По данным последней радиограммы, там их случайно и встретил Скорцени. Он сам собирался из Штутгарта в Берлин, когда на вокзале началась перестрелка. Якобы, жандармы обратили внимание на подозрительных беглецов. Их было четверо. Немец-подпольщик, русская девушка, сбежавшая из концлагеря, и, собственно, эти два русских.

— И что? Откуда вам известны столь детальные подробности?

— Так вот как раз от Скорцени. Вчера он вышел на связь с Имперской канцелярией, доложил обстановку. Два русских у него в руках. А оттуда, уже из кулуаров Бормана, радиограмма пришла к нам. Поэтому, подвожу итог. Мы начали о караване? Им и закончим. Оберштурмбаннфюрер еще не в Берлине — он только собирается вывезти туда русских. А когда достигнет столицы, тогда и займется оснащением каравана. Туда будут включены наши запросы по урану, тяжелой воде, ртути и прочим элементам. Туда войдут и новые партии генофонда нации. Формально выражаясь, молодое поколение арийцев. Ну, вы поняли. Для криогенных заморозок наших подземных саркофагов — здесь, в Антарктиде.

Они миновали два комплекса. Остановились у прозрачных стен лаборатории, вырубленной во льдах. Кругом простирались пласты вечной мерзлоты. В разные стороны разветвлялись десятки тоннелей. Проезжали вагонетки. Прошли два эсэсовца с автоматами. Следом еще два, ведя на поводке овчарок. Штраус гордо кивнул: вели группу узников для бурения во льдах.

— Поэтому, дорогой Виктор, Скорцени явно не укладывается в срок, если бы не эти чертовы русские.

— Так один из них…

— Некто Александр, если по-русски.

— Да-да. Александр. Так это он и есть, что внедряет в войска русского фронта новейшие разработки технологий?

— Так точно. Я бы сказал, технологий будущего. Да — это он. Их с напарником взяли в плен, когда они добирались машиной сквозь лес к своему штабу фронта.

— И теперь они оба в наших руках?

— Причем, второй раз.

— Хм-м… И этот Александр обладает некими знаниями, способными изменить весь ход военной кампании?

— Увы, да. Она уже изменена, мой дорогой Виктор! — сделал ударение Штраус. — Русские уже у стен Берлина. И это благодаря разработкам того самого таинственного инженера-конструктора. По нашим сведениям, на него работает целый штат ведущих специалистов. Королёв, Ильюшин, Яковлев. Слышали о таких?

— Разумеется! Конструкторы самолетов.

— И будущих реактивных ракет. Этим занимается Королёв.

После изумленной паузы Шаубергер поздравил:

— У вас отлично налажена связь с континентальной Европой, мой дорогой Герман.

Потом вздохнул.

— Что ж… Будем надеяться, в этот раз русские не ускользнут от фон Клейста. Или Бормана. А что касается Скорцени, то он вовремя успеет снарядить караван.

— Я вам больше скажу, — хитро понизил голос полковник. — У Скорцени с Гиммлером есть собственные взгляды на этот караван.

— То есть?

— Оба, тайком друг от друга, хотят переправить с ним свои накопления — часть сокровищ с реликвиями. Те накопления, что собрали во время оккупаций разных стран Европы.

И подмигнул.

* * *

Штат близкого окружения Гитлера, или как теперь было принято его называть — Густава Фридриха Кролля — состоял из самых доверенных лиц. Их выбирали еще там, за пределами Антарктиды, в Берлине. В обслугу входили: домашний интендант Канненберг, камердинер Гейнц Линге, и две секретарши Евы Браун. Под видом сотрудников ведомства Шпеера рядом с шефом присутствовал личный водитель Эрих Кемпка. Два врача: доктор Хазе и доктор Тео Морелль. Завершал список избранных пилот Ганс Баур, но он уже числился в авиаполку Базы-211. Плюс, разумеется, начальник охраны СС обергруппенфюрер Зепп Дитрих.

Внушительный штат. Не мог не бросаться в глаза. Но комендант Нового Берлина барон Людвиг фон Риттен все обустроил так, что бывшего фюрера никто не узнал на Базе-211. Под видом различных специалистов и техников весь штат обслуги был рассеян по комплексу таким образом, что никому не приходило в голову, что их соседом является сам наци номер один, великий вождь третьего рейха. К примеру, секретарши Евы Браун были причислены к команде ухода за оранжереями и теплицами. Ганс Баур, личный пилот, был прикомандирован к ангарам с дисколетами, на которых учился летать. Водитель Эрих Кемпка вообще слонялся без дела, иногда вывозя фрау Кролль на прогулки, используя один из снегоходов. Лично при Гитлере неотлучно находился только доктор Морелль и его интендант Канненберг. Адъютанты вызывались по надобности.

Вот и сегодня, пока Ганс Баур изучал технические детали дисколетов, а Эрих Кемпка повез хозяйку куда-то во льды побережья, фюрер к себе в мастерскую вызвал доктора Морелля.

— Я здесь, мой господин, — подобострастно склонил тот голову.

— Чем вы меня пичкаете, любезный Морелль? Какие таблетки даете, что меня постоянно клонит ко сну?

— Простите, фюре… то есть, герр Кролль. Все предписано вашим состоянием.

— Я знаю свое состояние. От меня постоянно что-то скрывают. После принятия таблеток я чувствую себя опустошенным. Перестаю активно двигаться. Туманятся мысли. Меня оградили какой-то прозрачной стеной, сквозь которую я не могу общаться с окружающим миром.

— Это в целях вашей безопасности, — вырос за спиной доктора Морелля начальник охраны Зепп Дитрих. Он всегда вырастал за чьей-то спиной. Такова была его работа — внезапно появляться ниоткуда, исчезая затем в никуда.

— Моя безопасность коту под хвост, если Скорцени не прибудет сюда с новым караваном. Он должен привезти мне образцы новых архитектурных проектов. Застройки Новой Швабии, я имею в виду. Иначе мне придется покинуть это гнездо, которое называют «мастерской». Своими глазами увидеть инфраструктуру Базы-211. Тогда никакая безопасность не будет иметь значения. Когда Скорцени отбыл в Берлин? Есть от него шифровка?

— Так точно! — вытянулся по струнке личный охранник. — Утром получена. Заместитель коменданта Базы полковник Штраус лично передал мне в руки, чтобы я огласил ее вам.

— Читайте. А вы доктор, будьте любезны, составлять впредь список лекарств. Пусть Ева просматривает его, прежде чем давать мне пить эту гадость.

Тео Морелль удалился. Дитрих начал читать:

— Радиограмма от Гиммлера. Цитирую: «Удостоверяю, что оберштурмбанфюрер задерживается в городе Штутгарт по весомым причинам. Им была обнаружена группа подполья, в которую входил тот самый русский инженер-конструктор, за которым охотится наша разведка. К делу привлечены фельдмаршал фон Клейст и адмирал Канарис, поскольку тайный агент Советов попадает под юрисдикцию абвера…»

— И снова этот русский конструктор! — перебил Гитлер Дитриха. — Сколько можно гоняться за ним по всем фронтам? У Канариса с Гиммлером не люди, а остолопы. Куда смотрел Мюллер со своим гестапо, когда русский скрывался в Берлине? А вот Скорцени, мой мальчик, сразу напал на их след. При этом, даже не добравшись до Берлина.

— Смею заверить, что их встреча на вокзале Штутгарта была чистой случайностью, — вставил Дитрих.

— У диверсанта номер один не бывает случайностей, мой дорогой Зепп. Если Отто что-то нанюхал, он непременно возьмет в оборот. Вспомните Муссолини.

— Тут другой случай, если позволите. Оберштурмбаннфюрер собирался с вокзала в Берлин, а они как раз туда прибыли. Это называется случайной точкой соприкосновения.

Гитлер нахмурился. Бросил взгляд на часы. Подходило время выпить таблетки.

— Ладно. С русским конструктором все ясно. Раз он в руках моего мальчика — значит, скоро мы узнаем новые подробности. Что с караваном?

— Цитирую: 'Адмирал Дёниц занимается оснащением каравана в Суэцком канале. Ориентировочный маршрут — через Красное море, минуя Аденский залив, затем выход в Индийский океан…

— Это меня не касается. Я не корветтен-капитан субмарины. Что с оснащением? Какой будет груз?

— Планируется вывести в океан шесть субмарин. Друг за другом, обозом. В каждом трюме будут везти к Антарктиде уран, свинец, ртуть, тяжелую воду…

— Дальше.

— Генетический фонд новой нации…

— Дальше!

— Образцы семенных культур, ДНК животных…

— Дальше-дальше!

— Оборудование, агрегаты бурения, сегменты заводских цехов и верфей…

— О, дева Мария! Я не об этих чертовых верфях и цехах спрашиваю!

— Простите, мой господин?

— Мольберты! — едва не заорал Гитлер, пуская слюну. Приступ паранойи набирал силу. В дверях бесшумно возник Тео Морелль.

— Наброски! Эскизы! Чертежи и схемы будущей архитектуры Базы-211 — вот что мне надо узнать! Переправит ли Шпеер сюда, в Новый Берлин, образцы своих архитектурных проектов?

Он пришел в исступленную ярость.

— Мне нужны проекты! Я сам позабочусь о Новом Берлине! Возведу мосты и аквапарки. Создам новую инфраструктуру. Фон Риттен будет мне помогать. Я ведь в душе тоже архитектор, не забыли?

Зепп Дитрих поклонился в знак согласия. В припадке шефа лучше не трогать. Свернул листок шифрограммы:

— Позвольте мне удалиться?

— Идите, — вяло махнул рукой обессиленный фюрер. Такие приступы его крайне изматывали.

Обвел мутным взглядом салон мастерской. Сейчас он выглядел как встревоженный чем-то художник — простой обыватель подземного комплекса во льдах Антарктиды, которому не удался новый рисунок. Мольберты, кульманы, столы с чертежами. Все напоминало беспорядочный хлам. У стен стояли макеты будущих архитектурных проектов: Гитлер сам их мастерил по ночам, пока Ева спала. Стеллажи с книгами, альбомами, вырезками. Папки со схемами. Кресла, чайный столик, вентиляционные окна. И собака Блонди в ногах.

— Ваши таблетки, мой господин, — склонился над вялым фюрером доктор Морелль.

— Где мой водитель Кемпка? — поднял воспаленные глаза бывший фюрер, принимая из рук врача мензурку с лекарством. — Повез Еву на воздух? Как им там не холодно, в этих торосах…

Теперь он был похож на безвольного маленького человека с измененной внешностью: ни знаменитых всему миру усов, ни челки, ни взгляда, способного внушить что угодно. Просто больной, никому не известный художник. И все.

В салон вошла Ева Браун, вернувшись с прогулки. Собака Блонди метнулась навстречу. Очередной день в Новом Берлине подходил к концу.

Глава 3

Где-то вне времени. Вне пространства.

…А Игоря, пилота советской авиации сорок третьего года, барокамера портала времени продолжала носить по эпохам. Вектор модуляции Александра, инженера Института технических разработок из будущего, так по-прежнему и не был найден автоматикой саркофага. Альтернативный исход Революции сделал поворот в совершенно ином направлении. В том измерении, которое покинуло безвольное тело Игоря, вместо Ленина лидером большевиков остался Калинин. Залп «Авроры» не был холостым. Умчавшийся к Зимнему дворцу снаряд имел вполне реальный боевой заряд. Пробив крышу дворца, взорвался, разметав на куски охрану оцепления юнкеров. С этого краткого мига колесо истории пошло прямо противоположным путём. Октябрьская революция свершилась, но она произошла не по тому плану, привычному истории человечества. Гражданская война, начавшаяся вскоре после захвата большевиками власти, потекла абсолютно иным руслом. Колчак не стал единым верховным правителем державы. Вся история молодого советского государства пошла совершенно иным путем, оставив за собой иные знаменательные даты, сражения и события.

Когда Игорь пришел в себя, сознание возвратилось назад. На этот раз лейтенанту не пришлось ночевать в том измерении, куда забросила его червоточина. Барокамера вернулась за ним через три с половиной часа — его тело даже не успело замерзнуть на мокрой земле: спас комбинезон, подаренный главным руководителем Института из будущего.

Летчик сел, озираясь. В голове еще мелькали картины «Смольного», образы Калинина, Троцкого.

Между тем, где-то совсем близко от него, почти за холмами, у берега незнакомого озера, происходило следующее…

Разделенная на части армия Чингисхана, пользуясь ущельями и козьими тропами, двигалась вперед, огибая водную гладь с обеих сторон. У берегов остановилась конница. При ночлеге караульные видели непонятные сполохи в небе, к которым из дна устремились волны флуоресцентного свечения. В шатрах не гасили огни. На кончиках копий можно было различить светящиеся точки, похожие на огни Святого Эльма.

— Господь нас покинул! — причитали испуганные воины.

Лагерь был гигантским, паника назревала нешуточная. Конники, пешие, лучники и кочевники, не раз покорявшие другие народы, оказались бессильны перед страшным явлением природы. Озеро издавало зеленый свет, а где-то на его поверхности образовалась внушительная дыра, из которой расползалось свечение.

— Простит Всевышний нам все беды! — причитали другие, молясь на коленях, воздевая руки к светящемуся небу. Молились конники, пехотинцы, молились военачальники и сам Чингисхан, всемогущий победитель, властелин Азии и всего ближнего Света. Перекатываясь по водной глади, по утесам и обрывам, обволакивая знамена, войско, шатры и костры, зеленоватая пелена, как туман, клубилась по всему лагерю. Из раскрытой воронки выплеснулся мощный поток лучей, вслед за которым вода буквально вскипела. Пузырясь и раздуваясь пеной, водные ручьи хлынули в прибрежные скалы.

— О, всемогущий! — молили Господа воины, генералы, сам Великий хан. Потрясение было настолько паническим, что грозное войско, державшее в страхе половину Востока, готово было повернуть назад. Ржали испуганные кони, трещали от натиска телеги, обозы. Стрелки бросали луки, наездники лошадей. Все устремленные взгляды пересекались в одной точке. И точкой этой был саркофаг барокамеры. Проткнув пространство, червоточина издавала то самое свечение, которого пугался весь воинственный лагерь. Игорь не видел всей ужасающей паники. Он только начинал приходить в себя, еще не сознавая, куда его занесло в этот раз.

— Пройти к озеру, что ли? — по обыкновению спросил он вслух сам себя. — А что я теряю?

Проводил глазами исчезнувший в пустоте саркофаг. Немного посмотрел на зеленое свечение. Оно ему было привычным. Сказал напоследок:

— Ну, что, барокамера? Пошла снова гулять по эпохам? А меня как всегда бросила одного, черти где?

Махнул безнадежно рукой.

— А, ну тебя к бесовой матери. Все равно вернешься за мной.

И стал спускаться к озеру. Прямо под ногами начиналась прибрежная отмель, но сразу обрывалась в какую-то черную бездну. Контраст был настолько резким, что навевало мысль о каком-то подводном гроте гигантских размеров.

Игорь присвистнул. Откуда такая бездонная котловина, да еще у самого берега?

Под ногами к камышам прибивались волнами какие-то сгустки зеленоватой пены. Не водоросли, не планктон — откуда тут планктон? — не тина, не мох. Тогда что? И пена, будто вздувается прямо на глазах. Бурлит, пузырится. Как перебродивший компот.

Игорь осмотрел горизонт. Солнце давно село. По обоим берегам — что вправо, что влево — ни души. Лагерь Чингисхана он не видел за дальностью: его скрывали холмы.

— Прелестно… — пробормотал старший лейтенант, не решаясь напиться из озера. Мешал этот зеленый странный ил. А может, пена — черт ее знает!

Но было еще что-то. То, что он поначалу не заметил. Тихий, далекий, но неуклонно приближающийся гул. Неотвратимый далекий рокот чего-то громадного, чрезвычайно опасного и неведомого. Он катился на летчика, словно лавина с гор. Приближался. Обволакивал все пространство. Спускался в долины, растекаясь по скалам. Вся гладь озера покрылась дрожащей рябью. Пилот Мурманской авиации сорок третьего года бросил взгляд к далеким холмам. Бросил и… обомлел.

Весь берег дрожащей водной глади был усеян тысячами призрачных отблесков. Как огни Святого Эльма, они сверкали повсюду. От правого берега до левого, от скал до ущелий, от холмов до впадин — они заполняли всю территорию прибрежной линии озера. Куда только не проникал взгляд старлея, повсюду мерцали отблески невероятного количества костров. В их свете виднелись шатры, знамена, телеги, сотни отрядов конницы. По всему берегу, до дальних холмов, горели тысячи огней. Зрелище было до того жутким в наступающем рассвете, что Игорь не знал, как себя вести, не выдав своего присутствия. Один громадный шатер особенно выделялся своими размерами. По сторонам от шатра стояли часовые в доспехах.

Он присмотрелся к знаменам. Они были голубыми, треугольными, с красными кистями. Но самым удивительным оказался рисунок летящего сокола. Символ империи…

— О, черт побери! — вырвалось у него. Всмотрелся еще пристальнее. — Летящий сокол. А может, и ястреб. Это же символ империи Чингисхана!

О том, что стремительно летящая птица олицетворяла могущественную империю Чингисхана, он знал еще со школьных уроков истории. Совсем недавно, перед войной, он читал о Великом хане в учебниках офицерской академии. Память живо извлекла из сознания три этих символа: голубой фон, красные окантовки, парящий охотник.

— Господи, да куда ж меня занесло?

И как бы подтверждая его потрясение, к берегу озера стал спускаться туман. Такой же зеленый, как сама гладь водоема. Конница лагеря пришла в движение. По холмам со всех сторон устремились обозы, телеги. Крики незнакомых слов, ругань неизвестного ему языка, храп лошадей, испуганные всхлипы, молитвы — все смешалось в один сплошной гул десятка тысяч голосов. Внезапно из-за ближайшей возвышенности на всем скаку, в седлах, с луками в руках, выскочили несколько всадников.

— Ай-а-аа! — огласилась долина протяжным визгом.

— У-л-а-аа! Ай-а-аа!

Игорь отпрянул. Два всадника неслись прямо на него. Пыль из-под копыт лошадей клубилась вместе с туманом. Соприкасаясь с ним, она еще долго висела стеной, пока вся кавалькада мчалась мимо незваного гостя. Неловко припадая на заднюю ногу, последней ковыляла кобыла, груженная тюками. В седле восседал азиат с узкими глазами монгола. В испуге стегая лошадь кнутом, всадник смотрел на пилота. Точнее, сквозь него. Лошадь буквально наткнулась на Игоря, и если бы он не отпрянул, промчалась бы через его оболочку. Он был невидим для обитателей этого времени. Червоточина портала перемещения оставила здесь только его аватар. Силуэт. Миражный фантом. Само тело — безвольная плоть, замороженное в криогенном растворе — продолжало покоиться в барокамере. В этом измерении было только сознание.

Монгол, не замечая путника из другого времени, вращал испуганными глазами, пытаясь осадить старую лошадь. От клубов зловещего тумана животное пыталось скрыться в ближайших холмах. Кругом доносились крики паники. Зеленый туман стал окутывать озеро.

А дальше все завертелось кувырком. Время, казалось, понеслось вскачь, обгоняя себя.

Панорама ночного лагеря — эта грандиозная картина могучего войска — вдруг стала стремительно расплываться прямо на глазах. Меняли очертания шатры, костры, телеги, знамена. Расползались в пустоте воины и лошади, доспехи и прочая амуниция, лица и копья, луки и щиты. Вся масса колышущихся голов и знамен стала таять. Игорь наблюдал, как вокруг меняется картина окружающего мироздания. Пропали кони, шатры, костры. Скалы и камыши озера — вся береговая линия — вернулась на место. Все происходило на глазах путешественника из Курской дуги. Минуту спустя, территория озера осталась в привычном состоянии.

Потрясенный грандиозностью восхитительной метаморфозы матушки-природы, старший лейтенант авиации зачарованно провожал глазами последние пейзажи исчезающих пространств.

И как бы в подтверждение, внезапно небо огласилось криками птиц. Над водной гладью пронеслись первые скопы, где-то в камышах вспорхнули утки, а из-за скал на пилота уставился глупый взгляд болотной цапли.

Поверхность озера закачалась рябью. Где-то вдалеке вспучился гейзер воды. А потом началось что-то странное. Казалось, в глубине озера смешались все звуки — клокотание пузырей, шелестение водорослей. Под водой скользнула гигантская тень. Из глубин озера, где к небу вздыбился водяной тромб, начала подниматься колоссальная масса чего-то бесформенного, похожего на огромное чернильное пятно. По бокам высвободились гейзеры внушительных размеров. Пузырь, или что-то похожее на куполообразную шапку гриба, в несколько секунд набух, разрастаясь до километра в поперечнике, потом: ГРР-ААХ! — оглушительный хлопок, и пузырь разметал брызги в радиусе километра.

«Животное? — мелькнуло в мыслях у Игоря. — Но, черт возьми, каких оно должно быть размеров?»

Спустя секунду все стихло. Гигантская тень, мелькнувшая под водой озера, издав взрыв пузыря, так же стремительно ушла в глубину.

— Ничего не понимаю, — потрясенно прошептал летчик сам себе.

Какое-то время из глубины ничего не доносилось. Укрывшись в камышах цапля, продолжала следить за незнакомцем.

Еще несколько минут тишины. И еще. И еще…

Он оглох?

Игорь потряс головой. Набрал воздуха в легкие, задержал, в себе. Зажал пальцами нос, продувая барабанные перепонки. Цапля продолжала глазеть бессмысленным взглядом. Под ногами квакнула лягушка. За ней вторая, третья, десятая. Гладь озера огласилась настоящим лягушачьим концертом. Слава богу, не пострадал слуховой аппарат.

Он обернулся на звук. Что-то свистящее пронеслось мимо озера. Воздух вокруг уплотнился. Летчик, а точнее, его сознание, впервые ощутило прибытие назад барокамеры. Телесная оболочка пилота сорок третьего года колыхнулась в пространстве, поднялась над землей и, следуя закону гравитации, всосалась расплывчатой каплей в утробу саркофага. Зажужжал зуммер автоматики. Люк капсулы закрылся щелчком. Заработали агрегаты насоса, закачивая внутрь барокамеры чистый кислород. Фантомная оболочка лейтенанта вошла в соприкосновение с телом. Включился таймер отсчета. Вектор модуляции нащупал сканером конечную точку переброски.

— Алгоритм протокола соблюден, — выдал в динамики механический голос самописца. Включился вентилятор обдува. — Определена точка прибытия.

Игорь лежал в капсуле. Время правления Чингисхана для него пронеслось в один миг. Эпоха двенадцатого века канула в вечность. Вместе с ней исчезло и озеро. Пропал тот чудовищный монстр, что стал выплывать из недр подводных пучин. Растворились в пространстве холмы, цапли, лягушки.

— Три. Два. Один… — отсчитал самописец. — Пуск!

И, окутавшись зеленым туманом, барокамера понеслась прочь из этого времени. Понеслась сквозь пространство, сквозь время.

* * *

А когда Игорь открыл глаза, в лицо ему ударил искусственный свет.

— Ну, слава нашей автоматике! — услышал он голос.

Поморгал. Свет нестерпимо слепил глаза. Или ему это только казалось. Так или иначе, отчаянно хотелось пить. Сколько он пролежал без сознания? Память урывками бросала в мозг чехарду мельтешащих картинок:

Вот он в штабе маршала Нея при походе Наполеона в Россию. Вот вдруг уже в лесу, когда славный офицер гренадеров Мишель провожает его, попав под шальное ядро партизан.

Картинка молниеносно сменяется шикарным дворцом Екатерины Великой, и он, Игорь, у ног государыни.

Секунда, и — бац! Тело Игоря в гостях у Устиньи, девушки Средневековой Руси.

Вспышка света в мозгу — и он в пещерах Ледникового периода. На него бросается саблезубый леопард, но спасает самка гоминидов.

Еще миг, вспышка, доля секунды, и он в… мезозое. Огромная сколопендра впрыскивает яд. Дальше сознание уносит его пустоту.

Предпоследним видением мелькают картины Октябрьской революции: Ленин, Троцкий, Калинин. Выстрел «Авроры». Зимний дворец.

И вот, наконец, последние проблески разума: его оболочка у берега озера. Зеленый туман. Орда Чингисхана. Монгол на коне. Подводный монстр глубин. Цапля, лягушки. Барокамера. Всполох сияния. Автомат самописца. Небытие и…

Открытие глаз. Жажда. Слепящий неоновый свет.

— С прибытием! — кто-то трясет его за плечо.

— Игорь! Привет!

Извлекают тело из капсулы. Отключают присоски электродов. Самописец отсчитывает секунды в обратном порядке. Все мелькает как в том детском калейдоскопе. Дают в руки сифон с прохладной водой. Губы пилота с жадностью припадают к живительной влаге. Только теперь, вдоволь напившись, он начинает крутить головой.

Черт побери — знакомый экран, знакомые стены. А вот и лицо. Где-то он его уже видел.

— Привет путешественнику! — склонился над ним Степан Сергеевич, главный руководитель Института технических разработок. — С прибытием, говорю, чертяка такой! Мы тебя искали по всем измерениям.

Игорь сел на кушетке. Обступили вокруг. Много белых халатов. Кто-то сунул в руку чашку горячего кофе. Накинули одеяло на плечи.

— Как самочувствие? — Степан Сергеевич щупал пульс, сверялся с датчиками. — Пока можешь молчать. Приходи в себя. А я расскажу.

Старший научный сотрудник принялся рассказывать, как они всем Институтом ловили его, Игоря-летчика, по разным эпохам. Ловили, но безуспешно. Автоматика барокамеры с самого начала дала непростительный сбой, как это, впрочем, бывало и раньше.

Игорь пил кофе, озирался, приходил в себя и, собственно, слушал.

— Понимаешь? — горячился глава Института. — Мы закинули твой саркофаг, чтобы его автоматика нашла вектор модуляции нашего Александра. Ну, ты помнишь, инженера-конструктора из нашего времени. Ты встречался с ним один раз на Курской дуге — сам рассказывал. По расчетам моих аналитиков, если бы барокамера доставила тебя именно в тот день Курской битвы сорок третьего года, откуда она тебя забрала вместо нашего Саши, то его вектор модуляции должен был притянуться как бы магнитом к твоему вектору. Прошлый раз я тебе объяснял. Помнишь?

Летчик кивнул.

— И вот на тебе! Очередной сбой. Когда твоя барокамера швырнула капсулу времени в восемнадцатый век, наши сотрудники поняли, что она снова пошла гулять по эпохам. Сканировала датчиками обнаружение вектора Саши. Пока все ясно? Я тебе объясняю, почему ты оказался там-то и там-то, вместо Курской дуги.

Игорь вторично кивнул, прижимая к губам чашку с кофе. В глазах прояснилось. Мелькавшие картины эпох покинули мозг. Он начинал кое-что улавливать из рассказа Степана Сергеевича.

— И вот, когда мы обнаружили тебя во временах Наполеона, автоматика капсулы снова дала сбой. Дубликат саркофага, отправленный нами за тобой, чтобы вернуть назад, не успел застать тебя там буквально за секунду, как ты растворился в пустоте. Дублирующий саркофаг успел запечатлеть только твоего француза Мишеля, погибшего в лесу от ядра партизан генерала Платова.

— А дальше? — впервые выдавил из себя старший лейтенант. Стоящие вокруг сотрудники облегченно выдохнули. Разговаривает — значит, все в порядке: кризис переброски прошел.

— Дальше мы гонялись за тобой по всем эпохам. Не успели пересечься в годах правления Екатерины Второй. Барокамера ускользнула от нас, отправившись искать вектор Александра по другим столетиям. Так ты попал в век двенадцатый — век Древней Руси. И в Императорский Рим. Потом тебя швырнуло к неандертальцам в Ледниковый период. Затем вообще к черту на кулички — в мезозойскую эру. Мы тут все обомлели, когда автоматика самописца показала нам, что тебя забросило к самим динозаврам! — хлопнул он по плечу. — Особенно, когда на тебя напала гигантская сколопендра.

— Понимаю. А дальше? Мне показалось, что во времена Революции и последнего перемещения в правление Чингисхана, там был уже не сам я. Там был мой фантом.

— Как хочешь это назови. Раздвоением личности, или просто банальным порталом, скажем… — глава Института лукаво прищурился, — скажем, отлетанием души. Твое тело оставалось в капсуле барокамеры замороженным, а червоточина времени бросала в эпохи твое подсознание. Для обитателей тех эпох ты был недоступен. Невидим. Но сам мог ощущать, видеть все, что там происходило в момент твоей переброски.

Игорь задумался:

— В той Революции, где я побывал, большевиками руководит не Ленин. Великий Октябрь свершил Калинин.

— Все верно. Эволюция пошла другим витком развития. Благодаря Александру, который остался вместо тебя в твоем времени, история сделала скачок в совершенно ином направлении. Но… ты, впрочем, не физик, вряд ли поймешь мои объяснения. Скажу одно, чтобы ты уяснил хотя бы суть. Помнишь зеленый туман над озером, где стоял лагерь Чингисхана? Тебя занесло туда барокамерой.

— Так я вроде как раз сейчас оттуда.

— Вот именно! Нам удалось! Понимаешь! Мы настигли твой саркофаг, когда он уже собирался швырнуть твое тело в какую-то новую эпоху.

— Куда?

— А черт его знает. Самописец показывает, что барокамера могла искать вектор Александра и во времена правления, скажем, Александра Македонского. Или искала бы модуляцию нашего инженера где-нибудь у Ивана Грозного. А может, чем черт не шутит, автоматика сканировала бы эпоху, когда распяли Христа. Она непредсказуема.

Степан Сергеевич поднялся, похлопав вернувшегося путешественника по плечу.

— Но, повторяю, нам удалось, наконец-то, захватить тебя в последнем прыжке барокамеры. Тот зеленый туман — наша последняя разработка Института. Фигурально выражаясь, он позволил нам притянуть магнитом твой саркофаг. Мы успели. Иначе, тебя бы опять швырнуло за горизонты событий — в жерло черной дыры. Теперь дело техники. Ты вернулся хоть и не в свой сорок третий год, но зато к нам назад. А это уже победа.

Игорь откашлялся. Он понял все. Сознание вернулось, а вместе с ним и реальность. Он снова в двадцать первом веке. Снова в стенах той лаборатории, из стен которой его отправляли в свой собственный тысяча девятьсот сорок третий год.

— С этим все ясно, — слабый голос еще выдавал его переброску. — А дальше-то что? Я ведь так по-прежнему и не попал в свое время. Сколько я тут отсутствовал?

— Ровно пять дней. Твой организм истощен. Все пять дней мы носились за тобой по эпохам. Сейчас отдыхай. Два — три дня тебе на восстановление сил.

— А потом?

— Если согласишься, попытаемся заново бросить тебя сквозь пространства в твой год. В разгар событий на Курской дуге.

— И снова автоматика даст сбой? И меня по-прежнему будет швырять по задворкам истории Земли?

— На этот раз мы позаботимся, чтобы автоматика сработала на вектор Александра. За эти пять дней, что тебя не было, моими сотрудниками были разработаны новые методы. Об этом не беспокойся. В этот раз модуляция должна найти Александра.

— И если найдет, я останусь в своем времени, а…

— А барокамера заберет Сашу сюда, — закончил Степан Сергеевич.

Собственно, для Игоря-летчика с этого мига наступили каникулы. Сотрудники Института принялись разбирать барокамеру по винтикам, ища причину столь нелепых сбоев автоматики.

Впереди старшего лейтенанта Мурманской авиации ждали дни отдыха.

Глава 4

1945 год. 7 января.

Берлин.

Скорцени направился к выходу, объявив нам с Борисом:

— Вам снова предстоит встреча с моим шефом. Гиммлером, если быть точным. Готовьтесь к отправке. Завтра на поезд в Берлин.

И вышел в коридор. Подозвал адъютанта. Что-то приказал. Шаги удалились. В комнате остались два автоматчика с писарем.

— Вот же иуда фашистская, — прошипел Борька вслед. — И стоило нам тащиться в этот долбанный Штутгарт, чтобы снова вернуться в Берлин? Только друзей потеряли, — опечалился он, вспомнив Катю с подпольщиком Герхардом.

— О парне молодом не забыл? И Олеге? И Юргане?

— Не забыл. Всех помню. Даже твоего Семена, первого помощника. Того, что погиб при налете «юнкерса». Еще до Павла Даниловича.

Я вскинул брови. Семен действительно был у меня в качестве помощника, прежде чем появился майор Гранин. Я тогда только начинал свою деятельность на русских фронтах, и наш куратор проекта «Красная Заря» Илья Федорович, любезно приставил ко мне добродушного тихого писаря. Потом он погиб под руинами исковерканной машины, в которую угодила авиабомба. Я сам держал его голову у себя на коленях, когда Семен испустил последний вздох. Но Борька? Он-то откуда помнил столь давние события?

— Ты же с ним не встречался. Как можешь помнить? В партизанах же тогда воевал.

— В партизанах, все верно. И тебя как раз с Граниным из плена у немцев вытаскивал. А Семена твоего помню, потому что ты, лишенец, все уши мне тогда прожужжал.

Бросив взгляд на писаря, сидящего у телефона, склонился к уху:

— Зуб даю в натуре! Тот паршивец со шрамом не довезет нас до Берлина. Грохнет по дороге. Может, ну его к едреной фене? Двинем через окно? Город-то в руках повстанцев. Глядишь, и упрячут как в катакомбах подземки. А там и через фронт переправят.

— Ты в своем уме? — шикнул я. — На нас автоматы направлены.

Борька скосил глаза на двух жандармов с характерными бляхами на мундирах. Те невозмутимо держали нас под прицелом. Но перешептываться позволяли.

— Я одному в челюсть, ты другому. Мне бы только гранату в руки. Шарахнем, пока этого Шрама нет, и в окно.

— А писарь? — кивнул я на немца за столом. — Пока ты на охрану навалишься, он выхватит свой парабеллум.

Борька лихорадочно что-то прикидывал. В такие минуты он не был бывшим трактористом колхоза, и чем-то напоминал нашего погибшего Лешку. Очевидно, у него созревал уже план побега. Но сейчас было бессмысленно кидаться на автоматчиков. Весь коридор, да и все здание вокзала кишело нацистами. Перроны густо облеплены уезжающими пассажирами. Сквозь окно слышны свистки, гудение составов, крики солдат и офицеров. Куда бежать?

— Давай, подождем хода событий, — пресек я стремление друга. — Время покажет. А то и нас могут зацепить шальные пули, как твою Катерину.

Борька сник головой:

— Я этому гаду со шрамом еще припомню Катюшу. Бедная девчонка. Влюбилась в меня, а я не смог уберечь.

— Стрелял-то не он. Шальная пуля зацепила, когда ты напал на охрану. Вот и тут при перестрелке может такое случиться. Скажи спасибо, что этот Скорцени не отдал приказ тебя разорвать на части, когда ты грохнул гранатой под лестницей. А мог бы. Что его остановило, как думаешь?

— Да я-то ему нахрена нужен? Им, там в Берлине, нужен ты. А я так — сбоку припеку. Секретный конструктор-то ты.

— А ты у меня в помощниках. Тоже многое знаешь. Поэтому и держат нас в живых.

— Ага. Чтобы пытать в гестапо. Я тебе не Гранин — жевать и глотать документы не буду.

— А есть они, документы? Вся информация у меня в голове.

Перешептываясь и бросая взгляды на охрану, мы ждали, когда вернется Скорцени. Раздался телефонный звонок внутренней связи. Писарь взял трубку. Послушал. Коротко что-то ответил. Кивнул автоматчикам. Нас рывком подняли, не развязав рук.

— Но-но! Па-апрашу! — угрожающе боднул головой Борька в грудь автоматчику. — Не лапать! Я те не девка подзаборная. Хошь по яйцам врежу? Развяжи только руки…

Тот, разумеется, ничего не понял. Выходя в коридор, толкнул прикладом в спину:

— Шнелле!

Спустились на первый этаж. Оказывается, нас держали в правом крыле вокзала. Выходы на пути сообщений оставались в левом крыле. Проводя под прицелом сквозь толпу немцев, охрана рисковала, что кто-нибудь кинется к нам на помощь: не все ведь тут были нацистами. Туда и сюда сновали обычные пассажиры с чемоданами, тюками, узлами домашнего скарба. Можно было, конечно, броситься в толчею обывателей города Штутгарта, но… Что мы, собственно, бы выиграли от этой нелепой затеи? Полегло бы немало людей, если бы по нам открыли огонь. Я видел, что и Борька понимал это. Поэтому оба шли под прицелом, покорно понурив головы.

Встретил Скорцени. Усадили в машину. Вероятно, он успел договориться с властями, и нас повезли на аэродром. Значит, поезд в качестве средства передвижения отпадал. Полетим в Берлин самолетом.

Ровно пятьдесят две минуты спустя, нас уже грузили в салон самолета. О том, что это был вспомогательный аэродром, я не знал. Как не знал и того, что Скорцени уже побывал на одной взлетной полосе, едва не погибнув от рук подпольщиков.

— Приятного полета! — поздравил он, когда нас, как мешки с цементом, кинули на сиденья.

Однако, как выяснилось, и в этот раз оберштурмбанфюреру не суждено было улететь самолетом. Как только загудели пропеллеры и к нам подсели по бокам два автоматчика, снаружи грохнуло взрывом. В кабине пилотов послышался сдавленный крик. Пулеметная очередь резанула по обшивке фюзеляжа. Р-РА-АЗ! — и стекло кабины разлетелось в куски. Мы с Борькой повалились под сиденья, прямо так, со связанными руками. Скорцени мигом оценил обстановку.

— Сидеть! — рявкнул по-русски. Бросился к открывшемуся люку — самолет только набирал обороты пропеллеров. Секунда, две, три — и повторная пулеметная очередь прошила корпус. Разлетелся вдребезги иллюминатор. Один из охранников схватился за плечо, отчаянно ругаясь по-немецки.

— На выход! — рванул на себя Борьку Скорцени. — И вы, — это уже мне, — быстро! За мной!

Кувыркаясь в полете, я едва не врезался затылком в люк. Скатился по трапу. Кругом громыхало, свистело, взрывалось. Повстанцы и тут нанесли удар по вспомогательному аэродрому. Навряд ли это касалось нас лично. Просто подполье города Штутгарта стремилось завоевать все больше территорий — наши особы тут были лишними. Никто не знал, где находится в данный момент секретный советский конструктор с его ближайшим помощником.

Как втолкнули в машину, как, визжа тормозами, она рванулась вперед, я не помню. Близким разрывом гранаты мне заложило уши. БА-ААМ! Застлало глаза. Помутилось в рассудке. Помню, что Борька радостно орал на заднем сиденье, когда машина, виляя, уносилась прочь с взлетной полосы. Сидящий на переднем сиденье Скорцени, пару раз выстрелил в окно. По бокам от нас втиснулись как всегда автоматчики. Вылет самолетом в Берлин потерпел полный крах. Нас снова возвращали на железнодорожный вокзал.

— Хрена вам в жопу! — орал радостно Борька под грохоты взрывов, когда машина покидала поле боя. — Получайте, собаки! Скоро ваш Штутгарт возьмут наши войска!

Как потом оказалось, эта запасная взлетная полоса тоже перешла в руки подполья. И вот черт! Если б я знал тогда, что именно в этой группе повстанцев есть стационарный передатчик, через который можно было связаться со штабом армии русского фронта. Если бы знал! Именно в этой группе был когда-то Скорцени, беседуя с их главарем, когда обер-диверсанта взяли в плен вместе с погибшим затем пилотом. По сути, он и сам не узнал, кто атаковал их аэродром.

И вот, таким образом, нас снова вернули к перронам вокзала. Я отделался глухотой и встряской. Борька, как ни в чем не бывало, продолжал скалиться в физиономии жандармов. Как только прибыли, Скорцени послал адъютанта к начальнику станции. Приказ был решительным: срочно подать на рельсы состав до Берлина. По всем репродукторам шла информация, что уже половина города в руках подполья. Скоро сюда войдут союзные войска. Вещала пропаганда честных жителей Германии:

«Вступайте в наши ряды! Дадим отпор нацистской власти! Кто патриот великой нации, беритесь за оружие! Гоните фашистскую сволочь прочь с наших земель. Штутгарт в наших руках!», и так далее.

— Хана немчурам, срать не будут! — склабился мой помощник прямо в физиономии автоматчикам. — Хари ваши ужасные, в натуре! Что? Обделались? Погодите, скоро и наши войска надерут вам задницы!

На вокзале царил полный хаос. Жены нацистских чиновников, толкаясь и вереща, спешно занимали места в соседних вагонах. Гудок-второй паровоза, и состав уже тронулся. За ним следующий. И еще. И еще. Все поезда отправлялись в режиме аврала только в одном направлении — подальше от Штутгарта. Сюда не прибывал ни один — все стремились покинуть. В неразберихе шипения пара, гула и криков, среди вещающих репродукторов и плача детей, среди лая домашних собак и криков солдат, угадывалась настоящая паника.

Что потом?

А потом нас заперли в одном из купе. У дверей застыла охрана. Сам оберштурмбаннфюрер постоянно куда-то отлучался. Ему приготовили купе рядом с нашим.

— Поедем с комфортом! — вытянулся на нижней полке мой друг. — Слушай, Саня, ты можешь зубами развязать мне узел? Руки онемели, мать их в жопу, этих жандармов!

— У меня тоже самое, — печально констатировал я.

С момента бегства с аэродрома, нам ни разу не предложили их развязать. Дали только напиться.

— Прибудет эта наглая харя со шрамом, непременно плюну ему в рожу! — мечтательно покосился Борька в окно.

За стеклом продолжалась крайняя суматоха. Тащили узлы. Катили тележки. Гудки локомотивов довершали всю неразбериху, царившую на вокзале. Группа эсэсовцев оцепила какой-то вагон.

— Глянь-ка, лишенец, — указал Борька подбородком в сторону загадочного состава. Указал бы рукой, да они были связаны. Я уже пытался зубами развязать узел: как и у него, ничего путного из этой затеи не вышло. Веревки были намертво закручены особым способом, известным только в гестапо. — Глянь, говорю! Неужели такой ценный груз в этом вагоне — столько эсэсовцев его охраняют?

Я глянул в окно. Действительно странно. В этот состав можно было впихнуть человек пятьдесят пассажиров. Они-то, впрочем, и наседали всем скопом на группу охраны, особенно женщины. Но оцепление не пропускало голосящих дам.

— Золото? Картины? Бриллианты? — начал перечислять Борька. — С этих нацистов станется. Как только тикать без задних ног, сразу норовят вывезти все сокровища.

Ни я, ни, тем более он, тогда мы не знали, что в этом вагоне везли золотые слитки Имперского банка. Как потом станет известно, весь золотой запас этого состава попадет в руки союзников. Но это будет тогда, когда советские войска уже войдут в город. А пока…

Пока наш состав, дернувшись, издав гудок отправления, стал под стук колес набирать скорость. Мы тронулись.

— Куда едем, как примут, сколько дадут по зубам — черт его знает. А если к Гиммлеру? Тот сразу сдаст нас в подвалы. Припомнит побег, когда мы скрывались в подземке. — Борька вздохнул, ерзая на сиденье, пытаясь освободиться от пут. — Эх! Гранату бы мне, я бы им показал, как советский солдат может драть задницы фашистскому рейху!

— Давай дождемся, когда поезд выйдет из черты города. Куда-нибудь в чистое поле.

— И что? Руки-то связаны, едрит их в душу!

Дверь купе была приоткрыта, мы видели дула автоматов, но сами охранники были вне поля зрения.

— Рвануть автомат на себя? — прикидывал Борька.

— Чем? Зубами?

— Вот черт! Забываю о руках.

Как бы в ответ его стенаньям внутрь вошел Скорцени. Поезд стал набирать ход. За окнами промелькнули последние склады пакгаузов. Через полчаса состав выйдет на прямой маршрут к Берлину.

— Ну, как? Обустроились?

Сел напротив, закинул ногу на ногу. Уже успел дочиста выбриться, сменить гражданскую одежду на мундир с железным крестом.

— Сейчас поужинаем. Принесут сюда.

— Вы бы руки нам развязали, — скосил я взгляд на его парабеллум в кобуре. — Все равно весь поезд напичкан эсэсовцами.

— Вы правы, — закурил сигарету, щелкнув портсигаром. — Бежать вам некуда. Тамбуры закрыты. Вокруг поля да снега. И территория, заметьте, наша, не повстанцев.

— Так развяжи руки, ирод! — вспылил мой неугомонный напарник.

— Я еще не забыл, как ты взорвал гранату под лестницей, — напомнил хозяин вагона. — Если дашь честное слово советского солдата, что не будешь бросаться на охранников, так и быть, развяжу.

— А вот хрен тебе в жопу, ублюдок со шрамом! Советский солдат никогда не даст честного слова какому-то лизоблюду Гитлера.

— Борь! Прекрати! — осадил я его. — Что будет плохого, если нам развяжут узлы? Руки-то затекли… — и незаметно от Скорцени мигнул глазом.

Напарник все понял. Принял к сведению. Притворился обиженным. Повернулся спиной к оберштурмбанфюреру.

— Ладно. Валяй. Даю честное слово.

Сам Скорцени не стал возиться с узлами. Приказал автоматчику разрезать ножом. Спустя пять минут долгих усилий, мы сидели за столом, потирая онемевшие руки. Внесли три подноса. Поезд покачивало. Уютный перестук колес уносил нас прочь от города Штутгарта. Но тем самым, неуклонно и неумолимо приближал к столице третьего рейха.

Потерев запястья, Борька накинулся на еду.

— Ох, бля-я… етит тебя в душу, как же я проголодался! Наседай, Саня, наедимся от пуза. А то потом в Берлине будут кормить баландой.

Принесшие подносы члены обслуги поезда, застыли в дверях. Русская речь показалась им как гром среди ясного неба. Скорцени отпустил их взглядом, как бы говоря: «Все в порядке. Это русские пленники».

Откупорил бутылку трофейного коньяка. Разлил по стаканам с подставками. Поезд качало. На столе вареная курица, запеченный картофель, сыр, сардины в банке. И наши родные русские огурцы. Борька первым делом саданул полстакана, закусив огурцом.

— С прошлого года не пил. А ты, хрен со шрамом, умеешь завязывать знакомства.

Скорцени ничуть не обиделся. Протянул портсигар. А я прикинул в уме: сегодня седьмое января. Уже, считай, на исходе. Последний раз алкоголь мы пили первого — на Новый год, еще там, в катакомбах подземки. Господи! — пронеслось в мозгу, — как давно это было! Всего неделя прошла, а сколько событий промчалось. Побег из госпиталя. Берлин, Штутгарт, и теперь снова Берлин. Погони, укрытия, связь по приемнику. Записка в мусорном баке. Слежка. Атака жандармов в подземке. Смерть товарищей. Бегство в поезде. Столкновение на вокзале, где остались убитыми Герхард и Катя. И вот, опять поезд.

— Закусывайте, Александр, — прервал мои мысли Скорцени. — Всю ночь коротать нам в этом вагоне. По душам побеседуем. А там уж простите — передам вас в руки моего шефа.

— Гиммлера, что ли? — переспросил с набитым ртом мой товарищ, уплетая горячую курицу.

— Может, и Бормана.

— А Гитлер ваш где? Утек, мать его? В Антарктиду?

Скорцени вскинул брови. Нахмурился.

— Откуда такая информация?

Надо было воздать ему честь: по-русски диверсант говорил безупречно. Лучше нас с Борькой. Можно было подумать при первом знакомстве, что этот незнакомец со шрамом имеет русские корни в пяти поколениях.

Я бросил быстрый взгляд на своего откровенного друга. Борька осекся, поняв, что сморозил глупость. Проговорился, черт побери! Тут же собрался, проглотил мясо, запил минералкой. Поправил себя:

— А куда ему еще бежать? Везде поймают. Только во льдах Антарктиды и прятаться.

Я краем глаза наблюдал за нацистом. Поверил? Навряд ли. Но принял за шутку.

— Я не о том, где он может быть. А о том, что тебе вообще каким-то образом известно, что фюрер покинул Берлин.

— Не покинул, а позорно бежал, бросив свой рейх. Чего тут удивительного?

Теперь Борька вынужден был врать напропалую:

— В подземке у нас был приемник. «Телефункен» — я даже название запомнил. Так вот, по нему, мы слушали радиоэфиры союзников. Там сплошь и рядом о твоем Гитлере.

— И что? Вся информация сводилась, что он в Антарктиде?

— Да кто как говорил, — отмахнулся Борька, умеющий врать с три короба. Теперь он сел на свой любимый конек. — Англичане, к примеру, полагают, что твой хозяин в Аргентине. Американцы, что где-то в Африке. Французы — те называют какой-то м-мм… Сенегал, что ли? — при этом он бросил взгляд на меня. Дескать, правильно ли все говорит? Я прикрыл глаза, отпивая глоток коньяка. Борька воодушевился. — А Антарктиду я сам придумал. Рассудил так: если твой фюрер с усиками и челкой появится где-то в известном всем месте, его тут же узнают. Сколько он евреев погубил в лагерях? Помяни мое слово, германец, за ним будут охотиться разведки всего мира.

Борька бросил взгляд на меня, как бы ожидая подтверждения. Я молчал. Ведь именно от меня он узнал, что будет происходить после Победы. Ему и майору Гранину, а также всему Конструкторскому Бюро в лице Ильи Федоровича, Королева, Яковлева, Ильюшина, я рассказывал, например, о том же Нюрнбергском процессе. Делился по вечерам после работы всем тем, что сам знал из интернета. Вот Борька и вспомнил, как я ему рассказывал, что за верхушкой нацистов после войны будут охотиться разведки МИ-5, Интерпол, Моссад, ЦРУ, КГБ…

От Скорцени не скрылось, как Борька бросил взгляд на меня. Он уже давно уяснил для себя, что я и есть тот секретный конструктор, что внедряет на русских фронтах разработки новейших технологий. Технологий из будущего.

Что делать? Я приготовился к худшему. Сейчас все вопросы будут обращены ко мне.

Что, собственно, и последовало. Прищурив взгляд, отчего шрам стал еще отвратительней, Скорцени задал первый вопрос…

Глава 5

1945 год. 7 января.

Русский фронт.

Сегодня, 7 января 1945 года советские войска вплотную подошли к стенам столицы третьего рейха. Это была одна из последних стратегических операций советского командования на Европейском театре военных действий, в ходе которой Красная Армия заняла Берлин, что привело к безоговорочной капитуляции Германии.

В реальном развитии истории Операция продолжалась 17 дней — с 16 апреля по 2 мая 1945 года, в течение которых советские войска продвинулись на запад на расстояние от 100 до 220 километров. Ширина фронта боевых действий составляла 300 километров. К вечеру 24 апреля, заняв юго-восточные пригороды Берлина, непосредственно к стенам столицы подошли 1-я гвардейская танковая и 8-я гвардейская армии.

Этим силам в Берлине немецкое командование могло противопоставить лишь 56-й танковый корпус генерала Вейдлинга, который включал пять дивизий (танковая дивизия «Мюнхеберг», 20-я моторизованная дивизия, 9-я парашютная дивизия, 18-я моторизованная дивизия и моторизованная дивизия СС «Нордланд»), а также 30 батальонов фольксштурма. Основой обороны являлись зенитные батареи, которые теперь действовали против наземных целей. Армия Венка так и не успела достичь рубежей, чтобы защитить столицу рейха.

В 12 часов дня 25 апреля 6-й гвардейский механический корпус 4-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта форсировал реку Хафель и соединился с частями 328-й дивизии 47-й армии 1-го Белорусского фронта, замкнув тем самым кольцо окружения вокруг Берлина.

К исходу 25 апреля гарнизон Берлина оборонялся на площади около 327 квадратных километров. Общая протяжённость фронта советских войск в Берлине составляла около 100 километров.

Берлинская группировка, по оценке советского командования, насчитывала около 200 тысяч солдат и офицеров, 3 тысяч орудий и 250 танков, включая фольксштурм — народное ополчение. Оборона города была тщательно продумана и отлично подготовлена Борманом. В основе лежала система сильного огня, опорных пунктов и узлов сопротивления. В Берлине было создано девять секторов обороны — восемь по окружности и один в центре. Чем ближе к центру города, тем оборона становилась плотнее. Особую прочность ей придавали массивные каменные постройки с большой толщиной стен. Окна и двери многих зданий заделывались и превращались в амбразуры для ведения огня. Всего в городе имелось до 400 железобетонных долговременных сооружений — многоэтажных бункеров (до 6 этажей) и дотов, оснащенных орудиями (в том числе зенитными) и пулеметами. Улицы перекрывались мощными баррикадами толщиною до четырёх метров. Обороняющиеся имели большое количество фаустпатронов, которые в обстановке уличных боев оказались грозным противотанковым оружием. Немаловажное значение в немецкой системе обороны имели подземные сооружения, в том числе и метро, которые широко использовались противником для скрытого маневра войск, а также для укрытия их от артиллерийских и бомбовых ударов.

Вокруг города была развернута сеть радиолокационных постов наблюдения. Усилиями Геринга Берлин располагал сильной противовоздушной обороной, которую обеспечивала 1-я зенитная дивизия. Её основные силы располагались на трёх огромных бетонных сооружениях — Зообункер в Тиргартене, Гумбольдтхайн и Фридрихсхайн. На вооружении дивизии имелись зенитные орудия высокой дальности стрельбы.

Особенно сильно был укреплен изрезанный каналами центр Берлина с рекой Шпре, фактически ставший одной огромной крепостью. Имея превосходство в людях и технике, Красная Армия не могла полностью использовать свои преимущества в городских кварталах. В первую очередь это касалось авиации. Таранная сила любого наступления — танки, оказавшись на узких городских улицах, становились отличной мишенью. Поэтому в уличных боях 8-й гвардейской армией генерала Чуйкова был использован проверенный ещё в Сталинградской битве опыт штурмовых групп: стрелковому взводу или роте придавались два — три танка, самоходное орудие, сапёрное подразделение, связисты и артиллерия. Действия штурмовых отрядов, как правило, предварялись короткой, но мощной артиллерийской подготовкой.

К 26 апреля в штурме Берлина принимали участие шесть армий 1-го Белорусского фронта, и три армии 1-го Украинского фронта.

К 27 апреля в результате действий глубоко выдвинувшихся к центру Берлина армий двух фронтов группировка противника вытянулась узкой полосой с востока на запад — шестнадцать километров в длину и два-три, в некоторых местах пять километров в ширину.

Бои шли и днём и ночью. Прорываясь к центру Берлина, советские солдаты проламывались на танках через дома, выбивая обороняющихся из развалин. К 28 апреля в руках защитников города осталась только его центральная часть, со всех сторон простреливаемая советской артиллерией.

На 29 апреля 1-я гвардейская танковая армия получила задачу во взаимодействии с 8-й гвардейской армией овладеть Имперской канцелярией, парком Тиргартен, Зоологическим садом и соединиться с 3-й ударной и 2-й гвардейской танковой армиями, которые наступали с севера и северо-запада.

Все это происходило в реальной истории, которая шла своим естественным ходом. В данном же случае, а именно — в скачке того витка альтернативной истории, где происходят события, взятие Берлина начало осуществляться сегодня, 8 января. Иными словами, на четыре месяца раньше.

По этому поводу Илья Федорович, он же член Военного Совета фронта, он же и куратор проекта «Красная Заря», собрал штат Конструкторского Бюро на праздничный ужин.

— Дорогие друзья! — поднял начальник КБ походную кружку с трофейным коньяком. — Вроде бы только вчера мы скромно, по-военному, отметили Новый год, а смотрите — пронеслась неделя, и мы уже под стенами Берлина!

Он обвел отческим взглядом собравшийся за столом узкий круг специалистов, посвященных в секретную миссию сталинского плана «Красная Заря». Присутствовали инженеры-конструкторы Ильюшин, Яковлев, Лавочкин, Королев. Генерал Костиков, главный конструктор «Катюши», только что вошел в штаб Бюро. Извинился. Оббил с валенок снег. Присел к столу. Здесь же присутствовали два помощника-писаря, плюс майор Гранин Павел Данилович. Он то, с любезного разрешения Ильи Федоровича и взял слово:

— Жаль, что с нами нет сейчас Бориса с Александром. Мы знаем из данных последней разведки, что оба были задержаны в Штутгарте, во время их прибытия на вокзал. Прибыли они с двумя подпольщиками. Точнее, с одним берлинским патриотом немцем, и русской девушкой, сбежавшей в свое время от своей госпожи-немки. Та была супругой коменданта концлагеря. Сашу с Борисом некоторое время укрывали в подземке столицы, но потом туда нагрянули жандармы. Мы получили от Саши записку, оставленную подпольным связным в мусорном баке.

Гранин обвел взглядом молчавших товарищей. Все продолжали держать на весу кружки. Никто еще не сделал глотка.

— К сожалению, при перестрелке на вокзале Штутгарта, погиб и тот парень-немец и наша русская девушка. Все это стало нам известно по связи с повстанцами Штутгарта. Они передали, что двух русских пленных захватил в свои руки некий господин со шрамом на лице. Илья Федорович и Николай Сидорович Власик полагают, что это был тот самый Скорцени, диверсант номер один третьего рейха. Любимчик Гитлера. Тайный агент ведомства Гиммлера и член Института Аненербе. Его усилиями были переправлены в Антарктиду несколько караванов субмарин под кодовым названием «Конвой фюрера». Именно благодаря ему из Европы и Северной Африки были вывезены к шестому континенту все награбленные сокровища, картины, реликвии, артефакты. Благодаря Скорцени на территории под названием Новая Швабия сейчас находится Золотой запас третьего рейха с пресловутым «Поездом номер 277».

Павел Данилович поднял выше кружку.

— Поэтому, в связи с тем, что наши войска уже у стен Берлина, прошу выпить за наших двух друзей — Бориса и Сашу. Именно он, Александр, является тем первоначальным источником, благодаря которому возник наш проект «Красная Заря». Власик в Кремле и наш глава проекта Илья Федорович, — кивнул он на начальника, стоящего с кружкой в руках, — делают все возможное, чтобы вызволить их из плена. За наших друзей, товарищи!

Все молча выпили. На лицах читалась скорбь и горечь. Принялись закусывать. Вечер седьмого января был морозным, подходил к концу. За окнами пригородной немецкой усадьбы, принадлежащей какому-то чиновнику, бежавшего в глубь Германии, слышалась канонада орудий. Советская армия брала первые подступы к столице. Оборонительные рубежи немецких войск были смяты — открывалась прямая дорога к центру города. Зарево огней пожаров плясало на стеклах. Грохотали зенитки. Выли мощным огнем снаряды «Катюш». Стены усадьбы вздрагивали, но все собравшиеся были привычны к такой обстановке. Сразу три армии Советского фронта наступали на Берлин. С двух сторон им помогали войска союзников.

Королёв, Ильюшин и прочие члены КБ внимательно слушали.

— Именно благодаря Александру наш проект имеет право на жизнь, — взял слово Илья Федорович. — Я помню, как подобрал незнакомого парня на Курской дуге в сентябре-месяце. Тогда мне и в голову не приходило, что этот растерянный и потрясенный Саша окажется пришельцем из будущего. Историю его появления вы знаете. — Он обвел взглядом узкий круг посвященных в тайну проекта. — Знаем мы, знает Берия, Власик, сын вождя Василий, два члена Политбюро, один академик и, собственно, сам Иосиф Виссарионович. Знал его тайну еще Главнокомандующий фронтом, но, как вам известно, он, к сожалению, умер. Кроме нас в этой комнате больше никто не знает о тайне существования инженера-конструктора двадцать первого века. Я включаю в наш узкий список и двух писарей.

Оба солдата кивнули, вытянув руки по швам.

— Они проверены. Больше не знает никто.

Павел Данилович поднял руку:

— Не знал до сих пор. Теперь тайну Саши, очевидно, знает Скорцени. А если узнал он, то вскоре непременно узнает и Гиммлер. А там Борман, Геринг, Канарис… И в конечном итоге, как следствие — Гитлер. У себя, там. В Антарктиде.

Наступило молчание. Еще посидели. Потом разошлись.

* * *

Следующий день ознаменовался грандиозным прорывом советских войск через заградительный вал, опоясывающий город. Генерал Костиков лично руководил залпами «Катюш», усовершенствованных инженером из будущего.

Над столицей проносились новые модели самолетов, неся под своими днищами прикрепленные корзины для дронов. Автоматически раскрываясь при спуске к земле, утробы корзин выпускали на волю десятки крошечных управляемых аппаратов. Они-то и наводили ужас на немецких зенитчиков. Неприспособленные к такой манере ведения боя, стрелки просто теряли из виду маленькие челноки, несущие смерть, размеры которых не превышали размеров футбольного мяча. Все просто: пилот скидывал корзину, та раскрывалась в полете, и из нее роем во все стороны разлетались беспилотники, начиненные взрывчаткой. А операторы, сидевшие у экранов где-то в десятке километров от цели, руководили по джойстикам их полетом.

Илья Федорович лично выехал на машине к окраине города. Желая удостовериться, как работают новые технологии, внедренные в войска, он взял с собой майора Гранина. Машина въезжала в первые улицы пригородных районов Берлина, уже занятые советскими солдатами.

— Смотри-ка ты, Павел Данилович! — обернулся он с переднего сиденья к майору, пока машина петляла между воронок. — А Сашины крошки наносят урон зенитчикам! С такой точностью артиллерия бы сюда не достала. Соображаешь? Правильно наш Александр учил операторов, работать на джо… как их там?

— На джойстиках.

— Тьфу ты, слово какое-то иноземное. Не русское.

Майор с заднего сиденья обозревал через окно салона мелькавшие картины разрухи. Кварталы лежали в руинах. Улицы, перегороженные баррикадами, уже очищались от хлама местными жителями. Почти во всех окнах с карнизов свисали белые флаги. Гремели залпы орудий. Иные дома, давно брошенные жильцами, рушились стенами при взрыве снарядов. Столбы пыли и грязного снега, комья вывернутой земли, ошметки металла и брызги стекол — все смешалось в кромешном гуле наступающих войск. Две колонны танков въезжали в кварталы с разных сторон. Одна баррикада, за которой прятались немцы, все еще вела огонь из ручных минометов.

— Вот упертые, сволочи! — досадливо кивнул на баррикаду куратор проекта «Красная Заря». Машину на миг оторвало от земли, подбросило от близкого взрыва, потом как бы осторожно опустило на землю. — Берлин уже взят, а эти фанатики продолжают гибнуть как мухи.

— Интересно, — поделился Гранин, — они знают, что Гитлер покинул их нацию?

— Знали бы, не отбивались так отчаянно. Посмотри — там, в баррикадах, даже мальцы из гитлерюгенд команд.

Павел Данилович и сам уже видел, как немцы-подростки целились по танкам из фаустпатронов. Хлопок, выстрел: БА-ААМ! — и русский танк загорелся.

— Ах вы, щенки! — издал ярость начальник. — Вам еще за школьной партой сидеть…

— Оставь их, Илья Федорович, — устало отмахнулся майор. — Что возьмешь с фанатиков, если им со школьной скамьи вдалбливали в мозги о несокрушимости третьего рейха? Наши вот пионеры тоже свято верят в дело Ленина-Сталина. Так и эти мальцы верят в Гитлера.

— Наши пионеры гибли на фронтах за правое дело! А эта немецкая шваль защищает уже не народ, не свой город. Они защищают саму идею нацизма!

Майор Гранин хмыкнул. Начальника потянуло на философию. В этот момент машину особо сильно подбросило. Из боковой улицы выполз немецкий танк с характерным крестом на башне. Белый цвет и огромная масса с длинной пушкой означали, что в бой вступил «Тигр».

— Ох, ё-ёё… — пригнул голову Павел Данилович. — Начальник, давай в сторону!

Водитель крутанул баранку влево. Машину занесло. Одно колесо застряло в разломе асфальта. Пахнуло гарью холостых оборотов. Мотор натужно завыл. Кренясь набок, корпус машины, почти застрял в яме, но тут земля снова вздрогнула, расширяя трещину. Колесо бешено вращалось, водитель ошалело жал на газ, и корпус медленно подался вперед. За эти секунды Илья Федорович успел оценить обстановку.

Повернув дуло к востоку, металлический монстр, закованный в броню, издал оглушающий грохот. С соседних зданий посыпалась штукатурка. Земля под машиной, казалось, провалилась в Преисподнюю. Начальник схватил рацию:

— Говорит «Заря»! Кто на связи?

— Слышу вас, «Заря». На связи «Орешник». Что у вас?

— Немецкие танки. Квадрат… — он рывком обернулся к майору, пока водитель вытягивал газом машину. — Павел, координаты! Быстро!

Гранин сверился с картой города. Занятые русскими войсками кварталы уже были обведены красным цветом. Дал наводку.

— Бейте залпом по этому «Тигру». Он головной в колонне. Видим за ним еще четыре машины.

В рации что-то скрипнуло. Затрещало помехами.

— Не понял! Вас не слышу! Бейте, черт вас возьми, по квадрату…

Дальше шли цифры наводки. Головной немец уже поворачивал дуло в сторону советских машин. Две «тридцатьчетверки» смело ринулись навстречу металлическому монстру. Тот, газанув гусеницами, издав скрежет, отвалил в сторону, освобождая место задним машинам. Грохнуло подряд три взрыва: БА-ААММ! Сразу отшвырнуло советский танк. Он так и остался гореть с развороченной башней. Следом за головным командиром, в сторону улицы ударили четыре фаустпатрона. Вторая «тридцатьчетверка», издавая выхлопы, закрутилась на месте. Однако успела послать снаряд в белого призрака. Полыхнуло ослепительным шаром. К небу взмыл дымный гриб копоти. Башня «Тигра» отвалилась, высвобождая нутро, из которого вырывался столб пламени.

— Попадание! — в азарте закричал член Военного Совета фронта. — Ты видел, а? — толкнул в бок водителя. Тот сосредоточенно, весь в дыму, жал на газ. — Нет, ты видел, Паша? — обернулся в восторге к майору. И сразу сник. — Правда, наших танкистов жалко. Гибнут уже в стенах Берлина. Почти дошли до Победы, и тут, на тебе — смерть!

Павел Данилович Гранин и сам видел весь ужас этой истории. Дома уже ждали с Победой, а тут придет «похоронка». Жуть! Бедные русские парни!

У Гранина навернулись слезы.

Между тем, из баррикады выполз мальчишка. Совсем подросток, лет двенадцати. В руках связка гранат, которую едва мог поднять. Четыре советских танка пошли наперерез «Тиграм». Юный гитлеровец пополз дальше. Гранаты он тянул за собой, как мешок цемента — с крайним усилием. На лице застыла маска ярости.

— Не дай ему подорвать наших парней! — схватил за рукав водителя Илья Федорович.

Что было дальше, они уже не увидели. На немцев и их баррикады сверху посыпались дроны. Весь квартал огласился серией взрывов. Земля встала дыбом. Рушились кровли. Снег с копотью смешались в один плотный кровавый туман. «Тридцатьчетверки» пошли на таран. Машину начальника проекта вот-вот могли подорвать. Пришлось срочно ретироваться. Развернувшись на полном ходу, минуя колонны наступающих войск, Илья Федорович с майором Граниным кое-как вывернулись из этого горящего ада. Уже прибыв назад в свой КБ, только тогда, переводя дух, удивились:

— Черт возьми! И как нам удалось уцелеть?

На этом день наступления советских войск на Берлин не закончилось. Напротив — все только начиналось…

Глава 6

1945 год.

8 января.

Новая Швабия.

По сути, в январе-месяце Антарктида живет летним климатом. Если в Европе в это время года лютая зима, то на ледяном континенте наступают самые теплые дни, которые будут продолжаться до марта. Слово «теплые» здесь, весьма относительно. Но и сегодня, 8 января, температура была замечательной.

В первой половине дня к Гитлеру явился барон фон Риттен. Фюрер, еще лежавший в постели, пригласил коменданта на завтрак. Присутствовал и заместитель — полковник Штраус. Позже оба чиновника удалились. После полудня комендант Берлина получил от Геринга шифрограмму, что в каком-то неизведанном уголке Новой Швабии, его летчиками был обнаружен странный оазис. Прямо в торосах вековых льдов. В шифровке говорилось, что люфтваффе Геринга еще при первых экспедициях вглубь континента, видела с высоты зеленые поля, деревья и реки. Это случилось в 1939 году. Плавучая платформа «Швабенланд» доставила тогда к ледяному континенту шесть самолетов с двумя летающими лодками. Огромный бассейн оазиса, со слов Геринга, расстилался во льдах на десятки квадратных километров. Фон Риттен читал в шифровке:

«Мой коллега по партии, рейхсфюрер Гиммлер, полагает, что в этом квадрате хранится тайна всего человечества. Якобы там захоронены останки вождей Атлантиды. Именно льды Антарктиды являются колыбелью некогда исчезнувшей цивилизации, — так считает рейхсфюрер. В связи с этим, вам надлежит организовать в данный квадрат поисковую экспедицию. К вам прибудет звено самолетов, оснащенных по последнему слову техники. Каждая машина способна летать в морозном климате, а экипажи подготовлены к выживанию в условиях полярной ночи. Руководство экспедиции возьмет на себя Ханна Райч — известная вам любимица фюрера, женщина-пилот, награжденная Железным крестом с дубовыми ветками. По прибытию данной особы прошу оказать ей всяческую поддержку с Вашим исключительным вниманием. От результатов экспедиции будет зависеть дальнейшее существование и развитие новой арийской расы. Если Ханна Райч обнаружит в оазисе древние следы Атлантиды, этот факт перевернет всю науку. По словам аналитиков Геринга, там должны находиться подземные комплексы с сотней километров пробуренных тоннелей. Если данные древних источников подтвердятся, для Нового Берлина появится возможность дальнейшего расселения обитателей Новой Швабии подо льдами континента…».

Людвиг фон Риттен дочитал до конца донесение. Дальше упоминались фамилии пилотов, научный состав и прочие детали. В конце стояла подпись: «С приветом к Вам и Великому фюреру, Ваш Герман Геринг».

В приписке постскриптума указывалось, что звено самолетов будет доставлено к берегам Антарктиды на немецкой плавучей платформе «Швабенланд-2». Минуя два океана, с пересадками и дозаправками, платформа, в сопровождении шести субмарин охраны и двух миноносцев, отбыла еще месяц назад. Сейчас эскадра на подходе к Земле Королевы Мод. Там Герингом зарезервирован аэродром с внутренним гарнизоном. Выгрузив четыре самолета на сушу, эскадра повернет назад, а машины уже своим ходом доберутся по воздуху до посадочной площадки Базы-211.

— Иными словами, — поделился комендант со своим заместителем, полковником Штраусом, тоже читавшим шифровку, — эту девицу надо ждать уже сегодня с визитом. Вот, черт возьми, свалились на наши плечи. Подумаешь, экспедиция! Там русские уже Берлин берут, а Геринга с Гиммлером заботит какая-то мифическая Атлантида! Они там, в Имперской канцелярии, умом тронулись, что ли?

— Видимо, подготавливают почву для своего укрытия, в случае капитуляции рейха, — заметил Штраус. — Новый Берлин для столь известных лиц нацистской партии слишком зыбкий вариант. Почему? Потому что сразу по всем странам распространится информация, что бонзы нацизма укрылись в Антарктиде.

— Но, ведь эта пресловутая Атлантида, как полагает рейхсфюрер, тоже находится здесь, у нас под носом — формально выражаясь, в Антарктиде.

— Да. Однако Новый Берлин уже известен разведке союзников, раз сюда, к берегам, посылают эскадры, которых отпугивают наши летающие диски Шаубергера. А тот оазис им неизвестен. Вот и посылают Ханну Райч произвести разведку.

— Хм-м… — задумался барон, вертя в руках донесение. — Что мы имеем по этой особе?

— Я уже навел справки. Позвольте, зачитаю досье:

— Валяйте. Только короче. А то совсем скоро могут доложить, что группа экспедиции уже приземлилась на нашей посадочной полосе.

— Цитирую, — начал Штраус, раскрыв папку досье:

«Родилась в силезском Хиршберге, в семье офтальмолога. В молодости мечтала о профессии медика, но позднее решила стать пилотом планеров и начала заниматься авиаспортом. В тридцатые годы стала символом героизма, совершала поездки в Африку в качестве миссионера и врача. С тридцать первого года получила мировую известность, установив большое число европейских рекордов: в том числе в тридцать шестом году — самого длительного беспосадочного перелета на планере, длительностью триста пять километров. В тридцать восьмом установила абсолютный рекорд высоты (среди женщин) — две тысячи восемьсот метров. Райч была пилотом самолёта, на котором наш фюрер прибыл на партийный съезд в Нюрнберге. Этот эпизод вошёл в фильм Лени Рифеншталь „Триумф воли“. С тридцать седьмого года — пилот-инструктор люфтваффе специалист по авиационным исследованиям».

— Все?

— Нет. Вот еще:

«Первая женщина-испытатель люфтваффе. Летала на Ме-163 „Комета“, Ме-232 „Гигант“ и так далее. За боевые заслуги в марте сорок первого награждена Железным крестом второго класса, а в феврале сорок второго — первого класса. Имеет почётное звание лётчика-капитана. В сорок третьем году проводила уникальные испытания самолета-снаряда Фау-1 для проверки систем устойчивости в воздухе на разных режимах, работу которых конструкторы не могли рассчитать теоретически. Для этой цели на одном из экземпляров были смонтированы шасси, оборудована кабина пилота и минимально необходимый комплекс систем управления. Но место пилота оказалось настолько малым, что в нем мог поместиться только человек очень небольшого роста и габаритов, поэтому на роль испытателя и пригласили Ханну Райч с ее женским некрупным телосложением и небольшим весом. В ходе полётов ею был выявлен ряд дефектов, потребовавших дальнейшего совершенствования конструкции Фау-1. При одной из посадок самолет-снаряд под её управлением из-за большой его скорости потерпел аварию, а летчица получила серьёзные травмы…».

— Это все лирика. И так всем достаточно известно, что она является любимицей нашего фюрера.

— Прикажете встретить?

— А как иначе, любезный полковник? Вы мой заместитель — вам и встречать.

В этот миг как раз зазвонил телефон. В приемной коменданта ответили. Потом подозвали барона.

— Ну, вот. Начинается, — сокрушенно откликнулся тот, направляясь к коммутатору. — Сейчас доложат, что на посадочную полосу приземлились четыре самолета. Идите, встречайте, герр Штраус. Знакомьтесь с новым пополнением Новой Швабии. Теперь, полагаю, у нашей Евы Кролль появится подруга.

Как оказалось, все именно так и случилось. Четыре летательные машины последнего образца техники конструктора Генриха Фокке приземлились на скрытом во льдах аэродроме Базы-211. Спустя полчаса, комендант Нового Берлина уже знакомился с прибывшей гостьей. После взаимных любезностей, откровенно признался:

— Вы отбыли из Германии месяц назад. Пока добирались к нам, сюда, через два океана, мы про вас совершенно не знали. Шифровка от Геринга была получена только сегодня.

— Все верно, герр Людвиг, — сразу втерлась в доверие отважная летчица. — Так и было задумано. Платформа «Швабенланд-2» несла в своих трюмах четыре разобранных самолета. Для всех стран эта миссия выглядела строго научной. Якобы, она направлялась на изыскательские работы в море Уилкса. На Южно-Шетландских островах была остановка. Там и собрали по частям самолеты. Потом мы приземлились у скрытных ангаров Геринга в Земле Королевы Мод. А оттуда — прямо к вам. Полагаю, вам известна цель нашего прибытия?

— Так точно. Яволь. В шифровке Геринг лично прописал все детали. Мы полностью в вашем распоряжении. Надеюсь, вы посетите сегодня наш скромный ужин, а уже завтра возьметесь за дело?

— Непременно. Почту за честь познакомиться с вашим близким окружением, герр Людвиг.

— Вот и отлично! Фрау Кролль изъявит желание познакомиться с вами.

Ханна Райч подняла брови:

— Фрау Кролль? Простите, не знаю такую.

— Она с мужем прибыла сюда за месяц до вас. Пока обживаются. Он архитектор из ведомства Бормана. Точнее, если ближе, то из генерального штата рейхсминистра вооружения Шпеера. Она тоже из этой среды. Весьма необычная супружеская чета, смею вас заверить. Вы быстро с ней подружитесь. Зовут Ева. Его — Фридрих Густав Кролль. К ним и отправимся на ужин, если вы согласны. Если нет, то просто отдыхайте. Вам и вашей команде отведены помещения в правом крыле подземного комплекса.

— Напротив, любезный барон. Мне будет очень приятно познакомиться с супругами Кролль. А мои помощники пока займутся оснащением будущей экспедиции. Миссия может продлиться и неделю и месяц, поскольку мы отправимся далеко вглубь Антарктиды. Поэтому, на заготовку оснащения и продуктов, на экипировку и прочие детали, у нас уйдет пару дней.

— Я рад буду предупредить фрау Еву, что к нам на ужин присоединится столь почетная гостья.

— Еву? — удивилась летчица. — Простите, но я знала одну только Еву. Вы, вероятно, тоже. Любимую спутницу нашего фюрера. Фамилия Браун. Имела честь быть представлена ей, когда получала из рук Гитлера первый Железный крест, дарованный женщине-пилоту.

— В таком случае, вам будет что обсудить, — хитро прищурился комендант. — Я немедленно сообщу хозяйке, что у нас к ужину будут новые гости.

Повернулся к полковнику:

— Герр Штраус, проводите, пожалуйста, Ханну в комнату отдыха. Вечером встретимся в мастерской фрау Кролль.

И, попрощавшись, поспешил к коммутатору внутренней связи, предупредить Еву Браун, что к ним прибыла Ханна Райч, знавшая Еву в лицо.

Фрау Кролль, напротив, нисколько не огорчилась, что их пребывание здесь станет известным легендарной летчице. По сути, они давно знали друг друга. Единственным сюрпризом для летчицы будет то, что она увидит фюрера с супругой здесь — в Антарктиде.

«Интересно, — думал фон Риттен, передавая беседу с Ханной Райч Еве Браун, — а узнает ли эта любимица фюрера в измененной внешности своего кумира? Узнает великого диктатора нации?»

Потом оборвал сам себя: «Ну, если рядом будет Ева Браун, которую она отлично знает в лицо, то нетрудно будет догадаться, кем приходится ей герр Кролль. Вот будет забавно, когда они предстанут друг перед другом…» — хмыкнул комендант Базы-211, положив трубку внутренней связи.

Спустя полчаса, всех членов экспедиции расселили в правом крыле подземного комплекса. Соседями был штат обслуги Новой Швабии.

…Предстоял ужин у супружеской четы Кролль.

* * *

На удивление всех присутствующих, Ханна Райч н показала за ужином, что имеет честь быть знакома с фюрером и Евой Браун. Очевидно, узнав от коменданта Базы о прибытии гостя, фрау Кролль связалась с ней по внутреннему коммутатору, попросив не разглашать их инкогнито. Так или иначе, после взаимных приветствий, во время которых легендарная летчица всячески подчеркивала свою любезность, всех пригласили к столу. Судя по реакции Ханны, Гитлера она действительно не узнала. А тот в свою очередь вел себя, будто встретил ее в первый раз.

Сели за стол. Инкогнито четы Кролль было необходимо, так как присутствовали посторонние лица. Кроме фон Риттена, справа от хозяйки стола сидел конструктор Шаубергер. Слева полковник Штраус. Адъютант фюрера адмирал Путткамер и домашний комендант Канненберг замыкали угол стола. Между ними восседала почетная гостья Ханна Райч. Был приглашен и личный пилот фюрера Ганс Баур. Прислуживали люди из команды обслуги камердинера Гейнца Линге. За соседним столом ожидали указаний адъютанты Шмундт и фон Белофф. Водитель Эрих Кемпка был готов по первому желанию гостей, прокатиться на снегоходах во льды континента четырех дам: Ханну Райч, Еву Браун и обеих супруг чиновников Базы — фрау Риттен с фрау Штраус. За столом царила дружеская атмосфера доверия. Два учёных, прибывшие с Ханной Райч, завели беседу сразу со всеми участниками ужина. Один из них рассказал предпосылки появления изыскательской миссии в их узком кругу.

— Дело было так, — объяснял ученый. — В начале тысяча девятьсот тридцать девятого года к берегам Антарктиды пришло судно «Швабенланд». Опытного арктического капитана и пилота Альфреда Ричера — советника верховного командования кригсмарине — Геринг послал так далеко не ради пафоса. И даже не для поисков следов немыслимых культов древних народов у Хребтов Безумия по просьбе оккультистов из Аненербе. Нам, то есть, рейху, требовались киты. Да-да, господа. Кит — это не только ценный ус и много мяса, но и ворвань. Иными словами жир, полезный для успеха четырёхлетнего плана строительства национал социализма. Из него можно делать смазки. Рём и его фирма давно и фатально познакомились с длинными ножами Гейдриха, но в рейхе хватало и других потребителей. В том числе в промышленных масштабах. Еще из ворвани изготовляли маргарин и глицерин. От глицерина шаг до нитроглицерина — а это уже взрывная польза для народного хозяйства. И вермахта заодно. Эскадра из пяти десятков рыболовных судов и семи китобойных баз постоянно искала китов между антарктической землей Королевы Мод и Южной Африкой — после того, как англичане изгнали нас из окрестностей Фолклендов. В кейптаунском порту, равно как и в прочих британских владениях, наших моряков ждали с не слишком распростертыми объятиями. Приходилось выкручиваться. Вот и созрел хитрый план создать стоянку для китобоев на антарктическом берегу. «Швабенланд», принадлежавший «Люфтганзе», нёс на борту пару гидросамолетов «Дорнье». Что было полезно не только для исследования антарктических просторов, но и для проверки работы нашей авиатехники в условиях крайнего севера. Ведь впереди были и Норвегия, и советское Заполярье. Не забывайте, я сейчас говорю о тридцать девятом годе. Приближалась мировая война.

Все с увлечением слушали профессора, отдавая должное кулинарным способностям фрау Кролль. Фюрер почти не ел, занятый своими мысленными проектами, иногда бросая взгляд на прибывшую с материка гостью.

— Ну а совсем секретным поручением капитану Ричеру, — продолжил профессор, — было проверить возможные места для организации тайных точек дозаправки для подлодок. Правда, сделать это следовало не в Антарктиде, а у берегов Бразилии. У вулканического острова Илья Триндади. Опыт арктических походов у капитана Ричера был экстремальным. В тысяча девятьсот двенадцатом году он потерял бо́льшую часть команды судна, начальника полярной экспедиции и фаланги нескольких пальцев, угодив в ледовый плен под Шпицбергеном. Как опытного полярника и одного из лучших в рейхе специалиста по гидросамолетом, именно его решили послать на самый дальний юг. Этим занялся Геринг. Перед отправлением «Швабенланд» посетил известный американский полярник — контр-адмирал Бёрд. Ричер даже предложил Бёрду присоединиться — но заниматься исследованиями под нацистским флагом американец отказался. Вместо этого годом спустя, он возглавил американскую антарктическую экспедицию по заказу ВМС, Госдепартамента и Казначейства США. И основал две базы — на Антарктическом полуострове и земле Мэри Бэрд. Для пущей научности американцы захватили с собой танк M2A2. Тоже сугубое совпадение. Наша же антарктическая экспедиция отчалила из Гамбурга семнадцатого декабря тридцать восьмого года. Спустя месяц, девятнадцатого января, «Швабенланд» пришёл к границе льдов. Всё оказалось очень плохо. Из-за сложной ледовой обстановки судно так и не смогло подойти к берегу. Да и подходить было особенно некуда. Берег земли Королевы Мод почти на всём протяжении представлял собой крутую ледяную скалу высотой в десятки метров. Бо́льшую часть исследований экспедиция проводила на двух гидросамолетах «Дорнье». В том числе и безуспешные поиски китов в окрестных водах. Воздушные борты «Борей» и «Пассат» сделали одиннадцать тысяч аэрофотоснимков ледяных пустынь и гор. Нога граждан Третьего рейха ступила на антарктические льды трижды. Один раз небольшая команда естествоиспытателей доплыла до ближайшего айсберга, сделала для отчёта и прессы модное фото с нашим нацистским флагом и отправилась обратно на борт — отпаиваться горячим кофе. Дважды ко льдам причаливали летающие лодки. Третьего февраля пилот Рихард Ширмахер за восемьдесят километров от берега заметил свободную ото льдов территорию с озёрами. По фамилии первооткрывателя её назвали оазисом Ширмахера. На узкой полосе суши шириной в три километра и площадью тридцать четыре квадратных километра находится порядка сотни озёр. В ответ на срочно выдвинутую Норвегией претензию на эти самые антарктические пустоши, с гидросамолетов над Новой Швабией раскидали флажки со свастиками. Ни малейшей возможности основать не то, что базу — хижину из палок и других подручных материалов, у экспедиции Ричера в том году не было. Они даже к берегу пристать не смогли. С начала февраля погода начала портиться. И пятнадцатого числа «Швабенланд» отправился в обратный путь.

Ученый обвел стол рукой.

— Вот потому мы сейчас и прибыли. Рейхсмаршал Геринг послал нашу миссию на разведку подобного оазиса, расположенного в нетронутых льдах континента.

Рассказывая об адмирале Бёрде, он и не подозревал, насколько близко прикоснулся к судьбе американского исследователя, который потом повел к антарктическим берегам ударное авианосное соединение ВМС США. Естественно, это было чистой воды совпадением.

Пили вино. Рассуждали о последних новостях. Дважды меняли столовые приборы. Ужин удался на славу: своим кулинарным мастерством блеснула фрау Кролль. Прощаясь, супруга полковника Штрауса изъявила желание, прокатиться завтра по снегам выступающих торосов, а супруга коменданта Базы-211 обещала проводить Ханну Райч, когда та будет взлетать с аэродрома. Отбытие экспедиции назначили через три дня — на утро 12 января.

С тем и расстались любезно. Гитлер остался доволен, что при гостях Ханна Райч не выказала своего знакомства ни с ним, ни с Евой. Ведь недаром он самолично когда-то вручал ей Железный крест из собственных рук.

Таким образом, тайна пребывания Гитлера в Антарктиде была не нарушена.

…Предстоял день отбытия экспедиции.

Глава 7

1945 год. 8 января.

В поезде на Берлин.

Под мерный перестук вагонных колес мы втроем сидели в купе. Охрана стояла снаружи. Поезд шел на Берлин. Постукивая пальцем по крышке портсигара, Скорцени пытливым взглядом оценивал своих собеседников. Борька, расправившись с курицей, закурил сигарету, пуская дым в вентиляцию. За окном проносились давно опустевшие поля. Я ждал вопросов от оберштурмбанфюрера, и вот первый последовал:

— Мне известно, что вы, герр Александр, лично бывали в узком окружении Сталина. Но позвольте спросить — чисто по-дружески, без всяких проформ — как вам удалось проникнуть к нему на Ближнюю дачу в Кунцево?

Что ж… — промелькнуло в мозгу, — начинает издалека. Главный вопрос будет позже. Кстати, откуда он знает про Кунцево? Там ведь собирались только самые близкие к Сталину люди. Чужих туда не пускали. Охрана со штатом обслуги была проверена тысячи раз. Кто мог слить немцам такую информацию? Если Скорцени знает о Ближней даче, то знает и все остальное. Просто сейчас проверяет меня. А ведь даже Борьки тогда со мной не было. И в бане с вождем мы парились наедине, не считая Власика с Валей Истоминой. Но они-то не в счет! Тогда кто? Кто мог донести верхушке рейха, что некий безвестный конструктор мог попасть прямо в святая святых — в самый засекреченный объект вождя?

— Да ничего особенного, — пришлось начать брехать, — тут как раз нет. Раз вы знаете о даче, то должны знать, по каким причинам я туда попал.

Скорцени молчал, пытливо ощупывая меня взглядом. Понимая, что нужно срочно спасать положение, Борька бесцеремонно встрял в разговор:

— Ты мне лучше скажи, германия, как ты мог напасть на наш след?

— Вы не ответили мне, — не обращая внимания на моего друга, вперил в меня взгляд опытный диверсант. При всей моей неприязни к нацизму, как источнику всех бед на планете, я невольно проникнулся уважением к его профессионализму: ни один мускул не дрогнул на лице, ни единым движением не выдал своей растерянности. Он даже не повернул голову к Борьке. Смотрел на меня, не мигая, отчего шрам на лице казался застывшим. — Причины я знаю. Но мне неизвестны предпосылки. Если ответите сейчас, то в будущем оградите себя от неприятных ощущений.

— Пыток, что ли? Вот ты и проговорился, хмырь немецкий! Значит, нас все же будут пытать?

Борька откинул окурок. Бросил взгляд на узкую щель приоткрытой двери. За ней был виден ствол автомата. Охранник не слушал, но был начеку. В такт движения поезда, автомат слегка подрагивал.

— А ведь мы можем тебя скрутить, нас же двое, — перешел на шепот мой младший помощник. Помахал кулаком. — Скрутим тебя в бараний рог, упакуем, и через окно — фьють! — присвистнул. — Там тебя и видали.

Скорцени, надо отдать ему должное, даже не взглянул в Борькину сторону. Вместо этого подался вперед, почти вплотную к моему лицу, загадочно понизив голос:

— Ответьте мне сейчас, и останетесь невредимыми.

Помедлил немного. Потом почти по слогам:

— Вы, правда… из будущего?

Наступила пауза. Последнюю фразу он произнес с ударением. Для меня стало ясно — вот он, тот самый главный вопрос! И если ответить — что будет дальше?

Вот тут-то все и случилось. Как бы знак во спасение мне, поезд внезапно дернуло. Послышался скрежет тормозов. Дернуло так, что меня бросило на немца. Не спас даже столик. Посыпались стаканы, продукты. Раздался пронзительный гудок паровоза. За окном полыхнуло сиянием. Шипение выпускаемого пара огласило округу. В сумраке ночи мелькнули огни.

— Что з-за х-хрень? — Борька машинально стал заикаться. Тут же взял себя в руки. Рванулся к двери. Со всего размаху всадил в нее ногой — прямо с лету. Створка больно ударила охранника, выбивая автомат из рук.

— Саня! Давай наружу! — заорал что есть мочи. Второго охранника огрел по затылку прикладом. Тот ухнул как филин в таежном лесу, тотчас повалившись на пол. Я хотел уже броситься на Скорцени, но профессионализм диверсанта оказался быстрее. Схватив мою руку, немец заломил ее за спину. Шикнул:

— Если это повстанцы, берите меня с собой. Я пригожусь.

И отпустил.

Моё дело — всадить ему в рожу со шрамом. Но, что дальше?

Все произошло настолько стремительно, что на разбор мыслей просто не было времени. Три секунды… Четыре… Пять.

Поезд дернуло второй раз. За окнами грохнуло взрывом. Борька целился из автомата на немца. Скорцени и бровью не повел, отдавая мне свой пистолет.

— Помните, герр Александр, я вам пригожусь, если выберемся живыми.

Размышлять было некогда. Борька изумленно таращил глаза, как я с великим почтением пожал немцу руку.

— Эй, лишенец? Ты чё, мать тебя за ногу? Он же фашист!

— Не время спорить, боец! — осадил я младшего друга. — Слушай скорее, не перебивай.

Я лихорадочно заговорил:

— Если это повстанцы, нас смогут укрыть у себя. Скорцени они не знают в лицо. Пусть он будет нашим переводчиком. Мундира на нем нет, он в гражданской одежде и сойдет за инженера, скажем, путей сообщения.

Я быстро повернулся к нацисту:

— Документы у вас на кого?

— На архитектора из ведомства Шпеера.

— Отлично. Тогда вы — наш переводчик. А мы, сбежавшие из рук гестапо два русских. Сможете все это объяснить своим землякам?

Тот кивнул.

— Прыгай сюда! — крикнул я Борьке.

— А этих куда? — указал он дулом автомата на два тела охранников.

— Ими займутся. И спрячь автомат. Не хватало, чтоб свои же подбили.

За дверями купе уже доносился топот. В соседнем вагоне голосили женщины. Плакал ребенок. Слышались крики и ругань. Поезд, очевидно, остановился в чистом поле. Точнее, состав был остановлен принудительно. Может, рельсы взломали. Может, взрывчатку подсунули. Но то, что состав теперь не дойдет до Берлина — стало ясно.

Спустя минуту, в купе ворвалось сразу трое. Два оставшихся снаружи быстро разоружили очумелых охранников. Те только начинали приходить в себя, абсолютно не понимая, что происходит. Две секунды, и руки уже были связаны.

— Руки вверх! — ворвался первый повстанец в купе.

Мы с Борькой опешили. Русский! Шапка-ушанка со звездочкой. Тулуп. Автомат ППШ с круглым диском. Подсумок, портупея, две гранаты на поясе. За спиной второй — точно такой же. Внутрь протиснулся переводчик, кто-то из немцев. Стал лепетать что-то на своем птичьем языке, вероятно, приняв нас за своих земляков. Скорцени тут же перевел:

— Поезд захвачен доблестной советской армией. Всем сдаться в плен. Никто не пострадает.

Борька выкатил, как чайные блюдца, глаза. Два русских бойца, в свою очередь, непонимающе уставились на незнакомца со шрамом. Тот отчего-то переводил двум пассажирам с немецкого на русский язык. Потом первый боец опомнился:

— Русские, что ли?

Реакция Борьки была мгновенной.

— Братела-а! — завопил он, с распростертыми объятиями бросаясь вперед. — Мать моя старушка божий одуванчик, как я давно русских не видел! На-аши-и, Саня! — орал он от радости.

Два советских бойца замерли, совершенно сбитые с толку. За их спинами, в дверях купе, замаячили другие любопытные лица. Все были в тулупах, в шапках-ушанках. У самого первого, на портупее висела прикрепленная рация. И тут я едва не бросился целовать незнакомцев.

Рация… О, бог всемогущий! Рация… Она была… моего образца!

Именно я в нашем КБ впервые пустил ее в производство. Один из первых прототипов моей технологии будущего, что Илья Федорович стал внедрять по всем советским фронтам. Мое личное детище!

На глаза выступили слезы. Господи! Сколько же я вас не видел, эти коробочки! Помнится, мы с Павлом Даниловичем Граниным усовершенствовали приборы связи до того, что применили в их конструкциях сенсорные панели, как у моих современных смартфонов. Но этот прототип, что висел сейчас на портупее сержанта пехоты, был только первым мои образцом, поступившим в войска. На этой коробочке не было еще сенсорных контактов. Рация была кнопочной. Однако, этого хватило, чтобы тотчас же узнал творение своих рук.

Пока Борька лобызался с солдатами, опешившими от его нахальства, пока он тараторил им в уши слова благодарности, пока Скорцени покорно сидел за столом, я протянул руку к рации.

— Вы позволите?

Сержант еще больше уставился на меня оторопевшим взглядом.

— Чего-о? Ты что, русский?

— Русский-русский. Мне нужна ваша рация. Я хочу связаться со штабом советского фронта.

Тот опустил непонимающий взгляд на прибор. Перевел на меня. Снова на рацию. Опять на меня. Открыл рот, пока Борька орал от возбуждения, хлопая солдат по плечам.

— Н-не понял… — икнув, ничего не понимая, ответил сержант. — А откуда ты з-знаешь, как ею пользоваться?

— Знаю, — хитро прищурился я. — Дадите? Я быстро.

Недоверчиво отстегивая трансивер от портупеи, сержант продолжал на меня пялиться. Нажал на режим передачи:

— «Кедр»? Говорит Соколов. Костя, как меня слышишь?

— Слышу, «Сокол»! — донеслось сквозь помехи. — Что там у вас? Поезд захвачен?

— Захвачен. В вагонах гражданские лица. Мамки с детьми, пара немецких чиновников.

— Добро! Второй состав тоже захвачен. Тот, что шел на Франкфурт. Что доложить полковнику?

— Погоди. Тут такая петрушка. В последнем вагоне мы нашли двух автоматчиков, оглушенных у дверей купе.

Обернулся к застывшему на миг Борьке:

— Это ты их так саданул по башке?

Борька довольно кивнул. Открыл было рот, огласить свой геройский поступок, но сержант поднял руку, показывая, не перебивать:

— А внутри трое в гражданских одеждах. Два русских и немец.

— Русских? Давай их сюда!

— Вы пленники? — покосился на меня.

— Так точно, — кивнул я.

— Мы бежали из Берлина! — вторично открыл Борька рот. — В Штутгарте нас поймали, везли назад в Берлин.

— А этот с нами, — поспешил вставить я, махнув рукой на Скорцени, — у нас переводчиком.

Сержант передал наши слова по ту сторону связи. Покосился на меня недоверчиво:

— Один тип, тот, что из русских, просит дать ему рацию. Говорит, что умеет ею пользоваться.

— Это как? — хмыкнул на той стороне неизвестный мне Костя. — Как может бежавший пленный уметь пользоваться, если такие приборы, считай, только вчера ввели в войска?

— Дайте мне, пожалуйста, — протянул я руку. — Сейчас все объясню.

По-прежнему косясь на меня недоверчивым взглядом, сержант с опаской протянул мне трансивер. Любовно погладив свое детище, созданное мной здесь, в чужом для меня времени сорок пятого года, я с волнением выдавил из себя:

— Мне полковника вашего. Если можно, быстрее.

Вероятно, на том конце связи пришли в полное недоумение. Секунду было молчание. Потом изумленным голосом:

— Кто говорит? Назовитесь. Пароль?

— Пароля не знаю. Мы давно уже за линией фронта. Были похищены в плен. Скрывались у повстанцев в Берлине. О нас знают в верховном командовании. Пусть ваш полковник свяжется со штабом фронта и передаст всего одну фразу.

— Какую?

Я набрался духу, подмигнув изумленному сержанту:

— Пусть передаст штабу фронта… — я выждал паузу. — Вот эту закодированную фразу: «Красная Заря».

— «Красная Заря», — подтвердил незримый мне Костя по ту сторону связи. — Принял. Ждите ответа.

— Вот и все, — передал я трансивер сержанту. — Теперь мы полностью в вашем распоряжении.

Устало свалившись на сиденье, я бессильно опустил руки. Разом все схлынуло. Тревога последних напряжений постепенно очищала организм. Навалилась слабость. Захотелось заорать во все горло: «Я здесь у вас застрял уже два года! Я потерял свою дочь, жену, свою жизнь и работу! Два года я в вашем времени, а не в своем!».

Скорцени через столик с интересом рассматривал мой душевный надлом. Казалось, сейчас я безвольно рухну на пол как цементный мешок. Столько всего было пережито за это время, что не каждый смог бы сохранить самообладание. А я сохранил. Как удалось? — да черт его знает!

— Эй, русский! — позвал сержант. — Пока ищут моего командира, может расскажешь, как вы тут оказались?

— Пусть мой напарник расскажет, — отрешенно махнул я рукой на Бориса. — Уж он-то вам сейчас разукрасит все до мельчайших деталей.

А Борька и рад был стараться. Втянул за рукав столпившихся в дверях солдат — одного за другим. Принялся расписывать все наши дни пребывания в руках немцев, сгущая краски, делая акцент на себе. Геройски описывал все приключения: вспомнил даже рояль белого цвета, под которым мы ночевали в руинах Берлина. Вспомнил и Герхарда с Катей. И двух русских бежавших с концлагеря. Умолчал только о записке в мусорном баке, перехватив мой отрицательный взгляд. Я еще не решил, открыться ли советскому сержанту, что мы из Конструкторского Бюро штаба фронта? Пожалуй, это я расскажу только полковнику. А Скорцени продолжал наблюдать за мной. Перегнувшись через столик, пока сержант вел переговоры по рации, а Борька взахлеб хвалился своими похождениями, тихо спросил:

— Если доставите меня к вашему начальству, я могу быть им крайне полезен.

«Э-э… нет уж, дружище! — тотчас пронеслось у меня в мозгу. — Ты же нацист, член рейха в самом его основании. Уж больно быстро ты показываешь вид, что переметнулся на нашу сторону. Школа диверсантов? Хочешь проникнуть в наше КБ?»

Потом быстро решил: «Что ж… мы устроим тебе экскурсию по нашим техническим разработкам. Только экскурсия эта будет под нашим контролем. Играть будем по моим правилам».

— Мне хотелось бы встретиться с вашим командованием, — продолжал увещевать оберштурмбанфюрер СС. — Я бы мог рассказать столько всего секретного, что им и во сне не видать.

— Одно то, что вы так отлично говорите по-русски, уже должно их заинтересовать до крайности, — подмигнул я нацисту.

Он тут же схватился за ниточку:

— И вы мне расскажете о плане «Красная Заря»? В обмен на мою информацию?

'А вот это уж дудки, — поздравил я себя мысленно. Немец клюнул на мою наживку. Разумеется, он начнет торговаться в штабе русского фронта, вымаливая себе свободу. Если судить источникам интернета, в каких я копался, прежде чем попасть в это чужое для меня время, то формально Скорцени никогда не убил ни одного русского. Формально, я имею в виду — своими руками. В глобальном масштабе он не воевал против Советской страны, а лишь выполнял тайные поручения Гиммлера, Бормана, Гитлера. Так что исключительной вины против страны Советов у него, по сути, не было. Мог быть помилован не Нюрнбергским процессом, так нашим высшим командованием. Или, скажем, если бы его информация представляла грандиозную ценность для Власика. Поэтому, подавив во взгляде лукавость, я ответил:

— Если обмен информацией будет равнозначным, мое командование рассмотрит вопрос о вашем освобождении.

Поезд стоял уже десять минут. В соседних вагонах, судя по тишине, паника улеглась. Советские войска, очевидно, прорвали на этом участке фронта узкую брешь, и первым делом взяли в кольцо пути сообщения. Из разговоров между солдатами, по их отрывочным фразам я понял, что они успели захватить две железнодорожные ветки. Вокруг шли бои, вдалеке гремела канонада, но в этом участке железнодорожного полотна было относительно тихо. Овладеть двумя составами нашим солдатам помогли подпольщики. Борька продолжал всеми красками описывать наши приключения в Берлине, когда сержант протянул мне трансивер:

— На связи мой командир, полковник Юрасов.

— Имя есть у него? — спросил я, беря рацию.

Сержант откровенно вытаращился на больного придурка. Откуда ему знать имя начальника штаба полка? Уж не тронулся ли пленный русский умом?

— Говорит полковник Юрасов, — донеслось из мембраны. — Мне передали ваш код. Продублируйте.

— Александр и Борис. План «Красная Заря», — отчеканил я по буквам.

— Принято.

На той стороне, по всей видимости, пошла проверка по разным секретным каналам. Прошла минута, прежде чем полковник Юрасов ответил:

— Мне предписано встретить вас лично. С командой охраны вас доставят на замаскированный аэродром и переправят через линию фронта.

— Куда?

— В расположение сосредоточения трех армий. Почти под стены Берлина. О вас уже знают — там встретят.

— Кто знает?

— Со мной связался член Военного Совета фронта. Назвался, м-мм… — очевидно, сверился с записью, — назвался Ильей Федоровичем. Алло! Слышно меня?

Вот тут уж у меня точно все поплыло. Разом свалила усталость. Безразличность. Апатия. Имя Ильи Федоровича подкосило расшатавшиеся нервы. Казалось, я уплыл куда-то в глубокую пропасть. Помню, ко мне бросился Борька. Тормошил, дергал, орал радостно. Сквозь обрушившуюся пустоту я слышал его восторженный крик:

— Илья Федорович! Нашел нас! Я скоро увижу Гранина!

Помню серьезное лицо со шрамом. Меня, безвольного и обессиленного поднимали на руках, а лицо со шрамом шептало:

— Не забудьте, герр Александр — я вам еще пригожусь.

— Борька, — слабо прохрипел я, теряя последние остатки сил. — Позаботься, чтобы нашего немца не отлучали от нас.

— Ясен песен! — загыгыкал младший помощник. — Нихт капитулирен! Мать моя бесценная старушка — зуб даю, хрен куда его отпущу!

Потом его радостный хохот, дерганье паровоза — состав тронулся. Спустя час или два, сквозь прорехи сознания, я услышал бой церковных часов.

Мы въехали в какой-то населенный пункт. Дальше только черная бездна. Я провалился в небытие.

Глава 8

Наше время.

Институт технических разработок.

Тестирование барокамеры.

— Сколько я отсутствовал? — спросил Игорь-летчик главного руководителя Института.

— Ровно пять дней, — ответил Степан Сергеевич. — Твой организм истощен. Все пять дней мы носились за тобой по эпохам, пытаясь вернуть в твой сорок третий год. Но барокамера никак не могла отыскать вектор модуляции нашего Александра. Теперь саркофаг возвратился назад. Сейчас отдыхай. Два — три дня тебе на восстановление сил.

— А потом?

— Если согласишься, попытаемся заново бросить тебя сквозь пространства в твой год. В разгар событий на Курской дуге.

— И снова автоматика даст сбой? И меня по-прежнему будет швырять по задворкам истории Земли?

— На этот раз мы позаботимся, чтобы автоматика сработала на вектор Александра. За эти пять дней, что тебя не было, моими сотрудниками были разработаны новые методы. Об этом не беспокойся. В этот раз модуляция должна найти Александра.

— И если найдет, я останусь в своем времени, а…

— А барокамера заберет Сашу сюда, — закончил Степан Сергеевич.

И вышел. Дал установку сотрудникам, чтобы старшего лейтенанта отправили на отдых в лучший санаторий их ведомства.

Так для пилота Мурманской авиации начались дни бесцельных блужданий по паркам, фонтанам, аллеям. Он уже не удивлялся окружающим деталям обихода двадцать первого века. Не замирал с открытым ртом перед новейшими технологиями, с которыми успел познакомиться в свой прежний визит. Помнится, впервые увидев простой пылесос, он был потрясен до крайности, едва не заорав от восторга. А в какой трепет привели его компьютеры, планшеты, смартфоны…

Сейчас он уже мог пользоваться всеми этими чудесами на уровне школьника. Сопровождавший его охранник, сам любезно показывал, как найти что-то в сетях или выйти на связь со Степаном Сергеевичем. Нет, пожалуй, слово «охранник» здесь не годится. Скорее, соглядатай. Гид. Консультант. Славный малый, всегда готовый в чем-то помочь, подсказать, посоветовать. Вместе с ним Игорь посетил множество достопримечательностей грядущего для него века. После посещений эпох Наполеона, Екатерины, Древней Руси, Чингисхана, Древнего мира, Ледникового периода и мезозойской эры, окружающая его действительность уже не казалась столь сногсшибательной, как это было в первый его визит в эту реальность. Пилот сорок третьего года стал настоящим полноценным путешественником во времени.

— Хотите, покажу вам Пантеон наших правителей за всю историю СССР? — спрашивал гид, он же консультант и охранник.

— Меня можно на «ты», — предложил Игорь.

— Согласен. Тогда я — Андрей.

Пожали руки. Сели в метро. Игорь уже перестал удивляться всему. Поначалу его приводила в трепет эскалаторная лента в подземке. Неоновые рекламы, вывески, разноцветные баннеры. Сам метрополитен был для летчика Курской дуги неведомым раем. Но это тогда — в первый визит своего посещения. Сейчас же он просто впитывал в себя всю грандиозность двадцать первого века.

— Выходим, — пригласил Андрей путника. — Наша станция.

Добравшись на современном трамвае до парка отдыха, они вошли в раскидистый «Зимний сад». Повсюду возвышались скульптуры прошедших десятилетий. Посетителей было мало. Сновали в основном уборщики и смотрители культурного наследия Советской эпохи. Парк так и назывался: «Назад в СССР». Пока ходили между экспозициями, Андрей консультировал. Старший лейтенант увидел галерею правителей, начиная от Сталина. Рядами колонн шли скульптуры Молотова, Хрущева, Кагановича, Берии. Отдельными рядами возвышались маршалы Конев, Рокоссовский, Ворошилов, Буденный, Жуков. Справа и слева от фонтанов располагались ученые, писатели, актеры, композиторы и прочие деятели искусств минувшего Советского Союза.

— Вот, взгляни на эти постаменты, — приглашал Игоря гид. — Перед тобой космонавт Гагарин. Вероятно, ты уже успел узнать в интернете, кто он такой. А вот Королёв, запустивший его в космос. Справа ты видишь скульптуру Екатерины Фурцевой. Она была министром культуры СССР.

Проходя между пьедесталами, Игорь видел скульптуры Брежнева, Андропова, прочих партийных чиновников. Были и голограммы. На светящихся экранах можно было набрать в поисковой сети любого актера, писателя, художника, певца. Но Игоря, по привычке, занимали только скульптуры. В архивах Пантеона можно было отыскать актеров Алейникова, Крючкова, Бориса Андреева. Певцов Шаляпина, Петра Лещенко или Веру Давыдову. Писателей Пастернака, Булгакова или Чуковского. Художников Марка Шагала, Верещагина или Петрова-Водкина. И далее, далее, далее…

Разбегались глаза.

После посещения Пантеона они сели на речной транспорт. Пересекли реку, высадившись на другом берегу. Отобедали в кафе. Зашли в пару супермаркетов. Игорь уже не простаивал подолгу у витрин с бытовой техникой. Не орал от восторга при виде иномарок и электросамокатов. Уставший, полный впечатлений, он возвращался под вечер в санаторий. Там его ждал горячий ужин, душ и просмотр интернета. В распоряжении были все доступные средства связи. Так продолжалось несколько дней его полного, но заслуженного безделья.

Пока однажды…

Пока однажды, в один из дней, после полудня, его не вызвал к себе Степан Сергеевич.

— Ну, что? Отдохнул, братец из Курской дуги? — пошутил он, будучи в отличном расположении духа. — Знаю-знаю, мне ежедневно докладывали, как вы с Андреем посещали наши достопримечательности. Теперь к делу. Готов к переброске?

— Куда в этот раз?

— Не бойся. Сбоя автоматики не должно быть.

— Мне не очень нравится слово «не должно». Значит, риск все же есть?

— Риск есть всегда, братец мой, — хлопнул по-дружески по плечу главный руководитель Института. — Но в этот раз минимальный. Аналитики моего отдела досконально разработали вектор твоего маршрута. В этот раз ты точно должен попасть в свой год на Курской дуге.

— Опять слово «должен». Вот как-то не по себе оно мне.

— Тебя в новой переброске будет дублировать второй запасной саркофаг. Специалисты разработали схему маршрута таким образом, что, если барокамера снова выбросит тебя и пойдет гулять по историческим эпохам планеты в поисках модуляции Александра, то резервный саркофаг тотчас включится автоматически. Пока ясно выражаюсь? Формально, по сути, запасной саркофаг заберет тебя назад, сюда, к нам.

— А барокамера?

— А она, черт бы ее побрал, снова начнет искать вектор Александра в твоем, сорок третьем годе.

— Там, вероятно, за это время, что я здесь у вас, уже не сорок третий. А сорок четвертый.

— Возможно, и весь сорок пятый, ты прав — мы не знаем. Но то, что барокамера должна… — он осекся, — нет, не должна, а именно забросит тебя в день твоего отбытия оттуда — это факт. Мы настроили вектор на точную дату твоего исчезновения из вашего мира. Мира сорок третьего года. Помнишь, как это произошло?

— А как же.

— Давай, проверь сам себя. Продублируй память.

— Это случилось, когда мы остановились на ночной привал… — Игорь назвал дату и месяц. — Я в тот вечер у костра показывал фотографию своей семьи. К солдатам привел меня некий Борис. Ваш Александр называл его Борькой. Был еще Алексей, которого Борис называл Лешкой. И, собственно, ваш Саша. Тот инженер вашего Института, вместо которого меня забрала к вам сюда барокамера.

— Пока все верно. Дальше.

— А что дальше? Мы посидели у костра. Колонны войск и массовое передвижение техники — вся эта громада наступала на Курской дуге. Моя эскадрилья должна была пополниться новыми самолетами — для того мы и прибыли в расположение Курской дуги из Мурманска.

— Это ты рассказывал. Что дальше?

— Дальше заснули. Вокруг горели сотни и сотни костров — ведь мы были в арьергарде наступающей армии Ватутина. Помню, спали крепко. А утром налетели немецкие асы. В небе над нами развернулся воздушный бой. Посыпались бомбы. Кругом все вздымалось от взрывов, дрожало, рушилось. Одна авиабомба попала в машину. Ранило Борьку. Это последнее, что помню. Вроде бы еще перед глазами промелькнуло, как Алексей грузит раненого Борьку в кузов санитарной машины.

— А Саша?

— А ваш Александр в это время, вдруг у меня на глазах стал расплываться в тягучую каплю. Знаете, такую — словно ее растянули из пластилина? Не могу объяснить. Короче, его стало засасывать в воронку.

— Вот тут у тебя пробел, братец мой.

— Почему?

— Ты неверно истолковал ход событий. Не Сашу стало засасывать в воронку, а, напротив, тебя. Александр остался на месте помогать Алексею, грузить в санитарную машину их друга Борьку. А вместо Саши в портал времени засосало тебя. Иным словом, барокамера, доставившая его к вам, на Курскую дугу, дала тогда первый сбой. Тот самый сбой, который приведет затем к неисправности автоматики. Барокамера просто перепутала ваши с Александром векторы модуляций. Вместо него она взяла пассажиром тебя. Он остался там, а тебя саркофаг портала времени вернул сюда. Вы, как бы это сказать, м-м… — он щелкнул пальцами, подыскивая слово, — взаимозаменились, что ли? — Потом махнул рукой. — В общем, кому я рассказываю? И сам мало чего понимаю. Фигурально выражаясь, потом барокамера и стала носиться по эпохам, отыскивая вектор своего пассажира — нашего Саши. И да, ты прав. Сейчас для него там может быть и сорок четвертый год, а то и весь сорок пятый. Виток-то истории рванул совершенно иным путем эволюции. Там сейчас у вас может, и война уже закончилась. И не Гитлер у власти нацистов, а кто-то другой. И твоим Советским Союзом руководит не Сталин, а, скажем, м-м… ну, к примеру, тот самый Берия.

Игорь выкатил глаза.

— Да-да, братец мой. Благодаря двум смещениям пространств — твоего и нашего Сани, альтернативный скачок истории мог пойти в абсолютно другом витке. Потому мы и посылаем тебя в тот самый год, в тот самый месяц и день, чтобы ты успел пересечься векторами с Александром. Если в этот раз все произойдет благополучно, то ты останешься в своем времени, а нашего Саню барокамера перенесет сюда. Его тут ждет семья: дочка с супругой. Ну, и работа — сам понимаешь.

Игорю в этот момент принесли одежду. Портупея, офицерский планшет, черно-белая фотография, где он с семьей — все было на месте. Не было только табакерки от императрицы и портсигара от сына вождя, Василия. Их растворило в себе пространство иного измерения, когда Игоря швыряло по эпохам времени. Вокруг суетились техники-лаборанты. Каждый норовил похлопать дружески по плечу, каждый говорил ободряющие слова прощания. Пожал руку помощник Степана Сергеевича — тот самый, что встретил старшего лейтенанта в первый день возвращения сюда барокамеры. Тот самый, что показывал Игорю клетку с крысой, когда питомец вернулся из другого измерения с опаленной шерстью.

— В этот раз должно все сработать, — заверил помощник.

— Опять слово «должно», — вздохнул летчик, облачаясь в советскую амуницию сорок третьего года. — Мне это ваше «должно» ухо режет.

— Нет-нет, дружище, не беспокойся. Видишь тот экран с амплитудой графика? Мы запрограммировали автоматику ровно на тот день, когда тебя поглотила воронка червоточины, а Саню оставила вместо тебя. Ты прибудешь ровно в тот вечер, когда вы сидели у костра. Видишь на экране время и дату? Барокамера выбросит тебя точно в том квадрате локации. Короче говоря, ты очнешься метрах в ста от костра. Точку прибытия мы обозначили в пустынном месте — тебя никто не заметит. Где-то между палаток, костров и ночных караульных. Как возникнешь в пространстве, сразу направляйся к своему лагерю. Там будут Саня, Борис, Алексей. Скажешь, отходил по нужде. Они не заметят разницы.

— А тот, второй я? То есть, первый? Как так получается, что я сам же с собой не пересекусь?

— Это физика, братец. Долго объяснять, все равно не поймешь. Парадокс Эйнштейна-Розена. Два взаимозаменяемых себя пространства не допустят вашего соприкосновения. Твой первый «ты» исчезнешь в точке сингулярности. А «ты» второй — то есть, вот ты, стоящий сейчас передо мной — заменишь себя же «первого». Трудно осилить? — улыбнулся. — Ничего. Я сам иногда путаюсь во всех этих чертовых парадоксах. Да что там я — сам Эйнштейн временами ни черта не понимал, что именно хотел донести Человечеству.

Игорь вздохнул.

— Ладно. Я готов. Отправляйте. Как встречу вашего Саню, что сказать на словах?

Степан Сергеевич, слушавший все наставления своего помощника, на миг задумался:

— Скажешь… хм-м…

Он мысленно прикинул встречу обоих путешественников во времени. Сопоставил реакцию Саши, если тот услышит из уст только что познакомившегося с ним летчика, что тот прибыл из его, Саши, времени. Что его послал Степан Сергеевич, Санин начальник и глава Института технических разработок. Что Игоря-летчика носило по различным эпохам в поисках его, Саши, вектора модуляции. И что, наконец, барокамера нашла Александра, спустя столько времени. Теперь он может возвращаться в свой родной двадцать первый век, а Игорь останется в своем сорок третьем году.

«Казалось все просто, — подумал Степан Сергеевич. — Но как отреагирует на этот сногсшибательный факт сам Александр?».

Ни он, ни Игорь, никто другой-десятый-двадцатый из штата техников-лаборантов, да и вообще, если посудить, никто на этой планете, разумеется, еще не знали, что…

Что Игорь отправится не в сорок третий год, чтобы пересечься векторами с Александром. Барокамера в этот раз не даст сбой. Но, следуя модуляции, она перенесет пилота в год… сорок пятый. В январь месяц. Именно там луч вектора обнаружит модуляцию Саши. Пока в этой реальности, из которой сейчас отправлялся Игорь, прошло полтора месяца — то в той, инородной реальности пронеслись почти два года.

И никто об этом не знал.

… Зато, наступил момент переброски.

* * *

Зайдя внутрь капсулы, расположившись удобней в ложементах, Игорь махнул на прощанье рукой. На экранах его провожали приветливые лица. Степан Сергеевич по своей доброй душе даже слегка прослезился.

— Ну, друг дорогой наш из Курской дуги, — передал в микрофон, — на этот раз, надеюсь, прощай уже навсегда. Прости, что так долго разбирались с неполадками аппаратуры. Теперь ты знаешь то, что не знает никто другой в твоем времени. Ты знаешь, когда придет День Победы. Ты знаешь, что начнет происходить в твоем времени после войны. Ты знаешь правителей, кто будет вершить эволюцию твоей и нашей бывшей страны. Ты узнал почти все, что знаем и мы, здесь, в своем времени. Когда прибудешь на место, у тебя будут возможности изменить ход событий в совершенно другой виток истории государства. Ты сможешь рассказать все своим командирам. Но… — Степан Сергеевич вытер платком слезу на глазах, — но, стоит ли? Поверят ли тебе, что в космос полетит какой-то неизвестный им Гагарин? Или поверит твое командование, что Берлин будет взят в мае-месяце сорок пятого года? Или, что после Сталина будет править Хрущев, а потом неизвестный им Брежнев? Не поставят ли тебя к стенке, посчитав за шпиона? Обдумай это, прежде чем идти с докладом к командованию. Не забывай — все, что ты узнал и увидел здесь, могут не воспринять там, в твоем времени.

Он немного помедлил.

— А когда вступишь в контакт с Александром, сразу скажи ему одну только фразу. Это на тот случай, чтобы моментально привлечь его внимание. Барокамера тебя выкинет где-то в темном месте между костров и караульных. Как подойдешь к своему лагерю, сразу, минуя Бориса с Алексеем, подходи к Саше. И говори фразу.

— Какую фразу? — спросил сквозь динамик пилот.

— Скажи так: «Я от Степана Сергеевича». И когда он изумленно округлит глаза, сразу добавь: «Ты Саша из двадцать первого времени. Барокамера нас поменяла местами. Я был в твоем Институте, и Степан Сергеевич отправил меня назад, сюда, в мое время. А тебе теперь можно возвращаться в свое. Там тебя ждут». Запомнил?

— Запомнил.

— Ну, а дальше, по обстоятельствам. Саркофаг барокамеры сам притянет Сашу к себе вектором модуляции. Автоматика сработает: ты останешься у костра с Борисом и Алексеем, а нашего Саню червоточина понесет сквозь тоннель Эйнштейна-Розена. Одним словом, червоточина заберет его в свой портал.

— Ясно, — вздохнул Игорь. — Ясно, что ни черта не ясно. Ладно, мне не впервой. Бывал и в Древнем Риме и в Ледниковом периоде. Общался с неандертальцами и даже с самой Екатериной Великой! Так что вашему Сане скажу все, что вы передали.

— Тогда, что? — смахнул вторично слезу добродушный Степан Сергеевич. — Тогда, вперед?

В глаза старшего лейтенанта ударил ослепительный свет. Рвануло давлением. Прижало к ложементам. Гравитация завертела саркофаг барокамеры — вектор настроился на сорок третий год, сентябрь-месяц. В эту дату Александр только прибыл на Курскую дугу, оказавшись в воронке под взрывами, откуда его вытащил Борька с Алексеем. Инженер двадцать первого века только делал первые шаги с наступающим советским фронтом. Он только ночевал первую ночь у костра, еще не зная, что виток альтернативной истории готов забросить его в стены Берлина, где он будет скрываться с Борькой от рук гестапо.

Вектор был настроен на год сорок третий. Но, как было уже упомянуто выше, автоматика послала барокамеру в год сорок пятый. Там сейчас и находился Александр, которого Игорь должен был заменить в своем времени.

Вспышка. Круговерть. Мигание сенсоров. Прокол пространства. Вихри магнитных бурь. Обрыв сознания. Пилот сорок третьего года провалился в пустоту. Ноль в квадрате. Его атомы понеслись сквозь червоточину времени.

Глава 9

1945 год. 12 января.

Оазис Ширмахера. Антарктида.

Гитлер остался доволен, что при гостях Ханна Райч не выказала своего знакомства ни с ним, ни с Евой. Ведь недаром он самолично когда-то вручал ей Железный крест из собственных рук.

Таким образом, тайна пребывания Гитлера в Антарктиде была не нарушена.

Предстоял день отбытия экспедиции к оазису Ширмахера. Но, прежде чем отправить группу ученых во главе с Ханной Райч, комендант Базы-211 получил по закодированному каналу, что казнен адмирал Канарис.

По шифровке стало известно, что Геббельс назначен старшим в охране Берлина. На плечи бывшего соратника фюрера ложились теперь все заботы по защите столицы. Рейхсляйтер Борман заведовал другой структурой и, понимая, что союзники со дня на день прорвут укрепления, вынужден был готовиться к побегу. Поговаривали, что русские танки уже как хозяева катаются по пригородам столицы. Озабочен был и Гиммлер, подгоняя адмирала Деница с отправкой последнего каравана в Антарктиду. У Гиммлера находились на то основания: он уже давно подготовил к отправке наворованные ценности со всей Европы — оставалось только отправить их с караваном. По этому поводу рейхсфюрер непрестанно названивал с коммутатора в Штутгарт. Там ему отвечали, что его помощник Скорцени, имея в попутчиках двух русских пленных, уже давно отбыл в Берлин на спецпоезде. Но где в данный момент состав, никто определенно сказать не мог. Гиммлер рвал и метал. И состав провалился к чертям на рога, и его помощник, и, собственно, два русских пленных. Где искать? По ветке путей сообщения? Но там прорвали фронт русские части. Гиммлеру ничего не оставалось, как принять за должное, что его оберштурмбаннфюрер сам оказался в плену у советских войск.

Все это — за исключением собственных мыслей Гиммлера о переправке сокровищ к берегам Антарктиды — Людвиг фон Риттен, комендант Новой Швабии, узнал из шифровки с Берлина. Посетив утром главу нации, который рисовал в своей мастерской, барон отчитался. Гитлер надолго задумался. Смерть адмирала Канариса не сильно его заботила. Он давно знал о причастии главы Абвера к своему покушению в июле 1944 года. Единственное, что фюрер не мог знать, это то, что в настоящей подлинной Истории развития планеты, Канарис в реальности был казнен 9 апреля. А в этом, альтернативном витке истории, он оказался повешен уже в январе. Петля времени давала о себе знать и в таких незначительных деталях. Куда больше заботила фюрера защита Берлина, если она оказалась в руках Геббельса. Откинув неутешительные мысли, Гитлер, как бывало не раз в таких случаях, предавался меланхолии:

— Пусть там Борман и Гиммлер решают на месте, любезный барон. Геббельс — так Геббельс. Надеюсь, мой бывший соратник с честью справится с защитой столицы. Мне вот не дает покоя мой пейзаж со снегами, — откинул он голову, любуясь мазками. — Все ли я передал в душевном порыве? — отставил на уровне глаз кисть в руке, оценил масштаб. — Как считаете? Может придать больше яркости цвета? А то все снега и снега — кругом белым бело. Вот зеленых красок здесь не хватает.

Барон был не сильно удивлен его меланхолией. Отстранившись от власти, фюрер мог днями напролет замыкаться в своей мастерской, поглощая таблетки своего личного доктора Тео Морелля.

— Сюда бы, в эту картину, добавить рисунок оазиса. Как вы, не находите? Я слышал за столом, как обсуждали план экспедиции.

— Так точно, мой фюрер… простите, герр Кролль. Уже готовы две летающие лодки «Дорнье». В предполагаемых координатах близ оазиса Ширмахера, должны находиться обширные поля, свободные от льдов. По выводам ученых, там находятся озера, рощи и реки. Температура сплошь тропического климата. Ягоды и цветы, дикие звери, а возможно и…

— И люди, хотите сказать?

— Кто его знает. Если верить древним источникам, именно эта часть Антарктиды могла быть колыбелью легендарной Атлантиды, которую Платон ошибочно поместил не в том месте.

— Тогда, будьте добры, распорядитесь, чтобы в группу Ханны Райч был включен кто-то из нашего узкого круга. Не в качестве соглядатая или шпиона — а то этот факт уязвит ее самолюбие — а, скорее, как хм-м… как фотограф.

— У них там своих операторов хватает, мой господин. Может, лучше в качестве консультанта по инфраструктурам Новой Швабии? Ведь цель экспедиции — обнаружить потайные туннели и амфитеатры во льдах, для дальнейшего расселения новой нации? Вот такой консультант пригодится.

— Кого рекомендуете?

— Лучше моего заместителя Штрауса никто не сможет так любезно войти в доверие доблестной летчице. Полагаю, полковник Штраус как раз подходящая роль.

— Хорошо. Одобряю. И передайте Ханне мое искреннее пожелание удачной операции. Мне было приятно, что она за столом не показала при всех, что узнала меня с Евой Браун. Молодец, девочка. Настоящая арийка!

— Думаете, никто не успел заподозрить?

— Ну, если даже ваш заместитель герр Штраус молчит, следовательно — никто ничего не узнал. Передайте Ханне, чтобы и впредь он не знал, кто я есть. Ханна не проговорится, за нее я ручаюсь. А ваш заместитель будет всегда под рукой. Через него мы будем знать о ходе экспедиции.

На том и решили.

Утром следующего дня две летающие лодки «Дорнье» были готовы. Эти исполины чуда инженерной техники задействовали на случай, если потребуются посадки на водную гладь. Еще в 1939 году летчиками Геринга, под руководством Альфреда Ричера, была обнаружена цепочка озер в тех координатах, куда сейчас направлялась экспедиция. Она состояла из двух групп. Десять плюс десять. Геологи, антропологи, палеонтологи и прочая братия научных кругов. Полковник Штраус был благосклонно принят Ханной Райч. Смышленая летчица сразу поняла, откуда «дует ветер». Однако вида не показала.

Проводив гул двух стальных гигантов, барон фон Риттен вернулся с докладом к Гитлеру. Тот уже спал, положив голову с измененной прической на край мольберта. Картина так и не была закончена. Рядом стоял поднос с таблетками и стаканом апельсинового сока. Доктор Тео Морелль отчитался коменданту, что хозяин принял успокаивающий препарат десять минут назад. По сути, бывшего фюрера нации пичкали банальным наркотиком, главным образом на основе мескалина.

Комендант удалился. У него были другие заботы.

Между тем, на борту первой летающей лодки Ханна Райч вводила полковника Штрауса в цель их операции под кодовым названием: «Рейх-Атлантида».

— Что вы знаете об оазисе Ширмахера? — спрашивал заместитель коменданта, пока в салоне готовились к длительному полету. Лететь предстояло часов пять. На перевалочном пункте, зарезервированном нацистами близ границы с норвежской станцией полярников, их ожидали четыре снегохода. Там была оборудована взлетно-посадочная полоса, и две летающие крепости останутся дожидаться возвращения экспедиции назад, которая пересядет на снегоходы. В случае нужды, воздушные лодки всегда будут готовы взлететь, чтобы совершить посадку на любом из обнаруженных озер. Для снегоходов с этой целью были взяты водители, одним из которых сейчас сидел рядом со Штраусом личный водитель фюрера Эрих Кемпка. Оба — и Ханна и он — знали друг друга в лицо еще с прежних времен, но вида перед полковником не показывали. Вместо этого Ханна Райч отвечала:

— Вы хотели знать предысторию? Извольте, любезный герр Штраус. Оазис Ширмахера — район центральной части берега Принцессы Астрид. Находится на территории Земли Королевы Мод. Площадь примерно тридцать пять квадратных километров, отделенная от моря Лазарева шельфовым ледником. Пилот Ричард Ширмахер из антарктической экспедиции Альфреда Ричера в тридцать девятом году увидел зеленые равнины с реками и озерами. Отсюда и назван был в его честь этот обширный оазис. Полагаю, вам известна данная история, ведь вы заместитель коменданта Новой Швабии.

Штраус учтиво поклонился, поправляя шлемофон на голове. Вся экспедиция была оснащена последними технологиями, а облачение имела сплошь из толстых овчинных тулупов, оленьих малиц и полярных унтов.

— Но мы летим не к оазису Ширмахера, как вы могли заметить. Сам оазис уже достаточно известен нашим геологам. Тут, скорее, интерес представляют дальние его ответвления, за границами которых лежит никем не изведанная земля. Не земля льдов, заметьте, а нечто совершенно другое.

— Например?

— Например, как предполагают наши аналитики, там должны простираться рощи и поля. Овраги с реками. Озера и травы.

— Ваш профессор, — кивнул он на дальнее кресло, — говорил за столом о каких-то колодцах, тоннелях…

— Если все верно по древним источникам, мы можем найти следы развитой цивилизации.

— Вы говорите, следы? Не живых?

— Вот это и предстоит нам узнать. У вашего исследователя Альфреда Ричера в тридцать девятом году, шесть лет назад, не было достаточно оборудования, чтобы проводить разведку. А сейчас мы оснащены по последнему слову техники.

— Я даже больше вам скажу, — захотелось полковнику удивить легендарную летчицу. — По секрету. С разрешения моего начальника, коменданта фон Риттена, если возникнет необходимость, вам позволят воспользоваться дисколетами конструктора Шаубергера. Помните его за ужином у фрау Кролль?

Ханна расширила от восторга глаза.

— Как же! Помню. Обратила внимание. Наслышана о нем, но не имела честь знать в лицо.

— Как-нибудь познакомлю. И о его разработках слышали?

— Я в первую очередь летчик Германии, а уж потом исследователь, — улыбнулась девушка. — И поэтому обо всех новейших изобретениях — даже крайне секретных — мне положено знать по долгу службы. Разумеется, диски Белонце, как их называют в тайных проектах, представляют собой совершенно секретную информацию. Саму структуру и принцип их характеристик не знаю, но общий поверхностный смысл мне понятен.

— И вы их, как я понимаю, еще не видали?

— Дисколеты?

— Да.

— Откуда, милый герр Штраус? Кто даст мне дозволение прикоснуться к столь секретной информации? Разве что только сам фюрер, — бросила она пытливый взгляд на него. Предстояло проверить, догадался ли полковник СС, что она знала Гитлера с Евой так близко.

Однако Штраус не заметил пытливого взгляда летчицы. Или скрывал свои эмоции настолько глубоко, что невозможно было распознать его мысли. Так или иначе, полковник лукаво предложил, понизив голос до шепота. Склонился прямо к лицу летчицы:

— А если разрешение даст не фюрер? И не комендант Базы? Если разрешение, показать вам дисколеты, отдам я? Шаубергер подчинен мне, как и коменданту. Стоит мне отдать распоряжение, как вас тут же пригласят в подземный ангар.

Расплывшись в улыбке, подмигнул многозначительным взглядом:

— Какое мне ждать от вас вознаграждение?

Ханна поняла, что тщеславный полковник намекает на интимную близость. Хотя, чему удивляться, судя по комплекциям его супруги, присутствующей в их первый вечер на ужине? Хмыкнув про себя, любезно ответила, томно закатив глаза:

— Моей признательности не будет границ… — и добавила, подмигнув в свою очередь, — дорогой мой полковник.

У Штрауса от нетерпения заиграло в штанах. Такую красотку он не имел в постели уже три с половиной года, с тех пор, как стал заместителем Базы. Нет, разумеется, были девицы из штата обслуги. Были и узницы лагерей, которых потом, расстреляв, хоронили прямо во льдах Антарктиды — всех, без разбору. Была секретарша. Была надзирательница женских бараков. Но, чтобы легендарная летчица, любимица фюрера? — с такой необходим особый подход. И, собственно, как самый банальный мужлан, страстно зашептал ей, обдавая вчерашним перегаром:

— И диски вам будут, и даже дам указания, чтобы вас взяли в прописанный протоколом маршрут. Эти стальные машины патрулируют зону нашего влияния у берегов континента. Наводят страх на эскадры союзников, если их корабли входят в наши воды. Выскакивают из-под воды, после чего все корабли в панике поворачивают назад. Я могу сделать так, чтобы вы оказались в кабине пилотов. Только станьте моей!..

Дальше шли лобызания. Ханна притворно закатила глаза. Позволив добраться руками до теплой подкладки на груди, отстранилась. Хищно блеснула глазами. От нетерпения полковник был готов разорвать всю одежду на месте.

— Не здесь. Не сейчас, — охладила его пыл летчица. — Не станете же вы меня раздевать на глазах у всей экспедиции? Вот когда выполните свое обещание, я полностью отдамся в ваши сильные руки, — этим самым хитрая женщина применила до боли знакомую во всех временах практику. Самец был укрощен. Подавлен. Приручен. Отныне полковник Штраус, заместитель коменданта Базы-211, стал ее полноценным рабом. Он и сам не заметил, как попал в ловушку хитрой женщины. Теперь не он, а она могла диктовать свои условия.

Летающие лодки тем временем взяли курс на последний опорный пункт Новой Швабии. Справа простиралась условная граница с норвежской территорией. Слева шли глубокими трещинами ледяные торосы. Береговой паковый лед сковал ледовые поля еще дальше — у границ Земли Королевы Мод. За ними, за снежными шапками, грандиозной белой пустыней раскинулась ее величество Антарктида. И где-то там, среди безмолвия вечной мерзлоты, среди миллионов тонн льда и снега, внутри должны быть прорублены загадочные колодцы исчезнувшей цивилизации.

Спустя два часа они приземлились. Разомлевшие от перелета, наскоро пообедали. Группу ждали заправленные под завязку снегоходы. Разместили багаж с оборудованием. Штраус с Ханной Райч оказались в одном вездеходе, куда поместились еще пять человек. Итого на четырех машинах с прицепными жилыми вагончиками в путь отправилось двадцать человек экспедиции. Водитель снегохода Эрих Кемпка сразу вывел маршрут на Хребты Безумия — так называли снежные пики ледового континента.

— Позволено мне будет узнать, в какой квадрат вас доставить? — сверился с картой Кемпка. По уговору, он не показывал, что знает летчицу еще по Берлину. Оба держали тайну в себе, чтобы не выдать своего участия полковнику СС. Он не должен был знать, что Гитлер находится в его сфере влияния — ведь, по сути, Штраус был вторым после фон Риттена, кто руководил Новой Швабией.

— Доставите нас вот в эту точку, — показала Эриху летчица, отчертив ногтем координаты на карте. Снегоходы, минуя торосы, пошли вперед полным ходом. Уже дело близилось к вечеру, когда на горизонте выросли снеговые шапки, похожие на шляпки грибов. Что-то странное было в их природных формированиях. Что-то неуловимо правильное. Словно крытые колпаки идеальных конструкций. Слишком прямыми были линии, слишком математически выверенные.

— А вот и первые признаки чего-то непредсказуемого, — передала бинокль летчица Штраусу, когда снегоходы остановились на ночлег. — Здесь, у границ неведомой нам земли, и разобьем наш лагерь. Пусть он будет первой стоянкой. Переночуем, а утром двинемся к тем образованиям.

Всю ночь палили костры. Спать никому не хотелось. Растянули палатки, в которых теплом пылали походные печки. Прожекторы не включали, поскольку небо было светлым — на континенте все еще продолжался полярный день. Ханна Райч внесла в свой дневник:

«Сегодня 13 января 1945 года. В сопровождении заместителя коменданта Базы-211, полковника Штрауса, экспедиция прибыла к месту. Перед нами сплошная неизученная прежде земля. Сразу чувствуется потепление климата. Создалось ощущение, что где-то за теми снежными грядами находится тропический пояс. В небе появились птицы, которых в Антарктиде быть не должно априори. Видели в бинокли стаю пингвинов, но они отличались от тех особей, что живут в Новой Швабии. Эти больше похожи на южную разновидность. Птицы же, как нам показалось, были альбатросами. Это навевает на мысль, что за хребтами распростерся тот самый оазис, о котором упоминал Альфред Ричер в 1939 году. Сам оазис Ширмахера, уже достаточно известный ученым, остался в стороне, а мы, формально выражаясь, ступили в ту часть континента, где еще не ступала нога человека…»

Немного подумала, глядя на костер. Зачеркнула слово «ступили», заменив близким по смыслу. Рядом присел тот самый профессор, что рассказывал за ужином всем гостям, как была открыта с высоты самолетов эта территория.

— Я поведу группу на восток, а вы вторую группу на запад? — спросил Ханну.

— Думаю, так будет целесообразнее. Разделимся по десять человек. Точнее, по восемь. Здесь у вездеходов оставим четверых водителей. Будут поддерживать огонь, ожидая нашего возвращения.

Сидевший рядом Эрих Кемпка взял на заметку:

— Когда вас ожидать с возвращением?

— Полагаю, дней через шесть, если все пройдет, как мы задумали. Так или иначе, с нами рации, и связь будем держать ежедневно. Вы, Эрих, останетесь с тремя водителями здесь. Если понадобятся вездеходы, мы вас срочно вызовем.

Она повернулась к профессору. Понизила голос до шепота:

— Я возьму семерых. А вы, умоляю, избавьте меня от полковника. Он настолько глубоко верит, что я с ним лягу в постель, что мне становится тошно. Возьмите, пожалуйста, его к себе в группу.

— Будет сделано, дорогая моя, — заверил профессор.

Ханна обменялась с ним дружеским взглядом. Все трое, включая водителя, тихо рассмеялись.

Таким образом, переночевав в первом лагере, состав экспедиции утром разделился на две группы. Заместителю Базы-211 пришлось покориться, так как он здесь был в качестве простого статиста, не более. Он еще спал, когда Ханна Райч рано утром повела своих людей к снежным хребтам, похожим на купола парашютов. А когда его разбудил профессор, полковник был крайне изумлен, что первая группа уже покинула лагерь.

— Вы так сладко заснули в теплой палатке среди снегов, что Ханне было жаль вас тревожить, — с хитрой улыбкой поставил в известность руководитель второй группы. — Но она передала вам эту записку, — протянул клочок бумаги профессор.

Штраус жадно прочел:

«Я помню свое обещание покориться вашей воле. А вы помните о своем — познакомить меня с конструктором Шаубергером. Простите, не хотела вас будить, но цель экспедиции для меня прежде всего. Встретимся через шесть дней. Всегда ваша, Ханна!»

Последняя фраза заставила полковника пустить обильную пену из губ.

Так начинался первый день экспедиции.

…И как покажут дальнейшие события, этот день станет действительно первым в череде тех странных событий, что ждали их впереди.

Глава 10

1945 год. 12 января.

На подступах к Берлину.

Радостный хохот Борьки, дерганье паровоза — состав тронулся. Спустя час или два, сквозь прорехи сознания, я услышал бой церковных часов. Мы въехали в какой-то населенный пункт. Дальше только черная бездна. Я провалился в небытие.

… Прошло три дня с момента нашей поездки на поезде. В тот день меня привели в чувство сразу, как только состав остановился на перроне. Название городка по-немецки не помню, но в памяти остались его церкви с колокольным звоном. Еще почему-то всплывала в сознании отощавшая собака, которую подкармливали советские солдаты. После стольких дней мытарств среди немецких войск, родная русская речь настолько врезалась мне в память в эти первые дни вызволения из плена, что на глазах выступали слезы. Мой юный друг реагировал по-своему.

— Я Борька! — орал он от радости, хлопая солдат по плечу. — Был партизаном. Потом видел Бормана — вот как тебя сейчас! — тискал в объятьях бойца. — Зуб даю, в натуре! Не веришь?

Колонны русских войск шли на Берлин. Кто-то останавливался, слушал геройского парня. Кто-то хмыкал и крутил у виска. Кто-то делился махоркой. А Борька орал во весь голос:

— Бежали от фельдмаршала Клейста вон с тем Саней! — махал рукой на меня. — Затем спали у белого рояля в Берлине. Подобрали подпольщики. А вот этот — показывал на Скорцени, держа под локоть как лучшего друга, — примкнул к нам в Штутгарте. Переводчик, короче. Не веришь, бродяга? — тащил зазевавшегося солдата к себе. — Я, чтоб тебе ногу в печенку, между прочим, и Гиммлера видел. Нас в рейхсканцелярию в тот день затащили. Дай спирта хлебнуть! — и, сделав глоток из фляги оторопевшего солдата, мчался к другому. И к третьему. К пятому. Повсюду, где его окружали наступающие бойцы, он представлял человека со шрамом как своего переводчика. Давясь хохотом, я наблюдал, как Скорцени покорно, словно домашний питомец, плетется за Борькой. Мне импонировала его честность. Немец ни разу не сделал попытки сбежать. Да, собственно, и бежать было некуда. Прорыв линии обороны немецкого защитного эшелона все больше расширялся, захватывая все новые и новые области Германии. Кругом дымила и ревела техника. Обоз шел за обозом. Штабные машины, пушки, лазареты, «катюши» под брезентом на железнодорожных платформах — вся эта грандиозная масса шла на Берлин. Танки, бронетранспортеры, грузовики с пехотой, кони, люди — все смешалось как в том стихотворении «Бородино». В небе проносились эскадрильи самолетов. Один раз мне показалось, как под днищем промчавшегося вверху штурмовика, была прикреплена корзина. Та самая моя разработка, что мы из своего КБ вводили в войска. Помнится, Борька тоже заметил. Свистнул во все горло:

— Саня! Лишенец! Смотри — твои «сталинские шершни» пошли на Берлин!

Скорцени при этом бросил на меня незаметный внимательный взгляд. Он давно уже понял, что я и есть тот секретный конструктор Советского фронта, которого скрывало командование от глаз противника. Мало того, обо мне пока еще не знали и наши союзники. Уже два раза за эти три дня я выходил на связь со штабом фронта. Принявший меня полковник Юрасов сразу смекнул, что его солдаты освободили из поезда каких-то важных птиц высокого полета. Предоставил нам походную палатку. Дал двух караульных. Прикрепил помощника-гида и поставил на довольствие. С его частью мы должны были подойти к стенам Берлина через два дня. Там уже нас поджидал Илья Федорович.

— Здорова, Данилович! — орал в микрофон от радости Борька, приветствуя, наконец, своего закадычного друга — майора Гранина. Павел Данилович на том конце связи всхлипывал:

— Ох, и чертяка ты! Как твоя задница? — имел он ввиду героическое ранение Борьки. — Не отморозил там, в руинах Берлина?

— Мы уток жарили и под белым роялем спали, — взахлеб рассказывал младший боец свои впечатления. — Мать моя, бесценная старушка! Видел бы ты, как нас с Саней таскали туда-сюда по Берлину. А я, как колобок — и от Клейста ушел, и от Бормана, и от Гиммлера. Вот, мой веселый интересный не даст соврать, — пихал он меня к рации.

— Саша, вы как? — прослезился на том конце связи Гранин. — Мы тут без вас столько дел натворили! — и всхлипывал по-детски.

У меня самого выступали слезы. Родной мой майор! Милый Павел Данилович! Это же он съел тогда документы, когда, упав с парашютами на землю из подбитого самолета, мы оказались в плену у нацистов. А Борька, воевавший тогда в партизанах, как раз спас нас от неминуемой смерти.

— Ну-ну, — успокаивал я Гранина, — скоро увидимся, Павел Данилович. — Полковник Юрасов обещал довести нас со своими войсками прямо к стенам столицы. Там и встретимся. Как там Илья Федорович?

— Да вот он, рядом со мной. Вырывает у меня микрофон.

— Саша… — послышался голос куратора проекта. — Как здорово, что мы вас нашли. Наконец-то! И это после стольких недель! — голос моего начальника дрожал от избытка чувств.

— А мы не одни, товарищ член Военного совета фронта, — после взаимных приветствий решил я огорошить его невероятной новостью. — Имеем для вас несказанный подарок! Как встретимся, вы обомлеете!

— Что может меня удивить больше, как ни вы — здоровые и живые?

— Погодите. Увидите! — загадочно намекнул я. — Такая птица к вам в руки еще не попадала. Это будет настоящим сюрпризом.

Рядом стоящий Скорцени, подтянулся, выпрямив осанку благородного офицера. Речь шла о нем, разумеется.

— Что передать товарищу Власику? — напоследок спросил Илья Федорович, имея в виду, что мой добрый и верный ангел-хранитель по-прежнему печется о нас с Борькой. В лице сурового начальника личной охраны Сталина мы обрели настоящего друга-защитника. Именно он первым поверил в меня, когда я впервые был представлен вождю. Именно Власик спас от рук вездесущего Берии. Именно он познакомил с сыном вождя — Василием. И только он мог сделать все возможное, чтобы я продолжал работать и дальше.

Господи! А как хотелось домой! Уже третий год я застрял в этом, чужеродном для меня измерении. В том, моем собственном времени, подрастает дочурка. Жена продолжает ходить на работу, по вечерам украдкой стирая слезу — куда же пропал ее муж в момент испытания барокамеры в его Институте?

— Передайте Николаю Сидоровичу, что мы с Борисом бескрайне ценим его заботу. Как только вернемся, я в полном его распоряжении.

— Он спрашивал, как там обстановка в Имперской канцелярии, когда вас приводили туда?

— Эвакуируются, паршивцы! — хохотнув, вставил Борька, толкнув в бок Скорцени. — Выносят картины, бюсты фюрера, даже люстры снимают. Гитлер капут, одним словом.

— Ясно. А сам Борман? Он как?

— Держится, — это уже я ответил. — Как, впрочем, и Гиммлер. Но нас потом сразу вывели. Усадили в машину фельдмаршала Клейста.

— А мы дали дёру! — вставил радостно Борька. Потом погрустнел. — Нас приютили подпольщики. И Катя погибла на вокзале в Штутгарте, — бросил злобный взгляд на Скорцени.

Надо отдать должное оберштурмбаннфюреру. Он смирился с участью пленника, как это подобает настоящему офицеру. Во время сеанса связи ни разу не дал повода усомниться в своих, как мне казалось, благородных побуждениях. Но ведь это Скорцени, черт возьми! Лучший диверсант всех времен и народов. Любимец всесильного фюрера! Если он и вел двойную игру, то, надо полагать, весьма и весьма успешно. Время покажет. Сейчас в наших руках был такой сногсшибательный козырь, что ему мог позавидовать любой диктатор. И сюрприз для Ильи Федоровича и подарок Власику в одном лице.

— Будем ждать вас в штабе фронта, — закончил связь куратор проекта «Красная Заря», прощаясь с нами. — Передайте полковнику Юрасову особую благодарность от всего штаба фронта.

Благодарность мы передали. А уже на следующий день катили в штабной машине к Берлину. Повсюду с разных сторон гремели взрывы обеих артиллерий противников. Ночью особенно ярко светились трассирующими стрелами снаряды «катюш». С воем и грохотом, сплошной канонадой, летящие огненные смерчи оглашали окрестности, закладывая уши. Скрипели повозки. Наводили мосты. Пылали жаром походные кухни. Лазареты отправляли в тыл раненых бойцов. Все ближе и ближе мы ощущали дыхание глобального масштабного боя. Все чаще вздымались в небо ракеты атак наступлений. Все ближе чувствовалось дыхание грандиозной битвы у стен столицы. Особенно радовался Борька. Толкал все время немца в бок:

— А? Паршивец со шрамом? Это тебе не твоя канцелярия. Тут наши бойцы уже колошматят вашу столицу! Всего январь сорок пятого на носу, а мы уже у вас в гостях. А вы где, спросишь ты? А я отвечу — в полной и безоговорочной… жопе!

Радости молодого бойца не было предела. И если бы не тактичная выдержка немца, Борька уже давно получил бы в зубы. Но Скорцени держался. Он понимал, что только своим усердием, а, возможно, и тесным сотрудничеством, сможет завоевать доверие советского командования.

…И вот он — грозный, суровый горизонт событий! Выехав рано утром из пригородной деревни, мы уже к полудню увидели стелющийся дым. Канонада настолько усилилась, что впору было обращаться к врачу. Закладывало грохотом барабанные перепонки. Дрожала земля. К вечеру, когда штабная машина миновала очередную переправу над рекой, в составе наступающих колонн мы въехали в последнюю деревню, граничащую с пригородами столицы. Отсюда красное пылающее зарево взрывов было особенно ярко. Советские танки уже прорвали внешний эшелон обороны. Мы с Борькой, по ясным причинам, разумеется, не знали, что два дня назад, в одном из районов пригорода, Илья Федорович с майором Граниным едва не впечатались машиной в немецкого «тигра». В тот день они слегка испугались, но вернулись назад. Зато удалось увидеть белые флаги на окнах домов.

Сейчас, подъезжая к столице Тысячелетнего рейха, я все больше ощущал ее предсмертное дыхание. С запада на Берлин шли союзники. При разговоре с Ильей Федоровичем я узнал, что старшим по защите города выдвинут Геббельс. Настроив рацию на волну немцев, мы услышали его пропаганду. Скорцени, сидящий рядом и куривший египетский табак из своего знаменитого портсигара, любезно переводил:

«Доблестные защитники германской нации! Знайте, великий фюрер не покинул столицу — он с нами! С нашим народом! Скоро к нам на помощь придет армия Венка. Завтра мы применим секретное оружие Возмездия! Такого триумфа еще не видала история! Мы вернем себе всю доблесть германской нации! С нами фюрер! Он не скрылся, как где-то просачиваются слухи. Он поставил меня дать отпор нашим противникам. Да здравствует Великая Германия! Хайль Гитлер!».

Скорцени закончил переводить.

— Вот заливает, мерзавец, — хохотнул Борька, бесцеремонно запустив пальцы в портсигар обер-диверсанта. — Кто ж ему поверит, что Гитлер остался в Берлине?

— Все верят, — пожал тот плечами. — Точнее, хотят верить.

— Так ты мне так и не сказал, харя твоя со шрамом, — подмигнул младший боец, — где все же скрывается фюрер? В Аргентине? В Перу? В Антарктиде?

Я грозно глянул на друга. Если он подумал, что мы уже на своей территории и теперь можно болтать что угодно, то глубоко ошибался. Скорцени не тот человек, чтобы забывать промашки противника. Он уже достаточно ясно определил для себя: мы по каким-то причинам твердо убеждены, что фюрер сбежал в Антарктиду. Именно туда, а не на Южноамериканский континент. Откуда нам стала известна утечка информации? Вот, по всей видимости, он и ломал сейчас голову, не показывая вида.

А Борька продолжал разглагольствовать:

— Ты нас хотел отвезти своему боссу, а сам стал нашим пленником. О чем это говорит, хрен моржовый? О том, что…

— Борь, прекрати оскорблять нашего гостя, — оборвал я.

— Ну, ты веселый интересный! Какой он гость, к чертям собачьим? Наши солдаты захватили поезд, на котором он нас вез. Теперь он не гость, а самый натуральный пленник. Зуб даю.

Чем ближе приближались к столице рейха, тем явственнее я ощущал, насколько Берлин огромен. Прошлый раз нас доставили внутрь города на самолете, и я не ощутил всей грандиозности. Теперь же нам приходилось петлять на машине по бесконечным пригородам и прилегающим районам. А когда нам предстоит въехать в жилые кварталы, там вообще могли потеряться. Усугубляло еще и то, что за каждую деревушку, за каждый пригород огромного города, за каждый домик, холмик, сад, огород, шли бои. То тут, то там вспыхивали столкновения с разрозненными группами эсэсовцев. Повсюду возникала стрельба. Грохали минометы. Из заброшенных выбитых окон нас поливали свинцом. Я сидел на переднем сиденье рядом с водителем. Борька толкался сзади плечами с нашим пленным немцем, всякий раз, когда машину подбрасывало от взрывов. Сопровождающие сзади на такой же машине автоматчики группы охраны уже давно затерялись где-то в лабиринтах поселков. Отстали. Весь корпус «эмки» был иссечен пулями. Иногда рикошетило, иногда пробивало обшивку. Со всех сторон поливали огнем. Громыхали танки. Шофер лихорадочно выворачивал руль, когда при очередном поворот, объезжая воронку, наш транспорт бросило вправо.

— Ох, мать тебя! — швырнуло Борьку на немца. Оба вцепились в дверца кабины. Водитель врезался носом в рулевую панель. Меня подкинуло так, что затылок едва не впечатался в крышу салона. Грохнуло неимоверной мощностью взрыва: БА-ААММ!

Машина пошла юзом, завизжали колеса. Дым валил из окон домов. Три танка «Т-34» вели за околицей бой с тремя «тиграми». Из окна соседнего дома, затерявшегося в сумятице извилистых лабиринтов, высунулся фаустпатрон. Я успел краем глаза заметить, как совсем юный мальчишка направил орудие прямо на нас. Чем ему приглянулась машина среди танков и стрелявшей друг в друга пехоты, одному богу известно. Но целился он явно в нас.

— Рви в сторону! — заорал я водителю.

Тот лихорадочно вцепился в руль. Вторично грохнуло взрывом. Подчиняясь воздушной волне, корпус опрокинуло набок. Машина вхолостую завращала колесами. Кругом гудело, дыбилось, стонало от взрывов. Красное зарево обрамляло черное небо, в котором еще продолжался воздушный бой над Берлином. Особой силы удар опрокинул меня, вышвырнул сквозь лобовое стекло прямо наружу. Все окна машины разлетелись вдребезги. Рядом присел пробегающий мимо автоматчик.

— Жив? — окинул взглядом мою гражданскую одежду. И, не дождавшись ответа, помчался куда-то вперед.

И тут я увидел…

Два немецких юнца, почти еще школьника, в форме «Гитлерюгенд», тащили в руках два фаустпатрона. Секунда, и снаряд был наведен на нашу «тридцатьчетверку». Та продолжала обстреливать «тигра». Еще полсекунды, и орудие полыхнуло огнем. Я ничего не успел предпринять. А когда бросился к ним, наш танк уже пылал черным дымом.

— Ах вы щ-щенки! — опередил меня Борька. — Сосунки малолетние!

Помню только, что меня удивило, как у него оказался в руках автомат? Подобрал? Или обезоружил кого-то? Все произошло настолько стремительно, что еще не успели остановиться колеса, вращаясь на сваленной на бок машине. Раз! — и Борька уже врезал кулаком первому в челюсть. Два! — и второй гитлерюгенд скорчился на мерзлой земле.

— Получайте, паскуды! — взревел мой младший боец.

Из углов соседнего здания высыпали еще человек пять юнцов. Как потом я вспоминал, каждому было не больше двенадцати лет. Совсем еще дети. Но каждый из них тащил за собой фаустпатрон. Вот уж, действительно, для каких наивных ушей работала пропаганда доктора Геббельса. Эти мальцы еще не понимали цены собственной жизни. Каждый норовил всадить снаряд в танк противника, а потом гордо умереть за своего прославленного фюрера.

— Брось их! — крикнул я Борьке. — Ими займутся. — Сквозь копоти дыма я видел, как к нам бегут бойцы наступления. Безжалостно огревая прикладами немецких мальчишек, солдаты сгоняли их в кучу. Те рвали зубами одежду, визжали, плевались. Но вскоре целый отряд из тридцати пацанов школьного возраста был согнан в один общий двор. Отобрали гранаты. Посадили на землю. Дальнейшая их судьба мне неизвестна. Только сейчас, когда дым немного рассеялся, между двумя канонадами, я крикнул Борьке в самое ухо:

— Как тебя угораздило найти автомат?

— Водителя убило, — с горечью отозвался он. — Когда взорвало машину. А автомат я нашел под его сиденьем.

Мы на миг посмотрели друг другу в глаза. И почти в унисон заорали:

— Скорцени!

Только тут нас озарила догадка. Где диверсант? В суматохе ближнего боя, взрывов и катастрофы с машиной, мы умудрились потерять нашего пленника.

— Ох, бля-яя… — бессильно привалился плечом к ступеням Борька. Ступени вели в разнесенную взрывом избу. Или как там у них называется, у немцев. Усадьба? Неважно. Важно другое: главный наш козырь утерян. Мы потеряли столь ценного пленника. С чем мы приедем к Илье Федоровичу? С каким подарком? Я обещал ему сюрприз, причем, в глобальных масштабах. Ценнее оберштурмбанфюрера СС мог быть только кто-то из верхушки рейха. А вся верхушка засела в подземельях Берлина. Только сейчас, в эти секунды, мы с Борькой осознали весь грандиозный масштаб нашего промаха. Мне сразу вспомнился наш с ним побег из стен лазарета. Тогда тоже, пользуясь суматохой во время налета, мы ускользнули из рук фельдмаршала Клейста. Тем же случаем воспользовался пленник. Видя, что Борька схватил автомат, помчавшись к мальцам, тот сразу дал деру. Благо был в гражданской одежде и мог говорить по-русски не хуже наших бойцов.

Мой младший помощник бессильно пытался отыскать в дыму знакомую харю со шрамом — как он любил выражаться. Все было напрасно. Кругом туда и сюда сновало столько солдат, что двоилось в глазах не только от дыма. Кто-то постоянно присаживался на секунду рядом:

— Не ранены? Помощь нужна? — и бежал сразу дальше.

…Бой продолжался.

Глава 11

1945 год. Январь.

— Ясно, — вздохнул Игорь. — Ясно, что ни черта не ясно. Ладно, мне не впервой. Бывал и в Древнем Риме и в Ледниковом периоде. Общался с неандертальцами и даже с самой Екатериной Великой! Так что вашему Сане скажу все, что вы передали.

— Тогда, что? — смахнул вторично слезу добродушный Степан Сергеевич. — Тогда, вперед?

Вспышка. Круговерть. Мигание сенсоров. Прокол пространства. Вихри магнитных бурь. Обрыв сознания. Пилот сорок третьего года провалился в пустоту. Ноль в квадрате. Его атомы понеслись сквозь червоточину времени.

Занавес…

А потом была пустота. Как выбрался из черной дыры — не помнил. Вся обшивка барокамеры подверглась налету какой-то непонятной субстанции. Где носило капсулу, в каких магнитных полях побывала, старшему лейтенанту было неизвестно. Автоматика, включив режим самописца, доложила механическим голосом:

— Точка прибытия согласована с протоколом. Год тысяча девятьсот сорок пятый. Январь-месяц.

На дисплее высветилась дата, час прибытия, минуты, секунды. Дальше шла характеристика состояния воздуха, плотность, содержание кислорода и прочие наружные показатели атмосферы. По боковым панелям змеились неоновые графики температуры тела, давления, сердцебиения. Игорь открыл глаза. Первой внятной мыслью сразу нахлынуло: «Черт возьми! Все-таки сорок пятый год. Почему не сорок третий, куда он должен был вернуться по расчетам Степана Сергеевича? Опять сбой автопилота? Снова попал не туда, куда требуется?».

Пилот Мурманской авиации сел в ложементе, протирая глаза. И куда теперь? Его должно было выбросить среди костров спящего лагеря, в разгар ночи. А сейчас что, позвольте?

Откинулся автоматикой люк. Игорь выбрался наружу, сразу отступив в сторону от греха подальше. Тотчас портал времени окутался мезонным облаком, вспыхнул, заставив зажмуриться. А когда Игорь, уже по привычке, открыл глаза — барокамеры не было. Мигнула точка сингулярности: червоточина пошла гулять по эпохам. Так, во всяком случае, представлял положение вещей летчик сорок третьего года. Если все будет происходить как и прежде, то саркофаг вернется за ним. Непременно вернется — ведь такое бывало всегда.

Обвел взглядом местность. Итак…

Год сорок пятый, судя по данным самописца. И куда, в какую локацию его занесло в этот раз?

Обводя взглядом горизонт, подмечая малейшие детали, старлей с сарказмом вспомнил слова Степана Сергеевича. Тот уверял на прощанье, что автоматика в этот раз сработает безотказно — ведь работала же на крысах с собаками? Его, летчика, должно забросить ровно в тот день, откуда он прибыл. Почти в ту же минуту. Ни Борис с Алексеем, ни Александр, ни другие бойцы у костра, ничего не должны были заметить. Отлучился по нужде — вернулся назад. Продолжали курить, спать, готовиться к завтрашнему походу на Запад, выходя из Курской области. А вместо этого — год сорок пятый…

— Черт бы вас всех побрал с вашей автоматикой! — обозлился Игорь.

Проверил карманы, портупею, планшетку. Все сохранилось на месте. Даже фотография с женой и дочуркой не пострадала при переброске. Спички, фонарик. Не сохранились лишь сувениры из прежних эпох. Табакерка от Императрицы, портсигар от Василия Джугашвили…

Такие реликтовые вещи червоточина, вероятно, поглощала в своей черной дыре.

— И куда нам теперь? — по обыкновению спросил сам себя. Он уже давно привык разговаривать сам с собой — еще с тех пор, как попал в одиночестве к неандертальцам в Ледниковый период.

Перед ним простирались поля. Судя по почве — европейской части России. Чуть в стороне, за леском, виднелись крыши деревни. Из труб шел дым. Бил ощутимо морозец, ведь самописец за бортом показал январь-месяц. Хорошо, что на нем сохранилась его прежняя амуниция — та, в которой он прибыл на Курскую дугу сорок третьего года. Его новый знакомый Борька тогда потешался: сентябрь — а старший лейтенант с его эскадрильей, прибывшей из Мурманска, одеты в теплые меховые куртки. На ногах унты. На головах шлемофоны.

Сейчас, в этой одежде, он прибыл сюда.

Сюда. Но, куда?

Часов не было. Компаса тоже. Задрав голову, взглянул в небо. Оно было хмурым, без солнца. Идти предстояло в деревню. Если барокамера по каким-то причинам забросила его в сорок пятый год, настроенная на вектор Александра, то, вероятно, тот тоже находится уже в этом году.

— И что же выходит? — спросил сам себя Игорь. — Тот Саня из будущего, которого я оставил в сорок третьем году, обитает в моем времени уже почти два года?

Летчику внезапно стало жалко инженера Института технических разработок. Там, в двадцать первом веке, у него осталась семья, быт, работа, налаженная жизнь и друзья. А он застрял в нынешнем времени. Портал червоточины никак не мог отыскать среди бездны эпох его вектор модуляции. Каждый маркер был уникальным. Каждый вектор — персональным. Поэтому их были миллиарды и миллиарды. Если судить по расчетам аналитиков Степана Сергеевича, то за ВСЮ историю эволюции человека разумного Homo Sapiens, на планете сменилось около ста сорока тысяч поколений. Иными словами, на Земле во все времена, начиная от первого Человека разумного, жило, обитало и умирало примерно 109 миллиардов людей! Игорь даже ужаснулся от такой цифры. Сто девять миллиардов! Рождалось, жило, размножалось, умирало, кануло в Лету. И у всех и у каждого были свои персональные маркеры. Тут, как объяснял Степан Сергеевич, дело уже обстояло в области физики. Игорь тогда ни черта не понял. Судя по всему, старик Эйнштейн тоже бы запутался в таких модуляциях. Сейчас выяснилось одно. Кратко. В двух словах. Если червоточина закинула его в сорок пятый год, настроенная на вектор Александра, то и он, сам хозяин маркера, должен теперь быть в этом году.

— Видишь, как просто? — спросил сам себя. — И не надо никаких Эйнштейнов. Будем искать и спрашивать. Наводить справки. Прежде всего — в какую часть страны я попал?

Он уже вышел из леса на утоптанную лошадями колею. Несколько домиков с соломенными крышами выстроились в своей захудалой нищете. Кругом тихо, словно в гробу.

Неужели так далеко ушел фронт в сорок пятом? — мелькнуло в мозгу. — Похоже, здесь давно уже никто не бомбил, не разрушал. Все девственно чисто, словно и не коснулась война.

Под ногами действительно не было воронок от взрывов. Деревья стояли нетронутыми. Пахло морозцем — но не гарью сражений. Подойдя к первому забору, решительно стукнул кулаком. Легкий снег под унтами не выдал своим скрипом, так как собака только сейчас издала глухой лай. Старый облезлый пес вылез из будки. Гавкнул. Зевнул. Опустил сморщенный хвост.

— Хозяева! Есть кто? Мне бы водицы напиться.

Сарай, за ним изба. Крыльцо прохудившееся. Красный флаг свисает с карниза. Окна закрыты ставнями. Скрипнула дверь. На крыльцо вышел старик. Старик как старик — таких всегда много в поселках. Явно тут колхозом не пахнет, — мысленно сделала вывод пилот. Старик уставился на форму советского летчика. Поморгал глазами. Нерешительно цыкнул псу. Тот притих, забравшись обратно в конуру.

— Тебе чего, сынок?

— Водицы бы мне, отец.

Как спросить у древнего деда, куда его, Игоря, сейчас занесло? В какую часть страны? Судя по деревьям и избам — вроде бы в европейскую часть. Не за Урал же! Не в Алтай или Хабаровск на Дальнем Востоке?

Покряхтывая, озираясь на форму пилота, старик пригласил жестом внутрь избы.

— Ты сам будешь? Или с этим… как его… экипажем?

Игорь понял, что придется врать напропалую. Чем убедительнее, тем легче будет ввести в заблуждение.

— Экипаж остался у самолета. Горючее закончилось, вот и вынуждены были совершить посадку.

— Где?

— А вон, за твоим лесом — вон там, — махнул рукой. — Лес-то твой, поди?

— Наш. Общий.

Провел гостя внутрь. В горнице — стол, лавка, шкаф с посудой. На бревенчатых стенах иконы. На столе самовар. Окна закрыты снаружи ставнями, но сумрачный свет пробивался сквозь щели. Из комнаты вышла старуха, вытирая о платок руки. Бросила любопытный взгляд на одежду пилота. Ни страха, ни паники, ни смятения — лишь любопытство. При взгляде на самовар у Игоря заработал в груди холодильник — жутко захотелось чего-то горячего.

Усадили на лавку. Разувать унты не пришлось. Поставили чашку чая. Краюха хлеба с сыром. Варенье. Завязался разговор. Хозяйка с удивлением узнала, что пилот советской авиации совершил здесь вынужденную посадку. Слово за слово, подливая чай, ответила:

— Давно у нас самолеты тут не летали. Поди, с год уже. Как войска ушли гнать немца на запад, так, почитай, и не было тут никого. Ты первый, сынок. Год уже, как не видели военных в форме.

— А что за место-то, матушка? — следовало соблюдать осторожность, чтобы крестьянский люд не посадил тебя на вилы.

— Место-то? А ты что, не знаешь, поди? У вас же всякие приборы есть, карты…

— Сбились мы с курса. Приборы сломались. А карта показывает, что приземлились мы в…

Игорь в ожидании сделал паузу, притворяясь, что подыскивает слова.

— В…

— В Смоленской области, — пришел на выручку дед. — Ты, сынок, считай, у границы с Белоруссией. Дальше идет Могилевская область.

Сразу как камень с души. Так вот, куда его занесло! Почти в Беловежскую пущу! И год сорок пятый. Понятно, что немца погнали на Запад, и в этом захудалом селе уже целый год не видели форму солдат. Все войска, очевидно, уже где-то в Венгрии. А может, в Германии — чем черт не шутит?

Игорь, разумеется, не знал, что Советский фронт в эти дни уже вплотную окружил кольцом столицу Третьего рейха. И где-то там, в том плотном кольце, находится предмет его поисков. То есть не сам предмет, а вполне живой человек: Александр. Саня. Инженер двадцать первого века.

Еще немного посидели. Игорь стал торопиться. Узнал, что в селе телефона нет, но в районный центр как раз сегодня должна поехать полуторка. Старик вывел гостя на улицу. К летчику тотчас сбежалась вся ребятня деревушки. Из окон выглядывал люд. Объяснив хозяевам, что срочно едет в районный центр за запчастями, он попрощался. Водитель оказался почти мальчишкой — лет семнадцати. Остальных, старших по возрасту, поглотила война.

— Партизанил? — сразу спросил Игорь, влезая в кабину.

— Бывало. А вы из какой эскадрильи?

Тут надо быть еще осторожнее, — мысленно подготовил летчик себя. — Если пацан был в партизанах, это тебе не дед с бабкой. Впрочем, а отчего не сказать правду? Он, ведь, старший лейтенант авиации, действительно прибыл тогда, в сорок третьем году на Курскую дугу, получать новые самолеты.

Так и сказал:

— Мы, братец, мой, из Мурманской авиации. Дублирующий, так сказать, состав. Осваиваем новые машины, чтобы пополнить фронт. Кстати, как у вас тут слухи в деревне? Далеко продвинулась линия фронта? Что говорят соседи?

— А что говорят? У нас радиоточка есть в клубе. Слушаем репродуктор. Наши войска на днях возьмут Берлин.

Значит, фронт уже в Германии! — поздравил Игорь себя.

Дальше разговор шел по душам. Парня устроило, что летчик был из Северной дислокации. Курили, делились воспоминаниями. Водителем он оказался отменным. Рассказал, как партизанил в лесах под Смоленском. Дорога вела прямо в центр. Вскоре показались двухэтажные кирпичные строения. Попрощавшись, Игорь направился в здание райцентра. Полуторка поехала получать пустую тару для дойных коров. Больше старлей парня не видел. Здесь, у границ с Белоруссией, Игорь начал свою долгую, полную приключений эпопею, которая должна была закончиться соприкосновением двух маркеров — его и инженера двадцать первого века. Оформив необходимые сопроводительные путевки — благо документы у него сохранились в офицерской планшетке — спустя два дня, Игорь уже летел самолетом к рубежам своей Родины.

Начиналась Польша…

* * *

Что тянуло пилота в сторону фронта, кроме чувства долга и веры в Победу, он стал подозревать еще в гостях у деревенских жителей. Что-то зыбкое, до конца неосознанное, но расчетливое до математической точности, постоянно внушало своим подсознанием: «Тебе надо туда. Только туда. Нигде не задерживайся, не уходи в сторону. Только к Берлину…».

Голос, казалось, шептал. Был настойчив и непреклонен. Советский летчик не верил в мистическую силу, какая бывает на уровне детских сказок. Но эта сила, обходя все физические законы, тянула и тянула к себе. Маркер то был или модуляция Саши — того инженера из будущего — Игорь не знал. Разумеется, он стремился как можно быстрее попасть на фронт, объявиться, получить самолет и начать расправляться с нацистами. Разумеется, его тянул патриотический позыв за свою Родину, но тут было еще что-то другое — неуловимое, странное…

Почему именно в том направлении он просил лететь своих коллег по эскадрильи? Почему бессознательно выбрал именно этот маршрут? Его будто притягивало магнитом к какой-то определенной точке — тянуло, манило, настойчиво звало.

Пролетев за сутки до границы с Германией, он высадился на запасном аэродроме, где уже давно хозяйничали советские войска. Везде, где возникала возможность, наводил справки о своей летной части.

— Ваш авиаполк, номер такой-то, давно переформирован в новое воздушное соединение под номером таким-то, — отвечали ему с удивлением, что командир звена не знает, где его экипажи. Приходилось ограничиваться лаконичным:

— Был в госпитале. Потерял связь. Теперь догоняю.

Несколько раз его подвергали проверкам. Не обошлось без вездесущего СМЕРШа. Любопытный майор, пристально изучал документы. Игорь не учел одного: он выпал из своего времени почти на два года. Сейчас был январь сорок пятого. В его карточках продуктового довольствия был пробел явный пробел. Плюс отсутствовали санитарные выписки. Плюс… да много чего не хватало. Если посудить, то перед майором сейчас возник человек ниоткуда. Последние штампы с печатями датировались сентябрем сорок третьего года. На картах в планшетке были обозначены военные действия Курской битвы. Отдельной локацией обозначались маршруты полетов над Прохоровкой.

— А она у нас, милейший, закончилась двадцать третьего августа, — хитро сверлил его глазами особист. — Мы проверили вашу фамилию, звание, номер части. Все сходится. И фотография есть — мы сличали. И сослуживцев вы пофамильно перечислили, и цель переброски в Курскую область в сентябре сорок третьего. Все верно, кроме одного.

Майор приблизил лицо, отчего воздух пропитался густым перегаром. Игорь сидел на стуле, в глаза светила лампа, за спиной стояли два караульных. Это был первый допрос.

— Все сходится, — повторил майор контрразведки. — Кроме главной детали. — И отчеканил зловеще, переходя на устрашающий шепот. — Где вы все это время пропадали?

Фразу «все это время» он выделил голосовым ударением. Ткнул пальцем в командирскую книжку, где после дат сорок третьего года ничего не прописано. Вперил пытливый взгляд в летчика. Игоря смущали погоны — он к ним еще не привык. В его сорок третьем году их только начинали вводить в обиход. Когда он прибыл в расположение армий Воронежского фронта, половина воинских частей только принимало погоны. Но дело даже не в этом. Майор ему просто не верил. Перед особистом сидел здоровый во всех отношениях офицер авиации, без всяких ранений, утверждающий, что провалялся в госпитале почти два года.

— Сейчас вы должны предъявить доказательства, — почти заискивающе настаивал майор. — Где ваши зажившие швы? Где следы ранений? Где шрамы от операций?

Игорь с прискорбием понял, что попал в ловушку. Когда он был под Прохоровкой, когда сидел у костра с Борисом, Саней и Лешкой, он еще не слышал о зверствах особых отделов. Они шли за войсками сзади, создавая «пятую колонну». Но когда Игорь попал в Институт к Степану Сергеевичу и познакомился с интернетом, он узнал много чего. Ох, как много! Почти везде с термином «Особый отдел» фигурировали допросы, пытки, насилия, а в конце еще и расстрелы. И теперь, понимая, что оказался в той самой ловушке, он — пилот советской авиации — стал ждать расправы.

И она наступила…

Первый допрос прошел без побоев. Его еще не пытали. Но слово «шпион» уже прочно закрепилось за неизвестным никому летчиком. По документам, если быть точным, он, разумеется, числился в авиации сорок третьего года. Но там стояла пометка: «Пропал без вести в сентябре близ боевых действий под Прохоровкой». Все предельно ясно и точно. Потом его часть была расформирована и вошла в другое соединение наступающего эшелона. Нити оборвались. Где сейчас его сослуживцы, кто остался в живых? — он не имел представления. А искать по наступающим фронтам майор не счел нужным. Как пить дать, перед ним самый настоящий шпион абвера.

— В камеру его! — приказал майор на второй день допросов.

Это происходило уже на территории освобожденной Германии. В арьергарде наступающих на Берлин эшелонов Игорь впервые столкнулся с камерами заключения. Формально выражаясь, это были и не камеры вовсе. Части русских и союзных войск постоянно двигались, так что СМЕРШу приходилось довольствоваться разными помещениями. В этот раз его бросили в подвал какой-то немецкой усадьбы, где когда-то хранилось бочковое вино. Запах стоял тошнотворный. Вина, как и следовало ожидать, уже давно не было, зато под ногами шмыгали крысы.

Как ни странно, но Игоря могло спасти теперь только одно. А именно…

Возвращение за ним барокамеры.

Глава 12

1945 год. Январь.

Хребты Безумия. Экспедиция.

Когда Ханна Райч тайком покинула лагерь со своей частью группы, Штраус жадно прочел оставленную ему записку:

«Я помню свое обещание покориться вашей воле. А вы помните о своем — познакомить меня с конструктором Шаубергером. Простите, не хотела вас будить, но цель экспедиции для меня — прежде всего. Встретимся через шесть дней. Всегда ваша, Ханна!»

Последняя фраза заставила полковника пустить обильную пену из губ.

— Она действительно пожалела меня разбудить? — спросил профессора, оставшегося в качестве руководителя второй группы. — Или просто не хотела, чтобы я присутствовал с ней рядом?

— Ну, вы же прочли в записке, дорогой полковник, — хитро ответил умудренный опытом пожилой ученый. — Женская душа, она, знаете ли, потемки. — И хмыкнул, давая понять, что знает куду больше, чем следовало.

Все утро заместитель коменданта Базы-211 был в скверном расположении духа. Пока вторая команда готовилась выйти к западной части подножия ледниковой гряды, названной Хребтами Безумия, полковник уже разочаровался в своем желании примкнуть к походу. Какого черта он увязался за этой смазливой девкой? Мало ли своих фройляйн в штате обслуги? Щелкни пальцами — и половина надзирательниц женского лагеря будет стоять в очереди, чтобы разделить постель со вторым человеком в иерархии конгломерата под названием Новая Швабия. А тут какая-то самонадеянная летчица… тьфу! — Полковник будто отрезвел от своих мыслей. Если так пойдет и дальше, то о его похождениях скоро может узнать фрау Штраус. В узком окружении барона фон Риттена поговаривали, что с последним караваном субмарин, организованным Скорцени, должна прибыть вторая любимица фюрера — Лени Рифеншталь. Режиссер-оператор и бог весть кто еще там. Скоро сюда, в Антарктиду, переберутся все актеры, писатели, дипломаты, политики… Новая Швабия превратится в помойку. Этого никак нельзя допустить. Необходимо срочно поставить вопрос перед комендантом базы.

С этими мыслями, отрезвленный от губительных чар Ханны Райч, полковник понуро последовал за группой следопытов. Профессор предложил ему идти рядом. Замыкали цепочку геологов два носильщика из числа узников Базы-211. В санях они тянули по снегу все оснащение экспедиции: приборы, датчики, угломеры, походную утварь, мешки с углем для костров. Такая же поклажа была и у Ханны, отбывшей три часа назад в другом направлении. Связь поддерживалась карманными рациями — последними разработками Третьего рейха.

— Как слышишь меня, дочка? — интересовался каждые полчаса профессор. Сам Штраус не вступал в разговор, предпочитая сохранить за собой право на обиду.

— Слышу вас, — отвечала рация голосом летчицы. — Прошли высокие торосы. Приближаемся к выпуклым формированиям. Странно…

— Что, странно?

— Да вот… их формы. Я впервые вижу, чтобы ее величество Природа могла создать такие идеально правильные линии. Нет, не линии. Даже пропорции! Природа не способна создавать прямых углов или геометрических фигур — в ней все обтекаемо, овально, расплывчато. Вы когда-нибудь видели в природе идеально прямые линии?

— Ну, в кристаллах… — на миг задумался профессор. — Снежинки под микроскопом. У них геометрические узоры.

— Это все условно, мой милый Альфред. Здесь же нечто другое. Выверенное математически. Погодите… — в мембране послышалось ее прерывистое дыхание. Ощущение, что женщина карабкается на какой-то снежный выступ, сразу возникло и у Штрауса. Пусть карабкается, — подумал полковник. — Глядишь, сломает ногу, и тогда без моей помощи в лазарет ей не попасть. А где будет помощь — там должна присутствовать благодарность.

Группа профессора уже достигла подножия западного склона ледяного хребта, уже стали подниматься на первые торосы, когда из рации послышался взволнованный голос:

— Погодите… О, господи! Пресвятая дева Мария! Я вижу…

Голос оборвался. Штраус выхватил из рук профессора рацию. Ему необходим был доскональный отчет.

— Это заместитель коменданта. Что? Что вы видите?

Из мембраны хлынули вихри магнитных помех. Сквозь бушующие бури электромагнитных волн донесся слабый, затихающий голос:

— Мы… о, боже! Эти… эти купола! Они… они рукотворные!

И потом быстро, скороговоркой, глотая слова:

— Мы столкнулись с неведомой нам архитектурой! Здесь, в торосах, раскинулся целый… о, господи! Да тут целый подземный амфитеатр! Комплекс колодцев, выходящих наружу своей вентиляцией. Купола служат им крышами. Альфред, вы… вы слышите меня?

— Слышим! — в унисон закричали оба. Штраус держал рацию, профессор пытался вырвать из рук.

Словно, боясь потерять остаток времени, Ханна Райч лихорадочно, прерывая дыхание, стала кричать. Магнитные бури продолжали бушевать в эфире.

— Здесь все покинуто! Но, боже! Как грандиозно! Какая точность пропорций! Золотое сечение, Альфред! Вы… вы знаете, что это значит! Мои помощники уже спускаются в один из колодцев.

— Что там под вами? — кричал профессор.

— Что видите? — перекрикивал Штраус.

— Вижу огромный комплекс во льдах. Кругом все застыло. Упокоилось в вечной мерзлоте. О, дева Мария! Как же красиво!

Голос постепенно удалялся, будто исчезал за границей пространства.

— Нас влечет вниз… — раздалось шипение, будто выпустили пар. — Ох! Чёрт! — впервые выругалась летчица. — Нас тянет магнитом. Какая-то сила… нет, не сила. Энергетическое поле… поле… поле…

В рации возник эффект многократного эха.

— Помогите-е… — кричал кто-то из состава первой группы. — Мои снегоступы… Что с ними?

— А-а-аа… — вторили далекие крики. — Мои ноги! Их… пожирает какая-то… слизь!

Над головой полковника прошелестело дуновение ветра. Что-то неуловимое, почти невидимое, но с явным признаком дымки, стремительно просвистело в воздухе. Запахло озоном.

Озоном? — мелькнула глупая мысль у полковника. — Здесь? В Антарктиде? Озон? Среди льдов?

Вся группа столпилась у рации, жадно внимая каждому крику. Теперь слышались стоны. Голос истошно кричащей Ханны Райч перекрывали сотни звуков. Громыхали разряды электромагнитных возмущений. Носились вихри статики. Слышались стоны взахлеб. Там, у подножия Хребта, что-то творилось. Что-то неведомое, неподвластное разуму.

— А-аа…

— Помогите-ее…

— Меня тянет в колодец!

— О, мам-мочка! Как же больно-о…

Крик следовал за криком. Стоны слились в один сплошной нескончаемый поток.

— Альфре-ед! — кричала пилот. — Свяжитесь с Базой! Нас атакует какой-то защитный экран. О, черт!

Потом совсем лихорадочным криком:

— Черт-черт-черт! Я потеряла троих. Их смыло в колодец! Нас засасывает в воронку! Требуем помощь!

Голос захлебывался в истерике.

Сразу за криком последовал какой-то мощный хлопок. Казалось, с треском лопнула мембрана переговорного устройства.

Через секунду: ВШИ-ИИИХХ! — пронесся сгусток непонятного странного ветра. Не то порыв, не то струя — сбила с ног всю группу профессора. Падая навзничь, цепляясь за выступы снега, Штраус заорал благим матом:

— Что это за такое, профессор?

Тот, шаря рукой по снегу в поисках сорвавшихся очков, близоруко глянул вверх. Над их головами, в сумасшедших порывах вихрей, стала раскручиваться гигантская спираль, заслоняя собой половину полярного неба. Раскидывая рукава в концентрических кольцах, воронка спирали под невероятным давлением стала всасывать все, что находилось в пределах ее досягаемости. Внутрь полетели снежные комья, льдины, торосы. Сорвались со снега, крутясь против часовой стрелки, багажные сани. Приборы, рюкзаки, амуниция, даже посуда из разорванных мешков — все смешалось в сплошном хороводе безумства. Люди орали, стонали, хрипели. Каждого что-то влекло внутрь воронки: что-то неведомое, тут же страшное и непонятное.

— А-аа… — теперь орали и сами геологи первой группы.

— О, Провидение! — вторили им из рации затихающие голоса второй группы.

Вся круговерть смешалась в один нескончаемый поток безутешных стенаний. С высоты на полярников обрушилась масса давления. Воздух сгустился. Вокруг бушевали вихри смерчей. Назревал колоссальной мощности буран, сметающий все на своем пути. Корчась в конвульсиях, хватая ртом морозный поток, люди группы профессора уносились в спираль один за другим. В ее утробном чреве распадались на атомы все живые материи. Под мощный всплеск гравитации попали пингвины, полярные птицы. Мерзлый грунт под ногами сделал трещину, и она, превращаясь в гигантский разлом, обрушилась в недра вечной мерзлоты.

— Господи, что эт-то? — Штраус, раздирая руки до крови, цепляясь за трещину, захлебывался в собственном крике.

Вырванная потоком рация из рук профессора, продолжала кричать голосом летчицы:

— Эта спираль… Она заглатывает моих людей! Просим помощи! Сос! Сос! Альфред? — писк, шелест, грохот разрядов. — О, Альфред! Слышно меня? Сос! — передайте на базу…

Через долю секунды, уже в полной панике:

— Нас не хотят пускать в подземелье! Колодцы и шахты озарились зеленым туманом!

— Кто не хочет пускать? — дотянувшись до рации, захрипел в порывах ветра глава второй группы.

— Не знаю. О, Альфред! Мы вошли в соприкосновение с чужим для нас разумом! Защитное поле истребляет мою команду. Я осталась… осталась одна! — последовал всхлип. Следом раздался щелчок. Сквозь помехи Альфред услышал механический голос, передавший по-немецки совсем уже полный абсурд. Здесь? В Антарктиде? В безмолвных снегах?

Перекрывая крик летчицы, автоматический голос, похожий на магнитофонную запись, продиктовал в мембрану:

— Нарушен протокол безопасности. Вы вошли в запретную зону. Система охраны ограничивает ваше продвижение вглубь континента.

Щелчок перехода на другую волну.

— Повторяю: Нарушен протокол безопасности. Вы вошли в запретную зону. В случае неповиновения будут приняты меры. Доступ в закрытую зону запрещен протоколом.

Снова щелчок. Буря магнитных возмущений на миг прервалась. Голос летчицы потонул в механическом дикторе:

— Повторяю: Нарушен протокол безопасности. Вы вошли в запретную зону. В случае неповиновения будут приняты меры. Доступ в закрытую зону запрещен протоколом.

И так несколько раз. Штраус выкатил глаза, величиной с чайные блюдца. Буря утихла так же внезапно, как взорвалась минуту назад. Всего минуту творилось безумие. Но этой минуты хватило, чтобы стереть с лица земли две полярные группы, подошедшие слишком близко к территории, названной Хребтами Безумия. Кем названной? Очевидно, той самой летчицей, что кричала в рацию последние слова по ту сторону подземных колодцев. Возможно, успела прочесть нового для нее автора Говарда Лавкрафта, выпустившего одноименную книгу в 1936 году — за девять лет до сегодняшних событий. Видимо, книга попала ей в руки во время сжигания всей крамольной литературы на площадях Берлина, когда фюрер только всходил на свой пьедестал. Возможно, сам профессор недавно ознакомился с книгой Лавкрафта — так или иначе, название было дано. И вот теперь, у подножий Хребта, две группы геологов были стерты с лица ледяной Антарктиды. Экспедиция перестала существовать в этом мире, порядком даже не начавшись. В живых уцелели половник Штраус с начальником группы геологов. Остальных унесла в себе спираль силового экрана.

— Что… эт-то было? — отплевываясь пеной у рта, жалобно проскулил заместитель Базы-211. Он смотрел на ученого в паническом страхе. Буран только что унесся своими вихрями к подножию снежных торосов. Спираль свернулась узлом, пропала, растворившись вместе с запахом озона.

— Не знаю, — почти лишенный чувств, едва вымолвил старший геолог. — Мом очки…

— Что, очки?

— Где они? Я не вижу…

— О, мой бог, Альфред! И вы в такой момент говорите о каких-то очках?

— Не могу дотянуться до рации. Где она?

— Вот! — разрыв руками скомканный снег, протянул Штраус. — Но она не работает.

— Как, не работает? Мы же только что слышали… — ученый запнулся. — Слышали призывы о помощи бедной девочки!

Он по-старчески всхлипнул, близоруко осматривая место катастрофы. Торосы и снег возвышались вокруг вывернутыми наружу кучами ледяного хлама. Повсюду царила разруха. Пронесшийся шквал морозного ветра стер с лица земли почти весь участок в радиусе десяти километров. Далекий хребет, казалось, вибрировал в воздухе. Совершенно полная тишина обрушилась на путников, отчего заставляла сердце сжиматься от чего-то неведомого.

— Ханна, девочка! — потряс Альфред рацию. — Ответь, дочка! Остался кто жив у тебя?

Связь молчала. Ни звука, ни шороха. Полный вакуум.

— Она жива! — потряс кулаками профессор, воздевая их к небу. — Я верю! Жива!

Стал подниматься, пытаясь хоть что-то увидеть близоруким взглядом. Искал очки, не находил. Хотел сделать два шага — упал обессиленным. Хватал ртом воздух. Плакал по-старчески. Проклинал этот неудачный поход.

— Она была мне как родная дочь…

— Что вы делаете, Альфред? — ужаснулся полковник, видя, как пожилой ученый прилаживает к ногам снегоступы. Озирается в поисках необходимой амуниции, раскиданной мтров на триста в округе. — Вы куда?

— Пойду к ней. Я верю, девочка выжила.

— Но… но тот механический голос, — осекся полковник. — Вы же слышали, он предупреждал…

— Слышал. И что? Мне наплевать на него, кто бы там ни был. Пусть хоть сам дьявол из Преисподней. А если Ханна ранена? Лежит без сознания? Ей нужна помощь?

— Давайте, вызовем снегоходы по рации…

— По какой? По этой? — тоскливо швырнул бесполезный прибор. — И Базу мы теперь не в состоянии вызвать. Если и осталась рабочая рация, то она только у девочки. Просто Ханна не может до нее дотянуться. Я верю!

И стал собираться. Почти вслепую. Лихорадочно. Быстро. В полной безысходности. Проверив бинокль и флягу с водой, так и не обнаружив очки, почти зарыдал:

— Моя группа! Все погибли! Их унесло воронкой, раздавило давлением. Разорвало на части! А вы продолжаете сидеть, как ни в чем не бывало? Простите, герр Штраус.

— Стойте! — взвизгнул по-детски полковник СС. — Не бросайте меня! Как вы можете, Альфред?

— Могу.

— Но… но я ведь заместитель коменданта, черт возьми!

— А там мой девочка, — указал ученый рукой в сторону снежной гряды. — И ей нужна помощь.

— А я? — засуетился начальник всех коммуникаций Новой Швабии. — Как же я? Вы не имеете право бросить меня вот здесь… Одного.

— Могу.

— Постойте! — почти умоляюще завопил Штраус. — Вот! Погодите! Я нашел ваши очки!

Схватив их в снегу, немец почти с умоляющим жестом пополз на коленях к ученому.

Тот взял их, даже забыв слова благодарности. Протер. Подышал на стекла. Развернулся и, молча, стал удаляться в сторону снежных холмов. Отсюда они особенно отчетливо были похожи на рукотворные формирования.

Купола? Колпаки? Вентиляция? Колодцы? И что ж это за механический голос записи, говоривший по-немецки? Откуда?

Это и предстояло узнать немецкому геологу. Полковник Штраус, превратившись в скулящего вида мальчишку, засеменил следом, изрыгая проклятия. Звал назад. Кричал в приступах паники. Боялся остаться один. Озираясь на место разрухи, причитал во весь голос:

— Вы не имеете права! Я доложу барону фон Риттену, что вы бросили представителя рейха…

— Замолчите, герр Штраус! — оборвал его поток излияний профессор. — Или идите со мной, или можете возвращаться назад. Там снегоходы. Там Эрих Кемпка. Он встретит вас.

— Но… боже мой! Я не дойду один! И вы это знаете!

— Я не вернусь без Ханны в любом случае.

— А если… если она не жива?

Профессор на миг остановился. Склонил скорбно голову.

— Тогда и мне нечего делать в своей старческой жизни. Похороню мою дочку во льдах. Лягу и усну рядом с ней.

Полковник опешил.

— О, бог всемогущий! А я? Как же я?

Потрясая кулаками, навис над ученым.

— Вы понимаете? Я не… мне не дойти одному, чтоб черти вас разорвали! Даже если найдем вашу летчицу раненой, как мы потом возвратимся назад?

Альфреда что-то подспудно тянуло к хребту. Влекла тайная сила. Тянула магнитом. Он отрешился от стенаний полковника. Брел вперед и вперед. Проваливался в сугробах. Кряхтел, поднимался. Хрипел. Исходил последними силами. Не обращая внимания на плетущегося сзади полковника, шел куда-то туда, откуда там, за торосами, он впервые услышал голос по рации:

Вы вошли в запретную зону. В случае неповиновения будут приняты меры. Доступ в закрытую зону запрещен протоколом.

Ему, Альфреду, профессору наук, необходим был ответ на вопрос:

Кто мог посылать записанный автоматикой голос? Откуда во льдах континента, где не ступала нога человека, мог раздаваться немецкий язык? На какую глобальную тайну всего человечества он наткнулся со своей экспедицией?

Ответы на эти вопросы он должен узнать непременно. И если Ханна жива, он вместе с дочкой проникнет в загадку Рейх-Атлантиды. Впереди его ждала неизвестная науке цивилизация…

* * *

А тем временем водитель Эрих Кемпка, оставшийся в числе охраны вездеходов, получил из Базы радиосигнал. Но сигнал этот был из другого пространства.

И посылали его вовсе не люди.

…Тогда кто?

Глава 13

1945 год. Январь.

Прорыв в Берлин.

Ее величество Судьба неуклонно и неотвратимо гнала нас с Борькой к столице Третьего рейха.

В суматохе боя мы потеряли ценного пленника. С чем мы приедем к Илье Федоровичу? С каким подарком? Я обещал ему сюрприз, причем, в глобальных масштабах. Ценнее оберштурмбанфюрера СС мог быть только кто-то из верхушки рейха. А вся верхушка засела в подземельях Берлина. Мой младший помощник бессильно пытался отыскать знакомую харю со шрамом — как он любил выражаться. Все было напрасно. Кругом туда и сюда сновало столько солдат, что двоилось в глазах не только от дыма. Кто-то постоянно присаживался на секунду рядом:

— Не ранены? Помощь нужна? — и бежал сразу дальше.

Раз-другой в небе проносились самолеты. Воздушная битва происходила уже над самим городом. Лишившись машины, искореженным хламом разбросанной в рытвинах взрывов, мы решили продвигаться пешком. Колонны наступающих войск шли прямиком на Берлин, и нам было сподручно примкнуть к любой части. Сопроводительные и временные документы нам любезно подготовил полковник Юрасов, отпуская вперед. У Борьки в кармане находилась солдатская книжка, у меня — что-то вроде мандата и пропуска с продовольственным аттестатом. При этом мы оба были в гражданской одежде, в связи с чем нас регулярно останавливали для проверок. В конце концов Борьке это не понравилось.

— Если еще раз остановят, пошлю всех к дьяволу! Или к Гитлеру. Один хрен.

— Ты забываешь, что мы не в военной одежде. Вот и косятся на нас подозрительно.

— Мне что, у себя на роже написать, что я не шпион? Какой раз уже «смершевцы» из контрразведки проверяют мои трусы — не спрятана ли там схема продвижения войск?

— Кипятишься, боец?

— А ты нет? Моя матушка-старушка всегда говорила в колхозе: «Прячь в трусы, Боренька, самое сокровенное…». И не то, что ты подумал.

Он хохотнул, но тотчас стал серьезным.

— Я-то ладно. С меня спросу, как с гуся вода. Охранять тебя и не ломать башку, что делать дальше. А вот с тебя спросят: Куда подевался ваш пленник, товарищ Александр такой-то? Как вы могли упустить столь ценный кадр?

Мне пришлось с ним согласиться. Радостная встреча с Ильей Федоровичем теперь оборачивалась неприятным конфузом. Да, упустили. Да, бежал. Да, не уберегли. Но так это было в пылу боя! Нас ведь тоже упустили караульные фельдмаршала Клейста, когда мы дали деру во время бомбежки берлинского госпиталя. Так неужели легендарный диверсант номер один упустил бы такую возможность?

С такими неутешительными мыслями я понуро шел следом за своим младшим другом. Тот ехидно совал кулак всякому, кто подшучивал над нами по поводу гражданской одежды. Иногда слышалось из проходящей колонны бойцов:

— О! Гляди-ка, Петруха! А эти двое заморышей чего тут делают?

Слышался гогот. Кто-то кричал с сарказмом:

— Небось, от мамкиной юбки только что оторвали. И пороху не нюхали. Автомат бы им в руки…

Солдаты, потешались, двигались дальше, а Борька рвал и метал, оглашая криком вдогонку:

— Я тебе харю намылю, салага! Сам ты пороху не нюхал. Я партизанил, когда ты еще мамкину сиську сосал!

И так далее. Одна колонна заменялась другой. Проходящие войска, хохоча, уступали место следующим колоннам, и все начиналось заново. Пару раз Борька даже бросался в гущу толпы, врезать кому-нибудь в зубы. Потом возвращался, сокрушенно оглядывая свою одежду, превратившуюся после боя с гитлерюгенд в сплошные лохмотья.

— Нет, лишенец, так не пойдет. Ты как хочешь, а я раздену сейчас кого-то из шутников. Зуб даю в натуре, не успеет даже пикнуть. И автомат отберу.

— А свой где дел? — потешался я мысленно.

— В воронку уронил. Не помнишь? Когда тот немецкий молокосос пальнул из фаустпатрона.

Мы уже миновали две штабные машины, когда нас остановили опять для проверки.

— А вот этому майору я точно дам в зубы! — процедил недовольно младший боец.

— А-атставить! — шикнул я. — Не видишь? Особист самый главный.

— Самый главный у них в Кремле сидит…

— Тихо! Сделай приветливой рожу.

К нам подошли. Представились. По бокам выросли два автоматчика в плащ-палатках и касках. На фуражке майора застыли замерзшие капли грязи со снегом. Ласковым взглядом, как мне показалось, осмотрел наше обмундирование.

— Откуда будете?

— Нас уже сто раз проверяли, товарищ майор! — выпалил я, прежде чем Борька сморозит всякую глупость. — Мы продвигаемся к Штабу фронта.

— Ого! Так уж и фронта? А почему не дивизии? Не корпуса? А сразу фронта?

— Нас там ожидают с важным донесением. Говорю же, сто раз проверяли.

— Ничего. Проверим сто первый. Попрошу документы!

Борька напрягся как сокол, готовый накинуться на воробья. Не знаю, питаются ли соколы воробьями, но мой младший боец готов был сожрать майора со всеми его потрохами.

Приняв от нас удостоверения, особист еще раз скептически оглядел нашу одежду.

— В Штаб фронта, говорите?

— Так точно. Мы не военные. Я вот — инженер. А это мой помощник.

— Что ж ваш помощник зубы так скалит? На меня, что ли?

— Никак нет, товарищ майор. Недавно вступили в бой с немецкими гитлерюгенд, вот и остался под впечатлениями.

— Ну-ну. С гитлерюгенд, значит. А это что? — повертел он в руках предписание от полковника Юрасова.

— Там указано, что нам необходимо оказывать всяческую помощь, товарищ майор, чтобы как можно скорее добраться до Штаба фронта.

— Посмотрим, посмотрим…

И тут Борька не выдержал. Прорвало, черт возьми!

— Чего там смотреть, бляха-муха? Надо — звоните Командующему. Он о нас знает. А нет — так и флаг вам в руки. Нам надо спешить.

Секунду помедлил, потом подмигнул:

— Не подкинете до Берлина? На машине своей? Там вам награду дадут. Зуб даю, в натуре…

Я опешил. И это старшему по званию? Особисту СМЕРШа? О, черт!

Майор вытаращил на незнакомца в гражданской одежде ошарашенный взгляд. Пролети сейчас над его головой бомбардировщик, он не заметил бы. У меня затряслись поджилки: Все! Как минимум гауптвахта до выяснения личности. Как максимум — стенка. Расстрел. Шпионы. Военный трибунал прямо на месте.

Майор уставился в лицо нахального типа. Борька ухмылялся своей глупой физиономией. Тракторист бывшего колхоза — что с такого возьмешь?

— Та-ак… — протянул особист. — Шутник, значит? А не боишься такое говорить старшему офицеру?

— Хуже расстрела не будет. А вам награду дадут. Точно говорю! Только доставьте нас к Штабу фронта.

— Мы и ехали туда на машине полковника Юрасова, — поспешил я добавить, пока Борька окончательно не похоронил нас обоих. — Но машина попала под обстрел. Водитель убит. Нас едва не взорвали. Видели три немецких «тигра», вон там, — махнул я рукой.

Майор проследил взглядом, куда я показывал. Хмыкнул. Обратился к нахалу:

— Полковника Юрасова я знаю лично. Если он подтвердит ваши полномочия, возьму вас в машину. Если ты набрехал — сразу к стенке.

— Рад стараться, вашбродие! — вытянулся в струнку младший боец. — Угостите папироской?

От такой наглости даже я слегка очумел. Дернул за рукав. Прошипел, пока майор выходил на связь с полковником:

— С ума сошел? Нас же закопают тут!

— Уже нет, — самодовольно кивнул он на рацию. — Конструкция ничего не напоминает, веселый- интересный? Глянь-ка. Не твоих рук дело?

Только сейчас я успел бросить взгляд на свое детище. Борька был прав. Особист пользовался моей разработкой, введенной в войска накануне нашего плена. Помнится, перед отъездом в штаб, когда нас поймали засадой в лесу, в войска ушла директива с новейшей технологией раций. Павел Данилович Гранин тогда отчитался Власику по телефону, что радисты осваивают новое средство связи. Потом нас взяли в плен, потом были катакомбы Берлина, побег, Герхард с Катей. Штутгарт, снова побег. Поезд, Скорцени. Контакт со штабом мы потеряли. У меня был пробел — ввели ли в войска мои разработки? И вот сейчас я увидел продукт своих собственных рук. Борька расплылся широкой улыбкой:

— А? Узнал свое детище? Помнишь, как вы с Граниным чертили всякие схемы? Потом Илья Федорович отправлял их в КБ, а там инженеры пускали эти коробочки на поток?

Нахлынула бездна воспоминаний. Вот мы сидим в какой-то избе, по-моему, уже в Германии. Или нет? Впрочем, не важно. Сидим под керосиновой лампой. Стол завален бумагами. Комната наполнена дымом махорки. За столом я, Павел Данилович, кто-то из конструкторов Бюро — может, Королёв или Яковлев. Илья Федорович на связи с Кремлем. Я передаю ему схемы раций, приборов ночного видения, оптических прицелов. Потом в войска внедряются разработки дронов, беспилотников, квадрокоптеров. Операция получает название «Красная Заря». Перед этим были и «Красные рои» и «Сталинские шершни» и «Сталинские удары» — что только не перебрали в уме. Остановились на «Красной Заре». Позднее этот код стал нашим, можно сказать, талисманом. Именно с помощью него мы узнали, что нас ищут по всем радиоволнам эфира. Сразу вспомнился Герхард с его аппаратом «Телефункен», когда мы под Новый год поймали закодированный текст, обращенный к нам. Услышав позывной: «Красная Заря», мы с Борькой поняли — нас ищут. О нас не забыли.

У меня навернулась слеза. Господи! Казалось, как давно это было! Сколько случилось всего! Скольких близких мы потеряли!

Майор, между тем, закончил разговаривать с полковником Юрасовым. Отдал рацию помощнику. Рядом стоящий лейтенант в форме СМЕРШа, козырнул:

— Что прикажете, товарищ командир?

— В машину. Обоих. На заднее сиденье. Сядешь с ними. А я на переднем.

И пожал мою руку. Борька оторопел.

— А мне пожать?

— Перебьешься, — пошутил вмиг подобревший чекист. — Уж больно нахальный ты тип.

— Тогда, хотя бы папироску мне в зубы. Чтобы дым пошел.

— В зубы получишь, если будешь пререкаться со старшим по званию. Полковник тоже не лестного мнения о тебе. Слишком развязный ты, как для солдата.

— А вот и мимо. Я партизанил, когда Саня привлек меня в свой штат, — кивнул на меня. — И если бы не я, спасший его из рук нацистов, не видать бы вам теперь вот этой рации, — ткнул пальцем в устройство на портупее майора.

Тот уставился на наглую рожу. Перевел непонимающий взгляд на меня.

— Долгая история, — махнул я рукой. — Не слушайте. Парень тронулся умом, попав под обстрел фаустпатронами.

А сам, толкнув в бок, прошипел:

— Очумел? Хочешь, чтобы меня, как секретного разработчика, знали в лицо?

Младший помощник тотчас понял свой промах.

— Мать моя бесценная старушка! — заорал весело, отвлекая чекиста от подозрительных мыслей. — Мы же снова в Берлин возвращаемся, лишенец! Сколько нас там не было, колхозный трактор мне в задницу? А?

Чекист покрутил пальцем у виска. Машина, взвыв глухим рокотом, двинулась по дороге, огибая колонны войск. На Берлин главным образом двигалась техника. Месила грязь со снегом дальнобойная артиллерия. Кругом раздавались команды, чадили походные кухни, пахло кашей на прожаренном сале. Несколько эшелонов разгружались вдали с железнодорожных платформ. Все кипело, бурлило, двигалось в одном направлении. Как назло, в небе завязался воздушный бой.

— Не везет нам с военным транспортом, лишенец, — заметил Борька, когда, отделившись от группы «мессеров», в нашу сторону устремилась тень самолета. Я успел разглядеть кресты на фюзеляже, а Борька уже что есть мочи орал:

— Вот хрень собачья! Опять подобьют!

И, навалившись на заднем сиденье, прикрыл меня своим телом. А ведь верно, — мелькнуло в мозгу, — как только мы садимся в штабную машину, нас всегда атакуют. Сколько раз уже было? Сначала в Карелии. Потом в Польше. Теперь вот в Германии. И Семена я потерял при атаке из воздуха.

Раздался стремительный свист. Машину швырнуло к канаве. Над крышей промчался вихрь смерти, поливая свинцовым огнем. Майор на переднем сиденье сжался в комок, похожий на позу эмбриона. Водитель лихорадочно выкрутил руль, стараясь выровнять корпус машины. Заработали справа зенитки. Сквозь окно я успел разглядеть, как за «мессером» устремился наш «ишачок» — так называли в быту модель И-16. Но куда ему было тягаться с прославленным асом геринговских «бубновых тузов»? Сразу бросалось в глаза, что наш летчик безнадежно отстал.

— Ща по нам долбанет! — орал Борька, вдавливая меня в сиденье. — Не трепыхайся, лишенец, я за тебя отвечаю!

Трассирующая полоса прошила бок соседней машины. Не знаю, целился ли немецкий пилот в нас, или мишенью был грузовик с отдельным взводом солдат, но очередь скосила всех, кто сидел в кузове. «Мессер» пошел к развороту, когда из воздушной ямы к нему спикировал наш Ла-5. Эту машину я знал хорошо. Конструктор Семен Алексеевич Лавочкин иногда заглядывал к нам в КБ, делясь со мной своими разработками.

— Пригнуться! — крикнул с переднего сиденья майор. — Теперь и я за вас отвечаю, пока не доставлю в Штаб фронта.

Машину несло по разбитой дороге. Откуда взялось звено «юнкерсов» я не заметил. Корпус кидало в разные стороны, на меня навалился Борька, а снаружи слышались взрывы. Еще одно звено немецких асов вывалилось из воздушной ямы, где вели бой сразу несколько эскадрильей противника. Громыхнув впереди, земля вздыбилась, швыряя комья перемешанной грязи со снегом прямо в лобовое стекло. Нас крутануло на месте. Скрежет металла резко полоснул прямо в ухо. Я почти оглох, когда рядом разорвалась авиабомба. Неимоверной силы взрыв подкинул машину, а две «тридцатьчетверки» сбоку полыхнули огнем по броне. Впереди шедший грузовик раскололся на две половины. Плазменный шар, вздувшись, окутал кабину. Сидящие в кузове люди превратились в настоящие факелы. Все произошло за секунды.

— Подбили! — захрипел, отплевываясь, мой младший помощник. — Врезали фрицу по яйцам!

В тот миг, когда машина на долю секунды замерла, я успел разглядеть, как к «юнкерсам» рванули наши Ил-2. Поливая огнем их хвосты, тут же настигли, превращая фюзеляжи с крестами в мясной фарш — ведь в кабинах сидели и летчики. И вся эта перемешанная в мясорубке масса железа с человеческой плотью, исторгая дым, рухнула вниз. Одно крыло «юнкерса», оставляя за собой огненный след, рухнуло прямо на нашу кабину.

ГРА-А-АХХХ! — это отлетели шасси. Самолет врезался носом в снежную грязь. Рвануло взрывом. Нас с Борькой и лейтенантом, помощником майора, швырнуло к дверям. Заднее сиденье превратилось в мочалку, прошитое сразу двумя пулеметными трассами пуль. Обошлось без ранений. Машина застряла.

Прошло пару минут, когда воздушный бой ушел в сторону. Повсюду, внизу, на дорогах, стали расчищать последствия налета. В санитарный транспорт грузили раненых и убитых. Если учесть весь масштаб боя, наша машина отделалась, можно сказать, легким испугом. Двигатель не задело. Две полосы пулеметных трасс прочертили двери салона. Пострадало заднее сиденье, но мы уцелели. Спустя полчаса, оказав друг другу медицинскую помощь, мы снова двигались в потоке наступающих войск. Зенитки утихли. Штурмовики отогнали «бубновый тузов» в сторону захода солнца. Еще полчаса ушло на восстановление нервов. Могло быть и хуже. Пару раз останавливались в общем потоке. Шофер делал осмотр мотора. Чекист с лейтенантом выходили к офицерам, отдать распоряжения. Поврежденную налетом дорогу оставили сзади. Впереди наводили мосты. Когда, подкрепившись солдатским пайком, вновь забрались на заднее сиденье, Борька заявил во весь голос:

— Когда-нибудь стану летчиком, зуб даю в натуре. А чё? Летай себе в воздухе. Надоело пешком ходить.

И мечтательно уставился в окно. Майор, хмыкнул, отвернувшись на переднем сиденье. Отдал приказ выдвигаться.

Таким образом, мы и оказались в машине СМЕРШа. Кто же знал, что этот самый майор три дня назад взял под арест подозрительного незнакомца, тоже в гражданской одежде? Кто же знал, что сейчас этот незнакомец томился в одном из подвалов, ожидая более тщательной проверки? А может, приговора?

И кто же знал, наконец, что этим незнакомцем был тот самый летчик Мурманской авиации, присланный в августе сорок третьего года на Курскую дугу получать новые самолеты. Тот самый Игорь-пилот, побывавший в различных эпохах, начиная от Ледникового периода с неандертальцами и кончая триасом с динозаврами!

Пока мы ехали в машине майора, арестовавшего Игоря, тот томился в подвале. Его маркер искал мою модуляцию по всем фронтам. И волею судьбы, а может быть Провидения, два маркера теперь начали постепенно сближаться. Однако ни я, ни Борька, да и никто другой на планете, разумеется, об этом не знали. Зато одно теперь было точно: барокамера все-таки отыскала мою модуляцию в вихре бушующей войны. Два маркера — мой личный и Игоря — неуклонно и неотвратимо приближались навстречу друг другу. Но ни он, ни я, совершенно не чувствовали никаких изменений в своих организмах.

Все было еще впереди…

Глава 14

1945 год. Январь.

В подвале немецкой усадьбы.

Летчик Северной дислокации Военно-воздушных сил Советской армии томился в подвале. Майор, арестовавший его, куда-то пропал. Появился другой военный в форме чекиста. Новый следователь сразу проникся к Игорю полным презрением. В этот раз его бросили в подвал какой-то немецкой усадьбы, где когда-то хранилось бочковое вино. Запах стоял тошнотворный. Вина, как и следовало ожидать, давно уже не было, зато под ногами шмыгали крысы.

Два раза в день давали баланду. Выводили в туалет. Личные вещи все отобрали, вплоть до фотографии, где они снимались всей семьей еще до войны. Три дня от майора СМЕРШа не было ни слуха, ни духа. Пропал. Исчез. Растворился. Игорь, по сути, и не знал, что майор сейчас вез к штабу фронта двух его давних знакомых — инженера из будущего с его верным помощником Борькой. Теоретично все сложилось в одну общую цепочку событий, неуклонно и неотвратимо приближающихся друг к другу. Скоро наступит развязка. Два маркера войдут в соприкосновение. Вот только, когда?

Игорь не знал и не ведал. Вместо этого его выводили на допросы. Они чередовались: утро — ночь, утро — ночь. Иногда по два раза за ночь. Спать почти не давали.

— Где первый мой следователь? — тщетно пытался узнать старший лейтенант.

Новый чекист предпочитал молчать по этому поводу. Светил лампой в глаза. Запрещал садиться на стул.

— Мы выяснили вашу фамилию, — листал он бумаги. — По этим данным вы пропали без вести в сентябре сорок третьего года. На выходе из Курской дуги. А сейчас январь сорок пятого. И мы под Берлином. Ни в одном лазарете и госпитале вы никогда не бывали. Нет никаких справок и выписок. Нет шрамов и швов на вашем теле.

— Я уже объяснял майору, товарищ следователь…

— Не товарищ, а гражданин! — перебил тот. И сразу перейдя на «ты», зловещим шепотом отчеканил: — Тамбовский волк тебе товарищ. Понял, старлей?

Сейчас будут бить. Может, пытать… — пронеслось в голове.

Будучи в гостях у Степана Сергеевича в его времени двадцать первого века, Игорь уже научился управлять интернетом. Там-то и видел ссылки на чудовищные истязания СМЕРШа, когда к ним в руки попадали подозреваемые в шпионаже. Он сейчас как раз был в этом качестве: «Шпион, диверсант, агент немецкой разведки» — вот что сквозило в глазах следователя. За спиной маячили два костолома в форме чекистов. Сверлили глазами, готовые тотчас выломать руки.

— Я не шпион, гражданин следователь.

— Обращаться по званию! — рявкнул тот, нависая над фигурой пилота. — Или будешь мне сказки рассказывать? Где носило тебя с сентября сорок третьего по январь сорок пятого? У тебя даже в карточках продуктового довольствия не проставлено ни одного штампа! А что это значит?

— Что?

— Что ты, сучья морда, никогда не питался в советских войсках. Понял, паскуда продажная? Немцам продался, скотина? Перешел на их сторону?

— Я советский летчик! — выпрямился Игорь, но тут же получил мощный удар по спине. Хрустнуло в лопатке. Адская боль прошила все тело. Летчик едва устоял на ногах. А новый особист, брызгая слюной, надвигаясь на пленника, уже остервенел от ярости:

— Будешь мне тут бабкины сказки рассказывать? Где шрамы из госпиталя? Где отметки, что получал продуктовое довольствие? Где записи в книжке, что тебе выделяли офицерский паек?

Он потрясал скомканными бумажками. Разворошил офицерский планшет. Разбросал карты с пометками сорок третьего года. Начал рвать фотографию.

— Хоть дочку оставьте! — взмолился Игорь, вырываясь из цепких лап надзирателей. Иначе их было не назвать — надзиратели, точно! — Я повторяю! Я советский летчик. Мне нужен кто-то из вашего командования. Только им я смогу объяснить, как оказался здесь, под Берлином.

— А мне объяснить? — крича в ухо, издевался чекист. — Или я глупее своих командиров?

— Не глупее. Но вы не поймете.

— А ты, сволочь, попробуй. Посиди с крысами без еды и воды два дня. Подумай. Потом вызову.

Бросив у ног фотографию, наступив на нее, отрешенно махнул костоломам:

— Без воды и еды. Двое… нет, отставить. Трое суток! Потом ко мне на допрос.

Старшего лейтенанта врезали в живот. Подхватили под руки. Понесли. Ноги волочились по полу. Отчаянно хотелось вывернуть наружу всю баланду за эти три дня, когда неизвестно куда исчез его бывший следователь. Подводя к подвалу, еще два раза с размаху ударили. Брызнула кровь из губы. Толкнули внутрь. Захлопнули дверь. Лязгнул засов. Бывший хозяин усадьбы, немец-бюргер, на славу постарался с запорами, пряча вино от своей крепостной челяди. Ни окошка, ни вентиляции. Когда захлопнулась дверь, обрушилась беспросветная тьма. Теперь Игорю-летчику предстояло провести в этой кромешной мгле трое суток. Без еды и воды. Наедине с полчищем крыс. Такие дела…

* * *

…Первые сутки он держался, как мог. В туалет не выводили. Пришлось в углу сырой земли выкопать ямку. На вторые сутки началась жажда. На третьи, где-то под утро, когда он высасывал из влажной земли какие-то крохи ушедшей под землю воды, на него напала первая крыса.

— Изыди, тварь! — вспомнил он жужелицу в триасовом периоде, когда оказался с барокамерой в царстве динозавров. Тогда его посетили странные видения, будто он столкнулся с неизвестной цивилизацией Тапробан. Гигантская жужелица в тот момент впрыснула ему яд, и пилот, поддавшись галлюцинациям, провалился в иной мир Бытия. Сейчас, напавшая крыса, напомнила ему ту сколопендру. Вонзив клыки в расшнурованный ботинок (шнурки отобрали), омерзительный грызун подземелья впился в подошву.

— Ах ты, исчадие ада! — с отвращением отшвырнул крысу летчик. Он уже давно привык разговаривать сам с собой, когда оставался в одиночестве — будь то в Ледниковом периоде, или у стен Колизея Древнего Рима, или в дворцовых палатах Екатерины Великой. — Где твои собратья?

Из горла вырвался только хрип. От жажды начинался обморок. Пилот понимал, упади он сейчас, и на него набросятся всей стаей — десятки, если не сотни. Отвратительно сверкавшие в темноте глаза, только и ждали, когда человек исчерпает последние силы.

За первой крысой напала вторая. Продолжая швырять в темноте комья грязи, летчик постепенно терял надежду. Иногда что-то мерещилось. Казалось, тонкий лучик света пробивается сквозь земляную стену. Откуда? Потом луч исчез. Пока крысы готовились к новой атаке, Игорь на несколько секунд проваливался в черную бездну. Там была пустота. Вот, опять померещилось!

Стряхнув крысу с ноги, сухими глазами всмотрелся в стену. Нет! Черт — ведь что-то блеснуло!

У него засосало под ложечкой. Мираж? Больное видение воспаленного разума?

И снова блеск! Черт — черт — черт! Ведь что-то рвется наружу! Точно — рвется! Но, что?

Больной мозг, лишенный живительной влаги, стал передавать изнутри какие-то странные образы. Теряя рассудок и последние силы, он вдруг увидел, как земляная стена расступилась, обнажив идеально правильный круг. Нет. Не круг. Может, дыру? В полной тьме ему вдруг почудилось, как дыра стала вырастать в размерах. Вот она поглотила половину стены. Старые трухлявые иссохшие бочки заслонило призрачной тенью. И подобно мощному пылесосу, дыра стала всасывать в себя сразу десяток-другой мерзких созданий. Их отвратительный писк заполнил весь подвал подземелья. Теряя последнюю волю, Игорь бессильно потянулся руками к круглой воронке. Запахло озоном. Снаружи послышался грозный окрик охранника:

— Эй! Падаль фашистская! Ты чего там делаешь?

Теперь луч, вырвавшись из дыры, хлынул потоком под дверь — очевидно, охранник его и заметил. Лязгнул засов. Игоря швырнуло мощным давлением в раструб воронки.

Вот ты и вернулась за мной, барокамера! — мелькнуло в затухающем разуме.

Гигантский рукав пылесоса, ослепляя мощной струей света, принялся втягивать в свою утробу все, что было в зоне его досягаемости. В две секунды в черной дыре исчезли крысы с винными бочками. Потом стало всасывать самого Игоря. Он не препятствовал этому. Проблеск разума подсказал, что здесь, в подвале, нашел его маркер тот самый портал времени, какой всегда отправлял в различные эпохи планеты. Червоточина с саркофагом отыскала модуляцию летчика в усадьбе немецкого бюргера. Еще бы сутки, и старшего лейтенанта сожрали бы крысы, обглодав до костей.

— Привет тебе, моя спасительница, — обратился он воспаленным рассудком к автоматике барокамеры.

Вектор обнаружен. Начинаю отсчет отбытия, — провозгласил механический голос самописца.

Темнота расступилась.

Десять…

Девять…

Последние крысы со ржавым ободом бочки поглотились мощным потоком давления.

Восемь…

Семь…

Дверь подвала медленно подалась наружу. В полосе коридорного света мелькнула рука охранника, держащая ручку двери. Игоря перевернуло в воздухе, приняв горизонтальное положение. Словно расплавленная капля ртути, его тело вытянулось вперед — в направлении всасывающей струи. Сначала деформировались ноги, ускользая в воронку. Меняя силуэт под гравитацией, растягиваясь во всю длину подземелья, тело летчика приобретало сюрреалистическую картину Сальвадора Дали. Подобно расплавленным часам на ней, руки, грудь, голова, трансформировались в тонкую линию.

Шесть…

Пять… — продолжал отсчитывать металлическим голосом самописец.

В дверной проем просунулась физиономия часового. Глупым ошарашенным взглядом уставился на то, во что сейчас превратился узник подвала. Тонкая нить плоти летчика постепенно всасывалась в утробу черной дыры. От ужаса охранник стал оседать на колени. Деформированный силуэт пленника заканчивался головой, которая у него на глазах распадалась на части. Правая сторона лица съехала в сторону. Левая щека, обнажая подкожное мясо, устремлялась вслед за вытянутой нитью. Это было похоже на расплавленный парафин, стекающей с огарка свечи.

— О, свят-свят-свят… — перекрестился охранник, чувствуя приближение обморока.

Четыре…

Три… — услышал он голос автомата. На голове дыбом встал волос. Крестясь и поминая дьявола, караульный из штата чекистов стал отползать от двери. Под ним образовалась предательская лужа — штаны сразу промокли. Успел увидеть, как тело втянулось в воронку.

Два…

Один…

И оглушительный хлопок потряс подземелье немецкой усадьбы: ВЖА-ААХХ!

Воздух взорвался озоном. Дохнуло грозой.

Старт! — отсчитал последнюю команду самописец.

Барокамера захлопнула люк. Караульного унесло вихрем в конец коридора. Цепляясь руками за выступы пола, он начал орать благим матом. На его глазах только что тело пленника превратилось в расплавленный сгусток чего-то бесформенного. Потом тонкая нить перемешанной как в мясорубке плоти втянулась в дыру на стене. Грохнуло взрывом. А в самом подвале дыра свернулась в узел, всосала в себя последние останки пилота и, исчезая внутри, растворилась. Земляная стена вернулась на место. Запах грозы ушел вместе с дырой — всосался в невидимую точку. Все затихло. Яркий луч света блеснул напоследок, погас. На все про все ушло ровно десять секунд.

Старт! — вот последнее, что успел услышать солдат.

Потом обрушился обморок. Дальше он ничего не помнил…

* * *

Что касается Игоря, то его тело понеслось сквозь пространство, распадаясь на атомы. Барокамера нашла его вектор и вернулась за ним. Вернулась в тот самый миг, когда летчик уже окончательно терял рассудок. Со стороны это выглядело так:

Охранник, всхлипывая от потрясения, в мокрых штанах, ворвался в комнату следователя. Тот уставился на солдата непонимающим взглядом, сурово сдвинув брови. От неожиданности схватился за кобуру пистолета.

— Там… — хватая ртом воздух, лепетал ошарашенный свидетель черной дыры, втянувшей в себя узника камеры, — там эт-то…

Глотая слова, с закатившимися от ужаса глазами, бедолага никак не мог оправиться от потрясения. Не обращая внимание на конфуз со штанами, сел прямо на пол, обхватив голову руками.

— Что? Что там? — не понял старший по званию.

— Там… это… стена разошлась…

— Чего-о? — вскинул брови начальник.

— Стена, говорю. Она разошлась…

— Какая стена, черт возьми? Самогона нажрался, собака?

— Я это… хр-ры-ыы… — вырвался хрип. — Я видел, как нашего пленника… м-мм… всосало в себя черное облако.

И стал всхлипывать, словно ребенок. Взъерошил волосы. Дрожащими руками перекрестился.

— Ты в своем уме? — заорал особист. — А ну, во-он отсюда! Пошел прочь, а то самого посажу под замок! — схватился за пистолет, направляя оружие прямо в лицо.

— Я правду говорю… правду, товарищ капитан! — стал, заикаясь, лепетать вконец потрясенный охранник. — Вот, крест даю. В стену он уплыл.

— Кто… вот черт! Как, уплыл? Идиот, что ты мелешь?

— Не знаю. Уплыл. Тот летчик, что вам передал майор Кузнецов. — Он… он всосался внутрь стены. Не верите — гляньте сами!

— Так подвал что? Пуст? Летчик сбежал?

— Не сбежал! — Вконец растерявшись, обреченно промямлил солдат. — Говорю же — всосало! Вместе с бочками и крысами.

— Что всосало? Кого?

От бессилия караульный заплакал. Теперь мокрыми были не только штаны.

Едва не размозжив ему голову рукояткой пистолета, капитан бросился к ступеням подвала. Там уже столпились другие чекисты, привлеченные странным свечением снизу. Сияние угасло давно, но они продолжали глазеть внутрь подвала.

— Отойти! — распихал всех старший офицер. — А ты за мной! — крикнул испуганному помощнику. — Показывай!

Спустившись в сырой провал подземелья, капитан, пройдя по коридору, встал у раскрытой настежь двери. Осмотрел засов. Заглянул внутрь с фонариком. Осветил девственно чистые стены. Точнее, не чистые в формальном понятии, а все в паутине и плесени. Но сути это не меняло: подвал опустел. Ни бочек, ни пленника, ни следов грызунов. Лишь вывернутые комья земли, будто здесь прошлись огромными граблями. Земля была вздыблена, перемешана в кучу. Вместо спертого воздуха отчего-то пахло свежей грозой. Смрад испражнений смешался с освежающим ароматом дождя.

Бред какой-то, — тряхнул головой капитан. — Откуда дождь и гроза в январе? Здесь? В подвале немецкой усадьбы?

Светя фонарем, не решался зайти в темень черного зева. Сзади переминался с ноги на ногу помощник, продолжая креститься.

— Я тебе ща руки вырву, если не перестанешь молиться! — взревел начальник. — Ты советский солдат! В бога веришь, скотина?

— Никак нет, товарищ капитан. Тут не бог. Тут сам дьявол побывал…

На караульного было жалко смотреть. Он уставился в сплошную стену из земли, которая несколько минут назад была черной дырой. Теперь он стояла на месте, как ни в чем не бывало. Мираж? Наваждение? Нечистая сила, черт побери? Но, где тогда пленный летчик?

— Проворонил, паскуда? — потряс пистолетом офицер — особист. — Как он смог бежать? Ему надо было подняться по ступеням. А там наши люди и мой кабинет.

— Вот и я говорю… — захлебнулся в слезах караульный. — Он не сбежал. Его… его засосало в дыру.

Капитан озверел:

— В какую дыру, мать твою? А ну, дыхни! Под трибунал пойдешь, сволочь! Такого ценного кадра потерял! Я из тебя тесто лепить буду, тварюка!

Изрыгая проклятия, проклиная бедного часового, на чем свет стоит, капитан вынужден был теперь писать рапорт майору Кузнецову, арестовавшего странного пленника. Пленника, который не значился ни в одной продовольственной ведомости. Который утверждал, что провалялся по лазаретам с сентября сорок третьего года, хотя ни в одном госпитале о нем не слыхали. Который, вот просто так — взял и исчез, пройдя невидимкой мимо охраны вверху. Исчез? Испарился в какой-то дыре, как заявляет этот придурок? — глянул он на солдата. Тот как-то съежился, потеряв сразу облик бойца. На искаженном от страха лице читалось полное отчуждение от мира сего. Был подавлен, отрешен, обессилен. То, что недавно развернулось на его изумленных глазах, не входило ни в какие законы природы.

Так и остались они глазеть друг на друга, потеряв столь ценного пленника.

А Игорь тем временем все летел и летел сквозь пространство, сквозь время, распыляясь на атомы. Вскоре им предстоит собраться в молекулы, обретая телесную оболочку, как бывало всегда, когда барокамера швыряла его в различные порталы других измерений. Молекулы соберутся в одно целое. Тело пилота Мурманской авиации вновь примет физический статус. Мезонное облако вновь выплюнет саркофаг где-то между двух магнитных полей. И червоточина продолжит искать модуляцию вектора того инженера из будущего, к которому отправил барокамеру Степан Сергеевич — руководитель Института технических разработок двадцать первого века. Но всему свое время.

Глава 15

1945 год. Январь.

Антарктида. Крах экспедиции.

Профессора что-то подспудно тянуло к хребту. Влекла тайная сила. Тянула магнитом. Он отрешился от стенаний полковника Штрауса. Брел вперед и вперед. Проваливался в сугробах. Кряхтел, поднимался. Хрипел. Исходил последними силами. Не обращая внимания на плетущегося сзади заместителя коменданта Базы-211, шел куда-то туда, откуда там, за торосами, он впервые услышал голос по рации:

Вы вошли в запретную зону. В случае неповиновения будут приняты меры. Доступ в закрытую зону запрещен протоколом.

Теперь рация вышла из строя. Подать крик о помощи невозможно. Вернуться к вездеходам — упустить случай найти Ханну Райч. Она где-то там, одна, без людей своей группы, сгинувшей при атаке неизвестного силового поля. Альфред и Штраус брели по снегам второй час.

А тем временем водитель Эрих Кемпка, оставшийся в числе охраны вездеходов, получил непонятный радиосигнал:

Территория под контролем протокола № 88/18. Предлагается покинуть данный сектор немедленно. При неповиновении будут применен энергетический щит. Вы находитесь в запретной зоне.

Через секунду:

Повторяю. Говорит охранная система: Территория под контролем протокола № 88/18. Предлагается покинуть данный сектор немедленно. При неповиновении будут применен энергетический щит. Вы находитесь в запретной зоне.

Радиосигнал чередовался с промежутком в четыре секунды. Голос был механическим, отдающим металлом. Явно работал автомат. Когда передача странного послания завершилась, Эрих Кемпка обвел оставленных с ним водителей вопросительным взглядом:

— Кто-нибудь понял эту бессмыслицу?

Два водителя снегоходов, растапливая на костре снег для кипятка, уставились на приемник изумленными взглядами. Третий шофер как раз подносил капкан с добычей. Пока две группы ушли к Хребтам Безумия, как их назвала Ханна Райч в честь будущего великого писателя Лавкрафта, водители довольствовались мясом пойманной в капкан дичи. И вот сейчас, собравшись вчетвером у костра, они потрясенно смотрели на прибор связи.

— Кто, черт возьми, мог такое передать? — вытаращил глаза Эрих Кемпка. — Это ведь не живой голос передавал. Какой-то механический. Записанный автоматикой на пленку.

— Надо срочно связаться с экспедицией, — предложил один из водителей. — У нас их позывные от раций остались.

Кемпка кивнул. Бросился к портативному трансиверу — последней разработке ученых Третьего рейха. Стал лихорадочно настраивать волну в режиме поиска кода:

— Ханна, Альфред! Кто слышит меня? Связь дублируется на двух радиоволнах. Вы должны меня слышать. Говорит Эрих. Мы получили непонятный сигнал. Механический голос передал строгое предупреждение покинуть данный сектор…

Дальше он привел координаты. Подождал ответной связи. Обе рации молчали. Сначала было тихо. Ни статики, ни щелчков, ни каких-либо звуков. Потом…

А потом вдруг оба прибора взорвались вихрями магнитных полей:

ВШУ-УУХХ! — пронеслось по мембранам. Сразу завыло, засвистело, огласилось непонятным воем помех. Над головами водителей пронеслось что-то зыбкое, странное, жуткое. Потоком ветра разметало костер. Два снегохода, из тех четырех, что были оставлены в лагере, самопроизвольно съехали в сторону вместе со снежным пластом вечной мерзлоты. Съехавший набок целый участок ледяной поверхности поволок за собой и костер и палатки и водителей.

— Ответьте! — кричал сразу в две рации Эрих Кемпка. — Альфред! Ханна! Что случилось? Почему молчите?

Эти фразы были последними, которые он успел прокричать в микрофон. Потом события начали стремительно развиваться по принципу «домино», наслаиваясь друг на друга в геометрической прогрессии. Завертелось! Понеслось! Грохнуло мощным ударом. Промчавшийся над головой вихрь, снес мощным всплеском гравитации все живое в радиусе своего действия. Очевидно, заработал тот самый «энергетический щит», о котором предупредил механический голос в динамике. Не прошло и трех минут, как силовое поле неотвратимо унесло часть лагеря — куда-то туда, за снежные пики, к черту на рога. Три водителя, как и их коллеги из двух групп экспедиции, перестали существовать в этом мире. Их расплющило, раздавило, смяло в мясной фарш непонятной субстанции. Ошметки костей с сухожилиями снесло в образовавшуюся трещину. Туда же устремились и вездеходы, сползая вместе с пластами пород в недра ледяного континента. Три минуты. От силы четыре. Этого как раз и хватило, чтобы лагерь водителей провалился в Преисподнюю. Исчез. Пропал. Распылился в морозном пространстве. Четвертый шофер, Эрих Кемпка, бывший некогда личным водителем фюрера, еще что-то пытался выкрикнуть в рацию, когда его самого, волоча по земле, швырнуло в бездну разлома. Ледяная поверхность близ оазиса Ширмахера пошла трещинами. Казалось, весь ледяной хребет, вибрируя, пришел в движение. Еще секунда, и кричащего от ужаса Эриха, сбросило внутрь разлома.

— А-а-аа… — откликнулось эхо на его предсмертный крик.

Потом все разом утихло. Снежный смерч прокатился волной до хребтов — там и сгинул.

Он достиг и профессора. Альфред не слышал, как его неистово вызывала рация. Она замолкла теперь навсегда. Ни он, ни полковник Штраус, разумеется, так и не узнали, как погибли водители их экспедиции. Оба шли наугад к высоким шапкам из снега, похожим на идеально правильные купола каких-то подземных колодцев. Под их ногами, из недр ледяного щита, раздавались непонятные звуки, похожие на гул работающих агрегатов. Что-то механическое и рукотворное работало в глубинах шестого континента.

— Что это за вихрь был? — жалобно простонал полковник, безвольно, как манекен, плетясь за профессором. — И что гудит у нас под ногами?

— Я знаю не больше вашего, герр Штраус. Видите? Снег под ногами дрожит.

— Как при землетрясении, — постучал полковник носком мехового сапога по торосу. — Я застал землетрясение в Берлине двадцать девятого года. Только там вместо снега была мостовая. На Альбрехтштрассе.

— Не довелось побывать. Мы подходим, полковник. Не забывайте, где-то тут может лежать раненой Ханна. Ради моей девочки я и не вернулся к снегоходам.

— Почему молчит Эрих? И водители не выходят на связь?

— Вы забыли, что эта штуковина вышла из строя, — махнул он бесполезным трансивером. — И выкинуть жалко. Пусть будет в кармане, — спрятал под куртку. — Внимание! — Они взобрались на вершину снежной гряды. Кругом, насколько хватало взгляда, простирались ледяные поля. Зато сразу за ними — о, боже!

Профессор не поверил своим глазам. К счастью, на перевязи сохранился бинокль.

— Смотрите! — воскликнул он в потрясении. Навел прибор на долину.

И… обомлел.

За границей льдов, при взгляде в бинокль, были видны…

— Пресвятая дева Мария! — выдохнул Альфред. — Вот, куда стремилась моя девочка! Вот! Смотрите, полковник!

Штраус перехватил бинокль. Всмотрелся. Обвел горизонт. Застыл в изумлении:

— О, майн го-от!

Там были рощи! Зеленели поля и луга! Со скал, освобожденных от снега, стекали ручьи водопадов. Вокруг над снегами простиралось хмурое серое небо, а над зеленой долиной сверкало незаходящее солнце. Яркий теплый свет застилал линзы бинокля. В сетчатках глаз играли блики солнечных зайчиков. Огромная разноцветная радуга раскинулась над зеленой равниной, словно приглашала своей триумфальной аркой во вход в райский сад. И озеро. Огромное чистое ровное озеро. Настолько ровное в своих берегах, что требовало объяснений: не приложена ли здесь рука человека?

— Тот самый оазис, к которому стремилась моя девочка, — со вздохом заключил профессор. — Но не дошла.

— А мы? — загорелся идеей полковник СС. — Мы с вами? Дойдем?

— Вы может, и да. Хотите — идите. А мне предстоит искать Ханну.

Помощник барона фон Риттена на миг предался мечтам. Вот он добрался каким-то путем до оазиса. Вот вызвал Базу-211 — опять же, каким-то путем. Вот к нему приземляются летающие лодки. Вот высадился десант. Растянули палатки, наводнили своим присутствием площадь оазиса. Подогнали строительные механизмы, бурильные агрегаты, экскаваторы и прочую технику. А он — тот саамы Первый, кто открыл этот «сад наслаждений». И его именем будет назван новый конгломерат под землей. Оазис Штрауса. Это тебе не Новая Швабия с ее бесконечными льдами. Это Эдем! Колорадо! Клондайк!

От воображения у него помутилось в глазах. Показалось, что над зеленой равниной парят даже какие-то птицы. И он не заметил, как сделал два шага вперед, не опуская бинокля. Еще шаг…

Еще…

На миг замер, споткнувшись. В бинокль «сад наслаждений», казалось, парил над землей. Причудливые деревья обрамляли идеально ровное озеро. Там что-то блестело, отражаясь в лучах. Штраус давно забыл о профессоре. Тот уже взбирался к следующей снежной вершине, а полковник продолжал созерцать. Его разум, будто кем-то влекомый, притягивался незримым магнитом к зеленой долине. То, что блестело в воде, тянуло его всеми фибрами своей души. Тянуло неуклонно. Неотвратимо. Подобно ходячей запрограммированной мумии, он сделал еще шаг…

И еще…

— О, господи! Как же красиво! Как грандиозно! Я иду к вам!..

Голос оборвался на слове «к вам…».

Обрываясь в бездонную пропасть, возникшую ниоткуда прям под ногами, он еще продолжал под гипнозом стонать:

— О, как ты красив, мой оазис!

Дальше было только эхо. В две секунды голос затих. Разлом ледяной трещины, возникший в долю секунды, поглотил полковника Штрауса всего — без остатка. Профессор, взобравшись на вершину, только поворачивал голову на звук эха, когда уже из глубин разлома донеслось последнее:

— А-а-аа…

И все. Больше оттуда не проникло ни звука. Тишина. Пустота. Ни заместителя коменданта Базы-211, ни бинокля, ни крика. Ноль в квадрате.

Альфред постоял секунду. Что-то подспудно тянуло к вершине купола. Поддаваясь такому же гипнозу, как его коллеги, пожал скорбно плечами. Вспомнив на секунду полковника, подумал: ну, сорвался, упал, разбился в лепешку — ничего не поделаешь. Как человеком был — дрянь. Но жалко бинокль. И унты на ногах…

Теперь что? Теперь Ханна? Где искать? Как вернуться к водителям, если найду ее раненой? Как буду нести на руках? — мелькнуло в мыслях тотчас, совершенно забыв о полковнике. — Удастся ли еще побывать в Институте Наследия предков? Ведь Ханна, по сути, как и он, принадлежит ордену Аненербе. Вернусь ли я с ней? Найду ли живой? Сумеем ли добраться назад, в Пенемюнде, в свой блок? В комплекс лабораторий по выявлению чужеродных форм жизни?

Помощник коменданта был тут же забыт. Потом Альфред стал звать:

— Дочка моя! Откликнись! Я пришел за тобой!

В стариковских глазах под очками текли крупные слезы. Кричал. Всхлипывал. Искал, проваливаясь в снег. Шел наугад. Приближался к непонятным строениям. Купола возвышались над снегом. Под ногами раздавался гул механизмов. Лед вибрировал. Теперь сомнений не возникало — он пересек границу дозволенной ему территории. Он вошел в запретную зону, о которой предупреждал металлический голос. Снова стал звать, прерываясь рыданием:

— Дочка! Я здесь. Отзовись, моя девочка!

Странное эхо разносилось, теряясь между торосов. Оно было странным, потому что не повторяло его крик. Не аукалось, как в горах. Не отдавалось от ледяных рукотворных шапок «грибов», похожих на штольни колодцев. Эхо, словно, дублировалось. Поглощалось вытяжной вентиляцией. По-прежнему находясь под гипнозом, его влекло к этим вытяжкам. Спотыкаясь и падая, иногда подползая по-пластунски к торосу, Альфред все же добрался до края торосов. И здесь, среди льдин, вдруг увидел… металлический люк колоссальных размеров. Над ним стелилась зыбкая дымка, вибрируя в воздухе. Сразу за железной платформой лежало тело девушки.

— О, дева Мария! — простонал профессор-старик. — Пресвятая богородица!

Пополз, обессиленный, к ней. Слепыми глазами от слез едва различил силуэт. Ханна лежала замерзшей в снегу. Стеклянный взгляд, полный восторга от найденного объекта, смотрел вверх, куда-то туда — в кулуары небесной канцелярии. Раскинув руки, тело лежало застывшим в морозе. Ни страха, ни паники — одно наслаждение в стеклянных глазах. Вероятно, такое наслаждение успел испытать полковник СС, когда его унесло в пустоту. Загипнотизированный кем-то взгляд застыл навечно в красивых глазах легендарной летчицы. Пожилой человек подполз к замерзшему телу. Лег рядом. Обнял, давясь от рыданий. Закрыл глаза, на которых уже появлялись ледышки от слез. Согрел дыханием мертвые щеки девушки. Так и остался лежать, забыв и полковника и коллег и все человечество в целом. Лаборатория в подземных тоннелях Пенемюнде отныне останется без двух руководящих кадров. Институт Наследия предков лишился своих ценных ученых. Орден Аненербе потерял в лице сразу двух групп целую научную экспедицию. Мир их праху. Аминь…

Прошло какое-то время. Солнце над зеленой долиной продолжало светить своим ласковым светом, посылая тепло в тропический климат оазиса. Где-то там, в водной глади ровного по краям озера, вырос металлический стержень. Верхушка была похожа на колпак, который стал вращаться, посылая лучи против часовой стрелки, сканируя пространство вокруг. Один луч, вероятно, нашел цель. Что-то зыбкое и прозрачное прошелестело над двумя замерзшими телами. Что-то наполнило воздух над их головами. В морозном пространстве прошелестел странный звук, словно над трупами завис квадрокоптер. Но старик уже не слышал ни шума, ни движения воздуха.

Экспедиция канула в вечные льды Антарктиды. О ней останется память в сердцах. Вот, только в чьих? Никто не узнает, как погибли обе команды. Не останется записей и дневников. Рации не передадут на Базу-211 крики помощи, стоны и хрипы. Энергетический щит неизвестной доселе цивилизации во льдах шестого континента истребил двадцать человек, не считая водителей. В один час. В один миг человечества…

* * *

Между тем в подземелье Нового Берлина был получен странный сигнал. Приняв его в 15:08 по местному часовому поясу, оператор связи тотчас передал код шифровки на внутренний коммутатор. Сигнал пронесся в эфире один раз, не дублируя повторным кодом. Автоматика приборов, разработанная учеными в подземельях Базы-211, записала главным образом только послание. Оно гласило:

С вами говорит электронный мозг сектора-А: Придерживаясь Протокола № 88/18, система охраны Энергетического купола зафиксировала чужеродное проникновение в запретную зону, в связи с чем, было активировано защитное поле. Субъекты, проникшие в сектор-А, подверглись полному истреблению. Предупреждение: не повторяйте ошибок! Все последующие попытки проникнуть внутрь конгломерата будут пресечены таким же образом. Территория охраняется автоматическим защитным куполом.

Сигнал резко обрывался. Получившая его аппаратура в один миг вышла из строя. Два ряда кресел операторов связи в одну секунду развернулись на 180 градусов. Синхронно. Одноразово. С искаженными от страха лицами двадцать два оператора дежурной смены, следившие за эфирами всех континентов, в один миг повалились на пол. Неоновый свет в комплексе связи потух. По коридорам прошла акустическая волна, сбивающая с ног штат обслуги. И это было только началом…

Спустя три секунды, в тоннелях и шахтах Базы-211 отключилась вся электроника. В Зале анабиозных саркофагов, где в заморозке находился новый генетический фонд будущего Четвертого рейха, выбило все трансформаторы. Электромагнитный удар, вызвавший полный выход из строя всех приборов, прошел сквозь все сегменты и жилые комплексы четырех ярусов подземного города. Это было предупреждением наследникам Новой Швабии, что во льдах Антарктиды они не одни. Бараки с узниками раскрыли автоматические двери. Столовые, ангары, гаражи, оранжереи с теплицами, подводные верфи для строительства субмарин — все подверглось кибератаке. Ангары с дисколетами Шаубергера перестали выходить на связь. Нарушение инфраструктуры целого подземного города грозило обернуться полной катастрофой. Хронологически это выглядело так:

В 15:08:24 — получен сигнал.

В 15:08:25 — на 180 градусов повернуты кресла.

В 15:08:26 — обесточена операторская связи. Все техники и специалисты, дежурная смена из двадцати двух человек — на полу.

В 15:08:30 — почти все цеха, лаборатории, технические помещения подверглись электромагнитному импульсу. Остановлен ядерный реактор, питающий Новую Швабию.

И в 15:09:14 — всеобщая паника.

Затем вдруг все возобновилось с новой подачей энергии. В 15:09:48 — заработал реактор. Далее все шло по цепочке. Один за другим включались генераторы подачи энергии. Загудели шахты вентиляций. Операторы поднялись с пола, отделавшись кратковременным онемением. Все вернулось на круги своя.

Барону фон Риттену доложили о сигнале. Расшифровав его, операторы были вынуждены признать гибель двух научных групп экспедиции.

— Ханна Райч тоже погибла? — еще не отойдя от шока электромагнитной атаки, полюбопытствовал он. — И мой заместитель, полковник Штраус?

Пройдет еще несколько секунд, прежде чем все обитатели Новой Швабии осознают: эта атака была показательной. Им продемонстрировали возможность их истребления, в случае, если последуют другие экспедиции в запретную зону.

Зато, теперь каждый житель подземного города знал:

Они не одни в Антарктиде. Есть кто-то еще…

Глава 16

1945 год. Январь.

У стен Берлина. Первый контакт двух модуляций.

— Когда-нибудь стану летчиком, зуб даю в натуре. А чё? Летай себе в воздухе. Надоело пешком ходить.

Борька мечтательно уставился в окно. Майор, хмыкнул, отвернувшись на переднем сиденье. Отдал приказ выдвигаться. Машина тронулась, виляя по военной рокаде внутри идущих к Берлину колонн. Двигалась техника, следом полки из различных дивизий. Здесь, почти у стен столицы Третьего рейха, смешались почти все подразделения войск. Отдельными батальонами и бригадами продвигались к Берлину саперы, артиллеристы, пехота. Танки везли на платформах и тотчас разгружали на узловых железнодорожных ветках. Пакгаузы пригородов Берлина были заполнены пушками, «катюшами» и другой бронетехникой. За авангардом наступающих армий шли санитарные части, обозы с продуктами, военные кухни. Замыкали наступательный эшелон подразделения НКВД с контрразведкой, или попросту СМЕРШ.

Никто из нас, по ясным причинам, не знал, что где-то там, в арьергарде «пятой колонны», к столице рейха двигается и наш общий знакомый — пилот Игорь с Курской дуги. Мы с Борькой давно забыли этого парня в теплом обмундировании, когда он появился у костра, показывая нам свою фотографию с семьей. Помнится, рассказывал, что прилетел с двумя экипажами, получать новые самолеты для Северной дислокации Мурманска. И все. Дальше мы о нем с Борькой забыли. И никто из нас, разумеется, не знал, какую важную роль он играет в нашей судьбе. Тут, если посудить, было сразу несколько пересечений. К примеру, сидящий сейчас на переднем сиденье майор, был именно тем офицером, что арестовал пилота с подозрением в шпионаже. А сам же летчик Мурманской авиации искал меня по всем советским фронтам, чтобы два наших маркера пришли в соприкосновение друг с другом. Тогда бы произошла модуляция, и старший лейтенант остался здесь, а я бы вернулся в свое родное реальное время.

Но мы с Борькой об этом не знали. Передав пленника своему заместителю, майор СМЕРШа вез нас сейчас в расположение Генерального штаба фронта, имея указания от Ильи Федоровича, который, в свою очередь, заручился поддержкой Николая Сидоровича Власика — там, в Кремле.

Двигалась техника. Шли колонны пехоты. Громыхали, съезжающие с платформ танки. В небе тут и там возникал воздушный бой с немецкими асами.

— Во, наши молотят по фрицу! — азартно радовался Борька, слыша окно машины непрерывную канонаду дальнобойных орудий. — Так ни одной немки не останется в городе.

— Зачем тебе немка? — подозрительно обернулся майор, когда водитель направил машину на мост. Впереди была переправа.

— Я бы с ней шпигель-дригель зафигачил! — мечтательно откликнулся младший боец.

— Чего-о? — выкатил глаза офицер. — Какой еще шпиге…

— Шпигель-дригель, это значит интимная связь, вашбродие! Вон, Саня меня научил таким словам, — толкнул меня в бок.

Майор перевел взгляд на меня. Сидящий рядом с нами на заднем сиденье помощник майора приготовился записать что-то в блокнот.

— Я слышал ваш позывной по рации: «Красная Заря». Что он означает?

— Простите, товарищ командир, не могу вам ответить. Этот код согласован с верховным командованием фронта. Если у вас будет доступ к секретному шифру, тогда вам дозволят узнать.

— Даже мне? Офицеру контрразведки?

— Даже вам. Прошу понять меня правильно. К этому позывному имеет доступ только «верхушка» Кремля.

— Ничего себе! — присвистнул майор. — Так что ж вы за птицы такие? Двое гражданских, один из которых утверждает, что был в партизанских отрядах. Второй, вообще непонятно какой…

— И был! — взвился Борька. — Раны на жопе имею. Желаете посмотреть?

Майор, бессильно махнув рукой на рубаху-парня, отвернулся к лобовому стеклу. А я зашептал в ухо нерадивому другу:

— С ума съехал? Как позволяешь себе разговаривать с офицером контрразведки?

— А что он нам сделает? — расплылся в нахальной улыбке боец. — Просто я подумал…

— Что просто? Просто пассатижами пиво открывать, балбес! А тут у нас фронт, трибунал и все прочее. Раз — ошибка — и к стенке! Забыл?

— У меня ща сердце в трусы упадет, — хохотнул тот. — Опять запугать изволишь, лишенец?

— Не опять, а снова, неуч бездарный. Русский язык изучал в школе?

— Я машинистом комбайна в колхозе работал, трактор мне в задницу! — вспылил он. — Когда, прикажешь, учиться? От тебя вот только и нахватался разных наречий…

Спорить было бессмысленно. Выражаясь формально, Борька был прав. Не окончив и семи классов, сразу в колхоз. Потом война, разруха. Когда мог бывший тракторист учиться грамоте? Но надо отдать ему должное. Находясь эти два года рядом со мной, бравый боец успевал постигать все, чем я владел сам. А это уже, на секундочку, делает честь любому бойцу того времени. Борька мог сейчас теоретично засунуть за пояс любых командиров среднего звена, окончивших офицерскую академию.

— Ну? Веселый интересный? Готов к встрече с нашим любимым КБ?

— Эх! — мечтательно закатил я глаза, пока машина прорывалась сквозь поток техники к наведенному на реке мосту. — Павел Данилович Гранин, Илья Фёдорович, Сергей Павлович Королёв… Соскучился за всеми до жути.

— Помнишь, как Гранин сожрал твои документы на глазах у эсэсовца? — загоготал младший боец.

— Не сожрал, а ликвидировал. Имей уважение. Выхода тогда не было. Проглотил, заел снегом. Иначе бы все чертежи моих разработок попали бы к немцам.

— А я вас с отрядом вызволил из плена. Потом, вот, в задницу ранило, — полез он расстегивать штаны, желая показать геройскую отметину рядом сидящему лейтенанту. — Не верите? А ща покажу…

— А-атставить! — рявкнул я, дергая назад его руки. — Ты уже всему фронту глаза намозолил своими подштанниками.

Как раз в этот момент машина въехала на мост, наведенный понтонами. Следом за нами двигались грузовики с пехотой. За ними шли танки. Понтоны расширяли, удлиняли — вся техника двигалась сплошным потоком на ту сторону реки. Там уже закрепились зенитчики. Десятка два дальнобойных орудий молотили канонадой по пригородам. Сам Берлин постепенно и неумолимо вырастал у нас на глазах.

И вдруг…

— Ох! — выдохнул я. — Что за черт?

В области сердца кольнуло острой иглой. Внутри, казалось, заработал мощный холодильник — настолько долбануло ознобом. По коже пробежали мурашки. В глазах потемнело.

— Эй, лишенец? Ты че? — озабоченно толкнул в бок мой помощник. — На, вот! Спирта хлебни на халяву. Зуб даю — полегчает, в натуре!

Я принудительно сделал глоток. Из глаз брызнули слезы. Кашляя, хватая воздух ртом, давясь, прохрипел:

— Блин, вот так садануло!

— Ты о чем? Гляжу — зеленым стал. Как те человечки, что ты рассказывал, на чайных блюдцах у вас там летают. В твоем времени.

Майор подозрительно прислушался. Скосил взгляд на меня, но его отвлекли крики на мосту: кто-то решительно командовал машине съехать в сторону, пропуская колонну танков. Офицер СМЕРШа вышел уладить конфликт. Помощник-лейтенант поспешил следом. Водитель вылез, проверить мотор.

— Че за хрень с тобой? — озаботился Борька, когда остались в салоне одни.

— А черт его знает, хры-ыы… — прохрипел я. — Вот опять подступило. Погоди…

Распахнув дверь, я едва успел вывернуть желудок наружу. Нахлынувшая тошнота опорожнила все внутренние органы. Давясь и отплевываясь, я просипел, глотая поджелудочный сок:

— Воды! Дай скорее воды!

Несколько позывов рвоты хлынули разом. На землю под колеса потекли остатки ужина с завтраком. Проходящие мимо солдаты, ржали, выкрикивая:

— Шнапса немецкого перепил!

— Ща в зубы врежу! — огрызался Борька, держа меня на весу, пока, перегнувшись через сиденье, я опустошал желудок.

По телу прошло онемение. Пальцы рук и ног потеряли чувствительность. В голове, ниоткуда, будто из пустоты, возник механический голос, отдающий металлом:

Модуляция обнаружена. Вектор соприкосновения двух полярностей активирован. Дозволение вступить в контакт подтверждено…

Помехи. Электромагнитные возмущения.

Я выкатил на Борьку глаза. У меня? Помехи магнитных бурь? В голове? В бинарных полушариях мозга?

Садануло так, что давлением едва не выдавило наружу глаза.

— Че-ерт! — почти заорал я. — Что… что со мной происходит?

Держа в руках на весу, Борька перевалил меня через сиденье к себе. Пока майор отдавал приказание какому-то офицеру пехоты, пока водитель возился с мотором, а колонны войск проходили по мосту, меня посетил второй приступ. Металлический голос возник в голове ниоткуда:

Дозволение вступить в контакт получено. Модуляция-икс и модуляция-игрек войдут в соприкосновение через сорок восемь часов тридцать шесть минут восемнадцать секунд…

Семнадцать секунд…

Шестнадцать секунд…

Пятнадцать…

— Да что же такое? — заорал я во всю глотку, теряя контроль над собой. — К-кто эт-то? — теперь я еще стал заикаться. — К-кто говорит во мне?

Борька уставился на мое, искаженное испугом, лицо:

— Ну, ты это… веселый интересный. Ты чего?

— Слышу какие-то голоса внутри себя, — вынужден был я признаться. — Ты не слышишь?

— Ну, слышу. Орет майор, орет капитан пехоты. Солдаты ржут, увидев тебя, как ты блевал под колеса.

— Я не о внешних звуках, балбес! — отплевываясь, стал ловить воздух ртом. — Я о внутреннем голосе.

— А как я могу услышать твой внутренний голос? — осклабился тот глупой улыбкой. — Он же твой, а не мой.

И то верно. Рассудок постепенно приходил в норму. Странный механический голос исчез. Тошнота ушла куда-то в поджелудочную железу. Стало легче дышать. В глазах прояснилось. Насильно глотнув еще спирта, сразу запил водой. Полегчало.

Итак…

Что со мной только что было?

…Тут необходимо краткое отступление, чтобы все «расставить по полочкам».

Первое: Надо признать, я совершенно не подозревал о присутствии в моей судьбе какого-то летчика. Все происходило и текло своим ходом без моего участия. Их встречи со Степаном Сергеевичем, руководителем моего Института технических разработок — они происходили в другом параллельном измерении, и я о них, по понятным причинам, не знал.

Второе: Все переброски пилота в различные исторические эпохи планеты происходили без моего участия, и я тоже о них не имел никаких представлений.

Третье: То, что барокамера, бросившая меня в сорок третьем году на Курской дуге, продолжала вести мои поиски — я тоже не знал: ни я, ни Борька, никто другой на всем белом свете этого, в данном случае, сорок пятого года, января-месяца.

И четвертое: Посетившие меня только что приступы едва ли не потери сознания, были ничем иным, как побочным эффектом соприкосновения двух модуляций — пилота сорок третьего года и моей — в данном случае, пришельца двадцать первого века. Об этом я тоже, по понятным причинам, не знал.

Отсюда и вывод: Мне было совершенно невдомек, какая такая хренотень навалилась на меня в автомобиле майора СМЕРШа.

Глотая душившие горло спазмы, я орал Борьке прямо в лицо от испуга:

— Понимаешь, боец? Голос! Записанный автоматикой цифровым алгоритмом!

— Чего –о? — выпучил он глаза, совершенно сбитый с толку.

Сказать по чести, я тоже был на грани помешательства рассудка. В моей голове голос самописца барокамеры? Я уже узнал его, когда прошел первый шок. Барокамера ищет меня! Тот саркофаг, что выкинул в воронку Курской Дуги при выходе из строя автоматики в моей лаборатории Института, нашел мой вектор. Нашел, отыскал, не прошло и два года — с этим все ясно. Но, причем тут две модуляции? Причем здесь обе полярности? Выходит, я не один в этом промежутке пространств? Кто-то еще блуждает меж двух измерений? Кого-то еще носит по отрезкам эпох? Ведь я представления не имел о летчике Мурманской авиации. Ну, встретил, положим, два года назад какого-то пилота в теплой одежде в сентябре месяце. Ну, повторюсь, посидели у костра, познакомились. Посмотрели его фотографию с дочуркой и супругой. Поспали. Потом был налет немецкой авиации. И все! Конец фильму, как сказал бы герой комедий Леонида Гайдая. Ни пилота, ни воспоминаний о нем. Он просто исчез из памяти в той круговерти событий, что нахлынула на меня с момента переброски червоточины времени. Баста! Финита ля комедия. Кто? Откуда? Когда? Почему именно с моим маркером ищет соприкосновения модуляций?

…Я не знал.

И теперь, сидя в машине на заднем сиденье, отходя от шока — иными словами, от побочной реакции вступления в контакт — я, узнав голос самописца барокамеры, пришел в настоящую оторопь:

— Борька! Милый друг! — вскричал я от радости. — Мне все понятно!

— Чего понятно, лишенец? Ты меня не пугай, а то подштанники уже пришлось намочить.

— Я понял! Это был голос автоматики моей барокамеры. Помнишь, я тебе все время рассказывал о ней? Тот саркофаг, что перенес меня к вам сюда, в ваше время — он… он вернулся за мной!

— Как, вернулся?

— Не знаю. Нашел. Отыскал. Вступил в контакт с моим световым маркером.

— Опять физикой чешешь, умник? Контакт, маркер, саркофаг… Откуда я знаю эти значения? Ты еще эволюцию сюда приплети.

— Модуляцию, идиот, а не эволюцию.

— А мне один хрен. Мы институтов не кончали. Подумаешь, саркофаг какой-то…

— Ты так ни черта и не понял?

— А что я должен понять?

— Балбес! Саркофаг отыскал меня, спустя почти два года! Ты помнишь нашу первую встречу, когда вы с Лешкой вытаскивали меня из воронки? Я тогда еще в первый раз услышал от тебя «лишенец» и «веселый интересный».

— Ну, и что? Было дело. Столько времени утекло. Меня, вот, успели в задницу ранить…

— Да погоди ты о своей заднице! Понимаешь? Я уже два года в твоем времени. Два года не видел ни дочь, ни жену, ни прежнюю жизнь, в том, своем, двадцать первом веке. Усекаешь, бездарь?

— Па-апрашу не оскорблять, а то и в харю заеду.

— Теперь уясняешь? Моя модуляция готова вступить с кем-то в контакт. Отсюда и два этих приступа рвоты. Видимо, такие побочные явления возникают всегда, когда два разных вектора вот-вот должны войти в соприкосновение. Мой самописец барокамеры отсчитал сорок восемь с половиной часов до контакта. И часы продолжают тикать, братец мой!

— Двое суток, что ли?

— Вот именно! Через сорок восемь часов произойдет нечто такое, чего я еще не имел чести знать. Иными словами, должен состояться контакт… — я оборвался. Глянул в окно. Майор с помощником возвращались к машине. Водитель захлопнул капот.

— С кем должен состояться контакт? — быстро шепнул Борька, пока офицеры отбивали снег от подошв.

— А вот этот вопрос я теперь буду задавать себе все эти сорок восемь часов, — шепнул я в ответ.

Водитель, майор и помощник, залезая в салон, разместились по своим местам. Вскоре наш транспорт двинулся дальше.

Обернувшись, особист с подозрением глянул на мое, сияющее восторгом, лицо. Еще не успев отойти от позывов рвоты, я, тем не менее, едва держался в салоне, чтобы не выскочить на улицу, заорав во все горло: «Братцы! Меня ищут! Найдут! Отправят домо-ой!»

Весь переезд до первых пригородов столицы Третьего рейха я почти ни о чем не думал, кроме, как произойдет встреча с тем, кто ищет меня своей модуляцией. Кем он окажется? С кем состоится контакт? С кем-то из лаборантов моего Института, посланным искать мой вектор по всем фронтам сорок пятого года? А может, сам Степан Сергеевич — мой руководитель Цеха технических разработок — изъявил желание «пошататься» в иных измерениях? И главным образом возникал вопрос: как?

Как произойдет обмен пространствами? Какие магнитные и гравитационные силы смогут соприкоснуться двумя измерениями?

Борька искоса поглядывал на мою сияющую физиономию, отмечая: «Ну и рожа у тебя, Шарапов!». Жаль, что этот фильм он, если останется жив на войне, увидит только в своей глубокой старости. Глубокой, но почетной — смею надеяться. А пока же, переправившись через понтоны, машина несла нас к Берлину.

Сорок восемь часов. Двое суток. Вот то время, которое отведено двум червоточинам, чтобы они окончательно соприкоснулись своими полярностями. Уже мысленно присутствуя при обмене пространств, я, как ни странно, стал немного грустить. Если через сорок восемь часов барокамера заберет мое тело в мой родной мир, то ни Гранина Павла Даниловича, ни Илью Федоровича, ни Власика Николая Степановича, ни самого Сталина и его сына Василия, я больше никогда не увижу. Но и не это самое главное. Я никогда больше не встречу своего самого лучшего друга, которого обрел здесь, на войне, в его собственном времени. Борька будет мне недоступен.

А он продолжал пялиться в окно из машины майора, примечая каждую деталь нашей поездки. Вот, начались первые пригороды Берлина. Громыхала артиллерия. Двигались танки. Шли колонны пехоты. В небе рвались взрывы воздушного боя. Косили очередями зенитки.

Мы въезжали на окраины столицы рейха, в которой по-прежнему заседали нацистские бонзы. В суматохе боя мы потеряли ценного пленника. С чем мы приедем к Илье Федоровичу? С каким подарком? Я обещал ему сюрприз, причем, в глобальных масштабах. Ценнее оберштурмбанфюрера СС мог быть только кто-то из верхушки рейха. А вся верхушка засела в подземельях Берлина. Мой младший помощник бессильно пытался отыскать знакомую харю со шрамом — как он любил выражаться. Все было напрасно. Скорцени увильнул от нас навсегда.

Сорок восемь часов. Столько мне еще предстояло побыть в этом времени…

Глава 17

1945 год. Январь.

Берлин. Имперская канцелярия.

Когда пропали две группы экспедиции, ушедшие в снегах к оазису Ширмахера, а водители снегоходов перестали выходить на связь, барону фон Риттену доложили о сигнале, полученном на Базе-211. Расшифровав его, операторы были вынуждены признать, что они не одни в Антарктиде. Теперь каждый житель подземного города знал: Есть кто-то еще…

— Ханна Райч погибла? — еще не отойдя от шока электромагнитной атаки, полюбопытствовал комендант. — И мой заместитель, полковник Штраус тоже пропал?

Пройдет еще несколько секунд, прежде чем все обитатели Новой Швабии осознают: эта атака была показательной. Им продемонстрировали возможность их истребления, в случае, если последуют другие экспедиции в запретную зону. В связи с этим комендант Нового Берлина огласил циркуляр: до выяснения обстоятельств гибели двух экспедиционных групп, не предпринимать никаких вылазок в тот квадрат, расположенный у снежных хребтов. Создали комиссию. К делу приступили аналитики, призвав на помощь различных ученых.

Тем временем, совсем в другой точке планеты происходило следующее…

Отто Скорцени, отделавшись мелкими ссадинами после атаки фаустпатронами, пользуясь суматохой боя, незаметно ускользнул из рук двух русских друзей. Пока оба русских отстреливались от молодчиков гитлерюгенд, он тайком пересек деревню, скрываясь в огородах, садах и оврагах. Здесь снег был глубоким — спрятаться и лежать до покрова ночи.

Пару раз останавливали окриками, но опытный диверсант успевал схорониться в заброшенных садах немецких усадеб. Один раз укрылся в сарае. Потом, в ожидании ночи, переждал три часа в подвале. Так и дождался, когда вокруг стемнеет. Линия фронта у пригородов столицы была неровной, изломанной. Блуждая два дня по руинам, он, чудом минуя русские посты оцепления, добрался до первых многоэтажных домов.

— Вы кто? — с тревогой спросил первый немец, которого он встретил в пригороде Берлина. Кругом шли короткие бои. Тут и там возникали стычки обоих противников. Русские танки ушли вперед — к центру, а немецкие зенитчики еще продолжали поливать огнем хмурое небо. С разных сторон слышалась вперемежку русская и немецкая речь. Дома и руины постоянно переходили из рук в руки, сражаясь за каждый метр завоеванной земли. Сам Скорцени был в гражданской одежде: недельная щетина скрывала предательский шрам. Старик-немец смотрел на незваного гостя со страхом. Небритое лицо, висящая мешком куртка, лихорадочный блеск голодных глаз — все это пугало пожилого обывателя.

— Мне бы в центр, — признался измазанный грязью незнакомец. Смогу ли я каким-то путем добраться до Альбрехтштрассе?

Пожилой немец оказал первую помощь. Провел тайными закоулками в свое жилье на втором этаже. Электричества не было. Разбитые взрывами окна кое-как занавешены теплыми одеялами, но это не спасало от холода. В углу первой комнаты — печка-буржуйка. В кухне на плите — кастрюли, чайник. Во второй комнате — сваленный в кучу матрас.

— Семья успела эвакуироваться, — признался хозяин. На вид ему было под семьдесят. — А я остался вот здесь, — обвел он рукой тяжелые дубовые шкафы, до потолка набитые книгами. — Не хотел, чтобы библиотека всей моей жизни была расхищена. Так сказать, охраняю, — печально потупил глаза, полные слез. — Мне без разницы, кто вы. Но к Альбрехтштрассе путь укажу.

За окном шли городские бои. Повсюду гремело, вздымалось, руинами рушилось прямо в жилые кварталы. При каждом взрыве потолок ходил ходуном.

— Не опасайтесь, он выдержит, — успокоил хозяин. — Уже неделю, как русская артиллерия и авиация ровняет с землей наш район. А потолку хоть бы хны, — старик впервые улыбнулся. — Я вас накормлю. По выправке видно, что вы из высоких чинов.

Скорцени сразу ссутулился, спохватившись, что может выдать себя перед русскими такой благородной осанкой офицера СС.

Здесь, под грохот канонады и гулкие взрывы локальных боев, он сумел отоспаться за три пройденных дня. В полдень его разбудил хозяин.

— Готовы?

— Готов.

— Вас проводит мой племянник. Он знает ходы с переулками, где русские еще не проникли.

Прощаясь, Скорцени с любопытством спросил:

— А что ж ты, отец, не вывесил белый флаг, как твои соседи вокруг?

Старик помолчал. Пожевал губами. Со скорбью ответил:

— Сын.

Сразу стало понятно. Скорцени больше не спрашивал. У таких пожилых обывателей почти все сыновья сейчас с фанатичным угаром защищают столицу.

— Спасибо! — пожал стариковскую руку незнакомец со шрамом. Перед сном он успел выбрить заросшие щеки, постирать и высушить одежду, и сейчас казался старику-немцу совсем другим человеком. — Если доберусь, куда мне необходимо, вспомню. Постараюсь помочь твоему сыну. Как найти его? Где?

Старик назвал фамилию и зенитную часть, охранявшую от налетов Берлин.

Мальчишка, лет десяти, повел закоулками сквозь арки, сквозь коридоры с подъездами. Два раза укрывались от русских солдат. Постоянно грохотали танки — то те, то другие. Скорцени пока не выказывал своей принадлежности к партийному рейху. По сути, он не был солдатом в прямом значении этого слова. Он был элитой абвера. Подчинялся Канарису, Кальтенбруннеру и Гиммлеру — сразу троим. Поэтому, примыкать к бойцам вермахта ему было не с руки. Попади снова в плен — пустят пулю в затылок без всяких выяснений личности.

Где-то садануло разрывом снаряда. На головы посыпалась штукатурка. Мальчишка, успевший довести его до первой линии обороны немецких баррикад, попрощавшись, помчался назад. Оберштурмбаннфюрер проследил за ним взглядом. Оставив за спиной наступающие части союзников, он крикнул из арки в направлении баррикады:

— Есть кто из старших офицеров?

— А вы кто будете? — донеслось из поваленной взрывами водокачки. — Назовите пароль!

Пароля Скорцени не знал. Последний раз он был в столице полтора месяца назад, если причислить сюда время пребывания в Антарктиде.

— Я оберштурмбаннфюрер СС, — представился рейхсдиверсант. — Документов нет, я в гражданской одежде. Но старший офицер может проверить по звонку в Имперскую канцелярию.

Таким образом, и вышел Скорцени к соратникам. Побывав в плену у двух русских друзей, он чудом вернулся в Берлин, избежав стычек с русскими частями. Его, словно, направляла чья-то рука, чья-то воля. Только он один мог знать, каким чувством его влекло в гнездо повальной разрухи. Он один только знал, что вернуться в осажденный Берлин требовали обстоятельства, погрузить свой тайный запас из картин, реликвий, золотых украшений. Спрятанные ценности с артефактами, картинами и золотом сокровищниц Европы — вот, что влекло его в смертельный мешок! Он условился с Гиммлером, что с его частью припрятанных ценностей, они отправят все это последним караваном субмарин в Антарктиду.

Теперь предстояло встретиться с шефом.

За баррикадами ему предоставили транспорт. Спустя два часа, когда с восточной стороны города шла очередная атака русских частей, Отто Скорцени предстал перед своим начальником.

— Живой, мальчик мой! — простер руки Гиммлер.

Скорцени пожал, мысленно проклиная фразу «мой мальчик».

— Отчитываюсь: вез двух русских из Штутгарта, но попал под атаку русских на поезд. Сам стал пленником. В разгар боя удалось улизнуть. Скрывался в снегу, подвалах, оврагах. Три дня пробирался к пригородам. Потом помогли выйти к нашим частям. И теперь я перед вами, мой рейхсфюрер!

— Отлично! Прискорбно, конечно, что не доставили к нам секретного инженера. Но главное — сам жив, и это радует.

— Какова обстановка?

— Геббельс взял на себя всю защиту столицы. Борман готовится скрытно исчезнуть, как наш фюрер. Канарис казнен. Фельдмаршал фон Клейст отбыл к западным стенам Берлина, защищать от союзников. Армия Венка так и не прибыла.

— А Дениц? — задал, прежде всего, вопрос тайный агент. — Адмирал караван подготовил?

— Готов в Суэцком канале. Ждет распоряжения выйти в Аденский залив. Там его поведут под охраной четыре эсминца и крейсер.

Скорцени прищурился, пуская дым в потолок. За окнами Имперской канцелярии раздавались гулы бомбежек. Весь штат секретарей уже эвакуировался — остались адъютанты с помощниками. Борман отсутствовал. Рейхсдиверсант лукаво спросил:

— Надеюсь, наши запасы тайно переправят к Суэцу?

— Моя часть готова. А ваша? — не меняясь в лице, ответил глава рейха. Блеснули стекла очков. Проницательным взглядом оценил подозрительность сидящего напротив агента.

— Мне только машина необходима.

— Дадим.

— Тогда, завтра к утру, я доставлю в ящиках и мешках свою часть. Куда прикажете разгрузить?

— На запасной платформе подконтрольного нам вокзала стоит локомотив с двумя прицепными вагонами. Мой помощник покажет. Скрытным маршрутом состав доставит груз на один из аэродромов в указанном месте.

Протянул короткий листок. Скорцени быстро пробежал взглядом мелкие строчки: город, адрес, название. Скомкал. Поджег зажигалкой. Пепел стряхнул в мраморную вазу, служившую прежде для свежих цветов. Кивнул головой:

— Как только груз будет доставлен в Суэц, я первым же самолетом вылечу, сопровождать его в караване.

— Не первым же, а прямо сейчас, — отрезал начальник. — Вам необходимо быть там уже заранее.

— Яволь. Сколько дадите времени на подготовку?

— Если груз будет отправлен завтра к обеду, а на аэродром попадет послезавтра, то сразу вылетай и ты, мой мальчик.

Снова «мой мальчик» — мысленно выругался тайный агент.

— В таком случае, вот координаты безлюдного острова, где я намерен укрыть наши… — он замялся. — Наши…

— Наши «запасы», — пришел на выручку Гиммлер, блеснув стеклами очков. Взгляд при этом остался непроницаемым.

Скорцени в свою очередь протянул через стол бумажку. Гиммлер, не читая, спрятал в карман.

«Показывает, что доверяет, — мелькнуло в мыслях агента. — Вот же, паршивец! У меня там на сто или двести тысяч марок — самое большее. А у него на миллионы! И хочет моими руками укрыть все от глаз. А потом? Подошлет того же помощника, чтобы выстрелить в спину? И тогда моя часть перейдет к нему. Что касается помощника, то и его в расход, непременно…»

— Кстати, — прервал его мысли начальник. — Чтобы вам не было скучно в дороге, с вами в Антарктиду отправится, м-м… — эффектная пауза.

— Кто? Судя по вам, вы туда не стремитесь?

— А зачем? Там у вас, в Новой Швабии, наш великий фюрер.

— Когда Геббельс сдаст Берлин, куда вы направитесь? Где будете скрываться? И как мы выйдем на связь, когда я закопаю… м-мм… наши «запасы»?

— Все предусмотрено, мой друг.

«Хорошо, что не мальчик…» — внутренне поздравил себя тайный агент.

— Как только вы спрячете тайник, — перешел начальник официальным тоном на «вы» — по шифрованному коду отошлете мне место сокрытия. Карту острова с отмеченным крестиком я посмотрю на досуге. За свою часть переживать не стоит. Моя благородная репутация вам известна.

Скорцени мысленно усмехнулся: «Как же! Конечно, известна! Репутация хищника. Благородством тут и не пахнет. Все, кто мог ее подтвердить, уже давно сожжены в крематориях».

— Все еще хотите узнать, кто составит вам компанию в Антарктиду?

— Разумеется. Только сначала о Бормане. Вы укроетесь где-то в Южной Америке, как я полагаю. А рейхсляйтер? Он где будет скрываться со своим Золотым запасом всей нации?

Гиммлер изменил маску лица.

— Увы, друг мой. Если хотите узнать, спросите самого рейхсляйтера. Вот он, как раз на связи, — взялся за трубку телефона начальник. — Хотите?

Скорцени понял, что его шеф насмехается. Отдав честь, вскинув руку, поспешил удалиться.

— Не спешите, дружище! — лукаво блеснул очками патрон, держа руку на аппарате. — А то не узнаете, с кем вам надлежит делить салон самолета.

— И кто будет моим соседом?

— Скорее, соседкой…

Гиммлер загадочно подавил улыбку.

— С вами во льды Антарктиды отправится, м-мм… Лени Рифеншталь. Надеюсь, имя знакомо.

Скорцени замер на месте.

Еще бы, не быть знакомым! Любимица фюрера. Фотограф, танцовщица и даже актриса. Лучший кинооператор и режиссер, снимавший фильмы для нации. Да что там для нации — для всей Европы и мира! Шествия сторонников партии, «Олимпия», «Триумф воли» — он, Скорцени, не один раз пересматривал ее легендарные работы. Одна из самых популярных и неоднозначных фигур кинематографа в расцвет национал-социализма. Снималась в фильмах «Большой прыжок», «Белое безумие», «Бури над Монбланом». Потом сама стала заниматься постановками картин.

— Погодите, — переспросил быстро, пока Гиммлер поднимал трубку. — А как же Ханна Райч? Насколько я знаю, она тоже отправилась в Антарктиду. Сразу обе любимицы фюрера будут крутиться в друзьях семейной четы Кролль? Не подозрительно ли будет?

Лицо рейхсфюрера на миг приобрело скорбную участь:

— Мы получили радиограмму. Ханна Райч исчезла в снегах вместе с двумя экспедиционными группами. Там же пропал и водитель фюрера, Эрих Кемпка. И с ними в снега ушел заместитель коменданта Новой Швабии — полковник Штраус.

Телефон разрывался. Гиммлер с непроницаемым лицом закончил:

— Об этом поговорим завтра, когда вы доставите на платформу свою часть «запаса».

И, махнув на прощанье, ответил в трубку:

— Слушаю вас, господин рейхсляйтер! Простите, не смог сразу поднять трубку…

Дальше Скорцени слушать не стал. Потрясенный известием пропажи Ханны Райч, водителя и помощника барона фон Риттена, он покинул Имперскую канцелярию с тревожным ощущением чего-то неведомого. Чего-то таинственного, мистического и… непонятного для себя самого.

* * *

Побывав в пустой квартире, переночевав и оставив ее на попечение соседей, оберштурмбаннфюрер на следующий день отправился сначала попрощаться с Гиммлером. Получив последние напутствия, он поехал на машине к запасным путям уцелевшего вокзала. В квартире сжег все документы. Прибрался. Побрился. Взял в походный чемодан гражданскую одежду с аусвайсом инженера ведомства рейхсминистра вооружения Альберта Шпеера. В нее он облачится потом, когда тайный груз будет доставлен к платформе. О всех деталях позаботился Гиммлер. С утра активно бомбили. Город бурлил.

Лени Рифеншталь сразу бросалась в глаза. Сейчас, в январе сорок пятого ей исполнилось сорок три года. Она была как раз на пике карьеры. Поэтому Скорцени не удивился, увидев ее у железнодорожной платформы с огромным количеством чемоданов и прочего багажа. Еще издали, когда выходил из машины, он отметил ее лучезарную улыбку. Рядом щелкали фотоаппаратами репортеры. Кто-то с микрофоном порывался взять интервью.

«А вот это уже ни в какие ворота! — мысленно обругал ее диверсант Третьего рейха. — Она бы еще карту маршрута всем рассказала! Неужели ее не предупредили, что миссия в Антарктиду находится под строжайшим секретом?»

Отступать было поздно: женщина уже махала ему рукой. Попросив водителя обождать, Скорцени, уже успев переодеться в свой военный мундир, ринулся в толпу репортеров. Схватил самого нахального за шиворот, рявкнув:

— В гестапо не хочешь?

Устрашающий вид разгневанного офицера СС вмиг расчистил платформу. Толпа рассосалась. Лени осталась с носильщиком. Пару раз она встречала на приемах у Гитлера этого загадочного агента со шрамом. Теперь же им предстояло вместе лететь самолетом, а позднее идти караваном субмарин к берегам Антарктиды.

— Лени, — протянула она руку в перчатке.

— Отто, — поклонился Скорцени.

— Простите, что позволила прессе снимать меня на перроне. Ничего секретного я им не выдала. Сказала, что направляюсь в Италию. Всего-то.

— Вы могли поставить под удар всю миссию, фрау Рифеншталь. Так не годится. Либо вы будете всю дорогу следовать моим указаниям, либо расстанемся прямо сейчас. Гиммлера с Борманом я извещу самолично.

— Что вы, что вы? — закатила глаза искусная актриса. — И в мыслях не держала, ставить под угрозу наш рейс. Ну, вы же знаете этих прощелыг журналистов. Шагу ступить без них некуда.

— Это ваши проблемы. А мне необходима строжайшая секретность всего маршрута. Вы извещены, очевидно, рейхсляйтером, что герр Кролль с фрау Кролль в Новой Швабии есть никто иные, как… — понизил он голос.

— Да-да, — перебила она, скосив взгляд на носильщика. Тот занимался тем, что курил и смотрел вслед разбегающимся фотографам. — Да-да. Можете не называть их подлинных имен. Я знаю, что это строжайшая тайна.

— Тогда вы должны понимать всю ответственность вашей поездки. Кстати, разрешите узнать, в чем ее смысл? Ледяной континент не курорт и не место для отдыха. К тому же, попав туда последним караваном, вы рискуете остаться в Антарктиде надолго.

— Меня не пугают морозы с пингвинами, — пошутила она. — Видите мой багаж? — указала рукой на штабеля чемоданов, узлов, упаковок. — Здесь теплые вещи и все необходимое в условиях лютой зимы.

«Вероятно, эта дамочка ни черта не понимает, что может остаться во льдах навсегда! — с яростью подумал про себя тайный агент. — Какие, к бесу, теплые вещи? Такой багаж не уместится даже в линкор, не то, что в узкий отсек субмарины».

— Вам придется отказаться от багажа, — взял он под руку собеседницу. — Иначе подводная лодка пойдет на дно, простите за мой каламбур.

Судя по всему, Лени Рифеншталь была разумной женщиной в свои сорок два года. Ни слова не переча, она отобрала четыре объемные сумки.

— А это позволите? Личные вещи и кое-какая мелочь в дорогу.

— Это позволю. Полагаю, наш корветтен-капитан разрешит оставить на борту личные вещи фрау Рифеншталь, знаменитой актрисы и режиссера.

— Благодарю вас. Я как раз везу нашему общему другу герр Кроллю свой новый фильм, — показала она на сумку с коробками пленок. Подозвала водителя. Назвала адрес, наказав увезти остальной багаж.

— Сестра позаботится, — пояснила оберштурмбанфюреру.

Носильщик поспешил погрузить все в машину. Когда автомобиль, разгоняя гудками прохожих, рванул в улицы города, женщина одарила Скорцени лучезарной улыбкой.

— Я быстро учусь, дорогой Отто. И не буду вам обузой во все дни похода. Вы спросили, какой смысл моего визита во льды Антарктиды? Все очень просто. Провожая Еву Браун, я обещала ей примкнуть к чете Кролль позже, когда будет организован новый караван.

Скорцени поднял брови.

— Да-да. Если вы не знали, мы с Евой самые близкие подруги. А с фюрером я в друзьях еще с тридцать третьего года. С собой взять они меня не могли, поскольку моя личность слишком известна на страницах журналов, а ВТО сказать прессе, что я отбываю в Италию — таков и был наш план. Причем, совместный. Теперь вы поняли, что освещение в прессе репортерами как раз сыграет нам на руку? Вся нация будет думать, что Лени Рифеншталь уехала в Италию. Союзникам и русским я не нужна. Я не состою в партии национал-социалистов. Поэтому мне будет легче, чем вам, пересечь границу. Все ли я правильно сделала? — улыбнулась коварная женщина.

У Скорцени отлегло от души. Он не стал упоминать трагичную новость о гибели Ханны Райч. Если сам Гиммлер не счел нужным рассказать ей, то и Скорцени следовало воздержаться. Прибудет на место — сама все узнает. Так или иначе, знакомство с обворожительным режиссером нашумевших картин состоялось.

…Между тем, минуя общественные пути сообщений с бесчисленным потоком беженцев, минуя переполненные до отказа составы, на запасные пути железнодорожного пакгауза был тайно подан локомотив невзрачной конструкции с двумя прицепными вагонами. В них уже находился секретный груз, доставленный из тайников Гиммлера. Туда же, в первый вагон Скорцени погрузил и свою часть. Теперь составу предстояло доставить оба запаса к секретному аэродрому, откуда Отто Скорцени полетит с Лени Рифеншталь через Средиземное море к Суэцкому каналу. Им предстоял воздушный маршрут через Австрию, Италию, с дозаправкой на Корсике. В Суэце они примкнут к последнему каравану, организованному адмиралом Деницем.

Потом что?

Потом — Антарктида…

Глава 18

1945 год. Январь.

Сближение двух модуляций.

А Игорь, старший лейтенант авиации, тем временем все летел и летел сквозь пространство, сквозь время, распыляясь на атомы. Червоточина продолжала искать модуляцию вектора того инженера из будущего, к которому отправил барокамеру Степан Сергеевич — руководитель Института технических разработок двадцать первого века. Саркофаг пронзил пространство мезонного облака, выплюнув внутрь капсулу перемещения. Атомы собрались в молекулы. Молекулы — в бактерии. Те образовали форму, и в завершении процесса барокамера воссоздала пилота в его первоначальном облике. Так было во все переброски. Так было с тех пор, как Игорь впервые побывал в ином измерении.

Вектор модуляции обнаружен, — отчитался самописец механическим голосом.

Летчик разлепил глаза. Саркофаг уже свернулся в точку сингулярности. Пропал. Растворился. Последнее, что услышал пилот, была записанная автоматикой фраза:

До вступления в контакт с противоположной полярностью — сорок восемь часов тридцать шесть минут восемнадцать секунд…

Семнадцать секунд…

Шестнадцать секунд…

Пятнадцать…

Четырна…

Металлический голос самописца удалялся, пока не пропал окончательно. Постепенно приходя в себя от побочных эффектов переброски, Игорь уже по привычке провел внутреннюю инвентаризацию организма — все ли на месте, все ли работает? Сердце и почки, печень и желудок, легкие и прочие органы вели себя нормально. Теперь что? Теперь осмотреться, куда его забросила червоточина в этот раз.

— Странно, — проговорил он вслух, обретя привычку разговаривать с самим собой еще в первое посещение им Ледникового периода. — Автомат что-то упомянул о каких-то сорока восьми часах. Неужели вектор, наконец, нашелся?

…И тут же был вынужден отпрянуть назад, чтобы его не сбил грузовик.

— Эй, придурок! — заорал из кабины водитель в шапке со звездочкой. — Куда под колеса лезешь? Жить надоело?

Словно призрак, громыхая и пуская клубы черного дыма, машина промчалась мимо. В кузове сидели бойцы: один покрутил у виска.

И тут, в долю секунды, все нахлынуло сразу.

Закрутилось. Понеслось. Только сейчас, в этот миг, старший лейтенант сообразил, что барокамера швырнуло его в какой-то кювет у дороги. Машинально поднимаясь по насыпи и крутя в голове голос самописца, он оказался на обочине военной рокады. Звуки одним разом ворвались в сознание со всех сторон. Лязг танков. Грохот колес на мосту. Крики, перепалки и смех. Ржание застрявших в грязи лошадей. Запах походной кухни. И везде-везде, куда бы ни бросил он взгляд, почти до самого горизонта — колонны, колонны, колонны. Пехота, артиллерия, санитарные обозы, штабные машины — вся эта грандиозная масса шла на Берлин.

— Откуда ты свалился, старлей? — крикнул какой-то офицер — Игорь не успел разглядеть его звания, как тот сразу скрылся в толпе.

Вообще, если посудить, барокамера всегда удачно перемещала его в ту точку выброски, где нет скопления народа. В эпоху Наполеона она выплюнула его тело в лесу. У Екатерины Великой — почти у дороги с крестьянским селением. В Ледниковом периоде швырнула его на болота. А в мезозое, понятно, в самом сердце девственных джунглей. Выходит, и здесь, автоматика саркофага рассчитала все до мельчайших деталей: момент самой выброски никто не заметил. Материализовавшийся в кювете, он стал подниматься, еще потрясенный от побочных эффектов, крутя в голове отчет самописца — вот здесь и не угодил едва под колеса. Намеренно ли точка выброски была обозначена в безлюдном месте или просто так получилось — он не знал. Так или иначе, пилота заметили только тогда, когда он шагнул на дорогу.

— Подвезти? — свесился кто-то с борта проезжавшего мимо грузовика. Игорь краем глаза успел заметить протянутую сверху руку.

Подцепили. Подняли. На секунду притормозив, машина тронулась дальше. Кругом, тут и там, по мостам и дорогам, меся грязь со снегом, двигались потоки всевозможной техники. Слышались песни. Вдали, у Берлина, молотили «катюши». Вверху, в хмуром небе, советские летчики гоняли «бубновых тузов». Он оказался в кузове среди пехотного взвода. С тоскою задрал голову вверх.

— По небу скучаешь, авиация? — толкнул в бок пехотинец с погонами капитана. — Вижу, что старлей. А почему не там? — показал пальцем в небо.

— Из госпиталя, — вынужден был солгать бывший летчик. — Добираюсь к своему авиаполку.

— Понятно.

Капитан был едва старше Игоря. Задорный пыл в глазах. Новые погоны, новое обмундирование — все с иголочки. Сразу было видно — не прошло и полгода, получив повышение в звании. А до этого был таким же молодым, почти юнцом, лейтенантом.

— А мы вот, пехота, на Берлин чешем. Говорят, с запада союзники уже окружают кольцом. Поэтому нам надо спешить, чтобы войти первыми. В конце января наш брат уже должен стоять у стен Рейхстага.

«Январь, — вспомнил Игорь. — Как говорил тот майор-особист, что арестовал его в прошлый раз, сейчас январь-месяц. Портал барокамеры вернулся за ним в подвал немецкой усадьбы в тот же отрезок времени, что и выплюнул раньше. А Степан Сергеевич из Института двадцать первого века говорил, что в реальной истории эволюции Земли как планеты, советские войска возьмут столицу Третьего рейха в мае-месяце. Точнее, в апреле. В мае будет уже День Победы. Выходит, что? Скачок временной петли все же случился? Теперь время необходимо считать, опираясь не на май, а январь сорок пятого года?»

Все эти мысли проскользнули у Игоря, пока молодой капитан твердил о каком-то секретном оружии. По понятным причинам Игорь и понятия не имел, что новейшие разработки какого-то инженера из будущего уже давно внедряются по всем фронтам наступающих войск. Он бы и не прислушался к капитану, если бы не одна, довольно любопытная фраза.

— Ходят слухи, что какой-то секретный конструктор, которого скрывают от глаз противника и даже союзников, попал лапы немцев. Потом, вроде бы, бежал.

— Что за конструктор? Кто? — впервые заинтересовался беседой пилот, отвлекшись от собственных мыслей. Что-то невольно кольнуло в груди. Неясная, еще до конца не осознанная догадка, вдруг заставила его насторожиться. — О каком секретном конструкторе вы говорите?

— Не знаю, — пожал тот плечами. — Людская молва. Вы же знаете, как быстро распространяются слухи в окопах. Есть, мол, где-то в штабе армии тайное конструкторское бюро. И там разрабатываю всякое новейшие оружия — я не знаю, сказать не могу. Но то, что этот загадочный инженер уже побывал в лапах немцев, все упорно доказывают.

— Кто, все?

— Солдаты, — вторично пожал тот плечами. — Слухи быстро расходятся. На привалах, у костров на ночлегах. В санитарных обозах.

Машина вкатилась на мост. Игоря тряхнуло в такт движения. Качало и других бойцов пехоты. В голове крутились неясные мысли. А не этот ли Саша причастен ко всем новейшим разработкам оружия? Не этот ли Александр из лаборатории Степана Сергеевича, руководителя Института технических разработок? Не его ли модуляцию ищет по всем фронтам барокамера? Как там отчитался самописец? Сорок восемь часов? Значит, вырвавшись из рук немцев, Саша должен быть где-то, м-мм… здесь?

Игорь машинально бросил взгляд на бойцов. На самого капитана. Свесился с борта, когда грузовик уже пересек переправу. Озаренный ослепляющей радостью, почти заорал от восторга:

— Спасибо, товарищ капитан!

Молодой офицер, почти юнец, сбитый с толку, поднял удивленно брови:

— За что спасибо?

— За то, что подкинули, — нашелся пилот авиации. — Дальше я своим ходом.

И спрыгнул вниз на ходу, махнув на прощание. Машина ушла вперед с потоком другой военной техники. Больше капитана Игорь не видел. Зато…

Зато, черт возьми, теперь он знал совершенно точно: Саша должен быть где-то здесь. Где-то рядом. Где-то в этих проходящих колоннах машин и пехоты. Где-то в штабе наступающих войск. Два вектора, наконец, обнаружили друг друга. Автоматика сработала на сближение. Скоро произойдет соприкосновение двух полярностей. Двух измерений. Реального, этого, сорок пятого года… и альтернативного, того, двадцать первого века.

От таких радостных мыслей старший лейтенант ВВС едва не пустился в пляс от восторга.

Наконец! Наконец все вернется назад!

От потрясения он прислонился плечом к остановившейся пушке в прицепе машины. Поток техники на мгновение замер, ожидая очереди на переправе. Этого мгновения хватило, чтобы Игорь вспомнил свои переброски по различным эпохам. Где только его не носило! О, боже! Где только он не бывал за все время, пока алгоритм барокамеры искал вектор инженера из будущего. Куда только ни швыряла его червоточина! Ведь, по сути, он побывал с ней у маршала Нея в гостях, потеряв там французского друга Мишеля. Побывал в Древней Руси. Посетил кратким визитом неандертальцев. Был в мезозое, проник даже сознанием в Смольный дворец, когда из «Авроры» пальнули боевым, а не холостым зарядом по «Зимнему». В том альтернативном скачке времени Революцией руководил не Ленин, а Калинин. В Средневековой Руси правил не Александр Невский. А здесь? В этом времени? Придет ли к власти Хрущев после смерти Сталина? Полетит ли Гагарин? Будет ли высадка американцев на Луну? Ведь, теоретически, ход всемирной истории уже повернул по совершенно другому пути. Он лично сам, побывав у Степана Сергеевича в двадцать первом веке, узнал это все из сетей интернета. Ведь, сейчас, в январе сорок пятого уже происходят такие события, которые никогда не были вписаны в анналы истории. Скачок петли времени свернул на совершенно иной путь эволюции!

Машина с прицепленной пушкой тронулась в потоке уходящей вперед техники. Пришлось прервать свои мысли. Вскоре Игорь примкнул к саперному взводу. Всюду слышался смех. Кто-то пел военные песни. Миловидная девушка в форме инженерных войск регулировала движением, расточая улыбки проходящим мимо колоннам. Несколько раз Игорь подспудно заметил солдат, рисующих краской: «Вперед на Берлин!»

У указателей со стрелками «До Берлина 18 километров» поток разветвлялся. Одни части шли, огибая западный вал, другие — восточный. Канонада все громче закладывала уши. После пятнадцатого километра движение войск ускорилось. Игорь продвигался во всей этой грандиозной массе, уже замечая первые признаки города. После знака «Берлин — 5 километров» начались пригороды. Здесь защитный вал, созданный Геббельсом, был прорван еще накануне. Искореженные остовы немецких зениток валялись в воронках. Кругом брошенная техника, орудия, подбитые танки. Трупы немецких солдат убирали санитарные части. Советских бойцов хоронили по обочинам рокады. Повсюду рдели красные флаги.

— А вот и жилой район начинается! — крикнул незнакомый солдат, указав соседу по роте на белый цвет простыни, свисающей из окна первого дома. Их колонну обогнали две «тридцатьчетверки», обдав копотью гари. Следом еще две. Еще…

Две последние махины изрыгнули из пушек огонь. Громыхнув, снаряды помчались к крышам домов. Повсюду стелились клубы дыма. Здесь уже не пели, не смеялись — только кричали, стараясь перекрыть гулы бомбежек. Словно в переполненном театре в день премьеры спектакля, вокруг раздавался общий хор восторженных криков:

— Мы в Берлине!

— Братцы! Дошли!

— А как жаль Петруху, что не увидел!

— Гляди-ка, сержант! Баба в окне!

Кричавшей солдат козырнул испуганной женщине, лихорадочно махавшей тряпкой белого цвета:

— Мадам! Прошу к нашей кухне!

— Думаешь, она тебя поняла, Сидорчук? — в ответ крикнул сержант взвода пехоты. — Ей бы укрыться от взрывов… — дальше крики солдат потонули в раскате бомбежек.

Игорь завладел автоматом. Мертвые немцы валялись повсюду. Тут и там возникали стычки коротких боев. Шаг за шагом, метр за метром, бойцы укрепляли занятые позиции, плацдармы, дома. Из подворотен поливали свинцом уцелевшие защитники из числа последних эсэсовцев. День клонился к закату, когда Игорь, в составе пехотной роты вошел в последний пригород. Дальше только столица. Впереди был Берлин!

Громогласным «Ур-ра!!!», прокатившимся по кварталам жилого массива, бойцы Красной армии давали понять местным жителям, что отныне в столице Третьего рейха наступает Советская власть.

В одном из домов, среди развороченных взрывами таких же руин, Игорь остановился на ночлег. Соседние улицы заняли бойцы пехоты. Танки остановили свое шествие, ожидая утра. Несколько испуганных жителей потянулись к походным кухням.

— Наедайтесь от пуза! — наливая в миски и котелки солидные порции супа, угощал кашевар. Рядом столпились старики с одинокими мамами. Почти у каждой третье на руках был младенец. Говоривший по-русски старик пояснил:

— Родильный дом разбомбить. Найн. Не ваш солдат. Нихт-нихт! Когда эсэс уходить, бежать, то заложить мощный бомба.

— Но… — захлебнулся от возмущения кто-то из бойцов, — но, как так? Свои же — своих? Это ж какими изуверами надо быть, чтобы… — молодой боец даже всхлипнул, — чтобы вот так, взять и подорвать матерей с родившимися только что детьми!

— Эсэс не хотеть отдавать женщин русским, — печально поведал старик. — Мой внучка быть там. Разбирать завалы. Видеть много мертвых младенец и мам.

У юного бойца выступили слезы. Потрясая автоматом, процедил сквозь зубы:

— Изверги! Звероподобные рожи! Как можно убивать собственных женщин? Да еще и с детьми?

— Чтоб не достаться русский иван, — повторил старик.

Дальше Игорь не слушал. Тяжко было смотреть, как молодые немки, кутая новорожденных младенцев, получали из рук русских солдат хлеб, консервы, горячий чай в котелках. Одна старуха упала на колени перед каким-то сержантом пехоты, хватая за подол плащ-палатки. Причитала по-немецки, рыдала. Разнесенный взрывом мины роддом возвышался над крышами домов. Пустые черные зевы разнесенных вдребезги окон как бы возвещали всему миру о зверствах нацистов.

В заброшенной комнате, получив свою порцию горячего супа, пилот авиации присел рядом с двумя пехотинцами. На город постепенно опускалась морозная черная тьма. В разрушенных комнатах чадили лучины, горели тусклым огнем керосиновые лампы. Электричество по понятным причинам отсутствовало. Гул канонады утих. В соседних комнатах расположились на отдых бойцы. Здесь же находились и санитары. Слушая беседу двух солдат, Игорь выглянул на улицу. Разнесенные взрывами окна заложили мешками с песком, занавесили всяким тряпьем, но разглядеть, что творится снаружи, можно было, отогнув край одеяла. Сразу увидел чертящие небо прожекторы. Лучи пересекали хаотично друг друга, словно в бешеной пляске. Отбрасывая на разрушенный город причудливые тени, свет мощных прожекторов искал в облаках самолеты противника. Где-то на нижнем этаже заработал приемник. Еще ниже, уже во дворе, залаял пес. То тут, то там издалека раздавался плач младенцев. Две совсем юные немки приютились у походной кухни, тайком кормя грудью новорожденных детей. Еще раздавались одиночные выстрелы, еще где-то происходили стычки противников, борясь за каждый пройденный метр, еще чертили лучами в небе прожекторы, когда Игорь, обессиленный за день, наконец, постепенно уснул. Свернувшись клубком под чьей-то шинелью, в теплоте походной буржуйки, он провалился в тревожный, но беспробудный сон.

…И снилось пилоту Мурманской авиации, как барокамера червоточины швырнула его куда-то в запредельные границы Вселенной. Кругом вращались галактики, разветвлялись рукава шаровых скоплений, бушевали вихрями магнитные поля гравитаций, а он, советский летчик января сорок пятого года, все летел и летел, куда-то в пустоту, покоряя пространство.

Потом сон сменился. Где-то вдалеке ухнула пушка. Игорь вздрогнул спросонья, сжался еще больше в калачик. Ему вдруг привиделось когда-то знакомое лицо — во сне он никак не мог вспомнить. Лицо постепенно расплывалось, но подсознанием он уже знал: ему снится лицо того парня, что встретился на Курской дуге. Того Саши, того Александра, инженера из будущего, вместо которого его, Игоря, забрала с собой червоточина. И этот Саша тряс его за плечо:

Сорок восемь часов проходят. Скоро мы встретимся. Скоро ты останешься здесь, в своем времени, а я полечу сквозь пространство в свое.

Эй! Командир! Слышишь меня?

Сон провалился.

— Эй! Командир! Слышишь меня! — тряс за плечо солдат-пехотинец. — Пора вставать, авиация! Скоро светать будет.

И как бы в подтверждении к этому, за окнами дома раздались первые выстрелы артиллерийских орудий. Новый день наступил.

…До контакта с вектором инженера из будущего оставалось меньше 36 часов.

Глава 19

1945 год. Январь.

На подступах к Имперской канцелярии.

Уже мысленно присутствуя при обмене пространств, я, как ни странно, стал немного грустить. Если через сорок восемь часов барокамера заберет мое тело в мой родной мир, то ни Гранина Павла Даниловича, ни Илью Федоровича, ни Власика Николая Сидоровича, ни самого Сталина и его сына Василия, я больше никогда не увижу. Но и не это самое главное. Я никогда больше не встречу своего лучшего друга, которого обрел здесь, на войне, в его собственном времени. Борька будет мне недоступен.

— Ну, ты, веселый интересный! Говорю тебе натуральным образом, Гранин нас не узнает, зуб даю, в натуре, — продолжал пялиться он на разбитые окна домов из машины майора, подмечая каждую деталь разрушений. — И Власик не вспомнит меня.

— Почему?

— Изменились мы с тобой, лишенец. Сколько скитались по трущобам с подземками? У меня вот, к примеру, зуб мудрости начал расти.

— А Власик причем к твоему зубу? Он же в рот заглядывать не будет, балбес.

— Хоть бы орден какой-нибудь дал, — мечтательно уставился тот в окно.

При упоминании личного охранника Вождя, майор контрразведки подозрительно покосился на нас через плечо. Вызвал по рации полковника Юрасова — того полковника, что дал нам сопроводительные документы, переговорив по рации моего образца с Ильей Федоровичем. Когда полковник Юрасов узнал, что с ним говорит член Военного Совета фронта, сразу отрядил нам охрану. Теперь майор особого отдела из кожи вон лез, желая доставить нас в штаб фронта без единой царапины.

— Гранин на связи, — донеслось из мембраны. — С кем говорю?

Майор передал рацию мне. Борька тут же заорал в микрофон:

— Данилыч! Ай да Гранин! Ай да сукин сын, как говаривал когда-то Пушкин. Вспомнил меня, ты, пожиратель документов?

Мы все трое взорвались от хохота: Павел Данилович там — в стенах КБ, я и Борька здесь — в салоне машины.

— Как не помнить, паршивец? — гудел наш милый сердцу майор. — Рану на жопе, небось, уже всему фронту показал? Геббельс еще не увидел?

— Надо будет, покажу и Геббельсу, — ржал довольный боец.

После взаимных приветствий и шуток, к связи подключился Илья Федорович:

— Где вы сейчас?

Я передал рацию особисту. Тот обрисовал ситуацию. Первые пригороды Берлина — вот они, перед нами. Громыхала артиллерия. Двигались танки. Шли колонны пехоты. В небе рвались взрывы воздушного боя. Косили очередями зенитки. Мы въезжали на окраины столицы рейха, в которой по-прежнему заседали нацистские бонзы.

— Хорошо. Вас встретят на пропускном пункте, когда будете въезжать в сам город. Там уже стоят наши оцепления. Немец отходит к центральной площади, выставляя эшелон защиты вокруг Имперской канцелярии. По слухам, Борман и Гиммлер уже скрылись из бункера. Остался Геббельс — он-то и руководит последним эшелоном защиты Берлина.

— А Гиммлер, собака, куда бежал? — крикнул Борька. — И Борман?

— По сведениям разведки союзников, один отправился в Южную Америку, второй… — Илья Федорович выдержал паузу, — второй… в Антарктиду.

При этих словах майор на переднем сиденье вскинул брови. Заморгал потрясенно глазами.

— Как будете проезжать КПП, представьтесь, — напутствовал Илья Федорович. — Пароль прежний: «Красная Заря». Капитан усиления будет предупрежден о вас. Снабдит общим на всех пропуском.

Услышав незнакомый ему позывной: «Красная Заря», контрразведчик выгнул брови еще выше.

— Понял, вашбродие! — хохотнул Борька, любовно поглаживая трофейный автомат. — Я капитану свою рану на заднице покажу, он вмиг нас пропустит.

— О твоей ране на жопе знает уже вся страна, боец! — пошутив, закончил связь Илья Федорович.

Машина петляла по улицам. В освобожденных от немца кварталах уже стояли миловидные девушки-регулировщицы, направляя потоки машин в огромный разрушенный город. Иногда приходилось останавливаться в пробках. При раскатах артиллерии мимо нас проезжали колонны грузовиков, Чадили походные кухни. Шли санитарные части с обозами обеспечения. Громыхали танки и минометы. Местные жители с белыми флагами кидались русским солдатам навстречу, припадая к ногам. Иные плакали от счастья, иные от радости. Сотни стариков и юных ребятишек кидались к русским иванам, как они называли солдат, с распростертыми объятиями. Впереди застопорили улицы пять или шесть баррикад. У их завалов шел бой. Фанатики эсэсовцы не желали сдаваться. Кое-где в репродукторах еще гремел голос Геббельса, записанный на пленку, очевидно, дней десять назад:

Великая германская нация! — вещал репродуктор, когда мы были вынуждены застрять на перекрестке, пропуская вперед артиллерию. — Наш фюрер с нами! Он не покинул столицу. Это заявляю вам я — доктор Йозеф Геббельс. Фюрер уполномочил меня руководить защитой Берлина. К нам на помощь идет армия Венка! Оглашаю приказ: не сдавать ни метра земли! Защищать до последней капли крови. Русские звери и их союзники истребят ваши семьи, дома, заберут ваших женщин! Все на защиту родного нам города! Да здравствует Германия! Хайль Гитлер!

Нечто подобное неслось из других источников. Один танк навел орудие на столб с репродуктором. Грохнул взрывом — столб разлетелся в клубах дыма. Странно, что здесь еще местами работало электричество.

Снова пробки, снова столкновения противников. Взрывы. Гул минометов. Из каждой щели баррикад нас поливали автоматными очередями. Фаустпатроны ухали один за другим. Дверцы машины едва держались, прошитые очередями. Хорошо, что не задело ни нас, ни майора с помощником. Водитель лихорадочно выкручивал руль. Борька высовывал автомат в окно, отвечая выстрелами по завалам домов, если видел в них немецкую каску. Меня всю дорогу до КПП не покидало чувство, что где-то со мной, вот здесь, прямо рядом, на сиденье сидит кто-то еще. Незримый. Невидимый. Чужой, но до боли знакомый. Кругом все тряслось, грохотало, швыряло машину в сторону, а я, привалившись плечом к стрелявшему Борьке, подспудно ощущал чужое присутствие. Раздвоение личности? — мелькнуло в мозгу. Или что-то уж чисто больное с моим отупевшим рассудком? Кто-то, а возможно, и что-то — настойчиво, неуклонно пыталось ворваться в меня. Требовательно, будто стучалось в сознание. И шелестящий как ветер голос непривычно нашептывал:

…Мы скоро встретимся. Ты и я — две разные сущности. Только дождись. Не потеряй. Не ускользни.

В гуле разрывов я потряс головой, отгоняя видение. Что-то неотвратимо прорывалось в сознание. Что-то неведомое, до конца не осмысленное. Словно, какая-то потусторонняя сила влекла и влекла куда-то в нирвану. Вспомнился сразу приступ рвоты, когда чуть не лишился сознания.

Борька, расстреляв магазин, с восторгом обернулся ко мне, вставляя следующую обойму. Уставился, хохотнув:

— Ну, и харя у тебя, лишенец! Чё? Опять потянуло блевать?

Майор обернулся, сжимая в руке пистолет. Сидящий рядом на заднем сиденье помощник, очевидно из числа писарей штаба, помогал Борьке вставлять магазин. Тот не на шутку встревожился:

— Рожа у тебя, Саня, как над дырой параши в колонии узников. Тужись — не тужись, а пробздеться не можешь.

Я и сам чувствовал подступившую вдруг тошноту. Кругом гудело, взрывалось, рушились здания, а в моей голове все шумел и шумел загадочный призрачный голос.

Потом он внезапно сменился. Когда машина вильнула в один из переулков, огибая баррикаду, во мне вдруг проскрежетало металлическим голосом:

Модуляция обнаружена. Вектор двадцать восемь ноль один дробь сорок пять вступит в контакт через тридцать шесть часов восемнадцать минут двенадцать секунд…

Одиннадцать секунд…

Десять секунд…

Девять…

Потом оборвался. В этот миг я все понял. Это была автоматика самописца. Она извещала время соприкосновения двух измерений. Но кто? Кто войдет в контакт с моим маркером? Ведь, если разобраться, по сути, я до сих пор и по-прежнему не знал, что меня по всем фронтам ищет какой-то мимолетный знакомый, встреченный мной на Курской дуге в сентябре сорок третьего года. О том, что он летчик, и что именно тот самый Игорь Мурманской авиации — я тоже не знал. Ни я, ни Борька, никто другой в этом времени.

Вектор двадцать восемь ноль один дробь сорок пять… — что могла означать эта фраза цифрового алгоритма? Что скрывалось за дробью и цифрами?

И тут меня осенило! Ну, конечно! Эх, болван ты, Саня! Двадцать восемь ноль один — день и месяц. Дробь сорок пять — год. Сложить два и два, получится: 28 января сорок пятого года.

Я округлил глаза, ставшие размером с чайные блюдца. Черт-черт-черт! Едрит его в пень! — как признался бы Борька. — Это ведь дата контакта! Двадцать восемь ноль один дробь сорок пять — число, месяц и год, когда два сопредельных пространства войдут в соприкосновение между собой! Двадцать восьмого января! Послезавтра!

Я едва не сполз с сиденья. Увидев мой ошалевший взгляд, Борька сунул в руку флягу со спиртом:

— На! Держи! А то опять у тебя вид, будто тужишься в туалете, а пробздеться не можешь.

Сглотнув и закашлявшись, я заорал в восторге:

— Ты понимаешь, боец?

— Нет, трактор мне в жопу. Правда, там уже шрам от ранения…

— Да погоди ты со своим ранением! Мне только что внутренним голосом доложил алгоритм дату контакта! Нет? Не въехал?

Майор покосился через плечо на двух больных идиотов: один что-то орет с ошалевшими глазами, второй притворяется, что понимает.

— Самописец, дурья башка! — тряс я Борьку за плечи. — Так и не понял? Помнишь, я тебе говорил, когда меня стошнило первый раз?

— Ты говорил, что слышал механический голос.

— И сейчас я его слышал тоже! Алгоритм передал мне дату контакта! Понимаешь? Дату соприкосновения двух измерений!

Я еще что-то кричал взахлеб, глотая слова, что-то доказывал, потрясал кулаками, а машина уже подъезжала к контрольному пункту. За этим последним КПП начиналась подконтрольная эсэсовцам зона. Где-то там, за руинами, возвышался Рейхстаг, Принц Альбрехтштрассе и, собственно, сама Имперская канцелярия.

— Прибыли! — выдохнул с одышкой майор, вытирая вспотевший лоб рукавом. Покрутил у виска, обращаясь ко мне. — Ни черта я не понял в вашей секретной беседу, но главное, доставил вас невредимыми.

— Получите орден, вашбродие! — с восторгом выпалил Борька. — Даже в жопу не ранило!

Впереди была натянута колючая проволока. По всей вероятности, бойцы оградили себя от ночных вылазок фанатичных эсэсовцев. День клонился к вечеру. Почти восемь часов мы петляли машиной по кварталам и разрушенным улицам, застревая в потоках колонн, в заторах и развалах домов. Уже вечерело, когда из будки КПП, огороженной мешками с песком, к нам вышел капитан с орденами на груди. Борька присвистнул, увидев звезду Героя Советского Союза. Капитан выслушал что-то по связи. Отдал честь майору. С любопытством глянул на нас.

— Пароль!

— Красная Заря! — выпятил Борька грудь. — Меня тоже скоро к Герою приставят. Не верите? Я вот в задницу ранен…

— Проезжайте! — махнул капитан, пресекая фонтан красноречия.

Майор в кабине разразился неистовым хохотом. Меня тоже прошибло на слезу. А Борька все возмущался:

— Ишь ты, герой! Даже слушать не стал. Я, может, тоже завтра получу орден.

Мы смеялись, а машина уже подъехала к Югенд Штрассе. Здесь, в одном из трехэтажных домов, размещался Генеральный штаб с отделом нашего Конструкторского Бюро.

…Таким образом, мы и оказались в объятиях наших соратников.

* * *

Павел Данилович Гранин. Милый друг и майор, проглотивший когда-то документы моих секретных разработок на глазах у эсэсовцев, когда те окружили нас после крушения самолета, обнимал сейчас Борьку, вытирая глаза:

— Аж всплакнулось, чертяка! Сколько месяцев тебя не видел, шельмец!

— Рану показать на седалищном нерве, Данилыч? Как думаешь, дадут мне орден Героя?

Оба смеялись в восторге от встречи. Оба трясли, лобызали друг друга. Настала и моя очередь, когда Павел Данилович сгреб руками к себе:

— Саня! Как же мы тут все боялись за вас! Как искали хоть каким-то чудом выйти на связь! Помнишь, в эфире даже огласили наш позывной: «Красная Заря», когда узнали, что вы скрываетесь в катакомбах Берлина?

Майора с помощником проводили в один из кабинетов штаба. Окружили вниманием. Водителю показали столовую. Машину отогнали на ремонт в мастерскую. Вышедший к нам Илья Федорович, скептически оглядел трассы пуль на дверцах машины. С глубоким чувством любви обнял Борьку, погрозив кулаком:

— Только заикнись о своей ране! Вмиг загремишь на наряды вне очереди.

Борька открыл, было, рот…

— Молчи, идиот! — толкнул я локтем.

Рассмеявшись, руководитель проекта и член Военного Совета фронта, сгреб меня в охапку:

— Ох, Саша-Саня-Александр! Заставили вы нас попотеть, чтобы найти среди всей этой катавасии. Записку в мусорном баке помнишь?

— Помню, — благодарно посмотрел я на своего покровителя. Благодаря Илье Федоровичу я первый раз оказался в Штабе дивизии. Потом в Штабе армии. Потом в Штабе фронта. Именно он вез меня в Москву на первую встречу со Сталиным. Позднее он меня познакомил с Николаем Сидоровичем Власиком, который и стал вторым после него покровителем. Соединив свои силы и связи, эти два могущественных человека своего времени создали проект «Красная Заря», где я смог разработать и внедрить в войска свои технологии двадцать первого века. Сейчас он, Илья Федорович, мой ангел-хранитель сжимал в объятиях Борьку.

— Паршивец! Как мог не уберечь Саню от плена? Ты же у нас в качестве его телохранителя.

— Да? А кто рану получил из-за него? Показать? Только дайте штаны снять.

Все смеялись, хлопали друг друга по плечам. Казалось, за окнами штаба прозвучал даже салют в нашу честь.

— «Катюши» работают, — пояснил Павел Данилович Гранин. — Твоих новых, между прочим, разработок, — толкнул меня дружески в бок.

Пока размещались в одной из комнат штаба, на город опустились сумерки. До Рейхстага оставалось пара-тройка километров. Их предстояло преодолеть всеми армиями наших войск. Зарево над столицей и гул громыхающих орудий давали понять, что немец не сдается без боя. Всю ночь просидели мы за общим столом, в свете коптилок, лучин и керосиновых ламп. Поминутно входили и выходили знакомые сотрудники КБ. Первым поздравить с возвращением ворвался Сергей Павлович Королев. По случаю нашего благополучного прибытия накрыли праздничный стол. В комнату продолжали входить соратники, бросаясь в объятия с сияющими лицами. Инженеры-конструкторы Яковлев, Ильюшин, Лавочкин, прочие специалисты-техники, приобщенные к проекту «Красная Заря». Вскоре стол ломился от яств. Кто-то по такому случаю выставил две бутылки коньяка. Кто-то раздобыл несколько бутылок немецкого шнапса из тайных погребов. Гадость редкостная, но за возвращение и Победу выпить было с руки. Илья Федорович произнес торжественный тост. Как полагалось, сначала за Сталина, второй — за Победу, третий — за нас.

— Благополучное возвращение Александра с Борисом, дает нам возможность приступить с новыми силами к захвату Рейхстага, товарищи! — начал он, смахнув добродушную слезу. — Вы все знаете, какими усилиями мы пытались вернуть их в наше родное КБ. Выражаю глубокую благодарность Борису за то, что сумел защитить Александра в трудные минуты! Ура-а, друзья! За Победу! За Сталина!

— А орден мне? — жалобно, почти по-мальчишески, всхлипнул Борька. — Рану могу показать…

Все взорвались дружным хохотом. Аплодисменты. Объятия. Кружки с коньяком. Присутствовали человек десять, самых близких и посвященных в проект. Когда выпили, Илья Федорович вышел на связь с Москвой.

— Власик у аппарата! — донеслось из динамика новой рации, разработанной под моим руководством.

— Прибыли, Николай Сидорович, — отчитался член Военного Совета фронта.

— Встретили?

— Уже закусываем. Передают вам привет.

— Как рана Бориса?

— Требует орден.

По ту сторону связи раздались раскаты смеха. Борька подскочил к аппарату:

— Николай Сидорович, готовьте медицинскую комиссию. Сниму штаны — покажу светилам наук.

Личный охранник вождя хохотал еще долго. Перекинулся парой слов и со мной. Под конец связи, завершая сеанс, предложил моему руководителю:

— Отправляй их ко мне, Илья Федорович. В Кремль. Там они вам уже не нужны. Без них обходились? Разработки Александра уже давно внедрены в войска. Его консультации теперь без надобности. К тому же, Берлин уже сдан, и на днях вы займете Рейхстаг. Сегодня какое число? Двадцать шестое? Верховная Ставка полагает, что к тридцатому января Берлин полностью капитулирует. Считай, Германия проиграла войну.

— Я тоже согласен их отправить, Николай Сидорович. Теперь Александр нам тут без надобности. Все разработки и новейшее оружие работает без его участия. Берлин будет взят тридцатого, через четыре дня. А их обоих отправляю завтра к вам самолетом. Борис с Сашей заслужили полноценный отдых.

— И орден, — жалобно пискнул в углу стола Борька.

— Будет тебе орден! — рассмеялся динамик голосом Власика. — И орден, и санаторий, и курорт с массажным салоном.

— О! — только и смог вымолвить младший боец, партизан и отважный солдат, бывший тракторист колхоза.

За столом царило веселье. Никто не ушел спать до утра. На 30-е января было намечено взятие Рейхстага.

А еще…

А еще мне предстояло двадцать восьмого января вступить в контакт с модуляцией.

И вот как это произойдет…

Глава 20

1945 год. Январь.

Новая Швабия. Караван в Антарктиде.

Лени Рифеншталь оказалась вполне уютной соседкой по каюте. В отсеке подлодки они шли сейчас в подводном режиме к берегам Антарктиды, пересекая Индийский океан. Выйдя из Аденского залива под прикрытием надводного конвоя из четырех миноносцев и крейсера, караван субмарин взял курс на шестидесятую параллель, с остановкой в порту Мадагаскара. Скорцени не стал упоминать трагическую новость о гибели Ханны Райч. Если сам Гиммлер не счел нужным рассказать ей, то и Скорцени следовало воздержаться. Прибудет на место — сама все узнает. Так или иначе, прежде всего, необходимо было доставить секретный груз на один из безлюдных островов, а потом уже заботиться о соседке. Смежные крохотные каюты позволяли тайным пассажирам общаться за ужином. Ни он, ни она, не посещали кают-компании офицеров подлодки. Всего субмарин в последнем «Караване фюрера» было шесть. Каждая несла в себе необходимые запасы и оборудование для Новой Швабии. Конвой из крейсера и миноносцев остался у Мадагаскара. Двенадцать дней шли то в надводном, то в подводном режиме, скрываясь от английских линкоров. Когда в перископ стали видны первые паковые льды континента, Лени пожелала выйти на верхнюю палубу.

— Здесь уже нет опасений, подняться на поверхность, — поддержал ее оберштурмбаннфюрер, обращаясь к корветтен-капитану. — Вы позволите подышать морозным воздухом?

— Прошу вас, — разрешил капитан субмарины. — Мы пересекли подконтрольную союзникам границу вод, так что можете смело любоваться пингвинами.

Лодка всплыла. Обращаясь к капитану и поддерживая просьбу Лени Рифеншталь, Скорцени имел двоякую цель. Здесь, в этих координатах, в условленной точке, должен находиться тот островок, где когда-то они с капитаном встали на ремонт субмарины после атаки английского линкора. Капитан был тем же и знал о плане Скорцени.

— В этой точке координат моя подлодка отстанет от общего каравана. Все предусмотрено Гиммлером. Экипажам остальных субмарин дана команда не дожидаться нас, а идти полным ходом к подводным причалам Новой Швабии. Вы ведь тоже утверждали этот план вместе с Гиммлером?

— Яволь, — ответил Скорцени, когда оба, склонившись над картой в каюте капитана, приводили план в действие. — Пять субмарин уйдут к побережью, а мы с вами задержимся вот у этого острова, — ткнул он пальцем в карту. — Матросы помогут перевезти ящики, мешки и контейнеры в условленное место. Там и закопают. Экипаж надежный? Не проронят ни слова?

— Так точно! Каждому мичману, офицеру и членам команды выплачено наперед трехгодичное жалование. Так что это в их интересах, держать язык за зубами. — Корветтен-капитан замялся слегка. — Меня смущает лишь одно обстоятельство. Точнее, два, герр Скорцени.

— Валяйте. Какие?

— Присутствие этой известной актрисы и режиссера.

— Ну, тут нет беспокойства, дорогой Шмидт. Она тоже умеет держать язык за зубами. Во всяком случае, у меня создалось такое впечатление. Мы уже познакомились достаточно близко, чтобы я смог распознать ее стиль характера.

— Будет молчать?

— Еще как будет! — улыбнулся тайный агент. — Она уже получила от меня долю сохраненных золотых запасов Гиммлера. Как, впрочем, и вы.

— Да. Яволь. Спасибо рейхсфюреру. Но я не о ее молчании.

— Это второй вопрос вашей озабоченности?

— Так точно. Я о том, что слишком много женского пола я уже перевез караванами в Антарктиду. Вам не показалось это странным?

— Я предпочитаю не влезать в дела и поступки рейхсфюрера. Сколько женского пола вы перевезли караванами на ледяной континент?

— Ну, если судить по развернутым планам освоения Новой Швабии и заселения Нового Берлина, то… — Шмидт порылся в блокноте, полистал, нашел распечатку, — где-то порядком полутора тысяч.

— Я предполагал эту цифру. Мне известно количество обитателей Новой Швабии. В эти полторы тысячи кто входит?

— В основном узницы концлагерей для разнообразных работ. Дальше, по списку, идет штат обслуги всех комплексов Базы-211. Список согласован и Гиммлером и комендантом Новой Швабии, бароном фон Риттеном.

— Продолжайте.

— Далее по списку зачислены надзирательницы женских бараков. Это я еще не считаю замороженных в саркофагах юных фройляйн. Ну, вы знаете — для зарождения новых поколений генетического фонда арийской нации. Следом к Базе-211 причислены женщины биологи, врачи, техники по теплицам и вольерам для животных. Повара, парикмахеры, помощницы в лабораториях — хотя, сказать по чести, на кой-черт они заброшены на край света? С такими обязанностями мог бы справляться и мужской контингент.

— Но вас занимает другое?

— Так точно.

— А именно?

Шмидт лукаво подмигнул:

— Меня занимает — хотя, видит бог, не мое это дело — что я перевез в Антарктиду и таких особ, которые там, в Новой Швабии, ну, совершенно ни к черту не нужны.

— Вы о ком?

— Супруга герр Кролля. Вы ее сами сопровождали в прошлом караване.

— Вы о Еве? Фрау Кролль?

— И о ней в том числе. Помимо всего женского контингента Базы-211, там, в подземельях Нового Берлина без всякого полезного толку живут две супруги — барона фон Риттена и его заместителя, полковника Штрауса.

Скорцени сразу вспомнил поступившую Гиммлеру шифровку, что полковник Штраус бесследно исчез во льдах вместе с Ханной Райч и водителем фюрера, Эрихом. Но пока промолчал, ожидая дальнейших откровений капитана подлодки.

— И вам не дает покоя присутствие этих женщин во льдах континента?

— Ну, скажем, не то, что покоя. Нет. Просто любопытно. Ханну Райч ведь я тоже перевозил с ее экспедицией.

О гибели легендарной летчицы Скорцени тоже пока умолчал.

— А теперь вот, всем известная режиссер и актриса, ваша соседка, Лени Рифеншталь. Не слишком ли много женщин? Вам не кажется?

Разговаривая, таким образом, они наметили план выгрузки запасов сокровищ. Пять субмарин утром ушли к побережью. Их ожидали подводные пирсы с ангарами. Шестая субмарина, она же последняя, осталась в пределах видимости пустынного скалистого острова. Впервые Скорцени, поднявшись ночью на верхнюю палубу, увидел в темном небе стремительно мелькнувшие круглые тени. Сверкнув на мгновение свастиками, вверх из воды взмыли два дисколета конструктора Шаубергера. Лени, стоящая рядом, схватившись за поручни, ахнула. Пришлось объяснить:

— Конвой охраны остался у Мадагаскара. А здесь охрану взяли на себя, м-мм… «летающие блюдца». Так мы их называем, если быть ближе к народу.

— Что эт-то? — запнулась она в потрясении.

Диски, обогнув траекторией круг, также стремительно унеслись без единого шума куда-то вперед, к ледниковому шельфу.

Скорцени вынужден был признаться:

— Сам мало чего понимаю в этой новейшей технологии. Но знаю точно — это чудо инженерной техники пока единственное во всем мире.

Лени еще долго смотрела на едва зыбкий оставленный шлейф от бесшумных двигателей. Прошептала:

— И мы, имея такую сногсшибательную технологию, проиграли войну?

— Увы, — печально усмехнулся со скорбью тайный агент. — Мало того, что проиграли. Нас раздавили! Размяли как пластилин! В ангарах Пенемюнде такие дисколеты уже не собрать — там уже хозяйничают американцы. Вот и пришлось перевезти сюда, в Антарктиду, почти всех уцелевших видных ученых — ядерщиков, физиков, астрономов, биологов.

— Это я знаю. Но… — она потрясенно проводила взглядом растворяющийся в черном небе светящийся мистический след. — Но, позвольте! Где же был наш великий фюрер, когда эти машины только разрабатывались для серийного производства?

— И снова, увы, — печально констатировал оберштурмбаннфюрер. — Наш великий вождь нации был поглощен в тот момент такими масштабными суперпроектами, как сверхгигантская гаубица «Дора» или колоссальный по размерам танк «Маус». Не забывайте огромные титаны-линкоры «Бисмарк» и «Тирпиц».

— Их же нет уже. Потоплены союзниками.

— Да. Но в тот момент-то как раз и существовали. Поэтому фюрер мало уделил внимания на какие-то «летающие блюдца». Видимо, не увидел их потенциала.

— А сейчас? — хитро спросила она. — Находясь в Новом Берлине, он осознал свой промах?

Скорцени в ответ тоже хитро прищурился. Промолчал.

— Не пугайтесь, милый Отто. Вы уже могли заметить, что я храню тайны не хуже вас, мужчин. Мы ведь лучшие подруги с Евой Браун. Как я уже упоминала, она просила меня прибыть в Антарктиду последним караваном. И вот, я здесь.

После полуночи, с группой матросов, Скорцени с капитаном Шмидтом закопали обе части сокровищ: свою и рейхсфюрера. Пометив условными значками на карте, тайный агент скопировал ее, оставив три экземпляра себе и один передав капитану. Отныне, не считая команды копателей, о сокровищах знали только четыре человека: Лени Рифеншталь, Гиммлер, капитан Шмидт и, собственно, сам Отто Скорцени. Экипажу было объявлено, что в мешках и контейнерах закопаны архивные документы всего Третьего рейха. Но никак не сокровища. Впрочем, если кто из матросов и имел на этот счет подозрения — предпочитали молчать. Команда субмарины была десятки раз проверена и перепроверена: шпионов в ней не было. К тому же, весь экипаж получил крупное вознаграждения. Дело б о тайном кладе было закрыто.

Поздно вечером следующего дня, пользуясь наступившей темнотой, последняя подводная лодка каравана «Конвой фюрера» покинула береговую линию скалистого острова.

Впереди простиралась далекая полоса ледяной Антарктиды. Но прежде необходимо было достичь Африканско — Антарктической котловины, за ней — шестидесятой параллели, за ней — Полярного круга. А уже потом и Земли Королевы Мод, где располагалась территория Новой Швабии.

…Туда субмарина последнего каравана и направилась, держа курс на подводные ангары Базы-211.

* * *

Встреча Лени Рифеншталь и Евы Браун произошла в мастерской бывшего фюрера германской нации, а ныне тайного инженера ведомства рейхсминистра вооружений Альберта Шпеера.

— Прошу вас в салон, фрау Рифеншталь, — провел женщину личный охранник Гитлера, группенфюрер Зепп Дитрих.

Ева бросилась в объятия лучшей подруги. Обе тотчас удалились в комнату Евы, щебеча что-то по-своему, по-женски. Доложив о прибытии барону фон Риттену, Скорцени тоже последовал за ними в салон мастерской. Герр Кролль, он же бывший Вождь нации, встретил тайного агента любезно. В нетерпении сразу бросился с расспросами:

— Привезли чертежи и схематические планы архитектурных застроек Новой Швабии?

— Так точно, мой фюрер!

— Давайте скорее! Мне не терпится их рассмотреть!

На стол были извлечены из чемоданов всевозможные развертки планов и схем. Скорцени не удивило, что Гитлер не сразу спросил о положении фронта, об осаде столицы, о русских и союзных войсках. Очевидно, такие шифровки он получал каждый день из уст коменданта Базы-211. А может, просто удалился мыслями от всех перипетий глобальной войны. Кто его знает…

Так или иначе, как заметил тайный агент, фюрер, прежде всего, набросился на чертежи. Он их ждал! Они ему, видимо, снились. По стенам всей мастерской висели плакаты, эскизы, наброски его архитектурных призваний, которые он так и не смог воплотить в жизнь, будучи фюрером великой Германии.

— Вот это отложу на потом, — бормоча сам с собой, лихорадочно стал копаться в бумагах герр Кролль. — А вот этот проект нужно воплотить сразу, немедля! — потряс чертежом. — Как вам, мой дорогой Отто, эта застройка правого крыла подземного комплекса?

— Очаровательно, мой фюрер!

— Я больше скажу! Восхитительно! Придется, конечно, кое-что подправить, расчертить, добавить. Но в целом — прекрасный проект! Жаль, что мой милый Шпеер оставил некоторые неточности. Но я их быстро исправлю.

Спустя секунду Гитлер перестал замечать гостя, полностью уйдя в свои созерцания. В дрожащих руках появились карандаши, линейки, транспортиры с циркулями. Скорцени понял, что фюрер полностью погрузился в грезы своих архитектурных дарований. Кивнув адъютанту Путткамеру, поспешил удалиться. Выходя из салона, по пути встретил доктора Теодора Морелля. Пожали руки друг другу.

— Как ваш пациент?

— Принимает таблетки. Вы же знаете, Отто, как он реагирует на сводки с фронта. Вчера объявили в шифровке, что русские уже почти у стен Рейхстага. Два-три дня, и Берлин будет сдан.

— Я отбыл оттуда двадцать дней назад. Защитой руководил Геббельс.

— Увы. Пока вы разгружались караваном на верфи, сегодня пришло закодированным кодом из рейхсканцелярии: Геббельс покончил с собой. Унес в могилу детей и супругу.

Скорцени опешил. Капитан субмарины не получал такого донесения. А может, получил, когда шла разгрузка подлодок в подземных ангарах. В это время Скорцени уже направлялся с Лени Рифеншталь в гости супружеской четы Кролль.

— И фюрер еще не знает об этом?

— Полагаю, адъютант фон Белов доложит ему вечером.

— Тогда кто в эти два-три дня будет сдавать Берлин советским войскам? Гиммлер, насколько я теперь уверен, уже в Южной Америке. Борман вообще неизвестно где. Геринг ведет переговоры с союзным командованием о сдаче в плен. Канарис казнен. Кальтенбруннер бежал, как и Мюллер. Армия Венка отрезана. Фон Клейст разгромлен. Шелленберг сдался дипломатическим путем. Город остался без партийных бонз. Кто будет подписывать капитуляцию? Фромм? Командующий резервной армией? Но он давно в заговоре против фюрера, еще с сорок четвертого года. Вольф? Тот где-то скрывается. Кессельринг? Этого уже взяли американцы. Адмирал Дениц? Его спасли субмарины. Ушел с парой-тройкой подлодок куда-то к берегам Африки. Был бы Паулюс, Роммель — но их нет в живых.

— Вы забываете все же о Геринге. После Гиммлера, Бормана и Геббельса, он один остался в столице. Вот пойдет на соглашение с русскими, сдав Берлин в качестве контрибуции.

— В качестве контрибуции и всей Германии мало.

— Ему будет как раз на руку, идти в плен с таким вот «подарком».

— Хм-м… Полагаете, Геринг?

— А кто другой? Все разбежались или покончили самоубийством. Даже наш фюрер здесь, в Антарктиде. Теперь ему предстоят долгие годы в забвении. Морозы, пингвины, чертежи и краски с мольбертами — вот его окружение. Верный пес Блонди, да Ева — супруга. Ханна Райч погибла. Хорошо, что вы привезли Лени Рифеншталь.

— Не я привез. Оказалось, она еще при отъезде фюрера, обещала Еве Браун, что прибудет последним караваном сюда.

— Теперь им предстоят долгие годы морозов, буранов и полного заточения во льдах. Бедные женщины. Плюс супруга коменданта, плюс вдова полковника Штрауса.

— Так и не нашли его с Ханной Райч?

— По всей видимости, тела экспедиции теперь окоченели где-то близ оазиса Ширмахера. Путь туда нам, как представителям человечества, заказан. Как сейчас ломают головы наши физики в лабораториях, в том районе Земли Королевы Мод расположена территория, неподконтрольная ни нам, никому иному на планете. Мы получили категорический сигнал предупреждения, посланный непонятно кем, неизвестно какой аппаратурой, превышающей современную технологию в сотни и тысячи раз. Близ оазиса Ширмахера существует во льдах неизвестная науке цивилизация. Вы бы посмотрели, что здесь случилось, когда в эфире прошел сигнал предупреждения! Все операторские будки снесло ударной волной к чертям собачьим. Радисты и техники обездвижились с онемевшими конечностями. Мне с моими помощниками из числа медицинского штата пришлось приводить в чувство едва ли не половину обитателей комплекса. Выбило всю аппаратуру. Обесточились генераторы. Прекратилась циркуляция воздуха. Пропала электроэнергия, и что самое страшное — остановился на время ядерный реактор, питающий всю Новую Швабию в целом. Понимаете, Отто? Это была катастрофа!

Скорцени смотрел на Теодора Морелля потрясенным взглядом.

— И все это, м-мм… вся эта демонстрация силы была сотворена каким-то неподвластным нам разумом?

— Именно так, дорогой мой! Именно так! Нам дали понять, что могут снести с лица земли не только Базу-211, не только Новую Швабию с ее атомным реактором, но половину Антарктиды, если брать за масштабы. Половина ледяного континента может унестись со своими снежными пластами и вечной мерзлотой куда-то к черту на рога! Вероятно, этот неизвестный человечеству конгломерат обладает способностью изменять климат, раз они создали вокруг себя едва ли не тропический пояс. Не напоминает вам это слухи о пресловутой Атлантиде? Многие ученые, да и историки древности, размещали Атлантиду как раз здесь, во льдах шестого континента. И если этот неведомый нам конгломерат умеет управлять гравитацией — представьте себе, чем этот РАЗУМ может обладать в глобальных масштабах?

Позднее Скорцени вспомнит эту беседу с достойным доктором, личным врачом фюрера. Это будет позднее, при совершенно других обстоятельствах.

А пока, в этот час и эту минуту, 29 января 1945 года, распрощавшись с ученым, тайный агент поспешил к коммутатору. Ему предстояло закодировать текст с указанием координат тайного клада, который он обязался послать по секретной связи своему шефу.

…Этот шифрованный код Гиммлер ждал, находясь со вчерашнего дня в Латинской Америке.

Глава 21

1945 год. 27 января.

Курс — на Москву.

Закрутилось! Понеслось! Время начало отсчет не на дни, а на часы. До соприкосновения двух модуляций оставалось менее суток.

Вчерашний праздничный ужин по случаю нашего возвращения в родные пенаты закончился связью Власика по стационарному приемнику:

— Отправляй их ко мне, Илья Федорович. В Кремль. Там они вам уже не нужны. Без них обходились? Разработки Александра уже давно внедрены в войска. Его консультации теперь без надобности. К тому же, Берлин уже сдан, и на днях вы займете Рейхстаг. Сегодня какое число? Двадцать шестое? Верховная Ставка полагает, что к тридцатому января Берлин полностью капитулирует. Считай, Германия проиграла войну.

— Я тоже согласен их отправить, Николай Сидорович. Борис с Сашей заслужили полноценный отдых.

— И орден, — жалобно пискнул в углу стола Борька.

— Будет тебе орден! — рассмеялся динамик голосом Власика. — И орден, и санаторий, и курорт с массажным салоном. Вчера как раз Вася Сталин передавал тебе привет. Не забыли — у него в марте день рождения? Приглашает на стадион.

За столом царило веселье. Никто не ушел спать до утра. На 30-е января было намечено взятие Рейхстага.

Проснувшись утром под первые грохоты модернизированных мною «катюш», я тотчас сверился с часами. 28 января наступило. Сегодня мне предстоял выбор: остаться здесь, поджидая контакт, который, к слову, я ни черта не знал, каким именно образом он произойдет — или лететь с Борькой в Москву? Всю ночь мы шептались с ним на смежных кроватях, боясь разбудить спящего рядом Павла Даниловича. Гранин, впрочем, храпел без задних ног, отведав в немалых количествах местного трофейного шнапса. В соседней комнате спал Илья Федорович; остальные сотрудники КБ разошлись по своим помещениям.

Борька, шепча тихо на ухо, горячился:

— Ну, ты даешь, веселый интересный! Конечно, в Москву, едрит тебя в жопу! Там мне орден дадут!

— А контакт с вектором неизвестного нам человека? Забыл, что мне внутренним голосом передал самописец барокамеры?

— Незнакомец твой подождет. А мой орден — нет.

— Дался тебе твой орден! — зашипел я ему в ухо. Гранин всхрапнул, перевернулся на бок. — Я два года уже в твоем времени, черт возьми! И два года барокамера ищет мою модуляцию по разным эпохам. И вот, наконец, обнаружив мой вектор в сорок пятом году под Берлином, она снова может меня потерять? Так выходит, по-твоему? Мы ведь не знаем с тобой, кто нас ищет! Что за пассажир в барокамере!

— Да кто бы ни был, мать его в задницу! Мне орден дороже.

— Ну, и черт с тобой! Лети в Москву сам, без меня. А я остаюсь. Сегодня должна перевернуться моя судьба, понимаешь? Я два года не видел дочку с женой. Бес с ней, с работой, с друзьями. Но дочурка, супруга! — вместо шепота вырвался всхлип. На глаза навернулись слезы. Борька приуныл. Долго думал — очевидно, так и заснули.

Разбудил гул канонады вместе с радостным голосом Ильи Федоровича:

— За Родину! За Сталина! Вперед — на Рейхстаг!

Борька первым ринулся к автомату спросонья. В дверях стоял уже выбритый дочиста майор Гранин, давясь от смеха:

— Орден отрабатываешь, боец?

Борька полез к нему с кулаками. Осадил перепалку Илья Федорович:

— Пока наши части окружают Имперскую канцелярию, вам на передовой делать нечего. Слыхали вчера приказ Николая Сидоровича? Собирайтесь в Москву. Самолет должен вылететь к обеду — покинуть Берлин. Курс на Варшаву, потом Минск — Смоленск — и…

— И столица! — заорал ликующий Борька.

Я выпрыгнул пружинисто с постели, да так и остался стоять. Гранин с удивлением взглянул в мою печальную физиономию.

— Ты чего, Саня? Не рад, что к сыну Сталина в гости заявишься? Там же театры вас ждут, бани, кино.

— И орден! — встрял Борька.

Пока Илья Федорович распоряжался насчет прощального завтрака, я быстро вкратце поведал Гранину о внутреннем голосе самописца.

— Понимаешь, Павел Данилович? — закончил я скороговоркой. — Меня ищет чей-то вектор. Ищет два года. Барокамера отыскала мою модуляцию. Гонялась за мной по всем фронтам, начиная с Курской дуги, и вот, наконец, обнаружила. Один бог знает, по каким эпохам ее носило с этим загадочным пассажиром. И что? Теперь, когда она меня обнаружила, мне снова скрыться от ее автоматики? Лететь в Москву в гости к Василию Сталину? А если она меня вновь потеряет?

Эти фразы я выпалил ему, глотая слова. Лихорадочно. Быстро. Пока не услышал руководитель проекта. За окном громыхала артиллерия. Части союзников и русские колонны пошли на штурм Рейхстага. Я, разумеется, знал из своей реальной истории, каким образом произойдет водружение красного флага в мае сорок пятого года. Мог бы даже назвать Илье Федоровичу имена Егорова с Кантарией. Но как это произойдет в этом измерении, как это случится в январе — мне было неведомо. Пусть уж этот альтернативный виток эволюции идет своим ходом, без моего участия. Каков он будет, этот виток инородного пространства? А черт его знает. Главное сейчас для меня — предстоящий контакт с незнакомцем. Кто он? Откуда? Где его носило в порталах иных измерений? Куда швыряла его барокамера, когда он был ее пассажиром? Из моего ли он времени? Или червоточина поменяла нас местами еще там — на Курской дуге, два года назад?

— До сих пор не знаешь, кто есть тот пассажир, что тебя ищет? А чего ты не скажешь Илье Федоровичу? — прервал мои мысли Павел Данилович. — Уж кто-кто, а он поможет тебе сделать выбор: лететь в Москву, или остаться здесь, ждать контакт с незнакомцем.

— Хм-м… — усмехнулся я, бросая взгляд на моего ангела-хранителя в лице члена Военного Совета фронта. — То-то и оно, Данилович. Как раз Илья Федорович, и в первую очередь Власик — они оба заинтересованы, чтобы я остался в вашем измерении. Понимаешь? Речь ведь идет о будущем нашей страны. Война закончится со дня на день, и я им понадоблюсь… — я замялся. — Ну, скажем, как консультант. На карту поставлена безопасность страны после войны. Впереди еще Хиросима с Нагасаки. Я тебе рассказывал раньше. Там американцы сбросят первые в мире атомные бомбы. Впереди раздел сфер влияний на территории побежденной Германии. Затем «Холодная война», прорыв в космос, освоение Луны. Во всех этих событиях должен присутствовать я. Понимаешь? Они меня попросту не захотят отпускать. Я нужен им и стране, чтобы утереть нос американцам. Засунуть за пояс англичан и японцев. Кто отпустит меня?

— Но у тебя же в твоем измерении жена с дочкой!

— Подумаешь? — пожал я обреченно плечами. — Им-то что до этого? На карту, повторяю, поставлена безопасность всего государства. И только я один, инженер из будущего, могу повлиять на весь ход истории. Какими бы гуманными не были Илья Федорович с Власиком — хоть в сотни раз гуманнее — просто найдут мне здесь, в вашем времени другую жену.

— Ну-у, ты уж как-то совсем их в зверей записал.

— А что мне мешает жениться у вас здесь повторно, с их точки зрения?

Майор слегка призадумался. Мои веские доводы стали сбивать его с толку. Илья Федорович, наскоро перекусив, уже вызвал машину. Берлин содрогался от мощного гула канонады. За окнами все грохотало, дрожало, ухало взрывами. Громогласное «Ура-а» катилось по городу. Залпы артиллерийских расчетов оглашали небо, в котором уже не было ни одного немецкого самолета. Два последних дирижабля воздушной защиты столицы были сбиты нашими истребителями. Илья Федорович быстро подошел попрощаться. Обнял Борьку. Меня.

— Хочу успеть, как будут брать Рейхстаг, — пожал руки. — А вы перекусите, и сразу на аэродром. Вещи собраны, машина доставит вас к самолету. Пролетите половину Европы, а завтра к вечеру уже приземлитесь в Москве. Там встретит Николай Сидорович. После сдачи Берлина Жукову, я тоже прилечу к вам. Там и отдохнем в санатории.

Борька разрывался между двух огней: лететь в Москву для получения вожделенного ордена, или рвануть к стенам Рейхстага. С умилением осклабился просящей улыбкой:

— Можно мне с вами, вашбродие? Зуб даю, пару фрицев покалечу, в натуре!

— Перебьешься, — отшутился Илья Федорович. — Хочешь еще одну рану на задницу? Чтобы второй орден затем получить?

И, хлопнув напоследок меня по плечу, поспешил к машине:

— Увидимся у Васи Сталина!

Машина рванула вперед, смешавшись с другими колоннами техники.

Мы остались втроем. Остальные инженеры, техники и конструкторы были уже на передовой. Там сейчас происходили последние события Великой Отечественной войны. Их присутствие там, как никогда, было просто необходимо. Королёв, Яковлев, Лавочкин, Ильюшин — все были у стен Рейхстага. Хозяйка дома, пожилая немка, собирала со стола, когда мы, наскоро перекусив, стали прощаться.

— Я останусь рядом, лишенец, — решительно заявил мой младший товарищ. — Жди свою модуляцию. Черт с тобой. Орден могу получить и позднее.

Гранин похлопал отважного бойца по плечу. Голос самописца внутри моей черепной коробки молчал. Я отчаянно посылал мысли в мозг: «Ответь! Ответь, незнакомец! Кто ты? Откуда? Где тебя ждать, в какой точке?»

Цифровой алгоритм безнадежно молчал. Делать было нечего. Ослушаться приказа Власика я не посмел. За окном уже два раза раздавались гудки машины. Шофер торопил, вероятно, желая как можно скорее доставить нас к аэродрому. Потом он развернет ленд-лизовский джип и помчится к стенам Рейхстага.

— Ладно! — наконец, я решился. — Двигаем на взлетную полосу.

— Ур-ра-а!!! — заорал радостно Борька.

— А как же контакт? — усомнился Павел Данилович.

— Черт с ним, с контактом, — огорченно махнул я рукой. — Искала два года, поищет еще. — Я имел в виду барокамеру. — Раз сканер нащупал мой вектор, теперь автоматика саркофага меня не отпустит.

— Пожалуй, ты прав, — спустя секунду раздумий, согласился майор. — Я не физик, ты знаешь. Но тут и ежу понятно: если в твоей черепушке раздавался механический голос какого-то там твоего самописца, то ты уже в зоне их досягаемости.

— Кого их? — непонятливо спросил Борька, пакуя рюкзак. Третий гудок нетерпеливого шофера заставлял нас спешить. — Кого их, академик ходячий?

— Их — это незнакомого нам пассажира, с кем Саня должен вступить в контакт, и…

— И?

— И, собственно, самой барокамеры. Хотя, если признаться, ни ты, ни я, ее никогда и в глаза не видали. Какая она хоть собой? А, Саня?

— Барокамера?

— Да.

— Я же описывал вам.

— Ты упоминал саму суть перемещений и выбросок. А агрегат, способный швырять в другие эпохи, ты не описывал.

— Ну, как вам объяснить, — наскоро завязывая узел вещмешка, попытался обрисовать я барокамеру, источник всех моих приключений. — Такая себе герметичная капсула, снабженная сканерами, циркуляцией воздуха, прочими приборами. Имеет возможность перебросок во времени. Обладает мощным импульсом гравитации. Анабиозная жидкость. Экраны, дисплеи, саркофаг…

— А в харю не хочешь? — набросился на майора младший боец. — Какого хрена нам нужна твоя физика? Саня, не слушай его! Погнали на взлетную полосу.

Окинув последним взглядом здание Штаба фронта, мы уселись в машину. Взревев американским мотором, «Виллис» помчался по разрушенным кварталам в противоположный от Рейхстага район. Кругом рдели красные и белые флаги. Со стороны Имперской канцелярии раздавался грохот всеобщего гула артиллерий союзников. К центру Берлина мимо нас спешным шагом, обгоняя друг друга, двигались колонны наступавшей пехоты. Воздух был плотно пропитан громогласными криками:

— Ур-ра-а!

— На Рейхстаг!

— Берлин, братцы, наш!

Шли танки. Застревали в разрушенных улицах грузовики с санитарными обозами. Чадили походные кухни. Репродукторы перестали передавать воззвания уже мертвого Геббельса. Последние горстки фанатичных эсэсовцев сдавались без боя. Местные жители бросались к нашей машине, едва не осыпая ее поцелуями. Борька орал, высунувшись в окно миловидной немке:

— О, моя фройляйн! Не желаешь ли поваляться в постельке?

Та лишь кивала, ничего не понимая по-русски. Обернулся ко мне с восторгом:

— Слышь, лишенец? Может, возьмем ее в самолет, а? Я ей там чачу зафигачу! — и ржал во весь голос.

Минуя разруху кварталов, удаляясь от всеобщего гула и суматохи, машина сделала последний рывок. Развернулась. Застыла. Дверцы раскрылись. Мы ступили на взлетную полосу.

— Прибыли! — попрощался с нами водитель. — Вон, ваш самолет.

И, газанув, помчался в сторону центра. Там рейхсканцелярия. Там Рейхстаг. Он хотел там присутствовать. Как, впрочем, и Борька.

…Потом мы взлетели.

* * *

Оглядываясь мысленно назад, сейчас, пролетая над Европой, я вспоминал, как под днищем фюзеляжа под нами раскинулся побежденный Берлин. С высоты птичьего полета он представлял собой сплошную разруху. Такие картины я видел еще в своем времени в сетях интернета. Смотрел старую хронику. Со школьной скамьи мне была известна почти каждая мелочь мая-месяца сорок пятого года. Но сейчас-то был январь! И колесо фортуны изменило ход всей истории. Виток альтернативной эволюции Земли шел своим собственным ходом. Поэтому я не меньше Борьки и Гранина с любопытством взирал с высоты на поверженный город.

Когда подлетали к Варшаве, у меня в голове прозвенел тревожный звоночек. По отсчету самописца, когда он внутренним голосом указал время контакта, до соприкосновения двух модуляций оставалось восемь часов. Следовательно, контакт должен состояться за десять минут до полуночи. Сегодня. 28 января.

Заправившись, самолет взял курс на Минск. Можно немного поспать. После Минска — Москва.

Борька с майором резались в карты. Где он их раздобыл — одному богу известно. Все сокрушался, что не прихватил с собой ту миловидную фройляйн. Зато мысли о будущем ордене приводили его в полный восторг.

По подсчетам Гранина, контакт двух векторов — моего и незнакомца — должен произойти, когда наш самолет как раз приземлится на запасной полосе военного аэродрома Москвы.

23:50

Эти цифры на стрелках часов теперь засели в моей памяти до самой точки прибытия.

…Миновали границу. Потом была кратковременная посадка в Минске. Взяли на борт двух пассажиров, военных. Один в чине полковника, второй — капитан ВВС. Оба смотрели на нас, как на диковинку. Как только взлетели, первым спросил капитан:

— Судя по курсу самолета, вы из Берлина?

— Так точно! — отчитался Павел Данилович, хоть и был в гражданской одежде. Сменив военный мундир на нее, он чувствовал себя неудобно.

— Как голый павлин в зоопарке, — прокомментировал Борька, впервые увидев старшего друга не в форме, когда еще не взлетели в Берлине. — Кому теперь честь отдавать, гражданин?

Спустя девять часов полета, стал постепенно привыкать. Поэтому удивленно вперился взглядом в майора, когда тот отчитался по-военному. Потом смекнул, что мы летим здесь инкогнито.

— Берлин уже наш? — поинтересовался полковник.

— Мы вылетали, когда наши части шли на приступ рейхсканцелярии.

— Верно. Судя по сводкам, вечером немцы сдадут и Рейхстаг, — поделился новостями полковник.

Дальше я не слышал. Какая-то странная слабость обволокла организм. Тело постепенно обмякло. Голоса разговаривающих соседей по креслам все дальше и дальше удалялись, как бы в тумане. Перед глазами поплыли круги. Разум стал проваливаться в блаженную нирвану. Похожее чувство я испытал лишь однажды — когда в первый раз услышал цифровой алгоритм. И тут — БАЦ! — нахлынул поток тошноты. Салон самолета провалился куда-то в черную пропасть. Онемели конечности. К горлу подступил комок величиной с футбольный мяч. Затруднилось дыхание. Казалось, по спине промчались миллионы мурашек. Не в силах открыть рот, я выдавил из себя только мычание. Кресла с Борькой и капитаном ВВС расплывались прямо на глазах. Весь салон самолета приобрел форму «расплавленной капли ртути». Взял мысленно это обозначение в кавычки, поскольку совершенно не имел представления, может ли капля ртути быть «расплавленной»? Но в этот миг мне показалось именно такое сравнение. А как еще обрисовать то, что расплывалось у меня в моем разуме? Как и в прошлый раз — сразу запахло озоном. Сейчас рванет извержением рвоты, — пронеслось в мозгу. Пронеслось и… куда-то обрушилось. Последнее, что услышал — голос Борьки:

— Черт! Данилыч, глянь, нашему лишенцу снова плохо!

Склонившиеся озабоченные лица. Два милых и до боли знакомых силуэта. Потом…

Потом пустота. Нирвана. Колодец тоннеля. Дыра.

И сквозящий в сознании автоматический отсчет:

До контакта двух модуляций пять часов тринадцать минут девять секунд…

Восемь секунд…

Семь секунд…

Шесть…

Хлопок! Все! Я уплыл в бесконечность.

Самолет ушел фюзеляжем в воздушную яму. Там и сгинул куда-то с наземных радаров…

Глава 22

1945 год. Последние дни января.

База-211.

— Именно так, дорогой мой! Именно так! — закончил беседу доктор Морелль. — Нам дали понять, что могут снести с лица земли не только Базу-211, не только Новую Швабию с ее атомным реактором, но и половину Антарктиды, если брать за масштабы. Половина ледяного континента может унестись со своими снежными пластами и вечной мерзлотой куда-то к черту на рога! Вероятно, этот неизвестный человечеству конгломерат обладает способностью изменять климат, раз они создали вокруг себя едва ли не тропический пояс. Не напоминает вам это слухи о пресловутой Атлантиде? Многие ученые, да и историки древности, размещали Атлантиду как раз здесь, во льдах шестого континента. И если этот неведомый нам конгломерат умеет управлять гравитацией — представьте себе, чем этот РАЗУМ может обладать в глобальных масштабах? Вы не ученый, но наверняка слышали из уст наших физиков, что скорость света — это конечный результат всех физических законов природы. Выше нее нет ничего. Это предел. Константа. Только свет может распространяться с такой невероятной скоростью. Свет и… — он сделал эффектную паузу, — и… гравитация, друг мой. — Поднял палец вверх. — М-да… гравитация. — Подмигнул. — Все еще не представили? Давайте, перефразирую иначе. Представьте себе на секунду, если какая-нибудь неизвестная нам на Земле цивилизация, которая развивается с нами на планете параллельно человечеству, обладает скоростью света и законами гравитации? Представили? А теперь спросите себя — что она, эта цивилизация, может сотворить с нами, здесь, во льдах Антарктиды? — сделал он ударение на слове «может».

Позднее Скорцени вспомнит эту беседу с достойным доктором, личным врачом фюрера. А пока, в этот час и минуту, 28 января 1945 года, распрощавшись с ученым, тайный агент поспешил к коммутатору. Ему предстояло закодировать текст с указанием координат тайного клада, который он обязался послать по секретной связи своему шефу.

Переночевав в отведенной ему комнате напротив бункера связи, позавтракав, он составил код донесения. Этот шифрованный код Гиммлер ждал, находясь со вчерашнего дня в Латинской Америке. Текст шифровки гласил:

Мой рейхсфюрер! Все закопано в условленном месте, как вы и планировали. О тайной операции, кроме нас с вами, знает экипаж лодки, капитан Шмидт и Лени Рифеншталь. Простите, но я был вынужден поставить фрау Рифеншталь в известность, так как не получал от вас насчет нее никаких указаний. По поводу экипажа можно не беспокоиться: матросы и мичманы полагают, что мы закопали на острове архив документов Третьего рейха. Истинную цель знают только Шмидт и фрау Рифеншталь. Капитан не вызывает сомнений: он получил свою долю и будет молчать. Что касается дамы, прошу ваших указаний. Координаты и план острова находятся у вас. Копия у меня. Больше о месте сохранения никто и нигде не знает. Жду ответ. Хайль Гитлер!

Оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени.

Отправив код радиограммы самолично, не привлекая операторов связи, тайный агент поспешил к барону фон Риттену. Предстояло узнать, что на самом деле произошло с Ханной Райч, водителем фюрера Эрихом Кемпкой и полковником Штраусом. Спустившись на эскалаторе в ответвленный подземный коридор жилого комплекса, миновав бараки со штатом обслуги, он вошел в кабинет коменданта Базы-211.

Странно…

Отчего такая суматоха? Почему все бегают туда и сюда с лихорадочным блеском в глазах?

— Ах, это вы, мой дорогой Отто! — приветствовал комендант, выглядевший таким же растерянным, как и все его подчиненные. — Прошу вас! — указал на кресло. Налил коньяк. Судорожно глотнул сам, протянув дрожащей рукой бокал собеседнику.

— Да что случилось, черти б всех взяли? — уставился на бегающих операторов диверсант.

— Вы еще не знаете?

— Не знаю что?

— Как же? Утром сдали Берлин! — всхлипнул почти по-детски фон Риттен.

Скорцени на миг опешил, но тотчас взял себя в руки.

— А чего вы ожидали, Людвиг? Кто сомневался в эти последние дни, что наша столица не перейдет к русским? А не знал я потому, что еще не освоился у вас здесь со связью.

— Но, мне доложили, что вы только что из «Операторской».

— Необходимо было послать шифровку своему патрону.

— И не знали о сдаче Берлина?

— Услышал от вас. Кто подписал капитуляцию?

— Адмирал Дениц.

— Хм-м… Фюрер знает?

— Я как раз ожидал вас, чтобы пойти к нему с этой, м-мм… новостью.

Скорцени лукаво взглянул.

— Одному несподручно? Боитесь гнева бывшего главы нации?

— Вот именно, что главы, а не бывшего. Кто его знает, чем еще обернется сдача Берлина.

В коридорах слышались возгласы, крики, иногда и потайные смешки. По внутренним динамикам зачитали обращение покойного Геббельса, руководившего последней защитой города. Весть о капитуляции мгновенно разлетелась по всем закоулкам Новой Швабии — от центральной Базы-211 до самого дальнего форпоста в снегах Земли Королевы Мод. Фон Риттен бессильно опустил руки:

— Ну, вот. Теперь и мы опоздали. Кто-нибудь из адъютантов уже докладывает фюреру: может, Путткамер, а может, и личный охранник, обергруппенфюрер Йозеф Зепп Дитрих.

— Ева с ним, в мастерской?

— Женский клуб весь сейчас там.

— Женский клуб? — поднял брови Скорцени.

— Так я называю наших милых дам. Моя супруга, вдова полковника Штрауса, Лени Рифеншталь, сама Ева. Была бы жива Ханна Райч — примкнула бы к этому клубу, — попытался пошутить он. Попытался. Не вышло.

Скорцени, если быть точным, совершенно не удивился сдаче Берлина. К этому все шло с момента, когда он еще только покидал Штутгарт с двумя русскими пленными. Уже тогда поговаривали, что оплот Третьего рейха со дня на день перейдет в руки русских. Дело было лишь во времени. И вот, день капитуляции наступил. Тайный агент бросил взгляд на календарь, висевший в приемной кабинета:

29 января 1945 года.

Странным была не сдача Берлина. К ней были готовы все жители. Белые полотнища простыней и куски оборванных белых тряпок, свисавших с балконов с разбитыми окнами, были тому подтверждением. Удивляло другое. Как мог адмирал Дениц подписать капитуляцию, если он все последние дни занимался оснащением каравана в Суэце? Каким таким самолетом он успел возвратиться в Берлин, и самое главное — как мог перелететь через кордоны союзников? Значит, что? Значит, вся эта процедура была предопределена заранее? Как только стоило Геббельсу покончить с жизнью, а Борману и Гиммлеру тайно покинуть бункер рейхсканцелярии, Дениц был уже готов подписать акт сдачи Берлина? Теперь, выходит, что с сегодняшнего дня, начиная с 29 января 1945 года, адмирал Карл Дениц будет являться временным канцлером всей побежденной Германии? А где, тогда, Геринг? Он-то куда исчез, черт возьми? Ведь именно он должен был подписать сдачу Берлина. Не Дёниц, а именно Геринг был вторым, кто мог остаться во главе всей германской нации. Неужели, тоже бежал?

Мысли вихрем пронеслись в голове диверсанта. Фон Риттен был ошеломлен известием, но как истинный патриот нации, старался не показывать вида. Уже все репродукторы внутренней связи оповестили столь печальную новость. Хотя, как сказать. Проходя коридорами бункеров, направляясь к эскалатору, чтобы как можно скорее попасть в мастерскую герр Кролля, Скорцени с комендантом слышали разные мнения. Кто-то был в огорчении. Кто-то, напротив, таил усмешки. Но паники, на удивление, не было. Кругом продолжали работать, словно ничего не случилось. Где Европа, где война, где Берлин, а где Антарктида? По-прежнему под землей гудели агрегаты бурений. По-прежнему соблюдался распорядок дня. Операторы, техники, инженеры, штат обслуги, продолжали работать. Охрана следила за узниками концлагерей, как те извлекали тонны льда из пластов вечной мерзлоты. Гул экскаваторов, бульдозеров, снегоходов и прочей строительной техники, оглашал всю ледяную поверхность Новой Швабии. Продолжали работать подземные верфи с ангарами, теплицы и вольеры с животными. Столовые и пункты раздачи пищи пропускали сквозь себя потоки рабочих бригад, сменявших друг друга. Одним словом, работа кипела во всех ее направлениях.

— Что скажем фюреру? — миновав правое крыло подземного комплекса сострадательно вымолвил комендант.

— Все еще боитесь?

— А вы? Нет?

— Полагаю, нашему фюреру уже безразличен тот город, что он недавно покинул. Недаром он передал его Геббельсу. Сейчас герр Кролль увлечен куда более интересным для него проектом. Вы же сами заметили, с каким рвением он намерен перестроить подземную Базу, а потом взяться за перевоплощение всей Новой Швабии, там, на поверхности, — агент махнул рукой вверх, к потолкам. — И уж точно его сейчас не заботит полный крах нашей партии.

— А осталась ли она, наша партия, как вы выразились?

— Полагаю, что нет, милый Людвиг. Считайте нас с вами здесь — последним оплотом национал-социализма. Я в шутку, конечно. Нет теперь ни нацизма, ни рейха. Не Геринг, так Дёниц все отдаст англичанам, американцам и русским. Сказать по чести, нам с этого дня делать в Германии нечего. Я остаюсь здесь. В Антарктиде. Новая Швабия способна уже прокормить саму себя. У вас, а теперь и у нас в оранжереях растут пшеница и овощи. Птицефермы забиты до отказа живым приплодом птенцов. Инкубаторы, морозильники, хлебопекарни, даже пивоваренный цех — чем не новый оплот нации? К тому же, анабиозные саркофаги с генетическим фондом. Верфи с подводными лодками. Ангары с летающими дисками. Обсерватория, больницы, а вскоре и детские сады со школами. Офицерская академия. Все это в совокупности и станет новым расцветом Четвертого рейха. — Скорцени даже расхохотался. — Простите меня, дорогой барон. Я уже вещаю с трибуны, как наш беззаветный фюрер.

Миновав тоннели и технические цеха подземелий, они вошли в правое крыло жилого комплекса. Пройдя коридорами мимо столовой, кинозала, душевых, спортивных площадок и пищевых блоков со складами продуктов, подошли к отдельно огороженной территории. Здесь их любезно встретил адъютант фон Белов. Проводил. Вторым оцеплением стоял взвод автоматчиков. К ним вышел Йозеф Зепп Дитрих.

— О! Наш легендарный диверсант номер один прибыл! — заключил в объятия старого друга. — Я полагаю, уже слышали новость о сдаче Берлина?

— По всем репродукторам передали, — пожаловался комендант. — Без моих указаний, заметьте! Уж не попахивает ли это глобальным заговором? Бунтом?

— Полноте, милый барон! Просто такую информацию невозможно было скрыть от ушей обывателей всей Новой Швабии. Считайте, у нас тут целое полноправное государство. В миниатюре, если хотите. И не за всеми же деталями уследить его коменданту. Верно?

Беседуя, они прошли двумя коридорами. Лени Рифеншталь поселил в смежной комнате с Евой Браун. Сейчас они все были здесь — в мастерской. Супруга барона, вдова полковника Штрауса, знаменитая актриса и сама Ева Кролль. Не хватало Ханны Райч по понятным причинам. Их тела с водителем, профессором и заместителем коменданта так и не были найдены. Точнее, их не искали. После предупреждения и демонстрации мощнейшего всплеска модуляции, ни одна спасательная команда не отважилась выйти в снега Антарктиды, в направление оазиса Ширмахера. Вход и доступ туда был отныне строго заказан.

— О! Мой милый попутчик! — поднялась из кресла навстречу Скорцени фрау Рифеншталь.

Комендант тем временем подошел к супруге. Шепнул:

— Как наш герр Кролль?

— Закрылся. Никого не пускает, не вызывает к себе. Узнал о сдаче Берлина. Вот, собрались, ждем, когда выйдет или позовет кого-нибудь.

После приветствий с соседкой по каюте, Скорцени обвел взглядом салон. Царила та атмосфера, когда осознаешь: Все! Конец! Германии, такой, в какой все они жили, теперь нет. Канула в вечность под сапогами союзников. Но, как ни странно, настроения подавленности не ощущалось. Не было траура, безысходности, огорчения. Шок — да. Смятение — нет. Напротив, казалось, в воздухе сквозил подъем оживления, чего-то нового и еще неизведанного. Рядом, за снежными Хребтами Безумия, как их окрестила Ханна Райч в честь недавно вышедшей книги еще малоизвестного писателя Говарда Лавкрафта, размещалась инородная цивилизация. Что может быть чудесней? И одновременно страшнее?

Лени уже имела представление о погибшей экспедиции. Ева Кролль, лучшая подруга, с соболезнованием поведала, как отважная летчица ушла с группой профессора в снега, не вернувшись назад. Обе смахнули слезу. Ханна входила в их круг близких друзей.

Скорцени с бароном сразу пригласили к столу. Присутствовали: инженер-конструктор Шаубергер, доктор Морелль, контр-адмирал Карл Йеско фон Путткамер — личный адъютант фюрера. Позднее присоединился генерал пехоты Рудольф Шмундт — второй личный адъютант Гитлера. Любопытная личность. В реальных шагах истории он в 1938 году был назначен главным адъютантом и до конца жизни находился в его ближайшем окружении. В результате взрыва бомбы во время Растенбургского совещания в ставке Гитлера Шмундт получил тяжелые ранения, от которых скончался через два с половиной месяца. Был посмертно награждён Германским орденом. Но все это происходило в реальной истории эволюции Земли как планеты. В настоящем же витке альтернативного измерения генерал Шмундт был сейчас жив и здоров, находясь в Антарктиде со своим фюрером нации. Отто Скорцени знал генерала еще до заговора, но, разумеется, понятия не имел, что в анналах истории планеты Шмундт уже должен был быть мертв еще год назад.

Хозяин мастерской не выходил. Гости пили коньяк, чай, закусывали свежими овощами из подземных теплиц Базы-211. Судачили о потери Берлина. Всех занимал только один вопрос.

— Почему Карл Дениц? Почему не Геринг подписал с русским маршалом Жуковым акт капитуляции? — задал его за столом контр-адмирал Путткамер. Дениц до сей поры является моим начальником по долгу службы, хоть я и состою адъютантом при фюрере. Политика не в его компетенции. Все эти закулисные игры насчет полного краха Германии и разделения сфер влияний союзников должен был взять на себя второй человек нации — Геринг. А он как сквозь землю провалился. Кто-нибудь знает, господа, где сейчас наци номер два? — обвел он взглядом соседей по столу.

— Я вообще удивляюсь, что Дениц оказался тут как тут, под рукой, когда союзники взяли Рейхстаг вчера вечером, — удивился доктор Морелль. — Будто был готов заранее.

Скорцени молчал. Дениц и правда, должен был находиться в Египте, отправив последний караван субмарин сюда, в Антарктиду. Тайный агент уже задавался этим вопросом.

— Если русские и американцы с англичанами предпочли адмирала Деница, то так для Германии даже лучше, — вставила свое женское слово супруга барона фон Риттена. — Геринг бы вымаливал за каждый кусок Германии снисхождение для себя. А Карла Деница я знаю через своего мужа. Вполне порядочный патриот. Просто так Германию не отдаст на растерзание.

— Все это политика, — отмахнулся конструктор Шаубергер. — Там сейчас решают без немецкого народа. А вот что прикажете делать нам, здесь? В Новой Швабии?

За столом повисла тишина. Все молчали, обдумывая возможные последствия краха нацизма. Слово взял Людвиг фон Риттен на правах коменданта Базы-211.

— Как сказал мне наш общий друг Отто Скорцени, у нас здесь, во льдах, есть все необходимое, чтобы жить и развивать новые поколения будущего Четвертого рейха. Не мне вам перечислять верфи и ангары, цеха и теплицы, лаборатории и подземные склады с продуктами — вы и без меня прекрасно осведомлены об этом. Скажу лишь одно. В этом узком нашем кругу, куда не вхож никто из ныне обитающих в Новой Швабии, с нами продолжает оставаться великий фюрер. Кроме присутствующих здесь соратников, ни одна живая душа не знает, что фрау Браун и фюрер находятся здесь в качестве супружеской четы Кролль. Даже наш милый ученый Виктор Шаубергер узнал об этом только недавно под строжайшим секретом. Теперь он в нашей команде, — кивнул он на ученого. — И пусть сейчас фюрер замкнулся в себе — это как раз и говорит, что он вынашивает новые планы. А то, что Геббельс покончил с собой и Гиммлер, Борман, Геринг разбежались по всему свету, нам даже на руку. Простите, Отто, что упомянул вашего шефа, — поклонился барон диверсанту.

Скорцени кивнул. Он и сам был невысокой оценки верхушке рейха. Правильно сказано — разбежались как крысы. Шеф в Аргентину, Борман куда-то в Африку, а Геринг… Черт! Где же делся рейхсмаршал Великогерманского рейха?

Скорцени задумался. Пока пили чай в ожидании Гитлера, он еще раз вспомнил, какое сегодня число. Отчего-то на ум пришли два русских пленных, которых он вез в столицу из Штутгарта. Один телохранитель, а вот второй…

Что-то должно было произойти в конце января. Хм-м…

Нет, не взятие города. Нет, не приход каравана в Антарктиду. И не крах всей Германии — это было предречено еще за год до событий. А вот что в конце января сорок пятого? Что? Ведь это «что-то» каким-то образом связано с тем тайным русским конструктором. Александром. Его прятали по всем советским фронтам не только от немцев, но и от разведки союзников.

Скорцени еще раз глянул на дату: 29 января.

…По понятным причинам, оберштурмбанфюрер, конечно, не мог знать, что случилось прошлым днем, 28 января, в 23 часа 50 минут по берлинскому времени.

Глава 23

1945 год. 28 января.

Соприкосновение двух модуляций.

Пустота. Нирвана. Колодец тоннеля. Дыра.

И сквозящий в сознании автоматический отсчет:

До контакта двух модуляций пять часов тринадцать минут девять секунд…

Восемь секунд…

Семь секунд…

Шесть…

Хлопок! Самолет ушел фюзеляжем в воздушную яму.

— Нас потеряли с радаров! — крикнул из кабины командир экипажа.

— Что происходит? — слышался возбужденный крик второго пилота. — Башня! Не слышу вас!

Самолет тряхнуло, увлекая в провал воздушного тромба. Столб смерча крутанул фюзеляж, швырнул как скорлупку ореха в поток турбулентности. Корпус едва не треснул, сжимаясь под мощным напором давления.

Три секунды…

Две…

Одна…

И машину понесло в крутящемся штопоре прямо к земле.

— О-о, бляха-муха! Лишенец! — заорал Борька, тормоша меня как тряпичную куклу. По его словам, когда я пришел в себя, голова моя болталась из стороны в сторону, словно был неваляшкой. — Слышишь меня? Саня! Да очнись ты, к чертовой матери!

Открывая глаза, я еще продолжал парить в пустоте. Первым чувством было — самолет развернуло назад.

— Что с приборами? — донеслось из кабины, когда мозг стал генерировать информацию. — Мы потеряли управление, командир!

Гранин бросился к штурману. Я проводил его бестолковым взглядом, только сейчас возвращаясь в реальность.

— Что за хрень? — дергал Борька рукав, приводя меня в чувство. — Слышь, лишенец? Тебя опять садануло?

Подскочил к креслу Павел Данилович. Стал объяснять. Из его бурного потока взволнованных фраз я понял, что самолет изменил курс. Без пилотов. Управление вышло из-под контроля. Машина сама по себе развернулась и, не слушаясь рулей управления, повернула назад.

— Куда? — прохрипел я, тряся головой. Постепенно призрачный мир уступал место царящей вокруг суматохе. Перед глазами плыло, но мозг уже получал информацию. — Как так, машина сама повернула назад?

— А вот так! — вытаращил глаза Борька. — Не знаю, что там с твоей, как там ее… модуляцией, едрит ее в пень! Но нас тянет назад каким-то магнитом!

— Да куда назад-то? — в свою очередь выпучил я глаза.

— В Берлин! — заорал Борька в самое ухо. — Не врубился? Зуб даю, в натуре. Самолет повернул к Берлину! Сам, ё-моё! Сам! Без участия летчиков!

Гранин снова был у кабины. Кто-то что-то кричал. Ревели натужные двигатели. Корпус швыряло из стороны в сторону. За иллюминаторами вспыхивали зигзаги молний. Бушевали магнитные поля. Радист сорвал голос, пытаясь связаться с наземными службами. Башня диспетчеров перестала выходить в эфир. Самолет окутало плотное облако, словно обволокло непроницаемой внешней границей. Теперь машина неслась внутри какого-то кокона.

Дальше шло как в тумане. Турбулентные вихри подхватили фюзеляж, бросили между двумя пространствами, перенеся корпус самолета сразу на сотни и сотни километров вперед. Это было похоже на бешеную пляску двух измерений, вступивших в контакт. Салон на глазах расплывался, превращаясь в вытянутую каплю чего-то бесформенного. Время помчалось вскачь, обгоняя само себя как в ускоренной киносъемке. Пилоты не в состоянии были управлять приборной доской. Как потом мне сказали, машина пронзила пространство за долю секунды. БАЦ! — и мы уже в пределах Берлина. ЩЕЛЧОК! — и мы пролетели назад пол Европы. ХЛОПОК! — и самолет совершает посадку на автопилоте. Где? Ну, конечно, на той же взлетной полосе, с которой взлетали!

Объяснение случившемуся придет позже, когда ученые-аналитики разберут этот феномен по полочкам. Как выяснится спустя несколько дней, машина исчезнет с радаров наземных служб Минска, и затем тут же появится на радарах башни диспетчеров под Берлином. На прокол пространства уйдут секунды, а расстояние между двумя точками будет исчисляться тысячами километров. «Прокол измерений» — так назовут впоследствии этот необъяснимый феномен. А пока, приземлившись, все мы, в том числе экипаж самолета, были полностью сбиты с толку. Шасси коснулись земли сами собой. Впавшие в ступор пилоты лишь беспомощно следили за манипуляциями крылатой машины. Завернув на запасную дорожку, самолет остановился. Двигатели заглохли. Плотный кокон, окутывающий самолет во время посадки, растворился в морозном воздухе. Часы показали, что с момент прошлого взлета не прошло и пяти секунд. Напуганные, ошеломленные, мы провожали взглядом штабную машину, доставившую нас на аэродром больше суток назад. Помнится, высадив нас, водитель спешил в тот момент к стенам Рейхстага.

Как лунатики, один за другим, мы ступили на землю. Я, Гранин, Борька. Остальные остались внутри салона, выяснять причину выхода из строя приборной доски. Как лунатики, как безвольные манекены, мы прошли назад, к башне диспетчеров. Навстречу уже выбегали ничего непонимающие операторы. Далеко, в черте города, по-прежнему грохотало взрывами: наши войска штурмовали Рейхстаг.

— Вот те нате, болт в томате! — просипел Борька, натужно выдавливая из себя скопившийся ужас беспилотной посадки. — Сколько на твоих, Данилыч? — указал рукой на часы.

— А? — майор только начинал приходить в себя. Бросил взгляд на стрелки. Потряс рукой. Поднес к глазам:

— Ты знаешь, а мне показалось, они шли в обратном направлении.

— Не тебе одному, — бросив взгляд на меня, констатировал младший боец. — Когда самолет повернул назад и нас начало всасывать каким-то магнитом, мои часы тоже сдурели. Секундная стрелка вращалась назад.

— А сейчас?

— А сейчас стоят.

— Мои тоже.

К нам уже подбегали. Что случилось дальше — совершенно не помню. Замелькали какие-то лица. Накрыли плечи одеялом. Куда-то повели, взяв под руки. Снова пустота. Провалы в памяти. Нирвана. Ноль в квадрате. Потом мелькнуло какое-то лицо, показавшееся до боли знакомым. Снова Борька, что-то орущий в ухо. Головная боль. Кружение. Тошнота. Свистопляска. Радужные круги внутри черепной коробки. Организм пытался навести порядок в воспаленном разуме, но все чередовалось с такой лихорадочной скоростью, что мысль не успевала улавливать информацию.

Занавес.

А незадолго до этого…

* * *

Игорь, пилот авиации, проснувшись утром 28 января от первых взрывов штурма Рейхстага, сразу почувствовал, что его тянет наружу, во двор, какая-то неумолимая сила. Спавшие рядом солдаты уже покинули руины домов, вливаясь в сплошные потоки наступающих войск. Танки, орудия, пехота, саперы, артиллерийские части — вся масса сразу трех армий была брошена на приступ Имперской канцелярии. Казалось бы, и ему, отставшему от своей части летчику, прежде всего, необходимо туда. Но старшего лейтенанта влекло назад непонятным магнитом. В сознании пульсировал внутренний голос:

Запасной аэродром под Берлином. Время контакта 23 часа 50 минут.

Интересно, — мелькнуло в мозгу. — Как поведет себя барокамера при соприкосновении двух световых маркеров? И как вообще поведут себя два противоположных измерения, вступая в контакт?

Бросил взгляд на часы. Доложил командиру пехоты, что отправляется на запасную взлетную полосу. Мол, там должны находиться его сослуживцы.

Вся плотная масса трех армий двигалась по руинам Берлина в одном направлении. К стенам Рейхстага. Летчик пробирался в противоположную сторону. Два раза его накрывала непонятная нега. Сознание, будто проваливалось. Иногда он терялся, иногда уплывал разумом куда-то в чужие миры. К исходу вечера, под громогласные крики «Ура!», когда войска взяли рейхсканцелярию, Игорю удалось добраться до пригородов. Наведя справки у советских солдат и жителей города, минуя заставы и развалины освобожденных кварталов, он вышел к окраине. Дальше доехал полуторкой.

— Вон, твой аэродром, командир! — крикнул водитель из кабины. — Дальше пешком, уж прости. Меня ждут под Рейхстагом.

Машина скрылась из виду. И тут…

Началось…

Летчика окутал прозрачный туман. Впереди маячили ангары взлетной полосы. За деревьями возвышалась башня диспетчеров. Несколько боевых самолетов со звездами на фюзеляжах ждали команды на вылет. Чья-то неотвратимая сила влекла его вперед и вперед. Уже потемнело, загорелись огни рядом стоящих строений, когда он в небе увидел едва различимую точку. Сердце бешено заколотилось, помутился рассудок. Точка приближалась. Это был самолет. Игоря всеми фибрами души потянуло навстречу. Приземлившись, машина зарулила на запасную дорожку. Из башни выбежали несколько человек. Что-то жестикулировали, что-то кричали в недоумении. Бросились к самолету. Оттуда спустились на землю три человека. Рвануло напором горячей струи. Игоря словно подбросило. Третьего он видел впервые, а тех двоих уже встречал на Курской дуге. Помнится, одного звали Борькой. Все время хвастался раной на заднице. Потом, после ночевки, во время налета «юнкерсов», его ранили второй раз. Игорь с Алексеем провожали его в санитарном обозе. А вот Александр…

— О-ох! — выдохнул летчик. — Вот и привет тебе, Саня…

И, подобно слепому, управляемому кем-то манекену, шагнул навстречу.

Как и предсказывал руководитель Института технических разработок, два световых маркера нашли наконец-то друг друга.

* * *

— Лишенец…

Из пустоты доносились обрывки фраз. Склонилось знакомое где-то когда-то лицо.

— Приходит в себя!

— Ну, ты! Веселый интересный!

Через время:

— Данилыч, глянь — веки уже задрожали. Как думаешь, слышит нас?

И снова знакомое когда-то лицо. Погоны старшего лейтенанта авиации. Голоса, голоса, голоса…

— Так ты тот Игорь? Я помню, как ты давал нам смотреть фотографию с дочкой! — голос Борьки, возникающий и пропадающий эхом. — А Саня ждал твоего появления. Все минуты считал, когда ты объявишься…

Пустота. Нирвана. Черная бездна.

Опять голос Борьки:

— И я стал ждать вместе с ним. Правда, мы — вот, на, зуб даю — ни хрена не знали, кто это будет. Саня перебрал в уме всех возможных кандидатов. Я так понял, вас поменяла местами какая-то хрень, что лишенец называет ее барокамерой?

Обрыв. Пустота. Голос Павла Даниловича:

— Вспоминали и тебя в качестве переселенца в его эпоху. Но как-то на тебе он не остановился. А ты, значит, вон оно как. Вас просто поменяло местами…

— Я был в его двадцать первом веке. Потом барокамера швыряла меня по другим измерениям…

Обрывки фраз заставляли генерировать мой мозг. Иногда урывками слышалось:

— И к Наполеону выбрасывало. И в Ледниковом периоде бывал. И динозавров успел повидать.

Потом в пробелах сознания голос Борьки:

— А как там у них, в двадцать первом веке? Мне поставили памятник? Сколько орденов на груди?

Я открыл глаза. Чистый потолок. Белые стены. Повернул голову. Отчаянно мучила жажда.

— Пить… — вырвался хрип. Тут же закашлялся. — Дайте пить…

Склонилось озабоченное рыжее лицо Борьки. В дрожащую руку сунул стакан с мутной жидкостью. Глаза серые, как зимнее небо, уставились с озорным блеском.

— Пришел в себя, веселый интересный? А мне орден дали. Вот, погляди…

— Да погоди ты! — отпихнул майор Гранин. — Он еще ни черта не соображает, а ты со своим орденом лезешь.

Выпив какую-то настойку, отдающую больничным запахом хлорки, я обвел комнату. В глазах прояснилось. Глянул на себя как бы с высоты птичьего полета. Скосил взгляд на койку. Чисто, опрятно, как в медицинской палате. Будто прочитав мои мысли, Павел Данилович подсказал:

— Ты в лазарете, Саша.

— Давно? Кхххры-ы… — вырвался кашель.

— Три дня.

— О-ох…

— Ага, ё-моё! Три дня без сознания, — потряс руку Борька. — Я уже и орден успел получить…

— Да отстань ты со своим орденом! — врезал по уху Павел Данилович. — Придет в чувство, потом покрасуешься.

Три дня! Точно что, ё-моё! Как так меня угораздило?

— А… голоса эти? — обводил я взглядом палату. — Они были откуда?

— Ты бредил, лишенец. Все время метался в постели. Сходил под себя. Врач ставил тебе, как их там… процедуры.

И заржал. Гранин сунул кулак прямо под нос.

— Я слышал вас и еще кого-то, — мой собственный голос, казалось, доносился из глухого тоннеля.

— Наверное, мой.

Голова сама собой повернулась на звук. Сидящий на табурете старший лейтенант в форме летчика, приветливо махнул рукой:

— Привет, Александр. Я Игорь. Помнишь меня?

Постепенно все выстраивалось в логическую цепочку. Упадок давления, воздушная яма, крен самолета. Круговерть вокруг. Молнии на фюзеляже. Крики пилотов, что самолет повернуло назад. Посадка. Ночь над Берлином. Голоса-голоса-голоса…

— Так вот, кого мне надо было ждать в качестве пассажира барокамеры, — улыбка сама скользнула по лицу. Я протянул руку. — Приятно видеть тебя, Игорь. Помню, конечно! — Слова полились сами собой. Привстав, я облокотился на спинку кровати. Гранин поправил подушку. Борька плеснул в стакан глоток коньяка. — Помню, как ты показывал фотографию у костра. Потом мы уснули. А утром налет. Немцы бомбили колонну. На Курской дуге это было.

— Меня в жопу ранило! — вставил Борька. — Вот! — блеснул новым орденом на гимнастерке, — кто не верит, тому в харю заеду при всем уважении.

Все рассмеялись. Ко мне постепенно возвращалось чувство юмора. Хлебнул коньяка. Теперь слова вылетали сами собой:

— Помню, как проводили этого бойца, — кивнул на Борьку, — к санитарной машине. Еще был жив Алексей.

— Я тоже помню его, — погрустнел лейтенант. — Славный был парень. Геройский. Это же он вместе с Борисом вытащил тебя из воронки?

— Он.

— Потом был замучен в гестапо, — поддержал разговор Павел Данилович. — Власик помог разыскать сведения о зверски замученных двух советских солдат.

Помолчали, воздавая память геройскому другу. Выпили по глотку. Теперь я мог свободнее рассмотреть палату. Окна выходили на зимний парк. Тишина снаружи говорила о том, что пока я был без сознания три долгих дня, Германия полностью капитулировала. Слышалась далекая музыка. Кое-где пели и кричали «Ура!». Жизнь бурлила полным ходом. Палату два раза заглядывала медсестра, но, видя, что у меня посетители, с улыбкой скрывалась за дверью. Говорили долго. Вспоминали разные события. Как меня почти отнесли на руках к машине, когда к самолету приблизился летчик. Сошлись на мнении, что меня посетил приступ побочного эффекта при контакте двух маркеров.

Игорь рассказывал, как вектор саркофага искал меня по различным эпохам планеты. Как червоточина занесла его в Ледниковый период. Как он был в гостях у Екатерины Великой. Как побывал в девственных лесах мезозоя. Все это было мне не в диковинку — я-то знал, на что способны переброски во времени. А вот Гранину с Борькой такое было слышать впервые. Младший боец даже о награде на время забыл. Сидел с открытым ртом, комментируя по ходу рассказа:

— Ух ты ж, бля…

— Ва-аще чётко!

— Зуб даю, я бы этого птеродактиля…

— А чё ты не вмазал тому неандертальцу?

И так далее, пока у нас не свело скулы от смеха. Когда Игорь закончил тем, что два раза был в гостях у Степана Сергеевича в моем двадцать первом веке, я перебил:

— Прости. Так Степан Сергеевич точно был уверен, что наши две модуляции пересекутся между собой? Почти два года искали мой маркер.

— Это здесь два года, — пояснил лейтенант. — В этом времени. А в том, реальном для тебя мире, прошло не более месяца.

Я вывалил челюсть.

— Ёптыть… — почесал добросовестно затылок Борька, сидящий напротив койки. — Как это, месяц?

— Так объяснили в твоем институте, — подмигнул летчик мне. — Так что, твое исчезновение всего лишь на месяц, не приведет к семейной катастрофе. Вернувшись домой, супруге с дочкой скажешь, что отбывал командировку.

Из глаз у меня брызнули слезы. Два года! Почти два года носило меня здесь, по всем фронтам! Почти два года прошло с момента, когда меня вытащили из воронки на Курском направлении под Прохоровкой. Сейчас, в этом, альтернативном для меня измерении — январь сорок пятого. А в моем реальном мире прошел только месяц!

— О, господи! — застонал я, прикрывая рукой мокрые от слез глаза. Откинулся на подушку. Игорь улыбался и деликатно молчал. Гранин плеснул еще коньяку. В дверь заглянул врач, но ретировался, увидев, что я уже в норме. Один Борька ерзал на стуле. Все хотел рассказать, как ему вручал орден Илья Федорович. Как потом я узнал, генерал Власик позвонил из Москвы. Орден Красной Звезды был доставлен самолетом. Позавчера состоялось награждение войск, в том числе награду вручили и Борьке. Примечательно, что он стоял в ряду награжденных героев вместе с Кантарией и Егоровым, водрузившими флаг над Рейхстагом. Этот забавный и славный факт я узнал позже. А пока, со слезами в глазах переспросил Игоря:

— Так… так я могу вернуться д-домой?

— Можешь! — кивнул с улыбкой летчик. — Теперь барокамера нашла твой маркер. Я не физик, но, как мне объяснял твой руководитель Степан Сергеевич, саркофаг заберет тебя в твое время, а меня оставит в моем.

Защемило сердце. К горлу подступил комок. Обвел печальным взглядом своих лучших друзей. С дрожью в голосе уточнил:

— И что… я могу прямо сейчас вызвать автоматику саркофага?

— А вот тут я не знаю, — сокрушенно пожал плечами пилот. — Сколько раз меня не выбрасывало в разных эпохах, червоточина потом возвращалась назад ниоткуда. Внезапно. Сама собой. Вызвать саркофаг я никак не мог. К примеру, она возникала в совсем недоступных местах. В Ледниковом периоде она вернулась за мной в пещере. В мезозойской эре возникла внутри джунглей. В подвале немецкого бюргера, когда меня арестовал майор СМЕРШа, портал черной дыры появился прямо в стене.

— Ты хочешь сказать, — подал голос Павел Данилович, — что она сама собой возникает?

— Так точно. Когда ей приспичит, или когда ей захочется, — он улыбнулся, — я бы так сказал о ее поведении. Не по желанию пассажира. Не по какому-то вызову. Самописец как-то там по-своему отсчитывает время, и потом, когда наступает срок переброски, портал барокамеры всасывает тебя внутрь. Дальше дело техники. Ты проваливаешься в пустоту, а когда тебя выплевывает в ином измерении, сразу приходится сознавать: тебя куда-то швырнуло.

— Но… — я запнулся, — но сейчас-то меня точно перебросит назад, в мое время?

— Так уверял Степан Сергеевич, твой руководитель Института технических разработок.

У меня не было слов. Накатила волна нежности к моим друзьям и соратникам. Спустя несколько минут в палату вошли почти все члены нашего Бюро. Королёв, Ильюшин, генерал артиллерии Костиков. Инженеры-конструкторы Яковлев, Лавочкин, и, собственно, сам Илья Федорович. Все уже знали, что Игорь является тем контактом из двадцать первого века, при котором меня заберет червоточина.

Потом меня выписали. Доктор напоследок посоветовал пить микстуру. Борька всем хвастался орденом:

— Ва-аще чётко получил по заслугам. Зуб даю, в натуре, товарищи!

Все смеялись. Грустил только я. Был праздничный ужин по поводу капитуляции Германии. Был смех, веселье, и немного печально. Каждый, посвященный в тайну моего пребывания здесь, в их альтернативном мире, вот-вот ожидал, что барокамера материализуется из пустоты прямо сейчас, в этот миг.

Ждал и я.

Гремел патефон. Играли за окнами гармони. Пели песни. В небе раздавались громы салютов. Весь Берлин светился от фейерверков и разноцветных ракет как в Новогоднюю ночь. Борька подошел под шумок, пока все чокались за победу. Толкнул в бок:

— При всем уважении, дать тебе в харю, лишенец? Покинешь меня, кому я орден буду показывать?

Смеясь, мы обнялись. Потом…

…Потом была червоточина.

Глава 24

1945 год. 29 января.

Последний день в ином измерении.

Скорцени задумался. Пока пили чай в ожидании Гитлера, он еще раз вспомнил, какое сегодня число. Бросил взгляд на календарь в мастерской. Сегодня 29 января. Отчего-то на ум пришли два русских пленных, которых он вез в столицу из Штутгарта. Один телохранитель, а вот второй…

Что-то должно было произойти в конце января? Нет, не взятие города. Нет, не приход каравана в Антарктиду. И не крах всей Германии — это было предречено еще за год до событий.

Скорцени еще раз глянул на дату: 29 января. По понятным причинам он, оберштурмбаннфюрер, конечно, не мог знать, что случилось прошлым днем, 28 января, в 23 часа 50 минут по берлинскому времени. Не мог знать и не знал, что две полярности пересеклись между собой на запасном аэродроме уже освобожденного Берлина. Перед глазами отчего-то настойчиво маячил тот самый Александр, тайный и секретный инженер, которого русское командование прятало по всем фронтам. Пока он размышлял, чем же на самом деле встревожило его число 28 января, в салон вошел фюрер. Все разом встали из-за стола, вскинув руки в привычном жесте:

«Хайль, Гитлер»! Бывший владыка половины Европы, а нынешний герр Кролль обреченно махнул рукой. За время, пока известие о крахе Германии распространилось по всей Новой Швабии, он как-то обмяк, постарел. Осунувшееся лицо превратилось в апатичную маску.

— Вы слышали, господа? — спросил он потускневшим от безразличия голосом. — Нам с вами больше нечего делать на том континенте. Европа отныне для нас закрыта. И сел к столу. Адъютант фон Белов подвинул тарелку. Налил сок в стакан. Доктор Морелль незаметно кинул туда порошок для успокоения нервов. Нет, Гитлер не был сейчас агрессивен. Просто личный врач фюрера знал, в какие моменты у его пациента наступали припадки. Вот и сейчас, как только присел к столу, глаза фюрера заблестели лихорадочным взором.

— С Третьим рейхом покончено, — обвел он всех взглядом. — Но не покончено с новой возрождающейся нацией! Наш генетический фонд, замороженный в анабиозных саркофагах, способен воспроизвести молодое поколение арийцев. Да-да, господа! Отсюда, и только отсюда, из ледяных покровов Антарктиды, мы пойдем новым шествием по всему старому миру. Американцы, англичане и русские еще падут к нашим ногам! Секретное оружие возмездия даст о себе знать!

Гитлера понесло как всегда фонтаном его красноречия. Скоро азарт пыла иссякнет, но сейчас он красноречиво излагал гостям свое видение будущего раздела Европы. Слушали молча, потупив взоры в тарелки.

— Вижу, у нас появился новый гость? — обратился он к конструктору Шаубергеру. — Это же ваши летающие диски способны вылетать из воды, наводя ужас на конвои противника?

— Так и есть, мой фюрер, — поклонился ученый.

— Вот они, эти «блюдца» и станут у нас в качестве оружия возмездия. Фон Брауна с его «Фау-3» мы уже потеряли. Отсюда, из Новой Швабии, на Европу хлынут стаи и тучи ваших дисколетов.

— Простите, мой господин, — замялся Шаубергер, — но «диски Белонце», как мы их называем, еще только в стадии разработок.

— А что мешает запустить их в серийное производство?

— Нехватка материалов, урановых сплавов, прочих деталей. Их полет основан на ядерной реакции, а тяжелой воды для расщепления атома у нас крайне мало. Последним караваном, с которым прибыла наша замечательная Лени Рифеншталь и герр Скорцени, была доставлена всего лишь треть материалов от общей части, что мы заказывали. Исходя из этого, мы будем вынуждены искать альтернативное топливо.

— И потребуется много времени — вы на это намекаете?

— Яволь, мой фюрер. Так точно. Потребуется время для переоборудования ангаров.

Дальше Скорцени слушать не стал. Фюрер снова стал разглагольствовать о темпах развития Новой Швабии. А когда подействовал препарат, добавленный доктором Мореллем в сок, оратор в лице Гитлера сразу обмяк. Опустился в кресло. Сжался в комок. Приступ шизофрении посетил пациента в точно установленный срок. Гости постепенно расходились по своим, отведенным им помещениям.

— Разрешите вас проводить до каюты? — пошутил Скорцени, беря фрау Рифеншталь под локоть.

— О, милый Отто! Вы не представляете, как мне было нудно слушать эту болтовню! Спасибо, что вырвали меня из лап политики. Прогуляемся?

— Как вам будет угодно, чудесная Лени.

Они миновали тоннели, поднялись на эскалаторе к поверхности, подойдя к внешнему форпосту системы безопасности. Облачились в теплые куртки. Прошли парапет ограждения. Автоматика просканировала их личные коды, пропустив наружу. Огромные двери ангара разъехались в стороны. Сразу дунуло потоком морозного воздуха.

— Пожалуй, надо нацепить капюшон, — морщась от ветра, предложила фрау Рифеншталь, накидывая меховой воротник. — Поглядите, Отто, как красиво небо в летней Антарктике! Сейчас же здесь, в январе, лето? Я правильно понимаю?

— Увы, да, моя госпожа.

— Почему, увы?

— Полярной ночью здесь гораздо прекраснее!

— Зато, вероятно, и холоднее?

— Вы правы. Но звездное ночное небо Антарктиды ни с чем не может сравниться по своей красоте! Здесь бы вы увидели созвездия, которые не украшают наше небо в Европе. Сейчас, из-за полярного дня их не видно. Беседуя и держась, как влюбленная пара за руки, они вышли на обширную смотровую площадку. Отсюда можно было проникнуть взглядом до самого горизонта. Стояли, созерцали, молчали. Огромное тяжелое небо давило на них с высоты. Положив голову на плечо отважному диверсанту, Лени с горечью прошептала:

— Где-то там, во льдах, сейчас лежит моя подруга Ханна Райч.

Скорцени хмуро кивнул. Он и сам думал о том же. Где-то у границ горизонта, куда они сейчас смотрели, в снегах вечной мерзлоты, упокоились сразу две экспедиции. Не вернулись, пропав без вести, полковник Штраус, водитель Эрих Кемпка, профессор и прочие участники похода. Что нашли они там, у цветущей долины оазиса Ширмахера? Какая, или точнее, чья сила могла их заморозить в вековых льдах Антарктиды? Что за всесильный чужеродный конгломерат отправил сигнал предупреждения на Базу-211, обесточив ее и лишив всей энергии? Чей всемогущий Разум обездвижил всех операторов, принявших сигнал предупреждения, который гласил:

«Проникновение в запретную зону будет пресечено любым способом вплоть до полного истребления вашей цивилизации!».

Вашей цивилизации! Вот так! Ни больше, ни меньше. Сразу всей цивилизации в целом!

— Кто они, Отто? — сделала ударение на слове «они» знаменитая актриса и оператор.

Скорцени надолго задумался, обводя взглядом снега горизонта.

— Вы знаете, Лени, я задаю себе этот вопрос с тех самых пор, как прибыл впервые сюда, в Антарктиду. Есть кто-то еще в этих льдах. Кто-то помимо нас, человечества.

Пряча лицо в капюшон от ветра, Лени посмотрела на него потрясенным взглядом.

— Вы думаете…

— Да, моя дорогая. Кроме нас в Антарктиде живет и развивается еще какая-то

неизвестная нам форма жизни.

Он махнул рукой в сторону далеких ледяных торосов.

— Цивилизация, опередившая нас в технологии на многие столетия вперед.

Потом помолчал, обнял рукой за плечи, закончив:

— И цивилизация эта вскоре даст о себе знать. Не нам, так нашим потомкам.

Над их головами пронесся какой-то тихий шелест. Дунуло теплым порывом ветра с цветущей долины оазиса. Услышал ли кто-то их слова? Дошел ли смысл сказанного до неизвестных ушей в зеленой теплой долине? Они не имели понятия. Обнявшись, двое влюбленных смотрели в дальние очертания горизонта. Смотрели туда, где царил Разум, неподвластной человечеству, силы.

У них еще было все впереди. Война завершилась. Они поженятся. Возможно, уедут в Европу, прихватив часть своих сокровищ. Что будет с золотыми запасами Гиммлера, закопанными на острове, бывший оберштурмбанфюрер не желал знать — им с Лени хватит и своей части. Возвративший в обновленную Германию, они построят маленький домик вдали от суетливой столицы. Начнется новая для Лени и Отто Скорцени счастливая жизнь.

…А пока они стояли, обнявшись, на смотровой площадке Базы-211. Стояли и смотрели на снега Антарктиды.

* * *

И понеслось время — быстрее, чем звуковая скорость. Для меня — уж точно. Почти два года в альтернативном витке истории уместились в один промчавшийся месяц моего реального времени. Здесь, в инородном пространстве я начинал свою одиссею на Курской дуге сорок третьего года. Первыми моими друзьями стали Борис с Алексеем. Потом был долгий путь к штабу дивизии. Арест. Штаб армии. Позднее и фронта. Гибель Алексея в лапах гестапо. Знакомство с Ильей Федоровичем. Лежа и смотря в потолок, по которому блуждают огни фейерверков, сейчас я прокручиваю все в голове до мельчайших подробностей. После ужина члены нашего КБ разошлись отдыхать. Берлин по-прежнему бурлит праздничными салютами по поводу сдачи союзным войскам. Сегодня 29 января, раннее-раннее утро. Борька спит рядом. Павел Данилович Гранин свернулся под шинелью у печки. Илья Федорович спит в соседней комнате. Там же спит и мой новый соратник по червоточине, Игорь, волею судьбы заброшенный в мое время вместо меня, побывавший в различных эпохах планеты. Бодрствую только я. Жду барокамеру. Лежу. Вспоминаю.

Что было дальше? Куда бросала судьба?

Милый наш Алексей, отважный и добрый товарищ! Как не хватало тебя, когда я впервые был брошен за линию фронта! Тебя, геройского парня, замучили в подвалах гестапо. Потом был Семен. Надежный и скромный товарищ, погибший под налетом немецких «бубновых тузов». Помнится, я тогда первый раз ехал в машине к штабу фронта. Затем был плен у немцев. Или нет?

Все перемешалось в голове. Снова нахлынуло чувство, будто из пустоты возникает далекий, едва различимый голос самописца:

Вектор перемещения определен. До точки отсчета два часа тринадцать минут сорок секунд…

Тридцать девять секунд…

Тридцать восемь…

Тридцать семь…

Мысли помчались сами собой с бешеной скоростью. Значит, все! Значит, таким будет способ моей переброски в реальное, родное мне время. Два часа. Пусть друзья еще поспят. Я успею попрощаться. А пока мне важно было вспомнить все детали моего пребывания здесь, в альтернативном для меня мире. Сразу всплыло в голове, как мы падаем с Павлом Даниловичем Граниным из подбитого самолета. Как скрываемся в снегу, закопав парашюты. Как попадаем в плен к эсэсовцам, и у них на глазах майор съедает секретные чертежи моих разработок. Потом нас вызволяет из плена мой милый друг Борька, которого я перед этим потерял на долгих полтора года. Эпизоды мелькают в голове один за другим. Меняются местами, путаются в своем хронологическом порядке. Вот мелькнула картинка, как мы с Борькой прячемся у союзников, пока Мехлис проверяет войска в поисках таинственного конструктора. Как Борька приглашает фон Брауна к нам в гостиницу на ужин. Дальше мы с Борькой не разлучались. Прошли огонь и медные трубы. Снова плен. Рейхсканцелярия. Встреча с Борманом. Побег из госпиталя. Подземка Берлина. Чудная девушка Катя, в которую мог бы влюбиться мой друг, если бы она не погибла. Что дальше? Штутгарт? Повстанцы? Картинки мешаются. В голове царит полный хаос. Откуда-то из подсознания всплывает голос Скорцени:

Я знаю, кто вы есть на самом деле, герр Александр…

И снова Берлин. Встреча с дорогими друзьями из КБ. Отправка на самолете в Москву. Возвращение самолета назад. Обморок. Палата. Знакомство с пилотом Мурманской эскадрильи. Взятие Рейхстага. Праздничный ужин. Салют. Фейерверк…

И вот я лежу, смотрю в потолок, слыша в сознании далекий механический голос:

До точки отсчета один час пятьдесят три минуты восемь секунд…

Семь секунд…

Шесть…

Пять…

Что ж… Пора будить остальных. Поднявшись, я тряхнул головой, отгоняя видения. Оказывается, Борька не спит. Наблюдает из-под одеяла за моим состоянием, готовый в любую секунду вскочить. Зная его азартный характер, я предположил, что он вообще не сомкнул глаз этой ночью. Хитрый голос бубнит под подушкой:

— Ну, ты! Веселый интересный! Как тебе мой орден? Показать ранение, из-за которого меня наградили?

— Тебе этот орден уже снится! — невольно смеюсь я во весь голос.

Просыпается Гранин. Из комнаты выходит старший лейтенант авиации. В глазах спросонья один только вопрос:

— Услышал голос автоматики?

— Услышал.

— Через сколько точка возврата?

— Через полтора часа.

Все опускают с горечью головы. Входит Илья Федорович — выбритый дочиста, моложавый, подтянутый. Тот же вопрос:

— Сколько?

— Полтора часа, товарищ член Военного Совета фронта!

— Ух ты ж черт… Быстро-то как!

Борька делает кислую мину. В столовую заходят члены КБ. С ними я провел в этом мире лучшие свои дни. Королёв, Ильюшин, Лавочкин, Яковлев. Последним входит генерал артиллерии Костиков. Поочередно пожимаю всем руки с грустной улыбкой. Илья Федорович по коду уже вызывает Москву. На связи Николай Сидорович Власик:

— От всей Советской страны огромная сердечная тебе благодарность, Александр! Верховный Главнокомандующий жалеет, что невозможно наградить тебя орденом. Товарищ Сталин передает пламенный привет. Сын Василий тоже.

Слышу, как Борька шепчет в углу:

— Пусть мне орден даст. Я сохраню.

Власик переходит с официального тона на отеческий:

— Счастливой дороги, Саша! Ты помог нашей Родине одержать великую победу, приблизив ее и сохранив сотни тысяч жизней. Передавай своему руководству, там, в твоем времени, наши глубокие чувства.

Я слушал, а на глаза наворачивались слезы. Многое было сказано. Руки пожаты. Объятия. Пожелания. Я оставлял после себя десятки проектов новейших разработок. Павлу Даниловичу еще долго предстоит их сортировка. Конструкторам и инженерам под руководством Ильи Федоровича предстоят годы и годы плодотворной работы, выводя страну на новый виток развития мирового масштаба.

Час переброски настал. Все слова сказаны. Прощание. Осталось последнее. Я повернулся к руководителю проекта «Красная Заря».

— Илья Федорович, вы позволите в последнюю минуту остаться нам с Борисом вдвоем?

— Не только позволю, а разрешу всем сердцем, — печально ответил мой всесильный защитник с первых дней пребывания здесь, в их собственном мире. — Прошу всех выйти!

И, смахнув слезу, помахав на прощанье, удалился следом за всеми. С Борькой мы остались одни. Настал миг прощанья.

— Ну, это… лишенец. Ты пиши, если что… — попытался он пошутить, а в глазах стояли слезы. Впервые я увидел своего неунывающего друга в таком состоянии глубокой печали. — При всем уважении так и не заехал тебе в харю за то, что бросаешь тут меня одного.

— Не одного, Боря, — смахнул я тоже слезу. — Теперь у тебя много друзей. И работа предстоит на долгие годы. С Павлом Даниловичем будете готовить новый проект. Впереди Хиросима с атомным взрывом, не забывай об этом. Потом будет Холодная война. Потом Королёв запустит первого человека в космос. Ты молодой. Попросись к нему в команду космонавтов. Возможно, в альтернативном витке истории, в открытый космос выйдешь и ты.

— А орден дадут?

— Дадут Героя. И ранения будет не надо.

— О! — в восторге поднял он палец. — Ва-аще чётко! Так и сделаю. Ну его к бесу, этот колхоз. Зуб даю — стану, как его, этим… — щелкнул пальцами. — Космонавтом, ё-моё!

Я с любовью обнял своего лучшего друга.

— Ну, что…

— Что?

— Мне пора. Спасибо тебе! Ты был моим ангелом-хранителем с первых дней на Курской дуге. Жаль, сейчас нету Лёшки. Не дошел до Берлина. Не увидел моего возвращения домой. Прощай, мой лучший друг! Проща…

Фраза оборвалась на полуслове.

Вектор-икс активирован! — возгласил в голове самописец.

Комната поплыла перед глазами. Борька успел махнуть рукой, расползаясь в вытянутую каплю чего-то бесформенного. Вспыхнул ослепительный свет. Волна гравитации подняла мое бренное тело, перевернула в горизонтальное положение и бросила вперед — в воронку черной дыры. Комната распалась на атомы. Дальше, вне пространства, вне измерения, физические законы природы прекратили свое существование. Импульс барокамеры швырнул саркофаг сквозь прокол петли Мёбиуса. Тело исчезло в мезоном облаке. Я уже не чувствовал этого. Подобно шарику ртути, сгусток моих электронов понесся вперед.

Туда — в бесконечность.

…А в это время, где-то в снегах Антарктиды, над цветущей долиной оазиса Ширмахера, в сотне километрах от Базы-211, в небе возник портал червоточины. Раскидывая рукава спиральной воронки подобно расцветшему цветку, тоннель чёрной дыры стал всасывать в себя все живое, что находилось в пределах его досягаемости.

Кого возьмет он с собой в иные эпохи планеты? Чей неизвестный человечеству Разум?

КОНЕЦ ТРИЛОГИИ

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Военный инженер товарища Сталина 3

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene