Библиотека :)

Я – Товарищ Сталин 6 802K - Андрей Цуцаев (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Андрей Цуцаев Я — Товарищ Сталин 6

Глава 1

Утро 7 мая 1936 года в Москве выдалось тёплым и ясным. Солнце заливало кремлёвские дворы золотистым светом, играя на стёклах окон и начищенных медных ручках дверей. Лёгкий ветерок приносил сладковатый аромат цветущих лип.

Сергей, человек из другого времени, оказавшийся в теле Сталина, сидел за столом, перебирая бумаги с отчётами. Он знал, что мир балансирует на краю пропасти, и каждый шаг, сделанный сегодня, определит, кто будет диктовать правила завтра. Его цель была ясна: использовать хаос в Европе и Африке, чтобы укрепить позиции СССР, переписав историю, которую он знал слишком хорошо из своего прошлого мира.

Дверь кабинета тихо отворилась, и вошли четверо мужчин, чьи имена значили многое в этом мире: Вячеслав Молотов, нарком иностранных дел; Глеб Бокий, начальник ОГПУ, худощавый, с глазами, которые, казалось, видели всё насквозь; Павел Судоплатов, начальник иностранного отдела ОГПУ, с папкой в руках и лёгкой тенью усталости на лице после бессонной ночи; Борис Шапошников, нарком обороны, с военной выправкой и спокойной уверенностью, контрастировавшей с напряжённой атмосферой комнаты.

— Товарищи, садитесь, — произнёс Сергей низким голосом с лёгкой хрипотцой, указав на стулья, не отрывая взгляда от бумаг, хотя знал их содержимое наизусть. — Время дорого, и у нас много дел.

Мужчины сели, каждый занял своё место. Сергей зажёг трубку, выпустив облако едкого дыма, которое медленно поплыло к потолку.

— Мир накаляется, товарищи, — начал он, обведя глазами каждого из сидящих. — Британцы и немцы заняты своими разборками в Африке, и это даёт нам шанс. Но не обольщайтесь: это окно возможностей может закрыться в любой момент. Правительство Болдуина в Лондоне пока против Гитлера, но вы знаете, как быстро меняются настроения в Европе. Франция, — он посмотрел на Молотова, — в любой момент может повернуться к немцам, если почует выгоду. Италия Муссолини и Испания Франко — угрозы, которые нужно нейтрализовать, пока они не объединились против нас. СССР обязан выжать из этой ситуации всё возможное. Мы должны быть умнее, хитрее и быстрее.

Молотов поправил очки. Его лицо оставалось непроницаемым, но в голосе чувствовалась озабоченность, смешанная с привычной дипломатической выверенностью.

— Товарищ Сталин, вы правы насчёт Франции, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Париж играет в двойную игру. Они боятся Гитлера, но ещё больше боятся нас. Наши источники сообщают, что французское правительство колеблется. Они готовы подписать соглашения с Британией, но если немцы предложат что-то заманчивое — например, долю в африканских колониях или гарантии безопасности на восточной границе, — Франция может повернуться к Берлину. Мы видели, как они вели переговоры за нашей спиной в прошлом. Я предлагаю усилить наше присутствие в Париже, но не только через дипломатов. Мы можем использовать наши связи в их профсоюзах и левых партиях, чтобы подогревать антигерманские настроения, как мы уже делали недавно. Если организовать забастовки или протесты, намекающие на немецкую угрозу, это заставит французов нервничать и держаться ближе к нам.

Сергей кивнул, его пальцы постучали по столу. Идея Молотова была разумной и проверенной, но он хотел большего. Франция была слабым звеном, и её нужно было либо притянуть к себе, либо сделать уязвимой для давления.

— Хорошо, Вячеслав Михайлович, — сказал он, выпуская облако дыма. — Усиливайте давление на Париж. Организуйте кампанию через профсоюзы, но тонко. И подготовьте план, как мы можем использовать их внутренние противоречия. Если Франция повернётся к нам, это станет нашим преимуществом. Если нет — мы должны быть готовы подорвать их стабильность изнутри. Найдите их слабые места: коррумпированных политиков, недовольных генералов. Мы должны знать, на кого можно надавить.

Молотов кивнул, делая пометку в блокноте. Его рука двигалась быстро, но аккуратно, фиксируя указания. Сергей повернулся к Бокию, чьи глаза, словно рентген, сканировали всех в комнате.

— Глеб Иванович, что у вас? — спросил Сергей. — В такое судьбоносное время мы должны быть уверены, что наши ряды чисты. У нас не должно быть слабых мест.

Бокий наклонился вперёд.

— Товарищ Сталин, мы проводим полную проверку всех сотрудников — от партийных органов до ОГПУ. Никто не останется без внимания. На данный момент задержаны двадцать три человека, подозреваемых в шпионаже или сомнительных контактах с иностранцами. Это в основном мелкие фигуры: курьеры, связные, несколько партийных работников, которые вели неосторожные разговоры. Мы ведём следствие, допрашиваем всех. Если кто-то работает на иностранные разведки, мы это выясним. Кроме того, мы усилили наблюдение за иностранными посольствами, особенно немецким и итальянским. Наши люди следят за их сотрудниками в Москве, Ленинграде и Киеве. Есть данные, что немцы пытаются завербовать наших граждан через подставные торговые компании, предлагая деньги за информацию о наших военных поставках. Мы перехватили несколько таких попыток, но я уверен, что это только начало. Итальянцы тоже активны: их агенты ищут контакты среди наших портовых работников в Одессе, вероятно, чтобы отслеживать наши грузы в Африку. Я лично контролирую процесс.

Сергей прищурился.

— Двадцать три — это только верхушка, Глеб Иванович, — сказал он. — Немцы, итальянцы, британцы не остановятся на мелких агентах. Проверяйте всех, особенно тех, кто имеет доступ к секретной информации. Проверьте наших людей в Африке, Испании, портах Чёрного моря. Если есть хоть малейший намёк на предательство, выкорчёвывайте его с корнем. Но тихо. Никаких громких дел, пока мы не будем уверены. И ещё: я хочу, чтобы вы усилили наблюдение за итальянским посольством. Муссолини становится слишком дерзким в Африке, и я хочу знать, что они планируют. Если их агенты работают в Одессе, перехватывайте их переписку. Мы должны знать, куда они смотрят.

Бокий кивнул, его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнула искра понимания. Он знал, что Сталин требует результатов, и был готов вывернуть всё наизнанку, чтобы найти предателей.

Сергей повернулся к Шапошникову.

— Борис Михайлович, что с нашими поставками? — спросил он, выпуская ещё одно облако дыма. — Африка и Испания — наши ключевые направления, и мы не можем позволить, чтобы они оказались под ударом.

Шапошников кашлянул, его голос был спокойным, но твёрдым, как у человека, привыкшего к военной дисциплине.

— Товарищ Сталин, поставки идут по плану, — начал он. — Мы используем текущую ситуацию, чтобы доставлять оружие и боеприпасы в Африку через Судан. Но я стараюсь не переусердствовать. Хайле Селассие — ненадёжный союзник. Он может повернуться к британцам, если ситуация станет для него невыгодной. Мы маскируем поставки через местных посредников, чтобы следы не вели к нам. Однако итальянцы усилили патрулирование в Эритрее, что создаёт риски для наших маршрутов. Я предлагаю усилить охрану складов в Судане и подготовить дополнительный резервный маршрут через Сомали, хотя это будет дороже и сложнее. В Испании поставки тоже идут, но там ситуация напряжённая: националисты Франко активно ищут наши грузы, и есть риск перехвата. Мы изменили маршруты, чтобы запутать их разведку, и усилили охрану транспортов. Кроме того, мы начали более активно обучать республиканцев тактике партизанской войны, чтобы они могли наносить удары по тылам Франко.

Сергей задумался, его пальцы снова постучали по столу. Селассие и Франко были проблемами, которые требовали немедленного решения. Поставки оружия были критически важны для сохранения влияния СССР, но любая ошибка могла привести к катастрофе.

— Хорошо, Борис Михайлович, — сказал он. — Усиливайте охрану складов, но без лишнего внимания. Изучите дополнительный маршрут через Сомали, но сначала убедитесь, что итальянцы не следят за нашими людьми в Судане. Подготовьте план на случай перехвата грузов — я хочу, чтобы у нас были запасные варианты. В Испании продолжайте обучение республиканцев, но добавьте инструкторов по диверсиям. Пусть они бьют по складам и дорогам Франко. И держите Селассие под контролем. Дайте ему понять, что без нашей поддержки он не продержится и недели. Организуйте встречу с его доверенными людьми — намекните, что мы можем поддержать другого лидера, если он начнёт играть против нас.

Шапошников кивнул, его лицо оставалось спокойным, но в глазах чувствовалась готовность к действию. Он сделал пометку, его рука двигалась быстро, фиксируя указания.

Сергей повернулся к Судоплатову, который ждал своей очереди, держа папку на коленях.

— Павел Анатольевич, — сказал он. — Что у вас по Африке и Испании? Как мы можем усилить наше влияние и ослабить врагов?

Судоплатов выпрямился, его голос был ровным, но в нём чувствовалась энергия человека, уже начавшего разворачивать операции.

— Товарищ Сталин, в Африке мы можем усилить поддержку местных сил, противостоящих итальянцам, — начал он. — Наши советники работают с партизанскими группами в окрестностях Аддис-Абебы. Эти группы готовы атаковать итальянские гарнизоны, но им не хватает оружия и координации. Я предлагаю увеличить поставки лёгкого оружия — винтовок, гранат, мин — и отправить инструкторов, чтобы обучить их тактике засад и диверсий. Это ослабит Муссолини и отвлечёт его силы. Мы также можем использовать местных вождей, недовольных итальянским присутствием. Некоторые из них готовы сотрудничать, если мы обеспечим их деньгами и оружием. Это может спровоцировать восстания в тылу итальянцев, создав хаос.

Сергей кивнул, его глаза сузились. Идея с вождями была рискованной, но перспективной. Если правильно выбрать союзников, это могло серьёзно подорвать позиции Муссолини.

— Интересно, Павел Анатольевич, — сказал он. — Работайте с вождями, но тщательно проверяйте их лояльность. Убедитесь, что они не переметнутся к британцам или итальянцам, как только те их поманят монетой. Организуйте тайные встречи, предложите им не только оружие, но и защиту от итальянских репрессий. Пусть видят в нас единственную силу, способную их поддержать. Но действуйте осторожно — никаких следов, ведущих к нам. И что по Испании?

Судоплатов продолжил, его голос стал чуть более оживлённым.

— В Испании Франко получает от немцев не только оружие, но и специалистов: военных советников, инженеров, лётчиков. Наши товарищи в Барселоне сообщают, что националисты готовят наступление на севере, в районе Бильбао. Они рассчитывают на немецкую авиацию для поддержки. Я предлагаю организовать серию диверсий против их складов и линий снабжения. Мы можем использовать наших агентов, чтобы подорвать их железнодорожные узлы и склады боеприпасов. Это даст республиканцам время перегруппироваться. Кроме того, мы можем усилить пропаганду среди местного населения. Распространение листовок, обвиняющих Франко в продаже Испании немцам, уже даёт эффект. Если мы добавим радиопередачи с призывами к сопротивлению, это подорвёт моральный дух националистов.

Сергей улыбнулся холодно и хищно, его усы дрогнули.

— Хорошо, — сказал он. — В Африке усиливайте партизан, но не просто оружием. Дайте им инструкторов, которые научат их бить точно — по итальянским конвоям, складам, офицерам. Пусть Муссолини увязнет в Абиссинии, как в болоте. С вождями: начните с тех, кто уже проявил недовольство итальянцами. Дайте им оружие, деньги, но держите их под контролем. В Испании организуйте диверсии, но приоритет — немецкие советники. Узнайте, кто они, где находятся, как передвигаются. Если мы захватим одного-двух, это даст нам информацию и ослабит Франко. И по пропаганде: листовки и радиопередачи — это хорошо, но добавьте слухи. Пусть в деревнях говорят, что Франко подписал секретный договор с Гитлером, отдавая Испанию под немецкий контроль. Это разожжёт недовольство.

Судоплатов кивнул, его рука быстро записала указания. В его глазах мелькнула искра энтузиазма — он любил такие задачи, где каждый ход требовал ювелирной точности.

— Есть ещё одна возможность, товарищ Сталин, — продолжил он. — В Африке мы можем использовать торговые пути, которые контролируют местные купцы. Некоторые из них готовы работать с нами, если мы обеспечим их безопасность и прибыль. Через них мы можем перебрасывать оружие партизанам, маскируя это под обычную торговлю. Это снизит риск перехвата итальянцами. В Испании мы можем подкупить местных контрабандистов, чтобы они сливали нам информацию о передвижении немецких грузов. Это даст нам точные цели для диверсий.

Сергей задумался, его пальцы сжали трубку. Идея с купцами и контрабандистами была заманчивой — она позволяла действовать скрытно, используя жадность местных игроков.

— Работайте с купцами, — сказал он. — Но проверяйте их дважды. Если хоть один переметнётся к итальянцам, мы потеряем всё. В Испании подкупайте контрабандистов, но не только за деньги. Дайте им гарантии, что республиканцы их не тронут, если они будут с нами. И ещё: я хочу, чтобы вы подготовили план, как перехватить немецкую переписку в Испании. Если мы узнаем, что они планируют, мы сможем бить первыми.

Судоплатов кивнул.

Сергей откинулся на спинку кресла, выпуская облако дыма, которое медленно растекалось по комнате. Он чувствовал, как адреналин пульсирует в венах. Эта игра была борьбой за будущее, и он знал, какие ошибки были совершены в его прошлом. Теперь он мог всё исправить, но для этого нужна была абсолютная точность.

— Товарищи, — сказал он. — Мы стоим на пороге большой войны. Африка, Испания, Европа — это поля сражений, где решается судьба СССР. Немцы, британцы, итальянцы думают, что они главные, но мы заставим их играть по нашим правилам. Молотов, держите французов в узде. Бокий, вычистите предателей. Шапошников, обеспечьте поставки. Судоплатов, ослабьте врагов там, где они не ждут. Мы не имеем права на ошибку. Идите и работайте.

Мужчины кивнули, в их глазах горела решимость. Они знали, что Сталин видит дальше, чем кто-либо другой, и были готовы следовать за ним. Один за другим они вышли, тихо закрыв за собой дверь.

Сергей остался один. Он подошёл к окну, глядя на Москву, залитую тёплым утренним светом. Город казался спокойным, почти безмятежным, но он знал, что это иллюзия. За горизонтом, в далёких странах, уже разгорались пожары, которые могли поглотить весь мир. Он затянулся трубкой, выпуская облако дыма, и улыбнулся. Он был человеком, который видел будущее и теперь он должен был его переписать.

* * *

Утро 7 мая 1936 года в Берлине было серым и промозглым. Гитлер стоял у высокого окна, заложив руки за спину. Его взгляд скользил по серому небу, но мысли были далеко — в далёких землях Восточной Европы, где он видел будущее Германии. На столе перед ним лежала карта, испещрённая пометками: красные стрелки указывали на Польшу, Чехословакию, Прибалтику. Он знал, что время для решительных шагов ещё не пришло, но каждый день приближал его к цели. Однако сегодня его планы омрачала новость, которую принёс человек, стоявший сейчас перед ним.

Генрих Мюллер, начальник гестапо и службы безопасности (СД), стоял навытяжку, держа в руках тонкую папку.

— Мой фюрер, — начал Мюллер, — у нас есть серьёзные новости. Мы поймали шпиона в вермахте. Майор Эрих Вольф, командир батальона в 7-й пехотной дивизии, передавал сведения британской разведке.

Гитлер резко повернулся от окна, его глаза сузились. Он подошёл к столу медленно, словно хищник, оценивающий добычу. Его пальцы сжались в кулаки, а лицо, обычно бледное, начало наливаться краской.

— Британцы, — прошипел он, и в его голосе прозвучала смесь ярости и презрения. — Эти проклятые островитяне снова суют свои длинные носы туда, где им не место! Что именно он передал, Мюллер? И как долго это продолжалось?

Мюллер открыл папку, извлёк несколько листов, исписанных аккуратным почерком, и положил их на стол перед Гитлером.

— Майор Вольф был завербован британцами около года назад, — начал он. — Мы перехватили его переписку три недели назад, когда один из наших агентов в Мюнхене заметил подозрительные контакты. Вольф использовал шифрованные письма, отправляемые через подставное лицо — некоего торговца из Гамбурга, который, как оказалось, работал на британскую разведку. Мы взяли торговца два дня назад, и он заговорил. Вольф передавал британцам информацию о наших военных учениях в Баварии, о расположении складов боеприпасов и о планах по усилению гарнизонов на восточной границе. В частности, он сливал данные о наших новых танковых дивизиях — численность, вооружение, маршруты передвижения.

Гитлер ударил кулаком по столу, отчего карта дрогнула, а карандаш, лежавший рядом, скатился на пол. Его глаза горели, а губы сжались в тонкую линию.

— Это предательство! — рявкнул он. — Вермахт — это основа нашей силы, а они, эти британские крысы, думают, что могут подорвать нас изнутри! Что ещё, Мюллер? Есть ли доказательства, что он работал не один?

Мюллер выдержал паузу, его взгляд оставался неподвижным, словно он взвешивал каждое слово.

— Мы допросили Вольфа, мой фюрер, — продолжил он. — Он утверждает, что действовал в одиночку, но я не верю. Его контакты с торговцем были слишком хорошо организованы, чтобы это была работа одного человека. Мы проверили его окружение: офицеров, с которыми он общался, даже семью. Пока ничего, но я приказал гестапо копать глубже. Мы также усилили наблюдение за британским посольством в Берлине. Есть данные, что их атташе по военным вопросам, некий капитан Хартли, встречался с подозрительными лицами в ресторанах на Унтер-ден-Линден. Мы следим за ним. Если он связан с Вольфом, мы это выясним.

Гитлер начал мерить шаги по кабинету, его сапоги глухо стучали по паркету. Он остановился у карты, его пальцы пробежали по красным стрелкам, указывающим на восток. Его мысли были там — в Польше, в Прибалтике, в землях, которые он считал будущим жизненным пространством Германии. Но британцы, эти упрямые, высокомерные британцы, снова вставали на его пути.

— Они боятся нас, Мюллер, — сказал Гитлер, его голос стал тише, но в нём чувствовалась затаённая угроза. — Они знают, что Германия поднимается, и делают всё, чтобы помешать нам. Болдуин и его кабинет — жалкие трусы, которые цепляются за свои колонии, пока мы строим новую империю. Они шпионят, плетут интриги, пытаются ослабить нас, потому что знают: если мы объединим Европу под нашим знаменем, их время закончится. Но я не позволю им диктовать нам правила!

Он резко повернулся к Мюллеру, его глаза сверкнули.

— Что вы сделали с Вольфом? — спросил он. — Он ещё жив?

Мюллер кивнул, его лицо оставалось бесстрастным.

— Он под стражей, мой фюрер. Мы держим его в подвале на Принц-Альбрехт-штрассе. Допросы продолжаются. Он сломлен, но пока не сказал ничего нового. Я приказал использовать все методы, чтобы выжать из него всё, что он знает. Если есть другие шпионы, он их выдаст.

Гитлер кивнул, но его лицо оставалось мрачным. Он подошёл к столу, взял лист с отчётом Мюллера и пробежал глазами строчки. Его пальцы дрожали от едва сдерживаемой ярости.

— Это не просто шпион, Мюллер, — сказал он, его голос дрожал от гнева. — Это удар по нашей чести. Вермахт должен быть неприкосновенным, а теперь британцы смеются над нами, зная, что один из наших офицеров продал их секреты за жалкие фунты! Я хочу, чтобы вы нашли всех, кто с ним работал, всех, кто знал, но молчал. И я хочу, чтобы британцы заплатили за это. Они думают, что могут играть с нами? Мы покажем им, что такое настоящая игра.

Мюллер слегка наклонил голову, его глаза сузились.

— Мой фюрер, я уже отдал приказы. Мы проверим каждого офицера в 7-й дивизии. Если есть другие предатели, мы их найдём.

Гитлер остановился, его взгляд стал задумчивым.

— Хорошо, Мюллер, — сказал он, садясь за стол. — Работайте над этим. Я хочу знать, кто ещё копается в наших делах. И я хочу, чтобы Вольф стал примером. Расправьтесь с ним так, чтобы другие офицеры даже не думали о предательстве.

Мюллер кивнул, его губы дрогнули в едва заметной улыбке. Он знал, что Гитлер ценит жестокость, особенно когда дело касалось предательства.

— Будет сделано, мой фюрер, — сказал он. — Вольф не увидит следующего рассвета. А его дело станет предупреждением для всех. Мы уже готовим сообщение для вермахта: любой, кто осмелится работать на врага, заплатит самую высокую цену.

Гитлер откинулся на спинку кресла. Он задумался, его мысли метались между яростью и стратегическими расчётами. Британцы были проблемой, но не единственной. Он знал, что в Москве Сталин тоже не сидит сложа руки. Слухи о советских поставках оружия в Африку и Испанию доходили до него, и это беспокоило его не меньше, чем британские шпионы. СССР был далёкой, но реальной угрозой, и Гитлер понимал, что рано или поздно ему придётся столкнуться с этой силой.

— Мюллер, — сказал он, его голос стал тише, почти вкрадчивым. — Что мы знаем о русских? Они тоже лезут в Африку и в Испанию. Я слышал, что их агенты орудуют в Барселоне, подстрекают республиканцев. Это правда?

Мюллер кивнул, его рука потянулась к папке.

— Да, мой фюрер. Мы перехватили несколько грузов в портах Бильбао и Валенсии, но это лишь малая часть. Сталин действует скрытно, маскируя свои поставки через третьи страны. В Африке они работают с партизанами, которые воюют против итальянцев в Абиссинии. Муссолини жаловался на это на прошлой неделе. Он считает, что Советы хотят отвлечь его силы, чтобы ослабить его позиции в Европе.

Гитлер усмехнулся, но его глаза остались холодными.

— Сталин, — пробормотал он. — Он хитёр, как лис. Он играет на всех досках сразу, но ошибается, если думает, что я не вижу его игру. Пусть возится в Африке и Испании — это отвлечёт его от Восточной Европы. Но мы должны быть готовы.

Мюллер кивнул.

Гитлер подошёл к окну, глядя на серый Берлин. Его мысли были далеко — в землях, которые он собирался завоевать, в мире, который он собирался построить. Британцы, русские, французы — все они были препятствиями. Он сжал кулаки, чувствуя, как сила пульсирует в его венах.

— Мы стоим на пороге величия, Мюллер, — сказал он, не оборачиваясь. — Германия поднимется, и никто — ни британцы, ни кто-либо другой — не остановит нас. Идите и работайте. Найдите предателей, уничтожьте врагов, подготовьте почву для нашего будущего. Я рассчитываю на вас.

Мюллер встал и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Гитлер остался один, глядя на город, который он видел центром нового мира. Он знал, что ставки повышаются. И он был готов к этой игре.

Глава 2

7 мая 1936 года, Аддис-Абеба

Рассвет в Аддис-Абебе разливался мягким золотом, пробиваясь сквозь пыльные облака, висевшие над городом. Улицы оживали неспешно: торговцы раскладывали корзины с шафраном, перцем и плоскими лепёшками инджеры, скрипели деревянные телеги, запряжённые мулами, а запах кофе смешивался с густым и тёплым утренним воздухом. Город дышал, несмотря на далёкий гул итальянских самолётов, патрулировавших небо, и тень войны, сгущавшуюся с каждым днём. Рынок гудел привычной суетой: торговцы выкрикивали цены, их голоса сливались в хриплый хор, женщины в ярких платках несли корзины с зерном, а дети, ловкие, как ящерицы, сновали в толпе, выхватывая спелые фрукты.

Зевдиту Гобезе, худощавый торговец с острым носом и глазами, метавшимися, как у загнанного зверя, пробирался сквозь утреннюю толпу, сжимая корзину с тканями. Под яркими полотнами, пропахшими шафраном и кориандром, лежал запечатанный конверт — второе письмо для британской миссии. Напечатанное на машинке, оно содержало детали выкупа за сэра Эдварда Грейсона и его помощников, Томаса и Уильяма: заброшенный склад на южной окраине города, полночь через три дня, три саквояжа с золотом, без охраны, код для подтверждения — «Тень орла». Лейтенант Ханс Дитрих передал задание вчера вечером. Дитрих вручил Зевдиту мешочек золотых монет, сказав: «Без ошибок, Зевдиту. Ты понял?» Эти слова всё ещё звенели в ушах торговца, пока он шёл к миссии, чувствуя, как конверт в корзине оттягивает руку, словно свинцовый груз.

Зевдиту шагал быстро, но осторожно, его глаза рыскали по толпе, выискивая угрозу. Он знал, что совершил ошибку, назвав своё имя охраннику миссии при доставке первого письма. Теперь это имя, как он боялся, гуляло по городу. Он почти добрался до улицы, где белое здание с колоннами и британским флагом возвышалось за коваными воротами, когда его перехватил Меконнен, тощий парень с рынка. Меконнен возник из толпы, словно тень, его глаза горели тревогой. Он схватил Зевдиту за локоть и потянул в узкий переулок.

— Что тебе? — прошипел Зевдиту, пытаясь вырваться. — Я занят.

Меконнен наклонился ближе, его дыхание пахло кофе.

— Тебя ищут, Зевдиту, — прошептал он, оглядываясь. — Британцы. И местные. Расспрашивают о торговце специями, который принёс корзину в миссию. Твоё имя у всех на языке. Они знают, что ты был у ворот.

Зевдиту почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Его пальцы сжали корзину, пот выступил на лбу, несмотря на утреннюю прохладу. Он знал, что это значит. Британцы не дураки. А если они ищут, то и немцы скоро узнают, что он под прицелом. Дитрих не простит, если его поймают. И не простит, если он провалит доставку. Зевдиту стоял в переулке, чувствуя, как стены сжимаются вокруг него. Идти к миссии — значит сунуть голову в петлю. Его сердце колотилось, мысли путались, но одно было ясно: он не может остаться в Аддис-Абебе.

— Кто ещё знает? — спросил он, голос дрожал, но он пытался скрыть страх.

Меконнен пожал плечами.

— Все на рынке шепчутся. Британцы подкупили местных, чтобы те рыскали по улицам. Говорят, у миссии теперь проверяют каждого, кто подходит с корзиной. Если ты пойдёшь туда, тебя схватят у ворот.

Зевдиту вздохнул, его пальцы впились в ручку корзины. Он понял: доставка письма — это конец. Британцы ждут его, а немцы заподозрят предательство, если он не выполнит задание. Единственный выход — исчезнуть. Дебре-Бирхан, городок в сотне километров к северо-востоку, был его спасением. У него там жили дальние родственники — старый дядя Асфау и его семья, которые за горсть монет спрячут его в своей хижине на краю городка, где никто не станет искать. Зевдиту решил: он спрячет письмо, возьмёт золото и уедет до полудня, пока город не захлопнул вокруг него ловушку.

Он сунул Меконнену монету:

— Молчи. Если выдашь, я найду тебя, и ты пожалеешь.

Меконнен кивнул, его улыбка была кривой, почти насмешливой, и он растворился в толпе. Зевдиту ускорил шаг к своей лавке, сердце колотилось, как барабан. Он пробирался сквозь толпу, низко опустив голову, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Он должен был избавиться от письма, собрать вещи и бежать, пока слухи не превратились в реальную угрозу.

Добравшись до лавки, Зевдиту ворвался внутрь, едва не сбив с ног Йоханнеса, своего юного помощника, который сортировал мешки с перцем под прилавком. Мальчишка поднял глаза, его лицо выражало удивление.

— Закрывай лавку, — рявкнул Зевдиту. — Я уезжаю. Если кто спросит, скажи, что я болен, понял?

Йоханнес замер, его руки застыли на мешке, глаза расширились.

— Что случилось, господин? Вас ищут?

Зевдиту бросил на него взгляд, полный ярости, его пальцы дрожали от напряжения.

— Не твоё дело, щенок. Делай, что сказано, или пожалеешь.

Он протиснулся в заднюю комнату, маленькую и душную, где пахло специями и старым деревом. В углу, под потрёпанным ковром, была половица с тайником. Зевдиту приподнял её, вытаскивая кожаный мешочек с золотыми монетами, которые дал Дитрих, и горсть драгоценных камней — агатов и гранатов, которые он копил годами, торгуя на чёрном рынке. Письмо он решил оставить в лавке — слишком опасно нести его с собой. Если его поймают с конвертом, это будет уликой, а без него он может притвориться невинным торговцем, попавшим под подозрение по ошибке. Он зарыл конверт под груду тканей в корзине, спрятав его среди ярких полотен.

Зевдиту собрал узел: немного еды — лепёшки и сушёные финики, смена одежды, монеты и камни, завёрнутые в старую рубаху. Пот стекал по спине, пропитывая ткань, сердце колотилось так, что казалось, его слышно на другом конце рынка. Он знал, что времени мало. Меконнен мог проболтаться за ещё одну монету, а британцы или местные могли уже рыскать по улицам. Он выскользнул на задний двор, где его ждал Абебе, старый возница с потрёпанной телегой, нагруженной мешками с зерном для маскировки. Абебе, с морщинистым лицом и хитрыми глазами, лениво жевал стебель травы, пока мул фыркал, переступая копытами.

— Дебре-Бирхан, — сказал Зевдиту, забираясь на телегу и прячась за мешки. — Быстро. Без остановок.

Абебе сплюнул траву, его взгляд скользнул по Зевдиту, словно оценивая.

— Дорого, Зевдиту. Дороги неспокойные, война близко.

— Плачу вдвое, — бросил Зевдиту, швырнув горсть монет, которые звякнули в ладони возницы. — Только без вопросов.

Абебе поймал монеты, его губы дрогнули в лёгкой улыбке. Телега тронулась, колёса заскрипели, поднимая облака пыли, которые оседали на одежде Зевдиту. Он прижался к мешкам, его глаза метались по сторонам. В переулке мелькнула фигура — высокая, в широкополой шляпе, которая тут же скрылась за углом. Сердце Зевдиту сжалось, дыхание перехватило. Он не знал, был ли это шпион или случайный прохожий, но страх, подпитанный словами Меконнена, рисовал картины погони, где за ним идут по пятам. Он уткнулся в мешки, молясь, чтобы его никто не заметил, пока телега катилась прочь из Аддис-Абебы.

В немецком консульстве майор Клаус Вёлькнер пил чёрный кофе, стоя у окна, где утренний свет отражался в его холодных голубых глазах. Карта Аддис-Абебы лежала на полированном столе красного дерева, красные метки обозначали тайный дом с заложниками, рынок и британскую миссию. Первое письмо с требованием 600 000 фунтов дошло до британцев, но Вёлькнер чувствовал, как игра ускользает из-под контроля. Зевдиту, их курьер, был слабым звеном, и слухи, что его ищут, подрывали уверенность майора. Он знал, что Берлин не простит провала, а его собственная карьера — и, возможно, жизнь — висели на волоске.

Он вызвал лейтенанта Ханса Дитриха. Молодой офицер вошёл, его лицо было бледнее обычного, очки чуть съехали на нос, пальцы нервно теребили ремень. Вёлькнер заметил тревогу в его глазах и перешёл к делу.

— Докладывай, Ханс. Что с Зевдиту? Он доставил письмо?

Дитрих поправил очки, его голос дрожал.

— Господин майор, есть проблема. Меконнен, наш человек на рынке, только что сообщил: Зевдиту не появлялся у британской миссии. Он был на рынке утром, нёс корзину, но к воротам не пошёл. Меконнен сказал ему, что его ищут британцы и местные. Зевдиту выглядел напуганным. Думаю, он сбежал.

Вёлькнер сжал кулаки, его скулы напряглись, глаза сузились.

— Сбежал? — процедил он. — Меконнен спугнул его?

Дитрих кивнул, его пальцы замерли.

— Он думал, что предупреждает. Зевдиту мог пойти к миссии и попасться. Но теперь он исчез. Никто не видел, куда он ушёл.

Вёлькнер шагнул к карте, его пальцы пробежались по линиям старого квартала, где улицы вились, как змеи. Он чувствовал, как ситуация выходит из-под контроля. Зевдиту знал слишком много: про письма, про выкуп. Если его поймают британцы, он заговорит. Если он сбежал, он может продать информацию или просто исчезнуть, оставив Абвер с пустыми руками. Вёлькнер знал, что должен действовать быстро.

— Найди его, Ханс, — сказал он. — Отправь людей на рынок, обыщи его лавку. Если письмо там, забери его. Проверь все дороги из города — север, восток, юг. Он не мог уйти далеко.

Дитрих кивнул, его лицо было напряжённым.

— А если он за пределами Аддис-Абебы? — спросил он тихо.

Вёлькнер усмехнулся.

— Тогда найди его след. И сделай так, чтобы он не заговорил. Никогда.

Дитрих вышел. Вёлькнер вызвал Фрица, коренастого агента, который работал на рынке.

— Фриц, — сказал Вёлькнер, не отрываясь от карты, — проверь всех, кто мог видеть Зевдиту. Расспроси торговцев, возниц, нищих. Узнай, куда он мог уйти. И удвой охрану у тайного дома. Если британцы найдут заложников, всё кончено.

Фриц кивнул и исчез. Зевдиту стал угрозой, и его нужно было нейтрализовать, но Вёлькнер подозревал, что слухи о его розыске могли быть подстроены, чтобы спугнуть курьера. Он должен был перехватить инициативу, пока игра не повернулась против него.

В британской миссии царила буря. Генеральный консул Артур Келсфорд расхаживал по кабинету, его лицо пылало от жары и гнева, пот блестел на висках. Похищение сэра Эдварда Грейсона и его помощников подорвало их авторитет, а телеграммы из Лондона сыпались, как град, требуя немедленных действий. Первое письмо с требованием 600 000 фунтов лежало на столе, его текст был изучен до последней запятой, бумага истёрта пальцами. Лейтенант Брукс вернулся с рынка, где его люди искали Зевдиту.

— Сэр, — начал Брукс, входя в кабинет. — Его лавка находится в центре рынка, но он не появлялся с утра. Его помощник, Йоханнес, говорит, что он ушёл по делам, якобы болен.

Келсфорд ударил кулаком по столу, его усы дрогнули, лицо побагровело.

— Чёрт возьми, Брукс! Если он сбежал, мы потеряем Грейсона! Что ещё?

Брукс вытащил записную книжку.

— Местные власти помогают, но неохотно. Один из наших осведомителей видел Зевдиту утром у лотка с тканями, с корзиной. Но к миссии он не пришёл. Думаю, он узнал, что его ищут, и решил бежать.

Капитан Джеймс Резерфорд, стоя у окна, где утренний свет отражался в пыльных стёклах, повернулся, его лицо было мрачным.

— За этим стоят немцы, сэр — сказал он. — Письмо слишком профессиональное. Но если Зевдиту сбежал, он может знать больше, чем мы думаем. Он их слабое звено.

Келсфорд нахмурился, его пальцы теребили усы.

— Тогда почему он не доставил второе письмо? — спросил он. — Если он курьер, он должен был прийти к нам.

Брукс кивнул.

— Он мог запаниковать. Слухи о том, что мы его ищем, разлетелись по рынку. Торговцы болтают, местные стражники расспрашивают. Если он услышал, что о нём говорят, он не рискнул бы явиться к воротам.

Келсфорд рухнул в кресло, его лицо потемнело, пот стекал по вискам.

— Если Зевдиту сбежал, он может быть нашей единственной зацепкой. Брукс, возьми людей, обыщи рынок. Проверь его лавку, дом, всех, кто его знает. И скажи местным, чтобы усилили патрули на дорогах из города. Он не должен уйти.

Брукс кивнул и вышел. Келсфорд повернулся к Резерфорду.

— Джеймс, нам нужны улики, что за этим стоят немцы. Проверь все источники — осведомителей, перехваченные письма, слухи. Если Зевдиту знает, где Грейсон, мы вытрясем это из него.

Резерфорд кивнул, его мысли уже были на рынке. Он знал, что Зевдиту — их нить к Грейсону, но также понимал, что немцы не сидят сложа руки. Если Зевдиту исчез, они тоже будут его искать, и тот, кто найдёт его первым, получит преимущество.

Телега Зевдиту катилась по пыльной дороге, ведущей к Дебре-Бирхану. Солнце поднималось всё выше, жара нарастала, обволакивая его удушливым покрывалом, от которого одежда липла к телу. Он сидел, прижавшись к мешкам с зерном, сжимая узел с золотом и камнями, пальцы впивались в ткань, словно ища опору. Пот стекал по спине, пропитывая рубаху, волосы слиплись на лбу. Мысли путались: он представлял, как британцы роются в его лавке, выворачивая мешки с перцем и ткани, как немцы посылают людей за его головой, их холодные глаза обещают смерть.

Дорога вилась между холмами, покрытыми сухой травой и редкими акациями, чьи ветви гнулись, отбрасывая длинные тени. Телега скрипела, колёса поднимали облака пыли, которые оседали на одежде Зевдиту, покрывая его лицо серым налётом. Абебе, сидя впереди, напевал старую песню, его голос был хриплым, но ритмичным, словно он не замечал напряжения своего пассажира. Зевдиту оглядывался, каждый шорох — треск ветки, крик птицы, далёкий лай собаки — заставлял его сердце подпрыгивать. Он видел тени в кустах, слышал шаги за спиной, хотя дорога была пустынной, а горизонт — чистым. Страх и жадность боролись в его душе: золото в узле обещало новую жизнь, дом в Дебре-Бирхане, где он мог бы начать всё заново, но тень немцев и британцев нависала, как буря, готовая разразиться в любой момент.

Внезапно мул заржал, телега резко остановилась, и Зевдиту чуть не свалился с мешков. Он выглянул, его глаза расширились, дыхание перехватило.

— Что? — прошипел он, голос дрожал, пальцы сжали узел.

Абебе спрыгнул, наклонился к колесу, его руки копались в пыли.

— Камень застрял, — буркнул он, не глядя на Зевдиту. — Минута, и поедем.

Зевдиту оглянулся, вглядываясь в горизонт. Дорога была пустой, но он чувствовал угрозу в каждом шорохе, каждом движении ветра. Он представил, как британцы перекрывают пути, как немцы посылают наёмников. Его пальцы впились в узел, сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт грудь.

В немецком консульстве Вёлькнер вызвал Меконнена, их связного на рынке. Меконнен вошёл и остановился перед майором, чувствуя, как холодный взгляд Вёлькнера пронзает его насквозь.

— Говори, — рявкнул Вёлькнер. — Где Зевдиту? Почему он не доставил письмо?

Меконнен проглотил слюну, его голос дрожал, но он старался держаться.

— Он был утром на рынке, господин. Нёс корзину, как обычно. Я сказал ему, что его ищут британцы и местные. Он… он выглядел напуганным. К миссии не пошёл. Думаю, он сбежал.

Вёлькнер сжал кулаки, его лицо потемнело, глаза сузились.

— Ты сказал ему? — процедил он, шагнув ближе. — Ты, идиот, спугнул его?

Меконнен отступил, его руки поднялись, словно защищаясь.

— Я думал, он должен знать! Он бы пошёл к миссии, и его бы схватили! Я хотел помочь!

Вёлькнер наклонился, его голос стал тише, но от этого ещё более угрожающим.

— Ты дал ему шанс сбежать. Если он заговорит, ты ответишь за это. Куда он мог уйти?

Меконнен пожал плечами, его глаза метались.

— У него родственники в Дебре-Бирхане. Может, туда. Он говорил о них как-то, когда был пьян.

Вёлькнер повернулся к карте, его пальцы пробежались по дороге к Дебре-Бирхану.

— Дебре-Бирхан, — пробормотал он. — Ханс! — крикнул он Дитриху, который вошёл, поправляя очки. — Отправь людей на дорогу к Дебре-Бирхану. Проверь все телеги, всех торговцев. Обыщи его лавку — письмо должно быть там. И найди его, пока он не натворил дел.

Дитрих кивнул и выбежал. Вёлькнер посмотрел на Меконнена.

— А ты, — сказал он, — следи за рынком. Расспроси всех, кто знал Зевдиту. Если услышишь что-то, доложишь сразу. И молись, чтобы мы его нашли, иначе твоя жизнь ничего не будет стоить.

Меконнен кивнул и исчез, словно тень.

Брукс и два британских агента, переодетых в местную одежду, подошли к лавке Зевдиту. Йоханнес закрывал ставни. Брукс заметил его страх и шагнул ближе.

— Где твой хозяин? — спросил он, глядя прямо в глаза мальчишке.

Йоханнес занервничал, его пальцы впились в деревянную раму ставни.

— Болен. Ушёл домой, — пробормотал он, отводя взгляд.

Брукс улыбнулся, но в его улыбке не было тепла.

— Не ври, парень. Где он?

Йоханнес покачал головой, его голос дрожал.

— Не знаю, сэр. Ушёл утром. Сказал, что болен.

Брукс кивнул одному из агентов, который протиснулся в лавку. Через минуту он вернулся, держа корзину с тканями. Его пальцы вытащили запечатанный конверт, скрытый под яркими полотнами.

— Письмо, сэр, — сказал агент, передавая конверт Бруксу. — Инструкции по выкупу. Склад, полночь, «Тень орла».

Брукс вскрыл конверт, его глаза пробежали по напечатанным строкам. Он сжал бумагу, его лицо напряглось.

— Он хотел доставить это, но сбежал, — сказал он. — Обыщите лавку. Проверьте всё — тайники, бумаги, всё, что может дать след. И отправьте людей на дороги из города. Он не ушёл далеко.

Агент кивнул и вернулся в лавку, а Брукс повернулся к другому.

— Найдите местных, кто знал Зевдиту. Расспросите торговцев, возниц. Он не мог исчезнуть бесследно.

Телега Зевдиту катилась дальше, пыль оседала на его одежде. Он сжимал узел, пальцы впивались в ткань, сердце колотилось. Дорога вилась между холмами, где сухая трава шелестела под ветром, а редкие акации отбрасывали длинные тени, похожие на когти. Зевдиту оглядывался, каждый шорох заставлял его вздрагивать. Дебре-Бирхан был впереди, его хижины и пыльные улочки манили обещанием укрытия, но он понимал, что он лишь пешка на шахматной доске, где каждый ход мог стоить ему жизни.

Глава 3

8 мая 1936 года, Токио.

Тёплый майский вечер окутывал Гинзу мягким светом фонарей, их отблески дрожали на сухой мостовой, усыпанной редкими лепестками сакуры, занесёнными ветром с дальних деревьев. Улицы бурлили жизнью: рикши сновали между пешеходами, их колёса поскрипывали на гравии, уличные торговцы выкрикивали цены на жареные каштаны, свежие устрицы и сладкие бобы в сиропе, а из крохотных баров доносились звуки сямисэна, звонкий смех и приглушённый гомон. Над рекой Сумидой висел лёгкий туман. Неоновая вывеска чайного дома «Сакура-но-хана» отражалась в тёмной воде, её алые и золотые буквы мерцали, словно звёзды в безоблачном небе.

Танака стоял у моста, ведущего к Гинзе, в лёгком тёмном костюме, сшитом в ателье Асакусы. Жаркий воздух лип к коже, рубашка пропиталась потом, но он старался не обращать на это внимания. В руках он сжимал свёрток, завёрнутый в простую коричневую бумагу, внутри которого лежала записка, составленная за последние недели с особой тщательностью. Это был его второй шанс убедить Акико, и он знал: третьего может не быть.

Танака не видел её с той напряжённой встречи у храма три недели назад. Тогда её холодный отказ и гневный взгляд заставили его сомневаться, прочла ли она первую записку или просто сожгла её, как обещала. Но вчера через связного — пожилого торговца рыбой, прячущего сообщения в корзинах с макрелью, — пришёл сигнал: Акико согласилась встретиться. Не в чайном доме, где её могли заметить агенты Кэмпэйтай, а в маленьком саке-баре «Идзуми» в переулке, в двух кварталах от Гинзы. Это место было неприметным: деревянная вывеска с облупившейся краской покачивалась на ржавых цепях, узкие окна, затянутые рисовой бумагой, пропускали тусклый свет, а запах жареного кальмара и соевого соуса пропитал всё вокруг. Танака знал, что выбор не случаен — Акико была осторожна, и это место, скрытое в тени Гинзы, было идеальным для тайной встречи.

Он пришёл раньше, заняв столик в углу, подальше от входа и любопытных глаз. Бар был полон: несколько рабочих в потрёпанных кепках пили саке и громко спорили о ценах, пара купцов в строгих кимоно обсуждала поставки шёлка, а одинокий старик у стойки листал потрёпанный журнал, потягивая саке из маленькой чашки. Танака заказал саке, но едва притронулся к нему, делая вид, что пьёт, чтобы не привлекать внимания. Его глаза скользили по залу, выискивая подозрительные фигуры. Кэмпэйтай могли быть повсюду: бармен, слишком медленно вытирающий бокалы, посетитель, читающий одну страницу газеты дольше обычного, или женщина в углу, чьё кимоно было слишком дорогим для этого заведения. Танака поправил воротник рубашки, чувствуя, как пот стекает по спине, и крепче сжал свёрток на коленях, его углы уже помялись от напряжённых пальцев.

Когда Акико вошла, зал словно затих. Она была одета скромнее, чем в чайном доме: тёмно-зелёное кимоно с узором из листьев клёна, без вычурных украшений, и простой зонтик, сложенный в руке, словно случайный аксессуар. Её волосы были убраны в низкий пучок, заколотый деревянной шпилькой, а лицо без макияжа выглядело моложе, но её глаза выдавали напряжение. Она заметила Танаку сразу, но не подошла, а остановилась у стойки, заказав кружку ячменного чая. Взяв кружку, Акико направилась к его столику.

— Господин Танака, — сказала она, садясь напротив и ставя кружку на стол. — Вы упрямы, как вода, что точит камень. Я думала, после встречи в храме вы оставите меня в покое.

Танака слегка улыбнулся, стараясь скрыть, как сильно бьётся его сердце. Он заметил, как её пальцы, державшие кружку, чуть дрожали, выдавая волнение, несмотря на спокойный тон.

— Я не могу позволить себе отступить, госпожа Акико, — ответил он тихо, наклоняясь чуть ближе, чтобы их не услышали. — Слишком многое поставлено на карту. Япония на краю пропасти, и вы это знаете не хуже меня.

Акико посмотрела на него, её брови слегка приподнялись, а губы сложились в тонкую линию. Она сделала глоток чая, её движения были медленными, почти театральными, словно она тянула время, чтобы собраться с мыслями. Танака заметил, как её взгляд скользнул по залу, проверяя, не следят ли за ними. Её осторожность была знакомой — она не доверяла никому, и это давало ему слабую надежду. Если бы она собиралась выдать его, она бы не была так насторожена.

— Вы говорите о пропасти, — сказала она наконец, её голос стал тише. — Но знаете ли вы, что я хожу по её краю каждый день? Кэмпэйтай следят за мной, господин Танака. Они знают, что Хирота бывает в «Сакура-но-хана». Они знают, что он говорит со мной, пусть и о пустяках. Если я сделаю хоть один неверный шаг, они схватят меня. И вас. Почему я должна рисковать своей жизнью ради ваших идей?

Танака почувствовал, как его горло сжалось. Её слова были правдой. Просить её о помощи значило подставить её под удар, и он это знал. Но у него не было другого пути. Он положил свёрток на стол, прикрыв его ладонью, чтобы он не бросался в глаза случайным посетителям.

— Потому что, Акико, — он снова назвал её по имени, и её глаза чуть расширились от неожиданности, — вы не просто певица. Вы слышите, о чём шепчутся в чайном доме. Вы видите, кто приходит и уходит. Хирота доверяет вам, пусть даже в мелочах. Если мы не остановим это наступление, война поглотит всех нас. Вы потеряете больше, чем сцену и аплодисменты.

Акико посмотрела на свёрток, её пальцы сжали кружку чуть сильнее, костяшки побелели. Она молчала, и тишина между ними становилась тяжёлой, как жаркий воздух, пропитанный запахом саке и жареной рыбы. В баре звенели бокалы, кто-то громко рассмеялся у стойки, а сямисэн в углу заиграл новую мелодию, тоскливую и протяжную, словно оплакивая уходящую весну. Но для Танаки эти звуки стали далёкими, словно из другого мира.

— Вы думаете, я не знаю о войне? — сказала она наконец, её голос был почти надломленным. — Мой брат, Кэндзи, был в Маньчжурии. Он писал мне письма, полные надежды, о том, как вернётся и мы поедем к морю в Камакуру. Он обещал привезти мне ракушку, большую, с перламутровым отливом. Он не вернулся. Я пела на его похоронах, господин Танака, и каждый раз, когда я пою, я вижу его лицо — его улыбку, его глаза. Но это не значит, что я готова стать вашей марионеткой и рисковать всем, что у меня осталось.

Танака почувствовал укол вины. Он не знал о Кэндзи, но её слова подтвердили его догадки — за её холодностью и сарказмом скрывалась боль. Он наклонился ещё ближе, его голос стал мягче, словно он пытался достучаться до её сердца:

— Я не прошу вас быть марионеткой, Акико. Я прошу вас быть человеком, который может изменить ход истории. Эта записка, — он слегка подвинул свёрток к ней, — содержит факты: разведку о советских войсках в Маньчжурии, отчёты о нехватке топлива для нашего флота, предупреждения о санкциях, которые уже душат экономику. Цены на рис и уголь растут, люди голодают. Если Хирота прочтёт это, он может задуматься. Вы можете передать ему записку так, чтобы никто не заподозрил вас.

Акико посмотрела на свёрток, но не протянула руку. Вместо этого она сделала ещё один глоток чая, её движения были медленными, словно она взвешивала каждое слово, каждую возможность. В её взгляде мелькнула тень сомнения, но тут же исчезла, сменившись холодной решимостью.

— Вы думаете, Хирота так прост? — сказала она, её голос был полон сарказма, но в нём дрожала едва уловимая горечь. — Он не глупец, господин Танака. Он знает о санкциях, о флоте, о русских. Он приходит в чайный дом не за моими песнями, а чтобы забыть о своих кабинетах и совещаниях, о генералах, которые давят на него. Если я суну ему вашу записку, он может решить, что я работаю на кого-то ещё — на вас, на русских, на кого угодно. И тогда Кэмпэйтай придут за мной. Или за вами. Вы хоть понимаете, что просите?

Танака выдержал её взгляд, стараясь не выдать, как сильно его сердце колотится. Он сделал маленький глоток саке, чувствуя, как тепло разливается по груди, но оно не могло заглушить холод страха, сжимавший его горло.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что рискую, и знаю, что прошу вас о многом. Но если мы ничего не сделаем, война станет неизбежной. Вы потеряли Кэндзи. Сколько ещё братьев, сыновей, мужей должны погибнуть? Вы можете остановить это, Акико. Не ради меня, а ради тех, кто ещё жив.

Акико замерла, её пальцы остановились на кружке, а глаза вспыхнули, словно он задел что-то глубоко внутри. Она отставила кружку и скрестила руки, её пальцы теребили край кимоно, выдавая внутреннюю борьбу.

— Вы говорите красиво, господин Танака, — сказала она, её голос был холодным, но в нём дрожала боль. — Но слова не спасут меня, если Кэмпэйтай постучат в мою дверь. Вы знаете, что они делают с теми, кто им мешает? Я видела, как исчезают люди. Их находят в реке с перерезанным горлом. Или не находят вовсе. Вы думаете, я не боюсь? Я боюсь каждый день, с тех пор как Кэндзи ушёл. Я хожу по улицам, и мне кажется, что каждый второй прохожий — их шпион. Я слышу шаги за спиной, даже когда их нет.

Танака кивнул. Он знал о жестокости Кэмпэйтай — допросах в подвалах, исчезновениях, телах, выброшенных на берег Сумиды. Но он не мог отступить, не теперь, когда был так близко.

— Я тоже боюсь, Акико, — сказал он, понизив голос до шёпота. — Каждую ночь, когда я возвращаюсь в свою квартиру, я жду, что они придут за мной. Я проверяю замки, слушаю шаги на лестнице, прячу бумаги под половицами. Но страх не остановит войну. Только мы с вами можем попытаться. Вы не обязаны мне верить, но поверьте в то, что эта записка может спасти тысячи жизней. Если Хирота увидит правду, он может пересмотреть планы наступления. Вы — единственный человек, который может передать это ему без подозрений.

Акико посмотрела на него, её лицо было неподвижным, но глаза блестели, словно в них боролись гнев, страх и что-то ещё — надежда, которую она старалась подавить. Она молчала так долго, что Танака начал думать, что проиграл. Но затем она заговорила:

— Вы думаете, я не хочу остановить войну? — сказала она, её слова были медленными, словно она выдавливала их из себя. — Я пела для солдат, которые возвращались из Маньчжурии. Я видела их глаза — пустые, как выжженная земля. Они рассказывали мне о полях, где ничего не растёт, о деревнях, где нет ни одной живой души. Я знаю, что война делает с людьми. Но вы просите меня поставить на кон всё — мою жизнь, мою свободу. Почему я должна доверять вам? Кто вы вообще такой, господин Танака? Человек с цветами и красивыми словами? Или шпион, который использует меня, чтобы спасти свою шкуру?

Её слова ударили, как пощёчина, но Танака не отвёл взгляд. Он знал, что её недоверие оправдано, и всё же её прямота застала его врасплох.

— Я никто, Акико, — сказал он, его голос был спокойным, но полным силы. — Я всего лишь человек, который видел, как война разрушает семьи, города, жизни. Мой отец был на Русско-японской войне. Он вернулся без ноги и с лицом, которое больше не улыбалось. Я не шпион, не герой, не политик. Я просто верю, что мы можем остановить это безумие, пока не стало слишком поздно. Я доверяю вам, потому что у меня нет другого выхода. И я надеюсь, что вы поверите мне — не ради меня, а ради тех, кто ещё может жить.

Акико посмотрела на него. Она наклонилась чуть ближе, её голос стал едва слышимым:

— Вы смелый человек, господин Танака. Или безрассудный. Я не знаю, что хуже. — Она сделала паузу, её глаза изучали его, словно она пыталась увидеть его душу. — Я возьму вашу записку. Но не ждите, что я стану вашей союзницей. Я передам её Хироте, если будет возможность. Но я не обещаю, что он прочтёт. И не обещаю, что это что-то изменит. Если Кэмпэйтай узнают, я скажу, что нашла её случайно. И вас я не знаю. Понятно?

Танака кивнул, чувствуя, как облегчение смешивается с тревогой. Это был шаг вперёд.

— Спасибо, Акико, — сказал он, его голос был искренним, почти дрожащим. — Я не забуду этого.

Она посмотрела на него, её губы дрогнули в едва заметной улыбке, но глаза остались холодными.

— Не благодарите меня, господин Танака, — сказала она, её голос был твёрдым, но с лёгкой насмешкой. — Вы ещё можете пожалеть, что втянули меня в это. Не ищите меня снова, пока я сама не дам знать. И не думайте, что я делаю это ради вас. Если я сделаю это, то ради Кэндзи и тех, кто ещё может вернуться домой.

Она протянула руку и взяла свёрток, её движения были быстрыми, почти незаметными, как у воришки на рынке. Она спрятала его в рукав кимоно с ловкостью, выдающей опыт в подобных делах, и встала. Направившись к выходу, её фигура растворилась в толпе Гинзы.

Танака смотрел ей вслед, чувствуя, как его сердце всё ещё колотится. Он допил саке, его горло обожгло, и положил несколько монет на стол. Бармен, всё ещё медленно вытиравший бокалы, бросил на него взгляд, но Танака не стал задерживаться. Он вышел на улицу, где тёплый воздух пах цветами, жареной рыбой и дымом от жаровен. Река Сумида блестела под луной, её воды отражали огни фонарей и неоновых вывесок, а лепестки сакуры кружились на поверхности, словно крошечные лодки.

Танака направился к переулку, стараясь не оглядываться. Его инстинкты кричали об опасности, но он не видел явных признаков слежки. Мужчина в кимоно у входа в бар, слишком долго смотревший ему вслед, мог быть просто пьяным купцом, но Танака не был уверен. Он ускорил шаг, сворачивая в узкую улочку, где фонари горели реже, а тени были гуще, отбрасывая длинные силуэты на стены домов. Он знал Гинзу как свои пять пальцев и мог раствориться в её лабиринте, если понадобится.

В Асакусе, в конспиративной квартире над лапшичной, он запер дверь и сел на татами, доставая серебряный портсигар. Его пальцы дрожали, когда он зажигал сигарету, и он тихо выругался, пытаясь успокоить нервы. Запах соевого соуса и подгоревшего риса пропитал комнату, смешиваясь с дымом сигареты. Акико взяла записку, но её слова о Кэмпэйтай не давали ему покоя. Если она передумает или если её поймают, их план рухнет, как карточный домик. Он выпустил дым, глядя на тени, танцующие на стене в свете керосиновой лампы. Если Хирота прочтёт, он может пересмотреть планы наступления. Но всё зависело от Акико — и от того, насколько она готова рискнуть.

Акико вышла из саке-бара «Идзуми», и тёплый майский воздух Гинзы обволок её, пропитанный запахами жареного кальмара, угля и цветущей сакуры, чьи лепестки кружились в свете фонарей, словно крошечные призраки. Она поправила рукав кимоно, убедившись, что свёрток Танаки надёжно спрятан, и шагнула в толпу, растворяясь среди прохожих. Её движения были лёгкими, почти танцующими, но глаза оставались насторожёнными, скользя по лицам уличных торговцев, рикш и случайных зевак. Гинза бурлила жизнью: сямисэны звенели из открытых окон баров, торговцы выкрикивали цены на сладкие бобы и свежие устрицы, а колёса рикш поскрипывали на гравии.

Она свернула с главной улицы в узкий переулок, где фонари горели реже, а тени домов сливались в густую пелену. Её дом в Асакусе — старое деревянное здание с покосившейся крышей и маленьким садом, где цвёл жасмин, — был в получасе ходьбы. Обычно она выбирала извилистые пути, чтобы сбить с толку возможных соглядатаев, но сегодня инстинкты кричали об осторожности. Свёрток в рукаве, слова Танаки о войне и Хироте, её собственный страх — всё это давило на неё. Она сжала зонтик, словно он мог защитить, и ускорила шаг, стараясь не оглядываться.

В двадцати шагах позади двигался мужчина в тёмном кимоно, его лицо скрывала тень широкополой шляпы. Он заметил Акико, когда она вышла из бара, и теперь следовал за ней, держась на грани её поля зрения. Его глаза, холодные и внимательные, улавливали каждую деталь: как она поправила волосы, как пальцы нервно сжали зонтик, как она бросила быстрый взгляд назад на перекрёстке. Он знал, что она осторожна, и это усложняло задачу, но он был терпелив.

Переулок стал ещё уже, фонари почти не горели, и только луна отбрасывала слабый свет на мостовую. Акико замедлила шаг, прислушиваясь. Её слух улавливал шорох листьев, скрип телеги вдалеке, приглушённые голоса из окон. Но что-то было не так. Шаги за спиной — едва слышные, но слишком ровные, слишком синхронные с её собственными. Она остановилась, притворившись, что поправляет сандалию, и бросила взгляд назад. Никого. Сжав зонтик сильнее, она свернула в ещё более узкий проход.

Преследователь замедлил шаг, когда Акико остановилась. Он прижался к стене, сливаясь с тенью, и ждал. Его дыхание было ровным, почти неслышным, а рука в кармане сжимала рукоять маленького ножа, спрятанного в складках кимоно. Он достал блокнот и записал: «Переулок у Гинзы, 21:40, проверяет слежку».

Акико вышла на маленькую площадь, где стоял старый храм, окружённый вишнёвыми деревьями. Она остановилась у каменного фонаря, чей тусклый свет отражался в луже. Её лицо в отражении было бледным, глаза выдавали страх и усталость. Она подумала о записке. Что, если Танака прав и Хирота задумается? Но другая часть её сознания шептала: «Он выбросит её, а тебя назовёт предательницей». Сжав губы, она пошла дальше, стараясь дышать ровно.

Преследователь следовал за ней, держась на расстоянии. Он знал Асакусу — её узкие улочки, где дома почти касались друг друга крышами. Он видел, как Акико ускорила шаг, как её плечи напряглись, и понял, что она заподозрила неладное. Он записал: «Храм, 21:50, остановка у фонаря». Он заметил, как она посмотрела в лужу, и улыбнулся уголком губ — её паранойя была предсказуемой.

Акико свернула на улицу, ведущую к её дому. Здесь было тише, только редкие фонари отбрасывали круги света. Шаги за спиной стали почти неслышными, но она чувствовала их, как холодное дыхание на затылке. Она вспомнила, как однажды в чайном доме заметила мужчину, чьи глаза слишком долго задерживались на ней. Он исчез, но теперь каждый взгляд казался угрозой. Остановившись у мостика через канал, она притворилась, что смотрит на отражение луны. Её глаза скользили по теням, выискивая движение. Ничего. Только плеск воды и шелест листьев.

Преследователь остановился за углом у закрытой лавки. Он видел, как Акико смотрит на воду, и знал, что она проверяет слежку. Он записал: «Мост, 22:00, проверяет окружение».

Акико двинулась дальше, её шаги ускорились. Дом был уже близко — двухэтажное здание с маленьким садом азалий. Пот пропитывал кимоно, сердце колотилось. Достав ключ из сумки на поясе, она оглянулась ещё раз. Улица была пуста, только ветер шевелил листья. Она открыла дверь, вошла и заперла её, прислонившись к стене. Дыхание было тяжёлым, но она чувствовала себя в безопасности — хотя бы на миг.

Преследователь остановился в тени напротив дома. Он видел, как зажёгся свет на втором этаже. Он записал: «Дом в Асакусе, 22:15, вошла одна». Запомнив адрес, окна и тропинку к заднему двору, он постоял, прислушиваясь к ночным звукам, и растворился в переулке, словно призрак.

Акико опустилась на татами, руки дрожали. Она достала свёрток и положила его перед собой. Лампа отбрасывала тусклый свет, делая бумагу зловещей. Она боялась открыть его. Что, если Танака солгал? Но его глаза — искренние, полные отчаяния — говорили иное. Подойдя к алтарю, где стояла фотография Кэндзи, она зажгла благовония, и дым поднялся к потолку. «Кэндзи, что мне делать?» — прошептала она, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

Акико сидела в темноте, лампа погасла. Закрыв глаза, она представляла Кэндзи, море, ракушку. Но вместо моря видела реку Сумиду — тёмную, холодную — и тени, которые следуют за ней.

Глава 4

10 мая 1936 года

Солнце клонилось к горизонту, заливая равнины Сарагосы золотистым светом. Длинные тени тянулись от разбитых укреплений, а река Эбро текла спокойно, отражая закат и оставаясь равнодушной к следам недавней битвы. Прошёл месяц с тех пор, как республиканцы захватили город, и теперь Сарагоса была под их контролем. Альфахерия, некогда гордый символ националистов, превратилась в руины: стены её были изрешечены снарядами, а дворы завалены обломками. Но война не стихала, и город оставался ключевой точкой. Националисты, хоть и потрёпанные, не сдавались. В воздухе витали слухи о немецких подкреплениях.

В старом квартале Сарагосы, среди узких улочек и подвалов, националисты тайно восстановили базу. Остатки легиона «Кондор», теперь едва насчитывавшего несколько сотен человек, смешались с новыми немецкими добровольцами, португальцами и уцелевшими фалангистами. Атмосфера была тяжёлой — поражение всё ещё жгло сердца. В этот зыбкий покой прибыл полковник Курт Альбрехт, офицер Абвера, немецкой военной разведки, назначенный командовать легионом и вернуть ему силу.

Альбрехт приехал на закате, его грузовик поднимал клубы пыли, въезжая в лагерь на окраине города. Лагерь, раскинувшийся в неглубокой долине среди скалистых холмов, представлял собой хаотичное скопление палаток и мешков с песком. Несколько танков Panzer I с облупленной краской и помятой бронёй стояли у ящиков с немецкими орлами. Солдаты — меньше шестисот — выстроились в неровные ряды. Их лица осунулись, форма пропиталась пылью. Фалангисты в синих рубашках и красных беретах смотрели на новоприбывших с подозрением. Португальцы в выцветших зелёных мундирах перешёптывались. Немцы, дисциплинированные, но измотанные, стояли по стойке смирно, глядя на приближающегося офицера.

Альбрехт вышел из грузовика, его сапоги хрустнули по гравию. Высокий, под пятьдесят, с худощавым лицом, он выглядел как человек, закалённый годами службы. Серые глаза были внимательными, челюсть тяжелой, а чёрное пальто с эмблемой Абвера подчёркивало его статус. Шрам от виска до щеки, память о Великой войне, добавлял суровости. Он держался уверенно, но в его взгляде читалась холодная расчётливость.

— Господа, — начал Альбрехт, его голос, чёткий, с лёгким прусским акцентом, разнёсся над лагерем. — Я полковник Курт Альбрехт, ваш новый командир. Фюрер поручил мне восстановить легион «Кондор» и вернуть Сарагосу. Вы сражались храбро, но война не окончена. Республиканцы держат город, но их хватка слаба. Мы ударим — и победим.

Солдаты зашевелились, кто-то кивнул, другие переглянулись. Фалангисты захлопали. Португальцы молчали, их лица оставались непроницаемыми. Среди немцев, в первом ряду, стоял рядовой Вольфганг Зигфрид, сжимая винтовку Маузер. Его лицо было бледным, тёмные волосы прилипли к вискам под каской. Девятнадцатилетний доброволец, один из самых молодых в легионе, он мечтал о славе, но война уже показала ему свою суровую правду. Его глаза следили за Альбрехтом, в них мелькала тревога.

— Построиться для осмотра! — крикнул лейтенант Фриц Бауэр. Солдаты подтянулись, их сапоги зашуршали по земле. Альбрехт начал обход, двигаясь вдоль рядов, его взгляд скользил по каждому. Он останавливался, задавал вопросы, проверял винтовки, осматривал форму.

— Имя? — спросил он, остановившись перед фалангистом с забинтованной рукой.

— Хосе Гарсия, сеньор, — хрипло ответил тот. — Сражался в Альфахерии.

Альбрехт кивнул.

— Хорошо. Нам нужны бойцы с опытом. Почисти винтовку, она в грязи.

Он двинулся дальше, остановившись перед португальцем, чья форма висела мешком.

— Ты. Имя?

— Антониу Силва, сеньор, — ответил тот с сильным акцентом. — Я доставляю сообщения.

— Сообщения? — Альбрехт приподнял бровь. — Теперь будешь носить винтовку. Нам нужны бойцы, а не курьеры.

Португалец кивнул.

Альбрехт продолжил обход. Дойдя до Вольфганга Зигфрида, он остановился. Юный солдат стоял неподвижно, винтовка наготове, но руки слегка дрожали.

— Имя? — спросил Альбрехт, прищурившись.

— Рядовой Вольфганг Зигфрид, господин полковник, — ответил Вольфганг.

Альбрехт разглядывал его.

— Сколько тебе лет, Зигфрид?

— Девятнадцать, господин полковник.

— Девятнадцать, — повторил Альбрехт, словно про себя. — Был в бою?

— Да, господин полковник. В Теруэле. И… здесь. — Голос Вольфганга дрогнул на последнем слове.

Губа Альбрехта дёрнулась, он наклонился ближе.

— Ты боишься, не так ли, парень?

Вольфганг стиснул челюсти, но не отвёл взгляд.

— Я сражаюсь, господин полковник.

Альбрехт коротко кивнул.

— Страх делает тебя внимательным. Не дай ему сломать тебя.

Он двинулся дальше, оставив Вольфганга смотреть ему вслед, сжимая винтовку.

Осмотр продолжался в сгущающихся сумерках. Вопросы Альбрехта становились резче, его тон выдавал раздражение состоянием войск. Легион был тенью себя прежнего — плохо оснащён, голоден, деморализован. Альбрехт мысленно прикидывал, как превратить эту разношёрстную толпу в боеспособную силу.

С наступлением ночи лагерь затих. Костры потрескивали, тени плясали на палатках. Альбрехт собрал офицеров в командной палатке, освещённой одинокой лампой. Лейтенант Фриц Бауэр расстелил карту Сарагосы на складном столе. Лейтенант Клаус Шмидт, худощавый, с вечно хмурым лицом, стоял рядом. Командир фалангистов, капитан Мигель Торрес, и португалец Жуан Мендес, сидели напряжённо, их недоверие к немцам было осязаемым.

Альбрехт постучал по карте, его палец остановился на реке Эбро.

— Республиканцы держат Альфахерию и центр города. Их сила — в танках и артиллерии, но их линии растянуты. Мы ударим с юга, используя холмы как укрытие. Цель — нарушить их снабжение и подготовить почву для атаки.

Торрес, широкоплечий, с густой бородой, подался вперёд.

— Господин полковник, у республиканцев двадцать Т-26, может, больше. Наши Panzer I против них бесполезны.

Альбрехт взглянул на него.

— Тогда избежим прямого боя. Миномёты бьют по броне издалека, 88-е — по их артиллерии. Ваши люди держат фланги, капитан.

Торрес ощетинился.

— Мои фалангисты — не пушечное мясо.

— Никто им не будет, — отрезал Альбрехт. — Но если ваши люди дрогнут, мы все падём. Ясно?

Торрес кивнул. Мендес, португалец, заговорил тихо:

— Мои люди устали, полковник. Они не отдыхали с Альфахерии.

— Отдохнут, когда победим, — холодно ответил Альбрехт. — Лейтенант Бауэр, ваши люди поведут атаку на южный хребет. Шмидт, на вас миномёты.

Офицеры кивнули, хотя напряжение висело в воздухе. Собрание закончилось, и они разошлись готовить свои части. Снаружи лагерь ожил: солдаты чистили винтовки, складывали боеприпасы, шептались над скудными пайками. Вольфганг Зигфрид сидел у костра, его Маузер лежал на коленях, взгляд был прикован к огню. Его друг, рядовой Отто Келлер, долговязый парень с копной светлых волос, сидел рядом, точил штык.

— Видал полковника? — сказал Отто тихо. — Не такой, как другие. Холодный, как лёд.

Вольфганг кивнул, пальцы скользили по прикладу.

— Он из Абвера. Таких не присылают, если всё не на грани.

Отто хмыкнул мрачно.

— На грани? Мы и так полумёртвые. Видал эти танки? Гробы на гусеницах.

Вольфганг промолчал. Его мысли кружились вокруг слов Альбрехта. Страх делает тебя внимательным. Он чувствовал страх в Теруэле, когда Т-26 давили их позиции, и в Альфахерии, видя, как знакомые падали в пыль. Этот страх грыз его.

Наутро Альбрехт продолжил осмотр, обходя лагерь один. Солдаты отрабатывали команды, их движения были вялыми, но улучшались под криками сержантов. Фалангисты практиковали штыковые атаки, их выкрики разносились по долине. Португальцы укрепляли линию мешков с песком, их лица были угрюмыми. Немцы, разделённые на группы, отрабатывали стрельбу.

Альбрехт остановился у группы немцев, наблюдая, как они заряжают миномёт 81 мм. Экипаж работал чётко, но лица были измождёнными, глаза пустыми.

— Быстрее, — сказал Альбрехт. — Враги не будут ждать, пока вы прицелитесь.

Экипаж кивнул, ускоряя темп. Альбрехт двинулся дальше, остановившись у Panzer I, где механик, ефрейтор Людвиг Браун, колотил по гусенице.

— Работает? — спросил Альбрехт.

Браун вытер пот со лба.

— Побегает, господин полковник, но долго не протянет.

— Тогда сделай, чтобы протянул достаточно, — сказал Альбрехт, отходя.

К вечеру напряжение в лагере нарастало. Солдаты, измотанные днями тренировок и постоянным ожиданием боя, были на взводе. Вольфганг Зигфрид, сидя у палатки, чистил свой MP18, его пальцы двигались механически. Отто Келлер, развалившись рядом, жевал сухарь.

— Этот Альбрехт, — пробормотал Отто, — он нас в мясорубку загонит. Видел, как он смотрит? Будто мы уже мертвы.

Вольфганг не ответил, его взгляд был прикован к автомату. Он думал о словах Альбрехта, о его холодных глазах, о войне, которая перемалывала всех. Его руки дрожали, не от холода, а от чего-то внутри, что он не мог назвать.

На следующий день Альбрехт объявил финальный осмотр перед началом подготовки к наступлению. Солдаты выстроились в центре лагеря, их форма была залатана, лица были мрачные. Ветер поднимал пыль, а далёкий шум Эбро доносился, как напоминание о неизбежном. Альбрехт шёл вдоль рядов, его пальто развевалось, шрам поблёскивал в закатном свете. Он останавливался у каждого, его фразы были короткими, но острыми.

— Твой штык ржавый, — бросил он фалангисту, чья винтовка выглядела так, будто её не чистили месяцами. — Исправишь к утру, или пожалеешь.

Фалангист кивнул, сжав челюсти.

Альбрехт двинулся дальше, его взгляд упал на португальца, чей ремень был порван.

— Это что, форма солдата? — рявкнул он. — Замени, или будешь драить котлы.

Португалец опустил глаза, пробормотав согласие.

Альбрехт продолжал, его шаги отмеряли ритм, как метроном. Когда он остановился перед Вольфгангом, лагерь будто затаил дыхание.

— Зигфрид, — сказал Альбрехт. — Ты держишь автомат, как ребёнок игрушку. Покажи мне как надо правильно.

Вольфганг поднял MP18, стараясь держать руки твёрдо. Альбрехт шагнул ближе, его глаза впились в солдата.

— Ты был в Альфахерии, — сказал он, не спрашивая. — Видел, как умирают. И всё ещё дрожишь?

— Я сражаюсь, господин полковник, — выдавил Вольфганг, его голос дрогнул, но он держал взгляд.

Альбрехт наклонился так близко, что Вольфганг почувствовал запах табака.

— Ты молод, Зигфрид. У тебя есть задатки. Но если страх возьмёт верх, ты умрёшь первым. Понял?

Вольфганг кивнул, горло сжалось. Альбрехт задержался ещё на секунду, его глаза словно читали мысли солдата, затем двинулся дальше. Вольфганг выдохнул, его пальцы стиснули автомат. Отто, стоявший рядом, шепнул:

— Он тебя приметил. Это плохо.

Вольфганг не ответил, его сердце колотилось, а в голове крутился голос Альбрехта, его слова о страхе. Он чувствовал, как что-то в нём надламывается, как будто невидимая пружина натягивалась до предела.

Осмотр подходил к концу. Альбрехт дошёл до последнего ряда, его фигура вырисовывалась на фоне закатного неба. Солдаты стояли неподвижно, их тени вытягивались по земле. Лагерь был тих, только ветер свистел, гоняя пыль, да где-то вдали лаяла собака. Альбрехт остановился, окинув взглядом строй, его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнула усталость. Он поднял руку, собираясь дать команду расходиться, когда Вольфганг Зигфрид, стоявший в первом ряду, сделал шаг вперёд.

Все замерли. Вольфганг поднял MP18, его руки дрожали, но ствол был направлен прямо на Альбрехта. Глаза солдата были широко раскрыты, в них смешались страх, гнев и что-то ещё, чего никто не мог понять. Альбрехт обернулся, его брови приподнялись в удивлении.

— Зигфрид, — начал он, его голос был спокойным, но с ноткой предупреждения. — Что ты делаешь, парень? Опусти оружие.

Вольфганг не ответил. Его пальцы стиснули рукоять автомата, костяшки побелели. Солдаты вокруг застыли, их дыхание остановилось. Отто Келлер, стоявший рядом, прошептал:

— Вольф, не надо…

— Ты… — выдавил Вольфганг, его голос дрожал, но в нём звучала решимость. — Ты нас в могилу загонишь. Всех нас.

Альбрехт шагнул ближе, его глаза сузились, но он не поднял руки, не сделал резких движений.

— Подумай, Зигфрид, — сказал он тихо, почти по-отечески. — Это не выход. Опусти автомат, и мы всё забудем.

Но Вольфганг не слушал. Его взгляд был диким, зрачки расширены, как у загнанного зверя. Пыль кружилась вокруг, ветер усиливался, таская песок по лагерю. Лейтенант Бауэр, стоявший в стороне, медленно потянулся к кобуре, его лицо напряглось.

— Зигфрид, стой! — крикнул он, но было поздно.

Короткая очередь, три выстрела, разорвала тишину. Пули ударили Альбрехта в грудь, кровь брызнула на чёрное пальто, пятно расплылось, как тёмный цветок. Полковник пошатнулся, его рука инстинктивно потянулась к груди, пальцы сжали ткань. Он посмотрел на Вольфганга, его серые глаза были полны не боли, а удивления, почти разочарования. Он рухнул на колени, пыль взметнулась вокруг, затем медленно осел на землю, его пальто раскинулось, как крылья.

Лагерь взорвался хаосом. Солдаты закричали, кто-то отступил, кто-то схватился за оружие. Бауэр выхватил Люгер, его лицо исказилось яростью.

— Предатель! — крикнул он.

Пуля пробила лоб Вольфганга, его голова дёрнулась назад, тело рухнуло в пыль, MP18 звякнул о камни. Кровь текла из раны, а его глаза застыли, глядя в небо.

Фалангисты и португальцы закричали, их голоса смешались в гомоне. Немцы стояли, как вкопанные, их лица побледнели. Бауэр опустил Люгер, его рука дрожала. Он шагнул к Альбрехту, опустился на колено, но полковник был мёртв. Кровь пропитала пыль под ним, его шрам казался ещё резче на бледном лице. Бауэр закрыл ему глаза, его собственные пальцы дрожали.

— Проклятье… — прошептал он, глядя на тело Вольфганга. — Что ты наделал, парень?

Отто Келлер стоял, замерев, его штык выпал из рук. Он смотрел на друга, на кровь, на автомат, лежащий в пыли.

— Он… он просто… — Отто не договорил, его голос сорвался.

Лагерь погрузился в тяжёлую тишину. Ветер стих, пыль осела. Тела Альбрехта и Вольфганга лежали в нескольких метрах друг от друга. Эбро текла вдали, равнодушная, а война за Испанию продолжала свой неумолимый ход. Солдаты стояли, не зная, что делать, их взгляды метались между мёртвым командиром и мёртвым солдатом. Тени сгущались, и Сарагоса, видимая вдали, казалась ещё дальше, чем прежде.

Лейтенант Фриц Бауэр, всё ещё сжимая Люгер, поднялся с колена. Его лицо было искажено смесью ярости и растерянности. Он обернулся к солдатам, его голос дрожал, но звучал твёрдо:

— Все на места! Никому не двигаться!

Фалангисты и португальцы зашептались, их голоса сливались в тревожный гул. Немцы, бледные и молчаливые, смотрели на Бауэра, ожидая приказа. Отто Келлер, стоявший у тела Вольфганга, не мог отвести взгляд от друга. Его руки тряслись, штык валялся в пыли. Он пробормотал, словно про себя:

— Вольф… зачем ты это сделал?

Бауэр шагнул к телу Зигфрида, его сапоги хрустнули по гравию. Он посмотрел на распростёртое тело, на MP18, всё ещё лежавший рядом, и стиснул челюсти. Что-то в этом поступке — в этом внезапном, безумном акте — не давало ему покоя. Вольфганг был молод, но не казался безумцем. Что толкнуло его на убийство командира?

— Обыскать его вещи, — резко приказал Бауэр, повернувшись к сержанту Гансу Веберу, стоявшему неподалёку. — Немедленно. Я хочу знать, кто он такой.

Вебер кивнул и подозвал двоих солдат. Они направились к палатке Вольфганга, стоявшей на краю лагеря. Солдаты вокруг расступились, их взгляды были полны страха. Фалангисты переглядывались, их руки невольно сжимали винтовки. Португальцы шептались, бросая косые взгляды на немцев. Атмосфера в лагере накалялась, словно перед грозой.

В палатке Вольфганга было тесно и мрачно. Единственная керосиновая лампа тускло освещала скудные пожитки: потрёпанный рюкзак, сложенное одеяло, несколько патронов, завёрнутых в тряпку, и пара книг. Вебер опустился на колени и начал рыться в рюкзаке. Солдаты стояли у входа.

— Что-то есть? — спросил один из них, рядовой со шрамом на подбородке.

Вебер не ответил. Его рука наткнулась на что-то твёрдое в боковом кармане рюкзака. Он вытащил небольшую тетрадь в кожаном переплёте, потрёпанную, с выцветшими страницами. На обложке не было ничего, кроме выцветшего пятна, похожего на след от чернил. Вебер открыл её, и его брови нахмурились.

— Что это? — спросил второй солдат, заглядывая через плечо.

Вебер молча листал страницы. Тетрадь была заполнена записями, написанными аккуратным, но торопливым почерком. Некоторые страницы содержали наброски карт, другие — списки имён, мест, дат. Но внимание Вебера привлекли несколько строк, написанных красными чернилами. Он прочёл вслух, его голос был тихим, но полным напряжения:

— «Равенство для всех. Справедливость для угнетённых. Сарагоса должна стать началом, а не концом».

Солдаты переглянулись. Вебер продолжал листать, его пальцы замерли на странице, где была приклеена листовка. На ней крупными буквами было написано: «¡No pasarán!» — лозунг республиканцев, их боевой клич. Под листовкой, в уголке страницы, был нарисован серп и молот, символ коммунистов.

— Проклятье, — выдохнул Вебер. — Он был с ними.

— С кем? — переспросил рядовой, его голос дрогнул.

— С красными, — отрезал Вебер, захлопнув тетрадь. — Зигфрид был коммунистом.

Он поднялся, сжимая тетрадь, и быстрым шагом направился к Бауэру. Лагерь к этому времени уже бурлил. Солдаты, собравшиеся группами, спорили, их голоса становились всё громче. Фалангисты кричали о предательстве. Португальцы, измотанные и настороженные, держались особняком, но их лица выражали тревогу. Немцы, всё ещё под впечатлением от смерти Альбрехта, смотрели на происходящее с мрачной решимостью.

Вебер подошёл к Бауэру, который стоял у тела Альбрехта, отдавая приказы о переносе тела полковника в палатку. Он протянул тетрадь лейтенанту.

— Посмотрите, господин лейтенант. Это принадлежало Зигфриду.

Бауэр взял тетрадь, его глаза пробежали по страницам. Его лицо потемнело, губы сжались в тонкую линию. Он прочёл несколько строк, затем перевернул страницу с листовкой.

— Коммунист, — прошипел он. — Этот щенок был красным шпионом.

Он поднял взгляд на Вебера.

— Обыскать всё. Каждую палатку, каждый рюкзак. Если в легионе есть ещё предатели, я хочу знать их имена.

Вебер кивнул и отошёл, выкрикивая приказы. Солдаты, получив команду, начали обыскивать лагерь. Ящики переворачивались, мешки вспарывались, палатки разбирались. Фалангисты, разъярённые новостью о предательстве, присоединились к обыску, их крики разносились по долине. Португальцы, хоть и неохотно, подчинились.

Отто Келлер, всё ещё стоявший у тела Вольфганга, смотрел, как солдаты роются в его палатке. Он не мог поверить. Вольфганг, его друг, с которым он делил сухари и рассказывал о доме в Баварии, — коммунист? Он вспомнил их разговоры, как Вольфганг говорил о справедливости, о том, как война перемалывает простых людей. Тогда это казалось просто усталостью, словами мальчишки, измотанного боями. Но теперь…

— Ты знал? — спросил сержант Вебер, подойдя к Отто. Его голос был резким, глаза подозрительно щурились.

— Нет, — выдавил Отто, его голос дрожал. — Он никогда… он не говорил ничего такого.

Вебер хмыкнул, но не стал спорить. Он повернулся к солдатам, рывшимся в вещах Вольфганга, и крикнул:

— Что ещё нашли?

Один из солдат, молодой парень с веснушками, поднял небольшую металлическую коробку, спрятанную под одеялом. Он открыл её, и оттуда выпало несколько писем. Вебер взял одно, развернул и начал читать. Его лицо побледнело.

— Письма… — пробормотал он. — От какого-то Хуана из Сарагосы. Пишет о встречах, о «товарищах», о плане.

Он передал письма Бауэру, который уже дочитывал тетрадь. Лейтенант пробежал глазами текст, его пальцы дрожали от ярости. В письмах говорилось о тайных собраниях в подвалах Сарагосы, о связных, передающих информацию республиканцам. Одно из писем заканчивалось фразой: «Когда придёт время, товарищ Вольфганг, ты сделаешь то, что нужно для дела».

Бауэр швырнул письма на землю, его лицо исказилось.

— Он не просто симпатизировал, — прорычал он. — Он был их агентом. Убил Альбрехта, чтобы сорвать наступление.

Лагерь клокотал от гнева. Фалангисты, узнав о находке, требовали немедленной расправы над всеми, кто был близок к Вольфгангу. Португальцы, наоборот, начали отдаляться, их лица выражали страх перед возможными обвинениями. Немцы, разрываемые между горем за Альбрехта и шоком от предательства, стояли молча, их руки сжимали винтовки.

Бауэр поднял руку, призывая к тишине.

— Слушайте! — крикнул он. — Зигфрид был предателем, но он мёртв. Мы не позволим его действиям сломить нас. Альбрехт хотел вернуть Сарагосу, и мы сделаем это. Ради него. Ради Испании!

Его слова встретили нестройный гул одобрения. Фалангисты закричали, подняв кулаки. Португальцы молчали, но кивнули. Немцы, всё ещё потрясённые, подтянулись, их лица стали жёстче.

Отто Келлер смотрел на тело друга, его сердце сжималось. Он не знал, что думать. Отто опустился на колени, подобрал штык и сжал его, словно пытаясь найти опору.

Война не ждала, и Сарагоса, окутанная утренним туманом, оставалась целью, за которую предстояло сражаться. Но теперь каждый солдат в лагере знал: враг не только за рекой, но, возможно, и среди них.

Глава 5

Утро 12 мая 1936 года в Москве было по-летнему тёплым. Солнце поднималось над Кремлём, заливая его стены мягким золотистым светом. Лёгкий ветерок, напоённый ароматом цветущих каштанов, колыхал занавески в открытых окнах кабинета. Москва просыпалась медленно, но уверенно: на улицах уже слышались стук колёс телег, скрип трамваев и далёкие гудки автомобилей. Сергей стоял у окна, глядя на Красную площадь, где утренний свет играл на брусчатке. Его мысли были далеко — в Африке, Испании, Европе, где каждый день рождались новые угрозы и возможности.

На столе зазвонил телефон. Сергей подошёл, снял трубку и услышал голос секретаря:

— Товарищ Сталин, международная линия. Премьер-министр Великобритании, Стэнли Болдуин.

Сергей прищурился, его пальцы машинально потянулись к трубке, лежащей рядом. Он зажёг её, выпустив облако дыма, и ответил низким, спокойным голосом:

— Соединяйте.

После короткого треска и шипения в трубке раздался голос Болдуина.

— Товарищ Сталин, добрый день, — начал он, тщательно подбирая слова. — Я звоню, чтобы обсудить вопросы, касающиеся наших общих интересов. Мир сейчас в непростом положении, и я уверен, что мы оба хотим избежать ненужных осложнений.

Сергей молчал, давая британцу продолжить. Он знал, что Болдуин не звонит просто так.

— Великобритания, — продолжил премьер, — не намерена вмешиваться в дела Советского Союза. Мы понимаем вашу активность в Испании и Африке. Но я должен быть откровенен: наши интересы в Африке для нас приоритетны. Колонии — основа нашей экономики и стабильности. Если СССР согласится не угрожать нашим позициям в Африке, мы, со своей стороны, готовы гарантировать невмешательство в ваши дела. Это могло бы стать основой для взаимопонимания.

Сергей выпустил облако дыма, его глаза сузились. Предложение звучало заманчиво, но он слишком хорошо знал историю, чтобы поверить в искренность британцев. Они всегда играли в двойную игру, балансируя между врагами и союзниками, чтобы сохранить свою империю. Это был не мирный жест, а попытка выиграть время, возможно, даже отвлечь его, пока Британия договаривается с другими игроками — немцами или итальянцами.

— Мистер Болдуин, — ответил он, — я ценю вашу откровенность. СССР не ищет конфликта с Великобританией. Мы, как и вы, хотим стабильности. Но скажите, как я могу быть уверен, что ваши гарантии — не просто слова? Если мы договоримся о невмешательстве, я хочу конкретики. Что вы предлагаете?

Болдуин помолчал, словно взвешивая каждое слово. Сергей чувствовал, как премьер пытается угадать, насколько далеко можно зайти в этой игре.

— Мы готовы подписать меморандум о взаимопонимании, — наконец сказал Болдуин. — Документ, который зафиксирует наше соглашение: вы не расширяете своё влияние в наших африканских колониях, а мы воздерживаемся от действий, которые могли бы затронуть интересы СССР в Европе или где-либо ещё. Это разумный компромисс, не так ли?

Сергей улыбнулся холодно, хотя Болдуин этого не видел. Меморандум — это бумага, которая ничего не стоит без реальных гарантий. Он знал, что Британия может подписать такой документ, а на следующий день отправить своих агентов в Абиссинию или Испанию, чтобы подорвать советские планы.

— Интересное предложение, — сказал он, затягиваясь трубкой. — Я подумаю над ним. Но, мистер Болдуин, вы должны понимать: мы тоже следим за ситуацией. Если я узнаю, что ваши люди ведут переговоры с Муссолини или Гитлером за нашей спиной, это изменит тон нашего разговора. Давайте будем честны: мир сейчас — шахматная доска, и я не люблю, когда фигуры двигают без моего ведома.

Болдуин кашлянул, явно не ожидая такой прямолинейности.

— Я понимаю вашу позицию, товарищ Сталин, — ответил он. — Мы обсудим детали через наших дипломатов. Надеюсь, мы найдём общий язык.

— Надеюсь, — коротко сказал Сергей и положил трубку.

Он откинулся на спинку кресла, глядя на дым, медленно поднимающийся к потолку. Болдуин явно что-то скрывал. Его предложение было слишком гладким, слишком удобным. Сергей знал, что британцы никогда не делают шагов, не просчитав всё наперёд. Он потушил трубку и нажал кнопку на столе, вызывая секретаря.

— Позовите Молотова, — сказал он. — Немедленно.

Через несколько минут дверь кабинета открылась, и вошёл Вячеслав Молотов. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в глазах читалась привычная настороженность. Он поправил очки и сел напротив, ожидая указаний.

— Вячеслав Михайлович, — начал Сергей, — только что звонил Болдуин. Предлагает сделку: они не вмешиваются в наши дела, если мы не трогаем их колонии в Африке. Что скажешь?

Молотов нахмурился, его пальцы машинально сжали ручку, лежащую на блокноте. Он знал, что такие звонки никогда не бывают случайными.

— Товарищ Сталин, британцы всегда играют в двойную игру, — сказал он. — Болдуин говорит о невмешательстве, но я уверен, что они уже прощупывают итальянцев. Наши источники в Риме сообщают, что британские дипломаты встречались с людьми Муссолини на прошлой неделе. Разговоры были неофициальными, но речь шла о возможном сотрудничестве в Африке. Британия хочет удержать свои колонии, но не против использовать Муссолини, чтобы ослабить нас. Если мы согласимся на их предложение, они получат время, чтобы укрепить свои позиции, а мы окажемся в ловушке. Они могут обещать невмешательство, а сами будут подталкивать Италию или Францию к действиям против нас.

Сергей кивнул. Он ожидал чего-то подобного. Британцы всегда были мастерами закулисных игр, и Болдуин, несмотря на свою репутацию осторожного политика, не был исключением.

— Что ещё? — спросил он. — Есть что-то конкретное?

Молотов открыл блокнот, пробежался глазами по записям.

— Наши люди в Лондоне перехватили переписку между британским МИДом и их посольством в Париже, — сказал он. — Пока ничего определённого, но они обсуждают возможность совместных действий с Францией против Германии. Однако есть намёки, что они готовы пойти на компромисс с Гитлером, если он гарантирует невмешательство в их колониальные дела. Это подтверждает мои опасения: Болдуин пытается выиграть время, чтобы договориться с другими игроками. Кроме того, в Африке их агенты активны в Судане и Кении. Они усиливают разведку, вероятно, отслеживают наши поставки Хайле Селассие. Это не похоже на невмешательство.

Сергей задумался. Британцы играли на нескольких фронтах, и их предложение было лишь частью сложной комбинации. Он знал, что соглашаться на меморандум без твёрдых гарантий — всё равно что подписать себе приговор. Но и открыто противостоять Британии сейчас было рискованно: СССР ещё не был готов к полномасштабной конфронтации.

— Хорошо, Вячеслав Михайлович, — сказал он. — Мы сыграем в их игру, но по нашим правилам. Подготовь ответ Болдуину. Напиши, что мы готовы рассмотреть меморандум, но только при условии, что Британия публично заявит о нейтралитете в Испании и прекратит любые контакты с Муссолини по африканским вопросам. Это загонит их в угол: они либо откажутся, и мы получим повод обвинить их в двуличии, либо согласятся, и мы выиграем время. Параллельно усиливай нашу агентуру в Лондоне и Риме. Я хочу знать, о чём они говорят с итальянцами и французами. Если Болдуин играет в двойную игру, мы должны быть на шаг впереди.

Молотов кивнул, делая пометку в блокноте.

— И ещё, — добавил Сергей, его голос стал тише, но жёстче. — Усиль давление на Францию. Если британцы прощупывают Париж, мы должны сделать так, чтобы Франция боялась повернуться к ним или к немцам. Подогрей антибританские настроения во французских профсоюзах. И найди способ дискредитировать их посла в Париже. Если он замешан в чём-то — коррупции, связях с немцами, — используй это. Мы должны показать французам, что их союзники ненадёжны.

— Понял, товарищ Сталин, — ответил Молотов, его рука быстро записывала указания. — Я также предлагаю усилить пропаганду в Африке. Мы можем распространять слухи, что британцы планируют помочь Италии в Абиссинии в обмен на поддержку против нас. Это подорвёт их авторитет среди местных лидеров.

Сергей улыбнулся холодно, его усы дрогнули.

— Хорошая идея, — сказал он. — Работай с Судоплатовым, пусть его люди распространяют эти слухи через местных купцов и вождей.

Молотов кивнул, закрывая блокнот.

— Всё будет сделано, товарищ Сталин.

— Иди, Вячеслав Михайлович, — сказал Сергей, выпуская облако дыма. — И помни: время не ждёт. Мы должны быть быстрее их всех.

Молотов встал, коротко кивнул и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Сергей подошёл к окну, глядя на Москву, залитую утренним солнцем. Город казался спокойным, но он знал, что это лишь затишье перед бурей. Он затянулся трубкой, выпуская облако дыма, и улыбнулся. Игра только начиналась, и он собирался выиграть.

* * *

13 мая 1936 года, Рим, Палаццо Венеция.

Солнце заливало широкую площадь перед дворцом, его лучи отражались от белоснежного мрамора фасада, создавая ослепительный блеск, который заставлял прохожих щуриться. На Виа дель Корсо цокали копыта лошадей, запряжённых в повозки, гудели автомобили, а уличные торговцы выкрикивали свои предложения, их голоса сливались с гулом городской жизни. Внутри дворца, в просторном кабинете Муссолини, воздух был пропитан запахом полированного дуба. Тёмные бархатные шторы, расшитые золотыми орлами, слегка колыхались от сквозняка, пропуская тонкие полосы света, которые ложились на паркет, выложенный сложным геометрическим узором. На массивном столе из тёмного дерева лежали карты Абиссинии, испещрённые красными и синими линиями, обозначавшими позиции войск, маршруты снабжения и укреплённые пункты. Рядом стояла бронзовая статуэтка волчицы, кормящей Ромула и Рема, — символ величия Рима, который Муссолини стремился возродить. На стене висел его портрет в парадной форме, взгляд с которого, казалось, следил за каждым движением в комнате, добавляя напряжения и без того гнетущей атмосфере.

Бенито Муссолини, дуче Италии, стоял у окна, скрестив руки на груди. Его чёрная форма, безупречно выглаженная, подчёркивала широкие плечи, а подбородок, как всегда, был вызывающе вздёрнут. Лицо, обрамлённое короткими тёмными волосами, выражало смесь раздражения и непреклонной решимости. Глаза, обычно пылающие фанатичным огнём, сегодня были прищурены, словно он пытался разглядеть далёкие абиссинские нагорья за горизонтом римских крыш. Поражение 1 мая в тридцати километрах от Аддис-Абебы стало для него личным оскорблением. Его армия, оснащённая современным оружием, потеряла две тысячи солдат, десятки машин и не продвинулась ни на шаг к столице. Абиссинцы, поддержанные советскими советниками и поставками оружия, отбили наступление с яростью, которой никто не ожидал. Муссолини обещал итальянскому народу новую империю, триумф, достойный Цезаря, но вместо этого получил унижение. Газеты в Париже и Лондоне уже пестрели насмешливыми заголовками, а Лига Наций в Женеве обсуждала новые санкции. Это было недопустимо.

Вокруг длинного стола, покрытого зелёным сукном, собрались высшие генералы Королевской итальянской армии. Их мундиры, украшенные золотыми эполетами, орденами и лентами, блестели в свете хрустальной люстры, свисавшей с потолка; её подвески слегка позвякивали от сквозняка. Генерал Эмилио Де Боно, командующий абиссинским фронтом, сидел во главе, его морщинистое лицо выглядело усталым, а глаза избегали прямого взгляда дуче. Поражение под Аддис-Абебой подорвало его репутацию, и он чувствовал, как кресло под ним шатается. Рядом сидел генерал Пьетро Бадольо. Его недавнее назначение на пост заместителя Де Боно было недвусмысленным сигналом от Муссолини: исправь ситуацию или займи место командующего. Генерал Родольфо Грациани, известный своей беспощадностью в Ливии, нервно постукивал пальцами по столу, его усы подрагивали от сдерживаемого гнева, а глаза горели жаждой реванша. Полковник Альберто Париани, начальник штаба, склонился над картой, его очки в тонкой оправе поблёскивали, пока он делал пометки карандашом, вычерчивая возможные маршруты наступления. Генерал Франческо Причоло, представлявший воздушные силы, выделялся среди пехотинцев своей лётной формой с крылатым значком на груди. Его худощавое лицо с орлиным профилем выражало сосредоточенность, но в глазах читалась тревога, вызванная потерями авиации в последнем бою.

Муссолини резко повернулся от окна, его тяжёлые шаги отдавались эхом по паркету, словно удары молота. Он остановился у стола, упёрся кулаками в полированную поверхность и обвёл генералов взглядом.

— Синьоры, — начал он. — Я созвал вас, чтобы выразить своё глубочайшее недовольство. Абиссиния должна была пасть к моим ногам ещё два месяца назад. Я обещал итальянскому народу империю, величие, достойное древнего Рима, а вы приносите мне позор! — Он ударил кулаком по столу, отчего чернильница подпрыгнула, а перья и карты слегка сдвинулись. — Две тысячи солдат потеряны за один день, 1 мая! Машины уничтожены, самолёты сбиты, а Аддис-Абеба всё ещё не наша! Мир смеётся над нами, синьоры. Лига Наций, эти лицемеры в Женеве, потирают руки, а Советы снабжают абиссинцев оружием, пушками, самолётами! Как вы это объясните? — Его голос поднялся до крика, эхо отразилось от высоких потолков, заставив генералов напрячься.

Де Боно кашлянул, его пальцы нервно теребили край карты, где красные линии итальянских позиций обрывались у синих линий абиссинских траншей.

— Дуче, — начал он, стараясь сохранить твёрдость в голосе, — противник оказался сильнее, чем мы ожидали. Советская поддержка изменила ход кампании. Их пушки бьют точно, их самолёты манёвренны, а абиссинцы под командованием Раса Кассы сражаются с отчаянием обречённых. Они используют местность — холмы, ущелья, траншеи — с умом, которого мы не предвидели. Их укрепления защищают от наших обстрелов. Засады в ущельях, ловушки на дорогах — они заманивают нас в узкие проходы, где наши машины вязнут в грязи. Но я заверяю вас: мои дивизии перегруппировались. Мы готовы к новому удару.

Муссолини прищурился, его взгляд был полон презрения.

— Перегруппировались? — саркастично переспросил он. — Вы потеряли две тысячи человек, Эмилио, и не продвинулись ни на шаг к столице! Я дал вам всё — пушки, машины, самолёты, лучших солдат Италии. А вы приносите мне оправдания! — Он повернулся к Бадольо, чьё лицо оставалось непроницаемым, словно вырезанным из мрамора. — Пьетро, что скажете вы? Или вы тоже будете говорить о «неожиданной силе» врага?

Бадольо медленно поднялся.

— Дуче, я изучил отчёты. Де Боно прав: советская помощь изменила баланс. Их артиллерия пробивает нашу броню, а самолёты не уступают нашим в манёвренности. Но дело не только в русских. Абиссинцы используют местность с мастерством, которого мы не предвидели. — Он указал на карту, где синие линии обозначали абиссинские позиции, а красные — итальянские. — Дорога к Аддис-Абебе проходит через долину, окружённую зазубренными холмами, поросшими сухой травой и эвкалиптовыми рощами. Это их преимущество. Если мы хотим взять столицу, нам нужно больше сил, больше разведки и новая тактика. Я предлагаю тройной удар: главные силы по дороге, два фланга через холмы. И мы должны перерезать их снабжение через Джибути. Это их главный путь для поставок.

Муссолини стиснул зубы, его лицо покраснело от гнева, вены на висках запульсировали.

— Больше сил? — рявкнул он, его голос эхом отразился от стен. — У вас тысячи солдат, сотни машин, десятки самолётов! Сколько ещё вам нужно? Я хочу Аддис-Абебу в этом месяце, Пьетро! К 31 мая! — Он ткнул пальцем в Бадольо, затем обвёл взглядом остальных. — Вы все слышали. Я не приму новых провалов. Если столица не падёт, головы полетят, и я не шучу. Я не позволю, чтобы Италия стала посмешищем!

Причоло поправил значок на груди, его худощавое лицо напряглось.

— Дуче, наши бомбардировщики нанесли удары, разрушили их укрепления, сбросили тонны бомб. Но советские самолёты перехватывают наши машины, а их пулемёты осложняют заходы на низкой высоте. У нас осталось меньше половины эскадрильи после боя 1 мая. Я прошу подкреплений — больше истребителей для прикрытия. Без них бомбёжки станут слишком рискованными, и мы потеряем ещё больше машин.

Муссолини хлопнул ладонью по столу.

— Половина эскадрильи? — прорычал он. — Это всё, что у вас осталось после одного боя? Синьоры, я не собираюсь объяснять итальянскому народу, почему мы не можем справиться с отсталой армией Абиссинии. Вы получите подкрепления. Я отправлю две новые дивизии — двадцать тысяч человек — и новые машины из Милана. Причоло, ждите эскадрилью из Неаполя к 20 мая. Но я хочу план. Конкретный план. Аддис-Абеба должна пасть к 31 мая. Назови мне дату, Эмилио.

Де Боно вытер пот со лба платком, его голос дрожал, выдавая напряжение.

— Дуче, если подкрепления прибудут к 20 мая, мы начнём наступление 25 мая. Дайте мне пять дней на подготовку. Мы ударим с трёх сторон: главные силы по дороге, два фланга через холмы. С новыми машинами и пушками мы прорвём их траншеи, даже если они укрыты в своих норах.

Бадольо кивнул, его холодный взгляд скользнул по карте.

— Нам нужны точные данные о советских пушках и самолётах. Если мы выведем их артиллерию из строя, наши машины пройдут без потерь. И ещё: перережьте их снабжение. Дорога через Джибути — их главный путь. Удар по портам или складам лишит их боеприпасов, и их сопротивление рухнет.

Муссолини остановился, его глаза загорелись, словно он увидел проблеск победы.

— Джибути, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Кто контролирует порт?

Париани поднял взгляд от карты.

— Французы, дуче, — ответил он. — Они нейтральны, но уязвимы. Прямой удар спровоцирует Париж, но диверсия — взрыв складов, саботаж — замедлит поставки без открытого конфликта. Я могу организовать это через наших агентов в течение недели.

Муссолини кивнул, его губы искривились в лёгкой улыбке, но в ней не было тепла.

— Хорошо, Альберто. Сделайте это. Но я хочу, чтобы вы все понимали: поражение недопустимо. Если Аддис-Абеба не падёт к 31 мая, я найду тех, кто справится. — Он посмотрел на Грациани, чьи глаза горели нетерпением. — Родольфо, ты поведёшь фланговую атаку через западные холмы. Используй свои методы, но держи себя в руках. Пока.

Грациани ухмыльнулся, его голос был полон уверенности.

— Будет сделано, дуче. Мои аскари разорвут их в клочья. Они будут молить о пощаде.

Муссолини вернулся к столу, его пальцы пробежались по карте, остановившись на красной точке, обозначавшей Аддис-Абебу. Он постоял молча, словно представляя триумфальный вход своих войск в столицу.

— Синьоры, — сказал он, понизив голос до зловещего шёпота, который заставил генералов затаить дыхание. — Это не просто война за землю. Это война за величие Италии. Если мы проиграем, мир увидит слабость Рима. Этого не будет. Я жду вашего плана к завтрашнему утру — детального, с расписанием, с указанием каждого батальона, каждой машины, каждого самолёта. И помните: я не принимаю оправданий. Поражение — это предательство.

Генералы молчали, их лица выражали смесь страха и решимости. Де Боно, чувствуя, что его положение висит на волоске, кивнул, его голос был едва слышен.

— Завтра к утру, дуче. План будет готов.

Муссолини выпрямился, его взгляд скользнул по каждому из них.

— Убирайтесь и работайте, — бросил он, махнув рукой, как полководец, отправляющий войска в бой. — И не смейте возвращаться без победы.

Генералы поднялись, их шаги были торопливыми, почти суетливыми, когда они покидали кабинет. Дверь закрылась с тяжёлым стуком, оставив Муссолини одного. Он подошёл к окну, глядя на площадь, где маршировал почётный караул. Но мысли дуче были далеко — в абиссинских нагорьях, где решалась судьба его мечты об империи. Он знал, что время уходит. Британцы и французы плели интриги, Советы снабжали абиссинцев, а Хайле Селассие, этот Лев Иуды, балансировал между державами. Муссолини стиснул кулаки, его ногти впились в ладони. Он переиграет их всех. Аддис-Абеба падёт, и Италия станет великой. Или он уничтожит всех, кто встанет на его пути.

Вечер опустился на Рим, окрасив небо багрянцем, словно предвещая кровопролитие. В кабинете зажглись лампы, отбрасывая мягкий свет на карты и бумаги, разбросанные по столу. Муссолини сел в своё кресло, обитое тёмной кожей, и взял перо. Он начал писать письмо королю Виктору Эммануилу III, описывая необходимость победы и подчёркивая, что Абиссиния — это испытание для нации, проверка её силы и духа. Закончив, он откинулся в кресле, его взгляд упал на бронзовую волчицу на столе. Её глаза, холодные и неподвижные, казалось, отвечали ему: Рим не падает. Рим побеждает. Муссолини закрыл глаза, представляя триумфальный парад в Аддис-Абебе, где итальянский флаг реет над поверженной столицей. Но в глубине души он чувствовал, что война может затянуться. Однако он не собирался проигрывать.

Глава 6

Кабинет на четвёртом этаже штаб-квартиры Кэмпэйтай в Токио, в районе Касумигасэки, был мрачным и строгим, как и само здание из серого бетона. Узкие окна, похожие на бойницы, закрытые тяжёлыми хлопковыми занавесками, пропускали тонкие полоски утреннего света, отбрасывая длинные тени на стены, обшитые тёмным кедром. На одной из стен висела карта Японской империи, помеченная красными и чёрными линиями, обозначавшими гарнизоны, маршруты и границы. Длинный стол из полированного красного дерева занимал центр кабинета, окружённый пятью стульями с высокими спинками. На столе стояли фарфоровые чашки с зелёным чаем, от которых поднимался лёгкий пар, чернильницы, стопки бумаг и пепельница с несколькими окурками.

За столом собралось высшее командование Кэмпэйтай региона Канто — пять человек, чьи лица, освещённые тусклым светом лампы под потолком, казались высеченными из камня. Во главе сидел генерал-майор Кадзивара Сигэо, шестидесятилетний мужчина с морщинистым лицом, короткими седыми волосами и взглядом, в котором чувствовалась решимость. Его форма, идеально выглаженная, с золотыми погонами, подчёркивала его авторитет. По правую руку расположился генерал-майор Хаями Тадаси, сорока пяти лет, с худым лицом и тонкими губами, сжимавшими незажжённую сигарету. Хаями славился своей дотошностью: его отчёты, написанные мелким каллиграфическим почерком, содержали мельчайшие детали операций. Напротив сидел генерал-майор Симидзу Кэнтаро, тридцати восьми лет, широкоплечий, со шрамом через бровь от стычки в Шанхае. Его взгляд скользил по лицам коллег, выискивая слабину. Рядом находились полковник Нарита Косукэ, молодой и амбициозный, с гладко выбритым лицом, и полковник Мацуока Рюдзи, с глубоко посаженными глазами, чья репутация безжалостного следователя опережала его. Перед Мацуокой лежала папка с отчётом об убийстве: листы с чёрными чернилами, фотографии — дом полковника Ясуда в Осаке, залитый кровью, тела семьи на татами, разбитый чайник, следы гравия на дорожке к задним воротам. Папка с документами, украденная из сейфа, упоминалась как «пропавшая без следов».

Кадзивара откашлялся, его слова нарушили тишину кабинета.

— Господа, убийство полковника Ясуда, его жены и детей в Осаке — это не просто преступление. Это вызов Кэмпэйтай, Императору и самой империи. Пропавшие документы содержали списки подозреваемых, планы облав, маршруты агентов в Маньчжурии, Корее и Китае. Если эти бумаги попали к врагу, мы рискуем утратить контроль над регионом. Это недопустимо.

Хаями, вынув сигарету изо рта, положил её на стол рядом с чернильницей и наклонился вперёд.

— Мы не знаем, кто за этим стоит, генерал. Китайская разведка? Коммунисты? Корейские повстанцы? Или кто-то из наших? — Он указал на папку с отчётом, отчего фотографии слегка сдвинулись. — Убийство было слишком чистым. Они знали планировку дома, распорядок семьи, точное расположение сейфа. Это не случайные бандиты, а профессионалы, работавшие по плану.

Симидзу, скрестив руки на груди, фыркнул.

— Китайцы? Они не посмели бы сунуться в Осаку. Их агенты работают в Маньчжурии, но не здесь. Слишком рискованно. Я ставлю на внутреннюю угрозу. После мятежа 26 февраля в Токио я не удивлюсь, если кто-то из наших офицеров решил, что Ясуда подобрался слишком близко к их тайным планам. Молодые радикалы, вдохновлённые «Кодоха», или социалисты, пропитанные марксистской ересью.

Нарита поднял руку, его лицо покраснело от волнения.

— Разрешите, генерал. Я согласен с генералом Симидзу. Мятеж 26 февраля показал, что предатели есть даже в армии. Молодые офицеры, мечтающие о «реформах», считают Кэмпэйтай помехой. Ясуда был строг, его методы вызывали недовольство. Его отчёты могли угрожать их планам. Возможно, кто-то решил устранить его до поездки в Токио, чтобы замять следы.

Кадзивара нахмурился, его пальцы сжали край стола.

— Вы обвиняете наших офицеров, Нарита? Это серьёзное заявление. У вас есть доказательства или вы повторяете слухи?

Нарита опустил взгляд, его лицо стало ещё краснее.

— Прямых доказательств нет, господин генерал. Но в казармах говорят. Я слышал, как офицеры называли Ясуда «цепным псом», который душит «дух Ямато». Его методы выявления нелояльных были жёсткими. Это могло спровоцировать кого-то из радикалов. Его списки подозреваемых включали имена, которые могли принадлежать людям из армии.

Мацуока, до этого молчавший, посмотрел на бумаги. Его глаза будто смотрели сквозь собравшихся, словно он видел нечто за пределами кабинета.

— Полковник прав, но эмоции не должны затмить разум. Убийство Ясуда — это сигнал. Кто-то хочет, чтобы мы боялись, подозревали друг друга. — Он перевернул страницу отчёта. — Я три дня изучал место преступления. Никаких отпечатков пальцев, никаких следов обуви, только крупицы гравия на задней дорожке. Пули — 8 мм, стандартные для пистолета Намбу. Винтовка не использовалась, но следы колена в грязи за ящиками в переулке говорят о засаде. Это дисциплина. План. Группа, знавшая, что делает.

Кадзивара кивнул, его лицо оставалось непроницаемым.

— Продолжайте, Мацуока. Что ещё вы нашли?

Мацуока сложил руки на столе, его пальцы лежали на папке.

— Задняя дверь дома Ясуда вскрыта без следов взлома. Засов отодвинут проволокой, без царапин. Замок сейфа — старый, с четырьмя штифтами, открыт без повреждений. Папка с документами взята чисто, ничего другого не тронуто. Это не грабёж. Они знали, за чем шли. Ясуда убит первым: пуля в грудь, затем в голову. Жена — ножом в горло. Дочь — выстрел в спину, сын — нож в грудь. Это казнь, выполненная с хирургической точностью.

Хаями, снова взяв сигарету, поднёс её к губам, но не зажёг, глядя на пепельницу.

— Это возвращает нас к вопросу: кто? Китайская разведка имеет ресурсы, но их агенты редко работают так чисто в Японии. Они предпочитают подкуп или шантаж. Корейские повстанцы плохо организованы. Но внутренние враги… Социалисты, коммунисты, радикальные офицеры — все они могли организовать подобное. Ясуда выявлял их сети в Осаке. Его отчёты могли стать смертным приговором для многих.

Симидзу откинулся на спинку стула, его шрам на брови выделялся в тусклом свете.

— Тогда почему мы сидим здесь? Надо усилить слежку за всеми. Проверить каждого офицера, каждого солдата, каждого чиновника в регионе. Начнём с военных академий. Курсанты в Киото — рассадник идей о «революции». Они читают запрещённые книги, шепчутся о социализме, мечтают о «новой Японии». Ясуда знал их имена, и кто-то решил его остановить.

Кадзивара поднял руку, призывая к тишине.

— Генерал Симидзу, я разделяю вашу решимость, но мы не можем обвинять всех подряд. Это посеет хаос. Если мы начнём подозревать каждого офицера, Кэмпэйтай развалится изнутри. Нам нужны факты. — Он посмотрел на Мацуоку. — Что вы предлагаете?

Мацуока выдохнул, складывая бумаги в аккуратную стопку.

— Первое: усилить патрули в районе Тэннодзи в Осаке. Убийцы вышли через переулок к реке Ёдо. Возможно, они оставили следы — отпечатки шин, обронённый предмет. Второе: проверить чёрный рынок. Пули Намбу, отмычки — всё это можно купить, но не в обычных лавках. Третье: допросить всех, кто знал о поездке Ясуда в Токио. Водитель, секретарь, уборщик. Кто-то мог проговориться. И последнее: проверить наших агентов. Если это внутренние враги, была утечка, возможно, даже из этой комнаты.

Зал замер. Нарита опустил взгляд, Хаями сжал сигарету так, что она смялась, Симидзу нахмурился. Кадзивара ударил ладонью по столу, звук эхом разнёсся по кабинету, заставив чашки слегка звякнуть.

— Достаточно! Я не позволю Кэмпэйтай пожирать себя. Мы усилим слежку, как предложил генерал Симидзу, но осторожно. Проверим академии, но без шума. Проверим чёрный рынок, как сказал полковник Мацуока. Начнём с допросов. — Он посмотрел на Хаями. — Генерал, вы отвечаете за расследование. Соберите всех, кто был связан с Ясуда: агентов, информаторов, соседей, торговцев. Отчёт через неделю.

Хаями кивнул, засовывая сигарету в карман формы.

— Будет сделано, господин генерал.

Кадзивара обвёл взглядом кабинет, его глаза остановились на каждом.

— Если я узнаю, что кто-то скрывает информацию или причастен… Вы знаете, что Кэмпэйтай делает с предателями.

Нарита поднял руку, его лицо покраснело.

— Господин генерал, месяц назад я подслушал разговор двух офицеров в казармах в Осаке. Они не знали, что я рядом. Один сказал, что Ясуда «слишком много копает» и что его отчёты могут «похоронить многих». Второй ответил, что «цепного пса нужно убрать». Я не придал этому значения тогда, но после убийства… Я готов доложить все детали генералу Хаями.

Симидзу посмотрел на Нариту.

— И вы молчали до сих пор? Почему не доложили сразу? Кто эти офицеры?

Нарита опустил взгляд, его лицо стало ещё краснее.

— Я не знаю их имён, господин генерал. Я не видел лиц. Но я запомнил их слова. Я готов работать с дознавателями.

Кадзивара кивнул.

— Вы сделаете это немедленно после заседания, Нарита. Если эти офицеры существуют, мы их найдём. — Он посмотрел на Мацуоку. — Полковник, вы упомянули возможную утечку среди наших. У вас есть предположения?

Мацуока перевернул страницу отчёта.

— Ясуда был осторожен, но кто-то знал слишком много: планировку его дома, сейф, распорядок. Если это не китайцы и не корейцы, то утечка из наших рядов. Возможно, кто-то из его информаторов был двойным агентом. Я предлагаю проверить всех, кто работал с Ясуда. Его агентов, даже тех, кто приносил ему чай. Кто-то мог быть подкуплен или запуган.

Хаями зажёг сигарету, выпустив облако дыма, которое поплыло к потолку.

— Это будет сложно. Ясуда имел десятки информаторов. Проверка каждого займёт недели. Но я согласен: утечка наиболее вероятна. Мы начнём с тех, кто знал о его поездке в Токио.

Симидзу откинулся на спинку стула.

— Я три года преподавал в военной академии в Киото. Среди курсантов есть те, кто говорит о «реформах». Они читают Маркса, Ленина, японских авторов, вроде Китамуры Тосихико. Ясуда упоминал, что его списки включали имена курсантов, посещавших тайные собрания в Осаке. Я начну с них. Проверим их алиби, связи, переписку.

Кадзивара кивнул, его пальцы сложились в замок.

— Хорошо. Но действуйте тихо. Если мы начнём арестовывать курсантов без доказательств, это разожжёт недовольство. — Он посмотрел на Хаями. — Генерал, вы упомянули китайскую разведку. Почему вы не исключаете их?

Хаями выдохнул дым.

— Китайцы имеют ресурсы. Их агенты работают в Маньчжурии, но у них есть связи в Японии. Они могли нанять местных, чтобы сделать работу чисто. Но я согласен с Мацуокой: внутренние враги вероятнее. Ясуда был близок к разоблачению сети в Осаке. Кто-то хотел его остановить.

Нарита снова поднял руку.

— Господин генерал, я думаю, нам нужно проверить не только офицеров, но и гражданских. Ясуда работал с информаторами из числа торговцев, рабочих, уличных продавцов. Кто-то из них мог быть связан с социалистами или радикалами.

Мацуока кивнул.

— Полковник прав. Ясуда доверял своим информаторам, но даже он мог ошибиться. Если кто-то из них был двойным агентом, это объясняет, как убийцы знали о сейфе и распорядке.

Кадзивара встал. Он обвёл взглядом кабинет, его глаза остановились на карте империи.

— Господа, это не просто убийство. Это война. Кто-то бросил нам вызов, и мы ответим. Генерал Хаями, вы берёте на себя расследование. Допросите всех, кто был связан с Ясуда: агентов, информаторов, соседей, торговцев. Генерал Симидзу, вы отвечаете за академии. Составьте список курсантов, проверьте их связи, но без шума. Полковник Мацуока, изучите чёрный рынок. Найдите, где убийцы могли купить оружие и отмычки. Полковник Нарита, помогите Хаями с допросами. Я хочу результатов.

Симидзу кивнул.

— Я найду их, господин генерал. Ради Ясуда. Ради империи.

Кадзивара сделал шаг к карте, его пальцы провели по красной линии, соединяющей Токио и Осаку.

— Если мы будем подозревать друг друга, мы проиграем. Работайте вместе. Найдите убийц.

Заседание продолжалось, и напряжение в кабинете не спадало. Кадзивара вернулся к столу, его взгляд снова остановился на каждом офицере. Он понимал, что убийство Ясуда — лишь начало. Кто-то тестировал Кэмпэйтай, проверял их реакцию. Он вспомнил мятеж 26 февраля, когда молодые офицеры попытались захватить власть. Тогда их остановили, но семена недовольства остались. Кадзивара знал, что империя стоит на краю. Внешние враги были опасны, но внутренние враги были хуже.

— Генерал Хаями, — сказал Кадзивара, садясь обратно, — как вы планируете организовать допросы?

Хаями затушил сигарету в пепельнице.

— Я начну с ближайшего окружения Ясуда. Его водитель, секретарь, уборщик в его кабинете в Осаке. Они видели его каждый день, знали его распорядок. Затем — соседи в Тэннодзи. Кто-то мог заметить подозрительных людей в переулке. И, наконец, информаторы. Ясуда работал с десятками людей: торговцы, рабочие с фабрик, даже владельцы чайных. Мы проверим их всех, их связи, их алиби.

Мацуока добавил, перелистывая отчёт:

— Я бы предложил начать с тех, кто знал о содержимом сейфа. Ясуда редко делился деталями своих отчётов, но кто-то должен был знать, что в папке. Возможно, его секретарь или один из агентов, передававших ему информацию. Если мы найдём, кто знал о документах, мы выйдем на тех, кто организовал нападение.

Кадзивара кивнул.

— Хорошо. Но я хочу, чтобы вы работали как единое целое. Никаких личных инициатив. Каждый шаг согласовывайте с генералом Хаями. Если мы начнём действовать разрозненно, мы дадим врагу преимущество.

Симидзу добавил:

— Я также хочу запросить отчёты Ясуда за последний год. Если он был близок к разоблачению сети, в его записях могут быть имена, адреса, зацепки. Мы должны изучить каждый лист, каждую пометку.

Кадзивара кивнул, его пальцы провели по краю стола.

— Согласен. Но я хочу, чтобы всё это делалось быстро и тихо. Мы не можем позволить, чтобы слухи о слабости Кэмпэйтай распространились. Если пресса или, хуже, иностранные агенты узнают о пропавших документах, это подорвёт доверие к нам.

Нарита добавил:

— Мы также должны проверить чёрный рынок в Осаке. Пули Намбу, отмычки, проволока — всё это не купишь в обычной лавке. Если мы найдём торговца, который продал их, мы сможем выйти на след.

Мацуока кивнул, перелистывая отчёт.

— Я начну с рынков у реки. Там часто торгуют оружием и инструментами. Если убийцы покупали там, кто-то должен был их видеть.

Заседание закончилось. Кадзивара остался у карты, его взгляд был устремлён на красные линии, словно он искал ответы в них. Он знал, что где-то в Осаке, а может, и в Токио, скрывались те, кто бросил вызов Кэмпэйтай. И они ударят снова.

В то же время, когда в мрачном кабинете штаб-квартиры Кэмпэйтай в Касумигасэки генерал-майор Кадзивара раздавал приказы, в скромном доме на окраине Токио, в районе Сэтагая, царила зловещая тишина. Дом, окружённый старыми соснами, чьи ветви шевелились под порывами ночного ветра, казался заброшенным: покосившиеся ставни, облупившаяся краска на стенах, заросший мхом сад. Внутри, в тесной комнате с низким потолком, освещённой тусклым светом масляной лампы, собралась группа людей. Их лица растворялись в тенях, отбрасываемых мерцающим пламенем, делая их неразличимыми, словно призраков. На столе перед ними лежала фотография офицера Кэмпэйтай, чьё имя, Токугава Ёсинори, они произносили с холодной ненавистью.

Фотография, слегка потрёпанная по краям, запечатлела мужчину в форме Кэмпэйтай с прямой осанкой и взглядом, полным непреклонной решимости. Его погоны блестели, а на груди виднелись знаки отличия, выдававшие высокий ранг. Рядом с фотографией лежала карта Токио, испещрённая пометками: красные линии обозначали маршруты патрулей Кэмпэйтай, чёрные точки — места встреч их информаторов. На столе также стояли наполовину пустая бутылка сакэ, несколько глиняных чашек и пепельница, полная окурков, от которых в воздухе висел едкий запах табака. Листы бумаги с мелким почерком, несколько карандашей и нож с деревянной рукоятью дополняли картину.

Человек с низким хриплым голосом, сидевший ближе к лампе, постучал пальцем по фотографии.

— Этот человек — заноза, — произнёс он, его голос дрожал от сдерживаемой злобы. — Токугава Ёсинори, полковник Кэмпэйтай. Он уже подобрался слишком близко к нашим людям в Осаке. Если мы не остановим его, он разрушит всё, что мы построили.

Другой голос, резкий и полный раздражения, отозвался из темноты:

— Токугава — не просто заноза. Его отчёты, его допросы… Он не остановится, пока не раскроет нашу сеть. Я слышал, он три дня изучал место убийства Ясуда. Если он свяжет это с нами, нам конец.

Третий голос, холодный и размеренный, вмешался:

— Токугава не Ясуда. Ясуда был предсказуем, его можно было убрать тихо. Токугава — другой. Он осторожен, недоверчив. Его информаторы — не просто уличные торговцы, а люди, которых он лично проверяет. Устранить его будет сложно. Но это необходимо.

Тени на стенах дрогнули, когда лампа мигнула, словно отражая напряжение в комнате. Человек с хриплым голосом наклонился ближе к карте, его пальцы обвели район Тэннодзи в Осаке, где было совершено убийство Ясуда.

— Мы думали, что устранение Ясуда даст нам время, — сказал он. — Но Токугава… Он быстрее, чем мы ожидали. Он знает, что мы работали чисто, но всё равно найдёт зацепку, если мы не будем действовать.

Резкий голос фыркнул, его тон был полон сарказма:

— Найдёт зацепку? Ха! Он уже роет, как пёс.

Четвёртый человек, до сих пор молчавший, придвинул к себе карту Токио. Его пальцы, тонкие и бледные, словно принадлежавшие музыканту, медленно обвели точку в районе Синдзюку, где, судя по пометкам, Токугава часто проводил время.

— У нас мало времени, — сказал он тихо, но его голос заставил всех замолчать. — Токугава не просто ищет улики. Он ищет нас. Его агенты уже следят за рынками, переулками, каждым, кто мог быть связан с Ясуда. Если мы хотим остановить его, нужно действовать быстро, но не грубо. Убийство Ясуда было сигналом, а устранение Токугавы должно стать уроком.

Хриплый голос хмыкнул, наливая сакэ в чашку.

— Урок? Легко сказать. Токугава не ходит один. У него охрана, его люди проверяют каждый шаг. Устранить его в Осаке или Токио — значит поднять тревогу. Кэмпэйтай и так на взводе после Ясуда. Если мы уберём ещё одного, они начнут охоту, какой не было со времён 26 февраля.

Резкий голос перебил, его тон стал ещё более ядовитым:

— Тогда не убивай его сразу. Сломай его. Токугава гордится своей репутацией безжалостного следователя. Но у каждого есть слабости. Найди их. Его семья, его связи, его информаторы. Если мы подберёмся к кому-то из его окружения, он дрогнет или хотя бы отвлечётся.

Человек с холодным голосом, сидевший в дальнем углу, медленно кивнул. Его тень на стене казалась неподвижной.

— Это может сработать. Но Токугава не из тех, кто поддаётся шантажу. Его семья под охраной, его информаторы — под контролем. Мы не можем просто надавить на него. Нужно заманить его в ловушку, дать ложный след, который уведёт его от нас.

Лампа мигнула, и комната погрузилась в тишину. Снаружи ветер усилился, сосны за окном скрипели, их тени метались по стенам, словно предвестники грядущей бури. Группа начала собирать бумаги, гасить окурки, убирать следы своего присутствия. Они знали, что Кэмпэйтай уже идёт по их следу, и каждый шаг должен быть выверенным. Токугава был их целью, и они не собирались останавливаться, пока он не будет нейтрализован.

Глава 7

Нанкин, 15 мая 1936 года.

Нанкин просыпался под тонкой пеленой тумана, пропитанной запахом угольного дыма. Столица Китайской Республики жила в ритме нового дня: широкие бульвары, обсаженные платанами, наполнялись стуком конных повозок, звоном трамваев и криками торговцев, раскладывавших на лотках горячие булочки, связки зелени и рулоны шелка. По каналам, извивающимся между кварталами, скользили плоскодонки с грузами риса, их весла тихо плескали в мутной воде. Пешеходы заполняли тротуары: женщины в длинных ципао несли корзины с бельем, дети гонялись за деревянными обручами, а монахи в храмах зажигали благовония, чей сладковатый аромат смешивался с запахом жареных лепешек и свежесваренного чая. Нанкин был сердцем нации, но в этом сердце ощущалась тревога. Слухи о заговорах внутри Гоминьдана, о шпионах и мятежных группировках, подогреваемые памятью об убийстве генерала в Шанхае, витали в воздухе, словно дым над городом.

Президентский дворец, окруженный высокими стенами с красными лакированными колоннами, возвышался в центре Нанкина. Его дворы, вымощенные серыми плитами, гудели от шагов: помощники в строгих костюмах торопились с папками бумаг, солдаты в синей форме стояли на постах, держа винтовки с примкнутыми штыками, а курьеры на велосипедах сновали через ворота, доставляя запечатанные конверты в министерства. За стенами город жил своей жизнью: лавки с фарфором и сушеной рыбой открывались, рикши тянули скрипучие повозки, а трамваи гремели по рельсам, их звонки прорезали утренний шум. Но внутри дворца царило напряжение: Чан Кайши, лидер Национального правительства, готовился к выезду на военный смотр в гарнизоне на северной окраине города. Его маршрут был тайной, известной лишь узкому кругу советников и охраны.

В 8:45 утра у главных ворот дворца собирался кортеж. Четыре черных «Крайслера» выстроились в ряд. Машины были бронированы, их окна укреплены пуленепробиваемым стеклом — мера, введенная после событий в Шанхае. Первый и второй автомобили служили приманками, третий предназначался для Чан Кайши, четвертый оставался пустым, чтобы запутать возможных нападавших. За «Крайслерами» стояли два бронетранспортера, их металлические борта скрывали отряды элитной охраны, вооруженные немецкими пистолетами-пулеметами MP18. Три мотоцикла с колясками готовились разведывать путь впереди.

Капитан Вэй Тао, начальник охраны, стоял у первого «Крайслера», отдавая приказы солдатам:

— Проверить каждый угол! Никаких ошибок!

Его люди заняли позиции: восемь солдат у ворот, пятеро патрулировали стены, трое снайперов на крыше дворца держали улицу на прицеле. Рядом стоял майор Лю Пэн, помощник Чан Кайши, сжимая кожаный портфель. Лю нервно теребил ручку портфеля, его пальцы слегка дрожали.

— Маршрут чист? — спросил он, понизив голос.

Вэй кивнул, оглядывая улицу за воротами.

— Разведчики проверили час назад. Путь свободен, ничего подозрительного. Но слишком многие знают, что он едет.

— Чан настаивает на смотре, — ответил Лю. — Говорит, это нужно для морального духа армии.

Двери дворца распахнулись, и Чан Кайши вышел в сопровождении двух телохранителей. Он направился к первому «Крайслеру», но Вэй шагнул вперед: — Господин, вы поедете в третьей машине. Первая и вторая — приманки.

Чан Кайши остановился, его взгляд был холодным.

— Причина?

— Безопасность, — ответил Вэй. — Быть в первой машине слишком рискованно.

После короткой паузы Чан Кайши кивнул.

— Хорошо.

Кортеж выстроился: первый и второй «Крайслеры» с водителями и офицерами-приманками, третий с Чан Кайши, Лю и телохранителем Гао, державшим пистолет-пулемет «Стен», и четвертый — пустой. Бронетранспортеры и мотоциклы заняли свои места, и колонна двинулась через ворота, шины захрустели по гравию. Солдаты у ворот отдали честь.

Маршрут пролегал через центральные бульвары Нанкина, вымощенные серыми плитами и окаймленные рядами деревьев. Улицы были оживленными: торговцы раскладывали на лотках корзины с мандаринами, связки сушеных трав и фарфоровые чашки, женщины в ципао спешили с покупками, а велосипедисты, звеня звонками, лавировали в толпе. Пешеходы расступались, провожая черные машины любопытными взглядами. Дети, игравшие у каналов, замирали, глядя на кортеж, а рикши, скрипя повозками, уступали дорогу. Мотоциклы гудели впереди, их водители подавали сигналы руками, расчищая путь. Вэй, стоя в первом бронетранспортере, выкрикивал приказы солдатам:

— Следите за толпой и окнами! Любое движение может быть опасным!

В третьем «Крайслере» царила тишина. Чан Кайши смотрел в окно, его руки лежали на коленях, пальцы сжимали рукоять «Кольта».45 в кобуре. Лю перебирал бумаги в портфеле, бормоча цифры о гарнизонах и поставках. Гао, сидя у двери, держал «Стен» наготове, его глаза сканировали улицу.

Кортеж миновал площадь с мраморным зданием банка, чьи колонны отбрасывали длинные тени. За ней открылся мост над каналом, где плоскодонки лениво покачивались на воде. На следующем бульваре движение стало гуще: рынок кипел жизнью, прилавки ломились от рулонов шелка, корзин с фруктами и связок зеленого лука. На широком перекрестке кортеж замедлился. Толпа здесь была плотной. Вэй заметил груду деревянных ящиков у стены чайной, где на вывеске алели иероглифы, гласившие «Лунный цветок». Ящики, наваленные беспорядочно, выделялись среди аккуратных прилавков, и их положение насторожило Вэя.

— Проверить те ящики! — крикнул он сержанту Фэну, мотоциклисту, указывая на чайную.

Фэн, спешившись, направился к ящикам, держа пистолет наготове. Но не успел он подойти, как оглушительный взрыв разорвал воздух. Ящики взлетели в огненном вихре, пламя и осколки хлынули на мостовую, сметая все вокруг. Взрывная волна ударила по первому «Крайслеру», разбив его окна и изрешетив кузов. Стекла разлетелись, металл загудел от попаданий. Крики пешеходов заполнили воздух, люди бросились врассыпную, роняя корзины с фруктами и узлы с тканями. Лотки опрокидывались, мандарины и зелень рассыпались по плитам.

Вэй выпрыгнул из бронетранспортера, сжимая «Маузер» C96.

— Засада! Защищать Чан Кайши! — крикнул он солдатам.

Из узких переулков, заваленных мусором и бочками, выскочили фигуры в темных куртках и тканевых масках, скрывавших лица. В их руках сверкали автоматы Томпсона, чьи стволы изрыгали огонь. Пули хлестнули по первому «Крайслеру», пробивая броню и стекла. Водитель и офицер рухнули, их кровь залила сиденья. Второй «Крайслер» попал под обстрел, его шины лопнули, кузов зазвенел от ударов пуль. Солдаты из бронетранспортеров открыли ответный огонь, их MP18 затрещали, посылая очереди в переулки.

В третьем «Крайслере», державшемся позади, Чан Кайши пригнулся к полу. — Гони дальше! — сказал он водителю, Чэню.

Гао, телохранитель, высунулся из окна, стреляя короткими очередями из «Стена». Лю, прижав портфель к груди, закричал:

— Они бьют по первым машинам!

Чэнь вдавил педаль газа, удерживая третью машину на расстоянии от эпицентра атаки. Мотоциклы мчались впереди, их водители палили из пистолетов, пытаясь отогнать нападавших. Второй взрыв прогремел у рынка, разбрасывая пламя и куски дерева. Второй «Крайслер» накренился, его водитель был сражен очередью, машина врезалась в опрокинутый лоток. Осколки взрыва полосовали толпу, пешеходы падали, их крики заглушали треск автоматов. Женщина, несшая корзину с зеленью, рухнула у прилавка, ее кровь растеклась по плитам. Старик, толкавший узел с тканями, упал, придавленный обломками. Ребенок, крича, полз к матери, чья рука безжизненно лежала на мостовой.

Вэй насчитал не менее пятнадцати нападавших. Они действовали слаженно, разделившись на группы: одни вели подавляющий огонь по бронетранспортерам, другие наступали на первые два «Крайслера», не замечая третью машину, которая держалась в стороне.

— Они не знают, где он! — крикнул Вэй солдатам. — Защищать третью машину!

Автоматы нападавших били без перерыва, пули выбивали искры из брони бронетранспортеров. Солдаты высыпали наружу, укрываясь за опрокинутыми лотками и грудами ящиков. Один солдат упал, сраженный пулей в шею, другой метнул гранату, которая взорвалась в переулке, сбив двух нападавших. Их «Томпсоны» загремели по камням, но остальные продолжали наступать, их очереди прошивали воздух.

На перекрестке нападавшие возвели барьер из деревянных ящиков и бочек, за которыми укрылись еще несколько человек с автоматами. Гао, в третьем «Крайслере», стрелял из «Стена», но пуля задела его плечо, рукав окрасился кровью. Он отбросил заклинивший пулемет, схватив пистолет, и продолжал прикрывать Чан Кайши, крича:

— Держитесь ниже!

Лю, вжавшись в сиденье, бормотал:

— Нас отрезают! Они окружили передние машины!

Чан Кайши вытащил «Кольт».45 из кобуры и выстрелил через разбитое окно, сбив одного из нападавших у барьера. Пуля попала в грудь, и тот рухнул. — Чэнь, держи дистанцию! — приказал Чан Кайши. — Не подходи к первым машинам!

Чэнь, сжимая руль, вел «Крайслер» через дым, держась подальше от горящих обломков. Машина покачивалась на неровных плитах, но оставалась вне зоны основных ударов. Третий взрыв потряс рынок — бомба, спрятанная у стены лавки с фарфором, рванула, подбросив четвертый «Крайслер» в воздух. Машина вспыхнула, ее водитель вывалился на мостовую, но очередь из автомата срезала его. Пламя лизнуло соседние лотки.

Вэй, укрывшись за бронетранспортером, стрелял из «Маузера». Пуля царапнула его руку, но он, стиснув зубы, продолжал огонь, сбив одного нападавшего, который пытался перезарядить автомат. Вэй крикнул солдатам:

— Окружить их! Не дать уйти!

Солдаты из бронетранспортеров, несмотря на потери, начали контратаку. Их MP18 били короткими очередями, выкашивая нападавших в переулках. Один из солдат метнул гранату, которая взорвалась у барьера, разметав ящики и убив троих нападавших. Но потери росли: восемь солдат лежали на мостовой. Гражданские гибли в хаосе — не менее двенадцати человек, включая женщин и детей, были мертвы. Тела лежали среди рассыпанных фруктов, разбитых фарфоровых чашек и обугленных обломков лотков. Улица, еще недавно полная жизни, превратилась в поле боя.

Четвертый взрыв прогремел ближе к кортежу — бомба, спрятанная в куче корзин у чайной, взлетела, разбросав осколки. Второй «Крайслер» вспыхнул, его кузов накренился, шины горели. Осколки задели третий «Крайслер», разбив заднее стекло. Стекло хрустнуло, и осколок царапнул щеку Чан Кайши, кровь капнула на его костюм. Он стер ее рукавом, не отводя взгляда от окна, и выстрелил снова, сбив еще одного нападавшего, который пытался подойти ближе.

— Чэнь, пробивайся к гарнизону! — крикнул Чан Кайши. — Не останавливайся!

Чэнь, сжимая руль, направил машину, держась подальше от горящих обломков. Гао, несмотря на рану, стрелял из пистолета, прикрывая тыл. Лю, вжавшись в сиденье, бормотал что-то неразборчивое, его портфель был помят, но все еще зажат в руках. Третий «Крайслер» мчался вперед, обходя барьер и избегая прямых попаданий. Уцелевший мотоцикл следовал за ним, его водитель палил из пистолета, отгоняя нападавших.

Вэй повел солдат в наступление. Нападавшие, прижатые огнем, начали падать. Граната, брошенная солдатом из бронетранспортера, взорвалась в центре их группы, разметав пятерых. Их автоматы замолкли, тела рухнули на мостовую. Вэй, хромая от раны в руке, крикнул:

— Добить всех! Никого не отпускать!

Солдаты окружили нападавших. Один за другим нападавшие падали, их темные куртки пропитывались кровью. Последний, пытавшийся укрыться за обугленным лотком, был сражен очередью в грудь. Его автомат звякнул о плиты, и улица затихла, лишь треск горящих обломков и стоны раненых нарушали тишину.

Вэй, оглядев поле боя, насчитал двадцать мертвых нападавших. Их тела лежали среди обломков, рядом с разбитыми машинами и телами погибших солдат и гражданских. Первый и второй «Крайслеры» дымились, их кузова были изрешечены пулями. Четвертый пылал, его водитель лежал на мостовой. Третий «Крайслер» с Чан Кайши уцелел, стоя в стороне от эпицентра боя. Солдаты Вэя потеряли четырнадцать человек. Не менее двенадцати гражданских — торговцы, женщины, двое детей — были мертвы, их тела лежали среди рассыпанных корзин и разбитых прилавков.

Третий «Крайслер» ворвался в ворота гарнизона. Солдаты оцепили двор, держа винтовки наготове. Чан Кайши вышел из машины, на его щеке алела царапина от осколка стекла — единственное ранение. Кровь запеклась, но он не обратил на это внимания, его взгляд был устремлен вперед. Гао, с окровавленным плечом, хромал рядом, все еще сжимая пистолет. Лю, бледный и дрожащий, выбрался следом, его портфель был помят, но бумаги внутри уцелели.

Вэй, прибывший через несколько минут, хромал, его рука была наскоро перевязана куском ткани. Он отдал честь: — Господин, все нападавшие уничтожены. Мы потеряли четырнадцать солдат. Подмена машины спасла вас.

Чан Кайши сжал кулаки:

— Кто-то выдал маршрут. Найдите предателя, капитан. Я хочу его имя к утру.

Лю сказал:

— Надо оцепить Нанкин. Они могут ударить снова.

Чан Кайши кивнул, вытирая кровь со щеки рукавом.

— Поднять гарнизон. Закрыть все выезды. Каждого подозреваемого — на допрос. Никто не должен уйти.

Чан Кайши стоял неподвижно, глядя на дым, поднимавшийся над городом. Покушение провалилось, но враги показали свою силу. Их дерзость, их слаженность, их готовность умереть говорили о том, что это не последняя атака. Борьба за будущее Китая, которое он пытался удержать в своих руках, становилась все ожесточеннее. Он знал: предатель где-то рядом, и его тень падала на каждого, кто стоял в этом дворе.

Вэй, сжимая «Маузер», повернулся к своим людям:

— Обыскать тела нападавших! Проверить их оружие, одежду, все! Найдите хоть что-то, что укажет на заказчиков!

Солдаты принялись за работу, переворачивая тела, собирая автоматы и патроны. Один из них поднял пустой магазин от «Томпсона», другой нашел клочок бумаги в кармане нападавшего, но иероглифы на нем были размыты кровью. Вэй смотрел на это, понимая, что ответы будут нелегкими. Нападавшие были местными — их одежда, их оружие, их манера боя говорили о том, что они знали город, знали его улицы и привычки. Но кто их направил, оставалось загадкой.

Чан Кайши, стоя у ворот гарнизона, бросил взгляд на Лю.

— Майор, подготовьте отчет для штаба. И напишите в Пекин — пусть усилят гарнизоны.

Лю кивнул, его пальцы все еще дрожали, когда он открывал портфель.

— Да, господин. Я начну немедленно.

Гао, прислонившись к стене, перевязывал плечо куском ткани, оторванным от мундира. Его пистолет лежал рядом, пустой магазин валялся на земле.

— Они были готовы умереть, — сказал он тихо. — Это не просто бандиты.

Чан Кайши не ответил, но его взгляд стал тяжелее. Он повернулся к Вэю:

— Капитан, вы отвечаете за город. Если есть предатель, он не должен увидеть завтрашний день.

Вэй кивнул, его рука сжала рукоять «Маузера».

— Будет сделано.

Гарнизон ожил: солдаты выстраивались в колонны, офицеры выкрикивали приказы, лошади ржали, когда их выводили из конюшен. Нанкин превращался в крепость — ворота закрывались, патрули выходили на улицы, а дозорные занимали крыши. Дым над рынком все еще поднимался, его черные клубы растворялись в сером небе. Улица, где произошла атака, была оцеплена: солдаты и полицейские собирали тела, тушили пожары, разгребали обломки. Торговцы, уцелевшие в бойне, плакали над разбитыми лотками, дети искали родителей, а раненые стонали, пока медики перевязывали их раны.

Чан Кайши стоял у ворот гарнизона и смотрел на город. Его щека саднила, но он не чувствовал боли. Он думал о тех, кто организовал это — о тех, кто двигал нападавших, как марионеток. Они были пешками, но за ними стоял кто-то другой, кто знал его маршрут, знал кортеж, знал, как ударить. Он сжал кулак, его пальцы побелели. Враг был близко, ближе, чем он думал, и эта мысль жгла сильнее, чем царапина на щеке.

Чан Кайши знал: это только начало. Враги, стоявшие за этим покушением, не остановятся, пока не добьются своего. Но он не собирался сдаваться. Китай, который он строил, должен был выстоять, даже если для этого придется пролить кровь, в том числе свою.

Глава 8

Полдень заливал Аддис-Абебу жарким светом, но в узких улочках, ведущих к кафе «Селам», царила прохлада, пропитанная запахом свежесваренного кофе и лёгкого дыма от жаровен. Город жил в напряжении: победа над итальянцами в долине две недели назад всё ещё вдохновляла, но слухи о новом наступлении и колебаниях императора Хайле Селассие вселяли неуверенность. Кафе «Селам», стоявшее на углу улицы, вымощенной булыжником, было скромным убежищем от суеты базара. Деревянная вывеска с выцветшей надписью, потрескавшаяся от солнца, покачивалась на ржавых цепях, скрипя на ветру. За мутными стёклами окон, покрытых тонким слоем пыли, мелькали силуэты посетителей.

Внутрь вошёл человек в потрёпанной шамме, наброшенной на худые плечи. Его звали Йосеф Вольде, абиссинец с худощавым лицом, на котором годы войны оставили морщины, не соответствующие его тридцати пяти годам. Его глаза, тёмные и внимательные, скользили по окружающему миру, подмечая каждую мелочь: от трещины в стене до взгляда прохожего. Йосеф был помощником Раса Кассы, но не из тех, кто красовался на передовой с винтовкой наперевес. Он предпочитал оставаться в тени: доставлял сообщения, договаривался о поставках через порты Джибути, иногда передавал слова императора или, как сегодня, становился посредником в делах, о которых лучше молчать. Его кинжал, спрятанный под складками шаммы, слегка оттягивал пояс, а в кармане лежала записка, переданная утром мальчишкой с базара. Листок был мятым, с неровными буквами, нацарапанными на амхарском: «Кафе „Селам“, полдень. Русский хочет поговорить».

Йосеф остановился у входа, его рука задержалась на дверной ручке. Он глубоко вдохнул, ощутив смесь запахов кофе и жжёного хлеба. Внутри кафе было тесно: деревянные столы, потемневшие от пролитых напитков, стояли неровными рядами, а стулья скрипели под весом посетителей. Хозяин, старик по имени Алемайеху, протирал глиняные чашки за стойкой. Несколько посетителей — двое торговцев в цветастых тюрбанах, переговаривающихся о ценах на зерно, и пара солдат в потрёпанных мундирах, потягивающих кофе, — создавали тихий гомон, который смешивался с треском жаровни в углу.

Йосеф заметил мужчину в дальнем углу, у окна, где тонкие занавески колыхались от сквозняка. Тот был одет в серый пиджак, слишком чистый для пыльных улиц Аддис-Абебы, и пил кофе из маленькой глиняной чашки, держа её с непривычной для местных изящностью. Его лицо, бледное, с острыми скулами и аккуратно подстриженной бородкой, выдавало европейца. Светлые глаза внимательно следили за входом. Йосеф сразу понял: это и есть «русский».

Мужчина поднял взгляд и кивнул, указывая на стул напротив. Йосеф прошёл через зал, чувствуя, как взгляды солдат и торговцев скользят по нему, словно проверяя, не несёт ли он угрозы. Он сел, положив руки на стол, покрытый пятнами от пролитого кофе. Жест был намеренным — показать, что он не вооружён, хотя кинжал под шаммой всё ещё покоился у бедра, его холодная сталь придавала уверенности.

— Ты Йосеф Вольде? — спросил мужчина на амхарском с лёгким акцентом, который мог принадлежать русскому, но звучал слишком отточенным, почти искусственным, словно выученным по книге.

— Да, — ответил Йосеф, его голос был ровным, но глаза внимательно изучали собеседника. Он заметил, как пальцы мужчины слегка сжали чашку, а уголок рта дрогнул в едва заметной улыбке. — А ты кто?

— Зови меня Алексей, — сказал мужчина. — Я от русских. У нас есть предложение для Раса Кассы.

Йосеф слегка наклонился вперёд, его пальцы невольно сжались, касаясь края стола. Он чувствовал, как сердце бьётся быстрее, но лицо оставалось бесстрастным. Он знал, что любое дело за спиной полковника Вяземцева, советского советника, чья суровая решимость скрепляла оборону Абиссинии, пахло предательством. Но долг перед Расом Кассой и любопытство заставили его остаться.

— Рас Касса занят войной, — сказал Йосеф, понизив голос, чтобы слова не долетели до соседних столов. — Если у русских есть что сказать, они говорят через Вяземцева.

Алексей покачал головой.

— Это информация не для Вяземцева. Это только для Раса Кассы.

Йосеф почувствовал, как напряжение сгущается, словно воздух перед грозой. Кафе с его скрипящими стульями и запахом жжёного хлеба вдруг показалось слишком тесным, стены — слишком близкими. Он заметил, как солдат за соседним столом бросил на них быстрый взгляд, но тут же отвернулся, словно боясь быть замеченным. Алемайеху, протирая очередную чашку, казался равнодушным, но Йосеф знал, что старик слышит больше, чем показывает.

— Говори, — сказал Йосеф, его голос был едва слышен над тихим гомоном кафе.

Алексей отхлебнул кофе, поставил чашку с лёгким стуком и наклонился ближе.

— Император слаб, Йосеф. Хайле Селассие не хочет сражаться. Он готовит бегство. Лондон уже ждёт его, чтобы спрятать за своими стенами, дать ему тёплую постель и чашку чая, пока Абиссиния горит, а её народ погибает. А что будет с вашей страной? Она останется под итальянскими сапогами, раздавленная танками и бомбами. Рас Касса — воин, человек, за которым идут люди. Он доказал это в долине. Он может стать новым Львом Иуды.

Йосеф замер. Заменить императора? Это была измена, и Йосеф знал, что такие разговоры караются смертью — виселицей или пулей в затылок. Но он также знал, что в словах Алексея была доля правды, горькой, как кофе в его чашке. Император колебался, его речи о сопротивлении становились всё тише, а слухи о переговорах с британцами доходили даже до солдат в траншеях. Йосеф вспомнил, как в лагере шептались о том, что Хайле Селассие уже отправил семью в безопасное место, за море, где нет ни итальянских бомб, ни криков раненых.

— Ты говоришь опасные вещи, — сказал Йосеф, его пальцы сильнее сжали край стола, шершавого, с вырезанными инициалами какого-то давно забытого посетителя. — Рас Касса верен императору. Его сердце принадлежит Льву Иуды.

— Верен, — согласился Алексей. — Но подумай, Йосеф. Абиссиния нуждается в сильном лидере. Не в том, кто сбежит к британцам, оставив народ умирать. Рас Касса доказал свою силу в долине. Его воины отбросили итальянцев, заставили их бежать, как шакалов. Он может спасти страну. Мы, русские, поддержим его. Оружие, люди, золото — дадим всё, что нужно для победы.

Йосеф молчал, его взгляд упал на чашку, стоявшую перед Алексеем. Кофе в ней почти закончился, оставив тёмный осадок на дне, похожий на грязь в траншеях. Он вспомнил Раса Кассу в тот день — его высокую фигуру в белой шамме, расшитой золотыми нитями, как он стоял в центре линии, поднимая руку, чтобы дать сигнал к атаке. Его голос, глубокий и твёрдый, разносился над полем боя, вдохновляя воинов, чьи лица были покрыты пылью и кровью. Рас был человеком чести, но Йосеф знал, что даже честные люди могут поддаться искушению власти. Слова Алексея оседали в его душе, вызывая жжение, которое он не мог игнорировать.

— Что я должен сделать? — спросил он наконец, его голос был едва слышен над треском жаровни и тихими голосами торговцев за соседним столом.

Алексей улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла — только холодный расчёт, как у человека, знающего, что его слова достигли цели.

— Намекни Расу. Не прямо. Скажи, что народ видит в нём силу. Что он может вести Абиссинию, если император падёт. Пусть подумает. Мы готовы поддержать его. — Он сделал паузу, его глаза сузились, словно он пытался заглянуть в мысли Йосефа. — И скажи, что у нас есть ресурсы. Золото, Йосеф. Много золота. Достаточно, чтобы купить винтовки, снаряды, даже самолёты. Достаточно, чтобы спасти Абиссинию.

Йосеф заметил, как рука Алексея скользнула под стол, но он не достал ничего — ни мешочка, ни бумаг. Йосеф почувствовал, как пот стекает по спине, хотя в кафе было прохладно от сквозняка, проникавшего через щели в окнах. Он представил золото — не горсть монет, а сундуки, полные слитков, которые могли бы купить оружие, накормить голодных, дать надежду измученным войной людям. Но он также знал, что золото всегда имеет цену, и эта цена часто измеряется кровью.

— Я передам, — сказал он, не глядя на Алексея, его глаза остановились на занавеске, колыхавшейся от ветра. — Но не жди ответа скоро.

— Время не ждёт, Йосеф, — ответил Алексей, его голос стал твёрже, почти угрожающим. — Итальянцы вернутся. Их танки уже на дорогах, их самолёты готовятся бомбить города и деревни. И если император сбежит, кто поднимет знамя? Кто встанет во главе народа, когда Аддис-Абеба падёт?

Йосеф почувствовал, как слова Алексея жгут его. Он хотел возразить, сказать, что император не сбежит, что Рас Касса никогда не предаст, но сомнения уже закружились в его голове. Он вспомнил, как в лагере солдаты шептались о том, что Хайле Селассие не выходит к ним, не говорит с народом, как раньше. Он вспомнил, как Рас Касса, стоя в траншеях, смотрел на дымящиеся обломки итальянских танков с гордостью, но и с усталостью, словно знал, что победа — лишь передышка. Йосеф знал, что должен доложить Вяземцеву, но что-то удерживало его. Может, намёк на золото, обещавшее спасение? Или страх, что слова Алексея окажутся правдой?

Он медленно отодвинул стул, скрипнувший по деревянному полу, и встал, поправляя шамму. Алексей наблюдал за ним, его пальцы слегка постукивали по столу — нервный жест, едва заметный, но выдающий напряжение. Йосеф сделал вид, что хочет заказать кофе, и повернулся к стойке, чтобы ещё раз взглянуть на собеседника. Алексей всё так же сидел у окна, но лицо оставалось неподвижным, словно маска. Йосеф заметил, как свет из окна падал на его пиджак, подчёркивая его чистоту, такую неуместную в городе, где пыль покрывала всё.

— Ещё кофе? — спросил Алемайеху, подняв взгляд от чашки, которую протирал с почти ритуальной тщательностью.

— Нет, — бросил Йосеф, качнув головой, и направился к выходу. Он остановился у двери, бросив последний взгляд на Алексея. Тот не смотрел на него, но Йосеф чувствовал, что его движения отслеживаются, словно он был добычей, попавшей в прицел охотника.

Выйдя из кафе, Йосеф остановился на пороге, вдохнув воздух улицы. Базар гудел: торговцы выкрикивали цены, мулы тащили телеги, а мальчишки сновали между прилавками. Его мысли путались: долг перед Расом, верность императору, страх перед предательством. Он знал, что должен найти Раса Кассу и передать слова Алексея, но как это сделать, не вызвав подозрений? И как убедиться, что Алексей — тот, за кого себя выдаёт?

В кафе Алексей допил кофе. Он бросил взгляд на часы, висевшие над стойкой, — старые, с потрескавшимся циферблатом, их стрелки показывали без четверти час. Он бросил на стол несколько мелких монет, встал, поправил пиджак и направился к выходу, его шаги были уверенными, но не торопливыми. Он знал, что за ним могут следить, но был уверен в своей маскировке. Его звали не Алексей, и он не был русским. Он был британским агентом, чья задача заключалась в том, чтобы расколоть единство абиссинцев, подтолкнуть Раса Кассу к мятежу или хотя бы посеять сомнения, которые ослабят оборону. Если Касса откажется, найдутся другие — менее верные, более жадные. Главное — чтобы Хайле Селассие потерял доверие своих воинов.

Йосеф, стоя у края кафе, наблюдал, как фигура в сером пиджаке выходит на улицу и исчезает в толпе базара. Её серый силуэт выделялся среди пёстрых шамм и мундиров. Йосеф сжал кулаки, чувствуя, как кинжал под шаммой придаёт уверенности. Он знал, что должен доложить Расу Кассе, но слова Алексея о слабости императора звучали в его голове, как эхо. Что, если Хайле Селассие действительно сбежит? Что, если Рас Касса — единственная надежда Абиссинии? Йосеф повернулся и направился к лагерю, его шаги были тяжёлыми, словно он нёс невидимый груз.

Лагерь Раса Кассы раскинулся в полумиле от Аддис-Абебы, на холме, окружённом редкими деревьями и зарослями колючего кустарника. Палатки, выцветшие от солнца, стояли неровными рядами, а между ними сновали солдаты: кто-то чинил винтовки, кто-то разводил костры, от которых поднимался едкий дым. Йосеф замедлил шаг, подходя к лагерю. Его взгляд скользил по знакомым лицам: вот молодой воин Текле, с гордостью полирующий трофейный итальянский штык; вот старая женщина, готовящая инджеру на плоском камне. Но даже привычная суета лагеря не могла заглушить тревогу, поселившуюся в груди Йосефа.

Он знал, где искать Раса Кассу. Полководец редко проводил время в своей палатке — слишком много дел требовало его внимания. Йосеф направился к центру лагеря, где под навесом из грубой ткани Рас Касса обычно собирал своих командиров. Там, у большого деревянного стола, заваленного картами и обрывками бумаг, он и нашёл его. Рас Касса стоял, склонившись над картой, его широкие плечи были напряжены, а пальцы сжимали карандаш, которым он отмечал позиции итальянских войск. Его белая шамма, расшитая золотыми нитями, сияла в свете солнца. Рядом стояли двое командиров — высокий и жилистый Абебе и коренастый Гебрейес, чьи глаза всегда казались настороженными, словно он ждал удара в спину.

Йосеф остановился в нескольких шагах, ожидая, пока Рас Касса заметит его. Он знал, что прерывать полководца во время обсуждения стратегии — значит навлечь на себя его гнев. Наконец, Рас Касса поднял взгляд, и его глаза встретились с глазами Йосефа.

— Йосеф, — произнёс Рас Касса. — Что ты хочешь? Есть новости из города?

Йосеф кивнул, чувствуя, как горло сжимается. Он сделал шаг вперёд, поправляя шамму, чтобы скрыть дрожь в руках.

— Да, мой господин. Есть разговор, который нужно передать. Но… — он замялся, бросив взгляд на Абебе и Гебрейеса, — это только для ваших ушей.

Рас Касса нахмурился, его брови сошлись, образуя глубокую складку на лбу. Он выпрямился, отложил карандаш и махнул рукой, давая знак командирам уйти. Абебе и Гебрейес переглянулись, но без лишних слов направились к выходу из-под навеса. Йосеф ждал, пока они отойдут подальше, прежде чем заговорить. Он чувствовал, как сердце бьётся быстрее, а пот выступает на висках, несмотря на вечернюю прохладу.

— Говори, — сказал Рас Касса, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, словно он мог видеть мысли Йосефа ещё до того, как тот откроет рот.

Йосеф глубоко вдохнул, собираясь с силами.

— Сегодня в кафе «Селам» со мной говорил человек, — начал он, стараясь держать голос ровным. — Он назвался Алексеем. Сказал, что от русских. У него было предложение для вас.

Рас Касса слегка наклонил голову, его глаза сузились. Он ничего не сказал, но молчание было красноречивее слов.

— Он сказал, что император слаб, что Хайле Селассие готовит бегство в Лондон, бросив Абиссинию на растерзание итальянцам. Он говорил, что вы, мой господин, — единственная надежда нашей страны, что вы доказали свою силу в долине, и народ видит в вас лидера. Он сказал… — Йосеф замялся, его пальцы невольно сжали край шаммы, — он сказал, что вы можете стать новым Львом Иуды.

Рас Касса молчал, его лицо оставалось неподвижным, но Йосеф заметил, как его кулаки сжались, а жилы на шее напряглись. Молчание длилось так долго, что Йосеф почувствовал, как пот стекает по спине, а воздух под навесом становится густым, почти осязаемым.

— Продолжай, — наконец сказал Рас Касса.

Йосеф пытался унять дрожь в голосе.

— Он сказал, что русские готовы поддержать вас. Оружие, люди, золото — дадут всё, что нужно для победы. Они верят, что вы можете спасти Абиссинию, если император падёт. Они хотят, чтобы я передал вам эти слова, чтобы вы подумали.

Рас Касса медленно шагнул к столу, его пальцы коснулись карты, словно ища опору. Он смотрел на неё, но Йосеф чувствовал, что мысли полководца где-то далеко. Наконец, Рас Касса поднял взгляд, и в его глазах Йосеф увидел бурю — смесь гнева, сомнения и чего-то ещё, что он не мог распознать.

— Это провокация, — сказал Рас Касса. — Кто бы ни был этот Алексей, его слова предназначены для того, чтобы расколоть нас. Император — Лев Иуды, он помазанник Божий. Это дело рук британцев или итальянцев, желающих ослабить нашу оборону.

Йосеф замер, слова Раса Кассы эхом отозвались в его голове. Он ожидал гнева. Полководец был прав: слова Алексея были слишком соблазнительными, чтобы быть правдой. И всё же Йосеф не мог избавиться от сомнений. Что, если император действительно слаб? Что, если слухи о его бегстве правдивы?

— Ты уверен в этом человеке? — спросил Рас Касса, его взгляд впился в Йосефа, словно ища малейший намёк на ложь.

Йосеф покачал головой, но не слишком уверенно.

— Я не знаю, мой господин. Его слова звучали правдиво, но что-то в нём было не так. Слишком чистый пиджак, слишком выверенные слова. Он говорил как русский, но я не верю его глазам. Я не уверен, кто он на самом деле.

Рас Касса кивнул, словно ожидал такого ответа. Он подошёл ближе к Йосефу, его высокая фигура нависла над ним, как скала. Йосеф невольно сделал шаг назад, но Рас Касса положил руку ему на плечо, и этот жест был одновременно успокаивающим и тяжёлым.

— Ты поступил правильно, что рассказал мне, — сказал он. — Но такие слова нельзя оставлять без ответа. Это дело слишком серьёзное, чтобы держать его в тайне. Мы должны доложить императору. Хайле Селассие должен знать, что кто-то пытается посеять раздор среди его воинов.

Йосеф почувствовал, как холод пробежал по спине. Доложить императору? Это означало выйти из тени, стать мишенью для тех, кто мог стоять за Алексеем. Он знал, что двор Хайле Селассие полон интриг, и сообщение о таком разговоре могло быть воспринято как предательство — или, хуже, как намёк на его собственную неверность.

— Мой господин, — начал Йосеф, его голос дрогнул, — это опасно. Если император узнает, он может заподозрить… нас. Меня. Что, если это ловушка, чтобы подставить вас?

Рас Касса улыбнулся, но улыбка была холодной.

— Ты боишься, Йосеф. Это понятно. Но мы не можем позволить врагу играть нами, как пешками. Ты пойдёшь со мной в Аддис-Абебу. Мы доложим императору лично.

Йосеф кивнул, но в груди у него сжалось.

— Когда мы отправимся? — спросил он, стараясь скрыть тревогу.

— Завтра на рассвете, — ответил Рас Касса. — Мы возьмём только Абебе и Гебрейеса. Никому больше не говори об этом разговоре. Даже Вяземцеву. Советник не должен знать, пока император не примет решения.

Упоминание Вяземцева заставило Йосефа вздрогнуть. Скрывать что-то от Вяземцева было почти так же рискованно, как говорить с Алексеем. Но Йосеф кивнул, понимая, что выбора нет.

— Я сделаю, как вы велите, мой господин, — сказал он, опустив взгляд.

Рас Касса махнул рукой, отпуская его. Йосеф повернулся и вышел из-под навеса, чувствуя, как вечерний ветер охлаждает его разгорячённое лицо. Лагерь жил своей жизнью: солдаты смеялись у костров, кто-то пел старую песню на амхарском, а запах инджеры смешивался с дымом. Но для Йосефа всё это казалось далёким, словно он смотрел на мир через мутное стекло кафе «Селам». Он направился к своей палатке, но мысли его были заняты не отдыхом, а человеком в сером пиджаке, чьи слова могли изменить судьбу Абиссинии.

Войдя в палатку, Йосеф сел на грубую циновку и достал из кармана мятую записку, переданную ему мальчишкой с базара. Буквы на амхарском, неровные и поспешные, казались теперь зловещими: «Кафе „Селам“, полдень. Русский хочет поговорить». Он сжал записку в кулаке. Завтрашний день обещал быть тяжёлым. Доложить императору о разговоре с Алексеем означало балансировать на краю пропасти. Что, если Хайле Селассие воспримет это как предательство? Что, если он решит, что Рас Касса или сам Йосеф замышляют мятеж? И что, если слова Алексея о слабости императора окажутся правдой?

Где-то вдали завыл шакал, и его тоскливый крик разнёсся эхом по лагерю. Йосеф закрыл глаза, но перед ним всё ещё стояло лицо человека в сером пиджаке. Он знал, что завтра его жизнь изменится. Он сжал кинжал под шаммой и пообещал себе, что выстоит — ради Абиссинии, ради Раса, ради правды, какой бы горькой она ни была.

Глава 9

Сергей, сидя в своём кабинете, ждал доклада Бокия. Накануне тот позвонил и сообщил, что у него срочная новость. Бокий должен был прийти с минуты на минуту. Сергей подозревал, что разговор будет касаться шпионажа, иначе Бокий не стал бы просить срочной встречи, ограничиваясь плановыми докладами дважды в неделю.

Дверь кабинета скрипнула, и в проёме появился Глеб Иванович Бокий, глава ОГПУ. Его сухощавая, подтянутая фигура, словно вырезанная из старого дуба, излучала сдержанную энергию. Лицо Бокия с резкими чертами и глубоко посаженными глазами казалось высеченным из камня, но взгляд выдавал усталость человека, который редко спит. Он вошёл, держа в руках тонкую папку, и остановился у стола, ожидая разрешения заговорить.

— Глеб Иванович, — Сергей кивнул, жестом приглашая сесть. — Что у вас? Опять заговоры или что-то новое?

Бокий сел, положив папку перед собой. Его пальцы нервно постукивали по кожаной обложке.

— Товарищ Сталин, — начал он, — у нас серьёзное дело. Вчера вечером в Москве задержали подполковника ОГПУ. Он работал на французскую разведку.

Сергей поднял бровь. Французская разведка? Это было неожиданно. Франция 1930-х годов ассоциировалась с политической нестабильностью, Народным фронтом и экономическими проблемами, но никак не с активной шпионской деятельностью против СССР. Он наклонился вперёд.

— Французы? — переспросил он, и в его голосе скользнула нотка удивления. — Что они хотели? И как вы его поймали?

Бокий открыл папку, вытащил несколько листов, исписанных мелким почерком, и начал докладывать:

— Подполковника заподозрили ещё месяц назад. Один из наших агентов в радиотехническом отделе засёк странные сигналы, исходящие из заброшенного здания на окраине города. Мы установили наблюдение. Вчера ночью его задержали на месте — в подвале стоял радиопередатчик. Он передавал зашифрованные сообщения. Судя по всему, он работал один.

Сергей нахмурился, постукивая пальцами по столу. Один? Это звучало неправдоподобно. Шпионы редко действовали в одиночку, особенно если речь шла о серьёзной разведке. Он знал, что разведывательные сети обычно строились на сложной системе связных, шифровальщиков и информаторов. Один человек с передатчиком в заброшенном подвале выглядел подозрительно.

— Один? — переспросил Сергей, его голос стал резче. — И вы в это верите, Глеб Иванович? Французы не такие простаки, чтобы отправлять одного человека с передатчиком и надеяться, что он не попадётся.

Бокий слегка кашлянул, словно пытаясь скрыть неловкость.

— Мы допросили его. Он утверждает, что действовал в одиночку. Говорит, что его завербовали два года назад, когда он был прикомандирован к посольству в Париже. Французы предложили ему деньги и… — Бокий замялся, — обещали помочь с эмиграцией в случае провала.

Сергей хмыкнул. Эмиграция? Это было старо как мир. Обещания западных разведок всегда строились на одном и том же: деньги, безопасность, новая жизнь. Но что-то в этой истории не складывалось. Франция не была главным противником СССР в 1936 году. Германия с её растущей военной машиной или Британия с её имперскими амбициями казались куда более вероятными игроками в этой игре. Французы же… что они могли хотеть?

— И что он передавал? — спросил Сергей.

Бокий перелистнул страницу в папке.

— Его сообщения касались наших международных контактов. В основном это были данные о наших военных советниках и поставках оружия. Французы, судя по всему, обеспокоены нашим влиянием за границей. Он утверждает, что они боятся усиления СССР в регионах, где у них есть свои интересы.

Сергей откинулся в кресле, задумчиво глядя на карту мира, лежавшую на столе. Французы, обеспокоенные советским влиянием? Это было возможно, но неубедительно. Их колонии и политическая нестабильность делали Францию скорее наблюдателем, чем активным игроком. Он постучал пальцами по столу, обдумывая услышанное.

— Французы, — медленно произнёс Сергей, словно пробуя слово на вкус. — Вы уверены, что это были французы? А если кто-то действует от их имени? Британцы, например. Или даже итальянцы. Муссолини сейчас лезет в свои авантюры, и ему выгодно стравить нас с французами, чтобы мы отвлеклись.

Бокий нахмурился, его пальцы замерли на папке.

— Мы рассматриваем такую возможность, товарищ Сталин. Но шифры совпадают с теми, что мы ранее перехватывали у французской разведки. Подполковник назвал имена двух связных в Париже, которые, по его словам, завербовали его. Мы проверяем их через наших агентов за границей.

Сергей кивнул, но его мысли уже унеслись далеко. Он знал, что разведки часто использовали ложные флаги, чтобы запутать противника. Французские шифры могли быть подставой. Кто-то хотел, чтобы СССР поверил в угрозу со стороны Франции, а на деле это могли быть британцы, желающие ослабить советское влияние, или итальянцы, стремящиеся отвлечь внимание от своих действий. Или даже кто-то внутри страны, плетущий интриги против него самого.

— Допросите его ещё раз, — сказал Сергей, его голос стал твёрже. — И не верьте его байкам про одиночную работу. Найдите его связи. Кто ему платил? Кто давал инструкции? И главное — кто знал, что он работает на иностранцев? Если он подполковник ОГПУ, кто-то из его окружения должен был что-то заметить.

Бокий кивнул, записывая что-то в блокнот.

— Уже работаем, товарищ Сталин. Мы проверили его квартиру, нашли несколько зашифрованных писем, спрятанных в тайнике под половицей. Сейчас наши криптографы работают над расшифровкой. Но есть ещё одна деталь… — Бокий замялся, словно не решаясь продолжить.

— Говорите, Глеб Иванович, — Сергей прищурился. — Не тяните.

— Подполковник упомянул, что его задачей было не только собирать информацию о наших международных операциях, но и следить за одним из наших военных советников. Он назвал Вяземцева. Утверждает, что французы интересовались его перепиской и контактами.

Сергей замер. Вяземцев. Это был ключевой человек в Абиссинии. Если французы — или кто-то, выдающий себя за французов, — следили за Вяземцевым, это могло означать, что кто-то пытается сорвать советские операции.

— Вяземцев, — повторил Сергей, постукивая пальцами по столу. — Что именно он сказал о нём?

— Ничего конкретного, — ответил Бокий. — Только то, что французы просили перехватывать его донесения и следить за его встречами. Но он клянётся, что не успел передать ничего важного. Говорит, что только начал собирать информацию, когда мы его поймали.

Сергей хмыкнул. Слишком уж всё это выглядело как спектакль. Подполковник ОГПУ, работающий на иностранцев, случайно попадается с передатчиком, да ещё и успевает рассказать ровно столько, чтобы посеять сомнения, но не дать ничего конкретного. Это пахло подставой.

— Глеб Иванович, — сказал Сергей, вставая и подходя к окну. — Я хочу, чтобы вы лично занялись этим делом. Проверьте всё, что связано с этим подполковником: его связи, семью, коллег. И не доверяйте никому, пока не будете уверены на сто процентов.

Бокий кивнул, поднимаясь со стула.

— Будет сделано, товарищ Сталин. Я доложу о результатах через два дня.

— Через день, — поправил Сергей, не оборачиваясь. — И ещё одно. Никому об этом не говорите. Даже внутри ОГПУ. Если это ловушка, кто-то из наших может быть замешан.

Бокий молча кивнул и вышел из кабинета, оставив Сергея наедине с его мыслями. Тот смотрел в окно, но его разум был занят не погодой, а сложной паутиной интриг, в которую он попал. Французы, британцы, итальянцы — или кто-то ещё? Кто-то явно пытался манипулировать СССР, и Сергей не собирался становиться пешкой в чужой игре.

Сергей вернулся к столу, на котором лежала карта мира, и провёл пальцем по контурам Абиссинии. Итальянцы Муссолини вторглись туда, стремясь расширить свою империю. Британцы и французы, несмотря на громкие протесты в Лиге Наций, втайне боролись за влияние в регионе. Германия, хоть и не имела прямых интересов в этой стране, всегда была готова насолить, чтобы ослабить конкурентов. СССР же использовал Абиссинию, чтобы ослабить фашистов, поставляя оружие и военных советников. Вяземцев был ключевой фигурой в этой игре. Если кто-то действительно следил за ним, это могло поставить под угрозу всю операцию.

Сергей снял трубку телефона и коротко приказал:

— Судоплатова ко мне. Немедленно.

Вскоре дверь кабинета скрипнула. Павел Анатольевич Судоплатов. Его невысокая крепкая фигура излучала уверенность, а взгляд, острый и цепкий, словно сканировал всё вокруг. Судоплатов был моложе Бокия, но его репутация в ОГПУ уже гремела. Он был мастером разведки, человеком, который видел связи там, где другие замечали лишь хаос. В руках он держал потёртый кожаный портфель — верный признак того, что Судоплатов редко сидит на месте.

— Товарищ Сталин, — Судоплатов кивнул, но не стал садиться, пока Сергей не указал на стул.

— Павел Анатольевич, — начал Сергей, не теряя времени на формальности, — дело срочное. Вяземцев, возможно, под прицелом. Бокий только что доложил, что задержанный подполковник ОГПУ, работавший на французов, упомянул его имя. Говорит, что французы следили за его перепиской и контактами. Что вы знаете об этом?

Судоплатов слегка нахмурился, его пальцы на мгновение замерли на ручке портфеля. Он явно обдумывал, с чего начать.

— Товарищ Сталин, Вяземцев в курсе всех рисков. Он не новичок. Мы обсуждали с ним возможные угрозы ещё перед его отправкой в Абиссинию. Он знает, что на него ведут охоту. И не только французы.

Сергей прищурился, откинувшись в кресле. Его пальцы привычно постукивали по столу — признак того, что он внимательно слушает, но уже начинает выстраивать в голове свою версию событий.

— Кто ещё? — спросил он. — И почему вы так уверены, что Вяземцев в курсе?

Судоплатов открыл портфель и достал несколько листов, аккуратно сложенных. Он положил их на стол, но не стал раскрывать, словно ожидая разрешения продолжить.

— Вяземцев стал мишенью сразу после ликвидации резидента Абвера Мюллера в Аддис-Абебе. Абвер не простил нам этого. Они знают, что Вяземцев координировал операцию, и теперь он для них цель номер один.

Сергей кивнул. Но упоминание французов в этом контексте всё ещё не укладывалось в голове.

— Продолжайте, — сказал он. — Кто ещё?

Судоплатов слегка кашлянул, словно подбирая слова.

— Британцы. Они не в восторге от нашего присутствия в Абиссинии. Их разведка, MI6, активно следит за нашими советниками, особенно за Вяземцевым. Они считают, что мы пытаемся подорвать их влияние в регионе. У них есть свои люди в Аддис-Абебе, и они не раз пытались перехватить наши донесения. Но их методы более утончённые, чем у немцев. Они предпочитают подкуп и дипломатические интриги, а не прямые действия.

— А итальянцы? — Сергей наклонился вперёд. — Они больше всех заинтересованы в ликвидации Вяземцева.

Судоплатов кивнул, его лицо стало ещё серьёзнее.

— Итальянцы злы. Очень злы. Муссолини в ярости, что столица до сих пор не взята. Мы перехватили их шифровки, и там упоминалось имя Вяземцева. Они считают его ключевым препятствием для их планов в Абиссинии. Но, товарищ Сталин, итальянцы не работают через французов. Это не их стиль. Они предпочитают действовать напрямую или через своих агентов в Африке.

Сергей задумчиво постучал пальцами по столу. Картина становилась сложнее, но упоминание французов по-прежнему выглядело чужеродным элементом в этой головоломке. Он посмотрел на Судоплатова, ожидая продолжения.

— А французы? — спросил он. — Бокий утверждает, что задержанный подполковник работал именно на них. Шифры, по его словам, французские. Имена связных в Париже тоже указывают на Францию. Но вы говорите, что французы не особо активны в Абиссинии. Как это объяснить?

Судоплатов слегка улыбнулся, но улыбка была холодной.

— Товарищ Сталин, я почти уверен, что это провокация. Французы в Абиссинии действительно не проявляют особой активности. Их интересы сосредоточены на своих колониях. Они следят за нами, конечно, но их разведка, Deuxième Bureau, не настолько наглая, чтобы вербовать подполковника ОГПУ и отправлять его с радиопередатчиком в Москву. Это слишком грубо для них. Я подозреваю, что за этим стоят немцы.

Сергей поднял бровь. Немцы? Это было правдоподобно, но требовало доказательств. Абвер был известен своими хитроумными операциями, и ложные флаги были их излюбленным приёмом.

— Объясните, — сказал он коротко.

Судоплатов раскрыл один из листов, который до этого лежал на столе. Это была копия перехваченной шифровки, испещрённая пометками аналитиков.

— Мы уже несколько месяцев отслеживаем активность Абвера в Европе и Африке. Одна из их тактик — подставлять другие разведки. Они используют французские шифры, французские каналы связи, даже французских агентов, чтобы создать видимость, что за операцией стоит Париж. Задержанный подполковник, скорее всего, был завербован немцами, но ему сказали, что он работает на французов. Это классический приём Абвера: запутать противника, заставить его искать врага не там, где он есть.

Сергей нахмурился. Мысль о том, что немцы могли использовать подполковника как пешку в своей игре, была неприятной, но логичной. Абверу выгодно было отвлечь внимание СССР от их собственных операций, направив его на Францию. Франция, ослабленная внутренними проблемами, была удобным козлом отпущения. Но если это правда, то кто-то внутри ОГПУ мог быть замешан. Подполковник такого уровня не мог действовать без прикрытия.

— Вы хотите сказать, что подполковник мог не знать, на кого работает? — спросил Сергей.

Судоплатов кивнул.

— Именно так, товарищ Сталин. Немцы — мастера таких игр. Они могли завербовать его через подставных агентов, представившихся французами. Возможно, он искренне верит, что работал на Deuxième Bureau. Но шифры, которые он использовал, — это старый французский код, который Абвер уже давно перехватил и использует для своих операций. Мы нашли подтверждение этому, когда поймали одного из их агентов в Варшаве. Он тоже передавал сообщения, используя французские шифры.

Сергей откинулся в кресле. Он смотрел на Судоплатова, пытаясь понять, насколько тот уверен в своих выводах. Павел Анатольевич не был из тех, кто бросается предположениями без оснований, но и он мог ошибаться. Если это была немецкая провокация, то её цель была не только в том, чтобы дискредитировать СССР. Возможно, Абвер хотел вывести Вяземцева из игры, сорвать советские операции в Абиссинии и заодно посеять недоверие внутри ОГПУ.

— А Вяземцев? — спросил Сергей. — Если немцы охотятся за ним, почему он до сих пор жив? И почему он не сообщил о слежке?

Судоплатов слегка замялся, но быстро взял себя в руки.

— Вяземцев осторожен. Он знает, что за ним следят, и принимает меры. Мы получаем от него регулярные донесения, но он не упоминал ничего конкретного о французах. Это ещё одно подтверждение, что упоминание Франции — подстава. Что касается того, почему он жив… Абвер, скорее всего, не хочет его убивать. Они хотят его дискредитировать или захватить. Живой Вяземцев для них ценнее, чем мёртвый. Он знает слишком много о наших операциях в регионе.

Сергей кивнул, но его мысли уже унеслись дальше. Если Абвер действительно стоит за этим, то задержание подполковника могло быть частью их плана. Возможно, они специально позволили ОГПУ его поймать, чтобы запустить цепную реакцию: недоверие, проверки, внутренние чистки. Это ослабило бы советскую разведку, отвлекло бы внимание от Абиссинии и дало немцам больше пространства для манёвра.

— Павел Анатольевич, — сказал Сергей, вставая и подходя к карте на столе. — Я хочу, чтобы вы лично занялись этим делом. Скоординируйтесь с Бокием, но не раскрывайте ему всех деталей. Проверьте все связи задержанного подполковника. Кто с ним работал? Кто мог знать о его деятельности? И главное — выясните, действительно ли это немцы. Если это их игра, я хочу знать, кто из наших мог быть втянут в неё.

Судоплатов кивнул, его лицо осталось непроницаемым.

— Будет сделано, товарищ Сталин. Мы уже начали проверку его окружения. Я также отправлю шифровку Вяземцеву, чтобы он усилил меры предосторожности. Если это провокация, мы не дадим немцам добиться своего.

Сергей посмотрел на карту, его взгляд остановился на Абиссинии. Он знал, что эта страна — лишь одна из точек на глобальной шахматной доске, где великие державы боролись за власть. Но каждая фигура, каждый ход имели значение. Вяземцев был одной из таких фигур, и его потеря могла дорого обойтись.

— И ещё одно, — добавил Сергей, не отрывая взгляда от карты. — Если это немцы, я хочу, чтобы они заплатили за это. Найдите их агентов. Выясните, как они работают. И, если получится, используйте их же методы против них. Пусть думают, что мы клюнули на их удочку.

Судоплатов кивнул, и в его глазах мелькнул азарт.

— Понял, товарищ Сталин. Мы сделаем всё возможное.

Он собрал свои бумаги, кивнул и вышел из кабинета. Сергей остался один, глядя на карту. Его мысли были подобны бурлящему потоку: немцы, французы, британцы, итальянцы, внутренние предатели… Паутина интриг становилась всё гуще, но он был готов распутать её. Он не мог позволить себе слабость. Только не сейчас, когда враги окружали его со всех сторон.

Глава 10

Дебре-Бирхан встретил Зевдиту пыльной тишиной, когда телега Абебе, скрипя колёсами, въехала в городок на закате. Солнце тонуло за холмами, окрашивая небо в багрово-золотые полосы, а воздух был пропитан запахом сухой травы, еле уловимого дыма от костров и слабого аромата эвкалипта. Зевдиту, прижавшись к мешкам с зерном, чувствовал, как пот пропитывает его рубаху, стекая по спине и слипая волосы на лбу. Его пальцы судорожно сжимали узел с золотыми монетами и драгоценными камнями — агатами и гранатами, завёрнутыми в старую ткань, пропахшую специями. Сердце колотилось, каждый шорох — треск ветки, крик птицы, далёкий лай собаки — заставлял его вздрагивать, а воображение рисовало тени британских солдат или немецких агентов, идущих по его следу. Он сбежал из Аддис-Абебы, но страх, как цепь, тянул его назад. Британцы знали его имя — ошибка, когда он назвался охраннику миссии, теперь висела над ним, как петля. Немцы ждали письма, которое он не доставил, и их холодные глаза обещали расплату. Дебре-Бирхан с его глинобитными хижинами был последним убежищем, но даже здесь Зевдиту чувствовал себя загнанным зверем.

Абебе остановил телегу у дома Асфау — низкой хижины с потрескавшимися глинобитными стенами, крышей из соломы и жести и дверью, сколоченной из старых досок, висевшей криво на ржавых петлях. Зевдиту спрыгнул, его ноги дрожали от долгой дороги и напряжения. Он бросил вознице ещё одну монету.

— Ни слова, — прошипел он. — Ты меня не видел.

Абебе поймал монету, его морщинистое лицо осветилось хитрой улыбкой, обнажившей щербатые зубы.

— Я вожу зерно, а не людей, — буркнул он, щёлкнул поводьями, и телега, подняв облако пыли, покатилась прочь, оставив Зевдиту одного в сгущающихся сумерках.

Он постучал в дверь, стараясь не привлекать внимания. Стук был тихим, почти робким. Дверь скрипнула, открываясь, и на пороге появился Асфау — сухощавый старик с лицом, будто вырезанным из старого дерева, и глазами, в которых читалась смесь любопытства, недоверия и лёгкой алчности. Его седая борода топорщилась, а в руках он держал палку, на которую опирался, словно готовясь к защите или к тому, чтобы прогнать незваного гостя.

— Зевдиту, — протянул Асфау, в его голосе сквозила настороженность. — Что за беда привела тебя сюда? Ты выглядишь, как человек, за которым гонится смерть.

— Без вопросов, дядя, — отрезал Зевдиту, протискиваясь внутрь, не дожидаясь приглашения. Мерон, жена Асфау, сидела у очага, помешивая варево в глиняном горшке; её движения были размеренными, но глаза внимательно следили за гостем. Двое молодых мужчин — двоюродные братья Зевдиту, Текле и Йосеф, — лениво лежали на циновках в углу, их взгляды были насторожёнными, почти враждебными. Они переглянулись, когда Зевдиту вошёл, и в их молчании чувствовалась угроза. — Мне нужно укрытие. Нужно побыть здесь несколько дней, может, больше.

Асфау прищурился, его пальцы крепче сжали палку, будто проверяя её прочность.

— Укрытие? От кого ты бежишь? Слухи из города дошли даже сюда, Зевдиту. Говорят, ты связался с чужаками — англичанами, немцами, кто их разберёт? Что ты натворил, племянник?

Зевдиту вытащил золотую монету из узла, стараясь не показывать, сколько у него ещё. Металл блеснул в тусклом свете, пробивавшемся через щели в стенах, и глаза Асфау на миг загорелись, выдав его алчность.

— Это за молчание, — сказал Зевдиту, вкладывая монету в ладонь дяди. — И за место для сна. Я не принесу беды, если ты сделаешь, как я прошу.

Асфау повертел монету в пальцах, его лицо смягчилось, но подозрение не исчезло.

— Спать будешь в задней комнате, — сказал он, кивнув в сторону узкого прохода. — И держи свои дела подальше от моего дома. Моя семья не должна страдать из-за твоих ошибок.

Зевдиту кивнул. Текле и Йосеф переглянулись снова, и Зевдиту чувствовал их насторожённость. Он прошёл в заднюю комнату — тесное помещение с земляным полом, соломенной циновкой и тонким одеялом, пропахшим плесенью. Он опустился на циновку, сжимая узел, и выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Здесь он был в безопасности — пока.

Ночь в хижине была мучительной. Зевдиту ворочался на жёсткой циновке, сон приходил урывками, разрываемый кошмарами. Ему снились глаза лейтенанта Дитриха и голос майора Вёлькнера, обещающий смерть за предательство. Снилось, как британцы заходят в его лавку, выворачивая мешки с перцем и находя письмо, спрятанное под грудами ярких тканей. Он просыпался в холодном поту, прислушиваясь к каждому звуку — скрипу половиц, шуму ветра за окном, далёкому лаю собак. Хижина казалась клеткой, но за её стенами ждала ещё большая опасность — британцы, немцы, местные, подкупленные за горсть монет. Он сжимал узел, чувствуя тяжесть золота, и шептал молитвы, хотя вера давно покинула его сердце.

Утро пришло с запахом свежеиспечённой инджеры и горького кофе, который Мерон варила на очаге. Асфау сидел на пороге, покуривая трубку, его глаза следили за улочкой, будто ожидая незваных гостей. Текле и Йосеф ушли на рынок, бросив на Зевдиту взгляды, полные подозрения. Он ел молча, разрывая инджеру и макая её в жидкий соус из чечевицы.

— Сколько ты пробудешь? — спросил Асфау, выпуская облако дыма из трубки.

— Несколько дней, — ответил Зевдиту, не поднимая глаз от глиняной миски. — Я уйду, как только смогу. Мне нужно… собраться.

Асфау хмыкнул, его пальцы постучали по трубке, выбивая пепел.

— Уходи скорее. Люди говорят, что чужаки рыскают по дорогам. Англичане, немцы — кто их разберёт? Но они ищут кого-то. И я не хочу, чтобы они заявились в мой дом.

Зевдиту стиснул зубы, его пальцы сжали край циновки под собой. Он знал, что слухи из Аддис-Абебы могли долететь и сюда, как пыль, поднятая ветром. Меконнен, этот тощий предатель с рынка, наверняка разболтал его имя за ещё одну монету. Или кто-то из торговцев заметил его бегство, когда он пробирался к телеге Абебе. Он должен был затаиться, но сидеть в четырёх стенах было невыносимо. Страх и бездействие грызли его.

День тянулся медленно. Зевдиту то и дело подходил к окну, выглядывая в щель между ставнями, которые скрипели от каждого прикосновения. Улочка была спокойной: женщины несли воду в глиняных кувшинах, дети гоняли коз, старик с палкой ковылял к рынку. Он перебирал в уме планы: уйти на север, в Дэссе, где можно затеряться среди холмов, или дальше, в горы, куда война ещё не добралась, а люди не задают вопросов. Золото и камни в узле обещали новую жизнь. Но он знал, что деньги — это ещё и приманка для предателей, и Асфау, Текле, Йосеф, даже молчаливая Мерон могли продать его за меньшее, чем он заплатил.

К полудню жара стала невыносимой. Зевдиту сидел в задней комнате, пересчитывая монеты в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели в стене. Каждая монета была тяжёлой, холодной, её блеск манил, обещая безопасность, но каждый звяк металла напоминал ему о цене, которую он уже заплатил. Он спрятал узел под циновку, прикрыв его старой тряпкой, и попытался успокоиться, но его пальцы дрожали, а мысли путались. Асфау вошёл, его глаза были насторожёнными, как у ястреба, высматривающего добычу.

— Ты платишь хорошо, — сказал старик, садясь на корточки у порога комнаты. — Но я не дурак, Зевдиту. Ты вляпался в большую игру. Англичане или немцы — кто бы ни был, они найдут тебя. А я не хочу, чтобы мой дом стал их мишенью. Мерон боится, братья шепчутся. Ты понимаешь, что это значит?

— Я уйду скоро, — ответил Зевдиту. — Дай мне день-два. Никто не знает, что я здесь.

Асфау покачал головой.

— Люди болтают, Зевдиту. Торговцы на рынке, возницы, даже дети — слухи бегут быстрее ветра. Будь осторожен, племянник. Я не хочу твоей крови на своём пороге.

Зевдиту кивнул, но его мысли были далеко. Он представлял, как британцы перекрывают дороги, их автомобили пылят по тропам, а солдаты с винтовками проверяют каждого путника. Он видел, как немцы посылают своих агентов, их холодные глаза ищут его в толпе. Он должен был двигаться, но страх приковывал его к месту. Он провёл остаток дня в комнате, прислушиваясь к каждому звуку.

К вечеру напряжение стало невыносимым. Зевдиту решил разведать обстановку, чтобы убедиться, что городок всё ещё безопасен. Он выскользнул во двор, когда Асфау дремал на пороге, а Мерон хлопотала у очага. Улочка была пустынной, лишь козы бродили в пыли, да вдалеке слышался смех детей, играющих у колодца. Он прошёл несколько шагов, прячась в тени хижин, и остановился у старого забора, где женщины собирались по утрам, чтобы набрать воды. Никого. Только ветер шевелил сухую траву. Он вздохнул, пытаясь убедить себя, что опасность осталась в Аддис-Абебе, но в глубине души знал: она ближе, чем кажется.

Утро следующего дня началось с обычной суеты. Мерон готовила инджеру, её движения были такими же размеренными, Асфау сидел на пороге, покуривая трубку, его глаза следили за улочкой, будто он ждал беды. Текле и Йосеф ушли на рынок. Зевдиту проснулся с головной болью, его тело ныло от напряжения, а горло пересохло, несмотря на кружку воды, которую Мерон молча поставила рядом. Он поел быстро, почти не чувствуя вкуса, и решил остаться в хижине, пока не придумает план.

К полудню он услышал низкий гул мотора, далёкий, но приближающийся, как рокот надвигающейся бури. Его сердце сжалось, кровь отхлынула от лица. Он подбежал к окну, прильнув к щели в ставнях, и увидел чёрный автомобиль, покрытый пылью, остановившийся в конце улочки. Из него вышли трое: двое в штатском, но с военной выправкой, и один в форме британского офицера, его кепи было низко надвинуто на глаза. Зевдиту узнал его — тот же офицер, что допрашивал торговцев на рынке в Аддис-Абебе. Они нашли его. Паника захлестнула его, как волна, смывающая всё на своём пути.

Он схватил узел, сунул его за пазуху и бросился к задней двери, его ноги дрожали, но адреналин гнал его вперёд. Асфау перехватил его на пороге, его глаза горели гневом и страхом.

— Что ты натворил? — прошипел старик, хватая Зевдиту за руку, его пальцы впились в него. — Ты привёл их сюда, глупец!

— Пусти! — Зевдиту вырвался, толкнув дядю так, что тот пошатнулся. — Не говори ничего, если хочешь жить!

Он выскользнул в узкий переулок, заросший сорняками и усыпанный мелкими камнями. Жара давила, пот заливал глаза, но он бежал, пригибаясь к земле, его дыхание было рваным, будто лёгкие разрывались. Улочка вилась между хижинами, и он надеялся добраться до полей, где мог бы спрятаться среди высокой травы или акаций. Но шаги за спиной становились громче — тяжёлые, быстрые, уверенные, как поступь хищника. Он оглянулся и увидел двух агентов в штатском, их лица были суровыми, а руки сжимали оружие, поблёскивающее в солнечном свете. Зевдиту свернул за угол, споткнувшись, и бросился к низкой стене, надеясь перемахнуть через неё и раствориться в лабиринте переулков.

Но третий мужчина, широкоплечий и быстрый, перехватил его. Он схватил Зевдиту за запястье, вывернув руку так, что тот вскрикнул от боли, которая пронзила его. Узел выпал, монеты звякнули, рассыпаясь по пыли, их блеск был насмешкой над его надеждами. Офицер шагнул вперёд.

— Зевдиту Гобезе, — сказал он на ломаном амхарском. — Ты едешь с нами. Хватит бегать.

Зевдиту попытался вырваться, но второй агент схватил его за другую руку, их хватка была железной, и они поволокли его к машине, его ноги скользили по пыли, оставляя борозды. Асфау стоял в дверях, его лицо было смесью страха, гнева и бессилия, а Мерон и вернувшиеся с рынка Текле и Йосеф наблюдали из тени, их взгляды были пустыми, будто они уже отреклись от него. Офицер поднял узел, взвесив его в руке, и его губы дрогнули в лёгкой усмешке.

— Неплохой улов для торговца специями, — сказал он, бросая узел одному из агентов. — Объяснишь в миссии. И лучше говори правду, если хочешь жить.

Зевдиту засунули в машину. Мотор взревел, и автомобиль рванул прочь, поднимая облака пыли. Зевдиту сидел, его мысли путались, а сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт грудь. Он был в ловушке, и выхода не было. Британцы знали слишком много, а немцы, узнав, что он у них, не остановятся, пока не доберутся до него. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить лицо матери, её тёплую улыбку, но видел только лица Дитриха, Вёлькнера, британских солдат, окружавших его, как волки.

Поздно ночью в Дебре-Бирхан появился другой автомобиль — чёрный «Мерседес», его двигатель тихо урчал в тишине. Лейтенант Ханс Дитрих вышел, его пальцы нервно теребили ремень. Фриц, коренастый агент с лицом, будто высеченным из камня, следовал за ним. Они приехали по наводке Меконнена, который проболтался о родственниках Зевдиту в пьяной болтовне на рынке. Дитрих чувствовал, как время ускользает — если Зевдиту поймали британцы, он мог заговорить, и вся операция с заложниками, тщательно выстроенная Вёлькнером, рухнет, как карточный домик. Берлин не простит, а Вёлькнер сделает так, что Дитрих пожалеет о своём рождении.

Они подошли к хижине Асфау. Дитрих постучал, его рука лежала на кобуре, пальцы были готовы выхватить пистолет. Дверь открыл Асфау, его лицо выражало страх, глаза метались, как у загнанного зверя. Он сразу понял, кто перед ним, и его голос дрожал, когда он заговорил, не дожидаясь вопроса. — Зевдиту нет, — сказал он, его руки поднялись, будто защищаясь. — Его забрали. Часов шесть назад. Англичане. Чёрная машина, трое мужчин. Я ничего не знаю!

Дитрих сжал кулаки, его очки съехали на кончик носа, и он поправил их резким движением.

— Куда они его увезли? — рявкнул он, его амхарский был грубым, но понятным. — Говори, старик, или пожалеешь.

Асфау пожал плечами, его руки дрожали.

— Не знаю. Они не говорили. Взяли его и уехали. Клянусь, я ничего не сделал!

Фриц шагнул вперёд, его массивная фигура заполнила дверной проём, и Мерон, стоявшая у очага, вскрикнула, прижав руки к груди. Текле и Йосеф напряглись, их пальцы сжались в кулаки, но они не двинулись, замерев под тяжёлым взглядом Фрица.

— Ты врёшь, старик? — прорычал Фриц, наклоняясь ближе, его дыхание пахло табаком. — Где он? Что ты скрываешь?

Асфау покачал головой, его голос стал выше, почти жалобным.

— Клянусь, они забрали его! Я сказал ему, чтобы он ушёл, но он не успел. Англичане пришли слишком быстро!

Дитрих кивнул Фрицу, и тот ворвался в хижину. Он перевернул циновки, вытряхнул корзины с зерном, разбросал старые тряпки, но нашёл только пыль и несколько медных монет, валявшихся под циновкой, где спал Зевдиту. Никаких следов письма, никаких улик. Дитрих выругался про себя, его лицо побелело, а пальцы сжались так, что побелели костяшки. Они опоздали. Британцы были на шаг впереди, и это означало, что Зевдиту, вероятно, уже в миссии, под допросом, его язык развязывается под давлением британских офицеров.

— Он у них, — сказал Дитрих, повернувшись к Фрицу, его голос был низким, в нём дрожала ярость. — Если он заговорит, мы потеряем Грейсона. Надо доложить Вёлькнеру. Немедленно.

Фриц кивнул, его лицо было мрачным, как грозовая туча. — А что с этими? — Он указал на Асфау и его семью, которые стояли, замерев, словно боясь дышать.

Дитрих посмотрел на старика, чьи глаза метались от страха, на Мерон, прижимавшую ладони к лицу, на Текле и Йосефа, чьи кулаки были сжаты, но взгляды опущены.

— Оставь их, — сказал он. — Они ничего не знают. Нам нужно в Аддис-Абебу. Быстро.

Они вернулись к машине, и «Мерседес» умчался в ночи. Асфау рухнул на пороге, его руки дрожали, а Мерон обняла его, шепча что-то утешительное. Текле и Йосеф молчали, их лица были напряжёнными, глаза следили за удаляющимися огнями автомобиля.

В британской миссии в Аддис-Абебе ночь была жаркой и душной. Зевдиту втолкнули в комнату для допросов — голое помещение с деревянным столом, двумя стульями и лампой, чей резкий свет бил по глазам. Его руки были связаны верёвками, которые врезались в кожу, пот стекал по спине, пропитывая рубаху, а сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт грудь. На столе лежал конверт — тот самый, что он спрятал в лавке под грудами тканей, его края были помяты. Рядом был его узел, разобранный, с золотыми монетами и драгоценными камнями, разложенными на столе, как улики. Их блеск был насмешкой над его надеждами на спасение. Лейтенант Брукс и капитан Резерфорд сидели напротив, их лица были суровыми, но в глазах читалась усталость — они тоже не спали, их нервы были натянуты, как струны. Консул Келсфорд вошёл последним, его усы дрогнули, когда он бросил на Зевдиту тяжёлый взгляд, полный гнева и нетерпения.

— Ты влип, Зевдиту, — начал Брукс, постукивая пальцем по конверту. — Это твоё письмо. Склад, полночь, «Тень орла». Три саквояжа с золотом. Ты работаешь на немцев. Назови нам имена и место. Где держат сэра Эдварда Грейсона?

Зевдиту сглотнул, его горло пересохло, слова застревали. Он знал, что ложь не спасёт — они нашли письмо, нашли золото, и его бегство в Дебре-Бирхан только укрепило их подозрения. Но правда была смертным приговором. Если он назовёт Дитриха или Вёлькнера, немцы найдут его, даже в тюрьме, их длинные руки достанут его из-под земли. Если промолчит, британцы не пощадят — их терпение истекало.

— Я… я только курьер, — выдавил он. — Мне дали письма, сказали доставить. Я не знаю, где заложники. Клянусь, я ничего не знаю!

Резерфорд наклонился ближе, его глаза сузились.

— Не лги, Зевдиту. Ты сбежал с мешком золота. Ты знал, что мы тебя ищем. Кто твой хозяин? Дитрих? Вёлькнер? Или кто-то выше?

Зевдиту вздрогнул, услышав имена, его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Они знали слишком много, их сеть была шире, чем он думал. Его глаза метнулись к Келсфорду, который стоял у стены, скрестив руки, его лицо пылало от гнева, пот блестел на висках.

— Хватит тянуть время! — рявкнул Келсфорд, ударяя кулаком по столу, от чего монеты подпрыгнули. — Немцы знают, что ты у нас. Они обыскали твою лавку, пока ты бегал. Если ты не заговоришь, мы отдадим тебя им. И поверь, они не будут так добры, как мы.

Зевдиту почувствовал, как кровь отхлынула от лица, его кожа стала холодной, несмотря на жару. Немцы уже искали его. Он представил Вёлькнера, его голубые глаза, холодные, как лёд, и голос, обещающий смерть. Он был между двух огней, и оба были готовы сжечь его дотла. Его мысли путались, страх сжимал горло, но он знал, что молчание — это конец. Он должен был дать им что-то, но что?

— Я не знаю, где Грейсон, — повторил он. — Дитрих… он дал мне золото. Сказал доставить письмо и молчать. Встречались в таверне, на рынке, в задней комнате. Это всё, что я знаю.

Брукс записал что-то в блокнот, его перо скрипело по бумаге.

— Хорошо. Таверна. Назови её. Кто ещё был там? Что ты видел?

Зевдиту заколебался, его глаза метались по комнате, ища выход, которого не было. Он открыл рот, но замер, когда дверь распахнулась, и вошёл солдат с листом бумаги, его лицо было напряжённым.

— Сэр, — сказал он, обращаясь к Келсфорду. — Срочное. Наши люди на рынке сообщают: немцы ищут Зевдиту. Они были в Дебре-Бирхане, но опоздали. Теперь они возвращаются сюда, и, судя по всему, они в ярости.

Келсфорд сжал кулаки, его лицо побагровело.

— Чёрт возьми, Брукс, они близко! Заприте его. Мы вытрясем правду позже. И удвойте охрану — если немцы попробуют его достать, мы будем готовы.

Агенты схватили Зевдиту и поволокли его по коридору в подвал, где холодный каменный пол и ржавая решётка уже ждали его. Дверь камеры захлопнулась с лязгом, эхо ударило по ушам, и он остался один, в темноте, с запахом сырости. Он опустился на пол, обхватив колени, и закрыл глаза, его тело дрожало, как лист на ветру. Его жизнь висела на волоске, и он знал, что следующий допрос будет жёстче. А он — лишь пешка, которую скоро смахнут с доски, и в темноте камеры он шептал молитвы, но слышал только голос собственного страха, отмеряющий его последние часы.

Глава 11

Кастилия, май 1936 года

Солнце клонилось к горизонту, и его угасающие лучи заливали холмы Кастилии багрово-золотым светом, отбрасывая длинные тени от редких оливковых деревьев и колючих кустов можжевельника. Пыльные тропы, изрытые колеями телег и шин военных грузовиков, вились между каменистыми полями, где сухая трава шуршала под порывами тёплого ветра. Над холмами кружили стервятники, их тёмные силуэты чертили ленивые круги в бледнеющем небе, а на горизонте высились зубчатые вершины Сьерра-де-Гуадаррама, словно стражи, охраняющие эту выжженную солнцем землю. В деревушке Ла-Пьедра, затерянной среди холмов, жизнь текла медленно: крестьяне возвращались с полей, волоча мотыги и серпы, а в таверне на площади звенели стаканы, и хриплые голоса спорили о войне, раздиравшей Испанию на куски.

Но за этой обманчивой тишиной скрывалась буря. Немецкая разведка, Абвер, после трёх недель изнурительных поисков наконец получила точные сведения о местонахождении генерала Эриха фон Кляйста. Информатор — пожилой священник из Бургоса, отец Мигель, тайно симпатизировавший националистам Франко, — рискнул жизнью, чтобы передать через связного подробный отчёт. Генерала удерживали в заброшенной ферме, расположенной в десяти километрах севернее Ла-Пьедры, в укромной долине, окружённой холмами и оврагами. Ферма, некогда принадлежавшая зажиточному землевладельцу, теперь служила тайным убежищем для советских агентов ОГПУ, действовавших на стороне республиканцев. Операция по спасению фон Кляйста была назначена на ночь.

Вечером, в глубоком овраге в трёх километрах от цели, окружённом густыми зарослями колючего кустарника и низкорослых оливковых деревьев, собрался отряд. Двадцать восемь человек: четырнадцать немецких солдат из числа наёмников фон Кляйста, закалённых в боях у Сарагосы и Теруэля, и четырнадцать испанских фалангистов, преданных делу Франко. Немцами командовал майор Курт Шульце, тридцатидвухлетний офицер с худощавым лицом, острыми скулами и коротко стриженными светлыми волосами. Шульце был правой рукой фон Кляйста в Испании, и его решимость вызволить генерала граничила с одержимостью. Он знал, что провал операции станет не только личным поражением, но и ударом по престижу Германии, чьи танки и самолёты уже гремели на полях этой чужой войны.

Испанцами руководил капитан Антонио Веласкес, коренастый мужчина лет сорока, с густыми чёрными усами и глубоким шрамом на левой щеке, оставленным штыком в уличных боях в Мадриде. Его тёмные глаза горели фанатичной преданностью националистам.

Отряд был экипирован для ночной операции. Вооружение немцев включало автоматы MP-28, пистолеты Luger P08, несколько ручных гранат Stielhandgranate и два лёгких пулемёта MG-13. Каждый солдат имел при себе нож с коротким лезвием, заточенный для ближнего боя, и запасной магазин патронов, пристёгнутый к поясу. Испанцы, менее унифицированные, были вооружены винтовками Lee-Enfield, поставленными через контрабандистов, револьверами Webley и длинными ножами, которые они называли «cuchillo de la venganza» — ножами мести. Некоторые фалангисты несли самодельные бутылки с зажигательной смесью, завёрнутые в промасленную ткань. Два немецких сапёра, ефрейтор Краус и рядовой Гюнтер, тащили ящик с динамитными шашками, дымовыми гранатами и мотком детонирующего шнура, которые могли понадобиться для взлома укреплённой двери или создания отвлекающего манёвра.

Шульце развернул потрёпанную карту на плоском камне, освещая её тусклым светом фонаря, прикрытого куском грубой холстины, чтобы не выдать их позицию. Его палец указал на точку в двух километрах к северу, где на карте был обозначен квадрат, помеченный красным крестиком.

— Ферма здесь, — сказал он. — Двухэтажное здание, подвал, где, скорее всего, держат генерала. Главный вход с юга, запасной — с запада, через старый сарай. Охрана патрулирует периметр, ночью их меньше — восемь человек, по четверо с каждой стороны. Два пулемёта: один на чердаке, второй в сарае. Остальные спят в главном здании или дежурят у подвала. Мы ударим в полночь, во время смены патрулей. Испанцы заходят с запада, отвлекают огнём и дымом, поджигают сарай, чтобы выманить пулемётчиков. Мы с востока — врываемся внутрь, ищем генерала. Время на операцию — пятнадцать минут. Если замешкаемся, они убьют фон Кляйста.

Веласкес, потирая усы, кивнул, его лицо было мрачным.

— Мои люди готовы, — сказал он. — Но там не крестьяне с ружьями. У них автоматы, пулемёты, и они дерутся, как волки. Если мы не задавим их сразу, будет мясорубка.

— Мы задавим, — холодно ответил Шульце. — Скорость и точность, вот что нам надо. Никаких ошибок. Если кто-то дрогнет, он будет мёртв.

Солдаты проверяли оружие, их движения были отточены, но в воздухе витало напряжение. Ефрейтор Фриц, молодой немец с веснушчатым лицом и светлыми волосами, нервно тёр ладони, его пальцы дрожали, когда он вставлял магазин в автомат MP-28. Его глаза, широко раскрытые, выдавали страх. Он был новичком, попавшим в Испанию всего два месяца назад, и его опыт ограничивался учебными стрельбами и несколькими стычками с партизанами у Теруэля. Шульце заметил его состояние и подошёл, положив руку на плечо.

— Держи себя в руках, Фриц, — тихо сказал он, его голос был строгим, но не лишённым сочувствия. — Генерал рассчитывает на нас. Ты не подведёшь.

Фриц кивнул, но его руки всё ещё дрожали. Он пробормотал что-то невнятное, пытаясь убедить себя, что справится. Веласкес, стоявший неподалёку, сплюнул на землю и пробормотал по-испански:

— Если этот мальчишка дрогнет, он труп. И нас за собой утянет.

Шульце не ответил, но его взгляд стал ещё холоднее. Он повернулся к отряду и поднял руку, его силуэт чётко вырисовывался на фоне лунного света.

— Пора, — сказал он.

Полночь наступила быстро. Луна, почти полная, висела над холмами, заливая пейзаж серебристым светом. Ферма стояла на небольшом возвышении, окружённая низким каменным забором, поросшим колючим кустарником и сухим бурьяном. Главное здание — двухэтажный дом с облупившейся штукатуркой, потрескавшимися окнами и покосившейся черепичной крышей — выглядело заброшенным, но тусклый свет, пробивавшийся из щелей на втором этаже, выдавал присутствие людей. Рядом возвышался сарай с прогнившей деревянной крышей, за которым виднелся старый колодец, заросший высокой травой. Четыре патрульных с автоматами ППД-34 медленно ходили вдоль забора. Ещё двое стояли у главного входа, покуривая самокрутки, их голоса были едва слышны в ночной тишине. Из сарая доносился тихий лязг — там, вероятно, дежурил пулемётчик.

Отряд разделился. Испанцы, ведомые Веласкесом, поползли к западной стороне фермы, прячась в высокой траве и за валунами, разбросанными по склону. Их движения были бесшумными, как у хищников. Немцы, под командованием Шульце, заняли позицию за густыми оливковыми деревьями на востоке, в ста метрах от фермы. Шульце, лёжа на земле, внимательно наблюдал за патрульными. Его сердце билось ровно, но пальцы крепко сжимали рукоять Luger. Он поднял руку, давая сигнал сапёру Краусу.

Краус поджёг фитиль динамита и метнул шашку к сараю. Взрыв разорвал тишину ночи, словно удар грома. Оранжевое пламя взметнулось вверх, куски дерева и черепицы разлетелись по двору, а чёрный дым заклубился над развалинами. Патрульные у забора замерли, повернувшись к сараю, их автоматы дёрнулись вверх. Из сарая донёсся крик, и пулемёт открыл огонь, посылая очередь в сторону взрыва, но пули ушли в пустоту, выбивая искры из камней. В этот момент испанцы Веласкеса открыли огонь.

Винтовки Lee-Enfield затрещали. Один патрульный рухнул, сражённый пулей в грудь, его автомат выпал из рук, ударившись о камни. Второй успел дать короткую очередь из ППД, но пули ушли в небо, и следующая винтовочная пуля пробила ему голову, оставив кровавое пятно на заборе. Свет в окне фермы погас, и из дома донеслись крики на русском, смешанные с лязгом затворов. Дверь главного входа распахнулась, и четверо охранников выбежали наружу, стреляя из автоматов ППД. Пули выбивали искры из каменного забора, и один из фалангистов, молодой парень с рыжими волосами по имени Хуан, вскрикнул, схватившись за плечо. Кровь хлынула между его пальцами.

Веласкес, пригнувшись, повёл своих людей к забору, бросая дымовые гранаты. Густой белый дым окутал западную сторону фермы, скрывая испанцев от глаз врага. Охранники у входа кашляли, их очереди становились беспорядочными. Один из фалангистов, высокий мужчина по имени Пабло, метнул бутылку с зажигательной смесью, и она разбилась о стену сарая, вспыхнув ярким пламенем. Огонь быстро распространился, пожирая сухое дерево, и пулемётчик в сарае замолк, либо задохнувшись в дыму, либо сбежав.

Тем временем Шульце дал знак своим. Немцы рванулись к восточной стороне фермы, где забор был ниже и частично разрушен. Два солдата, ефрейтор Фриц и рядовой Гюнтер, перемахнули через него, держа автоматы наготове. Остальные прикрывали их огнём, стреляя по окнам второго этажа, где мелькнули тени. Краус бросил ещё одну динамитную шашку, которая взорвалась у стены дома, выбив окно и осыпав двор осколками стекла и штукатурки. Охранники у входа попятились, но один из них, крепкий мужчина с короткой бородой, успел дать длинную очередь из ППД. Пули прошили грудь Фрица, и молодой ефрейтор рухнул на землю, его автомат выпал из рук, а кровь залила пыльную тропу. Гюнтер, стоявший рядом, выругался и открыл огонь, но пуля царапнула ему руку, и он отступил за валун, зажимая рану.

— Вперед! — скомандовал Шульце, открывая огонь из MP-28. Его пули прошили бородатого охранника, и тот рухнул на пороге, его автомат замолк.

Немцы ворвались в дом. Внутри было темно. Узкий коридор вёл к деревянной лестнице, уходящей на второй этаж и вниз, в подвал. Сверху доносились звуки шагов и крики, а с чердака ударил второй пулемёт Дегтярёва, посылая очередь через разбитое окно. Пули застучали по полу, выбивая щепки, и один из немцев, рядовой Отто, получил ранение в ногу. Он выругался, но, опираясь на стену, продолжал стрелять вверх, пока его товарищи тащили его в укрытие за перевёрнутым столом, заваленным старыми ящиками.

Шульце разделил отряд: восемь солдат побежали наверх, чтобы подавить пулемёт и зачистить второй этаж, шестеро спустились в подвал, где, по данным разведки, держали фон Кляйста. Сам Шульце с Краусом, Гюнтером и ещё двумя солдатами — Хельмутом и Вольфом — рванулись вниз по лестнице. Деревянная дверь, укреплённая металлическими полосами, была приоткрыта, и за ней слышались голоса.

Подвал был сырым и холодным, с низким потолком, покрытым пятнами плесени и паутиной. Тусклая лампа, подвешенная на ржавом проводе, качалась под потолком, отбрасывая длинные тени на потрескавшиеся стены. Генерал Эрих фон Кляйст сидел в углу, привязанный к стулу грубой верёвкой, которая впивалась в его запястья и лодыжки.

Перед ним стоял Иван, советский агент, сжимавший в руке револьвер. Два охранника с автоматами ППД стояли у лестницы, их лица были напряжёнными, а пальцы лежали на спусковых крючках. Ещё один охранник стоял у стены, сжимая винтовку Мосина. Его руки дрожали, и он то и дело оглядывался на дверь, словно ожидая неминуемого.

Шульце ворвался в подвал, стреляя на ходу. Его пули попали в одного из охранников у лестницы, пробив ему грудь. Тот рухнул, выронив автомат, который с лязгом ударился о каменный пол. Второй охранник открыл огонь, и пули застучали по стенам, выбивая куски штукатурки и поднимая облака пыли. Краус метнул дымовую гранату, и подвал заполнился густым белым дымом, затрудняя видимость. Воспользовавшись замешательством, Хельмут выстрелил из MP-28, и второй охранник упал, сражённый очередью в живот. Молодой парень с винтовкой попытался выстрелить, но пуля Вольфа попала ему в шею, и он рухнул, захлебнувшись кровью.

Иван, стоявший у фон Кляйста, обернулся, его револьвер нацелился на Шульце. Майор был быстрее — выстрел из Luger попал агенту в правое плечо, и револьвер выпал из его руки, звякнув о пол. Иван выругался, его лицо исказилось от боли, но он не отступил. Левой рукой он выхватил из кобуры второй револьвер, маленький Smith Wesson, спрятанный под курткой. С яростным криком он поднял оружие и выстрелил в фон Кляйста. Пуля вошла генералу в грудь, чуть ниже левого плеча, пробив лёгкое. Фон Кляйст хрипло вскрикнул, его тело дёрнулось на стуле, и кровь хлынула на мундир, пропитывая ткань тёмным пятном, которое быстро расползалось.

Шульце выстрелил снова, и пуля пробила голову Ивана. Он рухнул на пол, его голубые глаза остекленели, а револьвер выпал из ослабевшей руки, скользнув по каменному полу. Дым в подвале начал рассеиваться, и Шульце бросился к фон Кляйсту, перерезая верёвки ножом. Кровь текла неудержимо, заливая пол, и каждый вдох генерала сопровождался хрипом и бульканьем.

— Генерал, держитесь! — крикнул Шульце, его голос дрожал от ярости и отчаяния. Он зажал рану куском ткани, но кровь просачивалась сквозь пальцы.

Фон Кляйст, тяжело дыша, посмотрел на Шульце. Его лицо побледнело, губы посинели, но он попытался говорить, его голос был едва слышен.

— Курт… слишком поздно, — прохрипел он. — Уходите… доложите Берлину…

Шульце стиснул зубы, его руки дрожали, пока он пытался остановить кровь, но жизнь быстро покидала генерала. Сверху доносились звуки боя — пулемёт на чердаке замолк, но винтовочные выстрелы и крики продолжались. Испанцы и немцы теснили оставшихся охранников, но время утекало. Фон Кляйст сжал руку Шульце, его пальцы были холодными и слабыми.

— Исполняй приказ, — прошептал он.

Его голова откинулась назад, глаза закрылись, и дыхание остановилось. Шульце замер. Он закрыл глаза фон Кляйста и встал.

— Забираем его тело, — скомандовал он Краусу, Хельмуту и Вольфу. — Он не останется тут.

Наверху бой подходил к концу. Испанцы Веласкеса добили пулемётчиков на чердаке, но потеряли четверых: Пабло получил пулю в бедро, Хуан истекал кровью от раны в плече, а двое других лежали мёртвыми у входа, их тела были изрешечены пулями. Немцы потеряли Фрица и Отто, ещё трое были ранены, включая Гюнтера, чья рука висела плетью.

Отряд, неся раненых и тело фон Кляйста, выбрался из фермы и скрылся в оливковой роще. Шульце шёл последним, сжимая Luger, его взгляд был прикован к горящему зданию. Поражение жгло его сильнее, чем пуля, оцарапавшая его предплечье, оставив рваную рану, из которой сочилась кровь. Он знал, что смерть фон Кляйста станет ударом для националистов и Германии, но он поклялся себе, что отомстит. Каждый шаг отдавался болью в его груди, но он не позволял себе остановиться.

Вскоре отряд добрался до оврага, где их ждали два грузовика, спрятанные под маскировочными сетями. Раненых погрузили в кузов, тело фон Кляйста укрыли плащом.

К утру новость о гибели фон Кляйста дошла до ставки Франко в Бургосе. Генералиссимус, узнав о провале, разбил чернильницу о стол, проклиная республиканцев. В Берлине Гитлер, получив донесение от Абвера, пришёл в бешенство. Он швырнул телефонную трубку, крича, что смерть фон Кляйста — это личное оскорбление для Германии. Он приказал удвоить поставки танков, самолётов и инструкторов националистам.

Кастилия продолжала гореть в огне войны. Пыльные дороги, оливковые рощи и каменистые поля стали свидетелями ещё одной битвы.

На окраине Берлина, в районе Лихтенберг, где фонари едва светили, стояло заброшенное здание — старый склад, давно покинутый угольной компанией. Его окна были разбиты, стены облупились, а ветер свистел сквозь щели. Внутри, за кучей гнилых ящиков, горела свеча, её слабый свет падал на потрёпанный стол, покрытый пылью и ржавчиной.

Двое мужчин в тёмных шинелях стояли у стола. Их лица терялись в полумраке, но пуговицы на мундирах поблёскивали в свете свечи. Они говорили тихо, чтобы голоса не выдали их.

— Фон Кляйст мёртв, — сказал первый, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. Он постучал пальцем по столу. — Испания его прикончила. Источник подтвердил: республиканцы добили его на ферме.

Второй, чуть выше ростом, скрестил руки. Он кивнул резко, будто давно ждал этих слов.

— Значит, пора, — ответил он холодно, но с ноткой возбуждения. — Следующие готовы?

Первый кивнул, его рука скользнула к карману шинели, где лежала сложенная бумага, но он не стал её доставать.

— Готовы. Все проверены, все знают, что на кону. Но нужно спешить. Если Гитлер узнает раньше…

— Не узнает, — оборвал второй. — Мы всё контролируем.

Первый сжал край стола, пальцы напряглись. Он знал, что их план — это риск, где ошибка равна смерти.

— Твои люди не подведут? — спросил он. — Один промах, и мы в подвалах гестапо.

Второй усмехнулся.

— Мои люди знают своё дело. Фон Кляйст был частью старого порядка, и он поплатился. Теперь очередь других.

Первый кивнул. План был опасен, и предательство могло всё разрушить.

— Тогда начинаем, — сказал он. — Завтра я передам список через связного. Никто не должен знать о нашей встрече.

Второй кивнул. Он шагнул к выходу, но остановился.

— Если нас раскроют, — сказал он, не оборачиваясь, — не должно всплыть никаких следов. Никаких имён.

— Согласен, — ответил первый твёрдо. — Но мы не провалимся. Слишком многое поставлено на кон.

Второй ушёл. Первый остался у стола, глядя на свечу. В голове крутились имена из списка — те, кто должен стать следующими. Каждая смерть приближала их к цели или к гибели.

Свеча догорела, и комната погрузилась в темноту. Берлин спал, не зная о заговоре, что зрел на его окраинах.

Глава 12

Рассвет над холмами Аддис-Абебы окрасил небо в багровые и янтарные тона. Солдаты медленно пробуждались, их бормотание сливалось с лязгом оружия и ржанием мулов, но для Йосефа Вольде мир казался приглушённым, словно подёрнутым пеленой. Тревога, поселившаяся в нём после разговора в кафе «Селам», сжимала сердце, а предстоящая встреча с императором Хайле Селассие наполняла душу страхом. Он стоял у своей палатки, кутаясь в потрёпанную шамму, пальцы касались кинжала, спрятанного под тканью.

Йосеф знал, что слова человека в сером пиджаке, назвавшегося Алексеем, были ядом — сладким, коварным, проникающим в разум. Император слаб. Рас Касса — истинный Лев Иуды. Предложение русских — оружие, золото, поддержка — могло спасти Абиссинию от итальянских танков и бомб, но за какую цену? Рас Касса заподозрил британскую уловку, но Йосеф не мог избавиться от мысли, что за этими словами кроется нечто большее. Слухи о бегстве Хайле Селассие в Лондон, о его тайных переговорах с британцами уже просачивались в лагерь, отравляя умы солдат. В траншеях шептались, что император всё реже выходит к народу, что его речи о сопротивлении становятся тише, а взгляд — отстранённым. Йосеф чувствовал себя пешкой в игре, правил которой не понимал, но отступать было некуда. Долг перед Расом Кассой и Абиссинией требовал действий, даже если это означало шагнуть в пасть льва.

Рас Касса вышел из своей палатки. Его высокая фигура в белой шамме, расшитой золотыми нитями, выделялась на фоне выцветших палаток. Полководец остановился, взгляд скользнул по лагерю, где солдаты разводили костры, чинили винтовки и переговаривались. Но Йосеф знал: мысли Раса Кассы были далеко. Его широкие плечи, казалось, несли не только тяжесть войны, но и бремя выбора, который мог стать роковым.

— Йосеф, — сказал Рас Касса. — Ты готов?

Йосеф кивнул, хотя желудок скрутило от напряжения.

— Да, мой господин. Лошади?

— Готовы, — ответил Рас Касса, указывая на двух крепких коней, стоявших у края лагеря. Их гривы развевались на ветру, копыта нетерпеливо били по сухой земле, поднимая облачка пыли. — Едем вдвоём. Никто не должен знать об этом разговоре.

Йосеф почувствовал, как сердце забилось быстрее. Только они двое? Это означало, что Рас Касса доверяет ему больше, чем другим, но также и то, что бремя их миссии ляжет только на их плечи. Они оседлали коней и двинулись по узкой тропе, ведущей к Аддис-Абебе. Путь вилял между колючими акациями, чьи ветви цеплялись за шамму Йосефа, словно пытаясь удержать его. Город проступал на горизонте, его купола и шпили сверкали в лучах восходящего солнца, но для Йосефа он казался не убежищем, а лабиринтом, полным ловушек. Он ехал позади Раса Кассы, чья широкая спина казалась символом силы, но золотые нити на его шамме словно намекали на бремя власти, которое могло стать неподъёмным.

Когда они спустились с последнего холма, Аддис-Абеба раскинулась перед ними, её улицы бурлили жизнью, несмотря на ранний час. Базары уже оживали: торговцы выкрикивали цены на зерно, специи и ткани, их голоса сливались в гул. Телеги скрипели под тяжестью мешков, запряжённые мулы упрямо тащили их по булыжникам, а мальчишки сновали между прилавками, предлагая воду, фрукты или мелкие безделушки. Женщины в ярких платках несли корзины с инджерой. Йосеф ехал молча, его глаза шарили по толпе, выискивая серый пиджак, бледное лицо, аккуратную бородку. Но Алексея не было. Зато он заметил, как несколько солдат у лотка с манго бросили на них быстрые взгляды и тут же отвернулись, словно боясь быть замеченными. Один из них, молодой парень с перевязанной рукой, уронил манго и поспешно скрылся в толпе, его движения были слишком резкими, чтобы казаться случайными. Йосеф сильнее сжал поводья, чувствуя, как кинжал под шаммой слегка оттягивает пояс, напоминая о его уязвимости.

Дворец императора возвышался в центре города, его жёлтые каменные стены сияли в утреннем свете, словно отполированное золото. Купола, увенчанные крестами, блестели, отражая солнце, а высокие ворота охраняли солдаты в зелёных мундирах с винтовками наперевес. Их лица были суровыми, но Йосеф заметил, как молодой стражник отступил, когда Рас Касса спешился и шагнул к воротам. Стражник низко поклонился, но его глаза, прищуренные и настороженные, скользнули по Йосефу, словно оценивая, какую угрозу он может представлять.

— Рас Касса, — произнёс старший стражник, его голос дрожал от почтения. — Император ждёт вас?

— Проводи нас, — сказал Рас Касса.

Стражник кивнул и повёл их через двор, где журчал фонтан, его вода сверкала в лучах солнца, а пальмы отбрасывали длинные тени на вымощенный камнем пол. Йосеф шёл за Расом Кассой, чувствуя, как взгляды стражи цепляются за него. Он заметил, как один из солдат у ворот шепнул что-то другому, и тот быстро исчез. Йосеф сжал кулаки, стараясь унять дрожь.

Внутри было прохладно, стены украшали гобелены с изображениями львов и древних битв. Их провели в зал ожидания, где высокие окна пропускали свет, дробившийся на мозаичном полу в радужные пятна, похожие на осколки драгоценных камней. Здесь их оставили, и тишина, нарушаемая лишь далёким звоном колокола, стала почти осязаемой, словно воздух сгустился от напряжения.

Дверь отворилась, и вошёл служащий, худой мужчина с длинной бородой, в белой тунике и с золотым крестом на груди. Его лицо было бесстрастным, но глаза, прищуренные и внимательные, словно оценивали их, как торговец оценивает товар на базаре.

— Император примет вас, — сказал он. — Следуйте за мной.

Они прошли через длинный коридор, где стены были увешаны портретами прежних правителей Абиссинии, их глаза, казалось, следили за каждым шагом. Йосеф заметил, как один из слуг, стоявший в тени, поднял взгляд и тут же опустил его, но в этом коротком движении Йосеф уловил что-то зловещее, словно предупреждение.

Наконец, их ввели в тронный зал. Зал был огромным, с высоким потолком, расписанным сценами из Библии — ангелы с огненными мечами, львы, стоящие над поверженными врагами, воины с золотыми нимбами. Император сидел на троне, его фигура в чёрном плаще с золотыми узорами казалась меньше, чем ожидал Йосеф. Лицо, обрамлённое аккуратной бородой, было спокойным, но глаза — тёмные, глубокие, хитрые — словно видели всё, что скрыто. В зале не было никого, кроме него — ни советников, ни стражи, ни священников. Эта пустота пугала Йосефа больше, чем толпа, потому что она означала, что император хочет слышать их слова без свидетелей. Тишина в зале была почти осязаемой, как перед грозой, и Йосеф почувствовал, как его кожа покрывается мурашками.

Рас Касса опустился на одно колено, склонив голову, его белая шамма коснулась пола. Йосеф последовал его примеру, колени дрожали, пот стекал по спине. Он чувствовал, как взгляд императора впивается в него. Император поднял руку, давая знак подняться, его движение было медленным, почти театральным.

— Рас Касса, — произнёс Хайле Селассие, его голос был низким, но в нём чувствовалась сила. — Твоя победа в долине гремит по всей Абиссинии. Ты заставил итальянцев бежать, как шакалов, и народ воспевает твоё имя. Но я вижу тревогу в твоих глазах, мой воин. Что привело тебя ко мне в этот ранний час? И почему ты привёл своего посыльного? — Его взгляд скользнул к Йосефу, и в нём мелькнула искра — не гнева, а чего-то более опасного, словно он уже знал, что они скажут, и ждал, чтобы поймать их на слове.

Рас Касса выпрямился, плечи расправились, но Йосеф заметил, как его кулаки сжались, выдавая напряжение.

— Мой господин, Лев Иуды, — начал он, голос был твёрд, но осторожен. — Я привёл весть, которая не может ждать. Она касается вас, меня и судьбы Абиссинии. Йосеф, расскажи.

Йосеф шагнул вперёд, чувствуя, как взгляд императора впивается в него, словно игла, ищущая слабое место.

— Ваше Величество, — начал он. — Вчера в кафе «Селам» со мной говорил человек, назвавший себя Алексеем. Он сказал, что представляет русских. Он сделал предложение… касающееся Раса Кассы и будущего Абиссинии.

Император слегка наклонился вперёд, глаза сузились, но в них мелькнула искра — не удивления, а чего-то иного, словно он ждал этих слов и теперь наслаждался их звучанием.

— Продолжай, — сказал он, голос был спокойным, но с лёгкой насмешкой, как у человека, знающего больше, чем показывает. — Что за предложение осмелился сделать этот… Алексей? И почему он выбрал тебя, скромного посыльного, а не воина, как Рас Касса?

— Он сказал, что вы, Ваше Величество, слабы, — выдавил Йосеф, голос дрогнул, но он заставил себя продолжать, несмотря на страх, сжимавший горло. — Что вы готовите бегство в Лондон, бросив Абиссинию на милость итальянцам. Он утверждал, что Рас Касса — единственная надежда нашей страны, что народ видит в нём лидера, способного стать новым Львом Иуды. Он обещал поддержку русских — оружие, людей, золото, — если Рас Касса примет их предложение. Он выбрал меня, потому что я… я показался ему не опасным, Ваше Величество. Я думаю, он побоялся обратиться напрямую к Расу Кассе.

Он замолчал. Тишина в зале была оглушительной, и Йосеф слышал стук собственного сердца, гулкий, как барабан перед битвой. Император не шевельнулся, лицо оставалось бесстрастным, но пальцы слегка постукивали по подлокотникам трона. Он долго молчал, взгляд скользил между Йосефом и Расом Кассой.

— Интересно, — наконец произнёс Хайле Селассие, голос был мягким, почти ласковым. — Ты веришь этим словам, Йосеф? Веришь, что я, Лев Иуды, покину Абиссинию, оставив мой народ под итальянскими сапогами?

Йосеф замер, горло сжалось, словно в петле. Вопрос был ловушкой, и он знал это. Сказать правду означало признаться в сомнениях, которые грызли его, а ложь могла стать смертельным приговором.

— Я слышал слухи, Ваше Величество, — сказал он. — Говорят, что вы отправили семью за море, что вы ведёте переговоры с британцами. Я не знаю, правда ли это, но слова того человека… они задели меня. Я пришёл сюда, чтобы рассказать вам правду, потому что я верен Абиссинии и вам.

Император улыбнулся, но улыбка была холодной, хищной, словно он видел Йосефа насквозь.

— Ты поступил правильно, принеся мне эту весть. Но скажи мне, — он сделал паузу, глаза сузились, и Йосеф почувствовал, как они впиваются в него, словно клинки, — почему ты не пришёл ко мне сразу? Почему доверился Расу Кассе, а не своему императору? Неужели ты думаешь, что я не знаю, о чём шепчутся люди?

Йосеф почувствовал, как холод пробежал по спине, рука невольно сжала край шаммы, касаясь кинжала.

— Я… я служу Расу Кассе, Ваше Величество, — выдавил он, голос был слабым, но он заставил себя продолжать. — Я не мог скрыть от него такую весть, потому что он мой господин. Но я здесь, чтобы рассказать вам всё, чтобы вы знали, что враги плетут сети. Я лишь посыльный, но я верен вам.

Император долго смотрел на него. Затем повернулся к Расу Кассе, и улыбка стала шире.

— А ты, мой воин, — сказал он, голос стал тише, но в нём чувствовалась угроза, замаскированная под доброжелательность. — Твоя победа в долине сделала тебя героем, Рас Касса. Народ шепчется о тебе как о новом лидере. Неужели ты не слышал этих голосов? Неужели ты не думал, что можешь взять знамя, если я, как сказал этот Алексей, слаб?

Рас Касса замер. Йосеф заметил, как его лицо стало суровее.

— Мой господин, — сказал он. — Я воин, а не царь. Моя верность принадлежит вам и Абиссинии. Эти слова — провокация, уловка, чтобы расколоть нас. Я привёл Йосефа, чтобы вы знали правду, а не потому, что я сомневаюсь в вас. Лев Иуды — вы, и только вы. Я сражаюсь за вас, а не за корону.

Хайле Селассие медленно поднялся с трона, движения были плавными, почти кошачьими. Он спустился с возвышения, чёрный плащ с золотыми узорами шелестел по мозаичному полу, каждый шаг отдавался эхом в пустом зале. Он остановился перед Йосефом, так близко, что тот почувствовал лёгкий аромат ладана, исходящий от императора, и увидел тонкие морщины вокруг его глаз. Глаза, тёмные и проницательные, словно заглядывали в самую душу Йосефа, и тот невольно отступил на полшага, чувствуя себя добычей под взглядом льва.

— Ты поступил правильно, Йосеф Вольде, — сказал император, голос был мягким, но с лёгкой язвительностью, как у человека, знающего больше, чем говорит. — Но правда — это не только слова, которые ты принёс. Это выбор, который ты сделал, придя сюда. Ты мог промолчать, мог бежать, мог даже принять предложение этого Алексея. Но ты здесь. Почему?

— Потому что я верю в Абиссинию, — ответил Йосеф, голос был твёрже, чем он ожидал, несмотря на страх, сжимавший грудь. — Я видел, как итальянцы жгут наши деревни, как их танки давят наших братьев. Я не хочу, чтобы эти слова разделили нас, Ваше Величество.

Император кивнул, но улыбка не исчезла, и в ней Йосеф увидел что-то, что заставило его сердце сжаться — не гнев, а расчёт, как у человека, который уже сделал свой ход и ждёт, как противник ответит.

— Хорошо, — сказал Хайле Селассие, голос был спокойным, но в нём чувствовалась скрытая сила. — Но слова этого Алексея — не просто слова. Они — оружие, направленное на наше единство. Если они дошли до тебя, Йосеф, до лагеря Раса Кассы, то, возможно, они уже отравляют других. Я не покину Абиссинию. Моя семья в безопасности, но я останусь с моим народом, пока не увижу победу или смерть. Однако, — он сделал паузу, взгляд скользнул к Расу Кассе, — я знаю, что враги плетут интриги. Этот Алексей — не случайный гость. Возможно, он послан, чтобы проверить, кто останется мне верен.

Рас Касса шагнул вперёд.

— Мой господин, — сказал он. — Если вы сомневаетесь во мне, скажите прямо. Я сражался за вас в долине, я проливал кровь за Абиссинию. Я не предам вас, даже если весь мир повернётся против нас.

Император улыбнулся.

— Я не сомневаюсь в тебе, Рас Касса, — сказал он, голос стал мягче. — Найдите этого Алексея. Но не поднимайте шума.

Рас Касса кивнул.

— Мы найдём его, мой господин, — сказал он. — Я пошлю людей на базары, в кафе, в порты. Он не скроется.

Император вернулся на трон, движения были медленными, полными достоинства.

— Идите, — сказал он. — Но помните: Лев Иуды не склоняется перед врагом, будь то итальянцы или предатели в наших рядах. И не забывайте, что я вижу всё. Даже то, что другие пытаются скрыть.

Они покинули зал. Рас Касса шёл впереди, спина была прямой, но Йосеф заметил, как его кулаки сжались, выдавая напряжение. Во дворе солнце уже пекло, заливая город жарким светом. Йосеф вдохнул пыльный воздух, пропитанный запахами базара — кофе, специй, жжёного хлеба. Мысли кружились вокруг человека в сером пиджаке. Кто он? Британский шпион, как подозревал Рас Касса? Или кто-то другой? И что, если император уже знает об Алексее? Что, если он сам направил его, чтобы проверить верность Раса Кассы и Йосефа? Они оседлали лошадей и двинулись через город. Базары гудели, торговцы выкрикивали цены, мальчишки сновали между прилавками, но Йосеф видел только серый пиджак, мелькающий в воображении. Где-то в толпе человек, назвавший себя Алексеем, ждал, готовый либо раствориться в бесчисленных переулках, либо нанести новый удар. А над всем этим нависала тень императора, чьи глаза, хитрые и всевидящие, следили за каждым их шагом.

Рас Касса и Йосеф Вольде только что покинули зал, их шаги ещё эхом отдавались в коридоре, когда дверь тихо скрипнула, и в зал вошёл Фитаурари Тадессе. Худощавый, с длинной бородой, в белой тунике, украшенной золотым крестом, он двигался с достоинством. Его внимательные и проницательные глаза встретились с взглядом императора, и он низко поклонился, касаясь пола подолом туники.

— Ваше Величество, — произнёс Тадессе, — вы звали меня.

Хайле Селассие кивнул.

— Рас Касса и его посыльный были здесь, — сказал император. — Ты слышал их слова, Тадессе. Что ты думаешь об этом разговоре?

Тадессе выпрямился, его лицо оставалось бесстрастным, но глаза выдавали напряжение, словно он взвешивал каждое слово, прежде чем говорить.

— Мой господин, — начал он, — Рас Касса играет в свою игру. Его победа в долине сделала его героем, и это опасно. Народ шепчется о нём как о новом лидере, и я не верю, что он пришёл к вам лишь для того, чтобы рассказать о словах этого Алексея. Он хочет отвести подозрения от себя, показать свою верность, но это маска. Его действия имеют под собой расчёт. Он привёл Йосефа, чтобы тот подтвердил его историю, но я вижу в этом попытку усыпить вашу бдительность.

Император слегка наклонился вперёд, его тёмные глаза впились в Тадессе.

— Ты думаешь, он метит на трон? — спросил Хайле Селассие. — Рас Касса, мой воин, чья кровь смешалась с землёй Абиссинии в битвах за неё?

Тадессе не отвёл взгляд, его пальцы слегка сжались, но голос остался ровным.

— Я не говорю, что он уже поднял меч против вас, мой господин, — ответил он. — Но заговор зреет. Воины в лагерях шепчутся, что Рас Касса — истинный Лев Иуды, что он должен вести Абиссинию против итальянцев. Эти слова не случайны. Кто-то раздувает огонь, и я подозреваю, что западные державы — британцы, а может, и французы — прощупывают всех, кто может быть полезен. Этот Алексей, назвавший себя русским, может быть их агентом. Они сеют раздор, чтобы ослабить нас перед итальянским наступлением.

Император медленно откинулся на спинку трона, его взгляд скользнул по расписанному потолку, словно он искал ответ в сценах древних битв. Тишина в зале стала ещё тяжелее, нарушаемая лишь далёким звоном колокола, доносившимся издалека.

— Заговор, говоришь, — произнёс Хайле Селассие, его голос был спокоен, но в нём чувствовалась скрытая сила. — Слухи приходят и уходят. Рас Касса сражался за меня, его победы укрепили наш дух. Если он играет в свою игру, почему он пришёл ко мне с этой вестью? Почему не промолчал, не собрал сторонников в лагерях?

Тадессе сделал ещё один шаг вперёд, его голос стал тише, но в нём появилась твёрдость, как у человека, уверенного в своей правоте.

— Потому что он умён, мой господин. Рас Касса знает, что вы не доверяете никому слепо. Он знает, что слухи о его славе дошли до вас, и, если он промолчит, вы заподозрите его первым. Приведя Йосефа и рассказав о предложении Алексея, он показывает себя верным, но я вижу в этом расчёт. Его люди смотрят на него с благоговением, с надеждой. Они верят, что он может стать больше, чем полководец. И этот Йосеф… он не просто посыльный. Его глаза выдают ум и осторожность. Рас Касса выбрал его не случайно. Возможно, он — его глаза и уши в лагерях, в городе, даже здесь, во дворце.

Император поднял руку, и Тадессе замолчал. Хайле Селассие медленно спустился с возвышения и остановился перед Тадессе, так близко, что тот почувствовал лёгкий аромат ладана, исходящий от императора.

— Ты видишь заговоры повсюду, Тадессе, — сказал он. — Я доверяю твоему мнению, потому что ты всегда был моими глазами там, где я не могу видеть сам. Западные державы плетут интриги, это правда. Британцы хотят, чтобы мы стали их марионетками, итальянцы — чтобы мы пали под их сапогами, а этот Алексей, кем бы он ни был, — лишь пешка в их игре. Но Рас Касса… — он сделал паузу, его глаза сузились, — Рас Касса — не пешка. Он воин, и его сердце принадлежит Абиссинии. Вопрос в том, видит ли он меня в этой Абиссинии.

Тадессе кивнул, его лицо оставалось напряжённым, но в глазах мелькнула искра облегчения от слов императора.

— Ваше Величество, — сказал он, — позвольте мне следить за ним. Мои люди уже слышали разговоры в лагерях. Есть те, кто готов поднять оружие за Раса Кассу, если он решит взять власть. Мы должны действовать тихо, но быстро. Если заговор существует, мы найдём его участников.

Император вернулся к трону и сел, его движения были медленными, полными достоинства. Он долго молчал, его пальцы снова начали постукивать по подлокотникам, словно отсчитывая время до неизбежного.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Следи за Расом Кассой, но не трогай его. Он слишком ценен для Абиссинии, и народ любит его. Если мы ошибёмся, обвиняя героя, мы сами разожжём огонь, который пытаемся погасить. Найди этого Алексея. Узнай, кто он и кому служит. Я доверяю тебе, Тадессе. Ты не подведёшь меня.

Тадессе низко поклонился, его глаза на мгновение задержались на императоре, полные решимости оправдать доверие.

— Я сделаю всё, мой господин, — сказал он. — Алексей не скроется, и заговор, если он есть, будет раскрыт. Мы найдём его, и правда выйдет наружу.

Император кивнул, его взгляд скользнул по залу.

— Но помни, — добавил Хайле Селассие, — если Рас Касса верен, мы должны защитить его от этих слухов. Если нет… — он сделал паузу, — мы сделаем то, что должно быть сделано. Иди, Тадессе.

Тадессе поклонился ещё ниже, его туника коснулась мозаичного пола. Он развернулся и вышел из зала. Император остался один, его взгляд устремился к расписанному потолку, где ангелы с огненными мечами охраняли древних воинов. Хайле Селассие был Лев Иуды, и он не склонялся перед врагом — ни перед итальянцами, ни перед предателями, ни перед тенью заговора, что нависала над его троном.

Глава 13

Кабинет Сергея был погружён в тишину, нарушаемую лишь тиканьем настенных часов да редким скрипом пера, когда он подписывал документы. Солнечный свет лился через высокие окна, отражаясь от полированного стола, заваленного телеграммами, отчётами и картами. На одной из них, ближе к краю, красными линиями были отмечены границы Абиссинии, где итальянские войска всё теснее сжимали Аддис-Абебу. Сергей отложил перо, потёр виски и взглянул на портрет Ленина над дверью. Роль вождя требовала железной выдержки, и каждый день он балансировал на грани.

Дверь отворилась, и вошёл Павел Судоплатов. Его лицо, обычно бесстрастное, было напряжённым, брови слегка сдвинуты, в руках — тонкая папка. Сергей жестом указал на стул напротив.

— Товарищ Судоплатов, — сказал он, — есть новости из-за рубежа?

Судоплатов сел, положив папку на стол.

— Иосиф Виссарионович, — начал он, — мы получили сообщение. От анонимного источника. Оно касается ситуации в Аддис-Абебе.

Сергей прищурился, откинувшись на спинку кресла.

— Абиссиния? — переспросил он, но внутри зашевелилось любопытство. — Продолжайте.

Судоплатов вытащил лист бумаги с напечатанным текстом и протянул его Сергею. Тот взял документ, пробежал глазами строки. Сообщение было кратким, без подписи: адрес заброшенного склада на южной окраине Аддис-Абебы, где якобы содержатся британский эмиссар сэр Эдвард Грейсон и его помощники, Томас и Уильям. Указаны детали: три заложника, шесть наёмников-охранников, точное расположение склада, кодовая фраза — «Тень орла». Сергей положил лист на стол, его брови слегка приподнялись.

— Интересно, — сказал он, глядя на Судоплатова. — Почему это сообщение пришло к нам, а не к британцам? Грейсон — их эмиссар. Если кто-то знает, где он, логично передать это в их миссию. Что за игра?

Судоплатов кивнул, словно ожидая вопроса.

— Это и меня настораживает, Иосиф Виссарионович, — сказал он. — Мы проверили: склад существует, он заброшен, на окраине, вдали от дорог. Местные власти не патрулируют тот район — идеальное место для тайного укрытия. Но вопрос: почему нам? Кто-то хочет, чтобы мы вмешались.

Сергей нахмурился.

— Кто-то хочет сблизить нас с британцами, — медленно произнёс он, обдумывая каждое слово. — Если мы найдём Грейсона и вернём его, Лондон будет нам обязан. Но зачем? И кому это нужно?

Судоплатов пожал плечами, его лицо осталось непроницаемым, но в голосе чувствовалась настороженность.

— Возможно, это ловушка, — сказал он. — Но я не вижу смысла. Если это немцы, зачем им подставлять собственную операцию? Мы знаем, что похищение Грейсона — их работа. Абвер действует в Аддис-Абебе, и смерть их резидента Мюллера только усилила их активность. Новый человек, майор Вёлькнер, — жёсткий игрок. Он не стал бы сливать нам своих заложников. Это нелогично.

Сергей кивнул, его взгляд скользнул по карте Абиссинии на столе. Красные и синие линии обозначали позиции итальянских войск и зоны влияния британцев.

— Немцы играют против своих? — спросил Сергей. — Или это кто-то третий? Итальянцы? Местные? Кто-то внутри Абвера, недовольный Вёлькнером?

Судоплатов покачал головой.

— Итальянцы заняты наступлением, — ответил он. — Им нет дела до Грейсона, пока они не захватят Аддис-Абебу. Местные власти слишком слабы, чтобы играть в такие игры, и не их стиль — они бы передали информацию британцам напрямую. А что до Абвера… возможно, кто-то из их людей решил сорвать планы Вёлькнера. Но это рискованно.

Сергей откинулся в кресле. Он пытался сложить пазл, но кусочки не сходились. Помочь британцам — значит дать им повод для благодарности, но и риск нарваться на провокацию. Игнорировать сообщение — значит упустить шанс усилить позиции.

— Допустим, это ловушка, — сказал он, глядя на Судоплатова. — Какой в ней смысл? Немцы заманивают нас к складу, а дальше? Или хотят стравить нас с британцами, если операция провалится?

Судоплатов задумался, его пальцы постучали по папке.

— Возможно, кто-то хочет, чтобы мы раскрыли свои карты, — ответил он. — Если мы отправим людей к складу, немцы узнают, что у нас есть источник. Если мы передадим информацию британцам, они могут заподозрить, что мы сами за этим стоим. Кто-то дёргает за ниточки, но мы не видим, кто.

Сергей встал, прошёлся по кабинету, его шаги были размеренными, но внутри он чувствовал, как адреналин разгоняет кровь. Он остановился у окна, глядя на Красную площадь, где солнечный свет отражался от брусчатки. Москва жила своей жизнью: трамваи гудели, люди спешили по делам. Но его мысли были в Аддис-Абебе, где в заброшенном складе, возможно, сидели трое заложников, а вокруг них плелась паутина интриг.

— Проверять склад слишком опасно, — сказал он, не поворачиваясь. — Если это ловушка, мы потеряем людей и раскроем свои намерения. Если заложники там, немцы могут усилить охрану, как только заметят движение. Кто ещё знает об этом сообщении?

— Только я и шифровальщик, который принял телеграмму, — ответил Судоплатов. — Сообщение пришло через третьи руки, через нашего человека в Каире. Источник неизвестен, но канал проверенный.

Сергей кивнул, его пальцы сжали спинку стула.

— Мы не можем игнорировать это, — сказал он. — Но и лезть в склад глупо. Что предлагаете?

Судоплатов выпрямился, его лицо стало серьёзнее.

— Мы можем передать информацию британцам анонимно, — сказал он. — Пусть британцы сами проверяют склад. Если это ловушка, они попадут в неё. Если заложники там, они их вытащат, а мы останемся в стороне. Это минимизирует риск.

Сергей задумался, его взгляд скользнул к карте. Идея была заманчивой — переложить риск на британцев, сохранив руки чистыми. Но это означало упустить шанс усилить позиции Москвы.

— А если британцы не поверят? — спросил он, глаза сузились. — Или решат, что это мы замешаны в похищении? Они и так подозревают всех.

Судоплатов кивнул.

— Риск есть. Но если мы ничего не сделаем, мы упустим шанс. Если это предательство в Абвере, мы можем использовать это позже. Кто-то внутри их системы сливает информацию. Мы могли бы найти этого человека, если будем осторожны.

Сергей покачал головой, его голос стал резче.

— Времени нет. Если мы будем тянуть, немцы могут переместить заложников. Или британцы сами найдут склад, и мы потеряем инициативу. Но проверять склад нельзя — слишком опасно. Что ещё мы можем сделать?

Судоплатов задумался.

— Мы можем усилить наблюдение за немецкими агентами в Каире, — сказал он. — Если источник связан с Абвером, он может оставить следы там.

Сергей прищурился, обдумывая предложение.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Передайте британцам информацию анонимно через Каир. И начните проверку источника. Я хочу знать, кто он и чего он добивается.

Судоплатов кивнул, собрал папку и вышел, его шаги гулко отдавались в коридоре. Сергей остался один, его взгляд вернулся к карте. Он подошёл к столу, провёл пальцем по линии южной окраины Аддис-Абебы. Его разум работал, раскладывая варианты. Он сел, взял лист бумаги и начал писать. Рука двигалась быстро, выводя вопросы: «Кто источник? Цель? Связь с Абвером? Возможные предатели? Итальянцы? Местные элиты?» Он знал, что ответы придут не сразу, но привычка систематизировать помогала ему не раз.

Солнце клонилось к закату, заливая кабинет золотистым светом. Сергей отложил перо, взгляд скользнул к окну. Москва готовилась к ночи, но его мысли были в Аддис-Абебе, где заброшенный склад хранил тайны европейских разведок. Он чувствовал, что игра только начинается, и каждый ход мог изменить всё.

* * *

Воздух конца мая был обманчиво тёплым, словно дразнил обещанием лета, смешиваясь с сырым, землистым ароматом бранденбургских лесов. Ханс фон Зейдлиц сидел на пассажирском сиденье чёрного «Опеля» полковника Хансена, гул мотора едва заглушал напряжение, сжимавшее его грудь, как стальной обруч. Приглашение на охоту пришло неожиданно, с той же небрежной властностью, с какой Хансен месяц назад звал его на пиво в «Золотой орёл» на углу Тиргартена. Ханс согласился — отказаться было немыслимо, — но воспоминания о той берлинской встрече всё ещё жгли его. Колкие вопросы Хансена, его острый, как лезвие, взгляд оставляли ощущение, что каждое слово, каждый жест взвешивается на невидимых весах, и один неверный шаг может стать роковым.

Машина петляла по узким дорогам, окружённым густыми лесами, чья листва горела яркой зеленью под утренним солнцем. Ханс смотрел в окно, замечая, как свет пробивается сквозь ветви, отбрасывая мимолётные тени на приборную панель. Лес был живым, дышал шорохами листвы, скрипом веток и далёкими криками птиц, но мысли Ханса были далеко.

Хансен, ведя машину, выглядел непривычно расслабленным. Его мундир сменили охотничья куртка цвета хаки и крепкие кожаные сапоги.

— Хорошо выбраться из города, не так ли, Зейдлиц? — сказал он. — От Берлина устаёшь. Слишком много глаз, слишком много интриг. Здесь, в лесу, можно вдохнуть полной грудью, почувствовать себя человеком, а не винтиком в машине.

Ханс кивнул, заставляя себя улыбнуться, хотя улыбка вышла натянутой.

— Приятно вдохнуть чистого воздуха, герр полковник. В офисе… напряжённо.

Хансен усмехнулся.

— Напряжённо — это мягко сказано. Гестапо заставляет всех дёргаться. Их трудно винить, но это осложняет нашу работу.

Машина замедлилась, подпрыгивая на ухабах, колёса хрустели по гравию, и вскоре они остановились на небольшой поляне, окружённой соснами и дубами, чьи ветви сплетались над головой, словно зелёный купол. Хансен заглушил мотор. На поляне стоял грубый деревянный стол, на который Ханс положил две винтовки, коробку патронов и термос с кофе, вытащенные из автомобиля.

— Добро пожаловать в наш маленький мир, — сказал Хансен, хлопнув Ханса по плечу. — Посмотрим, так ли ты хорош с винтовкой, как с отчётами.

Ханс выдавил смешок.

— Постараюсь не опозориться, герр полковник.

Они подошли к столу, и Ханс взял винтовку. Хансен повёл его в лес, шагая уверенно, как человек, знающий каждую тропу. Они шли молча, их сапоги хрустели по ковру из опавших листьев и хвои, а воздух был свежим, с лёгкой горчинкой сосновой смолы. Местность была неровной: корни и камни скрывались под слоем мха, заставляя Ханса смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Но его взгляд то и дело возвращался к Хансену, чья фигура в охотничьей куртке казалась частью леса. Солнце пробивалось сквозь кроны, отбрасывая пятна света на землю, и в этом мерцающем полумраке Ханс чувствовал себя уязвимым, словно лес сам наблюдал за ним, выжидая его ошибки.

— Часто охотишься, Зейдлиц? — спросил Хансен.

— Не так часто, как хотелось бы, — ответил Ханс. — Отец брал меня в детстве. Мы выслеживали кабанов, иногда оленей, учились читать следы. Но сейчас работа не оставляет времени. Слишком много бумаг, слишком много отчётов.

Хансен кивнул, его взгляд скользил по деревьям.

— Хороший способ очистить голову, — сказал он. — Здесь только ты, винтовка и добыча. Никакой политики, никаких отчётов. Только инстинкты. В нашей работе это редкость, не находишь? В Берлине каждый шаг под микроскопом.

Ханс кивнул в знак согласия. Они шли в тишине, только листья хрустели под ногами да изредка шуршали мелкие звери в подлеске. Лес становился всё гуще, его кроны закрывали солнце, погружая мир в приглушённый зелёный сумрак. Тени деревьев скользили по земле, создавая узоры, которые казались Хансу отражением его собственных мыслей — запутанных и сумбурных. Он думал о микроплёнке, спрятанной в подкладке костюма, которая лежала там, как свинцовый груз, тянувший его вниз. Вчера он сфотографировал очередную партию документов — планы Абвера по операциям на польской границе, — прокравшись в архив во время обеденного перерыва. Риск был огромным: архив теперь находился под ещё большим контролем, и любой лишний визит мог привлечь внимание.

Ханс вспоминал последнюю шифровку от ОГПУ, спрятанную в потрёпанном издании «Фауста» в его кабинете: «Твоя работа бесценна. Продолжай, но будь осторожен». Лёгкость этих слов контрастировала с тяжестью реальности. Каждый документ, который он фотографировал, каждый сигнал, отправленный в Москву, был шагом по минному полю. Он представлял, как гестапо врывается в его кабинет, как их холодные глаза изучают его, как их вопросы становятся всё острее. Он думал о Кларе, о её мягкой улыбке, о детях, спящих в своих кроватях, и о том, что ради них он должен продолжать, несмотря на страх, который с каждым днём всё сильнее сжимал его сердце.

Хансен вдруг остановился, подняв руку. Ханс замер, его пальцы невольно сжали винтовку, металл которой холодил ладони даже через перчатки. Полковник присел на корточки, указывая на свежие следы в грязи — глубокие, с чёткими отпечатками копыт.

— Олень, — прошептал он, его голос был едва слышен. — Крупный. Молчи и следуй за мной.

Они двигались медленно, следуя за отпечатками через заросли терновника и папоротника, чьи колючие ветви цеплялись за одежду. Сердце Ханса колотилось, не от охоты, а от присутствия Хансена, чья тень казалась длиннее лесных деревьев, нависая над ним, как угроза. Они вышли к небольшой поляне, где следы вели к мелкому ручью, чьи воды блестели под лучами солнца, пробивавшимися сквозь листву. Хансен опустился на колено, изучая землю, его пальцы коснулись примятой травы, словно читая её, как книгу. Затем он махнул Хансу присоединиться.

— Смотри сюда, — сказал он, указывая на потревоженный участок почвы. — Он близко. Ты идёшь налево, я направо.

Ханс кивнул, заняв позицию слева, за поваленным бревном, поросшим мхом и лишайником. Он держал винтовку наготове, прицелившись в сторону зарослей, но его взгляд то и дело возвращался к Хансену. Полковник осматривал деревья.

Минуты тянулись, лес молчал, лишь ручей журчал, да ветер шелестел в кронах. Ханс пытался сосредоточиться, но мысли путались, как тропы в этом лесу. Вдруг — шорох, быстрое движение в кустах. Ханс поднял винтовку, палец замер над спусковым крючком, но он заколебался. Тень была слишком нечёткой, слишком быстрой — то ли олень, то ли просто ветер шевельнул ветки. Он опустил оружие, его дыхание стало прерывистым.

Хансен появился рядом.

— Ты не выстрелил, — сказал он с лёгкой насмешкой, словно ожидал этого.

— Не было чёткой видимости, — ответил Ханс, встретив его взгляд. — Не хотел тратить патрон зря.

Хансен посмотрел на него, его глаза сузились, словно он пытался разглядеть что-то за маской спокойствия Ханса. Затем он кивнул.

— Умно. Терпение — добродетель на охоте. И в нашей работе тоже. Поспешишь — и всё потеряешь.

Они продолжили выслеживать оленя, но тот ускользал. Следы вели через заросли, через низины, где почва была влажной и липкой, цепляясь за сапоги, но дичь оставалась недосягаемой. Ханс шёл вслед за Хансеном, но мысли были далеко. Он представлял, как Хансен внезапно поворачивается к нему, приставляет дуло к его груди и спрашивает: «Кому ты служишь, Зейдлиц?» Эта картина была такой яркой, что он едва не споткнулся о корень, выступавший из земли.

Они остановились у огромного дуба, чьи корни, словно змеи, выползали из земли, покрытые мхом. Хансен прислонился к стволу, закуривая сигарету. Дым поднимался вверх, смешиваясь с запахом хвои и земли, а его глаза, острые, как у ястреба, изучали Ханса.

— Зейдлиц, — начал он. — Я наблюдал за тобой. Ты хорош в своём деле — чертовски хорош. Отчёты точные, выдержка железная. Но времена неспокойные, и я не знаю, кому можно доверять.

Ханс почувствовал, как холод пробежал по спине, несмотря на тёплое солнце, светившее сквозь кроны. Он сохранил нейтральное выражение, хотя сердце колотилось так, что казалось, Хансен мог его услышать.

— Спасибо, герр полковник, — сказал он, стараясь говорить ровно, как будто обсуждал погоду.

Хансен выдохнул дым.

— Мне нужны люди, на которых я могу положиться. Смерть Гейдриха всех взбудоражила. Гестапо дышит нам в затылок, роет, ищет предателей. А Канарис… — Он замолчал, взглянув на Ханса, словно проверяя его реакцию. — У Канариса свои планы. Всегда были. Иногда кажется, что он играет в свою игру, а не в ту, которую ждёт фюрер.

Ханс кивнул, стараясь не выдать напряжения, которое сковало его тело.

— Методы адмирала… необычны, но эффективны, — сказал он осторожно, взвешивая каждое слово, как шахматист, обдумывающий ход на доске, где ставкой была жизнь.

Губы Хансена дрогнули, но это не было улыбкой.

— Может быть. Но фюрер требует лояльности, абсолютной преданности. И я не уверен, что все в Абвере это понимают. Слишком много игр, слишком много тайн. Мне нужно знать, кому я могу доверять. — Он сделал паузу, его взгляд впился в Ханса. — Могу я положиться на тебя, Зейдлиц?

— Конечно, герр полковник, — сказал Ханс, выдавливая улыбку, хотя внутри всё сжалось от холода. — Вы можете на меня рассчитывать.

Лицо Хансена смягчилось.

— Я знал, что могу. Ты хороший человек, Зейдлиц. Но держи глаза открытыми. Времена неспокойные, и тот, кто оступится, не поднимется.

Ханс кивнул, чувствуя, как его сердце сжалось. Полковник явно искал трещины в его лояльности, и Ханс знал, что любой неверный ответ может стать роковым.

Они продолжили охоту, но дичь ускользала. К полудню они наткнулись на свежий след — глубокие отпечатки копыт, ведущие к густому подлеску. Хансен снова предложил разделиться, отправив Ханса обойти с фланга, пока он сам двигался вперёд. Лес здесь был почти непроходимым, ветви цеплялись за одежду, а земля под ногами была скользкой. Хансен двигался с уверенностью хищника, его винтовка лежала в руках, как продолжение тела, а его шаги были почти бесшумными.

— Тише, — прошептал Хансен, останавливаясь. Он указал на заросли впереди, где мелькнула тень. — Олень. Готовься.

Ханс занял позицию, прицелившись, но его руки дрожали. Не от холода, не от усталости — от страха, что Хансен знает больше, чем говорит. Олень появился на мгновение — великолепный зверь с ветвистыми рогами, его шкура блестела в лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны. Ханс выдохнул, нажимая на спусковой крючок, но выстрел ушёл в сторону, пуля ударила в дерево, осыпав кору. Олень метнулся в заросли и растворился в лесу.

Хансен хмыкнул, поправляя ремень винтовки на плече.

— Ты сегодня не в форме, Зейдлиц, — сказал он.

— Простите, герр полковник, — ответил Ханс, стараясь говорить спокойно, хотя его сердце всё ещё колотилось. — Рука дрогнула.

Хансен лишь посмотрел на него, его губы слегка изогнулись.

— Ничего, бывает. Главное — не терять голову.

Они остановились для привала у небольшой полянки. Хансен достал из рюкзака хлеб, копчёную колбасу, сыр и флягу с водой, и они сели на поваленное бревно, разделяя скромный обед. Ханс жевал, едва чувствуя вкус, его мысли были заняты Хансеном, чьи слова о лояльности всё ещё звучали в ушах. Полковник рассказывал истории из своей молодости — о службе в военной разведке до прихода национал-социалистов, о старых операциях, когда всё было проще, а враги были яснее. Но каждый его рассказ казался частью проверки, и Ханс чувствовал, как его нервы натянуты до предела.

— Знаешь, Зейдлиц, — начал Хансен, отпивая из фляги, его голос стал тише, почти задушевным. — В нашей работе нет места для сомнений. Гестапо не любит тех, кто колеблется. Они видят предательство в каждом шаге.

Ханс кивнул, чувствуя, как его сердце колотится, словно пытаясь вырваться из груди.

— Но если человек верно служит стране, ему нечего бояться.

Хансен улыбнулся.

— Именно так, Зейдлиц. Именно так. Но жизнь — штука сложная. Иногда приходится делать выбор, ради чего ты действуешь. Ради Германии, ради фюрера… или ради чего-то другого.

Ханс сделал глоток воды, чтобы выиграть время, и ответил, стараясь держать голос ровным:

— Мой долг — служить Германии, герр полковник. И выполнять приказы.

К вечеру, когда солнце окрасило лес в золотисто-янтарные тона, Хансен объявил конец охоте. Они собрали снаряжение, закинули винтовки на плечи и двинулись обратно к машине. Ханс помог загрузить вещи в багажник «Опеля».

Обратная дорога в Берлин прошла в тишине, гул мотора «Опеля» заполнял пустоту. Хансен курил ещё одну сигарету, огонёк её кончика светился в сгущающихся сумерках, как маяк в ночи.

— Хороший день, Зейдлиц, — сказал он, когда они подъехали к городу, его голос был почти дружеским. — Повторим как-нибудь.

— Буду рад, герр полковник, — сказал Ханс. — Спасибо за приглашение.

Хансен высадил его у дома, «Опель» растворился в ночи, оставив лишь запах выхлопа. Ханс стоял на тротуаре. Он взглянул на окна квартиры, где горел одинокий свет, мягкий и тёплый, как надежда. Клара ждала, не ведая об опасности, подступающей с каждым его шагом.

Внутри было тихо, дети уже спали. Клара сидела за кухонным столом, чинила брюки, её пальцы двигались ловко, с привычной грацией. Она подняла глаза, когда Ханс вошёл, её улыбка была мягкой, но с тенью тревоги, которую он замечал всё чаще.

— Ты поздно, — сказала она, откладывая иглу. — Как всё прошло?

Ханс поцеловал её в лоб.

— Утомительно, — сказал он, выдавливая улыбку. — Но свежий воздух пошёл на пользу.

Она посмотрела на него, её глаза изучали его лицо, словно искали правду за его словами.

— Ты выглядишь напряжённым. Всё в порядке?

Ему хотелось рассказать ей всё, сбросить груз тайн, пожиравших его изнутри. Но он не мог.

— Просто устал, — сказал он мягко, касаясь её руки, чувствуя тепло её кожи. — Ничего страшного.

Той ночью, когда Клара спала рядом, её дыхание было тихим и ровным, Ханс лежал без сна, глядя в потолок. Лес, охота, слова Хансена — всё кружилось в его голове. Ханс закрыл глаза, представляя оленя, которого они выслеживали утром — неуловимого, осторожного, всегда идущего на шаг впереди. Он знал, что должен быть таким же. Один неверный шаг, один момент слабости — и охотники сомкнутся вокруг него, а пропасть под ногами станет могилой. Но он должен был выжить.

Глава 14

Тёплый майский вечер в Асакусе был наполнен мягким светом фонарей, чьи отблески танцевали на узких улочках, усыпанных редкими лепестками сакуры, принесёнными ветром. Ароматы цветущего жасмина из маленьких садов смешивались с запахами жареного кальмара и соевого соуса от уличных жаровен, чьи угли уже тлели в наступающей ночи. Акико сидела на втором этаже старого деревянного дома, который служил её конспиративной квартирой. Дом был неприметным: облупившиеся ставни, покосившаяся крыша и заросший сад азалий делали его похожим на многие другие в этом районе. Внутри пахло старым деревом и слабым дымом благовоний, которые она зажгла перед небольшим алтарём. Лампа на низком столе отбрасывала тусклый свет, высвечивая трещины на татами и свёрток, лежавший перед ней. Коричневая бумага, в которую он был завёрнут, уже помялась от её пальцев.

Акико сидела на коленях, её тёмно-зелёное кимоно с узором из листьев клёна слегка сбилось, обнажая тонкое запястье. Она смотрела на свёрток, переданный ей Танакой в саке-баре «Идзуми» несколько дней назад. Её сердце билось сильнее, мысли путались. Она вспоминала его голос — спокойный, но полный отчаяния: «Вы можете остановить это, Акико. Не ради меня, а ради тех, кто ещё жив». Его слова жгли, но страх, холодный и липкий, сковывал её. Она знала, что Кэмпэйтай следят за ней, знала, что любой неверный шаг может привести к допросам в их мрачных подвалах или к худшему исходу. И всё же она решилась на эту встречу. Премьер-министр Хирота Коки должен был прийти сюда, в эту квартиру, выбранную с особой осторожностью, чтобы она могла передать ему записку Танаки.

Комната была скромной: низкий стол, два потёртых дзабутона, чайник и пара чашек на деревянном подносе. Стены, обклеенные выцветшими обоями, хранили следы времени, а узкое окно, затянутое рисовой бумагой, пропускало лишь слабый свет уличного фонаря. Акико выбрала этот дом не случайно — он принадлежал старому другу её отца, который давно покинул Токио, оставив его пустовать. Она бывала здесь, когда нужно было укрыться от любопытных глаз, и знала, что сюда редко заглядывают посторонние. Но даже в этой тишине она чувствовала себя уязвимой. Каждый скрип половиц, каждый шорох за окном заставлял её замирать, прислушиваясь к звукам ночи.

Она встала, поправив кимоно, и подошла к окну, слегка отодвинув бумажную ширму. Улица была пуста, только ветер шевелил листья в саду, а далёкий лай собаки нарушал тишину. Акико знала, что Хирота придёт один, без свиты, как всегда. Он был осторожен, как и она, и ценил её за умение хранить тайны. Их встречи в чайном доме «Сакура-но-хана» были редкими, но Хирота доверял ей, насколько вообще мог доверять в эти неспокойные времена.

Она вернулась к столу, налила себе ячменного чая и сделала глоток, пытаясь успокоить нервы. Чай был горьковатым, но тёплым, и его вкус немного отвлёк её от тревожных мыслей. Свёрток лежал перед ней. Она не открывала его, боясь, что содержимое только усилит её страх. Танака сказал, что там разведданные — о советских войсках в Маньчжурии, о нехватке топлива, о санкциях, которые душили Японию. Но что, если он солгал? Что, если это ловушка, проверка её лояльности? Кэмпэйтай могли использовать Танаку, чтобы заманить её. Или Хироту. Но отступать было поздно.

Скрипнула входная дверь внизу, и Акико замерла. Она встала, поправив волосы, заколотые деревянной шпилькой, и разгладила кимоно. Дверь в комнату отодвинулась, и в проёме появился Хирота Коки. Он был одет в тёмный европейский костюм, сшитый по последней моде, но без галстука. Его лицо, обычно строгое, выглядело усталым, тёмные круги под глазами выдавали бессонные ночи.

— Акико, — сказал он, слегка кивнув, и его голос был мягким, почти тёплым. — Ты выбрала необычное место.

Акико улыбнулась, стараясь скрыть напряжение. Она указала на дзабутон напротив стола.

— Прошу, господин Хирота, присаживайтесь. Здесь тихо, и никто не потревожит. Я приготовила чай.

Хирота слегка приподнял бровь, но сел. Он смотрел на неё с любопытством, словно пытался понять, что скрывается за её спокойной улыбкой. Акико налила чай в его чашку, поставила чайник и села напротив, сложив руки на коленях.

— Ты редко зовёшь меня в такие места, — сказал Хирота, сделав глоток чая. — Сегодня всё иначе. Почему, Акико? Что ты хочешь обсудить?

Его тон был лёгким, почти игривым, но Акико знала, что он редко говорит что-то просто так. Она опустила глаза, глядя на пар, поднимающийся от её чашки.

— В «Сакура-но-хана» слишком много глаз и ушей. Здесь мы можем говорить спокойно, господин Хирота.

Хирота кивнул. Он откинулся назад, изучая её лицо.

— Ты знаешь, Акико, в наше время даже стены слушают. Но я доверяю тебе. Ты всегда была осторожна, и я ценю это. Так что за дело привело тебя сюда? Не для того же, чтобы просто угостить меня чаем?

Акико почувствовала, как её горло сжалось. Его слова были комплиментом, но в них был намёк на предупреждение. Она сделала ещё один глоток чая, собираясь с мыслями. Свёрток лежал на столе, прикрытый её рукавом, и она знала, что момент настал. Страх сковывал её, но она вспомнила слова Танаки о войне, о тех, кто ещё может жить.

— Господин Хирота, — начала она, её голос был тихим, но твёрдым. — Я позвала вас не просто так. Есть кое-что, что я должна передать вам.

Его брови слегка приподнялись, но он не перебил. Акико медленно вытащила свёрток из-под рукава и положила его на стол.

— Что это? — спросил Хирота, его голос стал серьёзнее, взгляд остановился на свёртке. — И почему ты решила, что я должен это видеть?

— Это информация, — ответила Акико, стараясь говорить ровно. — Мне сказали, что она важна. Для вас. Для Японии.

Хирота наклонился вперёд. Он не протянул руку к свёртку, но его пальцы замерли на чашке, словно он оценивал ситуацию.

— Кто тебе это дал? — спросил он, и в его голосе появилась стальная нотка. — И почему ты думаешь, что можешь принести мне что-то подобное? Ты понимаешь, насколько это опасно?

Акико выдержала его взгляд.

— Человек, которому я доверяю, — сказала она, стараясь говорить уверенно. — Он сказал, что это может повлиять на ваши решения. Он говорил о войне, о Маньчжурии, о том, что страна на краю пропасти.

Хирота молчал, его лицо стало неподвижным, словно маска. Он медленно протянул руку и взял свёрток, его пальцы двигались осторожно, словно он держал что-то опасное. Он не стал разворачивать его, а просто положил на колени, продолжая смотреть на Акико.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он, его голос был тихим, но в нём чувствовалась угроза. — Это не игра, Акико. Если это то, о чём я думаю, ты ставишь под удар не только себя, но и меня. И всех, кто с нами связан. Почему ты пошла на это? Что он тебе обещал?

— Он ничего не обещал, — ответила Акико, её голос дрожал, но она заставила себя продолжить. — Он говорил о людях, которые голодают, о ценах на рис, которые растут, о солдатах, которые не возвращаются домой. Я не политик, господин Хирота, я певица. Но я вижу, как Гинза сияет снаружи, а внутри я вижу страх и отчаяние. Если эта записка может что-то изменить, я должна была передать её вам.

Хирота смотрел на неё, его глаза были холодными, но в них мелькнула тень любопытства.

— Ты веришь в красивые слова, — сказал он, его голос был полон сарказма. — Но мир не меняется от записок. Ты думаешь, я не знаю о голоде? О санкциях? О том, что флот едва держится? Я читаю отчёты, Акико, каждый день. Генералы требуют войны, промышленники — прибыли, народ — хлеба. Что ты хочешь, чтобы я сделал с этим? — он слегка приподнял свёрток, не разворачивая его.

— Прочтите, — сказала Акико, её голос стал твёрже. — Если там ложь, выбросьте его. Если правда, вы можете пересмотреть планы. Я не знаю, что там, но я верю, что вы сделаете правильный выбор.

Хирота усмехнулся, но в его смехе не было веселья.

— Правильный выбор, — повторил он. — Ты думаешь, у меня есть выбор? Генералы хотят наступления, дипломаты говорят о переговорах, а Кэмпэйтай видят врагов в каждом углу. Ты знаешь, что будет, если они узнают, что ты принесла мне это?

— Я знаю, — сказала Акико тихо. — Я знаю, что они делают с теми, кто им мешает. Я видела, как люди исчезают. Но я не могла молчать. Если есть шанс, что это остановит войну, я должна была рискнуть.

Хирота встал, его движения были резкими, и Акико невольно отшатнулась. Он заметил это и замер, его лицо смягчилось, но гнев всё ещё горел в его глазах.

— Ты не понимаешь, во что ввязалась, — сказал он, понизив голос. — Это может быть проверка, Акико. Кэмпэйтай любят такие игры. Они могли подослать этого человека, чтобы проверить твою лояльность. Или мою. Если я открою этот свёрток и там что-то, что они сочтут предательством, нас обоих найдут в реке Сумиде. Ты этого хочешь?

— Нет, — ответила Акико. — Я не хочу этого. Но я не могу жить, зная, что могла что-то сделать и не сделала. Вы — человек, который решает судьбу страны. Если там правда, вы можете остановить это безумие.

Хирота смотрел на неё, его дыхание было тяжёлым. Он медленно сел обратно, положив свёрток на стол. Его пальцы дрожали, когда он начал разворачивать бумагу. Акико затаила дыхание, её глаза следили за каждым его движением. Бумага раскрылась, и внутри оказался сложенный лист, исписанный аккуратным почерком. Хирота взял его, развернул и начал читать. Его лицо оставалось неподвижным, но Акико заметила, как его брови слегка нахмурились, а губы сжались в тонкую линию.

— Это опасно, Акико, — сказал он наконец, не отрывая глаз от бумаги. — Здесь данные, которые не должны быть у обычного человека. Разведка о русских, о наших кораблях, о топливе. Если это правда, это может изменить многое.

— Тогда что вы сделаете? — спросила Акико, её голос был едва слышен. — Выбросите его? Или используете?

Хирота сложил лист и положил его обратно в бумагу. Он посмотрел на неё, его взгляд был тяжёлым.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Я не могу доверять этому. Не могу доверять тебе, Акико, после этого. Ты поставила нас обоих под удар. Почему ты не пришла ко мне раньше? Почему не рассказала, кто он?

— Потому что я не знаю, кто он, — ответила она, её голос дрожал. — Он был осторожен, как и я. Он сказал, что это единственный шанс. Я не могла отказаться.

— Ты должна была, — отрезал Хирота, его голос стал резким. — Ты должна была выбросить этот свёрток и забыть о нём. Теперь я должен решать, что с этим делать. И с тобой.

Акико почувствовала, как её сердце упало.

— Вы думаете, я предательница? — спросила она, её голос был полон боли. — Я сделала это, потому что верю, что вы можете изменить ход событий. Я не шпионка, господин Хирота. Я человек, который видит, как простые люди страдают.

Хирота смотрел на неё, его лицо смягчилось, но глаза остались холодными.

— Я не думаю, что ты предательница, — сказал он тихо. — Но ты наивна. Ты думаешь, что одна записка может остановить войну? Война — это машина, Акико. Её не остановить бумажкой. И ты только что сделала себя мишенью.

— Тогда что мне делать? — спросила она, её голос дрожал. — Забыть? Петь и притворяться, что всё в порядке?

— Да, — сказал Хирота. — Ты должна забыть. И ты не должна больше встречаться с этим человеком. Кто бы он ни был, он использует тебя. И я не смогу защитить тебя, если Кэмпэйтай решат, что ты опасна. Мы должны реже видеться, Акико. По крайней мере, пока всё не уляжется.

— Но если там правда, — возразила Акико, — если там что-то, что может спасти людей, как я могу забыть? Я вижу их лица, господин Хирота, каждый день в чайном доме. Купцы, рабочие, солдаты — они все боятся. Они не говорят об этом, но я вижу. Вы можете изменить это.

Хирота покачал головой, его пальцы сжали край стола.

— Ты не понимаешь, — сказал он, его голос был усталым. — Я не бог, Акико. Я не могу остановить всё одним решением. Если я начну действовать на основе этой записки, я должен быть уверен, что она не подделка. А это значит проверки, расследования, вопросы. И каждый вопрос будет вести к тебе. Ты готова к этому? К допросам? К тому, что твоя жизнь будет разобрана по кусочкам?

Акико сжала губы, её пальцы теребили край кимоно.

— Я не готова, — призналась она. — Но я не могу жить, зная, что не попробовала. Вы говорите, что война — это машина. Но кто-то должен её остановить. Если не вы, то кто?

Хирота смотрел на неё.

— Ты смелая, Акико, — сказал он тихо. — Или безрассудная. Я ещё не решил. Но ты должна понять: если я возьму эту записку, я не смогу защитить тебя. Кэмпэйтай будут искать источник. И они найдут тебя.

— Тогда пусть найдут, — сказала Акико, её голос был твёрдым, несмотря на страх. — Я сделала свой выбор. Теперь ваш черёд.

Хирота молчал, его взгляд скользнул по комнате, словно он искал ответы. Он взял записку и спрятал её во внутренний карман пиджака. Затем встал, его движения были медленными, словно он нёс тяжёлый груз.

— Ты хорошая женщина, Акико, — сказал он. — Но этот мир не для хороших людей. Береги себя. И забудь об этой записке. Если спросят, ты ничего не знаешь.

Он вышел, и дверь за ним закрылась. Акико опустилась на татами, её руки дрожали. Она смотрела на пустой стол, где только что лежал свёрток, и чувствовала, как её сердце сжимается. Она сделала, что обещала Танаке, но цена могла быть слишком высокой. Закрыв глаза, она пыталась представить Гинзу, её фонари, её музыку. Но вместо этого видела реку Сумиду — тёмную, холодную, с лепестками сакуры, плывущими по её поверхности, словно крошечные лодки, уносимые в неизвестность.

Она встала, подошла к алтарю и зажгла новую палочку благовоний. Дым поднялся к потолку, его аромат смешивался с запахом дерева. Она смотрела на пустой алтарь, пытаясь найти в нём утешение, но её мысли были полны слов Хироты. Его гнев, его усталость, его предупреждения эхом звучали в её голове. Она знала, что должна быть осторожнее, чем когда-либо. Если он решит, что она угроза, он может сообщить о ней. Или просто отстраниться, оставив её наедине с Кэмпэйтай.

Акико вернулась к столу, допила остывший чай и попыталась собраться с мыслями. Её пальцы нервно теребили край кимоно, а взгляд скользил по комнате, словно ища ответы в трещинах на стенах. Она вспомнила переулки Гинзы, шаги за спиной, тени, которые, казалось, следили за ней. Что, если Хирота прав, и это была проверка? Что, если Кэмпэйтай уже знают о свёртке? Она заставила себя дышать ровно, но страх не отпускал. Она сделала шаг, и теперь всё зависело от Хироты — и от того, решит ли он поверить в записку и начать действовать или оставить всё как есть.

Вечер в Асакусе переходил в ночь, и свет фонарей, мягкий и рассеянный, едва пробивался сквозь сгущающуюся тьму. Хирота Коки вышел из старого деревянного дома, аккуратно закрыв за собой дверь. Он остановился на крыльце, оглядев узкую улочку. Ветер шевелил листья азалий в саду.

Хирота поправил шляпу, слегка наклонив её. Улица казалась пустой, но ощущение чужого взгляда не покидало его. Он ускорил шаг, направляясь к чёрному автомобилю, припаркованному в тени старого храма в конце переулка. Его водитель, Мацуда, ждал у машины, держа дверцу открытой. Хирота мельком взглянул на него, ища в его лице признаки беспокойства, но Мацуда, как всегда, был невозмутим.

— Всё в порядке? — тихо спросил Хирота, подходя к машине.

Мацуда кивнул, но его глаза скользнули по улице, словно он тоже чувствовал что-то неладное.

— Пока тихо, господин, — ответил он. — Но лучше не задерживаться.

Хирота кивнул и сел на заднее сиденье. Мацуда закрыл дверцу, обошёл машину и занял место за рулём. Двигатель мягко заурчал, и автомобиль тронулся, медленно выезжая из переулка. Хирота откинулся на спинку сиденья, его пальцы невольно коснулись кармана, где лежала записка. Он пытался вспомнить каждое слово Акико, её взгляд, её дрожащий голос. Она была искренней — или слишком хорошо играла? Он не мог позволить себе доверять ей полностью, но её слова о голоде, о солдатах, о страхе в глазах людей на Гинзе задели его. Он видел те же отчёты, что она упомянула, но её решимость, её готовность рисковать всем ради какой-то записки заставляли его сомневаться. Что, если она права? Что, если этот лист бумаги действительно может изменить ход войны?

Автомобиль выехал на более широкую улицу, где фонари горели ярче. Хирота смотрел в окно, но его мысли были далеко. Он вспоминал совещания в кабинете, где генералы кричали о необходимости наступления в Маньчжурии, о «славе империи», о том, что Япония не может отступить перед санкциями Запада. Он знал, что флот на грани: топливо заканчивалось, корабли простаивали, а промышленники требовали новых контрактов, не считаясь с тем, что страна задыхается.

— Мацуда, — тихо сказал Хирота, не отрывая взгляда от окна. — Ты заметил что-нибудь странное по дороге сюда?

Водитель на мгновение замялся, его руки крепче сжали руль.

— Ничего явного, господин, — ответил он. — Но… был мотоцикл. Он ехал за нами, когда мы сворачивали в Асакусу. Я потерял его из виду у моста, но он держался на расстоянии. Слишком осторожно, чтобы это было случайностью.

Хирота нахмурился. Его пальцы сжали ручку портфеля, лежащего рядом. Мотоцикл. Это могло быть совпадением — или нет. Кэмпэйтай часто использовали мотоциклы для слежки: они были быстрыми, незаметными и позволяли оперативникам раствориться в лабиринте токийских улиц. Но что-то подсказывало ему, что это не Кэмпэйтай. Их методы были более явными, грубыми. Эта слежка была тоньше, словно тот, кто следил, не хотел быть замеченным — пока.

— Следи за дорогой, — сказал Хирота, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. — Если увидишь что-то подозрительное, дай знать.

Мацуда кивнул, его взгляд метнулся к зеркалу заднего вида. Автомобиль повернул на набережную реки Сумиды, где отражения фонарей дрожали на тёмной воде, словно звёзды, упавшие с неба. Хирота смотрел на реку, но его мысли были заняты другим. Если за ним следят, то кто? Кэмпэйтай? Или кто-то другой — быть может, тот, кто передал Акико записку? Акико была певицей, женщиной, чья жизнь вращалась вокруг чайных домов и сцены, но её смелость — или безрассудство — делала её опасной. Если она работает на кого-то, то на кого? На русских? На американцев? Или на внутреннюю оппозицию, которая мечтает сместить его?

Внезапно Мацуда слегка сбросил скорость, его глаза напряглись, глядя в зеркало заднего вида.

— Господин, — сказал он, его голос был напряжённым. — Фары. Позади нас. Они держатся на расстоянии, но не отстают.

Хирота обернулся, стараясь не делать резких движений. В зеркале он увидел свет фар, мелькающий за другими машинами. Это был не мотоцикл — автомобиль, чёрный, без опознавательных знаков. Он держался на расстоянии, но не настолько далеко, чтобы потерять их из виду. Хирота почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он не видел водителя, не видел, кто внутри, но ощущение опасности стало почти осязаемым.

— Это не Кэмпэйтай, — тихо сказал Мацуда, словно читая его мысли. — Их машины другие. Эта… слишком простая. Как будто кто-то не хочет привлекать внимание.

Хирота кивнул, его пальцы сжали ручку портфеля. Это могло означать что угодно — от наёмников до шпионов, работающих на иностранные разведки. Или, что хуже, на внутреннюю оппозицию. Он знал, что в правительстве есть те, кто недоволен его осторожной политикой, кто считает его слишком мягким, слишком склонным к переговорам вместо войны. Записка в его кармане могла быть их шансом избавиться от него — или поводом для обвинений в предательстве.

— Уходи в сторону Гинзы, — сказал Хирота, его голос был резким. — Там больше людей, труднее следить.

Мацуда кивнул и резко повернул на следующем перекрёстке, едва не задев тележку уличного торговца. Хирота оглянулся: фары всё ещё были видны, но теперь они держались дальше, словно водитель понял, что его заметили. Автомобиль вылетел на оживлённую улицу Гинзы, где фонари сияли ярче, а толпы людей, несмотря на поздний час, всё ещё заполняли тротуары. Хирота почувствовал лёгкое облегчение — здесь, среди света и шума, следить было сложнее. Но фары не исчезали. Они мелькали в зеркале, то пропадая за другими машинами, то появляясь снова.

— Они не отстают, — сказал Мацуда. — Что будем делать, господин?

Хирота не ответил сразу. Его мысли лихорадочно искали выход. Он не мог вернуться в свою резиденцию — если за ним следят, там его будут ждать. Он не мог поехать в офис — слишком много вопросов, слишком много глаз. Но с каждой минутой ощущение опасности росло. Он вспомнил Акико, её дрожащие руки, её слова о том, что она готова рискнуть. Если за ним следят, то, возможно, следили и за ней. Он не хотел, чтобы она стала жертвой, но теперь, с этой запиской в кармане, он не мог быть уверен в её безопасности. Или в своей.

— Сверни в переулок, — сказал он наконец. — Попробуем их сбить.

Мацуда кивнул и резко повернул в узкий переулок. Хирота оглянулся: фары исчезли из виду, но он знал, что это не конец. Те, кто следил, были слишком осторожны, чтобы так легко потерять его. Он чувствовал их присутствие, словно холодное дыхание на затылке. Может, это был мотоцикл, о котором говорил Мацуда, или другой автомобиль, или даже пеший наблюдатель, прячущийся за углом.

— Господин, — сказал Мацуда почти шёпотом. — Я вижу движение. Вон там, за углом. Кто-то идёт. Быстро.

Хирота напрягся, его глаза метнулись к боковому окну. В тени переулка мелькнула фигура — человек в тёмной одежде, слишком быстрый, чтобы быть случайным прохожим. Он не приближался, но держался на расстоянии, словно проверяя, заметят ли его. Хирота почувствовал, как его горло сжалось.

— Не останавливайся, — сказал он. — Поезжай к реке.

Мацуда кивнул и выехал из переулка, направляясь к набережной Сумиды. Хирота смотрел в окно, пытаясь уловить любое движение, любой намёк на преследователей. Автомобиль мчался вдоль реки, и свет фонарей отражался на воде, создавая иллюзию спокойствия. Но Хирота не чувствовал ничего, кроме напряжения. Он вспомнил слова Акико: «Если там правда, вы можете остановить это безумие». Она верила в него или делала вид, что верит. Но теперь он не был уверен, кому верить. Генералы, требующие войны, дипломаты, говорящие о переговорах, Кэмпэйтай, видящие врагов в каждом углу, — все они были частью машины, которую он не мог остановить.

— Мацуда, — сказал он. — Если что-то случится, твоя задача — уйти. Не оглядывайся. Понял?

Мацуда взглянул на него через зеркало, его глаза были полны тревоги.

— Господин, я не оставлю вас, — сказал он. — Вы знаете это.

— Это приказ, — отрезал Хирота. — Если они доберутся до меня, ты должен предупредить её. Акико. Она не должна попасть к ним.

Мацуда сжал губы, но кивнул. Хирота знал, что он выполнит приказ, даже если это будет стоить ему всего. Мацуда был не просто водителем — он был человеком, который видел слишком много, чтобы задавать вопросы, но слишком преданным, чтобы отступить.

Автомобиль повернул на мост, и Хирота заметил, как фары снова появились в зеркале заднего вида. Они были дальше, но всё ещё там. Он почувствовал, как его сердце сжалось. Это была не просто слежка — это была охота. Он не знал, кто стоит за этим, но знал, что они не остановятся. Кто бы ни стоял за этим, они были близко. И Акико, возможно, уже попала в их сети.

Глава 15

Итальянский военный лагерь, раскинувшийся в тридцати километрах от Аддис-Абебы, напоминал гигантский механизм, где каждый солдат, танк и орудие двигались в едином ритме, подчинённом одной цели — сокрушить абиссинскую столицу. Пыльная равнина, окружённая сухими холмами с колючим кустарником и редкими эвкалиптовыми рощами, гудела от звуков: лязга гусениц танков L3/35, рёва моторов, резких выкриков сержантов, отдающих команды. Танки, покрытые пятнистой маскировочной краской, выстраивались в ровные ряды, их короткие стволы угрожающе смотрели в сторону невидимых абиссинских укреплений. Артиллерийские орудия, доставленные из Милана, блестели под палящим солнцем, их длинные стволы отбрасывали тени на утоптанную землю. В воздухе витал тяжёлый запах бензина, смешанный с пылью и едким дымом от костров, где сжигали мусор. Над лагерем нависала напряжённая тишина ожидания, прерываемая лишь далёким гулом самолётов, взлетающих с аэродрома.

Аэродром на западной окраине лагеря был центром итальянской военной мощи. На выжженной солнцем полосе, выровненной солдатами под палящим зноем, стояли самолёты — гордость Королевских ВВС Италии. Истребители Fiat CR.32 с серебристыми фюзеляжами сверкали, отражая солнечные лучи, а массивные бомбардировщики Caproni Ca.111 готовились к вылету. Механики в замасленных комбинезонах сновали между машинами, проверяя двигатели, затягивая болты, наполняя баки горючим. Пропеллеры лениво вращались, издавая низкий гул, а техники выкрикивали команды, перетаскивая ящики с боеприпасами. Запах керосина, смешанный с пылью, наполнял воздух, а солнечный жар заставлял пот стекать по лицам солдат. Это был последний оплот итальянской авиации, ослабленной после потерь в последних битвах, но всё ещё способной переломить ход войны.

В центре лагеря, в большом брезентовом шатре, укреплённом деревянными балками, находился командный пункт. Жара внутри была невыносимой, несмотря на открытые пологи, пропускавшие слабый ветер. На длинном деревянном столе, покрытом потрёпанной картой Абиссинии, лежали рапорты, схемы и списки личного состава. Полковник Альберто Париани, начальник штаба, склонился над картой. Его тонкие пальцы водили карандашом по красным линиям, обозначающим маршруты наступления, а лоб покрылся испариной от жары и напряжения. Рядом стоял капитан Маттео Фаласки, командир эскадрильи, чья лётная куртка была расстёгнута, обнажая влажную от пота рубашку. Его лицо, обычно спокойное, теперь выражало напряжение, а глаза внимательно следили за картой.

— Мы должны ударить одновременно с трёх сторон, — говорил Париани. — Главные силы пойдут по дороге к Аддис-Абебе, здесь. — Он указал на широкую линию, ведущую к столице. — Капитан Мессина поведёт восточный фланг через холмы, а западный фланг… — Он запнулся, взглянув на капитана Франческо Мессину, сидевшего напротив. Тот, широкоплечий мужчина с густыми усами, кивнул, но его взгляд оставался мрачным.

— Мои люди готовы, синьор полковник, — сказал Мессина низким голосом с лёгкой хрипотцой. — Но холмы — это ловушка. Абиссинцы знают каждый камень, каждое ущелье. Нам нужна авиация, чтобы выманить их из траншей. Без прикрытия с воздуха мы потеряем половину батальонов.

Фаласки стиснул зубы, его пальцы сжали край стола.

— Мои самолёты готовы, Франческо, — ответил он. — Но после последних боёв у нас осталось всего тридцать машин. Если мы потеряем ещё, наступление сорвётся. Я лично проверял каждый самолёт сегодня утром. Всё в порядке, но охрана аэродрома… — Он замолчал, бросив взгляд на лейтенанта Паоло Треви, молодого адъютанта, стоявшего у входа в шатёр.

Треви вытянулся по стойке «смирно».

— Охрана усилена, синьор капитан, — доложил он. — Я сам проверял посты на рассвете. Никто не мог пройти незамеченным.

Париани поправил очки, его лицо стало ещё более суровым.

— Дуче дал нам срок до 31 мая, — сказал он. — Подкрепления прибыли: двадцать тысяч человек, новые танки, артиллерия. Но авиация — наш главный козырь. Если мы потеряем самолёты, Аддис-Абеба останется недосягаемой. Маттео, сколько машин готовы к вылету завтра?

Фаласки открыл было рот, чтобы ответить, но его слова заглушил оглушительный взрыв, сотрясший землю. Шатёр качнулся, лампа над столом зазвенела, а карты и бумаги соскользнули на пол. За первым взрывом последовал второй, ещё более мощный, и воздух разорвали крики, доносившиеся с аэродрома. Столб чёрного дыма, подсвеченный оранжевыми языками пламени, взметнулся над взлётной полосой, видимый даже из шатра. Париани выронил карандаш, его лицо побледнело.

— Что, чёрт возьми⁈ — крикнул Мессина, вскакивая со стула. Фаласки рванулся к выходу. Париани и остальные офицеры последовали за ним, их лица исказила смесь ужаса и ярости.

Снаружи лагерь превратился в бурлящий хаос. Солдаты бежали к аэродрому, их крики сливались с рёвом огня и треском лопающихся металлических конструкций. Над взлётной полосой поднимались столбы дыма, густые и чёрные, словно грозовые тучи, закрывающие солнце. Первый взрыв уничтожил бомбардировщик Caproni Ca.111, стоявший у края аэродрома. Его фюзеляж раскололся пополам, крылья гнулись под жаром, а топливный бак взорвался с такой силой, что обломки разлетелись на десятки метров, впиваясь в землю, как шрапнель. Пламя взметнулось ввысь, его оранжевые языки лизали небо, а чёрный дым клубился, заволакивая горизонт. Сухая трава вокруг вспыхнула мгновенно, и огонь побежал по ней, подбираясь к соседнему истребителю Fiat CR.32. Его серебристый корпус, ещё минуту назад сияющий, почернел, а пропеллер разлетелся на куски при втором взрыве, уничтожившем машину. Осколки металла, раскалённые докрасна, взлетали в воздух, поджигая всё вокруг. Запах горелого металла, смешанный с едким дымом, наполнил лёгкие, заставляя солдат кашлять и задыхаться.

Третий взрыв уничтожил ещё один Caproni в центре аэродрома. Его топливный бак взорвался, выбросив в небо столб огня, осветивший лагерь зловещим светом. Металлические обломки разлетелись во все стороны, один из них вонзился в брезентовый ангар, поджигая его. Пламя взметнулось выше, охватив соседний самолёт, и четвёртый взрыв последовал почти сразу. Истребитель Fiat CR.32 превратился в груду искорёженного металла, его крылья рухнули, а пропеллер разлетелся на куски, один из которых пробил ящик с боеприпасами, вызвав новый, менее мощный взрыв. Огонь распространялся с пугающей скоростью, пожирая всё на своём пути, а дым становился таким густым, что солнце скрылось, погрузив лагерь в зловещую полутьму.

— Диверсия! — крикнул механик, пробегая мимо с ведром песка, его голос тонул в рёве пламени. — Это диверсия, синьоры!

Фаласки, добравшись до аэродрома, замер, его глаза расширились от ужаса. Пятый взрыв уничтожил ещё один бомбардировщик, и пламя ринулось к соседнему самолёту. Шестой взрыв сотряс землю, повалив нескольких солдат, стоявших слишком близко. Истребитель Fiat вспыхнул, словно факел, его топливный бак разорвался, выбросив в небо сноп искр, которые осыпались на соседние машины, поджигая их. Седьмой взрыв прогремел на дальнем конце аэродрома, уничтожив ещё один Caproni. Его крылья рухнули, а топливный бак взорвался с такой силой, что ударная волна повалила солдат. Обломки, раскалённые до белизны, врезались в землю, поджигая сухую траву.

— Тушите огонь! — орал Фаласки, его голос срывался от ярости. Он схватил одного из механиков, сержанта Марио Бьянки, за воротник. — Марио, что происходит⁈ Я проверял эти самолёты час назад! Как это возможно?

Бьянки, с лицом чёрным от копоти, дрожал, сжимая гаечный ключ.

— Синьор капитан, клянусь, всё было в порядке! — прохрипел он. — Я сам осматривал каждый двигатель, каждую проводку! Это не авария, это взрывчатка! Кто-то подложил её под баки!

Фаласки отпустил его, его взгляд метался по пылающему аэродрому. Восьмой взрыв уничтожил ещё один самолёт, и пламя перекинулось на соседний ангар, где хранились запасные части. Брезент вспыхнул, словно бумага, и огонь побежал по деревянным балкам. Девятый взрыв был ещё более сокрушительным: бомбардировщик Caproni разлетелся на куски, его топливный бак взорвался, повалив солдат на десятки метров вокруг. Десятый взрыв завершил катастрофу: последний истребитель Fiat CR.32 вспыхнул, его фюзеляж раскололся, а пропеллер разлетелся на куски, один из которых вонзился в ящик с боеприпасами, вызвав новый взрыв.

Аэродром превратился в ад. Десять самолётов — треть итальянской авиации — пылали, их силуэты растворялись в чёрном дыму, который поднимался в небо, словно траурный флаг. Пламя, неудержимое и беспощадное, лизало всё вокруг, подбираясь к складам горючего, расположенным в сотне метров. Солдаты кричали, некоторые падали, обожжённые летящими обломками. Механики, кашляя от дыма, пытались тушить огонь песком и водой, но пламя было слишком сильным. Один из них, молодой парень по имени Луиджи, получил ожог лица, пытаясь оттащить ящик с бомбами. Его крики разрывали сердце, но никто не мог остановиться, чтобы помочь — огонь наступал, пожирая всё на своём пути.

Париани, добравшись до Фаласки, схватил его за плечо.

— Маттео, сколько мы потеряли? — крикнул он, перекрикивая рёв пламени.

Фаласки повернулся, его лицо исказило отчаяние.

— Десять машин, синьор полковник! — ответил он. — Треть нашей авиации! Если огонь доберётся до складов горючего, мы потеряем всё!

Париани стиснул зубы, его очки запотели от жара. Он повернулся к Мессине, чьи усы подрагивали от гнева.

— Франческо, организуй людей! — рявкнул Париани. — Надо убрать уцелевшие самолёты! И проверь склады, сейчас же!

Мессина кивнул и бросился к солдатам, выкрикивая команды.

— Первый и второй батальоны, к аэродрому! Тащите песок, тушите огонь! Третий батальон, охраняйте склады! Шевелитесь, или я вас всех под трибунал отправлю!

Капитан Антонио Векки, командир наземной охраны аэродрома, пробился через толпу солдат, его лицо было покрыто сажей, а форма порвана. Он подбежал к Фаласки, задыхаясь от дыма.

— Синьор капитан, — прохрипел он, — мои люди проверяли периметр всю ночь! Никто не мог проникнуть на аэродром! Я клянусь, мы не спали!

Фаласки схватил его за грудки, его глаза горели яростью.

— Тогда как, Антонио⁈ — заорал он. — Как взрывчатка оказалась под моими самолётами⁈ Где твои люди были, когда это происходило⁈

Векки отшатнулся, его голос дрожал.

— Я… я не знаю, синьор капитан. Мы усилили посты, проверяли каждого, кто входил и выходил. Это… это кто-то из наших, клянусь!

Париани, услышав это, повернулся к Векки, его лицо стало багровым.

— Из наших? — прошипел он. — Ты смеешь говорить о предательстве, Антонио? Если я найду хоть одного виновного, я лично пристрелю его на месте!

Одиннадцатый взрыв, менее мощный, прогремел у ангара, где хранились запасные части. Брезент вспыхнул, и пламя перекинулось на соседние ящики. Солдаты, пытавшиеся тушить огонь, отступили, их лица были искажены страхом. Некоторые бросали вёдра и бежали, не в силах справиться с паникой. Дым стал таким густым, что солнце исчезло, погрузив лагерь в зловещую полутьму. Солдаты кашляли, задыхались, некоторые падали, не в силах дышать. Раненые стонали, их крики тонули в рёве пламени. Один из механиков, пытаясь спасти уцелевший самолёт, получил удар обломком по голове и рухнул без сознания. Его товарищи оттащили его в сторону, но их лица выражали отчаяние — они знали, что спасти аэродром почти невозможно.

Лейтенант Треви, вернувшись из шатра, подбежал к Париани, его глаза были полны ужаса.

— Синьор полковник, — доложил он, — склады пока целы, но огонь близко! Я приказал эвакуировать боеприпасы, но у нас не хватает людей!

Париани стиснул зубы, его взгляд метнулся к пылающим самолётам.

— Найди людей, Паоло! — рявкнул он. — Возьми всех, кто может держать ведро! Если склады взорвутся, мы потеряем не только авиацию, но и весь лагерь!

Треви кивнул и бросился к солдатам, выкрикивая команды. Но хаос нарастал. Огонь подбирался к складам горючего, и солдаты, понимая, что может случиться, если пламя доберётся до бочек с бензином, работали с отчаянием обречённых. Некоторые падали, задыхаясь от дыма, другие, обожжённые, кричали от боли, третьи продолжали тащить вёдра с песком. Механики, чьи руки были покрыты ожогами, пытались оттащить уцелевшие ящики с боеприпасами, но огонь был быстрее.

Сержант Бьянки, стоявший рядом с Фаласки, упал на колени, его глаза были полны слёз.

— Мои самолёты… — прошептал он, его голос дрожал. — Я их готовил… я их проверял… как это могло случиться?

Фаласки, чьё лицо было чёрным от копоти, схватил его за плечо.

— Вставай, Марио! — рявкнул он. — Помоги тушить огонь, или мы потеряем всё!

Париани, стоявший посреди хаоса, пытался восстановить порядок.

— Все к складам! Защитите горючее! Если оно взорвётся, мы все сгорим!

Мессина, руководивший солдатами, организовал цепь из людей, передающих вёдра с песком. Но огонь был быстрее: он лизал сухую траву, подбирался к ангарам, угрожая уничтожить уцелевшие ящики с боеприпасами.

Фаласки, стоя посреди аэродрома, смотрел на пылающие машины, его кулаки были сжаты так сильно, что побелели костяшки. Десять самолётов — треть их авиации — были уничтожены за считанные минуты. Каждый взрыв был как удар в сердце, каждый столб огня — как насмешка над их мечтой о великой империи. Он знал, что это не случайность. Взрывчатка, подложенная с такой точностью, могла быть делом рук только профессионалов. Но кто? Абиссинские диверсанты? Советские агенты? Или, что хуже, предатель среди своих?

Париани подошёл к нему, его лицо было мрачным, как грозовая туча.

— Маттео, — сказал он, его голос дрожал от гнева. — Это конец. Без авиации мы не сможем прикрывать танки. Наступление под угрозой.

Фаласки повернулся к нему.

— Мы найдём виновных, синьор полковник, — сказал он. — Я переверну весь лагерь, но найду того, кто это сделал. Это не просто диверсия — это предательство.

Мессина, вернувшись от складов, вытер пот со лба. Его форма была покрыта сажей.

— Склады пока держатся, — доложил он. — Но мы потеряли слишком много. Десять самолётов, Альберто. Это катастрофа. Дуче нас всех под трибунал отправит.

Париани кивнул, его губы сжались в тонкую линию.

— Мы найдём виновных, — сказал он. — Проверьте каждого солдата, каждого механика, каждого офицера. Если это предатель, я хочу его голову. Если это абиссинцы или Советы, я хочу знать, как они пробрались на аэродром.

Фаласки кивнул, его взгляд скользнул по пылающим обломкам. Огонь всё ещё бушевал, но его ярость начала угасать, оставляя за собой лишь чёрный дым и искорёженный металл. Наступление, которое должно было принести триумф, теперь висело на волоске. Где-то в горах, возможно, враги наблюдали за происходящим, смеясь над их поражением. Париани стиснул кулаки. Он знал, что это только начало. Война, которую они считали лёгкой победой, превращалась в кошмар, и пламя на аэродроме было лишь первым предвестником грядущей бури.

Солнце клонилось к закату, но жара в Асмэре, административном центре итальянских сил в Абиссинии, не спадала. Штаб генерала Родольфо Грациани располагался в бывшем губернаторском здании — массивном каменном строении с высокими окнами и колоннами, окружённом колючей проволокой и мешками с песком. Внутри, в просторной комнате с картами на стенах и длинным деревянным столом, заваленным рапортами, телеграммами и схемами, царила напряжённая тишина.

Рядом стоял адъютант генерала, лейтенант Джузеппе Росси. Он сортировал входящие сообщения, передавая самые срочные Грациани. Война в Абиссинии казалась далёкой, пока резкий стук в дверь не разорвал тишину.

— Войдите! — сказал Грациани, не поднимая глаз от карты.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся лейтенант Паоло Треви, тот самый адъютант, который утром докладывал о состоянии охраны аэродрома в лагере в тридцати километрах от Аддис-Абебы. Его форма была покрыта пылью, лицо чёрное от копоти, а глаза полны паники. Он замер у порога, тяжело дыша, и отдал честь, хотя его рука дрожала.

— Синьор генерал, — выдохнул он, — катастрофа! Аэродром атакован! Диверсия! Мы потеряли десять самолётов! Треть нашей авиации уничтожена!

Грациани медленно поднял голову. Его взгляд впился в Треви. Рука, державшая перо, замерла, и чернила капнули на карту, растёкшись тёмным пятном по красной линии, ведущей к столице.

— Что ты сказал? — произнёс он тихо, но в его голосе звучала угроза, словно затишье перед бурей. — Повтори, Паоло. И лучше тебе не ошибаться.

— Синьор генерал, около часа назад на аэродроме начались взрывы. Десять самолётов — бомбардировщики Caproni и истребители Fiat — уничтожены. Взрывчатка была подложена под топливные баки. Склады горючего под угрозой. Это диверсия, синьор генерал. Мы не знаем, кто это сделал, но это явно не авария.

Грациани встал из-за стола и подошёл к Треви. Его лицо побагровело, вены на висках вздулись, а глаза горели яростью, которую он едва сдерживал.

— Десять самолётов? — прошипел он, его голос дрожал от гнева. — Треть нашей авиации? И ты смеешь стоять здесь и говорить, что это диверсия, а вы не знаете, кто виновен? — Его голос сорвался на крик, эхом отразившийся от стен. — Как, чёрт возьми, это могло случиться⁈ Где была охрана⁈ Где были твои люди, Паоло⁈

Треви отступил на шаг, его лицо побледнело.

— Синьор генерал, я… мы усилили охрану, как приказал полковник Париани. Я лично проверял посты на рассвете! Никто не мог проникнуть незамеченным! Клянусь, мы…

— Замолчи! — рявкнул Грациани, ударив кулаком по столу. Карты и бумаги разлетелись, чернильница опрокинулась, заливая пол тёмной лужей. — Твои клятвы стоят меньше, чем песок в пустыне! Десять самолётов, Паоло! Десять! Ты хоть понимаешь, что это значит? Дуче ждёт победы, а ты мне говоришь, что мы потеряли треть авиации за один час⁈ Муссолини нас всех расстреляет за такое! — Он повернулся к Росси, который замер у стола, не смея поднять взгляд. — Джузеппе, телеграфируй в Рим! Немедленно! Доложи, что аэродром атакован, но мы найдём виновных и проведём наступление, чего бы это ни стоило!

Росси кивнул, его пальцы задрожали, когда он бросился к телеграфному аппарату в углу комнаты. Грациани повернулся к окну.

— Это предательство, — прорычал он, обращаясь скорее к себе, чем к присутствующим. — Никто не мог проникнуть на аэродром без помощи изнутри. Кто-то из наших. Кто-то, кого мы кормим, одеваем, кому доверяем. — Он резко повернулся к Треви. — Паоло, ты был там. Назови мне имена. Кто отвечал за охрану? Кто осматривал самолёты? Я хочу знать всё!

Треви, всё ещё дрожа, попытался собраться с мыслями.

— Охрану аэродрома возглавлял капитан Антонио Векки, синьор генерал. Он клялся, что его люди проверяли периметр всю ночь. Самолёты осматривал сержант Марио Бьянки под командованием капитана Фаласки. Полковник Париани руководил всем лагерем. Я… я не знаю, как это могло случиться, но…

— Хватит! — Грациани шагнул к нему, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица лейтенанта. — Если я ещё раз услышу «не знаю», я отправлю тебя под трибунал прямо сейчас! Ты понял? — Он отступил, вытирая пот со лба. — Собери всех офицеров: Париани, Фаласки, Мессину, Векки — всех! Я хочу их видеть здесь, в Асмэре. И пусть притащат с собой каждого, кто хоть раз подходил к аэродрому за последние сутки. Мы найдём предателя, даже если мне придётся допросить каждого солдата в лагере!

Треви кивнул и выбежал из комнаты, чуть не споткнувшись о порог. Грациани повернулся к карте, его пальцы сжали край стола. Он смотрел на красные линии, которые ещё утром казались путём к триумфу. Теперь они выглядели как насмешка. Без авиации наступление на Аддис-Абебу становилось самоубийственным. Танки и пехота могли продвигаться по равнине, но без прикрытия с воздуха абиссинцы, засевшие в холмах, превратят их в лёгкую мишень. Дуче не простит провала. Грациани знал это лучше, чем кто-либо. Муссолини требовал победы, и каждая неудача воспринималась как личное оскорбление.

— Джузеппе, — произнёс он, не поворачиваясь. — Сколько у нас осталось самолётов?

Росси, закончив отправлять телеграмму, повернулся к генералу.

— По последним данным, синьор генерал, у нас было сорок машин. Десять уничтожены. Осталось тридцать, но некоторые могут быть повреждены. Полковник Париани должен доложить точные цифры.

Грациани кивнул, его губы сжались в тонкую линию.

— Тридцать, — пробормотал он. — Этого едва хватит, чтобы прикрыть один фланг. — Он ударил кулаком по столу, и лампа задрожала. — Чёрт возьми, Джузеппе! Это не просто диверсия — это удар в сердце нашей армии! Если мы не начнём наступление завтра, Дуче снимет с нас головы! А если начнём без авиации, абиссинцы раздавят нас в горах!

Он прошёлся по комнате, его сапоги гулко стучали по полу. Мысли вихрем кружились в его голове. Диверсия такого масштаба не могла быть делом рук случайных повстанцев. Абиссинцы, несмотря на их храбрость, не обладали такой точностью и ресурсами. Взрывчатка, подложенная под топливные баки, требовала знаний и доступа. Это был кто-то, кто знал расположение самолётов, график проверок, слабые места охраны. Грациани остановился у окна, глядя на дым, поднимающийся над горизонтом. Его пальцы сжали подоконник.

— Советы, — прошептал он. — Или британцы. Они хотят, чтобы мы увязли здесь. — Он повернулся к Росси. — Проверь все разведданные за последние две недели. Каждое сообщение, каждый слух. Если это иностранные агенты, я хочу знать, кто и как.

Росси кивнул, записывая приказ в блокнот.

— Синьор генерал, — осторожно начал он, — есть ещё вероятность, что это… кто-то из наших. Капитан Векки упомянул, что охрана не заметила ничего подозрительного. Это может означать…

— Предательство, — закончил Грациани. — Я знаю. И если это так, я вырву сердце у того, кто посмел нас предать. — Он подошёл к столу, схватил телефонную трубку и рявкнул: — Соедините меня с Париани! Сейчас же!

Через несколько минут в трубке раздался голос полковника Париани, хриплый и напряжённый.

— Синьор генерал, — начал он, — мы делаем всё возможное. Огонь удалось сдержать, склады горючего спасены, но аэродром в руинах. Десять машин уничтожены, ещё три повреждены. Мы потеряли треть авиации, и…

— Я знаю, Альберто! — прервал его Грациани. — Треви доложил. Как это могло случиться? Ты отвечаешь за лагерь! Где была охрана? Где были твои люди?

Париани замялся, его голос стал тише.

— Синьор генерал, мы проверяем. Капитан Векки клялся, что его люди не спали. Фаласки и Бьянки осматривали самолёты утром, всё было в порядке. Это… это кто-то, кто знал, где и когда ударить.

— Кто-то из наших? — Грациани почти прошипел эти слова. — Ты это хочешь сказать, Альберто? Что среди нас предатель?

— Я… я не уверен, синьор генерал, — ответил Париани. — Но мы найдём виновных. Я уже приказал допросить всех, кто был на аэродроме. Мы проверяем каждого механика, каждого солдата.

— Найдите их, Альберто, — сказал Грациани, его голос стал угрожающе спокойным. — Найдите их до рассвета, или я приеду в лагерь и начну расстреливать каждого, кто покажется мне подозрительным. Ты понял? А теперь слушай внимательно: наступление начнётся завтра, как и планировалось. Без авиации, с авиацией — мне плевать. Мы идём на Аддис-Абебу. Дуче ждёт победы, и я не собираюсь объяснять ему, почему мы провалились из-за какого-то предателя. Организуй людей, Альберто. Танки, пехота, артиллерия — всё должно быть готово к утру. И найдите мне этого ублюдка, который подложил взрывчатку!

— Да, синьор генерал, — ответил Париани, его голос дрожал от напряжения. — Мы сделаем всё.

— Не всё, Альберто. Всё, что нужно. — Грациани бросил трубку, и она с грохотом упала на рычаг. Он повернулся к Росси, который всё ещё записывал приказы.

— Джузеппе, подготовь приказ для всех командиров. Наступление начинается на рассвете. Главные силы пойдут по дороге к Аддис-Абебе, как и планировалось. Восточный фланг под командованием Мессины атакует через холмы. Западный фланг прикроют остатки авиации Фаласки. Если у нас осталось хоть двадцать самолётов, я хочу, чтобы они были в воздухе. Понял?

— Да, синьор генерал, — ответил Росси, его голос был едва слышен.

Грациани подошёл к окну. Он знал, что Муссолини не примет оправданий. Поражение в Абиссинии означало бы конец его карьеры, а возможно, и жизни. Он вспомнил телеграммы из Рима, полные высокопарных слов о величии итальянской империи. Дуче требовал победы любой ценой, и Грациани был готов заплатить эту цену — кровью своих солдат, если потребуется.

— Мы найдём предателя, — сказал он. — И тогда он пожалеет, что родился.

Глава 16

Солнце едва поднялось над горизонтом, окрашивая равнины Абиссинии в багровый свет. Итальянская армия численностью в пятнадцать тысяч человек двигалась к Аддис-Абебе по широкой дороге, окружённой холмами и редкими зарослями акаций. Колонна растянулась на километры: впереди громыхали танки Fiat 3000, их гусеницы скрипели, поднимая облака пыли, которые оседали на потных лицах солдат. За танками маршировала пехота, утомлённая ночным переходом, но подстёгиваемая приказами полковника Витторио Кальтаджироне, командовавшего наступлением. В небе гудели двадцать уцелевших самолётов — десять бомбардировщиков Caproni Ca.111 и десять истребителей Fiat CR.20, которые должны были прикрывать наступление. Кальтаджироне, находившийся в штабном бронетранспортёре в центре колонны, сжимал бинокль, всматриваясь в горизонт. Он знал, что без полноценной авиации его план висит на волоске, но отступать было нельзя. Дуче требовал победы, и каждая минута промедления грозила трибуналом.

В штабе в Асмэре генерал Родольфо Грациани координировал действия армии. Его стол был завален картами и телеграммами. В тридцати километрах от Аддис-Абебы, в полевом штабе, полковник Альберто Париани, начальник штаба, следил за движением колонны. Его рабочее место было завалено рапортами, а глаза покраснели от бессонной ночи. Его приказы, передаваемые по рации, направляли действия Кальтаджироне и его офицеров. Каждые полчаса он получал доклады, внося корректировки в план, который, как он надеялся, приведёт к триумфу.

На холмах, в тридцати километрах от столицы, укрытых густым кустарником и каменными грядами, их уже ждали тридцать тысяч абиссинских воинов, поддерживаемых тысячным отрядом советских солдат. Командовал операцией полковник Фёдор Иванович Вяземцев. Его штаб располагался в укреплённой пещере на одном из холмов, откуда открывался вид на дорогу. Вяземцев, склонившись над картой, отдавал последние приказы. Его план был прост, но смертоносен: заманить итальянцев в узкое ущелье, где их численное преимущество станет бесполезным, а затем ударить с флангов, поддерживая атаку с воздуха восемью советскими истребителями И-16. Вяземцев повернулся к своему помощнику, капитану Михаилу Соколову, и тихо сказал:

— Проверь готовность миномётчиков и снайперов. Дай сигнал лётчикам. Как только итальянцы войдут в ущелье, начинаем.

Соколов кивнул и бросился к рации, передавая приказы. Вяземцев посмотрел на горизонт, где пыльное облако над дорогой указывало на приближение итальянской колонны. Его пальцы сжали бинокль. Он был готов к бою, который определит дальнейшую судьбу этой войны.

Рассветный свет озарил колонну итальянцев, когда передовые танки вошли в ущелье, окружённое крутыми склонами. Дорога здесь сужалась до тридцати метров, вынуждая бронетехнику двигаться в плотном строю, почти бампер к бамперу. Пехота следовала за танками, растянувшись в длинные цепи, чтобы не стать лёгкой мишенью. Лоренцо Сальвини, командовавший передовым отрядом из трёх тысяч солдат и нескольких десятков танков, нервно оглядывался. Тишина ущелья, нарушаемая лишь рёвом двигателей и топотом сапог, казалась зловещей. Его солдаты, сжимая винтовки Carcano, шли молча, их лица были напряжены. Сальвини поднял рацию и доложил:

— Синьор полковник, всё спокойно. Движемся к выходу из ущелья. Видимость хорошая, врага не видно.

— Продолжайте, Лоренцо, — отозвался Кальтаджироне, его голос был напряжён. — Но держите глаза открытыми. Абиссинцы где-то рядом, я чувствую это.

Сальвини кивнул, хотя полковник не мог его видеть, и отдал приказ ускорить движение. Танки загрохотали громче, их двигатели ревели, заглушая звуки утра. Солдаты, измотанные маршем, перебрасывали винтовки с одного плеча на другое, их шаги поднимали пыль, которая оседала на касках и мундирах. Но тишина на холмах была обманчивой. Вяземцев, наблюдая за колонной через бинокль, дал сигнал. На склонах зашевелились тени. Двадцать тысяч абиссинских воинов, вооружённых винтовками Lee-Enfield, пулемётами Vickers и гранатами, заняли позиции в окопах, вырытых за ночь. Тысяча советских солдат, среди которых были пулемётчики, миномётчики и снайперы, расположились на ключевых точках: на вершинах холмов, в каменных грядах и за завалами из валунов. Каждый знал свою задачу.

Первый удар был внезапным. С холмов раздался оглушительный залп. Пулемёты, установленные в укрытиях, загрохотали, посылая очереди по пехоте, следовавшей за танками. Пули прошивали ряды итальянцев, и первые десятки солдат упали, крича от боли или молча оседая на землю. Одновременно советские миномётные расчёты открыли огонь из 82-мм миномётов, целясь по танкам. Первый снаряд угодил в головной Fiat 3000, разворотив его башню. Металл заскрежетал, танк замер, окутанный чёрным дымом, а экипаж попытался выбраться через люк, но был скошен пулемётной очередью. Второй снаряд попал в гусеницу другого танка, обездвижив его.

— Засада! — закричал Сальвини, бросаясь к укрытию за ближайшим танком. Его лицо исказилось от ярости и страха. — Огонь по холмам! Все к бою!

Итальянские пулемёты MG 14/17 открыли ответный огонь, их очереди били по склонам, поднимая фонтаны пыли и щебня. Но их позиции были открыты, а абиссинцы и советские солдаты стреляли из укрытий, используя каменные гряды и окопы. Пули рикошетили от валунов, не причиняя вреда. Итальянская пехота пыталась рассредоточиться, но узкое ущелье не оставляло пространства для манёвра. Солдаты падали один за другим, скошенные пулемётными очередями или разорванные осколками мин. Танки, лишённые возможности развернуться, становились мишенями для противотанковых орудий. Один Fiat 3000, пытавшийся прорваться вперёд, получил два попадания: первое пробило броню, второе вызвало пожар в двигателе. Пламя вырвалось из люка, и экипаж погиб, не успев выбраться.

Сальвини, укрывшись за подбитым танком, кричал в рацию:

— Синьор полковник, нас атакуют! Танки горят, пехота под огнём! Нужна авиация, немедленно!

Кальтаджироне, услышав доклад, сжал кулаки. Его лицо побагровело, вены на висках вздулись.

— Держитесь, Лоренцо! — крикнул он. — Авиация уже в воздухе! Прорывайтесь к выходу из ущелья!

Но прорыв был невозможен. Абиссинские воины усиливали натиск. Они бросали гранаты с холмов, и взрывы разрывали землю у ног итальянцев, поднимая столбы пыли и крови. Советские снайперы, вооружённые винтовками, методично отстреливали офицеров, усиливая панику. Старший сержант Алексей Гордеев, занявший позицию на вершине холма, прицелился в итальянского лейтенанта, размахивавшего саблей и пытавшегося собрать солдат в цепь. Выстрел — и лейтенант рухнул, схватившись за грудь. Гордеев тут же перевёл прицел на следующую цель: сержанта, кричавшего приказы. Ещё один выстрел — и тот упал, его каска покатилась по камням.

Советские миномётчики, работая парами, вели непрерывный огонь. Один расчёт под командованием лейтенанта Николая Иванова выпустил серию снарядов по группе из трёх танков, пытавшихся прорваться к выходу из ущелья. Первый снаряд угодил в башню, второй разворотил гусеницу, третий вызвал взрыв боекомплекта. Танк вспыхнул, и его экипаж, выбравшийся из люка, был скошен пулемётной очередью. Иванов крикнул своему напарнику:

— Заряжай! Бей по следующему!

Абиссинские воины, вдохновлённые успехом, спускались с холмов, подбираясь ближе к итальянцам. Их крики, смешанные с выстрелами, создавали атмосферу ужаса. Один из них, молодой воин по имени Абебе, подполз к подбитому танку с бутылкой зажигательной смеси. Он метнул её под гусеницу, и танк вспыхнул, словно факел. Экипаж попытался выбраться, но Абебе, вооружённый мачете, бросился вперёд, зарубив одного из танкистов. Его товарищи, воодушевлённые, усилили натиск, забрасывая гранатами другие машины.

В это же время в небе разгоралась ожесточённая схватка. Итальянские самолёты, патрулировавшие над колонной, внезапно заметили стремительные тени, приближающиеся с востока. Это были восемь советских истребителей И-16 — лёгкие, манёвренные машины. Пилотируемые советскими лётчиками-ветеранами, они вынырнули из-за холмов.

Капитан Рафаэле Галанти, командовавший итальянской авиацией, первым заметил угрозу. Его лицо побледнело, но он сохранил хладнокровие.

— Вражеские самолёты! — крикнул он по рации. — Истребители, на три часа! Приготовиться к бою!

Советские пилоты, обученные тактике скоростного боя, разделились на пары и атаковали. Первый И-16, пилотируемый лейтенантом Сергеем Ковалёвым, вошёл в крутое пике, нацелившись на Caproni Ca.111. Его пулемёты выбросили очередь 7,62-мм патронов, прошив бомбардировщик от носа до хвоста. Caproni загорелся, теряя высоту, и рухнул в нескольких километрах от ущелья, оставив за собой чёрный шлейф дыма. Экипаж не успел катапультироваться, и обломки разбросало по равнине, подняв облако пыли.

Итальянские истребители попытались контратаковать. Два Fiat CR.20, ведомые лейтенантом Марио Феррари, ринулись на И-16, но советский пилот, старшина Иван Петров, выполнил резкий разворот, уйдя из-под огня. Его напарник, младший лейтенант Дмитрий Волков, зашёл в хвост одному из Fiat. Две короткие очереди — и итальянский истребитель вспыхнул, закрутившись в штопоре. Он врезался в склон холма, подняв столб пыли и огня. Второй Fiat попытался уйти в вираж, но Петров настиг его, выпустив очередь, которая оторвала крыло. Самолёт рухнул на равнину, разлетевшись на куски.

Советские пилоты использовали тактику «бей и беги», избегая затяжных дуэлей. Они ныряли вниз, стреляли и снова набирали высоту, используя преимущество в скорости и манёвренности. Ковалёв, выполнив фигуру высшего пилотажа, обошёл два итальянских истребителя и зашёл в хвост третьему. Его пулемёты прошили кабину, и Fiat рухнул, объятый пламенем. Волков, тем временем, атаковал другой Caproni. Его очередь разворотила двигатель бомбардировщика, и тот взорвался в воздухе, разбрасывая обломки. Осколки упали на итальянскую пехоту внизу, усиливая панику.

Галанти, пилотируя свой Fiat CR.20, пытался организовать оборону. Он приказал двум звеньям истребителей атаковать И-16, защищая бомбардировщики, которые готовились сбросить бомбы на позиции абиссинцев.

— Держать строй! — кричал Галанти. — Не дайте им подойти к Caproni!

Но советские И-16 были неуловимы. Один из них, ведомый младшим лейтенантом Николаем Смирновым, выполнил отвлекающий манёвр, заманив два Fiat в погоню. Пока итальянцы преследовали его, Петров зашёл им в хвост и сбил одного короткой очередью. Второй Fiat, пытаясь уйти, попал под огонь Волкова и рухнул, оставив за собой дымный след. За первые пятнадцать минут боя итальянцы потеряли семь самолётов: четыре Caproni и три Fiat. Советские И-16, не понеся потерь, продолжали атаковать.

Бомбардировщики Caproni, лишённые прикрытия, становились лёгкими мишенями. Один из них, пилотируемый лейтенантом Джузеппе Барди, попытался сбросить бомбы на позиции абиссинцев, но был перехвачен Ковалёвым. Длинная очередь прошила топливный бак, и Caproni взорвался в воздухе, разбрасывая горящие обломки. Другой бомбардировщик, повреждённый очередью Смирнова, попытался уйти на запад, но его настиг Волков. Самолёт рухнул, оставив огненный след. Итальянская авиация, подавленная скоростью и тактикой противника, начала отступать. Галанти, видя, что его эскадрилья тает, приказал отходить.

— Отходим к колонне! — крикнул он. — Прикройте оставшиеся бомбардировщики!

Но было поздно. Советские И-16 переключились на оставшиеся Caproni. Ещё три бомбардировщика были сбиты за десять минут, а остальные, повреждённые, ушли на запад, бросив колонну без поддержки. К концу получаса боя итальянцы потеряли шестнадцать самолётов — восемь Caproni и восемь Fiat. Оставшиеся четыре, все повреждённые, отступили, оставив небо под контролем советских И-16. Лётчики Вяземцева, израсходовав часть боезапаса, вернулись на тайный аэродром для дозаправки, готовые к новому вылету.

На земле танковый бой превратился в бойню. Итальянские Fiat 3000, лёгкие и плохо бронированные, с бронёй толщиной всего 16 мм, были уязвимы для советских противотанковых орудий. Орудия пробивали танки, поражая экипажи и двигатели. Абиссинские воины, обученные советскими инструкторами, использовали гранаты и бутылки с зажигательной смесью, подбираясь к танкам под прикрытием пулемётного огня. Один танк, пытавшийся прорваться через завал из камней, был подожжён бутылкой с бензином, брошенной воином по имени Кебеде. Пламя охватило машину, и экипаж выскочил из люка, но был скошен пулемётной очередью.

Капитан Джованни Риччи, командовавший танковым батальоном, пытался организовать контратаку. Он собрал десять уцелевших танков и направил их на левый фланг, надеясь пробить брешь в позициях абиссинцев. Его танк, идущий впереди, вёл огонь из 37-мм пушки, целясь по пулемётным гнёздам. Но советские противотанковые расчёты были готовы. Два орудия, установленные на склоне под командованием лейтенанта Павла Зубова, открыли огонь по танку Риччи. Первый снаряд пробил башню, второй попал в двигатель. Танк замер, окутанный дымом. Риччи, раненный в руку, выбрался из люка и попытался отползти, но был добит снайпером Гордеевым, который следил за ним через прицел.

Другой танк, под командованием лейтенанта Витторио Ломбарди, попытался прорваться через центр. Он вёл огонь по позициям абиссинцев, но его машину окружили. Воин по имени Тесфайе подполз с гранатой и бросил её под гусеницу. Взрыв обездвижил танк, а вторая граната, брошенная другим бойцом, разворотила люк. Экипаж погиб в огне. Ломбарди, выбравшись из горящей машины, попытался отстреливаться из пистолета, но был зарублен мачете. За час боя итальянцы потеряли двадцать пять танков из тридцати. Оставшиеся пять либо застряли в воронках, либо были подожжены. Танковый бой, который должен был стать основой наступления, превратился в катастрофу.

Советские миномётчики продолжали обстрел, методично уничтожая технику. Один танк, пытавшийся уйти назад, попал под огонь расчёта Коваленко. Снаряд угодил в топливный бак, и танк взорвался, разбрасывая обломки. Итальянские танкисты, не ожидавшие такого сопротивления, начали паниковать. Радиосвязь была перегружена криками о помощи и приказами отступить. Один экипаж, покинувший подбитый танк, попытался укрыться за валуном, но был настигнут абиссинскими воинами, которые добили их штыками.

Пехота итальянцев, оказавшаяся под перекрёстным огнём, начала отступать, но холмы за их спиной оказались заняты противником. Вяземцев предусмотрел это: пока основные силы абиссинцев атаковали с фронта, два их крыла, по десять тысяч воинов, усиленные пятьюстами советскими солдатами, обошли итальянцев с флангов, замкнув кольцо. Около семи тысяч итальянских солдат оказались в котле, отрезанные от основных сил.

Советские пулемётчики, вооружённые ДП-27, косили наступающих итальянцев. Их пулемёты, установленные на треногах, выпускали очереди по пятьдесят патронов, прошивая цепи пехоты. Абиссинские воины, используя тактику партизанской войны, подбирались вплотную, бросая гранаты и вступая в рукопашный бой. Их крики, смешанные с выстрелами, создавали оглушительный хаос. Итальянцы, лишённые поддержки авиации и танков, не могли удержать позиции. Один батальон, около тысячи человек, пытавшийся пробиться к холмам, был окружён и уничтожен за полчаса. Абиссинцы, вооружённые штыками и мачете, добивали раненых, не давая им шанса сдаться.

В центре котла офицер Антонио Векки пытался организовать оборону. Он собрал около пятисот солдат и занял позицию за тремя подбитыми танками. Его люди, укрывшись за обломками, открыли огонь из винтовок Carcano, пытаясь отбить натиск. Но советский миномётный расчёт засёк их позицию. Снаряды рвались один за другим, разбрасывая землю, металл и тела. Векки, раненный осколком в плечо, продолжал отдавать приказы, но его голос тонул в грохоте. Через двадцать минут миномётный обстрел прекратился, и абиссинцы пошли в атаку. Векки погиб в рукопашной, зарубленный штыком молодого воина по имени Абебе.

Майор Эмилио Кастеллани, командовавший восточным флангом, пытался пробиться к основным силам. Его батальон, около пятисот человек, занял оборону на небольшом холме, превратив его в импровизированный укрепрайон. Они установили пулемёты MG 14/17 и отбивали атаки абиссинцев, но советские пулемётчики открыли перекрёстный огонь с двух сторон. Пули прошивали итальянцев, не давая им поднять головы. Кастеллани, раненный в ногу, приказал своим солдатам держаться, но через час его позиция была смята. Абиссинские воины, поддержанные советскими гранатомётчиками, забросали холм гранатами. Взрывы разрывали землю, и крики раненых заглушали выстрелы. Кастеллани, истекая кровью, был взят в плен, а его батальон почти полностью уничтожен.

На западном фланге Луиджи Морано пытался организовать отход. Его полк, около полутора тысяч человек, пробивался к выходу из ущелья, но был окружён. Советский лейтенант Павел Зубов повёл своих людей в атаку. Они подползли под прикрытием камней и открыли огонь из автоматов ППД. Итальянцы, не ожидавшие такого напора, начали паниковать. Морано, раненный в грудь, попытался поднять солдат в контратаку, но его застрелил советский снайпер. Его отряд был разгромлен за двадцать пять минут. Оставшиеся солдаты бросали винтовки и поднимали руки, сдаваясь в плен.

В другом секторе котла Франко Бельтрами, командовавший ротой из ста человек, попытался организовать прорыв. Его солдаты, укрывшись за валуном, вели огонь по наступающим абиссинцам. Но советский пулемётчик, сержант Григорий Лебедев, засёк их позицию. Его ДП-27 выпустил длинную очередь, прошившую десяток солдат. Бельтрами, раненный в руку, попытался отвести своих людей назад, но они попали под огонь второго пулемёта. Абиссинские воины, воодушевлённые, бросились в атаку, и рота Бельтрами была уничтожена.

Кальтаджироне, находившийся в бронетранспортёре, понял, что наступление провалилось. Его рация трещала от панических сообщений. Кастеллани доложил, что его силы окружены. Галанти сообщил, что авиация уничтожена или отступила. Сальвини кричал, что танки горят, а пехота не может пробиться.

— Отходим! — рявкнул Кальтаджироне, его голос дрожал от ярости. — Все назад! Сохранить технику и людей, сколько возможно!

Но отступление превратилось в бегство. Абиссинцы и советские солдаты преследовали итальянцев, не давая им перегруппироваться. Около шести тысяч солдат бросили оружие и сдались в плен. В котле погибло около четырёх тысяч итальянцев, ещё три тысячи были захвачены. Остатки армии, около пяти тысяч человек, отступили в беспорядке, оставляя за собой горящие танки, разбитую технику и тела товарищей. Дорога была усеяна винтовками, касками и ящиками с боеприпасами. Некоторые солдаты, потерявшие связь с командирами, бежали в пустыню, надеясь укрыться, но многие были настигнуты абиссинскими конниками, которые рубили их саблями.

В пещере, служившей штабом, Фёдор Иванович Вяземцев наблюдал за ходом битвы через бинокль. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах горела холодная решимость. Он видел, как дым от горящих танков поднимается в небо, как итальянские цепи тают под огнём его бойцов. Он повернулся к своему адъютанту, капитану Михаилу Соколову.

— Доложи, сколько пленных, — приказал он.

— Около трёх тысяч, товарищ полковник, — ответил Соколов, глядя на записи. — Абиссинцы продолжают зачистку котла. Итальянцы бегут, их авиация уничтожена, танки разбиты. Потери с нашей стороны — около двух тысяч абиссинцев и сто пятьдесят советских бойцов.

Вяземцев кивнул, его пальцы скользили по карте.

— Хорошо, — сказал он. — Передай абиссинским командирам: пленных не расстреливать. Они пригодятся для переговоров. Организуй преследование. Итальянцы не должны добраться до Асмэры.

Соколов кивнул и бросился к рации. Вяземцев вернулся к биноклю, наблюдая, как абиссинские воины добивают последние очаги сопротивления. Он знал, что эта битва — лишь начало. Итальянцы, потеряв половину армии и почти всю авиацию, были сломлены, но Кальтаджироне, под давлением Грациани и Париани, не сдастся так легко. Дуче потребует реванша, и Вяземцев был готов к следующему удару.

К полудню сражение закончилось. Итальянская армия, потерявшая около десяти тысяч человек убитыми и пленными, отступила в беспорядке. Из десятков танков уцелело лишь пять, а авиация была практически уничтожена — из двадцати самолётов осталось четыре, все повреждённые. Абиссинцы и советские солдаты, потеряв около двух тысяч пятисот человек, удержали позиции и захватили значительную часть итальянской техники: десятки пулемётов, сотни винтовок, ящики с гранатами и боеприпасами. Пленные, среди которых были офицеры вроде Кастеллани и Морано, были отправлены в лагерь под охраной абиссинских воинов.

Кальтаджироне, добравшись до временного штаба в двадцати километрах от ущелья, рухнул в кресло. Его лицо было серым от усталости и гнева. Париани, связавшийся с ним по рации из своего штаба в тридцати километрах от Аддис-Абебы, пытался доложить о потерях, но Кальтаджироне прервал его.

— Я не хочу слышать цифры, Альберто, — прорычал он. — Я хочу знать, как это могло случиться. Советы. Это их самолёты, их тактика. Найди мне доказательства, или я доложу генералу Грациани, что ты провалил наступление!

Париани замолчал, понимая, что его карьера висит на волоске. В Асмэре Грациани, получив доклад, стукнул кулаком по столу. Он знал, что поражение в ущелье станет пятном на его репутации. Но он не собирался сдаваться. Связавшись с Париани, он приказал собрать остатки сил — около пяти тысяч солдат и несколько танков — и начать планировать контратаку, хотя в глубине души понимал: без авиации и с разбитой армией шансы на победу таяли с каждым часом.

Вяземцев, стоя на холме, смотрел на поле боя. Дым от горящих танков всё ещё поднимался в небо, а крики раненых эхом разносились по ущелью. Он знал, что эта победа — лишь шаг к освобождению Абиссинии. Итальянцы были разбиты, но война продолжалась. Он повернулся к Соколову.

— Готовь донесение в Москву, — сказал он. — И свяжись с абиссинским командованием. Нужно укрепить позиции и подготовиться к следующей атаке. Кальтаджироне не сдастся, пока Грациани и Дуче дышат ему в затылок.

Соколов кивнул, а Вяземцев снова посмотрел на поле боя. Его план сработал безупречно, но он знал: каждая победа имеет свою цену. И он был готов заплатить её, чтобы Абиссиния осталась свободной.

Глава 17

Закат окрасил Рим в багряные тона, и мягкий свет проникал сквозь высокие окна Палаццо Венеция, отражаясь от полированного мраморного пола кабинета Бенито Муссолини. Тени дрожали на стенах, где висела огромная карта Абиссинии, усеянная красными стрелками, некогда символизировавшими триумф, а теперь ставшими горьким напоминанием о поражении. Воздух в кабинете был пропитан запахом старого дерева, сигарного дыма и воска, которым натирали массивный дубовый стол. Мраморные бюсты римских императоров — Цезаря, Августа, Траяна — стояли на полках, их холодные взгляды словно осуждали Муссолини за неудачу. Он стоял у стола, сжимая в руках телеграмму от генерала Родольфо Грациани. Тонкая бумага дрожала в его пальцах, каждое слово в ней било точно в сердце. Пятнадцать тысяч солдат, десятки танков Fiat 3000, почти вся авиация — всё потеряно в одном бою. Грациани сообщал о катастрофе в ущелье, о советских истребителях И-16, о тактике, превратившей итальянское наступление в кровавую бойню.

Муссолини швырнул телеграмму на стол, бумага смялась под его кулаком. Его лицо, обычно излучавшее властную уверенность, исказилось от ярости, вены на висках вздулись, глаза горели гневом. Он шагал по кабинету, шаги гулко отдавались на мраморном полу, эхом разносясь по высоким потолкам. Остановившись у карты, он ткнул пальцем в точку, где его армия попала в засаду. Ущелье, окружённое холмами, стало могилой для тысяч солдат. Он видел пыльные дороги Абиссинии, слышал рёв советских самолётов, чувствовал запах горелого металла от подбитых танков. Всё это было слишком неожиданно. Он рассчитывал на молниеносную победу, на триумф, который заставит мир признать Италию великой империей. Вместо этого он получил унижение, угрожавшее его репутации и мечте.

— Поражение! — прорычал он, его голос дрожал от гнева. — Как Грациани мог допустить это? Как Кальтаджироне и Париани провалили всё, что я им доверил? Я дал им армию, авиацию, танки, а они подарили мне позор!

Он повернулся к окну, за которым простиралась площадь Венеции. Толпы сторонников, собравшиеся внизу, скандировали его имя, их голоса доносились приглушённо, словно насмешка. Обычно эти крики вдохновляли его, наполняли силой, но сегодня они звучали как вызов, который он не мог игнорировать. Абиссиния должна была стать жемчужиной его империи, символом мощи, затмевающим все сомнения в его правлении. Теперь же она превратилась в болото, поглощающее его армию, ресурсы и надежды.

Дверь кабинета скрипнула, и вошёл Дино Гранди, один из старейших и наиболее доверенных советников Муссолини. В свои шестьдесят лет он был старше своего лидера, его виски покрывала седина, а лицо, изборождённое морщинами, выдавало годы, проведённые в дипломатических играх и политических интригах. Гранди, одетый в строгий тёмный костюм, держал в руках кожаную папку с грифом «секретно». Его осанка сохраняла достоинство, а внимательные, проницательные глаза внимательно следили за Муссолини. Он был одним из немногих, кто мог говорить с ним прямо, не боясь гнева, хотя и знал, что сегодня это будет испытанием.

— Дино, — резко бросил Муссолини, скрестив руки на груди и повернувшись к вошедшему. — Надеюсь, ты принёс что-то, кроме новых плохих новостей. Я сыт по горло провалами.

Гранди спокойно закрыл дверь, его движения были размеренными. Он подошёл к столу, положил папку перед Муссолини и посмотрел ему в глаза. В его взгляде не было страха, только холодная решимость.

— Сеньор, — начал он, — я получил срочное сообщение от Грациани. Он предлагает немедленную контратаку, чтобы восстановить позиции и отбить захваченную технику.

Муссолини выхватил телеграмму из папки, его пальцы дрожали от гнева. Он пробежал глазами текст. Грациани писал, что остатки армии — около пяти тысяч человек — перегруппировываются в двадцати километрах от ущелья. Он настаивал на атаке, утверждая, что абиссинцы ослаблены и не ожидают удара. Муссолини стиснул зубы, его лицо побагровело, вены на шее напряглись.

— Контратака? — рявкнул он, швырнув телеграмму обратно на стол. — После такого разгрома? Он потерял половину армии, всю авиацию, танки, а теперь хочет бросить остатки в новое побоище? Это не храбрость, Дино, это безумие! Безрассудство, которое погубит нас всех!

Гранди кивнул, его лицо осталось невозмутимым, словно он ожидал этой вспышки. Он привык к гневу Муссолини и знал, как направить его энергию в нужное русло. Он сделал шаг ближе к столу, его пальцы коснулись папки, но он не спешил её открывать.

— Я согласен, сеньор, — сказал он. — Контратака сейчас только ухудшит положение. Абиссинцы и их советские союзники ждут этого. Они заманили нас в ловушку раз, заманили бы и снова. Мы не можем позволить себе ещё одно поражение. Оно подорвёт не только нашу армию, но и веру народа в вас.

Муссолини сжал кулаки, его взгляд метался между картой и Гранди. Он ненавидел признавать слабость, но слова советника отражали его собственные мысли, которые он пытался заглушить гневом. Он подошёл к окну, его шаги были тяжёлыми, словно каждый из них нёс вес его разочарования. Толпа внизу продолжала скандировать, их голоса звучали всё громче, но для Муссолини они были лишь фоном, напоминанием о том, что он не может позволить себе слабость.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил он, повернувшись к Гранди. Его голос был холоден, но в нём чувствовалась тень отчаяния. — Сидеть и ждать, пока абиссинцы укрепят позиции? Пока Советы отправят ещё больше самолётов, миномётов, солдат? Я не могу стоять на месте, Дино. Народ ждёт победы, а я — триумфа! Я обещал им империю, а не позор!

Гранди выдержал его взгляд, его лицо оставалось спокойным. Он открыл папку и вытащил пачку документов на немецком языке, переведённых на итальянский. На первой странице стояла печать Третьего рейха, её чёрный орёл резко выделялся на белой бумаге. Муссолини прищурился, его гнев уступил место любопытству, хотя он всё ещё кипел.

— Это от наших друзей в Берлине, — начал Гранди, указывая на документы. — Немцы сообщают, что скоро начнут активные действия в Испании. Они планируют поддержать Франко в его борьбе против республиканцев. Это отвлечёт внимание Советов. Москва уже перебрасывает ресурсы и военных в Испанию, чтобы поддержать республиканцев. Их поддержка Абиссинии скоро ослабнет.

Муссолини взял документы, его пальцы медленно перебирали страницы. Он остановился на карте Испании, где красным карандашом были отмечены предполагаемые зоны немецкого вмешательства — Мадрид, Барселона, Андалусия. Его брови нахмурились, но в глазах загорелась искра расчёта. Он знал, что советская помощь была ключевым фактором в поражении его армии. Без И-16, без советских миномётчиков и снайперов абиссинцы не смогли бы организовать такую засаду. Если Советы действительно отвлекутся на Испанию, это изменит расклад сил.

— Продолжай, — сказал он.

Гранди кивнул.

— Без советской поддержки абиссинцы станут уязвимы, — продолжил он, указывая на карту Испании. — Если Москва увязнет в Испании, у них не хватит сил поддерживать Абиссинию. Их ресурсы ограничены, сеньор. Они не могут вести войну на два фронта. Мы можем использовать это время для подготовки. У нас есть резервы в Ливии и Сомали. Мы можем перебросить туда дополнительные дивизии, восстановить авиацию, закупить новые самолёты. Через несколько месяцев у нас будет новая армия, готовая к наступлению, которое сотрёт позор этого поражения.

Муссолини молчал, его пальцы замерли на карте Испании. Он обдумывал слова Гранди, его гнев медленно уступал место холодному расчёту. Он ненавидел ждать, ненавидел отступать, но идея о том, что Советы могут ослабить свою поддержку Абиссинии, давала надежду. Он видел новую армию, марширующую по пыльным дорогам Абиссинии, видел Аддис-Абебу, падающую к его ногам. Но сомнения всё ещё терзали его.

— Сколько времени нам нужно ждать? — спросил он, его взгляд был прикован к карте Абиссинии. — И как я могу быть уверен, что немцы не обманут нас? Гитлер — хитрый лис, Дино. Он может использовать нас для своих целей.

Гранди кивнул, понимая опасения Муссолини. Он знал, что доверие к немцам было хрупким, но разведданные, полученные из Берлина, внушали уверенность.

— Немцы говорят, что их операция в Испании начнётся в ближайшие месяцы, — ответил он. — К концу лета советская поддержка Абиссинии сократится. Мы можем использовать это время для укрепления позиций. У нас есть резервы в Ливии — три дивизии, готовые к переброске. В Сомали мы можем собрать ещё две. Мы можем закупить новые самолёты у немцев или французов, восстановить нашу авиацию. Но главное — избежать новых ошибок. Поражение в ущелье показало, что поспешность губительна. Мы должны ударить, когда будем готовы, а не когда нас вынуждают.

Муссолини кивнул, его пальцы скользили по контурам Африканского Рога на карте. Он ненавидел ждать, но слова Гранди имели смысл. Ещё одно поражение подорвёт его авторитет внутри страны и на международной арене. Лига Наций уже угрожала санкциями, и он знал, что каждый неверный шаг будет использован против него. Он повернулся к Гранди, его глаза сузились.

— Хорошо, Дино, — сказал он наконец. — Мы подождём. Но я хочу, чтобы ты лично следил за этим. Держи связь с немцами. Я хочу регулярные отчёты о их действиях в Испании. Если они обманут нас, если Советы не отвлекутся, ты ответишь за это. И не только ты — Грациани, Париани, все вы.

Гранди кивнул, его лицо осталось спокойным, но в глазах мелькнула тень тревоги. Он знал, что Муссолини не терпит неудач, особенно от тех, кому доверяет. Но он был уверен в информации от немцев. Гитлер, как и Муссолини, стремился к расширению влияния, и Испания была для него приоритетом. Если Советы увязнут там, Абиссиния станет лёгкой добычей.

— Я займусь этим, сеньор, — ответил Гранди. — Я установлю прямую связь с Берлином, буду следить за каждым шагом немцев. Мы также можем использовать это время для дипломатической игры. Лига Наций давит на нас, угрожает санкциями, но мы можем затянуть переговоры, отвлечь их внимание. Мы можем представить поражение в ущелье как временную неудачу, манёвр, чтобы заманить врага. Народ поверит, если мы правильно подадим это.

Муссолини усмехнулся, впервые за вечер. Дипломатия и пропаганда были сильными сторонами Гранди. Он знал, как манипулировать общественным мнением, как убедить мир в том, что Италия не побеждена. Это было то, что нужно Муссолини — время и вера народа.

— Действуй, — сказал он, его голос стал чуть мягче. — Но помни: Абиссиния будет нашей. Я не потерплю другого исхода. Я обещал народу империю, и я сдержу это обещание, чего бы мне это ни стоило.

Гранди кивнул и сделал шаг назад, но Муссолини остановил его, подняв руку.

— Ещё одно, — сказал он, его голос стал жёстче, почти угрожающим. — Я хочу, чтобы ты связался с Грациани. Передай ему мой приказ: отменить контратаку. Он должен укрепить Асмэру и ждать подкрепления. Никаких самостоятельных действий. Если он ослушается, если я услышу хоть слово о новом наступлении без моего приказа, я отправлю его под трибунал. И не только его — всех, кто посмеет нарушить мои указания.

— Будет исполнено, сеньор, — ответил Гранди. Он знал, что Муссолини не шутит, и Грациани, чья репутация уже пошатнулась, не сможет позволить себе ещё одну ошибку.

Муссолини вернулся к окну, его взгляд был прикован к площади, где толпа продолжала скандировать его имя. Их голоса теперь казались ему вызовом, напоминанием о том, что он должен оправдать их веру. Он сжал кулаки, представляя, как его армия возвращается в Абиссинию, сметая всё на своём пути. Поражение в ущелье оставило горький привкус, но он не собирался сдаваться. Он видел себя на балконе, провозглашающим победу, видел заголовки газет, воспевающих его триумф. Он повернулся к Гранди.

— Я даю тебе три месяца, Дино. К началу осени я хочу видеть новую армию, готовую к наступлению. Я хочу доказательства, что Советы ослабили поддержку Абиссинии. Я хочу отчёты, планы, цифры — всё, что гарантирует, что мы не повторим этот позор. Если этого не будет, Дино, ты знаешь, что будет.

Гранди кивнул, понимая, что его карьера, как и карьера Грациани, висит на волоске. Он собрал документы, аккуратно сложив их в папку, но Муссолини снова остановил его, подняв руку.

— И ещё, — сказал он почти шёпотом. — Я хочу, чтобы ты подготовил пропагандистскую кампанию. Народ должен верить, что мы не проиграли, что это лишь временная неудача. Мы должны держать их дух высоким, пока не вернёмся в Абиссинию. Я хочу видеть заголовки в газетах, слышать речи по радио, видеть плакаты, которые напомнят каждому итальянцу, что мы — нация победителей.

— Будет сделано, сеньор, — ответил Гранди. — Я начну работать над этим немедленно. Мы сделаем так, что народ будет гордиться вами, даже в этот трудный час.

Гранди направился к двери, но остановился, обернувшись. Он знал, что Муссолини нуждается в последнем слове, в подтверждении, что его доверие не напрасно. Он посмотрел на Муссолини, его глаза были полны решимости.

— Сеньор, — сказал он тихо. — Мы вернём Абиссинию. Это не конец, а лишь начало. Ваша империя будет построена, и я сделаю всё, чтобы это произошло.

Муссолини кивнул, его взгляд смягчился, но лишь на мгновение. Он вернулся к карте, его пальцы снова скользили по контурам Абиссинии. Гранди вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Тишина снова окутала комнату. Муссолини подошёл к столу и взял телеграмму Грациани. Он перечитал её, каждое слово разжигало в нём новый огонь. Он сжал телеграмму и бросил её в корзину. Его взгляд снова упал на карту, где красные стрелки всё ещё указывали на Аддис-Абебу. Он знал, что эти стрелки снова оживут, и он приведёт свою армию к победе.

Ночь опустилась на Рим, но свет в кабинете Муссолини горел до утра. Он перебирал документы от Гранди, обдумывая новый план. Ждать было тяжело, но он знал, что терпение может принести триумф. Абиссиния будет его, даже если для этого придётся пролить ещё больше крови. Его пальцы скользили по контурам Африканского Рога, и в его глазах горела решимость. Эта война станет его величайшим испытанием, и он был готов к нему.

* * *

Тусклый свет лампы с зелёным абажуром отбрасывал длинные тени на стены кабинета Павла Судоплатова, начальника Иностранного отдела ОГПУ. Массивный дубовый стол был завален стопками бумаг, шифровками и папками с грифом «секретно».

Дверь скрипнула, и вошёл курьер. Он молча положил на стол запечатанный конверт с красной сургучной печатью и надписью «Срочно. Из Европы». Судоплатов кивнул, не отрывая взгляда от бумаг. Курьер исчез так же бесшумно, как появился. Конверт лежал на столе. Судоплатов взял его, сломал печать и извлёк тонкий листок с напечатанным текстом. Это была шифрованная телеграмма от агента, внедрённого в сердце Европы. Текст был кратким: «Немцы готовят активизацию в Испании. Полная поддержка мятежникам. Авиация, танки, тысячи солдат. Уже скоро. Финансирование подтверждено».

Судоплатов отложил листок, его пальцы замерли на столе. Он чувствовал, как кровь стучит в висках. Германия готовилась к новому шагу. С немцами, вступающими в игру всерьёз, ставки возрастали.

Он встал и подошёл к окну. Москва спала под серым небом, лишь редкие фонари отбрасывали жёлтые пятна на мостовую. Вдалеке высились башни Кремля, напоминая о том, кто ждёт его доклада. Вождь не терпел промедлений, а ошибки в разведке карались безжалостно. Судоплатов перечитал телеграмму. Каждое слово подтверждало его худшие опасения. Немцы не просто посылали оружие — они отправляли эскадрильи, танки, солдат. Это была не помощь, а вторжение под чужим флагом.

Он закурил, дым от папиросы «Герцеговина Флор» заклубился в воздухе, смешиваясь с запахом чернил. В голове вихрились мысли. Если республиканцы падут, фашистский блок станет сильнее, а Советский Союз окажется в кольце врагов. Абиссиния, где советские советники помогли нанести итальянцам сокрушительный удар, уже оттягивала ресурсы. Два фронта — это роскошь, которую СССР не мог себе позволить.

Он должен был действовать быстро, но осторожно. Доклад наверх — к самому вождю — был неизбежен. Но сначала нужно было понять, что делать. Он встал, прошёлся по кабинету. Шаги гулко отдавались в тишине. Он остановился у карты, его пальцы скользили по контурам Испании. Барселона, Мадрид, Андалусия — все эти города теперь были полем битвы. Он знал, что СССР уже отправил сотни танков и самолётов, но этого было мало. Судоплатов вернулся к столу, взял чистый лист и начал писать доклад. Каждое слово выбиралось с осторожностью: слишком много энтузиазма — и его обвинят в авантюризме, слишком много осторожности — и сочтут трусом. Он писал о необходимости усилить поддержку Испании, о саботаже в Германии, о наблюдении за итальянцами в Абиссинии.

Ночь тянулась медленно. Свет лампы отбрасывал тени на карту, где красные и чёрные стрелки сплетались в смертельной игре. Он знал, что должен действовать быстро, но каждый шаг был как ход по минному полю. Один неверный — и всё рухнет.

Он закурил ещё одну папиросу, дым заклубился в воздухе. В голове крутились планы: вербовка новых агентов, диверсии на немецких заводах, усиление поставок в Испанию.

Рассвет пробивался сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в бледно-розовый свет. Судоплатов сжал телеграмму в руке, его глаза горели решимостью. Он знал: Испания — это только начало.

Глава 18

Утро было тёплым и солнечным, золотые лучи заливали столицу, отражаясь в окнах кремлёвских башен и на брусчатке Красной площади. В кабинете Сергея царила строгая тишина, нарушаемая лишь тиканьем массивных настенных часов. Полированный письменный стол был завален папками, картами и отчётами. На стене висела большая карта Европы, утыканная булавками с красными и чёрными флажками, обозначавшими зоны влияния и конфликтов. Испания, выделенная красными стрелками, притягивала взгляд, словно центр стратегической игры.

Сергей читал документы. Его лицо выражало холодную сосредоточенность. Дверь кабинета тихо скрипнула, и вошёл Павел Судоплатов. В руках он держал тонкую папку.

— Товарищ Сталин, — произнёс Судоплатов.

— Садитесь, Павел Анатольевич, — ответил Сергей, указав на кресло напротив. — Докладывайте.

Судоплатов опустился в кресло, положив папку перед собой.

— Товарищ Сталин, ночью мы получили срочную шифровку из Европы, — начал он, открывая папку. — Наш агент, внедрённый в Берлине, сообщает о планах Германии по активизации в Испании. Немцы готовят полномасштабную поддержку мятежникам: поставки авиации, танков и тысяч солдат. Финансирование уже подтверждено. Действия планируются в ближайшие недели, возможно, даже дни.

Сергей молчал, его пальцы слегка постукивали по столу. Он взял у Судоплатова шифровку и пробежал глазами текст: «Немцы готовят активизацию в Испании. Полная поддержка мятежникам. Авиация, танки, тысячи солдат. Уже скоро. Финансирование подтверждено». Каждое слово было словно ход в шахматной партии, где ставкой была судьба Европы. Он знал, что немцы не просто поддерживали мятежников — они создавали плацдарм для дальнейшей экспансии.

— Насколько надёжен источник, Павел Анатольевич? — спросил Сергей, чуть прищурившись.

Судоплатов был готов к этому вопросу. Он знал, что Сталин никогда не принимал информацию без тщательной проверки.

— Источник — наш человек в окружении немецкого генерального штаба. Его информация подтверждалась ранее: он сообщал о манёврах в Рейнской области, о переговорах с Италией, о поставках оружия в Австрию. Мы проверяли его данные через другие каналы — всё сходится. Это достоверная информация, товарищ Сталин, подкреплённая перехватами немецких сообщений и косвенными данными из дипломатических источников.

Сергей откинулся в кресле, его пальцы сомкнулись на подлокотниках. Он смотрел на карту, где Испания была словно шахматная доска, на которой разыгрывалась судьба мира. СССР уже отправил в Испанию сотни танков, самолётов, солдат и военных советников, но этого было недостаточно. Абиссиния, где советские силы помогли нанести удар по итальянцам, оттягивала значительные ресурсы.

— Необходимо обсудить это с наркомом обороны, — сказал Сергей. — Борис Михайлович Шапошников должен оценить, сколько ещё солдат и техники мы можем выделить на оба фронта. Испания и Абиссиния — это не просто локальные конфликты. Это война, которая может перекинуться к нашим границам, если мы не будем действовать.

Судоплатов кивнул, делая пометку в блокноте. Он знал, что Шапошников, нарком обороны, способен дать точную оценку возможностей Красной армии.

— Павел Анатольевич, — продолжил Сергей. — Ваша задача — следить за каждым изменением. Я должен знать всё: кто, где, когда и как. Если немцы двинут хоть один танк в Испанию, вы докладываете немедленно. Если их агенты начнут вербовку в Париже, Лондоне или где-либо ещё, я должен знать. Это ясно?

— Так точно, товарищ Сталин, — ответил Судоплатов, чувствуя, как тяжесть ответственности ложится на его плечи. Он знал, что Сталин не терпит промахов, и каждая ошибка могла стать фатальной.

Сергей встал и подошёл к окну. Тёплый утренний свет лился в комнату, отражаясь на полированном дереве стола. Москва просыпалась: по Красной площади шли люди, а солнце поднималось всё выше, освещая купола соборов. Но мысли Сергея были далеко — в Испании, где мятежники Франко набирали силу, в Абиссинии, где итальянцы зализывали раны, в Берлине, где Гитлер строил свои планы.

— Испания — это только начало, Павел Анатольевич, — сказал он, не поворачиваясь. — Если мы не остановим их там, они придут к нам. Вы это понимаете?

— Да, товарищ Сталин, — ответил Судоплатов. Он чувствовал, что от его действий зависит не только судьба Испании, но и будущее Советского Союза.

Сергей вернулся к столу и взял шифровку. Его пальцы сжали тонкий листок, словно пытаясь выжать из него больше информации. Он знал, что этот клочок бумаги — лишь верхушка айсберга, за которым скрываются планы врагов, готовых ударить в любой момент.

— Я требую, чтобы вы лично контролировали этот вопрос, — сказал он, глядя Судоплатову в глаза. — Вербовка новых агентов, диверсии на немецких заводах — всё это на вас. Но действуйте осторожно. Открытая война нам пока не нужна.

Судоплатов кивнул, записывая указания в блокнот. Он уже представлял, как будет координировать агентов в Европе, разрабатывать планы саботажа на немецких заводах, усиливать разведку в Испании. Это была игра на грани, где каждый шаг мог привести либо к грандиозному успеху, либо к провалу.

— Я подготовлю план действий, товарищ Сталин, — сказал он.

Сергей кивнул, его взгляд смягчился, но лишь на мгновение. Он ценил точность и инициативу, но требовал результатов.

— Хорошо, Павел Анатольевич, — сказал он. — Но помните: я жду не просто планов, а результатов. Ошибки недопустимы.

Судоплатов кивнул, чувствуя, как адреналин пульсирует в венах. Он знал, что впереди его ждут недели, а то и месяцы напряжённой работы. Шифровки, тайные встречи, агентурные сети — всё это должно было работать как часы. Он уже мысленно прикидывал, как организовать диверсии на немецких заводах, как усилить наблюдение за портами, через которые могли идти поставки в Испанию, как завербовать новых агентов в окружении Франко. Но это была лишь часть задачи. Нужно было также учитывать действия итальянцев в Абиссинии, где они, несмотря на поражение, могли готовить новые удары. Кроме того, необходимо было координировать работу с советскими советниками в Испании, чтобы обеспечить эффективное использование поставляемого оружия.

— Я понимаю, товарищ Сталин, — сказал он. — Мы сделаем всё возможное.

Сергей кивнул.

— Идите, Павел Анатольевич, — сказал он. — Работайте.

Судоплатов встал и направился к двери. Его шаги гулко отдавались в тишине кабинета. Он знал, что впереди его ждут бессонные ночи, шифровки, тайные встречи и постоянный риск. Но отступать было нельзя. Испания была только началом, и он должен был сделать всё, чтобы СССР вышел победителем в этой игре. Он уже мысленно составлял списки агентов, которых можно задействовать, прикидывал, какие немецкие заводы станут первыми целями для диверсий, и размышлял, как усилить поставки в Испанию, не вызывая подозрений у западных держав.

Когда дверь за Судоплатовым закрылась, Сергей вернулся к столу. Он взял шифровку и ещё раз перечитал её, словно пытаясь найти в ней скрытый смысл. Затем он подошёл к окну, глядя на залитую солнцем Москву. Сергей закурил трубку, дым заклубился в тёплом утреннем свете. Впереди был долгий день, полный решений, от которых зависело будущее страны.

* * *

Долина Рура была пропитана едким запахом угольной пыли и расплавленной стали, который въедался в одежду и кожу каждого рабочего на заводе Круппа в Эссене. Огромный промышленный комплекс, лабиринт дымовых труб, складов и ревущих печей, оставался сердцем индустриальной мощи Германии. Его кузницы выплавляли сталь для танков, артиллерии и военной техники.

В главном сборочном цехе стук металла отдавался неумолимым пульсом. Рабочие двигались в отточенном ритме, их руки загрубели от многолетнего труда. Цех был огромен, его потолок терялся в дымке пара и дыма, поддерживаемый железными балками, которые скрипели под собственной тяжестью. Конвейерные ленты гудели, перевозя недоделанные шасси «Панцеров II», а краны поднимали тяжёлые стальные плиты над головами. Шум оглушал — симфония дрелей, молотов и выкрикиваемых приказов заглушала любые мысли.

Ганс Мюллер, худощавый мужчина тридцати восьми лет с вечно нахмуренным лицом, вытер пот со лба, затягивая болты на шасси танка. Его руки двигались с механической точностью, но мысли были далеко. Квоты снова повысили, уже третий раз за месяц, а слухи о войне витали над заводом, словно дым, который никогда не рассеивался. Ганс проработал на Круппе пятнадцать лет и знал, когда начальство нервничает. В последнее время оно было на взводе постоянно.

— Быстрее, Мюллер! — рявкнул мастер Карл Фогель, коренастый мужчина с голосом, способным перекрыть шум цеха. Он стоял на возвышении, сжимая планшет, его глаза, как у ястреба, обшаривали рабочих. — Мы отстаём от графика, а Берлин дышит нам в затылок. Хочешь объяснять им, почему их танки не готовы?

Ганс что-то пробормотал себе под нос, не поднимая головы. Фогель ему не нравился, но работа была нужна. Его жена, Грета, ждала третьего ребёнка, и дополнительные смены означали больше денег. Он взглянул на друга Отто, который приваривал шов на шасси неподалёку. Лицо Отто скрывал сварочный щиток, но по сгорбленным плечам Ганс понял, что тот вымотан не меньше.

— Пускай Берлин подождёт, — сказал Отто, подняв щиток в короткой паузе. Его голос был тихим, чтобы услышал только Ганс. — Они всегда торопятся кого-нибудь убить, правда? Говорят, дело в Испании. Как будто нам тут проблем мало.

Ганс хмыкнул, бросив взгляд на Фогеля, чтобы убедиться, что тот не слышит.

— Тише, Отто. Ты знаешь, что бывает с теми, кто так говорит.

Отто ухмыльнулся, его голубые глаза сверкнули дерзостью.

— Что, думаешь, Фогель меня сдаст? Он слишком занят, угождая берлинским шишкам.

Ганс не улыбнулся. Отто был молод, едва ли двадцать пять, и его бравада тревожила Ганса. В последнее время завод кишел доносчиками. Ганс это уже видел: неосторожное слово, шёпот о недовольстве — и на следующий день чьё-то место пустовало, а семья гадала, куда пропал человек. Он затянул ещё один болт.

На другом конце цеха группа новичков, едва вышедших из подросткового возраста, с трудом поспевала за темпом. Это были новые рабочие, набранные для удовлетворения растущих потребностей рейха. Большинство — деревенские парни, непривычные к заводскому жару и шуму. Один из них, долговязый парень по имени Фриц, уронил стальную плиту, и она с грохотом, похожим на гром, рухнула на пол. Рабочие замерли, а голова Фогеля резко повернулась на звук.

— Фриц, чёртов идиот! — взревел Фогель, шагая к нему. — Это вычтут из твоей зарплаты! Думаешь, сталь на деревьях растёт?

Лицо Фрица покраснело, руки дрожали, пока он пытался поднять плиту.

— Простите, герр Фогель, она выскользнула…

— Выскользнула? — голос Фогеля сочился презрением. — Делай как надо или вылетишь!

Фриц лихорадочно кивнул, его глаза метались к другим рабочим в поисках поддержки, но никто не смотрел в его сторону. Все знали, что лучше не привлекать внимание Фогеля. Ганс почувствовал жалость к Фрицу, но продолжал работать. У него своих проблем хватало.

Утро тянулось медленно, жара становилась невыносимой по мере того, как солнце поднималось выше. Рабочих отпустили на короткий перерыв в полдень, и они собрались в столовой — огромном помещении с длинными деревянными столами и скамьями, которые скрипели под их весом. Еда была скудной — жидкий суп и чёрствый хлеб, — но это был шанс передохнуть. Ганс сел с Отто и ещё несколькими рабочими, их разговор был приглушённым, несмотря на звон жестяных тарелок.

— Слышал про прошлую неделю? — сказал Отто, отрывая кусок хлеба. — Они отправили целый поезд танков на юг. Говорят, в Испанию. Франко нужна помощь, а мы платим по счетам.

Ганс нахмурился, помешивая суп.

— Кто тебе сказал?

— Старик Вильгельм с погрузки, — ответил Отто. — Он видел накладные. Сказал, что и самолёты отправляют: юнкерсы, хейнкели, всё такое.

Ганс огляделся, проверяя, не подслушивают ли.

— Ты ему веришь?

Отто пожал плечами.

— Вильгельм здесь дольше тебя. Не треплется, если не знает.

Ганс промолчал. Ему не нравилось, как свободно Отто говорит о вещах, которые могли навлечь беду. Завод был машиной, а они — её шестерёнками, заменимыми и расходуемыми. Он хлебнул супа, скривившись от вкуса.

Перерыв закончился слишком быстро, и рабочие поплелись обратно в цех. Послеобеденная смена была ещё тяжелее, Фогель подгонял их, потому что сроки поджимали. Воздух стал гуще, запах масла и металла смешивался с резким духом пота. Руки Ганса ныли, пальцы сводило вокруг ключа, но он продолжал двигаться.

К середине дня завод гудел, как улей. Краны раскачивались над головой, искры летели от сварки, а конвейеры скрипели под тяжестью стали. Напряжение росло с каждой минутой. Новые партии стали прибывали с опозданием, вызывая раздражение у рабочих и гнев у Фогеля, который метался по цеху, раздавая приказы. Ганс заметил, что Отто то и дело оглядывается, словно ожидая чего-то.

— Что с тобой? — спросил Ганс, понизив голос. — Ты какой-то нервный.

Отто пожал плечами, но его глаза выдали тревогу.

— Просто… слухи, Ганс. Говорят, в Берлине не просто так давят на нас. Они готовят что-то большое. Испания — это только начало.

Ганс нахмурился.

— Слухи — это опасно, Отто. Не лезь в это.

— Я не лезу, — огрызнулся Отто, но его тон был неубедительным. — Просто… Вильгельм говорил, что видел какие-то странные ящики на складе. Не для танков, не для орудий. Что-то другое. Химическое, может быть.

Ганс замер. Химическое оружие? Он слышал о таких вещах, но никогда не думал, что их завод может быть замешан.

— Не болтай ерунды, — сказал он, но голос его дрожал. Он знал, что Крупп производит не только танки, но мысль о чём-то более зловещем вызывала холод в груди.

Рабочий день тянулся, и напряжение только нарастало. Новички, такие как Фриц, путались под ногами, вызывая раздражение у старших рабочих. Один из них, пожилой Карл, проработавший на заводе больше тридцати лет, подошёл к Гансу во время очередной паузы. Его лицо было морщинистым, глаза усталыми, и в них читалась тревога.

— Ты заметил, Ганс? — спросил Карл, понизив голос. — Они что-то скрывают. Эти новые поставки… они не для Испании. Я видел маркировку на ящиках. Это не для Франко. Это для чего-то другого.

Ганс покачал головой.

— Не начинай, Карл. Ты знаешь, что любопытство до добра не доводит.

— Я не любопытствую, — ответил Карл, его голос стал резче. — Я просто не хочу, чтобы нас всех подставили. Ты знаешь, что случилось на заводе в Дюссельдорфе? Взрыв, три года назад. Официально — авария. Но я слышал от брата, что там было нечисто. Кто-то подложил заряд.

Ганс почувствовал, как по спине пробежал холод. Он слышал о том взрыве, но тогда всё списали на неисправность оборудования. Мысль о диверсии казалась дикой, но в глубине души он не мог её отмахнуться.

— Хватит, Карл, — сказал Ганс, стараясь говорить спокойно. — Работай и не думай об этом.

Карл хмыкнул, но вернулся к своему станку. Ганс смотрел ему вслед, чувствуя, как его собственные мысли начинают путаться. Слухи, подозрения, странные ящики — всё это складывалось в мозаику, от которой становилось не по себе.

К трём часам дня цех достиг пика активности. Рабочие трудились, как автоматы, но усталость брала своё. Ганс чувствовал, как его руки дрожат от напряжения, а спина ноет от долгого стояния. Он посмотрел на часы — до конца смены оставалось ещё несколько часов. Он мечтал о кружке пива в таверне и о том, как вернётся домой к Грете, но эти мысли казались далёкими, почти нереальными.

И тут он снова почувствовал вибрацию. Она была слабее, чем раньше, но отчётливее. Ганс остановился, прислушиваясь. Пол дрожал, словно под ним работала какая-то невидимая машина. Он посмотрел на Отто, который, кажется, тоже что-то заметил.

— Это не прессы, — сказал Ганс, его голос был почти шёпотом. — Это что-то другое.

Отто нахмурился, но не успел ответить. Внезапно воздух разорвал оглушительный рёв, словно сама земля раскололась. Взрывная волна ударила с такой силой, что Ганс рухнул на пол, его плечо врезалось в стальной ящик, а в ушах зазвенело, как от удара колокола. Пол под ним вздыбился, бетон треснул, словно стекло, и куски его разлетелись во все стороны, врезаясь в станки и людей. Огромная печь в центре цеха, массивный стальной монстр, разорвалась с ужасающим грохотом. Её стенки, толщиной в полметра, лопнули, как бумага, выбрасывая фонтаны раскалённого шлака и пламени. Огонь взметнулся к потолку, лизнув железные балки, которые заскрипели и начали гнуться под немыслимым жаром.

Конвейерные ленты, ещё мгновение назад двигавшиеся в размеренном ритме, были смяты, их стальные каркасы изогнулись, как прутья под ударом молота. Один из кранов, подвешенный над цехом, сорвался с тросов и рухнул вниз, пробив пол и подняв облако пыли и искр. Осколки металла, раскалённые до белого свечения, разлетались, впиваясь в стены, станки и тела рабочих. Стёкла в окнах цеха лопнули, осыпая пол градом осколков, которые хрустели под ногами тех, кто ещё мог двигаться.

Дым, густой и едкий, заполнил цех, словно чёрное облако, застилая свет. Ганс кашлял, его лёгкие горели, глаза слезились, но он заставил себя подняться на колени. Он ощупывал пол, пытаясь найти опору среди обломков. Его руки наткнулись на что-то липкое — кровь, понял он, и его желудок сжался. Рядом лежал Фриц, его лицо было неузнаваемо, покрыто кровью и сажей, глаза пусто смотрели в потолок. Ганс сдержался, подавляя тошноту, и пополз дальше, выкрикивая имя друга.

— Отто! — его голос тонул в хаосе криков, треска огня и скрежета ломающегося металла. Он нашёл Отто в нескольких метрах, придавленного массивной балкой, упавшей с потолка. Лицо друга было бледным, дыхание слабым, но он был жив.

— Ганс… — прошептал Отто, его голос был едва слышен. — Что… что это было?

— Не знаю, — ответил Ганс, хватаясь за балку. Она была тяжёлой, раскалённой, и его руки обожгло. — Держись, я тебя вытащу.

Второй взрыв, менее мощный, но ближе, сотряс цех. Он пришёл откуда-то из глубины завода, возможно, из склада горючего или химического цеха. Пол снова задрожал, и Ганс пригнулся, когда волна жара пронеслась над ним. Искры сыпались сверху, словно огненный дождь, поджигая деревянные ящики и пропитанные маслом тряпки, разбросанные по полу. Пламя распространялось с ужасающей скоростью, пожирая всё на своём пути. Балки потолка начали рушиться, одна из них с грохотом упала в нескольких метрах, подняв облако пыли и искр.

Ганс огляделся, пытаясь оценить масштабы разрушения. Цех превратился в ад: стены, ещё недавно крепкие, теперь были покрыты трещинами, местами обрушивались целыми секциями. Огромные стальные плиты, предназначенные для танков, валялись искорёженными, словно смятая фольга. Конвейеры остановились, их механизмы были раздавлены обломками. Пламя ревело, поднимаясь всё выше, и дым становился таким густым, что дышать было почти невозможно. Крики рабочих, некоторые полные боли, другие — паники, смешивались с треском огня и грохотом падающих конструкций.

— Оставь меня, — сказал Отто, его голос был слабым, почти умоляющим. — Спасайся, Ганс.

— Нет, — отрезал Ганс, стиснув зубы. Он нашёл лом среди обломков и с яростью засунул его под балку, используя все силы, чтобы приподнять её. Его мышцы горели, пот заливал глаза, но он не сдавался. Балка медленно поддалась, и Отто, превозмогая боль, смог выбраться. Ганс подхватил его, перекинув руку друга через плечо.

— Пойдём, — сказал он, таща Отто к выходу. Путь был завален обломками: искорёженные куски металла, разбитый бетон, горящие ящики. Ганс спотыкался, но продолжал двигаться, прикрывая лицо рукавом от жара и дыма. Они миновали тело ещё одного рабочего — Ганс не знал, кто это, и не хотел смотреть. Его разум был сосредоточен на одном: выбраться.

Они добрались до стальной двери, которая висела на одной петле, покорёженная взрывом. Ганс ударил по ней плечом, и она с треском распахнулась. Свежий воздух ударил в лицо, холодный и чистый после удушливого дыма цеха. Они рухнули на землю, задыхаясь, их лёгкие жадно хватали воздух. Ганс оглянулся: завод превратился в пылающий ад. Дымовые трубы, некогда гордо возвышавшиеся над Эссеном, рушились одна за другой, их кирпичные основания крошились, словно песочные замки. Стены главного цеха были чёрными от копоти, местами полностью обрушились, открывая внутренности завода.

Другие выжившие выбирались наружу, их лица были масками ужаса и боли. Некоторые хромали, другие тащили товарищей, крича о помощи. Ганс видел, как пожилой Карл, которого он знал много лет, сидел на земле, прижимая к себе окровавленную руку. Его глаза были пустыми, словно он не мог осознать, что произошло.

— Что это было? — прошептал Отто, его голос дрожал. — Что могло такое сделать?

Ганс не ответил. Он смотрел на руины завода, чувствуя, как холод пробирает его, несмотря на жар, всё ещё исходящий от пожара. Вибрация, которую он почувствовал перед взрывом, его внезапность и разрушительная сила — это не было аварией. Кто-то нанёс удар, и этот удар был рассчитан на уничтожение. Завод Круппа, гордость рейха, обратился в пепел за считанные минуты. Месяцы работы, сотни танков, тысячи деталей — всё это превратилось в искорёженный металл и дым.

Сирены скорых и пожарных машин разрывали воздух, их красные и синие огни мелькали в наступающих сумерках. Солдаты в серой форме появились, выкрикивая приказы, оцепляя территорию. Ганс заметил человека в чёрной униформе СС, его лицо было мрачным, он говорил по рации, жестикулируя. Партия захочет ответов, и они будут искать виновных с беспощадной решимостью. Ганс знал, что начнутся допросы, обыски, аресты. Каждый рабочий, каждый мастер станет подозреваемым, пока не найдут козла отпущения — или настоящего виновника.

Он помог Отто подняться, ведя его к медикам, которые разворачивали пункт первой помощи среди обломков. Молодой врач, с лицом, покрытым сажей, осматривал раненых, его руки двигались быстро, но в глазах был шок. Ганс опустил Отто на землю рядом с другими пострадавшими, и врач тут же начал осматривать его. Ганс отступил, его взгляд снова вернулся к заводу. Огонь всё ещё бушевал, но его ярость начала стихать, оставляя за собой только дым и разрушение.

Последствия были ужасающими. Главный цех, где производились шасси для «Панцеров», был уничтожен полностью. Склады, где хранились готовые детали, превратились в груды искорёженного металла. Химический цех, о котором упоминал Отто, был охвачен огнём, и чёрный дым, поднимавшийся оттуда, имел странный, едкий запах, от которого кружилась голова. Ганс знал, что восстановление займёт месяцы, если не годы. Производство танков для Испании, о котором шептались в цехах, теперь было под вопросом. Рейх лишился одного из своих главных арсеналов, и кто-то, где-то, добился своей цели.

Ганс почувствовал, как тяжесть легла ему на грудь. Он не знал, кто это сделал, но мысль о диверсии не покидала его. Это был не несчастный случай, не поломка оборудования. Кто-то проник в самое сердце завода и нанёс удар, от которого рейх будет оправляться долго. Война, о которой говорили шёпотом, пришла в Эссен, и Ганс чувствовал, что это только начало.

Солнце опустилось за горизонт, отбрасывая длинные тени на руины. Долина Рура, ещё недавно полная жизни, теперь была окутана дымом и тишиной, нарушаемой лишь треском угасающего огня и стонами раненых. Ганс смотрел на разрушенный завод, его мысли путались. Он думал о Грете, о детях, о том, что будет дальше. Но в глубине души он знал: этот взрыв изменит всё, и не только для него, но и для всей страны.

Глава 19

Британская миссия в Аддис-Абебе была в напряжении. В комнате с низким потолком, облупившейся штукатуркой и единственным гудящим вентилятором лейтенант Брукс и капитан Резерфорд склонились над мятым листом бумаги. Анонимное сообщение, доставленное через тайный канал в Каире, лежало на столе, словно мина замедленного действия. Его содержание проливало свет на потрясшее английскую миссию событие: заброшенный склад на южной окраине Аддис-Абебы, три заложника — сэр Эдвард Грейсон и его помощники, Томас и Уильям, — удерживаемые шестью немецкими наёмниками, кодовая фраза «Тень орла». На стене висела карта, где красным кружком было отмечено местоположение склада, а рядом лежали фотографии Грейсона и его людей, сделанные перед похищением.

Брукс переводил взгляд с сообщения на карту. Его лицо выражало подозрительность, глаза бегали по строчкам, выискивая подвох.

— Пахнет ловушкой, — сказал он, постукивая пальцем по бумаге.

Резерфорд откинулся на стул, его пальцы барабанили по столу.

— Может, местный, у которого счёты с немцами. Или кто-то внутри Абвера хочет подставить их операцию. После смерти Мюллера там не всё гладко, — сказал он с ноткой усталости.

Консул Келсфорд, стоявший у окна со скрещёнными руками, резко повернулся. Его усы дрогнули от еле сдерживаемого гнева.

— Хватит гадать, — рявкнул он. — Грейсон пропал уже давно. Его похищение — позор для короны, и Лондон давит на меня ежедневно. Если есть шанс, что он жив, мы должны действовать. Ловушка или нет, игнорировать эту информацию нельзя.

Брукс и Резерфорд переглянулись. Оба знали, что на кону. Сэр Эдвард Грейсон был не просто эмиссаром — он был ключевой фигурой в переговорах с абиссинским правительством.

— Нужно разведать склад, — сказал Резерфорд. — Отправим небольшую команду, оценим обстановку. Если это ловушка, узнаем до того, как ввяжемся.

Келсфорд кивнул, его взгляд был напряжённым.

— Делайте. Но быстро. Если немцы пронюхают, они переместят Грейсона.

К сумеркам разведгруппа из четырёх человек под командованием сержанта Даниэля Харпера выскользнула из миссии на потрёпанном «Ленд Ровере». Харпер, худощавый, с большим шрамом от уха до подбородка, был ветераном тайных операций в Судане и Кении. Его команда — капрал Эванс, рядовой Уолш и рядовой Муриуки, местный новобранец с острым чутьём, — понимала, на что идёт. Они несли лёгкое вооружение: автоматы Sten, револьверы Webley и одну винтовку Lee-Enfield для Уолша, снайпера команды. Приказ был прост: наблюдать, подтвердить, доложить. Без боя, если только не будет крайней необходимости.

Южная окраина Аддис-Абебы была лабиринтом грунтовых дорог, лачуг и заброшенных строений. Склад, громоздкий реликт далёкой эпохи, маячил вдали, его ржавая жестяная крыша тускло блестела в угасающем свете. Харпер припарковал машину за зарослями акаций в полумиле от цели.

— Эванс, Муриуки, берите запад, — прошептал Харпер, его голос едва пробивался сквозь стрекот сверчков. — Уолш, найди точку с хорошим обзором. Я беру восток.

Команда разделилась, двигаясь низко и быстро сквозь высокую траву. Сердце Харпера колотилось, чувства были обострены до предела. Он подкрался к складу, держась в тени разрушенных стен. Здание оказалось больше, чем он ожидал, его стены были изрешечены следами пуль от старых стычек. Два этажа, разбитые окна наверху и тяжёлая железная дверь спереди, ржавая, но укреплённая новыми засовами.

Харпер присел за грудой старых ящиков, направив бинокль на склад. Сквозь треснутое окно на первом этаже мерцал слабый свет — свеча или фонарь, он не мог разобрать. Затем он заметил движение: широкоплечий силуэт расхаживал внутри. Мгновение спустя появился ещё один, с винтовкой в руках. Немцы, подумал Харпер, сильнее сжав свой Sten. Он насчитал двух охранников снаружи, курящих сигареты и тихо переговаривающихся на гортанном языке. Их винтовки Mauser висели на плечах.

Муриуки доложил:

— Запад чист. Один охранник у задней двери с Luger.

— Принято, — сказал Харпер. — Уолш, что видишь?

— Двое у входа, один на крыше с винтовкой, похож на снайпера. Свет внутри, первый этаж, юго-восток, — ответил Уолш, его голос был спокойным, как всегда.

Харпер обдумал информацию. Пять охранников подтверждено, возможно, есть ещё внутри. Сообщение упоминало шестерых, но не исключало подкреплений. Ему нужно было увидеть заложников. Он подполз ближе, укрываясь за ржавой бочкой. Он разглядел фигуру, привязанную к стулу, с опущенной головой. Грейсон? В темноте было не разобрать, но поза — сломленная, измученная — соответствовала пленнику.

— Возможный заложник замечен, — прошептал Харпер в рацию. — Первый этаж, юго-восток. Не могу подтвердить.

— Приказы? — спросил Эванс.

— Держать позицию. Я подойду ближе.

Харпер скользнул к разбитому окну, его рама щетинилась осколками стекла. Заглянув внутрь, он увидел три фигуры, привязанные к стульям, с мешками на головах. Один был выше — Грейсон, он был уверен. Двое других — вероятно, Томас и Уильям. Немецкий наёмник стоял рядом, с пугающей медлительностью чистивший нож, его тень отбрасывала зловещие контуры на стену. Дыхание Харпера перехватило. Заложники были живы, но ситуация была на грани.

Он отступил, подав сигнал собраться у «Ленд Ровера».

— Заложники подтверждены, — доложил он Резерфорду по рации. — Трое, связаны, первый этаж. Минимум пять охранников, хорошо вооружены. Нужен план.

В миссии Резерфорд и Брукс доложили Келсфорду. Разведка подтвердила сообщение, но риск ловушки витал в воздухе. Келсфорд мерил шаги по комнате.

— Ждать нельзя. Если замешкаемся, немцы переместят их. Бьём по складу сегодня ночью.

Резерфорд заколебался.

— Сэр, это укреплённая позиция. Шесть охранников, может, больше. У нас не хватит людей для лобовой атаки.

— Тогда мы не идём напролом, — рявкнул Келсфорд. — Нужен хирургический расчёт. Входим, забираем Грейсона и его людей, уходим. Используем фактор неожиданности.

Брукс кивнул, уже набрасывая план на листке бумаги. — Три команды. Харпер ведёт основную штурмовую — десять человек для ближнего боя. Коллинз командует второй штурмовой группой — шесть человек, заходят сзади. Я беру группу поддержки с Уолшем на снайперской позиции — шесть человек. Входим в два часа ночи, когда охрана устала. Дымовые гранаты используем для хаоса, одновременный штурм главного, заднего и бокового входов. Отвлекающий манёвр с запада, чтобы разделить их силы.

Келсфорд прищурился, его пальцы сжали спинку стула. — Потери?

— Вероятны, — признал Брукс, его тон был мрачным. — Немцы не новички. Но если не действовать, Грейсон будет мёртв, и мы потеряем больше.

План был готов. К полуночи миссия кипела активностью. Основная штурмовая команда Харпера — десять человек, включая капрала Эванса, рядового Муриуки, эфиопских новобранцев Тадессе и Бекеле, сержанта Райта, капрала Смита, рядовых Джонса, Кинга, Мура и Томпсона — заряжала автоматы Sten, подготавливала гранаты, ножи и револьверы Webley. Вторая штурмовая группа под командованием сержанта Коллинза — шесть человек: капрал Дэвис, рядовые Кларк, Браун, Льюис, Уилсон и Хилл — готовилась к заходу сзади. Группа поддержки Брукса, шесть человек, несла тяжёлое вооружение: пулемёт Bren для подавляющего огня, винтовку Lee-Enfield для Уолша и дополнительные дымовые и осколочные гранаты. Келсфорд наблюдал за приготовлениями, его лицо было мрачным.

— Без ошибок, — сказал он. — Верните мне Грейсона живым.

Склад стоял в тишине под безлунным небом. Команда Харпера подбиралась с востока, двигаясь сквозь высокую траву. Группа Коллинза кралась к заднему входу. Группа Брукса заняла позицию на низком холме с запада, Уолш установил винтовку на треногу, прицелившись в охранника на крыше.

Харпер сверился с часами: 01:58. Он подал сигнал двигаться. Тадессе и Бекеле, ловкие и знающие местность, подкрались к задней двери с дымовыми гранатами. Дэвис и Кларк из группы Коллинза заняли позиции у бокового входа, держа наготове гранаты. Харпер повёл основную группу — Эванса, Муриуки, Смита, Джонса, Кинга, Мура, Райта и Томпсона — к главному входу.

В 02:00 винтовка Уолша издала негромкий хлопок. Охранник на крыше рухнул, его тело с мягким стуком соскользнуло по жестяной крыше. Это был сигнал. Брукс дал команду для отвлекающего манёвра: рядовой Льюис из его группы метнул дымовую гранату в западную сторону склада, создавая ложную угрозу. Немецкие охранники у главного входа повернулись на звук, их винтовки поднялись, но дым уже окутал их, дезориентируя.

Тадессе и Бекеле одновременно закинули дымовые гранаты через заднее окно, шипение газа заполнило ночь. Дэвис и Кларк швырнули свои гранаты через боковой вход, а команда Харпера бросила гранаты через главный. Склад погрузился в едкий серый дым, видимость упала до нуля.

— Пошли! — скомандовал Харпер, ударив по железной двери.

Основная штурмовая группа ворвалась внутрь, подняв автоматы Sten, лучи фонарей разрезали дым. Одновременно группа Коллинза пробила заднюю дверь, а Дэвис и Кларк ворвались через боковой вход, создавая тройной прорыв.

Внутри немецкие наёмники, застигнутые врасплох, кашляли и спотыкались в дымной мгле. Харпер дал очередь, свалив одного, когда тот потянулся к Mauser, его тело рухнуло с глухим стуком. Муриуки открыл огонь, уложив второго, чья винтовка звякнула о бетонный пол. Смит и Джонс рассыпались по сторонам, стреляя короткими очередями. Заложники, привязанные к стульям в юго-восточном углу, дёргались, их приглушённые крики едва пробивались сквозь треск выстрелов.

— Зачистить помещение! — крикнул Харпер, ныряя за ящики, когда наёмник открыл ответный огонь.

Тадессе метнул осколочную гранату к задней части склада, взрыв сотряс здание, осколки металла и дерева разлетелись в стороны, и крик немца оборвался, когда его разорвало. Коллинз, пробившийся через боковой вход, бросил дымовую гранату вглубь. Райт, следуя за ним, уложил наёмника, пытавшегося выхватить Luger.

Снаружи группа Брукса вела подавляющий огонь. Пулемёт Bren ревел, прижимая к земле двух наёмников, пытавшихся обойти с запада. Уолш выстрелил снова, свалив одного, когда тот выглянул из окна, пуля вошла аккуратно в лоб. Второй отступил, но попал под огонь Кларка, ворвавшегося с бокового входа. Брукс, координируя с холма, направил Льюиса и Хилла к восточному флангу, чтобы перекрыть возможный отход немцев.

Харпер добрался до заложников, перерезая их верёвки ножом. Грейсон, бледный, с синяками под глазами, хрипло выдохнул, когда мешок сдернули.

— Слава Богу, — прохрипел он, его голос дрожал от слабости.

Томас и Уильям, перепуганные, с трудом встали, их ноги подкашивались после дней плена. Кинг и Мур подхватили их, поддерживая под руки.

— Двигайтесь, быстро! — крикнул Харпер, толкая Грейсона к главному выходу.

Эванс прикрывал тыл, его Sten выплюнул огонь в наёмника, вынырнувшего из дыма с MP40. Немец упал, кровь растеклась по полу. Но бой не затихал. С верхнего уровня, с металлического мостика, хлынул шквал огня — два наёмника, вооружённые MP40, заняли позицию, их пули сыпались вниз, заставляя команду рассыпаться.

Тадессе, стоявший ближе к центру, получил пулю в плечо и рухнул с глухим стоном, его Sten выпал из рук. Бекеле оттащил его за ящик, отстреливаясь из Webley, его лицо было искажено от напряжения, кровь Тадессе пачкала его руки. Смит, пытавшийся прикрыть их, поймал пулю в бедро и упал, стиснув зубы от боли. Джонс бросился к нему, перевязывая рану куском ткани, вырванным из собственной рубашки.

— Уолш, мостик, сейчас! — крикнул Харпер в рацию, укрываясь за ящиком, пока пули выбивали щепки над его головой.

Винтовка Уолша выстрелила дважды, и оба наёмника рухнули, их тела с грохотом упали на пол, один из MP40 скатился по лестнице, звеня металлом. Но новый противник появился у заднего входа — наёмник с гранатой в руке. Муриуки, заметив его, дал очередь из Sten, уложив его, пуля пробила шею.

— Задний вход чист! — крикнул он, но его голос дрогнул, когда он увидел Бекеле, рухнувшего с кровоточащей раной в груди.

Пуля пробила его лёгкое. Муриуки подполз к нему, зажимая рану, кровь текла между пальцев.

— Держись, Бекеле, держись! — крикнул он, но глаза друга уже стекленели, дыхание стало прерывистым.

Коллинз и Райт, зачистив боковой сектор, присоединились к Харперу, помогая вывести заложников. Кинг и Мур тащили Томаса и Уильяма, чьи ноги подкашивались, их лица были бледными, глаза полны ужаса. Джонс, поддерживая Смита, хромал к выходу, его собственная рубашка пропиталась кровью товарища. Томпсон, прикрывая тыл, заметил движение в углу — последний наёмник, раненый, но всё ещё опасный, поднял Luger. Томпсон выстрелил первым, пуля вошла в грудь немца, и тот рухнул, его пистолет выстрелил в потолок, выбив искры.

Склад горел — немцы успели поджечь его, и пламя быстро распространялось, пожирая деревянные балки. Дым стал гуще, он разъедал глаза и лёгкие, заставляя команду кашлять. Харпер, таща Грейсона, пробился к главному выходу.

«Ленд Роверы» с визгом подкатили к складу. Льюис и Хилл из группы Брукса помогли загрузить заложников. Грейсон, задыхаясь, рухнул на сиденье, его лицо было серым, глаза мутными от истощения. Томас и Уильям, дрожа, забрались следом, их руки тряслись, когда они цеплялись за сиденья. Харпер и Коллинз затолкали Смита и Тадессе в другой «Ленд Ровер», их раны кровоточили, лица были искажены болью. Муриуки, с глазами, полными слёз, оставил Бекеле, его тело лежало среди обломков, и бросился к машине, его кулаки были сжаты от ярости и горя.

— Уходим, сейчас же! — крикнул Брукс.

Машины рванули прочь, поднимая облака пыли. Пламя охватило склад, языки огня лизали небо, освещая ночь багровым заревом. Харпер оглянулся. Они освободили заложников, но цена была чудовищной. Бекеле был мёртв, Тадессе и Смит тяжело ранены, Эванс получил скользящее ранение в руку, а Джонс, помогая Смиту, сам был на грани истощения. Немцы были уничтожены, их тела остались в горящем складе, но Харпер знал, что Абвер не остановится. Майор Вёлькнер будет мстить, и его гнев будет беспощадным.

Вернувшись в миссию, команда испытывала смесь облегчения и скорби. Грейсона, Томаса и Уильяма отправили в лазарет, где врачи боролись с их обезвоживанием, синяками и мелкими ранами. Грейсон, несмотря на слабость, пытался говорить, его голос был хриплым, но полным решимости, он требовал бумаги, чтобы записать всё, что видел. Тадессе и Смита оперировали, их раны были серьёзными, но хирург дал осторожный прогноз на выздоровление. Эванс, с перевязанной рукой, сидел в углу, его лицо было мрачным, взгляд пустым. Потеря Бекеле легла тяжёлым грузом на всех. Муриуки, чьи руки всё ещё были в крови друга, молчал, уставившись в пол.

Келсфорд встретил команду во дворе, его лицо выражало усталость и сдержанную благодарность.

— Вы сделали это, — сказал он, пожимая руку Харпера. — Грейсон жив. Лондон будет доволен.

Харпер кивнул, но его взгляд был отстранённым, глаза горели от гнева. — Мы потеряли Бекеле, сэр. Тадессе и Смит ранены. А немцы теперь точно придут за нами.

Келсфорд стиснул челюсть, его усы дрогнули.

— Сообщение пришло через Каир, анонимно. Кто бы его ни отправил, он хотел, чтобы мы действовали, но мы не знаем почему. Удвоим охрану. Грейсон будет под особой защитой. Если немцы сунутся, мы будем готовы.

Брукс, смывая кровь с рук в тазу с мутной водой, поднял взгляд.

— А что с источником? У нас может быть новый союзник. Или враг, действующий в своих интересах, которого мы не видим.

Келсфорд покачал головой.

— Это уже Лондону разбираться. Наша задача была вернуть Грейсона. Мы это сделали. Теперь готовимся к возможному ответному удару.

Рассвет озарил Аддис-Абебу, заливая миссию золотистым светом. Здание погрузилось в тревожную тишину, прерываемую лишь шагами часовых и далёким гулом города. Заложники были спасены, но цена оказалась высокой. Вёлькнер, где-то в лабиринтах Аддис-Абебы, уже готовил новый план. Анонимный источник в Каире оставался загадкой, его мотивы были скрыты в запутанной паутине шпионажа, и каждый в миссии знал, что война только начинается.

Глава 20

Генерал Хосе Санхурхо, шестидесятичетырёхлетний ветеран и один из лидеров националистического движения, сидел на заднем сиденье старого чёрного Hispano-Suiza, который с рёвом мчался по извилистым горным дорогам Сьерра-де-Гуадаррама. Машина, некогда принадлежавшая богатому землевладельцу из Наварры, теперь служила для тайных поездок лидеров восстания, а её потрёпанный кузов, покрытый слоем пыли, идеально сливался с выжженными солнцем пейзажами Кастилии. Двигатель гудел неровно, то и дело кашляя. Узкая дорога, вырубленная в скале, вилась между крутыми склонами, поросшими редкими соснами и колючими кустами. Справа зияла пропасть глубиной в добрую сотню метров, где внизу, среди острых камней, блестела тонкая лента реки, отражая утреннее солнце. Слева возвышались скалы, испещрённые трещинами, из которых торчали сухие корни и клочки бурьяна.

Санхурхо, коренастый мужчина с густыми седыми усами и лысеющей головой, сидел, откинувшись на кожаную спинку сиденья. Его тёмно-зелёный мундир был застёгнут на все пуговицы, несмотря на жару, а на коленях лежала папка с документами. Генерал выглядел усталым: под глазами залегли круги, а пальцы нервно постукивали по кожаному переплёту. Он возвращался из Памплоны, где встречался с генералом Мола, обсуждая детали предстоящего восстания против республиканского правительства. Теперь его путь лежал в Бургос к Франко, чья поддержка была необходима, чтобы объединить разрозненные силы националистов. Санхурхо знал, что время поджимает: республиканцы усиливали свои позиции, а в Мадриде слухи о наступлении уже просачивались в газеты.

На переднем пассажирском сиденье сидел его охранник, лейтенант Рафаэль Кордеро, молодой человек лет двадцати пяти с жёсткими чертами лица и коротко стриженными чёрными волосами. Рафаэль держал на коленях винтовку Mauser, крепко сжимая деревянную ложу, а его глаза внимательно следили за дорогой и склонами, выискивая малейшие признаки опасности. Он был родом из Севильи, из семьи, преданной делу монархии, и его верность Санхурхо была неоспоримой. Рафаэль не раз доказывал свою храбрость в стычках с анархистами, но его молчаливость и угрюмый нрав делали его не самым приятным собеседником. Глубоко посаженные тёмные глаза, словно два уголька, горели под густыми бровями, и он редко улыбался, даже в моменты затишья.

За рулём сидел водитель, Фелипе Агилар, худощавый мужчина лет тридцати с загорелым лицом и редкими усиками, которые он то и дело нервно теребил. Фелипе был гражданским, бывшим механиком из Сарагосы, которого завербовали для работы на националистов из-за его умения чинить всё, что движется. В отличие от Рафаэля, он был болтлив, и его слегка хриплый от курения голос заполнял салон машины, перебивая гул двигателя и скрип подвески. Фелипе любил говорить, даже когда его никто не слушал, и его истории, часто приукрашенные, были единственным, что нарушало напряжённую тишину в машине.

— Генерал, — начал Фелипе, бросая взгляд в зеркало заднего вида, — вы видели эти новые республиканские плакаты в Памплоне? «Единство и свобода» — прямо смех! Они там в Мадриде думают, что могут задурить людям головы, пока их анархисты жгут церкви, а социалисты грабят банки. Я вам говорю, народ уже устал от их болтовни. Вчера в таверне один старик, ветеран марокканской войны, прямо сказал: «Если Франко или вы, генерал, поднимете флаг, я сам возьму вилы и пойду на Мадрид». И он не один такой, поверьте.

Санхурхо хмыкнул, не отрывая взгляда от папки. Его пальцы перестали постукивать, но лицо осталось хмурым. Он потёр виски, пытаясь прогнать усталость, которая наваливалась тяжёлым грузом.

— Народ устал, Фелипе, это верно, — сказал он низким, усталым голосом с лёгкой хрипотцой. — Но не стоит недооценивать республиканцев. У них есть оружие, деньги и поддержка русских. Если мы не выступим быстро, они задавят нас числом. Мола в Памплоне клянётся, что его люди готовы, но я не уверен в Карлистах. Они слишком упрямы, требуют своего короля. А Франко… Франко хитёр, как лис. Он не даст обещаний, пока не увидит, что мы побеждаем. И даже тогда он будет держать нож за спиной.

Рафаэль, не поворачивая головы, буркнул:

— Франко ждёт, пока мы сделаем за него грязную работу. Я слышал, он в Бургосе уже раздаёт приказы, будто он здесь главный. Если мы не объединимся, генерал, нас перережут поодиночке. Я не доверяю ему. Он слишком долго сидит и ждёт, выбирая, с кем быть.

Санхурхо кивнул, его усы слегка дрогнули. Он отложил папку на сиденье и скрестил руки на груди, глядя на пропасть за окном.

— Ты прав, Рафаэль, — сказал он. — Франко играет свою игру, но без него у нас нет шансов. Его связи с немцами и итальянцами — наш козырь. Если Гитлер и Муссолини дадут нам самолёты и танки, мы раздавим Мадрид за месяц. Но для этого мне нужно убедить его, что я — тот, кто поведёт восстание. Не Мола, не Кейпо де Льяно, а я. И это будет непросто. Франко — как шахматист, думает на три хода вперёд, а я… я слишком стар, чтобы ждать.

Фелипе рассмеялся, резко выворачивая руль, чтобы обогнуть глубокую выбоину на дороге. Машина качнулась, и Санхурхо схватился за ручку двери, чтобы не удариться головой. Папка с документами соскользнула с сиденья и упала на пол, но генерал не обратил на это внимания.

— Осторожнее, Фелипе! — рявкнул он, его голос стал резче. — Ты хочешь, чтобы мы все оказались внизу? Эта машина и так дышит на ладан, не хватало ещё, чтобы ты нас угробил.

— Простите, генерал, — Фелипе ухмыльнулся, но его глаза оставались прикованными к дороге. — Эти дороги хуже козьих троп. Камни, выбоины, пыль — я удивлён, что мы вообще едем. Но я знаю, что делаю. Эта Hispano-Suiza — крепкая машина, хоть и старая, как моя бабушка. Я сам её перебрал перед поездкой, всё проверил: двигатель, подвеску, даже тормоза. Мы доедем до Бургоса без проблем, вот увидите.

Рафаэль бросил на Фелипе косой взгляд, его брови сдвинулись.

— Лучше бы ты меньше болтал и больше смотрел на дорогу, — проворчал он. — Если республиканцы устроят засаду, твоя болтовня нас не спасёт.

Фелипе фыркнул, не отрывая рук от руля, его пальцы слегка дрожали от напряжения.

— Засада? Здесь? Да брось, Рафаэль. Эти горы — наша территория. Республиканцы сюда не сунутся. К тому же, кто бы нас выдал? Мы ехали тайно, даже в Памплоне никто не знал, что генерал здесь. Я сам следил, чтобы никто не болтался у машины, пока мы были в гостинице.

Санхурхо нахмурился, его пальцы снова забарабанили по подлокотнику двери. Он наклонился вперёд.

— Не будь так уверен, Фелипе, — сказал он. — У республиканцев везде шпионы. Я не зря всю жизнь в армии — такие вещи чувствуешь нутром. В Памплоне я заметил, что за нами следили. Не знаю, кто, но кто-то был слишком любопытен. Если они знают, что я еду к Франко, они сделают всё, чтобы меня остановить. У них есть мотив и средства.

Рафаэль повернулся к генералу, его лицо стало ещё мрачнее, а рука крепче сжала винтовку.

— Вы думаете, они могли устроить ловушку, генерал? — спросил он низким, напряжённым голосом. — Если так, нам нужно быть готовыми. У меня только Mauser и шесть обойм, но я могу уложить пятерых, прежде чем они подберутся близко. Дайте мне цель, и я не промахнусь.

Санхурхо покачал головой, его усы дрогнули в слабой улыбке.

— Не горячись, Рафаэль. Если они готовят засаду, то это будет не просто пятеро с винтовками. У них могут быть пулемёты, динамит, даже бронемашина, если русские расщедрились. Но я верю в тебя и в Фелипе. Мы прорвёмся. Мы должны. Слишком многое зависит от этой встречи с Франко.

Фелипе снова рассмеялся, но в его голосе чувствовалось напряжение. Он вытер пот со лба рукавом, не отрывая глаз от дороги.

— Бронемашина? Да ну, генерал, вы меня пугаете. Этот Hispano-Suiza — не танк, но я выжму из него всё, что можно. Если что, я знаю пару троп, где нас не найдут. Там, внизу, есть старая пастушья дорога, узкая, но проехать можно. Если республиканцы нас ждут, мы их обхитрим.

Дорога становилась всё круче, повороты — всё опаснее. Солнце поднялось выше, и его лучи били в лобовое стекло, заставляя Фелипе щуриться. Пейзаж вокруг был суровым: голые скалы, редкие сосны, и глубокие овраги. Вдалеке, на горизонте, виднелись зубчатые вершины Сьерра-де-Гуадаррама, их силуэты вырисовывались на фоне бледно-голубого неба. Внизу, в пропасти, река блестела, как серебряная нить.

— Фелипе, расскажи мне что-нибудь, — сказал Санхурхо, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей. Он нагнулся, поднял упавшую папку и положил её обратно на сиденье. — Ты же из Сарагосы. Как там народ? Готовы к борьбе?

Фелипе оживился, его пальцы забарабанили по рулю, и он заговорил с энтузиазмом, словно ждал этого вопроса.

— О, генерал, в Сарагосе народ кипит! Я вам рассказывал про моего брата Педро? Он работает на оружейном складе, говорит, что люди готовы хоть завтра брать винтовки и идти на Мадрид. Все устали от этих левых, которые только и делают, что кричат о равенстве, а сами грабят крестьян. В прошлом месяце анархисты сожгли церковь в нашем районе, представляете? Моя мать до сих пор плачет, она каждое воскресенье туда ходила. А сосед, старик Мигель, мне сказал: «Фелипе, если генерал Санхурхо призовёт, я сам возьму дробовик и пойду за ним». И таких, как он, сотни. Но я вам скажу, генерал, как только вы и Франко дадите сигнал, Сарагоса встанет за вами стеной. Это я вам обещаю.

Рафаэль фыркнул, не поворачивая головы, его губы сжались в тонкую линию.

— Болтать ты мастер, Фелипе, — сказал он холодным, резким голосом. — Но если в Сарагосе все такие, как ты, то нам не восстание, а цирк устраивать. Люди говорят, а как доходит до дела, половина разбегается. Я видел это в Севилье: кричат на площадях, а потом прячутся за юбками жён, когда приходят анархисты.

Фелипе осклабился, не обидевшись, его глаза сверкнули озорством.

— Цирк? Ну, может, я и клоун, но за рулём я лучше, чем ты с твоей винтовкой. Хочешь, поменяемся местами? Посмотрим, как ты справишься с этим зверем на такой дороге. Я хоть и болтаю, но дело знаю. А ты, Рафаэль, только и делаешь, что сидишь с кислой миной, будто лимон проглотил.

Рафаэль не ответил, но его губы чуть дрогнули в намёке на улыбку. Санхурхо, заметив это, усмехнулся, его лицо на миг смягчилось.

— Вы двое — как братья, — сказал он, потирая усы. — Всё время спорите, но держитесь друг за друга. Это хорошо. Нам нужны такие люди — те, кто готов стоять плечом к плечу, даже если языки у них острые, как штыки. Война — это не только винтовки и пушки, это ещё и дух. А у вас двоих духа хватит на целую роту.

Машина выехала на особенно крутой участок дороги. Слева возвышалась отвесная скала, испещрённая трещинами, из которых торчали сухие корни. Справа пропасть становилась всё глубже, её тёмная пасть зияла, готовая проглотить неосторожного путника. Камни, отколовшиеся от склона, лежали на обочине, и Фелипе аккуратно объезжал их, стараясь не задеть бортом машины. Вдалеке послышался крик ястреба, парящего над горами, и его тень мелькнула на скале, словно предвестник беды.

— Генерал, — начал Рафаэль, его голос стал серьёзнее, — вы думаете, Франко нас поддержит? Я слышал, он не любит делиться властью. Если он решит, что вы ему мешаете, он может… ну, вы понимаете. В Севилье поговаривают, что он уже видит себя во главе Испании. А вы — человек с именем, с опытом. Это может ему не понравиться.

Санхурхо вздохнул, его взгляд устремился к горизонту, где зубчатые вершины гор казались стражами, охраняющими эту выжженную землю.

— Франко не дурак, — сказал он. — Он знает, что без меня и Мола у него нет шансов. Он осторожен, да, но он видит, что страна на грани. Если мы не выступим сейчас, республиканцы раздавят нас. А Франко хочет власти не меньше, чем я. Он поддержит нас, но будет торговаться до последнего. Он как купец на рынке — не даст ни песеты, пока не убедится, что товар стоит того. Но я знаю, как с ним говорить. Я был в Марокко, я видел, как он командует. Он уважает силу, и я покажу ему силу.

Фелипе кивнул, его глаза сузились, когда он заметил впереди узкий поворот. Он сжал руль крепче, его пальцы побелели от напряжения.

— Франко, Мола, вы — все вы, генералы, знаете, как играть в эту игру, — сказал он, его голос был чуть тише, чем обычно. — А я простой человек, мне главное — доехать до Бургоса и вернуться домой к жене. Она, кстати, готовит лучшую паэлью в Сарагосе, генерал. Если будете у нас, я вас угощу. Рис, морепродукты, немного шафрана — пальчики оближешь. Моя Мария знает, как угодить мужчине.

Санхурхо улыбнулся, но его улыбка быстро угасла. Он посмотрел в окно, на пропасть, которая становилась всё ближе с каждым поворотом. Его пальцы сжали подлокотник, словно предчувствуя что-то.

— Если мы сделаем всё правильно, Фелипе, — сказал он, — ты вернёшься к своей паэлье. Но если мы ошибаемся… что ж, тогда эта пропасть станет нашим последним домом.

Рафаэль напрягся, его рука крепче сжала винтовку, а глаза сузились, словно он пытался разглядеть врага в тени скал.

— Не говорите так, генерал, — сказал он твёрдым голосом, в котором чувствовалась тревога. — Мы доедем. Я не позволю республиканцам нас остановить. Если они попробуют, я уложу их всех, клянусь.

Фелипе хмыкнул, пытаясь разрядить обстановку.

— Слушай, Рафаэль, если ты такой меткий, может, тебе стоит стрелять по камням на дороге? Они опаснее, чем республиканцы. Один такой булыжник — и мы в пропасти, без всяких засад. — Он рассмеялся, но смех вышел нервным, и он тут же замолчал, сосредоточившись на дороге.

Дорога сделала резкий поворот, и Фелипе нажал на тормоз, чтобы замедлить машину. Педаль ушла в пол, но машина не сбавила скорости. Фелипе нахмурился, нажал ещё раз, сильнее, но ничего не произошло. Его лицо побледнело, пот выступил на лбу, и он пробормотал:

— Чёрт… Тормоза…

— Что? — рявкнул Рафаэль, поворачиваясь к нему, его глаза расширились. — Что значит «тормоза»?

— Они не работают! — крикнул Фелипе, его голос сорвался на визг. Он вцепился в руль, пытаясь удержать машину на дороге, но Hispano-Suiza, набравшая скорость на спуске, начала вилять. Шины завизжали, выбрасывая гравий из-под колёс, который с глухим стуком ударялся о днище машины. Машина опасно накренилась к краю пропасти, её тяжёлый кузов раскачивался, как корабль в шторм.

Санхурхо схватился за ручку двери, в его глазах мелькнула искра страха.

— Фелипе, держи руль! — крикнул он, его голос дрожал от напряжения. — Вытяни нас, чёрт возьми!

— Я пытаюсь! — Фелипе стиснул зубы, его руки дрожали, пока он боролся с машиной. Пот стекал по его лицу, заливая глаза, но он не смел моргнуть. — Проклятье, кто-то повредил тормоза! Это не случайность! Кто-то знал, что мы поедем!

Рафаэль выругался, его глаза метались между дорогой и пропастью. Он попытался открыть дверь, но ручка не поддавалась, словно приросла к кузову.

— Прыгать? — крикнул Рафаэль, его голос дрожал, но в нём всё ещё была решимость.

— Слишком поздно! — крикнул Санхурхо, его пальцы вцепились в папку на коленях, словно она могла спасти его. — Держитесь, оба!

Фелипе изо всех сил пытался вывернуть руль, его лицо исказилось от ужаса и отчаяния. Машина отказывалась слушаться, её шины скользили по гравию, теряя сцепление с дорогой. Задняя часть кузова ударилась о каменный выступ, и раздался оглушительный скрежет металла. Искры полетели в воздух, освещая салон, как молнии. Пропасть была уже в нескольких метрах, её тёмная пасть зияла, готовая поглотить их. Камни, сорвавшиеся с обочины, катились вниз, исчезая в глубине ущелья.

— Проклятье! — заорал Фелипе, его голос утонул в визге шин и рёве двигателя. — Генерал, я не могу… я не…

Его слова оборвались, когда машина вильнула в последний раз. Передние колёса сорвались с края дороги, и Hispano-Suiza, словно в замедленном кошмаре, накренилась вперёд. Время, казалось, растянулось. Машина перевернулась в воздухе, её тяжёлый кузов смялся, ударяясь о скалы, словно бумажный лист под ударом молота. Стёкла лопнули, осыпая салон осколками. Тяжёлый металл скрипел и трещал, сминаясь под собственной тяжестью, а запах бензина и раскалённого масла заполнил салон.

Санхурхо, всё ещё сжимая папку, почувствовал, как его тело отбросило вперёд, а затем назад, когда машина ударилась о выступ скалы. Его голова ударилась о потолок, кровь хлынула по лицу, заливая глаза, но он не издал ни звука. Его пальцы, старческие, но всё ещё сильные, вцепились в кожаное сиденье, словно пытаясь удержаться за жизнь. Рафаэль, сжимая винтовку, попытался защитить генерала, инстинктивно подняв оружие, но удар о камни вырвал Mauser из его рук. Его тело смялось, как тряпичная кукла, когда машина перевернулась ещё раз, а кости хрустнули, заглушённые скрежетом металла. Фелипе, до последнего борясь с рулём, закричал, его голос был полон ужаса и отчаяния, но крик оборвался, когда машина врезалась в острые камни на дне пропасти.

Hispano-Suiza рухнула на дно ущелья, превратившись в груду искорёженного металла. Топливный бак лопнул, и пламя вспыхнуло, как факел, пожирая остатки машины. Чёрный дым поднялся в небо, густой и удушливый, смешиваясь с пылью, поднятой падением. Река, текущая неподалёку, равнодушно журчала, её воды отражали огонь, но не могли его потушить. Тела Санхурхо, Рафаэля и Фелипе лежали внутри, изломанные и неподвижные, их кровь смешивалась с пылью и маслом, стекавшим из разорванного двигателя. Папка с документами, которую так крепко сжимал генерал, валялась среди обломков, её страницы трепал ветер, унося их дальше.

Высоко над пропастью кружил ястреб, его пронзительный крик разнёсся над горами, но никто не ответил. Дорога осталась пустой, и только следы шин, ведущие к краю, говорили о том, что здесь произошло. Ветер гнал пыль по земле, стирая последние следы трагедии, а горы молчали, храня тайну гибели троих попутчиков.

* * *

Сергей стоял у высокого окна своего кабинета в Кремле, глядя на Москву, раскинувшуюся внизу под ярким майским солнцем. День выдался на редкость ясным: небо было безоблачным, голубым, как на детских рисунках, а воздух, проникавший через приоткрытую форточку, нёс свежесть, смешанную с ароматом цветущих лип. В такую погоду хотелось прогуляться по улицам, вдохнуть полной грудью, но дела не позволяли. Он находился здесь, в огромном помещении с дубовыми панелями, массивным столом из красного дерева и картами на стенах, где каждый предмет напоминал о бремени власти.

Дверь кабинета тихо скрипнула, и в проёме появился Павел Судоплатов. Сергей жестом показал, чтобы он начинал доклад.

— Товарищ Сталин, — начал Судоплатов, — у меня свежие новости из-за рубежа. Сначала о британцах. По нашей наводке они действовали оперативно. Анонимное сообщение через Каир сработало как надо: их миссия в Аддис-Абебе получила информацию о складе, где удерживали сэра Эдварда Грейсона и его помощников. Разведка подтвердила наличие заложников, и они провели штурм. Грейсон освобождён вместе с Томасом и Уильямом. Немецкие наёмники — шестеро, по нашим данным, — уничтожены. Операция прошла с потерями: один убитый среди британцев, несколько раненых, но цель достигнута. Абвер в ярости, майор Вёлькнер, судя по перехваченным сигналам, уже планирует ответные меры, но для нас это выгодно. Британцы теперь в долгу перед своим «анонимным источником», и это укрепит наши позиции в дипломатических играх.

Сергей выслушал, не перебивая. Теперь, благодаря «наводке», британцы не только вернули своего эмиссара, но и получили повод обвинить Берлин в подрывной деятельности. Это был классический ход: сеять раздор среди врагов, не пачкая рук напрямую.

— Хорошо, — произнёс Сергей, одобрительно кивнув. — Это то, что нам нужно.

Судоплатов кивнул, но его лицо оставалось серьёзным, без тени удовлетворения. Он открыл папку, перелистнул пару страниц и продолжил, понизив голос, хотя в кабинете они были одни.

— Но есть новости поинтереснее, товарищ Сталин. Сначала Германия. На заводе Круппа — их главном промышленном комплексе в Руре, где производят танки и артиллерию для рейха, — произошёл мощный взрыв. Главный сборочный цех полностью разрушен: печи лопнули, конвейеры смяты, краны рухнули. Потери огромные: десятки убитых и раненых среди рабочих, производство остановлено на месяцы. Они выплавляли сталь для танков, и теперь вся цепочка поставок для их армии нарушена. Слухи о диверсии уже ползут по заводу: рабочие шепчутся о доносчиках, о странных ящиках на складе. Гестапо уже на месте, допрашивает всех — от мастеров до новичков. Берлин в панике: это удар по их военной мощи, особенно с учётом слухов об Испании и поддержке Франко.

Сергей откинулся в кресле, его глаза сузились. Взрыв на Круппе — это был шедевр, если судить по описанию. Он представил хаос: рёв пламени, рушащиеся балки. Завод Круппа был сердцем немецкой индустрии, и такой удар мог задержать их перевооружение на критические месяцы. Сергей улыбнулся уголком рта, затянувшись трубкой.

— Отлично сработано, — сказал он, похлопав ладонью по столу. — Это ослабит их. Гитлеру придётся тратить ресурсы на восстановление, а не на новые авантюры.

Судоплатов поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то необычное — смесь тревоги и осторожности. Он помедлил, перебирая страницы в папке, словно подбирая слова.

— В том-то и дело, товарищ Сталин, что это не наших рук дело. Ни в Германии, ни в Испании.

Сергей замер, рука с трубкой остановилась на полпути ко рту. Он уставился на Судоплатова, его брови сдвинулись, а в глазах вспыхнуло удивление. Он положил трубку на стол, наклонился вперёд, опираясь локтями на стол.

— Что значит «не наших»? — спросил он резко. — Объясните.

Судоплатов закрыл папку, сложил руки на столе и начал излагать чётко и по делу, но с деталями, которые делали картину полной.

— Наши агенты в Руре — надёжные, внедрённые ещё в прошлом году, — докладывают, что взрыв был слишком профессиональным. Не авария, как пытаются представить в Берлине. Но наши люди не получали приказа на такую операцию. Ни один из наших контактов не был задействован. Кто-то другой проник на завод, заложил заряды в ключевых точках — печи, склады с химикатами, возможно, даже в химическом цехе. И сделал это так, что гестапо теперь роет под всех, включая своих. Кто-то хотел не просто задержать производство, а нанести удар по морали рейха.

Сергей молчал, переваривая информацию. Его разум работал на пределе: кто мог это сделать? Британцы? Они сильны в разведке, но взрыв на немецком заводе — это акт войны, а Лондон слишком осторожен. Французы? У них свои проблемы с Германией, но их разведка не так эффективна. Американцы? Нет, они изоляционисты. Или внутренние враги — коммунисты в Германии, социалисты? Но без поддержки извне такой масштаб невозможен. Он потёр подбородок, глядя в окно, где солнце играло на куполах соборов.

— А Испания? — спросил он, возвращаясь к разговору. — Вы и её упомянули.

Судоплатов кивнул, открыв папку на другой странице. Там были телеграммы, шифрованные донесения — всё свежее, датированное вчерашним днём.

— Генерал Хосе Санхурхо погиб в автокатастрофе в Сьерра-де-Гуадаррама. Он ехал из Памплоны в Бургос на встречу с Франко. Машина сорвалась в пропасть. С ним были охранник и водитель. Все трое мертвы. Официально — авария: плохая дорога, ошибка водителя. Но наши источники в националистах докладывают детали: тормоза отказали на спуске. Говорят, что тормозные шланги были перерезаны. Саботаж, чистой воды. Санхурхо был ключевой фигурой в заговоре против республики: ветеран, лидер националистов, он мог объединить Мола, Кейпо де Льяно и даже Франко. Без него восстание ослаблено: Франко теперь может взять лидерство, но с задержкой. Республиканцы в Мадриде ликуют втихую, но это не они. Наши агенты в Барселоне и Мадриде подтверждают: анархисты и социалисты не планировали ничего подобного. Мы сами рассматривали устранение Санхурхо, но через отравление или засаду и не сейчас — минимум через месяц.

Сергей встал, прошёлся по кабинету. Удивление переросло в беспокойство: два удара в разных странах, оба против фашистских сил, оба профессиональные, и ни один не от ОГПУ. Это меняло расклад. Если кто-то действует параллельно, то кто? Союзник или враг? Он остановился у карты Европы на стене, провёл пальцем по Германии и Испании.

— Кто это сделал? — спросил он, поворачиваясь к Судоплатову. — У вас есть версии?

Судоплатов покачал головой, его лицо осталось бесстрастным, но в глазах мелькнула тень неуверенности — редкое для него проявление.

— Пока неизвестно, товарищ Сталин. Мы проверяем все нити: перехваты из Берлина, агенты в Лондоне, контакты в Париже. В Германии взрыв мог быть работой польской разведки — они ненавидят Гитлера, и у них есть внедрённые в Руре. Или чехи — Прага боится их. Но масштаб… Это требует ресурсов, как у большой державы. В Испании — возможно, британцы или французы, чтобы предотвратить гражданскую войну и сохранить республику. Леон Блюм в Париже симпатизирует левым в Мадриде. Или даже американские синдикаты — есть слухи о частных интересах в Испании. Но ничего конкретного. Наши люди работают: в Берлине усилили слежку за гестапо, в Мадриде — за националистами. Если это новая сила, мы её вычислим. Но это тревожно: кто-то играет в нашу игру, но по своим правилам.

Сергей вернулся к столу, сел, задумчиво постукивая пальцами по дереву.

— Усилить разведку, — приказал он наконец. — Проверить всех: британцев, французов, поляков. Если это союзник — найти контакт. Если враг — надо знать, кто он. И держите меня в курсе. Это может быть шансом для нас или, наоборот, угрозой, но мы не позволим кому-то диктовать правила.

Судоплатов кивнул, встал, забрал папку.

— Будет сделано, товарищ Сталин.

Он вышел, и кабинет снова погрузился в тишину. Сергей подошёл к окну, глядя на солнечную Москву. Погода была отличной, но в душе бушевала буря. Кто-то вмешивался в европейские дела не меньше, чем он сам, и это меняло всё. Он должен был узнать правду — ради страны и ради будущего, которое он пытался переписать.

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20