Словно искра (fb2)

Словно искра [litres] (пер. Наталья Николаевна Александрова) 1521K - Элль Макниколл (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Элль Макниколл Словно искра

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издательство благодарит команду фонда «Антон тут рядом» за помощь в работе над книгой.

Для среднего и старшего школьного возраста

Главный редактор: Лана Богомаз

Руководитель проекта: Ирина Останина

Литературный редактор: Ольга Дергачёва

Арт-директор: Таня Галябович

Дизайн обложки и леттеринг: Аля Щедрина

Корректоры: Зоя Скобелкина, Анна Гасюкова

Компьютерная вёрстка: Ольга Макаренко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

First published in United Kingdom by Knights Of under the title A kind of spark

Cover art by © Kay Wilson, 2020

⁂

Маме, папе и Джошу.

И всем детям с весёлыми руками-крылышками

Глава первая

– Это просто позор, а не почерк.

Я слышу эти слова, но как будто издалека. Как будто кричат из-за стены. Я продолжаю смотреть на лежащий передо мной лист бумаги. Я могу прочитать написанное. Могу разобрать каждое слово, хоть перед глазами всё и расплывается из-за слёз. Я чувствую, что на меня уставился весь класс. Моя лучшая подруга. Её новая подруга. Новенькая девочка. Кое-кто из мальчишек смеётся.

Я всё смотрю на свой листок. Но он вдруг исчезает.

Мисс Мёрфи схватила его с парты и рвёт на клочки. Звук рвущейся бумаги ужасно громкий. Он отдаётся прямо у меня в ушах. Герои рассказа, который я писала, умоляют мисс Мёрфи прекратить, но она не слушает. Она сминает обрывки и бросает в мусорную корзину. Промахивается. Мой рассказ кучкой лежит на шершавом ковролине.

– НЕ СМЕЙ больше писать так небрежно! – кричит мисс Мёрфи. Может, она и не кричит, но так кажется. – Тебе ясно, Аделина?! – Мне больше нравится, когда меня называют Адди. – Никогда. В твоём возрасте стыдно иметь такой почерк. Как у дошкольницы.

Вот бы здесь была моя сестра. Киди всегда объясняет мне то, что я не могу контролировать или объяснить себе сама. Она во всём находит смысл. Она понимает.

– Ты меня поняла?

Крики такие громкие, а после них так тихо. Я неуверенно киваю. Хотя и не понимаю. Я просто знаю, чего от меня ждут.

Больше мисс Мёрфи ничего не говорит. Она идёт к доске. Со мной покончено. Я чувствую, как новенькая пялится на меня, а моя подруга Дженна шепчется со своей новой подругой Эмили.

В этом году нашей учительницей должна была быть миссис Брайт, она вела у нас несколько занятий перед летними каникулами. Рядом со своей подписью она рисовала улыбающееся солнышко, а если ей казалось, что ты нервничаешь, она брала тебя за руку. Но миссис Брайт заболела, и наш класс взяла мисс Мёрфи.

Я думала, что в этом году в школе будет лучше. Что я буду лучше.

Я вытаскиваю свой тезаурус – карманный словарь синонимов. Киди подарила мне его на Рождество. Она знает, что я обожаю использовать разные необычные слова, и мы смеялись, потому что «тезаурус» звучит как название какого-то динозавра. Я читаю слово за словом, чтобы успокоиться и переварить крики и звук рвущейся бумаги.

Нахожу одно подходящее. Унижение.

⁂

В такие дни, как сегодня, на большой перемене я иду в библиотеку. Звонок звенит ужасно пронзительно, мы задвигаем стулья и выходим из класса, и я чувствую, что все смотрят на меня. От громких звуков у меня кружится голова, ощущения такие, будто сверлят чувствительный зуб. Я иду по коридорам и стараюсь дышать ровнее и смотреть только прямо. Все разговаривают очень громко, даже если идут совсем рядом. Подходят слишком близко, толкаются и шумят так, что у меня горит шея и сердце бьётся быстро-быстро.

Наконец я в библиотеке: здесь тишина. И так просторно. Одно окно открыто, чтобы впустить свежий воздух. Говорить громко здесь нельзя. Все книги снабжены этикетками и распределены по секциям.

А за своим столом сидит мистер Эллисон.

– Адди!

У него тёмные кудрявые волосы, он высокий и для мужчины – худой. Носит большие очки и растянутые джемперы. Если описывать мистера Эллисона словом из тезауруса, я бы сказала, что он добродушный.

Но мне нравится называть его приятным. Потому что он правда такой. Мой мозг всё визуализирует. Он всё переводит в картинки, и, когда кто-то произносит слово «приятный», я сразу же вспоминаю мистера Эллисона, библиотекаря.

– У меня есть кое-что специально для тебя!

Мне нравится, что он не задаёт дурацких вопросов. Его не интересует, как прошли каникулы или как дела у сестёр. Он просто сразу начинает говорить о книгах.

– Вот.

Он подходит к одному из столов и кладёт на него большую книгу в твёрдом переплёте. Недавние противные ощущения исчезают.

– Акулы!

Я тут же раскрываю книгу и провожу ладонью по первой глянцевой странице. В прошлом году я сказала мистеру Эллисону, что обожаю акул. Что для меня они – самые интересные существа, даже интереснее древних египтян и динозавров.

Он запомнил.

– Это энциклопедия, – говорит он, пока я устраиваюсь с книгой. – То есть книга, которая посвящена какой-нибудь одной теме или области знаний. Эта – об акулах.

Я киваю, слегка оторопев от восторга.

– Правда, я подозреваю, что тебе уже и так известно всё, о чём здесь написано, – говорит он со смехом, и я понимаю, что он шутит.

– У акул нет костей, – отвечаю я, поглаживая фотографию синей акулы. – И у них шесть чувств, а не пять. Они улавливают электрические сигналы окружающей среды. Сигналы, исходящие от других живых существ! И ещё они чуют кровь за много километров.

Порой у них случается сенсорная перегрузка^[1]. Для них всего чересчур много, всё слишком громкое.

Я переворачиваю страницу. Там фотография: гренландская акула, совсем одна, плавает в ледяной воде.

– Люди их не понимают. – Я трогаю акулий плавник. – Вообще-то, многие их даже ненавидят. Не понимают, вот и боятся. И поэтому обижают.

Мистер Эллисон молчит, пока я читаю первую страницу.

– Возьми книжку домой, Адди, на сколько хочешь.

Я поднимаю на него взгляд. Он улыбается, но только губами. Не глазами.

– Спасибо!

Я стараюсь вложить в голос всю свою радость, чтобы дать ему понять, что я правда рада. Мистер Эллисон возвращается к себе за стол, и я ныряю в книгу. После урока с чересчур шумными и буйными одноклассниками чтение успокаивает лучше всего. Можно не торопиться. Никто не подгоняет и не рявкает на меня. Все слова подчиняются правилам. Фотографии яркие и живые, но не настолько, чтобы у меня случилась перегрузка.

По ночам, пытаясь уснуть, я люблю представлять, что погружаюсь в холодные океанские волны и плаваю с акулой. Мы исследуем обломки кораблей, подводные пещеры и коралловые рифы. Всё цветное, но вокруг бескрайние водные просторы. Здесь нет толп, никто не толкается и не болтает. Я не стану хватать акулу за спинной плавник. Просто буду держаться с ней рядом.

И нам не нужно разговаривать. Мы можем просто быть.

Глава вторая

Время в ожидании сестры тянется дольше всего.

Когда я прихожу из школы, папа уже готовит ужин. Сегодня понедельник, значит, будет паста. Я люблю самую простую. Если соуса слишком много, язык в нём как будто тонет, поэтому папа делает соус бешамель для меня и какой-нибудь другой для остальных – себя, моих старших сестёр и мамы, когда она дома.

– Чай почти готов, Адди.

Папа знает, что нельзя сразу приставать с расспросами. Мне нужно привыкнуть к обстановке – так Киди сказала. Сначала она объяснила это мне, а потом папе, и тогда стало полегче.

Я помогаю накрыть на стол. Мы подбрасываем пасту к потолку: прилипнет или нет? Одна спагеттина падает, и папа ловит её ртом, со смехом съедает и кричит, чтобы Нина заканчивала сидеть перед камерой и спускалась ужинать. Он не слышит, как наверху чиркают по полу ножки стула, как жужжит, задвигаясь, объектив и как с обречённым щелчком закрывается дверь её спальни.

Но я слышу.

Нина – моя старшая сестра, она всегда дома и всегда чего-то хочет. Чего именно – не знаю. Жить в другом месте, жить идеальной жизнью, видимость которой она создаёт в своих роликах. Розово-золотой, чистой и опрятной жизни.

У Нины тёмно-рыжие волосы, но она красится в блондинку. Проколоты у неё только уши. Она носит юбки из шотландки и водолазки. В её комнате стоят камера на высоком штативе и внушительные лампы для съёмки. Через эту камеру она разговаривает с десятками тысяч людей об одежде и макияже.

Я ни разу не видела, чтобы в жизни Нина улыбалась так же, как в своих видео.

– О чём снимала сегодня?

Папа постоянно спрашивает об одном и том же. Он это называет «налаживать контакт». Считает, что людям важно чувствовать, что другие интересуются их жизнью. Вот если мне кто-то интересен, я могу задать сотни вопросов, причём самых разных.

– Просто стримила, – говорит Нина, накладывая себе маленькую порцию. От соуса, которым она чуть сбрызгивает пасту, у меня жжёт в носу. – Просмотры упали, ведь я больше не снимаю обзоры на новые коллекции.

Мама сказала Нине, что скупать каждый месяц такую кучу вещей – расточительство. Был скандал с хлопаньем дверьми, и у меня из-за этого дрожали руки.

Нина встаёт и, распахнув холодильник, ищет там сок.

– Где она?

Я заметила, что, когда Нина говорит о Киди, её голос приобретает особую окраску. У её голоса два оттенка. Тёмный и светлый. Оба – для Киди. Но мне неизвестно, что они означают.

Я жду не Нину, а Киди.

Папа не отвечает, а я знаю, что сестра обращалась не ко мне, потому что на меня не смотрела. Я накручиваю спагетти на вилку. На это нужно некоторое время.

– Что нового в школе?

Я чувствую взгляд Нины прямо у себя на плечах. И поэтому ими пожимаю. Она подсаживается к столу:

– Адди, я тебя спрашиваю.

– Нина, – мягко упрекает её папа.

– Не помню, – говорю я.

Нина сейчас скажет, что я вру, но это не так. Как только я выхожу из школы, мне трудно собрать воспоминания воедино. Они сложатся в чёткую картинку только через пару дней.

– У тебя ведь прекрасная память. – Нина так скребёт приборами по тарелке, что мне плохо. – Если она говорит, что не помнит, значит, что-то не так. – Это уже папе, не мне.

– Тебе нравится ваша учительница?

Перед глазами проносится образ мисс Мёрфи. Один из её зубов, особенно жёлтый. Длинные ногти.

– Она точно такая, как говорила Киди.

Нина резко кладёт приборы на стол.

– Слушай… Ты так считаешь только из-за слов Киди. Адди, она училась у мисс Мёрфи давным-давно. У вас мисс Мёрфи ведёт всего-то чуть больше недели, ты не можешь знать, что она за человек.

– Тогда зачем ты спросила?

Я не понимаю Нину. Она хочет извлечь из нашего разговора что-то, чего я не могу ей дать. С людьми, которые смотрят её видео, она общается так, как будто они ей нравятся. Иногда я наблюдаю за ней. На субботних занятиях психотерапевт раскладывал передо мной фотографии людей, которые носят разные лица. «Людей с разными выражениями лиц», – поправил он меня. Но ведь у них правда разные лица. Он просил меня определить, что эти люди чувствуют, но я так и не поняла, как это сделать. Как определить, как узнать, что с ними происходит.

Но я тренируюсь, и у меня стало получаться. Я наблюдала за Ниной. Она смотрит в камеру и широко улыбается. Она рада; ей нравятся те, с кем она разговаривает. Но ведь они незнакомые. Она даже их не видит. Я её сестра. Но на меня Нина смотрит с лицом, которое я не могу прочитать.

Я никогда не понимаю, чего она хочет.

И вдруг я слышу его. Тихое постукивание в большое кухонное окно. Папа с Ниной ничего не замечают, но я уже срываюсь с места, чтобы открыть раму. Я слышу, как костяшки пальцев касаются стекла ещё до того, как стук раздаётся.

Киди пришла.

Пригнувшись, она пролезает в кухню через окно. Я обнимаю её. Она единственная, кого я обнимаю. Она никогда не сжимает меня слишком крепко, не сдавливает. Не пользуется резкими духами, которые бьют в нос, а только нежным мылом, которое пахнет домом.

– Привет, мой самый любимый человек. – Её голос всегда одного цвета: он как прекрасное расплавленное золото.

Я улыбаюсь, уткнувшись ей в рёбра. Она ничего не спрашивает. И разжимает объятия, как только я её отпускаю.

– Может, я брошу универ и начну инфлюенсить как ты, Нина. – Киди плюхается на стул рядом с моим и выгребает остатки пасты. – Терпеть не могу своих сокурсников, и аудитории просто ужасные.

– Очень смешно. – Это сарказм, но Нина почти не улыбается. – Что не так с аудиториями?

Киди смотрит на меня и ухмыляется. Я автоматически ухмыляюсь в ответ.

– Свет плохой.

Я понимающе киваю.

– Ясно. – Нина отпивает сок. – Очередной ваш секретик.

Плохой свет – это когда лампы такие яркие, что у людей вроде нас начинает болеть голова. И глаза тоже болят – от визуального шума.

Киди и Нина – близняшки. Но Киди не такая, как Нина. Она такая, как я. Мы с ней аутичные.

⁂

После ужина мы с Киди гуляем у реки Лейт. Нам нравится, как хрустит под ногами гравий на дорожке, ведущей вниз, к илистому берегу. Я протягиваю руку к листику на дереве: скоро он поменяет цвет, а потом умрёт. Когда мама впервые рассказала мне, что происходит с листьями, у меня была истерика, но мама объяснила, что так и должно быть. И что умирать им не больно.

– Мисс Мёрфи сегодня на меня накричала. – Я пинаю камушек, он взмывает в воздух и падает в воду. – Потому что у меня неряшливый почерк.

Киди останавливается и смотрит на меня. Я знаю, что ей будет сложно прочитать моё лицо. Мы поднимаемся на мост. У меня в руках палочки, которые я приготовилась бросать в реку.

– Адди, она поступила нехорошо.

– Она не прочитала то, что я написала. Сказала, что не смогла.

– Всё дело в моторике. – Киди останавливается и ласково берёт меня за руки.

– В моторике?

– Наш мозг посылает рукам сигналы. Отдаёт им команды. – Она касается пальцем моей ладони, а потом – виска. – У тех, кто… другой, это происходит немного иначе. Рукам сложнее выполнять все команды мозга. На то, чтобы написать слова правильно и в нужном порядке, времени хватает, а на аккуратность и красоту – уже нет.

– Понятно. – Я останавливаюсь и обдумываю слова Киди.

– У меня такой же почерк. – Она подталкивает меня локтем и смеётся. – Поэтому Нина не даёт мне подписывать наши общие рождественские открытки.

Я смеюсь, вспомнив, как в прошлом декабре Нина сидела у камина, веером разложив перед собой открытки. Она очень серьёзно подошла к процессу подписывания и к упаковке подарков тоже.

– В универе я печатаю на ноутбуке, – добавляет Киди. – Мне так гораздо проще.

Я закусываю нижнюю губу:

– Вряд ли мисс Мёрфи такое одобрит.

– Не одобрит, – вздыхает Киди. – Насколько я помню, она терпеть не может всё, что облегчает кому-то жизнь.

– В этом году у нас новенькая. – Я меняю тему: мама говорит, так нужно делать, если тебе больше нечего сказать. – Она из Лондона.

– Интересно.

– Кажется, у неё ещё нет друзей.

– Тогда, может, тебе с ней подружиться? – Киди жестом показывает мне, что можно бросать палочки.

– Будет хорошо, если ей понравится библиотека. – Я кидаю первую палочку и смотрю, как в стороны летят брызги.

– А что Дженна?

– Она теперь сидит с Эмили. Мне кажется, Эмили меня не любит.

С Киди можно таким поделиться. Мама или Нина сказали бы, что я выдумываю и что мне нужно просто подсесть к ним в обед и общаться с обеими.

Просто будь милой и вежливой. Конечно, эта девочка захочет, чтобы и ты стала её подругой.

Киди знает, что всё не так просто. Что первые впечатления – это жуть. Что подружиться с кем-то нелегко. Я замечаю все шепотки, взгляды и смешки. И я знаю, что ничего хорошего в них нет.

– Тогда тебе точно стоит подружиться с новой девочкой, – говорит Киди.

Я киваю. За последние несколько лет что-то изменилось. Раньше подойти к кому-нибудь на детской площадке и предложить поиграть было легко. Теперь все сидят маленькими группками и не играют, а только разговаривают.

Я скучаю по играм.

– Знаешь, – Киди убирает с лица золотистые волосы, – в универе я никому не сказала, что я аутичная.

Я поднимаю голову. Киди такая высокая, ноги у неё, кажется, длиннее, чем всё моё тело. Я всегда смотрю на неё снизу вверх.

– Почему?

Киди никогда не скрывала, что аутичная. Как говорит папа, она заявляет об этом «громко и гордо». Ей поставили диагноз примерно в том же возрасте, что и мне, между девятью и десятью годами. Мама рассказывала, что у Нины всё было вовремя: она рано начала ходить и произносить первые слова, ей нравилась практически вся еда, она хорошо успевала в школе. Киди заговорила только в пять лет. Она шутит, что до этого ей просто нечего было сказать. Она с трудом контролировала эмоции, плохо ладила с другими детьми, препиралась с учителями. Включалась в учёбу, только если ей было интересно. Порой маме звонили из школы, потому что Киди, например, ушла посреди урока математики.

Киди всё мне объясняет. Почему у меня плохой почерк и почему от громких звуков и ярких цветов полыхает в голове.

Ей объяснить было некому.

– Многие до сих пор не понимают, Адди.

– Но… – Я вдруг чувствую сильную потребность «постимить». Этот разговор меня перегружает. – Разве постоянная маскировка не сложнее?

Стимминг^[2] – то, что я делаю, когда не справляюсь с эмоциями. Я быстро-быстро трясу кистями, хлопаю, руки-ноги становятся беспокойными. Иногда мне очень надо шлёпать себя ладонью по затылку. Стимминг бывает нормальным и не очень, но чаще всего приходится его скрывать. Маскировка – это когда мы притворяемся нейротипичными, то есть такими, как все. Подавляем желание стимить, хотя это помогло бы прийти в себя, и пытаемся поддерживать прямой зрительный контакт. Киди говорит, что мы как супергерои, которые вынуждены притворяться обычными людьми.

– А, это у меня получается всё лучше и лучше. – Киди подмигивает мне, её большие зелёные глаза сияют, и мне сложно прочесть её взгляд.

Люди – не то, что книги. Знакомая книга всегда одна и та же, она всегда утешит, слова и картинки в ней не изменятся. Знакомый человек бывает новым и непонятным, даже если ты пытался прочитать его много раз.

По пути домой Киди вдруг останавливается.

– Хочешь, побежим с холма?

– Да! – кричу я.

И мы бежим. Я размахиваю руками свободно и радостно, я стимлю, и никто не запрещает. Киди кричит «У-ху!» и поёт. Запыхавшись и развеселившись, мы скатываемся к подножию холма. Киди коротко обнимает меня сзади, и мы идём домой в сентябрьских сумерках.

Глава третья

– Привет, Дженна.

Все стоят под дверью класса и ждут, когда можно будет войти, и я решаю поговорить с Дженной. Мы дружим с садика, и она даже оставалась у нас дома с ночёвкой. Но летом я её совсем не видела, а всё время в школе она пока что проводит с Эмили.

– Привет, Адди.

Она избегает смотреть на меня. Я не обижаюсь: мне и самой не всегда нравится смотреть на других. Особенно когда я пытаюсь сказать что-нибудь важное. А вот Эмили на меня смотрит. Нарочито оглядывает с головы до ног, чтобы я точно заметила. И берёт Дженну под руку.

– Ты что-то хотела? – спрашивает Эмили медленно и громко, наклонив голову набок, словно немецкая овчарка.

Непонятно, зачем она всегда говорит со мной так медленно, на самом деле мне больше нравится, когда люди говорят быстро.

– Хотите сегодня пообедать со мной во дворе? – предлагаю я обеим, хотя почти не знаю Эмили.

Игровая площадка не очень большая, её почти полностью занимают мальчишки со своим футболом, но около велосипедной парковки есть кусочек газона, где потише и поспокойнее.

– М-м, – Дженна косится на Эмили и переминается с ноги на ногу.

– Нет, – отвечает за неё Эмили и гаденько улыбается. – Она не хочет. Не хочет обедать с тобой, Адди. И никто не хочет.

– Я хочу.

Мы втроём оборачиваемся. Неподалёку стоит новенькая, Одри: она, судя по всему, слышала весь разговор. Для нашего возраста она высокая, почти как Киди, у неё чёрные волосы и карие глаза.

– Вообще-то, – отвечает ей Эмили, но выглядит уже не так уверенно, как секунду назад, – мы не с тобой разговаривали. Тебя никто не спрашивал.

– Да, ты права. – Одри проходит мимо Эмили, смерив её взглядом точно так же, как Эмили оглядывала меня. – Никто.

Тут звенит звонок, и Одри заходит в класс, а Дженна издаёт такой звук, будто поперхнулась.

– Эм, она сказала, что ты никто.

Всё лицо у Эмили розовеет, и мне её немного жаль. Всякий раз, когда мне становится жаль человека, которого я плохо знаю, я теряюсь и не понимаю, что сказать. Так что я, минуя Эмили и Дженну, проскальзываю в класс. Когда я иду мимо Одри, она поднимает голову и кивает мне. Я не знаю, как себя вести, поэтому просто киваю в ответ.

Все поспешно рассаживаются, и входит мисс Мёрфи с кружкой горячего чая. Я смотрю, как она отхлёбывает чай, и меня передёргивает. Не переношу горячих напитков. Они всегда не той текстуры, всегда обжигают язык.

– Уверена, сегодня нам будет весело, – говорит мисс Мёрфи, облокачиваясь на стол. – В преддверии Хэллоуина у нас очень интересный проект. Как вы помните, на прошлой неделе я говорила, что мы, как гордые жители славного города Эдинбурга, будем изучать его исторический центр.

Не понимаю я людей в нашей деревне. От нас до Эдинбурга довольно далеко, но они изо всех сил делают вид, что это не так. И Нина тоже. Подписчикам она рассказывает про свой таунхаус в Эдинбурге, хотя на самом деле мы живём в Джунипере, в двухквартирном доме, и у нас одна ванная на пятерых. Но Джунипер – очень симпатичная деревенька. Несколько домов, церковь, наша школа, один супермаркет, одна стоматология, одна больница, одно бюро ритуальных услуг и один банк.

Почему всем так хочется быть из Эдинбурга, мне не понять.

– Ну что ж, может ли кто-нибудь ответить, – мисс Мёрфи делает секундную паузу и методично окидывает класс взглядом, – за что в стародавние времена вас могли бы окунуть в Нор-Лох?

Я знаю, что на месте эдинбургского парка Принсес-стрит-гарденс когда-то было озеро под названием Нор-Лох, но впервые слышу о том, что в него кого-то окунали.

Видимо, не я одна, потому что никто не отвечает.

– Дженна?

Дженна, которая шепталась с Эмили, поднимает взгляд, словно испуганный кролик.

– Хм-м…

– Ну ладно. – Мисс Мёрфи подходит к доске. Она рисует женщину, и, как только изображает остроконечную шляпу, многие вскрикивают:

– ЭТО ВЕДЬМА!

– Да! Давным-давно в Эдинбурге, как и во многих других местах в Шотландии, судили и казнили ведьм.

Я гляжу на мисс Мёрфи, и весь воздух как будто испаряется из класса. Одноклассникам, кажется, очень весело. Но весь мой мир словно перетряхнули и перевернули с ног на голову. Ведьмы! Настоящие ведьмы! Здесь, в Шотландии. Даже не верится: это слишком волнующе, слишком замечательно.

Я невольно вскакиваю.

– Настоящие ведьмы, мисс? – Я во все глаза смотрю на мисс Мёрфи, мне не терпится узнать больше.

– Сядь, Аделина.

– Конечно, не настоящие, тупица, – громко говорит Эмили, перегнувшись через парту, чтобы бросить на меня уничтожающий взгляд.

Однажды мисс Мёрфи отчитала кого-то из мальчиков за то, что он назвал другого «тупицей», но Эмили она не отчитывает.

– Правильно, Эмили. – Мисс Мёрфи продолжает урок, а я неуверенно сажусь. – Конечно, это не могли быть настоящие ведьмы, ведь их не существует.

– Почему тогда их судили и казнили? – спрашиваю я, не раздумывая.

Каждая клеточка моего тела ожила и горит желанием выяснить всё. Если мне что-то интересно, мне нужно узнать абсолютно всё и сразу. По-другому я не могу. В такие моменты мне кажется, что информация поступает слишком медленно.

– Аделина, я не разрешаю выкрикивать, – отрезает мисс Мёрфи. – Помолчи.

Руки у меня начинают сами собой выкручиваться. Для моего возбуждённого мозга она объясняет слишком медленно.

– В ведьмовстве могли обвинить по самым разным причинам. Например, если человек – левша. Даже такой мелочи было достаточно, чтобы попасть под подозрение. У нас в классе есть левши?

Одри, новенькая, поднимает руку.

– Значит, тебя, девочка моя, – мисс Мёрфи указывает на неё мелком, – могли бы объявить ведьмой.

Судя по всему, Одри такое заявление совсем не радует. У меня тысяча неотложных вопросов, и я ёрзаю на стуле, пытаясь удержать их в голове.

– Ведьм «купали» в Нор-Лох – так называлось испытание. Им связывали запястья и лодыжки и бросали в воду! Если они всплывали, значит, были виновны в колдовстве. А если тонули, то невиновны. Тех, что всплывали, доставали из озера и везли на улицу Каслхилл, где сжигали или вешали.

– Но ведь такой суд нельзя выиграть! – снова встреваю я, и мисс Мёрфи закатывает глаза. – Они в любом случае погибали.

– Да, – признаёт мисс Мёрфи. – Это каверзное испытание.

Я чувствую… чувствую, что злюсь. В животе засело тяжёлое, как камень, ощущение несправедливости. Я представляю, как страшно и одиноко было женщинам, когда их с громким плеском бросали в холодную воду: или тони, или жди новых страданий.

– Иногда их даже пытали. И некоторые женщины, которых судили за ведьмовство, жили в нашей деревне!

Я смотрю на остальных. Обычно мне трудно читать лица, но сейчас я не понимаю, почему никто не взволнован так же, как я. Руки у меня дрожат, их срочно нужно куда-то деть, и я как можно крепче сжимаю тезаурус.

– Единственное, что могли сделать местные женщины для своей безопасности, – это быть неприметными.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Эмили.

Мне хочется сказать, что быть неприметной – значит быть обычной и не выделяться, но я молчу. Моё возбуждение слишком сильно. Ноги готовы мчаться в библиотеку, чтобы я прочитала о ведьмах как можно больше, а потом скорее нести меня из школы к Киди.

– Да-да, – самодовольно усмехается мисс Мёрфи. – Если ты не такая, как все, тебя бы, скорее всего, судили и признали виновной.

– Тогда Адди бы сожгли, – хихикает Эмили.

Остальные смеются, и мисс Мёрфи тоже. Я их почти не слышу. Я представляю книги, которые хочу прочесть.

– Мисс, в Джунипере казнили много женщин? – Я привстаю со стула, практически зависаю над ним.

– Точное их число нам неизвестно. – Улыбка исчезает с лица мисс Мёрфи. – Но, судя по источникам, как минимум пятьдесят, и не только в Джунипере, но и в окрестных деревнях.

Я вспоминаю, как на главной дороге, ведущей в Джунипер, случилась авария. Люди приносили цветы и фотографии жертв. Прошёл уже год, но этот мемориал до сих пор существует. Ещё я вспоминаю военный мемориал, где среди имён других погибших выбито имя моего прадедушки. Это всё, что от него осталось. Мозг стремительно показывает мне эти картинки, и из них рождается вопрос.

– А в Джунипере есть… – я пытаюсь как можно скорее подобрать нужное слово, – …памятник этим ведьмам?

– Конечно, нет. – Мисс Мёрфи качает головой и строго смотрит на меня. – Что ещё за нелепость.

– Но если погибло так много женщин…

– Достаточно. Ты уже достаточно меня перебивала.

Урок идёт дальше, а я мысленно уношусь в библиотеку. Чувствую, как Одри смотрит на меня, даже когда звенит звонок, но меня как ветром сдувает со стула.

⁂

– Что случилось, Адди? Ты, кажется, запыхалась.

– Всё хорошо, – отвечаю я мистеру Эллисону, ворвавшись в библиотеку. – Пожалуйста, дайте мне все книги о ведьмах, которые у вас есть.

– Все книги! – Мистер Эллисон смеётся, сложив руки на груди, и направляется к секции художественной литературы.

– Нет, мне нужны исторические книги о судах над ведьмами в Шотландии, – уточняю я, торопясь за ним.

– А, понял. – Мистер Эллисон отходит от полок и обводит взглядом всё помещение. – Думаю, парочку смогу найти. Вам мисс Мёрфи обо всём рассказала?

– Не обо всём, – уныло отвечаю я. – Она рассказала совсем немного.

– Если я хоть сколько-нибудь тебя знаю, – говорит мистер Эллисон, снимая с полки толстый справочник, – ты не успокоишься, пока не узнаешь абсолютно всё.

Я беру томики, которые он для меня отобрал, и сажусь за стол. Мистер Эллисон никогда надо мной не насмехается. Не закатывает глаза и не спорит. Он понимает.

– А как дела с акулами? – спрашивает он, пока я раскладываю перед собой новые книги.

– Хорошо, – отвечаю я и ставлю на стол ланчбокс. – Ни одна большая белая акула не выжила в неволе. Они почти сразу умирают.

– О. – Мистер Эллисон слегка хмурится. – Это не очень хорошо.

– Вообще-то, хорошо, – говорю я. – Из-за этого люди перестали их ловить. Белые акулы могут жить спокойно.

– Да, жить в неволе наверняка невесело.

Я качаю головой:

– Совсем невесело.

– Не забудь поесть, Адди.

Иногда я так сосредоточиваюсь на чтении, что забываю о еде. Мистер Эллисон, очевидно, это заметил.

Он не против, чтобы я обедала в библиотеке, главное – ничего не запачкать, поэтому я аккуратно жую сэндвич из серого хлеба с курицей и майонезом, не отрываясь от энциклопедии об Эдинбурге. Я читаю очередную главу, когда рядом с моим ланч-боксом оказывается другой и в поле зрения возникает чья-то фигура.

Одри.

– Ищешь информацию о судах над ведьмами? – спрашивает она. Похоже, ей и правда интересно. Просто иногда кажется, что кто-то спрашивает искренне, но на самом деле издевается. Поэтому я настороже.

– Да, – отвечаю я. – Мисс Мёрфи рассказывала недостаточно подробно. Я хочу разобраться.

– Мне жаль, что в классе такое про тебя говорили.

У неё не такой акцент, как у всех нас. Не такой резкий и колючий. Но и не такой, как у англичан, которые ведут новости по телевизору.

Я отмахиваюсь.

– Ничего. Они всё время так говорят.

Я лихорадочно переворачиваю страницу, чтобы проглотить следующую.

– Можно с тобой? Поищем вместе.

Я поднимаю взгляд и пытаюсь прочитать её лицо. Сейчас я слишком взбудоражена, чтобы маскироваться как следует. Но, кажется, она и правда хочет помочь.

– Хорошо.

Одри улыбается, открывает ланч-бокс и придвигает свой стул поближе. Мы сидим рядом и молча читаем.

Глава четвёртая

– Что мы вообще здесь делаем?

Мы с мамой, папой и Киди сидим в третьем ряду в зале дома культуры Джунипера. Люди потихоньку стекаются на собрание комитета, которое проводится раз в два месяца. Я соврала о том, во сколько оно на самом деле начинается, чтобы мы пришли пораньше. Мама с папой не слишком довольны.

Нина, чьё лицо почти скрыто вязаным шарфом, только что вошла. Взгляд у неё недоуменный. Она пробирается через весь ряд к нам и садится рядом с Киди.

– Мы здесь, – отвечает ей Киди, – потому что Адди хочет кое-что предложить.

Нина смотрит на меня, а затем перегибается к маме с папой, которые сидят с другой стороны:

– Что предложить?

– Не спрашивай. – Мама ещё не отдохнула после смены в больнице и еле сдерживает зевоту. – Адди не признаётся. Нас всех сюда загнали после ужина.

Я смотрю, как члены комитета рассаживаются, смотрят на часы и пожимают друг другу руки. Пятеро мужчин и одна женщина, все – ровесники моих бабушки и дедушки.

– Адди, – говорит Нина своим взрослым тоном, – это ведь не какая-нибудь глупость?

– Уж не глупее, чем зарабатывать разговорами о косметике на камеру, – тихо говорит Киди, не глядя ни на кого из нас.

Я довольно включена в происходящее, поэтому успеваю заметить, как на лице Нины мелькает обида, прежде чем она закатывает глаза. Мне её жаль, я не считаю, что её влог – это глупо. Мне кажется, у Нины здорово получается, и, судя по всему, многие смотрят её с удовольствием.

– Нина, это не глупо, – говорю я как можно более спокойным голосом.

– Именно так мы с мамой и хотели провести время после долгого рабочего дня, – шутит папа.

Мама смеётся. Даже я слегка улыбаюсь, хотя и волнуюсь.

Наконец все в зале расселись, и мистер Макинтош занимает место во главе стола, за которым сидят члены комитета. Я не знаю, как зовут остальных, знаю только мистера Макинтоша, потому что он работает в школе.

Собрание начинается, и я слегка разочарована тем, как долго приходится ждать, пока дело дойдёт до «инициатив». Комитет обсуждает изменения в расписании автобусов и план дорожных работ и предоставляет слово жителям деревни. И мне.

В воздух взлетают сразу несколько рук, в том числе и моя, и по залу проносится всеобщий стон. Мистер Макинтош, однако же, очень доволен тем, как много людей хотят высказаться, и указывает на сидящую в первом ряду Лизу Макларен. Она живёт через три дома от нас, и у неё трое детей. Лиза встаёт с большим достоинством.

– Для молодежи в парке нужно ввести комендантский час.

Её заявление встречают озадаченным перешёптыванием, и я слышу, как Киди глубоко вздыхает. Я смотрю на неё и улыбаюсь. Она скосила глаза к носу и сделала вид, что съезжает со стула. Нина хватает Киди за локоть и пронзает её взглядом.

– Они постоянно там околачиваются. – Лиза не дожидается разрешения продолжить. – Они курят, что-то жгут и вообще ведут себя шумно и ужасно нагло. Я предлагаю ввести комендантский час и запретить всем в возрасте от десяти до восемнадцати собираться в парке по вечерам.

– Вы что, – кричит Киди прежде, чем Нина успевает её остановить, – собираетесь вышибал у качелей поставить?

На нас неодобрительно косятся, мама с Ниной шикают на Киди, а мы с папой смеёмся.

– А смотритель пусть звонит в полицию, если кто-нибудь ошивается в парке или ведёт себя подозрительно, – добавляет Лиза, не обращая внимания на Киди и с видом хищной птицы осматривая членов комитета.

– Лиза, я думаю, что мы можем выгонять детей из парка, только если они действительно нарушают закон. – Мистер Макинтош явно смущён. – Но мы, разумеется, рассмотрим возможность усилить патрулирование парка в тёмное время суток. Кто следующий?

Лиза садится на место с выражением полного неудовлетворения на лице. Следующим встает мистер Лэрд, взгляд у него диковатый, а усы подрагивают.

– Гуси на джуниперском пруду, – гремит он, – совершенно несносны.

Слышатся несколько вздохов и пара одобрительных возгласов.

– И что вы предлагаете, Роберт? – спрашивает мистер Макинтош таким же усталым голосом, как у мамы.

– Съесть их!

– Нет. Кто следующий?

Дальше зачитывают письменное обращение священника, который убедительно просит натурщиков и натурщиц, позирующих на занятиях живописью по четвергам, не раздеваться, пока помещение не покинут прихожане.

– Ага, тогда попросите его включать отопление, – ворчит кто-то с задних рядов.

Старенькая мисс Флаэрти просит, чтобы единственную автобусную остановку в деревне перенесли подальше от банка, а потом в зале вдруг повисает тишина.

Киди подталкивает меня локтем, и я хватаюсь за эту возможность, вскакиваю и объявляю:

– Нам нужен новый памятник.

На мгновение мистер Макинтош изнурённо закрывает глаза и жестом велит мне продолжать. Я чувствую: все смотрят на меня и слушают, но отступать уже поздно.

– В Джунипере казнили за ведьмовство больше женщин, чем в любой другой деревне в южной части Шотландии. Множество женщин подверглись пыткам и умерли без единого шанса на справедливый суд. У них нет могил. Их не помнят.

Все молчат. Во рту у меня пересохло.

– И чего же ты хочешь? – спрашивает один из членов комитета. Я не могу различить оттенок его голоса.

– Памятник или мемориальную доску, чтобы увековечить тех, кто был несправедливо приговорён к смерти.

В зале по-прежнему тишина. А затем – перешёптывание.

– Не думаю, – говорит наконец мистер Макинтош, не глядя на меня, – что памятник каким-то ведьмам пойдёт деревне на пользу. У нас есть туристический потенциал, юная леди, и не хотелось бы запятнать репутацию деревни.

– Вы что, серьёзно? – Рядом со мной вдруг оказывается Киди, чей голос звучит громко и отчётливо. – Да все обожают ведьм! Нашей деревне стоило бы чем-то отличиться. В парке есть мемориальная доска, на которой написано, что здесь проезжал Красавчик принц Чарли^[3] с солдатами. Точнее – что он, возможно, здесь проезжал. Если этот факт заслуживает идиотской таблички и того, что об этом постоянно вспоминают, то почему не заслуживают ведьмы?

– Красавчик принц Чарли здесь проезжал! – очень обиженно выкрикивает кто-то с задних рядов.

– А вы лично видели? – кричит в ответ Киди.

Мама с Ниной шикают, чтобы она села на место.

– Я… – Из-за волнения и пересохшего горла мне трудно говорить. – Мне кажется, сэр, что это было бы правильно. Если… если бы я была одной из тех ведьм, мне бы хотелось, чтобы меня помнили.

Киди пожимает мою ладонь.

– Простите, юная леди, – качает головой мистер Макинтош. – Это прекрасно, что такая молодая особа интересуется политикой, но комитет вынужден отклонить ваше предложение.

Ещё одна дверь. Она была приоткрыта. А теперь захлопнулась.

⁂

– Адди, пусть тебе и отказали, ты сделала всё возможное. Это очень важно, – говорит папа, когда мы возвращаемся с собрания домой.

Я молчу.

– Ох, Адс. – Мама гладит меня по волосам. – Не расстраивайся. Через пару недель попытаешься снова.

– Она не расстроена. – Киди вешает пальто. – Она просто смирилась. Вот что выходит, когда с тобой постоянно обращаются как с ничтожеством.

– Так! – Голос у мамы тёмный и бурный. – Достаточно.

– Но это правда, – говорит Киди. Её лицо для меня как раскрытая книга. Она злится и расстроена. – Эта деревня застряла в Средних веках. – Она поворачивается ко мне. – Адди, я считаю, ты всё сделала потрясающе. Так спокойно держалась и так хорошо маскировалась, хотя эти дурацкие лампы мигали как сумасшедшие.

Ну конечно, Киди заметила. В конце собрания лампы на потолке то включались, то выключались, из-за этого нервы у меня искрили, а в глазах щипало. Остальных это не беспокоило. Но мне как будто тыкали в веки иголками.

Мама с папой остаются в гостиной. Киди идёт в душ, а я поднимаюсь по лестнице, как вдруг меня зовёт Нина. Я оборачиваюсь.

– Хочешь, сниму тебя в своём видео?

Я никогда об этом не думала. Нина снимает про макияж и причёски, а меня это, возможно, никогда не заинтересует. Но она неожиданно кажется такой открытой, что мне не хочется ей отказывать.

– Хорошо.

Мы садимся перед камерой, с которой Нина разговаривает как с подругой. Представляет ей меня.

– Это моя младшая сестра Адди. Она аутичная и не слишком интересуется темой бьюти. – Перед камерой Нина делает такое лицо, что я не могу его расшифровать. – Поэтому сегодня я проведу для неё экспресс-курс.

Нина придвигается ко мне и берёт расческу.

– Я быстренько тебя причешу, чтобы волосы в лицо не лезли.

Волосы у меня такие же длинные, как у Нины. Мама говорит, светло-каштановые с золотом. Нина расчёсывает меня быстро, но аккуратно. Я очень долго терпеть не могла мыть голову и расчёсываться. Не любила эти ощущения. Мама с папой уже не знали, что и делать. Но Нина всегда хорошо управлялась с волосами, она дважды в неделю мыла мне голову и заплетала французские косички.

Только она понимала, как надо.

– Адди, хочешь рассказать моим подписчикам что-нибудь об аутизме? – спрашивает Нина.

– Хм-м. – Я смотрю в объектив. – Не очень.

– Ну ладно. Так, тогда давай приступим к макияжу…

– Нина?

– Да?

– Как думаешь, у Киди всё нормально?

Нина тяжело вздыхает.

– Адди, мне придётся это вырезать, постарайся говорить только о том, что мы сейчас делаем.

– Но как ты думаешь?

– Университет – это большие перемены, – признаёт Нина, перебирая кисти. – Она будет больше уставать, выматываться.

– Ты поэтому решила не идти в универ?

Нина рассматривает многочисленные баночки с консилером.

– Адди, я вот этим зарабатываю.

Нина сильно расстраивается, когда ей говорят, что влог – не настоящая работа, поэтому я молчу. Она делает глубокий вдох, и на её лице снова появляется широкая улыбка.

– Я подберу нужный тон и нанесу консилер Адди под глаза.

И Нина приступает.

Она разговаривает и с камерой, и со мной, пока красит мои веки и щёки. Это ужасно. Очень неприятно, как будто на меня и правда нанесли краску. Но мы так близко друг к другу, и Нина такая спокойная и добрая. Я не хочу всё испортить, поэтому сижу смирно и не сопротивляюсь.

Я так рада, что она хочет побыть со мной. А остальное неважно.

Глава пятая

Я не могу думать ни о чём, кроме ведьм.

Я иду по джуниперскому лесу и представляю, что у меня есть магические силы. Я заговариваю деревья и воду. В моих больших наушниках играет музыка, и я кружусь и стимлю среди деревьев. Может, этой тропой и ходили ведьмы? Может, они пытались скрыться в лесу, чтобы их не поймали?

Киди идёт позади меня и смеется. Я делаю вид, что накладываю на неё заклятие, и она шлёпается прямо на тропинку. Я кричу от восторга.

Она встаёт, и мы идём дальше, наушники висят у меня на шее.

– Ты рассказала в универе, что ты аутичная?

– Кхм. – Киди втягивает носом воздух и любуется кронами у нас над головами. – Пока нет. Думаю, не стóит.

– Но ты же всегда говоришь, что важно не скрывать и не стесняться этого.

– Я и не стесняюсь, – говорит Киди, и я вижу, что она старательно подбирает слова. – Но в школе мне было нелегко, Адди. Меня иногда сильно травили.

– В университетах тоже бывает травля?

– Ну, вроде того. – Киди срывает с ветки лист и скручивает его в ладони. – Травят не только дети в школе. Взрослые тоже так делают.

В мои четыре года у нас была ужасная няня – это одно из моих самых ранних воспоминаний. У мамы с папой не совпадали графики, и иногда по вечерам с нами сидела миссис Крейг. Мама говорила, что выбрала её, потому что раньше миссис Крейг работала в социальной службе.

Киди тогда было столько, сколько сейчас мне, и ей приходилось трудно. Любая мелочь могла спровоцировать у неё срыв или паническую атаку. Как только мама уходила на смену, миссис Крейг менялась до неузнаваемости. Она постоянно рявкала на Киди и называла её мерзкой избалованной девчонкой. Однажды Киди не понравилась еда, которую миссис Крейг приготовила на ужин. Я помню, что мне тоже не понравилось. Даже Нина, которая всегда делала то, что велят взрослые, ковырялась в тарелке.

Когда дошло до того, что Киди больше не могла проглотить ни кусочка, миссис Крейг взбесилась. Она отшвырнула тарелку и набросилась на Киди.

И тогда в моей сестре что-то сломалось.

Она истошно завопила. Я до сих пор помню этот звук. Она кричала, плакала и колотила себя по голове, будто пытаясь выбить оттуда все слова, которыми её обзывали. Миссис Крейг, осыпая Киди ругательствами, перешла к решительным действиям и использовала свой немалый вес, чтобы усмирить её. Она прижала руки Киди к полу и наклонилась прямо к её лицу.

– Прекратите! – закричала Нина. С тех пор я больше никогда не видела её такой напуганной.

Давнишние воспоминания не всегда отчётливы, но только не это. Я могу прокрутить его как сцену из фильма. Помню всё, что тогда чувствовала, – так же живо, как и лицо Киди, перекошенное от боли и страха.

– Перестань сейчас же, ты, маленькая поганка, – прошипела миссис Крейг. Но она не казалась злой. Она казалась довольной.

Я помню то красное чувство. На меня накатила волна жара, сердце стучало так, что было больно.

Я рванулась к миссис Крейг.

Словно мчащийся поезд, я всем телом врезалась в неё и впилась зубами в мясистое плечо. Она взвыла, завизжала и отпустила Киди, чтобы освободиться от меня. Киди вся тряслась от рыданий.

Киди с Ниной говорят, что, если бы в то мгновение в дверь не постучала наша соседка Джеки, неизвестно, чем бы всё кончилось. Позвонили маме с папой, а Джеки глаз не спускала с миссис Крейг.

Когда пришли родители, меня сразу увели с места происшествия. Я помню крики, но Нина закрыла мне уши. Она лежала со мной в кровати и, чтобы меня отвлечь, шептала всё, что в голову взбредёт.

Киди не выходила из своей комнаты несколько дней.

Я смотрю на сестру. Она красивая. Её длинные волосы как будто сказочные, осеннее солнце подсвечивает золотистые пряди. Эта уверенная в себе девушка – моя старшая сестра, на которую я всегда могу положиться. Не верится, что та дрожащая девочка тоже она.

Если кто-то захочет обидеть Киди, я, наверное, и сейчас покусаю этого человека.

– Расскажи мне ещё о своих ведьмах.

Она знает, что самый действенный метод – заговорить о том, чем я увлечена. Я тоже срываю с дерева лист.

– Я читаю о Мэгги, одной ведьме из Джунипера. Люди думали, что она замужем за дьяволом.

Киди хохочет:

– Что это дьявол забыл у нас в Шотландии? Для него, пожалуй, здесь холодновато.

– Люди сочиняли всякую чушь, чтобы была причина называть этих женщин ведьмами, – говорю я с горечью.

– Точно, – говорит Киди. – Так оно обычно и бывает.

– Мне кажется, Мэгги просто не знала, как отвечать. В книге, которую я читаю, о ней написано не так много. В конце концов её вынудили признаться в том, что она ведьма. Хотя это была неправда.

Киди ласково мне улыбается:

– Это и правда очень грустно. Бедная Мэгги.

– Эмили сказала, что меня объявили бы ведьмой и сожгли, – вдруг признаюсь я.

– Ну, знаешь ли, – говорит Киди решительно, – эта ваша Эмили, похоже, мерзкая девчонка. Не понимаю, что Дженна в ней нашла.

– Ну, она любит всякие девчачьи штуки больше, чем я. Они делают друг другу причёски, красят ногти и так далее. – Я сминаю свой лист. – А у меня не получается красить ногти. Дженна уговорила меня попробовать, когда ночевала у нас, и я только все пальцы измазала.

– А Дженна хоть раз соглашалась поделать что-нибудь, что хотелось тебе?

Я задумалась.

– Не знаю. Это я делала всё, что хотела она.

Киди останавливает меня и показывает на крепкое старое дерево в конце тропы, рядом с мостом через реку:

– Видишь его?

– Да.

– Некоторые люди совсем как деревья. Ветер может дуть сколько угодно, но они не сдвинутся. Будут стоять всегда.

Я смотрю на Киди. Она улыбается и кивает на лист в моей руке:

– Разожми пальцы.

Я разжимаю.

– Теперь подними вверх.

Я поднимаю руку, лист лежит у меня на ладони. Через несколько секунд налетает порыв ветра и сдувает его. Я ахаю.

– Адди, Дженна – это лист, – ласково говорит Киди. – А ты – дерево.

Я морщу лоб, пытаясь понять, что она имеет в виду. В последнее время она какая-то загадочная. Слегка недосягаемая. Я беру её за руку. Ненадолго, потому что вскоре нам обеим станет некомфортно.

Но сейчас прикосновение приятно.

Мы возвращаемся по тропинке к деревне, и, когда лес остаётся позади, я вижу мистера Макинтоша, выходящего из банка. Прежде чем я успеваю подумать и спохватиться, я зову его и пускаюсь бегом. Киди мчится следом, выкрикивая моё имя.

Мистер Макинтош смотрит на меня с некоторым страхом. Он переводит взгляд на Киди, будто надеясь, что она оттащит меня.

– Мистер Макинтош, пожалуйста, подумайте ещё.

– О чём подумать? – он озирается. Возможно, надеется, что на помощь ему придут другие взрослые.

– О памятнике ведьмам.

– А! – Он фыркает и качает головой. – Это всё глупости, Аделина. Даже не знаю, кто тебя надоумил, но мы уже отклонили это предложение.

– Надоумил?

Мистер Макинтош наклоняется так, что наши лица оказываются на одном уровне, и произносит так же медленно, как Эмили:

– Чья это идея?

– Моя, – уверенно отвечаю я.

Он смеётся, но смех этот неприятный. Мистер Макинтош выпрямляется и идёт к своей машине.

– Нехорошо использовать для своих выходок сестру, Киди.

Я в растерянности смотрю на Киди. Она сверлит мистера Макинтоша взглядом.

– Мистер Макинтош, но это придумала я! – кричу я ему в спину. – Мы проходим ведьм в школе.

– Ну да, ну да, конечно. – Он захлопывает дверь и заводит двигатель.

Я открываю было рот, чтобы сказать что-то ещё, но Киди кладёт руку мне на плечо:

– Адди, не надо. Если он такой ограниченный, что верит в чепуху, которую несёт, то и пускай.

– Но я не понимаю.

– Взрослые, когда им не нравятся наши слова и мысли, сваливают всё на аутизм и говорят, что мы не умеем думать сами. – Киди вздыхает и пожимает плечами. – В той дурацкой школе учителя делали так постоянно. Постоянно твердили, что я списываю. Не могли поверить, что я пишу из своей головы.

– Но ведь… – Мне хочется топнуть ногой, но я просто ставлю её на землю. – Это как с ведьмами! Ты в любом случае проигрываешь.

– Знаю.

Машина мистера Макинтоша удаляется, и я шумно выдыхаю.

– Я снова подниму эту тему на следующем собрании комитета.

Киди не отвечает, и я оглядываюсь на неё. Она улыбается.

– Думаю, это замечательная мысль.

Глава шестая

– Ты всегда так много читаешь?

Мы с Одри идём домой из школы. Это наш новый ритуал. Я не сразу к нему привыкла, потому что по пути до школы и обратно я готовилась к хаосу суматошного дня. Но Одри не слишком разговорчива и не сыплет вопросами, так что я в целом не против.

– Я читаю о Мэгги – женщине, которая жила здесь, в Джунипере. Она одна из «ведьм».

– Мэгги?

– Ага. Все говорили, что она ведьма, но это не так.

– Поверить не могу, что ты делаешь ещё что-то кроме домашки, – смеётся Одри.

– Не всегда, – признаю я. – Только если мне интересно. А когда мне неинтересно, мозг у меня отключается.

– Да, я иногда это замечаю. Я видела, как ты смотрела в окно, когда Мёрфи объясняла деление столбиком.

Я морщу нос:

– Клянусь, это само собой происходит.

– Но зато ты столько знаешь об этих ведьмах, – говорит Одри. – Я вот о Мэгги не читала.

– Моя сестра говорит, что мой мозг похож на компьютер, – объясняю я. – Сначала в нём никакой информации, а потом он начинает собирать всё больше и больше данных и не останавливается.

– Это у всех мозг так работает?

– Может быть. Но мой ломается, если нагружать его слишком долго.

Некоторое время мы шагаем молча, а потом Одри осторожно спрашивает:

– А… что с тобой не так?

Я отвечаю не сразу: думаю, не пытается ли она меня обидеть.

– Я смотрела видео твоей сестры, – говорит Одри. – Где она тебя красит.

– Я аутичная, – наконец говорю я и гляжу в туманное шотландское небо. Октябрь принёс холод и дождь. Ветер так сильно хлещет деревья на нашей улице – не знаю, как они ещё держатся.

– А что это значит?

– Такое нарушение нервной системы. – Я касаюсь виска. – Это значит, что мозг работает по-другому. Аутизм ещё называют расстройством аутистического спектра^[4]. Например, одни аутичные люди не разговаривают совсем, а другие – наоборот, очень много.

– Как ты.

– Ага.

– И как… – Одри и правда старается понять. – Как он, этот спектр, проявляется у тебя?

– Я… Я всё воспринимаю немного сильнее. Слухом и зрением. Могу, не напрягаясь, расслышать, что говорят люди на другом конце улицы. Замечаю крохотные детали, которые ускользают от других. Мой мозг по-другому обрабатывает информацию. А ещё иногда… – Я пинаю лежащий на тротуаре камешек. – Иногда мне трудно читать чужие эмоции. Если люди неискренни, я не всегда понимаю, что написано у них на лице.

– Ясно.

Остаток пути Одри молчит. Только дойдя до дома, я понимаю, что Дженна никогда не спрашивала меня об аутизме.

Я принесла из библиотеки две новые книжки. Одну об акулах и одну о ведьмах. Я вбегаю в дом и иду в кухню. За столом вся в слезах сидит Нина.

Я останавливаюсь. Слёзы означают, что что-то стряслось. Иногда люди плачут от радости, и это совершенно сбивает с толку. Но Нина не кажется радостной. И при виде меня яростно вытирает глаза.

– Что случилось? – голос у меня хрипит.

Вдруг Нина глядит куда-то за моё плечо, и я оборачиваюсь и вижу Киди. Она выглядит рассерженной, и у неё тоже красные глаза.

– Адди, у нас с Киди взрослый разговор. – Нина наливает себе воды. – Пожалуйста, иди почитай наверху.

Я смотрю на Киди, которая пытается улыбнуться. Но она не умеет врать лицом и по-прежнему кажется сердитой и грустной.

Я делаю вид, что ухожу в свою комнату, но на самом деле прячусь на лестнице. С моим слухом я могу разобрать каждое слово даже через неплотно затворённую дверь.

– Нина, ты открыла портал в ад.

– Не драматизируй, Киди, я отключила комменты. Их больше не видно.

– Хотела понтануться проблемной сестренкой, да? – Киди выплёвывает слово за словом. – Хотела заработать лайков за то, что снизошла до особенного ребёнка?

– Этот особенный ребёнок – и моя сестра тоже! – кричит Нина. – Не только твоя!

– Это не соревнование! Она человек, а не реквизит. Она ранимая, а ты выложила её в интернет, и теперь всякие отбросы общества тыкают в неё пальцем!

– Она высокофункциональная… И нечего делать такое лицо, это абсолютно обычный медицинский термин. Она высокофункциональная, и я подумала, что люди захотят посмотреть. У неё лёгкая форма, Киди. Как и у тебя.

– Это тебе она кажется лёгкой! – кричит Киди, и я вздрагиваю. Я не привыкла, чтобы она повышала голос. – Тебе, Нина, и всем остальным бездушным в этой деревне, но не мне! И не Адди! Тебе она кажется лёгкой, потому что мы создаём такую видимость – ценой огромных усилий!

– Ой, да перестань.

– Знаешь, Нина, – Киди с шумом задвигает ящик, – на этом видео ей очень некомфортно. Если бы ты по-настоящему её знала, ты бы заметила. Она согласилась, только чтобы угодить тебе.

На пару мгновений повисает тишина. Я сижу словно в глухой ловушке.

– Я закрыла комментарии, – наконец тихо говорит Нина. – Хватит уже об этом.

Я слышу какой-то шорох, шаги и голос Киди:

– Тебе нужно перед ней извиниться.

Они явно закончили ссориться, потому что Киди идёт в гостиную и включает музыку. Я проскальзываю в комнату родителей, где в углу стоит старый компьютер, включаю его и нахожу Нинин канал. Нахожу нужное видео. Она и правда отключила комментарии. Но на сайте есть ссылка на «ответное видео».

Женщина маминого возраста говорит, как мне не повезло и что мой случай – «трагедия нашего времени». Её невозможно слушать больше минуты. Читаю комментарии. Люди соглашаются с женщиной. Они употребляют слова, которые мама с папой не разрешают нам использовать ни в коем случае. Некоторые пишут, что, раз я могу говорить, значит, у меня нет аутистического спектра.

Я закрываю вкладку, и мне хочется стереть из памяти всё, что они понаписали, так же как Нина стёрла комментарии. Я совсем запуталась, потому что одни говорят, что я «слишком», а другие – «недостаточно».

Их слова всё ещё отдаются у меня в голове, когда ко мне заглядывает Киди.

– Уверена, твой волшебный слух уловил кое-что из нашей ссоры. – Она ставит на мой прикроватный столик тарелку шоколадного печенья. – Прости.

Я сижу на постели спиной к Киди.

– Жаль, что я не как все.

– Нет, не жаль, – тут же отвечает она. – Адди, нет. У других разум маленький. А твой – огромный. В нём есть место всем и всему. Быть как все – в этом нет ничего хорошего.

– Откуда ты знаешь? Ты ведь тоже как я. – В глазах у меня щиплет. – Ты тоже не нормальная.

Пауза.

– Адди. – Голос Киди звучит грустно. – Благодаря тому, что у тебя такой мозг, ты можешь писать рассказы. И они правда потрясающие!

– Мисс Мёрфи порвала мой рассказ!

Тишина. А потом:

– Она что сделала?

– Порвала мой рассказ об акулах. Перед всем классом.

– Адди, почему ты не сказала? Так нельзя, она не имеет права тебя унижать.

– Но она так сделала. – Я не знаю, почему плачу. – И я очень устала.

Киди вздыхает:

– Я знаю, малышка. Я тоже.

Больше я ничего не говорю. Когда Киди уходит, я достаю книгу об акулах и поглаживаю глянцевые страницы. Гигантская акула широко разинула огромную пасть. Китовая акула – большая, страшная и в то же время совершенно безобидная. Я закрываю глаза и изо всех сил желаю исчезнуть и оказаться в глубоком синем океане, чтобы плыть километр за километром, не встречая ни одного живого существа.

На морду зебровой акулы падает слезинка. Я быстро вытираю её. Никакой дурацкий, ужасный, отвратительный день не стоит того, чтобы портить библиотечную книгу.

Глава седьмая

Школьные экскурсии для меня – настоящая лотерея.

И хотя сама по себе идея того, чтобы увидеть и узнать что-то новое, кажется очень соблазнительной, реальность часто портит мне впечатление: одноклассники толкаются, машины громко гудят, а распорядок дня не такой, как обычно.

К счастью, сегодня нам не понадобится ни автобус, ни поезд. Мы просто пойдём из школы к реке Лейт. Мисс Мёрфи велит нам разбиться по парам и построиться в две шеренги.

– Я пойду с Дженной, – говорит Эмили, дыша мне в лицо. – С моей лучшей подругой.

Я отстраняюсь, чтобы не быть к ней слишком близко.

– Эмили, я чувствую, что́ ты на завтрак ела.

Эмили отскакивает, а Одри от души смеётся и встаёт со мной в пару в конец шеренги.

– Это было смешно.

– Я и не думала шутить, – признаюсь я и мысленно листаю свой тезаурус. – У меня… обострённые чувства.

– Оба стрёмные?

– Обострённые.

– Как это?

– Ну… Очень развитые. Я быстро всё улавливаю. Я почувствовала, что от неё пахнет яблочным соком.

Одри смотрит на меня с лёгкой улыбкой:

– Ты такая странная, Адди.

Наша шеренга приходит в движение. Я не спорю с Одри. Я знаю, что она не имеет в виду ничего плохого.

В отличие от многих других.

Следуя за мисс Мёрфи, мы выходим с площадки, оставляем школу позади и направляемся в деревню. Лес находится на противоположной стороне Джунипера, а к реке ведёт крутая тропинка.

У школьных ворот нас ждёт мужчина, обутый в резиновые сапоги, – с виду он всего на несколько лет старше Нины и Киди. Он очень энергично машет нам.

– Дети, – голос у мисс Мёрфи совсем не такой бодрый, как этот человек. – Это мистер Паттерсон. Он пишет ВКР в Эдинбургском университете и сегодня проведёт для нас экскурсию.

– Что такое ВКР? – шепчет Одри.

– Не знаю.

– Волки кушают редис.

Услышав наш смех, Эмили и Дженна оглядываются. Эмили морщится и презрительно фыркает.

Дженна, кажется, удивлена – она бросает взгляд на Одри. Оценивает её.

– Здравствуйте! – обращается к нам мистер Паттерсон, и сразу становится ясно, что иметь дело с детьми он не привык. – Ну что, хотите узнать о ведьмах?

До этого мой мозг как будто расслабленно сидел в кресле, а теперь вскочил и лихорадочно обувается. Нетерпеливый, взбудораженный, в полной готовности.

– Да! – кричу я.

Некоторые хихикают, но мистер Паттерсон, кажется, приятно удивлён. Почитав побольше, я узнала, что «купания ведьм», о которых рассказывала мисс Мёрфи, применялись нечасто и были больше распространены на материке, в Европе. Поэтому мне хочется узнать, что происходило с ведьмами здесь, в Джунипере. Киди сказала передать мисс Мёрфи, что у неё неверная информация и что она «несёт чушь», но мама её осадила. И строго запретила говорить что-либо подобное.

– Итак, наша первая остановка – река Лейт, где мы увидим старое Ведьмино дерево.

– Шагом марш! – командует мисс Мёрфи, и мы идём за ней и мистером Паттерсоном через лес к реке.

Высокое дерево заслоняет те крохи солнечного света, что достаются нам в сентябре. Землю немного развезло после ночного ливня.

Я стараюсь ступать так, чтобы мои следы точно вписывались в отпечатки ног тех, кто шагает впереди.

Я сама не вписываюсь.

Мисс Мёрфи и мистер Паттерсон останавливаются у коренастого дерева с толстыми шишковатыми ветвями и ждут, пока мы все встанем рядом.

– Ну что ж, дети. – Мистер Паттерсон раскидывает руки и вглядывается в наши лица, у кого скучающие, а у кого заинтересованные. – Давайте попробуем представить, как это место – река, тропинка и все эти деревья – выглядело сотни лет назад.

И я тут же представляю. Никаких граффити на старых осыпающихся стенах. Никакого целлофанового пакета, зацепившегося за ветку. В этом Джунипере темнее, холоднее. Вместо звука моторов и настойчивого сигнала на пешеходном переходе – стук копыт. Стоят старинные бумажные мельницы.

– Итак, сотни лет назад в Джунипере тоже жили люди, как мы сейчас. Фермеры, владельцы мельниц и их семьи. Главным органом управления была кирка – местная церковь. Только её служители принимали важные решения и контролировали всё происходящее в деревне. Именно им жители сообщали о ведьмах.

Мистер Паттерсон с воодушевлением смотрит на нас, его глаза сверкают.

– Кто-нибудь знает, как люди отличали ведьм от прочих женщин?

В воздух взмывают несколько рук. Мистер Паттерсон указывает на одного из мальчиков, Альфи.

– Они старые, уродливые и грубые.

– Ну… – Мистер Паттерсон, кажется, слегка ошарашен. – Не знаю… Возможно! Но вообще-то вопрос с подвохом. Потому что верного способа отличить ведьму от других не существовало. Точных критериев не было.

Он кладёт руку на ветку старого дерева позади себя.

– Когда-то в Джунипере жила женщина по имени Джин. Про неё говорили, что она себе на уме. Джин вечно что-то бормотала под нос, жила одна, без семьи. Обычно она держалась от других деревенских подальше, но однажды здорово поссорилась с соседом. Они спорили, Джин вспылила и прокляла его. Кто знает, что такое проклятие?

– Ругательные слова?

– Не совсем, Джейми, но близко. – Мисс Мёрфи широко улыбается.

– Проклятие, – продолжает мистер Паттерсон, – это как злые чары. Когда призывают высшие или магические силы, чтобы причинить кому-то вред. Но Джин просто рассердилась, прокляла соседа в пылу ссоры и забыла об этом.

Я пытаюсь представить себе Джин – усталую, понурую. Она просто хотела, чтобы её оставили в покое. Я так и вижу, как люди нарочно суются к ней и годами твердят, что нужно улыбаться, быть приветливой.

– Но ведь проклятия не могут действовать, – вклинивается Эмили. – Потому что магии не существует.

– Это сейчас мы так думаем, – ласково говорит мисс Мёрфи, кивая ей. – Но сотни лет назад люди во что только не верили.

– И соседи Джин очень испугались, – добавляет мистер Паттерсон, которому не терпится продолжить рассказ. – Они заперлись дома и всю ночь тряслись из-за женщины, которая, тыча в них пальцем, возможно, навела порчу. Они рассказали об этом всем знакомым. В конце концов слухи дошли и до церкви.

Я вздрагиваю.

– Всех, кого обвиняли в ведьмовстве, ожидал суд. В Джунипере провели множество заседаний, на которых старейшины допрашивали ведьм, а обвинители и свидетели представляли доказательства. Вот только… Согласно закону, у них не было права казнить ведьм. Это могли делать только в Эдинбурге. Но!

Мистер Паттерсон замолкает. Я ловлю каждое слово и сканирую его лицо, ища подсказки о том, чем закончится история.

– Но! – Кажется, он в восторге от того, что завладел нашим вниманием. – В Джунипере был очень распространен самосуд. Кто скажет, что это?

Я знаю ответ, но не хочу, чтобы на меня сейчас смотрели. Странно быть с одноклассниками в лесу, где мы так часто гуляем с Киди. Такая толпа здесь кажется противоестественной.

– Это вроде бы, – начинает Одри, – когда люди берут исполнение закона в свои руки.

– Совершенно верно! – Мистер Паттерсон широко ей улыбается. – Так вот, через несколько дней после ссоры у соседей Джин умерла корова. Конечно, скот может гибнуть по самым разным причинам. Но соседи Джин сразу заподозрили, что виновата она. Что корова умерла из-за неё.

От этого рассказа в моём воображении разгорается пожар. Я представляю всех тех людей, о которых рассказывает мистер Паттерсон, хотя, конечно же, никогда их не видела. Картинки сами возникают у меня в голове. Джин моет загрубевшие руки и счищает грязь с поношенных башмаков, не зная, что рассказывают о ней в деревне, какие страшные обвинения достигают ушей могущественных старейшин.

Ложь – всё равно что проклятие. Только она мощнее. Разрушительнее.

– Мы пока поговорим о другой ведьме из Джунипера, но не забывайте и о Джин.

Я моргаю. Он что, не расскажет, чем всё кончилось?

– О судах ведьм в Шотландии сохранилось достаточно письменных свидетельств, но всё же многих имен и историй мы никогда не узнаем. Известно, что больше всего ведьм было в области Лотиан, – говорит мисс Мёрфи. – Да, в Джунипере не имели права казнить, но здесь выследили множество тех, кого впоследствии убили на улице Каслхилл. Пытки тоже были очень распространены, куда больше, чем в Англии.

У меня дрожат руки. Я физически ощущаю слово «пытки». Чувствую, как оно оплетает запястья и сжимает горло.

– Мэри считалась в Джунипере сумасшедшей. Она просила милостыню по всему приходу. По современным представлениям, она, скорее всего, была умственно отсталой. И, конечно, нуждалась в помощи. Но в те времена люди были не столь понимающими, как сейчас, и совсем не такими снисходительными. Все в деревне решили, что Мэри – ведьма.

Мне становится нехорошо.

– Мэри была не способна отвергнуть обвинения. Она не понимала, что с ней происходит. И вот здесь-то в игру и вступает самосуд!

Я потихоньку отхожу в сторонку. Никто этого не замечает. Ноги у меня ослабли, а грудь сдавило.

– И Мэри, и Джин предстали перед местным советом, который обвинил их в ведьмовстве. Соседи и другие жители свидетельствовали, что эти женщины накладывали заклятия и подвергали деревню опасности. Однако, когда стало ясно, что для полноценного разбирательства Мэри и Джин отправят в Эдинбург, члены совета решили взяться за дело сами.

– Почему те женщины просто не сказали, что всё это выдумки? – спрашивает Дженна. На её лице недоумение и отчасти презрение.

Когда мы дружили, Дженна часто задавала вопросы, которые начинаются со слова «почему». А вот со слова «как» – ни разу.

– Джин, вероятно, так и сделала, – говорит мистер Паттерсон. – Но Мэри не понимала, что происходит и в чём её обвиняют.

Порой мне трудно понять свои чувства. Назвать их. Но я вижу, какого они цвета, и могу отличить приятные от неприятных.

Сейчас я чувствую нечто неприятное.

– После недолгого допроса Мэри легко подтвердила, что колдовала. Она даже сама показала родинку, которую объявили ведьминым знаком.

Я думаю о Мэгги. Возможно, она запуталась и призналась в том, в чём не была виновна. Может, ей пообещали, что если она скажет всё, что от неё хотят услышать, то её отпустят домой. Вдруг и с Мэри было то же самое?

– И что было дальше? – спрашивает Дженна. С жадностью.

– Признание Мэри всех удовлетворило, но они решили пытать Джин, пока она тоже не признается.

Раздаются недоверчивые взволнованные возгласы. Мистер Паттерсон пускается в подробный рассказ о грубо сделанных тисках, которыми сдавливали большие пальцы ног, о плётках и других орудиях пыток. Я отхожу всё дальше и дальше, надеясь, что шум бурной реки заглушит его жуткие слова. Сотрёт ужасающие, кошмарные образы, поселившиеся в моей голове.

– В конце концов Джин не вынесла пыток и призналась.

– Она сломалась, – шепчу я, но никто не слышит.

– Всей толпой жители с криками приволокли сюда обеих ведьм! – Мистер Паттерсон произносит эти слова почти в исступлении, так его захватил собственный рассказ. Он указывает на старое узловатое дерево за своей спиной. – И, хотя повешение было более распространено в Англии, чем в Шотландии, где ведьм чаще всего сжигали, жители Джунипера решили привести приговор собственного местного суда в исполнение с помощью вот этого дерева.

Тут я не выдерживаю. Маска соскальзывает, и я издаю хриплый вопль. Я обхватываю себя руками и раскачиваюсь, опускаюсь на влажную землю, чтобы обрести хоть какую-то устойчивость. Чувствую, как все головы разом поворачиваются ко мне. Я крепко зажмуриваюсь. Не хочу видеть это дерево, не хочу, чтобы оно попалось мне на глаза.

Мистер Паттерсон и мисс Мёрфи подбегают ко мне с двух сторон, а Одри громко спрашивает, как я.

Я наверняка выгляжу неважно.

– Ну-ка прекрати свои глупости. – Мисс Мёрфи сует мне под нос бутылку воды. – Это просто история.

Просто история.

– Но ведь это произошло на самом деле! – выдыхаю я.

– Да, но очень давно, – говорит мистер Паттерсон, пытаясь ободрить меня, но тщетно.

Мисс Мёрфи отходит, чтобы построить остальных. Она что-то шепчет мистеру Паттерсону, но я не могу расслышать, что именно, потому что кровь стучит в ушах.

– А теперь пойдёмте к мосту и поговорим о стихотворении Роберта Бёрнса, которое я задавала вам на дом.

– Мисс, можно мне остаться с Адди? – спрашивает Одри.

– Нет, – строго отвечает мисс Мёрфи. – Оставь её, она присоединится к нам, когда успокоится.

И они уходят.

– Не нужно так переживать, – бодро говорит мистер Паттерсон, пока я отчаянно пытаюсь перевести дух. – Всё это очень грустно, но, как я и сказал… Это было давно.

– Их убили, потому что они были не такие, как все.

– Ну да. Мэри была умственно отсталой, а Джин…

– Ненавижу, когда так говорят.

– Ну, сейчас мы бы назвали её человеком с особыми потребностями…

– Как и меня. Она такая же, как я.

Мистер Паттерсон бледнеет. Это почти забавно. Он начинает заикаться от смущения, а я тем временем пытаюсь надеть свою невидимую маску. Заставляю себя посмотреть ему в глаза, хоть и ненавижу так делать: это для меня неестественно, а иногда даже болезненно.

– А я не отсталая.

– Нет, конечно же, нет, – мямлит мистер Паттерсон.

Мэгги, Джин и Мэри. Их обманули и загнали в угол, им забили голову ложью о них самих. Мне так отчаянно жаль их, что трудно дышать.

Пошатываясь, я встаю на ноги и делаю большой глоток тепловатой воды. У меня перехватывает дыхание. Я протягиваю бутылку мистеру Паттерсону и медленно бреду за остальными. На дерево я не обращаю внимания. Не смотрю на него.

Я иду, глядя вперёд и отталкивая ветки. Они похожи на костлявые руки, воздетые в мольбе о помощи.

Глава восьмая

– У Адди чересчур бурное воображение.

Мы вместе с мамой и папой сидим в нашем классе. После экскурсии мисс Мёрфи позвонила моим родителям и пригласила их обсудить случившееся. Мистер Паттерсон тоже здесь.

– Я прекрасно это знаю, мистер Дэрроу, – говорит мисс Мёрфи папе, широко и тепло улыбаясь. Ни разу не видела у неё такой улыбки. – Нам просто хотелось бы впредь избежать подобных инцидентов.

Ещё одна улыбка – на этот раз для меня. Пожалуй, мисс Мёрфи впервые смотрит на меня с таким выражением.

– Тебя никто не ругает, Аделина, – добавляет она, не переставая улыбаться.

– Да, – вставляет мама. – Адди, тебя ни в коем случае не ругают. У тебя случилась перегрузка? Ты переволновалась?

Я киваю.

– Я, конечно, рассказывал жутковатые вещи. – Вид у мистера Паттерсона извиняющийся. – Но обычно дети от них в восторге!

– Другим детям всё понравилось, – осторожно говорит мисс Мёрфи. – Просто на Аделину это произвело слишком сильное впечатление.

Я чувствую, как мама с папой переглядываются поверх моей головы.

– Адди действительно всё воспринимает очень остро, – соглашается мама, чуть помолчав. – В том числе так проявляется её аутичность.

Улыбка мисс Мёрфи дрогнула. Мама с папой этого не замечают.

– И её очень увлёк проект этой четверти, – подхватывает папа. – Дома она только и говорит что о ведьмах. Думаю, дело в том, что сегодняшний день получился для неё слишком насыщенным.

– Что ж, я очень рад, что тебе это интересно, – жизнерадостно говорит мистер Паттерсон. – Это замечательно.

– Просто… – Я впервые вступаю в разговор. – Это ведь были живые люди. А другим как будто всё равно.

Взрослые молчат.

– Историю может быть сложно изучать, если чересчур вовлекаться эмоционально, – с удивительным воодушевлением отвечает мистер Паттерсон. – Войны, голод… Суды над ведьмами. Нужно уметь отстраняться.

– Она старается, – говорит папа. – Но вообще-то мы не хотим, чтобы Адди утратила способность сопереживать.

– Да, конечно. – Мистер Паттерсон всплёскивает руками в мою сторону. – И это радует. Насколько я знаю, большинство детей, страдающих аутизмом, не слишком эмпатичны, так что это здорово.

У мамы что-то клокочет в горле. Папа предупредительно сжимает ей колено.

– Я не страдаю аутизмом. Я аутичная, – почти автоматически поправляю я. – Это не болезнь, а особенность. И то, о чём вы говорите, – распространённое заблуждение. Вообще-то, аутичные люди очень…

– Эмпатичные, – подсказывает мама.

– Да.

Мистер Паттерсон розовеет.

– Мистер Паттерсон, вы знаете много аутичных людей? – спрашиваю я, потому что мне правда любопытно.

– О, ну, я… – Он оттягивает воротник. – Ну, честно говоря, ни одного.

– Кроме меня.

– Да. – Он медленно кивает и смущённо улыбается. – Кроме тебя, Адди.

– Аутизм – это не черты характера, – твёрдо говорит мама. – Дело не в том, что Адди иногда более чувствительна или эмоциональна. Она воспринимает реальность иначе, нежели нейротипичные люди. Это когнитивное различие. Адди нужны последовательность, поддержка и понимание.

После короткой паузы мама добавляет:

– Мы хотим, чтобы у Адди детство было лучше, чем у другой нашей дочери.

При упоминании Киди мисс Мёрфи приподнимает бровь и пристально смотрит на маму. Мама не отводит взгляда.

– Меня лишь беспокоит, что в классе Аделине иногда слишком тяжело, – наконец говорит мисс Мёрфи. – Детей много, и они одинаково заслуживают внимания. Поэтому иногда мне кажется, что Аделине было бы лучше там, где ей уделяли бы особое внимание.

Услышав это, я теряюсь. На уроках мисс Мёрфи почти не обращается ко мне, разве что велит опустить руку или писать аккуратнее. А с мамой и папой говорит так, будто ей приходится сидеть со мной дни напролёт. Хотя вообще-то больше всего она возится с Эмили. Особенно на уроках английского и правописания.

– Нет, – твёрдо говорит мама. – Адди нужна обычная среда. Она самостоятельная и очень одарённая, её нужно только направить. Так считали все её прежние учителя. Они все её любили.

Мама и мисс Мёрфи снова играют в гляделки.

Я беру рюкзак и, уставившись в пол, оборачиваюсь к маме:

– Можно мы пойдём домой?

Мама вежливо, но устало улыбается:

– Мы с Адди поговорим об этом дома. Вы хотели что-то ещё обсудить?

– Нет. – Мисс Мёрфи встает. – Мы просто хотели поставить вас в известность и заверить Аделину, что всегда её поддержим.

Мама с папой благодарят её и собираются уходить. Как только они поворачиваются к мисс Мёрфи спинами, её улыбка исчезает. Она смотрит на меня тяжёлым холодным взглядом. А затем отводит его.

Я выхожу из класса следом за родителями. Кажется, мисс Мёрфи тоже носит маску.

Только другую.

⁂

– Вот же зловредная корова.

– Киди!

Мы все сидим за кухонным столом. Такое бывает нечасто: обычно кто-то из родителей на работе. Мы едим купленную навынос еду, разложенную по красивым тарелкам. Нина молча жуёт свою лапшу с курицей. Киди в ярости. Я пытаюсь представить, как могла бы выглядеть зловредная корова. Это сложно. Коровы не зловредные, по крайней мере в Джунипере. Вообще-то они очень любопытные. Но с ними довольно легко общаться.

Сейчас, правда, не лучший момент, чтобы это говорить: Киди ещё не закончила.

– Она что, не могла сказать экскурсоводу не бросаться устарелыми терминами? – Киди сердито хрустит креветочными чипсами. – Не могла попросить не вставлять столько отвратных подробностей?

– Многим детям нравятся такие кровавые подробности, – замечает папа. – Просто так вышло, в этом никто не виноват, Киди.

– Адди, – ласково говорит мама, ставя передо мной ещё порцию риса, – ты же знаешь: если в школе говорят что-то, что тебя тревожит, нужно сказать взрослым, так? Тебя сегодня обижали? Ты поэтому разволновалась?

– Нет. – Я беру ложку. – Я просто почувствовала то же, что и ведьмы.

– Милая, это замечательно, что тебя это так трогает, – говорит мама уверенно. – Ты можешь направить эти эмоции в свою кампанию. Но если у тебя случается перегрузка или ты сильно огорчилась, нужно сказать взрослым.

Я знаю, что она права. И я бы так и сделала, если бы вместо мисс Мёрфи была миссис Хейзел или мисс Элспет, мои прежние учительницы. Они всегда были готовы меня выслушать и находили для меня время.

Но мисс Мёрфи другая.

– Возможно, мисс Мёрфи так сразу не поймёт, какая ты, – продолжает мама убеждённо. – Она другого поколения. К тому же она, бедная, наверняка измотана, ведь у неё так сильно болеет мать, а муж ушёл. Может, она и не самая терпеливая женщина, но и не такое чудовище, каким ты её выставляешь, Кидс.

– У Киди всё либо чёрное, либо белое, она так видит, – говорит Нина тихо.

– Неправда, я же вижу все твои дурацкие бежевые шмотки.

– Заткнись.

– Девочки! – обрывает их мама. – Достаточно.

– Мисс Мёрфи, наверное, ещё не отошла с тех пор, как у неё училась Киди, – поддразнивает папа.

– Очень надеюсь, – с жаром отвечает Киди. – Она была самой противной. У неё всегда были любимчики, так что мне нравилось время от времени её проучить.

– Ох, Киди, – устало вздыхает мама. – Тогда понятно, почему она с таким подозрением относится к Адди.

– Она не имеет права наказывать Адди из-за меня, – говорит Киди. – И вообще, она понятия не имеет, как учить детей, к которым нужен другой подход.

– Как и большинство людей. К тому же у учителей сейчас столько обязанностей, – резонно замечает мама.

– Знаешь, у дедушки тоже не ладилось в школе. – Папа смотрит на меня.

– Он рассказывал, что получал ремня! – восклицаю я.

– Точно! Ему было трудно сосредоточиться, поэтому учитель бил его ремнём по рукам.

– Дедушка говорил, это лучше, чем по сто раз писать одно и то же, – вспоминаю я.

– Возможно.

– Ну, мисс Мёрфи уж точно не стала бы лупить нас ремнём, – говорю я весело. – Так что всё не так уж и плохо.

Некоторое время в кухне слышно только позвякивание приборов о тарелки.

– Адди, а как там Дженна поживает? – спрашивает папа. – Что-то ты давно ничего о ней не рассказывала. Она всё ещё хочет стать парикмахером?

– Не знаю.

Родители опять переглядываются. Снова позвякивание. Снова тишина. Наконец мама спрашивает Киди:

– Как в универе?

Киди корчит рожу:

– Нормально. Скучно.

– Сложно? – ободряюще улыбается папа.

– Учёба мне нравится, – говорит Киди и берёт пару спринг-роллов. – С людьми сложно.

Мне хочется, чтобы Киди посмотрела на меня, но она не смотрит. Она первая из нашей семьи поступила в университет. Когда её сразу приняли без всяких дополнительных условий, мама с папой расплакались.

Киди, правда, не выглядела такой уж радостной.

– Кидс, теперь перед тобой открывается столько возможностей! – Папа полон энтузиазма. – Столько перспектив!

– Угу, – тихо говорит Нина. – Не придётся работать администратором в местном супермаркете.

Повисает оглушительная тишина.

– Нина, то, что ты сказала, просто ужасно, – шепчу я.

– Сейчас же выйди из-за стола! – кричит мама, её напряжение и усталость переливаются через край.

Нина бросает на стол приборы и вылетает из кухни, хлопнув дверью. Мама вскакивает и начинает убирать со стола, хотя мы ещё не доели. Киди успевает стащить кусочек курицы, прежде чем мама выхватывает у неё тарелку.

– Эти нейротипичные, – вздыхает Киди, наконец глядя на меня с улыбкой. – Им так не хватает эмпатии. До чего же печально.

Я фыркаю. Сок чуть не идёт у меня носом. Папа невольно смеётся.

Я сижу с папой в гостиной, пока наверху мама с Ниной перекрикивают друг друга. Киди рядом со мной. Мы втроём откинулись на спинку дивана и молчим. Я смотрю на папу. Вид у него грустный. И усталый.

Я опускаюсь на колени и подползаю к CD-проигрывателю. Папин любимый альбом, затёртый и немного поцарапанный, – второй в накренившейся стопке дисков. Я вставляю его в проигрыватель.

Баллада «Солнце на реке Лейт»^[5] звучит успокаивающе, заглушая крики наверху. Я снова устраиваюсь на диване между папой и Киди. Мы чуть заметно покачиваемся в такт песне. Папа напевает себе под нос.

Папа берёт меня за руку и один раз её пожимает. Быстро и крепко. Я беру руку Киди и делаю то же самое.

Наверху всё ещё ругаются мама с Ниной, нам слышно их приглушённые голоса. Они бросаются друг в друга словами, разят ими как оружием. Когда я злюсь или расстроена, слова приходят редко – мне вдруг становится трудно говорить. У мамы с Ниной по-другому.

Мы с папой и Киди наслаждаемся тем, как нас омывает музыка. Нам слова не нужны.

⁂

– Что с тобой случилось на экскурсии?

Мы с Одри сидим у велопарковки и обедаем. Я отдала ей свои чипсы, а она мне – печенье.

– Это называется отключение^[6], – говорю я как есть. – То, что рассказывал мистер Паттерсон… Ну, мне было трудно это слушать. Поэтому мне нужно было постимить, но было нельзя, и я запаниковала.

Одри кивает, но я знаю, что она не совсем поняла. Наверное, нейротипичным людям сложно себе представить, что можно думать и чувствовать совсем по-другому. Когда всё обострено, когда всё громче, ярче. Лучше. И одновременно хуже.

– Мне просто стало немного плохо. – Я разламываю шоколадное печенье, чтобы съесть его по кусочкам.

– Ты будешь дальше добиваться, чтобы установили тот памятник?

– Ага. – Я кладу печенье на колени. – Мне отказали, но я попробую ещё. Киди говорит, надо сделать флаеры и раздавать людям.

– Можно я помогу?

Я удивлённо смотрю на Одри.

– Да! Было бы здорово.

– Я хорошо рисую. Можем нарисовать флаер сейчас, а потом наделать с него копий в библиотеке.

Я с готовностью киваю. Мы так спешим к мистеру Эллисону, что я запихиваю печенье в рот целиком.

⁂

– Адди, привет!

Я поднимаю голову от библиотечного стола. Перед ним стоит мисс Латимер, она ведёт актёрское мастерство.

– Надеюсь, после каникул вы придёте на мои занятия, – говорит она весело и смотрит на Одри, которая что-то яростно корябает на флаере.

– Я тоже, – искренне отвечаю я и улыбаюсь.

Она выглядит моложе всех остальных учителей, хотя не думаю, что она и впрямь самая молодая. Может такое быть?

– Тема следующей четверти – якобиты. – Мисс Латимер сияет улыбкой. – Помню, как мы их проходили, когда у меня занималась Киди. Она вызвалась отвечать, вскочила на скамейку и разыграла битву при Килликранки^[7]. Причем разыграла одна, от начала до самого конца! И в финале исполнила эффектный прыжок через реку Гарри^[8].

Я смеюсь. Киди любит историю и меня заражает своей любовью. Рассказывая о знаменитых сражениях, она кружится по комнате и изображает всех персонажей сразу. Одна из моих любимых – её Мария-Антуанетта. На втором месте – Роберт I Брюс^[9].

– Чем занимаетесь, девочки?

– Мы проводим кампанию, – отвечает Одри, показывая свой рисунок.

– Ничего себе! А что за кампания?

– Адди хочет, чтобы комитет установил в Джунипере памятник ведьмам, которых убили здесь в прошлом.

На мгновение мисс Латимер выглядит изумлённой, но затем на её лице расцветает широкая улыбка.

– Это же просто прекрасно!

– Вы правда так думаете?

Мисс Латимер – самая замечательная учительница, и мне действительно хочется, чтобы моя идея ей понравилась. Не хочу, чтобы она, как мисс Мёрфи, сочла, что это глупо.

– Это потрясающая мысль, Адди, – уверяет мисс Латимер. – Я очень тобой горжусь. Бороться за справедливость важно.

Киди всегда говорит: «Слава богу, что есть преподаватели актёрского мастерства». Теперь я понимаю почему.

Мисс Латимер прощается с нами и уходит обедать, а я чувствую новый прилив решимости.

– Она права. – Одри берёт карандаш другого цвета. – Поставить памятник было бы справедливо.

Я киваю.

– Киди – это ещё одна твоя сестра?

– Да. Они с Ниной близняшки. Но совсем не похожи, ни капельки. И Киди аутичная, как я.

– А Нина почему не аутичная?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Аутизм – это врождённое, Нина просто такой не родилась.

– А-а.

– Но Киди в детстве было трудно, – говорю я, пододвигая к себе флаер. – Когда она была чуть постарше, чем я сейчас, у неё была подруга. Бонни. Они познакомились после того, как Киди поставили диагноз и она начала ходить к эрготерапевту^[10]. У Бонни случались сенсорные перегрузки, и иногда у неё были очень тяжёлые отключения.

Я глажу пальцем ведьму, нарисованную Одри.

– И Бонни жила только с мамой, у которой были проблемы со здоровьем, так что порой им приходилось тяжко. А потом Бонни забрали.

Я чувствую на себе взгляд Одри.

– Забрали?

– В учреждение для детей с психическими расстройствами. В лечебницу. Аутизм – не психическое расстройство, но всем было наплевать.

– Как же так?

– Наверное, её срывы пугали нейротипичных людей. Но Бонни никому не причинила бы вреда! Я её знаю, она не сделала бы ничего плохого. Она могла навредить себе, когда пугалась. Но не другим. Но её всё равно заперли в больнице.

– Я не знала, что так можно.

– Ей разрешали гулять, и её можно было навещать. Но когда ей исполнилось восемнадцать…

Я замолкаю. Одри нарисовала то старое корявое дерево, на котором вешали ведьм. У неё талант: дерево совсем как настоящее.

– Бонни перевели в другое учреждение. Где персонал хуже. И нет окон, даже на двери нет крохотной форточки. Одни стены.

Грудь у меня сдавливает. Я чувствую резкую острую боль.

– А мама не может забрать её домой? Заставить их её выписать?

Я пытаюсь вспомнить мамины объяснения.

– Когда тебя отправляют в психиатрическую больницу, государство вроде как владеет тобой. И только оно решает, что с тобой делать. А не семья. И не ты сама.

– Но это несправедливо!

– Знаю.

Киди рассказывала, как навещала Бонни перед тем, как её перевели во взрослую лечебницу. На двери было маленькое окошко размером с книгу. Его открыли, и оттуда появились бледные дрожащие руки Бонни. Они тянулись на волю.

Киди говорила, что руки у Бонни были холодные.

– Это как с ведьмами. – Я пододвигаю флаер обратно к Одри. – Они решили, что всё поняли про Бонни. И в каком-то смысле люди решили, что всё поняли про нас с Киди. Про то, какие мы.

Одри смотрит на свой рисунок. Она, кажется, слегка задумалась.

– Вот почему ты разволновалась на экскурсии.

– Я знаю, что, если у меня случится перегрузка в общественном месте и рядом не окажется никого, кто бы объяснил, что происходит, люди могут подумать, что я опасна. Что я пытаюсь причинить другим вред.

– Но это ведь не так!

– Знаю. Но многие этого до сих пор не понимают.

Пару мгновений мы сидим молча.

– Одри, этот памятник для меня очень важен, – говорю я хрипло. – Мне сложно объяснить почему. Джин, Мэри… Все эти женщины – мне кажется, они были совсем не опасны, просто боялись. Они были не такие, как все, и им было страшно.

Одри кивает. Я очень устала. Общаться вот так открыто, давать выход эмоциям – это отнимает невероятно много сил, и теперь у меня болит голова.

– Нужно попросить мистера Эллисона откопировать флаеры, будем раздавать их после школы, – решительно говорит Одри, собирая вещи.

Я киваю. Но не могу выбросить из раскалывающейся головы Киди.

И Бонни.

Глава девятая

– Что это вы, блин, делаете?

Мы с Одри раздаём флаеры у «Добрых книг» – единственного книжного магазина в Джунипере. Нина, которая рявкает на нас, сидя за рулём маминой машины, должна бы прекрасно видеть, что мы делаем.

– Тебе нельзя брать машину, – говорю я с вызовом. – Ты ещё не получила права.

– Адди, нельзя же убегать после школы и шататься непонятно где. – Нина выходит из машины и хлопает дверью. – Я волновалась, ты ведь уже час как должна быть дома.

– Мы не шатаемся, а проводим кампанию, – говорю я, а Одри протягивает Нине флаер. – И мы здесь всего полчаса.

Нина бросает быстрый взгляд на флаер, потом на меня:

– Давай в машину.

– Мы ещё не закончили, – говорю я упрямо. – Клео положила часть флаеров в магазине, но нам надо раздать остальные.

Клео, управляющая книжным, отнеслась к нашей идее с большим энтузиазмом. Хорошие продавцы книг, как и хорошие учителя, – настоящие спасители.

– Ты Одри? – обращается Нина к моей новой подруге своим взрослым голосом и надев взрослое лицо. – Твои родители наверняка тоже беспокоятся, что ты где-то ходишь одна.

– Нина, Одри из Лондона, – устало говорю я. – В Джунипере ей нечего бояться.

Одри хмыкает.

– Залезайте в машину.

Мы переглядываемся и наконец уступаем.

– А в своих видео она кажется гораздо приятнее, – шепчет мне Одри.

Мы забираемся на заднее сиденье, Нина – на водительское.

– Где ты живёшь? – спрашивает она Одри, глядя на нас в зеркало заднего вида.

– На Вудбёрн-стрит.

– Окей.

Нина трогается.

– Ну как, что нового сегодня узнали? – спрашивает она, продолжая прикидываться взрослой.

– Что Киди раньше разыгрывала якобитские сражения на уроках актёрского мастерства.

– Боже, – шепчет Нина себе под нос. – Как прекрасно, что столько лет спустя наследие Киди всё ещё живо.

– Да, – говорю я жизнерадостно, нарочно не обращая внимания на её сарказм.

– А я узнала, что государство может запирать таких, как Адди, в лечебнице, если захочет.

Машина вдруг тормозит.

– Что-что?

– Нина, я рассказала ей о Бонни.

– Ох, Адди. – Нина крутит руль, поворачивая на Вудбёрн-стрит. – Нельзя же вот так… Одри, там была сложная ситуация. И Адди никто не собирается запирать.

– Ага, это пока я хорошо себя веду, – бормочу я.

Нина смотрит на меня в зеркало, но больше ничего не говорит.

⁂

Я ем пастернаковый суп и поглядываю на окно в ожидании Киди. На столе лежит флаер, который я хочу ей показать. Нина ест молча, а мама после долгой смены пошла спать.

– Одри очень хорошо рисует. – Папа разглядывает флаер. – Я впечатлён.

– Да, она будет помогать мне с кампанией, – отвечаю я, отправляя в рот очередную ложку супа.

– Отлично. Может, в воскресенье оставите несколько флаеров в церкви?

– Ну да, церковь же спит и видит, как бы покаяться перед ведьмами, – сухо говорит Нина.

Прежде чем мы с папой успеваем что-то сказать, открывается окно. Сначала появляется золотистая голова, а затем и вся Киди проскальзывает в кухню.

Если бы у меня был хвост, я бы им завиляла.

– Всем привет.

Киди падает на стул, чуть улыбается мне и наливает себе супа. Она кажется бодрой, но глаза у неё немного усталые, а лицо посерело. Не могу понять, в чём дело.

– Киди, смотри какой! – Я спешу протянуть ей флаер.

– Адди, дай ей поесть, – вполголоса делает мне замечание Нина.

Киди не обращает внимания и берёт рисунок.

– Ого. Надо же, вот это красота. Адди, это ты нарисовала?

– Нет, Одри, – отвечаю я. – Она мне помогает.

– Супер.

– Я объяснила ей, почему это важно. И рассказала ей о Бонни.

Киди резко поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза, больше не улыбаясь.

– Что?

Я перевожу взгляд на Нину. Она внимательно наблюдает за Киди.

– Я рассказала ей, что случилось с Бонни. – Голос у меня дрожит.

– Киди, она думает, это то же самое, – тихо говорит Нина. – Как с ведьмами.

Киди аккуратно кладёт флаер на стол и медленно пододвигает обратно ко мне:

– Так и есть.

Я шумно выдыхаю. Я так и знала. И знала, что Киди поймёт.

– С Бонни всё под контролем, – спокойно говорит папа. – О ней никто не забыл, мама держит руку на пульсе.

– Ага, – бесцветно говорит Киди, вставая. – Но она до сих пор в той жуткой больнице.

Она выходит из кухни. Я смотрю на флаер, а потом иду за ней, не слушая папу с Ниной, которые велят мне доесть.

Киди на улице перед домом. Сидит на бордюре прямо под фонарём, смотрит на искорки в темноте, каждая – яркий огонёк в чистом шотландском небе.

– Они не понимают, Адди.

Я медленно сажусь рядом с ней:

– Чего не понимают?

– Каково это. Прятаться каждый день. Притворяться.

– Знаю. – Я кладу ладонь ей на руку. – Если ведьмы притворялись недостаточно хорошо, их могли разоблачить. И наказать.

– Адди, ты же знаешь, почему Бонни отправили в больницу?

– Потому что она не могла больше маскироваться.

– Да. И эти… – Киди спохватывается и не произносит плохое слово. – Они не захотели ей помочь.

– Поэтому памятник и важен для меня, Киди, – говорю я тихо, почти неслышно. – Они все думают, что это просто истории. Но ведь это было на самом деле. Прямо здесь.

– Я понимаю.

– Я стараюсь, – говорю я, быстро моргая. – Я правда стараюсь маскироваться. Но иногда не хочу. Киди, я не хочу.

– Знаю, – успокаивает она. – Я знаю, Адди. И ты не обязана. Мы не должны бояться быть собой. Не должно быть так, что нам приходится маскироваться ради своей безопасности.

– Но иногда мне страшно. – Я смотрю на свои руки, которые зудят от невидимых искр. У них перегрузка. Им срочно нужно что-нибудь схватить. – Я не хочу… Не хочу оказаться…

– Послушай. – Киди не смотрит мне в глаза, но я чувствую, что всё её внимание сосредоточено на мне. – Я не позволю, ни за что на свете. Только через мой труп, Адди. Этого не будет.

Однажды у меня произошёл срыв в супермаркете. Я почти ничего не помню, только то, что лежала на полу у холодильника и пыталась дышать. Киди стояла рядом и отгоняла всех, кто пытался ко мне подойти.

Тогда, несколько лет назад, она казалась мне очень взрослой и зрелой. Но ей было столько же, сколько сейчас мне.

– Киди, ты всегда будешь рядом.

Это не вопрос. Она мне улыбается.

– Знаешь, преподы в универе обожают говорить, что нужно «мыслить нестандартно», – говорит Киди как бы между прочим.

Я тоже улыбаюсь:

– Но ты и так нестандартная.

В её глазах пляшут весёлые огоньки.

– Вот именно.

– Мы такие и есть.

И, наверное, всегда будем. Что бы там другие ни считали стандартным, я этого не понимаю. Мне всё время кажется, что остальным раздали кучу инструкций, подсказок и советов о том, как идти по жизни без препятствий.

А я всегда на несколько шагов позади. Я могу прочитать книгу за день, запомнить что угодно, глубоко чувствовать. Но эти двойные смыслы и многозначительные взгляды… Не думаю, что когда-нибудь научусь их расшифровывать.

– Одна женщина записала своё видео в ответ на ролик Нины. – Я слышу себя со стороны, только сейчас осознав, что думала об этом. – Она кричала, что я не по-настоящему аутичная.

Киди вздыхает:

– Зря ты полезла смотреть.

– Почему она так разозлилась?

Киди трёт лицо обеими руками:

– Потому что аутичные люди очень разные, Адди. Но некоторые этого не понимают.

Мгновение мы сидим молча.

– Но вообще-то, – продолжает Киди, – нечего слушать тех, кто орёт громче всех и говорит о других гадости в интернете. Хуже них просто нет. Тебе должно быть важно собственное мнение.

– И тебе!

Она ухмыляется и опускает взгляд:

– И мне, конечно.

Я пробегаю пальцами по шероховатому асфальту. Киди понижает голос и оглядывается на дом:

– Знаешь, Адди, Нина не хотела, чтобы так вышло. Не хотела, чтобы тебя обижали.

Я улыбаюсь. Киди почти никогда не заступается за Нину.

– Я знаю.

Глава десятая

Сегодня школа закрыта, потому что учителя сами проходят обучение: мама говорит, так нужно для дополнительного развития, что бы это ни значило. Папа уже ушёл на смену в супермаркет, а мама одевается и собирает сумку.

– Так, Адди. – Мама строго смотрит на меня, застёгивая огромный пуховик. – Весь день за тобой будет смотреть Нина, так что, если тебе что-нибудь понадобится, попроси её. Не выходи одна на улицу и не отвечай на телефонные звонки.

Я не спорю, потому что всё равно терпеть не могу подходить к телефону. Нина, уткнувшись в смартфон, сидит со мной рядом и как будто не слушает.

– Нина. – Судя по маминому тону, у неё, как говорит папа, сбой чувства юмора. – Не смей запираться в комнате и снимать видео, ясно? Будь внизу с Адди.

Нина, по-прежнему не сводя глаз телефона, хмыкает. На мгновение кажется, что мама сейчас скажет что-то ещё, но она только качает головой, гладит меня по волосам и уходит.

Дверь закрывается, и через несколько секунд Нина соскальзывает со стула. Не отрываясь от смартфона.

– Я буду весь день снимать, – говорит она как ни в чём не бывало. – Постучись ко мне в час, я приготовлю тебе обед.

И она исчезает наверху.

Я собираюсь было последовать её примеру, как вдруг кое-что замечаю. На кухонной столешнице, у самой двери, лежит стопка бумаг, которую Киди оставила там в пятницу. Из-под стопки выглядывает её студенческий.

Я в панике хватаю его. Несколько месяцев назад мы были с Киди на экскурсии по университету, и студент, который её вел, постоянно говорил, что студенческий билет – это очень важный документ, который лучше не терять.

Я копаюсь в выдвижном ящике, в который папа обычно бросает мелочь. Там целая тонна пенсовых монет, и я выгребаю столько, чтобы хватило на автобус туда и обратно. Кладу монеты и студенческий в карман джинсов.

Подойдя к входной двери, я оглядываюсь на лестницу. Я знаю, что, если спросить у Нины, она не разрешит. Ещё я знаю, что на автобусе до Эдинбурга двадцать минут, так что я успею съездить туда и обратно за полтора часа.

Нина даже не заметит.

Дверь мягко закрывается за мной: я всё решила.

Я несусь к единственной в Джунипере остановке и в ожидании автобуса перевожу дыхание. Очень захватывающе: как будто на спецзадании. Из-за угла показывается автобус, и я сжимаю в кармане студенческий Киди.

Водитель не слишком радуется при виде моей мелочи, но в конце концов выдаёт мне билет в обе стороны. Мы трогаемся в Эдинбург. Я смотрю, как Джунипер исчезает в окне, и не могу усидеть на месте. Я беспокоюсь за Киди: вдруг у неё теперь неприятности или её отругали?

У меня всегда была хорошая память. Если я где-то побываю хоть раз, то смогу вспомнить это место во всех подробностях и найти дорогу. Я помню, как добраться до университета, потому что мы все ходили туда с Киди. Однажды мы ездили отдыхать в палаточный лагерь, и мне наскучили детские мероприятия, поэтому я решила побродить. Потом я сама добралась до лагеря, где меня и нашли перепуганные папа с мамой – им сказали, что я потерялась.

Они, видимо, не понимают, что мой мозг умеет превращаться в карту.

Автобус проезжает по Принсес-стрит, и я смотрю на Эдинбургский замок. С него открывается вид на то, что когда-то было озером. В которое, как говорила мисс Мёрфи, бросали ведьм. Я чуть не пропустила остановку, представляя себе, как это происходило.

Я бегу вверх по улице через Королевскую Милю^[11], мимо статуи с золотым большим пальцем на ноге^[12], мимо Грейфрайерс Бобби^[13] и дальше к запомнившемуся мне зданию.

Внутри моя уверенность немного колеблется. Потолки такие высокие, а все вокруг такие взрослые и деловые. А ведь я и не знаю, какие у Киди сегодня лекции, в какой она аудитории.

Я заглядываю в кабинет, похожий на кабинет администрации в нашей школе. Женщина с большой чашкой чая в руке поднимает голову и смешно вздрагивает, увидев меня.

– Ты… Ты что, потерялась?

– Ну, можно и так сказать. – Не дождавшись разрешения, я подхожу к её столу. – Я ищу сестру, Киди Дэрроу. Она здесь учится.

– Понятно. – Женщина ставит чашку на стол: она сильно волнуется. – Это срочно?

Я вспоминаю, как настойчиво тот парень советовал не терять студенческий.

– Да.

– Хорошо, сейчас посмотрю. – Она, всё ещё слегка в замешательстве, поворачивается к компьютеру. – Дэрроу?

– Да.

– И это срочно?

– Да.

– Ну хорошо.

Она что-то печатает, пока я в нетерпении перескакиваю с ноги на ногу.

Наконец она берёт бумажку, пишет на ней номер аудитории и протягивает мне. Я хватаю записку и выбегаю было из кабинета, но вовремя вспоминаю о хороших манерах:

– Спасибо!

Чтобы найти аудиторию, мне приходится расспрашивать встречных. Здание университета огромное, величественное, и, кажется, все, кроме меня, точно знают, куда идти. Наконец мне подсказывают верное направление, и остаётся только проехать два этажа на лифте.

Очутившись наконец перед нужной дверью, я вдруг понимаю, что боюсь. Сквозь стеклянную панель виден просторный лекционный зал, а внизу по центру стоит преподаватель.

На экране проектора – надписи крупным шрифтом. По всей аудитории тут и там сидят студенты.

Я толкаю дверь. Преподаватель замолкает и, сощурившись, смотрит на меня. Некоторые оборачиваются.

И тут я замечаю её.

Все остальные держатся небольшими группками, но Киди сидит одна в первом ряду. На ней тёмное джинсовое платье и чёрные ботинки до колен, а ещё тёмные очки. В них специальные линзы, которые прописал врач, и эти очки нужны не только для зрения, но и чтобы защищать глаза от флуоресцентного освещения.

Я стою в аудитории, и этот свет кажется мне ужасно резким. Я моргаю. Он слишком яркий. Киди наверняка мучается даже в очках. И температура отвратительная, совсем не комфортная. Я сразу же замечаю, как неприятно Киди и какими расслабленными кажутся остальные.

Киди тоже оборачивается, и, хотя я не могу прочитать выражение её лица, потому что она в очках, она явно не ожидала увидеть меня.

– Я могу чем-то помочь? – спрашивает преподаватель, глядя на меня с недоумением и любопытством.

– Это моя сестра, – тут же говорит Киди, встаёт с места и бежит вверх по ступенькам аудитории.

Под смешки некоторых студентов она выводит меня, закрывает дверь, оставляя за ней хихиканье, и хватает меня за плечи.

– Что такое? Вы с Ниной поругались?

– Нет. – Я роюсь в кармане и гордо вытаскиваю оттуда студенческий. – Вот!

Мгновение она молчит, берёт из моей протянутой руки студенческий и смотрит на него так, будто впервые видит.

– Адди… Ты приехала, чтобы отдать мне студенческий?

– Да.

Киди, кажется, не рада и вовсе не испытывает облегчения, и меня вдруг охватывает нехорошее чувство. Я что-то не так поняла? Сделала что-то не то?

Киди оглядывает пустой коридор:

– Нина здесь?

– Нет, я ушла тайком.

– Адди, не нужно было.

Вдруг лицо у Киди перекашивается так, будто ей очень-очень больно. Она обхватывает себя и отворачивается. Я вижу, как она, опершись одной рукой о стену, пытается дышать ровно, и по спине у меня от страха бегут мурашки.

– Киди, что с тобой?

Она продолжает стоять ко мне спиной. Не хочет смотреть на меня.

– Я… Я не могу. – Она пытается что-то сказать, но замолкает.

Происходит что-то плохое. Может, это потому, что Киди не ожидала увидеть меня? Мы обе не любим неожиданностей. А может, из-за света в аудитории? Я пробыла там всего несколько секунд, но этого хватило. Я уже видела, как у Киди случаются перегрузки, но такие, чтобы ей было трудно говорить, – ни разу.

– Киди, ты как? Прости, я думала, это важно. И вообще, как ты всё здесь выдерживаешь? Здесь ужасно, сыро, как в болоте, и слишком ярко, и громко, и так много людей.

Она закрывает глаза, и я едва различаю их за стёклами её очков. Сильно трясущимися руками она выуживает из кармана телефон и вздыхает, увидев кучу уведомлений.

На экране множество пропущенных.

Киди обнимает меня за плечи, и мы идём к выходу. По пути она звонит Нине.

– Привет, – говорит она дрожащим голосом, когда Нина отвечает. – Она здесь, со мной…

В трубке тараторит Нина, но я не могу разобрать, что именно.

А затем она отключается.

– Мы поедем на автобусе или нас заберёт Нина?

Киди смотрит на меня и качает головой. Я понимаю, что ей всё ещё трудно говорить, когда она роняет только:

– Мама.

Я чувствую, как кровь отливает от лица.

⁂

– В последнее время ты ведёшь себя отвратительно, но это уже переходит все границы, – говорит мама.

Нина хмуро смотрит на неё. Все вчетвером мы едем обратно в Джунипер.

– Но я же позвонила тебе, – рассерженно отвечает Нина. – Как только поняла, что Адди нет.

– Ты должна была быть с ней всё время! – кричит мама. Её никак нельзя назвать крупной женщиной, но она умеет быть невероятно громкой. – Ты слышала мои указания и сознательно их проигнорировала. Ей мог встретиться кто угодно! Что угодно могло произойти!

Я хмурюсь, сидя на заднем сиденье. Взрослые всегда так делают. Твердят, что вокруг плохие незнакомцы и что мир опасен, но не объясняют почему. Твердят, что нужно бояться, но чего?

– Мам, это я виновата, – боязливо говорю я. – Я знала, что так нельзя. Я думала, что вернусь и Нина даже не заметит.

– Это только лишний раз подтверждает мои слова. – Мама раздражённо крутит руль. – Ты всегда должна быть под присмотром.

– А можно кричать потише? – спрашивает Киди, нахмурившись и прислонившись головой к стеклу. – У нас тут слишком шумно.

– Адди, если взрослые велят тебе чего-то не делать, ты слушаешься. Если велят что-то делать, ты тоже слушаешься. Хорошо? Ты знала, что выходить из дома нельзя, но взяла и уехала. – Мама переводит взгляд с меня на Нину. – Вам обеим должно быть стыдно.

Я молчу. Не может быть, чтобы взрослые всегда и всё знали лучше. Вот мисс Мёрфи точно не из таких.

– Она думала, что у меня будут неприятности, если я останусь без студенческого, – медленно говорит Киди. – Она не так поняла, ошиблась. Отстань уже от неё.

– Адди, нельзя же вечно бегать за Киди, – говорит мама уже спокойнее. – Особенно если при этом делаешь то, что тебе запретили.

Я смотрю на пролетающий за окном город.

– Я боялась, что Киди наругают.

Мама вздыхает:

– Я знаю. Но посмотри на ситуацию шире. Нина увидела, что тебя нет, позвонила мне, и вот что вышло. Нужно было сказать Нине про студенческий. Нужно было обратиться ко взрослым. Адди, ты сегодня поступила неправильно. Понимаю, ты хотела как лучше, но, если случится что-то плохое, это, возможно, будет уже неважно.

– Ничего не случилось, – говорю я упрямо и смотрю на Киди. Она не смотрит на меня в ответ, а уставилась в окно и не реагирует.

– Почему сейчас ты такая? – в отчаянии спрашиваю я. – Почему ты другая?

Киди смеётся, но невесело.

– Я всегда другая.

– Да не такая «другая», – не сдаюсь я. – Иначе. Ты не такая, как обычно. Ты почти не могла говорить!

Услышав это, Нина оборачивается и обеспокоенно смотрит на Киди:

– Что-что?

– Ничего, – огрызается Киди.

– Ей было трудно говорить! – запальчиво кричу я. – Правда! В этом универе ужасно, он совсем не подходит для таких, как мы.

– Адди, ни одно место не подходит для таких, как мы, – шепчет Киди.

– Библиотека подходит! – отрезаю я. – У мистера Эллисона всегда тишина и порядок, и все книги разложены как надо.

– У тебя опять началось? – шёпотом спрашивает Нина у Киди. Из-за шума машины её почти не слышно.

– Нина, – строго говорит мама, – в университете трудно. Киди ещё адаптируется.

– Почему ты не рассказываешь, в чём дело? – настаиваю я, не обращая внимания на мамины слова.

– Потому что всё нормально, – отвечает Киди, спокойно улыбаясь. Я не вижу, улыбаются ли её глаза. – Адди, всё нормально. Не волнуйся за меня.

Я откидываюсь на спинку сиденья и с возмущением смотрю в окно:

– Ты врёшь.

Глава одиннадцатая

Мы с Одри едва не опаздываем в школу, потому что по дороге встречаем коричневого ретривера. Он такой энергичный и азартный, так рад видеть нас и с нами поиграть. Я жду не дождусь, когда можно будет завести питомца. Я почти всегда предпочитаю людям животных, хотя Одри с каждым днём нравится мне всё больше. Она смешно шутит, и у неё отлично получается пародировать учителей и знаменитостей из телевизора. Смеясь, мы подходим к школьным воротам. Дженна и Эмили ждут у входа, чтобы мы непременно увидели, как они шепчутся и хихикают.

– Какая скучная у них жизнь, – говорит Одри, и я задумываюсь.

Она права. Нам с Одри некогда издеваться над другими, потому что нам вдвоём слишком весело.

Одри уверенно берёт меня под руку, и мы с высоко поднятыми головами заходим в школу, едва сдерживая смех, который так и грозит вырваться наружу. Мы снимаем куртки, и тут я слышу тихий тоненький голос:

– Адди?

Я оборачиваюсь: это Дженна. Эмили с ней нет.

– Да? – отвечает вместо меня Одри.

– Адди, можно с тобой поговорить?

– Но мы ведь и так говорим, – хмурюсь я.

– Я имела в виду наедине.

Я не очень понимаю, что Дженне нужно, но иду за ней в женский туалет. Войдя, я оборачиваюсь спросить её, в чём дело, но из одной кабинки вдруг выходит Эмили.

– Думаешь, ты такая умная? – резко говорит она, подходя ко мне вплотную. – Очень зря. На самом деле ты просто ненормальная. Так что не смей больше смеяться надо мной или Дженной. Поняла?

Я как будто оказалась в одном из тех отвратительных фильмов, которые любит Нина. Эмили говорит прямо как персонаж из кино. Как же сильно они с Дженной хотят повзрослеть.

– Мы над вами не смеялись.

– Заткнись!

– Может, тогда тебе не стоит смеяться над другими, – серьёзно говорю я. – Если тебе это неприятно, не нужно вести себя так с другими, а нужно проявить… – Я мысленно листаю свой тезаурус. – Сочувствие.

На лице Эмили мелькает выражение, которое я не могу описать, и сменяется презрительной усмешкой.

– Ты даже не знаешь, что такое сочувствие. Твоему ущербному мозгу этого не понять.

Мама говорит, что с некоторыми и разговаривать не стоит. Так что я выхожу из туалета, не удостоив её ответом.

Я успеваю как раз к началу урока. Одри встречает меня вопросительным взглядом. Я стараюсь без слов показать ей, что расскажу потом.

Входит мисс Мёрфи и просит одного из мальчиков раздать всем задания по математике. По спине у меня пробегает холодок. Математика. Мисс Мёрфи, судя по всему, сегодня сильно не в духе, а мне математика совсем не даётся. Мы проходим умножение в столбик, и каждый пример я решаю целую вечность.

И, конечно, их целых тринадцать.

– И чтоб тишина была в классе, – приказывает мисс Мёрфи. – Никаких разговоров.

Я смотрю на числа на листке. Меня охватывает паника. Я пытаюсь подступиться к заданию. Мисс Мёрфи показала нам, как умножать в столбик, и велела решать примеры только таким способом. Но у меня не получается.

Я пробую иначе и нахожу произведение по-своему.

Мой способ легче. И он работает.

Я разрываюсь. Кажется, всё правильно. Я чувствую, что правильно. Но остальные делают по-другому.

Урок идёт своим чередом, и я впервые решаю все примеры. Вместе с остальными я сдаю свой листок с чувством облегчения и выполненного долга.

За обедом в библиотеке я рассказываю об этом Одри.

– Терпеть не могу математику. – Она ёжится и откусывает большой кусок яблока. – Мой брат говорит, что она нам вообще не пригодится.

– А твой брат здесь или в Лондоне?

– В Оксфорде, – отвечает Одри. – Учится.

– Расскажи про Лондон.

– Ну… – Одри на мгновение задумывается. – По-моему, в Лондоне поместится миллион Джуниперов, ещё и место останется.

– Да ладно.

– Прохладно.

Это приводит меня в восторг.

– А из дома, где вы жили, было видно большие часы?

– Нет, – говорит Одри. – Мы жили в районе Тауэр-Хамлетс, рядом с кварталом Канэри-Уорф. В детстве я думала, что небоскрёбы на горизонте – это Нью-Йорк. Когда-нибудь я туда перееду.

– Ого.

Я перелистываю страницу лежащей передо мной книги.

– Ты читаешь об акулах?

– Нет. – Я показываю ей обложку. – О ведьмах.

– Как это я не догадалась.

Я снова принимаюсь за чтение, пока она доедает яблоко.

– Почему тебе так нравятся акулы?

Услышав её вопрос, я оживляюсь:

– Мне всё в них нравится. Их предки жили на Земле за миллионы лет до динозавров. Так давно, что невозможно себе представить.

– Да уж, давно – не то слово. Но ведь акулы едят людей, разве нет?

Я решительно качаю головой:

– Нет. Они могут куснуть человека, если примут его за тюленя, но они не охотятся на людей специально и не едят их.

– Даже не знаю, – смеётся Одри. – Мне кажется, они жуткие.

Оживление во мне затухает. Расстроенная и смущённая, я возвращаюсь к книге. Одри замечает это и говорит:

– Но классно, что ты так много о них знаешь.

Мне хочется оправдаться.

– Они потрясающие. И очень умные.

– Мне нравятся дельфины.

– Всем нравятся дельфины, – отвечаю я с грустью. – Не понимаю, чем они лучше акул.

– Просто они кажутся более дружелюбными, – говорит Одри. – Не такими страшными.

Я рассеянно киваю и возвращаюсь к книге. Внутри меня как будто стало пусто. И уныло. Такое ощущение, что мы говорили вовсе не об акулах и дельфинах.

Глава двенадцатая

– Увидимся в классе, – говорю я Одри, когда звенит звонок.

Она, похоже, в недоумении, но согласно кивает. Я убираю книгу о ведьмах и вытаскиваю из рюкзака энциклопедию об акулах. И отношу её мистеру Эллисону.

– Уже? Читаешь всё быстрее и быстрее, – жизнерадостно улыбается он.

– Она мне больше не нужна, – говорю я тихо.

Его улыбка гаснет.

– Ох, Адди, почему?

Я подавляю дурацкое желание расплакаться.

– Акулы противные и никому не нравятся.

– Адди. – Мистер Эллисон присаживается на край стола и осторожно берёт книгу у меня из рук. – Они нравятся тебе. Вот что важно.

Я вытираю глаза рукавом и оглядываюсь:

– У вас есть книги о дельфинах?

– Ну… – удивляется мистер Эллисон. – Есть, конечно, но…

– Пожалуйста, дайте мне какую-нибудь.

После секундного замешательства он приносит книгу и записывает её на меня. Я кладу её в рюкзак рядом с книгой о ведьмах и иду на послеобеденные уроки. Удаляясь по коридору, я чувствую, как мистер Эллисон смотрит мне вслед.

⁂

Вечером на собрание комитета идём только мы с Киди – мама на работе. На прощанье она умоляет нас вести себя хорошо и награждает Киди особенно строгим взглядом. Киди заверяет маму, что так и будет, и подмигивает мне. Я смеюсь.

Мы приходим в дом культуры как раз вовремя, чтобы занять два места в средних рядах. Мистер Макинтош открывает собрание, и шушуканье в полном зале умолкает. Я с нетерпением жду, когда разрешат выступить с новыми инициативами. Собрание, кажется, длится целую вечность. Старуха Мириам Дженсен громко отчитывает мистера Макинтоша за то, что он прервал её монолог о важности сбора мусора в джуниперском лесу.

– По-вашему, я не вправе возмущаться? Да у меня в палисаднике половина всех целлофановых пакетов Шотландии! – рявкает Мириам Дженсен на мистера Макинтоша.

У Мириам самый большой дом в деревне, но находится он глубоко в лесу. Она не всегда приходит на собрания. Честно говоря, мы вообще редко её видим. Киди как-то сказала, что она своего рода отшельница.

Нина добавила: богатая отшельница.

– Мириам, я же обещал вам с этим разобраться.

– Верить вашим обещаниям так же бесполезно, как и тому, что мой муж восстанет из мёртвых!

– Мириам, я не потерплю такого обращения!

– Ой, напугали! Да я войну пережила!

По залу проносятся возгласы неодобрения, но мы с Киди кусаем пальцы, чтобы не захихикать. Забавно видеть, как мистеру Макинтошу дают отпор и он краснеет от смущения и раздражения.

Наконец он даёт слово собравшимся, и я вскакиваю с места первой.

Я непоколебима. Непреклонна. Напориста. В тезаурусе сотни слов, чтобы описать мою решимость.

– Так, юная леди, – говорит мистер Макинтош, не дав мне и рот открыть. – Мы знаем, что вы собираетесь предложить, и наш ответ всё ещё отрицательный.

– Почему? – спрашивает Киди.

– Что ты собираешься предложить?

Я смотрю на задавшую этот вопрос Мириам Дженсен.

– Я хочу, чтобы в Джунипере поставили памятник в честь всех, кого обвинили в ведьмовстве.

Я жду, что она закатит глаза или скажет что-нибудь пренебрежительное, но она пристально смотрит на меня с выражением, которое я не могу расшифровать. Будто со стороны я слышу свои слова, обращённые к старой отшельнице:

– В Джунипере повесили множество женщин без должного суда. Я читаю об этом в книгах из школьной библиотеки. А некоторых ведьм сжигали или сажали в бочки с гвоздями.

Кое-кто не может скрыть отвращения, и во мне вскипает гнев. Как можно сидеть тут и выражать недовольство тем, что я говорю правду, а не самой этой правдой?

Мириам снова обращается к мистеру Макинтошу:

– И что вы имеете против этого предложения?

У мистера Макинтоша клокочет в горле, и он начинает загибать свои толстые, как сосиски, пальцы:

– Расходы. Время. Поиск скульптора. Слишком много мороки.

– Я сама соберу деньги!

Сидящие в креслах оборачивают лица ко мне.

– Я соберу деньги, – повторяю я. – Я буду гулять с собаками, мыть машины, убирать палисадники. Мистер Макинтош, я соберу деньги. Я уже начала. Мы с Одри, моей подругой, сделали флаеры, много флаеров!

– Юная леди, – говорит другой член комитета, – вы можете перемыть все машины отсюда до Тимбукту, этих денег всё равно не хватит. Памятники и мемориальные таблички стоят дорого. Они требуют вложения средств и проектирования.

– Но есть же бюджет? – резко спрашивает Киди.

Мистер Макинтош чуть не захлёбывается от смеха, не веря своим ушам.

– Бюджет, – он переводит дыхание, – предназначен для серьёзных вещей.

– Это для каких? Для поросячьих гонок? – огрызается Киди.

– Эй! – Мистер Макбрайд, ещё один член комитета, явно возмущён. – Мой Каррутерс – пятикратный чемпион страны, за него столько людей болеет! В этом году он участвует в Королевской выставке в Хайленде^[14]!

– Девочка моя, советую вам научиться уважать традиции нашей деревни, – говорит мистер Макинтош, похлопывая вспотевшего мистера Макбрайда по руке и с силой усаживая его обратно за стол. – Возможно, для вас эти давние обычаи смешны, но, уверяю вас, большинство с вами не согласится.

– Они не смешные, а жалкие, – тут же парирует Киди.

– А я считаю, что предложение хорошее, – объявляет Мириам, стукнув об пол деревянной тростью, словно судейским молотком.

– Мистер Макинтош, я соберу деньги! – отчаянно говорю я. – Правда соберу, я обещаю!

– Дайте девочке попробовать! – вмешивается какая-то дама с заднего ряда.

– Да, – присоединяется мужской голос. – Что в этом плохого?

– Плохого в этом то, – кипятится мистер Макинтош, – что больной ребёнок решит, что мы поощряем её смехотворную затею, а потом расстроится, когда ничего не выйдет.

– Я аутичная.

Он замолкает.

– Что-что?

– Я аутичная, а не больная. У меня расстройство аутистического спектра.

Мистер Макинтош, похоже, готов возразить, но решает этого не делать.

– Я отклоняю ваше предложение, – отрезает он.

– Мистер Макинтош, пожалуйста! Ну пожалуйста!

Ну что ещё такого нейротипичного мне изобразить? Как донести, насколько это важно? Я смотрела всем в глаза, я повышала и понижала голос, добавляя ему выразительности. Я сделала всё, чего от меня всегда хотят. Что же ещё?

– Пожалуйста! – Я оглядываю всех собравшихся. – Последнее, что чувствовали в своей жизни эти женщины, – это страх. Страх и боль. Видя при этом людей, которые их не понимали, которые обвинили их в том, чего они не совершали! – Я чувствую, как во мне нарастает возмущение этой несправедливостью. Мой голос дрожит. – Вы понятия не имеете, каково это, когда тебя наказывают за то, что ты не можешь контролировать. Иначе вы бы понимали, как это важно.

– В Эдинбурге есть Ведьмин колодец^[15], – торжествующе говорит мистер Макинтош, считая, что привёл решающий аргумент. – Этого вполне достаточно.

– Я его видела, – встревает Киди. – Там не указано, кто был ответственен. И он не отражает всей жестокости, а практически обвиняет жертв. – Она грустно улыбается мне. – Нам нужно постараться получше. Здесь.

– Мы это обсудим, – говорит мистер Макбрайд, хотя он, кажется, ещё обижен комментарием о поросячьих гонках.

Пока зал наполняется перешёптыванием, а члены комитета склоняются друг к другу, я подхожу к Мириам Дженсен.

– Спасибо за поддержку, – говорю я.

Она не смотрит на меня, поэтому я откашливаюсь и повторяю свои слова.

– Я слышала, – отвечает она ворчливо. – Что толку меня благодарить, они всё равно не согласятся.

Я перевожу взгляд на Киди, которая озадаченно наблюдает за старухой.

– Ну, – я натягиваю рукава на кисти рук, – всё равно спасибо.

Мириам хмыкает, но так и не смотрит на меня. Я не обижаюсь. У меня тоже такое бывает. Часто.

Я сажусь рядом с Киди. Она касается моего запястья в знак поддержки.

– Юная леди, – объявляет мистер Макинтош, привлекая внимание собравшихся.

Все замолкают в ожидании вердикта.

Снова отказ.

Но почему-то на этот раз он меня не слишком огорчает. Ведь я знаю, что попытаюсь ещё. Знаю, что могу пытаться и дальше, пусть меня и уверяют, что не могу.

Я сама решу, когда сдаться.

Глава тринадцатая

– Кто ты, говоришь, такая?

Мама Одри прислоняется к дверному косяку и недоуменно смотрит на меня.

Во рту у меня пересохло, а в руках начинает покалывать: мне нужно постимить. Не знаю, почему я нервничаю и пугаюсь из-за таких простых вещей, но вот так. Мне пришлось основательно собраться с духом, чтобы постучать в дверь.

– Одри может выйти поиграть? – выдавливаю я из себя.

– Что-что?

– А… – Я уже начинаю паниковать. Мне не нравится знакомиться с новыми людьми, когда рядом нет никого, кто мог бы помочь: я боюсь сказать что-нибудь не то. – А Одри дома?

Лицо мамы Одри чуть просветлело.

– А, ты, наверное, Адди?

– Да.

– Входи, Одри болтает с братом, но скоро закончит.

Я бы гораздо охотнее подождала в палисаднике, но это покажется невежливым, поэтому я вхожу. Дом такой же, как у нас, но ещё не полностью обставлен, а у лестницы до сих пор стоят коробки. Звонкий и уверенный голос Одри доносится из другого конца дома, из кухни, так что я мнусь в коридоре.

– Чудна́я ты девочка, проходи дальше, – смеётся мама Одри. Её акцент немного похож на кокни.

– Адди!

Мы оборачиваемся и видим, как по коридору несётся Одри. На ней худи, капюшон она натянула на голову, и в одной руке у неё кусочек тоста, а в другой – телефон. Она суёт трубку маме и обувается.

– Когда вернёшься? – Мама Одри вешает телефон на базу на стене.

– Не знаю, – отвечает Одри, и мы выходим из дома. – Пока!

Мы направляемся к лесу. Одри хочет мне что-то показать.

– Сделаем крюк, чтобы тебе не попалось на глаза то жуткое дерево, – говорит она, когда мы оказываемся на тропинке.

Её предусмотрительность меня удивляет. Обычно никто не думает о том, чтобы мне было комфортно.

– А куда мы идём? – спрашиваю я.

Мы шагаем по лесу, переходим реку и углубляемся в чащу.

– Увидишь!

Я терпеть не могу сюрпризы. Мне нравится, когда всё предсказуемо и когда я точно знаю, что произойдёт. Перед Рождеством папа и Киди изо всех сил помогают мне, расписывая планы на каждый день и обсуждая, как к ним подготовиться.

Иначе у меня случаются перегрузки.

Одри ведёт нас в обход Ведьминого дерева, но я всё равно чувствую его присутствие. Мне чудятся его уродливые узловатые ветви и эхо криков. Нина говорит, что это только у меня в голове, в воображении, но, даже если и так, когда-то всё происходило по-настоящему. Я представляю эти события только потому, что когда-то они были реальными.

Аутизм тоже у меня в голове, но это не значит, что он ненастоящий.

– Осталось совсем немного, – говорит Одри, когда на развилке мы сворачиваем на тропу, ведущую в более дремучую часть леса.

Одри мне нравится, и я ей доверяю, поэтому следую за ней. Мама говорит, что иногда я чересчур доверчива и что в детстве я была слишком ранимой, поэтому мне было сложно с кем-то дружить. Иногда я не понимала, что надо мной издеваются. Я думала, что раз мы друзья, то и издевательства заслужены.

Но я знаю, что Одри не такая. Вспомнив её слова об акулах, я чувствую укол обиды, но не обращаю на него внимания.

– Как тебе Джунипер? – спрашиваю я, пока мы пробираемся по тропинке.

– Нормально, – отвечает она, поразмыслив секунду. – Здесь так тихо. В Лондоне ночью всегда шумно. Машины, сирены, люди, которые поздно возвращаются домой… А здесь – ни звука.

– Мистер Мун иногда напивается и поёт на углу нашей улицы, – возражаю я. Мне хочется заступиться за Джунипер: вдруг родители увезут Одри обратно, если она будет сильно скучать по Лондону?

Я бросаю на неё взгляд. Интересно, каково это, когда у тебя много друзей? У меня, кажется, получается дружить только с кем-то одним.

– Тебя назвали в честь знаменитой актрисы? – спрашиваю я.

У Нины в комнате куча постеров с голливудскими звёздами. Одна – блондинка с большими красными губами и в белом платье, другая – с тёмными глазами и неестественно длинными ресницами.

Но её любимую актрису, в чёрном платье и тёмных очках, зовут Одри.

– Нет, меня назвали в честь растения-людоеда, – отвечает Одри.

Поражённая, я останавливаюсь.

– В честь чего?

– Это из одного старого фильма, – весело говорит она. – Его сняли в восьмидесятых, что ли. Или даже раньше. Папа его очень любит.

– И в этом фильме есть растение-людоед по имени Одри?

– Ага. Каждую пятницу папа с братом устраивают киноклуб, и я к ним присоединилась. Они смотрят или чёрно-белое кино, или какие-нибудь сумасшедшие мюзиклы. – Улыбка Одри гаснет, и она добавляет: – Точнее, так было раньше. Теперь Дэниел в Оксфорде, так что в клубе только мы с папой.

Я очень сочувствую Одри, но не знаю, как об этом сказать. Я бы очень расстроилась, если бы Киди уехала.

Обычно, когда меня что-то заинтересовывает, я сразу стараюсь выяснить как можно больше. Так было и с акулами, и с ведьмами. Но мне не так уж часто хочется знать всё о людях.

А вот об Одри – хочется.

– В Лондоне у нас был дом куда меньше, – оживлённо продолжает Одри. – Моя комната теперь размером с нашу прежнюю гостиную.

– Да, мне кажется, тут просторнее.

– Намного! – восклицает она с восторгом. – Вот только люди все какие-то одинаковые.

Я понимаю, что она имеет в виду. Когда в новостях показывают Лондон, все люди не похожи друг на друга. Как будто город – это большой коралловый риф с самыми разными обитателями.

А вот Джунипер больше напоминает аквариум с золотыми рыбками.

– Дэниел… он иногда выбирался в тот сад на крыше в Канэри-Уорф, надо всеми этими шикарными квартирами. Как-то раз я сильно-сильно упрашивала его взять меня с собой, и он согласился.

– Это очень высоко?

Одри взмахивает руками и тянется к небу:

– Выше этих деревьев.

Я пристально смотрю на неё:

– Да ладно.

– Прохладно. Гораздо выше! Это здание высокое, как подъёмный кран. – Одри улыбается почти с грустью. – Оттуда весь город видно. Все небоскрёбы, и здания, и дома. Мы видели, в каких квартирах горит свет и сидят люди, прямо как в кукольных домиках.

Я внимательно за ней наблюдаю.

– Ты, наверное, скучаешь по Дэниелу.

Она отводит взгляд и сухо усмехается:

– Да, конечно.

– А как ему в Оксфорде? Моей сестре, кажется, не очень нравится в университете. Она сейчас какая-то не такая.

– Ему нравится, – тихо отвечает Одри. – Он всегда так занят, так…

Несколько мгновений мы идём молча.

– Скорей бы вырасти, – наконец говорит Одри. – Я уеду в Америку. Буду петь.

Я смотрю на неё:

– Америка очень далеко.

– Вот именно.

– А-а.

– И ты можешь поехать со мной! Я буду жить в Нью-Йорке. Там столько книжных, тебе понравится.

– В Джунипере есть книжный, – напоминаю я.

– Да, но к тому времени, как мы соберёмся уезжать, ты всё там перечитаешь, – тут же отвечает Одри. – Адди, в Нью-Йорке будет гораздо лучше! Никто не будет считать тебя странной и относиться к тебе так плохо, как здесь.

– Не знаю, – неуверенно говорю я. – В больших городах очень шумно. Много всяких раздражителей.

– В больших городах очень удобно исчезать, а потом показываться когда захочешь, – убеждает меня Одри. – Ты можешь быть невидимкой, если хочешь.

Я улыбаюсь. Она не понимает. Это сейчас я невидимка. Настоящая Адди скрывается под маской социальных норм, правил и нейротипичных порядков.

– Я обязательно приеду к тебе в гости, – говорю я ей.

Одри расплывается в улыбке, и мы идём дальше.

– Пришли! – вдруг объявляет она и хватает меня за руку.

Я невольно дёргаюсь, и Одри отпускает меня, будто обожглась. Я чувствую, что краснею от смущения и сожаления.

– П-прости, – бормочу я и натягиваю рукав кофты.

Уставившись под ноги, на комья грязи и свои испачканные кроссовки, я чувствую на себе взгляд Одри.

– Ты не любишь, когда тебя трогают, – тихо говорит она. Это не вопрос, а скорее вывод.

– Я… Я… – Руки у меня дрожат, ладони покалывает, а в голове начинает искрить. – Извини. Я всё ощущаю гораздо ярче. Иногда мне некомфортно от прикосновений, или звуков, или света. Особенно если это неожиданно.

– И ты не любишь обниматься?

Мне становится стыдно, но я всё ещё не могу заставить себя поднять глаза на неё.

– Только с Киди. Больше ни с кем.

– А.

Слышен только шум деревьев на ветру. Наконец я успокаиваюсь и смотрю на Одри:

– А теперь куда?

Она, кажется, рада сменить тему. Кивком она указывает направление, мы взбегаем на небольшой холм и поворачиваем в сторону.

К дому Мириам Дженсен.

Он высокий и внушительный, хотя и выглядит обшарпанным и заброшенным. Если обратиться к тезаурусу, его можно было бы назвать обветшалым. Просторный палисадник весь зарос влажной и очень зелёной травой. К альпийской горке, кажется, не прикасались уже несколько месяцев. Каменная ограда вот-вот развалится от старости, калитка болтается на петлях.

Высокая потемневшая парадная дверь выглядит угрожающе.

– Жуть, да? – шепчет Одри, присев за оградой и уставившись на дом.

– Ага, – соглашаюсь я и присаживаюсь рядом. – Это дом Мириам Дженсен.

– Ты знаешь хозяйку? – удивляется Одри.

– Нет, – тихо отвечаю я. – Ну, не то чтобы. Я только знаю, кто она такая.

– Она такая же жуткая, как и её дом? – недоверчиво спрашивает Одри.

– Нет. Она… не такая, как все.

– Как это?

Каждый раз я не понимаю, как это объяснить. Я просто чувствую.

– Ну, другая.

Одри смотрит на фасад дома.

– Спорим, я подойду и загляну в окно?

– Зачем?

– Потому что это весело, – ухмыляется Одри.

Она не дожидается, пока я с ней поспорю, перелезает через ограду и медленно крадётся к большому окну на правой стороне дома. Все стёкла грязные и тёмные, ничего не разглядишь.

– Одри, – шепчу я, – нам лучше уйти.

– Я просто хочу посмотреть, – тоже шёпотом отвечает она.

– Мы на чужой территории.

Одри выпрямляется, чтобы заглянуть в окно, и вскрикивает, а затем несётся обратно к ограде и перескакивает через неё ко мне, возбуждённая и запыхавшаяся.

Через пару секунд я понимаю почему.

Дверь отворяется, и на пороге появляется Мириам, вид у неё озадаченно-сердитый.

– Чего вам, хулиганки? – спрашивает она.

– Извините. – Одри всё ещё еле сдерживает смех. – Мне просто понравился ваш жуткий дом.

Мириам закатывает глаза.

– Вы что, не знаете, что ошиваться вокруг чужих домов невежливо?

Я вдруг замечаю, что она держит что-то под мышкой. Что-то большое и твёрдое. Мириам ловит мой взгляд.

– Это Эрнест, – говорит она. – Черепаха.

Мириам кладёт Эрнеста на траву, и он таращится на нас.

– Ты, – указывает на меня Мириам. – Это ведь ты хочешь, чтобы у нас установили новый памятник?

– Да, – тихо говорю я.

– Мы соберём деньги, – горделиво заявляет Одри. – Папа даст нам целых пять фунтов.

– Вам понадобится в разы больше, – фыркает Мириам. – И даже тогда они не согласятся.

Волнение и страх уступают место упрямству и любопытству. Я делаю шаг вперёд и спрашиваю:

– Почему?

Мириам смотрит прямо на меня, и выражение её лица немного смягчается.

– Потому что это не то прошлое, которым можно гордиться. Неудобное. Неприятное. В Джунипере людям нравится всё приятное. Приятное для них важнее хорошего.

– Но разве приятное и хорошее – не одно и то же? – недоуменно спрашивает Одри.

Мириам, приподняв брови, пристально смотрит на меня, а не на Одри:

– А ты что скажешь?

Я знаю ответ.

– Это не одно и то же.

– Верно, – тихо соглашается Мириам. – У нас здесь приятное предпочитают хорошему. А в напоминании о зле, которое творили здесь столетия назад, нет ничего приятного.

Я никогда не понимала, что значит быть приятной. Наверное, ради этого я и маскируюсь – чтобы казаться приятной.

Я сглатываю:

– Я не сдамся.

– Зря. Ничего не выйдет. Только себе хуже сделаешь.

Я смотрю вниз, на Эрнеста. Он неподвижен. Непроницаем.

– Мне постоянно говорят, что я чего-то не могу. – Я слышу себя будто со стороны. – Врач говорил, что я не смогу разговаривать. Потом – что не смогу ходить в школу с обычными детьми. А теперь все говорят, что я не смогу добиться установки памятника.

Я поднимаю голову и повышаю голос:

– Мне надоело слышать, что я чего-то не могу.

– Адди! – изумлённо шикает Одри.

Выражение лица Мириам не меняется. Мы с ней молча смотрим друг на друга, и через несколько мгновений борьба во мне утихает, а плечи расслабляются.

– Я не знаю, как сделать так, чтобы они изменили мнение, – уже тихо продолжаю я.

– Их мнение не изменится, – прямо отвечает она, нагибается за Эрнестом и идёт обратно к дому. На пороге она оглядывается на меня. – Поверь, уж я-то знаю.

Дверь со стуком захлопывается.

Повернувшись, я направляюсь к главной тропинке. Одри спешит следом.

– Она точно такая же жуткая, как и её дом, – хмыкает Одри, поравнявшись со мной. – Слушай, Адди, а может, она ведьма?

– Что-что?

– Ну а вдруг? Живёт в большом страшном доме в лесу. Длинные седые волосы. Одета во всё чёрное.

– Она не ведьма, – тихо говорю я. – Мне кажется, она как я.

Глава четырнадцатая

Мы с Одри сидим в библиотеке.

– Это словарь?

– Нет, это тезаурус. – Я показываю Одри свой карманный словарь синонимов. Открываю его на титульном листе, где Киди нарисовала большое сердечко и старательно вывела внутри моё имя (получилось слегка небрежно, но мне нравится). Рисунок разноцветный и яркий, и, глядя на него, я каждый раз улыбаюсь.

Одри тоже улыбается.

– Какое у тебя любимое слово? – с воодушевлением спрашиваю я.

Она ухмыляется.

– Хм… Галиматья!

Я удивлённо смеюсь и листаю тезаурус.

– Вот это да, ты нашла слово, которого тут нет!

Одри тоже смеётся. Мы ищем самые длинные и странные слова, какие только можем вспомнить, пока ей не надоедает. У меня всё лучше получается считывать, когда людям не хочется что-то делать или обсуждать.

Когда мы направляемся из библиотеки к классу мисс Мёрфи, я замечаю Дженну. Она, потупившись, стоит у вешалок. Я не хочу обращать на неё внимание, но она хватает меня за локоть.

– Я не пойду в туалет, чтобы Эмили опять меня терроризировала, – говорю я твёрдо.

Дженна закатывает глаза.

– Не волнуйся, всё нормально. – Она смотрит на Одри, и та уходит. Эти молчаливые разговоры нейротипичных меня очень выматывают.

– Почему ты перестала со мной дружить? – спрашиваю я Дженну, прежде чем она успевает раскрыть рот.

Она избегает смотреть на меня, а когда отвечает, у неё получается только лепет:

– Просто Эмили мне очень нравится, а она говорит, что я не могу дружить и с ней, и с тобой.

– И ты её слушаешься?

– У неё дома много классных вещей, – жалобно отвечает Дженна. – Она мне их даёт. И нам нравится одно и то же. Я не люблю книги, и акул, и всё остальное, что любишь ты.

– А я не люблю заколки и лак для ногтей. Но мне нравилось дружить с тобой. Так что это было неважно.

Дженна по-прежнему смотрит в пол. Я решаю, что мне больше нечего ей сказать, и захожу в класс.

В конце дня нам дают время на чтение, и я вытаскиваю из рюкзака книгу о дельфинах. Начинаю читать. Они, как и мы, млекопитающие и социальные существа. Ничто из того, что написано в книге, меня не увлекает. Дельфины на всех фотографиях выглядят очень самодовольно. Более того, они все кажутся одинаковыми. Акулы мне нравятся тем, что они не похожи друг на друга. Каждая – особенная.

Я беру книгу о ведьмах. Читаю о том, как женщин осуждали за ведьмовство просто потому, что они разбирались в целебных травах, и ясно вижу их лица. Их недоумение, злость и отчаяние. Я представляю, как они стоят перед галдящей толпой, пытаясь опровергнуть обвинения. И понимая, что это бесполезно. Я чувствую запах лекарственных растений и мокрой травы. Горящего в очаге хвороста. Ведь тогда не было электричества.

Перед Мэгги – насмешливые лица, разинутые в крике рты. Обвинения ложные, и она знает, что людям это тоже известно. И ещё знает, что говорить что-либо бесполезно. До меня доносится её короткое, ритмичное дыхание. Если бы её выслушали, она бы каждому объяснила: «Нет, это ошибка. Я такая же, как вы. Я такой же человек».

Ох, Мэгги. Готова поспорить, ты пожалела, что ты не ведьма. Что когда тебя обвинили, ты молилась о том, чтобы суметь наложить на них заклятие. Хотела, чтобы их ложь была правдой.

Теперь, когда я не могу унять руки и мне нужно постимить, я представляю, что в них магические силы. Что они подёргиваются, потому что в них огонь, рвущийся наружу, и, если я растопырю пальцы и резко выставлю ладонь вперёд, из неё вылетит сгусток магии. И тогда все, кто унижают и насмехаются, увидят: есть сила, которая им и не снилась.

Я пишу на ладони имя Мэгги. Мне нравится, как маркер слегка давит на кожу.

У школьных ворот ждёт Киди, чтобы вместе пойти домой. Увидев её, я вскрикиваю от радости.

– Одри, это моя сестра, – взволнованно знакомлю их я.

Одри пожимает Киди руку и рассматривает её яркую одежду и длинные волосы.

– Но… Ты ведь говорила, что она как ты?

Киди переводит взгляд с меня на неё:

– Нет-нет, Адди гораздо приятнее меня.

– Мы с Киди аутичные, – объясняю я.

– Но… – Одри, кажется, сбита с толку. – Она… По тебе не скажешь, что ты аутичная.

– Действительно, мы так похожи на обычных людей, – шутит Киди, и Одри смущённо смеётся.

– Киди? Киди Дэрроу?

На Киди смотрит стоящая у ворот женщина. Она торопливо подходит к нам, улыбаясь одними губами – в глазах у неё улыбки нет.

– Ну надо же, как у тебя дела, Киди?

– Хорошо, – сухо отвечает Киди. – А у вас, миссис Бойл?

– Хорошо, очень хорошо. И у Данкана тоже.

– Понятно.

– Видно, что тебе стало гораздо, гораздо лучше!

Киди неловко оглядывается.

– А я разве болела?

– О, нет, я хотела сказать… Ну, ты понимаешь. – Смех у миссис Бойл странный, неискренний. – Выглядишь так, как будто выздоровела!

Я вздыхаю. Киди часто приходится слышать подобное. Всякий раз, когда она очень хорошо маскируется и проходит какую-то неочевидную проверку, её спрашивают, вылечилась ли она.

– Это не лечится, – говорю я женщине. – И это не болезнь, чтобы надо было лечиться.

– Адди, всё нормально, – тут же говорит Киди. – Пойдём. Приятно было повидаться, миссис Бойл.

И Киди ведёт нас прочь. Я оглядываюсь на миссис Бойл. Она всё ещё смотрит на нас, но уже не улыбается своей деланой улыбкой.

Я раскрываю ладонь и читаю слегка потускневшее имя Мэгги.

⁂

На улице холодно и скоро точно пойдёт дождь, но мы с Одри, держа в руках пустые ведёрки и флаеры, стоим у книжного магазина. Киди прислонилась к стене и присматривает за нами, но не вмешивается в кампанию по сбору средств.

– Собираем деньги на новый памятник! – уверенно говорю я, потрясая ведёрком.

– Вот. – Киди отходит от стены и роется в карманах, а затем даёт каждой из нас по несколько монет. – Пусть думают, что вам уже начали жертвовать.

Мы весело качаем ведёрками, радуясь звону в них.

Рядом останавливается машина, и водитель опускает стекло: это мистер Радж, он живёт на улице, что позади нашего дома.

– На что собираете?

– На новый памятник, – отвечаю я.

– Памятник кому?

– Много веков назад, – говорит Одри, сдерживая воодушевление, – в Джунипере объявили ведьмами нескольких женщин и казнили их!

Мистер Радж с ошарашенным видом вжимается в сиденье.

– Как-то мрачновато.

– Тогда были мрачные времена, мистер Радж! – Я помахиваю ведёрком перед окном его машины. – Так что нам нужна ваша поддержка!

– Финансовая! – кричит от стены магазина Киди.

Мистер Радж, кажется, не особенно горит желанием нас поддерживать, но всё-таки тянется к бардачку за деньгами и опускает в моё ведерко пятифунтовую банкноту.

– Спасибо! – выдыхаю я. – Огромное спасибо, мистер Радж!

Он нервно улыбается и уезжает.

– Целых пять фунтов! – кричу я Киди, и она машет мне в ответ.

– Здесь деньги выглядят по-другому, – замечает Одри, рассматривая банкноту.

– Это шотландские фунты!

– А это больше, чем пять английских фунтов?

Поразмыслив секунду, я отвечаю:

– Да!

– Хорошо. А сколько ещё нам нужно?

– Немного, – говорю я решительно. – Памятник, думаю, стоит не больше двадцати фунтов.

– Ну да.

Мы стоим у магазина ещё час и успеваем собрать четырнадцать фунтов и двадцать пенсов, но потом небеса разверзаются и на нас обрушивается дождь.

– Адди, пора. – Киди берёт нас обеих за плечи. – Надо проводить Одри домой.

Я смотрю на магазин:

– Можно мне подождать в книжном?

Киди колеблется.

– Только никуда не уходи, ладно? Я отведу Одри и сразу вернусь за тобой, так что будь здесь.

– Ладно!

Я машу Одри и вбегаю в книжный, тряся головой, как собака, чтобы сбросить капельки дождя.

– Адди, смотри не замочи книги! – смеётся сидящая за кассой Клео.

Кажется, она шутит. Я улыбаюсь. Сработало!

– Как там ваша кампания? – участливо спрашивает она.

– Хорошо! Мы собрали почти пятнадцать фунтов.

Клео с лёгкой улыбкой кивает.

– Я жду сестру. Можно мне пока посмотреть? – Я показываю на детскую секцию в глубине магазина.

– Разумеется.

Я прохожу мимо путеводителей и взрослых книг и журналов к полкам с книжками для малышей. Здорово, что они такие разноцветные. Я выбираю энциклопедию и сажусь в кресло-мешок.

Я как раз собираюсь приступить к чтению, когда звенит колокольчик и дверь магазина открывается.

Я поднимаю голову: не Киди ли это? Но желудок у меня сжимается: на пороге Эмили и, должно быть, её отец. Он приходил на родительское собрание в прошлом году. Почти не отрывался от телефона.

Они не видят меня.

– Какие книги мама сказала купить? – спрашивает Эмили отец. Голос у него строгий.

Эмили выглядит безропотной. Не такой, как обычно. Она достаёт из сумки листок и, не поднимая глаз, протягивает его Клео.

– Да, я могу их для вас заказать, – доброжелательно говорит Клео, – но… Они для детей помладше, милая. У нас есть прекрасные книги на твой возраст.

– У неё проблемы с чтением, – обрывает её отец Эмили. – Она читает хуже, чем сверстники, ей нужны книги попроще.

Я сижу, затаив дыхание. Эмили выглядит жалко и не смеет взглянуть на Клео.

– В таких случаях хорошо помогают аудиокниги. – Клео обращается к Эмили, а не к её отцу. – Их можно слушать в машине и перед сном. И читать параллельно.

– Нам только книги из списка, пожалуйста, – буркает отец Эмили.

– Тогда можете осмотреться, пока я оформляю заказ, – жизнерадостно предлагает Клео. – Адди, покажешь девочке хорошие книги?

Я вздрагиваю. Эмили тут же поднимает голову и встречается со мной взглядом. Я жду, что она разозлится, презрительно ухмыльнётся, придёт в ярость.

Но она выглядит испуганной. И не просто испуганной, а до ужаса.

Прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, Эмили вылетает из магазина, и дверь за ней со стуком захлопывается. Колокольчик пронзительно и возмущённо звенит. Её отец и Клео такого явно не ожидали.

– Книги должны быть здесь к концу недели! – рявкает отец Эмили, тоже исчезая за дверью.

Мы с Клео изумлённо молчим. Я осторожно возвращаю энциклопедию на полку и потихоньку подхожу к кассе.

– Что это было? – Клео убирает с лица розовые волосы и начинает вбивать в древний компьютер названия книг из списка Эмили.

– Мы с ней в одном классе.

Клео внимательно на меня смотрит:

– Но вы не дружите?

– Ну… – Я смотрю на книги, а не на Клео: выдерживать её взгляд становится сложнее. Он кажется слишком проницательным. – Не то чтобы.

– Значит, она не помогает тебе с кампанией? – улыбается Клео.

Моя затея кажется ей глупой? Или нет?

– Пока всё делаем только мы с Одри, вдвоём.

– Это та, что из Англии?

– Да.

– Знаешь, некоторые брали твои флаеры, – подбадривает меня Клео. – И я думаю, это замечательная идея.

Звенит колокольчик, и появляется совершенно промокшая Киди. Я вижу, что она устала, утомилась из-за погоды и хочет домой.

– Прогулка будет так себе, Адс. – Голос у неё мрачный. – Там такой дриш.

«Дриш» – одно из многих шотландских слов, которого, увы, нет в тезаурусе. Оно означает «унылый, промозглый».

По пути домой Киди прикрывает меня вместо зонтика своей сумкой.

– Я очень тобой горжусь. Ты здорово выступила на собрании, – наконец говорит она.

– Правда?

– Да. Я понимаю, что вся эта маскировка тебе далась нелегко.

Конечно, она понимает.

– Но они всё равно не прислушаются, – говорю я тихо и думаю о том, что сказала Мириам. – Я не знаю, как сделать так, чтобы они изменили мнение, Кидс.

Несколько секунд Киди размышляет.

– Так, давай обсудим факты.

– Много лет назад в Джунипере несправедливо казнили много женщин, – говорю я, подумав.

– Какое значение это имеет сейчас? Это случилось давно. Почему это должно волновать людей сегодня?

Я знаю: она задаёт вопросы, чтобы голова у меня работала лучше, но мне это не нравится. Люди должны поступать правильно, просто потому что так нужно. Это мне кажется самым разумным.

– Это имеет значение, потому что, если совершаешь плохой поступок, нужно извиниться и загладить вину.

– Но ведь это было несколько веков назад – какая теперь разница? – Киди пожимает плечами и морщит нос.

– Неважно, когда это было, – упрямо говорю я. – И вообще-то это даже хуже: плохо, что за столько времени никто ничего не сделал.

– Все, кого это касалось, уже умерли. Почему это так важно?

– Потому что важно! – срываюсь я. – Потому что это меня пугает, Киди. Если никто не понимает и не говорит, что это плохо, всё может повториться. И это может случиться с тобой и со мной. Как уже случилось с Бонни!

– Адди.

– Нет! – Меня наполняет нехорошее тревожное чувство. Шея начинает гореть, в ушах пульсирует кровь. – Только не говори, что это не то же самое, когда это так и есть.

– Я знаю, – мягко говорит Киди и обнимает меня.

Я слегка дрожу, но не из-за сырости.

– Адди, – продолжает Киди очень тихо, так, что её едва слышно за шумом дождя. – Людям не нужны факты. Факты нужны, чтобы черепицу укладывать и прогноз погоды составлять. А люди хотят историй. Расскажи им, как всё было.

Я тяжело дышу в её куртку и чувствую, что лицо у меня мокрое.

– А может, им просто будет не всё равно?

Киди быстро сжимает меня в объятиях.

– Я понимаю, Адди, понимаю.

Я смотрю прямо на неё:

– Что с тобой такое?

– То же, что и с тобой, ты же знаешь.

– Нет. – Я не дам ей отшутиться. – Что-то не так, я же вижу.

– Адди, погода отвратительная, пойдём домой.

Я стою на абсолютно мокром тротуаре и не свожу с неё взгляда, моргая от дождя.

– Раньше ты всё мне рассказывала.

– Взрослые не могут рассказывать детям абсолютно всё, – коротко говорит она. – Понимаешь? Не могут.

– Ты не взрослая, ты Киди.

Киди горько смеётся:

– Ну что ж, ладно.

– Почему ты не можешь рассказать?

– Адди. – Сейчас Киди удивительно напоминает Нину. – Давай домой, ладно?

И она шагает дальше, ожидая, что я пойду за ней. Её окружает стена дождя, и она кажется совершенно одинокой.

Я бегом догоняю её.

Глава пятнадцатая

По пути домой Киди казалась измученной. Я всё ещё думаю об этом на следующий день в школе, о тёмных кругах у неё под глазами и о том, что она не такая разговорчивая, как обычно.

Из-за дождя нас пускают в класс пораньше, так что я кладу книги рядом со своим стулом и иду в туалет. Брызгаю на лицо водой и рассматриваю себя в зеркале. Я редко думаю о своей внешности, но сейчас пытаюсь найти в себе черты Киди. Оттягиваю волосы за кончики вниз, чтобы казались длиннее. Я знаю, что не похожа на Нину. Хоть они с Киди и близняшки, но не как две капли воды. У Киди лицо более округлое, с мягкими чертами, а у Нины – «точёное». Так мама говорит.

Интересно, как выглядела Мэгги? Какое у неё было лицо? И как выглядели другие женщины, которых объявили ведьмами?

Я мо́ю руки, наслаждаясь прикосновением прохладной воды к разгорячённой коже. С удовольствием отряхиваю их и возвращаюсь в класс. У меня сенсорный перегруз, но небольшой, вполне контролируемый. Но, войдя, я понимаю, что что-то не так.

Мисс Мёрфи ещё не пришла, но почти все сбились в кучку у дальней стены. Я ищу глазами Одри: она стоит у окна, закрыв руками лицо. Я теряюсь. Не могу понять, в чём дело.

– Она пришла! – шепчет кто-то.

Все расступаются, и я вижу жутко улыбающуюся Эмили. На ум приходит слово из тезауруса – «злорадно». Она что-то бросает в меня. Предмет попадает мне в плечо и будто бы разваливается на кусочки. Я опускаю взгляд.

Мой тезаурус.

Они порезали его ножницами. Я опускаюсь на колени и дрожащими руками глажу искромсанные страницы и полностью разломанный корешок.

– Мой… Мой…

Голос как чужой. Он словно доносится издалека.

Я открываю свою маленькую книжечку. Мерзкими чёрными чернилами кто-то написал поверх нарисованной Киди картинки одно слово. При виде его что-то во мне надламывается. На страницу и отвратительное слово падают капли, и я понимаю, что плачу.

Дебилка.

– Мой тезаурус, – я хриплю.

Кто-то испортил словарик. Осквернил дорогую мне вещь.

Уродливо, жестоко и несправедливо. Я едва дышу. Оглядываю весь класс. Дженна уставилась в пол. Эмили с нетерпением ждёт моей реакции. Одри в ужасе, а всем остальным и неловко, и любопытно, что будет дальше.

Я могу прочитать их всех. Вижу их насквозь.

– Как вы могли? – слышу я собственный хрип.

– Я пыталась ей помешать, – шепчет Одри, – но не успела.

Я перевожу взгляд на Эмили:

– Зачем?

Она смотрит на меня сверху вниз, ноздри у неё раздулись, глаза горят.

– Затем, что меня достала эта твоя книжка. Все твои книжки!

– ЗАЧЕМ?! – кричу я.

На долю секунды Эмили, кажется, пугается.

– Затем! Ты ничем не лучше меня, дебилка.

Она произносит это слово так, будто плюётся ядом. Я смотрю на остальных. Почти со всеми мы ходили ещё в садик.

– А вы просто стояли и смотрели! – сдавленно кричу я. – И ничего не сделали!

Если кому-нибудь из них и стыдно, то я этого не вижу. Перед глазами всё плывет. В ушах стучит кровь.

– Ты её ненавидишь, потому что она умнее тебя, – говорит Одри дрожащим голосом, обращаясь к Эмили. – И тебя это бесит.

– Она не умнее меня, – фыркает Эмили. – Она просто так думает из-за своих дурацких книжек и своей дурацкой болезни. Она не заслуживает особого отношения только потому, что больная.

Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги. Тело будто парит в нескольких сантиметрах над землёй. Я смутно слышу, как Одри сердито поправляет Эмили, говоря, что аутизм – не болезнь. Её слова будто эхо. Гораздо громче их – молчание Дженны. И всех остальных.

Я смотрю на тезаурус. На это слово.

И чувствую, что ускользаю сама от себя. Я не дерево, как говорила Киди. Я вообще ничто. Я вижу только несчастный переломанный корешок и это слово. Одри подходит ко мне и пытается собрать развалившуюся книжечку.

– Киди подарит тебе другой словарик, – говорит Одри. Её голос звучит так, будто она глубоко под водой. – Всё будет нормально!

Мне в это не верится. Но вдруг я слышу, как Эмили говорит что-то о Киди. Даже не знаю, что именно. Знаю только, что взлетаю. Взлетаю в воздух и приземляюсь точно на Эмили, как несколько лет назад – на миссис Крейг. Я слышу вопли, крики и суету вокруг. Смутно понимаю, что подо мной кричит Эмили, а мои кулаки мелькают в воздухе и осыпают её ударами. Раздаётся грохот дверей, а затем кто-то крепко берёт меня за руки и оттаскивает. Взрослые взволнованно переговариваются, а у меня в голове будто искрит электрический ток.

– Адди!

Это мистер Эллисон, он оттащил меня от Эмили. Она рыдает в углу, рядом с ней воспитатели, которые присматривают за нами на переменах. Должно быть, они услышали крики. Я вижу перед собой обеспокоенное лицо мистера Эллисона, который пытается привести меня в чувство.

Глазчатая кошачья акула умеет отключать все органы, чтобы выжить. Мне кажется, со мной происходит то же самое. Мое перевозбуждённое, перегруженное тело находится в классе, но сознание где-то далеко. Оно меня покидает.

Когда я прихожу в себя, появляется мисс Мёрфи. Она расспрашивает плачущую Эмили о случившемся.

– Она взяла и накинулась на меня, – всхлипывает Эмили. – Без всякой причины.

– Врунья! – выкрикивает Одри.

– Ну-ка тихо, – обрывает её мисс Мёрфи. – Когда я захочу узнать твоё мнение, я тебя спрошу.

Мистер Эллисон, присевший рядом, выглядит таким обеспокоенным, что мне становится стыдно. Очень стыдно. Я знаю, что драться нельзя. В то мгновение я вышла из себя и чувствую, что до сих пор не в себе. Но я знаю, что драться – неправильно.

– Ты. – Мисс Мёрфи нависает надо мной. Такой грозной я вижу её впервые. – Вставай.

Пошатываясь, я поднимаюсь. Она хватает меня за руку, ведёт в другую часть класса и с силой усаживает.

– Будешь сидеть здесь одна до конца уроков. И я вызову твоих родителей.

Я даже не говорю, что у папы сегодня вечерняя смена в супермаркете, а у мамы – ночная в больнице. Я слышу, как мистер Эллисон вежливо возражает, но мисс Мёрфи отвечает ему что-то резкое и просит уйти.

Он уходит.

Я сижу спиной ко всему классу. Их взгляды сверлят мне затылок. И пусть, всё равно. Меня уже осудили и признали виновной, и мне не победить. Мисс Мёрфи не понять, насколько это слово обидное. Мне кажется, даже Эмили этого не понять.

Я вспоминаю комментарии под тем видео. Сотни людей пишут всё плохое, что ты сама говоришь себе, и кажется, что это правда. Вот бы лечь в углу класса и уснуть; мозгу хочется выключиться и включиться снова.

Но я просто жду.

Мне так жаль, так жаль, так жаль, так жаль.

Глава шестнадцатая

Я сижу в маленьком тёмном кабинете напротив мисс Мёрфи. Мы ждём Нину – она была дома, когда позвонили из школы. Ей рассказали о случившемся и попросили прийти, чтобы это обсудить. Я слышу, как тикают часы на стене и как покашливает секретарь в соседней комнате.

– Ты – гадкая девчонка, – тихо говорит мисс Мёрфи убийственным тоном.

Я поднимаю голову. Она уничижительно смотрит на меня, больше не пытаясь держать лицо. Я всё вижу. Все цвета её ненависти.

– Набросилась на Эмили, как зверёныш. Я знала, что ты невоспитанная лентяйка, но и представить себе не могла…

– Я не лентяйка, – шепчу я.

– Нет, лентяйка. Ты списывала на самостоятельной по математике.

Я ничего не понимаю. Но потом вспоминаю: умножение в столбик. Я тогда решала примеры по-своему.

– Я не списывала.

– Не ври, – обрывает меня мисс Мёрфи. – Мы ещё обсудим это, когда придёт твоя сестра.

Я замолкаю.

– Отчасти это потому, – продолжает она вкрадчиво, – что у твоих бестолковых родителей нет времени тебя воспитывать.

Я смотрю на мисс Мёрфи, и внутри меня вспыхивает гнев.

– Они работают.

– Они считают, что достаточно налепить на тебя ярлык – и можно закрыть глаза на твоё отвратительное поведение. Но знаешь что, девочка моя? Этот номер не пройдёт. Как и с твоей сестрой.

Я чувствую укол ярости, но подавляю её.

– Она вытрепала мне все нервы, – тихо говорит мисс Мёрфи. – С кем-то была тише воды ниже травы, а со мной вела себя как чудовище. И ты точно такая же.

Я чувствую, что краснею. Я и не думала вести себя как чудовище. Но меня одолевают сомнения. А может, всё и правда было так? Может, я действительно, сама того не понимая, трепала ей нервы?

Я выбрасываю из головы эту мысль. Мне кажется, что я оказалась на месте Мэгги. И мне снова и снова говорят, какая я, хоть я и знаю, что они не правы. Но если мисс Мёрфи продолжит это повторять, возможно, я ей поверю.

– Ни её, ни тебя не должно быть в этой школе, это неправильно, – добавляет мисс Мёрфи почти с отчаянием. – У меня в классе тридцать три человека, а ты устраиваешь истерики из-за ерунды. Остальные дети такого не заслуживают. Я такого не заслуживаю! Я преподаю уже тридцать лет! И каждый год учеников становится больше. И проблем тоже, как с тобой, и все только рады спихнуть их на меня.

– Это была не истерика, а срыв, – хрипло говорю я.

– Тихо!

Я чувствую на лице её дыхание и отворачиваюсь. Сердце у меня колотится, голова болит. Я понимаю, что не нужно было бить Эмили. Я поняла в ту же секунду. Но разве я невоспитанная? Я живу, изо всех сил стараясь, чтобы людям рядом со мной было комфортно. Стараясь показать им, что я нормальная. Что могу быть как все.

И в такие дни, как сегодня, когда у меня не получается, я себя ненавижу. Больше, чем меня могут ненавидеть другие.

Я мысленно умоляю Нину поторопиться. Я не знаю, что сказать мисс Мёрфи, чтобы спасти положение. Не знаю, как объяснить ей, что я не плохая или что, по крайней мере, не хотела вести себя плохо. Что я так пытаюсь быть хорошей.

– Бедная девочка, – вздыхает мисс Мёрфи. – Синяки у неё через несколько дней пройдут, а вот травма останется на всю жизнь.

Она имеет в виду Эмили. Мне хочется сказать, что я сожалею, и извиниться перед Эмили. Но вряд ли они мне поверят. Даже зная, что я говорю искренне.

Я слышу в коридоре голоса, и меня внезапно накрывает облегчение. Дверь открывается, и на пороге появляется Нина. Судя по макияжу, она снимала видео, когда позвонили из школы. Мне тут же становится стыдно. Но, к моему удивлению, за её спиной стоит Киди. Мисс Мёрфи резко втягивает носом воздух.

Нина смотрит на меня, на её лице написано беспокойство. Она быстро пододвигает стул и садится рядом со мной.

– Мы приехали, как только смогли, мисс..?

– Мёрфи.

– Мисс Мёрфи.

У мисс Мёрфи училась только Киди: их с Ниной распределили в разные классы. Мисс Мёрфи явно не рада Киди, даже я могу это прочитать. Она уставилась на мою сестру с той же злобой, что и на меня. Киди не садится. Она скрестила руки на груди и смотрит на мисс Мёрфи сверху вниз. Я знаю, что Киди, как и мне, иногда очень неприятно поддерживать зрительный контакт, так что я поражена. Мисс Мёрфи переводит взгляд с Киди на Нину.

– Вашу сестру, – говорит она, – возможно, временно отстранят от занятий.

Нина смотрит на меня, на лице у неё написано отчаяние.

– Пожалуйста… Я не… Могу я узнать почему?

– Разумеется. – Мисс Мёрфи выпрямляется в крутящемся кресле. – Она напала на одноклассницу. Безо всякой причины. Налетела на неё и избила. Я не могу допустить, чтобы дети в моём классе чувствовали себя небезопасно. Отстранить вашу сестру – самое меньшее из возможного, чтобы заверить родителей Эмили, что такого не повторится. Хотя я предпочла бы исключить Аделину.

– Адди ни за что бы так не сделала. – Киди говорит тихо, но отчётливо. – Она не стала бы драться без причины. Ни за что.

– Киди имеет в виду, что Адди всегда запрещали драться, – спешит добавить Нина. – Но она права, Адди ещё ни разу никого не била. Она знает, что так нельзя. – Нина смотрит на меня. – Ты же знаешь.

– Знаю, – говорю я хриплым шёпотом. – Прости, Нина.

– Одного инцидента хватит, – продолжает мисс Мёрфи. – И я не вижу, чтобы она раскаивалась…

– Адди, что произошло? – Киди нагибается ко мне, её добрые глаза широко раскрыты. – Что-то было не так?

– Всё было нормально, это с вашей сестрой что-то не так, – отрезает мисс Мёрфи. – Она с самого начала создаёт мне проблемы. Ей здесь не место. Ей нужен тот, кто умеет справляться с детьми вроде неё, это же очевидно. Она буйная. Ей нельзя учиться в обычной школе.

Киди снова смотрит на мою учительницу, и выражение её лица меня пугает. Я никогда не видела сестру такой. Разъярённой.

– Обо мне, кажется, вы те же сказки сочиняли, – говорит она мисс Мёрфи ледяным чёрным тоном.

– Киди, прекрати, – говорит Нина, но тоже поворачивается ко мне. – Адди, что случилось? Расскажи нам.

– Я… – Мисс Мёрфи шумно дышит и сверлит меня взглядом. – Я сорвалась.

Мне хочется выговориться, но слова не идут. Смятые, они лежат на полу в классе. Как мой рассказ, который порвала мисс Мёрфи. Я не могу выразить, что чувствую, что думаю. Слова как будто где-то на поверхности, но ухватить их не получается.

– В нашей школе агрессия неприемлема, – сурово заявляет мисс Мёрфи.

– Да что вы? А если агрессор – взрослый?

– Киди! – Нина одёргивает её, но не сердито, а, кажется, испуганно. – Перестань.

Киди не обращает внимания. Она встаёт перед мисс Мёрфи в полный рост, чуть улыбаясь.

– Вы, кажется, нервничаете, мисс. Может, боитесь. В чём дело? Я что, теперь слишком взрослая?

Я смотрю на мисс Мёрфи. Ей будто и впрямь не по себе от того, что Киди так близко. Она уже не выглядит такой уверенной в себе.

– Теперь меня не так-то просто травить, согласитесь? Я уже не такая лёгкая добыча. Но у вас, к счастью, есть моя младшая сестра. Которая ещё слишком мала, чтобы понимать, что вы бесстыжая, дремучая, трусливая тётка с забитой предрассудками головой!

– Киди! – кричит Нина, а я сижу потрясённая.

Не могу поверить, что она так разговаривает с учительницей. Смотрю на Киди во все глаза, пытаясь понять, что на неё нашло.

– Дайте угадаю, – продолжает Киди, по-прежнему не слушая Нину. – Вы решили, что Адди списывала, да? Ведь маленькая аутичная девочка не может самостоятельно справиться со сложным заданием. Вот только вы прекрасно знаете, что она может, и это вас просто бесит. Вас бесит, что вы не способны ничему её научить, что всему стóящему она научилась сама!

– Ты абсолютно та же гадкая девчонка, какой я тебя помню, – грубо говорит мисс Мёрфи, обзывая Киди теми же словами, что и меня. – Никакого уважения к другим.

– Совершенно верно, вас я не уважаю ни капли, – отвечает Киди. – И я уверена, что даже если Адди поступила сегодня неправильно, то вы поступали с ней неправильно с самого начала. Потому что я знаю вас, мисс. Я тоже прекрасно вас помню. И теперь я понимаю то, чего не понимала в свои одиннадцать: вас нельзя даже близко подпускать к детям, тем более аутичным.

Мисс Мёрфи запинается, что-то мямлит. Взглядом она ищет поддержки у Нины, но та, кажется, не знает, что ответить. Киди садится рядом со мной, и выражение лица у неё уже не злое, а встревоженное.

– Адди, – говорит она спокойно. – Что. Случилось?

Прежде чем я успеваю ответить, в дверь стучат. Мисс Мёрфи явно приободряется в надежде, что её сейчас спасут.

– Войдите!

В кабинет, где уже и так тесно, входит мистер Эллисон, а за ним – Одри. В руках у неё останки моего тезауруса.

Мне снова становится больно.

– Да, мистер Эллисон? – Надежда мисс Мёрфи на спасение угасает.

– Я хотел бы высказаться по поводу случившегося. – Мистер Эллисон кивком приветствует Киди и Нину. – Я подоспел как раз к концу инцидента.

– А я видела всё, – твёрдо говорит Одри.

– Адди спровоцировали, – объясняет мистер Эллисон моим сёстрам. – Одноклассница испортила её вещь и унизила перед всем классом. Не то чтобы я оправдываю поведение Адди, но я… Но все мы понимаем, что ей это совершенно несвойственно.

– Испортили вещь Адди? – Киди поворачивается к мистеру Эллисону.

Одри вытягивает вперёд раскрытые ладони.

– Нет! – кричу я. Не хочу, чтобы Киди видела. Не хочу, чтобы она чувствовала то же, что и я. – Киди, не смотри!

Киди забирает у Одри то, что осталось от тезауруса. Нина тут же подходит к ней. Сначала они не понимают, чтó перед ними, но через пару секунд Нина ахает, поднеся руки ко рту.

– Адди, твой тезаурус!

Киди проводит пальцами по разломанному переплёту и порванным страницам, её лицо непроницаемо. Затем она открывает тезаурус на титульном листе.

– Нет, – умоляю я, и мой голос надламывается.

Я не могу помешать Киди, и она видит то слово, нацарапанное грубой чёрной ручкой. Нина тоже видит и издаёт сдавленный стон. Киди никак не реагирует.

– Это неприемлемо, – тихо говорит мистер Эллисон. – Девочку, которая это сделала, нужно вызвать и потребовать объяснений.

Киди поднимает раскрытый тезаурус повыше и показывает его мисс Мёрфи:

– Об этом вы упомянуть забыли.

Мисс Мёрфи, кажется, неловко. Не стыдно, но неловко.

– Насилию не может быть оправданий.

– Но может быть объяснение, чудовище вы такое! – кричит Киди так громко, что Нина хватает её за локоть и оттаскивает назад.

– Я не потерплю насилия в своём классе, – огрызается мисс Мёрфи.

– Вот это и есть насилие! – Киди размахивает тезаурусом, тыча пальцем в титульный лист. – Насилие, только другого рода. Теперь понятно, почему у Адди случился срыв.

– Мне жаль, что я побила Эмили. – Я запинаюсь, потому что напугана криками. – Я знаю, что так нельзя. Просто, когда я увидела тезаурус, во мне как будто что-то щёлкнуло.

– Так и было, – подтверждает Одри. – Эмили подначивала её, говорила гадости. Перед всем классом. – Голос у неё подрагивает. – Это было ужасно.

Нина забирает несчастный тезаурус и засовывает его в сумку.

– Вы, – говорит она, и её голос звучит как никогда угрожающе. – Из-за вас мы сидели здесь и думали, что во всём виновата только наша сестра. Это настолько мерзко, что я даже…

Как и я до этого, Нина не может подобрать слова. Я никогда не видела, чтобы она так разговаривала со взрослыми.

– Вы собирались отстранить её от занятий или что похуже! – продолжает она громко и яростно. – Знаете, что бывает с аутичными детьми, если игнорировать их потребности? И всё из-за таких ханжей, как вы!

– Я предлагаю, – спокойно и отчётливо говорит мистер Эллисон, – назначить другую встречу, на которой бы присутствовала Эмили Фостер с родителями. Сейчас нервы у всех на пределе, что объяснимо.

– Отлично, – рычит Нина, хватает меня за руку и ведёт к двери. Останавливается на пороге, нахлобучивая на меня куртку. – И если вы думаете, что я не доложу куда следует о том, как вы обращаетесь с моей сестрой, то вы глубоко заблуждаетесь!

Глава семнадцатая

Мы молча бредём домой. Наверное, Киди и Нина тоже не знают, что сказать.

– Мне правда жаль, – наконец выдавливаю я.

Нина, слегка потрясённая, смотрит на меня.

– Всё в порядке, Адди. Ты поступила нехорошо, но мы знаем, что ты об этом сожалеешь.

– Ты поступила… точно так же, как поступила бы я, – шепчет Киди, и мне становится чуточку легче.

Киди тяжело дышит и выглядит совершенно изнурённой. И говорит медленно.

– В любом случае, – вздыхает Нина, – я рада, что ты понимаешь: так нельзя.

– Почему ты сразу не рассказала? – спрашивает Киди. – Ведь это совершенно объяснимо.

– Киди, я не хотела, чтобы ты это слышала, – тихо говорю я в отчаянии. – Не хотела, чтобы тебе тоже было обидно.

Нина прикрывает глаза, словно от боли. Киди сжимает мою ладонь.

– Адди, когда я училась у Мёрфи, то слышала вещи и похуже. Обо мне не беспокойся.

Но я не могу не беспокоиться, видя её усталые глаза, потрескавшиеся сухие губы и бледное лицо. С Киди что-то не так. Уже некоторое время. Я не могу выразить это и не знаю, как ей помочь, но я всё вижу.

– Адди, можно поговорить с тобой наедине?

Нас с Киди удивляет этот вопрос.

– Конечно, Нина.

Киди идёт домой, а мы с Ниной садимся на старую каменную ограду. Нина смотрит вслед Киди, и на её лице отражается моё беспокойство. Киди двигается медленно и осторожно, как будто каждый шаг стоит ей колоссальных усилий.

Мне страшно за неё.

Я уставилась под ноги: вдруг Нина решит снова меня отчитать? Но нет. Некоторое время мы молчим. Вокруг нас с шумом мечется октябрьский шотландский ветер.

– Адди, мне очень жаль, – наконец начинает Нина. Из-за ветра её почти не слышно. – Мне так жаль.

– Почему? – я совершенно озадачена.

– Эта женщина. – Нина качает головой. – Просто ужасная женщина. Она всегда так к тебе относилась?

– Я ей сразу не понравилась, – признаю я. – Не знаю почему. Мы просто не ладим с ней так, как с мистером Эллисоном.

– Всё потому, что она агрессорша, Адди, – решительно говорит Нина. – А такие, как Эмили, плохо относятся к тебе, потому что мисс Мёрфи позволяет себе то же самое. Вот и другие, глядя на её поведение, думают, что им тоже можно.

Вероятно, так и есть.

– Прости, что заставила тебя сниматься в том ролике, – добавляет Нина. – Прости за всё. Я была не очень-то хорошей сестрой.

– Нет, Нина, неправда.

– Правда. Я… Мне всегда было трудно принять, что у вас с Киди особая связь.

– Но ведь вы с Киди близняшки.

– Да, но это не то же самое. У вас есть свой язык, свой особенный шифр. Я всегда чувствовала себя лишней.

– Но ведь именно так мы иногда чувствуем себя в этом мире, – пытаюсь объяснить я. – Поэтому мы и есть друг у друга. У нас свой шифр, потому что остальные иногда общаются так, что мы их не понимаем.

– Я знаю, – заверяет Нина. – Знаю. И я рада, что вы есть друг у друга. Просто… Иногда это тяжело.

Она шмыгает носом.

– Я просто не хочу, чтобы ты проходила через то же, что и Киди, понимаешь?

– В каком смысле?

– Я… – На этот раз это Нина не может посмотреть мне в глаза. – Я не понимала, как трудно ей приходилось. Мы учились в разных классах. У меня вела миссис Брайт, которая обожала всех детей. Всегда подбадривала нас, читала нам, дарила подарки в конце каждой четверти. А у Киди была… Она.

Мисс Мёрфи.

– У меня было столько друзей, – смеётся Нина с горечью. – Знаешь, это я решала, кто у нас в компании крутой, а кто нет. Все хотели со мной общаться. Я казалась себе такой значимой. И когда другие удивлялись, что мы с Киди сёстры, я с ними соглашалась. Поощряла это.

Я молча слушаю Нину.

– На четырнадцать лет мама организовала нам общий день рождения. Киди изо всех сил её отговаривала, но мама настояла. Я позвала свою компанию. А к Киди пришла только Бонни.

Кажется, я что-то припоминаю.

– Все мои друзья над ними издевались, – хрипло говорит Нина. – А я молчала. Но когда они накинулись на Бонни, Киди им показала. Она была в ярости! Ей было плевать, что скажут о ней, но она никому не позволяла оскорблять Бонни.

Кажется, вскоре после этого Бонни с мамой вернулись в Англию, в Нортгемптон. И через несколько месяцев её забрали. Я думаю о том, как Нина сидит за столом на нашей кухне и молчит, пока Киди разбирается с её друзьями. Думаю о своих одноклассниках, которые не помешали Эмили порвать мой тезаурус и написать то ужасное слово.

– А я, – теперь Нина тихо плачет, уставившись вдаль с отсутствующим видом, – я ни разу ничего не сказала. Ни разу не помешала своим типа друзьям. И где они теперь? Поступили в колледжи и университеты, и больше мы не общались. Ни звонков, ничего.

Её плечи трясутся.

– Киди никогда не бросала Бонни. – В словах Нины и гордость, и боль. – Никогда. И никогда не бросит.

Она пинает камушек.

– Киди лучше, чем все они вместе взятые. И всегда была.

Я смотрю на Нину и по тому, как блестят её глаза, понимаю, что ей грустно. Но на этот раз я точно знаю, что надо сказать.

– Нина, я тебя люблю. Мне не нужно, чтобы ты была как Киди. Я люблю тебя за то, что ты такая, какая есть.

Нина разражается громкими рыданиями. Я в ужасе вскакиваю:

– Я сказала что-то не то!

– Нет, всё хорошо, – сквозь слёзы улыбается Нина. – Извини. Я тоже тебя люблю, Адди. Такой, какая ты есть. Ну разве что без драк.

Я смеюсь.

– Можно тебя обнять? – спрашивает Нина.

– Только быстро!

Нина не спорит и быстро, но крепко обнимает меня. Я не помню, когда такое было в последний раз.

Но неважно – главное, что это происходит сейчас.

Глава восемнадцатая

По пути домой с Ниной мне радостно и легко. Но, войдя в дом, я понимаю: что-то не так. Свет не горит, внизу – никого. Нина тоже насторожилась. Она хмурится, включает в коридоре свет и зовёт Киди.

Входная дверь была открыта, так что Киди должна быть здесь. Я заглядываю в кухню и постирочную, но там её нет.

Через две ступеньки я взбегаю по лестнице и врываюсь в комнату Киди.

Пусто.

– Ох, Киди!

Я мчусь на голос Нины вниз, в ванную. В углу сжалась в комок Киди. Она выглядит совершенно потерянной, и я вскрикиваю.

Нина сидит рядом с Киди и гладит её по волосам. Я протискиваюсь в ванную, одновременно испуганная и сбитая с толку.

– В чём дело?

– У неё выгорание, – тихо-тихо шепчет Нина.

– Что это?

– Это значит, что её организм перегружен и так истощён, что не выдержал, – так же, шёпотом, объясняет Нина. – Через пару дней с ней всё будет нормально. Надеюсь.

– Такое уже случалось?

– Один раз, но ты не вспомнишь, – осторожно говорит Нина. – Мы не хотели тебя волновать.

Мне почему-то обидно, что у Нины с Киди есть от меня секрет.

– Отведем её в комнату?

– Нет. Просто посиди с нами немного.

Я пристраиваюсь к ним. Не понимаю, почему Нине не страшно, как мне. Я не видела Киди в таком состоянии с тех пор, как произошёл инцидент с миссис Крейг.

– Ей тяжело в университете, – шепчет Нина. – Приходится очень сильно маскироваться. Она не хотела, чтобы ты беспокоилась.

– Но я беспокоюсь теперь.

– Знаю, – говорит Нина, а потом хмыкает. – Ну и семейка у нас, да? Просто загляденье.

Киди улыбается, но молчит и не открывает глаз. Нина всё гладит её по голове.

– Всё в порядке, Адди, – говорит она. – С ней всё будет нормально, ей просто нужно отдохнуть. В прошлый раз было гораздо хуже. Сейчас она просто вымоталась. Не бойся.

– А у меня… У меня тоже так будет?

– Не знаю, Адди, – честно отвечает Нина. – Не знаю.

Когда Киди позволяют силы, мы отводим её в комнату и укладываем в кровать. Нина гасит свет, включает тихую музыку и уводит меня, чтобы Киди могла побыть одна. Но Киди вдруг говорит:

– Адди, останься.

Нина выпускает мою руку с не слишком довольным видом.

– Киди, тебе надо отдохнуть.

– Ничего страшного.

Нина закрывает дверь, а я вскарабкиваюсь на край кровати.

– Адди, прости. Я не хотела тебя напугать.

– Я не знала, что с тобой может такое произойти, – выпаливаю я. – Я… Я не понимаю.

– Наверное, сказалась вся эта маскировка в университете, – признаёт Киди. – И не надо было мне кричать на мисс Мёрфи.

Я сморщиваю нос:

– Она заслужила.

Киди улыбается:

– Возможно. Но, видимо, это стало последней каплей. – Она подталкивает меня локтем. – Сегодня мы обе сорвались.

– Почему ты ничего не сказала? Я ведь не глупая, я вижу, какая ты бледная и усталая.

– Значит, ты умнее меня, Адди. На этот раз я не ожидала выгорания.

– Твой мозг как будто пытался выключиться и снова включиться?

– Да, так и было.

– И у меня сегодня было то же самое?

Киди шарит рукой под кроватью и достаёт толстую книгу. Это энциклопедия об океане. Я с удивлением смотрю на неё.

– Но…

– Я знаю, что тебе нравятся акулы, – говорит Киди, – хоть ты и делаешь вид, что это не так. Но я подумала, вдруг тебе захочется узнать всё об океане в целом. Ну или как можно больше. Я собиралась подарить тебе эту книгу на следующей неделе, после собрания комитета, но, кажется, сейчас она нужнее.

Я открываю энциклопедию: ничего себе, сколько в ней страниц.

– Океану нужны самые разные рыбы, – тихо говорит Киди. – А миру – самые разные люди. Ведь если бы все были одинаковые, это было бы скучно.

Я понимаю, что она имеет в виду.

– Наверное.

– Даже в такие дни, как сегодня, – продолжает Киди и открывает книгу на странице с коралловым рифом, в котором так много разноцветных рыбок. – Даже сегодня я не хотела бы, чтобы ты и я были другими.

– Правда?

– Правда. Срывы у меня не из-за того, что у меня такой мозг. А из-за того, что приходится маскироваться. Притворяться. Потому что мир не предназначен для таких, как мы.

– Киди, передо мной тебе не нужно притворяться.

– Адди, ты должна понять. – Киди берёт меня за руку. – В твоём возрасте я не была такой, как ты. Я была не деревом, а листком. Боялась и злилась, и никто не мог объяснить, почему я такая. А потом родилась ты, и я поняла, что мы одинаковые. Ну или по крайней мере похожи. И это здорово.

Она замолкает.

– Но чем больше ты на меня равнялась, тем сложнее мне становилось говорить о плохих днях. О днях, когда мне тяжело.

– Прости.

– Не извиняйся, тебе не за что просить прощения. – Киди вздыхает. – Я просто не хотела тебя пугать. И подводить.

Я задумываюсь. Киди всегда казалась мне идеальной. Она всегда знает, что сказать и что сделать, у неё на всё есть ответ. Я и не знала, чего ей это стоит.

– Никакое я не дерево, Адди, – горько усмехается Киди. – И однажды меня унесёт ветром.

– Нет, – говорю я упрямо. – Я не позволю.

– Послушай, что я скажу. – Киди закрывает книгу и откладывает её в сторону. – Я хочу, чтобы на следующем собрании ты рассказала о себе всё. Расскажи как есть. Пусть они поймут, почему тебе так важно, чтобы тех людей помнили. – Она шмыгает носом и вытирает усталые глаза. – Сделаешь это для меня?

– Рассказать всем на собрании?

– Ты можешь написать речь, – с воодушевлением говорит Киди. – Я думаю, так они прислушаются.

– Не знаю, Киди.

– Я понимаю, тебе страшно, – ласково говорит Киди. – Но поверь, лучше не скрывать, кто ты, какая ты на самом деле, и кому-то не понравиться, чем прятать себя настоящую ради того, чтобы с тобой мирилось большинство.

– Поэтому у тебя выгорание? – спрашиваю я.

– Думаю, да. Так что не будь как я.

– Я всегда хотела быть такой, как ты.

– В этот раз не надо. Будь собой. Расскажи всем, почему это важно. Сделай так, чтобы они поняли. Ведь знаешь что? Всё это время в университете я только и делала, что маскировалась. У меня получалось так хорошо, что я даже сама себя обманула. Чем больше я делала вид, что я как все, тем громче мне аплодировали. И чем больше притворялась, тем сильнее чувствовала, что теряю себя.

Киди сжимает мою руку и дрожащим голосом говорит:

– И, Адди, оно того не стоит. Ни один человек не стоит того, чтобы чувствовать себя так. Нужно искать тех, кто примет тебя настоящую.

– Как Одри?

– Да, как Одри.

Я знаю, что Киди права. С Одри мне гораздо проще, чем было с Дженной. Если я расслаблялась и была самой собой, Дженна показывала своё разочарование и отвращение. Мне вечно приходилось маскироваться, приспосабливаться и притворяться.

Но больше не хочется.

– Ты моя лучшая подруга, – негромко говорю я.

На мгновение Киди крепко прижимается щекой к моей голове.

– А ты моя.

Больше она не произносит ни слова, и мы, лёжа рядом, засыпаем.

Глава девятнадцатая

Я сижу в поле и сочиняю речь. Киди сказала, что полагаться только на память не стоит, поэтому я готовлюсь. За мной, медленно пережёвывая жвачку, наблюдает корова с падающей на глаза мохнатой чёлкой.

– Вряд ли эта речь заставит кого-то передумать, – признаюсь я корове. Она раздувает ноздри.

К нам степенно подходят ещё две её подруги. Коровы от природы очень любопытны. Они ничего не могут с собой поделать: слишком уж любознательны и доверчивы.

Но зато с ними можно отлично побеседовать по душам.

– Киди было плохо, и она пыталась это скрыть, – объясняю я. – Я подозревала, что что-то не так. Но взрослые никогда не говорят мне правду.

К нам спешат ещё три коровы.

– Многие не говорят правду, – добавляю я, вычёркивая одно слово и заменяя его другим. – Говорят, что всё нормально, а на самом деле нет. Что они рады тебя видеть, а на самом деле нет.

Одна из коров пробует лизнуть мой висок.

– Адди?

Я поднимаю глаза. У забора стоит Дженна. Она выгуливает свою собаку Пеббл. Дженна, кажется, слегка удивилась, увидев меня на траве в окружении стада пытливых коров.

Я пристально смотрю на неё. Дженна, обутая в дорогие розовые резиновые сапоги, подходит ближе.

– Как… – Она переступает с ноги на ногу и нервно тянет поводок Пеббл. – Как ты?

Я возвращаюсь к блокноту.

– Что пишешь?

– Речь.

– А зачем?

– Всё ещё хочу побороться за памятник.

– А… – Дженна заглядывает в мой блокнот. – Памятник тем ведьмам?

– Да.

– Значит, ты не бросила эту идею.

– Нет.

– Адди. – Голос Дженны окрашен отчаянием. В болезненный белый цвет. – Мне не по себе из-за того, что произошло.

– Мне тоже, – бормочу я, начиная новый абзац.

– Знаю. – Дженна подходит ещё чуть ближе. – Это было не очень красиво.

Я вздыхаю и смотрю на неё, щурясь от холодного октябрьского солнца.

– Мне всё равно, как это было, Дженна. Правда. И теперь мне всё равно, что вы обо мне думаете.

– Клянусь, я не знала, какое слово она там напишет, – мямлит Дженна. – Она просто сказала, что хочет кое-что написать, но я не знала, что именно.

– Дженна, это уже не важно.

Я встаю, зажав блокнот под мышкой.

– Если бы кто-нибудь захотел испортить дорогую тебе вещь, я бы помешала. Если бы тебя обзывали, я бы сказала им замолчать. Так поступают друзья. И просто хорошие люди. А ты стояла и смотрела.

– Никто не знал, что делать, – возражает она, заливаясь краской.

– Одри знала. И мистер Эллисон.

– Одри. – Дженна закатывает глаза и раздражённо фыркает, услышав имя моей подруги. – Адди, она странная. Она выглядит не как мы и разговаривает не по-нашему.

– Мне не нужно, чтобы мои друзья выглядели как я, – резко отвечаю я. – Или так же разговаривали. Мне не нужно, чтобы им нравилось то же, что и мне. И мне даже не нужно, чтобы они думали как я. Но мне нужно, чтобы они заступились за меня, если кто-нибудь захочет написать гадость на книжке, которую мне подарила сестра.

Я прохожу мимо Дженны и перепрыгиваю через забор. И не оглядываюсь.

⁂

Киди, кажется, уже лучше. Наконец-то.

Мама, папа, Киди, Нина и я гуляем в джуниперском лесу. Мы хотим посмотреть на дерево, которое тревожит меня уже столько недель.

Мама с папой, конечно, не обрадовались инциденту с Эмили. В школе назначили встречу, но родители Эмили всё отменили, когда та в конце концов призналась, что это она написала то слово и порвала мой тезаурус. Мама с папой написали на мисс Мёрфи жалобу. Теперь, когда погода портится, мы с Одри всё чаще обедаем в библиотеке, и я попросила мистера Эллисона помочь мне закончить речь к собранию комитета.

И вот мы всей семьёй идём по лесу и наслаждаемся последними осенними днями.

– Нельзя, чтобы подобное повторилось, – решительно говорит мама.

Я киваю:

– Я знаю. Не нужно было драться.

– Я вообще-то не это имею в виду, – говорит мама. – Я знаю, что ты раскаиваешься. И понимаешь, что так себя вести нельзя. Но Эмили поступила отвратительно.

– Это точно, – хором отзываются папа и Киди.

– Она сделала это нарочно, чтобы тебя обидеть, – продолжает мама. – Если бы ты поступила так по отношению к кому-нибудь, я бы очень встревожилась.

Да уж, мне никогда даже в голову не приходило портить чьи-то вещи и писать на них нехорошие слова.

– Я просто случайно кое-что увидела, – говорю я, и все смотрят на меня.

– Что? – напряжённо спрашивает мама.

– Когда я была в книжном, пришли Эмили с папой. – Я опускаю взгляд. – Её папа вёл себя довольно грубо и велел Клео заказать несколько книг для малышей, потому что Эмили плохо читает и отстаёт от остальных.

Мама шумно вздыхает и качает головой.

– Ну, это кое-что объясняет, – говорит папа.

– Она нападает на тебя, потому что ты очень хорошо читаешь, – объясняет Нина. – Люди вроде неё обычно так и поступают. Издеваются над тем, что у других получается хорошо. Потому что сами так не могут.

Мне это не кажется очень уж логичным. Как и всё, что касается унижения других.

– Адди. – Голос у мамы строгий, но она не сердится. – До этого случая с тезаурусом Эмили оскорбляла тебя, обижала?

– Ну, – мой мозг воспроизводит воспоминания, проигрывая их, как в кино. – Пару раз она назвала меня тупой. И сказала, что никто не хочет со мной обедать. И что сотни лет назад меня бы сожгли как ведьму.

Издав странный звук, мама замирает как вкопанная. Папа тут же сжимает её плечо, и они безмолвно переговариваются, но я, как всегда, не понимаю, о чём.

Киди отбрасывает назад волосы и смотрит на меня, её лицо уже не такое бледное.

– Адди, что делали жители Джунипера, когда их соседок ложно обвиняли в ведьмовстве и выволакивали из домов?

Кажется, это вопрос с подвохом.

– Что делали? – переспрашиваю я.

– Да, что они делали?

– Ну… Ничего.

– Вот именно!

Я вспоминаю, как стыдно и больно было Нине, потому что она молчала, пока её друзья издевались над Бонни и Киди. Думаю о том, что чувствовали ведьмы, когда их тащили через этот лес и когда они, оглядываясь, видели лица тех, кого знали, возможно, всю жизнь.

– Все твои одноклассники просто смотрели и ничего не сделали, – продолжает Киди.

– Кроме Одри, – шепчу я.

– Я бы предпочла, чтобы меня сожгли как ведьму, чем стоять и смотреть, как сжигают других. – Киди пинает пару подвернувшихся под ноги камушков.

– Никто больше никого не сжигает, – отрывисто говорит мама и оборачивается ко мне. – Адди, если Эмили вела себя так постоянно, нужно было сказать взрослым.

– Ну едва ли она могла пожаловаться своей учительнице, – замечает папа.

– Тогда нужно было сказать нам, – грустно улыбается мне мама. – Ты всегда можешь рассказать нам. Или мистеру Эллисону. Или кому-то ещё из учителей.

Я киваю.

– Просто… Просто я не знала, что взрослые тоже могут издеваться.

Все молчат. Впереди виднеется дерево. Я иду к нему, словно в трансе, радуясь, что никто не следует за мной.

Дерево возвышается надо мной во всём своём демонстративном бессмертии. Ветви сучковатые и угрожающие. Одни такие тонкие, что их легко переломить.

Другие такие толстые, что через них можно перекинуть верёвку.

Я касаюсь коры. Папа говорил, что, распилив дерево, можно узнать его историю. Мне иногда кажется, что я похожа на дерево. Я не всегда могу передать свои чувства словами. Но могу выразить что угодно, когда беру бумагу и ручку.

Без деревьев, даже таких зловещих, не было бы бумаги.

Я вспоминаю, как мисс Мёрфи разорвала мой рассказ. Она не понимала до конца, что делает на самом деле: забирает мой голос.

Я тогда испугалась. Смутилась. Я ругала себя, глядя на слова, которые, как она сказала, написаны отвратительным позорным почерком. Я повторяла себе это, хотя даже не понимала, почему мисс Мёрфи злится, но думала, что она, наверное, права. Она отчитывала меня, а я впитывала её слова. Позволяла им проникать под кожу.

Но она была неправа. Она не должна была так себя вести.

Каждую секунду вне дома я анализирую всё, что думаю и делаю. Вглядываюсь в лица людей: вдруг я сказала что-то не то, вдруг кого-то смутила или обидела.

Я стараюсь занимать меньше места. Я съёживаюсь, опускаю глаза и протягиваю руку, вымаливая хоть каплю сочувствия.

Кто-нибудь хоть раз сделал подобное для меня? Задумываются ли они, как тяжело слышать и чувствовать всё вокруг настолько отчётливо, что иногда из-за этого можно отключиться? Мисс Мёрфи больше заботил мой почерк, а не то, что именно я писала. И ей не понравилось, что я решала примеры своим способом, хотя ответы были правильные.

Её бесило, что я всё делаю по-своему. Что я сама другая. И я позволила её мнению на себя повлиять. И поэтому забросила книгу об акулах.

Стоя перед этим деревом и зная его историю, я крепко прижимаю ладонь к коре. Почти до боли. Я представляю, что вдавливаю в кору все те нарочно сказанные гадкие слова, все мерзкие интонации, закатывания глаз, крики, требования, приказы, жестокий смех, фразы, которых, по мнению других, мне не понять, презрительные взгляды, усмешки, неуважение, крохи терпимости и постоянное нежелание проявить хоть какое-то понимание.

Я вдавливаю всё это в дерево обеими руками и чувствую, как оно вбирает в себя стыд, страх, тревогу.

Наконец, я вдавливаю в него то отвратительное слово, что написала Эмили.

И чувствую, что освободилась. Потому что теперь, после всего случившегося, я знаю: со мной всё нормально.

Со мной всё нормально.

Я никому не позволю тыкать мне тем, что я другая. Я представляю, будто в меня тычут палкой, и выбрасываю эту палку в реку. А потом смотрю, как она, уплывая по течению, исчезает.

Я прислоняюсь лбом к гигантскому стволу.

– Мэри, – выдыхаю я. – Джин. – Ещё выдох. – Мэгги.

Я отскакиваю от дерева, словно меня ударило током, и смотрю на него, тяжело дыша. Теперь оно не кажется таким уж пугающим. И таким могущественным.

Я всё ещё тяжело дышу, когда у меня за спиной появляются мама, папа, Нина и Киди. Они молчат.

Мы впятером стоим у дерева и реки, а прошлое уносит ветер.

Но мы стоим крепко.

Глава двадцатая

Ожидая, пока собрание комитета объявят открытым, я волнуюсь как никогда. Сейчас особенно важный момент. После всего, что случилось. Я снова написала на ладони имя Мэгги. Вокруг шумят, а я, сидя на своём месте, раскачиваюсь из стороны в сторону и не обращаю внимания на неприятно мигающую лампу в углу.

– А сейчас, – с некоторой опаской говорит мистер Макинтош из-за трибуны, – мисс Дэрроу хотела бы произнести речь по поводу своей теперь уже печально известной кампании. Для тех немногих, кто ещё не в курсе, поясняю: Аделина собирает голоса в поддержку памятника или мемориальной доски в память о жертвах судилищ над ведьмами, которые проходили в Джунипере… – пристально смотрит на меня мистер Макинтош, – …очень много лет назад.

Бедный мистер Макинтош. Всё беспокоится о репутации Джунипера. Я выхожу на трибуну и оглядываю море озадаченных и выжидающих лиц. Вот моя семья. А ещё Одри с родителями. И мистер Эллисон. Все они сидят в третьем ряду и ободряюще смотрят на меня.

Я делаю глубокий вдох и встречаюсь взглядом с Киди. Она широко мне улыбается. И Нина тоже.

– Меня зовут Адди. Мне одиннадцать лет, и я аутичная.

По залу проносится шепоток. Я продолжаю:

– Я этого не боюсь. И не стесняюсь. Это просто часть меня. Быть аутичной – это как быть левшой или дальтоником. Это значит, что мы воспринимаем мир по-другому. И хотя некоторые люди этого не понимают, я знаю, что это просто часть моей личности. Аутизм не лечится. И я не хочу его лечить. Я аутичная, и это просто факт.

Я перевожу дыхание, не забыв посмотреть на собравшихся. Я чувствую их внимание.

– Однако несколько веков назад такие люди, как я, сталкивались с огромными трудностями. Тогда люди понимали гораздо меньше, чем сейчас. Отличаться от других было опасно.

Я бросаю быстрый взгляд на мистера Макинтоша и снова перевожу дух.

– Несколько веков назад таких, как я, могли обвинить в ведьмовстве. Просто потому, что они не такие, как все. У меня не всегда получается прочитать людей или догадаться, что они чувствуют. Из-за этого меня могут неправильно понять. Иногда по моему лицу не видно, как сильно я рада. Или может показаться, что я не слишком дружелюбна. И надо мной очень легко издеваться. Иногда я даже начинаю верить тем, кто говорит обо мне гадости.

Я смотрю на свою ладонь. На имя Мэгги.

– Моя сестра Киди тоже аутичная. На терапии она подружилась с другой аутичной девочкой, Бонни. Но когда Бонни переехала, то не выдержала. Она перестала справляться с учёбой и с тревожностью. И её отправили в учреждение, потому что никто не понял, что ей нужно. Сколько бы она ни просила её выпустить, никто не слушает. Ей не доверяют. Думают, что она не знает, как для неё лучше.

Я волнуюсь и шмыгаю носом, вспомнив Бонни. Весёлую светлую девочку, у которой случались ужасные срывы, но сама она совсем не ужасная.

– Если бы мне постоянно говорили, что я ведьма, я могла бы в это поверить. Ведь иногда так проще, правда? Верить плохому, а не хорошему.

На мгновение я теряюсь и стою, уставившись на публику. Может, мне это и кажется, но вроде бы они действительно слушают.

– Когда я узнала, что сделали с теми женщинами здесь, в Джунипере, мне стало больно. Их убили только из-за того, что они были странными или непохожими на других, а остальные ничего не сделали и просто их забыли.

Краешком глаза я замечаю, что мистер Макинтош опускает взгляд.

– Я не хочу их забывать. Я хочу, чтобы у нас было что-нибудь небольшое, например мемориальная табличка, в память о них. В качестве извинения.

На этом я планировала закончить речь, но решаю добавить кое-что ещё.

– По-моему, быть другим – хорошо, если это никому не вредит. Миру нужно разнообразие. Я знаю, некоторые из вас считают, что меня на это подбили. Могу только сказать, что, если вы так думаете, значит, вы незнакомы ни с одной аутичной девочкой.

Все смеются.

– Я уже заканчиваю, но… Было бы здорово, если бы мы все кое-что себе пообещали. Включая меня! Чтобы мы, встречая кого-то, кто покажется нам странным и каким-то не таким, постарались быть добрыми. Может, для кого-то из вас я странная, но для своей семьи я очень даже нормальная.

Родители, Киди и Нина смеются.

– Вы тоже можете показаться кому-то странными. Но, пусть я аутичная, а вы нейротипичные, я могу сказать, что у нас больше сходства, чем различий.

Мистер Макинтош поглядывает на часы.

– Мой дедушка часто говорил, что в прошлом такие, как я, скорее всего, были не слишком общительны. И разговорчивы. Но пока остальные собирались посплетничать у огня, мы искали электричество. Вот что такое мой аутизм. Это словно искра. Ну, как у акул.

Родители переглядываются: наверное, думают, не заведу ли я сейчас лекцию об акулах на три часа.

– Акулы чуют электрические сигналы живых существ. Это их суперсила. Но однажды о них сняли фильм ужасов, и теперь люди каждый год истребляют миллионы акул. Безо всякой причины, как ведьм.

Я взглядом показываю мистеру Макинтошу, что почти закончила.

– Аутизм – это не всегда суперсила. Иногда это тяжело. Но когда я нахожу в чём-то электричество или вижу то, чего не замечают другие, он мне очень нравится.

Я понимаю, что моя речь подошла к финалу. И, что бы ни решил комитет, я довольна.

– И я нравлюсь себе такой, какая есть. Даже очень.

Я возвращаюсь на место. Раздаются редкие хлопки, перерастающие в громкие аплодисменты – такие, что я закрываю уши. Киди и Нина обнимают меня.

Один из членов комитета что-то шепчет на ухо мистеру Макинтошу, и тот кивает и встаёт на трибуну.

– А теперь мы посовещаемся и проголосуем.

⁂

Мы с Киди стоим у входа в дом культуры, пока комитет обсуждает моё предложение.

– Ну как я выступила, нормально? – наконец решаюсь спросить я.

Киди делает вид, что раздумывает, а затем расплывается в улыбке:

– Ты выступила потрясно. Я очень тобой горжусь.

Я внезапно чувствую и радость, и желание расплакаться.

– Ты не сердишься, что я рассказала о Бонни?

Киди морщится как от боли.

– Нет. Они должны понять. – Киди вздыхает, и изо рта у неё вырывается похожее на дым облачко. – Знаешь, мне кажется, многие думают, что аутичных взрослых не существует. Что мы вроде как перерастаем аутизм. Так что нет, я не сержусь. Люди должны знать, что мы есть.

Мы стоим рядом и некоторое время молча смотрим на Джунипер.

– Я отпрошусь на неделю из университета и поеду в Англию навестить Бонни, – говорит Киди.

– Можно мне тоже поехать?

Киди смеётся и прижимает ладони к моим щекам:

– Конечно нет, Адди.

– Но я хочу рассказать ей про сегодня!

– Я всё ей передам, обещаю.

Я открываю было рот, чтобы возразить, но вижу, что к нам, радостно размахивая рукой, идёт Одри.

– Это было супер! – выпаливает она, хватая меня за руки и подпрыгивая.

Я смеюсь, довольная её похвалой:

– Спасибо.

– Увидимся в зале. – Киди улыбается моей подруге и возвращается в дом культуры.

– Я тут принесла тебе кое-что. – Одри копается в большом кармане анорака.

Я удивляюсь, жду и не знаю, что сказать. Она вытаскивает из кармана маленькую книжечку и театральным жестом вручает мне.

Я читаю название: «Англо-шотландский тезаурус».

– Это карманный тезаурус, – радостно говорит Одри, – с шотландскими словами!

– Что, правда?! – вскрикиваю я восхищённо. – Одри, это… Я не…

– Всё нормально, – мягко отвечает она. – Ты заслужила. И мне жаль, что это не твой прежний тезаурус.

– Нет, он… – Я поглаживаю книжечку. – Он ничем не хуже. Спасибо.

Одри глубоко вздыхает и добавляет:

– Мне жаль, что она так поступила. Все они.

– Ну да. – Я пожимаю плечами, все ещё любуясь тезаурусом. – Мне всё равно, что они обо мне думают.

– И знаешь что… – Одри смущённо смеётся. – Я тут подумала… Мне кажется, дельфины действительно ужасно скучные.

Я чувствую, как расплываюсь в улыбке.

– Правда?

– Ага. Я начала читать об акулах. – Она смотрит на меня хитро и весело. – Я думаю, они гораздо интереснее.

Я вдруг обнимаю Одри. Ненавязчиво и не слишком крепко. И мне приятно. Ведь мы подруги. Лучшие подруги.

Глава двадцать первая

Мемориальную доску в память о ведьмах открывают в конце октября.

На церемонию собралась, кажется, вся деревня, в том числе и журналисты – к большому удовольствию мистера Макинтоша. Он произносит речь, говоря, что с самого начала поддерживал эту инициативу и очень рад тому, что другие населённые пункты в окрестностях Эдинбурга её подхватили.

– А теперь давайте поблагодарим человека, благодаря которому эту табличку установили так быстро, – гордо говорит мистер Макинтош.

Я приподнимаю брови: неужели он собирается поблагодарить меня прямо в присутствии журналистов?

– Миссис Мириам Дженсен любезно оплатила все расходы.

Я удивленно ахаю и оглядываю собравшихся. И действительно, в стороне от всех, опершись на деревянную трость, стоит угрюмая Мириам. Услышав своё имя, она уходит. Может, у меня получится пробиться сквозь толпу и поблагодарить Мириам?

Но она будто растворилась в воздухе.

Я возвращаюсь на место и вздыхаю. Когда-нибудь я скажу ей спасибо.

– И теперь, наконец, позвольте представить… – мистер Макинтош торжественно являет всем табличку, – …важную часть обширного наследия Джунипера!

Все аплодируют. Я подхожу поближе, чтобы прочесть надпись.

Памяти множества живших в Джунипере женщин, несправедливо обвинённых в ведьмовстве и казнённых за это. Этой табличкой мы воздаём честь их жизням и надеемся, что нетерпимости будет положен конец.

Я удовлетворённо киваю. Неважно, что мне не досталось поощрения. За сотни лет аутичные люди наверняка сделали кучу всего безо всякого признания. Может, это такая инициация.

Я прощаюсь с Мэгги. И Мэри. И Джин. Я по-прежнему вспоминаю их, но уже реже. Табличка, окружённая зеленью и цветами, гордо занимает своё место, и это притупляет грусть, с которой я думала об их судьбах. О судьбах всех ведьм.

Я горжусь Джунипером. Мне всегда нравилось жить здесь. Мне нравится, что все знают тебя и твою семью. И что люди хотят, чтобы жить здесь было приятно.

И теперь Джунипер стал не просто приятным, но ещё и хорошим.

Все хлопают, щёлкают вспышки. Я машу на прощание родителям и сёстрам и бегу в конец улицы встретиться с Одри. Мы идём к ней домой печь шортбред^[16] и готовить костюмы к Хэллоуину. Ещё мы планируем путешествие в Лондон: Одри хочет увидеться с бабушкой и дедушкой, а я – сходить в океанариум. Мы уже продумали маршрут на Хэллоуин: где дают лучшие сладости, а к кому лучше не ходить.

А нарядимся мы ведьмами.

Благодарности

Никто не добивается успеха в одиночку.

В первую очередь я должна поблагодарить доктора Мелани Рамдаршан Болд и доктора Саманту Рейнор за то, что помогли мне закончить Университетский колледж Лондона. Для меня это была удивительная, но незнакомая среда, и вы помогли мне в те трудные моменты, когда самозванец во мне говорил громче и убедительнее, чем когда-либо. Спасибо, что вдохновили меня писать о своей нейроотличности. И спасибо, что рассказали на занятиях об издательстве, которое выпускает подобные книги.

Хлои и Робин – спасибо, что смешите меня, когда я на пределе и когда это совершенно неуместно.

Аните – спасибо, что читала рассказы барменши, пока все остальные щёлкали пальцами и смеялись над ней.

Лорен – спасибо тебе, мой гениальный агент. Спасибо, что ласково, но твёрдо успокаивала меня по телефону и в письмах. И спасибо за ту первую встречу в Брикстоне: тогда я поняла, как сильно ты заботишься о своих авторах.

Большой Инь – спасибо как по личным, так и по очевидным причинам.

Анна – спасибо за твою прямоту и блестящие комментарии к тексту. Я потеряла всякую объективность, а ты указала мне на недочёты.

Спасибо моей двоюродной сестре Эйлин и всей моей большой семье. Знаю, я странная, но спасибо, что не поднимали эту тему.

Спасибо Эйми, Дэвиду и всем сотрудникам Knights Of и Round Table Books. Спасибо, что встретились со мной, когда я была никем. Спасибо, что спросили, есть ли у меня задумка книги. У меня их много, и вы были первыми, кто об этом спросил. Спасибо за всё, что вы сделали и продолжаете делать.

Спасибо Марсайе и Кей за невероятную обложку. Я понятия не имела, как должна выглядеть эта книга, и вы мне это показали. Вы точно знали, что делать. Вы создали такую книгу, за которую я бы дралась в книжном магазине с другими покупателями. Спасибо!

Эйшар. Мой редактор. Тот самый редактор. Мне кажется, ты спасла мне жизнь, когда поверила в Адди. Спасибо за всё, ты лучшая.

Спасибо моей дорогой подруге Мэдди. Твой экземпляр этой книги непременно доберётся до Австралии, даже если мне придётся отвезти его туда самой. Люблю тебя и скучаю.

Спасибо книжному сообществу и всем, кто поддержал эту книгу. Блогерам, библиотекарям, книготорговцам. Перемены свершаются медленно, но те, кто делает их возможными, – потрясающие люди.

Спасибо маме. Ты – самый трудолюбивый человек в мире. Всякий раз, терпя неудачу, я практически слышу, как ты говоришь, что у меня есть двадцать секунд на огорчение, а потом нужно двигаться дальше. Спасибо, что приносила домой книги. Спасибо, что многим пожертвовала, – я этого не заслуживаю. Спасибо, что научила отношению к работе и подстёгивала меня.

Спасибо папе. Ты мой лучший друг.

Спасибо Джошу. У меня нет слов.

И спасибо моим дедушкам, бабуле и Мор-Мор. Надеюсь, вы бы мной гордились.

Элль макниколл

АВТОР

Элль Макниколл – писательница из Шотландии. В настоящее время живёт в Восточном Лондоне. Будучи нейроотличной, она интересуется правами людей с ограниченными возможностями, их репрезентацией и помогает нейроотличным студентам в Университетском колледже Лондона. В свободное от писательства время она работает редактором, а в качестве хобби делает для друзей разноцветные чокеры. «Словно искра» – её первый роман.

Кей уилсон

ИЛЛЮСТРАТОР

Кей Уилсон – иллюстратор с СДВГ, живет в Лондоне. Она вдохновляется гравюрами, британской мифологией и работами Туве Янссон. Свободное от рисования время она обычно проводит со своим котом.

Послесловие О том, что остаётся между строк

Бывают такие книги: читаешь их с ощущением, будто это чей-то дневник. Сначала неловко – словно это не для тебя. А потом понимаешь: очень даже для тебя. Потому что, оказывается, раньше ты много не знал.

Если история Адди показалась вам местами странной или непонятной – это нормально. Мир аутичных людей действительно может отличаться от привычного. Но он не хуже. Он просто другой. Как если бы ты привык смотреть на землю из иллюминатора самолёта – и вдруг оказался в машине. Вроде бы всё то же самое, но под другим углом и в другом свете.

Эта книга – не только о ведьмах, школе и друзьях. Она о том, каково быть не таким, как большинство. Быть тем, кого называют «слишком чувствительным» или «странным». И в этом смысле Адди не одна. Таких людей много. Просто они часто остаются незамеченными.

Адди аутична. Иногда об аутизме говорят как о чём-то страшном. На самом деле это не болезнь, а особенность восприятия, мышления и общения. И она может проявляться по-разному. Одни чувствительны к громким звукам или яркому свету. Другим трудно распознавать эмоции. А кто-то быстро устаёт от разговоров. Это всё не «капризы» и не «плохое воспитание» – просто другая настройка нервной системы. Такая, при которой многое ощущается иначе.

Важную роль в книге играет язык. Адди не всегда может выразить словами, что чувствует. А ещё она сталкивается с обидными или несправедливыми замечаниями в свой адрес. Такое случается и в жизни. Иногда слова ранят не меньше поступков.

Сегодня всё чаще говорят: важно не только что мы обсуждаем, но и как. Например, раньше использовали формулировку «человек с аутизмом», как будто аутизм – это некий атрибут, который можно взять с собой или, наоборот, отложить в сторону. Но для многих это часть личности, такая же, как тип темперамента. Поэтому более корректный вариант – «аутичный человек».

А ещё в обществе до сих пор существует миф, что есть «лёгкие» и «тяжёлые» формы аутизма. Или что можно быть «высокофункциональным» и «низкофункциональным». Но эти слова почти не отражают реальные потребности аутичных людей. Адди, например, хорошо рассуждает, многое понимает, общается с другими, у неё богатая речь – однако это не значит, что ей всегда легко. Кто-то выглядит и ведёт себя привычным для нас образом, но каждый день испытывает тревогу, сенсорную перегрузку или выгорание. А кто-то не говорит, но при этом имеет сложный внутренний мир и острый ум. Ярлыки вроде «высокофункциональный» имеют мало отношения к реальности. Они искажают реальные потребности, опыт и чувства человека.

Поэтому история Адди так важна. Она показывает, как часто трудности аутичных людей связаны не с их особенностями, а с отношением общества к ним. С тем, что отличное от «нормы» поведение пугает – и за него на всякий случай наказывают. Ведь женщин, которых Адди пытается защитить, сжигали не потому, что они действительно были ведьмами. А потому, что были неудобны. Непонятны. Не такие, как «надо».

Но мир меняется. Когда-то людей, которые вели себя необычно, считали одержимыми или опасными. Сегодня мы учимся не бояться. Учимся задавать вопросы. Учимся быть внимательнее и мягче. Не знать всех «правильных» слов нестрашно. Главное – хотеть понять.

Если после чтения книги у вас появилось желание узнать больше – это уже очень много. Вот несколько ресурсов, с которых можно начать:

● Autistic city (https://www.aspergers.ru/) – сайт с текстами от самих аутичных людей;

● Аутизм – это (https://autismjournal.help/) – научно-популярный журнал об аутизме;

● Антон тут рядом (https://antontut.ru/) – фонд поддержки аутичных людей;

● Обнажённые сердца (https://nakedheart.online/) – фонд помощи людям с особенностями развития.

А ещё – просто спрашивайте и слушайте. Благодаря Адди мы видим, что даже один человек может многое изменить. Особенно если говорит честно, не боится быть собой и старается понять других. И мы можем сделать всё, чтобы у нас тоже получилось.

Диана Чистякова,
аутичный психолог

Notes

1

При сенсорной перегрузке мозг получает слишком много сигналов от органов чувств, и ему трудно справиться с избытком внешних раздражителей (звуков, запахов, света, прикосновений, информации, сильных впечатлений и др.). Такое состояние характерно для аутичных людей, так как у них часто обострена чувствительность. – Прим. ред.

(обратно)

2

Разговорное название для аутостимуляции (иначе – самостимуляции, или стереотипии). Это повторяющиеся действия (стимы), которые помогают успокоиться, сосредоточиться или прийти в себя. Отсюда и глаголы – «стимить», «стимиться». Такое поведение характерно для аутичных детей. У каждого свои способы стимминга, и иногда они могут показаться окружающим непривычными. – Прим. ред.

(обратно)

3

Красавчик принц Чарли – прозвище Карла Эдуарда Стюарта, который в 1745 году поднял восстание против правившего тогда Великобританией короля Георга II. Его поддержали многие шотландские кланы, но занять престол Карлу не удалось. Тем не менее он и по сей день остаётся важной фигурой в истории Шотландии. – Прим. пер.

(обратно)

4

Название «расстройство аутистического спектра» (сокращенно – РАС) стали использовать, потому что проявления этого состояния очень разнообразны и могут сильно отличаться у разных людей. – Прим. ред.

(обратно)

5

«Солнце на реке Лейт» (Sunshine on Leith) – песня шотландской фолк-рок-группы The Proclaimers, вышла в 1988 году.

(обратно)

6

«Отключение», или шатдаун (от англ. shutdown – выключение), – реакция у аутичных людей на сенсорную перегрузку. Может выражаться замиранием, молчанием, уходом в себя и т. д. – Прим. ред.

(обратно)

7

Битва при Килликранки состоялась 27 июля 1689 года. В этой битве якобиты – сторонники свергнутого короля Якова II Стюарта, желавшие восстановить его на престоле, – разгромили правительственные войска. – Прим. пер.

(обратно)

8

Считается, что солдат правительственной армии Дональд Макбейн, спасаясь от якобитов в битве при Килликранки, перепрыгнул через реку Гарри, перелетев расстояние около 2,5 метра. – Прим. пер.

(обратно)

9

Король Роберт I Брюс, основатель королевской династии Брюсов, правил Шотландией в 1306–1329 годах и был сторонником независимости Шотландии от Англии. Он до сих пор считается одним из самых величайших шотландских монархов. – Прим. пер.

(обратно)

10

Эрготерапевт – это специалист, который помогает людям улучшить мелкую моторику и способность выполнять повседневные задачи. – Прим. пер.

(обратно)

11

Так называют несколько исторических улиц в центре Эдинбурга, общая протяжённость которых составляет одну шотландскую милю, то есть около 1,8 км. – Прим. пер.

(обратно)

12

Имеется в виду памятник шотландскому философу, историку и экономисту Дэвиду Юму, который жил в XVIII веке. Согласно студенческому поверью, если потереть его большой палец, выступающий за постамент, то сдашь все экзамены на «отлично». – Прим. пер.

(обратно)

13

Ещё один памятник – знаменитому скайтерьеру Грейфрайерс Бобби, которого прозвали так потому, что после смерти своего хозяина в 1858 году Бобби поселился на его могиле на кладбище Грейфрайерс. Бобби охранял могилу хозяина четырнадцать лет до самой своей смерти, и потом его похоронили неподалёку.

(обратно)

14

Крупнейшая ежегодная сельскохозяйственная выставка в Шотландии. – Прим. пер.

(обратно)

15

Ведьмин колодец – памятник жертвам охоты на ведьм в виде питьевого фонтанчика неподалёку от места, где в Эдинбурге сжигали обвинённых в ведьмовстве женщин. Открыт в 1894 году. – Прим. ред.

(обратно)

16

Традиционное шотландское печенье из сахара, сливочного масла и муки, которое отличается рассыпчатой текстурой. – Прим. пер.

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация