Библиотека :)

Домодедовские истории [litres][сборник] 1591K - Александр Петрович Торопцев (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Александр Торопцев Домодедовские истории

* * *

© Торопцев А. П., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Свет в окне

Участковый

Двадцать девятого декабря на автобусной остановке услышал Славка резкий окрик:

– Торбов, поди-ка!

Оглянулся, увидел участкового милиционера, подошел к нему поближе, потому что знал, о чем пойдет речь, но старший лейтенант громко рявкнул:

– Из Видного бумага пришла. Труп там лежит женщины какой-то. Тоже пьяная была. Ты позвони тетке и поезжай с ней завтра на опознание. Чтобы в этом году дело закрыть.

– Ладно, – испуганно вымолвил Славка, поглядывая на угрюмые спины людей.

Ему хотелось, чтобы люди повернулись, сказали что-нибудь доброе, но они молчали, как-то неестественно понурив головы.

– Так, значит, позвонишь? – проверил голосовые связки милиционер, а Славка промямлил «да» и медленно побрел домой.

С участковым у него раньше «дел» не было, хотя тот и посматривал на Славкину шевелюру с явным желанием обкорнать ее под «человеческий полубокс». Первое дело появилось семьдесят пять дней назад, когда пропала мама, и – вот что удивительно! – милиционер оказался единственным его союзником, единомышленником даже. «Труп обнаружим, не иголка в стогу сена! – сказал он и добавил: – Раньше бы заявил, быстрее бы нашли».

– Зачем раньше? – удивился Славка. – Я же письмо ждал, в диспансер ходил, думал…

– До чего на поселке народ тупой! – перебил его участковый. – Ладно, ступай. Некогда мне. Труп найдем.

Единственный человек на поселке сказал такие слова.

«Я ему поверил, я хотел верить». – Славка замедлил шаг.

Центральная улица. Домики за штакетником, колонки у дороги, мягкий рыхлый снег в огородах, белые занавески на окнах, тюлевые шторы. Летом мама купила тюль на Сретенке. Повесила ее, повеселела: «Будем теперь жить-поживать и добра наживать».

«Пожили», – вздохнул Славка тяжело.

Жизнь Славки Торбова началась на Памире, на самой что ни на есть высокой крыше мира. Жил, правда, он на этой крыше всего пять лет, потому что посадила его однажды мама в кузов бурчливого грузовика и поехали они в Москву искать счастья и папу.

«Она так радовалась, – вспомнил он вдруг, нехотя двигая ногами, – будто нашла в магазине на Сретенке свое счастье».

Белая Немчиновка

Из тесного, пестрого сталинабадского поезда попал он в тихую, укрытую пушистым белым снегом Немчиновку, где прожил зиму.

Тихая была зима, белая. Белые шапки на соснах, белая крыша деревянного длинного барака с темным коридором, белые стены и занавески, белые подушки, аккуратно уложенные в пирамиду на панцирной кровати с набалдашниками на высоких спинках, белые волосы старушки, у которой в сарае жила белая коза.

Старушка была добра к нему, и он называл ее бабушкой.

Жили они от Воскресенья до Воскресенья. Ходили, скрепя белыми валенками, в сарай, пили козье молоко, слушали говорок репродуктора, тиканье ходиков с гирьками и иногда читали книжки. За окном, за ровным, белым полем, стоял сосновый лес. Славка очень хотел туда сходить, посмотреть, что это такое, но бабушка была старая, с «проклятым ревматизмом», и в лес они так и не попали.

По воскресеньям приезжали мама с тетей Настей, пили чай, плохо вписываясь, раскрасневшиеся, в белые краски комнаты, а перед отъездом всякий раз повторяли:

– Ничего, скоро будешь жить с мамой.

Жить с мамой хотелось даже больше, чем сходить в лес, но время шло, грустно тикая ходиками, а жизнь не менялась.

И вдруг совершенно неожиданно погрязнело вокруг: много липкого и черного разбросал кто-то по земле, оставив нетронутой лишь бабушкину комнату. И также неожиданно, когда воздух наполнился приятными запахами, а солнце превратило все: грязь, мусор, снег, поле перед лесом в большие и маленькие лужи, приехали среди недели мама с тетей, попили по привычке чай и увезли Славку в Жилпоселок.

Первый раз бывает в жизни…

Весна спешила. Спешили строители.

Потому что никакого поселка еще не было: только три дома стояли, окруженные стройплощадками.

Потому что жили все в общежитиях и хотелось поскорее вселиться в собственные комнаты.

И люди, совсем недавно познавшие ужасы страшной войны (десять лет всего прошло), работали весело, упорно, много. Они побеждали. Мамины подруги часто угощали Славку белыми конфетами-подушечками: усыпанные песком, с повидлом внутри они чем-то напоминали жизнь в Немчиновке, хотя у бабушки таких конфет никогда не было. А еще женщины любили петь. «И залпы башенных орудий в последний путь проводят нас», «Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда», «Темная ночь, только пули свистят по степи»… запомнились ему обрывки-фразы. Хорошо жилось в общежитии! И все же, когда мама сказала, что сегодня они переезжают в комнату, где немного поживут с такой же семейкой (дочка со своей мамой), он страшно обрадовался, кинулся собирать игрушки в посылочный ящик, напевая при этом: «С неба звездочку доста-ану и на память подарю…»

А что, разве плохо – всего две койки в комнате! Это не пять, как в общежитии: будет где в солдатики поиграть. Наконец Славка обнял посылочный ящик и направился в новый дом.

На улице играло солнце, щебетали ласточки, было радостно. Но вдруг ноги запутались, замедлили шаг, отказались двигаться совсем. Он увидел счастливую маму с противным блеском глаз, вздохнул «по взрослому – тяжело» и, не понимая, чему она радуется, первый раз в жизни крикнул:

– Зачем ты напилась-то?!

И она ответила, чтобы запомнить и повторять при каждом случае:

– Я же совсем немного. И больше я пить не буду, вот увидишь.

Он не поверил, хотя в душе его мальчишеской родилась в тот миг большая надежда: «А вдруг и правда не будет!»

– Я правда не буду, – словно бы догадалась о его мыслях мама, а сын нахмурился, как будто понял, пацаненок, что ждет его впереди, и пошел в новый дом.

Рука в письме

– Здравствуй, Слава! – услышал он знакомый голос, оторвался от воспоминаний и ответил крепкой не высокой женщине в черном пальто и серой шали:

– Здравствуйте, тетя Вера!

И удивился: «Только о ней подумал – и вот она! Как будто они следят все за мной!»

– Ты не горюй, Слава. – Она сказала участливо. – Мало ли в жизни бывает. Может быть, письмо от нее не дошло, а она ответ от тебя ждет.

Он не стал спорить и рассказал о встрече с участковым милиционером.

– Понимал бы он что! Вернется она, живая и здоровая! Вспомнишь еще мои слова. – Она попрощалась с ним и свернула в переулок.

Она часто так говорила: «Вспомнишь мои слова!» Он ее знал с того самого дня, когда они переехали в новый дом.

…Слава и Нина играли в песке у нового дома, а их мамы писали письмо Нининому папе. Казалось, что тут такого, написать письмо, но оно не шло с первых строк. Женщины переживали, обсуждали каждую фразу, сомневались. Кто был больше заинтересован в этом послании, трудно сказать, но обе мамы очень старались.

«Здравствуй, Ваня!» – аккуратно вывела первую строку Вера, замялась и спросила подругу:

– Может, построже. Здравствуй, Иван, и точка. А?

Ольга посмотрела в потолок, который они недавно с ней белили, и ответила не уверенно:

– Этим не возьмешь. Он должен почувствовать тепло семейное.

– Жил бы в семье, было бы ему тепло.

– Ты же сама хочешь, чтобы он вернулся.

– Ладно, не переписывать же.

«У нас все хорошо. Вчера переехали из общежития в комнату. Заработала».

– Это верно.

– Не он же ее заработал.

«Пока живем с подругой и ее сынишкой, но скоро сдадим еще один дом и получим отдельную комнату. Такие у нас дела».

О делах писать легко, но письмо-то было задумано с другими целями. Вчера Вера и Ольга выпили немного вина по случаю новоселья, разоткровенничались, поплакали, вспомнили войну и решили что-то делать. Жизнь наладилась, вон какие хоромы построили. Дети растут здоровые, сами они не уроды какие-то. Почему бы все не уладить, не вернуться друг к другу?

Только как это сделать? В ноги кланяться мужьям они не хотели: одной мешала гордость, другая не раз обжигалась на этом с Торбовым. И решили подруги, разнорабочие на стройке, написать письма. Сначала Нининому папе, а потом, если все сложится, – и Славиному.

– Эх-эх. – Вера искромсала деревянную ручку с изящным пером. – О чем еще писать?

– О жизни нашей.

– А что о ней напишешь особенного? Сейчас все так живут.

– Ну, помнишь, как вчера, – всколыхнулось было Ольга, но умолкла. Подруги загрустили, молча разглядывая ими же крашенные стены, потолок.

– Про ребятишек напиши. Им тут раздолье, – предложила Ольга и удивилась: – Вчера так хорошо задумали, а сегодня не получается. Напиши, как в деревню ездила.

– Что ты. Там Тимошкин. Они, когда с фронта пришли, так цапались из-за меня. Умора! В деревне девок хоть отбавляй, а они сцепились.

– Действительно, хоть отбавляй.

– Про это нельзя писать.

– Ревнивый он у тебя.

Толку-то. Хоть бы письмо дочери прислал. Его кровь-то. Вылитая папочка. Хорошо, что алименты платит исправно, не то что твой.

– Мой вообще непутевый. А ты о стройке напиши. Как мы двухэтажки строим, как аэропорт у нас хотят строить самый большой.

– Точно! – порадовалась Вера.

«Скоро мы начнем строить аэропорт. Специалисты всякие нужны, особенно сварщики. Нам прораб учиться предлагал».

– Молодец! Вроде бы ничего такого, а намек дала.

– А если он догадается, что мы не просто так?

– Что ты. Очень правильно написала, как бы между прочим.

– А теперь-то что?! – Вера положила ручку на чернильницу, и опять на кухне зависла тоска.

– А, хватит с него, пусть сам думает, – сказала Вера, а Ольга вдруг вскрикнула:

– Не закрывай, придумала! Надо руку послать!

– Какую руку?

– Нинину. Нарисовать и послать. Мол, какие мы большие.

– Как нарисовать? Я не умею.

– Обвести. Лучше любой фотки!

– Точно!

Озарение обычно приходит внезапно, но в этот раз оно нагрянуло не вовремя: дети где-то запропастились. Они же не знали, что их руки так скоро понадобятся мамам!

– В овраге, наверное, – решила Вера, и, оставив письмо на кухне, женщины поспешили в овраг по соседству с Жилпоселком.

Дети любили там играть. Только и слышно было оттуда визг, крик, смех. Но сейчас из оврага доносился плач Нины и упрямое бурчание Славки: «Не будет тебя мама ругать, ты нечаянно, я видел».

– Что это? – крикнули мамы в один голос, увидев распухшую руку Нины.

– Девочка моя, как же так?!

Вера подняла дочь на руки, а Ольга скомандовала:

– Неси ее домой, а я у магазина машину поймаю.

На кухне Вера опустила дочь на табурет и уложила больную руку дочери на стол, где ожидало своей участи неоконченное письмо.

– Ой, убери, больно!

– Ну что ты, доченька, не плачь! – Вера вытащила из-под ее руки лист бумаги, ручку и занервничала. – Сколько можно машину ловить. Слава, иди посмотри, где она там.

Но в это время у подъезда задренькал мотор, и девочку увезли в больницу.

На кухне остались Ольга и Славка.

– Бумага какая-то, ручка.

– Это – письмо! – Ольга зажгла керосинку и, недовольная равнодушием сына, строго наказала: – Не трогай здесь ничего.

– Надо больно. – Славка ушел в комнату, грустно качая головой: «Теперь вообще гулять не пустит. Все лето дома играться».

Под вечер вернулась Вера с дочкой, уложила ее в кровать, вышла на кухню и обиженно выругалась: «Чертовы мужики! Письма им еще пиши, как дура какая-то!»

– Что у нее с рукой? – спросила Ольга.

– Ушиб сильный. Теперь на прогревание ходить две недели.

Ольга хотела что-то ответить, но не успела. Вера резким махом подцепила со стола лист, изорвала его на мелкие куски, бросила в ящик для мусора и, зло черпанув кружкой воды из ведра, буркнула:

– Спать пойду. Хватит дурью маяться.

Ольга с сыном тоже легли в свою скрипучую кровать, закрыли глаза и долго слушали, как тяжело вздыхала Вера и постанывала во сне Нина.

Угольный утюг

Мама Славки стояла спиной к кровати, но почему-то сказала:

– Проснулся? Полежи немного, я пока поглажу.

Разложила на столе белую рубашку его первой школьной формы, взяла левой рукой стакан, набрала в рот воды и как брызнет: сколько раз он пытался так красиво брызгать, ни разу не получилось. Тысячи крохотных капель воды с раскатистым хрустом зависли на миг в воздухе, разноцветно отражая утреннее солнце, и быстро опали на рубашку, а мама, наклонившись, растопырив руки, как большая птица, поставила стакан, одновременно подхватила с подставки на табурете чугунный утюг с дырками внизу, выпрямилась. Утюг проплыл над столом, замедлил ход как раз над рубашкой, мама чмокнула пальцем снизу по утюгу, мягко приземлила его на рубашку: та, равномерно обрызганная, влажно зашипела – то ли хорошо ей стало, то ли так принято у рубашек влажно шипеть. Славка приподнял голову, но мама почувствовала движение его любопытной души:

– Полежи чуть-чуть, немного осталось.

И опустила утюг на подставку.

В утюгах Славка ничего не понимал: железный, большой, с деревянной ручкой, с дырками, с острым носом, с приятным запахом не то угасшего костра, не то раннего воздуха над прохладной речкой Рожайкой. Утюг как утюг. Обыкновенный.

Мама погладила рубашку, затем серые брюки, пиджак, сложила форму рядом на диване, посмотрела на себя в длинное зеркало диванной спинки, взяла с пола новые черные ботинки, сказала тихо, словно бы в чем-то сомневалась:

– Вставай, пора.

И вышла в коридор.

Сомневалась она не зря, хотя и не догадывалась, что может случиться, пока она будет чистить ботинки.

Славка поднялся, осмотрел утюг, который стоял на подставке в центре стола, заглянул в дырочки, увидел угольки, золотые, но уже осыпанные свинцовым порошком мягкого пепла, и резко дунул.

И мама услышала его опасливый крик:

– Ой!

– Что такое?!

С ботинком и щеткой она влетела в комнату. Там, в центре стола, окутанный дымом и пеплом, стоял утюг на подставке. Справа от него зияли черные дымящиеся раны, слева стоял, быстро моргая, сын.

– Я чуть дунул, а вон чего получилось, – лепетал он, но мама его не слышала.

Она бросила щетку и ботинок на табурет, схватила правой рукой утюг, левой – подставку, тут же отбросила ее, побежала на кухню, оставила на железной печке бывший ледокол, вернулась с мятой тряпкой в комнату, схватила ею подставку, поставила ее на пол. Затем набрала в рот из стакана воды и с рассыпчатым хрустом брызнула по белой израненной простыни. Правда, не так сочно и красиво брызнула, будто бы сомневаясь, а надо ли брызгать вообще.

Дымные точки над простыней углубились, перестали дымить. Мама развернула ослабевшими руками материал, подняла его к окну, рыжему от солнца. Славка удивился – какое оно, солнце! Окно в рыжий цвет превратило, да еще и в дырочки простыни пробралось тонкими, как у паука, лапками.

– Ой, в школу же опоздаем! – Мама бросила материал на стол скомканно. – Умывайся, ешь. Я ботинки почищу. Да не разводи канитель. Опаздывать стыдно.

В школу они не опоздали. В школе ему понравилось.

А когда листьев на деревьях не стало, мама получила какую-то премию и купила блестящий электрический утюг в картонной коробке. Со шнуром и вилкой.

– Ты утюг не включай, пожар натворишь, – строго сказала она сыну и добавила: – И вообще его не вынимай из коробки. Не игрушка это. К Новому году куплю тебе конструктор.

Славка обрадовался неожиданному обещанию, потому что к концу осени он схлопотал по чистописанию несколько двоек и даже не думал о конструкторе.

С электрическим утюгом он не играл, спокойно ждал новогодние праздники. А угольный железный утюг молча ржавел в сарае и так поржавел, что даже Славка о нем не вспоминал, удивляясь, почему мама не выбросит ненужную железяку?!

А весной, когда конструктор уже надоел и на поселок однажды приехал тряпичник на старенькой телеге, Славка понял, какая у него хорошая мама. Он очень хотел выменять у тряпичника на что-нибудь пугач – почти настоящий кольт на вид, только очень белый для настоящего пистолета, но все равно красивый. Славка отдал тряпичнику старое свое пальто и одеяло, которым мама накрывала люк погреба, где зимою хранилась картошка и стояла большая бочка с квашеной капустой, еще какие-то ненужные тряпки. Но дядьке этого была мало.

– Не хватает на пугач, – пробубнил он коротко.

Славка, кроме своей мамы, никого больше не умел уговаривать. Он угрюмо отвернулся от телеги, но вспомнил, что дома старых тряпок больше нет, буркнул печально:

– А железяку возьмете?

– Какую еще железяку? – переспросил старьевщик.

– Угольный утюг, тяжелый…

– Совсем обеднял народ на поселке. Даже тряпок старых нет. – Тряпичник вредно цыкнул, мол, не обещаю, но если хочешь, неси, посмотрим, на что потянет твой утюг.

Славка мигом сбегал в сарай, нашел там рыжий утюг, принес его к телеге. Дядька скривил лицо:

– Он же ржавый совсем!

– Он тяжелый, еле донес! – Славкин голос дрожал от усталости и страха: последний пугач остался у тряпичника, теперь не будет его на поселке неделю, а то и больше, да и старых вещей у них с мамой уже давно не было. Тут с тряпичником не поспоришь.

– Ладно, возьму. Что тебе за него? Новогодние игрушки? Выбирай.

– Мне же пугач нужен! Кольт.

– А где я тебе возьму?! Нет у меня пугачей. До следующего раза.

– Вы же сами сказали, что есть, что никому не отдадите! Кому вы его отдали?

– А ты мне не начальник, чтобы я отчитывался перед тобой. Бери свою ржавчину и не мешай работать. Но, залетная! – Тряпичник такое делал не раз, когда у него было плохое настроение. – Бери свой утюг, вояка мне нашелся.

Нет, если бы у Славки был отец, он бы с ним так не разговаривал. Он знал, у кого из мальчишек есть отцы. И Славка, забыв от обиды про одеяло и старое пальто, лишь утюг из рук тряпичника взял обеими руками.

Старая лошадь медленно потянула телегу с жилпоселовским тряпьем по асфальту, еще не промытому весенними дождями, а Славка, меняя руки, понес утюг на сарайную улицу.

– Ты чего туда-сюда утюг таскаешь? – удивился сосед дядя Леша, куривший у подъезда.

– Надо и таскаю, – буркнул утюгоносец.

– Тренируешься, что ли?

– Надо и тренируюсь.

– Сильнее всех хочешь стать? Ну-ну.

«Надо и стану», – подумал Славка, подходя к своему сараю.

А вскоре пришла с работы мама и не узнала сына:

– Что у тебя с лицом?! А руки! А рубашка! – заохала она, ни о чем еще не зная и ни о чем не догадываясь.

Потом, когда Славка рассказал ей обо всем, когда умылся он и переоделся, она стала успокаивать его.

– Вот, чудак-человек, нашел из-за чего переживать! Я-то думала, ты какой-нибудь желтухой заболел, весь желтый. Испугалась! Есть будешь? Весь день, поди, не ел. А старые тряпки не жалей, это дело наживное. И пистолет мы тебе купим не у кого-то тряпичника, а в магазине. Может, поешь?

– А когда купим-то? – чистый Славка повеселел от маминых слов, но есть еще не захотел.

– Да хоть завтра. На станции, в универмаге.

– Там один дорогой, один не очень мне нравится…

– Какой нравится, такой и купим. Нам сегодня деньги дали.

– Мам, а пистолек купим к нему побольше?

– Купим-купим. Ты есть-то будешь, горе мое?

– Буду-буду. – Славка вдруг почувствовал, как нетерпеливо бурлит его живот, еды требует.

Зачем нужны гробы из цинка?

Была поздняя мокрая осень. На поселок привезли цинковый гроб, поставили у тринадцатого дома. К гробу вышла женщина в черном пальто с припухшим животом. Плакала она не громко, обмякшая ее фигурка, скрученные руки, опухшее лицо и упрямые тихие слова:

– Надо, обязательно надо.

– Нельзя, пойми, – говорили родственники и соседи, а она вновь и вновь, и тише все, тише, но настойчивее повторяла:

– Надо, обязательно. Не тираньте мою душу.

Она одолела всех, и разговор изменился.

– Ножницами надо большими.

– Нет, только зубило.

– Ножом можно хорошим. Вспороть в одном месте, дальше как по маслу пойдет.

Принесли большой нож, и как только вспороли цинк, еще не видно было, что там лежит внутри, потянуло по поселку странным, едким запахом, приторным кисло-сладким, впивающимся в ноздри, шевелившим толпу.

– Я не могу, – слышалось тут и там, и женщины, зажимая носы, отходили от гроба.

– Вася, родненький, на кого же ты нас покинул?! – завыла глухо вдова, порываясь обнять, расцеловать то, что было три недели назад ее мужем.

– Надо же, – пыхтели «Севером» мужики. – На фронте с сорок второго, ни одного ранения. Только награды. А тут током шандарахнуло.

– Вася, родненький, как же мы без тебя?!

А Славка смотрел на женщину и думу серьезную думал про отца своего и про его автомат.

Автомат

В коридоре райсуда стояли высокие стулья с широкими подлокотниками. Положив на них руки, Славка уверенным взглядом осматривал проходящих мужчин. Глаза быстро освоились в полумраке, и он размечтался: «Теперь точно его узнаю!» Но прошел один мужчина, другой, а папы среди них не было. Славка вышел на улицу. Осеннее солнце, веселые витрины магазинов, суетливые машины, много людей – интересно!

– Вот ты где! – В дверях появилась мама. – Обыскались тебя!

Славка вздрогнул, посмотрел ей в глаза, теряясь в догадках: «Когда же она выпила, где? Дома не могла, в электричке – тоже…»

Мама взяла его, обмякшего, за руку, а он грустно подумал: «Теперь не буду папку искать, нечего с ним говорить. Теперь надо, чтобы она еще не выпила. А то… как с ней ехать домой с пьяной?» Мама не заметила перемены в настроении сына, ей было не до того.

– Пойдемте, наше дело объявили. – Тетя Настя строго посмотрела на непослушного племянника и повела их в зал.

Сели. Такие же стулья, как в коридоре, но много стульев и много людей в зале.

Строгая женщина на трибуне стала читать скучные бумаги. Мама заплакала, положила сумку на колени сына – его словно током дернуло: там что-то лежало – или четвертинка, или одеколон. Он весь напрягся, вспотел, не находя себе места.

– Да что же ты вертишься, как на иголках! – не выдержала тетя Настя.

Он постарался не вертеться. Мама встала, пошла к судьям. Славка, довольный, вытащил из сумки четвертинку, сунул ее под мышку, под пиджак, сказал:

– Я в уборку схожу.

– Иди, – вздохнула тетя Настя. – Никакого воспитания!

Он прибежал в туалет, вылил в раковину водку и, не успела мама выговориться, вернулся в зал. Тетя Настя сидела как каменная. Он больше не потел.

– То же ясно! Из-за восьми процентов голову морочит. А кто о сыне подумает? – Мама заплакала и пошла по залу.

Объявили перерыв. К ним подошел какой-то грузный мужчина.

– Ну, здравствуй! – услышал Славка незнакомый голос. – Пойдем погуляем?

– Ступай, сынок! – разрешила мама, сильно волнуясь.

Он не понял, куда и зачем надо идти, но пошел, вложив руку в большую прохладную ладонь. На улице все понял. Съежился, боясь поднять глаза. Нужно было вспомнить, что он хотел сказать отцу, но не вспоминалось! Мешали какие-то восемь процентов, из-за которых плакала мама.

– Как учишься? – услышал Славка.

– Нормально, – ответил робко и улыбнулся: интересный дядька точил ножи на тротуаре: толстый, в длинном халате и в тюбетейке!

– Нормально, – пришлось ответить еще раз, и вдруг они вошли в магазин «Игрушка»!

– Ну, выбирай!

– А я и не знаю…

– Чего не знаешь? Автомат хочешь?

– Автомат!

– Настоящий ППШ. У меня во время войны такой был. Хорошая вещь для ближнего боя.

…В зал заседаний Славка не пошел: побежал в туалет, закрылся в кабинке, долго разглядывал автомат, гладил, прижимал к груди, целился в лампочку, стрелял, не жалея патронов. Но вспомнил о делах и побрел к маме.

У входа в зал стояли две женщины, обсуждали дело.

– От ребенка отнимает. За год, подсчитай, сколько наберется. Она, глянь, вся в слезах.

– Свинья он самая настоящая.

Славка сунулся в дверь, посмотрел на маму. Она плакала. Тихо, никому не мешая. Летом он накричал на нее – чтобы не пила. А она так же тихо заплакала, приговаривая: «Какая же я пьянь беспробудная? Я ведь чуть-чуть. Не расстраивайся, не кричи зря». Он убежал на улицу. Вечером вернулся – она еще пьяней. И одеколоном пахнет, хоть на кухне спи.

«Не хочу». – Славка со злобой взглянул на автомат.

– Ребенка хоть бы пожалел.

– Была б моя воля, из автоматов таких бы стреляла.

Славка покраснел, сжал цевье и медленно, с автоматом наперевес, пошел в туалет, поднял там ППШ над головой и со всей силы треснул им об пол, потом еще раз, еще.

Когда он вернулся в зал, суд кончился. Мама все плакала, и тетя Настя ничего не могла с ней поделать.

– Ма, ну ладно тебе. Хочешь, пойдем завтра огород копать, – бубнил Славка, не обращая внимания на тетушку.

– А где автомат?

– Да ну его. Огород пойдем копать и все. – Угрюмыми словами он ласкал маму, а рука сжимала в кармане красную тесьму, которую он снял с автомата для доказательства: вдруг Васька не поверит.

На вокзале тесьму он выбросил. «Что я, девчонка, что ли, веревочки разные таскать в карманах». Домой они доехали «без магазинов», мама стала совсем трезвая, поставила тесто.

И Славка, спокойный, убежал на улицу играть в войну со своим шпоночным пистолетом.

Когда стынет бетон

Хотя маме Славка помочь ничем не мог и в пирогопеки идти не собирался, домой он в эту субботу пришел рано. И сначала показалось ему, что зря спешил.

– Там бетон стынет! – говорила строго мать. – Мне обязательно надо выйти на дежурство, я обещала. Тебе нельзя. Что ты там будешь делать всю ночь?

«Вечно у них бетон стынет, когда не нужно», – злился Славка, а мать, укладывая в сумку хлеб, лук, соль, чеснок – всего помаленьку, посматривала на несчастного сына: губы его надулись, как два слишком румяных пирожка, щеки покраснели, брови искривились.

– Ну что ты там будешь делать?! – Мать со вздохом развела руки в стороны, а сын, почуяв слабину в ее голосе, осмелел:

– Хоть посмотрю, как бетон стынет!

Мама еще некоторое время сопротивлялась:

– Ничего в этом особенного нет.

– У тебя всегда ничего особенного. – Сын бурчал все обиженнее, и мама наконец сдалась:

– Ладно, собирайся. Что же ты тут будешь один горе мыкать.

Он вмиг оделся – даже быстрее, чем мама, и вышел на улицу ждать ее.

День, сухой, осенний, с облаками, вместо неба, темнеть еще не думал. И это тоже ему нравилось. Шли они на стройку по поселку, затем по притихшим по субботе улицам, о чем-то говорили под не звонкие голоса осеннего Подмосковья, о чем-то молчали под нараставший шум ветра. Пришли.

Стройка началась со свежего забора из не крашенной высокой доски, совсем еще чистой, даже блестящей, словно бы после дождя. Из таких досок лучше всего сбивать плоты. Здесь же рядом есть отличный пруд. «Экскаватор» называется. Его экскаватором выкопали, когда для этого самого бетона и раствора песок понадобился. Очень хорошая доска была на заборе. Вместо ворот в нем зияла дыра шире самосвальной колеи. Сразу за дырой-воротами мать стала нагибаться к земле и собирать щепки и огрызки досок. Сумка ей мешала, но Славка сумки носить очень не любил.

– Для бетона? – спросил он со знанием дела.

Она его не поняла, может быть, задумавшись о своем. Ответила не сразу:

– Пока светло, дров надо заготовить на ночь. Чтобы тепло было. Много дров печка жрет.

Славка стал собирать щепу, мать скупо улыбнулась. Из домика, одноэтажного, кирпичного, вышла в телогрейке незнакомая женщина, обрадовалась:

– О, с помощником идешь! Не скучно будет. Какой большой он у тебя стал!

– Здрасте. – Славка никогда не понимал взрослых, когда они, все выше его ростом больше чем на голову, говорили с улыбкой, будто это их личный сын: «О, какой большой стал!», но и не возражал: большой так большой, вам видней.

– Сейчас я пилу возьму, – сказала незнакомая и вместе с матерью вошла в домик.

Вслед за ними с прохладной щепой в руках прошел большой Славка.

Дом был однокомнатный, с железной печкой, длинная труба которой высовывала свой черный нос в форточку единственного окна. Еще здесь пахло телогрейками и свежими гвоздями. А может быть, и не гвоздями, а чем-то иным.

Незнакомая сняла с крючка на не штукатуреной стене длинную пилу, та, изогнувшись, пропела Славке приветствие. Он промолчал, уложив рядом с печкой щепу. Женщины с поющей пилой покинули домик. А пахло все-таки гвоздями – он сразу угадал. Целый ящик черных, один к одному гвоздей, длинных, как ручка или новый карандаш, стоял нараспашку в углу у двери. За ней звенела нараспев пила, выманивая Славку на улицу.

Там женщины, согнувшись над сухой березкой, пилили ее. Хлопья березовых крошек вылетали из-под пилы, пытались взлететь, но быстро уставали, неумелые, опадали: на сапоги, на землю, на щепу, на кирпичные осколки, заметно потемневшие в тени чистой загородки.

– Хочешь попробовать? – Женщина оказалась совсем не злой. Славка взял теплую и потому, видно, очень гладкую ручку пилы, нагнулся.

– Только на себя тяни. На меня не толкай, – напомнила мать, но уже после первых движений сына похвалила его. – Получается, молодец!

– Ой, да он лучше меня пилит! – удивилась женщина. – Тогда я пойду.

– Ступай, ступай. Мы уж тут сами.

Пилили они недолго, но Славке почему-то надоело пилить еще быстрей. Мама это поняла, сказала: «Хватит, неси пилу в дом, повесь на стену», а сама нагрузилась в «обхват» чурбачками… а тут и вечер подоспел.

– Можно я сам печку разожгу?

– Она капризная у нас. Лучше я. Ты потом подбрасывать полешки будешь.

– А где бетон-то? – спросил сын, не выдержав.

– Да здесь он, здесь. – Мать бережно уложила весь «обхват» чурбачков на пол у печки, разожгла огонь, спросила: – Есть хочешь? – подмела жесткой метелкой пол, вышла.

Славка сел на табурет у печки, открыл дверцу, бросил внутрь пару тонких чурбачков, дверцу не закрыл, наблюдая, как веселые оранжевые струйки охватывают с обеих сторон полешки, как скукоживаются, поддаваясь напору огня, лепестки березовой коры, и с каждой минутой все тяжелей становились веки его и уставшее от звонко поющей пилы тело.

Лишь стынущий где-то бетон мешал ему уснуть. Где он находится, как и чем его подогревать, чтобы он совсем не остыл? Про бетон Славка кое-что знал: это почти как раствор, только с камушками внутри. Из него фундаменты делают. Но вот почему он стынет?.. Славка точно не знал, а спрашивать у мамы не стал. Зачем? Он сегодня сам его будет подогревать. А что такого? Дров напилил и бетон нагреет. Уж как-нибудь.

Жар от печки прижался к лицу, к груди, но прикрывать дверцу не хотелось. Он отодвинул табурет подальше от огня и так долго сидел, ожидая мать.

…Потом он увидел окно. Почти такое, как и у них в комнате, только с черным носом трубы. Зачем им в комнате труба, он сразу не понял. Запах телогреек и свежих гвоздей окончательно разбудил его. Он поднял голову и даже не успел обидеться на мать, как она вошла в домик, заговорила, торопясь:

– Сам проснулся? Вот молодец. Собирайся, пора домой. Да ты не расстраивайся, пироги я сегодня испеку. Сейчас придем, я тесто поставлю…

Славка встал, посмотрел на свою кровать: оказывается, тут, у стены, две длинные лавки стояли. Мать набросила на них самые чистые телогрейки, свернула одну вместо подушки, накрыла ее своим платком.

– Ты так крепко спал, – радовалась она чему-то, а он молчал, завязывая двойным бантиком шнурки на ботинках. – Там дождик собирается. Надо спешить. – Мать торопила сына.

Шел он домой хмурый. Смотрел в грязное мокрое небо.

– Чуть-чуть не успели, – сказала мать уже на поселке. – Пошел дождь. Вчерашний ветер нагнал его. Хорошо, хоть мелкий.

Небо было серое, в мелкое невидимое отсюда сито, через которое просеивались на землю росинки осеннего дождя, чем-то похожие на мамину муку. По субботам она брала в руки сито, хлопала по нему мягкими ладонями. На стол неспешно, как дождь осеннего дождя, сыпались белые, мелкие струи, укладывались в аккуратный холмик будущих славкиных пирогов.

Он точно знал, что сегодня мать обязательно испечет их, но все-таки было грустно: он так и не узнал, почему стынет бетон и как его разогревают, чтобы он совсем не остыл.

Копилка

Вечерело. Сизые мутные краски быстро, по-зимнему, обволакивали небо, землю. В домах зажигались окна. На площадке звенели голоса пацанов: каникулы – гоняй с утра до ночи шайбу! Из-за спины тянуло упругим ветром: казалось, это он гонит на поселок ночь.

Грохнула пушкой дверь магазина. Славка обошел его стороной, чтобы не наскочить на разговор с кем-нибудь, и вспомнил свою копилку.

…В спичечном коробке на подоконнике скреблись майские жуки. Они рвались на волю, даже не зная, что ждет их раним утром. На кровати у окна сидел мальчик и упрямо смотрел на быстро темнеющее небо. На нем зажигались звезды, большие и маленькие.

– Не усну. Обязательно скажу, чтобы разбудила в пять и не оставалась больше на вторую смену, – пробурчал он, прилег на бок, устало свесил ноги и… тут же бы уснул, не выдержал, но вдруг по асфальту зазвучали мамины шаги: неровные, одинокие.

«Уй, так и знал», – сжал он зубы, сбросил сандалеты, свернулся тугим калачиком на байковом одеяле.

В комнату вошла мама.

«Что, я ее пьяные шаги не отличу! – возгордился своим чутьем сын, но глаза не открыл. – С пьяной не буду разговаривать. Только кричать зря, не маленький теперь!»

– Спишь, сынок? – спросила мама и тут же запричитала: – А я печенку твою любимую купила. Поджарить? Ну тогда завтра потушу ее с картошкой. А сейчас пойду компот поставлю.

– Разбуди меня в пять, – пробормотал сын. – Окунь клюет отлично. На майского жука. Только точно разбуди. Ребятам обещал.

– Разбужу, разбужу, – вздохнула мама и вышла.

Он открыл глаза: как будто и не было никого – только противный запах в носу. Мама вернулась с тарелкой супа, поставила еду на стол, но не села.

– Вспомнила! – улыбнулась и затараторила, копаясь в сумке. – Вот, смотри! Премию получила! Только мелочь одна – в магазине на сдачу всучили.

Из-под ресниц хорошо было видно, как мама доставала монеты, укладывала в кучку рядом с тарелкой супа и горбушкой черного.

– Купи печенья или чего захочется. Ребятам только не давай, а то как налетят. Тебе же и не достанется.

Собрав монеты в аккуратную желтую горочку, она внимательно осмотрела ее, сказала:

– Рублей на семь потянет. А то и больше.

«Не нужны они мне! – крепче сжал зубы сын. – Знаю я! Опять ты… – Но он молчал, надеясь на спасительное утро, когда она, трезвая разбудит его: – Тогда и скажу ей все».

Громкое чавканье, упрямо-пьяная спина и лампочка над головой мешали уснуть. От обиды и злости сын заговорил было:

– Ма, я это…

– Разбужу, разбужу, – заверила она его, выключила свет, шагнула к дивану: «А что я такого сделала? Я же не украла, сами дают. И правильно я на Ярославку поехала. Там наших никого, а народу побольше. Ой, пойду компот посмотрю».

Сын уже крепко спал, укутанный заботами, тревогами и байковым одеялом. Снились ему майские жуки, мама и черное небо, в котором плавали белые окуни. Под утро, когда сон стал крепче и угомонились (не дергались больше) грязные ноги, увидел он во сне самого себя. В милиции. Там его выслушали, взяли деньги и сказали, что обязательно поговорят с мамой и она больше не будет побираться по вагонам. Что было дальше, досмотреть не удалось.

– Славка! Хватит дрыхнуть! – кричали ребята за окном.

Он проснулся, мамы нет. На табуретке чистые брюки, на диване завернутый в бумагу и телогрейку его завтрак, на столе записка и груда медяков.

– Скоро ты там?

Есть было некогда. Он дернул из тетради лист, сгреб в него мелочь и подумал: «Не пойду в милицию. В „уборку“ выброшу, чтобы знала, и сам поговорю с ней». С бумажным свертком и удочкой он выбежал на улицу, направился было к туалету в центре поселка.

– В овраге не можешь, морда?! Место из-за тебя потеряем у водокачки. Побежали.

«Все равно выброшу. А говорить никому не буду. Они только смеяться будут, расстраивать ее. А она из-за этого пить будет больше», – думал он, не отставая от друзей, но у магазина вдруг резко замедлил шаг, остановился, спешно додумывая свои думы.

– Я сейчас, быстро, – сказал и, прислонив удочку к стене, потянул высокую дверь продмага.

Очереди не было. Он подошел к большой тете, возвышавшейся над голубыми весами, и, пряча глаза, тихо сказал:

– Мне печенья по четырнадцать рублей. На все. Вот.

На прилавок звонко вывалилась мелочь.

– Где ж ты ее столько набрал? – удивилась продавщица, пересчитывая громкую медь.

– Копилку грохнул! – ответил покупатель и, радуясь своей сообразительности, напомнил: – Только по четырнадцать рублей.

Из магазина Славка вышел с большим кульком в руках.

– Бери, робя, вкусное, – сказал, улыбаясь, и бойкие руки скрестились над его головой.

– Славка, ну ты дал?! Откуда деньги?!

– Чепуха, копилку грохнул!

– Ого!

Вкусное печенье быстро таяло во рту и еще быстрее – в кульке, и вскоре он опустел. Славка скомкал его, бросил под ноги и ударил – чуть сандалета не улетела вместе с ним!

– Ура, копилка! – крикнул Васька Полянчиков, и мальчишки побежали ловить окуней.

А в спичечном коробке на подоконнике мирно спали майские жуки.

…«Ха, копилка! – вздохнул невесело Славка, проходя мимо дома, где жил Васька. – Зачем она мне нужна была, если мамка мне и так все покупала?!»

Красная футболка

Мама купила ее в «Спартаке». С длинными рукавами, белыми манжетами и белой каемочкой на вырезе, футболка ему так понравилась, что он надел ее, блестящую, чистую, еще пахнущую фабрикой, и не снимал.

Однажды в классе пели песню: какая-то «Моя родная Индонезия». Хорошая была песня. И страна, скорее всего, неплохая – стали бы про нее песни сочинять, к тому же горы Славка с детства любил. В общем, пел он старательно и громко. Но после урока к нему подбежали девчонки и затрещали в один голос:

– Ой, Славка, какое у тебя декольте! Какая футболка!

«Что это с ними», – покраснел он от неожиданности, что, впрочем, на фоне футболки было абсолютно не заметно.

– Не видели, что ли? – буркнул он.

– А между прочим, с таким декольте в школу ходить нельзя!

– А вы не завидуйте! – подоспел на помощь Васька. – Я вам выкройку сделаю, нашьете футболок и будете ходить с декольте.

– Ой, Васька, сделай!

– Приходите, сделаю.

– А что – придем!

Девчонки хи-хи да ха-ха и разбежались.

– Что это с ними сегодня? – удивился Славка.

– А ну их! Пошли домой.

…Славка попил чай с вишневым вареньем и черным хлебом и подумал: «На три дня еще хватит. Потом на завод пойду, мамка пишет, что ей аванс выписали, что мне его дадут». А еще он подумал о том, чтобы она не выписывалась из больницы раньше времени – долечилась до конца.

И тут примчался Васька:

– Девчонки идут!

– Ну, ты дал со своей выкройкой.

– Какая выкройка, они с Марготой!

Хлопнула дверь подъезда, по лестнице нетерпеливо, громко затопали девчонки.

– Где тута Торбов живет? – услышали друзья голос учительницы, и девчонки с нею во главе оккупировали Славкину комнату: стоят гордые, по сторонам глазеют, как на свое собственное, и руки в бока. Они явно пришли не из-за выкройки.

– Да как же ты тут живешь?! – удивилась учительница.

– Нормально живу, а что?

– Ну, Слава! Это же склеп! Разве так можно? У тебя тряпка половая есть? А веник, ведро?

– Два даже. – Славка догадался, зачем они пришли, покраснел.

– Несите воду! Ой, у тебя форточка даже не открывается!

Друзья принесли из колонки воду, девчонки закружились по комнате, распахнули настежь окно, вымыли стекла, выбросили в мусорное ведро вату, которую мама укладывала каждую осень между рамами, и даже вытерли пыль с гардероба. После чего вынесли всю Славкину комнату на улицу и поинтересовались между делом:

– У тебя палка какая-нибудь есть?

– Какая палка?

– А, ладно, сами найдем.

Вооружившись какими-то ржавыми железяками (в траве нашли), они стали дубасить ими по матрацам, подушкам, одеялам, другим тряпкам, о существовании которых Славка даже не подозревал. Наконец учительница сказала:

– Принимай свою комнату в целости и сохранности. И запомни: такой порядок у тебя должен быть всегда. Ты же – мужчина.

– Ладно, – смутился Славка, позабыв даже про «спасибо».

Ему попытались подсказать девчонки:

– Славка, а ты у нас богатей! Чай с вишневым вареньем пьешь!

– А вы как думали! – буркнул он, не подумав пригласить их отведать вишневого варенья.

Может быть, поэтому гости вдруг засуетились, заспешили и ушли. Тут только додумался Славка и до варенья, и до «спасибо».

– Лучше сами чай попьем! – успокоил его Васька. – У тебя хлеб-то есть?

– Буханка черного.

– Я сейчас белый принесу! Поставь пока чайник на керосинку.

Через несколько минут два жилпоселовских богатея пили чай с вишневым вареньем и мягким белым хлебом.

– Тоже говоришь, девчонки, – вздыхал от удовольствия Васька. – Тут самим-то мало. Ну вкуснота, скажу я тебе, зэканская!

– Вкуснота!

Им было так хорошо, что вдруг, не сговариваясь, они запели в один голос:

…«Она приехала в тот же вечер, как будто чувствовала, что у меня все кончилось. Лучше бы, конечно, долечилась. Зато какие пирожки испекла с абрикосовым вареньем – специально купила для пирожков. Мы с Васькой слопали их за милую душу. А что там! Даже Васька говорит, что она найдется, даже он не понимает, что не могла она не сообщить за это время, не могла!»

Компот из сушеных яблок

В последнее время только и говорили, что он стал взрослым, но говорили как-то по-разному. «Второгодник»-одноклассник Витька считал, что Славка хоть и вымахал, как палка, но ничего в жизни не понимает, даже «кадра» найти не может. Соседки и мамины подруги, наоборот, всякий раз, когда он выходил на кухню, удивлялись: «Какой большой стал!» А когда он купил в подарок маме на Восьмое марта фарфоровую чашку в расторгуевском продмаге, они вообще обзавидовались: «Какой у тебя Славка самостоятельный!» Учителя немного путались. То назовут взрослым, то – мальчишкой, то – просто учеником. И он сам запутался. Потому что, с одной стороны, он знал гораздо больше, чем младший брат Леньки Афонина – Сашка, которому еще нужно было объяснять, зачем женщины ходят с животами. С другой стороны, с девчонками он просто не знал, о чем говорить.

А мама? Она сама ничего не понимала. Большой, говорит, ты у меня, а горшок выбросить не можешь, потому что, говорит, зачем зимой в холодрыгу на улицу бегать, простудишься еще. Верь ей после этого.

Верь не верь, а Славке очень хотелось поскорее стать взрослым, и причин тому было много. Взять хотя бы маму. Справиться с ней он пока не мог. Кричать устал, уговаривать надоело, лечить было бесполезно. А слушать постоянные, совсем одинаковые обещания становилось мучительно зло. Но надежда в нем все-таки жила. А после фарфоровой чашки ему показалось, что с маминой водкой он справится. Не пила же она сама, безо всяких больниц, после Восьмого марта целых три недели. Значит, нужно поскорее стать взрослым и делать маме больше приятного, доброго, взрослого, решил Славка и стал мыть полы даже на кухне, помог маме сажать картошку, сам ушил белыми нитками брюки в трубочку. Все получалось неплохо. Мама радовалась, пила редко. Соседки охали и называли его взрослым человеком.

Но мама хотела, чтобы он поехал летом в деревню.

– На море покупаешься, варенья привезешь, жердел насушишь, – приговаривала она, собирая его в дорогу. – Будем пирожки печь и компоты варить, правильно?

Он сам понимал, что правильно, но оставлять ее одну сейчас, когда она пьет все реже, не хотелось. На море Славка уехал без настроения.

А там всего было так много, что в первые же дни он забыл, что нужно скорее стать взрослым и делать маме больше доброго. Лето! Море, солнце, дом отдыха, пионерские лагеря, фрукты, овощи, танцплощадка – хорошо жить на море!

Стали поспевать яблоки. Урожай наметился богатый, но лето стояло червивое, и яблоки падали, не созрев. Тетя Маша, мамина сестра, сказала как-то вечером:

– Ты собирай яблоки, режь дольками и суши их на крыше. Что насушишь, все твое. Маме подарок сделаешь, она любит компот из сушеных яблок.

Славка буркнул «ладно», и уже через день яблоки завладели им полностью. Все другие радости южного лета остались, но ни теннис, ни рыбалка, ни море, не волновали его так, как пусть крохотное, наполовину изъеденное червяками яблоко. Он даже в шахматы стал проигрывать. Придет к другу, а у него яблоки на подоконнике, и никакой игры. Потому что просить неудобно, а воровать нельзя. В колхозном саду тоже не поживишься, хотя он и близко совсем и сторож в нем – дед столетний с лайкой, которая от старости давно разучилась лаять. Тетя Маша сразу спросит: «Где взял?» Что ей ответишь?

Оставалось довольствоваться тем, что он имел. Славка еще не знал всей глубины учения Эпикура, к тому же возраст у него был не такой, когда со спокойным сердцем можно довольствоваться малым, и задачи перед ним стояли не эпикуровские. И стал он подгонять время. Идет утром по саду за своим урожаем, и так ненароком, вроде бы случайно, ударит по дереву ногой: одно-два яблока тюкнется на землю. Боязно, конечно, вдруг заметят, но все равно они упадут, раз лето червивое. Зачем ждать-то?

Плохо ли, хорошо ли, но каждое утро он отправлял на крышу веранды около десяти яблок, аккуратно разрезанных симпатичными дольками. К концу августа у него накопился большой мешок сушеных яблок.

Предпоследнее южное утро началось, как обычно, с компота. Славка достал из-под кровати хрустящий мешок. Много яблок. Мама будет рада. Насмотрелся он на свое добро, убрал яблоки и убежал на море.

Море, море! Какой же сильный и добрый волшебник, если Славка даже о мешке своем забыл. И только когда отдыхающие потянулись на ужин, он оделся и пошел ждать тетю. Она возвращалась с работы поздно вечером, но ее обязательно нужно было дождаться и сказать, что на крыше он оставил сушеные яблоки. Вроде как в подарок. А еще он хотел с ней поговорить как взрослый со взрослой, чтобы она поняла, зачем ему так много яблок. Она пришла с работы.

– Тетя Маша, – начал он, – спасибо вам. Я…

– Слава, Господь с тобой! Мы же с ней сестры. Ей было пять, а мне три, когда мы по свету с ней стали мыкаться. Мы должны помогать друг другу. Неси рюкзак, сейчас все упакуем, чтобы завтра ничего не забыть.

Она заботливо уложила в рюкзак варенье, пару банок «синеньких», много сушеных жердел, потом вытащила из-под кровати мешок со Славкиными сушеными яблоками и спокойным таким голосом сказала:

– Так, Славик, давай по совести. Тебе половину и моим девчонкам половину. Они тоже любят компот. А лето, сам видел, червивое, нет яблок.

– Конечно, много же всего дали. Целый рюкзак.

Славка ничего не знал об Эпикуре, но вдруг почувствовал он, как загадочная и пугающая взрослость заполняет его душу. Он стоял перед склоненной над мешком тетей потный, красный, злой и молчал. А тетя Маша ловко подхватила с подоконника длинный красный ситцевый мешок (вот зачем он тут лежал целую неделю!), пристроила его к сильно надутому Славкиному мешку и устало молвила:

– Подержи.

Славка внимательно слушал, как шуршат сушеные его яблоки, и взрослел. Злился на весь мир, и на себя в том числе, стыдился за всех сразу и за себя, и судорожно пытался найти выход из стыдного положения. Сначала он хотел бросить все и уехать с одним чемоданом, потом решил поговорить начистоту с тетей. Как же так? Если Вы видели, что я по деревьям стучал, сказали бы. Значит, нарочно молчали? Но что-то, то ли детское, то ли взрослое, остановило его. Он подумал: «А вдруг она не из-за этого берет мои яблоки? Но из-за чего же тогда?»

Мамина радость и его взрослость ополовинились, и ничего с этим поделать он не мог, хоть взрослей, хоть не взрослей.

Ночью Славка еще больше разозлился, и какие только мысли не пришли ему в голову. То он хотел выкупить сушеные яблоки на деньги, которые тетя Маша давала на кино и на мороженое, то ему казалось во сне, что она пошутила. То он ругал себя: зачем дожидался ее, может быть, утром она и не вспомнила бы про компот. То вдруг появилась надежда на бабушку. А когда дело пошло к утру, он совершенно четко увидел на полу свой мешок, да такой огромный и туго набитый, что сразу стало хорошо, и он крепко уснул.

Мама обрадовалась сыну, гостинцам и особенно сушеным яблокам, историю которых он рассказал ей всю целиком, и не капельки не огорчилась.

– Она не жадная, сынок. Она хорошая. Не говори так, – сказала мама, положила мешок в шкаф и добавила: – Маленький ты у меня еще.

Славка не стал спорить, потому что на улице его ждали друзья и лето. Оно быстро улетучивалось, а летних дел оставалось еще много.

Мороженое в городе Серпухове

Холодный автобус с ледяными занавесками вез их к вокзалу. Славка сидел у окна и даже не пытался продышать дырку во льду, вспоминая мамины слова: «Не тужи. Я вылечусь и больше пить не буду. А тетя Настя купит тебе мороженое в Серпухове».

В мороженое не верилось.

«Не будет его на вокзале, а в Москве она вообще не купит, скажет: „Как-нибудь в другой раз“», – подумал он, выходя из автобуса, и вдруг увидел мороженое! Самое лучшее – в вафельном стаканчике. Девушка в сером пальто держала его перед собой, чтобы все видели: мороженое! Продается!!

У него даже руки вспотели: «Ничего она не скажет!» Но она сказала: «„Детский“ и „взрослый“ до Москвы. Спасибо. А мороженое как-нибудь в другой раз. Пить ведь захочешь. Где я тебе воду найду».

Он удивился: «Никогда в жизни я у нее пить не просил!» Но промолчал: они уже шли по платформе.

От ужина он отказался. Лег спать.

Она накинула на высокую спинку кровати два полотенца, отгородив племянника от телевизора, выключила свет. Загудел трансформатор, захотелось есть.

– Отдыхай. Завтра в школу, – услышал он ее голос и, засыпая, успел подумать: «Оно в Серпухове такое же, как и в Москве. А мамка вернется из больницы – она мне купит. Обязательно!»

Осенний ландыш

В последний день лета к Ольге приехали сестры, Настя и Вера. Суровые, однако. Пообедали. Похвалили картошку, рассыпчатую, и пирожки. Но хвалили они скупо. Славка заметил это, догадался, что не просто так они приехали, сказал сконфуженно:

– Я на улицу.

– Ты же с нами хотел! На природу. Пойдем!

– Пусть гуляет! – приказала тетя Настя, хотя до этого ни в чем не потакала племяннику.

Дверь за ним мягко щелкнула. Сестры, каждая на свой лад, вздохнули. Вера (она приехала в Москву на консультацию к врачам) не стремилась на улицу. У нее своей природы, в саду и в огороде, хватало. Настя жила в Москве, у Никитских ворот. Окно ее длинной комнаты смотрела в стену старого дома, искривленного многочисленными пристройками. Работала она в ГУМе рабочей, на складе, в подвале. Ей хотелось на природу.

Русоволосые, голубоглазые, но в остальном очень разные они спустились по деревянной мытой лестнице со второго этажа, пошли по поселку. Ольга выдвинулась чуть вперед.

– Тебя на расстрел, что ли, ведут! – крикнула вслед знакомая у колонки.

– Это же сестры, гулять идем.

Она замедлила шаг, пыталась встать в линию с сестрами, но те сблизились, выдавливая ее. Они вышли за поселок.

– Погода как в прошлый раз, когда мы ландыши собирали, правда?! – Ольга покорно уступила место не ведущей Вере, а ведомой – Насте и вспомнила тот день три месяца назад.

* * *

Они, так же втроем, Славку привезли из Москвы. С вещами, шахматами и со свидетельством об окончании четвертого класса. Славка лично свой портфель нес, пока на все сто не поверил, что теперь никто его в Москву не вывезет. А как поверил, бросил портфель на диван, достал из ведра на столе ватрушку и, на ходу жуя, убежал к друзьям.

– Пацаны, я из ссылки вернулся! Навсегда!

Настя искривила губы, Вера сказала:

– Хорошая комната. На втором этаже. Никто в окна не будет глаза пялить.

– Окна на север, – бросила Настя. – Сырость будет всегда.

– Не сахарные, не растают.

После обеда они гуляли.

Вера чувствовала себя прекрасно. Что-то детское, дерзкое было в ней. У оврага она остановилась, зажмурилась, взяла Ольгу за руку, и вдруг вырвалось из груди запретное:

– Помнишь, как мы бежали через наш овраг?

– Не смей молоть чепуху! – крикнула Настя. – Сколько раз говорить.

Старше Веры на двадцать лет, она имела право на строгий материнский тон. Со стороны могло показаться, что она и есть им мать.

– Будет тебе, тридцать лет прошло. И потом, отца-то оправдали. Еще тогда. Оль, помнишь, точно такой овраг был, да?

– Наш – в три раза больше, если не в пять. Ты забыла.

– Сколько раз говорить вам: молчите.

– У нас же есть документы.

– Дуры вы. Если … – Настя неожиданно разволновалась. – Мы бы с Зинкой и Дмитрий с Тимофеем институты бы закончили, а вы…

– А нам все одно война дорогу переехала. – У Веры был характер непокорный.

– Ничего вы не знаете и не понимаете.

– Нашлась знаток. Ничего нам толком не говорили, да, Оль? – Вере надоела эта тема, и она нанесла Насте коварный удар. – Хватит злиться. Тебя Славка задел, а ты на нас обиду срываешь. Он же малой совсем, не понимает, что говорит. Ссылку какую-то придумал, а сам в такой школе, в центре Москвы, учился.

– Правда, Настя, – смиренно выдохнула Ольга. – Ты для нас так много сделала.

Они спустились в овраг. Ольга подвела сестер к своему картофельному участку, небольшому, у самого ручья, огибавшего ровные грядки, из которых тянулись ростки.

– Мешков пять собираешь? – спросила Вера.

– Шесть – восемь. – Ольга приосанилась. – А то и десять. Земля хорошая. До июля хватает.

– У нас палисад был в три раза больше, – хмыкнула Настя.

И они пошли в лес, чудом уцелевший в центре колхозного поля. Настя забыла о грустном, дышала глубоко. А сестры ее младшенькие бросились в воспоминания. Впервые за тридцать лет говорили они громко о том, как бежали летним вечером под Верунькин плач в соседнюю деревню, как там, у большого дома, уткнулись они в широкий подол цветастой юбки и долго, как взрослые долго, плакали, накрытые теплыми руками бабы Ксюши. Им в тридцатом было на двоих восемь с половиной лет. Они на всю жизнь запомнили и тот бег, и тот плач, и два слова: «На живца».

– Баба Ксюша! Нас на живца ловят!

И грубый окрик деда Ивана, вошедшего в избу:

– Чтоб я больше не слышал этого слова!!

В лесу женщины стали меньше ростом ровно на высоту ландышей. Вера, будто на собственном огороде орудуя, нарвала толстый букет. Настя – букет небольшой.

Проводив сестер до станции и возвращаясь на поселок, Ольга рассуждала: «Войну надо было выиграть, без этого никак. Но как же хорошо было в тот день, когда на новоселье в наш дом приехали все братья и сестры из своих институтов и заводов! Жаль фотографа не дождались. Может быть, он услышал о ссоре отца с дядей Петей, председателем? Не знаю. Но лучшего дня у меня в жизни не было. Все веселые, сильные, нас с Верунькой по очереди на руки брали. До сих пор тепло их тел чувствую, хотя некоторых уже в лицо не помню. А Верунька того дня не помнит. Было-то ей два с лишним годика. Как я ее довела в тот вечер да бабы Ксюши, ума не приложу. „Не пойду дальше, – твердит свое и хнычет, и повторяет при этом: – Пусть лучше меня на живца поймают, к маме хочу!“ Еле-еле дотащила ее».

* * *

– Не пойду дальше. – Вера остановилась у склона оврага. – Здесь поговорим. Ольга, ты подумай о сыне, о себе…

– Сын обут-одет, форму новую купила. Спасибо тебе, конечно, что он погостил у вас на море, загорелый приехал. Давайте спустимся к огороду. У меня там лопата припрятана, картошки накопаем. Настя, тебе же нравится картошка.

– Ты что дуру из себя строишь? – буркнула Вера. – Мы тебе Славку отдали три месяца назад, а ты сразу за свое!

– Я ему рубашку купила.

– Прекрати дурью маяться! – в разговор вступила Настя.

– На том пятачке он, видать, и ревел.

– О чем ты?

– Трех дней не продержалась, как мы были здесь, и нажралась.

– Нет! – У Ольги дрогнуло внутри – сын им все рассказал. Но про какой пятачок говорит Вера?

– Как же ты посмела?! – Настя злобно махнула рукой. – Неделю не могла подождать, чтобы он спокойный уехал на юг.

– Да я ждала! – сорвалось у Ольги. – Но подруга дочку родила, немного пришлось выпить. А он, чудак, расстроился.

– Совсем ты, что ли, с ума сошла? Знаешь, как он рассказывал об этом, как у него руки тряслись, глаза бегали, защиты просили? Ты знаешь это? – Веру уже трясло.

– Он же боялся тебе говорить, тебя, дуру, предавать не хотел, случайно вырвалось. А ты!

– Я два года с ним мучилась. – Настя говорила спокойно, но жестко – так больней. Думала, ты остепенишься, дала тебе возможность пожить одной. Обстирывала его, кормила. При живой-то матери! При том, что у меня сын студент.

– Я вам картошку возила, капусту, пирожки…

– Ты тут водку пила!

– Я, говорит, пришел домой, – Вера отдохнула, – пирожками пахнет, обрадовался, а мамка-то пьяная. Я в тот раз, говорит, даже кричать не стал, убежал в овраг и плакал там, пока не уснул.

– Кто лег-то?

– Слушай, ты сегодня, случаем, не махнула ли? Чего глаза воротишь, а ну-ка дыхни!

– Да ты что, Господь с тобой? Неужели мне не веришь? Мы же с тобой точно по такому оврагу…

– Перестань! Дыхни, говорю!

– Да не пила она сегодня, не кричи, – сказала Настя.

– Может, все-таки накопать картошки-то? Я же один раз. За все лето. А он разволновался.

– Не ври. – Голос Насти был спокоен. – Я была здесь летом. Тебя не застала, в комнате бутылки.

– Дежурила, видать. А бутылки я на стройке собираю, сдаю.

– Хорошо, что он матери не рассказал. Она и так еле дышит. Когда узнала о смерти Тимофея, чуть Богу душу не отдала. Еле выходили. О тебе спрашивала, Славке в глаза смотрела. Но он ничего такого о тебе не сказал.

– Что он, совсем глупенький.

Сестры устали от тяжелой темы. Ольга поняла это и сказала с чувством:

– Все. Больше в рот не возьму. Клянусь матерью и сыном. Я, я… пойду картошки накопаю. А вы отдохните.

«Какой же ты глупенький, – думала Ольга, копая картошку. – Сам же из Москвы убегал, ссылкой ее называл. И наговорил на меня. А они и рады-радешеньки, налетели. Тетя Настя-то ладно, она родная, какая-никакая. А если интернат, или, еще хуже, детдом. Думаешь, не отправляют. Еще как. Да не бойся, сынок, я тебя никому не отдам. Просто на слова нужно быть осторожнее, даже с родными. Твой дедушка сказал на собрании колхоза всю правду-матку, и вот что получилось. А ведь председателем-то был его двоюродный брат, дядя Петя. И вместо нашего дома огромного мы с тобой оказались в комнатке. И овраг здесь – овражек. И не соберемся никак. А ведь после войны нас десять человек осталось, могли бы собраться. Маленький ты у меня еще».

Раскинулось море широко

Они не понимали друг друга весь день. Рано утром, когда даже дворник бабка Васена спала крепким сном, она включила свет, громко, чтобы он проснулся, оделась, тихо, чтобы не разбудить соседей, подогрела на кухне картошку, принесла сковородку в комнату, поставила ее на стол у него перед глазами, сказала упрямо:

– Вставай, нам пора! Опоздаем – весь день насмарку!

Он не успел отреагировать на ее упрямство своим, как услышал совсем уж вредные голоса из репродуктора:

– Поешь, – она сказала тем же голосом. – Там нас кормить никто не будет.

Ел он до водных процедур, медленно, будто бы на что-то надеясь. Она принесла чай, нервно покрутила ложкой в металлической черной кружке.

– Пей, – сказала, а в репродукторе мощно загудело:

Чай под песню выпил он быстро. Ей показалось, что они стали друг друга понимать.

– Вот молодец! – Она взбодрилась. – Одевай ботинки и пиджак.

Мощь репродуктора резко угасла. Шнурки были длинные, не рваные еще, без узелков. Вечером она вымыла ботинки, уже успела их нагуталинить, и теперь, одетая, обутая, стояла у двери, смотрела на неловкие его пальцы, дышала со вздохами.

А репродуктор опять стал набирать мощь. Не спеша, но уверенно:

Эту песню на радио любили. И он ее любил. Море все-таки, кочегары, мотив красивый.

– Долго ты еще? – Она не сдержалась, поторопила.

– Да все, все! – Он поднялся, надел осеннее пальто, застрял у выхода, у репродуктора, хотел дослушать кочегарскую песню.

– Ну хватит, опоздаем! – поняла она, в чем дело, радио умолкло, свет погас.

– Переться на эту станцию! – огрызнулся он, не понимая ее: «Песню не дала дослушать, как будто на поезд опаздывает».

На поселке зажигались первые окна. Они высветили мокрые голые ветки соседних деревьев, круги влажного звонкого асфальта, и две темные фигурки матери и сына, бредущих вразнобой, не в такт, не по-солдатски. За поселком асфальт стал глуше, а небо светлее – они шли на восток.

– Может, срежем? – вслух подумала мать, но сама же себе ответила: – Нет, лучше по асфальту. Темно еще. Испачкаемся. В контору придем, как твои кочегары.

– Сама ты, как кочегар, – брякнул он невпопад, крепко обиженный.

Она хотела что-то ответить ему, но услышала шум машины сзади, взяла сына за руку, шагнула на обочину, в тонкую грязь.

Машина была «чужая», водитель – незнакомый. Мать вздохнула, ускорила шаг. Еще два грузовика, оба, как назло, «чужие», пробежали мимо, не остановившись. Мать покорно уступала им дорогу, после этого каждый раз шла все быстрее. Так же быстро светлело вокруг: облака, мокрая лента шоссе, деревья с каплями на ветках вместо почек.

В контору, двухэтажное здание за железной дорогой, они прибыли вовремя: ни один начальник еще не явился в свой кабинет. Даже начальник матери, который всегда приходит раньше всех. По коридорам сновали две уборщицы. На ранних посетителей смотрели они, как на лунатиков. Но мать была довольна.

«Лучше бы песню дослушали», – подумал Славка, поднимаясь на второй этаж кирпичной конторы.

Мать пыталась и здесь взять его за руку, но он огрызнулся, сунул руки в карманы и удивился: «Чего улыбаешься?! Как будто ее в морское путешествие хотят отправить на боевом корабле!»

– Вот здесь! – Мать гордо показала ему на дверь с какой-то табличкой, но он даже не стал читать фамилию ее начальника, сел на один из стульев у окна, не вынимая при этом руки из карманов осеннего пальто, будто бы боясь, как бы его руки в свои не взяла…

С ней бывало такое и дома. Сядет рядом, возьмет его руки в свои, в глаза посмотрит и начнет оправдываться: «Вот премию нам дадут за второй квартал, тогда в магазин за велосипедом. В рассрочку купим, ты не волнуйся».

Вот он и не волновался все лето. А чего волноваться-то, если велика нет и нет, нет и нет. Хорошо хоть к бабушке на море уехал. Там у сестры велосипед был. Покатался хоть по-человечески.

А домой приехал она опять за свое! Вот, говорит, за второй и третий квартал премию получу… Надоели ему эти кварталы!

– Ты здесь не спи, – шепнула она ему на ухо. – У нас начальник сонных теперь не любит.

– Долго ждать-то еще? – спросил он и строго засопел.

– Да мы же только-только пришли! – воскликнула мать, чем-то гордясь: то ли начальником, который не любит сонных теперь, то ли тем, что они явились в контору раньше всех, то ли – совсем уж непонятно, чем гордилась мать, и он ее не понимал.

За окном зашушукались мелкие капли дождя, убаюкивая сына, но мать была начеку. Она говорила ему что-то о плане, переработке, надбавке и велосипеде, отгоняя его сон.

Вдруг мать встрепенулась, поднялась, поправила юбку, старый плащ, который по дешевке уступила ей соседка, забыла про сына, шагнула на встречу невысокому мужчине, колобком катившемуся в свой кабинет.

– Здрасьте! Вот и мы, – сказала она неловко, а начальник ее, шустрый колобок, слегка замедлил движение, нахмурил брови, словно бы о чем-то вспоминая, быстро вспомнил, наградил по ходу же свою работницу отеческим:

– Ценю!

Затем, уже в дверях, куда на радостях устремилась награжденная, сказал:

– Ты подожди. У меня срочный разговор с директором.

И мягко захлопнул за собой дверь.

Еще полчаса тюкал на улице дождь. Сын психовал, мать с гордостью, не понимаемой им, повторяла:

– Директор у нас голова. Они сейчас поговорят, и наша очередь.

Но сын не понимал ее.

– Сколько можно ждать? – вдруг взмолился он, и мать робко поднялась, подошла к кабинету, также робко стукнула три раза, открыла дверь:

– Можно?

И тут же дверь закрыла: нельзя.

А уже люди загалдели во всех коридорах конторы, очередь пристроилась за матерью.

Еще час за окном лил дождь.

* * *

Они просидели в конторе до обеда. Мать уже устала гордиться своими начальниками, а сыну совсем расхотелось спать.

Наконец, начальник вышел из кабинета, хотел было по привычке покатиться куда-нибудь по своим делам, но увидел перед глазами женщину в старом плаще и сказал очень обидные для сына слова:

– Ну, что там у тебя опять? Проходи!

Мать вдруг как-то вся обмякла, развела руки в стороны, быстро их вернула в исходное положение – руки к груди, так просить легче, так просят все русские бабы у своих начальников свои же собственные деньги, – и провалилась за дверью кабинета.

Сын встал со стула, подумав почему-то, что пора идти домой. Его место тут же заняли посетители других кабинетов. За окном опять начался дождь.

Он разбросал вокруг конторы небольшие лужи, похожие на пупырчатые шкурки неизвестных зверьков, расчертил на окнах короткие линии, и, словно бы не зная, чем еще ему заняться, совсем обмельчал и наконец поднялся в облака.

– Сколько можно там торчать?! – кто-то грубо оскорбился. – Тут же люди ждут!

Сын не видел тихо вышедшую из кабинета мать, но почему-то оторвался от окна, повернулся к ней. Будто бы что-то внутри у него колыхнулось неосознанно, не понимаемо.

Мать посмотрела на него, сказала:

– Пойдем, сынок.

Он пошел за ней, поймал пальцами ее ладонь, уже влажную. Мать украдкой всхлипнула. Но сдержалась. На улице она еще раз, громче, со вздохом, всхлипнула, и, чтобы сбить накат из груди, вскрикнула:

– Ой, а дождь-то какой прошел!

А потом, когда на душе чуток полегчало, она посмотрела на свои и сына грязные ботинки, сказала ему:

– Сейчас-то велосипед покупать ни к чему. Грязи по колено. Осень. Да и ты за зиму вырастишь. Весной мы тебе сразу большой купим. Не горюй!

– А я и не горюю, – сказал сын и сунул свои пальцы во влажную ладонь матери.

Лунный сорт

Непутевая стояла осень в том году. Не то пасмурная, не то солнечная, не то тихая, не то ветреная – не поймешь. С первого сентября не заладилась. Славка в тот день школьные брюки порвал на коленке, на самом видном месте. Она дырку заштопала симпатичным треугольником, нитки серые, под цвет брюк, не отличишь.

– У тебя вообще никогда ничего не отличишь! – буркнул сын и убежал на улицу, дождя не побоялся.

Под детсадовской верандой ему никакой ливень не страшен, пусть носится до вечера, спать крепче будет. Но ей-то самой дождь осточертел. Как суббота-воскресенье – обязательно польет. Нет чтобы с понедельника по пятницу лил, хоть бы передохнуть от зануды-прораба, надоел он со своим планом. Подъемник починить не может, чего-то там у него не хватает, а носилки на второй этаж с утра до вечера таскай-надрывайся, руки оттягивай.

После первого сентября погода менялась раз десять. Как она умудрилась картошку выкопать, да просушить, да погреб подлатать и туда весь урожай, шесть мешков, картошка к картошке, высыпать, это ей и самой в диковинку было, но что такое шесть мешков до следующего урожая. Может быть, хватит, а то и маловато будет. Хоть с капустой, с салом (мать в декабре пришлет), а еще пару мешков свалить в погреб не мешало бы.

Но какая же вредная стояла осень! Будто кто-то специально там, на небе, все просчитал. В будние дни шагом на стройку, план гони, а в выходные и вечерами штопай носки за телевизором КВН, к зиме готовься.

Сидела она за штопкой весь сентябрь, уже и привыкла, как в последнюю субботу месяца, после обеда (они только со стройки вернулись) рванул с юга ветер, разогнал облака и пошел шуметь над Жилпоселком, взмывая к небу, бросаясь оттуда со свистом, как мальчишки зимой на санках по склонам оврага.

Отложила она нитки и вздутый лампочкой носок на кровать, вспомнила брошенную утром фразу подруги: «Утром копалки елозили по полю», и побежала к подруге в соседний подъезд.

Та будто ждала ее:

– Пойдем, конечно! Поесть только дай. Заодно и стемнеет.

У нее на сковородке шваркала картошка, резанная в кружок.

– И может, на дорожку винца тяпнем, все интереснее будет. Сходи.

Подруги выпили бутылку тридцать третьего портвейна под хруст румяного картофеля, а тут и затемнело: сначала на кухне – они включили свет, потом на улице – там, на столбах, фонари, похожие на шляпы длинноногих путников, загорелись.

– Разморило что-то, – сказала соседка. – Лучше посидим еще, пока магазин не закрылся, споем. А?

– Надо идти. Погода хорошая.

– Извини, сбила тебя с панталыку. Устала. Ну ее к ляду!

Ольга вернулась домой, увидела сына.

– Ты куда собираешься? – спросил он глаза в глаза.

– Скоро приду.

– То штопала, то уходишь. – Сын сказал недоверчиво, но на экране телевизора за круглой линзой уже начался фильм.

Она сунула в хозяйственную сумку мешок, надела сапоги.

Под резиной сапог дерево ступенек скрипело сдержанно, шла она мягко, чтобы не всколыхнуть ненужные сплетни. За поселком она осмелела, шла спокойно по сухой, хорошо проветриваемой тропе. Справа оставила карьер, спустилась в оврага, услышала сдавленный говорок рядом, прислушалась.

– Фу ты, ручья испугалась, трусиха! – рассмеялась вслух.

По деревянному мостку громко ударила сапогами: «Это я иду, ничего не боюсь!» Ручей, бессловесно журча, промолчал. Она поднялась по склону, взяла вправо, подальше от дач какой-то академии, и присела на корточки, огляделась.

Женщина в вигоневом свитере, в тертой телогрейке, в чулках, в теплом платье, в резиновых сапогах точно по размеру, – ругалась с завскладом, не хотел, старый хрен, искать размер поменьше, – в шерстяном платке, не молодая и не старая, а ровным счетом тридцатипятилетняя, разнорабочая на стройке, недавно лимитчица, сидела на карточках у картофельных грядок, слушала назойливый шум ветра, ненужного сейчас, и внимательно осматривала картофельное поле. На небо и не глянула.

По спине глухой болью пошла носилковая тяжесть, затекли ноги. Она поднялась, уверенно пошла по долгому холму, зная по опыту, что близ оврага делать нечего, взобралась на самый горб и ахнула:

– Какая картошка! Прямо тебе дыньки-колхозницы.

Непугливо щелкнул замок сумки из кожзаменителя, выпал на вскопанные грядки мешок. Она подхватила его, расправила и стала укладывать во внутрь картошку, крупную, омытую дневным дождем, словно бы подсвеченную изнутри. Хорошо ее было видно. Ветер уже не мешал, помогал, разгоняя по вселенной шум ее дыхания, шорох быстро тяжелеющего мешка по влажной земле.

– Все, больше не донесу, – шептала она, но такая была хорошая картошка!

– Хватит, тебе говорят! – приказала она себе и вдруг замерла. – Где же сумка-то. Там же письмо с адресом.

Вот дуреха, взяла бы авоську, завернула бы мешок в газету, конспиратор несчастный.

Отошла от мешка метра на два, он растаял в черном поле, вернулась. Потянула груз за собой, по спине пробежала мурашками боль. Вспотела, спустила на плечи платок. Из-под облака выполз на небо громадный диск луны, фонарище.

– Тебя тут не хватало! Сказала она и увидела рядом сумку, обрадовалась, поправила платок.

В грязных сапогах, с рукавами, густо закрашенными землей, стояла женщина на вершине пологого холма, освещенного светом луны, и в этом тихом свете неохотно шевелились деревья дач, пики тополей, извилина тополей и мрачная луковица деревенской церкви. Идти под таким фонарем у всех объездчиков на виду с мешком на плечах да с сумкой в руке она побаивалась.

– Ну уж и не брошу я мешок! – крикнула она, не заметив подобравшуюся к горлу горечь, а ветер затих где-то за рекой, будто любуясь своим невидимым, но существующим отражением в лунной воде.

Схватила женщина мешок за длинный чуб обеими руками, изогнулась, взгромоздила его на спину, сумку подняла, повесила ее на левый локоть, пошла вниз между грядок, пришептывая: «На двадцать кило потянет. Что я вино зря покупала. Донесу». Спустилась к траве, мешок на землю поставила осторожно, чтобы не бить картошку, чтобы она хранилась лучше. А тут и ветер разгулялся над полями, и по небу из Москвы тронулись облака, закрывая яркие точки в бескрайнем черном поле, приближаясь к луне хоть и коронованной, но беспомощной.

Вдруг она услышала неясные звуки и засуетилась.

– Неужели объездчики? Черт их на мою голову послал.

Однако пошла, шумно дыша, потея, сбивая руками платок. Скомкались в сапогах штопанные носки, сполз на макушку платок, вывернулись не пойми как чулки. Сумка врезалась в локоть, хоть и не тяжелая совсем. Путая шаг, она громко простучала по мостку.

– Неужели выследит? – Ольга шла быстро… все медленнее всходила она по оврагу, а незнакомые звуки тянулись за ней, догоняя, а сумка все назойливее блямбала по животу, впиваясь в локоть.

Из оврага она выбралась, но на большее сил не хватило. Опустила тяжелый груз и крикнула, шлепнув о бедра руками:

– Да берите вы свою картошку вместе с мешком в придачу, вот пристали.

Никто ей не ответил, она, отдыхая, подумала: «Мне бы только карьер пройти, там до поселка рукой подать. Не будут же они переться за мной до дома». Остыли пальцы от жара мешковины, Ольга сняла-переодела носки (ногам стало так приятно!), расстегнула телогрейку, застегнула, повязала платок.

Объездчики так ее и не догнали.

– Такой фильм, скажу тебе! – Сын лежал в кровати, и пока она на кухне мыла сапоги, он уснул.

Когда он спал, она могла мыть полы, двигать стол и табуретки, открывать и закрывать двери шкафа, сын ничего не слушал, и это ей очень помогало в домашней работе.

Утром он посмотрел на шаровидную картошку и напугал Ольгу:

– Лунный какой-то сорт.

– Почему?! – С ножа, с картошки, слетела в ведро пружинистая тонкая завитушка в три кольца.

– Круглая, как луна с кратерами. На луне кратеры есть, нам учительница говорила.

– Выдумщик ты у меня!

После завтрака она отнесла лунную картошку в сарай, разложила ее на просушку, удивилась: «Что я испугалась, когда он „лунный сорт“ сказал? Ой, хватит об этом, трусиха несчастная. Надо еще пару раз сходить. Запас ухи не просит».

Непутевая осень с неохотой уступила место зиме. А потом, уже в апреле, – на поселке солнце стояло яркое – русский человек, Юрий Гагарин, полетел в космос, в то самое небо, которое так напугало подмосковную женщину, оказавшуюся не вдруг и не случайно на ночном колхозном поле.

Цыганочка жилпоселовская

И вновь на поселок пришла осень. Дни – солнечные, мягкие, вечера – теплые, пахучие, воздух – сладкий, с дымком картофельной ботвы, ночи – полные снов и мечтаний.

Ленька приезжал с работы, хлебал щи и выносил на улицу баян. У подъезда собирались пацаны и, скрестив руки на груди, слушали чарующие аккорды Ленькиной смелой игры. Любил он музыку страстно, и… будоражили Ленькины буги-буги, рок, танго и вальсы поселок, выгоняли взрослых и детей из кухонь и комнат и – как они танцевали!

Танцевали они по-разному и в разное время. Взрослые, например, старались натанцеваться до заходы солнца, а дети дожидались сумерек и приставали:

– Леха, ну сбацай чего-нибудь путевое.

Ленька (безотказный он был человек) спокойно поправлял лямки тульского баяна, вздыхал, улыбался и разводил меха:

Подвывали пацаны, выделывая из себя папуасов «Новой Жилпоселии», а потом бросались в бесовство «Читанагуа чучи», зачумленно похрипывая:

После бесподобных пассажей «Читанагуа чучи» Ленька делал небольшую паузу, с чувством, толком, расстановкой раскуривал «Смерть альпиниста», а мальчишки чинно прохаживались по танцплощадке. Наконец бычок «Памира», щелкнутый музыкально-слесарным пальцем, выписывал длинную дугу, золотистой крапинкой обозначенную в густеющих сумерках, и медленно-медленно, в ритме убаюкивающего блюза начинался рок жилпоселовский. Почему жилпоселовский? Да мелодия была всем очень знакома давно, с пеленок. И слова. Слова-то уж точно были – свои!

Пели мальчишки с такими понимающими улыбками, будто знали того самого Лукича, который:

А музыка, быстро выбираясь из блюзовых скоростей, разгонялась, разгонялась до самых отчаянных роковых скоростей, и отдавали мальчишки року, некоронованному королю танцев двадцатого века, всю неуемную страсть подмосковно-мальчишеской души. Они бесились в каждом роке как в последний раз, будто чувствовали, что где-то на далеком Западе уже вихляются в твисте сверстники, рождается шейк в изломанных капитализмом мозгах, носятся в воздухе идеи разных брейков. О, не важно, что они чувствовали, скорее всего, они ничего не чувствовали, просто дергал их Ленькин «туляк» за руки, ноги, нервные клетки и языки:

– Шарь, Ленька, шарь!

И все-таки не Ленькин рок был гвоздем программы тех осенних вечеров, а «цыганочка». Да не та, что бацали в «Ромэне» или в «Поплавке» у «Ударника». Там была «цыганочка» классическая. А классика, как Ленька часто говорил, быстро надоедает. Искусство же настоящее требует постоянно нового, личного, неповторимого. Таковой была «цыганочка» жилпоселовская, Ленькина. Сколько чудного накручивалось в ней, какая она была спорая на импровизацию, лихую, взрывную импровизацию!

Выйдет этакая волоокая, с жуткой синью в глазах, пышногрудая девушка в круг, тряхнет пшеничными волосами, вздернет мягкие руки, топнет упрямой ножкой, и пойдет мелкой рябью страсть души ее русской от одного к другому, от мальчишки к взрослому – к Леньке. А он уже поймал момент, меха напряглись, и аккорд, резвый, сочный, непокорный, с непередаваемыми словами свингом, тронул за сердце смелую «цыганочку», и пошла она по кругу разудалая. И не выдержал кавалер. «Эх, родимая!» – крикнул, вписываясь грубоватым алюром в игривый вирах напарницы. А Ленька им заходик по второму разу – да так, чтобы сердце екнуло, жилы затрепетали, душа запела. Эх!

Поет водитель грузовика, а его «грузовичка», разнорабочая на стройке, они год назад вместе восьмилетку закончили, яростно топая новыми босоножками, на которые все смелее ложатся тени шумного вечера, поет под общий смех:

И перепляс, в котором цыганское очарование перемешивается с русской удалью, а причудливые коленца с ухарской присядкой.

– Еще, Леха!

На смену первой паре, которая растворяется в темноте, на пятачок вылетает тонконогая лань, черноглазая, и без заходов бросается в вихрь танца. И так заразительно отплясывает она свою «цыганочку», что вновь какой-нибудь водитель, или токарь, или слесарь врывается в круг и отчебучивает очередную шутку.

Эх, какие «цыганочки» видывали на поселке пацаны! Королевы ли принцессы, царицы ли баронессы, – кто их поймет в тринадцать лет, да только не эти «цыганочки» были гвоздем программы осенних вечеров.

– Петю давайте! – кричали пацаны, когда дело шло к ночи и хотелось чего-нибудь сказочного, совсем уж необычного.

Петя не всегда посещал танцы. Часто мальчишки бегали за ним, любителем бродить по вечернему поселку. Крепкий он был человек, с медвежьим шагом и глазами, голубыми, замутненными какой-то бедой, из-за которой, болтали старухи у подъездов, ему даже пришлось месяц в психушке провести. Лет Пете было за тридцать.

– Петь, ну сбацай, ну чего тебе стоит! – тащили его к баяну пацаны.

Он поначалу обычно бычился, пытался улизнуть, но сдавался, и все замирали в ожидании чуда. Ленька разминал пальцы, как перед мировым рекордом, усаживался поудобнее, отгонял мелюзгу, липнувшую к баяну, и со смаком, с оттяжечкой нажимал на клавиши, артистично приподнимая голову и поигрывая губами – будто подпевая себе. Петя потирал ладони, пропуская один заход, и наконец вступал в круг.

Первое впечатление от его «цыганочки» было плевое: гуляет человек по кругу и ставит из себя. Потому что никакой то был не танец. Ну прошелся он и руки в стороны. Все, на большее я не способен, концерт окончен.

Ленька, не обращая внимания на это, прибавляет обороты, выдает еще один заход, еще, еще. И все быстрее, быстрее. Петя за ним, четко отслеживая ритм, который задавали пальцы баяниста, чтобы разогнать ноги танцора. И в тот момент, когда, казалось, быстрее играть и танцевать было просто невозможно, Ленька бросал пальцы в перепляс. Обычно в эти мгновения по асфальту дубасили каблуки, шлепали ладони о колена, груди, бедра. В Петиной «цыганочке» украшательств никаких не было. Он не пел, не тряс плечами, не лупил по воздуху руками, не бил себя почем зря. Подчиняясь музыке, он стремительно несся по кругу, и вдруг тело его, грузное, медвежеподобное, превращалось в серую большую пушинку, которая кружилась в вихре безумного танца, украшая бешеные переборы удивительно-музыкальным шорохом длиннополого пиджака, едва уловимыми звуками из груди. Петя парил над землей, а пацаны понять не могли, какая сила удерживает его в воздухе?

– Ну, Петь, ты даешь! Опять переплясал. – Ленька опускал руки, а танцор пожимал плечами и уходил. – Все равно переиграю! – не сдавался баянист и с «туляком» своим уставшим уходил домой.

Славка солидно шел за ним, мечтая, как и все мальчишки, о баяне и собственной «цыганочке», о победе над лучшим танцором Жилпоселка.

Играй, мой баян

Славка денег накопил, книгу сам купил «Играй мой баян», а баяна у него все не было. То одно, то пятое, то десятое, как говорила в таких случаях соседка, Ленькина мать. Но в ту субботу все сказочно сошлось: дождь не тюкал вредно по стеклу, мать не пошла на работу, и, главное, Ленька сказал: «Добро!»

Поехали они в Москву, поплутали по переходам, очутились в музыкальной комиссионке. Замерли у прилавка, за которым суетился в белой рубашке с черной бабочке толстый продавец, хитрый, и стояли на стеллажах и полу гармошки, баяны, аккордеоны, какие-то дудки в черных ящиках. Штук двадцать было баянов. И все трое смотрели на них неотрывно. Ленька – взглядом знатока, маэстро. Славка – с замиранием сердца. Мать его – с благоговением и страхом.

– Так, – важно протянул жилпоселовский баянист и чуть не убил Славку: – Ничего путевого за 60 рублей нет.

– Может, все-таки полубаян? – несмело молвила мать Славки, но Ленька поставил ее на место:

– На полубаяне – полуигра.

– Поучится, а потом …

– Поверьте, я-то знаю.

Славка в полуобморочном состоянии водил глазами по стеллажам и с ужасом думал: «А вдруг Ленька поддастся?! Позору будет! Полуцыганочка, полутанго, полурок – полу-Славка!» Выйдут в круг полулюди на одной ноге с одной рукой и будут полудрыгаться под его полумузыку, как микробы какие-нибудь, инфузории без туфелек.

– В чем загвоздка, мамаша? – подвернулся на беду продавец. – Полубаян? Прекрасно, скажу вам. Дешево и сердито. Легче держать, а значит, и легче играть. Научится, окрепнет – купите полный.

– А, сынок?

А у сынка язык одеревенел, в глазах круги зашевелились – мелкие баянные кнопки – басовые и голосовые – вперемешку. «Так и знал», – обреченно свесил он голову.

– Ну-ка, дядя, тот покажи. – Ленька протянул руку, указал на черный, блестящий, без царапин, то есть совсем новый инструмент, на котором стояла строгая табличка: 90 р.

– Дороговато для мальца, – ехидно шевельнулась «бабочка» под горлом продавца, но баян он подал, а куда ему деваться, если Ленька шпагой руку вперед: вон тот и точка.

– Может, я его себе куплю. – Баянист успокоил на время мать Славки, пробежался по клавишам. – Вещь! – сказал торжественно, а черный блестящий баян бедного Славку очаровал: какие клавиши, какой четкий звук, как красиво растопыриваются меха, как вообще он блестит здорово!

– Я бы мальцу полубаян рекомендовал. – Черная «бабочка», видно, очень захотела, чтобы ее поймали и засушили на гербарий.

Славка даже пожалел, что не было у него сачка, посмотрел на мать, как всегда смотрел, если у него чего-нибудь не хватало жизненно-важного, очень необходимого, и… обрадовался сын! В глазах мамкиных он увидел таинственный огонек – и ей понравился баян! Она глядела на Леньку, на прекрасный инструмент, на Славкино очарованное отражение в зеркальном блеске лака, и наконец она улыбнулась:

– У меня девяносто два рубля. На обратную дорогу хватит.

– Вещь! – обрадовался и Ленька. – Сделан, видите, год назад. Новяк!

Купили!

Дома Славка уговорил Леньку показать пару пьес: «Русского» и «Барыню». Долго Ломал пальцы, получилось, запомнил. Потом бегал по поселку, хвалился друзьям, к полуночи пришел домой, лег в кровать, сказал, рассматривая черный свой блестящий баян:

– Мам, подай мне его. Потренируюсь.

Поднял подушку, приподнялся. Мать дала, удивленная и довольная, инструмент, он поиграл немного, притомился, уложил баян рядом и заснул, загадав желание: «Может, Ленька завтра „цыганочку“ покажет».

Злые и жадные

Подъезд ошарашил теплом батарей, сухим пыльным воздухом, тишиной. Тихо. Сдавленный скрип ступеней. Тревога на душе.

«Никто полы не моет на лестнице. Мамка всю очередь перепутала. Ждут ее, бестолковые!»

На кухне никого. У соседей приглушенный дверью бубнеж дяди Леши: учит сына жить: «Шоколад пачками жрешь, а учиться не хочешь, дубина стоеросовая!»

В комнате неуют-тоска. Вчера прибрался, полы вымыл, а все равно не сидится, не лежится, ничего не хочется делать! И «шоколадный воспитатель» разошелся: гудит, давит на уши.

– Ты с ними осторожней. Злые они, как черти, – говорил дядя Леша, когда в квартиру въехала семья глухонемых.

Но ведь глухонемые тетя Варя и дядя Коля никогда на него не злились! Вдобавок, Вовка, их старший сын, был мировой парень. Он ничего не жалел. Корку черного натрет чесноком – отломит. Пистолет шпоночный смастерит – поможет. Крючки на пескаря раздобудет – даст один. К тому же рисовал он, как настоящий художник. Особенно хорошо получался у Вовки окруженный кустарником и загородкой белый дом у речки, холм, вечерняя луна над ним. Вовку хвалили, и Славке захотелось рисовать. Но у него даже луна не получалась.

Зашел он как-то к Вовке с альбомом, увидел знаменитую картину и хмыкнул грустно:

– Никогда так не получится!

– А ты не спеши. – Художник пододвинул его альбом к себе и быстрыми штрихами набросал контуры первой Славкиной работы. – Понял, как надо?

– Да! – Ученик стал судорожно копировать движения мастера и, как ему казалось, линии на бумаге.

– Неплохо. – Вовка вновь «подкорректировал» ластиком и карандашом Славкину работу, поясняя при этом: – Сильно не нажимай, чтобы стирать легче было, – а после очередной правки одобрительно вздохнул: – Кажись, ничего себе. Теперь закрашивай. Вот как это делается.

Славка ликовал: получились у него дом, луна и даже кусты!

– Очень хорошо! – поразилась мама, а тетя Варя, подняв большой палец, мыкнула: «Мы-мы-мы!»

Успех окрылил. Несколько дней Славка честно пытался стать художником, но дядя Леша, увидев его картину, вынес приговор:

– Вовкина работа.

– Сам он рисовал. – Учитель нахмурился и понес горшок сестренке.

– Так я и поверил, – усмехнулся знаток жилпоселовской живописи, а Славке сказал: – Не тушуйся. Малевать картины могут не все. А с ними ты не заигрывай. Злые они все и жадные.

«Ничего они не злые», – подумал Славка, но спорить в открытую со взрослым не решился.

А время между тем шло. Глухонемые вдруг купили дом в деревне Киселиха («Отхватили себе домину, жадюги!» – бурчал дядя Леша) и как-то внезапно переехали на новое место. Славка даже не простился с Вовкой, из-за чего долго переживал, пока мама не порадовала его:

– Завтра пойдем в Киселиху? С Вовиком встретишься.

…К деревне они подошли в полдень. Мама долго расспрашивала местных жителей о глухонемых. Славка искал домину, которую они отхватили. Наконец, какая-то старушка указала им дорогу:

– Вон туда ступайте, аккурат, последняя изба.

Миновав домины, дома и домики, они вышли в поле, которое начиналось за кособоким сараем, окруженным беззубым штакетником.

– Нам сюда. – Мама шагнула к калитке, Славка виновато шмыгнул носом.

А когда их впустили в низкое помещение и он увидел тетю Варю, радостно потянувшуюся к его голове, стало стыдно – почему он не поспорил с дядей Лешей?!

Хозяйка усадила его за стол, поставила стакан с варенцом, отрезала ломоть белого хлеба и «разговорилась» с мамой. Варенец вещь вкусная! Иногда на поселок приходили старушки из соседних деревень. Они «заламывали» цены, но в дни получки родители покупали детям варенец, простоквашу, молоко.

– Вова поехал на футбол, – «перевела» мама.

– У-у! Зря только шел в такую даль.

Но тетя Варя поставила на стол еще один стакан с варенцом, большую кружку компота, и грустить стало некогда. «Совсем они не жадные», – думал Славка, поглядывая на хозяйку и невольно «вникая» в то, о чем «говорила» она на сложном языке глухонемых.

«Ух ты! – удивлялся киселихинский обжора. – Они, оказывается, раньше и слышали и говорили! Потом ушли на фронт: она санитаркой, он автоматчиком. Вон, показывает, как раненых таскала. А тут дядю Колю ранило, она его на волокуше тащила. Да вдруг бахнула рядом бомба, оглоушила их: вон показывает взрыв. Какие же они злые, если они воевали?!»

Тетя Варя говорила о сражениях – это любому ясно. «Пух-пых», – помогала она себе тяжелым, непослушным языком, и взлетали мягкие руки, сердились глаза, надувались щеки, складывались в трубочку губы, как ругала она врага, как понимал ее гость, как обвинял себя: «Они воевали, а я не мог поспорить!»

На обратном пути, уже за деревней, он спросил маму:

– А у них медали есть?

– Не знаю, сынок, может, и есть.

– А как их оглоушило, расскажи!

– Как оглоушило? – Мама даже остановилась.

– Ну, тетя Варя рассказывала.

– А! Это она про пожар. Напарник дяди Коли (они с ним скотниками работают) уснул, а папироска упала, от нее все и загорелось. Хорошо, дядя Коля рядом оказался, пожар потушил, человека спас, коров. Премию ему дали, а про медаль… или я прослушала?

– А что же они не воевали, что ли?

– Они же глухонемые, сынок! Откуда ты взял?

Запрещенный удар

Они еще играли «в войну», «старожилы» Жилпоселка, но уже говорили о женщинах. Всякое говорил: кто что знал.

В «кирпичной», еще не штукатуренной комнате спорили Игорь и Колька. Славка с Васькой слушали их молча, хотя и было у них желание вставить что-то свое. Но вот что?

Задиристый, с хитроватым прищуром Колька свободно говорил на женскую тему. У него получалось. Он как будто все знал.

– А, чепуха! Надо быть смелым, они это любят. Обнял, прижался к ней – хорошо! Она же вся горячая, как блин.

Блины он любил. Это знали. И, казалось, никто не усомнится в его словах, но Игорь, вытянувшийся за лето и давно заметивший на себе настороженные взгляды сверстниц, возразил веско, хотя и без напора:

– Этим их можно только напугать. Не все такие.

– Брось ты! – напирал Колька. – Будешь цацкаться с ними, скорее напугаешь.

– Ха! – усмехнулся Славка и быстро добавил: – Ты видел, как тетя Нина вчера дядю Петю мутузила? Такую и не обхватишь. Как врежет. Она, может, и горячая, только и руки у нее дай боже!

Его выслушали молча. Он был на два года моложе спорщиков и конечно же серьезных доводов пока привести не мог. Но Колька все же ответил ему:

– Эх, Славка! Да у них столько слабых мест есть!

– Ну и что? – не понял Славка.

– А то! Нужно только ткнуть ее разочек вот сюда, например. Она сразу как лягушка и все.

– А зачем тебе лягушка? – удивился Васька, до этого молча ковырявший глину на кирпичах у окна.

– Не нужна мне никакая лягушка! А это, чтобы не дралась.

– Куда? Вот сюда? – уточнил Славка, в сомнении тыкая себя в грудную клетку.

– В грудь, понимаешь! – бравировал Колька. – В левую или в правую. И если она у нее большая, ей же хуже. Точняк. Проверено. Мне братан говорил.

Ему доставляли огромное удовольствие разные истории, он уже открыл рот, чтобы рассказать очередную байку, но тут дверь распахнулась и в комнату ввалились Ленька, Толик и Женька, которых так не хватало.

– Ну что, как вчера? – крикнул Ленька с ходу. – Мы на втором, вы на первом?

– Ага!! – вздрогнули стены последней и потому особенно ценной стройки на поселке, и разнеслось по этажам лихое эхо.

Увлекшись игрой, Славка слишком поздно разобрал крики убегающих со стройки друзей: «Атас, сторожиха!»

Он кинулся было в подъездную дверь, но поздно: грозный сторож, тетя Варя, уже перегородила ее своим мощным телом. Отшатнувшись, Славка рванулся в первую попавшуюся дверь. Открыта! Здорово!

Но это, оказывается, был склад: какие-то доски, оконные и дверные рамы высились до потолка, а на окнах чернели железные решетки. Славка зубами бы их перегрыз, он согласился бы стать воробьем, лишь бы вырваться отсюда, но вдруг дверь склада свирепо скрипнула, и он увидел перед собой злую тетю. Он знал ее. Это была мама одной пятиклассницы-отличницы. Он также знал, что она обязательно наябедничает – такая уж натура у нее была вредная.

«Растолстела, – подумал он, выискивая хоть какую-нибудь щель, в которую можно бы было проскользнуть. – Такие, наверное, и должны быть сторожихами. У, толстая!»

– Что глаза пялишь? – злилась сторожиха. – Хамье! Отведу тебя в милицию, а там разбирайтесь, как хотите.

– А что я такого сделал? – пролепетал Славка, надеясь разжалобить тетя Варю, но, вспомнив, что она обычно ходит со своей дочкой, тут же умолк.

– Хоть бы молчал, наглец! – не поняла она его душевных мук. – Всю стройку разбазарили. Стекла, вон, сто раз вставляли.

– Я, что ли, виноват? – осмелел Славка и дерзко осмотрел большеголовые груди ее, одетые в красную кофту.

– Еще огрызается! – оскорбилась тетя Варя. – Вот я все матери-то скажу. Учился бы лучше.

Она, властная и решительная, продолжала ругать его, а он, вспомнив Колькины слова, стоял, не отрывая глаз от красной кофты, и думал: «Спокойно. Он же сказал, что проверено. Нужно только ударить ее в грудь, и путь свободен. А если там ее девчонка будет, ее я просто отодвину!»

План созрел. Но какие-то неясные сомнения мешали его осуществлению. Тетя Варя все гудела о безобразиях на стройке. Время шло. Славка решался.

На улице кто-то протопал по дождю, поторапливая его.

Путаясь в сомнениях, он стал искать у тети Вари грудь, обязательно левую. Но разволновался. И ударил наобум.

Его рука, воткнувшись во что-то нежное, отпрыгнула назад и, на секунду зависнув в воздухе, упала. Тетя Варя как-то по-девчачьи ойкнула и затихла. Он испугался, посмотрел ей в глаза. Они, огромные, синие, застыли в удивлении и страхе. Нижняя губа ее мелко вздрагивала.

Славка сморщился, пытаясь вспомнить что-то спасительное из спора друзей, но тети Варины глаза сбивали его с мыслей. Она несколько минут боролась с болью, потом молча шагнула назад и прикрыла рукой дочь, стоявшую за спиной.

Этот жест перепуганной сторожихи, ужас в глазах ее еще больше озадачили драчуна. Не решаясь сдвинуться с места, он стоял перед ними и ждал, когда же она опустит руку, когда начнет ругать его, когда поведет к мамке, а хоть даже и в милицию. Но тетя Варя руки не опустила, а лишь моргнула большими глазами, переведя дух. Дочь ее, не зная, что между ними произошло, удивленно смотрела на маму: мол, чего ты? Но мама молчала.

И Славка медленно пошел со склада, со стройки.

Грязная осень разбрасывала мелкий дождик по жирной земле. Друзья гудели у Кольки в подъезде. Но он туда не пошел. Ему хотелось домой, к маме.

Дома были вкусные пироги. Он жадно ел их, запивая чаем, и ждал тетю Варю. Ждал и надеялся, что она придет.

Но тетя Варя не пришла.

Не пришла она ни вечером, ни через неделю, ни через месяц. Уже зима гуляла по поселку, а ее все не было и не было. Славка боялся рассказывать маме про свой удар, про тети Варины глаза, про страх в них. Больше рассказывать о делах своих было некому, и он старался не встречать на пути своем тетю Варю и ее дочь – круглую отличницу.

Через год, получив где-то однокомнатную квартиру, тетя Варя переехала с Жилпоселка, и одной заботой у него стало меньше.

Спор с дядей Лешей

Сидит, бывало, дядя Леша на кухне, лопает щи, посматривает в окно и как будто не слышит, о чем калякают женщины у керосинок. А сам внимательно следит за разговором, чтобы в один прекрасный момент, когда женщины дойдут до откровений, когда души их, огрубевшие на стройках под крепким мужицким словом, размягчаются в слабом тепле керосинок, разразиться язвительным смешком:

– Ха! Знаем мы, как вы к партизанам убегали. Куда тебе деваться-то было: грудной ребенок на руках и сама кровь с молоком. Партизанка! Что ты там могла напартизанить?

И тетя Оля (она в отрядах Ковпака была с первых и до последних дней) уходила, грустная, в комнату. Почему она не могла постоять за себя? Или прав был единственный взрослый на всю квартиру мужчина? Славка не знал, молчал, поедая пшенную кашу с поджаренным до самой вкусной розовости луком. Неделю-две после этого женщины перебрасывались на кухне осторожными фразами: холод пошел – надо погреб накрыть, керосин кончился – надо на станцию съездить, капуста заплесневела…

Дядя Леша слушал их несмелый разговор и, отчаявшись найти в нем хоть малюсенькую брешь для своих подковырок, пускался в рассуждения о большой политике:

– Расею-мать кукурузой вздумали засеять, вот дают!

Хозяйки уводили детей в комнаты, а он пыхтел папиросой и ругал «коммунизию», до которой, как обещало радио, оставалось всего двадцать лет. Будущие коммунисты включали «КАВЭЭНЫ» и смотрели мультик, где такие же длинные, как дядя Леша, вредноголосые «бравые ребята сорняки» орали во все горло:

С этими «ребятишками» в мультике быстро расправлялись, и Славка, гордый за свою непобедимую Родину, выходил на кухню и громко пил воду из-под крана. Тут его и подковырнул дядя Леша:

– А ты мал еще, ничего в жизни не понимаешь!

Это была затравка, но Славка ринулся в бой:

– Как сказать!

– А тут и говорить нечего. Вот приведет мать отца, выдерет он тебя, как козу сидорову…

– Нет у меня никакого отца! – крикнул Славка.

– Нет, так будет. Мужик-то матери нужен.

– Не нужны нам ваши мужики, нам и без них хорошо, правда, мам?

– Тебе-то правда, а ей…

– Леш, ну что ты такое говоришь ребенку? Пойдем, сынок, в комнату.

Мама вновь включила телевизор, выдвинула линзу, Славка сел на кровать, взял расческу и стал заплетать мамины волосы:

– Правда же нам никто не нужен?

– Правда, сынок, правда.

А по телевизору мальчик Сережа так зэканско сказал: «Дядя Петя, ты дурак?», что захотелось выбежать на кухню и крикнуть: «Дядя Леша, ты – дурак!» Но мама, посмотрев в зеркало на его работу, на решительные глаза сына, улыбнулась:

– В две косички у тебя лучше всего получается.

…Пришла весна. Дядя Леша стал все чаще приставать к Славке с отцом. Не с «тем», а с настоящим: был у Славки отец, он просто отказался от него после того суда.

– Бестолочь ты. Вырастешь, в ножки ему поклонишься, спасибо скажешь, что родил тебя, – гундосил дядя Леша вечерами.

– Никогда! – надрывался Славка, а тот его ехидно добивал:

– Еще и деньги ему платить будешь, как кормильцу. А ты как думал? Закон есть закон.

– В жизни ни копейки не дам!

– Никуда не денешься.

Ах, как хотелось крикнуть Сережины слова, но не было у Славки Сережкиной смелости.

Помогли ему карты. Дядя Леша (то ли устал от женской осторожности, то ли весна подействовала) пристрастился к картам. В первый же день «карточного сезона» сын его, Ленька, сказал: «Славка, в „дурочка“ хочешь? Четвертого нет, втроем батя не любит играть».

– Хочу. – Вот случай подвернулся!

– Во-во! – встретил его дядя Леша. – Приведет мать отца, всыплет он тебе по первое число, картежник хренов.

А сам карты на четверых сдал и буркнул жене:

– Сейчас поучим бестолочей жить.

Зря он так сказал: Славка с Ленькой всю зиму в «дурочка» резались, натренировались. Выиграли они первую партию подчистую – с «погонами». Славка так и объявил: «Дураки с погонами, сдавайте!» Дядя Леша понял, что здесь ему не светит, предложил: «А в „козла“ умеешь?»

– Запросто! – Ленька обучил Славку многим играм.

В «козла» мальчишки первый «сет» проиграли. Дядя Леша от радости набычился, как червонный король, но вдруг Славкина «шаха» поймала его «крестовую даму». Ох и ловко ее заарканили мальчишки! Ох и пошла к ним после этого картишка!

– Козлы! – обрадовался Славка и добавил: – Все, пойду уроки делать.

А пришел в комнату и, заплетая в две косички мамины волосы, спросил не без тревоги:

– Мам, а правда же нам вдвоем хорошо?

– Правда, сынок, правда.

Разговор

В открытую форточку потянуло холодком. Славка поднялся с кровати, вышел на кухню. Дядя Леша, сухой, высокий, сутулый, курил у окна. Дым серым облаком обволакивал голову, расслаивался, устремляясь нервными потоками в форточку.

– Чего хмурый?

– В Видное на опознание надо ехать. – Славка поставил на керосинку чайник. – Участковый сказал, что там труп нашли.

– Слушай ты этого борова. Я тебе точно говорю, вернется она. Куда ей от тебя? Она ж за тобой, как за телком ходила.

Чай пить расхотелось. Славка подвернул фитили, зло дунул – затушил сразу три, но дядю Лешу остановить уже было нельзя:

– Подумаешь, два с половиной месяца нет ее! Помню, мы еще в бараках жили, фря одна ускакала куда-то после школы. Мать волосы рвала, розыск объявила. Год девки не было. А как нажила спиногрыза, так к мамочке на поклон, так что не волнуйся, никакого опознания не будет. Вернется твоя мать. Поколобродит и вернется. Спьяну-то чего не отчебучишь.

«Ух, дурак». – Славка грохнул чайником, ушел к себе, лег. Тюль. За тюлью облака. Упругий ветер давит на форточку. Ветки молодого вяза колышутся, как в пьяном бреду. Ветер совсем развеселился. Шумно умирает старый год.

«Она не может быть жива. Хоть спьяну, хоть не спьяну. Да она в жизни моего ничего не взяла, даже когда в страшных запоях была, когда все с себя пропивала! Дубина стоеросовая!» – Мысли отяжелели. Надо было уснуть. Он усыплял себя, как мог, но не засыпалось.

И вдруг!

– Слава! Помоги мне! – донесся слабый голос с улицы.

Он вскочил, быстро оделся.

– Славик!

Вылетел на улицу, чертыхаясь: «Из больницы возвращалась и напилась. Опять не вылечилась! Ну надо же!»

На поселке гудел злой ветер, раздирая в клочья барахло неба.

Но где же она?

– Слава! – пискнуло за углом, он – туда.

Там по асфальту брела кошка. Увидела человека, сиганула мягко, точно на резинке подвешенная, на подоконник, оттуда – в форточку.

– Сразу запой! – ошалело мотнул головой Славка, помчался по поселку, вглядываясь в темные углы, но только кошки зыркали тот тут то там глазищами раскаленными.

– Дома наверное, – догадался он. – Пока я тут рыскал…

Он даже не побежал: спокойным шагом направился к дому, вздыхая: «Столько лечилась и все зря. Что за болезнь такая, почему люди с ней никак не сладят? Хуже чумы».

В подъезде пахло перегаром. «Точно – она», – подумал он. И дверь открыта, и… Он вошел в пустую комнату: «Не может быть! Ее же голос был!»

А над поселком отчаянно выли провода.

Березовый сок

Славка проснулся веселый: апрельское солнце и вчерашний разговор с мамой радовали его. Но пришла с работы мама, и мечты его рухнули.

– Вы скоро в лес пойдете? – спросила она.

В ее голосе слышались нотки вчерашнего разговора, но она была пьяная, и злость зашипела в нем:

– Тебе-то какое дело!

– Случилось что-нибудь?

Сын посмотрел ей прямо в глаза, она их быстро опустила.

– Ты нарочно выпила, ты – забыла?!

– Ничего я не забыла. Завтра лягу в больницу, вылечусь и больше пить не буду. Есть хочешь?

– Нет.

– На весь день идете, надо поесть.

– Никуда я не иду.

– Почему? – спросила мама, но тут же обрадовалась. – И верно. Там сейчас сыро, заболеешь еще.

– Не заболею, не бойся.

– С Васей поругались?

– Причем тут Вася? Ты… зачем выпила? Обещала ведь.

– День рождения у подруги. Немного выпила. Но это в последний раз. – Мама как-то странно посмотрела на сына, вышла на кухню, пошумела посудой, вернулась.

– Ну что ты маешься, сынок, хочешь – иди. Только ноги не замочи, – теперь и в голосе ее чувствовалось что-то необычное.

«Какая-то она не такая. А, все равно! Оставлять ее нельзя. Унесет что-нибудь – ищи ее потом. А завтра в больницу, с врачами договорились».

Мама села на кровать и, рассматривая последнее свое платье, сказала удивительно трезвым голосом:

– Сынок, послушай меня, я все помню…

– Ложись спать, завтра поговорим, – грубо перебил сын.

– Нет, ты послушай. – Мама поправила волосы и сказала такое, что он за шестнадцать лет еще не слышал: – Ты дай мне два рубля.

– Зачем? – опешил он.

– Я… только не ругайся, я в последний раз выпью и…

– Что?! – наконец он понял мамину странность. – Я – сам! – дам тебе деньги на водку?!

– Ведь в последний раз. А завтра я лягу в больницу… – Мама говорила спокойно, настырно, уверенно.

И сын засомневался. А чтобы сомнения не разжалобили его, крикнул:

– Не дам! Знаю я тебя. Уйдешь… А потом в больнице мест не будет.

Она опять поправила волосы, которые ей совсем не мешали, и вымолвила:

– Я тебе деньги все отдала, думала, ты веришь мне.

– Замолчи! – Сдерживать себя уже не было сил, но мама смиренно продолжала говорить:

– Я понимаю: не хорошо, конечно, но – в последний раз!

– Нет. Ты не выйдешь отсюда.

– Хорошо, тогда…

– Сказал – не выйдешь.

– Тогда ты… сам купи мне водку. А я здесь посижу.

– Что?

– И больше пить не буду.

Славка стиснул зубы, чтобы не закричать, но вдруг подумал: «Вдруг и правда уснет? С „ночной“ пришла, усталая». Неожиданно эта мысль завладела им. Он слушал маму, смотрел угрюмо в пол и, наконец, тихо спросил:

– А что купить?

Мама вздрогнула, подняла руки к волосам и посвежевшим голосом сказала:

– Красного. Но лучше водки. Все равно в последний раз, – и добавила с нежной грустью: – Не волнуйся, сынок, все будет хорошо. Я усну.

Вино в магазине кончилось. Он купил «четвертинку».

Мама все сидела на кровати.

– Нет?! – всполошилась она, не заметив бутылки.

– Есть. – Он достал из бокового кармана чекушку. – Только сейчас – половину, а вечером – остальное, ясно?!

– Да-да. – Мама суетливо пересела на табурет. – Ну давай!

– Чем закусывать будешь? – спросил сын, радуясь, что так легко удалось заставить ее весь день быть дома.

– Я – ела. В шкафу стакан, подай.

«Уснет. Глаза усталые».

– Сейчас я половину налью, а…

– Нет! Целый! Я так быстрее усну! – вскрикнула мама и, не успел он обдумать ее слова, выхватила бутылку, отвернулась, вылила водку в стакан и нервными глотками, почти как воду в жаркий полдень, выпила.

– Ты… зачем ты так? – опомнился сын, а она, откусив от буханки корку, второпях проглотила ее, выдохнула:

– Все. Больше грамма в рот не возьму. Не волнуйся, сынок.

– А, черт с ним. – Он махнул рукой. – Теперь – спи.

– Да-да, – ответила мама, тяжело дыша.

Славка вышел на кухню, открыл кастрюлю со щами, но, услышав глухой стон, вернулся. Мама была в кровати. Страшная. Широко раскрытые глаза ее блуждали по потолку, руки шевелились по одеялу, тело елозило, как ошпаренное, импульсивно раскрывался и закрывался рот.

– Мам, ты чего? – Славка испугался.

– Плохо мне, сынок, плохо.

– Говорил, полстакана выпей.

– Ты иди в лес, сейчас пройдет.

– Лучше вырви, хочешь, таз принесу?

– Нет!! О-ох!

«Она сейчас умрет! Врачи предупреждали, что ей пить нельзя. Что я наделал?!» – Славка съежился, задрожал.

За окном раздался свист.

– Мам, я сейчас.

– Иди, сынок, все будет хорошо.

Вышел на улицу.

– Васька, я не пойду в лес. Не могу.

– Ты что, совсем спятил? То могу, то не могу. Сам же меня уговаривал.

– Не могу, – повторил Славка, скрывая от друга правду.

А тот, пораженный его упрямством, вдруг крикнул:

– Скажи, ты хоть раз в жизни пил березовый сок? Ты знаешь, что это такое? А Лена, подумал?! Там же Витька будет!

– Не пойду.

И они разошлись: Васька ушел в лес пить с одноклассниками березовый сок, а Славка – домой.

Маме стало хуже. Сбросив одеяло, она металась по кровати, и дико дергался ее рот в надежде надышаться прокисшим от водки воздухом. Воздуха было мало. Она хватала его вялыми пальцами, толкала в рот, скрипела зубами…

«Что я наделал? – ломал пальцы Славка. – Надо вызвать врача, надо что-то делать. Но что? Что скажут врачи, что я им скажу!»

Он ходил по кухне, качал головой, повторял: «Сам принес ей яд. Раньше разбивал бутылки, водку в раковину выливал, а теперь. Ух, этот дурацкий сок!»

Вошел в комнату. Мама дышала спокойнее, хотя тело ее еще подрагивало.

«Кажется, не умрет», – подумал он, но легче от этого не стало.

Мама уже спала. Тяжело спала, по-пьяному. Можно было идти в лес. Но он до вечера просидел на кухне, а когда приехали из Москвы соседи, ушел в мрачную, кислую комнату, лег на диван, укрылся с головой, чтобы не так зло резал уши противный храп.

Мальчик, ливень и велосипед

Утром он проснулся и поехал на опознание.

На станции Расторгуево встретился с тетушками. Они были совсем разные. Высокая строгая тетя Настя, уже пенсионерка давно, держалась гордо. Тетя Зина была ниже ростом, плотнее и на десять лет моложе. Она прятала от сестры заплаканные глаза и шла тяжело, как будто с кладбища. Она жила на море, на одной улице с тетей Верой: дома друг напротив друга, и приехала в Москву за лекарствами. Случайно так совпало, что ей лекарства срочно понадобились.

…Так много совпадений в Славкиной жизни еще не бывало: дядя Ваня уехал на весь день в город, сестра Люда гостила у подруги, а тетя Зина после обеда пришла с работы веселая – какая-то у них комиссия была хорошая.

– Почему на море не пошел? – спросила она племянника, который читал на скамье в палисаднике Жюля Верна.

– Не хочется что-то, – ответил он. – Вечером пойду.

Она с большим ведром ушла к колодцу, он отыскал нужную строку.

– Кушать хочешь? – вернулась тетя с водой.

– Что-то не хочется, может, потом.

Было жарко. Приключения капитана Немо не увлекали, как зимой, когда нужно было делать уроки.

– Может, компоту налить?

Но он и компота не хотел:

– Может, потом, пойду книгу положу. – Славка невесело поднялся со скамьи.

– Что же ты маешься, как неприкаянный? Занялся бы чем-нибудь.

Он вошел в дом, положил книгу на этажерку, сел на диван, свесил руки с колен. В доме было тихо, прохладно. На круглом столе лежало глаженое белье. В зеркале трюмо застыли длинными занавесками двери в спальню, на кухню, на веранду. Саманные, штукатуркой мазанные и белилами крашенные стены излучали покой, но покой этот только клонил ко сну, а спать днем он и дома не любил.

– Ты не заболел ли?

– Нет, почему?

Тетя пекла блины. У нее было хорошее настроение, а племянника будто бы выкупали против воли.

– Слава! – позвала она его на летнюю кухню. – Может, на велосипеде хочешь покататься?

Сердце прыгнуло кошкой.

– Я не знаю. Может… – чуть не вырвалось по инерции «может, потом», но вовремя сработала голова, хоть и полусонная. Действительно, когда же потом? Потом и совсем не получится. Так все лето и пробегаешь на своих двоих.

– Пока дяди Вани нет. Пойдем! – Тетя Зина повела его на веранду.

Нет, такого в жизни не бывает! Велосипед, новый, с блестящими крыльями, легкий на ход, с фарой, с яркой меткой на раме и кожаным сиденьем! И все это ему одному на целый час!

На веранде, прислонившись к окну, стояло чудо велосипедной техники.

– Колеса накачаны хорошо. – Тетя зажала в руках руль и повела велосипед на выход. – Сейчас поедешь.

А он уже ехал! Он чуть не полетел с крыльца, забыв, что, когда ходишь по земле, ноги нужно передвигать с места на место, а не крутить ими.

– Потом протри его хорошенько от пыли, чтобы дядя Ваня не ругался. – Тетя Зина подвела велосипед к калитке.

– Ладно, – сказал он и наконец ощутил в ладонях ребристую кожу руля, а ноги его надавили на педали, напряглись и закрутились все быстрее, быстрее.

О, это даже не теплынь Азовского моря, не бычки, не теннис! Это – велосипед! Это нежный шепот шин по южной легкой пыли, ветер в волосах, звонкая песня в груди. Это – скорость!

– Ух, велик! – Он все сильнее нажимал на педали. – Такой ход!

Велосипед мчался по дороге, а за спиной, из-под деревенской хребтины с редкими антеннами, поднималось узкой полоской море. Навстречу пропылила машина. Наглотавшись кислоты землистой, он свернул вправо, и дорога двумя рыжими лентами побежала по лугу с сухой травой. Потянулись лесопосадки, перегораживая аккуратными квадратами поля. Голубое небо насвистывало бойкие песни. А велосипед бежал и бежал вперед. Ехать бы так до ночи. Но дядя Ваня…

– Пора домой! – крикнул Славка и покатил назад.

Но кто-то тронул его по спине, такая приятная прохладная колкая рука.

– Ура, дождик! – обрадовался Славка, потому что за все это азовское время он соскучился по дождю. – Здорово! – крикнул он еще раз и повернул голову назад. – Ого!! – широко раскрыл он глаза. – Откуда такая туча взялась?!

Совсем близко от заднего колеса бежала огромная серая туча. Это ее руки касались мокрой спины, это ее друзья шуговали по лесопосадкам. Она догоняла Славку. С каждой секундой, с каждым оборотом колеса ее ласки становились жестче, злее. И вдруг перед глазами вспыхнула кривая белозубая улыбка, а над головой туча хлопнула сильными ручищами, трахнул гром по небу кулаком.

– Р-рах! Зашибу! – услышал он ее голос, и мощный, настоявшийся в небесах ливень обрушился на ленивое побережье Азовского моря.

Его ждали взрослые, выпрашивали у неба дети, жаждала земля, раскрыв для воды свои поры-трещины. Он нужен был всем. И он пришел, веселый, шумный и дикий.

– Р-рах! – рычала туча, и сверкало небо, грохотало, пугало.

Колеса чавкали по ожиревшей вмиг земле, велосипед бросало в вертлявую пляску, бесился в руках руль, ехать было невозможно.

– Скорее! – не сдавался Славка. – До луга нужно дотянуть, по траве легче будет. Скорее!

Деревенская детвора в эти минуты выбегала на улицу, била ногами по лужам, ручьям в обочинах и кричала:

– Давай! Еще!

И Славка кричал, не замечая хрипа в голосе:

– Еще! Еще чуть-чуть! До травы!

А туча шлепала его по спине, голове, рукам и ногам:

– Хо-хо-хо! Не спеши!

Действительно, спешить было некуда. За лугом до дома можно проехать только по дороге. Грунтовой, упругой, быстрой еще пять минут назад. Грунтовой, разбитой ливнем, с клочьями грязи – теперь. По дороге велосипед перестал двигаться совсем. Славка пытался вести его тем же алюром, как тетя Зина, когда выводила велосипед на улицу, но легкий на ход велик вдруг превратился в тяжелый механизм с не вращающимися частями. Он поднял его на плечо, сделал несколько шагов – плечо заныло. Повел его опять по методу тети – спина устала. Хоть тащи его, как козла за рога.

– Давай! Давай! – хрипел Славка, толкая велосипед вперед, а страшная туча ехидно огрызалась:

– Р-рах! Р-рах!

Он вздрогнул:

– Как же теперь? Велик весь грязный. Дядя Ваня узнает. Что же будет, велосипед весь заржавеет!

Впереди он увидел деревню, дома тети Зины и тети Веры. Ему даже показалось, что кто-то стоит у калитки, но зло трахнул гром и ветер холодом обжег руки.

– Будь что будет! – крикнул Славка и медленно пошел к деревне, качая мокрой головой. – Дядя Ваня велик купил, чтобы за жерделами в посадки ездить, еще куда-нибудь по делам. Теперь он испортится. Грязи сколько, воды.

Ливень не слушал горе-велосипедиста, ему приятнее было разговаривать с мальчишками и девчонками, которые бесились под его музыку в деревне…

– Слава богу! – встретила его у калитки тетя Зина.

– Я не знал, что дождь, – бормотал Славка. – Что так получится.

– Иди на веранду, переоденься. Давай велосипед.

Пока Славка переодевался и пил компот с горячими блинами, тетя вымыла велосипед.

– Просох? На тряпку, протри велосипед, чтобы не заржавел.

– Ладно! – улыбнулся Славка и подошел к влажному чуду велосипедного завода.

За окном блеснуло солнце. Чистое, оно выкатилось на вечернюю прогулку, а небо, приняв его в свои объятия, упрямо толкало тучи подальше – за море.

А на следующий день приехала мама, набрала отгулов и приехала. И что-то со всеми случилось. От Славки все стали что-то скрывать, глаза прятала даже бабушка, которая всегда говорила правду, потому что ей нечего было терять, потому что она уже все от жизни получила.

Славка видел маму редко. Утром он убегал ловить бычков, днем приносил их, чистил с бабушкой, солил крупной солью и развешивал в сарае дяди Васи. И опять убегал – теперь, правда, в дом отдыха играть в настольный теннис. Поздно вечером возвращался домой, либо к тете Вере, либо к тете Зине, там все прятали от него глаза и говорили, что мама устала и уже уснула, она, мол, много сегодня работала: варенье варила, или синенькие, или еще что-нибудь делала.

А через неделю она уехала, и все перестали прятать от него глаза. Но теперь он сам старался не смотреть в глаза тетушкам, их мужьям и своим двоюродным сестрам, которых (Славка подслушал случайно их последний разговор с мамой) мама позорила. Только в бабушкины глаза он смело смотрел, потому что ей терять было нечего, и она все в жизни повидала. Бабушка гладила его жесткой рукой, и они молчали, и ее корявая рука успокаивала его. Он уже знал, что и самая лучшая в Подмосковье больница не вылечила маму, что ему нужно поскорее домой, и совсем не обязательно ждать, когда поспеют арбузы, но бабушка гладила его по голове, он брал ракетку и шарики и бежал в дом отдыха играть в настольный теннис.

Площадь «Постоянная»

До отделения милиции ехали молча. Тетя Зина расспрашивала Славку об учебе, о комнате, которую теперь нужно срочно перевести на его лицевой счет, о питании, еще о чем-то. Он отвечал просто: «Да, нормально, сделаю». Тетя Настя не мешала им.

Автобус остановился на площади: слева «Продукты», справа «Универсам», прямо перед глазами – ресторан, а через площадь военкомат и горсовет. Площадь мама почему-то называла «Постоянной», но почему?

– Приехали. – Тетушки вышли из автобуса.

Вот и все

Валерка Харьков, сосед-восьмиклассник, тыкал в списки пальцем, кричал на всю Москву: «Ты поступил! Вот твоя фамилия! Четко написано!» – и радовался, будто это он поступил в институт. Рядом, в телефонных будках, тоже радовались: «Поступил. Вечером буду».

Но пора было сознаться Валерке, что еще надо съездить в Долгопрудный, а уж потом – в кино, из-за которого тот соблазнился поехать в Москву.

– Еще надо в больницу, – с трудом выдавил Славка. – Сегодня приемный день. С врачами надо поговорить, чтобы они ее раньше времени не выпускали. Чтобы вылечилась. Понимаешь.

– А в кино успеем? – Валерка понял, зачем он здесь.

– Должны.

– А, ладно! Скажешь ей – обрадуется! – Щедрый пацан, добрый, весь светился Славкиной победой.

В Долгопрудном улицы уютные, дома опрятные, чистые – будто на картинке. Миновав несколько кварталов, они вышли в поле и увидели желтую изгородь и домик-проходную.

– Это же лучшее лекарство, точно говорю. – Валерка тараторил без умолку, но у проходной все же вспомнил о главном. – А долго здесь будем, на «Фантомаса» успеем?

– Я только с врачами поговорю и яблоки передам. Обязательно надо поговорить. Я же ее знаю. Наговорит им в три короба, мол, сын один, студент, домой надо. Они ее и выпустят. А больница лучшая в Союзе.

– Точно. Моего двоюродного брата здесь вылечили. А то три года после армии запоями пил.

– Три года! – славка невесело улыбнулся. – Мамка уже тринадцать лет пьет, сколько себя помню. Тут лечить и лечить.

Славка не хотел даже самому себе сознаться, что все это уже было, что самых лучших больниц и врачей он видел так много, что хватило бы на тридцать человек. Только не на маму.

– Чаво это вы сюды? – недовольно встретила их старушка в проходной. – Нельзя сюды.

– Чаво-чаво! – передразнил ее Валерка. – Нужно нам. Человек к матери пришел. В институт поступил. А она «чаво-чаво».

– До двух надо было. А справки навесть, вон в окне.

Славка нагнулся к окошку и робко спросил:

– А как с врачом поговорить и яблоки передать? Она в пятой палате. Почему нельзя?

– Во дают! – Валерка разошелся. – Человек мать родную приехал обрадовать, а она нельзя, говорит! Врачи называется. Чокнулись, что ли. Это же лучшее лекарство. Он специально для нее поступил, не понятно, что ли!

А Славка сник – почувствовал что-то нехорошее.

– Маш, да возьми ты яблоки-то, передай. Пятая палата возле столовой. Да скажи, чтоб вышла.

– Как фамилия-то? Торбова? Так она на выписку сегодня, какие яблоки. Вот написано.

– Как на выписку? Ей же еще полтора месяца лечиться…

– Машка, да позови ты ее. Сами разберутся.

Пришла мама. Преданная улыбка, застенчивая радость, уже не больничная одежда убили последнюю Славкину надежду.

– Я же говорила, что больница самая лучшая. Полный курс прошла за три недели. Осталось документы оформить. А вы меня не ждите. Поступил?! Видишь, как хорошо все складывается. И я вылечилась, и ты поступил. В кино сходите, я вам денег дам. И на мороженое. Бери.

Она говорила много, она так всегда говорила, когда начинала пить. И даже Валерка погрустнел, что-то понял он, глядя-то на них.

– Самый лучший факультет, теть Оль, – сказал он, чтобы что-то сказать, и потянул Славку за рукав пиджака: – Пойдем!

А она улице брякнул:

– Вот и все! В кино опоздали. Но яблоки вкусные, скажу я тебе.

Не похожа что-то

Мрачный красный дом отделения милиции, окруженный недоверчиво застывшими липами, смотрел на них равнодушными ледяными окнами, и так же равнодушно и недоверчиво скрипел под ногами снег. В коридоре пахнуло елкой.

– Вам в кабинет номер пять, – лениво прогундосил плотный сонный сержант в окошке «дежурной части».

В кабинете рано поседевший, внимательный майор предложил ему и женщинам сесть и стал не спеша копаться в бумагах, давая им возможность прийти в себя, подготовиться к нелегкой процедуре.

– Я покажу фотографии, будьте внимательны, похожих лиц много.

– Как фотографии? – строго спросила тетя Настя. – Мы должны опознать труп.

Славка не слушал их перепалку, думая о своем: «Она это или не она? Я сам-то как хочу?!»

– Мне понятно ваше горе, – сказал майор, – но неопознанные трупы хранятся два месяца, после чего их сжигают, а урны с прахом отправляются в МОНИКИ, понимаете?

Тетя Настя не понимала. Славка негромко спросил:

– А скоро?..

По окну в решетках полоснул ветер. Майор медленно открыл сейф, извлек папку, сказал:

– Очень вас прошу, помните об ответственности. Ваши показания – решающие для опознания личности умершей, – с тревогой посмотрел на Славку, протянул фотографии тете Насте.

– Нет, не она, – отрезала та, а тетя Зина замялась:

– Не похожа что-то. На фотографии плохо видно.

Майор промолчал.

– Нет, не она, – мрачно повторила тетя Настя, передав фотокарточки племяннику.

Славка взял их и, почувствовав резкий толчок в груди, выдохнул:

– Она это. Точно.

И испугался слова своего.

Две фотографии

Однажды в школе фотограф щелкнул весь класс с учительницей посредине, потом – каждого ученика в отдельности. Славка получился грустный, но маме понравилось. Она отыскала свою старую фотографию, молодую, отнесла ее в фотоателье. Мастер сделал большой, как и Славкин, портрет мамы: гордая, с высокой прической, в черном костюме с воротником стоечкой и в белой с рюшками блузке.

Но не было у мамы рамок.

– А ты портреты выброси, а вместо них свою да Славкину фотку вставь, – посоветовала соседка.

– Да ты что, Господь с тобой! – испугалась мама, хотя портреты были в симпатичных картонных рамках, обклеенных белоснежной бумагой.

– А фамилии заклей, никто и не увидит.

Мама вытащила из рамок портреты, уложила их в ящик стола, под газету, на самое дно, заклеила полосками бумаги фамилии на рамках и вставила в них свою и Славкину. Когда клей высох, фамилии пропечатались: Сталин – на мамином портрете, Ворошилов – на Славкином. Это сына удивило, мама всегда отдавала ему лучшее. Спорить он не стал, просто поменял местами фотографии.

Перед пятым классом загорелый, с арбузами, сушеными жерделами, ведром вишневого варенья он вернулся с Азовского моря и вдруг обнаружил под своей фотографией фамилию Ворошилова. Сначала ему показалось, что она выбросила Сталина, которого в те годы часто ругали по радио, но нет, она опять поменяла рамки. Он и в этот раз сделал по-своему. А мама, еще не заметив подмены, сказала:

– Нужно разобраться в столе и выбросить не нужное.

Ненужными оказались два портрета. Ненужные они были, но красивые, в комнате у них ничего красивее не было. Может быть, поэтому мама не решилась выбросить их совсем: в газету завернула и в сарай отнесла.

Через год все заговорили о коммунизме, а мама опять поменяла местами портреты. Славка решил поговорить с ней, но она ушла от разговора: «Подрастешь, сам все поймешь». Портреты, правда, с тех пор оставила в покое.

За два дня до опознания, готовясь к коллоквиуму, Славка случайно обнаружил под своей фотографией едва заметную надпись – Ворошилов!

«Когда же она это сделала?! – удивился он. – За несколько часов до того, как она ушла в последний раз на работу, – точно помню! – под моей фотографией стояла фамилия Сталина!»

Тот день врезался в память со всеми подробностями. Мама убиралась. Убиралась в последний раз. Чтобы уйти на работу из чистой комнаты и больше в нее не вернуться. Славка поднимал ноги над веником, тряпкой, ее головой и читал конспекты по линейной алгебре. Он из комнаты не выходил. Когда она могла это сделать?!

Мамины магазины

К автобусной остановке подходили из универмага радостные люди со свертками. Славка смотрел на них и не понимал, чему они так радуются.

По магазинам с мамой ездить было сплошное удовольствие. Потому что на каждом московском перекрестке стояли продавщицы мороженого, а значит, сколько перекрестков, столько и мороженого лопал Славка. И стаканов газировки столько же выпивал. И пирожков с повидлом поедал… Но сейчас он вспомнил их последнюю поездку в магазин: за несколько дней до того злополучного дня, как она ушла на работу и не вернулась.

Получила мама «отпускные», какую-то премию и сказала:

– На Горького часто черные костюмы продают, поедем туда.

Черный костюм ему был не нужен, но он согласился, надеясь уговорить маму купить болоньевый плащ. Да не тут-то было! Хотя в витринах костюмов не было, она решительно затащила его в примерочную, закрыла шторы, шепнула: «Сейчас принесут!»

И принесли! Славка надел костюм, взглянул на себя в зеркало: ничего, носить можно. Но плащ был бы лучше.

– По фигуре вещь, – услышал он голос продавца. – Женить сына собираешься? Вроде рано еще.

– Правда, ему идет? – Мама с преданной улыбкой посмотрела мужчине в глаза.

– Орел! – оправдал тот ее надежды.

Свет в окне

Расстались с тетушками на перроне: им – в Москву, ему в другую сторону.

В тамбуре дымили мужики, задумчивые люди. В вагоне торжественно восседали с сумками на коленях пассажиры. «Все хорошо. Продукты на праздник и подарки детям купили», – было написано на их лицах. Усыпляющая дрожь мотора, дурманящий запах елок.

«Как в милиции», – подумал Славка, сел и почувствовал себя лишним в предпраздничном вагоне. Тоска не тоска, стыд не стыд, страх не страх – неизвестное какое-то чувство сковало его.

Электричка на полном скаку, галопом, вздымая снежную труху над продрогшими перронами, проскочила очередную станцию, понеслась по полю, азартом, лихой скоростью, бодрым свистом будоража угрюмого пассажира. «Мне бы так рвануть», – сосало под ложечкой: бежать хотелось Славке – хоть куда, лишь бы бежать да быстрее, быстрее.

Вокзальную площадь, где ворочалась нетерпеливая толпа в ожидании автобуса, обошел стороной: боялся людей, их вопросов, глаз.

Скрылся от мира людского в кинотеатре, но даже гений Луи де Финеса не расшевелил его. Одним был фильм хорош – никто там, на экране, не знал о беде его, о тревоге, разраставшейся в груди. Фильм закончился вовремя. Начало пятого, темнота, город тих – не несутся еще с заводов рабочие.

«Хорошо», – думал Славка, подходя к поселку, хотя, чудак он человек, не сегодня, так завтра придется…

«Только не сейчас!» – Он будто надеялся на что-то.

Он надеялся – как ребенок надеялся на что-то. Он шел неходкими дорожками, вязли ноги в рыхлом снегу, звенели посудой кухни, жаром обдавал свет из окон. Никого. Хорошо. Поселок пуст.

Вот дом, где жили они с мамой, вот последний поворот. Хорошо. Никого.

Но что это?! Свет в окне! Мама!!

«Точно – она!» – Славка потный, запыхавшийся, растревоженный, почуял, как свалился с него груз тяжкий, как что-то большое, доброе ворвалось в грудь.

Мамка – точно!

«Ах, дурак я!» – Он распахнул дверь подъезда и, не чувствуя ног, себя не чувствуя, побежал мальчонкой по лестнице.

Маленьким мальчонкой бежал Славка по лестнице, репетируя на ходу все, что хотел сказать мамке своей: «Я, знаешь, не так все думал. Я сейчас только все понял. Мало ли бывает. Ну, письмо не дошло, еще чего-нибудь. А так думать нельзя. Они не знали тебя, вот и говорили чепуху, а я злился, доказать им хотел, что ты другая. Фотографию сразу узнал. Похожее лицо. Но разве лиц похожих не бывает? А я сразу узнал, дурак! Но мам, я ведь все понял – теперь я все понял!»

Двадцать ступеней мальчонкой Славка проскакал. Грохнул дверью коридорной, повзрослел вмиг, покаяться успел: «Дурак я! Чуть дяде Леше по шее не съездил. Но даже… если даже как он… это ничего. Главное, чтобы ты – была. Точно ведь?»

Шесть шагов по коридору. Гулких. По пустой квартире. И ладонью по двери – хлоп. И лбом в дверь слету – как в стенку.

– Ма, открой! Это – я! – радостно крикнул Славка.

Год ГУМа

Январь

Прошло три гумовских дня. Славка успокаивался. И отдыхал. От учебы и «опознания», от поездки в Таганрог и хлопот в отделе кадров, где нужно было объяснить со всеми подробностями, почему он оказался в ГУМе, от железной и звонкой тележки, на которой грузчики склада радиотоваров возили продукцию.

В первый день Славка нагрузил тележку «Соколами» и «Альпинистами», поднял ее в лифте на первый этаж, подкатил к линии и застыл на месте. Народу кругом – больше, чем на пляже. Только там все лежат нежатся, а здесь – куда-то бегут, несутся, спешат. Никогда раньше он не видел в ГУМе столько людей: они как будто специально съехались посмотреть на него со всего света.

«Как же проехать в секцию?» – чуть не спросил он пробегавшую мимо женщину, но за спиной вдруг раздался голос Володи Липатова:

– Осторожно! Ошпарю!!

Толпа – резко в стороны. Славка – туда же, а Липатов толкнул тележку и спокойно сказал.

– Ты их не бойся. Пусть бегут перед рабочим классом. Поехали. Осторожно! Ошпарю!!

Гумовский люд шарахался от него, как от прокаженного, а он, гордый и важный, круто повернул вправо, в секцию, бросил новичку: «Разгружай!», а сам куда-то пропал.

Это был худой парень с грубоватым голосом и не злым вытянутым лицом. Задорные глаза его имели привычку смотреть на молоденьких девочек, беспечный вихор пшеничных волос днем можно было видеть на всех гумовских линиях, этажах и подвалах, а вечером – в «моторе», который вез его с очередной подружкой жизни куда-нибудь на окраину Москвы. Подружек он любил, жил напропалую, радовался, что выпала ему такая удача – жить напропалую… но была у него одна странность, явно не гумовского свойства: он писал стихи и нередко гордился этой своей «исключительностью». Уже в конце первого дня работы Славка услышал от него:

– Я скоро уйду отсюда. Вот диплом принесут и уйду.

– Какой диплом? – удивился молодой грузчик. – Ты же год назад из армии пришел.

– Причем тут армия! Мне безо всякой армии принесут диплом. За пять колов. Ну может чуть побольше, какая разница.

– Как это принесут?

– Как в ресторане первое-второе-третье приносят и десерт.

– Болтовня это все, – убежденно сказал Славка. – Такие вещи не продаются.

– Маленький ты еще, – усмехнулся Липатов и, немного подумав, добавил: – Да я пишу. А диплом мне нужен, чтобы всяких олухов на место ставить.

* * *

Начинался четвертый день работы в ГУМе. У входа в подвал Славка встретил Аркашку Швейцера. Улыбающийся толстяк с крупным носом и мягкими надутыми губами крепко пожал его руку, отечески похлопал по плечу и подтолкнул вперед.

– Пошли, паря! Чего встал?

– Я иду, – ответил Славка, предъявляя милиционеру пропуск.

– Ты что такой кислый? Девочка пятки показала? А ты не грусти, еще найдем! – затараторил Аркашка, жадно осматривая закоулки гумовского подвала. – Вон хотя бы в «галантерешке»! Такой кадр есть – откат! Да они у нас все ручные – одно слово: отдел культтоваров. С какой стороны не посмотришь, такой культурненький товар – у-у!

Славка не успел ответить – они вошли в склад.

– Привет начальству! – крикнул Аркашка.

– Доброе утро, ребята! – ответила завскладом, записывая что-то в общую тетрадь.

– Никого! Приперлись! – сокрушенно качнул головой Аркашка и, сбросив с плеч пальто, остановился в центре небольшого закутка, который грузчики отгородили в углу склада двумя канцелярскими шкафами. Здесь был однотумбовый стол, три стула, фанерный ящик и две фотографии зарубежных актрис.

В коричневой банлоновой рубашке, румяный Аркашка выглядел, как старый дряхлеющий штангист: крепкая литая спина, круглый плотный живот, покатые плечи. Но голубые глаза, сияющие азартом, озорством и невинностью, говорили, что ему еще очень далеко до того возраста, когда начинают дряхлеть штангисты. Он был ухарь и задавака, не мог не хвалиться, любил мороженое, конфеты и мелкое жульничество в «подкидного дурачка», наслаждался трепом с гумовскими продавщицами и ко всему прочему утверждал, что он боксер – кандидат в мастера спорта!

Погладив живот, он сел, обиженно вздохнул и потянулся.

– Здорово, мужики! – мягким тенорком поздоровался Володя Мялкин, поставил на стул портфель и стал медленно раздеваться.

Это был единственный из трех грузчиков (была еще женщина, но она не в счет, она – женщина!) склада радиотоваров, который ничего на себя не наговорил и ничем не похвалился. Он даже в планах (а о чем говорить грузчикам ГУМа, когда год только начался, а товара в секциях никакого!) был настолько реален и обычен, что, казалось, он не загадывает лет на пять вперед, а вспоминает давно минувшие времена. «Через три с половиной года закончу техникум и уйду в маленький магазин. Сначала завсекцией, а потом, смотришь, и директором стану», – говорил он певучим голосом.

Ростом он был ниже Швейцера и Липатова, но держался гордо, как будто до директорского кресла ему осталось шаг шагнуть.

– Принес? – спросил Аркашка вместо приветствия.

Мялкин повесил на вешалку пиджак, пальто, сунул одежду в шкаф и выдохнул:

– Ну и погодка сегодня! Продолжим?

– Нет уж! – осадил его Аркашка. – Беги! Там есть. И скажи спасибо, что вчера учебой отвертелся. Беги-беги! Меня два раза обували, я бегал! И ты беги.

Мялкин сделал хорошую мину (мол, я думал поиграть лучше сначала) и, медленно облачаясь в синий, недавно выглаженный халат, пробурчал:

– Схожу-схожу. Тебе прямо невтерпеж…

Он уже готов был идти в гастроном за пивом, как вдруг раздался властный голос завскладом:

– Ребята!

– Идем, Евгения Антоновна! – охотно отозвался Мялкин и засеменил короткими ножками к начальству.

– Вот старая кляча! – обиделся Аркашка, нехотя приподнимаясь со стула.

Они подошли к столику у входа в склад.

– Липатов не явился? – спросила Евгения Антоновна, улыбаясь.

– Придет! – ответил радостный Мялкин, с деловым видом разглядывая бумаги на столе.

Славка и Аркашка стояли, понурив головы. Они совсем не хотели замечать, что на заведующей новая блузка, что ее зам (дамочка маленькая, плотная, порой, крикливая не в меру) вся благоухает, замазанная дефицитной косметикой, что Галина Котова (у этой крепкой женщины – пятого грузчика склада, была своя косметика – сын студент) сегодня необычайно веселая. Они не замечали женские радости, они думали о пиве.

А Евгения Антоновна, отложив тетрадь, рассмеялась.

– Девочки, ну вы посмотрите на них! Прямо три богатыря!

Грузчики насупились – ничего хорошего от таких слов они не ждали.

– А где же Липатов? Время уже пошло: девять часов одна минута!

– Нет, Евгения Антоновна! – громыхнул дверьми Липатов, и все увидели его худое, строгое, осунувшееся лицо с усталыми от бессонной ночи глазами. – Ровно девять ноль-ноль! Я никогда не опаздываю. Что это у вас за сборище? – спросил он и, не дожидаясь ответа, смело застучал по бетонному полу английскими «корами» фирмы «Лотос».

– Подожди, Володя! – остановила его заведующая. – Успеешь переодеться. Я вот что хотела сказать: теперь нужно расписываться в тетради за приход и уход. Приказ директора, поняли?

– Дисциплина – прежде всего! – провозгласил Липатов и первый поставил свою роспись.

– Можно идти? – нетерпеливо мотнул черными кудряшками Аркашка.

– Да. Только сначала освободите место для «Ригонды». Вон в том углу. Вам Лидия Семеновна покажет.

– У-у! – заскулил Аркашка.

– Не ной, Арик! – пригрозила пальцем Лидия Семеновна. – Пошли, ребята, покажу, что надо сделать.

– Ах, Лида-Лидочка, мы были б счастливы. Но не гони же ты своих коней! – пропел Липатов, устремляясь по узкому коридору между стопками приемников разных марок в апартаменты грузчиков.

Лидия Семеновна прокатилась по складу шариком, не обращая внимания на липатовскую серенаду, показала, что надо переставить из одного угла в другой, чтобы освободить площадь для партии «Ригонды».

– Сделаем! – заверил Мялкин и степенно нахмурил брови, как перед тяжкой битвой.

Пока он хмурил брови, Аркашка и Славка взялись за дело.

Аркашка в работе был хорош! Сколько злости, сколько страсти, сколько пота бросал он вокруг себя, урча, рыча и подгоняя напарника нервным, веселым «Темпо! Темпо!». Что-то дерзкое, непокорное, яростное было в этом хитровато-добродушном толстяке, когда он работал.

«Ну и лошадь! – успел подумать Славка до того, как кинул последнюю коробку. – Силы у него хоть отбавляй. Может, он и боксом занимался когда-то».

Работа, однако, закончилась. Аркашка, не обращая внимания на Мялкина с засученными рукавами и на Липатова, подошедшего к месту событий, побежал на свой стул. Вид у него был счастливый, как у ребенка.

– Садитесь, господа! – пригласил он коллег по гумпогрузу, но Мялкину строго напомнил. – А ты дуй за пивом. Сколько можно ждать!

– Да не ори ты! Антоновна услышит, опять работу подкинет.

Мялкину не хотелось бежать за пивом, но Аркашка был парень хваткий.

– Пошел я! – отчаялся Мялкин, и на складе воцарилась деловая обстановка.

«Бракеры» (у них была отдельная – смежная, правда, – комната со стеллажами вдоль стен) носили из склада радиолы «Урал», разбраковывали их, упаковывали в коробки и возвращали на место. «Складское управление» обсуждало мировые женские проблемы. Евгения Антоновна при этом что-то записывала авторучкой фирмы «Паркер» в амбарную книгу. А три грузчика играли в «подкидного» и ждали пива.

Еще был на складе паук. Он плел паутину в противоположном от грузчиков углу в надежде полакомиться какой-нибудь гумовской мухой, но мух в ГУМе не было! Совсем недавно во всем подвальном царстве их травили с таким старанием, что даже старожилы самого большого универмага удивлялись: «С чего бы такое рвение?!» Но, видимо, пауку не известны людские страсти и заботы: он сам уцелел в этой бойне-травле и надеялся, что и мухам удастся спастись. Стал бы он обзаводиться хозяйством, не имея надежд!..

Наконец, Мялкин принес пиво. Липатов правильно понял его задержку.

– Ну как, будут? – спросил он.

– Нет! – обиженный Мялкин мягко, по-женски, присел на стул и достал из матерчатой сумки четыре бутылки. – Придется ждать конца месяца.

– А я говорю – будут! – счастливо рыкнул Аркашка и глотнул из горлышка. – Завтра. У фонтана на втором этаже. Ровно в семь тридцать приходите. Будет.

Ему не поверили, увлеклись пивом. Славка, не понимая, о чем говорят, взгрустнул.

– А ты почему нос повесил? – спросил Липатов, пряча пустую бутылку в сумку будущего директора.

– Я не повесил, – опешил Славка, с трудом привыкая к гумовским разговорам.

– Радоваться надо, чудак! – вздохнул Мялкин. – Сейчас бы к экзаменам готовился, а тут пиво пьешь на халяву. Мне вчера еле-еле «трояк» поставила по высшей математике. Да еще обижается: «Как вы можете так относиться к математике?» А вот так и могу. Мне не в ученые идти.

– Да, математика – вещь сложная, – согласился Славка, вспоминая, какое наслаждение он испытывал на лекциях по матанализу. Не все было понятно, не все укладывалось в голове, но дух познания, которым наполнен был воздух аудитории, завораживал его. Это был совсем не тот дух, который витал на складе радиотоваров. – Да, математика – вещь сложная!

– Нужна она мне! Мне бы только…

– Директором ты станешь, не волнуйся! – перебил Мялкина Липатов. – Там большого ума не надо. А ты, Славка, не переживай. Девочек в ГУМе всем хватит. Оденешься, найдешь телочку и будешь ее посасывать, пока не надоест.

– И я ему говорю! Не верит! – взволновался Аркашка. – Деньжат припасешь и учиться пойдешь, как человек.

– Это точно! – сказал Мялкин тоном русской бабки-сказочницы. – Деньжат прикопить здесь можно.

Славке очень хотелось одеться и прикопить денег, но как это сделать на восемьдесят рублей в месяц, он не знал. А спрашивать было неудобно. Аркашка в рубашке фирмы «Тиклас» разошелся.

– Смотри – фирма! – показал он на свой живот. – Это же все, что придумало образованное человечество в шестьдесят восьмом году себе на пузо! Лучшего нет! Ха-ха! За нее мне любой грузин отстегнет сорок пять колов! Смотри: не мнется, легко стирается, а видок! Это же не твоя хлопчатобумажная дерюга. Я ее постираю, когда надоест, в целлофановый пакет суну и сдам какому-нибудь толстому додику за полтора номинала. Понятно?! А «коры»! Ну посмотри на свои тупорылые закорюки! Вот у меня – Англия, «Лотос»! А дома югославские лежат – вообще отпад. Ладно, ты не волнуйся. Оденешься еще. А потом вместе учиться пойдем.

– А я бы на твоем месте здесь остался, – лениво пожал плечами Мялкин. – Перевелся бы в «Плешку» на вечерний. Поди плохо! Стаж в торговле идет, и учиться можно. Я, например, через два года могу завсекцией стать. А ты как думал?

– Оставайся, Славка! – подытожил Липатов. – Здесь – рай! Хоть и в подвале, а рай.

– А «сетка» завтра будет! – вспомнил Аркашка. – Придете?

Мялкин, раздавая карты, увернулся от прямого ответа: «Мне завтра дочку в ясли вести». Липатов поиграл дрожащими ресницами и в сладостной печали произнес: «Меня в такую рань от себя не отпускают!»

– А ты, Славка? – спросил Аркашка.

– Да я даже не знаю, – промямлил новичок, не зная, о какой сетке речь.

– Я буду там в семь тридцать. Не опаздывай. А «сетка» будет точно – мои люди меня не накалывают.

Игра между тем началась.

Славка в этот день играл слабо – не давала покоя аркашкина «сетка». Что это такое? Почему нужно переться в ГУМ на целых полтора часа раньше? Он не знал. И это мешало думать. Уже до обеда у него появилась прекрасная возможность подняться в гастроном за пивом, но вдруг стал выручать «зевками» Аркашка, потом они разгружали партию «Ригонды», подавали в секцию «мелочевку», бегали по линиям и этажам, толкались в очередях, дышали воздухом на проезде Сапунова, и день кончился.

На следующее утро в семь тридцать две Славка стоял на второй линии у секции, где торговали чулками, носками и шапочками, длинная, взбухшая, как река весной, очередь возбужденно трепыхалась женскими красными лицами, а он смотрел на этот страстный, довольно-таки оригинальный танец, не понимая, что ему здесь делать.

– Славка, жми сюда! – услышал он истошный голос Аркашки, который с шарфом у носа и шапкой набекрень трепыхался, как псих, между двумя разъяренными покупательницами и звал его руками, глазами и вспотевшим носом. – Иди, тебе говорят!

Женщины попытались протестовать, но он их быстро урезонил.

– Я занимал для него! Когда-когда! Вчера! Становись!

Дергаясь всеми дергающимися частями тела, он пропихнул Славку между собой и рыхлой, но упрямой женщиной, которая, однако, вскоре перестала сопротивляться, потому что до кассы оставалось несколько секунд.

– Пять пар! – крикнул Аркашка кассирше и позаботился о коллеге: – Ему тоже пять!

Очередь тут же отнесла их к продавцу – молоденькой девушке, преданно улыбающейся всем подряд.

– Алена, привет! Мне пять! 23-й, какой же еще! И моему товарищу – тоже 23-й! Это наше молодое пополнение.

Алена успела окинуть его внимательным, быстрым взглядом, и их вышвырнули из очереди.

Аркашка тут же резко набрал скорость и на ходу объясняя суть дела, побежал в секцию «Мужская одежда», где должны были «выкинуть декроновые костюмы». Но «тревога» оказалась ложной. Взволнованный беготней и неудачей, Аркашка округлил губы и удивил Славку:

– А тебя, я вижу, не проймешь. Не гумовской ты породы человек. Так и уйдешь отсюда в своих тупорылых закорюках. Хотя ГУМ есть ГУМ, и никто не знает, что он с тобой сделает через два-три месяца.

Это было странно – слышать от него такое откровение, но Славка не стал его переубеждать, да и не успел бы.

– Ну, Милка! Ну, болтушка! – Аркашка быстро «сменил пластинку». – А ты почему стоишь со свертком, как бедный родственник? У тебя даже портфеля нет! Ха, студент!

– Хорошие не попадаются.

– И не попадутся! Товар – не рыба какая-нибудь чокнутая. Ладно, кидай пока в мой. Не бойся, после работы отдам. Кидай!

Славка испугался. «Сеткой» оказались женские чулки в дырочку. Он угрохал на них последние деньги, но куда они ему – парню метр восемьдесят ростом и весом в восемьдесят килограммов!

– Вообще-то они мне вроде не нужны, – стараясь не показывать свой страх, сказал он.

– Ну ты даешь! Женщинам бы своим толкнул, – пожал плечами Аркашка, тоже скрывая свои чувства.

– Да ну их! – отмахнулся Славка, представив, как он толкает обеими руками не нужную ему «сетку» своим женщинам. Их у него было немного: тетушки, мамины подруги, соседки, бывшие одноклассницы, и он был не уверен, что такие чулки им нужны.

– Дурак ты! – сказал Аркашка. – Ну хочешь, давай мне «сетку».

– Бери!

– Деньги сейчас отдать?

– Угу.

– На держи! А вообще-то ты зря. Ну ничего, все мы такие были. Хочешь пивка? Угощаю! – Аркашка порозовел от двойной удачи, эта розовость ему была к лицу. – Ты куришь? Я тоже не курю. Я же почти мастак. Двух соревнований не хватило, точно говорю! – гудел он, входя в бесконечный разговорный клинч, где, однако, один вел бой.

«Опять! Ну и мастер же он врать. Боксер с таким пузом – да кто поверит!» – Славка не любил, когда люди хвалили себя, но, как ни странно, Аркашку слушал без злости. Хорошо болтал грузчик!

– …Я ему во втором раунде по макитре врезал – он на канаты. Но не упал, представь?! А глазки, вижу, у него поплыли. Я вперед. Судья, конечно, зевнул: котенок был в грогги. Но это не мои проблемы. Я хуком слева заваливаю его на пол и… Ему – глубокий нокаут и умеренный режим на полгода, а мне – кандидата в мастера! Хочешь покажу?

– Чего?

– Ну вот смотри: входишь в клинч и удар по корпусу. А потом тут же в челюсть. Одним ударом – корпус-челюсть. Р-раз и противник на полу. Да после такого удара он уже и не противник.

Показывал он свой «коронный» здорово! «Кто-нибудь из друзей боксом занимался, вот и нахватался верхушек», – подумал Славка, но буквально через несколько секунд Аркашка показал, что апперкотом он владеет отлично.

Они врезались в толпу у мужской обуви. Розовощекий толстяк шел впереди, бесцеремонно разгребая вправо-влево мужчин, женщин, стариков и детей. Вдруг – стоп: огромный дядька, полторы Аркашки во всех измерениях, остановил его планомерную поступь.

– Куда прешь, козява? – дохнуло на грузчиков силой и здоровьем.

Моментально оценив обстановку, а может быть и не оценивая ее – инстинктивно, Аркашка продемонстрировал на великане свой замечательный удар. Мужчина, явно не соображая, откуда на него свалилось несчастье, медленно присел и поднял вверх глаза с устало-тоскливыми прожилками. Пока люди в толпе терялись в догадках: «Что он там нашел, такой детина?», грузчики были уже в подвале.

– А потом я работал с французом, – продолжал Аркашка, как ни в чем не бывало. – Рабочая делегация из Франции приезжала. Перед боем мне тренер сказал: «Свои штучки брось. Карате забудь! А то накажу – рад не будешь». Ладно, говорю, забуду. А на французика посмотрел – мама ты моя родная! Каланча какая-то тонконогая, а не боксер!

– А что за карате?

– Борьба такая у японцев. Сильная вещь. Я тебе об этом расскажу еще, серый ты человек. Мне двоюродный брат книжку из Японии привез. Страшная редкость. А я ее, дурак, тренеру показал!

– Ну и что?

– Чудак, там же полкниги – анатомия. Показаны узловые точки тела. Зная их, любой может правильным – не сильным, но точным, резким – ударом вывести человека из строя на несколько секунд. Не веришь? Ну вот, смотри, я беру здесь твою руку и р-раз! Ну как?

– Больно! – Аркашка сжал руку где-то повыше запястья, и она онемела!

– Короче: смотрю я на французика и соображаю, когда его уложить, чтобы эффектно было, чтобы хлопали. – Аркашку невозможно было остановить. Он говорил взахлеб, будто боялся, что кто-то вот-вот оторвет ему язык. – А он – два мосла и ложка крови – делает вид, что сопротивляется. Ну, думаю, и дерзость! Ему в баскет гонять, а он полутяж позорит. В общем, дал бы я ему, но вдруг… хоп, и нет меня!

– Как это? – Славка устал от Аркашкиной трескотни. Когда он врет, когда говорит правду? Удар у него хороший, и руку он сжал так, что до сих пор болит, но живот! Живот, фигура и язык его были до того толсты, что никакой фантазии не хватало представить его на ринге!

– А так! Очнулся в больнице, представь!

– Да ты что?

– Лежу в больнице. Все вокруг светлое, но не ясное. Французы давно улетели к своим девочкам и капиталистам, июль заканчивается, мне носят манную кашу с маминой икрой и жиденькие супы. Как он мне врезал! Страшное дело!! Прямым встречным в «переносицу». Ему, естественно, овации и внимание толпы, а мне два месяца в больнице. С боксом крышка, в МИФИ экзамены пропустил, лето из жизни вычеркнул. Короче, этот рабочий француз сделал для международного рабочего движения очень большое дело – он дал ему Аркашку Швейцера! Ха-ха!

– А МИФИ-то при чем?

– Ну ты даешь! Я же школу закончил с серебрянкой медалью. Хотел в МИФИ поступать, вернее – мама хотела. Мне-то все равно, а ей престиж нужен, овации. Как мне в боксе. Но на этот раз нас врачи развели по углам. Говорят, нужно годик отдохнуть, не напрягаться. Сотрясение мозга. Я и отдыхал, пока не надоело. А потом сюда пришел. Деньги, понимаешь, нужны – как аплодисменты. Без них скучно жить.

– В МИФИ готовишься? – спросил Славка, поймав себя на том, что почти полностью поверил Аркашке.

– МИФИ – это не проблема для белого человека. Надо будет – поступлю, а не поступлю, так подготовлюсь. Жалко, боксом нельзя заниматься: давление почему-то стало повышаться. Так что до лета буду терзать мешочников и толстосумов, которым не нужны мои удары, зато нужны мои товары. Ха-ха! А ты ничего, крепкий парень. Чем занимаешься?

– Сейчас уже ничем, некогда, – неохотно ответил Славка.

– Ха! Несостоявшиеся ветераны! Ладно, мы еще поработаем. Жалко ты старый, а то бы я тебя к тренеру отвел.

Они стояли у склада. По подвалу гулял ветерок. Пахло гарью – только что пропыхтели две машины. Было около девяти часов. Разговор угасал, но Аркашка не мог стоять без дела.

– Ну-ка, покажи бицепс? – сказал он, а когда Славка согнул руку, потрогал ее и причмокнул: – Ничего. А вот мой.

Сбросив пальто с плеча, он напряг бицепс.

– Ну как?

– Ничего, – равнодушно сказал Славка, хотя у Аркашки бицепс был около сорока сантиметров и твердый как камень.

– Ничего – пирожки без теста и без мяса! Ты теперь потрогай. Теперь – как молоко. В расслабленном состоянии мышцы должны быть жиденькими, понимаешь? А теперь – камень. Сила и скорость, пойми! А у тебя?!

– У меня вроде тоже ничего…

– У тебя все мышцы закрепощены. Кувалда ты, ха!

Славка не согласился с этим приговором, но подошла завскладом:

– Здравствуйте, ребята! Что это вы так рано?

– Здрасте! А мы теперь всегда так будем! – заявил Аркашка. – Придем пораньше – распишемся, уйдем попозже – опять распишемся, а в перерывах между этой писаниной можем и поработать. Нет, честно!

– Ну и язык у тебя! – улыбнулась Евгения Антоновна, открывая склад.

Работы в этот день было мало. Грузчики навели порядок в закутке и сели играть в «дурачка». Аркашка сиял. Липатов же и Мялкин были явно недовольны. На обед они ушли хмурые.

– Не поверили, додики! – хохотнул довольный боксер. – А я ясно сказал: «Будет „сетка“». Ходи, у меня козырей нет.

Проиграв три партии, он вдруг бросил карты и, нервно позевывая, сказал:

– Ладно, пиво с меня. Везет тебе, Славка! Почти, как мне в деньгах, ха. Ну ладно… а дело одно можешь сделать?

– На два миллиона с подкопом?

– Да нет. Ты просто здесь сиди и все. Ну пройдись разок по складу, как будто мы на месте. Не хочу, чтобы Антоновна ныла лишний раз. Если, конечно, спросит, скажешь, что вышел на минутку, понял?

Славка задумался. Натворит что-нибудь толстый боксер.

– Да это… я даже не знаю, – промычал он, но этого Аркашке хватило.

– Ол-райт, Славка! А потом пообедаем! – крикнул он, схватил портфель, легким шагом вырулил из склада, столкнувшись у входа с Липатовым и Мялкиным.

– «Сетку» помчался сдавать? – спросил Славку грустный поэт.

– Не знаю. Он не сказал.

– А ты сколько взял? – поинтересовался Мялкин и, не дожидаясь ответа, тяжко вздохнул: – С женой на день рождения идем. Одну пару во-от так надо. Может, дашь – рассчитаемся.

– А у меня ничего нет.

– Толкнул уже?! – восхитился Липатов. – Ну молодец!

– Аркашке я их отдал. Мне-то они зачем?

– Чего?! – закусил губу будущий директор.

– За сколько? – спросил Липатов.

– За восемнадцать пятьдесят, – сказал Славка и, чтобы они быстрее поверили, добавил: – Пять пар по три пятьдесят.

– Ну ты дурак! – сказал Мялкин. – Двадцатник Аркашке подарил.

– Тридцатник – с обедом! – грубо буркнул Липатов. – У меня их по червонцу девки просят. На коленях стоят – только принеси. Ну, Аркашка, ну, лихач! А ты зря так. Придет, потребуй свое. И не связывайся с ним больше. А свое – потребуй.

– Да зачем?

– Ну хочешь, мы ему скажем? – не отступал Липатов. – Совсем обнаглел – своих раздевать стал!

– Не надо! – сказал Славка. – Мне они не нужны. Давайте лучше в картишки поиграем. На пиво или так просто, а?

– Давай. Делать все равно нечего, – злой Липатов взял карты.

Февраль

По земле кружились февральские метели, а в гумовском подвале три грузчика склада радиотоваров играли в «дурачка» и мечтали о «Спидоле».

– Мялкину не повезло! – съязвил Аркашка. – Два месяца ждали, а он, додик, в отгулы ушел. Представляю, как он будет воротнички жевать с тоски.

Липатову было не до чужих воротничков: он уже проиграл четыре партии, и теперь напряженно думал, чтобы не взлететь в гастроном за пивом. Славка просто не понял, при чем тут «Спидола» и отгулы Мялкина. Зато Аркашку распирало от радости.

– Послезавтра придет, надуется и будет губы жевать, ха!

– Ребята! – позвала Евгения Антоновна, и он сорвался с места, раскрыв карты:

– У меня одни козыри, Вова! Ты проиграл. Пиво можешь подать после обеда. А сейчас – Виват «Спидола»!

– Ладно, балаболка! – Липатов сгреб карты в ящик стола.

«Спидолу» ждали долго. Сто пятьдесят приемников, проверенные «бракерами» и готовые к продаже, лежали на самом видном месте два месяца. Начальники разных рангов и пожарные, рабочие и «бракеры», старики, женщины и молодежь – все, кто имел счастье бывать в складе, ходили мимо аккуратных картонных коробок и мечтали. И вот настал желанный день.

– Откуда брать? – спросила Галина, когда подошли грузчики.

– Отсюда. Здесь как раз пятьдесят штук, – сказала заведующая.

– Надо же сто пятьдесят, – поправил ее Липатов.

– Нет, Володя! – прекрасно понимая его, ответила Евгения Антоновна. – Начальник отдела говорит, план идет: хватит и пятидесяти. Грузите. Я пока накладную выпишу.

Пятьдесят приемников погрузить недолго, но мучительно неинтересно – все планы вдрызг!

– Кто повезет? – спросила заведующая, подавая Котовой накладные.

Липатов ткнулся глазами в пол. Аркашка загляделся в потолок. Славка сунул руки в халат.

– Понятно. Значит, Слава и Галя подайте в секцию «Спидолу», а вы подготовьте место для «Урала» – завтра из Карачарово придет.

Галина взяла накладную, распахнула двери, а Славка покатил тележку к лифту, который находился неподалеку от склада.

– Ну как, отдыхаешь от учебы? – спросила Галина, нажав кнопку.

– Отдыхаю, – ответил Славка, стараясь не смотреть на нее.

Раньше ему и в голову не приходило, что красивые женщины могут работать грузчиками. Все красивое должно жить красиво, думал он, а жизнь на складе радиотоваров никак нельзя было назвать красивой.

– А как же ты живешь один? – спросила Галина, не догадываясь о его мыслях.

– Живу.

– Тетки помогают?

– Они же старые. У них своих дел по горло.

– Да, сейчас у всех так. А на следующий год учиться пойдешь?

– Пойду.

– Справишься?

– Надо.

Отвечал Славка скупо, стоял – как мумия и удивлялся, почему не может посмотреть ей прямо в глаза, раскованно улыбнуться, сказать какую-нибудь глупость, а то и шлепнуть по одному месту, как это хорошо получается у Липатова. Почему у Володьки все так легко получается? Ведь он старше Славки всего на три года!

– А в армию не заберут?

– Не должны. Я же числюсь на дневном.

– Моего тоже не возьмут. – Галина тряхнула русоволосой головой, готовая рассказывать о сыне, но прикатил лифт.

В секции гудел народ. Увидев белый халат Галины и тележку со «Спидолой», люди (особенно те, которые стояли у прилавка) быстро подобрели, засуетились. Воодушевление, пробежавшее довольной улыбкой по лицам покупателей, никак не коснулось продавцов. Они спокойно приняли товар и подписали накладную.

– Ты подожди меня у лифтов, я сейчас, – шепнула Галина, и Славка один повез пустую тележку мимо взбудораженной очереди.

У лифтов было тихо. Не шарахались по сторонам люди, не стесняли грудь неловкость и тоска, не ворочался в ушах непоседливый гумовский рокот, не смеялось солнце в клетках стеклянного потолка. Можно было стоять и не думать ни о чем.

– Ну дела! – оторвала его от приятного занятия Галина. – До чего дошло! Не могу купить себе приемник! Сколько в ГУМе работаю, первый раз прошу, а он, долдон проклятый, нельзя, говорит! Не в очереди же мне стоять, сам подумай!

Щеки ее, и без того розовые, разрумянились, носик грозно вздернулся, руки безжалостно рубили спертый воздух ГУМа, которому, впрочем, вреда от этого не было.

– Я бы в жизни унижаться не стала, но день рождения у сына, понимаешь? Он же в МИФИ учится. Я сама мечтала, да, дура, рано замуж вышла. А он поступил. И я все сделаю, чтобы он закончил институт. Я даже отпуск взяла в январе, когда он экзамены сдавал. А как же! И покушать надо вовремя, и все такое прочее. Сам понимаешь, что тебе говорить.

В ее быстрой речи было все: гордость за сына и за себя, обида на людей, женская странная логика и… надежда. Она надеялась – Славка это чувствовал.

– Я ему обещала, понимаешь? А «Спидолы» теперь долго не будет. Понимаешь?

– Да, – ответил Славка, хотя постоянное ее «понимаешь» уже надоело.

Галина посмотрела на него ласковыми глазами, вероятно, убедилась в том, что он действительно все понимает, и сказала:

– А ты мне поможешь?

– Как?!

– Очень просто! Ты попроси Антоновну – она даст. Только ребятам не говори, а то будут болтать всякую чепуху. Скажи ей, что у брата свадьба, или что к учительнице идете. Понимаешь?

Славка обмяк. Он готов был помочь ей, но подходить к завскладом с такой просьбой не хотелось. Он долго молчал. И чем больше он молчал, осторожно поглядывая на Галину, тем больше проявлялось в ней черт не интересных, не красивых: сначала она ехидно и недобро спрямила губы, потом жесткими лучами побежали от глаз кривые морщины, нервно задергался нос, похолодели глаза.

– Как-то неудобно, – вымолвил он.

– Брось ты! Ну хочешь, я попрошу от твоего имени. Скажу, что ты стесняешься. Она сделает.

– Лифт! – обрадовался Славка, а Галина поняла его по-своему.

– Спасибо! На деньги – потом их в секцию отнесешь.

– Как в секцию? – спросил Славка, мечтая поскорее провалиться в подвал и играть спокойно в «дурачка».

– Понимаешь, в секции будут бракованные «Спидолы». Их никто не возьмет. А я возьму и у Антоновны обменяю. В накладной-то заводские номера не отмечаются, – торопливо пояснила смысл операции Галина и толкнула тележку в лифт. – Дядя Ваня, что-то ты долго!

Славка злой вернулся в закуток грузчиков.

– Ты что такой бешеный? – заметил Аркашка.

– Галька, наверное, «Спидолу» хочет выпросить через Антоновну, – усмехнулся Липатов, поглаживая худую шею волосатой рукой.

– И ты согласился?! – ошарашенные глаза Аркашки вонзились в молодого грузчика. – Ну и дурак!

– Она же для сына. – Славка попытался оправдаться.

– Дурак! Она толкнет ее и получит на тебе «чирик», – пояснил Липатов. – А когда ВЭФ-12 пойдет, подкатит к Антоновне и…

– Еще четвертак в кармане! – недовольно скривил бочкообразную физиономию Аркашка.

Славка промолчал, побитый гумовской наукой, и весь день просидел злой и тихий, ожидая, когда Котова скажет нести в секцию деньги. Но день прошел, а она так и не появилась в закутке грузчиков. И он уехал домой.

– Подождать же надо было! – отчитывала его Галина на следующий день. – Ускакал, как молодой конек, а мне деньги пришлось занимать. Вчера блузки давали – красивые! Я сестре взяла. А «Спидолу» я раздумала покупать. Лучше ВЭФ-12. Так и сын сказал. А ты зря убежал. Потерял бы деньги, что тогда?

– Не потерял бы, – сказал Славка.

Странное чувство он испытывая в эти минуты. То ему казалось, что ей совсем не сорок, и он вспоминал кошмары прошедшей ночи. То перед ним всплывала вчерашняя сцена, когда она назидательным тоном втолковывала, что надо сделать, чтобы ей помочь. То ощущал вдруг прикосновение груди ее к своему локтю там, в лифте…

Март

Дыхание весны уже чувствовалось во всем живом. И в гумовском подвале – тоже.

Липатов как-то после обеда принес бутылку коньяка с двумя лимонами. Славка удивился, но еще больше удивился Мялкин, когда понял, что Липатов с коньяком не шутит.

– Ты что, с ума сошел? – спросил будущий директор.

– Не задавай глупых вопросов, а лучше дуй за бутерами, – грубо ответил Липатов. – У меня день счастливый, а ты…

Он подбоченился, вскинул русую голову и с гордостью принялся нарезать на блюдце лимонные дольки.

– Женишься, что ли? – протянул Мялкин, не вставая со стула.

– Эх, Вова! – воскликнул Липатов. – Неужели ты думаешь, что я бы принес коньяк по такому трагическому случаю? И вообще, что я тебе плохого сделал, что ты меня все женить хочешь?

– Вечно ты дурачишься. – Мялкин лениво терялся в догадках.

– Вова! Я женщину встретил, с которой не страшно провести месяцев пять, а то и все шесть с половиной, понимаешь, директорская твоя голова! Дуй за бутерами, я еще не обедал!

– Славик, может, ты сгоняешь, а? – помялся Мялкин, но Липатов отчитал его.

– Хватит ездить на молодых – не в армии. И откуда в тебе столько лени? Ты со своей женой, наверное, ленишься поиграться?

– О, разошелся! – Мялкин мелким шагом пошел за бутербродами.

Через пятнадцать минут под коньяк армянского разлива они вели неторопливую беседу, или, лучше сказать, – урок на тему: «Актуальные задачи молодого грузчика».

– Ты, Славка, собери для оборота сотенки три и делай деньги, – обсасывая лимон, приговаривал Мялкин. – Они тебе пригодятся. А здесь, сам видишь, кружиться можно. Рубашку нейлоновую толкнул – трояк. «Сетку» сдал – еще трояк. Главное, не зарываться.

– Глубоко! – подчеркнул Липатов.

– Чего глубоко? – не понял Мялкин.

– Зарываться. Глубоко зароешься, трудно будет откапывать.

– Это конечно.

Коньяк приятно кружил голову. Зудела в паутине муха, не понятно откуда появившаяся. Притихли к концу дня «бракеры». А Славка слушал своих наставников и удивлялся. Почему и зачем они так старательно и честно передают свой «производственный» опыт? Что это? Обыкновенная человеческая потребность помочь ближнему или гумовская скука? Или что-то еще, до чего он пока не дорос?

После третьей стопки (стопками служили граненые стаканы, в которые Липатов наливал коньяку на два-три глотка) речь Мялкина потеряла твердость и убедительность, хотя и стала более искренней. Зато Липатов «вошел» в форму.

– Правильно ты говоришь, Вова! Хороший из тебя получится директор маленького магазина. Я, пожалуй, о тебе поэму напишу, когда диплом куплю. Вот хотя бы… э-э: «Жил на свете человек, Вова Мялкин»…

– Хватит тебе! – улыбаясь, оборвал его Мялкин. – Потянуло! Как сто граммов вмажешь, так и прет из тебя. Поэт!

– Дурак ты, Мялкин! Это же – полет мысли! И вообще, если тебя тянет в директора, учись слушать. И не ерепенься – еще за автографом прибежишь, чтобы своим подчиненным девочкам хвалиться, как воодушевил меня на такой подвиг.

Липатов сморщил нос, закрыл глаза и серьезным басом продекламировал.

– Ты долго думал? – улыбнулся герой зарождающейся поэмы.

– Не перебивай, олух! Слушай, что было дальше:

Липатов внимательно посмотрел на тезку и продолжил:

– Так, – почесал за ухом довольный сочинитель, – теперь надо вставить что-нибудь лирико-эпическое для убедительности. Слушай, Вова, и запоминай – детям будешь цитировать!

– Ну как, похоже? Похоже – сам вижу! – Липатов налил коньяк в стаканы. – А ты, Славка, нас поменьше слушай. Все мы тут одним шматьем повязаны. Купил-продал-пропил-купил. Мелочь пузатая. До «фарсы» не дотянули – кишка тонка, а вкалывать на заводах, чтобы чистенькими быть и со всеми вместе по-волчьи выть от безденежья, – интереса нет. Вот и торчим здесь в ожидании какого-нибудь дефицита или толстой дурочки с кошельком. Так себе – серость с восьмидесятирублевым окладом в счет пенсии и больничных листов. Аркашка, правда, лихо попер, как будто его этому в школе учили, но ты его опасайся. Залетишь с ним. Лучше уж, как Мялкин говорит, сколоти три сотенки для разбега и крутись по ГУМу, пока на учебу не пойдешь. Мялкин эти дела хорошо знает, да, Вова?

– А что тут плохого? – зевнул Мялкин. – Ну даст тебе знакомая девчонка трояк за «сетку» – так ведь сама даст. Я иногда отказываюсь – обижаются.

– Ха-ха! – рассмеялся покрасневший поэт. – Они же из жалости дают, Вова! На тебя посмотришь, когда ты свои кусочки считаешь, – последнее отдашь. А насчет девчонок ты правильно сказал: дают они всегда сами. А если отказываешься, – обижаются страшно. Есть у них такое свойство души. Ха, Вова! Да ты, оказывается, наблюдательный тип!

– Что орешь? Антоновна услышит, работу подкинет.

– Эх, Вова! – сказал Липатов. – Жалко тебя стало. Ты отказываешься, а они все равно дают! – Он запнулся и повернулся к Славке: – Слушай, тут у одной биксы скоро день рождения. Завалимся? Она мне все уши прожужжала: «Найди мне добренького интеллектуала». Я думаю, ты ей подойдешь. Ну как, кутнем у нее?

Славка не раз слышал от грузчиков, что с Липатовым надо быть поосторожней, но от такого предложения отказаться не мог.

– А что? Кутнем! Только вот…

– Финансы скоро будут. На днях пойдет ВЭФ-12. Штук двести лежит – всем хватит. А девочка – блеск. Пару рюмок вмажет, на стол залезет во французском купальнике и давай цыганочку с заходом плясать. А голосина у нее – ну жуть. Как зыкнет, аж мурашки по коже. Ну и ножки, грудь и все дела у нее – во! Я бы женился, если бы она одна была на белом свете, но ведь их только в ГУМе несколько тысяч.

Славка, представив себе «цыганочку» на столе, задумался, но Липатов успокоил его:

– Да ты не бойся! Она же не уличная девка. Просто баба веселая. Так что решай, пока не поздно.

– А что решать? Решили – поедем! – сказал Славка хладнокровно, потому что очень хотелось кутнуть с липатовскими девчонками! Черт с ней – с этой «десяткой» на подарок, со временем, с матанализом. Ну их, всех советчиков и благожелателей. Хочется кутнуть! Хочется посмотреть «цыганочку» на столе! Хочется!! Время бы поскорее бежало, а все остальное – чепуха.

* * *

Славка привез пятьдесят приемников ВЭФ-12 в секцию, подрулил тележку к прилавку и, замечая, как трясутся руки, выгрузил товар.

– Все! – выдохнул пожилой, небольшого роста плотный продавец, но это было не все.

Еще нужно было незаметно для очереди попросить у него чек. Да-да! Нужно подойти поближе и сказать: «Михалыч, надо!» И он сделает. Он своим не отказывает. Конечно, если не борзеешь. А Славка не борзел. Он же не виноват, что эти двое захомутали его у лифтов: «Из Сибири мы! Детям на свадьбу. Не обидим. Только сделайте!»

Ну кто борзеет-то?!

– Славка, поехали! – позвал Аркашка. – Что копаешься!

Раздвинув в стороны непослушную толпу, он подхватил тележку, от которой никак не мог оторваться Славка, взвизгнул:

– Осторожно! Ошпарю!! – и вырвался на линию.

– Ну как, взял? – спросил Аркашка. – Все ол-райт?

– Нет, не получилось. Да ладно, ну их!

– Дубина ты! Они же к тебе, как к человеку. А Михалыч даст. Это же два червонца, как минимум. Иди, чудо!

Они остановились.

– Иди, тебе говорят. Ну хочешь, я сделаю? Хотя нет, сам привыкай, мне надо в спорттовары: там тренировочные дают.

– А тележку куда?

– В секции у стенки поставь. У лифтов встретимся. Только без меня на склад не суйся.

Славка остался один. Тележка, как друг-собачка, терлась о ноги. Хотелось поскорее в склад. Хотелось подвальной тишины.

– Дорогу!! – услышал он истошный голос, и высокий металлический ящик промчался мимо, как мощный рефрижератор. – Дорогу!

Славка вновь оказался в секции радиотоваров. Жизнь там наладилась: успокоились люди, затих гул сомнений и переживаний, перестали пищать дети, которых почему-то надо обязательно брать на такие дела, и только неуправляемая энергия спин и животов дергала тело очереди взад и вперед, вправо и влево.

– Михалыч, – выдохнул осторожно Славка, пробравшись к продавцу. – Михалыч, ты это… дело тут такое. Свадьба, короче. Надо. Я сделаю.

«Михалыч» смотрел на него строгими, все понимающими глазами и молчал. Славка подумал, что «пролетел», что этот вредный старик «зажал», что зря его все хвалили. Он уже собрался уходить, но вдруг кто-то сзади по-свойски толкнул его, подавая продавцу пачку чеков:

– Спасибо, Петр Иванович! – молвил слово «Михалыч». – Я успею. Тут всего-то… А больше не будет? Жаль, такой товар!

Быстрым росчерком он стал расписывать чеки, а Славка, понимая, что у лифтов уже бесится, как рыба на сковородке, недовольный Аркашка, жался к прилавку и не мог сдвинуться с места.

Наконец, «Михалыч» выпрямился и махнул рукой:

– Ну, Коля, начали!

Затем каким-то неуловимым движением он подался вперед, сунул в мокрую Славкину ладонь чек, шепнул с усмешкой: «Держи, жених!» – и круто развернулся.

– Начали, Коля!

Славка вылетел из секции.

– Тележка где? – остудил его Аркашка с кульком в руке.

– Забыл! Я сейчас. Только чек отнесу. Пусть сами покупают.

– Ты что, чокнулся?! Зачем чек? Возьми приемник и сдай его им.

– Да какая разница?

– Одна дает – другая дразнится! За чек тебе пятерку кинут, а за приемник четвертак можешь шибануть. У тебя денег с собой нет?

– Пятнадцать рублей.

– На тебе сотню. В обед пивом угостишь. Да не вздумай у лифтов сдавать!

– А где же?

– Помнишь, я рассказывал про дворик? Туда и веди клиентов.

– Я у лифтов подожду. И не жалей их. У них денег больше, чем у тебя волос на голове. А если застукают дяди в синих фуражках, сунь им червонец. Они тоже любят хлеб с маслом.

– Ты серьезно?

– Не серьезно только дети родятся серьезные, понял? Ну ладно, это я так, на всякий случай. Разведка донесла, что их сегодня не будет. И вообще, это тема следующего урока.

Аркашка сиял. Толстый, с черными густыми кудряшками, розовыми щеками, с маленькими ушами, он весь дергался в довольной улыбке, и дергались капельки пота на большом лбу с одной крупной морщиной, и бесился сверток с тренировочным костюмом, и блестели голубые веселые глаза, глубоко забравшиеся в тень длинных ресниц…

– Ну что стоишь? Дуй в темпе вальса, а то Антоновна вякать будет. Подожди, я тебе сумку дам.

У него было все!

«Ну, Аркашка, ну, молодец!» – подумал Славка, исполняя в темпе вальса танец неугомонного боксера: конечно же вне очереди сунул он кассирше чек с деньгами, побежал в контроль, получил приемник и, лавируя между посетителями и покупателями ГУМа, помчался к лифту.

Там, в заводи гумовских нервных рек, два пожилых человека мирно обсуждали свои проблемы. Кивком головы Славка позвал их за собой и вышел из ГУМа. По забитому машинами переулку гулял холодок, на крышах зданий лежал снег, около дворика, где должна была состояться процедура передачи приемника, «дядек» в синих фуражках не оказалось. Он смело повел туда клиентов-сибиряков.

– Все нормально? – спросила женщина. – Работает?

Черты ее спокойного лица под нутриевой шапкой не были суровыми, жесткими, опаленными сибирскими ветрами и морозами, но Славке почему-то показалось, что это самая настоящая сибирячка.

– Сколько мы тебе должны? – спросил мужчина.

– Вы не беспокойтесь, мы не обидим, – мягко улыбнулась его спутница. – Дочку замуж выдаем, вот и прилетели за подарками.

– Пенсионеры, одно слово. Делать дома нечего – катаемся. Ну, сколько мы тебе должны?

– Приемник стоит девяносто два рубля пятьдесят копеек, – сказал Славка, потому что, еще выходя из ГУМа, решил навара с них не брать. – Больше не надо.

– Понимаем, – пробасил мужчина, доставая деньги, а Славка печально вздохнул, вспомнив, что нужно рассчитаться с «Михалычем», угостить Аркашку пивом, найти лишний червонец на липатовскую танцовщицу. Разгоряченный беготней и азартом, он понял, что сделал что-то не так. Но было поздно.

– На, держи! – сказал сибиряк, сунув ему в руку несколько двадцатипятирублевых бумажек.

– Большое вам спасибо! – улыбнулась женщина, а Славка буркнул им что-то невнятное и поспешил в ГУМ, даже не пересчитав деньги.

«А что их считать, все ясно. Сто рублей. Хоть семь пятьдесят накинули – и то хорошо, – думал он, освобождаясь от страха и неловкости. – Пятерку дам Михалычу, трояк – на пиво, а на Вовкину биксу свой червонец потрачу!»

– Ну как, ол-райт? Пару чириков хапнул? – спросил Аркашка.

– Да нет, – скромно ответил Славка, доставая из кармана халата деньги. – На вот твои сто рублей. Спасибо!

Но вдруг они оба застыли в счастливой улыбке: у Славки в руке были пять двадцатипятирублевых бумажек!

– О! – причмокнул Аркашка. – Навар хороший. Тридцать три рублика – хвалю! Так и надо, Славка! Если они хотят иметь все, пусть обращаются к нам – найдем. А не найдем – достанем!

Остаток дня Славка провел, как в тумане. Грузчики наперебой хвалили его и радовались успеху начинающего грузчика, а пиво, легким кружением увлекавшее мысли в приятное, отогнало прочь страх, который преследовал Славку все это время.

Он чуть было не рванулся в секцию, чтобы рассчитаться с Михалычем, но Липатов отговорил:

– Не любит он эти дела. Лучше не суйся – больше никогда не даст. А деньги скоро пригодятся. В субботу пойдем к девочкам. Или уже раздумал?

– С чего это ты взял?! – гордо ответил Славка и решил в этот пивной миг потратить на липатовскую девчонку целых два «сибирских» червонца, жалея лишь о том, что так редко приезжают в столицу жители богатого края.

Но на следующий день Липатов не вышел на работу.

– Загулял! – сказал Аркашка перед обедом, когда стало ясно, что автор будущей поэмы о будущем директоре не придет.

– Может, заболел, – предположил Славка, понимая, что планы кутнуть с девчонками переносятся куда-то в будущее.

– Заболел! – усмехнулся Аркашка. – Да в нем ни одна болезнь не задержится. Негде потому что. Гудит поэт!

– И еще как гудит, – согласился Мялкин. – Говорил ему, отдай деньги матери – не послушался. Теперь спустит за неделю кусков пять и придет на склад страшнее атомной войны.

Славка загрустил, однако дни без Липатова побежали быстрее, а ночи – спокойнее. Не снились продавщицы в купальниках на столах, не лезли в голову тосты в честь прелестных танцовщиц, не чудились фантастические картины.

Последние дни марта

Последние дни марта были серые. Тучи, снег, дома, деревья, люди – серое, серое, серое.

Вся страна говорила о смерти Гагарина и Серегина. Народ ходил хмурый. Потускнел такой ясный, веселый и торжественный мир! Кого ругать, кого винить? Да всех ругать и всех винить, раз уж дело дошло до разговоров. И ругали – всех подряд, кроме, конечно, самих себя, потому что на Руси самих себя ругают редко…

А в день похорон всем людям земли Русской стало жалко двух Героев Советского Союза, двух замечательных мужиков русских. Жалость не кричала, не судачила в электричках, в автобусах и в очередях, не винила никого и никого не кляла. Она, тоскливая, нежная, бродила по Москве, ластилась, как брошенная кошечка, ко всему живому, и все живое гладило ее – спутницу свою в печальный день.

А в ГУМе в этот день кто-то вздумал выбросить дефицит. Да еще какой – портфели за шестнадцать рублей, мечта студентов!

Покупателей, правда, в магазине не было – Красную площадь перекрыли на время похорон, но Аркашка клятвенно заверял, что портфели выкинут с утра. А он ошибался редко, хотя ему и не верили.

– Губошлеп ты! – сказал «бракер». – Людей только баламутишь зря.

Это был сытый мужчина лет тридцати пяти с улыбочкой на лице. Он умело разбраковывал приемники, любил плоские шуточки, имел строгую жену, которая не разрешала оставаться в ГУМе после работы, и обходился без резких высказываний в адрес начальства любого ранга.

– Тебе, я вижу, делать нечего! – крикнул в комнату «бракеров» неуязвимый Аркашка. – Так почеши затылок через колено – полезно от безделья. И запоров не будет.

Пока «бракер», невинно улыбаясь, обдумывал, что ответить, Аркашка сказал грузчикам:

– Зря не верите. Ему-то незачем. Он тут за десять лет всего надюбал. Вон рожа какая красная. А нам пахать да пахать.

– А ты сам почеши! – «созрел» «бракер». – Меньше болтать будешь.

– Как-нибудь попробую, – отозвался Аркашка. – Но сейчас некогда. А ты чеши-чеши, а то забудешь!

Он ушел. На складе стало тихо. Говорили вполголоса, как и полагается на похоронах.

Мялкин со Славкой играли в «гусарика»: Липатов еще «гудел». Евгения Антоновна на свой страх и риск не выдавала его, хотя и грозилась несколько раз заявить о нем начальству.

– Везут! Уже везут!! – заорал Аркашка, пробегая с выпученными глазами по складу. – На двух тележках везут!

Люди взволнованно зашевелились. Знали работники ГУМа, что окна магазина надежно закрыты плакатами и плотными занавесями, но всем хотелось хоть краем глаза взглянуть на Красную площадь, на родственников Гагарина и Серегина, на людей, которые провожали их в последний путь.

– Уже? Везут? – загалдели на складе.

– Я же говорил, – сказал Аркашка грузчикам. – Штук сто, сам видел.

– Чего штук сто? – спросил Мялкин.

– Портфелей, чего же еще! Я побежал. Нинка говорит, пока никто не очухался, можно пару штук хапнуть.

– Мне вообще-то тоже нужен портфель, – тихо сказал Славка.

– Побежали! Видишь, как быстро пригодился навар от ВЭФ-12. А ты говоришь, плохо здесь!

Они поспешили на выход. «Бракеры», ничего не зная о портфелях, трусили за ними вслед. Галина поднялась со стула.

– Уже? Везут? Так рано!

– Везут! На двух тележках!! – крикнул Аркашка уже в дверях.

– Портфели в кожгалантерею, – пояснил Славка. – Я пройдусь.

– Вот чумовой! – Галина села.

«Проныра! Балаболка! Толстый черт!» – и еще какие-то нехорошие слова полетели вслед за ними, но они ничего не слышали.

Обгоняя старушек, девчонок в коротеньких халатиках, засаленных слесарей, пожарников, Славка и Аркашка бежали в секцию кожгалантереи.

– Дядя, портфель нужен?! Во! – крикнул Аркашка постовому милиционеру. – Беги, пока не поздно.

Милиционер, увлекаемый жаром его слов, чуть не рванулся за ними, но, задев кобурой за косяк двери, остановился и задумался о чем-то житейском.

В кожгалантерее было непривычно мало народу для такого супердефицита: продавщицы, кассирша, девчонки, разгружавшие портфели, счастливый «пожарный» сержант с полыхавшими щеками и Славка с Аркашкой.

– Нинка! Ты же обещала два портфеля дать, вредная женщина, – скулил боксер, стремясь войти в клинч с хрупкой продавщицей. – Ножки, вон, в мою «сетку» засунула, а портфель зажала. Ну дай еще один!

– Аркашка, не приставай! – отбивалась Нина. – Заведующая сказала, продавать только после похорон. Не могу. Уходите.

– Ну дай, ну чего тебе стоит! – не отставал Аркашка, как будто второй портфель решал всю его дальнейшую судьбу.

– Мотайте отсюда! Смотри, сколько народу набежало из-за вас! Ой, что сейчас будет! Да убирайтесь же, пока заведующая не пришла. Она и эти портфели отберет, вот увидите.

Аркашка наконец понял, что из нее больше ничего не выжмешь, и они нырнули в подвал.

Хоронили Гагарина и Серегина всем миром. Кому очень повезло – был на Красной площади. Кому просто повезло – смотрел телевизор. Кто-то хоронил их «по радио». Кто-то душой присутствовал на похоронах. Но хоронили – все.

Не обращая внимания на запреты начальства, гумовский люд жался к третьей линии: а в секциях и складах нервничали заведующие, не имеющие возможности нарушать дисциплину…

И всем, даже людям не впечатлительным, хотелось плакать под грустную торжественность марша Шопена.

Славка шел к метро, не замечая грубого ветра, разносившего по Москве хлопья мягкого прокисшего снега.

«Хоть спи с портфелем!» – улыбался он, вспоминая, как в детстве засыпал в обнимку с каждой новой игрушкой.

Но в метро, пронизанный грохотом и теплом, он загрустил.

«Три месяца пролетело, как один день! Надо же. Разве может так быстро лететь время? Я же хотел учить матанализ, немецкий, писать конспекты по истмату. А тут только ГУМ да дом, дом да ГУМ. Как же так получилось?»

Опомнился он только возле института. Удивился – зачем ему понадобилось идти сюда в вечерний час, показал вахтерше «студенческий» и побрел по лестнице. Тихо было в институте. «Вечерники» не любят шуметь. Им бы отсидеть свои «пары» и домой. Они даже курят как-то по особому, будто за ними гонятся.

Славка подошел к стенгазете у комитета комсомола и увидал там статью о Гагарине.

«Гагарин умер! А я по такому случаю портфель купил! Ну дела! Портфель, конечно, хороший – не стыдно будет в институт ходить, но как-то все не так в этом ГУМе…»

Деловая уборщица отодвинула его шваброй от стенгазеты, что-то недовольно промямлила, шурша тряпкой по паркету.

«Нашел себе работенку! „Купил-продал-пропил-купил!“ Хорошее дело для человека, который мечтает двигать вперед науку. Люди в космос летают, а я тут… У черт! И надо было им в этот день портфели продавать!»

Он вышел из института и поплелся к трамвайной остановке, пытаясь хоть как-то оправдать себя: «Работа, конечно, плохая, но я же не виноват, что меня не приняли в лабораторию в институте! Две недели ходил к ним, а они: „Пока не можем, пока не можем!“ А в ГУМе сразу взяли. И я не виноват, что получилось сегодня такое глупое совпадение. Портфель-то нужен!»

Апрель

Узнав, что Славка идет в ресторан, Аркашка учил его:

– Дуйте в «Славянский базар». Кухня там отличная, оркестр – ол-райт и обстановочка – что надо.

Они разгружали радиолу «Урал», Аркашка со Славкой таскали коробки из рефрижератора на транспортер, а Липатов с Мялкиным укладывали их внизу на тележку и отвозили в склад. Галина в это время подавала в секцию «мелочевку».

Погода стояла весенняя, веселая, и ресторанная тема очень хорошо вписывалась в гумовский пейзаж.

– И садитесь к Оленьке, у которой мы с тобой обедали, помнишь? Она все сделает как надо. Только не приставай к ней – бесполезно.

– Почему? – спросил Славка.

Аркашка иногда угощал его обедом в «Славянском базаре» после особенно удачных своих дел, и Славке казалось, что «приколоться» к Оленьке очень даже можно.

– Он же сохнет по ней второй месяц! – крикнул Мялкин из подвала.

– Базарная любовь иного грузчика, – скупо ухмыльнулся Липатов, который после десятидневного загула стал еще тоньше и суровее. – Но ты его не слушай! К любой хорошенькой бабенке приставать можно и нужно.

– Вова, не надо! Стихи в стенгазету ты писать можешь, а с такими советами у тебя не получается, – пыхтел у распахнутого рефрижератора румяный Аркашка.

Липатов не ответил: по подвалу стучали «новые» каблучки.

– «Молодая, красивая, белая!» – вздохнул он, а проходившая мимо блондинка недовольно вскинула глаза в грязный потолок подвала.

– Не хватило ему! – обиделся Мялкин, которому из-за неуместной сентиментальности коллеги досталось две лишних радиолы.

– Принимай, поэт! – рассмеялся Аркашка. – И не смотри на нее. У нее в спорттоварах такой кадр! Ты ему по пояс будешь. Ха-ха!

Липатов молча обхватил коробку, переложил ее с транспортера на тележку. Настроение у всех было отличное – предресторанное, работалось легко. День прошел быстро.

В шесть часов у фонтана встретились Игорь Волков и Славка Торбов, друзья детства.

– А где Надя? – спросил грузчик.

– Не может, – недовольно ответил Игорь, которому исполнилось сегодня двадцать лет.

Он – студент, поэтому и не в армии, как все их друзья.

– Практика у нее на электроламповом. Не отпускают. Я был там. А ну ее! Куда пойдем?

– В «Славянский базар», куда же еще?! Кухня там – во, оркестр что надо и обстановка – ол-райт. Короче, как в славные годы НЭПа.

– Ну тогда пошли в «Славянский базар». – Игорю понравилась реклама ресторана.

Погуляли они – «на ять». Много пили, много ели, приставали к Оленьке, которая награждала их по очереди многообещающими улыбками, разгулялись и стали шиковать. Кинули несколько «трояков» руководителю оркестра, уговорили Оленьку выпить с ними, пригласили к столу мощную биксу с глазами, в которых могли утонуть пять добрых молодцев, и, покидая ресторан, заказали симпатичную бутылку зелено-желтого ликера в деревянной оплетке.

В метро люди старались держаться от них подальше, но на Павелецком вокзале в электричке все резко изменилось: грубый и недовольный народ был в вагонах. Все ему не так! Даже поговорить нельзя по-человечески. А разве можно молчать, возвращаясь из такого ресторана!

Уже на станции «Коломенская» Славке пришлось растаскивать в стороны мужиков, которым вздумалось «заткнуть рот» имениннику. С усердием гумовского грузчика взялся он за это неблагодарное дело, отбросил одного, второго, третьего, как вдруг на него налетели милиционеры – сильные такие и злые дядьки – и сделали ему «ласточку». Это когда затылок на полу, а ноги – вверх. Очень неприятная поза, особенно после уюта «Славянского базара». Через несколько «ласточкиных» мгновений задубела шея, стало нечем дышать. А главное, пожаловаться некому: перед глазами пол дребезжит, где-то внизу визжат моторы, не понимая, что несчастному пассажиру нужен воздух, а не километры, и разные каблуки молча взирают на славкины мокрые волосы и очумелые глаза. Еще секунд пять прошло, и он понял, что нужно кричать: «Отпустите, гады! Дышать нечем!» – прохрипел похожий на мертвую ласточку грузчик ГУМа, но его никто не услышал. И тогда он собрался с силами и неуклюже взмахнув руками, распростертыми меж каблуками, отчаянно выдавил:

– Отпустите, гады! Дышать нечем!

Его услышали и поставили на ноги.

– А Игорь где? – рыкнул он милиционерам, которые тут же обхватили локти.

– Ты двигай-двигай! Еще «ласточку» захотел?

«Ласточку» больше не хотелось, но злость в нем еще играла.

– Руки! Сам пойду!

– Теперь пойдет. Не трогай его, Иван, – сказал кто-то уверенный за спиной. – Пойдемте, товарищи. Нужно протокол составить.

Не понимая, причем тут чьи-то товарищи, Славка с гордой головой и без пуговиц на новой рубашке двинулся в тамбур. В Бирюлево они вышли из электрички.

Была слепая весенняя ночь. Резкий ветер рвался в дыры для пуговиц, щекотал грудь, спину, плечи. Злость и недоумение (Игоря нигде нет!) быстро уступали место холоду.

В отделение милиции холод, однако, улетучился.

– Документы есть? – спросил капитан, восседая за деревянной калиткой в окружении молчаливых шкафов, сейфов и стульев.

Документы были.

– А это – свидетели? – Капитан был деловой и спокойный.

– Да, – ответил сержант – огромный человек с чапаевскими усами.

Славка вздрогнул. Не понравилось ему мрачное слово «свидетели»!! Что он такого сделал, чтобы свидетельствовать? Чему свидетельствовать? Он удивленно посмотрел на сержанта: нормальный мужик, не злой, улыбается, усы задирает. Но свидетели! Они смотрят на него, как на бешеную собаку. Что им надо? Почему они говорят неправду?! Разве он дрался? Он же разнимал.

Свидетели, не глядя на него, скрепили свою правду подписями и ушли.

– Душно здесь. – Капитан отложил протокол и спросил: – Что-то я не пойму, Слава. Ты говоришь, что работаешь в ГУМе, а «студенческий» у тебя дневного отделения. Как это понять?

– В «академке» я, не понятно, что ли?

– Значит, с учебой не справился и решил кутежами заняться?

– Не справился, ха! А вы бы справились, герои нашего времени?

Славка чувствовал, как зреет в нем злая буря, зародившаяся в сердце еще тогда, когда жирный участковый рявкнул на всю автобусную остановку: «В Видном какая-то пьяница мертвая лежит. Поезжай туда на опознание». Он понимал, что люди и милиционеры бывают разные, но буря зрела в нем и зажать ее в себе было трудно.

Капитан же был спокоен и обходителен. Его подчиненные – тихо молчали. За окном мирно колыхались ветки тополя.

– Да уж куда нам в герои, – вздохнул капитан. – Конечно, я бы не справился.

– А думаете, легко? Матери нет, денег нет, жрать нечего, а тут коллоквиумы, лабы, чертежи и этот жирный боров ходит…

– А родители?

– Мать умерла. А отца никогда не было с нами.

– У каждого свое горе, Слава. – Капитана потянуло на размышления. – У всех свои заботы. Так говоришь, приводов у тебя не было?

– Не было! – Славка пытался сдержать себя, но капитан только подливал масла в огонь.

– Странные вы люди. Деретесь, хулиганите, да еще права качаете. Тут, понимаешь, из кожи лезут, чтобы вашим же матерям покой обеспечить, а вы…

– Чего? – зарычал Славка. – Чего вы тут делаете?! Да ничего вы не делаете! Трепом только занимаетесь. Вы мне мать мою не дали похоронить по-человечески. Мы-мы! Гады вы ленивые – вот вы кто!!

Капитан удивленно посмотрел на Славку.

– Ты думаешь, что говоришь?

– Нечего из себя деловых корчить! Знаю я вас! – Славка вспомнил, как страшно было ему идти по улице с приемником ВЭФ-12, как боялся он «дядек», о которых говорил Аркашка, как чувствовал на плече своем их руку, но об этом он не сказал – а только грозно рявкнул: – Из-за вас все, гады!

Грозный рев молодого человека потряс покои отделения милиции, но капитан продолжал удивлять всех благодушием.

– Знаешь что, Слава, иди-ка поостынь. Протокол все-таки у нас на руках, Свиридов, отведи его в камеру. Подумай, Слава, советую тебе.

– Нечего мне советовать. Сам как-нибудь, – сказал Славка и очутился в маленькой, темной, кислой комнатенке со сложным полом в две широкие ступеньки.

«„КПЗ“ – так, кажется, называется эта обитель», – подумал он, присаживаясь на низкие нары.

Тяжелая тишина и полумрак сдавили его, успокоили, а холод быстро привел в чувство.

«Ну дурак! – обхватил он голову руками. – Что ты орешь?! Причем тут этот капитан и твои беды? Дубина, надо разжалобить его и бежать отсюда!»

– Ну что, надумал? Выходи! – вдруг кто-то толкнул его в плечо.

«Славик, спокойно. Нужно разжалобить их. Уже час ночи!»

– Так, – встретил его непоколебимо-мирный капитан. – Мы все узнали. Приводов у тебя действительно не было. Что, остыл?

– Да остыл, товарищ капитан. Понимаете, другу день рождения справляли, ну выпили немного.

– А драться-то зачем?

– Да не дрался я, честное слово! Разнимал! Драться нельзя – из института выгонят. И потом, я же сам в оперотряд хожу. Шесть раз в месяц. Знаю, как тут тяжело работать. – Славка спешил поскорее разжалобить капитана. – Вы только в институт бумаги не посылайте. Я же разнимал. А то выгонят.

– За это по головке не погладят. А что у тебя с матерью произошло?

– Пила она. – Славка готов был поблагодарить капитана за такую «подсказку». Да, это именно то, чем можно подействовать на них, понял он и заговорил быстро, с чувством: – Но она была очень добрая, хорошо работала и хотела вылечиться. Раз двадцать в больницах лежала – бесполезно. Последний раз ее в августе лечили, а я экзамены сдавал. Сдал, поступил. И, вы знаете, стал надеяться, что и ее вылечат. Ну, думаю, жизнь начнется! Но зря надеялся. Женщину ведь невозможно от этого вылечить. Она вышла из больницы и через неделю стала пить. Украдкой от меня. Но меня в этом деле не проведешь. С пяти лет «тренировался» узнавать ее пьяную…

– Да, досталось тебе.

– А шестого октября она ушла на работу и пропала. Я заявил в милицию. Они всесоюзный розыск объявили, но что-то у них там не сработало. Только фотокарточки показали на опознании.

Не известно, разжалобил ли он милиционеров, но себя – растравил сильно. И стало грустно, стыдно. Мать-то тут при чем? Сам залетел, сам и выкручивайся.

– А мне все сны о ней снятся. – Славка уже не мог остановиться. – Будто она с улицы ночью кричит: «Слава, помоги мне!» Просыпаюсь, бегу на улицу, а ее нет…

– Н-да, – вздохнул капитан и заговорил о своих заботах.

У него сын не пробился в МАМИ и теперь готовится. А они с женой переживают – вдруг весной его заберут в армию. Парень-то он хороший, но с экзаменами не повезло, трудные билеты попались.

Слушая их милый разговор, милиционеры сладко подремывали на своем боевом посту, а капитана опять потянуло в «опасную зону»:

– Это ничего, что «академка». У нас тоже бывают всякие неожиданности. Работаешь, сил не жалеешь, ночи не спишь, с супругой в кино некогда сходить, а от людей никакой благодарности. На тебя же еще и бумагу накатают.

– Благодарность надо заслужить. Нашего участкового, например, только дубиной можно благодарить. У меня мать пропала, а он, вместо того чтобы помочь разыскать ее, за мной стал следить. Ну, дурак! «Ты, – говорит, – где шляешься по вечерам?» – «В оперотряде», – говорю. А он такого слова и знать не знает, пенек!

А милиционер ему свое. Ты, мол, плохо разбираешься в людях. Мы, мол, хорошие. Сержант с чапаевскими усами посмотрел на капитана, но тот не заметил его опасливого взгляда.

И Славку опять прорвало:

– Что вы мне лапшу на уши вешаете! Я этого борова за человека считать не могу. Он же – дерьмо! «Труп будет обнаружен, это не твое дело. Ты бы лучше по ночам меньше шлялся!» А он видел, где я шлялся? Да если бы он работал нормально, я, может, и не ходил на дежурства. Сволочь! Ненавижу. Мать не дали похоронить, надсмотрщики. Спите тут целыми сутками!

И эта его пламенная тирада закончилась в КПЗ, где продолжала хило мерцать лампочка, где холод карабкался от стен, где бешено суетились мысли.

Несколько раз за эту тяжелую ночь капитан и Славка пытались найти общий язык – не получилось. И в семь часов милиционер сказал:

– Что ж, Слава, ты, видно, не захотел понять меня. Теперь я тебе помочь не могу. Будешь разговаривать с начальником отделения.

– Вы уж извините, если я тут погорячился, сказал лишнее, – извинился задержанный и, заметив во взгляде капитана одобрение, попросил: – Товарищ капитан, а можно сделать так, чтобы штраф не платить. Денег у меня нет, сами понимаете.

Капитан взглянул на него каким-то странными (Славке даже показалось – глуповатыми) глазами и промолчал.

Начальник отделения, полнеющий майор, просмотрел документы, что-то черканул на них и покачал головой.

– Ну что, набедокурил?

Славка вместо ответа повторил просьбу о штрафе и об институте. Майор окинул его с ног до головы совершенно тупыми глазами и что-то еще черканул на протоколе.

– В институт бумаги посылать не будем. На работу сообщат. А уж там разбирайся, как хочешь.

Славке это почему-то понравилось, и он в сопровождении рыжего молодого лейтенанта с победоносным видом прошел мимо грустных милиционеров, на улицу, где миролюбиво дренькал ГАЗ-69. Они сели в машину. Лейтенант сказал: «Поехали!», и, взвизгнув, как молодой петушок, «газончик» помчался по просыпающемуся Подмосковью.

Шофер молчал, лейтенант что-то тихо подсвистывал, Славка напряженно думал. Ехали они, как вскоре выяснилось, в Видное. И не просто в Видное, а в то самое отделение, где 29 декабря ему сказали: «Труп сожгли. Урна с прахом находится в МОНИКах».

«Да, мы были здесь», – подумал он, когда машина остановилась у двухэтажного красного здания с невысоким крыльцом.

– Сюда, – направил его в коридор лейтенант, а Славка вспомнил:

«Вон в том кабинете мы фотокарточки… опознавали. Как же была фамилия того майора?»

Они вошли в комнату с деревянной высокой перегородкой, за которой стояли высокие стулья, длинный стол и коричневый железный шкаф. Всего в этой строгой обители находилось пять человек: трое там – за перегородкой, лейтенант и Славка. О чем они все пятеро говорили, он не вспомнил бы под страхом казни, но вдруг кто-то там, за перегородкой, сердито зачитал:

– Именем Российской Советской Федеративной… та-та-та… приговаривается к заключению сроком на пятнадцать суток.

Последние слова приговора ошеломили Славку: «Как? За что? Почему? Вы не имеет права!» – хотелось крикнуть всем, но он только мыкнул что-то и вышел в коридор. Лейтенант оставил его на минуту одного. Он сел на диван, закрыл руками глаза, на которые давили откуда-то изнутри тяжелые слезы.

«Пятнадцать суток! За что?! Я же не виноват! Я же не дрался!! Что же делать? Как же теперь быть? Все пропало! Может – убежать? Но куда – документы все здесь!»

– Пошли, пора! – подошел лейтенант. – Машина ждет.

– Пошли, раз ждет, – сказал Славка, еле сдерживая злой, дикий, беспомощный плач, рвущийся из груди.

* * *

Ровно через пятнадцать суток ночью вошел он в свою комнату, включил свет и сел на табурет, который выдали маме 13 лет назад в стройуправлении вместе с тумбочкой (на ней стоял КВН-49 под линзу) и панцирной кроватью. Обхватив жесткую голову руками, он тяжко вздохнул: «Эх, мамка! Видела бы ты меня сейчас! Ну и натворил я дел!»

Нужно было спать, но он сидел на мамином табурете и думал о том, как завтра все увидят его лысую голову, как будут расспрашивать, охать, вздыхать. Целых пятнадцать суток готовился Славка к этому, но так и не подготовился: что говорить людям, как оправдываться, куда бежать от стыда?

* * *

Утром он надел старую кепку и, еще с запахами КПЗ, поехал в ГУМ.

– Тебя забирают в армию? – догнала его в подвале Галина Котова. – Нет? Пятнадцать суток отсидел? Надо же. Не повезло.

Славка промолчал, а она затараторила до складских дверей о сыне.

– Ну что, погудел? – буркнул порозовевший по весне Липатов. – Дурак! Мои бы девочки такого безобразия не допустили.

– А я сразу понял, что ты на «сутки» залетел, – вздохнул будущий директор и грустно причмокнул: – А мы тут вкалываем. Работы сейчас!

Аркашка влетел на склад бомбой:

– Все ол-райт?

– Да, – ответил скупо Славка.

Расспросов больше не последовало. Грузчики сели, раздали карты.

А через час Славка с Аркашкой поднимали в секцию товар. Не успев закрыть двери склада, Аркашка налетел на него:

– Как ты умудрился на сутки залететь? Убей меня – не пойму! Чтобы гумовский грузчик не смог договориться с мильтонами! Ну, Славка, ты даешь!

– Как договоришься, если я одного ударил. Они за это мне «ласточку» сделали. А он при исполнении, – тихо сказал Славка. – Хорошо, что срок не намотали. Мне в КПЗ такое рассказали, что я рад…

– Дурак ты! Слушай, а как же ты ему врезал? – Когда в разговорах упоминались какие-нибудь удары, боксер не мог стоять спокойно. Он с жаром стал расспрашивать и славкиных злоключениях. – Ну? А ты ему апперкот справа? Молоток! А он оказался мильтоном? Ха, не повезло! Но вообще-то нужно было бить коротким слева, чтобы никто не видел, и в тамбур. Вот так, смотри: хоп и бежать. Да, но такой удар ставят несколько лет. Ну или хотя бы несколько месяцев. Ладно, поработаем. А потом что было?

Рассказывая свою историю, Славка никак не мог понять, жалеет ли его Аркашка, издевается ли над ним, удивляется ли: может быть, все это было в нем одновременно – зато в неискренности обвинить боксера было нельзя.

– Ну и дурак ты! – развел он руки. – «Кэп»-то клянчил, неужели не понятно? Чего-чего! Да хотя бы ту же «Спидолу» сыну. А ты уши развесил! Предложил бы ему чего-нибудь. Ну ладно, и этому тебя придется учить.

Славка слушал его с двойственным чувством: подкупала искренность толстяка, но злила самоуверенность, с которой тот говорил о людях, совершенно ему не знакомых.

– Брось ты! – отмахнулся Аркашка от несмелых возражений. – Зачем мне знать размер ботинок твоего капитана, если я знаю, что он мильтон. Обещал бы ему… Поехали, лифт пришел.

На обратном пути он попросил Славку:

– Постой здесь, я на второй этаж слетаю. Там нейлоновые рубашки дают. Финские. Надо взять, они хорошо идут. Ол-райт?

– Ладно, – грустно вздохнул Славка.

Минут через десять предовольный розовый боксер дрожал перед ним от счастья:

– Все ол-райт, Славка. «Стольник» слупил!

– Как это?

– Бегу в секцию, а меня грузин на лестнице хоп за халат. «Нейлон! – рычит, как зверь. – Рубашка! Нэ обижу. Пять штук дэлай – нэ обижу. Десять штук дэлай – еще болше нэ обижу!» Я ему сделал десять штук. Как раз в портфеле уместилось. Ха, зря его, что ли, покупал!

– А где же он?

– Портфель? Сдал за тридцатник. Вместе с рубашками. А что, плохо? Сегодня пойдем в «Славянский базар» – угощаю! Такие удачи бывают редко.

– Лучше в столовую.

– Не хочешь показывать Оленьке свою лысую голову?

– Да, не хочется туда идти, – сознался Славка и затих.

А ГУМ гудел полдневным гулом, в котором потонули его ночные мысли в КПЗ и желание поскорее оправдаться перед людьми, доказать, что случившееся с ним – глупое недоразумение. Этот удивительно стойкий шум огромного магазина увлекал Славку своими страстями, притуплял сознание. И вдруг, в упор рассматривая трепещущее лицо удачливого грузчика, он почувствовал страшную, странную зависть ко всему гумовскому, зависть, о которой еще нигде никогда не читал. Он завидовал! Завидовал и не знал, что делать с самим собой. Может, заиметь девчонок и жить напропалую, как Володя Липатов? Или перевестись в «Плехановский» с мечтой о директорском кресле? Или отшлифовать «хуки» и «апперкоты», «кроссы» и «прямые встречные», нырнуть с ними в гумовскую карусель и вертеться в ней? Ну, зависть, подскажи, что делать? Что делать, чтобы не мучить себя постоянными вопросами? Ну скажи! Почему же ты такая злая, почему молчишь?!

Славкина зависть молчала, и он торопил время, щупая по сто раз в день свои волосы, которые росли почему-то очень медленно.

Май

Первое мая нагрянуло внезапно. Грустное Первое мая. Друзей нет – все в армии, денег нет – заплатил штраф за «пребывание» в КПЗ, нет настроения. Был один Игорь Волков на поселке, но с ним встречаться не хотелось.

Славка лежал на кровати и слушал, как шумит народ, собираясь на демонстрацию, как шелестят крошечными листочками молодые деревья за окном, как поют дети. Праздничная суета всколыхнула в нем гумовскую зависть. Чтобы отогнать ее (она и в ГУМе надоела), он попытался уснуть, но услышал голос пятнадцатилетнего соседа – Сашки Невзорова.

– Славка, открой!

«Ну его!» – промолчал Славка, но зависть сильно толкнула в бок: «Иди кутни с ними, приглашают!»

– Славка, вставай! У нас есть!

Сашка учился в восьмом классе. Это был ленивый, крепкий, добрый парень. Тайком от матери он приносил Славке щи и говорил: «Съешь! А то матуха ругается, что я не ем, а мне не хочется. Ну съешь, что тебе стоит!» Славка говорил спасибо и ел, хотя знал, что Невзорова отчитывает сына по утрам: «Не вздумай Славку кормить. Не богачи мы. На всех не напасешься!»

– Ну, Славка! Скоро ты там?!

– Иду-иду. – Он вышел на кухню.

– На, пей! – Сашка дал ему стакан портвейна. – Тебе же сегодня девятнадцать – знаю. Поздравляю! Не бойся, у нас еще есть. Сейчас чувихи придут, гульнем. Мамка сегодня поздно вернется.

Славка отметил свой день рождения Сашиным портвейном и остался с восьмиклассниками. Гуляли они хорошо: выпили три бутылки вина, потом разбили копилку – добавили, а когда разбивать стало нечего, махнули тройного одеколона. После одеколона Славка сбежал от них, придушив свою зависть железной логикой: «Посадят из-за этих сопляков! Посадят и не выпустят! Если Черняев завалится сюда – крышка мне!»

В комнате зависть завалила его на кровать и заскулила: «Ну почему им так хорошо? Ведь ни о чем не думают, не мечтают – живут, как кроты, а смеются, радуются. Почему они смеются, почему им так хорошо?!»

В комнате Невзоровых топали ноги, визжали пьяные голоса, билась о стенки затасканная на дешевых магнитофонах битловская песня, а Славка злился и не мог туда пойти, потому что в милиции ему ясно сказали, что если в течение года будет какой-нибудь грешок, то… «сутками» он больше не отделается. Страх и зависть боролись в нем и не могли победить друг друга.

Вдруг кто-то провалился в его комнату. Он приоткрыл глаза – девчонка. Она подошла к нему, нагнулась, тяжело дыша, тронула его пальцем. Он хотел было дернуть ее к себе, но сдержался, вспомнив милицейский наказ. Она ушла.

«Они же малолетки. За них такой срок дадут, что…» – подумал он, встал, зло крутанул ключом.

Кто-то вновь рванулся в дверь. Его позвали, обещали налить еще – он накрыл голову подушкой.

Восьмиклассники разошлись поздно вечером, и Славка, наконец, уснул.

* * *

Разбудили его мамины шаги и ее тихий пьяный голос:

– Слава, помоги!

Он быстро надел тренировочный костюм, выбежал на улицу. Где она? Нет ее!

– Приснилось! – вздохнул он и медленно пошел по поселку.

Вслушиваясь в сдержанные ночные звуки, долго ходил он по тихим проулочкам и радовался. «Хорошо! Все хорошо! Как же я раньше до этого не додумался. Ведь я не один, она со мной! И жить надо – для нее! Меня все жалеют, даже не обвиняют в том, что я попал на „сутки“. Все правильно – несчастный я человек. Мать пьяница, значит, и из меня ничего не получится. Так все думают, я же вижу. Но мне такая жалость не нужна. И такие выводы – тоже. Выводы я буду делать сам. Мать моя ни перед кем не провинилась, ничего никому плохого не сделала. Она была добрая! И я докажу, что меня она воспитала не хуже других матерей».

Он вернулся домой и, никому больше не завидуя, спокойно уснул.

А утром ему срочно захотелось что-то переставить, передвинуть, изменить в комнате.

– Так, телевизор пусть здесь стоит. Этажерку надо втиснуть сюда, стол – сюда, – пыхтел он. – Да, выводы я буду делать сам. Она, между прочим, ни разу на меня даже голос не повысила – все только просила. За что же я буду ее предавать? Нет уж. А койку я поставлю вот сюда, чтобы не мешала заниматься гирями. Ничего страшного – все ошибаются. А буду учиться, плохое забудется. Я еще им докажу!

Ах, как хорошо жить на белом свете! Ах, как спокойно дышится! Нужно только не хвататься за голову из-за каждого пустяка. Ну – было, ну – ошибся. Не это главное.

«Прошлое сильнее – это понятно, – думал Славка, подходя к ГУМу. – Его никуда не переставишь, не выбросишь, не изменишь. Но будущее – важнее. Его нет, правильно, но оно определяет жизнь, потому что оно – будет! Вот что надо понять!»

Портфель с лекциями по матанализу и линейной алгебре взлетал вверх, трепыхался в руке, как окунек, и хлопал Славку по бедру – все, мол, правильно ты говоришь. А он и сам это знал! Он нес в ГУМ лекции и был счастлив. Он больше не хотел резаться с грузчиками в карты на пиво, мотаться по ГУМу, болтать с продавщицами. Он шел работать и заниматься – готовиться к учебе.

А в магазине все было без перемен: шум и сутолока на линиях, полусонный милиционер на посту и серые звонкие стены подвала. Но что-то случилось на складе: люди взвинчены, голоса взбудоражены. И даже паук в углу какой-то нервный.

«На луну кого-нибудь запустили, что ли? – подумал Славка. – Или страшный дефицит выкинули? Что случилось?»

– Фу ты! Только и всего-то! – усмехнулся он, узнав новость, которая потрясла покои гумовского подвала.

– Ну и прохиндей! – не понял его Мялкин. – Я с Антоновной договорился, начальник отдела добро дал, а он в больницу свалил. Ну как же – в институт надо готовиться! Какой-нибудь родственник по блату устроил, да еще и преподавателей, наверное, возят!

– Да, надул всех Аркашка! – не то восхищаясь, не то обижаясь пробасил Липатов. – Поедем, говорит, на дачу. Кутнем. А сам в больницу нырнул. Я уже девочек приготовил. Ну дает, Арик!

– Не нарочно же он в больницу попал, – возразил Славка.

– Да уж не без интереса. Такой проныра так просто ничего не сделает. А, пусть лежит, мне-то что. Девочки только обидятся. Такие биксы, Славка!

– А главное, все как обставил! – не успокаивался Мялкин. – У метро «Сокол», говорит, его инвалидная коляска ударила, а мимо машина из шестьдесят второй больницы ехала. Вот народец! Больница-то раковая, а его с какой-то пяткой положили.

Работы было мало, и «Аркашкина» тема не давала людям покоя. Тоскливо посматривал на портфель, Славка вздыхал и удивлялся версиям, которые порождала у работников склада болезнь Швейцера.

– Хитрованы! – с профессорской миной заявил «бракер», которому Аркашка как-то посоветовал почесать ухо через колено. – Во всем они так. Надоело таскать тележки – лег в больницу. А тут отпуска начинаются.

– В армию он не хочет идти, – поправила его Котова. – Придет из больницы с белым билетом – вот увидите. Нет, подумать только! Инвалидная коляска в Москве! Сколько живу – ни разу не видела. Служить он не хочет, точно!

– Да что вы такое говорите! – не выдержал Славка. – Вы же не знаете, что с ним случилось!

– Ты сам эту породу не знаешь, – зашевелился без едкого аркашкиного слова «бракер». – А мне-то они…

– Ладно, знатоки нашлись! – обозвал всех Славка и злой ушел домой.

Время шло.

Аркашке сделали операцию. И какую! Вырезали три с половиной килограмма «не злокачественной» опухоли в животе. Это удивило работников склада, но сдаваться никто не думал – все продолжали упрямо верить в свои версии.

– Что я говорила! – победоносно визжала Котова. – Живот для вида распороли, белый билет дадут и будь здоров!

– Работать надоело. Вторую группу получит и будет шнырять по магазинам! – пыхтел «бракер».

– Филонит Арик! – мудрствовал Липатов.

– Да вы что?! – бесился Славка, у которого уже подросли волосы так, что можно было ходить по улице без фуражки. – А мать? Какая мать на это пойдет? Ты бы пошла, Галя?

– У меня сын – студент. Ему ничего вырезать не нужно! – гордилась своими достижениями Котова. – А Аркашка от армии бежит.

– Чушь вы все городите! – упорствовал Славка. – В военкомате сразу поймут, что к чему. А тогда, знаете, что ему будет?!

– Военкомат купить легче всего! – парировал Липатов, которому все никак не приносили диплом.

– Никогда ты военкомат не купишь!!

– Это все розовые слюни, Славка. Купить можно все – были бы башли.

Июнь

Несколько раз Аркашка звонил на склад, разговаривал с Евгенией Антоновной, передавал всем привет. Заведующая придерживалась нейтралитета в спорах, но это говорило о том, что и она не доверяет болезни Швейцера.

Однажды Аркашка позвал к телефону Славку.

– Привет, Аркаша! Как дела?

– Больному стало легче, он перестал дышать! Ха-ха-ха! – визжал от счастья больной. – Лучше скажи, как у тебя? Товару много? Навар есть?

– Да как сказать…

– Понятно! Чудак ты, Славка! Ну ладно, об этом потом. Ты приезжай ко мне в больницу. Отдохнешь – во! Тут жратвы всякой навалом и такие медсестренки, что даже в ГУМе не найдешь. Приезжай. И всем привет. Пусть не завидуют мне. Пока. Больше не могу – от главврача звоню. А к нему люди прут, как у нас за французскими лифчиками. Ха-ха-ха! Пока, Славка!

Через пару дней Славка купил апельсины, два лимона и поехал в больницу, которая находилась в уютном уголке Подмосковья. Сосновый бор, старинные постройки, древние липы, запахи рождающегося лета, теплое солнце.

«Повезло Аркашке!» – успел подумать Славка, выходя из автобуса, и вдруг пред ним предстал больной грузчик.

Он был розовый, игривый, неспокойный и уверенный в себе, как будто встретились они не в больнице, а на линиях ГУМа в конце месяца.

– Привет, коллега! – крикнул больной, крепко пожав славкину руку. – Чего пыжишься – все равно я сильнее!

– Здорово! – Славка удивился сильной хватке, невольно вспомнив речитативы Котовой.

– Пошли! Ты только не кисни, паря! Никто тебя здесь не тронет. Здесь все ручные, понял? Пожрать хочешь?

– Нет, – неуверенно ответил Славка, хотя в последнее время «жрать» он хотел постоянно.

– Так бы сразу и сказал! – Аркашка взвинтил темп и перед двухэтажным зданием с колоннами резко крутанул вправо. – Нам сюда! Столовка здесь.

– Да я не хочу, честно! – взмолился Славка, представив, какими глазами будут смотреть на него больные.

– Не болтай! С утра голодный, знаю. Прешь из своего захолустья!

Они вошли в просторный зал с высокими потолком и аккуратно расставленными столиками, вокруг которых на блестящем паркетном полу важно, по-купечески стояли мягкие стулья с высокими резными спинками. Но больше всего поразили Славку роскошные пальмы. На массивных постаментах (ящиках с землей), с могучими лапами, свисающими над изумленным грузчиком, они похожи были на сказочных богатырей, призванных бороться со страшным зверем. Их было много – но и зверь был силен.

– Садись здесь, под пальмой, – сказал Аркашка и крикнул девушке, протиравшей столы: – Танечка! Сделай обед этому герою!

Она была в ситцевом белом халатике, в цветастом передничке, с тряпкой в руке. Ее мягкие руки работали быстро и чисто.

– Знакомься – мой друг: будущий кандидат радионаук, а может, даже и доктор, – отрекомендовал смущенного гостя Аркашка, а девушку представил коротко: – А это – лучшая в мире из Танюш.

– А почему только из Танюш? – спросил Славка, удивляясь своей словоохотливости.

– А потому что Танюши – лучшие в мире женщины, понятно?! Эх, Славка, все тебе надо объяснять.

Таня принесла обед. Славка посмотрел на нее и смутился.

– Ты ешь-ешь! – Аркашка по-барски развалился на стуле. – На меня не смотри, я тут уже облопался. Вон – пузо какое!

Славка ел быстро, не обращая внимания на Танюшку, которая с большой охотой и старанием протирала столы рядом с ними.

– Еще хочешь? – спросил больной. – Суп или кашу?

– Да я… это…

– Понятно! Кашу с маслом и с мясом. – Аркашка упругим мячиком соскочил со стула, подхватил с соседнего столика три порции второго и поставил перед Славкой. – Ешь! Они уже не придут. Если до двух не пришли, значит, можно хавать. Да ты мясо ешь, зачем гречкой живот набивать?

– Ребята, ну зачем вы холодное кушаете? – взмахнула руками Таня. – Давайте я горячее принесу?

– Славка, ты как? – улыбнулся Аркашка и, не дожидаясь ответа, сказал Танюшке: – Неси! Только побольше мяса. На кашу у него места не хватит. А мне компотику без ягод захвати.

Из столовой они выходили плавной медленной походкой, как будто дело было под водой. Аркашка привел Славку в большой коридор, тоже с пальмами, усадил под одной из них и с наслаждением истосковавшегося по любимому делу человека заговорил:

– Когда я сюда на «Скорой» приехал, они даже обиделись. У нас, говорят, больница раковая, а тут с пяткой привезли. А потом им не понравилось мое давление и стали они меня обследовать. Тут такие мастера по этой части – жуть! Я поначалу бунтовать стал: майские праздники начинаются, а мне говорят, что раньше, чем через месяц, не выпишут. Представь! Я злюсь, а они меня тискают, щупают, просвечивают. Страшное дело! Я тут столько анализов сдал – думал из своего любимого полутяжа выйду. И вдруг они говорят: «Ложись на операционный стол!» Представь, заявочки! И с отцом-матерью поговорили без меня. Резать, говорят, надо и точка! Вот, смотри!

Больной счастливо улыбнулся, расстегнул халат, по которым была банлоновая рубашка, и задрал вверх прекрасное изделие финской фирмы, выставил напоказ свой розовый мощный живот, исковерканный красным швом.

– Ух ты!

– Вот тебе и ух ты! – вдруг посерьезнел Аркашка. – Профессор сказал: опухоль не злокачественная, но в первые дни мандраж у меня был. Теперь-то я знаю, что не злокачественная, я это чувствую, понимаешь?! А в первые дни…

– Понимаю, – вымолвил Славка, боясь неосторожным словом разрушить веру больного, а тот вдруг резко сменил тон:

– Профессор сначала строил из себя делового, не подпускал меня на расстояние трех фонендоскопов, но потом я ему прямо сказал: «Вы мне правду говорите: что у меня? Я же боксер, я привык получать удары. Но я привык и драться!»

– А он? – Славка старался понять, когда Аркашка говорит правду, когда – нет, но боксер ускользал от него, прячась за плотной защитой порою до фантастики неправдоподобной болтовни.

– Он пожурил меня, как добрый папочка, и думает, я больше не буду доставать его. А я заказываю «Двин» у своих людей и вечерком подваливаю к нему. Он сначала в позу. Милицию, говорит, вызову. А я ему: «Зря, тут же мало!» Он орет: «Чего мало?» Коньяка, говорю, мало. Вот завтра хоть полк зовите – всем хватит. А он как «Двин» увидел, так и разговорился. Мировой коньяк, я тебе скажу. В магазинах не продается, в ресторанах не выдается. Короче – только для белых! Профессор пару рюмок врезал и сказал мне, что опухоль не злокачественная. Но я тебе скажу, опухоль у меня классная! Пятнадцать сантиметров в ширину и двадцать – в длину. Три с половиной кило, представь! А он как махнет своей мохнатой лапой: «Не злокачественная она у тебя и точка! Гарантирую! Но коньяк больше не носи, ругаться будем!» А что потом было – жуть. Он мне даже свои ключи дал, чтобы я после отбоя звонил, кому надо. Ну я и…

И врал Аркашка про жизнь свою больничную долго, красиво и увлекательно; и с медсестрой он мотался в ресторан, а потом, естественно, бывал у нее дома, и с Танюшкой-то он обженился, и лечащему врачу-то он достал какие-то итальянские лекарства, и… ой, чего только не услышал Славка в этот тихий час!

Но он кончился, тихий больничный час, и в коридоре появились люди. Аркашка встал.

– Славка, извини, что встретил тебя без коньяка. Я вчера мужикам отдал… День рождения тут у одного смертника было. Я и отдал.

– Какого смертника?

– Да есть тут один. Метастазы в легкие. Еле кашляет. А так он мужик хороший. Воевал – случаи разные рассказывал… Но теперь ему только коньяк может помочь. Вот я и помог. Но ты не волнуйся. Приезжай через недельку – будет и коньяк и мировая закуска.

– Ладно, приеду.

Они вышли к автобусной остановке, крепко пожали друг другу руки. Славка сел в автобус, посмотрел на Аркашку и чуть не рассмеялся: толстый, крепкий больной шел быстрым шагом по больничному асфальту совсем как по линиям ГУМа, когда в каком-нибудь его закоулке давали дефицит. Шел уверенно, нахально размахивая длинными сильными руками и не замечая никого и ничего на свете.

Он шел в больницу, как за дефицитом.

Июль

Июль зарождался жаркий: солнце – знойное, товара в ГУМе – много, суеты на этажах и линиях – как никогда раньше. И все это месиво летнего магазина волнуется, трепещет при виде каждой тележки, надеется. Зато Славка совсем сник, ушел в себя. По ГУМу бегать надоело, в «дурачка» играть – тоже. Иногда под вечер он листал лекции по матанализу и думал о том, как бы поскорее вырваться отсюда.

Именно в такой предвечерний час двери склада, чуть не треснув от резкого рывка, распахнулись, и по всему подвальному царству зазвенели радостные аккорды Аркашкиного тенора.

– О, явился! – прогудел Липатов. – Больной! А орет, как молодой поросенок.

Аркашка задержался на пару минут у заведующей, подлетел к грузчикам и по-барски уселся на стул.

– Ну, вы даете! Сидите тут с такими умными рожами, как будто это не ГУМ, а какая-нибудь шараш-монтаж научная контора. Ха, умники! – набросился он на бывших коллег, от которых его теперь отделяла «вторая группа».

– Гуляешь? – позавидовал ему Липатов.

– Гулять хорошо, когда деньги есть. А денег у меня сейчас гораздо меньше, чем у тебя, – сказал Аркашка и повернулся к Славке: – Пойдем пройдемся, дело есть.

Славка послушно пошел за ним.

– Ну что киснешь? Давай отдохнем пару деньков. Суббота ведь!

– Давай! Поехали ко мне после работы?

– А что, поехали! – на удивление быстро согласился Аркашка, и вечером два гумовца вошли в поселок – обыкновенный, подмосковный, слепленный из кирпичных двухэтажек под желтую облицовочную плитку.

Славка рассказывал на ходу, как строились дома, как весело тут жилось в детские годы, как когда-то в такие вот летние вечера выходил на улицу баянист и до ночи забавлял народ музыкой. Аркашка молчал (подобной лирикой он не интересовался), но улыбка не слетала с его лица.

– Вот здесь я живу, – сказал наконец Славка, свернув в подъезд дома в центре поселка. – Проходи. И не бойся. Никто тебя тут не укусит.

– О, разошелся! Завел в какую-то конуру. А лифт где? Ну и что, что два этажа. Это же двадцать ступенек. Кто мне за это платить будет?

– Заплачу-заплачу! – рассмеялся Славка, открывая дверь комнаты.

Первым делом он распахнул окно, выложил на стол продукты и удивился.

– Ого, сколько у нас жратвы!

– Ого! – сказал он совсем другим тоном на следующее утро, когда обнаружилось, что из вчерашних запасов, которых должно было хватить, по его подсчетам, как минимум, на неделю, осталась только буханка черного, кусок колбасы, плавленый сырок и бутылка пива.

– Это называется – выпили и поговорили, – усмехнулся Аркашка, отвернулся к стене и сладко захрапел.

Славка вскипятил чай, сел за стол и, прихлебывая из кружки, стал вспоминать прошедшую ночь.

– Нормальная ночка! – испугал его звонкий голос гостя. – Хоть развеялись немного.

– Ты не спишь?

– Обои рассматриваю. Комната у тебя неплохая – есть хуже. Обставь ее и женись на какой-нибудь дурочке с блестящим папиным будущим.

– Сначала надо институт закончить, – сказал Славка. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально! Мне же разрешили практически все. Не злокачественная опухоль, понимаешь? Хочешь фокус покажу?

– Фокус? – удивился Славка, так и не привыкнув к быстрой мысли друга. – Какой тут фокус?

– Пожалеешь. Не всем показываю. И не кисни ты – все будет ол-райт!

– Я тоже думаю, что ол-райт когда-нибудь будет, но пока у нас всего два рубля…

– Вон ты из-за чего! – Аркашка поднялся с кровати. – Ну это не проблема для белого человека. Запомни: если есть карты, деньги я найду.

– Про карты лучше не говори! – возразил Славка, зная, как слабо он играет во все карточные игры. – Тут такие корифеи. Разденут в две минуты. В одних трусах уедешь.

– Дай карты, бестолочь! Между прочим, я не собираюсь показывать твоим картежникам сеанс одновременной игры в подкидного дурачка. Меня, слава богу, родили нормальным человеком. Я им покажу фокус, они дадут деньги, и мы поедем в аэропорт пить коктейль.

– Да я любой твой фокус разгадаю, – улыбнулся Славка. – А уж наши мужики и подавно. Они вообще не привыкли раздавать деньги всяким фокусникам. Их этому не научили тюремные университеты.

Гость, молча, размешал карты, положил на ладонь, приподнял часть колоды так, чтобы Славке видна была карта, а ему нет, и спросил.

– Запомнил?

– Ну, запомнил?

– А теперь мешай. – Фокусник передал карты Славке и, пока тот мешал их, оделся.

– Держи, Кио.

– Кио – мастер, – сказал сердито Аркашка, отошел с колодой в угол комнаты и отрешенно напомнил: – А ты пока можешь что-нибудь покушать приготовить.

Славка налил чай в стакан, сделал бутерброды с плавленым сырком, пригласил гостя к столу.

– Садись – готово!

– И у меня готово, – сказал Аркашка. – Считать умеешь? Тогда считай, твоя карта пятнадцатая сверху.

– Давай посчитаем, – усмехнулся Славка… но фокус удался. – Угадал, надо же! Но я такой фокус видел. Тут все просто. В следующий раз у тебя ничего не получится.

– Ничего не знаю! Я угадал, а ты убирай кровать, ха!

Убирая кровати, Славка был уверен, что фокус обычный: с каким-нибудь «приколом» или – арифметический. Но уже через полчаса он убедился, что никакой арифметики, никакой ловкости рук в нем не было. Выходило, что Аркашка просто… угадывал карту, хотя и приукрашивал фокус каким-нибудь арифметическим действием.

Да-да, он угадывал карту! Одну из тридцати шести. Невероятно, но это было так.

– Ну что скуксился? – улыбнулся фокусник, глядя на удрученного грузчика, который целый семестр слушал лекции по матанализу, линейной алгебре и историческому материализму и, естественно, не мог поверить даже в маленькое чудо. – Ладно, когда-нибудь я научу тебя. А сейчас пойдем на улицу, потому что деньги сами к человеку не ходят. И не надо делать эту комсомольскую озабоченность на лице! Думаешь, мне он легко дается? Мы идем на честный заработок, не волнуйся.

Они вышли на улицу. Аркашка смело, как по своему родному Тушино, направился к доминошному столу, где за несколько минут покорил доминошников: не чесанного мужика с седой щетиной, двух изнывающих от безделья переростков и длинного парня с корявыми руками и ленивыми движениями тела и мысли. Это был Витька Кочуров, он недавно вернулся из заключения. Добрый малый, но со слабыми тормозами, из-за которых и залетел в зону. Славка (они когда-то учились в одном классе, ходили за грибами…) знал, что денег у него нет, и был рад этому, но вдруг – он даже не понял, как это началось, – «доминошники» стали показывать друг другу разные фокусы: кто на спичках, кто на костяшках домино, кто с картами. Аркашка с Витькой, азартные, самолюбивые, не хотели уступать никому. Они мучились над каждой головоломкой и переживали из-за любой нерешенной задачи, которыми, войдя в азарт, стал забрасывать их Славка, вспоминая «Математическую смекалку» Кордемского. И вот тут-то крикнул Аркашка:

– А хотите увидеть лучший фокус двадцатого века? Его даже Славка не разгадал. Дай-ка карты.

Славка, не догадываясь, как он хорошо «подыграл» Аркашке, растравив своих земляков, внимательно следил за ним, но не фокус его поразил, а то, как корифеи всех застольных, а особенно карточных игр с самого первого сеанса возбудились, ошалели. Витька даже задергался от радости.

– Еще покажь!

Аркашка показал фокус еще раз. Витькин бешеный азарт передался всем – и Славке в том числе.

– А еще покажь!

– Все, мужики! Больше не могу, – сказал фокусник. – Устал. Это, между прочим, не спички!

– Ну покажь, не будь сукой!

– Не могу. Я вообще-то его больше одного раза просто так не показываю. Пойдем, Славка, отдохнем. Голова раскалывается.

– Пошли! – Славка посмотрел на притомленного гостя и отмахнулся от бывшего одноклассника: – Витька, отстань! Видишь, человек устал.

Они пришли в комнату. Аркашка лег на кровать. Его глаза тревожно блуждали по потолку.

– Живот болит? – спросил Славка.

– Голова раскалывается! Такой фокус просто так не дается. Но ты молодец! Сделал все грамотно – хвалю. Теперь придут! И мы разденем их на червонец.

– Ладно, ты пока тут полежи, а я в магазин сбегаю.

– Молока купи и чего-нибудь вкусненького.

Возвращаясь из магазина, Славка увидел у подъезда Витьку с двумя лысыми корешами.

– Скажи им! – крикнул вчерашний зэк. – Не верят, додики. Точняк же, делает он?!

– Делает-делает, – ответил Славка.

– Эй, студент! – остановил его от лишних словоизлияний Аркашка из окна. – Ты меня кормить будешь?

– Гы! – Витька был доволен. – Я же говорил. Слышь ты, выдь! Покажь – не верят!

– Сейчас у нас завтрак. Попозже.

– Гы! – Витьку распирало от радости.

И Аркашку – тоже. Ел он быстро, нетерпеливо, выпучив глаза, а как покончил с едой, вскочил со стула и сказал:

– Ну хватит продукты переводить, пойдем на дело.

Витька, смуглый, толстогубый, с оттопыренными ушами, набросился на него, как пятилетний ребенок на маму у продавщицы мороженого.

– Слышь ты, ну покажь! Ну чо, боисси?

Жалкий был Витька в этот миг, но Аркашка его не жалел.

– Устал я, понимаешь?

– Ну покажь, а?

– Только один раз! Потом каждый раз – чирик, идет?

– Гы!!

Аркашка посмотрел на осоловевшего от счастья Витьку и сделал привычный жест: положил на ладонь карты и показал зрителям одну из них, сам, естественно ее не видя – за этим зорко смотрели все.

– Узрели?

– Ага! – Витька затаил дыхание, а один из тех, кого он привел на «просмотр», презрительно сплюнул:

– А ну дай колотушки.

Аркашка с премилой улыбкой отдал ему колоду, и он долго, тщательно мешал карты. Наконец, закончив дело, он приложил их к дешевой «наколке» «Прости, Валя» и сказал гордо и заносчиво:

– Бери! А теперь будем посмотреть.

Дальше все было как обычно: фокусник взял карты, отвернулся, мороковал над колодой минут десять, а затем, резко мотнув черной большой головой, развернулся и положил на скамейку колоду:

– Считайте, ваша – семнадцатая сверху.

Он опять угадал. Но парень с наколкой не сдался.

– Знаю! – воскликнул он и по-«блатному» сплюнул.

– Славка, нас тут не поняли! Пошли, – окинул всех снисходительным взглядом Аркашка.

– Погодь! – остановил их «наколотый».

– «Чирик» на бочку! Славка, пошли.

– Так дело не пойдет, мужики! – поддался азарту Славка. – Человек работает, а вы тут… «Чирик» на бочку. Или сами делайте.

– Только без тебя! – заорал Витька. – Спелись. Один показывает, другой подсказывает.

– «Чирик» будет? Сделаем без Славки. Он будет судить: запишет карту и уйдет за угол. Как? Не хотите. Тогда концерт окончен.

Они вернулись в комнату, где повеселевшая прохлада играла с давно не стиранной тюлью и листала страницы раскрытой книги на этажерке.

– Ну и фокус у тебя! – Славка волновался. – Никак не пойму, как это удается тебе. Сколько смотрю – не просеку.

– Дед подарил. Но он его делал даже без глаз, представь! Мы записывали карту, а то и две, а он их угадывал. Он был маг! Восемнадцать из двадцати! Я больше семи раз не выдерживаю. Голова болит.

– Неужели ты просто угадываешь карту! Но это же фантастика, телепатия какая-то!

– Телепатия – это слишком просто. Это – дар. Ладно, как-нибудь расскажу.

– Как про карате? – усмехнулся Славка. – Уже три месяца обещаешь книгу принести.

– Карате-карате, – обиделся Аркашка. – Я лично и без карате любому веснушки пересчитаю в течение нескольких секунд…

Кто-то смело постучал в коридорную дверь, прервал их разговор.

– Они!! – задрожал Аркашка и в этот раз показал фокус почти в стиле деда.

Витька с корешами «загадали» карту, записали ее на бумажке, которую положили Славке в карман пиджака, и отдали колоду «магу». Тот спокойной походкой удалился на кухню.

Он «фокусничал» там минут двадцать. Славка ходил по комнате и вспоминал основные положения диалектического материализма, изложенные в школьной программе. Витька с корешами сидели на стульях и рассматривали свой «чирик» на столе. На улице галдели птицы и дети. Дело шло к полдню.

– Где червонец? – ворвался в комнату Аркашка.

– А карты? – взвизгнул Витька. – А фокус?

– Вот карты. Ваша – девятая сверху. Считайте. А ты, Славка, проверяй! – Аркашка крепко зажал в руке десять рублей.

– Она! – парень с «наколкой» остервенело почесал затылок.

– Ну даешь! – вымолвил Витька и вдруг налетел на фокусника: – Продай!

– Сейчас не могу, – торжественно заявил тот, рассматривая цифры на красной бумажке. – Мы должны ехать в аэропорт. Вечером поговорим. Но это будет стоить дорого. Так что ищите деньги и приносите их нам.

– Гы! – Витька был счастлив.

Его кореша покинули Славкину комнату без столь ярко выраженного оптимизма, а Славка с Аркашкой поехали в аэропорт. Но не доехали. На станции гость захандрил:

– Поеду я домой. Башка что-то болит. На тебе два рубля. До вторника хватит, а там – получишь гумовский минимум.

– Зачем они мне? – Славка не ожидал такого поворота событий, ведь Аркашка обещал (когда они выходили из поселка) остаться до понедельника.

– Ты их заработал. Как судья, ха! Бери-бери!

Славка взял деньги, пожал руку Аркашке, на веселом лице которого заметно пропечаталась нездоровая бледность, и посадил его в подошедшую «московскую» электричку.

Август

Последний гумовский денек

Хороший то был денек!

Славка носился по ГУМу с «бегунком» и прощался с самым большим универмагом страны, где проработал целых восемь месяцев. «Все, теперь только учеба!» – думал он, и хотелось летать, кричать, петь, приветствовать всех и каждого: быстроруких «морожениц» и краснощеких цыганок, загадочно-угрюмых парней у «Грампластинок» и бойких «грузов» с разнокалиберными тележками.

«Отличный денек!» – радовался Славка, осматривая гумовский мир, и радовалось вместе с ним искрящееся в стеклянной паутинчатой крыше солнце, и улыбался ему знакомый и незнакомый люд.

Закончив бумажные дела, он сдал «обходной» в бухгалтерию и вернулся в склад. Хотя по всем универмагам страны шустрили последние дни месяца, внося в беспокойную магазинную жизнь излишнюю суету, здесь в подвальном царстве парило ленивое, прохладно-сонное спокойствие, которое придавало предстоящему мероприятию (совсем незначительному даже в масштабах ГУМа) торжественность и строгость.

В комнате «бракеров» Славка поставил на стеллаж две бутылки коньяка и три больших граненых стакана. Липатов организовал бутерброды с ветчиной. Мялкин нарезал тонкими дольками лимон, разложил их по тарелке, посыпал сахаром. «Бракер», который постоянно ругался с Аркашкой, положил кусок вареной колбасы. Галина принесла помидоры и огурцы. Лидия Семеновна сыпанула из кулька шоколадных конфет. И дело дошло до тостов.

– Молодец ты, Слава! – сказала Лидия Семеновна, поднимая стакан. – Держись. Добивайся своей цели. За тебя.

Она процедила маленькими глотками коньяк, ухватила ярко накрашенными губами лимонную дольку и протянула на выдохе:

– У-ух, хорошо! Да жаль, много нельзя. Пойду я, Слава. Надо Евгении Антоновне помочь. Работы много.

Ее стакан перешел в руки Галины. Наливая коньяк, Славка вспомнил, как в первые дни тряслись у него руки, когда приходилось работать с ней бок о бок, как жадно смотрел он на крепкую точеную фигуру, как боялся «засветить» эту свою жадность, как убегали его глаза от ее глаз.

– Да, Слава, – сказала она по-простому, – я думала, сломаешься ты. Ну, когда ты на пятнадцать суток попал. Пошел, думаю, парень в разнос. То хвалила тебя, и вдруг – на тебе! Но потом, смотрю, выправляться ты стал. Сильный, значит, мужик. Ну и молодец. Держись. Сейчас трудно – потом легко будет. За тебя!

То же самое сказали и «бракеры».

Липатов хотел выдать текст о бесполезности всякого обучения, но и он не смог выбраться из общей колеи.

– Давай, Славка, долби науку. Может, она тебе и поможет!

Один лишь Мялкин остался верен себе. Сначала в «двух словах» он обрисовал выгоды гумовского варианта с плехановским уклоном, а потом уже добавил:

– Но и твой институт неплохой. Электроника сейчас модная штука. Думаю, и там можно найти свое место. Так что – успехов тебе!

Евгения Антоновна (она пить не стала – сослалась на срочную работу) как-то очень мягко, по-семейному пожала ему руку:

– Будь счастлив, Слава. Учись. Сам понял, что учиться надо. И нас не забывай, приходи!

– Ладно, – сказал Славка и навсегда покинул склад радиотоваров и гумовский подвал.

Он вышел из ГУМа и вдруг почувствовал, как растет в душе уважение к людям, которые только что с ним распрощались, как хочется вернуться к ним, поболтать, потаскать по углам склада товар.

И… декабрь

Заседание комсомольского бюро затянулось. Секретарь, сухопарый черноволосый парень с южным решительным лицом, обстоятельно разбирал накопившиеся за две недели дела, всем своим видом показывая их важность и срочность. Славка сидел между двумя студентками и старался не двигаться. Ему было страшно. И стыдно. И зло. Наконец, заседание закончилось, но он не рванулся со всеми домой, а поднялся лишь тогда, когда аудитория опустела.

– Ты ждешь кого-нибудь? – спросил секретарь, укладывая свои бумаги в портфель.

– Да нет. Я иду, – ответил Славка. – До свидания!

– Всего доброго, Слава!

«Всего-всего, – подумал он. – Нет, с ним разговаривать не о чем. Слишком он важный и правильный. Да и что разговаривать, если все уже решено и подписано. К черту лишнюю болтовню!»

Тяжелый, вялый, злой он поплелся на пятый этаж.

По лестнице навстречу пробежали два парня в «олимпийках», за ними проследовала важная дама с огромной воздушной прической, а он, всеми косточками своими чувствуя, как ползет за ним противно-тухлый запах его грязных носков, как чавкают его потные ноги, заскулил.

– У-у! К черту все! Я ведь не смогу! Это ясно! Я же ничего не успеваю! Еда, стирка, дорога, учеба – я не успеваю. Значит – к черту все! Потому что другого я не хочу!

Он пошел быстрее, но кто-то (в нем же самом сидел и издевался над ним) съехидничал:

«Зашился, цыплак! А ведь тебя предупреждали: не лезь во все дыры. Учись. Комсомольская работа, оперативный отряд – это все потом. Сейчас главное – учеба. Ты же везде совал свой нос, вот жизнь тебя и щелкнула по нему. Ни одной работы по „начерталке“ не сдал, ни одного коллоквиума по матанализу не защитил, а теперь скулишь?»

«А почему я должен себя ограничивать, почему другие делают все, а мне нельзя? И между прочим, я не на танцульках время убивал, а в оперотряде. Это же полезное дело, и я его хочу делать! Хочу! И от комсомольской работы я не хочу отказываться!»

«Тогда не скули. Иди домой, стирай носки, мой ноги, готовь жратву, делай „начерталку“!»

«Если бы это все было из-за одних носков. Но у меня же пальто с седьмого класса. Одно. На все случаи жизни. А наша староста по три раза в день меняет банлоновые кофточки и ни о чем не думает! Почему так? Ей можно…»

«И тебе хочется? Тогда иди в ГУМ и делай себе банлоновую житуху!»

«Не хочу в ГУМ, не пойду!»

«Тогда учись!»

«Но как? Ведь времени не хватает. Ведь…»

«Пожалей себя, пожалей. Это иногда помогает».

«Заткнись, скотина! Это не жалость. Я ненавижу жалость. Но мне надоело играть роль бедного родственника. Надоело! Не хочу, чтобы на меня смотрели, как на калеку! Надо кончать все и побыстрее. Все равно у меня ничего не получится в этой дурацкой жизни».

«Дурь это сопливая! Банлоновых рубашек захотелось. А сейчас есть дела поважнее. Выбрось эту дурь из головы!»

«Это не дурь. Я решился. Еще две недели назад. Но думал – пройдет. Не проходит. Я только об этом и думаю. Хватит. Надоело!»

«Не дури. Есть дела…»

«Отстань. Я все решил. Я хотел жить, как все живут. Как все нормальные, хорошие люди! А у меня ничего не получается. К черту все!»

Он поднялся на пятый этаж и остановился на лестничной клетке.

«Все, хватит!» – подумал он.

«Идиот! Подумай своим цыплячьим умом, что скажут люди о матери! Ее же во всем обвинят, не тебя – дубину!»

«Ей все равно. И мне будет все равно. А я устал, я больше ничего не хочу!!»

Он подошел к перилам, посмотрел вниз. Там был бетонный пол, жесткий и холодный – потому что рядом была дверь в институтский двор.

«Эй, придурок! Иди домой, стирай носки и больше с грязными ногами не выходи из комнаты, понял?!»

«Надоело все! Пора ставить точку. Я больше не могу жить!»

Он бросил портфель, приподнял правую ногу, не спуская глаз с бетонного холодного пола, и облегченно вздохнул…

«Да, надо кончать, надо!»

«Опусти ногу, сволочь! Вспомни мать, она тебя любила!»

«Не могу. Я больше не могу! Так будет лучше, надоело!»

Нога поднялась выше, вниз упала жалкая горячая слеза, он улыбнулся, напрягся и… и в этот миг раздался страшный резкий звонок. Длинный, пронизывающий с головы до пят звонок. «Бр-р-р!» – мотнул он головой, чувствуя спиной, как лестничная клетка заполняется «вечерниками» и дымом. Ничего не зная о том, что творится у него в душе, студенты блаженно раскуривали сигареты и папиросы, забавляя себя разными новостями, и медленно тянулся в черную форточку сизый дым.

«Вот черт! – выругался Славка и тут же, словно после тяжкого кошмарного сна, очнулся, прозрел. – Ну и дурак же я!!»

Смерть

На улице было холодно, неуютно. Громко скрипели трамваи. В черном небе лежали крыши домов. Дома стояли мрачные. Окна в них горели безразлично – ярким светом. Славка шел к трамвайной остановке, с каждым шагом ощущая, как растет в нем потребность поговорить с Аркашкой Швейцером, услышать удивительно жадное до жизни слово его. Он забрался в продрогшую телефонную будку, набрал номер. Занято.

«Надо обязательно встретиться с ним! Он уже должен выйти из больницы после обследования в ноябре. Стыкнемся где-нибудь, в кабак сходим».

Он опять набрал номер. Занято.

«Вот болтун! Наверное, загибает кому-нибудь о своей больнице!»

Опять Аркашкин номер.

– Здравствуйте! Аркашу позовите, пожалуйста!

– Это Слава? – переспросила его женщина с нервными заминками в голосе.

– Да. Аркаша дома?

– Арика… нет. Он умер.

– Как умер?! Когда?

– Три дня назад. Сегодня похоронили. В Павшино.

– Но ведь он на обследовании был. Я же к нему приезжал. Ему же сказали… Он же…

– Да-да, – дрожал в трубке голос. – Но это он специально врачей уговорил, чтобы они нам не сказали. И сам он молчал, терпел. Только за два дня до… сказал, что ему плохо.

– Вот это да! А как же…

– Слава, он вам ничего не должен? Он вспоминал вас. Он не брал у вас взаймы, нет?

– Нет, – сказал Славка. – Мы только хотели с ним…

«Мы хотели с ним встретиться. Он обещал мне показать книгу о карате и свой фокус…»

– Мы хотели с ним встретиться.

Славка вышел из телефонной будки, как в грогги. Аркашка умер! Этого не может быть! Этого просто не может быть!!

«Вот это да! – подумал он, не замечая ни холода, ни времени, которое давило усталостью. – А я?! Как же я мог додуматься до смерти? Сам! Ну и дубина я! Ведь смерть… Я тут на жизнь обижаюсь, а она ходит рядом, всегда ходит рядом и только момента ждет. Нет уж! Никогда больше я о ней даже думать не буду. Ее, собаку бездомную, надо гнать от себя, гнать. Ух, стерва!»

Он сел в трамвай, вспомнил под резкий скрежет тупого железа гумовскую жизнь, обитателей подвала, Аркашку Швейцера с его бесшабашной улыбкой боксера-победителя и подумал: «Нет, надо учиться. Я закончу институт, и все у меня будет хорошо. Все у меня будет! А смерть – это не выход, это – поражение!»

Славка Торбов, студент-первокурсник, приехал домой, внимательно посмотрел на еще не старые обои, которые почему-то не приглянулись Аркашке, вздохнул и со словами: «Ну и дурак же я! Ну и дурак!» – пошел на кухню стирать грязные носки, мыть ноги, пить чай.

Жизнь продолжалась.

Квадратик неба синего (из повести «Год ГУМа»)

«Ласточка» в вагоне

Дело шло к полуночи. Усталый люд занимал места в апрельском вагоне, прижимал к груди «сумочное» добро, замирал. Один пассажир свесил голову на бак. Другой клюнул носом. У третьего челюсть отвисла. Пошел сонный мор по вагону. Никому ничего не надо. Только сон. Там – во сне – все есть.

– Ну, Оленька! Ну и шик-бикса! – врезался в сонный мир голос Славки Торбова, грузчика ГУМа, в тот миг, когда электричка медленно поплелась между перронами Павелецкого вокзала строго на юг.

– Чувиха блеск! – Игорь, Славкин друг, гордым жестом поправив волосы, уселся рядом с тоненькой девушкой. Та встрепенулась ужалено и улизнула из вагона.

– Не стыдно вам? – проснулась сидевшая у окна домовитого вида женщина.

Им было не стыдно. Они только что пропили в «Славянском базаре» девятнадцать Игоревых лет вместе со Славкиным авансом и гордые ехали домой.

– В жизни раз бывает девятнадцать лет! – пропел Игорь, и домовитая женщина освободила еще одно место в отсеке.

– Понимает человек! – мыкнул Славка и, перебивая друг друга, друзья принялись вспоминать официантку из «Славянского базара», ее толстобокую подругу-Галочку и совершенно «потрясный» оркестр, руководителю которого они отстегнули несколько «синеньких».

По вагону вместе с запахом иностранного ликера, русской водки и советского шампанского носились бурные возгласы Игоря и восторженные, вперебивку с икотой придыхания Славки. Погуляли они «на ять», размагнитились. Но людям не понравилось их радостное настроение.

Сначала, как и полагается, было слово. Потом – драка. Славка, пораженный икотой, не сразу понял, почему Игорь машет руками, но, поняв, наконец, в чем дело, бросился с неистовостью грузчика разнимать кулакомашущих. Для грузчика ГУМа занятие привычное. Каждое утро завскладом, – ядреная баба-гоп, – чтобы подчиненные не бездельничали, давала задание: «Ригонду» в правый угол, «Урал» – в левый… И здесь, в вагонной человекомешалке, Славка без напряга делал свое дело, поикотывая слегка:

– А ну пошел отсюда! И-ик! А ну пошел!

Но вдруг кто-то, очень большой, взобрался на его плечи. Славка попытался сбросить его – не тут-то было, взбрыкнул с силой – тот крепко держался на спине грузчика радиотоваров.

– Ну, моп твою ять! – Он дернулся, свалил-таки жирдяя, крутанулся в азарте и врезал ему по корпусу боковым справа. Тот – у-ух – завалился на лавку.

А грузчик вновь за дело, даже подумать не успел, кого ударил. В мозгу лишь пропечатались бравые чапаевские усы и синяя форма над удивленными глазами. И все. И Славка спокойно делал свое дело. Но к спине вновь прилипли сильные жесткие руки – много рук, прямо сорокоручка какая-то! – обхватили тело, приподняли его, жарко дыша в шею, перевернули (ах, как хорошо было в этот невесомый миг!), ткнули головой о дрожащий пол вагона.

– «Ласточку» ему! – услышал Славка грубый окрик, и почему-то показалось, что теперь все будет хорошо.

Ласточка! У них над окном под карнизом ласточки свили гнездо, и мама часто повторяла: «Ласточки к счастью». А он смеялся: «Мам, если бы воробьи устроили гнездо, они бы тоже приносили счастье?» – «Насчет воробьев не знаю, а вот…»

Ловко у них получилось! Славкин затылок вдруг оказался на полу, а его восемнадцатилетнее тело сдавило тяжестью грудь, перекрыло дыхание и, что было противнее всего, расслабило мышцы – сопротивляться в такой позе не смог бы даже и Геракл.

«Какая же это ласточка?!» – возмущался пьяный грузчик, осматривая ноги пассажиров.

Очень неожиданный ракурс! Затылок на полу, подбородок на груди и ноги кругом: женские, в капроновых чулках, осенних туфлях они казались сказочными исполинами. «Как же отсюда выбраться?» – подумал Славка и почуял вдруг дикое желание встать, распрямиться, вдохнуть полной грудью – дышать очень хотелось.

– Эй! – дернулся он. – Дышать нечем.

Но его лишь сильнее придавили к полу.

– Отпустите! – еле выдавил Славка, но вновь надавили сверху, и тут птицеобразносложенный грузчик понял, что жить ему осталось несколько секунд.

– Дышать нечем, сволочи!

– Поднимай, накушался! – прокатилось низким эхом в очумелой голове, и в пустую грудь ворвался воздух: «Ух, красота!»

Славка поднялся, увидел много глаз: будто не люди сидят в вагоне, а усталое тысячеглазое животное. Усталое и очень любопытное.

– А где Игорь?

– Иди вперед! – приказали ему, обхватив руки. – Ну! Или еще «ласточку» захотел?

«Ласточку» больше не хотелось. Славка сделал шаг. «Тысячеглазка» упрямо рассматривала его. Он рванулся:

– Р-руки! Сам пойду! – рыкнул, потеряв пуговицу рубашки фирмы «Тиклас».

– Теперь пойдет, – сказал усатый крупный мент, а электричка взвыла тормозами, вклиниваясь в междуперронье Бирюлево Товарной.

Именем РСФСР

– За что? Я же разнимал! – хотелось крикнуть судьям, которые именем РСФСР вынесли приговор и теперь спокойно шуршали бумагами, восседая на жестких стульях с высокими спинками: готовились к другим, видимо, более важным для РСФСР, а может быть и всего СССР делам.

– Пойдем, – сказал лейтенант.

– Но… – запнулся Славка, двинул отяжелевшие ноги из зала суда, остановился в коридоре, сел на мягкий старый диван.

Лейтенант тоже сел, не мешая ему думать.

«Как же так?! – Славка первый раз в жизни почувствовал страшную безысходность, гулко молотившую в висках. – Как же так?!»

Схватил голову руками и, не стыдясь розовощекости лейтенанта, заплакал – как может плакать только обреченный, только осужденный именем РСФСР. Слезы горячились на щеках, давили горло, перчили губы: «Я – зэк! Но ведь я разнимал. Они что-то напутали».

– Посиди здесь, я отойду на пару минут, – лейтенант, шелестя «делом», провалился в комнате.

«Убежать? – мелькнуло в голове, но… – Документы-то у него, – додумался Славка и, пропустив между пальцами волосы, заскулил: – Пятнадцать суток! Неужели это правда?!»

УАЗик брезгливо фыркнул, отвыкнув от Славкиного перегара, который даже грозные судьи не выбили суровым приговором, расчертил на площадке райсуда резвую дугу, и, подгоняемый весенним ветром, помчался в Москву.

О ветер апрельский! О солнце апрельское! Кого только вы не вводили в заблуждение! Славка – чудак-человек-зэк – прыгал на заднем сиденье «козлика», смотрел на пейзажи безоблачного дня и в душе его росла уверенность: «За что меня сажать в тюрьму: я же разнимал! Ничего, сейчас разберутся!»

Шнурки давай!

К Москве подъехали, он совсем окреп душой. Зыркает по сторонам, улыбается девчонкам на перекрестках, а те косят глазами в окошко УАЗика, люфтуют бедрами вправо-влево по полметра, будто они у них на разболтанных шарнирах, отстукивают каблуками призывно: «Топай, Славка, с нами. Чего расселся в этой дребезжалке?!»

А вот и Павелецкий вокзал, низкорослый, старинный, с пристроенным из силикатного кирпича кубическим боком, в огромных окнах которого толпятся здания, машины, трамвайные и железнодорожные рельсы, паутина проводов, чемоданы, шашечки на «волжанках», суетливый люд. Крутолобый УАЗик вырулил между перроном и камерами хранения, приплелся к желтому домику привокзального отделения милиции.

Лейтенант сдал Славку по описи. Тот расписался в толстой книге, уверенный, что пора со всем этим кончать.

– В карманах что-нибудь есть, – изрек мордастый сержант, – Иван, проверь.

Хлипкий рядовой быстро отработал руками по Славкиным карманам, доложил:

– Нет ничего.

И вдруг, как в челюсть колуном:

– Шнурки давай!

– А зачем? – Славка съежился.

– Делай, что говорят.

Славка развязал шнурки, подал рядовому, засуетился, попросил, как просят, стоя на коленях:

– А можно я брату позвоню?

– Не положено. В первую камеру его.

– Никто не знает, где я. А он… он кандидат наук, честно!

– Пусть позвонит, – вошел в дежурную часть старший лейтенант, худой, суровый.

– Алло, Женя?.. – Славка второпях рассказал, где он, положил трубку.

– В первую его, – нетерпеливо повторил сержант.

– Дзы-и! – пропели петли, Славка вошел в камеру, дверь тут же закрылась.

Ходить лучше, чем сидеть.

Высокий каменный мешок без окон. Нары со ступень высотой. Синяя лампа над дверью, «белая» – под потолком. Два лысых мужика: один сидит глазами в пол, другой упрямым шагом ходит из угла в угол. «Ходок» – крепкий, лет сорока мужик в тертом пиджаке, серых брюках и войлочных ботинках. Лицо серьезное, как у человека, выполняющего спецзадание высшего командования.

«Чокнутый, что ли?» – подумал Славка, а тот что-то задумчиво прошептал, не замедлив скорость. Пять шагов вперед, пять назад, четыре – вдоль стены, поворот, пять шагов вперед… шевеление тонких губ, четыре шага вдоль стены.

«Шаги считает! Почему меня посадили к чокнутому, что я такого сделал?»

«Ходок», не обращая внимания на новенького, старательно считал шаги, гулкие удары «микропорки» тихо гасли в досках пола. Глаза выражали одно лишь стремление – дойти, но куда он шел, что нашептывали сухие губы, почему костистые пальцы согнуты были в загадочный вопросительный знак?

«Точно! Не все дома», – ужаснулся Славка, а тот вдруг завалился на нары и тут же захрапел сладко, отрешенно – как храпят после тяжкой работы.

– И мне пора, – поднялся сидевший и потопал по тому же маршруту: сначала нерешительно, словно бы сомневаясь в правильности избранного пути, но с каждым поворотом все увереннее, бодрее.

– Подрался? – Он был человеком общительным, хотя его бурая жесткая щетина на голове, немытые глаза, мятая податливость лица не располагали к общению.

– Если бы. – Славка ответил с сожалением: оставь, мол, меня в покое, урка!

– Синдром первых суток. Меня зовут Виктор.

– Славка.

Они замолчали за неимением темы для разговора. Звякнула дверь.

– Кто смелый? – спросил милиционер.

– Что делать? – неожиданно быстро поднял голову спящий.

– Лед колоть. – Милиционер секунду держал снисходительную улыбку и грозно нукнул: – Ну!

– Я пойду. – Виктор сменил маршрут, и Славка остался один, если не считать «храпуна» на нарах.

Одному лучше. Вскоре ноги затекли на низких нарах: «И как на них зэки годами сидят?!» Он встал. Шумнуло в голове, остыло. Сделал шаг, второй. «Храпун» удовлетворенно вздохнул, будто следил за его движениями и мыслями. Но гулять по крохотному КПЗ быстро расхотелось, Славка сел, уложил подбородок в креслецо ладоней.

Но и сидеть надоело. Надоело все в этой конуре. Скорее бы на волю, в электричку – домой.

Под «Котовского»!

– Торбов! – вывел его из мечтаний пожилой, с отвислыми щеками и брюшком милиционер.

– Я!

– Пойдем. Ишь патлы-то отрастил, – буркнул «начальник» с такой вредностью, что вялостью обдало мышцы.

– Куда?

– В парикмахерскую, куда же еще? – Сержант был вредный, но стены коридора отсвечивали солнцем, увлекали на улицу.

Славка шел по вокзалу и улыбался: хорошо дышалось, добрые люди сновали по площади. Он улыбался даже в парикмахерской, даже усаживаясь в кресло.

– Что, Петрович, еще одного «декабриста» привел? – подмигнул мастер сержанту через зеркало. – Под «Котовского»?

– Эту публику только так и надо, Михалыч.

«Ах!» – не успел Славка сообразить, что с ним собираются делать, как по середине его головы прожужжала машинка, оставив за собой глубокую лысую борозду – от шеи до лба. И густой мягкий клок волос упал на простынь.

– Молодежь пошла! – «Михалыч» провел вторую борозду, а Славка сжался в комок – только бы не разреветься!

– Спасибо, Михалыч!

«Чтобы ты сожрал мои волосы!»

Вокзал был тот же – Павелецкий, апрельский. Те же люди носились по его закоулкам. Так же шикали электрички. То же солнце заливало мир вокзальный яркой желтизной. Но холодом обжигали глаза людей. Равнодушием веяло от электричек, построенных перед сержантом в ряд. Наглой рожей смотрело на Славкину лысину солнце. Славка ежился, поднимал то одну, то другую руку к голове, пытался спрятаться за спиной ведущего, но тот держал его строго по правую руку.

Вот и перрон, к которому прислонилось желтое зданьице отделения милиции. «Проскочили! Никто из своих не попался на пути!»

Коричневые полы, перегородки в дежурной части, несгораемые и сгораемые шкафы. Все коричневое.

– Во! На человека стал похож, – причмокнул «ходок», уже готовый считать километры.

Когда останавливается время

– Сколько времени? – спросил Славка.

– Одиннадцать ноль пять.

«Вот это да! Только одиннадцать! Как тут медленно ползет время!»

Это важное для последующих суток открытие привело его в ужас, хотя он мог лишь догадываться о том, как медленно будут тянуться часы и минуты – здесь.

Долго сидел он в позе ошарашенного зэка, затекли ноги, протянул их, помассировал икры, убрал под себя, задумался надолго, наконец, спросил:

– Сколько уже?

– Одиннадцать двадцать. – «Ходок» усмехнулся. – Сколько дали?

– Какая разница! – Славку волновало другое: или он нагло врет, или что-то случилось со временем – оно остановилось.

– Одиннадцать сорок одна, – «ходок» ответил на очередной вопрос. – Не надейся. Отсидишь от звонка до звонка. Здесь амнистий не дают. И твой ученый тебе не поможет.

– При чем тут?.. – Славка покраснел: откуда ему известно, что он звонил брату, что тот обещал разобраться?

«Ходок» со словами: «Кажись все», спикировал на нары и захрапел. Вернулся Виктор. Войлочные ботинки шевельнулись:

– Курево притаранил?

– На, Петух. Только «Смерть альпиниста».

– У-у, вещь!

Петух подошел в угол слева от двери, достал из кармана пиджака кусок спичечной коробки, спичку, чиркнул, затянулся, пустил в потолок несколько колец, пронизал их тонкой струйкой дыма:

– А-ах, кайф!

– Тут же дышать нечем, – не выдержал Славка, завидуя, однако, блаженству Петуха.

– Ну, ништяк!

Сигарету тот докурил до половины, «забычил», уложил в карман и – вот нервы у человека! – моментально захрапел.

Виктор ходил не охотно. Роста ниже среднего, в голубых глазах недосказанная грусть.

– Сколько дали?

– Пятнадцать суток. Было бы за что! Я разнимал, они налетели, в «ласточку» скрутили.

– Это они могут. – Виктор снял пиджак, засунул – подкладкой наружу – плечо в плечо, постелил вместо подушки, лег глазами вверх. – Не видел, как складывают пиджаки?

Виктор-Победа

– Учись! – проснулся Петух. – Не мнется, не пачкается. «Победа» научит многому.

– Как не пачкается? А подкладка!

– Ее не видно. Зато верх чистый. Сворачивай свою хибу да ложись. Сон в КПЗ – великое дело!

– Я уж лучше посижу, – не понял Славка логику сворачивания пиджаков. – А кого ты победил?

– Всех я победил. – Виктор отвернулся к стене, сбросил на пол «лодочки», поджал ноги.

«Странные они», – Славка свесил голову и закемарил.

В коридоре загремела дешевым металлом посуда.

– «Рубон» приехал! – Петух был как Ванька-Встанька: не успел раздатчик черпануть щей из термоса, как он уже деловито протягивал руку: – Лей больше, не свое раздаешь.

Корявые пальцы схватили миску, уложили на колени, и громкое чавканье разнеслось по КПЗ, будто сотня мужиков орудовали ложками.

– А ему? – Виктор указал на Славку.

– Мне не надо. – Славке так хотелось крикнуть: «Перестань чавкать, урка!», так противны были эти «животноподобные существа», набросившиеся на вонючие щи, черный крошащийся хлеб!

– Его еще на довольствие не поставили, – буркнул мент.

«Да мне вообще нет никакого удовольствия стоять на твоем довольствии!!» – дрожал от злости Славка, но Виктор повторил:

– Черпани полмиски, не будь чем щи хлебают.

– Не хочу.

– Ешь, завтра голодный день, – предупредил Петух.

– Как это?

– Здесь не курорт союзного значение. Один день кормят, другой – хлеб с чаем.

«Какой „другой“?!» – Славка не мог поверить, что сегодня его не выпустят!

– Хавай быстрей, сейчас второе принесут.

Кислые щи с похмелья пошли хорошо, но после пятой ложки показались таким пойлом, что даже из спортивного интереса одолел он миску с трудом. От второго (картошка без котлеты) отказался. Чай выпил. Мог бы и «повторить». Не дали.

Милиционер убрал посуду в рюкзак, взвизгнула дверь – уснули зэки.

– О! Котлетте енд макарониха! – крикнул Петух, а Славка вздрогнул, огляделся, спросил:

– Сколько натикало?

– Семь. Витюня, собирай кости в сидячее положение: мировой рубон приволокли.

За ужином, будто специально для «новенького», Петух разыграл пьеску о победах Виктора.

– Представь, человек всю войну на тачанке просидел. Другие пехом перли до Берлина, а этот на тачанке валялся.

– Их вроде бы сняли с вооружения, – вздохнул Торбов, но понял, что речь не о тачанках.

– Размять ходули надо. – Петух потянулся. – А тачанки, между нами-девочками говоря, до Берлина дошли. Надо же было на чем-то сопляков разных возить. «Победе» в сорок первом двенадцать стукнуло, как и мне. Мы ж с одного двора. Представь, война кончилась, а ему шестнадцать, а на груди медали, орден. Я бы генералом стал. А он в слесарюги подался…

– Хватит тебе, – сказал Виктор, но Петух разошелся:

– А что хватит? Меня, может, твоя жизнь больше моей интересует. Потому что я пацанам своим должен сказать, как жить. А тут получается сплошной обвал. С орденом пришел, а какой-то «кусок» в сорок седьмом его бабу за две иголки увел. Обозник хренов.

– Как за две иголки?

– Старшина-сверхсрочник, старый хрыч. Пять чемоданов с меня ростом из Германюгии притаранил. Зажил, короче. Баб хватал на любом перекрестке. За пару иголок.

– Да причем тут иголки?!

– Ты-то молодой, не знаешь. Они после войны на вес золота были. Танки мы делали лучшие в мире, а на иголки металла не хватало. Или ума. Мне дядька рассказывал. Они, когда из Германии возвращались, в подушках иголки прятали, да куда там! На границе составы останавливали, всех выгоняли из вагонов и такой шмон наводили. А этот… я тебе точно говорю, за пару иголок можно было любую бабу снять. Сука старая. Ленку у Витька отбил. А он ее…

– Еще не ясно, у кого он отбил: у тебя или у меня.

– Я человек маленький. Я спокойно ушел в армию.

– А я что – не спокойно ушел в армию?

– Тебе, дураку, в «военку» предлагали, а ты…

– Ладно, замнем для ясности.

– Он из-за него чуть срок не получил после дембеля. Врезал гаду пару плюх по пьяни, а тот заявление. Еле спасли Витька. А он взял и женился на дурочке с Пресни. А она ему бац – ребеночек, говорит, у меня в деревне. Пять годков ему. Нашел целочку после семи абортов.

Славка злился: как можно так говорить о друге? Почему молчит Виктор? А может быть, они разыгрывают его? Но – зачем?

Сгорбившись, уложив руки между колен, лежал бывший сын полка… и столько детского, забитого было в нем! Почему он терпит?! Ведь взрослый человек! Что-то тут не так.

– А целина! – гундосил Петух. – «Едут новоселы по земле целинной». Можно подумать, что его кто-то посылал – сам напросился. Герой, портки с дырой. Приехал оттуда гол как сокол. Хорошо, хоть бабу путевую там нашел. Да и ту чуть не отбили.

– Харе, Петух! – слегка нажал Виктор, и друг его ушел в отсып.

Смена караула

А Славка все ждал, что откроется дверь и его выпустят. Он прислушивался к шуму отделения милиции, пытался выделить то, что должно было прозвучать с минуту на минуту, но настырный храп мешал сосредоточиться, и он ерзал, мял икры, вздыхал, думал о том, как завтра будет скрывать свою лысую голову. Он – ждал. Вдруг встрепенулся – что-то в коридоре изменилось… Но нет! Прошла минута, другая и вновь – но теперь гораздо тише – зашуршало, заскрежетало, забубнило в коридоре.

«Все!» – подумал Славка, и по лысой голове его пробежала холодная струя воздуха.

В дежурной части в этот миг произошла «смена караула».

Повезло дураку!

Утром выдали два куска хлеба, стакан чая. Не успел Славка проглотить завтрак, как кишки взбунтовались: жрать давай. Но жрать было нечего.

– Ну что, успокоился? Понял, что никакие братья не помогут? – врезался в голодное сознание ехидный голос Петуха.

Славка молча встал. И вдруг распахнулась дверь:

– Ты Торбов? – На Славку смотрел милиционер с чапаевскими усами. – Каким спортом занимаешься?

– Лыжи, гири, – заключенный отвечал охотно, будто от этого зависела его судьба.

– Оно и понятно, – ответ понравился менту. – Сто с лишним кило у меня. А он завалил, ха!

– Повезло тебе, дураку! – пробился из-за мощной спины язвительный голос.

– Почему это?

– Знаешь, что бывает за нанесение ударов милиционеру? – К дверям протиснулась прыщавая физиономия. – Пять лет схлопотал бы. Скажи спасибо, что Василек у нас такой добрый.

А Василек (голубоглазый, здоровенный) улыбался:

– Ха! Говорил же, что он спортом занимается.

– А я бы жалеть не стал. Таких дубаков только тюрьма лечит.

– Ладно, пошли. Ха-ха! – Дверь закрылась, вогнав в камеру крепкий дух дешевого одеколона: Василек, видно, постригся у Михалыча – не жалел тот одеколона для своих.

– Да ты у нас урка! Пятерик не всучили бы, а пару лет у хозяина погостил бы. Повезло тебе на этого мордоворота.

– Очень повезло, – буркнул Славка, подумав: «Два года! Ничего себе. Я же разнимал!»

– Кто лед пойдет колоть? Два человека.

– Я! Я!

Славка не успел крикнуть, опередили его – опытные.

«Декабристы»

Вернулись они перед обедом. Лица румяные, в глазах сытый блеск, в движениях – радость натруженных мышц.

– Здорово ты ее расколол? – причмокнул Петух. – Кусман колбасы и целый батон отстегнула тетенька.

– Сам не ожидал. – Виктор повернулся к Славке. – Мы лед кололи, смотрю, бабенка чапает. Я так, для хохмы, прикинулся дурачком, сымитировал обмораживание: «Подай, Христа ради, бедным „декабристам“». Она тут же в сумку!

– Мы бы приволокли, – погладил живот Петух. – Да шмонают легаши. Хоть пару сигарет заныкал. Хочешь?

– Не курю.

– Они на декабристов ополчились хуже, чем в двадцать пятом году, – извиняющимся тоном произнес Виктор.

– Каких декабристов?

– Указ в декабре вышел о борьбе с пьянством и хулиганством. – Петух завалился на нары. – Вот они нас и прозвали «декабристами». Гребут всех под метелку, как врагов народа, и стригут под лысого. Даже баб. В Подольске девка повесилась, как домой с «суток» пришла. Ну лысая баба, представь?

– Фу, черт! – вздохнул Славка, ощутив странную гордость: он – «декабрист». Гордость, впрочем, быстро растворилась в каменном мешке, сотрясаемом мелодичным дуэтом: Петух храпел басовито, мужественно, Виктор тянул грустную «женскую» партию.

Обхватив голову руками, Славка вспоминал о восстании на Сенатской площади и чувствовал, как трепещут кишки, вынужденные прозябать в бездействии. Предобеденная тишина, туман в башке – все смешалось, перепуталось. Обед (три куска хлеба и стакан киселя) только раздразнил кишки: они недовольно заурчали, потом гневно заклокотали, а когда поняли, что все бесполезно, затянули глухую тоскливую песню. Да так громко, что, казалось, в привокзальном буфете задрожали бутерброды с котлетами. Славка пытался унять дрожь в животе ходьбой – не удалось, лег – не спалось, сел – жрать хотелось, жрать. А тут еще Петух поднялся, чиркнул спичкой, затянулся с глазами навыкат, а по Славкиным мозгам ударило смесью гнилых носков, застоявшегося воздуха, человеческого пота и едкого продирающего нутро дыма.

– Кто окна хочет мыть? – гаркнул милиционер.

– Иди, похаваешь чего-нибудь, – сказал Виктор. – Окна на перрон выходят.

Славку словно ошпарило: вдруг его кто-нибудь увидит лысым, моющим окна ментовки!

– Да ну к черту! – огрызнулся он и остался один на один с озверевшим желудком.

В отделении милиции № 1 на Зацепе

На ужин предложили два куска черного, чай. Поужинали. Славка пошел считать шаги. Считал-считал, сто раз со счета сбился, сто тем сменил, усталость подобралась, как вдруг:

– Кто «понятым» пойдет? Один человек.

– Ухайдокались сегодня, как на лесоповале, – зевнул Петух, а Виктор четко «сымитировал обмораживание», похрюкивая в углу нар.

– Пошли, – рыкнул сержант Славке.

В «дежурке» к ним присоединился рядовой, и они направились в сторону Зацепа. А уж ночь была. Влагой веяло изо всех дыр. В огромной пасти неба сверкали звезды. Последние пассажиры топали к электричкам. Окна вокзала изрыгали потоки света: их тут же проглатывала сочная весенняя темь. Из привокзального ресторана било духаном вкусности. От нее у Славки мозги набекрень – как после нокдауна. Думал – грохнется. Но устоял, маршируя в окружении «секундантов» и радуясь, что никто из знакомых не попался на пути.

Занудный звон трамваев на Зацепе, шумок-агония закрывающегося пивбара на Кольце, кишкираздирающие витрины магазинов «Мясо», «Рыба», потухшие окна столовой и рядом гордая вывеска «Отделение милиции № 1». Подъезд. Двери с матерным завыванием петель. Лестница – крутая, деревянная, узкотелая. Светлая комната с распахнутым в ночь окном.

От обилия света повеселело. Славка подошел к капитану, восседавшему за стеклянной перегородкой, назвал свои Ф.И.О., расписался в журнале. В комнате стояли две скамьи – у входа, два стула – у окна, на них уселись менты, по-мальчишески переглянулись, как перед цирковым представлением, замерли. Подъездная дверь смачно выругалась, вздрогнуло окно. По лестнице вразнобой застучали шаги: шумно поднималось что-то в улыбающуюся комнату, будто неумелые грузчики тащили до крутым ступеням неприспособленный для переноски предмет, может быть даже пианино. Донесли-таки важный груз.

– «Бывали дни, гуляли мы, ходил я хо-олстой!» – без подготовки выдало пьяное сопрано, но ошпаренное светом, быстро заглохло.

Два дебелых милиционера усадили в лоскут пьяного мужика на скамью.

– Документы? – спросил капитан, но задержанный, краснея шеей и лицом, заикал.

– Кончай с ним, а то он сейчас…

Не успел Славка осмыслить слова капитана, как с пьяного сняли одежку, поднесли ее к окну начальника, вывернули карманы: на стол посыпалась мелочь, мятый рубль, дряхлое удостоверение.

– Вы кого кончать собрались? – опомнился мужичок, но дверь открылась, к нему подошли двое в белых халатах:

– Можно уводить?

– Погодите, – капитан дал Славке на подпись «Амбарную тетрадь», крикнул «музыканту»:

– Рубль сорок, верно?

Мужичок мыкнул что-то, подхватили его под рученьки, повели куда-то – кончать.

Тишина. Скрип пера в капитановых руках, посапывание милиционеров, гул позднего вечера. Все хорошо. Одного кончили, сейчас еще кого-нибудь приведут или приволокут.

И приволокли: замызганную, со свалявшимися волосьями, голубыми глазами бабу русскую в длинном черном пиджаке, серой юбке, сбитых туфлях и в чулках полинялого бежевого цвета. Она без лишних слов улеглась на диван – мол, кончайте быстрее, спать хочу!

– С ней все ясно. – В комнату вошли две женщины в халатах, исследовали карманы икающей, и двое мужчин потащили ее, как полупустой мешок с мукой.

Тяжело было нести хлипкий мешок, выскальзывал он из рук, но они вздернули бабу пьяненькую, перехватили тело дряблое – понесли.

Как вдруг что-то тяжелое ударилось о коридорную дверь.

«Трактор, что ли, тащат?» – удивился Славка, а в дверь вновь ударили массивным: менты проснулись, протерли глаза, пошли своим на подмогу. Капитан оторвался от бумаг – вносимое не проходило в дверь! Но кто-то открыл шпингалет второй створки, и в комнату с ревом влетело чудище о пяти головах: куча-мала извивающихся тел, рук, фуражек и тельняшки. Ей было тесно в свалке, она рвалась наружу, но стиснули ее, помяли и сбросили на скамью.

– Матрос, ты срок захотел? – Грозный капитан предстал перед детиной в черном пиджаке, белой нейлоновой рубашке и в тельняшке под ней.

– Пусть руки не распускают! – прохрипел парень. – Зачем меня сюда? Я валялся где-нибудь?

А у самого глаза раскаленные, язык еле ворочается: одолела его «птица-перепел».

– Не дурить. Протокол оставим – два года на нарах отлежишь. Документы есть?

– Есть, товарищ капитан. – Матрос опомнился, протянул офицеру документы.

Тот записал, что полагается, и недовольно буркнул:

– Раздевайте его.

– Что-о?! – Матрос вскочил, сжал кулаки. – Не подходи! Убью!

И все – шасть по углам.

– Тебе на зону захотелось? – надавил офицер, но тщетно.

– Я сказал, не подходи! – взревел матрос.

Сержант и рядовой притихли, Славка, вспомнив «ласточку», спокойно сказал:

– Ты сядь. Лучше будет.

Матрос взглянул на его свежую лысину, вздохнул и дал слабину – сел. Но не успел он уложить руки на колени, как четыре юрких мента бросились к нему в ноги, вздернули их вверх, расстегнули ремень, вытянули брюки – матрос остался в больших трусах, длинных носках, туфлях-«лодочках» и в пиджаке, под которым бились в бессильной ярости волны шерстяной тельняшки. Глыба-парень лежал поперек скамьи на лопатках, как выброшенный на берег океана кит.

– Ну, суки! – взвыл матрос. – Ну, гады!

Но поздно было выть. Через мгновение с него сняли все – даже тельняшку.

…Возвращались за полночь. Те же звезды над вокзалом – но небо словно отмыли, ярче сверкали звезды. То же бряцанье трамваев сотрясало тишину – но тишина была более хрупкой: резко хлестали по ней звуки металла. Тот же духан рвался из ресторана – да больше в нем было гари. Те же люди (только мало совсем) маячили по площади перед электричками. И милиционеры были те же. И шаг их четко печатал секунды. Секунды, секунды…

И опять этот каменный мешок.

«Умники» и остальные

В камере стоял высокий, худощавый, чернобровый мужчина. Гордый, уверенный, самодовольный он с пренебрежением разбрасывал слова:

– Все они верно делают. С вами иначе нельзя – в турму вас, в турму. Если с хулиганьем не покончить, оно погубит всех, как было в истории и не раз. Почему Македонский не завоевал Индию и в тридцать три отдал концы? Хулиганская жилка погубила. Заруби себе на носу: все великие люди боялись хулиганку как огня. Цезарь заставлял солдат рыть и закапывать ямы, чтобы их не тянуло на другие подвиги. Тот же Македоныч за голову схватился, когда, догоняя Дария, зазимовал в персидском городе. Четыре месяца лучшие солдаты всех времен балбесничали и пьянствовали. Еле справился с ними. А таких примеров в практике алкогольного движения и хулиганства до чертовой бабушки. Нам же, вечным строителям коммунизма, эту заразу надо искоренять каленым железом, бестолочи?

– Ты полегче, умник! Сам-то залетел «на сутки», – урезонил его Петух.

– Никуда я не залетел. Сегодня же вынырну из этой клоаки.

– Тут некоторые пытались. А насчет хулиганки я так скажу. Как раньше было? Помню – сам до войны видел и дед рассказывал. Деревня на деревню встанут стенкой и давай молотиться. До кровянки буцкались. Никаких суток не было. А тут дал одному глисту гнутому в харю и…

– Сказано тебе: «В светлое будущее алкоголикам хода нет». Эх, Расея-мать, каких ты только истов не носила на своей шее. Теперь вот «уркадекабристы» объявились. Нашли себе кликуху.

– Я, между прочим, это слово от легавого услышал.

Славка лег, «даванул косяка» на нового. Ну, хлюст! Темно-коричневый костюм, декроновый, сшитый по фигуре, бежевая сорочка, галстук, а ботинки! Славка видел такие в «двухсотке», секции для иностранцев. «Югославские коры». Что он за человек? Откуда взялся? Почему уверен, что выйдет отсюда? Устал голодный Славка думать, уснул. А проснулся – «хлюста» в югославских корах уже не было.

– У него в кентах кто-нибудь повыше твоего профессора, – ухмыльнулся Виктор.

– Дешевка! – скривил лицо Петух. – Знаем мы таких. Я после дембеля в Даниловском год работал. Директор – ну копия этого глиста. Корежил из себя! Да проворовался, к «хозяину» залетел, семирик схлопотал. Мне кореша рассказывали, с ним в Ветлаге кантовались. В первые же полгода скурвился, поголубел, шестеркой заделался. И этот такой же.

Славка лежал ни жив ни мертв: боялся шевельнуться – так хотелось жрать. До завтрака дотянул, проглотил макароны с котлетами, запил их чаем: легче стало.

– Чайло марки боурда, смесь отходов с нечистотами, дерьмодурь. Только для негров.

– Ты чего разошелся? – удивился Виктор.

– В харю кому-нибудь хочется двинуть. Чего уставился? Выпустили же этого жирафа. Сучья жизнь. Ты вот с двадцать девятого, а он – с двадцать седьмого. Ты на фронте был, на целине, а что этот сучок сделал за свои сорок лет? Лащеная рожа. Как от бабы духьем прет.

Ох, Кашира, городок!

Сытый Славка блаженствовал. Даже про время забыл. И вдруг два не стыкуемых события потрясли сытую душу: Виктор вспомнил об окнах – они, оказывается, их вчера не домыли, и бубнеж усатого сержанта за дверью: «В этой гу-гу-гу. Гири тягает, гу-гу…»

– Мы свое отмыли, теперь твоя очередь, – зевнул Петух, а усатому кто-то ответил: «Пять человек нужно выставить, гу-гу».

«Соревнования! Может, возьмут!» – Глупая мечта растормошила Славку, он вертелся на нарах, представляя себе удивленных его результатом милиционеров… Лязгнула дверь.

– Торбов? Тебя переводят в Каширу, готовься.

– Почему?

– Потому что ты – загородный. – Дверь поспешила на место.

– Вскочил, как молодой бычок, – проснулся Петух. – Думал, пригласят на ментовский чемпионат, прославишься, срок скостят? Раскатал губы.

– Причем тут… – Славка осекся: «Ну как он проникает в мои мысли?!»

– Не повезло тебе, – посочувствовал Виктор. – Мне кореш рассказывал про каширскую ментовку. Лучше туда не попадать.

– Хоть на электричке прокачусь. – Не знал Славка, что такое каширское отделение милиции. Знал бы – в ресторан не пошел, водку бы в жизни не пил.

Но… какое блаженство – смотреть на солнечный мир, прозрачное небо, хлам московских окраин, который, кажется, специально сгребают за ненадобностью со всего города к железным дорогам, чтобы пассажиры, вдоволь насытившиеся видами серо-бурых построек, кривозубых изгородей, тонконогих, вечно пыхтящих заводских труб, разваливающихся под бременем времени и воинствующего атеизма церквей, задействованных под фабрички и склады, чтобы, насмотревшись на эту грязь, пассажиры смогли по достоинству оценить красоту подмосковных полей. Перехваченные жирными речками и ручьями, окруженные разнолесьем, украшенные поселками, деревушками, городками, бегут они по обе стороны железной дороги в даль. Ах, как хорошо было ехать Славке в электричке, хоть и лысому, но веселому!

Поля горбатые, изрезанные овражьем, вздулись от зимней влаги. Земля почернела, заблестела от сытости, залоснилась. Деревья взъерошились – вот-вот разродятся почками, а там и листьями. Реки, пруды, лужи, ручьи зазеркалились. И зеркальными же бликами сверкают окна домов, электричек, глаза людей, фары автомашин и даже какой-то станционный указ в рамке под стеклом на стене расторгуевского вокзала.

Хорошо! Славка впервые за трое суток не замечал времени!!

Свист электрички, дремное лицо милиционера напротив, – с милицейским упрямством сопротивлялся он гнету сна! – редкие пассажиры, не обращающие внимания на Славкину лысину, – ну все было прекрасно! Ехать бы таким алюром остальные двенадцать суток!

В Домодедово, правда, екнуло в груди, но электричка, не задержалась на вокзале, быстро хлопнула дверьми и разбежалась, засвистела: «Не горюй, Славка! Грех горевать в такой день!» «Декабрист» прислонил голову к окну, заснул, чтобы не нервировать измученного дремой сержанта.

– …Приехали, парень! – Сержант повел Славку через вокзальную площадь, заполоненную мешками, мешочниками и рычащими автобусами, в кирпичное здание, восседавшее на пригорке: не то чтобы мрачным было оно, но холодным, словно бы не живым.

– Бр-р, погода, кажись, в минус пошла. Ветер холодный, – заметил проводник, но Славка не думал о том, что эти слова могут для него означать.

Квадратик неба синего

Первое, что увидел Славка в новом жилище, было окно!

«Здорово!» – воткнулся он глазами в небольшое оконце.

– Ты чо лыбишься? – осклабился мужик на нарах: какие здесь были нары! Высокие, длинные, рядом с печкой – лучшее произведение нарного искусства!

– Плакать, что ли! – сказал Славка и увидел в дальнем углу камеры рыжий литров на тридцать бачок. – А что это?

– Пар-раша! – Мужик свесил ноги с нар (до этого он сидел «по-узбекски»).

– А что тут, не выпускают?

– Раз в сутки. На прогулке. Сколько влупили?

– Пятнадцать. – Славка почувствовал противный до рвоты запах из параши, посмотрел в окно, закованное решеткой с гнездами в кулак, и добавил: – Осталось двенадцать.

– Повезло тебе. Как утопленнику.

Мужик слез с нар, демонстративно расстегнул ширинку, придвинулся к параше – вонь растревожилась, вскипела, забилась, журча, во все углы камеры, впилась в ноздри. И вдруг дернулась дверь, открылась.

– Готов? – спросил рослый, деревенского пошиба сержант.

– Всегда готов! Как пионэр. – Мужик подхватил с нар шерстянку, пошел с непобедимым видом на выход, пожалев Славку: – Подарочек тебе выписали менты. Пока.

И Славка остался один. В вонючей длинной комнате с печкой у входа, нарами за ней, парашей, квадратом облачного неба и мертвой дверью, над которой торчала заляпанная зеленой краской лампа. Еще шаги в коридоре не затихли, а одиночество уже придавило его веселящуюся по инерции душу. Жуткое состояние – вынужденное бездействие. Но не дал бы Бог бездействовать в «одиночке»! Это – худшее из зол. Особенно в восемнадцать лет, когда все клетки организма жаждут, как воды в пустыне, действия. Как воды в пустыне.

«Без воды проживешь неделю, – подумал Славка. – Почему я не попросил воды: у них бачок стоял в „дежурке“!»

Он встал, пошел. Шаги глухие, въедливые. «И жрать хочется. И на улицу. Не могу здесь больше. Этот запах!» Он ходил, ходил – все медленнее. Остановился, вздрогнул: «А ведь здесь можно одуреть!» Можно. Одуреть в «одиночке» можно в два счета. А не хотелось. Небо потому что было в окошке, облака.

– Нужно ходить. Много, чтобы устать. Усталость и сон, сон и усталость. Спасибо, Петух!

Шаги его крепкие и радостный голос перебило, как хлыстом, лязгом дверных петель.

– Э! У тебя все дома? – осведомился сержант.

Славка чуть было не ответил: «Я один живу», – но спохватился!

– А что?

– А то, может, тебя в Столбовую отправить или в Кащенку? Буробишь тут, как дурик с вагоноремонтного. И мослами потише молоти. Люди здесь работают, не чурбаны какие-нибудь. Пришлют же придурков, – шлепнулось обиженное слово о смачный удар засова.

Славка брезгливо, словно на него вылили парашу, дернулся и пошел, мягко ступая по казенному полу. Устал, лег, посмотрел в окно: посерело небо, поскучнело. Снилась кошмарная жуть. Проснулся – не запомнил ничего: тоска отбила память.

Небо подалось ржавыми бликами заката. Он опустил ноги, обхватил руками тело, пытаясь унять нарастающую дрожь, да куда там! Дрожь билась зубами, ворчала старушечьим бредом в желудке, болталась в ногах. Нужно было пойти, но идти никуда не хотелось. Потому что любое, даже легкое движение расшевеливало, тревожило густой духан камеры, да и слабость, равнодушие только что проснувшегося человека останавливали от резких движений. Полыхнуло зеленым: «ночник» включили. Прошелестело за дверью. Открылся «глазок»:

– Чай будешь?

– А как же!

Проглотил в два приема пару нарезанных ресторанно куска хлеба и рыжую жижу – полкружки, удивился: «Не вырвало!» Согрелся, уснул, продрог, проснулся. Пошел. К полуночи усталость одолела. Но суета в коридоре не дала уснуть.

Расторгуевские кореша

Расторгуевские ввалились «теплые» и воинственные. Их было трое. Стройный голубоглазый русак в рыжем джемпере. Буйноволосый толстяк в разудалых клешах. И небольшого роста, черный, шустроглазый пацаненок.

– Толкается чего-то! – Русак сел напротив параши. За ним последовали остальные. Поблякали малость о драке на танцплощадке, но пьяная усталость быстро сломала их – развалились они на нарах и захрапели, увлекая в радость сна Славку.

Он проснулся первым, качнул головой: лежал он впритык с толстяком, тот – с русаком, а тот – прижимался к маленькому другу. Холод повел Славку в поход. По пути он вспомнил: «Еще одиннадцать суток в этом вонюшнике».

– Ну и колотун, – простучал зубами русак. – Тут и окочуриться можно.

– Можно, – вздохнул Славка. – Сколько дали?

– Десять. – Русак сплюнул в парашу. – Меня зовут Володькой. А тебе?

– Славка. Еще одиннадцать суток.

Проснулись остальные. Толстяк – Толька – сразу поинтересовался:

– Похавать скоро дадут?

– Не знаю. На Павелецком давали в восемь.

– Черт! – проскулил маленький Мишка. – Еще два часа целых!

– Ты тут о времени не вспоминай, – посоветовал Славка. – С ума сойдешь, если каждую минуту будешь считать.

После завтрака пацаны уснули. Славка слонялся по камере, просматривал стены, потолок, доски пола и откровенно завидовал царским узникам, которые читали в тюрьмах книги, писали научные труды. Здесь же от безделья ломало кости, крутило мышцы. «Что делать? Что же делать?» После обеда расторгуевские опять ушли в отсып. «Неужели они проспят весь срок?! Счастливые!» Но нервно дернулся Мишка: «Понос у меня», – выдавил, зажав живот руками.

– Вон параша, – сказал Славка. – На улицу не выпустят.

– Как?! – Володька подскочил к двери. – Эй! Откройте – человеку плохо!

Молчок. Подошел к двери Славка, долбанул кулаком по железу:

– Ну чо шум подняли!

– Плохо ему, отравился, – сказал Славка.

– А параша на что дадена? – произнес милиционер, однако сжалился над скорченным Мишкой. – Ступай. Да быстрей. Пока начальство не пришло.

Мишка вернулся прямой. В глазах радость: свет белый увидел да не в квадратах решетки, а живьем.

– Ух, кайф! Как на улице побыл!

Разговорились лежа вповалку. Видок! Все четверо нога на ногу, руки под голову, глаза в потолок. И треп – кто кого перематерит, кто смачнее словцо вставит. Хулиганье, мелочь пузатая. Даже мат не настоявшийся, как коньяк годичной выдержки: вроде бы и цвет коньячный и крепость есть, а вкуса никакого – бурундель. И у этих молодцов – не та выдержка. Зато желание перематерить друг друга большое!

Мишка сразу сдался: то ли живот подкручивало, то ли духан параши уморил, но замолчал он, свернулся калачиком. Зато юные «декабристы» разбазланились. Славка (себе на удивление) не уступал расторгуевским, а несколько выражений из воровского эсперанто, которые услышал он от соседа по квартире, сделали его человеком уважаемым. Незаметно перешли на личности. Володькин батя – мастак, гоняет кроссы на мотоцикле. Сам Володька тоже гоняет на ять, но не любит это. Он – коротковолновик, то есть – радиохулиган.

– Представь, познакомился на радиоволне с одним корешем из Шишкино! Мы с ним потом в футбол играли на первенство района.

– А пахан твой штраф платил! – хмыкнул толстяк.

– Менты поганые. Такой передатчик отняли.

Мишка был художником: все расторгуевские стены разрисовал, попал «на учет». А в ПТУ на женский праздник газету забацал – у зауча глаза вылетели из орбит. «Если бы не мать, вытурили бы, точняк», – прокомментировал Толька, сын завмага.

О себе он не распространялся, но по ехидным репликам толстяка можно было понять, что ему все равно. Все – все равно. Лишь бы «приколы» выдавать всем подряд. Хорошо у него получалось, вредно. Хотя видно было, что ни в какой компании он не был и не будет королем. Жира много. Мишка повернулся к говорящим: «Холодрыльник! Ночью чуть зубы не растерял и сейчас…»

После ужина в камеру вошел сержант, бросил:

– Прогулка. Пятнадцать минут. Выходи.

Это был кайф! Славка вышел на милицейский двор, огороженный высоким забором, посмотрел на сизое небо и почапал. Земля еще бурая, с редкой прозеленью у «южного забора», окна зданий обожжены низким, невидимым отсюда солнцем, глухой перестук колес где-то внизу, гудок парохода – протяжный, зовущий.

– Кто парашу будет выливать? – спросил «начальник».

– Мужики, про уборку не забудьте! – вспомнил Славка. – Чтобы в парашу не ходить.

Все старательно выполнили наказ, и сержант крикнул разгулявшимся:

– В камеру! Концерт окончен!

И время опять застопорило ход. Нужно было что-то придумать, чтобы расшевелить ленивые секунды, минуты, часы.

– Давайте шашки сделаем, – предложил Славка.

– Зачем? – брезгливо сморщил нос Толька. – Голову еще ломать.

– Время быстрее пойдет.

– А куда спешить? «Товарищ, товарищ, куда так быстро шпаришь? Торопишься скорее помирать».

– А как их тут сделаешь? – пискнул Мишка.

– У меня бумага есть. В туалете заныкал.

Славка разорвал газетный лист на двадцать четыре части. Двенадцать «шашек» сделал треугольными, двенадцать – квадратными, расчертил угольком (в печке нашел) «доску» на нарах, и время отступило. Следующий день был «голодный». Голод в камере с парашей – невеселое дело, и если бы не шашки! Они отвлекали, веселили. Вдруг к ним ворвался сержант:

– Вы что тут делаете?

– Сидим в тюряге, – съязвил Толька.

– А это что? – Сержант слизнул пятерней шашки-бумажки. – Не положено. Замечу – хуже будет. Вычистить все!

И, уходя, рыкнул:

– Прогулка отменяется.

– Положена прогулка, – крикнул Толька.

– Положенных дерут!

И ночь пришла – злая! Еще на прогулке (сержант все же смилостивился) они почуяли нисходящий с облаков холод. На радостях уснули, но через час заворочались, прижались друг к другу, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Рано утром – только-только засвистели электрички – проснулись, ошалело тараща глаза в окно. А там чернота непроглядная, бледные решетки, тоже продрогшие.

– Говорят вам – труба засорилась! – недовольно пробурчал утром сержант. – Не знаю, я не мастер. Вели бы себя, как люди, были бы сейчас дома.

Воспитатель хренов.

– А может, мы сами починим? – предложил Славка.

– Мастера нашлись. Мозги себе почините.

И весь сказ. Пришлось изыскивать внутренние резервы.

– Давайте спать днем, пока не так холодно. А ночью будем двигаться. Все равно ведь не уснешь, – предложил Славка.

После бессонной ночи спалось весь день прекрасно. Но потемнело небо, настроение упало. «Декабристов» обуяла лень. Ничего не хотелось, полнейшая апатия. Душевный штиль. Нирвана в КПЗ.

Вдруг в дверь протиснулся шустрый паренек в дешевых ботинках со звонким каблуком.

Новый бугор

– Сколько дали? – первым пошел на сближение с ним Толька.

– Пятерик, – моментально освоился паренек и громко продубасил к параше. – Пять суток без конфискации имущества.

– За что так мало?

– За изнасилование несовершеннолетнего рогатого скота в особо крупных размерах с тяжкими последствиями, тяжелыми телесными повреждениями, повлекшими за собой смертельные исходы, – отчеканил новенький, и всем стало ясно, что в камере появился новый лидер, бугор.

– Ха-ха! Тебя как зовут-то?

– Серый я. Серега то есть.

Закончив знакомство с парашей, он развернулся, набрал скорость и запел:

Мелодия ему не поддавалась, зато с ритмом он совершал чудеса. Из задушевнейшего блатняка, этого душераздирающего крика зэковского сердца, Серый сотворил совершенно отвальный марш!

– На гитаре бацаешь? – спросил Мишка.

– Бацают бациллы. – Серый, будто у него внутри веселые чертики бесились, выдал:

Однажды как-то ночью я встал вам на пути…

«Ну и дундук! – удивился Славка. – Голос как у совы, а корежит из себя! Джон Леннон каширский».

– Скукотища здесь. – Толька сел. – Менты, как собаки следят, вынюхивают. Мы тут в шашки играли…

– Какие шашки? – на ходу спросил Серега.

– Из бумаги Славка сделал. Засекли. Порвали, суки.

– Нашли во что дуться в камере. Хотите, в очко сбацаем?

– Колотушки от ментов спрятал? – загорелся Мишка.

– Зачем колотушки?

– А как же в очко играть?

– Эх, кела. Совсем ты еще пацан. И не лечишься. Короче, показываю один раз. Второй – за щелбан или саечку. Воровское очко – только для смертников. Вещь.

«Воровское очко» придумали кенты путевые. Сохранив в себе карточную страсть, практически все варианты «классического очко», бешеный азарт, «воровское очко» игралось… без карт! «Воровское очко!» Это – шахматы без шахмат, водка без денег, полет без крыльев.

– Короче, зажимаем пальцы и на счет три раскрываем. Сначала – на игрока, потом – на банкующего. В банке три саечки, на сколько идешь?

– По банку. – Толька мелочиться не любил.

– Давай. – Серый отсчитал раз-два-три и раскрыл десять пальцев. Толька – пять. – Пятнадцать. В сумме, понятно. Еще берешь?

– Что я, шлепнутый? Ты опять десять раскроешь и перебор.

– Умный мальчик. Теперь на меня. Раз, два, три! Ха, у меня двадцать. В банке шесть саечек. Будешь? – Серый обратился к Славке.

– К черту! – тому явно не понравились Серега и его растущий авторитет.

Пацаны дулись в гениальную игру зэков до ночи, пока дежурный не вломился:

– Вы чо гогочите, как пьяные гусыни?

– Все, начальник. Мы делаем лягер у койку. – Серый затесался между пацанами и демонстративно захрапел.

– Блатная сыроежка, – буркнул милиционер.

Утром после чая Толька вздохнул:

– Жрать охота!

– На работе похаваем, – успокоил его Серый.

– Похавали и поработали. – Славка отправился в путешествие.

– Положено на работу водить.

– Положеных – дерут!

Серый осекся. Расторгуевские замолчали: чем кончится дуэль. Но она не состоялась! Серый спрыгнул с нар, понесся по камере, припевая блатным колоратуро:

«Чокнутая сыроежка». – Славка стиснул зубы, но не выдержал и сказал:

– Хоть бы петь научился, врешь на каждой ноте.

– Профессор мне нашелся, – отбрыкнулся Серый, однако не громко.

Он выбрал верный ход. Быстрый темп, свободные движения, вольный голос, упрямый блеск карих глаз, повторяющиеся с тупой верой строки – все раздражало Славку. К счастью, Серому стало жаль своего любимого героя, несчастного урку в последнюю ночь перед расстрелом, он остановился, спросил у Тольки:

– На работу точно не водят?

– Точняк.

– Надо им сказать. – Серый выдал себя с потрохами: никакой он не блатарь. Не словом выдал – тоном. Но обратил на это внимание один Славка. – И дровишек попросить. Дуба же дать можно.

– Печка сломана.

– Врут они. А на работу обязаны водить.

– Пахать я на них еще буду. – Толстяк отвернулся, а Славка, вспомнив сытые физиономии Виктора и Петуха, сказал:

– Хоть похавать можно.

– Нахаваешься у них. Пузо отвиснет, – буркнул Толька, и тема заглохла, хотя и бурлили у всех желудки, как реактивные двигатели.

На следующий день (а он был «голодный»; а ночь перед ним стояла лютая!) о работе заговорили сразу после чая. Серый сказал сержанту:

– Когда пахать-то пойдем?

– Пахари объявились! – Тот хмыкнул и, покидая камеру, добавил: – Им еще работу подавай, деловые!

А работать-то как хотелось!

Славке – у него мышцы крутило при одной лишь мысли о том, что можно выйти на воздух, Сереге – он, скуля свою арию, нет-нет да и останавливался, вздыхал с тоской. Тольке – объемный его желудок заставил думать о работе, о жратве. Вовке – тот наотрез отказался от воровского очка, в открытую мечтая о еде. И даже Мишке – ему досталась, и это все видели, огромная горбушка черняшки, и, казалось, она должна была насытить его, но видно только раздразнила кишки: он смотрел в холодное окно и лизал губы с неугасшим еще вкусом хлеба.

После обеда трудиться захотелось еще больше. Сверхкоммунистическое желание повкалывать! Безо всякой зарплаты. За кусок хлеба и тарелку баланды. Что бы ни делали в уютной комнатенке пацаны, все затмило великое желание пахать. Много-много пахать. О труд! О великий волшебник! О, как ты нужен был пацанам!

– Почему-почему? – удивился дежурный офицер, когда они, вконец измотанные голодным бездействием, потребовали в камеру начальника. – Нет работы! Рожу я ее вам, что ли? Все, хватит базарить. Что положено, вам дают. Не надо было попадать сюда.

Ну, это уж само собой. На следующий день – тот же ответ. Только теперь лейтенант был старший, и слов он знал чуток побольше: ровно на одну маленькую звездочку.

Генерал на помощь

Пацаны медленно, но верно тупели. «Воровское очко» спасало от безделья, но и оно надоело. Как вдруг (Серый отбарабанил уже четверо суток, воля была близка) под вечер в камеру вошел майор. Это было что-то необычное: пацаны даже забыли встать с нар.

– Хоть встали бы для приличия, – улыбнулся майор. – О, бравые ребята! А ничего здесь, а? – повернулся он к хмуроглазому, с бычьей шее рядовому.

– Санаторий!

– Печка не работает, – выпулил Серый, а Славка добавил:

– Холодрыга страшная, заболеть можно. И потом, почему нас…

– Приличная камера, – перебил его майор. – Вы не тушуйтесь. Трубу завтра посмотрим, сегодня выходной, какой дурак придет. Так что с этим уладили. На прогулку будут выводить два раза. Я приказал. И с работой уладил. Местные власти были против: кому такие работнички нужны! Шайка Бритоголовых.

– Мы будем работать! – пообещал голодный Мишка.

– Я сказал, уладим. Так что договорились, да?

– О чем? – спросил Славка.

– Ах, забыл! Завтра генерал приедет из области. Проверять будет, как выполняется постановление правительства. Так что договорились, да? Парни вы смышленые, да и документы ваши у нас. В общем, если генерал спросит, так и скажите: «На работу водят, в камере тепло».

Генерал! То лейтенанта еле дозвались, а тут генерал! Майор вышел.

– А-а! – толстяк потер ладони. – Печку сделают, на работу пойдем, обожремся.

– Раскатал губищи. – Серый нахмурился.

– Обещал. Майор все-таки.

– Должны сделать, генерала испугаются, – вслух подумал Славка.

– А что им генерал? – пискнул Мишка. – Он приедет, посмотрит и уедет. И все останется по-старому. Наш директор перед комиссией все группы обошел, добрым прикидывался, праздничным обедом накормил. Повышение ему обещали, вот он и выпендривался. А мы… короче, комиссия уехала, а у нас как было, так и осталось.

– А чего терпеть? – возмутился обычно немногословный Володька.

– Надо все рассказать генералу, – поддержал его Славка, а Серый упрямо изрек:

– С ними лучше не связываться.

– Ты-то завтра отваливаешь, а нам три ночи дуба давать.

– У них документы, они все запомнят и, будьте спокойны, достанут каждого.

– А что нас доставать, скоро в армию. А там никаких ментов.

– У них везде свои люди. Такую повестку получишь, хуже тюрьмы служба будет.

– Ты-то откуда знаешь? Сколько тебе лет? – спросил Славка.

– Семнадцать. С половиной. – Серый, поняв, что этого не достаточно, чтобы держать масть, заявил: – У меня брат срок мотал, уж как-нибудь рассказал.

– Родной брат-то?

– Двоюродный. Я с матухой живу. – Он не выдержал напора пацанов и крикнул Славке: – А ты вообще замок на рот повесь. Слово вякнешь, они телегу в институт накатают, и загребут тебя в армию как миленького.

Это был удар «ниже пояса». Славка в грузчики подался поневоле. В декабре взял академический отпуск, пытался устроиться на кафедре, не удалось, пришел в ГУМ. Серый прав. Были случаи. На Павелецком вокзале начальник отделения сказал, что документы отправят на работу, а там разберутся, что с ними делать.

– Загремишь, как пить дать! – добил его Серега и забыл про любимый квадратик.

В эту ночь потеплело. Или пацаны уже привыкли к холоду, закалились, или предстоящая битва с генералом заставила их уснуть, но спали они крепко, без снов. Под утро Славке то ли приснилось, то ли почудилось: гундосит кто-то рядом: «Точняк. На всю жизнь запомнят. Славке-то что! Он – студент, блатной значит. Отмоется. А тебе лучше не лезть в бутылку». «Точно», – шепнул кто-то в ответ, и Славка тоже подумал: «И я не полезу в бутылку – там тесно».

Утро проснулось прекрасное. Не успели пацаны «поздороваться» с парашей, как в камеру вошел сержант – остроносая детина с пятерней в сковородку.

– На прогулку! – сказал он… хотя и не дружелюбным голосом, но с сильно вымученной веселостью. – Двадцать минут на променаж. Потом – влажная уборка в камере.

– Лафа лафандейская! – Пацаны прыг-скок с нар.

– А утром поведут меня на наш тюремный двор! – прокукарекал Серый, а Мишка тут же подхватил:

– И там зайду я сразу же в уборку!

– Раскудахтались! – незлобно осадил их сержант. – Не в оперном театре. В камеру загоню.

А они уже высыпали во двор. Хрупкий, хрустящий воздух дальнего Подмосковья, небо с беременными тучами, ветер, свежестью обволакивающий немытые, ошалевшие от счастья лица, туалет, система «уборка», трава вдоль высокой загородки с нависшей внутрь «колючкой».

– Ну жисть пошла!

Бурчат пацаны, гуськом топая вдоль «колючки», на иголках которой серебрится под косым солнцем роса, и довольный сержант со следами собственной робы на дутых щеках (кемарил, видно, за столом) отеческой улыбкой провожает суточников, меняющих друг друга в недорогом строеньице на «одно очко». О, радость великая – зэковская прогулка! Что может быть приятнее на свете белом? Ничего – точняк! Ходят пацаны по двору, играют, как в калейдоскопе, глаза их растревоженные ночными думами, улыбается сержант. Всем радостно. Но вдруг нахмурился мент, набухли важностью щеки:

– Двадцать минут прошло!

– Ну еще чуть-чуть! Ну чего вам стоит! – взмолился Славка.

– Ладно, пять минут даю! – одарил сержант их целой вечностью. Но вечность эта только в вонючей камере вечность, а здесь, на воле вольной, круг прошел – две минуты, еще один круг, еще половинку и бронзовощекий совсем задубел, огрубел, одеревянился.

– В камеру! – зыркнул он грозно, и понурили головы зэки, потопали, еле ногами ворочая, в камеру.

– Товарищ сержант! – ухватился за соломинку Серега. – Можно парашу вылить?

– Сразу не мог, – совсем обронзовел милиционер, но вспомнив о чем-то душевном, важном, отступил малость. – Иди, лысая твоя голова! А потом полы вымоешь!

– Давай я помогу! – напросился Толька, и еще десять минут они балдели на утреннем воздухе.

Вернулись – веселые! «Два раза сполоснули», – похвалился Толька, а Мишка буркнул тоном вредной старухи:

– Хозяйственные, как веники. Все по дому шмыг-шмыг, все для генерала…

– Деловой, что ли, стал?

– Хватит вам, – остудил их Володька. – Лучше подумаем, что скажем генералу.

Полы вымыли – пошла от мокрых досок ядреная пахучесть древесины. Подали завтрак. Вещь! Картошки наложили – ешь не хочу. Поели. Потеплело. Потянуло в сон. Но… генерал!

– Так, парни! – В камеру вошел торжественный майор с доброй лукавинкой на плоском лице. – Поднимайтесь, стройтесь по ранжиру.

Славка встал в шеренге первым справа, Мишка – слева, остальные – между ними.

– Орлы! – продолжал лукавить майор. – Подравняйтесь, будущие солдаты, руки по швам. Так. Молодцы.

В коридоре суетно затопала ментва.

– Равняйсь! – крикнул майор, подтянулся. – Смирно! Равнение на… лево! – приложил руку к виску. – Товарищ генерал! Заключенные камеры номер один по вашему приказанию построены!

Генерал, аккуратный, как на картинке, приполневший ровно на столько, на сколько звезды на его погонах был толще звезд майора, с прищуром вождя и с лампасами на галифе, пробасил:

– Здравствуйте!

– Здрасте, товарищ генерал! – недружно ответили пацаны.

– Не военный ответ, – пожурил их лампасоногий и в том же пожурилковом тоне принялся расспрашивать о житье-бытье.

Отвечали неохотно и правильно: все у нас хорошо, срока только большие дают. Это Славка шутканул. А генерал ему в тон: «А почему бы не посидеть пару недель, если все хорошо?»

– А что? – закончил гость на беду майору. – Тепло, светло, мухи не кусают.

– Мухи от такой вонючей холодрыги дохнут, – вздохнул Мишка.

– Так тепло же!

– Сейчас тепло, – буркнул Славка, и осмелели пацаны, растрясли перед крупнозвездным свои беды. Майор слушал их, слушал и ливанул масла в огонь:

– Это чтобы жизнь медом не казалась.

Тут уж разошлись пацаны! Генерал понял, что дело нешуточное, выкрутился: «Молодцы, хвалю! Один за всех и все за одного! Но ничего. Товарищ майор все утрясет, он человек слова».

За сим коротко простился. Майор с лицом выстиранным, но не глаженным, зыркнул волком на зэков и последовал за генералом.

– Будь что будет! – разрезвились пацаны, хотя у каждого в глазах играл опасливый огонек: а вдруг будет что-нибудь не так?

Но было все как надо! После обеда пришел истопник, зашумела буржуйка. Выходя из камеры, мастер предупредил:

– С дровишками тут хреново, а так тянет отлично. Как в Сочах будете жить.

Тут и ночь подоспела. Серый пропел последний куплет своей серенады, вышел из камеры. Пацаны растопили печь и в «сочинском тепле» разболтались о жизни прекрасной. А утром пришел деловой сержант.

О, детский сад!

– В детский сад нужен один человек, на станцию – трое.

– Я в детский сад! – крикнул Славка, хотя никогда еще его не тянуло к воспитательской работе.

В детской саду, во дворике, нужно было собрать листья в кучи. Славка с азартом изголодавшегося по труду человека принялся за дело. Работалось легко. Голод, правда, забурчал, но все равно – здорово! Не замечая времени, главного врага зэков, Славка греб и греб листья, пока кто-то не позвал его:

– Иди-ка сюда, милок!

Старушка в белом халате стояла в дверях детского сада. Она привела его на кухню, накормила: первое, второе, третье и пять кусков – больших, как их дети едят! – белого мягкого хлеба. В животе – благодать. Аж потеплело в животе!

– Спасибо, бабушка! Пойду поработаю. – Ему вдруг захотелось работать здесь всегда: и завтра, и послезавтра – да хоть всю жизнь, лишь бы такую вкусную жратву давали.

– На здоровье, милок, ступай себе с богом.

С богом ли, без него, но от душевного счастья и сытой радости ему казалось, что голова его окружена нимбом, а сам он словно бы летает с граблями по дворику. Может быть, что-то такое заприметила и старушка: она вновь призвала его на трапезу, с трепетным волнением наблюдая, как управляется он с едой. Хорошая старушка. Вовремя она его накормила: не успел он взять грабли в руки, как объявился сержант.

Расторгуевские пацаны простились с ним по-братски, и он остался один.

Одиночество «одиночника»

Одиночество «одиночника». Тоска. Змейками вползающие в мозг мысли. Никчемность бытия. Тишина. Тишина душевная, когда некому сказать даже пошлость, когда единственное живое существо в камере – собственное сердце. Но с ним не поговоришь. Оно бум-бум, бум-бум, оно – себе на уме.

Простор. Двадцать квадратных метров, огромные нары, уголь со щепой, окно, параша – все в его личном пользовании. Богач. Но тоска скребется в мозгах, неуютность бередит душу. Ненужность всего, что видят глаза, разлагает нутро. Ничего не хочется. Думать не хочется.

Но думы, грустные, тяжелые, тут как тут. Любят они человека одинокого. Хлебом их не корми, дай «одиночника» на расправу. Схватили они Славку, тормошнули, как чужого, неухоженного пса, бросили на нары, воткнули глазами в белую простынь потолка. Грустные каракули читал Славка на потолке, много дум передумал. И все они, змеегулины эти чертовы, в душу лезут. Жуткое это состояние – зэка-«одиночника».

«Стоп!» – понял Славка, что нужно делать, встал и промычал на ходу: «Квадратик неба синего и звездочка вдали сверкали мне, как слабая надежда».

…Славка уже спать не мог. Двенадцать часов осталось! Всего двенадцать из трехсот шестидесяти! Так ложись и спи: ночь пройдет, не заметишь. А там и на волю. Но нет. Думы, думы одолели: «С лысой головой я выйду к людям. Меченый. Меченый – вот в чем дело. Теперь не отмоешься по гроб жизни от этих суток. Хоть из камеры не выходи. Эх-эх».

В коридоре послышались шаги.

– Торбов, пошли.

«Они могут подстроить все так, что и сам не узнаешь, за что попадешь на зону», – вспомнились слова Серого.

Дежурная часть. Ехидный скрип пера. Суровый капитан.

– Когда, говоришь, тебя задержали? – спросил он.

– В двенадцать, кажется…

– Все верно, в двадцать три сорок пять. Распишись. Документы получишь в двадцать три сорок пять и домой. И запомни: «Попадешь к нам в течение года, срок получишь, понял?»

– Да?! А я думал…

Уже в камере он договорил:

– Я-то думал, что срок начинается с приговора. А тут! Целых десять часов скостили: «Тридцать минут осталось!»

Вскоре его увидел постовой милиционер на станции. Лысая голова, высокая крепкая фигура, непонятная для позднего часа бодрость насторожили блюстителя порядка. Он потребовал документы. Вспомнились слова Серого, постовой долго разглядывал справку, вертел головой.

– Ох, и развелось же вас, – хмыкнул он совсем не зло.

Дагестан-71 (Из рассказов Славки Торбова)

Махачкала

Махачкала меня поначалу не поразила. Обыкновенный южный город с обилием пыли и зелени. Дороги разбитые, люди усталые, недовольные, но чем ближе к морю, тем уютнее улочки и чище воздух.

Обедали мы в «Волне». Это – небольшой ресторан с верандами, окруженными акациями и неизвестными мне густыми деревцами. Нам разрешили выпить по сто граммов сухого вина, и мы сразу и надолго полюбили прекрасную страну Дагестан.

Влюбленные и счастливые сели мы в автобусы, заказанные руководством ПМК, и наш маленький, из трех ПАЗиков, караван, пропетляв по городу, вырвался на шоссе Баку – Ростов. Однако через несколько минут свернул вправо – в царство кочек и пыли, столицей которого было большое строящееся село. Миновав его, автобусы спустились в овраг с крутыми стенами-склонами, широким дном, усеянным растительностью, бесноватым рыжим ручьем, который гнал мельтешащее стадо солнечных зайчиков на восток – к морю. Овраг был огромен, но человека не испугала его мощь. Ему понадобилась дорога через овраг, и он, не церемонясь (словно стамеской орудовал) выдолбил ее в сухой, каменистой земле.

Надсадно завывая, автобусы выкарабкались наверх и побежали вдоль железнодорожного полотна, за которым красовались свежим шифером щитовые одноэтажные дома, размером напоминающие солдатские казармы.

Мы приехали.

Начало

Я записался в бригаду Володи Кетова. Это был сухой, русоволосый парень с глубоко посаженными голубыми глазами и упрямым тенорком. Рядом с ним (я заметил еще в поезде) всегда находился Олег Алфимов, крепкий парень с неудавшейся карьерой футболиста. Институтская биография их мало чем отличалась от моей: год учебы, армия (естественно, не от избытка патриотических чувств), еще год учебы, стройотряд. Может быть, поэтому я и решил держаться к ним поближе. Мы попали в одну комнату, «по-солдатски» заправили койки, достали из рюкзаков одежду, продукты и вышли на работу.

Началась она с того, что я чуть не лишил Олега зубов. Кетов дал нам задание подремонтировать носилки, насадить черенки в лопаты и сколотить ящики для инструмента. Облюбовав местечко неподалеку от объекта (пока – траншеи для фундамента дома), я стал с усердием вколачивать гвозди в носилки, не обращая внимания на потрепанный топор и радостно ощущая, как палящее солнце перекатывается с моей спины на спину Олега, как сухой чистейший воздух врывается в легкие, как играют мышцы. И вдруг старый топор соскочил с топорища, врезал по зубам футболиста и обухом плюхнулся на его драгоценные ноги. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Наконец, Олег, пошевеливая пальцами в босоножках, спросил, сильно шепелявя:

– Пошмотри, жубы шелы?

Виновато заглядывая ему в рот, я исследовал крутые челюсти полузащитника и сказал:

– Нормально! У одного зуба уголок откололся и все.

– Точно? – Олег попытался улыбнуться.

– Слева внизу.

С явным недоверием он ощупал указательным пальцем нижнюю челюсть и вдруг захохотал, похлопывая по плотным ляжкам. Не зная, что делать с топором, носилками и Олегом, я тоже засмеялся. Надо же, какая удача! Все зубы целы и ноги невредимы.

– Вы что, чокнулись уже? – подошел Кетов.

Из его реплики я понял, что мы здесь рано или поздно чокнемся все и что чокнуться в первый же день никак нельзя, не прилично, что ли. Олег, похоже, думал так же: мы в один голос ответили бригадиру:

– Нет еще, а что?

Володя не был стоматологом, он ничего не понял в наших «зубных» радостях и строго спросил:

– Носилки готовы?

– Да!

– Тогда колотите опалубку, чего гогочите, как гуси?

– Идем, – сказал я, потому что Олега все еще распирал счастливый смех.

Растворобетонный узел

Три дня под началом Кетова сделали меня бригадиром. Узнал я об этом вечером, когда после душа возвращался с Алфимовым в общежитие. Меня перехватила у штаба Лиза Рунковская, наш комиссар:

– Слава, зайди. Не найду тебя нигде!

Я передал Олегу мыло, полотенце, последовал за ней, вспоминая первые студенческие дни. Мы с Лизой почти год учились на одном потоке, пока я не сбежал в армию. Чернобровая, с умным взглядом и тонкими чертами лица она сочетала в себе строгость нравов и обольстительную внешность. Мы вошли в просторную комнату с длинным столом у окна и дюжиной стульев, на которых сидели командир, мастер, врач и бригадиры.

– Как работается, Слава? – спросил командир.

– Здорово! – выпулил я первое, что пришло на ум и, заметив улыбки членов штаба, добавил: – В смысле – нормально работается. Ребята отличные, солнце.

– Понятно, – сказал командир… – Нам нужен бригадир на РБУ. Квартирьеры не тянут. Ни бетона, ни раствора от них не дождешься. А это сейчас главное. Кетов рекомендует тебя да и мастер – тоже. Как ты на это смотришь?

– Даже не знаю, – ответил я.

Бригадиром работать хотелось: я чувствовал в себе силы, знал, что справлюсь, да и платили бригадирам больше – это было очень важно. Но хотелось и дом построить своими руками!

– Значит, так, – прервал мое молчание командир. – Завтра выходишь на РБУ. Бетономешалка должна работать, как часы, понятно?

– Да, – ответил я и попятился назад. – Ну я пошел.

– Куда ты пошел? – остановил меня мастер. – Ты теперь здесь нужен.

Эрик Лывкин, невысокий, с оголенным до макушки лбом инженер-строитель, производил впечатление спокойного, уверенного человека. Работал без суеты, давал дельные советы, многому нас научил, постоянно кружась в велосипедной модной шапочке с большим козырьком по объекту.

– Садись, – сказал он. – Ты теперь член штаба и должен знать производственную ситуацию. Она касается тебя в первую очередь. Без бетона ни один дом на ноги не встанет.

Моя бригадирская жизнь началась, хотя в тот вечер я ничего не понял из того, что обсуждалось на штабе: мысли были на РБУ. Как-то примут меня квартирьеры? Как с ними держаться? Много разных рецептов есть на этот счет. Я начал – с работы.

Приехали мы на РБУ в восемь часов. Новый синий самосвал стоял под бункером бетономешалки, как лошадь в стойле: покорно, не топая, не фырча. Ребята (на линейке они услышали приказ о моем назначении) сели, демонстративно отвернулись от машины и от меня.

– Всякая маленькая работа начинается с большого перекура! – изрек старую, как табак, истину сгорбившийся на песке Саша Блатов, закатил глаза и затянулся «явочкой».

– Где лопаты? – спросил я угрюмо.

– В ангаре!

– Там еще носилки есть небольшие! – съязвил тезка Блатова Долгов.

Оба рослые, сильные, они попытались запугать меня работой. «Посмотрим!» – подумал я, вспомнив спортзал в воинской части и друзей, с которыми занимался штангой, гирями, гимнастикой. Нет, братцы, меня так просто не возьмешь!

Я вынес из ангара лопаты, носилки, улыбнулся: смешно было смотреть на впопыхах организованный бойкот, в котором невольно принял участие водитель ЗИЛка, прикорнувший в кабине. Чудаки!

Я бросил в тележку с колесами на вертикальных рельсах лопату гравия, еще одну. Водитель шелохнулся, весело крякнул. Мои бойцы, элегантно стряхивая под ноги пепел, сладко позевывали друг за другом, будто их зевательные аппараты соединены были волшебной передачей. Пять моих лопат подняли верзилу Блатова. Еще пять – громилу Долгова. Еще десять – интеллигентного бычка Рыжикова и Виктора Теплых, небольшого, со скользким носом и обиженно встороченными ушами их однокурсника. Его темные глаза просили маму, но она, как выяснилось позже, отдыхала на противоположном конце Кавказских гор, и ему ничего не оставалось, как довольствоваться лопатой и моими хриплыми однообразными командами:

– Еще. Еще. Поехали.

Тележка, наполненная гравием, песком, цементом, поднялась, свалила наш труд в бетономешалку, опустилась. Первый замес сделали быстро, второй – тоже. Машина, урча и похрюкивая, побежала к Кетову на дом.

В этот «безмашинный миг» можно было поговорить с ребятами, познакомиться поближе, но они с обиженными минами принялись за свои сигареты, а я пошел в сарай с цементом – мастер приказал следить за тем, чтобы цемент не кончался.

Вторую, третью машины заполнили бетоном в том же режиме: парни с трудом отрывались от песка, но работали неплохо. И все же без грубостей не обошлось. Я взорвался!

– Мужики! Я не воспитатель детского сада. Но пока я здесь, будем работать так: лопаты в руки, когда машина есть, отдых – все остальное время. И без фокусов. Если устал, отдохни. Если сачкуешь, уходи к командиру. Это я вам говорю, Виталий и Витя, поняли?

Они поняли. Но на следующий день все позабыли. Вживаясь в роль строгого папы, я напомнил – в более резкой форме:

– Ну чего расселись? Работы нет?

– Что мы, лошади! – сказал Рыжиков, выпячивая нижнюю губу.

– Лошади лопатами не работают, – оборвал я его с туполобостью служаки-старшины и, заметив, что Благов с Долговым старательнее заворочали лопатами, крикнул: – Не понятно, что ли? Вперед!

Они стали работать лучше, а вскоре и просто хорошо, мы даже рекорды с ними били, но первые одну-две лопаты кидал я, потом – Блатов и Долгов, а уж потом и Рыжиков с Теплых. И не было у нас общего языка на перекурах.

Дни жаркие, цементные побежали. Дом Кетова «встал на ноги», еще три бригады заливали мощные с «сейсмопоясом» «нули», появилось много проблем у начальства и вопросов у бойцов отряда. Всем хотелось говорить. И вот вечером в столовой собрался в полном составе наш студенческий отряд.

Зашумели, затарахтели. Особенно девчонки. Они вскакивали с мест и с пафосом, присущим только московским студенткам, распекали всех подряд. Не хватает материалов, плохо работает столовая, нет обещанной музыки, танцев, с перебоями вода в душе, не организована поездка на море. Выговорились они, успокоились, и тогда поднялся командир, стал расхваливать… меня.

– Мы плохо работаем еще и из-за собственной неорганизованности, а может быть, и лени. Пожалуй, только бригада Торбова работает с полной отдачей, с каждым днем увеличивая выработку. Хотелось бы услышать, как удалось организовать людей на ударный труд. Слава, поделись опытом.

Я сидел у окна в черное глубокое небо, чувствовал взгляды ребят, краснел, радовался: приятно было ощущать себя на гребне! Но… почему хорошо работает бригада? Потому что я постоянно кричу и сам вкалываю за троих? И все? Да, и все! Но об этом не скажешь.

– Секретов у меня нет. Мы просто работаем, когда есть машины, и отдыхаем, когда их нет…

Меня слушали тихо. Я что-то говорил о честном отношении к труду, а сам смотрел на согнутые в упрямый вопросительный знак спины моих бойцов. Почему они молчат? Я – не прав? Они – не правы? Ну встаньте, скажите что-нибудь! Нет, сидят, как каменные.

Утром я кинул в тележку две лопаты гравия, потом еще две, еще и рыкнул на замечтавшегося в позе «так прекрасен этот мир!» Теплых: «Ну чего мух ловишь!»

Топор

Каждый вечер за час до отбоя личный состав ССО выходил на смертный бой с комарами. Побеждали мы их редко: двум-трем кровососам обычно удавалось спастись. С ехидным воем кружась в ночной тиши, они вонзались в нас, упивались могучей студенческой кровью, мстили за соплеменников. Утром мы просыпались с одной лишь мыслью: поскорее вернуться с работы, взять в руки мухобойку и бить кусачую нечисть до последнего комара.

Но, повторяю, побеждали мы редко.

…Я вернулся из душа, снял с гвоздя над подушкой мухобойку, укокошил трех комаров, порадовался за себя и вдруг:

– Убью, сволочи! – кто-то крикнул за окном.

Этот громогласный приговор взбудоражил лагерь. Алфимов (он сладко дремал на кровати под удары мухобойки) вскочил, как по тревоге, завязал кеды, выбежал на улицу. Я бросил свое чудо-оружие на койку, кинулся за ним.

Над лагерем висела густая южная ночь. Гудели комары. Трещали кузнечики. Выбегали из комнат студенты. Никому, естественно, не хотелось быть убитым, но любопытство на один ход опережало страх. Ровно на один ход – далее двух метров никто от дверей не отходил.

Мимо нас протопал командир, приказывая на ходу:

– Всем в палаты! Ничего страшного. Сейчас все уладим. Всем в палаты!

Кетов с мылом и полотенцем побежал за ним, и мы с Олегом – туда же.

– По палатам! – орали мы зычными, поставленными в армии голосами. – По палатам, кому жить хочется!

А дерзкий, жаждущий крови голос звенел где-то совсем рядом:

– Убью, сволочи! Всех порешу!

Что-то было в этом крике от комариного воя – противное, визгливое, отчаянное. Я даже пожалел, что не захватил мухобойку.

– У него топор! – свалилась на наши головы Лиза. – Я – за доктором!

– Зачем? – остановил ее Кетов. – Он кого-нибудь тронул?

– Нет еще.

– А кто это?

– Коровин. Даже не верится: такой тихоня и вдруг топор.

– Лиза, спокойно. Доктора не надо. Проследи, чтобы никто не выходил из комнат.

– Хорошо. – Лиза ушла заниматься своим делом.

Возле столовой (она находилась в трехстах метрах от лагеря за вагончикам, где жили местные строители) мы догнали командира.

– Саша, что случилось?

– Квартирьеры наклюкались. Выгнать их, чтобы не мешали.

– Убью, сволочи!!

Коровин бушевал где-то на стройке, мы бросились туда, встретив у столовой мастера и врача. Тот первым делом поинтересовался:

– Он у вас нормальный?

– Отличник! – похвалился командир.

– Тогда понятно.

– А кого он хочет убить? – спросил не без интереса за собственную персону мастер.

– Черт его знает! – Командир явно не удовлетворил его любознательность.

– Убью, гады!

– Вы лучше останьтесь здесь, успокойте людей! – крикнул Кетов штабистам, и – удивительно! – они его послушались.

Коровин, будто демонстрируя теорию броуновского движения, шарахался с диким ревом то туда, то сюда по степи, кружась вокруг лагеря, пока, наконец, не ворвался в душ (большой короб из листового железа с бочкой на козлах), засел в нем, как в крепости и, продолжая орать свою злую серенаду, заколошматил обухом по железу.

Мы остановились у входа. Темнота и грозный инструмент Коровина сдерживали от резких движений. Нужна была дипломатия.

– Вова, что у тебя случилось? – спросил Кетов.

– Убью, гады! Не подходи! – прозвенело железной нотой.

– Ты же не маленький, – нажимал бывший старшина «Кантемировской». – Что случилось, скажи!

Ответ был тот же. И тогда я сделал шаг вперед. И, сердцем почувствовав, что опередил Кетова и Алфимова на мгновение, сказал:

– Останьтесь, мужики, так лучше. Меньше суеты.

– Убью, собаки! – неприветливо встретил меня Коровин, а я тихо, уверенно, как герой какого-нибудь глупого детектива, попросил:

– Володя, брось топор.

– Порежу, сволочь!

– Брось топор, Вова! – в моем голосе стало больше жесткости.

– Убью, скотина!

– Вова, прошу тебя, брось топор.

– Не брошу!

– Тогда… отдай его мне.

Понять не могу, как в голове моей родилась эта фраза, но Коровин вдруг замешкался, задумался, потерял бдительность. Я подошел к нему, взял топор из повисших рук и врезал в крикливую челюсть боковым слева, который отработал в армии под руководством доброго и отзывчивого КМС по боксу. После тщательной разминки на кочках дагестанской степи удар получился отменный. Коровин рухнул на бетонный пол, а его дикие крики вознеслись в небо.

В душ вошли Кетов и Алфимов, поставили нокаутированного на ноги, я пошлепал его по щекам, и мы в обнимку, как старые друзья, направились в лагерь.

У палаты квартирьеров стояли члены штаба. Коровин, потерявший как-то сразу всю свою буйную привлекательность, не интересовал их больше.

– Спать его! – приказал командир. – Завтра разберемся.

На следующий день Коровина разбирали на штабе. Он что-то лопотал в оправдание, клялся, что этого больше не повторится, умолял не отсылать его в Москву, краснел, бледнел, вспоминал больную бабушку, и не верилось, что такой паинька способен на что-либо богопротивное. При голосовании мнения разделились. Два голоса (может быть, именно мой и Кетова) оставили его в отряде.

Работал он хорошо, вел себя тихо. Со мной мило здоровался, и его умные, добрые глаза говорили, что зла он на меня не держит. Я тоже простил ему все – ну подумаешь, покусали меня в ту ночь комары чуть больше обычного! Бывает!

Система йогов

Из книги Ефремова «Лезвие бритвы» я узнал кое-что о системе йогов и загорелся желанием узнать о великом философском учении побольше. Такой случай представился в Дагестане, где я познакомился с… йогиней.

Галине Великановой было за тридцать. Оказалась она в стройотряде по случаю. Развелась с мужем, уговорила комсомольское начальство института (они вместе заканчивали вуз) и приехала неделей позже нас в Дагестан.

Невысокая, крепкая, с красивым суровым лицом Галина – сама! – напросилась на РБУ. Мне ее рвение жутко не понравилось, ведь женщина на растворо-бетонном узле хуже чем на боевом линкоре! Но с первых же замесов она приняла темп и работала на равных с нами – почти двухметровыми жлобами, которым не только седой Каспий, но и прочие моря и океаны были по колено. Кроме того, Галина внесла покой в наш коллектив и укрепила мое бригадирское положение: я все реже кричал на ребят, хотя и оставался угрюмым и раздражительным, особенно когда не было машин.

Минуты эти были мучительными: безделье на жарком солнце – что может быть хуже! Но и здесь Галина помогла мне из-за своей спорной натуры. Ах, как любила она спорить, упрямствовать, доказывать недоказуемое!

Она, если оценивать ее с точки зрения «школьного» диамата, была гнилым реалистом с догматическими устоями оптимистического характера. А я – романтик, с сорокадневным стажем после армейской жизни. Конечно же мы спорили. Но убедить друг друга не могли: упрямство обоих побеждало уверенность, с которой приводились «самые веские» доводы.

Особенно раздражала меня позиция Галины в вопросах брака. Она была за «свободный брак», считала, что счастье семейное невозможно, если муж и жена закованы цепями любви, о которой, мол, все говорят, но которую в глаза никто не видел.

– Это же блуд! – взрывался я. – Пусть любовь редкость, но кроме любви есть уважение, долг, дети. А что же это за семья, если муж и жена…

– Жизнь гораздо богаче и интереснее, – с милой улыбкой отвечала Галина. – Ее нельзя заковать, рано или поздно она порвет цепи рабства, азиатчины.

– Какие цепи! Нравственная чистота – самое большое счастье, хотя бы потому, что она полностью зависит от каждого из нас.

– Школьная психология. Она, вероятно, оправдана для школьников, но в жизни часто перерастает в домостроевщину.

Галина была уверена в бредовых своих идеях, а я, бешеный, злой, не мог переубедить ее и однажды, отчаявшись, прервал ее резко:

– Ладно, хватит воду лить. Ты не права – это ясно. Но… как-то ты сказала, что занималась йогой. Я читал у Ефремова…

– Ладно, ты не прав! – Она тоже охотно сменила тему. – А о системе йогов я знаю немного, хотя и занималась почти восемь лет. Это ведь целый мир, наука! Ефремов написал примитивно, по-детски. Система йогов – вещь великая, серьезная.

Она рассказала мне коротко о йоге, обещала дать на время книгу «для начинающих» и, естественно, у нас не обошлось без споров. Однажды в столовой Галина спросила:

– Почему ты так много ешь?

Ловко орудуя ложкой, я с гордостью ответил:

– Кто много работает, тот много ест. И наоборот.

– Обилие принимаемой пищи не есть показатель произведенной работы. Зато вреда эта пища может принести много. Йоги, например…

Я выслушал ее бред о том, что можно питаться только корочкой хлеба и водой, съел по две порции «первого», «второго» и «третьего» и сказал:

– Фантазия! Чем быстрее машина едет, тем больше потребляет горючего.

– Да, человек должен потреблять столько калорий, сколько нужно для жизни, работы. Но получить их можно, если натренировать организм, из минимума: три корочки хлеба, пять стаканов воды плюс кислород. Ты, кстати, можешь убедиться в этом.

– В Индию меня посылать не собираются, – буркнул я.

– Я тебе сама докажу.

– Как это?

– Но для этого нужно неделю входить в режим…

– Если работать наверху, на кнопках, – ляпнул я.

– Я буду работать наравне со всеми. И вообще, мне кажется, я обойдусь без подготовки.

– Пари предлагаешь?

– Такими делами… в общем, завтра начнем, если хочешь.

– Давай!

В первый день эксперимента Галина отработала хорошо, а я между тем прибавил обороты. Второй день прошел по тому же закону. И третий. И пятый. Во мне что-то поколебалось реалистическое. Но думать было некогда: на РБУ началась самая горячая пора. На седьмой день «сломался» Теплых – его поставили «на кнопки». Через день его сменил Рыжиков. А Галина лишь чаще поправляла по-деревенски повязанный платок и иногда украдкой вздыхала о чем-то. Я злился – проигрывать не хотелось, ждал, когда она сломается, но система йогов побеждала. Или сильная женщина – «разве от этого легче»?! И вот, когда я уже точно знал, что проиграл, когда до конца його-бетонного марафона осталось два дня, она тихо попросила:

– Слава, разреши покушать полтарелки супа, я устала.

– Конечно! – Я был польщен просьбой.

– Без тренировки нельзя, – оправдывалась она. – Надо было…

– Я донимаю! Дело непростое. А книгу ты мне дай. У них есть чему поучиться.

– Обязательно дам.

– Может, ты сегодня на кнопках отдохнешь?

– Нет! Я не об этом! – встрепенулась йогиня и бросила как бы между прочим: – Сегодня танцы. Наконец-то наши электронщики сладили с аппаратурой.

Самое лучшее в мире пиво

Махачкала (я был уверен в этом) находится на таком отдалении от общепризнанных пивных центров мира, что поверить в серьезные возможности пивной промышленности столицы Дагестана, мягко говоря, было трудно. И, тем не менее, вокруг нас постоянно бродили странные искушающие слухи: в Махачкале, мол, самое лучше в мире пиво! Я не верил, вспоминая пиво чешское, немецкое, польское, «московское», жигулевское, но слухи дразнили.

Придет местный мальчишка на РБУ развеять каникулярную скуку, посидит в тенечке, молчаливо созерцая нашу пляску у бетономешалки, дождется перекура и скажет как бы невзначай:

– Да, молодец она. Самое лучшее в мире пиво сделала!

И обязательно продолжит, заметив внимание разгоряченных бетонщиков:

– Она из Германии попала к нам, директорша-то. После войны. Она и там начальницей по пиву была. Но в Германии вода-то хуже, чем у нас. Она поняла это и уговорила наше начальство завод построить. Во, пиво получилось!

Обижать подростка недоверием было нельзя, и мы только вздыхали от жары и постоянства, с которым юные жители села нахваливали эту достопримечательность Махачкалы и ее окрестностей. Солидарны с ними были и взрослые. Поставит веселый водитель самосвал под бетономешалку и давай расхваливать самое лучшее в мире пиво, приправляя речь свою разными «правдами» о немке-директорше, о ее благотворной деятельности на пивном фронте.

– Везде был, честно скажу! Но такого пива не пил! – обычно заканчивали пивоагитаторы, добавляя при этом: – Давай банку, привезу. У меня в очереди кунак стоит.

Пивка хотелось, как в Сандунах, но я отказывался: у меня давно кончились деньги, и за бетонщиков было страшновато. Работали они хорошо, но пиво! Мой предшественник на нем ведь и сгорел: утром банку, перед обедом банку, а там и за «Дербентом» не грех послать в погребок к какому-нибудь виноделу. Я упорно отвергал предложения добродушных дагов, а бойцы мои, вспоминая, видно, как подвели отряд в первые дни, скупо молчали.

Но дагестанская жара делала свое дело. Однажды солнце, решив показать московскому студенчеству все, на что способно, так притопило землю и распарило ее обитателей, что уже к десяти часам мы размякли, как после хорошей парилки. Работать было очень трудно.

– Свежего завезли! – крикнул высокий стройный даг, хлопнув дверцей самосвала. – Командир, давай банку, привезу! Бетон на сенаж свалю и привезу.

– Не надо, – хватило сил отказаться, и чтобы силы не иссякли, я грозно крикнул: – Витя, включай!

Тележка поскрипела по рельсам, с грохотом высыпала груз в бетономешалку, но та, загудев вдруг, как подбитый «мессер», остановилась, наполненная гравием, песком, цементом и водой.

Срочно вызвали ремонтников, они обещали сменить сгоревший движок через час. Целый час на перекур! Такого еще в Дагестане не было. Мы забрались в строящуюся рядом школу, уселись в одном из классов на кирпичах, загрустили в полудреме, не заметив, как в оконном проеме появились два подростка. Один – худой, с гоголевской мимикой, правда, пока без усов, – беспечно болтал ногами, другой – широкоплечий, с гордыми чертами лица и густыми пшеничными волосами, встрепанными родным ветром, – улыбался, прислонив голову к стене.

– У меня отец всегда пиво берет в такую жару, – сказал черноволосый. – Вот немка! Такое пиво делает!

– У меня старший брат тоже пиво любит, отец – не очень, – спокойно произнес друг его.

– Может, организуем, комэск? – не выдержал Блатов, а я качнул головой и промычал:

– Ну и жара!

Блатову этого хватило – я ведь не запретил!

– Короче, мужики, два рубля у меня есть, банку надо найти.

– Из-под воды возьми, – вспомнила Галина, к моему великому удивлению: пива, я слышал, йоги не употребляют.

– Точно! – Блатов разогнался. – На деньги, комэск, и дуй за пивом. Водителя я уговорю, он тебя туда-сюда крутанет. Короче, три литра в банку налей и сам на остальные махни.

Он подбежал к машине, высунувшей синий нос из-под РБУ, что-то сказал дагу и крикнул мне:

– Комэск, дуй за пивом!

Я подошел к нему, тихо буркнул:

– Саня, да у меня денег нет. Поезжай лучше ты.

– Дуй за пивом, говорят. А деньги… В Москве рассчитаемся.

– Спасибо! – выдохнул я и, забыв бригадирские замашки, прыгнул в кабину.

До пивного ларька мы пылили минуты три, я даже не успел морально подготовиться к вкушению лучшего в мире пива, и, видимо, поэтому утомленные люди у прилавка под коротким козырьком смотрели на меня безучастно – как на чужого. Обняв банку с огуречной этикеткой, я прицепился к краю очереди и послушно, шаг за шагом стал продвигаться вперед.

Наконец, голова моя воткнулась в заветное окошко, где сновали быстрые, влажные пальцы. Я думал, что продавщица встретит меня каким-нибудь снисходительно-строгим «Вас волен зи?», но она совсем по-московски спросила, обласкав мои руки приятно-нежными мокрыми пальцами:

– Сколько?

– Банку и пару кружек, – пролепетал я, и зазвенела по стеклу бархатистая темно-желтая жидкость, покрываясь пышной белой шапкой, закружилась голова от дурманящего запаха, заколошматило неспокойно сердце. Я осторожно взял кружку, глотнул разок-другой и понял, что пиво здесь действительно великолепное!

«Тебя бабушка на свадьбу приглашает!»

Она утром пришла на растворобетонный узел. С пустым, но уже тяжелым для нее ведром. Совсем старая, сухая, морщин полным-полно, она сказала мне:

– Слава, можно я цементика немного возьму у тебя?

Меня никто не уполномочивал сторожить цемент в ангаре, ворота которого были к тому же всегда распахнуты. Но старушка поразила: идет еле-еле, под пустым ведром сгибается, да еще говорит: возьму у тебя, как будто это мой личный цемент. Честно говоря, я даже не знал, что и сказать-то ей.

Она поняла мое молчание за согласие, молвила «спасибо!», вошла в ангар, с трудом подняла огромную совковую лопату, подцепил ею чуток цемента, сбросила его в ведро, приосанилась, как Давид Ригерт перед мировым рекордом, и понесла груз свой ценный туда, где сын ее дом строил. По нашему объему – щепотка цемента.

И вечером пришла старушка за тяжелой своей щепоткой, и вежливо поздоровалась со мной, и сказала «спасибо!» и ушла по сухой родной своей земле к дому сына. Не помню, сколько щепоток цемента она перенесла из огромного нашего ангара, но в душе моей родилось огромное уважение к этой женщине.

А в субботу, сразу после обеда, подошел ко мне черноволосый подросток:

– Тебя бабушка на свадьбу приглашает. Внучка замуж выходит.

Я растерялся:

– Дорогой! У меня же работа! Без раствора и бетона вся стройка встанет. Не могу.

Он пожал плечами и ушел куда-то. Минут через десять вернулся:

– Машин больше не будет, все на свадьбе. Бабушка приглашает, очень просит.

Я ему в ответ:

– У меня же люди! Как я один…

Он опять пожал плечами. Через минут десять к растворобетонному узлу подъехал пазик, а из открытых дверей слышу:

– Бабушка очень приглашает всех вас на свадьбу. Внучка, сестра моя, замуж выходит. Машин больше не будет.

И мы поехали на свадьбу.

Уже построенный дом, но еще без изгороди. Три грубо сколоченных длинных стола без покрывал, зато под тентами. Хлеб, дагестанские помидоры, баранина в больших тарелках, трава, водка, пиво и лимонад. И уважительные, заинтересованные взгляды гостей.

Выпили, конечно, и закусили, и наелись до отвала, и слова сказали друг другу хорошие. Без невесты, естественно.

Всем моим – радостно. А мне тревожно. Знал я, что свадьба в Дагестане без борьбы – не свадьба, что кто-нибудь из местных обязательно предложит москвичу побороться. И я побаивался этого. Люди молодые, азартные, никто уступать не будет. Я уговаривал рядом сидевших «бетонщиков» не бороться с местными, но… началось.

Сначала боролись между собой местные жители. Затем и моим захотелось. Пошла кутерьма. Мне-то, как начальнику, нельзя было, и я просто болел за своих, московских. Но что болеть за столичных: на Кавказе в 1971 году было 10 тысяч мастеров спорта по разным видам борьбы, в основном «вольников», но и «классиков» – тоже, а значит, что-то около 30 тысяч КМС да 50 тыс. перворазрядников. На Кавказе боролись все мужчины, юные и молодые. А тут – студенты из Москвы. Продуют, думал я, не забывая, между прочим, о пиве, водке, баранине и помидорах. Но вдруг, к своему удивлению, я почувствовал, что разгоряченные дагестанцы моим-то незаметно поддаются. А мои-то хорохорятся: «Ну, как я его!» А я-то молчу, вспоминая кавказскую поговорку: «Гость в доме – хозяину честь и слава». И всем-то на свадьбе хорошо!

А утром пришла бабушка вчерашней невесты:

– Слава, можно я цементику возьму?

Море-море!

На море мы с Олегом побежали в первое же дагестанское утро. Девчата-поварята разбудили нас, и мы побежали. Сначала прямо к морю – то есть строго на Восток.

Утро улыбалось нам крупным нежарким солнцем, скупая на ласки южная трава играла бусинками росы, ленивая тяжелая пыль укладывалась под ногами плотными клубами. Море было где-то совсем рядом. Почувствовав его возбуждающее воздействие, мы взбежали на небольшой холм, откуда по нашим расчетам можно было увидеть седой Каспий, и сникли: перед нами лежало большое село с горластыми петухами.

– Даже на горизонте не видно, – вздохнул Олег. – А это, как минимум, десять километров.

На следующее утро, узнав у местных водителей, что до моря не меньше пятнадцати километров, мы решили искать воду в другом месте. На западе лежали холмистые серо-зеленые гряды гор. Они смотрелись очень заманчиво: что-то сильное, вечное таили в себе эти покатые глыбы. И почему-то решив, что уж вода там есть во всяком случае, мы побежали туда.

Теперь перед нами не маячило солнце, а лежали плечистые горы, которые… чем быстрее мы к ним бежали, тем быстрее бежали от нас!

– Целый час догоняем их. – удивился Олег, – а они даже дальше стали. Пора возвращаться.

На следующее утром, уже не рассчитывая найти воду, мы двинулись на север. Здесь растительность была гуще, появилась высокая трава, камыш. Мы ускорили шаг, помчались детским счастливым галопом вперед и наконец увидели воду! То была большая тихая лужа, зажатая со всех сторон осокой и зарослями камыша.

– Вода! – ухмыльнулся Олег и круто развернулся.

Вода осталась у нас только в душе. Но, к сожалению, в местных магазинах в изобилии продавалась водка, к которой у нашего водовоза-Салавата была большая страсть: мы часто оставались без воды. Это разжигало нашу морскую болезнь. Мы все, как один, хотели моря. Одно оно могло спасти нас. И начальство, поняв, что без воды, без моря мы жить не сможем, прислало за нами автобусы.

О, это было здорово!

Море бегало барашками, шелестело страницами детских книжек, нашептывало маминым голосом сказки, крутилось у ног покорной собачкой, влекло в серебристую даль.

Море-море! Какое же это чудо – море! Мы купались, бесились, влюблялись (на берегу-то моря и не влюбляться) – мы отдыхали. А утром вышли на работу и тут же затосковали по морю. Нам хотелось увидеть его еще… сто раз.

Развалины

Как-то утром ко мне подошел водитель, который несколько дней назад подбросил меня к пивному ларьку. Его тоже звали Салаватом, но в отличие от щуплого водовоза, это был высокий, кряжистый парень – типичный «классик» – с красивыми густыми усами и серьезным взглядом. Он строился, ему нужен был камень.

– Послушай! – сказал он. – Машину надо загрузить. Веранду строю.

Я в раздумье пожал плечами. Салават разгорячился:

– Камень мой, понимаешь?! Из моего дома, понимаешь!

– Не правильно фундамент залил?

– Все я правильно сделал. Мы в село поедем. Из моего дома камень будем брать.

– Понял, – сказал я, вспомнив, что здесь где-то совсем рядом в прошлом году было землетрясение. – Салават, я «за». Но только вечером. И чтобы ты меня в лагерь отвез после погрузки.

– Конечно! – кивнул Салават. – А ты еще человека найди.

– Попробую. А сколько дашь?

– «Десятку» за машину, так все дают, – коротко пояснил Салават, и я согласился: десять рублей в Дагестане – это десять литров великолепного «Дербента»!

«Каменное дело» я предложил на обеде Виктору Синюкову. Он легко согласился. Крепкий, верткий, КМС по самбо – он тоже сидел на мели: родители не поощрили поездку сына в Дагестан сразу после демобилизации.

Приехали мы в разрушенное село на ходком ЗИЛке, когда с близлежащих гор, быстро темнея, поползли в сторону моря жирные тени. Заглатывая все на своем пути, они окрасили и без того угнетающе мрачные развалины бездушно-серыми цветами. По киноматериалам военных лет нетрудно представить село после массированной бомбардировки, но то, что мы увидели на родине Салавата, превзошло все ожидания.

Большое ровное поле было сплошь усеяно одинаковыми по высоте печными трубами, наполовину заваленными ломанным саманным кирпичом, в котором копошились неловкие фигурки людей. На одном участке серая собака с испуганными глазами отчаянно виляла хвостом перед из лоскутом материи, торчавшим из саманной спекшейся трухи. Кое-где стояли чудом уцелевшие секции загородок.

Машина остановилась в центре разрушенного селения. Отсюда хорошо было видно содеянное природой, и лишь урчание мотора да дрожь ЗИЛка отвлекали от грустных мыслей. Салават выключил зажигание, мы вышли из машины и оказались в страшном сказочном царстве тишины, серых теней, огибающих бурые печи, и крошечных на фоне гор людей с палочками и лопатками, которыми они ковырялись в земле – жутким покоем пропитано было разрушенное село.

– Ух, ты! – Виктор удивленно смотрел на тряпочку в груде камней. – Девчонка какая-нибудь играла.

– Нет! – не понял его Салават. – Никого не убило. Все на улицу выбежали, а потом машины приехали. Правда, ворюги появились, сволочи! Ну ладно, что стоять. Давай дело делать. Поздно уже.

– Давай! – Мы зло набросились на камни, заранее извлеченные им из фундамента погибшего дома.

Ух, как быстро работалось в тот вечер! Как легко взлетали над кузовом камни. С каким остервенением, отчаянным грохотом падали они на железо! Чбах-чбах, чбах-чбах! Быстрее, быстрее! И громче бейтесь камни о железо – чтобы заглушить тупую тишину, чтобы некогда было глазеть по сторонам, чтобы не лезли в голову слова Салавата.

Лизавета и брови вразлет

Две недели мы работали без выходных, устали. Начальство решило дать нам отдохнуть. В пять часов в субботу мы занялись «домашними» делами: стирались, отмывались, пели, готовились к танцам – хорошо!

Кетов, Алфимов и я шли из душа с бельем в тазиках. У столовой встретили Лизу-комиссара. Она вдруг густо покраснела. Видно, вспомнила выставку трусов в нашей комнате три дня назад. Мы в то время ожидали комиссию районного штаба, облагораживали, как могли, свои жилища. Разноцветные экспонаты удачно, на наш взгляд, вписались в интерьер небольшой комнаты, украсили серые, помеченные следами комариных побоищ стены. Но Лиза почему-то очень решительно потребовала «закрыть» выставку, проявив при этом неожиданное упрямство.

А сейчас, заметив в тазиках экспонаты несостоявшейся выставки, вдруг покраснела. Мы приостановили шаг. Олег, спорый на импровизацию (а она у него колкая, прилипчивая), загорлопанил:

Мы недолго думая подхватили:

Чернобровая, грустная отличница улыбнулась и поспешила в душ. Мы – за ней. Остановились, как часовые, у железного короба и заныли: «Я люблю, я люблю…»

Через полчаса Лиза вышла из душа, подставила влажные волосы дагестанскому солнцу, попыталась отмахнуться от нас:

– Ребята, ну вы что? У вас других дел нет?

был наш ответ.

Ей, конечно, не хотелось в этаком эскорте появляться в лагере, и она пошла «куда глаза глядят», лишь бы избавиться от нас. Но мы шли за ней и пели! Целый час мы тиранили степь и Лизу своими крепкими голосами, пока не охрипли, не устали и не умолкли.

Наше молчание осчастливило степную живность, она вновь затрезвонила на все лады, и розовая Лиза ушла к себе в палату.

Очумевшие от крика, мы сели на скамейке у двери своей комнаты и промурылкали:

– А хорошо здесь, ничего не скажешь!

Один день у Сереги Чуканова

Как-то на планерке Серега сказал:

– Мне нужно два человека на день. Мои заболели.

Говорил он редко, мало, работал как вол и точно так же заставлял работать своих бойцов. Это не всем нравилось, не все понимали его, но было что-то в молчаливом Сереге Чуканове такое, что не отпугивало от него людей. Он был выше среднего роста, крепок телом, красив лицом, с печальными серыми глазами. До моего бегства в армию мы учились в одной группе, ходили в оперотряд – гоняли по Москве всякую нечисть, хулиганье. Серега, правда, быстро оставил эту затею, никому не сказав о причинах. На лагерные сборы в войсках, куда отбыли его сокурсники, он не поехал. Я не приставал к нему с расспросами, хотя и хотелось узнать о тех, с кем когда-то начинал учебу.

Странные отношения сложились у нас. Мы только здоровались по утрам да перебрасывались фразой-другой на планерках, но ведь Серега первый поддержал мою кандидатуру на бригадира, а я, в свою очередь, всегда готов был ему помочь.

– Мне нужны два крепких парня, – повторил Чуканов, когда командир, оставив без внимания его просьбу, начал привычным: «Первая бригада, как у вас дела?» – Камни таскать на второй этаж тяжело, а дом сдавать пора. «Аккорд» пролетит.

– Это верно, – согласился командир и обратился к нам: – Надо выделить двух парней. Это в общих интересах. Как с людьми на домиках?

– Откуда они у нас? – развел руками Олег Данилкин, поиграл очками, и стало ясно, что людей он не даст.

Его примеру последовали остальные – с людьми действительно была напряженка. Дошла очередь до меня.

– Одного дам, – сказал я, потому что отказать Сереге не мог.

– Мало. – Чуканов сурово сдвинул брови. – Работы – во!

– Может, мне с тобой рвануть? На РБУ без меня справятся, но двоих дать не могу. Оператор местный заболел, приходится одного человека постоянно держать на кнопках.

– Ладно, – улыбнулся Чуканов. – Поедем.

Мне было приятно, что он оценил меня за двоих, и командиру понравился наш компромисс.

Утром в старом дребезжащем ПАЗике я ехал в деревню Алмоло, где бригада Чуканова строила двухэтажный дом из камня. Нас было пять человек: Чуканов, Синюков, я и Коля с Петей – обиженнолицые. На завтраке Синюков рассказал, что это за люди и почему ходят с опущенными глазами:

– Сачки страшные. После каждого ведра раствора – перекур. А два додика вчера вообще сломались. Ты бы видел их лица. Температура 37,3! Ура! В койку! Вот черти.

В Алмоло я понял, как он был прав.

Алмоло – это небольшая деревушка у подножия гор: к ним когда-то мы бегали с Алфимовым. Горы зеленые, пологие, совсем не страшные. «Пересеченка», на которой, словно путник на отдыхе, расположилось дагестанское селение, резала глаза: все-то здесь было не так, как в Подмосковье, все-то пылило, свистело, пронизанное зноем.

– Это еще что! – Коля, видимо, уловил в моих глазах грустинку. – К вечеру такой ветер попрет – уши завянут.

Ответить я не успел, потому что Серега, направляясь размашистым шагом к объекту, хмуро бросил всем:

– Пошли, мужики, пора!

Работать с ним было приятно: он ловко орудовал мастерком, держался гордо, ни черточкой на суровом лице не выдавал усталость, в общем-то, накопившуюся у всех: только темпо, спокойное, без надрывов и липших движений темпо. Коля же с Петей, измученные, затюканные, медленно носили по полведра раствора молчаливому бригадиру, поминутно вытирая пот со лба, сбивая тем самым общий ритм.

Синюков (он не любил уступать) работал «от меня»: я быстрее иду – он еще быстрее, я возьму два камня (нечто похожее на бутобетон, но «естественного» происхождения), и он – два. Азартный он был человек! А азарт на такой работе прекрасная штука. Через сорок минут игры наперегонки мы решили изменить тактику: нашли легкие носилки, укрепили ручки гвоздями и уложили перед горкой камней. Петя с Колей по-старчески улыбнулись и, покачиваясь под тяжестью полуведер откормленными мужицкими бедрами, не спеша пошли наверх. Им показалось, что мы будем таскать вдвоем по одному камню, а мы уложили на носилки четыре камня с большой «половинкой» и, ничем не покачивая (разве что мокрые волосы телепались на ветру), бросились к Чуканову. Производительность увеличилась. Уже после второй ходки у Сереги скопился камень, и мы услышали его властный голос:

– Раствор!

Через пару минут он вновь напомнил о себе:

– Раствор!

Петя с Колей обиженно запыхтели, но, когда Чуканов вновь крикнул свое мощное: «Раствор!», они наполнили ведра «горочкой» и поспешили к бригадиру. Раствор для славных представителей века двадцатого штука нелегкая, но до чего же приятно было смотреть, как Петя с Колей, превозмогая двадцатилетнюю лень, тянут и тянут ведра на второй этаж, как быстро растет стена дома. Хорошо мы работали: много было пота, много дела.

Еще, конечно, жара была, и ветер проснулся, засвистел, как в огромной трубе, и ни одной живой души в округе – даже белая козочка, которая с утра вертелась у растворомешалки, куда-то запропастилась. Ветер, что ли, унес ее?

Работу закончили по гудку, как в старые времена. Только не заводской гудок, а сигнал бортового ЗИЛка отозвал нас на обед. Поели быстро, как в армии, и Серега изрек замечательные слова:

Мы легли в тени на доски, подставили бока неспокойному ветру, а бригадир, неугомонная душа, принялся вышагивать крупной походкой по объекту. Светло-зеленая в клетку рубашка с высокоподнятым воротником и серые брюки трепыхались в такт шагу, а сильные, загорелые по бицепс руки уверенными взмахами вели его вперед. Украдкой подсматривая за ним, я нехорошо подумал: «Играет, Серега! Прямой какой-то хмурый герой. Полежать не хочет, рубаху снять. Неужели она ему не надоела?!»

Чуканов словно догадался о моих мыслях, вдруг снял рубашку. Она взлетела в сильных руках некрасивой бабочкой, дернулась, сбросив с себя пыль, еще раз выдохнула из пор своих бледно-серое облако, и не успело оно растаять, как Серега, увернувшись от ветра и на одно мгновение показав мне спину, надел рубаху, связал концы на поясе, поднял воротник и сказал:

– Все, мужики, вперед!

Стараясь не выдать волнение, я подошел к носилкам, нагнулся, схватил камень – автоматически, на ощупь, потому что глаза мои ничего не видели. Они пропечатали Серегину страшную спину, на которой мохнатым черным зверем развалилось огромное родимое пятно – от талии до шеи, и эта фотография упрямо стояло передо мной. Черный бугристый волосатый зверь теребил воспаленные усталостью и неожиданным видением нервы, а в голове смешались в горячем пульсирующем месиве страх и недоумение, брезгливость и жалость, уважение и растерянность…

– Пошли! – Синюков привел меня в чувство.

Я схватил носилки, резко набрал скорость. Чуканов, грациозный, красивый, суровый, спокойно мешал в ведре раствор. Зануда-ветер забирался под рубашку, вспучивал ее, шевелил, и казалось, дышит под ней Серегино родимое пятно, высовываясь узкой полоской из-под высокого – стойкой – воротника и почти вплотную подбираясь к жестким темным волосам, на которых мелкой росой висели капли пота и пыли…

На планерке Серега коротко доложил:

– С кладкой все.

– А просил двоих! – обрадовался командир.

– Если бы все были такие, как Синюков и Торбов, давно бы сдали дом. С моими мухами только на пляже хорошо: жужжат и плавать не мешают.

Это было самой большой наградой за день, проведенный в бригаде Чуканова.

Серега Чуканов был мужик великий. Не боюсь этого слова и не могу без восхищения говорить об этом парне, потому что знаю, как ломаются люди, зажатые бытовухой: сам чуть не сломался, зачем далеко ходить! Серега, повторяю, был великий мужик. Он жил под Подольском в старом доме с больной бабушкой. Родителей у него не было, не знаю, почему: он никогда не говорил о себе. Наши пути-дорожки после Дагестана разминулись. Серегу оставили на кафедре, через несколько лет он получил тему, начал писать диссертацию. И все эти годы ездил в ССО: мастером, командиром. Женился, воспитывал дочь. И ездил в ССО – за десять лет ни одного «пляжного» отпуска. Однажды он вернулся из стройотряда раньше обычного. Слабый, грозный, серый, часок поговорил с бабушкой, дочкой и, не дождавшись жены и «Скорой помощи», умер.

Сожрал его страшный зверь.

В хакасском таежном поселке его отряд строил брусовые дома. Работа хорошая, денежная, но нужно следить за студентами, чтобы они не сломали себе шею. Как-то Чуканов пришел на объект, увидел «бойца» на стене с мощной дрелью – с ней нужно уметь обращаться на «живой»-то стене! – хотел объявить выговор бригадиру за нарушение правил техники безопасности, но сверло вдруг заклинило, брус качнулся. «Боец» вскрикнул, зашатался на трехметровой высоте, Серега кинулся к нему, поднялся на невысокие «леса», уперся руками в конец бруса, чтобы тот не «сыграл», не сбросил студента, который, не долго думая, осмотрелся, нашел мягкое местечко (кучу опилок), прыгнул, столкнув на командира шестиметровый «листвяк». Серега упал спиной на стену, крикнул: «Рубильник выключить!» – поднялся.

Казалось, все обошлось. Но упал-то Серега на спину! И потревожил своего зверя. И пошла по спине тупая боль. Подбежал с извинениями бригадир, подошел с повинной головой «боец», а боль разливалась по телу, спину жгло все сильней. Закружилась голова, странная неуклюжесть сковала тело.

Через час Чуканов с врачом мчался в Абакан. Через десять часов сел в поезд. Через четыре дня приехал домой. Ему было тридцать два года. Сожрал его проклятый зверюга, не пощадил. За одну малую оплошность (ну упал человек на спину, со всеми бывает!) он убил крепкого доброго парня, который так гордо ходил с ним по Земле.

Серега умер.

А мы остались. Ленивые и трудолюбивые, удачливые и невезучие, счастливые и несчастные, гордые и всякие другие. Мы живем и знать не хотим, какой зверюга, где и когда поджидает нас, чтобы сожрать. Мы живем так, как нам хочется и можется, но… потом, когда все это кончится, когда мир останется без нас, найдется ли хоть одно живое существо, которое (не жена, дети и квартирная живность) вспомнит о нас так же, как я вспоминаю часто о Сереге Чуканове: с гордостью и грустью, уважением и нежностью?..

Дома и люди

«Цементная болезнь» (пропал во всем Дагестане цемент!) вывела бригаду из строя, и нас перекинули на стройку.

И с первых же минут мы поняли, какой тут простор мысли, какие возможности для повышения общеобразовательного уровня. Это не песок, гравий, цемент, вода и кнопка. Тут одних мудреных слов не перечесть: обвязка, опалубка, сейсмопояс, моуерлат, фасад, кантуй… э, да если, к примеру, разобраться в этимологии этих слов, то любознательный человек узнает чуть ли не всю историю человечества!

Мы пришли на дом Данилкина. Невысокий, степенный, с хозяйской жилкой он поступил в институт в тридцать три года, имея семью и не розовое какое-то прошлое. Когда-то учился в суворовском (его отец командовал ротой, погиб по Орлом), но в армии не остался. Отслужил четыре года «срочной», работал на заводе, в НИИ – техником, инженером.

Нам не нравилось хозяйское начало этого мужичка, мы часто ругались с ним из-за каждого гвоздя. И уж конечно он в штыки принял идею командира поставить мою бригаду к нему на дом, а его самого, как более опытного, отправить на крышу дома Кетова.

– Изуродуете пол, а мне исправлять! – гудел он, недовольный.

– Олег, мы будем работать аккуратно! – защищался я.

– Они у тебя хоть раз молоток держали в руках? А!

– Мы будем стараться! – не сдавался я, и он, наконец, согласился, оставив на объекте Юрия Кузнечикова – лучшего плотника всех стройотрядов, где довелось мне работать. У Юры было много хороших качеств, но, пожалуй, главным богатством его были аккуратность, надежность и веселый нрав. Он лишился отца (майора милиции), в девять лет, но в это время Юра уже мог… рубить дома! Переняв от деда любовь к дереву, Кузнечиков-старший воспитывал сына на крыше: как только тот перестал умещаться поперек скамьи, взял его с собой, дал в руки молоток – помогай! Не признавая дома отдыха, моря и южные страны, он каждый отпуск ездил в родные края под Зарайск и плотничал. Люди шли к нему гурьбой – дел плотницких в русской деревне всегда много.

– Ох, и классный был плотник! – часто повторял Юра, а нам, неискушенным в плотницком деле, трудно было понять, что же делал с деревом Отец, если Сын, называя себя «учеником», «кузнечиком», вытворял с топором чудеса.

– Здорово, «бетонные люди»! – весело встретил нас Юра.

По очереди пожимая верную руку (у него ко всему прочему был первый разряд по стрельбе из пистолета), мои «бойцы» разбрелись по стройке.

– Привет, Юра! – сказал я, сердито косясь на своих: вдруг сломают что-нибудь. – Ну, начнем?

– Погоди. – Он степенно закурил «Краснопресненскую», без которой не выходил из дома. – Сначала послушай. Значит, брус мы укрепили, лаги выставили, вам остается резать доски в размер и, как говорится, шей гвоздем! Главное, не посбивайте лаги.

– Сделаем. – Мне приходилось стелить полы.

– Тогда – начнем! – Кузнечиков по-солдатски тщательно загасил «бычок», и мы бойко взялись за дело.

После обеда Юра оставил нас одних на целых полтора дня. Мы стелили полы и радовались. Какая это, оказывается, чудесная работа! Я просто не узнавал своих «бетонщиков», которые на РБУ передвигались, как автоматы, а здесь, буквально, летали по объекту! «Черт побери, чему они радуются?! – не понимал я. – Ведь РБУ стоит!» Но когда мы вновь приехали на РБУ, когда, схватив совковую лопату, я подошел к тележке, вдруг стало ясно, чему они радовались – ведь их похвалил Юра перед тем, как оставить нас на доме!

Похвалил! Только не я…

– Комэск, – ко мне подошел Блатов. – Ты почему такой кислый? Не заболел? Может, на кнопки пойдешь?

– Нет, – глухо ответил я, – так просто, задумался.

Тяжелый, влажный по утру гравий взвизгнул под лопатой, громко жахнул по тележке. И опять – темно, темпо, темпо.

Страсти виноградные

В кабине потрепанного «Газона» важный человек, водовоз-Салават, пожирал с южной беспечностью крупные сочные ягоды. Худой, заношенный, несговорчивый, упрямый он возил воду в душ. Плохо возил. С первого дня бились мы с ним, но ни начальство ПМК, ни наши командиры не могли уговорить его регулярно наполнять бак водой. Он не был горьким пьяницей, но, махнув стопку-другую, становился твердолобым, как любимое животное Ходжи Насреддина. Я общался с ним чаще других, потому что спать с цементной пылью на теле не хотелось. Каждый вечер мне приходилось идти на поклон к упрямцу, который ко всему прочему был даг! Южанин. Потомок горцев. «Честный человек», – как он сам любил себя называть. Трудно передать состояние его безвинно оскорбленной души, когда после очередной попытки наладить с ним контакт я принес ему стакан водки. О, это был тигр в салаватиной шкуре! Вернее – в салаватином пиджаке.

– Салават, – попытался я исправить положение. – Мы же все в цементе. Мужики ладно, но у меня в бригаде женщина есть, пойми.

Иногда он «реагировал» на женщину, но чаще ему мешала водка или «неважный настроений», и мы в очередной раз жаловались на него.

Но в тот день «настроений» у Салавата, по всему видать, был «важный». Он улыбался, гордо вкушая виноград.

– Салават, не подавись! – позаботилась одна из проходивших мимо девушек нашего отряда.

– Поделился бы, кунак! – крикнула другая, а Галина Великанова, замыкая шествие девушек в халатиках-мини, подвела итог игривым репликам:

– У него простой воды не выпросишь, а то виноград!

– Это как просить будешь! – крикнул водовоз.

Девушки, видно скороспелый виноград действовал одуряюще, остановились.

– А ты подскажи как? – заверещали вразнобой. – Ну чего тебе стоит, ну почему ты такой вредный!

Салават сверкнул золотой фиксой, изменился в лице (оно стало у него непривычно-задумчивом) и, расплываясь в сладкой улыбке, протянул из кабины газету с виноградом:

– Берите, жалко, что ль!

Галина тут же заграбастала газету, девчонки визгом и хохотом отблагодарили горца, побежали, играя полами халатов, на кухню. Водовоз о чем-то крепко думал, глядя на них. Глаза его, небольшие, черные, под густыми бровями, сияли загадочным блеском. Не догадываясь о думах его, я подошел к машине:

– Салават, воду привезешь?

– Конечно! – сказал гордый даг, на лице которого светилось что-то вечное, не поддающееся времени. – Сейчас.

Он включил зажигание, машина резво рванулась с места.

После этого, казалось бы, незначительного эпизода Салават резко изменился. Мне даже показалось, что совесть заела «честного человека»: вот, мол, скоро уедут люди, а что хорошего я им сделал? Мы быстро забыли, как мыли головы в тазиках, выпрашивая воду на кухне, а Салават все удивлял нас: несколько дней почти не пил – красивее стал, чище. Девчонок виноградом угощал.

На четвертый день он подозвал меня к кабине, спросил:

– Хочешь?

– Чего? – Можно было, конечно, и не спрашивать: в «бардачке» лежали три помидора, грозди винограда и бутылка водки.

Я выпил, закусил с аппетитом, как того требует этикет гостя, разговорился. Пока не вспомнил:

– А воду-то привез?

– Да-авно! – сказал он. – Иди мойся. Потом приходи, еще есть.

Мне бы отказаться, но как-то странно блестели глаза чернобрового дага, что-то тайное, увлекательное крылось в их загадочной, помутневшей глубине.

– После баньки сам Суворов велел, – улыбнулся я: очень уж хотелось постигнуть тайну перевоплощения водовоза… но он лишь утром открылся, подозвав меня к машине, которая, казалось, здесь так и стояла всю ночь.

– Ты виноград хочешь? – зачарованно сверкнула его фикса.

– А кто ж его не хочет?!

– Тогда делай женщин – мне, тебе и кунаку – и поехали. Есть будем тонну. Коньяк пить будем, шампанский, вино. Ты понял?

Я понял.

Но, во-первых, ни с одной нашей девчонкой я не контактировал (за что их немного презирал), во-вторых, Салават был мало похож на человека, с которым можно куда-то ехать, в-третьих, мы же работали до восьми часов – какой там виноградник!

– Мы же работаем, – надавил я на третье, чтобы не вспугнуть гордую птицу: улетит и будешь опять спать в цементе!

– Я все сделаю! – отрезал даг. – Ты женщин делай. Коньяк, шампанский, фрукты – все мое. Сколько скажешь, столько сделаю.

– Салават, – я кое-как вывернулся, – до субботы не получится, очень много работы. А в субботу мы заканчиваем в четыре…

– Все! – перебил меня водовоз. – Ты женщин делай, понял? Ух, помню, были мы с кунаком…

Его воспоминания огромного интереса не представляют, я опускаю страстную исповедь Салавата, которую он закончил браво:

– И здесь, вижу, такие есть. У-ух! Ладно, поеду домой.

– До свиданья, Салават! – улыбнулся я, и, как только водовозка, окутанная пылью, исчезла за холмом, вздохнул свободно: – Ух, целых три дня осталось!

Охота

В субботу Салават приехал красивый! В нейлоновой рубашке, синих новых брюках, блестящих босоножках. Блестело и гордое лицо горца, чем-то напоминающее хорошо-начищенный старый чайник.

– Салават! До восьми заставили работать, – застенчиво соврал я, умоляя Бога, черта и всех их собратьев, чтобы водовоз не узнал, как вчера на планерке я – сам! – напросился работать весь день.

– Так и знал! – злобно резанул Салават, но на меня посмотрел такими добрыми глазами, что стало нехорошо на душе. – Вредные они люди, начальники. Ладно, виноград завтра. А на охоту хочешь?

– Да-а, – замялся я, не зная, что сказать.

– Понял! В девять приеду. Жди. Зайцев бить будем. Кунак мой в прошлый суббота шесть зайцев привез. Вещь. А девчонкам скажи, что все сделано. Кунак мой, это другой, сторож на винограднике, ждать будет. Пусть не волнуются. Виноград завтра, охота – сегодня.

Сверкнув глазами, он уехал.

Охота не входила в мои планы, но я надеялся, что до вечера Салават забудет о ней. Я его не знал. В двадцать один ноль-ноль, когда бригада моя выходила из душа, услышал я рокот водовозки и голос Салавата:

– Бригадир где?

– Одевается, – ответил Блатов.

– Хорошо, – сказал даг, и стало ясно, как он пьян.

Причесываясь на ходу, я вышел из железного короба. Салават курил. В кабине сидел еще кто-то: видна была сигарета да обожженная ее тусклым светом ладонь.

– Молодец, что мылся! – похвалил меня Салават, будто мы собирались на последний кровавый бой. – Поехали. Вот мой кунак.

– Ахмед! – представился сидящий в кабине мужчина. Он был на вид старше Салавата, серьезнее (или сердитее – от водки), чернее, но в остальном очень похожий на своего кунака: такой же худой, неказистый, с крепкой ладонью.

Он подвинулся к рулю, улыбнулся мне скупо.

– Я только вещи отнесу! Подожди, Салават!

– Давай быстрей. Заяц не ждет.

Я пулей промчался до палаты, побросал на кровать белье, надел кеды, рубашку от тренировочного костюма.

– Ты куда это? – спросил Алфимов.

– На охоту. С Салаватом, – шепнул ему в ответ.

– А мне можно? – загорелся футболист.

– Надо спросить. В машине места нет. Но Салават не мог отказать человеку.

– Садись, – скомандовал он без долгих слов, и мы полезли друг на друга в кабину.

Машина рванулась в степь, где когда-то мы искали воду и где, точно помню, никаких кочек не было. Сейчас же они подбрасывали нас, как шарики спортлото.

– Вон он! – крикнул Ахмед на наших коленях. – Дай ружье! Ах, ушел.

Салават тормознул и сказал почти трезво:

– Двоим надо на бочку лезть. Оттуда стрелять.

– Я пойду!

– И я! – Олегу, видно, тоже хотелось на волю.

– На, заряжено, – грозный Салават подал нам ружья на бочку.

– Держитесь! – посоветовал Ахмед, будто у нас было за что держаться. – Зайцы есть.

Но машина на первой же кочке чуть не сбросила нас с себя. Охота, однако, началась. Я держал ружье в правой руке, стараясь ухватиться за что-нибудь, но кроме Олега рядом никого не было. Тот же сам прыгал на бочке, как футболист, забивший победный гол, и искал руками хоть какой-нибудь крючок. Вдруг из кабины раздался резкий щелчок.

– Промазал! – обиделся на самого себя Ахмед. – Черт!

Я не видел ни чертей, ни зайцев – только два прыгающих луча, но, чтобы не болтаться на бочке без дела, выстрелил – куда-нибудь.

– Промазал! – прокомментировал Ахмед. – Левее целься, понял?

– Да! – Я вновь шуганул по звездам, но ни одна из них, точно помню, не пострадала, хотя какие-то осколки падали с неба и сгорали в дикой черноте.

Нам сменили ружья. Мы вновь бахнули по звездам. Да и Ахмет старался – выстрелы из кабины раздавались чаще, патронов он не жалел. Но зайцы были хитрее нас!

«Хитрый зверюга», – подумал я, когда мы остановились в центре степного мира, чтобы махнуть «для целкости» по сто граммов. Выпили.

Черная степь сразу похорошела. И звезды тоже. Но противные сероухие существа, упорно выскакивая из-под лучей водовозки, так и не попались никому из нас на мушку.

– Позже надо, в час ночи, – объяснил неудачу Салават и погнал машину в лагерь.

Там стояла непонятная, непривычная тишина – ведь сегодня танцы до двенадцати! Что случилось? Осторожно ступая по жесткой земле, мы подошли к домикам, увидели командира: как-то странно улыбался он, неуклюже работая руками.

– Ну? Что? Как? – набросился он на нас.

– В общем, понимаешь, Саша, – я решил во всем сознаться, но…

– Живы!! – подлетела Рунковская. – Слава богу! А мы так переволновались, так переволновались!

– Да, – оживал командир, – стрельба вокруг, моторы воют – жуть! Танцы прекратили, всех на линейку собрали, а вас нет.

Он говорил с таким радостным чувством, будто мы вернулись из разведки.

– Надо известить начальство ПМК! – с пафосом заявила Лиза, а мы, стараясь не дышать на них, пошли в душ.

Утром веселый Олег пошел колотить обрешетку, а я с грустью подумал: «Ему хорошо, у него все кончилось. А мне нужно искать женщин для виноградника. Где вот их искать?»

Ах, виноград, виноград!

И все-таки я нашел!

Отправив последнюю машину с бетоном, мы сидели в холодке, болтали в ожидании автобуса, как вдруг я понял, что Галина не только пахарь, интересный собеседник и йогиня, но (что в эти минуты было особенно важно) и женщина! С диким восторгом смотрел я на нее, и она, наконец, передернув коленками в дешевых джинсах, поднялась:

– На солнышко пойду, не хочешь?

– Да, – я был поражен йоговской проницательностью, и как только мы отошли от наших, прямо сказал: – На пикник приглашают. Виноград, вино, коньяк, сладости. Ты – как?

– А кто еще там будет? – улыбнулась Галина тугими губами.

– Салават – главный организатор.

– Водовоз?

Она с минуту подумала и сказала мне на радость:

– Я «за». В кои-то веки удастся покушать винограда.

– Вот именно! – Я был рад.

Через полчаса мы приехали в лагерь. Салават степенно раскуривал папиросу в кабине, небрежно стряхивая пепел под круглые, стоптанные ноги своего верного друга. Я доложил важной персоне:

– Все о’кей! Только одна заболела. Температура. Но ведь одна-то есть – тебе хватит.

– Конечно, – недоверчиво разглядывая мои грязные кеды, произнес Салават, и, для ясности, уточнил: – Тогда ты сидеть будешь, когда я с ней пойду.

– Да! – меня полностью устраивал сценарий.

– Все, садись! Поехали! – распалился водовоз.

– Вымыться же надо!

– Все. Жду.

Мы сели в машину, прижались друг к другу, почувствовав неловкость момента. По кочкам ехали молча. На шоссе разговор наладился.

– Вечер хороший! – сказал даг.

– Да. Не так жарко, – осваивалась Галина.

А я молчал, надеясь всем угодить и никого не обидеть.

Водовозка прокатила пару километров по асфальту, свернула вправо, попыхтела по проселке к виноградникам, которые тянулись на многие километры, вызывая в душе самые противоречивые чувства.

– Вон, сидит! – прервал мои мысли Салават, подрулив к двухэтажному шалашу-сторожке. Поговорив о чем-то с сидевшим там темным человеком, он натянуто нам улыбнулся. – Туда едем. Там спелый виноград.

А потом я пил коньяк и вино, ел виноград, мясо, помидоры, красную икру с красной рыбой, конфеты с пряниками, поддерживая, как мог, принимающие игривые формы разговор.

– За женщину! – Салават открыл вторую бутылку коньяка. – Это – самая лучшая ягода! За женщину!

– Салават, да ты – поэт! – Галина улыбнулась солнцу, водовозу и вину в стакане. – Очень приятно слышать такой тост.

Конечно, женщина – фрукт особый, думал я, присоединяясь к ним, но после шести недель работы в режиме насыщения, «комариных побоищ», постоянных планерок мне показалось, что виноград все же вкуснее, особенно под дагестанский коньяк!

– Я так скажу, – тостировал Салават, – женщина прекрасна, как гроздь «изабеллы», но среди женщин есть такие, с которыми не могут сравниться… э-э…

– Никакие фрукты и овощи! – помогла Галина.

– Так за женщин или за помидоры? – спросил я, ломая язык.

– Только за женщин! – Салават, видно, был однолюб: он яростно махнул полстакана коньяка и даже не притронулся ни к фруктам, ни к помидорам.

Я тоже не без удовольствия выпил сто граммов «Двину», пожирая за обе щеки все, что было на салаватобранке, и порадовался заодно, что у моих сотрапезников такое прекрасное настроение.

– А я пью за мужчин! – не осталась в долгу Галина. – В вас тоже есть что-то прекрасное. Как в винограде.

Мне было хорошо! Я насытился (естественно, в меру, чтобы ни гордый даг, ни прелестная из женщин не заметили моей пожирательной бестактности) и смежил глаза, как древний грек. Но не уснул. И правильно сделал. Потому что Салават вдруг пригласил Галину прогуляться, осмотреть, так сказать, местные плантации, а я вновь с остервенением волка набросился на пищу, благо добрый горец опять пополнил «стол» из своей необъятной водовозки.

И вот когда я, наконец, почувствовал себя человеком, когда мне не хотелось даже красную икру, появились мои дорогие друзья. Они были явно чем-то озабочены. Блекло улыбалась Галина, опускаясь на землю. Без присущего энтузиазма разливал коньяк Салават. И мне показалось, что настала моя очередь.

– За море! Оно ведь тоже прекрасно, как женщина! – выдал я, но, кажется, меня не поняли, хотя и выпили; из уважения, что ли?

А когда мы вернулись в лагерь и Салават, как истинный кавалер, распрощался с Галиной, умчался домой, я услышал от нее:

– Как ты додумался до этого? Ну, благодетель, ну, спасибо!

– Да ладно тебе, я это…

– Что ты это? Чудак ты, Славка! Ничего-то еще не понимаешь!

Я действительно мало чего понимал на сытый желудок и лишь тихо вымолвил:

– Да ладно тебе! Хоть винограду покушали!

– Вот-вот! – улыбнулась Галина, и мы разошлись по палатам.

Ливень

Еще перед ужином тяжелые тучи заслонили солнце; взбесился всегда нудный ветер, заплясал по лагерю пыльными чертиками, сухой травой и змейками поблекшей стружки, пропитался влагой, посвежел под вечер обычно тугой, распаренный воздух.

И вот – только-только мы пришли из столовой, взяли в руки мухобойки – ворвался в наш лагерь крепкий южный ливень, забарабанил густой дробью по крышам, зачавкал в лужах, загудел неистовой нотой на стеклах. Чудесный то был ливень! Он вытурил из комнат комариную камарилью, насмерть перепугал мух, заразил их ленью, уложил нас в свои койки, и как сладко мы спали под его шумную песню!

Проснулись бодрые, веселые, но дождь дубасил с прежним усердием – это настораживало, работа встала! Напрасно мы смотрели на гору Махачкала, которая все лето, как магнитом, притягивала облака и искрами молний посмеивалась над нами – жаждущими воды. Теперь она, обвешенная серебристыми стрелами, черная, злая, гнала и гнала на нас взбухшие, жирные тучи, не понимая, не желая понимать, что нам нужно работать: один, последний, дом мы не достроили, а значит, «аккорд» на все шесть домов летел, согласно договору, в облака. Это была внушительная сумма. Местные же строители уверяли нас в один голос: «Этот дождь неделю будет идти».

Неделю! Да через неделю мы будем пить пиво на Чистых прудах!

Эрик Лывкин знал об этом прогнозе и хмуро считал в штабе деньги. Мы, бригадиры, пришли посоветоваться с ним. Он ответил туманно: мол, я не волшебник, отменить дождь не могу, а «аккорд» действительно горит.

И тогда мы решили работать. На крыше. В ливень.

Мастер пожал плечами, мол, если кто-нибудь слетит с крыши, я ничего не знал, я не виноват. Но остановить нас было невозможно. Мы пошли по палатам. «Работать! Надо работать. „Аккорд“ горит!» – кричали мы в комнаты, а оттуда доносился сладкий храп или сонное: «Идите вы к черту!»

Все же человек пятнадцать удалось собрать (в основном – бригадиры, армейцы да старшекурсники), и в девять часов мы вышли на объект – неприглядный, заплаканный дом без крыши, без дверцей, без стекол. Кто-то из местных выглянул из вагончика, сморщил усы и тут же упрятал их за дверью. Пробежали по лагерю поварята в длинных брезентовых плащах. За ними рванулась быстрая рябь на лужах. А дело между тем пошло.

Работали мы быстро, слаженно, отточено, как на показательных выступлениях, а ливень, по злобе, что ли, или от зависти черной, мокрой, грохотал и грохотал, заражая пессимизмом всех, кто посматривал на нас из комнат, похлестывая нашу смелую бригаду.

– Хороший держим темп! – улыбнулся Синюков, когда мы после обеда – без перекура, чтобы не расслабиться, не остыть, – вышли вновь на объект, а Кузнечиков прищурился и сказал:

– Красиво работаем!

– Нам бы в одной бригаде, да в свой котел, – вздохнул Чуканов.

– Пошли наверх, мечтатели! – пробурчал Данилкин.

Мы забрались на крышу, разделились (одна группа ставила и закрепляла стропила, другая колотила обрешетку), и вдруг… далеко-далеко за горами блеснуло солнце, мокрое, добродушное, веселое. Дружески подмигнув нам, оно с усердием женщин стало растаскивать по сторонам отстреливающиеся молниями, отбрыкивающиеся грохотом тучи: к шести часам от них не было и следа.

Зато дом наш стоял уже под обрешеткой, к обеду следующего дня мы покрыли его шифером, поражая всех высочайшей технологичностью и невиданной в стройотряде производительностью.

Рыба водовоза Салавата

А еще через день командир с мастером уехали подписывать наряды в контору ПМК.

К этому времени и ливень, и наш спор с ним, и улыбки скептиков, и даже рекордная производительность – все было забыто. На повестке дня стоял один вопрос – Москва. О ней думали все, о ней все мечтали, к ней (заочно) привыкали.

В последний час, нет – в последний миг (мы уже садились в автобусы) к лагерю примчался на водовозке Салават, отыскал меня глазами, вылез из кабины и с каким-то свертком подошел ко мне.

– На, – говорит, протягивая сверток. – В дороге поешь.

А сам, вижу, стесняется, глаза прячет.

– Что это?

– Рыба красная. Я обещал. Немного, правда.

– Салават, ну спасибо тебе!

Мы пожали друг другу руки, два дня в дороге я ломал голову, никак не мог вспомнить, когда же Салават обещал мне рыбу? Да так и не вспомнил. Но рыба была вкусная! И даже под московское, совсем не самое лучшее в мире пиво, которое потягивали мы не спеша в полутьме «жигулях», вспоминая прекрасную страну Дагестан и лучшего ее водовоза.

Вместо заключения

Первого сентября в небольшой аудитории института мы получали деньги. Степенные, важные, в цивильной одежде, пропаренные в банях, обласканные мамочками – как мы изменились! Лишь плотный, рабочий загар да неутомимые искры в глазах выдавали наше южное недавнее прошлое.

Я вышел из аудитории не только с деньгами. «За активную помощь в ликвидации последствий землетрясения в селе Контр-Махкала» мне вручили почетную грамоту Буйнакского РК ВЛКСМ, которую я держал в руке, медленно проходя мимо «дагестанцев».

На лестничной клетке, где наших никого не было, я еще раз прочитал Грамоту, вспомнил разбомбленное дагестанское селение, тряпочку в саманной трухе, тяжелые камни и злость, с которой кидал их вместе с Синюковым в кузов Салавата. «Чбах-чбах! Чбах-чбах!» – звенело в ушах… и мне показалось, что не зря я получил Грамоту, не зря потратил два месяца на РБУ.

Оглавление

Свет в окне

  Участковый

  Белая Немчиновка

  Первый раз бывает в жизни…

  Рука в письме

  Угольный утюг

  Зачем нужны гробы из цинка?

  Автомат

  Когда стынет бетон

  Копилка

  Красная футболка

  Компот из сушеных яблок

  Мороженое в городе Серпухове

  Осенний ландыш

  Раскинулось море широко

  Лунный сорт

  Цыганочка жилпоселовская

  Играй, мой баян

  Злые и жадные

  Запрещенный удар

  Спор с дядей Лешей

  Разговор

  Березовый сок

  Мальчик, ливень и велосипед

  Площадь «Постоянная»

  Вот и все

  Не похожа что-то

  Две фотографии

  Мамины магазины

  Свет в окне

Год ГУМа

  Январь

  Февраль

  Март

  Последние дни марта

  Апрель

  Май

  Июнь

  Июль

  Август

  И… декабрь

  Смерть

Квадратик неба синего (из повести «Год ГУМа»)

  «Ласточка» в вагоне

  Именем РСФСР

  Шнурки давай!

  Под «Котовского»!

  Когда останавливается время

  Виктор-Победа

  Смена караула

  Повезло дураку!

  «Декабристы»

  В отделении милиции № 1 на Зацепе

  «Умники» и остальные

  Ох, Кашира, городок!

  Квадратик неба синего

  Расторгуевские кореша

  Новый бугор

  Генерал на помощь

  О, детский сад!

  Одиночество «одиночника»

Дагестан-71 (Из рассказов Славки Торбова)

  Махачкала

  Начало

  Растворобетонный узел

  Топор

  Система йогов

  Самое лучшее в мире пиво

  «Тебя бабушка на свадьбу приглашает!»

  Море-море!

  Развалины

  Лизавета и брови вразлет

  Один день у Сереги Чуканова

  Дома и люди

  Страсти виноградные

  Охота

  Ах, виноград, виноград!

  Ливень

  Рыба водовоза Салавата

  Вместо заключения