Библиотека :)

Бывшие. Папина копия 393K - Ульяна Краш - Чарли Ви (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Чарли Ви, Ульяна Краш Бывшие. Папина копия

Глава 1

Оглушительный вой сирены впивается в уши, разрывая дремотную тишину дежурки. Я вздрагиваю, и еще до того, как мозг полностью просыпается, тело уже само несет меня к машине — старый, выдрессированный рефлекс.

На табло мигает адрес: ул. Садовая, 42. Частный сектор.

— Выезжаем! Пожар! — голос начальника караула, Петровича, хриплый от тридцати лет дыма и команды, не терпит возражений.

Мы — единый организм. Шилов, мой напарник, уже за рулем. Я вскакиваю в кабину «Урала», на ходу всовывая руки в еще теплые рукава боевки.

Движения выверены, доведены до автоматизма. Ремни, маска на коленях, быстрый кивок Шилову — «поехали».

Машина срывается с места, и сирена включается на полную, разгоняя редкие машины на пустынных улицах спящего города.

Вот оно. То самое чувство. Когда мы мчимся на вызов, мир за окном превращается в размытое пятно, а все проблемы — долги, неудачный бизнес по установке противопожарных систем, гнетущее одиночество в пустой квартире — все это остается там, далеко позади. Здесь и сейчас есть только я, команда и работа. Четкая, ясная. Спасти. Не дать сгореть.

В этом есть страшная, первобытная простота, которой так не хватает в обычной жизни.

— Горит знатно, видишь? — Шилов кивает головой вперед, не отрывая глаз от дороги.

Я присматриваюсь. Над линией одноэтажных домов впереди висит багровое зарево, зловещее и пульсирующее. Клубы черного, маслянистого дыма ползут по небу, словно ядовитый туман.

— Деревяшка, — сквозь зубы цедит Шилов, резко притормаживая, чтобы вписаться в поворот. — Скоро рухнет.

Мы подъезжаем. Картина, как из учебника, только в сто раз страшнее. Полыхает добротный деревянный дом. Огонь уже вовсю хозяйничает внутри, выбиваясь из оконных проемов, лижет обшивку и жадно взбирается на крышу.

Жар ощущается даже сквозь стекло кабины. Воздух искажается от тепловой волны.

Раздаётся крик. Неистовый, исступленный визг пожилой женщины, которую едва удерживают соседи. — Там моя дочка и внучка! Алёночка моя там! Девочке пять лет всего! Господи, спасите!

Слова впиваются в мозг острыми зазубренными крючками. «Алёночка». «Дочка». «Пять лет».

Приказ Петровича звучит четко:

— Волков, Шилов — разведка и эвакуация! Остальные — на подачу воды! Быстро!

Мы спрыгиваем с подножек, на ходу проверяя маски. Воздух у входа в ад густой, обжигающий горло даже сквозь фильтры. Дверь распахнута — кто-то пытался помочь, но не сумел зайти. Я делаю первый шаг внутрь.

И попадаю в преисподнюю.

Треск пожираемого огнем дерева сливается с воем датчиков температуры, предупреждающих о запредельном жаре. Дым — густой, едкий, черный — съедает свет фонарей, видимость почти нулевая. Мы движемся на ощупь, пригнувшись, спина к спине.

— МЧС! Отзовитесь! — мой голос, искаженный аппаратом, грохочет в огненном аду.

В ответ — только гулкий, ненасытный рев пламени. И вдруг… сквозь этот рёв пробивается едва слышный, детский плач.

Сердце сжимается. Я рвусь на звук, отталкивая обгоревшую тумбочку, пробиваясь через горящие обломки мебели. Шилов следует за мной, прикрывая тыл.

В дальней комнате, которая еще не полностью охвачена огнем, но уже заполнена удушающим дымом, я вижу ее.

Забившийся в угол, под кровать, маленький комочек в розовой пижамке с котиками. Глаза, огромные от ужаса, смотрят на меня, на мою неуклюжую, задымленную фигуру, как на пришельца из кошмара.

— Не бойся, зайка, я свой, — пытаюсь я смягчить голос, но сквозь противогаз он получается грубым и металлическим. — Сейчас я тебя отсюда заберу.

Я накрываю ее своим шлемом, защищая от сыплющихся с потолка искр, и подхватываю на руки. Она легкая, как пушинка. Крошечные пальцы впиваются в боевку мертвой хваткой, она вся дрожит, прижимаясь ко мне. Моя ладонь касается ее маленькой, хрупкой спины, чувствую учащенное, птичье сердцебиение.

Я выношу ее на улицу, на свежий, холодный воздух. Передаю на руки бегущим навстречу медикам.

— Мама… там… мама… — шепчет она, на чумазом личике белые дорожки от слёз.

И тут же крик старухи:

— Вероника еще там! В спальне, в конце коридора!

Я оборачиваюсь к дому. Крыша над входом пылает, слышен зловещий скрежет — конструкции вот-вот рухнут.

— Артём, все, кончай! — орет Шилов, хватая меня за плечо. — Сейчас все рухнет! Не пройдёшь!

Я смотрю на его перекошенное беспокойством лицо, потом на бледное личико девочки на носилках. Ее мать там. Одна.

Я резко дергаю плечом, сбрасывая его хватку. — Прикрой меня! — и уже не слушая ответа, рвусь обратно в пекло.

Путь в спальню отрезан сплошной стеной огня. Приходится пробиваться через соседнюю комнату. Визг бензопилы, вгрызающейся в дверной косяк, удары лома. Время спрессовано в одну сплошную, огненную секунду. Наконец, пролом. Я влетаю внутрь.

Она лежит на полу у окна, без движения. Видимо, пыталась выбраться и потеряла сознание от дыма. Пол рядом с ней уже тлеет. Я падаю рядом на колени, переворачиваю ее на спину. Лицо прикрыто рукой. Быстро накидываю на нее маску своего запасного аппарата, подхватываю ее безвольное тело на руки, встаю, и пробиваюсь к выходу, который почти не виден в сплошной пелене дыма.

Ноги подкашиваются, спина горит огнем, в глазах темнеет от нехватки кислорода. Каждый вздох дается с трудом, воздух в баллоне на исходе. Я спотыкаюсь о падающую балку, падаю, прикрывая ее собой, и снова поднимаюсь, упрямо пру вперед.

В голове стучит одна мысль: «Вынести. Должен вынести».

И вот — спасительный поток холодного воздуха в лицо.

Слепящий свет солнца.

Я падаю на колени на мокрую от брандспойтов траву, бережно укладываю девушку на носилки. Сам дышу, часто, с хрипом, надышаться не могу, горло сводит судорогой, все тело болит.

Ко мне подбегает медик, склоняется над пострадавшей, поправляет маску, чтобы лучше зафиксировать. На мгновение приоткрывая её лицо…

Мир замирает.

Гул пожара, крики команды, шипение воды на раскаленные угли — все это проваливается в абсолютную, оглушительную тишину.

Я не могу дышать. Не могу отвести взгляд.

Это же моя Ника.

Нет, уже не моя. — поправляю тут же себя. — Когда-то была моей.

Пепел на ее щеках. Следы слез, проложенные сквозь грязь. Запекшиеся губы. Но черты… Эти черты… Я знал их. Я помнил каждую линию, каждую веснушку. Я помнил, как смеялись эти глаза, как хмурились эти брови.

Вероника.

Та, которую я вычеркнул из сердца пять лет назад. Та, чье предательство, как мне казалось, выжгло во мне всё дотла.

Я замираю, не в силах пошевелиться, парализованный этим открытием. Смотрю, как медики пытаются вернуть к жизни моё прошлое и мою боль.

А потом мой взгляд, против воли, медленно-медленно скользит в сторону. К маленькой фигурке, закутанной в алюминиевое одеяло. К девочке. К Алёнке.

Она смотрит прямо на меня. Большие, полные слез глаза. Испуганные. Ее глаза. Такая же форма, тот же разрез.

Пять лет…

Что-то огромное и необратимое с грохотом рушится внутри меня.

Рушится вся моя реальность, вся правда, которой я жил все эти годы.

Обида. Злость. Ненависть.

Все это рассыпается в пепел, обнажая чудовищную, невозможную правду — у Ники ребёнок от другого.

Глава 2

Ноги подкосились, но я упёрся ладонью в мокрую землю и с силой оттолкнулся. Звон в ушах заглушал всё вокруг, но сквозь него пробивался чей-то голос.

— Эй, ты как? У тебя голова в крови!

Ко мне склонился молодой медик в заляпанной куртке. Я машинально провёл рукой по лицу. Она стала мокрой и красной. Да, видимо, та самая балка всё-таки задела.

— Ничего, — мой голос прозвучал хрипло и глухо, будто из-под земли. — Со мной всё нормально.

Я отстранил его и, шатаясь, пошёл к носилкам. Стоял рядом и смотрел, как они борются за неё. Как накладывают маску, фиксируют голову, вводят что-то в вену. Её лицо было бледным и безжизненным, и от этого сжималось что-то внутри, холодное и тяжёлое. В горле встал комок. Рука сама потянулась — остановить, оттолкнуть их, дать ей вздохнуть… Но я лишь сжал кулаки.

Предала. Родила от другого. Но видеть её такой…

Носилки резко поехали к «скорой». Дверцы распахнулись, её вкатили внутрь. Туда же, бережно, передали и девочку. Алёнку.

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один, движимый каким-то неосознанным порывом.

— Вы кто им? — резко спросил санитар, преграждая путь.

Я замер. Кто я? Бывший любовник? Обиженный дурак? Чужой человек.

— Никто, — выдавил я.

— Так, и ты тоже сюда давай, — вдруг вмешалась медсестра, указывая на меня. — У тебя всё лицо в крови, и сотрясение не исключено. Забирайся!

Меня почти втолкнули в салон. Я грузно рухнул на жёсткое сиденье. Прямо напротив, другая медсестра держала на коленях тот самый маленький комочек в розовой пижамке. Алёнку.

Машина тронулась, завывая сиреной. Девочка тихо плакала, всхлипывая и зажимая ручонками рот. Её глаза, огромные и испуганные, блуждали по салону и на секунду зацепились за меня. Те самые глаза. Её глаза.

Я не выдержал.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Алёна, — прошептала она всхлипывая.

Сердце упало куда-то в ботинки.

— Это… твоя мама? — снова спросил я, уже зная ответ, но отчаянно нуждаясь в его подтверждении. Или опровержении.

Девочка кивнула, и её лицо снова исказилось от готовых хлынуть слёз.

— Да… это мама…

— Эй, ты там вообще! — резко обернулась ко мне медсестра, прижимая к себе ребёнка. — Не видишь, девочка в шоке, плачет! Хватит вопросы задавать, не до тебя!

Она отвернулась, начала что-то шептать девочке на ухо, укачивать её. Вокруг Алёны засуетились, проверяя пульс, дыхание.

А я просто сидел и смотрел на неё. На эту маленькую девочку с синими глазами. И чувствовал, как по мне ползёт ледяная, всё сковывающая пустота. Пустота, в которой не осталось ни ненависти, ни обиды. Одно сплошное, оглушительное «почему?».

В приёмном отделении царил привычный для хаос — приглушённые голоса, скрип колёс каталок, запах антисептика, перебивающий едкий дым, въевшийся в мою одежду.

Алёну сразу же увесли по коридору. Я видел, как она обернулась, её испуганный взгляд скользнул по мне, прежде чем дверь закрылась.

Веронику внесли на носилках, и она скрылась за дверями реанимации. Меня же, самого целого из всей этой троицы, усадили на табуретку у поста медсестёр. Ко мне подошёл уставший врач-интер.

— Давайте посмотрим, что у вас с головой, богатырь, — его пальцы уверенно раздвинули волосы, коснулись раны. Я вздрогнул, но не от боли — от прикосновения к реальности. — Так… рассечение. Будем чистить и зашивать. Сотрясение, ясное дело. И дыхание хриплое вы этим дымом надышались знатно.

Процедура заняла время. Обезболивающий укол, холодный спирт, неприятное ощущение иглы, стягивающей кожу на лбу. Я покорно сидел, не дергаясь, и не издавая ни звука, глядя в белую стену перед собой и ничего не видя. Это царапина по сравнению с тем, что было, когда я служил.

В ушах стоял не вой сирены, а тихий, надрывный шёпот: «Это мама…»

Врач что-то говорил мне о покое, наблюдении, возможных головокружениях. Я кивал, автоматически засовывая в карман боёвки листок с рекомендациями. Мне сделали укол, выдали таблетки. Наконец, отпустили.

Я вышел из больницы. Вечер был пронзительно-холодным после адского жара. Воздух обжигал лёгкие. Я несколько минут просто стоял, уставившись перед собой на клумбу с шафранами.

«Езжай домой. Выспись. Завтра разберёшься», — голос разума звучал в голове устало и логично. Это было правильно. Разумно.

Надо вызвать такси. Позвонить начальнику оповестить что всё хорошо.

Но ноги не шли. Как будто меня что-то держало здесь.

Я не мог уехать. Не мог оставить это здесь. Вопросы, острые, как осколки, впивались в мозг, не давая дышать. Кто он? Где он? Почему она молчала? Знает ли что случилось? Приехал ли к ней сейчас? И этот ребёнок… этот ребёнок с её глазами…

Внутренний голос твердил, что я идиот, что лезу туда, куда меня не звали, что снова нарываюсь на боль. Но нытьё в груди, тупая, ноющая боль в сердце была сильнее, чем под свежей повязкой на лбу.

Сердце, чёрт возьми, не хотело слушать доводов разума. Оно понимало только одно — я должен знать. Должен убедиться, что с ними всё… что они…

Я закурил. Рука дрожала. Я снова был там, в том горящем доме, чувствовал её лёгкий вес на своих руках, видел её бледное лицо.

И понимал, что пока я не узнаю, что с ними, я никуда не уеду. Даже если мне придётся просидеть здесь до утра. Даже если это глупо. Даже если это больно.

Просто потому, что иначе я не успокоюсь.

Глава 3

Сигарета давно прогорела, оставив на пальцах едкий запах. Я швырнул окурок в урну и, не дав себе времени передумать, решительно направился к входу в приёмное отделение. Теперь, когда решение было принято, ноги несли меня твёрдо, несмотря на лёгкое головокружение.

За стойкой дежурной медсестры, заваленной бумагами, сидела женщина в возрасте, с усталым, но внимательным взглядом. Она подняла на меня глаза, оценивающе скользнув по моей закопчённой форме и свежей повязке на лбу.

— Вам чего, товарищ? — спросила она, не отрываясь от заполнения какого-то журнала.

— Я… я хочу узнать про женщину и девочку, которых только что привезли с пожара на Садовой, — голос мой звучал хрипло и неуверенно.

— Фамилия? — медсестра уже повернулась к компьютеру, готовая набрать запрос.

И тут меня будто окатило ледяной водой. Фамилия. Я замер. Я знал только одну её фамилию. Девичью. Назарова. Вероника Назарова. А ведь она наверняка вышла замуж. Носит фамилию того… того человека. Отца ребёнка. Сердце сжалось от едкой, жгучей боли.

— Назарова, — выдавил я, почти не надеясь на успех. — Вероника Назарова.

Медсестра что-то пробормотала себе под нос, застучала по клавишам. Прошла вечность. Она хмурилась, листая электронную картотеку.

— Она в реанимации. Состояние тяжёлое, отравление продуктами горения, ожоги дыхательных путей. Несколько дней точно будет там, пока не стабилизируется.

Сердце гулко стукнуло в груди от волнения. Реанимация. Так, успокоился, взял себя в руки. Главное жива и дышит. Восстановится.

— А… а девочка? — тихо спросил я. — Её дочка, Алёна? Как она?

Медсестра посмотрела на меня пристально, её взгляд стал изучающим.

— А вы кто будете? Родственник?

Голос разума кричал: «Скажи «нет» и уйди!»

— Я… отец, — ответил я и сам ошарашено замер, услышав свой голос.

Лицо медсестры смягчилось, в нём появилось сочувствие.

— Так вы за дочкой приехали? — спросила она уже гораздо мягче.

Я, всё ещё в шоке от собственной наглой лжи, просто кивнул.

— Документы при вас? Свидетельство о рождении? Без документов мы ребёнка не отдадим, сами понимаете.

Документы. Бля, документы же. Точно. Мозг лихорадочно соображал, но, видимо, удар балкой по голове не прошёл бесследно.

— Какие документы? — возмутился я. — Мы с пожара! Всё сгорело! У неё ничего нет! Я просто хочу знать, что с ней. Хотя бы пустите меня к ней, ей ведь страшно одной, она же маленькая!

Я говорил с жаром и видел, как строгое выражение лица медсестры тает. Она вздохнула, оглянулась по сторонам и махнула мне рукой.

— Ладно, идите за мной. Только тихо и ненадолго. И никому ни слова!

Она провела меня по длинному коридору, свернула в боковое крыло и открыла дверь в небольшую палату. В комнате стояли четыре кровати. На одной, под клетчатым одеялом, лежала Алёнка. Она не спала, а сидела, поджав коленки, и смотрела в стену широкими, испуганными глазами.

Увидев меня, она замерла на секунду. А потом она сорвалась с кровати и, подбежав, буквально вцепилась в мою ногу. Я поднял её на руки, она обвила мою шею тонкими ручками и прижавшись ко мне всем своим маленьким, дрожащим тельцем.

Я застыл, ошеломлённый. Мои руки, казалось, сами собой обняли её, прижали к себе. Я почувствовал, как она вся напряжена, как бьётся её крошечное сердце. Я наклонился к ней и прошептал, сам не понимая, откуда берутся эти слова:

— Алёнушка, всё хорошо. Я здесь.

Моя рука сама гладила её по волосам, как будто я знал как надо успокаивать детей. На самом деле я всегда держался от них подальше. Не знал, не умел и не практиковал. Истерики, психи, манипуляции слезами, вот что я видел у детей своих знакомых. Алёна была не такая. Не знаю, откуда я это взял. Как будто чувствовал, что эта девочка другая. У Вероники точно не может быть вредной дочери.

Алёна всхлипнула и прижалась ещё сильнее, словно искала во мне защиту от всего мира. И я, абсолютно сбитый с толку, стоял и не мог понять, почему этот чужой ребёнок, дитё неизвестного мужчины, так безоговорочно доверился мне, словно чувствуя что-то, чего не чувствовал и не понимал я сам.

Инстинктивно, почти не думая, я развернулся и вышел с ней в коридор, прижимая к себе этот маленький, тёплый комочек.

В полумраке тихого больничного коридора я сел на старый диванчик, приткнутый у стены. Усадил Алёну к себе на колени. Она не отпускала мою шею, а я не отпускал её, продолжая автоматически гладить её по спине, чувствуя, как напряжение понемногу покидает её хрупкое тельце.

Из-за угла выглянула медсестра, которая привела меня. Увидев нас, она умилённо улыбнулась, сделала одобрительный жест рукой и скрылась, оставив нас наедине.

Тишину нарушало только мерное гудение какого-то прибора и гул ламп. Алёна, наконец, ослабила хватку, отодвинулась совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть на меня. Её большие, всё ещё влажные от слёз глаза, казалось, впитывали каждую черту моего лица, освещённого тусклым светом люминесцентных ламп.

В них читался не просто испуг, а какая-то глубокая, недетская надежда.

— Папа… ты пришёл? Забрать меня? — произнесла она почти шёпотом.

Меня будто ударили током. Вся кровь отхлынула от лица, а потом снова прилила, заставив гореть щёки. Я не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни звука.

В голове пронёсся вихрь мыслей, каждая безумнее предыдущей.

Она ошиблась? Она в шоке? Она не понимает, что говорит? У неё сотрясение? Она называет так любого?

Глава 4

Её слова повисли в воздухе, а потом она снова прижалась ко мне, зарывшись лицом в мою шею. Её шёпот был таким тихим, что я почувствовал его скорее кожей, чем услышал ушами:

— Ты только никому не говори, что я тебя так назвала... а то мама меня ругать будет.

Моё сердце сжалось в комок. Оно билось где-то в горле, тяжёлое и гулкое. Но прежде чем я успел что-то понять или почувствовать, она отстранилась, и в её глазах, огромных и синих, как омут, вспыхнул новый, взрослый и страшный страх.

— А мама?.. — голос её дрогнул. — Где мама? Она… она умерла?

Её подбородок задрожал, но она стиснула маленькие кулачки и смотрела на меня, не моргая, изо всех сил пытаясь удержать слёзы. В этой детской, отчаянной попытке быть сильной было что-то такое щемящее и беззащитное, что у меня в груди заныло.

— Нет! — вырвалось у меня слишком резко и громко для больничного коридора. Я понизил голос, наклонившись к ней. — Нет, Алёна, нет. Мама не умерла. С ней всё хорошо. Просто она во взрослом отделении. Там, где лежат только взрослые. Ей нужно немного полечиться, а детям туда нельзя. Вот и всё.

Она смотрела на меня с недоверием, и в её взгляде читалась такая глубокая, не по-детски горькая мудрость, что мне стало не по себе.

— Ты врёшь, — тихо сказала она. — Взрослые всегда врут.

У меня сжались кулаки. Передо мной сидел не просто испуганный ребёнок. Сидел маленький, травмированный человек, который уже столкнулся с потерей и предательством мира взрослых и теперь ждал от него только худшего.

Я взял её за плечи, совсем чуть-чуть, чтобы она посмотрела на меня, и сделал своё лицо максимально серьёзным и твёрдым. Таким, каким оно бывало на службе, когда нужно было взять себя в руки и действовать.

— Слушай меня, Алёна, и запомни раз и навсегда, — сказал я, глядя прямо в её глаза. — Может, взрослые и врут. Но я — нет. Я никогда не вру. И если я сказал, что с твоей мамой всё хорошо, что она жива и просто лечится, — значит, так оно и есть. Поняла?

Она замерла, изучая моё лицо с недетской проницательностью, словно ища в нём малейшую фальшь. Искала и, кажется, не находила. Её собственное личико понемногу расслаблялось, напряжение уступало место усталости и, возможно, крошечной искорке доверия.

Она кивнула, совсем чуть-чуть.

— Поняла, — прошептала она и снова прильнула ко мне, на этот раз просто ища утешения, а не защиты от смерти. — А ты… ты останешься?

На этот не простой вопрос у меня был ответ. Остаться я точно не мог, так же как и забрать. я боялся расстроить её, боялся, что она расплачется. Но раз пообещал, надо было ответить правду.

— Сейчас — нет, — сказал я честно. — Сейчас мне придётся уйти, но завтра я вернусь.

Она грустно вздохнула, опустила голову, принимая мои слова.

Я сидел, покачивая её на руках, чувствуя, как её дыхание становится всё глубже и ровнее. Её маленькая ручка разжала хватку на моей куртке и безвольно упала.

Стресс, испуг, слёзы — всё это, наконец, отпустило её, и она погрузилась в исцеляющий сон. Её щека прижалась к моей груди, и в этот момент что-то в моей собственной душе болезненно сжалось. Когда-то я мечтал о вот такой дочке. Думал, вернусь после контракта, вернусь домой, Ника дождётся меня, а вышло, так что она не дождалась.

Мне моя мать рассказала, что Ника родила. А сама Ника ни строчки не написала и ни разу не позвонила.

Думал, ли я, что это предательство? Конечно.

Поэтому и пошёл добровольцем, когда началась мобилизация.

Я сидел, смотрел на милое личико девочки, которую ненавидел все пять лет её существования. А теперь даже боялся пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкую идиллию. и не мог насмотреться на знакомые черты.

Из-за угла бесшумно выплыла медсестра. Она посмотрела на спящую Алёну, потом на меня, и её строгое лицо смягчилось.

— Ну всё, папа, — сказала она тихо, подходя ближе. — Хватит на сегодня. Ребёнку нужен покой, а вам — лечение. Идите домой, отоспитесь.

Мне так не хотелось отпускать Алёну. Оставлять эту маленькую, беззащитную девочку одну в этой холодной, чужой больнице. Казалось, если я её отпущу, связь порвётся и всё это окажется сном.

— Можно ещё немного? — тихо попросил я, и в моём голосе прозвучала несвойственная мне слабость.

— Нельзя, — её шёпот был твёрдым и неумолимым. — Правила есть правила. Вы и так тут дольше, чем полагается. Завтра придёте. С утра, с документами.

Она сделала ударение на последнем слове, и до меня, наконец, дошёл её намёк.

— Какие документы? — растерянно пробормотал я. — Я же говорил, всё сгорело…

Медсестра вздохнула, явно испытывая ко мне какую-то смесь сочувствия и раздражения.

— Ну, св-во о рождении на госуслугах, должно быть! Распечатайте! Там же она у вас, как дочь записана, я надеюсь? — она посмотрела на меня с немым вопросом, и мне показалось, что в её взгляде мелькнула тень подозрения.

Я молча кивнул.

— Ну вот и отлично, — она уже брала сонную Алёну с моих рук. Девочка хмыкнула во сне, но не проснулась. — Придёте завтра с бумажкой. Всё уладите. А сейчас — марш домой, самого себя подлечить. Вид у вас, будто вас самого через мясорубку прокрутили.

Она развернулась и понесла её обратно в палату. Я поднялся с дивана, и ноги вдруг стали ватными. Пустота, которую всего несколько минут назад заполняло тёплое, доверчивое тельце, теперь казалась бездонной.

Я не мог уйти, не попрощавшись. Не мог просто бросить её. Сделав несколько неуверенных шагов к двери палаты, я заглянул внутрь. Медсестра уже укладывала Алёну под одеяло. Та повернулась набок и что-то прошептала во сне.

— Спи, малая, — прошептал я тихонько, как будто она могла меня услышать. — Я вернусь завтра.

Развернулся и побрёл к выходу, пошатываясь от усталости и эмоциональной опустошённости. Её слова звенели в ушах: «…она у вас как дочь записана, я надеюсь?»

Холодный вечерний воздух снова ударил в лицо. Я остановился, прислонился лбом к холодному стеклу двери и закрыл глаза. Завтра. Завтра мне надо прийти сюда и либо солгать что-то ещё грандиозное, либо признаться во всём.

Может, поговорить с Алёниной бабушкой? — неожиданно озарила мысль. — Ника ведь вряд ли мне что-то расскажет. А её мать всегда относилась ко мне отрицательно, даже когда мы с Никой ещё просто дружили. Но может Мария...как же её, блин отчество забыл, хоть немного прояснит историю с рождением девочки.

Потмоу что мне не давали покоя слов Алёны. То, как она назвала меня папой. Как будто она точно это знала. Просто в голове не укладывалось, почему Ника запретила ей об этом говорить. Могла бы вообще тогда ребёнку не рассказывать. Но зачем-то сказала ей, что я её папа? Всё походило на какой-то сумбур. И мне хотелось разобраться.

Я вызвал такси и отправился домой в свою квартиру, где, несмотря на усталость, долго не мог уснуть.

Глава 5

Утро врезалось в сознание резким телефонным звонком, будто отбойный молоток по свежим швам на голове. Я вздрогнул, с трудом отрываясь от подушки. В голове гудело, тело ныло, как после ночной смены на разборе завалов. Сквозь сон мне почудился сладкий запах детских волос и тепло на груди, но реальность была холодной и пустой.

Телефон не унимался. Я с трудом нащупал его на тумбочке.

— Алло? — мой голос прозвучал как скрип ржавой двери.

— Волков! Ты где, чёрт возьми? — в трубке бушевал Шилов. — Мы тебя вчера потеряли! Трубку не брал! Думали, тебя в реанимацию упекли вместе с той женщиной!

Я с трудом соображал, переваривая его слова.

— Я… я в больнице был. Голову зашивали, — пробормотал я, проводя рукой по повязке. Она казалась чужой.

— Ну и как ты? — голос Шилова смягчился, в нём появились нотки беспокойства. — Врачи что сказали? Сотрясение?

— Вроде нет. Просто порезал немного. Голова гудит, но терпимо.

— На больничный уходишь? — прямо спросил Шилов. — Петрович говорит, отлежись, сколько надо.

Мысль о больничном, о том, чтобы завалиться обратно в кровать и выключиться на сутки, была соблазнительной. Но тут же всплыл образ — большие синие глаза, полные доверия, и тихий шёпот: «Ты вернёшься?»

— Нет, — твёрдо сказал я, сам удивляясь своему решению. — Больничный не надо. Но… возьму пару выходных. Отгулов. Мне нужно… кое-что уладить.

В трубке повисло короткое, красноречивое молчание. Шилов явно хотел спросить «что именно», но, слава богу, сдержался. Он знал, что я не из тех, кто любит откровенничать.

— Ладно, — наконец сказал он. — Береги себя, огнеборец. Если что — звони. Ребята все передают привет и выздоравливай.

— Передам им спасибо, — кивнул я, хотя он этого не видел. — И спасибо тебе.

Разговор с Шиловым окончательно вернул меня в реальность. Реальность, в которой мне сегодня предстояло выяснить, что скрывала от меня Вероника.

Я заставил себя встать, побрёл в душ. Холодная вода немного прояснила сознание. Боль понемногу отступала, уступая место тревожной, но ясной решимости.

Оделся в чёрную футболку и джинсы. Посмотрел на себя в зеркало. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, белая повязка на лбу. Вид, конечно, был ещё тот. Но сейчас было не до эстетики.

Первым делом — больница. Увидеть Алёнку. Убедиться, что с ней всё в порядке. А потом… потом нужно будет найти её бабушку. Мария… Фёдоровна, что ли. От попытки напрячь память голова взорвалась болью.

Она точно должна знать правду.

Дорога до больницы пролетела в нервном раздумье. Руки сами крутили руль, ноги нажимали на педали, а голова была занята только одним — что я скажу, как посмотрю ей в глаза. И вдруг меня осенило: нельзя же приходить с пустыми руками. Я резко свернул на парковку у первого же супермаркета.

В отделе с детскими товарами я чувствовал себя не в своей тарелке. У витрины с игрушками замер перед плюшевым медведем — не таким навороченным, как современные, а простым, уютным, коричневым, с добрыми глазами. Именно таким, каким, мне казалось, должен быть плюшевый друг. Я взял и его, а у кассы нахватал горсть всего — киндер-сюрпризы, шоколадки, яркие леденцы.

Кассирша улыбнулась:

— Дочке? — Я лишь кивнул, сгребая покупки в пакет. Сердце бешено колотилось. Не от страха. От волнения.

В больнице у поста дежурных была уже другая медсестра — Женщина была лет пятидесяти, с жёстким взглядом и плотно сжатыми губами. Взгляд её скользнул по моей повязке, по охапке сладостей и остановился на моём лице с немым вопросом.

— Вам кого? — спросила она сухо.

— Я к Назаровой Алёне, — сказал я, стараясь звучать максимально уверенно. — Вчера её привезли.

— Посещения с одиннадцати до часу, — отрезала она, уже возвращаясь к бумагам. — Приходите в положенное время.

— Да я ненадолго, — начал я. — Просто передать ей, поддержать. Она же одна, ребёнок…

— Правила для всех одни, — её голос не допускал возражений. — К одиннадцати часам.

Тут я решил пойти ва-банк. Поставил пакет с игрушкой на стойку, вытащил оттуда самую большую шоколадку и с обаятельной улыбкой, на которую был способен сейчас, протянул её медсестре.

— Может, всё-таки как-нибудь? Ребёнок-то напугался сильно. Я на пять минут. Она меня ждёт.

Она посмотрела на шоколадку, потом на меня. Что-то в её строгом взгляде дрогнуло. Возможно, она увидела не наглого посетителя, а уставшего, перебинтованного мужчину с искренним беспокойством в глазах.

— Ну… ладно, — она тяжело вздохнула, беря шоколад. — На пять минут. Только тихо и…

Дверь в отделение открылась с лёгким скрипом открылась.

На пороге стояла Мария Фёдоровна. Постаревшая, с ещё более жёстко сжатыми губами, чем раньше. Она не заметила меня, обращаясь к медсестре.

— Здравствуйте, я за Назаровой Алёной. Вот документы, выписка, — она чётко, по-деловому, положила на стойку папку с бумагами. — Лечащий врач разрешил забрать под мою ответственность.

Медсестра, обрадованная сменой темы, тут же оживилась.

— Конечно, конечно. Сейчас её выведут, уже всё готово.

Она что-то сказала в домофон, и через несколько минут из-за двери появилась санитарка, ведя за руку Алёну. Девочка выглядела испуганной, но чистой и переодетой в обычную одежду. Увидев бабушку, она слабо улыбнулась и робко к ней потянулась.

— Бабуль… — тихо сказала она.

— Ой, родная моя, хорошая ты моя! — Мария Фёдоровна прижала её к себе, зарылась лицом в её волосы. Голос её, всегда такой сухой и колючий, неожиданно дрогнул. — Как ты, а? Не сильно испугалась? Всё хорошо теперь, всё…

— Я ничего, — прошептала Алёна, цепляясь за неё.

— Ничего, ничего… Сейчас к тёте Зине поедем, у неё поживём, всё устроим…

Именно в этот момент Алёна подняла глаза и увидела меня. Её лицо озарилось такой яркой, безудержной радостью, что у меня перехватило дыхание. Она не крикнула, просто широко-широко улыбнулась, и я не смог сдержать ответной улыбки.

Мария Фёдоровна почувствовала перемену в ребёнке, подняла голову… и замерла. Её лицо побелело, будто она увидела призрак. Все её черты, и без того резкие, заострились ещё сильнее. В глазах вспыхнул не просто испуг, а чистейшей воды ужас и ненависть.

— Ты?! — вырвалось у неё хрипло. — Ты-то откуда здесь взялся?!

Я был готов ко многому, но не к такому тону. Такому, будто я был последним подонком на земле, а не парнем, который когда-то помогал ей сумки до квартиры таскать.

Её враждебность обожгла, и я, сам того не ожидая, пошёл в контратаку. Спокойно, холодно, глядя ей прямо в глаза.

— К дочке приехал, — сказал я твёрдо, подчёркивая каждое слово. — Или мне запрещено?

Глава 6

Тишина, повисшая после моих слов, была густой и звенящей. Даже медсестра замерла, смотря на нас то с испугом, то с любопытством. Мария Фёдоровна стояла, будто парализованная, не в силах вымолвить ни слова. Лишь её пальцы судорожно сжимали плечи внучки.

Первой опомнилась Алёнка. Она робко потянула бабушку за рукав.

— Бабуль, это же папа, — прошептала она. — Он меня вчера спас. Из огня.

Эти слова, казалось, не успокоили, а лишь сильнее разозлили старуху. Она резко выдохнула, и её взгляд, полный немой ярости, просверлил меня насквозь.

— Молчи! — она бросила на меня уничтожающий взгляд. — Что ты ей наговорил? Каких сказок нарассказывал?

Во мне закипела ярость. Горячая, слепая. Я сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отступила, прикрывая Алёну собой.

— Каких сказок? — переспросил я, вкладывая в интонацию своё возмущение. — Это вы, Мария Фёдоровна, вместе с Вероникой, похоже, все пять лет скрывали от меня правду.

— Какую ещё правду? Она ребёнок и могла напридумывать всё что угодно, — не сдавалась Мария Фёдоровна.

Но я видел её бледное лицо и как она отвела глаза. А для меня это говорило о многом. Когда каждый день рискуешь жизнью, то начинаешь чувствовать людей, их мимику, их телодвижения. А тело никогда не врёт.

— Бабушка, я не вру! Мне мама говорила, — бесстрашно вступилась за меня Алёнка. Её глаза уже блестели, а подбородок затрясся от обиды.

— Давайте, успокоимся, — я отступил, чтобы сбавить обороты. Не хотелось устраивать скандал перед ребёнком. А я их терпеть не могу.

— Я не знаю, о чём с тобой говорить, — она отвернулась, хватая сумку и документы со стойки. — И не хочу знать. У нас нет к тебе никаких вопросов. И никогда не было. Алёна, пошли.

Она резко развернулась, потянув за руку девочку. Та упиралась, оборачиваясь ко мне, и в её глазах читалась настоящая паника.

— Бабуля, нет! Папа! — просила девочка.

— Я сказала, молчи! — Мария Фёдоровна почти тащила её к выходу.

Я не мог этого допустить. Не после вчерашнего. Я перекрыл им путь.

— Стойте. Вы ей сейчас ей руку выдерните. Прекратите!

Мы стояли друг напротив друга, как два врага на поле боя. Воздух трещал от напряжения.

— Отойди, Артём, — приказала она. — Иначе я вызову охрану. И милицию. И расскажу всё, как есть. Что ты преследуешь нас, врёшь ребёнку.

Её слова били точно в цель. Я был в тупике. Силы были не равны. Она — законная бабушка с документами. Я — никто. Сотрудник охраны уже с интересом смотрел в нашу сторону.

В этот момент Алёна вырвалась из её ослабевшей хватки и бросилась ко мне, обхватив мои ноги.

— Не уходи! — она заплакала, вжимаясь в мои джинсы. — Пожалуйста, не уходи! Я ждала тебя. Мне мама говорила, что ты не придёшь, а ты пришёл. Ты же не плохой. Плохие не спасают людей от пожара.

Сердце разрывалось. Я опустился на колени перед ней, не обращая внимания на окружающих, и обнял её.

— Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, — бормотал я, гладя её по спине. — Я никуда не ухожу. Я просто… поговорю с бабушкой.

Я поднял на Марию Фёдоровну взгляд. В её глазах была яростная, безумная борьба. Страх за дочь? За внучку? Или страх перед правдой, которая вот-вот должна была вырваться наружу?

— Дайте мне пять минут, — тихо, но твёрдо сказал я ей. — Не здесь. Где-нибудь в стороне. Ради неё. — Я кивнул на Алёнку, которая всё ещё плакала у меня на плече.

Мария Фёдоровна смотрела на нас — на меня, стоящего на коленях, и на её внучку, вцепившуюся в меня, как в единственное спасение. Её плечи сгорбились. Она молча кивнула, отвернулась и отошла к окну, давая мне успокоить ребёнка.

Я поднялся с колен, всё ещё прижимая к себе Алёну. Её слёзы медленно стихали, сменяясь прерывистыми всхлипываниями. Я поймал взгляд медсестры — та делала вид, что занята бумагами, но украдкой наблюдала за нами. Охранник у входа тоже не сводил с нас глаз, готовый в любой момент вмешаться.

— Алёнушка, — тихо сказал я девочке, — посиди тут с тётей, хорошо? Я сейчас вернусь.

Медсестра, поняв намёк, кивнула и мягко взяла Алёну за руку.

— Пойдём, солнышко, я тебе конфетку дам, — увела она её к своему посту.

Я медленно подошёл к Марии Фёдоровне, стоявшей у окна и смотрящей в пустоту. Она казалась внезапно постаревшей и сломленной. Говорить нужно было жёстко и прямо. Как на допросе.

— Я не уйду, пока не узнаю всё, — начал я, глядя на её профиль.

Она молчала, поджав губы.

— Алёна моя? — спросил без прелюдий и наводящих вопросов.

Она резко обернулась ко мне, и в её глазах вспыхнула ненадолго притихшая злость.

— Ты бросил её, а теперь ещё смеешь предъявлять какие-то претензии. Скажи спасибо ещё, что ребёнка сохранила. Потому, что я против была. Такие, как ты не заслуживают детской любви. Поматросил и бросил девчонку. Свобода голову вскружила? А она ждала тебя! Месяц, два, шесть... Плакала каждый день! поэтому даже не смей, слышишь, не смей нас в чём-то обвинять! Живи своей жизнью, как и жил до этого. И не пудри мозги девочке. Она ранимая. Ей и так нелегко, а ещё ты тут нарисовался. Дочка у него, видите ли, появилась. Нет у тебя никакой дочки, — торопливо шептала Мария Фёдоровна. А у меня от её слов в голове всё переворачивалось. Ведь я помнил, что было всё совсем не так.

Глава 7

Вероника

Сознание возвращалось ко мне медленно, словно сквозь толщу мутной воды. Сначала я почувствовала боль — острую, жгучую в горле, ноющую во всём теле. Потом услышала мерный писк аппаратуры и приглушённые голоса за стеной. И наконец, открыла глаза.

Белоснежный потолок. Стеллаж с капельницами. Я в больнице. Память накрыла обрывками: огонь, дым, крик Алёнки... Сердце сжалось от ужаса.

— Алёна... — попыталась я крикнуть, но вместо голоса получился лишь хриплый шёпот.

Я метнулась глазами по палате, ища её, но кроме меня здесь никого не было. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Где она? Жива ли? Или... Нет, лучше не думать.

Я попыталась приподняться, но тело не слушалось, голова закружилась. Пришлось лечь назад, беспомощно глядя в окно. За стеклом был серый больничный двор и кусочек хмурого неба. Таким же серым и безнадёжным было всё внутри. Где моя девочка? Кто с ней?

Дверь в палату скрипнула. Вошла медсестра — молодая, улыбчивая, с градусником в руке.

— О, вы уже проснулись! Ну как самочувствие? — бодро спросила она, подходя ко мне.

Я схватила её за руку, сжала изо всех сил, хотя сил почти не было.

— Девочка... — просипела я, глотая воздух. — Моя дочка... Алёна... Где она?

Медсестра улыбнулась, и от этого стало чуть-чуть легче. Значит, всё не так плохо.

— Не волнуйтесь, с вашей дочкой всё в порядке! Её уже выписали. Бабушка забрала.

От этих слов стало одновременно и легче, и тяжелее. С ней всё хорошо. Она жива, здорова. Но... её забрала мама. А мама... Мама не любила сидеть с Алёнкой. Она вообще её не любила. Во всяком случае у меня было такое ощущение.

— Она... она не испугалась? — спросила я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок.

— Кто? Дочка? — медсестра померила мне температуру. — Нет, вроде бы ничего. Немного напугана, конечно, но дети, они крепкие. Выздоравливает быстрее нас, взрослых.

Она что-то записала в график, потом посмотрела на меня внимательнее.

— А вам повезло, — сказала она тише. — Вас пожарный вынес без сознания. Говорят, он вас прямо из самого пекла вытащил. Герой.

В груди что-то ёкнуло. Пожарный... Спаситель... Почему-то в голову полезли глупые, отрывчатые воспоминания. Артём... Он тоже хотел стать пожарным... когда-то давно...

Я смахнула навязчивую мысль. Какая разница, кто меня спас. Главное, что Алёна жива.

— Скажите... — снова зашептала я. — Я могу позвонить? Маме? Узнать про дочку?

Медсестра покачала головой с сожалением.

— Телефоны у нас пока нельзя. Вам бы отдыхать, а не волноваться. Всё узнаете, как окрепнете. Держитесь, — она улыбнулась мне ещё раз и вышла из палаты.

Дверь закрылась, и я снова осталась одна со своими страхами. Я закрыла глаза, и перед ними встал образ Алёны — её смех, её доверчивые глаза, её объятия перед сном.

«Мама, а папа когда-нибудь придёт?» — снова и снова звучал в голове её голосок.

И снова — щемящее чувство вины перед ней.

Память, коварная и безжалостная, потянула меня в прошлое, туда, где не было ни дыма, ни боли, ни этого щемящего страха за ребёнка. Туда, где был он.

Мы встретились на городском празднике. Он стоял чуть в стороне от компании своих друзей, высокий, молчаливый, с таким серьёзным взглядом, что мне сразу стало интересно о чём он думает.

Он первым начал разговор. Говорили обо всём на свете, и я, как дурочка, уже к концу вечера понимала — это он. Тот самый.

Помню наш первый раз. У него в дома. Неловко и стремительно. Он потом обнял меня и сказал, разглядывая потолок:

— Вот закончу учёбу, устроюсь, и поженимся. Хорошо?

Вместо ответа прижалась к его плечу и закрыла глаза от счастья. Я верила каждому его слову. Для меня его слово было законом, истиной в последней инстанции. Если Артём сказал — значит, так и будет.

А потом он пришёл и сказал, что уходит служить. По контракту.

— Денег там хороших платят, Ник. Быстро скопим на свою квартиру. Не надо будет по съёмным мыкаться.

Я смотрела на него и не понимала. Зачем? Почему? Мы и так могли всё... медленно, но верно. Мне не нужны были его деньги. Мне нужен был он. Рядом. Каждую ночь. Каждое утро.

Но я была глупой, наивной девочкой, которая боялась показаться назойливой, непонимающей, которая боялась, что он подумает, что я не верю в него. Я проглотила слёзы и кивнула.

— Конечно. я буду ждать.

Я провожала его на вокзале, стараясь не реветь. Он обещал звонить, писать. Первое время так и было.

Редкие, быстрые звонки из части, короткие смски: «Со мной всё хорошо, я тебя люблю».

Я жила этими весточками, засыпала с телефоном в руке, вставала с мыслью о нём. А потом звонки стали реже. Смски — короче. А потом и вовсе прекратились.

Я уже ходила с его ребёнком под сердцем, ещё не зная об этом. Тошнило по утрам, кружилась голова, а я списывала всё на стресс и тоску. А потом тест показал две полоски.

Я сидела на полу в ванной и плакала от страха и счастья.

Первой мыслью было — рассказать Артёму.

Но как? Он не звонит. Не пишет. Я стучалась в его соцсети — он не заходил. Я звонила на его старый номер — он был отключён.

И тогда я пошла к его матери. Может, у него новые контакты? Может, что-то случилось?

Её лицо, когда она открыла дверь, я запомню навсегда. Холодное, отстранённое, без единой морщинки участия.

— Вероника? Ты чего тут? — спросила она, даже не приглашая войти.

— Ирина Витальевна, я не могу найти Артёма. Он не выходит на связь. У меня... у меня важные новости, — я пыталась улыбаться, но губы не слушались.

Она посмотрела на меня свысока, и в её глазах было что-то вроде жалости, но такое ядовитое, такое унизительное.

— А, новости... — протянула она. — Ну, знаешь, детка, он тебе вряд ли обрадуется. У него там, на службе, всё серьёзно сложилось. Девушка у него там… из хорошей семьи. Так что не надо ему мешать. Иди своей дорогой, забудь.

Она захлопнула дверь прямо перед моим носом. Я стояла перед воротами, обняв себя за живот, и не могла понять, дышать мне или нет.

Девушка. Всё серьёзно. Не надо мешать.

Всё, во что я верила, рухнуло в один миг. Все его слова о любви, о свадьбе, о будущем оказались пылью. Я была для него просто глупой девочкой.

А теперь у него была «серьёзная» жизнь.

Идти к нему, звонить в часть, что-то выяснять, что-то требовать? Унижаться? Нет. Если он разлюбил — значит, и не любил вовсе. Значит, я не та, кто ему нужен. Выпрашивать любви я не умела и не хотела.

Я приняла решение. Рожать. Растить. Забыть. Я не сказала ему ни слова о ребёнке. Это было моей крохотной, горькой местью. Ты променял нас на свою «серьёзную» жизнь? Ну и живи. А мы проживём без тебя.

И словно в насмешку надо мной дверь палаты открылась и вошёл Артём. Только теперь он был больше, шире, мощнее и старше.

— Привет, Вероника! — поздоровался он. — Меня к тебе ненадолго пустили. Как ты?

Глава 8

Вероника

Артём сделал шаг вперёд.

— Как ты? — его голос был низким, заботливым, каким я его помнила. — Что врачи говорят? Дышать не тяжело?

Я лишь молча покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Каждый его вздох, каждый жест был до боли знакомым и в то же время — чужим. Он принадлежал другому времени, другой жизни.

— Я... даже представить не мог, что вчера... в том доме... окажешься ты, — он произнёс это с таким усилием, словно слова обжигали ему губы.

И тут озарение, яркое и болезненное, ударило меня. Вспышка пламени. Сильные руки, выносящие меня из ада. Запах дыма и его дыхательный аппарат.

— Так это... это ты меня...спас, — я прошептала, и мир закружился вокруг.

— Да, — он кивнул, и в его глазах читалось что-то сложное, недосказанное. — И Алёну тоже.

Имя дочери, произнесённое его голосом, заставило моё сердце бешено заколотиться. Он видел её. Говорил с ней. О Господи.

— Она... — я сглотнула ком в горле. — Как она? Ты видел её после пожара?

— Она держалась молодцом, — в его голосе прозвучала тёплая нота, от которой стало одновременно сладко и больно. — Сильная девочка. В... в маму.

Он замолчал, будто собираясь с мыслями.

«Скорее в папу,» — пронеслось в голове. Я точно знала, что никогда не была такой сильной. Алёнка же была терпеливой, взрослой не по годам. И сколько бы я ни пыталась оградить её от мира, и любить за двоих, ей этого всегда было мало. Она любила отца, которого не знала никогда. И иногда мне казалось, что любила даже больше, чем меня.

— Вероника... она... — он запнулся и продолжил. —...где твой муж?

Лёд страха сковал мою грудь. Зачем он спросил про мужа?

— Зачем тебе? — резко спросила я, забыв и про боль в горле, и про дыхание. — Какая тебе разница?

— Просто интересно, — он сделал ещё шаг, и теперь я могла разглядеть усталость в его глазах, новые морщинки у висков. — Дети... они иногда такое выдают... Вчера она...

Он замолчал, и тишина в палате стала напряжённой.

— Что «вчера»? — я прошептала, уже чувствуя, что вопрос будет неприятным.

— Я зашёл к ней в палату, — признался он, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Проведать. И она назвала меня папой.

Воздух перестал поступать в лёгкие. В ушах зазвенело. Ловушка, которую я сама себе расставила все эти годы, захлопнулась.

— Она... она перепутала, — я выдавила, отводя глаза в сторону. — У неё... шок. Ты её спас, вынес из огня. Она...

Я собрала всю свою волю в кулак, чтобы произнести самую чудовищную ложь в своей жизни.

— У неё папа погиб. Геройски. И я... я всегда говорила ей, что её папа — герой. Вот она и решила, что раз ты спас её... что ты... — голос мой прервался.

Я рискнула взглянуть на него. Его лицо было каменным и каким-то потухшим. Он смотрел на меня, и мне почудилось, что он видит меня насквозь — всю мою ложь, весь мой страх, всю мою боль.

ЗАчем я показывала Алёне его фотографию? Мне просто так хотелось её приободрить, что я достала единственное фото Артёма и показала дочке. Я не думала, что судьба сведёт нас вместе ещё и так скоро. Да и не думала, что Алёна запомнит его внешность, и сможет узнать во взрослом мужчине того молодого парня со смеющимися глазами.

— Ясно, — наконец произнёс он тихо. Слово повисло в воздухе, холодное и тяжёлое. — Герой. Погиб. Сочувствую.

Слово «сочувствую» повисло в воздухе, холодное и безжизненное, как надгробная плита. Оно хоронило под собой всё: наше прошлое, его боль, мою ложь. И на мгновение мне показалось, что это сработало. Что он поверил. Что кошмар закончился.

Но потом он усмехнулся. Коротко, беззвучно, скорее гримаса боли, чем улыбка. Он опустил голову, и в его позе читалось такое разочарование, такая усталая горечь, что мне тут же захотелось рассказать правду.

— А я уже подумал... — его голос был тихим, приглушённым, будто он говорил сам с собой. — Глупость, да? По времени почти сходится. Уже представил себе... всё.

Каждое его слово вонзалось в меня острее любого ножа. Он хотел, чтобы она была его. Он уже успел представить себе эту реальность, пока я отчаянно цеплялась за свою бессовестную и наглую выдумку.

Я покачала головой, заставляя себя быть твёрдой, холодной, непробиваемой. Последний бастион, который нельзя было сдать.

— Нет, — сказала я. — Она не твоя. Это мой ребёнок. И только мой.

Он медленно поднял на меня глаза. И в них не было ни гнева, ни ненависти. Был лишь бездонный, измученный вопрос. Он смотрел на меня так пристально, словно пытался прочитать правду не в моих словах, а в самой глубине моей души, сквозь все слои лжи и страха. Этот взгляд был невыносим. Он видел слишком много.

Мне захотелось закрыться, убежать, спрятаться. Но я могла лишь лежать, пригвождённая к больничной койке его пронзительным, всепонимающим молчанием.

Казалось, прошла вечность, прежде чем он снова заговорил. И когда он это сделал, в его голосе не было ни капли упрёка. Лишь какая-то странная нежность.

— Хорошая девочка, — произнёс он тихо, и слова его прозвучали как благословение, как прощание. — Очень... светлая.

— Думаю, у тебя не хуже, — выдохнула я.

Он замер, и на его лице промелькнула тень непонимания.

— У меня? — переспросил он. — У меня нет детей. И семьи тоже.

Я смотрела на него и не понимала. Как это нет семьи? А как же та? Другая? Которая была лучше меня.

— Ладно, я пошёл. Тут тебе фруктов немного принёс и сладкое.

Он поставил на тумбочку рядом с кроватью пакет.

— Давай, выздоравливай. Если нужна будет помощь, обращайся.

— Пока, — ответила я и кивнула.

Артём вышел. Оставив после себя и боль, и смятение в душе, и понимание того, что я до сих пор его любила. А ещё много вопросов, на которые я не надеялась получить ответы.

Глава 9

Я вышел из палаты и отошёл на пару шагов. Упёрся спиной в холодную кафельную стену коридора, стараясь заглушить хаос в голове ровным, механическим дыханием. В груди будто осколок застрял — острая, глухая боль, которую не вытащишь пальцами.

Вроде бы всё логично. Всё объяснимо. Девочка в стрессе, мать рассказывала о погибшем герое-отце. Я — пожарный, спас её. Она перепутала. Но почему тогда каждая её запинка, каждый испуганный взгляд, будто шлагбаум перед правдой, лишь сильнее загоняли меня в уверенность: она лжёт.

Я уже поверил. Поверил так сильно, что мысль о том, что Алёна не моя, причиняла почти физическую боль.

Мария Фёдоровна со своей ядовитой неприязнью, её торопливое «мы сами справимся», когда я спросил, куда они переедут... Словно стена, которую воздвигли вокруг девочки. А я-то хотел помочь. Знал ведь по работе — после пожара начинается адская волокита с документами, жильём, компенсациями. Одна женщина с ребёнком в этой мясорубке... Чёрт.

В кармане грубо и настойчиво заворчал телефон. Архип. Словно сканером прочуял моё состояние.

— Але, — бросил я в трубку, сглатывая ком в горле.

— Волков, ты где завис? — его голос, привыкший рубить сплеча, не терпел соплей. — По «котельным» вопрос есть. Срочный.

«Котельные» — наш с ним проект. После армии решили, что с меня хватит команд и указов, пора своё дело крутить. Занялись установкой современных систем отопления и водоснабжения — дело нужное, а с нашим опытом должно было выстрелить. Но пока буксовало на старте.

— В больнице, — буркнул я, не в силах соврать.

— Что у тебя опять случилось? — мгновенно насторожился Архип. Зная друга, я представил как он уже мысленно перебирает варианты ЧП. Великий стратег, мать его.

— Нет. Навестил кое-кого. Через сорок минут буду.

— Жду. Только давай не рискуй. Если не можешь, так и скажи.

— Сказал же, скоро буду, — отозвался я и скинул звонок.

Час спустя я уже сидел в его кабинете, который больше походил на штаб: голые стены, карта города, стол с мощным ноутбуком. Пахло свежей краской и металлом. Архип, с его богатырскими плечами и цепким взглядом разведчика, с порога ткнул пальцем в мою повязку.

— Это что за новое украшение? В подворотне подрался?

— Хуже, — отмахнулся я, опускаясь в кресло. — По работе.

— Не похоже на рабочую царапину. Варишь кашу из топора один? Говори давай, чего киснешь.

И понеслось. Я не планировал выкладывать всё, но слова пошли сами, короткими, рублеными фразами. Про пожар. Про то, как вынес Веронику. Про маленькую Алёну, которая вцепилась в меня, как в единственную скалу в шторм. Про её «папа». И про сегодняшний разговор — уклончивый, который не давал мне покоя.

–...И вот, блин, — закончил я, сжимая в руке стакан с водой, — вроде бы всё ясно. А внутри — нет. Чувствую, врёт. А доказательств — ноль. И ребёнка... я уже почти поверил, что она моя. За эти сутки.

— Да всяко бывает, — усмехнулся Арип, с ноткой неверия.

— Ты просто не видел её. Увидел бы, так не говорил.

Архип слушал, не перебивая, его лицо было каменной маской. Когда я замолчал, он тяжело вздохнул, протёр рукой лицо.

— Ну ты и дурень, — констатировал он беззлобно. — Размяк совсем. Думал, из тебя после армии хоть толк будет.

Я лишь хмыкнул. Ждать от него сочувствия было бы наивно.

— Слушай сюда, — Архип облокотился на стол, глядя на меня в упор. — Чего мозги паришь? XXI век на дворе. Есть же тесты эти... ДНК. Берёшь у ребёнка волосинку, свою слюну — и в лабораторию. Через неделю всё ясно как божий день. Вся твоя драма решается за пару тысяч рублей.

Я замер. Стакан в моей руке остановился на полпути. Простое, гениальное в своей очевидности решение. Почему я сам не додумался? Всё усложнял, ходил по кругу, а ответ лежал на поверхности, как автомат после разборки.

Чёрт возьми. Он прав.

— Точно, — выдохнул я, и в груди наконец стало немного легче, будто камень, который давил сдвинулся, уступая место знакомому азарту, чёткому плану действий. — Ладно. Разберусь с этим. Спасибо, братан.

Архип усмехнулся, его лицо, наконец, смягчилось.

— Вот и ладно. Разрулишь свои дела — вернёмся к «котельным». Контракт на тот жилой комплекс просит, чтобы мы цену пересмотрели. Без тебя не решу.

Я кивнул, уже мысленно прикидывая, как это провернуть. Аккуратно, чтобы ребёнка не напугать. Может, через ту медсестру, которая вчера была помягче? Или... да чего уж там. Правда дороже.

Архип внимательно наблюдал за мной. — Ну что, допёрло? — спросил он, достав пачку сигарет. — Или ещё поноешь из-за своей трагедии?

— Допёрло, — коротко бросил я, вставая. — Спасибо, что встряхнул.

— Всегда пожалуйста, — он хмыкнул, закуривая. — Только смотри, без фанатизма. Не надо ночью в окна к ним вламываться за этим... биоматериалом.

— Обойдусь без твоих советов, — отвтеил я уже накидывая ветровку. — Сначала надо их найти. Мать Вероники адрес сказать не захотела.

Архип поднял бровь. — Серьёзно? Ну, это даже подозрительно. Обычно после пожара люди любой помощи рады, а эти от тебя, как чёрт от ладана. Ладно, — он ткнул пальцем в свой ноутбук. — У меня тут пару номеров есть. Могут пробить, если надо. Но это если совсем прижмёт.

Я смерил его взглядом. — Ты чего, в базу МВД лезешь?

— Я ничего не лезу, — он безмятежно выпустил дым. — У меня знакомые есть. Которые за бутылку хорошего коньяка могут пробить, где бабушка с твоей Алёнкой могли бы остановиться. Чисто для прикидки.

Помолчали. Я понимал, что это уже крайняя мера, пахнущая нарушением всех границ. Но...но если надо, я готов был и на это пойти.

— Пока обойдусь, — сказал я, направляясь к двери. — Сначала попробую по-хорошему. Через больницу. Медсёстры обычно знают, куда пациентов выписывают.

— Твоё дело, — Архип пожал плечами. — Если по-хорошему не выйдет — звони. Короче, держи в курсе. А я пока тут один с подрядчиками торговаться буду, как баба на рынке.

— Разторгуешься, — я уже открывал дверь. — Ты же у нас великий переговорщик.

— Иди нахер. Ты прекрасно знаешь, какой из меня переговорщик! — крикнул он вслед, но я уже выходил в коридор.

На улице я сделал глубокий вдох. Вечерний воздух был холодным и отрезвляющим. В голове, наконец, был чёткий, пусть и не самый простой план. Не эмоции, а действия.

Первым делом — больница. Узнать, куда выписали Алёну. Потом... потом посмотрим. Главное — не дать эмоциям снова взять верх. Действовать как на службе: цель ясна, задача определена.

Я сел в машину, резко завёл двигатель.

Глава 10

После Архипа я зарулил на Садовую и притормозил напротив того самого пепелища. От дома остался лишь чёрный остов, пахнущий гарью и влажным пеплом. Воздух звенел от тишины — неестественной, мёртвой. Как в кино про апокалипсис.

Рядом с домом соседки, на лавочке сидела старуха, курила самокрутку и смотрела на пожарище пустым взглядом.

— Здрасьте, — поздоровался я. — А вы с соседями общались?

Бабка метнула на меня взгляд своих белёсых глз.

— А что? Зачем спрашиваешь? Думаешь, я дом подпалила им?

— Да нет. Я не следователь. Знакомый Вероники. Помочь им хотел просто, а куда съехали, не знаю.

— Ну так и мне помоги. Отблагодари за помощь, тогда и скажу.

Я сунул ей в сухую костлявую руку пятисотку, она посмотрела на деньги с каким-то презрением. Может, мало дал, но я не стал предлагать больше.

Бабулька медленно перевела взгляд с денег на меня, будто только что заметила. — Недалеко отсюда... — выдохнула она сизый дым. — В церкви теперь. Там их приютили, пока всё устаканится.

Меня будто током ударило. — В какой... церкви? — не понял я. Вероника с матерью, насколько я помнил, в церковь раз в год может и ходили.

— Баптисты там, что ли, — махнула старуха рукой. — На Проспекте, в новом таком доме. Хорошие люди, сразу помощь предложили. А наши-то власти... — она махнула рукой в сторону пепла.

Я поблагодарил и поплёлся к машине, чувствуя себя полным идиотом. Церковь. Баптисты. В моей жизни, состоявшей из казармы, пожарной части и бесконечной борьбы за выживание, для Бога и веры места не оставалось. Последний раз я был в храме лет десять назад по просьбе матери. Меня всегда отталкивали эти истинно верующие бабульки, которые следили за каждым моим шагом, стоило только войти в храм.

Но мысль о том, что Алёнка ночует в каком-то чужом месте, среди незнакомых людей, заставила меня сесть за руль и вбить в навигатор адрес. Сердце ёкало на каждой кочке, пока я туда ехал. Что я там скажу? Что сделаю?

На Проспекте действительно стоял новый кирпичный дом, больше похожий на обычный жилой дом, если бы не скромная вывеска «Дом Молитвы» и крест на крыше я бы не подумал, что здесь церковь находится.

Я заглушил двигатель, несколько минут сидел, глядя на залитую светом дверь. Собрался с духом, вышел и пошёл к входу.

Дверь была не заперта. Я толкнул её и замер на пороге. Внутри был просторный зал со скамьями, как в кинотеатре. А на невысокой сцене стояли женщины и пели. Не так, как в православном храме — а каким-то очень чистым, стройным хором. Их голоса сливались во что-то удивительно мирное.

Увидев меня — здоровенного мужика в потёртой куртке и с повязкой на лбу, — они замолчали. Все женщины уставились на меня. Я почувствовал себя волком, забредшим на чужую поляну.

— Вам кого? — спросила женщина постарше, видимо, руководитель хора. В её голосе не было страха, лишь спокойное участие.

— Я... Марию Фёдоровну ищу. С внучкой, — выдавил я. — Мне сказали, они здесь.

Женщина кивнула и что-то тихо сказала молоденькой девушке. Та кивнула и скрылась в коридоре справа. В зале повисла тишина, все так же смотрели на меня, но уже без подозрения. С любопытством.

Из коридора вышла Мария Фёдоровна. Увидев меня, она побледнела, губы её задрожали. Я видел, как в её глазах вспыхнула знакомая ненависть и желание послать меня куда подальше. Но она оглянулась на женщин из хора, на их добрые лица, сглотнула и смиренно подошла ко мне. В её движениях была вынужденная покорность, которую навязывает присутствие в «святом месте».

— Что тебе нужно, Артём? — спросила она тихо, но твёрдо. — Я сказала, мы справимся сами.

— Помощь хотел вам предложить. Может, деньги нужны.

Я видел, как сжались её губы, как взгляд стал колючим. Эта женщина могла бы дать фору любым нашим командирам по части упрямства.

— Деньги не нужны, — отрезала Мария Фёдоровна, скрестив руки на груди. — Справляемся. Люди добрые помогают. Крыша над головой есть, остальное — мелочи.

— Мелочи? — я не сдержался. — Для вас, может, и мелочи. А для ребёнка? Вы хоть подумали, каково ей тут, в чужом месте, после пожара? Ей нужна нормальная кровать, игрушки свои, покой!

— Здесь её никто не обидит! — её голос дрогнул от возмущения. — Здесь хорошие люди, они её любят. Чего не скажу о некоторых, — она бросила на меня уничтожающий взгляд.

— А Вероника? — попробовал я другой подход, отчаянно цепляясь. — Она знает, что вы здесь? Она согласна, чтобы её дочь...

— Вероника сама сюда ходит! — перебила она меня, и в её глазах блеснуло торжество. — Всех здесь знает. И доверяет. Так что не твоё дело.

Тупик. Чувство полной беспомощности начало заливать меня горячей волной.

— Хорошо. Тогда покажите. Покажите, где она спит. Я должен видеть, в каких условиях моя... — я споткнулся, —...где живёт ребёнок.

Мария Фёдоровна аж попятилась от наглости. Лицо её побагровело.

— А ты кто такой, чтобы я тебе что-то показывала? — прошипела она, уже не скрывая ненависти.

И тут во мне что-то сорвалось. Все эти дни лжи, недомолвок, вся боль и ярость вырвались наружу.

— А кто ты такая, чтобы решать, могу я это знать или нет? — мой голос громыхнул по всему залу, и женщины из хора замерли. — Сделать тест ДНК — не проблема! И вообще, вам не стыдно? В церкви находитесь, а врёте мне в глаза! Скажите правду!

Я не кричал. Но в тишине зале мой голос отчётливо был слышен всем. Мария Фёдоровна побледнела, её глаза округлились от страха. Она оглянулась на женщин, которые смотрели на нас с возмущением и неодобрением.

— Вон отсюда! — вдруг грубо начала гнать меня, видимо, потеряв окончательно остатки самообладания. — Я сейчас полицию вызову! Маньяк! Преследуешь нас!

Она полезла в карман за телефоном, её руки тряслись. В этот момент из того же коридора справа выскочила Алёнка. Увидев меня, её лицо просветлело.

— Папа! — радостно крикнула она и бросилась ко мне.

Всё произошло за секунды. Мария Фёдоровна с воплем кинулась её отнимать. Я, на чистейшем инстинкте, подхватил девочку на руки, резко развернулся и рванул к выходу. Сердце колотилось где-то в горле. Я не думал, не соображал. Я просто бежал.

— Стой! Верни! Верни её! — сзади нёсся истеричный крик Марии Фёдоровны.

Я влетел в машину, усадил Алёнку на пассажирское сиденье, сам запрыгнул за руль. Захлопнул дверь перед самым носом, Марии Фёдоровны, та била кулаками по стеклу, её перекошенное лицо было страшным.

— Отпусти! Маньяк! Люди, помогите!

Я резко включил передачу и с визгом шин рванул с места. Машина дёрнулась и понеслась по тёмной улице. Только отъехав на приличное расстояние, я рискнул посмотреть на маленькую пассажирку.

Алёнка сидела, пристёгнутая, и смотрела на меня огромными глазами. Но не со страхом, а как будто растеряно.

— Бабуля... она будет ругаться, — тихо сказала она.

Я сглотнул, пытаясь унять дрожь в руках. Что я наделал? Я только что похитил ребёнка. Но отступать было поздно.

— Всё будет хорошо, — хрипло сказал я, больше убеждая себя. — Всё будет хорошо. Я обещаю.

Глава 11

«Всё будет хорошо». Слова повисли в салоне машины пустой, глупой фразой. От них пахло дешёвым оптимизмом и моей собственной паникой. Хорошо? Я только что вырвал ребёнка из рук бабушки на глазах у полусотни свидетелей. Я был теперь не пожарным-спасателем, а похитителем. По всем статьям.

Я глянул в зеркало заднего вида. Никто не преследовал. Пока. Но в голове уже стоял вой сирены. Не пожарной, а милицейской.

Алёнка сидела смирно, маленькие ручки сжали ремень безопасности. Она смотрела на меня не с испугом, а с вопросом. Большим, детским, непонимающим вопросом.

— Бабуля... она будет очень ругаться, — повторила она ещё тише.

— Ничего, — я сглотнул ком в горле, пытаясь сделать голос спокойным. — Я с ней потом поговорю. Всё объясню.

— А куда мы едем? К маме?

От этого вопроса у меня свело желудок. К маме. Которая лежит в реанимации и не знает, что её дочь похитили.

— Нет, солнышко. Мама ещё в больнице. Она болеет. Мы... мы поедем к моему другу. Он хороший. У него безопасно.

Мысль везти её к себе в квартиру, которая была первым местом для обыска, казалась самоубийственной. Оставался один вариант — Архип. Плохой вариант. Очень плохой. Втягивать друга в это дерьмо... Но выбора не было. Как на войне — когда прикрыть спину некому, кроме такого же солдата.

Я набрал его номер по громкой связи.

— Слушай, — начал я, не дав ему вставить и слова. — У меня ЧП. Серьёзное. Мне нужно к тебе. С одним... пассажиром. Только до утра.

В трубке повисла секундная пауза. Я представлял, как он замирает, оценивая масштаб катастрофы по моему тону.

— «Пассажиру» сколько лет? — спросил Архип без эмоций.

— Пять.

— Блядь, Волков, — тихо выругался он. — Ты чего удумал?

— Объясню всё. Впустишь?

— Жду, — он бросил это коротко и положил трубку. Без упрёков, без вопросов. За это я его и ценил.

Через двадцать минут я зарулил к его дому. Архип жил в частном секторе, в небольшом, но крепком доме за высоким забором. Идеальное укрытие на ночь.

Он уже ждал у ворот, руки в бока, лицо непроницаемое. Я вытащил Алёну из машины. Она прижалась ко мне, с опаской глядя на незнакомого большого дядю.

— Это Архип, — сказал я ей. — Он друг.

Архип кивнул ей, его суровое лицо смягчилось на долю секунды.

— Ну заходите, гости дорогие, — он отступил, пропуская нас внутрь.

В доме пахло кофе и мужским одиночеством. Чисто, но без женской руки. Ещё одна жертва отношений на расстоянии.

— Только до утра, — сразу же сказал я, пока Архип запирал дверь. — С первыми лучами солнца едем в частную клинику. Делать тест ДНК.

Архип повернулся, упёрся в меня взглядом.

— И что, этот твой тест оправдает то, что ты ребёнка у бабушки украл? — спросил он без обиняков.

— Я не украл! Я... забрал, — попытался я оправдаться, но звучало это жалко.

— Расскажешь это ментам, — хмыкнул Архип. — Ладно, дело сделано. Значит, так. Утром — в клинику. А сейчас ей надо поесть и спать. Иди на кухню, грей, что найдёшь. Я постелю ей на диване.

Пока я разогревал на скорую руку пельмени, Алёна сидела на кухонном стуле и испуганно озиралась по сторонам.

— Бабуля, наверно, сильно волнуется, — тонким голоском сказала Алёнка, а для меня её слова прозвучали упрёком.

У меня сжалось сердце. Она была права. Я был эгоистичным чудовищем.

— Всё будет хорошо, — снова автоматически сказал я, ставя перед ней тарелку. — Завтра я тебя к бабушке отвезу. Просто я подумал, что тебе здесь будет лучше, чем в церкви. Извини, если был не прав.

— Да, здесь хорошо, — согласилась она, рассуждая со взрослыми интонациями в голосе. — Там я с бабушкой спала, а она храпит ночью. А здесь, где я спать буду? С тобой?

Я покачал головой.

— Нет, на диване будешь спать. Одна. Чтобы выспалась, и никто тебе не мешал. Устроит?

Она кивнула, немного успокоившись.

Алёна почти не ела. Я уложил её на диван, который Архип застелил свежим бельём. Заснула малышка почти мгновенно, обессиленная стрессом. Я сидел рядом и смотрел на неё. На её детское лицо, на длинные тёмные реснички. Как бы мне ни хотелось привязываться к девочке, сколько я себе не говорил, что она может быть не моей, всё равно что-то внутри настойчиво твердило, что моя. Я видел в ней родные, любимые черты. Она мне напоминала и Веронику, и мою маму. Столько всего намешано было в чертах. В такие моменты я готов был поверить и в связь рода, и в память поколений, и в интуицию. И если завтра всё подтвердится, то честно поверю во всю эту мистическую хрень.

Архип подошёл, протянул мне банку пива.

— Ну, герой, рассказывай, что за бред ты удумал.

Я встал, отпил. Мы ушли в кухню, чтобы не мешать Алёне спать. И там я выложил ему всё. Про церковь, про ложь Марии Фёдоровны, про то, как Алёна сама бросилась ко мне.

Архип слушал, хмурясь.

— Дурь редкостная, — заключил он, когда я закончил. — Но... в какой-то степени понятная. Ладно, спи. Завтра рано разбужу. Надеюсь, ночью менты не нагрянут.

Я кивнул. Чувство вины глодало меня изнутри. Но отступать было поздно. Только вперёд. К правде, какой бы горькой она ни была.

Глава 12

Рассвет я встретил в полной тишине, не сомкнув глаз всю ночь, ворочаясь на жёстком полу в гостиной Архипа. Каждый скрип дома, каждый шорох за окном заставлял сердце бешено колотиться — мерещились сирены и стук в дверь. Алёнка же, измученная пережитым днём, спала как убитая, укутавшись в одеяло на диване.

Архип пришёл будить меня ещё затемно, молча сунув в руки кружку чёрного кофе, от которого свело зубы. — Поезжайте, пока весь город не встал на уши, — буркнул он, глядя в запотевшее окно. — И телефон не выключай. На всякий пожарный.

Алёнка проснулась сразу же. Выпила кружку молока и принялась самостоятельно одеваться. Она молча позволила мне помочь ей надеть куртку, молча взяла за руку и пошла к машине. Её молчание было хуже любых упрёков. Оно давило грузом совершённого мной безумия.

Дорога в частную клинику была напряжённой. Город только просыпался, на улицах было пустынно, и я ловил себя на том, что постоянно смотрю на Алёну.

— Слушай, зайка, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Нам нужно ненадолго заехать в одно место. В больницу, но не к маме. Сдать специальные анализы.

Она повернула ко мне испуганное лицо. В её глазах читался животный страх ребёнка, который уже хлебнул больничного ужаса.

— Анализы? Это... как укол? Это будет больно? — её голосок дрогнул.

— Нет, нет, совсем не больно! — поспешил я успокоить, ненавидя себя за эту ложь. Я не знал, больно или нет. — Просто... возьмут немного слюны. Поиграют с тобой в такую игру. Как когда зубки чистишь, только и всего.

Она смотрела на меня с недоверием, её пальчики сжали край сиденья.

— Обещай, — тихо, но очень серьёзно сказала она. — Обещай, что если я не буду плакать, ты сразу же отвезёшь меня к маме. Я очень хочу к маме. Она одна там.

Это «она одна там» вонзилось мне в сердце острее ножа. Я не мог ей этого обещать. Я не знал, как встретит нас Вероника, пустят ли нас к ней. Но видеть слёзы в этих глазах, полных доверия, я был не в силах.

— Обещаю, — выдохнул я, чувствуя, как предаю и её, и себя. — Чуть только закончим, сразу к маме. Слово пожарного.

Клиника оказалась стерильным, сияющим хромом и стеклом заведением, где пахло дорогими лекарствами и деньгами. Здесь лечились те, у кого не было времени болеть в обычных больницах. Я быстро оплатил тест, заполняя бумаги дрожащей рукой. В графе «отец» я поставил свою подпись, и каждый росчерк пера казался шагом в пропасть.

Сама процедура заняла меньше минуты. Добрая медсестра с лёгкостью уговорила Алёну открыть рот и провела стерильной палочкой по внутренней стороне её щёки. Девочка сидела смирно, сжав мою ладонь так, что кости хрустели, и смотрела в потолок, героически сдерживая дрожь.

— Умничка! — улыбнулась медсестра, вручая ей леденец на палочке. — Всё, свободна. Результаты будут через три рабочих дня.

Три дня. Они тянулись передо мной, как три года каторги.

— Теперь к маме? — спросила Алёна, с надеждой глядя на меня.

— Теперь к маме, — кивнул я.

Дорога до городской больницы пролетела в молчаливом оцепенении. Я не помнил, как вёл машину, как парковался. Мозг отказывался думать о том, что будет дальше.

У поста дежурной медсестры в отделении нас ждал первый барьер. Суровая женщина в возрасте даже слушать не захотела.

— Посещения категорически запрещены! У больной реанимационный режим! Вы что, правил не понимаете? — она смотрела на нас поверх очков, как на нарушителей спокойствия.

— Да вы посмотрите на неё! — я пытался говорить убедительно. — Это же её дочь! Они вместе из огня выбрались! Мать и дочь! Пять минут, я вас умоляю!

— Правила для всех одни! — медсестра была непреклонна, как скала. — Никаких исключений!

И тут неожиданно моя тихая, застенчивая Алёнка, которая всего боялась, вдруг разрыдалась. Но не тихо, а громко, на всё больничное отделение, с надрывом, которого я от неё никак не ожидал.

— Я маму давно не видела-а-а! Она наверно умерла-а-а! Раз вы меня не пускаете-е-е к ней-е-е!

Она рыдала так искренне и горько, что у меня у самого сжалось горло. Слёзы блестели в её глазах, она смотрела на медсестру глазами, полными настоящей детской трагедии. И эта игра, если это была игра, сработала безотказно. Медсестра дрогнула. Её строгое лицо смягчилось, она тяжело вздохнула, оглянулась по пустому коридору.

— Ладно, чёрт с вами... — проворчала она. — Только на пять минут! Тихо себя ведите! И чтобы я вас больше не видела!

Она отперла дверь с таким видом, будто совершала тяжкое преступление. Провела до палаты.

Мы вошли. Палата была полутёмной, пахло лекарствами. Вероника лежала бледная, под капельницей, но глаза её были открыты и полны тревоги. Увидев в дверях Алёнку, она даже приподнялась на кровати, мониторы рядом запищали тревожно.

— Доченька моя! Родная! — её хриплый, сиплый шёпот был наполнен таким безумным облегчением и любовью, что у мне стало неловко, что я пытаюсь, пусть хоть и скрытно, бороться за Алёну.

Алёнка бросилась к ней, обвила руками шею, прижалась всем телом. Вероника гладила её по волосам, целовала в макушку, прижимала к себе, будто боялась, что ребёнка снова вырвут из её рук. Это была картина такого искреннего, настоящего материнства, что мне стало стыдно за все свои сомнения.

А потом её взгляд, влажный от слёз, медленно пополз вверх, через моё плечо, и встретился с моим. И вся нежность, всё облегчение в её глазах мгновенно испарились, сменившись ледяной, беспощадной яростью. В них горел огонь, который был пострашнее вчерашнего пожара.

— Кто... — её голос прозвучал тихо, но с такой силой ненависти, что по коже побежали мурашки. — Кто тебе дал право похищать мою дочь?

Глава 13

Ночь была бесконечной. Каждый писк аппаратуры, каждый шаг за дверью заставлял меня вздрагивать. Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как тревога разъедает меня изнутри, словно едкий дым. Голос матери в телефонной трубке всё ещё звучал в ушах, истеричный и надрывный: «Он украл её! Просто увёз! Этот ненормальный похитил Алёнку!»

Половина меня, отвечающая за рассудок, кричала: «Звони в полицию! Немедленно!» Но другая половина медлила. Где-то в глубине души теплилась слабая, упрямая надежда. Он не мог. Не мог так измениться. Не мог тот парень, который когда-то спас бездомного щенка, когда мы ещё встречались, мог похитить ребёнка. Может он и бессовестный и бабник, но никак не маньяк. Не верилось. Не хотелось верить в то, что он способен похитить ребёнка.

Я ждала. Ждала его звонка, ждала, что дверь откроется и он войдёт с Алёнкой на руках, найдя какое-нибудь разумное, пусть и безумное, объяснение своему поступку.

Ночь прошла в напряжении.

И когда утром дверь действительно открылась, и я увидела в проёме маленькую фигурку дочери, сначала не поверила своим глазам. А когда поверила, всё внутри оборвалось и затем рухнуло — камень тревоги с грохотом упал на дно. Облегчение было таким острым, что слёзы выступили на глазах. Она жива, она здесь, я могу её обнять. А за спиной дочери увидела и причину своей бессонной ночи. Артёма стоял, не опуская упрямого взгляда.

Я прижала к себе Алёнку, впитывая её тепло, целуя её волосы, и чувствовала, как по мне расползается ледяная дрожь ярости. Подняв глаза на него, я выплеснула её всю, всю свою ночную боль и страх.

— Кто тебе дал право похищать мою дочь? — прошипела я.

Он стоял, сжав кулаки, его лицо было напряжённой маской. — Я не похищал! Я... я забрал её оттуда! Хотел как лучше! Ты хоть знаешь, где твоя мать её поселила? В Доме молитвы! В церкви! Ты думаешь, для ребёнка после пожара это нормальные условия?

— Всё равно ты не имел права её красть! — голос мой сорвался, в горле встал ком. — Ты напугал её! Ты напугал меня!

И тут маленькие ладошки мягко прикоснулись к моим щекам, заставляя меня замолчать. Алёнка смотрела на меня своими огромными, серьёзными глазами.

— Мама, не ругайся, — тихо сказала она. — Артём хороший. Он тебя спас. И меня тоже спас. Из огня. Он ничего плохого не сделал. Бабушка сильно ругалась.

Её слова, по-детски чистые и искренние, прозвучали лучше любой защитной речи адвоката. Я смотрела на её чистое, доверчивое лицо, потом на его — уставшее, с повязкой на лбу, с тем самыми глазами, которые когда-то смотрели на меня с любовью.

Осознание накрыло меня волной, холодной и отрезвляющей. Он спас нас. Обеих. Вынес из ада. А я... я за всё это время не нашла в себе сил даже поблагодарить его.

Я закрыла глаза, чувствуя, как гнев уступает место горькому, сложному чувству стыда и какой-то невыносимой тяжести на душе. В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным писком аппаратуры.

Тишина в палате стала густой, тяжёлой, как одеяло. Я всё ещё чувствовала на своих щеках прикосновение маленьких ладошек Алёнки. Её слова эхом отдавались в моих ушах: «Он тебя спас. И меня тоже».

Я открыла глаза. Артём стоял всё так же, но напряжение в его плечах немного спало.

Алёнка, почувствовав, что гроза миновала, уткнулась носом мне в плечо и прошептала: — Мама, а можно он с нами побудет? А то бабуля опять будет ворчать.

«Бабуля». Мысль о матери снова заставила меня сжаться внутри. Она звонила мне полночи, рыдая в трубку, называя Артёма маньяком, угрожая полицией. А теперь дочь просит, чтобы он остался.

Я медленно выдохнула, провела пальцами по мягким волосам дочери. — Ты... — мой голос всё ещё звучал хрипло. — Зачем ты забрал её?

— Мы съездили в больницу. Я заказал тест ДНК.

— Тест? — повторила шёпотом.

Ну вот и пришёл конец всему спектаклю и всей моей лжи. Теперь он узнает. И в какой-то степени я даже была этому рада.

Он кивнул, коротко и чётко. — Сделал. В частной клинике. Результат через три дня.

Три дня. Всего три дня, и он узнает правду, которую я скрывала пять лет.

— Мама там... в церкви... ей действительно плохо? — тихо спросила я, глядя в сторону окна.

Артём усмехнулся, но беззлобно. — Твоя мать? С ней всё в порядке. Она могла бы и медведя загнать на дерево. Просто... — он запнулся, подбирая слова. — Просто там не место для ребёнка после такого шока. Чужие стены, чужие люди. Ей нужен покой. И свои игрушки.

У меня сжалось сердце. Я вспомнила её плюшевого мишку, который, наверное, сгорел. Весь её маленький и привычный мир сгорел.

— Я не хотел пугать её, — его голос прозвучал тише. — И тебя тоже. Просто... я не мог оставить её там. Не мог.

Я посмотрела на Алёнку. Она прижалась к моему плечу, уставшая от переживаний. Её дыхание было ровным и спокойным. Рядом со мной. В безопасности.

— Спасибо, — прошептала я. Глаза снова наполнились слезами, но теперь это были слёзы не ярости, а странного, болезненного облегчения. — Спасибо, что спас её. И меня.

Артём молча кивнул. В его глазах что-то дрогнуло — та самая старая боль, знакомая и моя собственная.

В дверь постучали. Вошла медсестра, та самая, суровая. — Пять минут вышли. Посетителям пора. Больной нужен покой.

Артём снова стал собранным и немного отстранённым. — Ладно. Я... я приду завтра. А Алёну, если разрешишь, я бы хотел забрать к себе. Чтобы она жила в нормальных условиях, пока ты в больнице.

— Хорошо, — сказала я. Просто потому, что не могла сказать иначе. Я всё ещё чувствовала вину перед дочерью за то, что лишила её отца.

Представила себе, какой скандал предстоит выдержать, когда мама узнает о моём решении. Невольно вздрогнула. Артём подошёл, позвал Алёну. Она расцеловала меня в щёки и бесстрашно пошла к нему на руки.

Она доверяла ему. И для меня это было так странно и удивительно. Алёна боялась чужих мужчин. Панически боялась. Удивительно, что она вообще во время пожара к незнакомцу на руки пошла, а не забилась под кровать. Это была основная причина, почему я до сих пор была одна. Она не принимала ни одного мужчину, кто ухаживал за мной. А к Артему пошла, будто интуитивно чувствовала, что он её отец.

Дверь за ними захлопнулась. Я с сожалением выдохнула. Как же мне хотелось сейчас сбежать из больницы, быть рядом с дочерью, идти вместе с ними. Но врач сегодня сказал, что мне здесь лежать как минимум ещё десять дней.

Глава 14

Дверь больницы захлопнулась за мной, отсекая стерильный больничный мир. Я остановился на ступеньках, подставив лицо холодному утреннему воздуху, и сделал глубокий вдох. И почувствовал нечто, чего не было со мной очень давно. Лёгкость. Ощущение, будто с плеч свалилась бетонная плита, которую я таскал последние дни.

Вероника не сказала «да». Она не бросилась мне на шею с признаниями. Но она не стала отрицать. Она разрешила забрать Алёнку. Своим молчаливым согласием она подтвердила то, во что я уже поверил всем нутром. Эта хрупкая, испуганная девочка на моих руках — моя кровь. Моя дочь.

Я посмотрел на Алёнку. Она уютно устроилась у меня на руках, играя с молнией на моей куртке.

— Ну что, командир, — сказал я бодро. — Поехали домой? Будем обустраивать тебе штаб?

Она кивнула, прижалась щёчкой к моей груди.

— А можно мне комнату с обоями в звёздочках?

— Можно всё, — ответил я. В этот момент я был готов подарить ей целое небо, усыпанное звёздами. — Сначала заедем в магазин. Купим тебе всё, что нужно. Одежду, игрушки, эти... звёздочки.

Дорога до магазина была не поездкой, а настоящим путешествием. Я вёл машину одной рукой, а другой держал её маленькую ладонь, и на душе было так светло и спокойно, будто я не по разбитой городской дороге ехал, а плыл по безмятежному озеру.

В детском отделе я чувствовал себя слоном в посудной лавке, но Алёнка стала моим гидом. Она серьёзно рассматривала платья, трогала ткани, выбрала себе пижаму с единорогами. Я лишь кивал и складывал всё в корзину, не глядя на ценники. Глядя в её большие синие глаза, я таял и не мог сказать нет. Впервые в жизни деньги не имели значения. Имела значение только она — эта маленькая девочка, сующая мне в руки розового плюшевого пони. Поэтому к кассе мы подъехали с двумя тележками.

— А это папе, — заявила она, протягивая мне игрушечную пожарную машину.

Меня будто током ударило. «Папе». Не «тебе», а «папе». Она сказала это так естественно, будто всегда это знала.

— Спасибо, — я осторожно взял машинку. — Будем вместе тушить пожары.

На кассе женщина-кассир умильно улыбнулась. — Дочка? Очень на вас похожа.

Я посмотрел на наше отражение в тёмном стекле витрины. И правда. Хоть волосы у неё были светлые, но что-то в её лице было похоже, то ли упрямый подбородок, то ли брови так же хмурила. Как я раньше не видел этого?

— Да, — ответил я, и это короткое слово наполнило меня гордостью. — Моя дочь.

А потом мы поехали ко мне. Моя некогда аскетичная холостяцкая берлога с минимумом мебели и голыми стенами вдруг показалась до жути безликой и безжизненной. Но мы с Алёнкой тут же принялись это исправлять. На диване важно устроился розовый плюшевый пони, на кухонном столе красовалась новая ярко-жёлтая чашка, а воздух медленно пропитывался сладковатым ароматом детских духов — Алёнка щедро попшикала ими и на себя, и на пони, и на новых кукол.

Под кукольное царство я отвёл целый угол в бывшей гостевой спальне. Теперь это была её комната. В голове тут же начал складываться план: кровать-замок с горкой, письменный стол у окна, стеллажи для книг и, конечно, огромный сундук для игрушек.

В этот момент маленькая ручка потянула меня за край футболки, заставляя оторваться от планов. — Папа, а можно помыться?

Не знаю, когда моё сердце перестанет заходиться странной смесью восторга и лёгкой паники от этого слова — «папа». В такие мгновения я буквально таю, превращаясь в подобие розовой лужицы, готовой на любые подвиги ради этой малышки.

— Конечно, можно, — ответил мягко. — Ты сама справишься? Или помочь?

Алёнка гордо подняла подбородок, и в её глазах вспыхнула искра самостоятельности. — Конечно, сама! Я же уже большая!

Я набрал ванну тёплой воды, добавив пены с запахом клубники. Стоя за дверью и прислушиваясь к довольному похлюпыванию и нестройному напеванию из-за неё, и ловил себя на мысли, что улыбаюсь как полный идиот.

Когда Алёнка позвала меня, я закутал её в огромное банное полотенце. Её мокрые светлые пряди прилипли к щекам, а глаза сияли от удовольствия. Этот простой, бытовой момент казался мне самым большим чудом в жизни.

— Ну что, готова к расчёсыванию, принцесса? — спросил я, беря в руки детскую расчёску с широкими зубьями.

Она кивнула и уселась на табуретку передо мной, выпрямив спину с комичной важностью. Я начал осторожно распутывать влажные пряди, боясь сделать ей хоть малейшую боль. Под подушечками пальцев я чувствовал тёплую, живую кожу головы. Моей дочери.

Счастье, тёплое и густое, как та самая пена в ванне, переполняло меня. Но на его дне, как холодный камень, лежал старый, нерешённый вопрос. Он поднимался из глубины каждый раз, когда я смотрел на её профиль, так похожий на Вероникин, или ловил её взгляд, в котором читалась моя собственная упрямость.

Почему, Ника? — билось в такт расчёске в моей голове. — Что заставило тебя молчать? Что я сделал не так?

Я помнил наши последние дни перед моим отъездом. Да, были споры. Я был одержим идеей заработать, обеспечить нам будущее. Может, слишком давил? Говорил, что не хочу, чтобы мы жили в съёмной квартире, чтобы наши дети росли в нужде. Может, она восприняла это как неверие в наши силы? Но даже если так... скрыть беременность? Родить и не сказать ни слова?

Алёнка поёжилась.

— Пап, ты сильно тянешь.

— Прости, солнышко, — я смягчил движения, снова погружаясь в свои мысли.

А ведь её мать, Мария Фёдоровна, всегда была против меня. Считала меня неподходящим парнем для своей дочери — простой парень из рабочей семьи, без блестящих перспектив. Могла ли она повлиять? Но чтобы так... солгать о том, что у меня есть другая?

Я отложил расчёску. Волосы Алёнки были почти сухими и лежали ровными шелковистыми волнами.

— Всё, красавица. Иди, надевай пижаму.

Она спрыгнула с табуретки и побежала в свою новую комнату. Я смотрел ей вслед, и в груди снова заныло. Эта маленькая девочка, такой светлый и чистый человечек, оказалась в центре бури взрослых обид, недомолвок. Что же такого случилось тогда, пять лет назад, что заставило Веронику принять это чудовищное решение? Скрыть от меня всё. Украсть у нас обоих эти пять лет. Этот вопрос, как незаживающая рана, саднил где-то глубоко внутри, напоминая, что счастье наше всё ещё висит на волоске прошлого.

Как только Веронику выпишут, я обязательно с ней поговорю. И на этот раз я не дам ей уйти от ответа. Не для того, чтобы упрекать. А чтобы, наконец, понять. Чтобы закрыть эту старую рану, которая, никогда не заживёт. Так, хотя бы сейчас я хотел понять, почему она так поступила со мной.

Глава 15

Уложив Алёну в её новую кровать с высоким бортиком, я опустился на колени рядом и открыл книгу сказок с яркими картинками, купленную сегодня в порыве отцовской заботы. Её глаза уже слипались, длинные ресницы трепетали, пытаясь побороть сон, но она упрямо тыкала пальчиком в страницу и требовала дочитать историю до конца.

— И жили они долго и счастливо, — закончил я почти шёпотом, закрыв книгу.

К этому моменту её дыхание уже стало ровным и глубоким, а щека плотно прижалась к мягкой шёрстке нового плюшевого пони. Я осторожно, чтобы не разбудить, поправил одеяло, укрывая её хрупкие плечики, и на мгновение замер, глядя на это спокойное, безмятежное личико, освещённое мягким светом ночника. Красивая девочка, всегда мечтал, что у меня будет такая дочь. Тяжело вздохнул и вышел из комнаты.

Неожиданно тишину квартиры прорезал резкий звонок в дверь. Сердце замерло, предчувствуя недоброе. Взглянув на светящиеся цифры электронных часов на приставке, я нахмурился: было без пятнадцати минут десять. Не самое лучшее время для визита гостей.

Медленно, с тяжёлым предчувствием, я подошёл к двери и заглянул в глазок. В тусклом свете коридорной лампы я увидел участкового — молодого парня, лет двадцати пяти. И за его спиной стояла Мария Фёдоровна.

Я открыл дверь.

— Артём Волков? — вежливо начал полицейский. Он держал в руке планшет. — На вас поступило заявление о похищении несовершеннолетней. Гражданка Назарова Мария Фёдоровна утверждает, что вы незаконно удерживаете её внучку, Алёну Назарову.

Я открыл рот, чтобы ответить, но Мария Фёдоровна, не в силах сдержаться, рванулась вперёд, её костлявый палец был направлен на меня, как кинжал. Она не кричала во весь голос, но её шёпот был пронзительным, шипящим и насквозь ядовитым:

— Он украл её! Похитил! Вырвал прямо из моих рук! На глазах у всех! Маньяк! Я же всегда говорила Веронике, что он неадекватный!

— Успокойтесь, — я резко прервал её и преграждая ей путь внутрь широко расставленной рукой, упёрся ладонью в косяк. — Девочка спит, а вы её сейчас разбудите своим криком.

— Где ребёнок? — полицейский сделал шаг вперёд, его взгляд стал тяжёлым, изучающим, готовым зафиксировать малейшую ложь.

Я глубоко вдохнул, заставляя лёгкие работать ровно, хотя внутри всё закипало от возмущения. — Спит в своей комнате, — ответил я, глядя прямо на участкового, игнорируя бабушку. — Мать в курсе. Она сама лично дала мне устное разрешение забрать Алёну к себе.

— Врёшь! — выдохнула Мария Фёдоровна, и её лицо исказила такая гримаса ярости, что стало почти страшно. — Врёшь, бессовестный! Вероника с ума сошла бы! Она бы никогда, ты слышишь, никогда не разрешила оставить дочь с таким… с тобой!

— Можете подтвердить ваши слова? — участковый терпеливо переводил взгляд с моёго лица на её перекошенное. — Есть возможность оперативно связаться с матерью ребёнка? Её письменное разрешение?

— Поезжайте в центральную больницу, в отделение реанимации, — я почувствовал, как сжались кулаки. — Спросите у Вероники лично. Позвонить сейчас вряд ли получится. Она вам сама всё подтвердит. А ребёнка я забрал, — я медленно, подчёркнуто перевёл взгляд на Марию Фёдоровну, — потому что эта женщина, её родная бабушка, посчитала, что пятилетнему ребёнку, который чудом не сгорел заживо и потерял свой дом, лучше ночевать в чужой месте, в церкви, среди незнакомых людей! Вы вообще о чём-нибудь думаете? Пожалейте хоть свою собственную внучку! Она в шоке, она напугана до полусмерти, она морально и физически вымотана, а вы тут устроили ночной цирк с привлечением полиции!

Участковый поморщился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, но долг брал верх. — Вне зависимости от обстоятельств, — произнёс он официальным, отстранённым тоном, — несовершеннолетний ребёнок не должен находиться у постороннего лица без официального, документально подтверждённого разрешения законных опекунов или органов опеки. Это процедура.

— Я не посторонний, — ответил я с такой стальной, неоспоримой уверенностью, что Мария Фёдоровна невольно отступила на полшага. — Я её отец.

— Он врёёт! — её голос сорвался на визгливый, почти истеричный шёпот. — У неё отец погиб! Геройски погиб! А этот просто. просто выдумал себе...

— Врёте вы, Мария Фёдоровна. И вы это прекрасно знаете. Вероника сама мне это сказала сегодня днём. А через два дня придёт результат теста ДНК. Вот тогда и посмотрим, во всей юридической красе, кто из нас здесь лжец.

Участковый тяжело вздохнул, явно уставший от этой семейной склоки, в которую его втянули в конце смены. — Покажите ребёнка, — коротко приказал он, жестом показывая, что разговоры окончены.

Я молча кивнул и провёл их по короткому коридору. Осторожно, стараясь не издать ни единого звука, приоткрыл дверь в детскую. В тёплом, приглушённом свете ночника, без которого Алёнка боялась засыпать, было отчётливо видно, как она спит. Её светлые волосы растрепались по подушке, создавая нимб вокруг головы, одна рука сжимала край одеяла, а другая крепко обнимала нового розового пони. Её лицо было абсолютно спокойным, губы чуть приоткрыты в безмятежном сне. Она выглядела таким чистым, хрупким и беззащитным существом, так далёким от этого грязного взрослого мира обид, ненависти и лжи.

Участковый заглянул в комнату, и его напряжённая, официальная поза, наконец, смягчилась. Суровые складки вокруг рта разгладились. — Всё, я всё вижу. Ребёнок находится в безопасной обстановке, спит, признаков опасности для жизни и здоровья или ненадлежащего содержания не наблюдается. Гражданка Назарова, — он повернулся к бабушке, и в его голосе зазвучала отчётливая укоризна, — если мать ребёнка действительно дала устное разрешение, то формальных оснований для заявления о похищении на данный момент нет. Вам следует уточнить эту информацию непосредственно с дочерью, как только представится возможность. А вам, — он снова посмотрел на меня, и его взгляд стал строгим и назидательным, — я настоятельно рекомендую в самое ближайшее время оформить все вопросы официально, через органы опеки или суд, чтобы избежать подобных недоразумений и более серьёзных последствий в будущем. Спокойной ночи.

Он развернулся и твёрдыми, чёткими шагами направился к выходу. Мария Фёдоровна постояла ещё мгновение в дверном проёме. Она не произнесла ни слова, но её взгляд, полный такой немой, лютой, беспросветной ненависти, был красноречивее любых криков и оскорблений. Казалось, она пыталась сжечь меня дотла одним лишь этим взглядом. Затем она резко, почти по-солдатски, развернулась и, громко шаркая ногами, поплёлась вслед за участковым, лишь процедив сквозь зубы: «Вероника дура безголовая, и ты такой же. Угробите ребёнка, потом не просите о помощи».

К чему она сказала это, я так и не понял, будто ей просто надо было, чтобы за ней осталось последнее слово.

Я закрыл входную дверь, повернул ключ, щёлкнув замком на два оборота, и задвинул цепочку. Прислонился спиной к прохладной деревянной поверхности, закрыл глаза и выдохнул, пытаясь заглушить бешеный стук собственного сердца, отдававшийся в висках. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя тяжёлую, давящую усталость и горькое послевкусие. Что за ненормальная особа. Я так до сих пор и не понял, почему она меня так ненавидит.

Глава 16

Утро началось с телефонного звонка. На дисплее светилось «Шилов». Я потянулся к телефону, чтобы поскорее отключить звук — Алёна ещё спала в соседней комнате.

— Слушаю, — пробормотал я, моргая и потирая глаза, чтобы прогнать остатки сна.

— Волков, привет. Как ты? Когда на работу выходишь? — голос напарника звучал бодро, по-деловому.

Я сел на край кровати, провёл рукой по лицу. — Придётся отпуск взять. Недельку, наверное. Сложности тут появились.

— Какие ещё сложности? — Шилов тут же насторожился. — Надеюсь, не со здоровьем? Голова не беспокоит?

— Нет, с головой всё в порядке. Дочка у меня появилась. Пока мать в больнице, буду присматривать.

В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем раздался низкий, одобрительный смех. — Ну, надо же! Так тебя, значит, можно поздравить?

Я не смог сдержать улыбку. В голосе Шилова не было ни капли недоверия или иронии, только искреннее участие. — Можешь и поздравить.

— Ну, поздравляю, папаша! — Шилов хмыкнул. — Слушай, ты начальнику позвони, предупреди. И заявление на отпуск, ясное дело, написать надо. По всем правилам.

— Да, заеду сегодня, — пообещал я.

— Ладно, не болей. Если что — звони. Передавай привет своей… дочке.

Я положил трубку и снова лёг, глядя в потолок. Разговор с Шиловым как-то приземлил, сделал реальностью всё, что происходило. Да, я отец. Да, у меня теперь есть дочь. И это не сон.

Примерно к десяти Алёна проснулась. Я как раз заканчивал утренний кофе, когда из её комнаты донеслось босоногое шлёпанье по полу. Она вышла, вся такая заспанная, в своей новой пижаме с единорогами, и, не говоря ни слова, подошла ко мне и протянула ручки. Я подхватил её, и она тут же обвила мою шею, прижавшись тёплой щекой к плечу.

— Доброе утро, папочка, — пробормотала она, и моё сердце снова сделало сальто.

— Доброе утро, солнышко. Будешь завтракать?

Она кивнула и снова прижалась щекой, закрыв глаза, будто решила досмотреть сон у меня на руках.

На кухне я усадил её за стол и задумался. — Что ты любишь на завтрак?

— Кашу, — ответила Алёна. — Бабушка всегда кашей кормила.

Я открыл холодильник и с сожалением осмотрел его почти пустые полки. Яйца, пачка молока, палка колбасы… Ничего особо подходящего для ребёнка. — А омлет будешь? — предложил я. — Я тебе омлет приготовлю, как моя мама, твоя бабушка, мне в детстве готовила.

Алёна пожала плечами, давая добро. Пока я взбивал яйца с молоком, она болтала без умолку. Надо сказать, повар из меня был не самый лучший. Мне проще было сварить пельмени или макароны по-флотски сделать, но сейчас я подошёл к делу ответственно. — Мама мне иногда хлопья с молоком покупала, с ягодками. Это очень вкусно! Но бабушка сказала, что это химия, и высыпала в мусорку. А ещё мама очень вкусные ватрушки печёт, с творогом, и сверху сахарная пудра.

— Ну, ватрушки печь я не умею, — признался я, выливая смесь на сковороду. — Сам их обожаю. С удовольствием бы попробовал.

— Так, маму выпишут, и она испечёт, — с полной уверенностью заявила Алёна. — И накормит тебя.

Я замер на секунду с лопаткой в руке. Из её слов следовало, что она абсолютно уверена: теперь мы будем жить все вместе. Раз папа нашёлся, значит, так и должно быть. Простая, детская логика. Только я-то понимал, что всё далеко не так просто. Я бы и сам не прочь был с Вероникой сойтись, простить всё, начать заново… Но пока я не понимал главного: что же всё-таки произошло между нами тогда, что заставило её солгать и лишить нас обоих этих пяти лет.

После завтрака я предложил: — Поедем к маме в больницу? Навестим её.

Алёнка встретила это предложение с восторгом. Она надела своё новое платье с бантиками и кружилась перед зеркалом, любуясь собой. Мы заскочили в магазин по дороге — я купил фруктов и большой букет белых роз. В больнице нам сообщили, что Веронику уже перевели из реанимации в обычную палату и ей значительно лучше. У входа в отделение мне снова пришлось уговаривать ту же самую медсестру, но, увидев Алёнку с сияющими глазами и букет в моих руках, она сжалилась и пропустила нас.

Когда я вошёл в палату с цветами, лицо Вероники вытянулось от изумления. Она сидела на кровати, всё ещё бледная, но уже явно в сознании.

— Мама! — Алёнка бросилась к ней, аккуратно, помня, что мама ещё слаба, обняла её и принялась торопливо рассказывать. — Мы вчера в магазин ездили! Мне папа целую комнату обустраивает! И платье купил, я теперь красавица?

— Ты у меня и так всегда красавица, — тихо, с улыбкой сказала Вероника, гладя её по волосам. Но её взгляд, скользнувший на меня, был насторожённым.

Алёнка, не умолкая, продолжила свой радостный доклад: про пони, про новые игрушки, про то, как папа готовил завтрак. Вероника слушала, кивая, но я видел, как напряглись её плечи. Наши взгляды снова встретились — её, полный вопроса и старой боли, и мой, пытающийся найти в ней хоть какой-то ответ. Она первая отвела глаза.

И тогда Алёнка, сидя на краю кровати и болтая ногами, выдала свою убийственную фразу, от которой у Вероники, кажется, остановилось дыхание, да и я сам замер, не зная, что ответить.

— Мам, а у вас с папой тоже большая комната. И кровать большая, — поделилась она. — Я думаю, тебе понравится у нас. Правда у папы всё серое, но он сказал, что можно сделать ремонт.

Палата погрузилась в оглушительную тишину. Вероника застыла, уставившись на дочь широко раскрытыми глазами, её лицо залила яркая краска. Я и сам почувствовал, как краснею.

Эта детская непосредственность обнажила все наши невысказанные мысли, все надежды и все страхи разом, поставив нас обоих в неловкое положение.

Глава 17

Пока Алёна, сидя на краю кровати, увлеклась игрой с подолом своего нового платья, я присел рядом с Вероникой и тихо, чтобы дочь не услышала, спросил:

— Ты говорила с матерью? Объяснила, что сама разрешила, чтобы Алёна побыла у меня?

Вероника отвела взгляд, её пальцы нервно теребили край одеяла. По тому, как она сжала губы, я понял — опять недоговаривает.

— Я... звонила ей, — начала она, не глядя на меня. — Но она... Артём, ты же её знаешь. Она не слушает. Никого. Даже меня.

Во мне что-то ёкнуло — обида, разочарование. Я посмотрел на Алёну, которая теперь что-то напевала себе под нос, раскачивая ногами.

— Алёнушка, — окликнул я её. Дочь подняла на меня глаза. — Закрой уши ладошками и не подслушивай, хорошо? Это взрослый разговор.

— А почему? — надула она губки.

— Потому что, если ослушаешься, у тебя уши сгорят, — сказал я с наигранной серьёзностью. — Договорились?

Она скептически хмыкнула, но послушно прижала ладони к ушам, продолжая болтать ногами. Я снова повернулся к Веронике, и голос мой стал твёрже.

— Мне надоели эти тайны и интриги, Вероника. Надоело ходить по кругу. Я хочу услышать правду. Всю. Что там у вас с матерью, что ты даже не можешь нормально с ней поговорить? Что за дела, из-за которых ты боишься сказать прямо?

— Я не боюсь! — вспыхнула она, но тут же сникла, снова глядя в одеяло. — Просто... с ней бесполезно. Она уверена в своей правоте. Всегда.

— Тогда давай действовать по-другому, — я перешёл к сути. — Напиши мне письменную расписку, что разрешаешь дочери находиться со мной. Потому что вчера твоя мать пришла ко мне с участковым. И пока у меня нет на руках официальных документов, я для них — маньяк и похититель. Понимаешь? Я не хочу, чтобы в следующий раз меня увели в наручниках на глазах у нашего ребёнка.

Вероника побледнела, её глаза наполнились ужасом. — С полицией? Мама... она действительно могла...

— Она действительно сделала, — жёстко подтвердил я. — Так что, расписку напишешь?

Она молча кивнула, сглотнув.

— И знаешь, Вероника, — я понизил голос до шёпота, но каждое слово звучало отчётливо и весомо, — мне уже и этих твоих тестов не надо. Я и так знаю, что она моя. Чувствую это здесь, — я прижал кулак к груди. — И я хочу, чтобы в её документах, в свидетельстве о рождении, был вписан я. Как отец. И мне плевать на то, какие у тебя ко мне старые обиды. Плевать! Потому что Алёнка этого не заслужила. Она не заслужила расти без отца. Не заслужила, чтобы мы с тобой, как два дурака, выясняли отношения за её спиной, пока она мечтает о большой кровати для нас всех.

Я замолчал, дав своим словам проникнуть в её сознание. Вероника сидела, не поднимая глаз, но я видел, как дрожит её подбородок.

Я не торопил, ждал от неё ответа. Но Вероника медленно подняла на меня взгляд, и в её взгляде читалась настоящая обида и какая-то горькая, давно ноющая боль.

— А как же твоя любимая девушка? — её голос прозвучал тихо. — Та самая, которую ты себе там, на службе, нашёл? Ради которой забыл и меня, и все свои обещания?

Это было настолько неожиданно и абсурдно, что я на секунду онемел.

— Что? — выдавил я, чувствуя, как брови сами поползли вверх. — Не понял? Какая ещё девушка?

Вероника сжала губы, и в её взгляде мелькнуло раздражение, но тут же погасло, сменившись усталой горечью.

— Та самая, — повторила она, — про которую твоя мать мне тогда сказала. Из «хорошей семьи». Неужели у вас с ней ничего не получилось? — она с горькой усмешкой окинула меня взглядом. — Или ты так и не женился на ней?

Я продолжал смотреть на неё, пытаясь свести обрывки того, что я знал. Я помню, как мать позвонила мне, когда я лежал в госпитали с ранением, и сказала, что видела Веронику с другим. Я был разочарован, считал её предательницей. Я ведь специально не звонил ей, боялся говорить вердикт врачей, что я останусь инвалидом и не смогу ходить. Осколочная граната изрешетила левую ногу так, что собирали её по кускам. Я хотел выздороветь, я готовился бороться до конца. Перечитал книгу "Повесть о настоящем человеке" про Мересьева и убеждал себя, что и сам смогу ходить. Человек без ног лётчиком стал, а я с двумя ногами неужели ходить не смогу. А потом эта новость от матери про Веронику...она свалила меня недели на две. Я не то что ходить, я жить не хотел.

А теперь картинка начала складываться. Её внезапное молчание тогда. Её холодность, когда я вернулся. Её уверенность в моём «предательстве». а ведь я думал, что это она меня предала. А потом ещё и родила от другого. Я был уверен в том, что у Вероники сложилась прекрасно жизнь с другим мужчиной. Но узнавать трусил. Боялся увидеть подтверждение, что она счастлива с ним.

— Моя… мать? — переспросил я, и мой голос прозвучал глухо. — Когда она тебе такое сказала?

— Тогда! — в голосе Вероники прорвалась давно сдерживаемая боль. — Когда я пришла к вам, чтобы сказать… чтобы сказать про ребёнка! Когда ты перестал писать и звонить! Твоя мать открыла дверь, посмотрела на меня свысока и сказала, что у тебя теперь «всё серьёзно», что у тебя есть девушка, и чтобы я не мешала твоей «новой жизни»!

Она почти не дышала, её грудь тяжело вздымалась. Я сидел, парализованный, чувствуя, как по мне растекается ледяная волна. Всё. Всё встало на свои места. Все эти годы. Вся моя обида, вся её злость… Всё это оказалось построено на лжи. Лжи моей собственной матери.

— Ника, — мои губы с трудом выговорили это имя, которое я не произносил вслух много лет. — Я… я не знаю, о чём ты говоришь. Никакой девушки у меня не было. Я в госпитале был после ранения. Боялся тебе сказать, что могу инвалидом остаться.

Я видел, как её глаза расширились от недоверия.

— Но… твоя мать… — прошептала она.

— Моя мать соврала, — отрезал я. — Она никогда ничего мне не передавала. Ни о твоём визите, ни о… — я с трудом выговорил, — …о ребёнке. Я вернулся, а ты уже была с другим. Она сказала мне, что ты нашла другого, пока я был на службе, и родила от него.

Мы смотрели друг на друга через пропасть, которая столько лет была между нами. Пропасть, которую намеренно вырыла моя мать, специально, чтобы развести нас.

В палате повисла тяжёлая, оглушительная тишина, в которой было слышно лишь прерывистое дыхание Вероники и приглушённое напевание Алёнки, всё ещё закрывавшей уши.

Глава 18

Не помню, как мы доехали от больницы до маминого дома. В ушах стоял оглушительный гул, заглушающий всё — и щебет Алёнки на заднем сиденье, и шум города за стеклом. Я смотрел на дорогу, но не видел её. Перед глазами проплывали другие картины. Мама, заваривающая мне чай после того, как я вернулся из госпиталя.

Её сочувствующий взгляд, когда она говорила: «Забудь её, Артём. Она тебя недостойна. Она уже с другим».

И я верил. Верил, потому что не мог даже представить, что самый близкий человек может вот так, холодно и расчётливо, перечеркнуть чужую жизнь.

Всё это время. Все эти годы я жил с обидой и болью, считая себя преданным, брошенным. А Вероника… она просто поверила. Поверила той, кого считала самой близкой мне человеком. И молчала. Рожала одна, растила нашу дочь одна, сражалась с собственной матерью, ненавидящей меня, а я в это время купался в жалости к себе и злился на неё за её «измену».

Руки сами сжали руль до боли. Я чувствовал, как по телу растекается ледяная ярость, заставляя сердце биться с бешеной частотой, а разум становится чистым и острым, как лезвие.

— Папа, куда мы едем? — раздался сзади тоненький голосок.

Я вздрогнул, вырванный из своего мрачного ступора. Глянул в зеркало заднего вида. Алёнка смотрела на меня своими большими, ясными глазами.

— К бабушке, — голос мой прозвучал хрипло. — Но ненадолго. Ты подождёшь меня в машине, хорошо?

— А почему я не могу с тобой?

— Потому что у нас… с бабушкой взрослый разговор. Скучный. Ты лучше здесь посиди, с пони поиграй.

Она не стала спорить, приняв это как данность. Её детское восприятие ещё не умело улавливать подводные течения взрослой лжи и ненависти.

Подъехав к знакомому дому, я заглушил двигатель. Сердце гулко стучало в груди. Я вышел, щёлкнул замком, оставив Алёнку в салоне, и широкими, решительными шагами направился к калитке.

Как только я вошёл во двор, на крыльце появилась она. Моя мать. Лидия Волкова. В фартуке, с приветливой доброй улыбкой.

— Артём! Сынок! А я тебя и не ждала. Что так неожиданно? — её голос звучал так же тепло и заботливо, как всегда. Этот голос когда-то утешал меня в детстве. Теперь он резал слух, как наждак.

Она присмотрелась ко мне поближе, и её взгляд упал на полосу засохшей крови на виске — последствие вчерашнего пожара.

— Ой, а это что у тебя? Садина? — в её глазах вспыхнула тревога. Настоящая, материнская.

— Пожар тушил, — коротко бросил я, останавливаясь перед ней в двух шагах. Всё внутри меня напряглось. — Девочку из огня спас. И её мать.

Мать ахнула, поднесла руку к губам.

— Господи, Артём! Я же тебе говорила — поменяй работу! Мало тебе того ранения, так ты теперь ещё и в огне себя не жалеешь!

Она говорила, а я смотрел на неё, пытаясь разглядеть в этих знакомых чертах то чудовище, что разрушило три жизни. И не видел. Видел только свою вечно беспокоящуюся мать.

— И знаешь, мать, какую девочку я спас? — перебил я её суетливую речь.

Она тут же замолчала, уставившись на меня. Улыбка медленно сползла с её лица, уступая место настороженности.

— Представляешь, я свою дочь спас. И Веронику.

Эффект был мгновенным. Она застыла, будто её окатили ледяной водой. Глаза расширились, в них мелькнул испуг. Но уже через секунду она взяла себя в руки, сделав вид, что не поняла.

— Что ты такое говоришь, Артём? О какой дочери?

— Тебе лучше знать, мама, что я говорю, — я сделал шаг вперёд, заставляя её инстинктивно отступить к порогу. — Ты от собственной внучки отказалась. Мне наврала. Скажи ты мне тогда правду, моя дочь не росла бы без отца. Я просто не могу понять… зачем? Скажи, зачем? Ты настолько Веронику ненавидела?

Лидия Петровна выпрямилась. На её лице появилось оскорблённое выражение, которое я видел уже тысячу раз, когда она пыталась вывернуться из неприятной ситуации.

— Я вообще не понимаю, о чём ты! То, что ты был на войне, а эта твоя Вероника с другими таскалась! Ты знаешь, какие про их семью слухи ходили? Что отчим её за деньги сдаёт, а мать совсем помешалась! Ты хотел себе такую родню? Я — нет! Да и ребёнок — неизвестно чей…

Она не успела договорить. Что-то во мне сорвалось с цепи. Низкий рык вырвался из груди:

— НЕ ЧЕЙ-ТО! ЭТО МОЙ РЕБЁНОК! Я ЕЁ ОТЕЦ!

Я не узнал свой голос. Он был хриплым, полным такой боли и ярости, что даже она отпрянула, испугавшись по-настояшему.

— А ты лишила меня этого! Ты отняла у меня пять лет жизни моей дочери! И всё только потому, что тебя кто-то что-то сказал?! Я тебя не понимаю! Не ожидал!

Я стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки. Передо мной была не мать, а чужой, страшный человек, который одним своим решением искалечил несколько судеб. И в её испуганных, бегающих глазах я не видел ни капли раскаяния. Только страх разоблачения и упрямое желание стоять на своём.

Я развернулся и пошёл прочь. Каждый шаг отдавался в висках гулким эхом. Я не видел ничего вокруг, только размытые контуры машины, где ждала Алёнка.

— Сынок! Постой! — её пронзительный голос, настиг меня. — Ну с чего ты взял, что она твоя?! Это опять тебе Вероника напела что-то! Мужик наверно бросил, а тут ты, вот она и наплела тебе!

Я резко развернулся. Бешенство, чёрное и густое, подступило к горлу. Я сам испугался его силы, но остановиться уже не мог.

— Ты бессовестная, — выдохнул я. — Ты ни черта не знаешь, а готова вылить тонну говна, лишь бы не признать свою вину? Ты сейчас пробила дно. Не смей больше никогда говорить такое про Веронику. Она намного лучше и чище, чем ты думаешь.

Я видел, как она попятилась от моего взгляда.

— А если сомневаешься, моя ли это дочь, то смотри!

Я широким шагом подошёл к машине, рывком открыл дверь со стороны Алёнки. Она смотрела на меня большими испуганными глазами.

— Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, — пробормотал я, беря её на руки. Она инстинктивно обвила мою шею маленькими ручками, прижалась ко мне всем телом, пряча лицо у меня на плече.

Я повернулся к матери, держа на руках нашу с Вероникой дочь.

— Смотри, мама. Ну? И ты хочешь сказать, что она не моя?

Мать стояла, открыв рот. Её взгляд метался от моего лица к лицу Алёнки, впитывая то самое сходство, которое я уже видел. На лице появилась искренняя растерянность.

— Тёма, я не… — прошептала она.

— Не знала? — безжалостно перебил я. — Ты не знала, но продолжала утверждать. Из-за тебя я бросил Нику. Не увидел, как родилась моя дочь. Да я пять лет жил с чувством, что меня предали! Зато теперь ужасной родни нет, которая бы порочила твою безупречную репутацию!

Она бессильно взмахнула рукой, стараясь сохранить остатки достоинства. — Прекрати, Артём, ребёнка пугаешь.

Я замолчал, понимая, что Алёне не надо это всё слушать.

Мать перевела взгляд на Алёнку, пытаясь натянуть на лицо подобие ласковой улыбки. — Солнышко, как тебя зовут?

— Не надо, мама, — глухо сказал я.

Но Алёнка, доверчивая и не понимающая подтекста, тихо ответила:

— Меня зовут Алёна Назарова.

— Алёнушка, какое красивое имя, — голос матери стал ласковым. — Пойдёшь ко мне чай пить? С вареньем.

Алёнка испуганно покачала головой и крепче прижалась ко мне. Может, и правда, мама внезапно всё осознала, вот только я не научился так быстро переобуваться.

— Не думаю, что она вообще когда-нибудь захочет к тебе пойти, — сказал я с ледяной уверенностью. — Так же, как и Вероника. И да, мам, хочешь ты этого или нет, но я женюсь на Веронике. И Алёнку усыновлю. Стану ей настоящим папой официально.

Я видел, как с её лица окончательно слетела всякая маска, осталась лишь бледная, стареющая женщина, расстроенная, раздавленная от осознания своего поступка. Очень хотелось верить, что она всё-таки осознала, а не играла на публику.

— А на свадьбу не приходи, — закончил я, поворачиваясь к машине. — Не хочу тебя там видеть.

Я усадил Алёнку на место, пристегнул ремень, поймал её испуганный взгляд и провёл рукой по её волосам. — Всё хорошо, Алён. Не переживай, тебя никто не тронет и не обидит пока с тобой я.

Захлопнув дверь, я обошёл машину, не глядя на одинокую фигуру рядом с машиной. Я сел за руль, завёл двигатель и тронулся с места. В зеркале заднего вида она ещё стояла, маленькая и беспомощная, но у меня сейчас не было для неё ни капли жалости. Только тихая, холодная пустота. Может, когда-нибудь спустя месяцы я смогу её простить, но не сейчас.

Глава 19

Мы ехали в молчании. Я всё ещё чувствовал во рту горький привкус ярости и предательства. Сжав руль, я смотрел на дорогу, но видел лишь бледное, испуганное лицо матери. И маленькую фигурку Алёнки, прижавшуюся ко мне, как к единственной защите.

— Папа? — тихий голосок вывел меня из оцепенения. — Мы поссорились с бабушкой?

Я глубоко вздохнул. — Взрослые иногда ссорятся, солнышко. Но это не твоя вина. Всё хорошо.

Она помолчала, а потом спросила с надеждой: — А мы сейчас поедем домой?

Её слова стали тем якорем, который вернул меня к реальности. К тому, что действительно важно. Дом. Наш дом. Который нужно сделать по-настоящему её домом.

— Домой, — твёрдо сказал я. — Но сначала заедем в магазин. Нужно купить обои для твоей комнаты. Ты же хотела звёздочки?

Её лицо просияло, и весь мой внутренний холод начал таять от этого света. Да, чёрт возьми, всё правильно. Вероника вернётся в дом, где всё будет готово для неё и для нашей дочери. Где не будет вранья. Где стены будут того цвета, который выберет она.

В строительном гипермаркете мы с Алёнкой затерялись среди бесконечных стеллажей с рулонами. Я чувствовал себя немного потерянным в этом море узоров и оттенков.

— Ну что, командир, — сказал я, останавливаясь перед отделом с детскими обоями. — Давай выбирать твоё будущее королевство.

Я показал на рулон с нежно-розовым фоном и милыми белыми зайчиками. — Смотри, какие симпатичные. И сердечки есть.

Алёнка внимательно посмотрела и… сморщила носик. — Фу, — сказала она с неподражаемой детской искренностью. — Пап, ну это для маленьких. И не все девочки розовый любят, ты знал?

Я не смог сдержать улыбку. В её тоне была такая взрослая, глубокомысленная снисходительность. — Не знал, — честно признался я. — Тогда какой?

Она серьёзно окинула взглядом стеллажи, её взгляд скользнул по обоям с принцессами, с цветочками, с радугами. И остановился на совершенно неожиданном варианте.

— Вот эти! — она уверенно ткнула пальчиком в рулон.

Это были светлые, серо-голубые обои, по которым летели гроздья ярко-жёлтых воздушных шаров. Никаких розовых зайчиков. Никаких сердечек. Было в этой картине что-то свободное и светлое.

— Жёлтый — это как солнышко, — объяснила она мне, видя моё замешательство. — А голубой — как небо. Я хочу просыпаться и видеть, как шарики летят в небе.

В этот момент я понял окончательно. Мне было плевать на любой тест ДНК. Эта девочка с её собственным, уникальным взглядом на мир, с её смелостью отказываться от банального «для девочек» — она была моей. Моей кровью, моим продолжением. Я видел в ней ту же самую упрямую независимость, что была и во мне.

— Знаешь, Алён, это прекрасный выбор, — сказал я, беря в руки тяжёлый рулон. — Совсем не как у всех. Очень по-взрослому.

Она взглянула на меня, и её лицо озарила такая яркая, восторженная улыбка, что всё внутри у меня перевернулось.

— Правда?! — она захлопала в ладоши и запрыгала на месте. — Ура-а-а! У меня будут шарики!

Я смотрел на неё, на маленькую девочку, которая искренне радовалась простым обоям, и чувствовал, как какая-то стальная уверенность наполняет меня. Всё, что я делаю — правильно. Бороться за Веронику. Защищать эту девочку. Даже если весь мир будет против.

Мы купили не только обои, но и плинтус, и краску для стола, чтобы перекрасить его в жёлтый цвет. Алёнка с важностью несла маленькую баночку с жёлтой краской, которую ей подал продавец.

В машине она не умолкала ни на секунду, рисуя в воображении, как будет выглядеть её комната. А я слушал и кивал, и впервые за этот день по-настоящему улыбался.

Мы уже подъезжали к дому, когда зазвонил телефон. На дисплее высветилось «Архип». Вздохнув, я нажал на громкую связь.

— Ну что, Волков? Как дела? На свободе ещё? — раздался его хриплый, немного ироничный голос.

— Пока да, — усмехнулся я. — Живой, здоровый. Вот с дочкой домой едем, ремонт делать будем.

В трубке наступила короткая пауза. — Дочкой?.. Значит, ты пока занят, — заключил Архип задумчиво.

— Ну да, немного неожиданно, но дай мне недельку, я тут всё разгребу и вернусь в строй. Или если что срочное — говори, посмотрю, что смогу сделать.

— Ладно, я сам, — отозвался Архип. — Просто надо съездить к заказчику на место, посмотреть объём работ. Если затянем — лишимся заказа, конкуренты на пятки наступают.

Я взглянул на Алёнку, которая увлечённо рисовала пальцем на стекле, потом на часы. Дела важные, бросать напарника не комильфо.

— Диктуй адрес, — коротко сказал я. — Заеду сейчас.

Бросив адрес в навигатор, я развернулся на ближайшем перекрёстке. Алёнка вопросительно посмотрела на меня.

— Небольшой крюк, командир. Поработаем немного.

Заказчик, мужик лет пятидесяти с дорогим телефоном в руке и вечно недовольным выражением лица, ждал нас у ворот частного дома. Пока мы с ним обсуждали план работ, замеры и материалы, Алёнка крутилась рядом, стараясь не мешать, но и не отходя далеко.

Он несколько раз бросал на неё быстрый взгляд. Как будто присматривался. — А это… не Вероники Назаровой дочка случайно? — спросил он, и в его голосе прозвучало неприятное, липкое любопытство.

Алёнка испуганно ахнула и тут же спряталась за мою ногу, ухватившись за штанину.

Я выпрямился во весь рост, положив руку на её голову. — Это моя дочь, — сказал я чётко и громко, чтобы не осталось вопросов. — Наша с Вероникой.

Мужик усмехнулся, и эта усмешка его мне не понравилась. Она была похабной. Чересчур. — Ах ты ж… Ну она тебе, я смотрю, хорошо мозги-то запудрила. Вероника-то. Шлялась тут по мужикам, а теперь на тебя, добряка, ребёнка повесила. Удачно вышло, да?

Всё хорошее настроение мгновенно испарилось. Его сменила знакомая, чёрная ярость. Та самая, что кипела у меня в груди всего час назад.

Я медленно повернулся к Алёнке, тихо сказал ей. — Алён, иди к машине. Подожди меня там.

Она послушно, не задавая вопросов, побежала к моей машине. Я проследил за ней взглядом, и, когда она отошла на достаточное расстояние, развернулся обратно.

Я подошёл к нему вплотную. Он был чуть ниже меня, но шире в плечах. Мне было плевать.

— Слушай сюда, мудила, — резко бросил ему. — Это мой ребёнок. Моя женщина. И твоя грязная пасть никогда, слышишь, НИКОГДА не должна больше открываться. Ты не имеешь права говорить о них. Понял? На первый и последний раз прощаю. Но если я ещё раз услышу хоть одно слово, хоть полслова… я тебе всю твою ухоженную рожу в асфальт вобью.

Он отшатнулся, его лицо покраснело от возмущения. — Ты что, охренел?! Из-за какой-то шалавы так…

Он недоговорил. Мой кулак со всей силой обрушился ему на лицо. Раздался глухой, сочный удар, он хрюкнул и попятился назад к стене, схватившись за нос, из которого уже текла кровь.

Я не стал ждать, не стал ничего объяснять. Я просто развернулся и пошёл к машине, бросив через плечо: — С говном не работаю.

Я сел за руль, завёл машину и выехал на улицу. Рука немного ныла, но на душе было странно спокойно. Я посмотрел на дочь. Алёнка смотрела на меня большими, серьёзными глазами.

— Всё нормально, солнышко, — сказал я. — Просто один очень невоспитанный дядя. Больше мы его не увидим.

Она кивнула, доверяя мне безоговорочно.

Глава 20

На следующее утро я проснулся с чётким планом действий. Нужно было превратить эту комнату в то самое небо с жёлтыми шарами, которое пообещал Алёнке. Пока она доедала завтрак, я начал выносить из бывшей гостевой комнаты всё лишнее и сдвигать мебель к центру.

— Командир, твоя задача — привести в боевой вид тот старый столик, — указал я на небольшой деревянный стол, который стоял в углу. — Купили же краску? Превращай его в солнышко.

Алёнка с важным видом принялась за дело, расстелив газеты и с усердием размазывая жёлтую краску по деревянной поверхности. Я в это время начал снимать старые обои, приготовил клей и уже собирался примерить первый рулон, как зазвенел домофон.

Через минуту в дверях стоял Архип. Лицо его было мрачным и неприветливым.

— Ну что, художник-оформитель, — бросил он, окидывая взглядом развороченную комнату и меня с рулеткой в руках. — Я смотрю, ты весело проводишь время.

— А что такое? — насторожился я, понимая, что разговор будет о вчерашнем заказчике.

— А то, что наш вчерашний клиент, по словам, которого ты его чуть ли не до полусмерти избил, и он чуть кровью не истёк и грозится заявление писать.

— И что? Пусть пишет, — пожал я плечами, возвращаясь к разметке стены. — Он сам первый полез оскорблениями. Я с ним общался вежливо и прежде чем ударить предупредил.

— Артём, я понимаю, у тебя нервы, но нельзя же всех подряд бить! — Архип раздражённо провёл рукой по бороде. — Такими манерами мы всех клиентов разгоним!

Я отложил рулетку и повернулся к нему лицом.

— Архип, эта сволочь начал говорить про Веронику, что она... — я понизил голос. —...шалава и Алёну нагуляла. Про мою женщину ещё и при ребёнке. И ты хочешь, чтобы я стоял и слушал? Чтобы улыбался и кивал?

Архип замялся, понимание мелькнуло в его глазах.

— Ну… необязательно было сразу в морду давать.

— По-моему, очень даже обязательно, — твёрдо сказал я. — Короче, забей на этого придурка. Одним больше, одним меньше. А с говном лучше не связываться. Раздевайся и давай помогай, а то я один до вечера тут маяться буду.

Архип покачал головой, но скинул куртку и принялся закатывать рукава.

— Ладно, чёрт с тобой. Где тут твой клей?

Мы принялись за работу. Я отмерял и резал полотна, Архип намазывал их клеем. В комнате пахло свежей краской и обойным клеем. Алёнка увлечённо возилась со своим столиком, периодически подбегая посмотреть на наши успехи.

— Архип, — начал я после паузы, прикладывая первый лист к стене. — Я вот о чём думаю… Откуда эти сплетни про Веронику могли пойти? Этот тип вчера не первый, кто такое ляпнул. Моя мать тоже самое сказала. Словно весь городок уверен, что она «шастала по мужикам».

Архип пожал плечами, помогая разглаживать обои.

— Не знаю. Не люблю я эти бабские сплетни слушать. Будь мы с Надей вместе, она бы, конечно, всё разузнала и доложила, а так… Я даже не в курсе.

— А вы с Надей совсем, что ли? — спросил я, отрывая взгляд от стены. — Не сойдётесь больше?

— Нет, — коротко и мрачно ответил Архип. — Сказала, что не простит меня. Да и хрен с ней, в общем-то.

Я вздохнул с сочувствием, но продолжать расспросы не стал. Хорошая была пара и семья. Но видимо, и даже у таких крепких пар бывает свой кризис. Кто-то расходится, а кто-то как я, наоборот, пытается сойтись. И первым своим долгом я должен был разобраться со сплетником или сплетниками, с теми, кто явно хотел сделать пакость Веронике.

— Может, всё-таки позвонишь Наде? — осторожно предложил я. — Просто узнай, не слышала ли она чего. Очень уж хочется понять, кто эту грязь распускает.

Архип поморщился, как от зубной боли.

— Ты же знаешь, как мы с ней разговариваем последнее время.

— Знаю, — не отступал я. — Но попробуй. Ради меня. Хочу знать, с кем мне предстоит разобраться.

Архип тяжело вздохнул, вытащил из кармана телефон и с нескрываемой неохотой начал искать номер бывшей жены в записной книжке.

— Ладно. Только ради тебя. Но если она мне сейчас устроит сцену…

Отошёл в сторону, к окну. Я продолжил клеить, одним ухом слушая его короткий, отрывистый разговор.

— Привет… Да, я… Слушай, тут вопрос… Да не ори ты...Нет, не по этому… Спросить хотел... Слышала что-нибудь про Веронику Назарову? Ну, про её личную жизнь, что там про неё болтают?.. А кто говорит-то?.. Понятно… Ладно, спасибо… Да, я знаю… До свидания.

Он положил трубку с таким облегчением, будто только что разминировал бомбу.

— Ну? — не выдержал я.

— Говорит, что сплетни идут от её матери, Марии Фёдоровны, — Архип снова взялся за валик с клеем. — После твоего отъезда, когда узнала, что дочь беременна, сама же и жаловалась на дочь, что бестолковая, с парнем переспала и ещё и забеременела. А потом, видимо, сплетня сама по себе раздулась и пошла гулять.

Я замер, сжимая в руках рулон обоев. Так вот, оно что. Мария Фёдоровна. Мать Вероники настолько. Она не просто ненавидела меня. Она сознательно топила репутацию собственной дочери, лишь бы оправдать свои действия в глазах окружающих. Чтобы все думали, что она «спасает» внучку от недостойной матери.

Вспомнились все слова Алёны про строгую бабушку.

— Понятно, — сквозь зубы произнёс я. — Спасибо, Архип.

— Не за что, — буркнул напарник. — Только ты не делай из этого далекоидущих выводов. С бабами не воюют. Они сами что-то выдумывают, потом ругаются, а потом начинают обвинять остальных.

Я ничего не ответил. Но в голове уже складывался новый план. С Марией Фёдоровной нам предстоял ещё один, очень серьёзный разговор.

Глава 21

На следующий день я отвёз Алёнку к Архипу. Напарник, хоть и ворчал, что я превращаю его в бесплатную няню, встретил дочку приветливо и сразу увлёк её показом своего старого коллекционного конструктора.

Сам же я сел в машину и направился к церкви. По дороге пытался собраться с мыслями, подобрать слова. Но чем ближе я подъезжал, тем больше кипела внутри ярость. Эта женщина не просто обижала Алёну и Веронику. Она пыталась уничтожить репутацию собственной дочери. И это меня дико бесило.

Марию Фёдоровну я нашёл во дворе церковного дома. Она развешивала на верёвке постиранное бельё, и при моём появлении её лицо исказилось гримасой брезгливости и неприязни.

— Вам чего тут надо? — бросила она, даже не поздоровавшись.

— Поговорить, — ответил я, останавливаясь в паре шагов от неё. — Вы, я слышу, тут всем рассказываете, какая Вероника непутёвая, и с кем попало спала, и ребёнка нагуляла.

Она побледнела, но тут же надменно подняла подбородок. — Побойся Бога! Какие сплетни? Зачем мне это надо? Я свою дочь люблю! А вот ты — непонятно откуда взялся, и я не хочу тебя видеть ни рядом с Вероникой, ни рядом с Алёной!

Её голос звенел от ненависти. Но я был спокоен. Ледяное спокойствие.

— А мне абсолютно плевать, чего вы хотите, — тихо и отчётливо сказал я. — Алёнка — моя дочь. И Вероника станет моей женой. Ваше мнение меня не интересует.

— Да кто тебе дал такое право?! — она всплеснула руками, забывшись и повышая голос. — Кто ты такой, чтобы мне указывать?!

К нам уже начали присматриваться несколько прихожанок, мирно беседовавших неподалёку. Одна из женщин, пожилая, с добрым и умным лицом, подошла ближе.

— Маша, ты меня извини, что встреваю, — мягко начала она, — но сейчас именно ты ведёшь себя не так, как учит нас Библия. Твоя дочь — взрослая уже. Она сама должна принять решение, с кем ей быть. Отпусти их с Богом и просто помолись. Своим поведением ты показываешь своё недоверие Богу. Ты же знаешь, что Он всё устроит как можно лучше.

Мария Фёдоровна замерла с открытым ртом. Я видел, как в её глазах боролись ярость, унижение и страх. Страх потерять лицо перед этими женщинами, перед своим новым «приходом». Она не могла устроить сцену здесь, на церковном дворе. Это разрушило бы тот образ набожной, смиренной женщины, который она, видимо, старалась здесь построить.

Она тяжело дышала, её взгляд метался от меня к прихожанке и обратно. Прошло несколько томительных секунд. Наконец, она опустила глаза, сжала губы и прошипела так, чтобы слышал только я:

— Делайте что хотите.

Развернулась и, откинув плечи, с показным достоинством направилась в дом. Но в её спине я читал поражение. Временное, я был в этом уверен. Но тем не менее.

Я кивнул женщине, которая заступилась. — Спасибо вам.

— Иди с Богом, — ласково ответила она. — И не держи на неё зла. У каждого своя боль.

Я вышел за ворота. В груди было странное чувство — смесь удовлетворения от одержанной маленькой победы и горечи от всего этого безумия.

Я сел в машину, и тут же в кармане завибрировал телефон. Достал его, на экране было СМС из клиники: «Уважаемый Артём Волков, результаты вашего теста ДНК готовы. Вы можете забрать их в лаборатории в удобное для вас время».

Всё. Время пришло. Все эти дни я убеждал себя, что мне плевать на этот тест. Что я и так знаю правду. Но сейчас сердце заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать.

Дорога до клиники промелькнула как в тумане. Я не видел ни светофоров, ни машин. Перед глазами стояло лишь лицо Алёнки. Её улыбка. Её серьёзные глаза. И голос, говорящий «папа».

В клинике я подошёл к стойке, назвал свою фамилию. Медсестра без лишних слов протянула мне тонкий коричневый конверт.

Я вышел на улицу, прислонился к двери своего внедорожника. Пальцы дрожали, когда я вскрывал конверт. Внутри лежал один-единственный листок. Я развернул его.

Взгляд сразу упал на жирную надпись внизу страницы:

«Вероятность отцовства: 99,999999 %»

Я прочёл эти цифры раз, потом ещё раз. В ушах зазвенело. Всё остальное в заключении расплывалось, не имело значения. Только эти цифры. Эта официальная, научная, неопровержимая правда.

Я сжал голову руками и... рассмеялся. Тихим, счастливым, немного истеричным смехом.

Я мужчина, солдат, пожарный, который не плакал даже при ранении, когда мою ногу разворотило так, что я боялся ампутации, сейчас чувствовал, что готов разрыдаться как маленькая девочка. В коленях появилась неимоверная слабость, и я поспешил сесть в машину.

Теперь никто и никогда не сможет оспорить моё право называть Алёнку своей дочерью. Ни Мария Фёдоровна, ни какие-то пьяные заказчики, ни даже моя собственная мать.

«Папа».

Это слово теперь было не просто разгулявшейся фантазией испуганной девочки из больницы. Оно было закреплено на бумаге. Оно было настоящим.

Я поднял конверт, аккуратно сложил листок и сунул его во внутренний карман куртки, прямо у сердца. Потом завёл машину.

Теперь я вёл машину совершенно спокойно. Внутри была абсолютная, кристальная ясность. Я знал, кто я. Я знал, что защищать. Я знал, куда еду.

Я ехал за своей дочерью. А потом мы поедем к её матери. И на этот раз у меня было всё, чтобы опровергнуть её любые возражения. Не кулаками. А этой простой бумагой, которая значила для меня сейчас больше, чем все сокровища мира.

Глава 22

Последние дни в больнице тянулись мучительно долго. С каждым днём я чувствовала себя всё лучше, но тревога за Алёнку не отпускала ни на секунду. Мысли метались между благодарностью Артёму и страхом, что Мама что-нибудь натворит. Я просила её принести мне хоть какие-то вещи — всё моё скромное имущество сгорело. В день выписки на стуле в палате я обнаружила пакет. Заглянув внутрь, я ахнула: там лежала мягкая голубая шерстяная кофта оверсайз, элегантная юбка в складку, бежевое пальто и белые кеды. Качество и цена чувствовались сразу. Мама никогда бы не купила такое — она считала это непозволительной роскошью.

— Наверное, перепутали, — подумала я и пошла к посту медсестёр.

— Вероника Назарова? Это вам, — медсестра посмотрела в журнал. — Передали специально для вас. Палата указана верно».

Пришлось одеться. Ткань была невероятно приятной на ощупь, кофта обволакивала меня уютом. С новым, странным чувством — смесью неловкости и смутной надежды — я получила бумаги и вышла в холл. Я не ждала никого. Решила дойти до остановки и дозвониться до подруги.

Первый же глоток холодного свежего воздуха после больничной спёртости опьянил. Я зажмурилась на секунду и тут услышала знакомый звонкий голос:

— Мама!

От парковки, размахивая ручками, бежала маленькая фигурка в ярко-жёлтой куртке. Моя Алёнка. А следом за ней, широко и уверенно шагая, шёл Артём.

Я присела на корточки, раскрыв объятия, и она врезалась в меня с такой силой, что мы едва не потеряли равновесие.

— Мамочка, я так по тебе скучала! — её голос дрожал.

— Я тоже, солнышко, я тоже безумно скучала, — прошептала я, зарываясь лицом в её волосы и поднимаясь вместе с ней на ноги.

Она не отпускала меня, обвив руками шею, и я понесла её на руках навстречу Артёму. Нам нужно было поговорить. Поблагодарить его. Убедиться, что всё в порядке.

Мы остановились друг напротив друга. Он молча смотрел на меня, и в его глазах я не увидела ни прежней обиды, ни гнева. Только спокойствие, уверенность и улыбку.

— Идём в машину, — первым нарушил молчание он.

— Артём, я... я даже не знаю, как тебя благодарить, — начала я, чувствуя, как краснею.

— Ничего не знаю, — он махнул рукой, как бы отмахиваясь от благодарностей. — Мы с Алёнкой готовились. Неужели ты хочешь её расстроить?

— Нет, конечно, но... только ненадолго. Я договорилась с подругой, что переночую у неё, пока не найду жильё.

Тут Алёнка, всё ещё сидя у меня на руках, обхватила ладошками моё лицо, заставив меня посмотреть на неё.

— Мама, ты что, не слышишь? — сказала она с полной уверенностью. — Папа сказал, мы тебя ждём. Дома. Я думаю, тебе понравится.

«Как же у детей всё просто», — промелькнуло у меня в голове. В её мире папа нашёлся, значит, теперь мы все будем жить вместе. Она уже, наверное, в своих фантазиях нас поженила. Но в реальности всё было так сложно, так запутанно...

Артём, видя моё смятение, мягко сказал:

— Потом поговорим. Хорошо? Сейчас просто поедем.

Я сдалась. Мы сели в машину, и Алёнка без умолку рассказывала мне о своих приключениях последних дней.

Когда мы зашли в квартиру Артёма, я вдохнула странный, но приятный запах — свежей краски, крахмала и чего-то ещё неуловимого, домашнего. Квартира была большой, светлой, но немного пустоватой, как бы необжитой.

— Мам, пошли, я тебе всё покажу! — Алёнка схватила меня за руку и потащила за собой.

И началась экскурсия. — Вот здесь подушка Пони, это моя! А вот тут я папу попросила цветы купить, ты же любишь, мам, цветы? А вот... а вот моя комната! Мы с папой обои выбрали, а потом он с дядей Архипом их наклеил, а я вот стол покрасила! Смотри, он как солнышко!

Я зашла в комнату и замерла. Светлые стены с летящими вверх жёлтыми шарами. Они были... идеальными. Именно такими, о каких могла мечтать моя дочь. Не розовые с бантиками, а свободные и светлые, как небо. Я смотрела на этот стол, покрашенный её рукой, на эти обои, которые он, Артём, выбирал и клеил для неё, и чувствовала, ещё секунда и разревусь. Я смахнула выступившую слезу тыльной стороной ладони, стараясь улыбаться.

— А ещё мы с папой готовили! — она снова потянула меня, теперь на кухню.

На столе стояли аккуратно нарезанные бутерброды, канапе, салат и... тарелка с отварными креветками. Алёнка поднялась на цыпочки и прошептала мне на ухо: — Я папе сказала, что ты креветки любишь. Но они очень дорогие. Мам, тебе нравится?

У меня снова перехватило горло. Я смогла только кивнуть, а потом прошептала: — Очень.

Я посмотрела на Артёма. Он стоял в дверном проёме, опираясь о косяк, и смотрел на нас с такой тёплой, мягкой улыбкой, которую я не видела много лет. Он подошёл, отодвинул стул. — Присаживайся.

Мы сели. Он достал из холодильника бутылку белого вина и налил мне в бокал, Алёнке — вишнёвый сок в красивый детский стакан. — Ну что, — сказал Артём, поднимая свой бокал. — За встречу. За то, что все мы здесь, вместе, здоровые.

После обеда Алёнка, заряженная впечатлениями, унеслась в свою новую комнату обустраивать кукольное царство. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Я собрала посуду, чтобы помыть, но Артём мягко остановил меня.

— Вероника, — начал он уверенно. — Я не думаю, что тебе надо ехать к кому-то ночевать. Оставайся здесь.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он не дал мне сказать.

— Принуждать спать со мной я не буду, — он посмотрел на меня прямо, без намёков и двусмысленностей. — Но Алёне будет сложно опять привыкать, если вы уедете. Она уже здесь освоилась. Это теперь и её дом.

Он был прав. Гордость шептала мне, что нельзя так просто соглашаться, что это выглядит как подачка. Но я посмотрела в сторону комнаты, откуда доносился довольный щебет дочери, и вся моя гордость растаяла. Ради неё я была готова на всё. Даже переступить через себя.

— Тогда... я в комнате с Алёной спать буду, — тихо сказала я, опуская глаза. — Если ты не против.

Краем глаза я увидела, как уголки его губ тронула лёгкая улыбка.

— Нет, не против.

Вспомнив про одежду, в которой приехала, я снова почувствовала неловкость.

— Артём... Напиши мне, пожалуйста, цену за одежду. Я тебе отдам, как только на работу выйду.

Он даже поморщился, будто я сказала что-то неприятное.

— Вероника, прекрати. Не надо никаких денег. Мы с Алёнкой тебе тоже немного вещей прикупили. Я знаю, что твои все сгорели.

Меня охватила волна странного чувства — щемящей благодарности и смущения. Было так непривычно, что кто-то заботится, покупает что-то просто так, без упрёков и условий. Я молча кивнула, не в силах подобрать слова.

— Давай переместимся в зал, передохнёшь, — предложил он, словно чувствуя мою скованность. — И, наверное, переодеться хочешь в домашнее.

— Да, — с облегчением выдохнула я.

Он подвёл меня к большому, пока ещё полупустому шкафу в комнате и открыл одну из створок. Там, на полках, аккуратно лежали сложенные джинсы, мягкие футболки, а на вешалке висело несколько кофт. Всё простое, удобное и, я сразу поняла, моих размеров.

— Спасибо, — прошептала я, беря в руки комплект из мягкой ткани футболки и штанов пастельных нежных тонов. Я прижала ткань к груди, и она пахла свежестью и чем-то ещё, уютным и безопасным.

— Можно я... помоюсь? — робко спросила я. — В больнице только душ, и то постоянно очередь.

— Конечно, — он без лишних слов достал из тумбочки большое пушистое полотенце и протянул мне. — Всё есть. Чистое.

Я взяла полотенце и домашнюю одежду и прошла в ванную, чувствуя себя одновременно гостьей и...как будто здесь меня ждали. Здесь обо мне позаботились. И это странное, но безумно желанное чувство начинало потихоньку оттаивать лёд вокруг моего сердца.

Глава 23

После душа я закрылась в комнате с Алёной. Переоделась. Слушала Алёну, её рассказы и истории про её кукол. Половину упускала, засмотревшись на неё. Как она повзрослела и изменилась. Дома мы жили по правилам мамы. Она не любила, когда Алёна раскидывала игрушки или играла. То ли сказывался возраст, то ли её неприязнь к ней. Но это была моя дочь, её внучка и я не понимала. Память погрузилась в прошлое, те сложные месяцы, когда мама едва не каждый день напоминала мне о том, кого я ношу под сердцем, о моём падении, как она считала. Секс до свадьбы — это был грех в её понимании. Наверно, она была права. Но что случилось уже не исправить. Да и я не хотела исправлять. Иначе я бы никогда не увидела мою золотую девочку. А она стоила всех проблем и сложностей.

Начитавшись сказок, Алёна крепко уснула, обнимая меня. Мы раньше часто так лежали, обнявшись, и сейчас она как будто расслабилась. Я и сама рядом с ней почувствовала себя живее. В больнице голову одолевали мысли, как дальше жить? Сейчас же уже не казалось всё таким страшным. Ради своего ребёнка я готова была бороться и ходить по инстанциям, добиваясь возмещения ущерба.

Я бы так и лежала с ней, если бы не малая нужда. Выбралась осторожно, сходила в туалет, в квартире было и темно. За окном уже включились фонари. Заглянула в зал.

Там горел лишь торшер, отбрасывая мягкий свет на большую комнату. Артём сидел в глубоком кресле, откинув голову на спинку. Его лицо было уставшим, а нога лежала на пуфике.

Услышав мои шаги, он открыл глаза. В его взгляде мелькнул немой вопрос.

— Нет, ничего, — быстро проговорила я, чувствуя неловкость. — Всё хорошо. Ты... устал?

Он тяжело вздохнул и потёр ладонью колено. — Да нет... Нога просто ноет. Погода меняется.

Желание помочь, отблагодарить его за всё, что он сделал для Алёнки, пересилило смущение.

— Давай разотру, — предложила я, делая шаг вперёд.

Он покачал головой, пытаясь отшутиться: — Ничего, пройдёт. Не стоит беспокоиться.

— Артём, не упрямься.

Я подошла к креслу и, не дав ему опомниться, решительно задрала штанину его спортивных брюк. И застыла, не в силах сдержать вздох. Нога... она была вся в шрамах. Глубоких, бугристых, багрово-синюшных, пересекавших кожу от щиколотки почти до самого колена. Казалось, её как будто кто-то рвал клыками, а потом кое-как собрал по кускам.

— Это что? — прошептала я, не в силах отвести взгляд. — Оттуда?

Он лишь молча кивнул, смотря куда-то в сторону. Я сглотнула ком в горле. В голове пронеслись обрывки воспоминаний — его скупые письма в последние месяцы службы, потом внезапное молчание... И я думала, что он просто нашёл другую. А он...

Я сделала глубокий вдох, заставляя голос звучать твёрдо. — У тебя водка есть?

Он удивлённо посмотрел на меня. — Нет. Только коньяк.

— Где? Он молча кивнул в сторону стеллажа с книгами. Я нашла там полупустую бутылку дорогого коньяка. Вернувшись, я сказала как можно строже: — Снимай штаны.

В его глазах вспыхнула улыбка, смешанная с удивлением. — Я смотрю, ты основательно решила взяться за моё лечение, — он усмехнулся.

— Так удобнее, а то... — я начала объяснять, но в этот момент он без лишних слов поднялся с кресла.

Я замерла. Он расстегнул штаны и одним движением стянул их с бёдер. Мой взгляд самопроизвольно скользнул вниз, на обтягивающие боксеры, на мужское достоинство, которое выделялось под тканью. Артём итак был красивым мужчиной, но почему-то именно сейчас я отчётливо это поняла. На щеках вспыхнул настоящий пожар, когда я представила его без...но тут же отбросила этот образ. Нужно было отвернуться, но я не смогла. Он сел обратно в кресло с таким спокойствием, будто происходящее было абсолютно естественным.

И мой взгляд скользнул ниже на его ногу. Теперь я видела всё. Уродливые, перекрученные шрамы охватывали ногу со всех сторон, уходя под край боксеров. Я даже представить не могла, какая ужасная рана была здесь когда-то. И какую боль, физическую и моральную, он должен был пережить. Одна мысль об этом заставляла сжиматься сердце.

Я налила коньяк в ладонь. Резкий запах ударил в нос. Растёрла его между ладонями, чувствуя, как пальцы предательски дрожат. Потом осторожно прикоснулась к его шрамам.

Кожа под пальцами была разной — где-то гладкой и натянутой, где-то бугристой и жёсткой. Я начала медленно, тщательно массировать, чувствуя, как напряжены мышцы под слоем рубцовой ткани. Он вздрогнул при первом прикосновении, но не отстранился. Просто закрыл глаза и глубже откинулся в кресло.

В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Артёма и тихим шуршанием моих рук. Я водила ладонями по его голени, стараясь не причинить боли, чувствуя каждый бугорок, каждую впадину. Это была карта его боли, его одиночества. Карта тех пяти лет, что нас разлучили.

— Расскажи, — тихо попросила я, не прекращая движений.

Он медленно открыл глаза. Взгляд стал тяжёлым.

— Осколочное, — коротко бросил он. — Подорвались на машине. Ногу... почти оторвало. Собирали по кускам. Врачи говорили, что ходить не буду.

От его слов у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Я представила его — молодого, сильного, прикованного к больничной койке с таким приговором. И его мать... которая в это самое время говорила мне, что у него «новая жизнь».

— Почему... почему ты мне не написал? Не позвонил? — голос дрогнул.

Он горько усмехнулся.

— Боялся. Думал, калека тебе будет не нужен. А потом... потом мама сказала, что ты уже с другим...и беременна.

Я замерла, сжав его ногу в руках. Всё встало на свои места. Вся картина этого чудовищного недоразумения.

— А я... — я сглотнула слёзы, подступавшие к горлу. — А я думала, ты просто нашёл кого-то получше. А твоя мать... сказала, что у тебя всё серьёзно, с «девушкой из хорошей семьи». Чтобы я не мешала твоей новой жизни.

Мы смотрели друг на друга в тусклом свете торшера — два дурака, которые почему-то даже не попытались выяснить правду.

— Я не знала, Артём, — прошептала я. — Я бы приехала. Я бы...

— Знаю, — он перебил меня, и его голос внезапно стал очень мягким. — Теперь я знаю.

Я снова опустила взгляд на его ногу и возобновила массаж, уже с новой силой, с каким-то яростным желанием стереть эти шрамы, эту боль, эти потерянные годы. Мы молчали. Говорить было не нужно. Вся правда висела в воздухе между нами — тяжёлая, горькая, но наконец-то высказанная.

Через некоторое время я почувствовала, как мышцы под моими пальцами, наконец, начали расслабляться. Я вытерла руки о полотенце, которое он мне дал.

— Лучше? — тихо спросила я.

Он попробовал пошевелить ногой, и на его лице мелькнуло лёгкое удивление.

— Да... Спасибо.

Я кивнула и, не зная, что ещё сказать, повернулась, чтобы уйти. Но его голос остановил меня.

— Вероника.

Я обернулась.

— Останься.

Он молча протянул руку, и я, словно загипнотизированная, опустила свои пальцы в его большую, тёплую ладонь. Он мягко потянул меня к себе. Я сделала неуверенный шаг.

— Посиди со мной, — попросил он.

Я осторожно опустилась на край кресла рядом с ним. Он обнял меня за плечи, и под тяжестью его руки, под этим необъяснимым магнитным притяжением, которое исходило от него, я не устояла и прижалась к его груди.

Закрыла глаза. Его рука лежала на моём плече, тяжёлая и тёплая. Пахло им — чистым мужским запахом с лёгкой горьковатой ноткой коньяка. Сердце колотилось где-то в горле, но это была не паника. Это было что-то другое. Щемящее и сладкое, уютное и родное.

Моя рука скользнула по его живот и обняла за талию. Я чувствовала кожей его твёрдый, рельефный пресс, чувствовала каждый мускул сквозь тонкую ткань футболки. От этого прикосновения по спине пробежали мурашки.

Всё напряжение последних дней, недель, лет стало медленно уходить, растворяясь в его тепле.

Я прижалась щекой к его груди, слушая ровный, гулкий стук его сердца. Он положил свою щёку мне на макушку, и его дыхание стало глубже, ровнее.

— Я хочу, чтобы ты осталась жить со мной. Не на день и не на неделю, на постоянку, — тихо произнёс Артём. Я молчала, хотя всё во мне с радостью отзывалось на его предложение.

Глава 24

Вероника

Прошло несколько дней, и я понемногу привыкала к новому ритму жизни. Квартира Артёма постепенно превращалась в наш общий дом. Он общался со мной легко и ненавязчиво, не предъявляя никаких требований, не напоминая о том, что я живу за его счёт. А я в ответ старалась вести хозяйство: готовила, убирала, потихоньку обживалась.

Мы съездили, подали документы на материальную помощь после пожара. Теперь оставалось только ждать решения и суммы, которую одобрят. В первый же вечер Артём молча положил передо мной на стол банковскую карту.

— Это тебе, — сказал он просто. — Можешь тратить на продукты, на что захочешь. Если нужно — купи себе одежду. Решай сама.

Я кивнула, но внутри всё сжалось. Это были его деньги, заработанные тяжёлым трудом. Я боялась их тратить, чувствуя себя обязанной. Единственное, от чего я не могла отказаться, — это мелкие покупки для дома: новые шторы, несколько вазочек, душистые свечи, мягкий плед для дивана. Мелочи, которые делали холостяцкую берлогу уютным гнездышком.

Артём смотрел на все мои старания с улыбкой, давая мне полную свободу. За неделю квартира преобразилась, наполнилась теплом и уютом.

Голова Артёма окончательно зажила, и настал день, когда ему нужно было выходить на работу. Утром я встала вместе с ним, пока Алёнка ещё спала. Налила ему крепкого чая, приготовила яичницу. Мне вдруг страшно захотелось сделать это — проводить его, как это бывает в нормальных семьях.

После завтрака он собрался, уже взялся за ручку двери, когда я, пересилив внезапный приступ робости, подошла к нему.

— Артём...

Он обернулся. Я обняла его, прижавшись щекой к его груди, чувствуя под тонкой тканью куртки твёрдые мышцы.

— Аккуратно там, — прошептала я.

Потом подняла голову. Наши взгляды встретились. В его глазах было что-то тёплое, глубокое. Он медленно склонился ко мне, я замерла.

Его губы коснулись моих. Сначала осторожно, как бы спрашивая разрешения. Потом увереннее. Он целовал меня нежно, чувственно, вкладывая в этот поцелуй невысказанные слова и пять лет ожидания.

В нём была вся наша боль, всё недоумение, вся тоска и вся надежда. Я ответила ему, положив руки ему на плечи, чувствуя, как по телу разливается пьянящее тепло.

Мы стояли так, в прихожей и целовались, как два подростка. Будто этот поцелуй был тем самым, который должен был случиться давным-давно, когда я должна была встретить его со службы после ранения.

Он медленно оторвался, его дыхание было сбившимся. Он прикоснулся пальцами к моей щеке.

— Надо идти, — тихо сказал он.

— Я буду ждать, — так же тихо ответила я.

Он вышел, а я ещё долго стояла у закрытой двери, прикасаясь пальцами к своим губам, всё ещё чувствуя на них его тепло.

(Артём)

Обеденный перерыв. Мы с Шиловым сидели в кабинете, разминая затёкшие спины после утреннего выезда. Достали свои контейнеры с едой.

— Ну что, папаша, как там твои? Дочка как? Отдохнул хоть за эту неделю? — с набитым ртом поинтересовался Шилов.

Я не смог сдержать широкую, глупую улыбку, которая сама расползлась по лицу. — Да всё... Всё отлично. Алёнка — чудо. И... Вероника теперь с нами живёт.

Шилов отложил вилку и присвистнул. — Да ну? Серьёзно? Ну ты даёшь, Волков! Быстро ты её в свои сети-то прибрал.

— Она ни в какие сети не попадала, — огрызнулся я беззлобно. — Просто... так сложилось. И Алёнка моя. Сто процентов. Тест пришёл.

— Это дело! — Шилов одобрительно хлопнул меня по плечу. — Значит, теперь будешь официально её оформлять? Удочерять, что ли?

— Конечно, — твёрдо сказал я. — Только хочу не только её. Я и Веронику хочу официально оформить. Как свою жену.

Шилов снова свистнул, на этот раз протяжно и с нескрываемым уважением. — Ну, правильно! Раз у тебя такая любовь да взаимность, чего яйца-то мять? — он подмигнул мне и похабно усмехнулся. — Вы с ней уже, значит, шпили-вили там?

Всё моё хорошее настроение мгновенно испарилось. Лицо стало каменным. Я отставил свой контейнер и посмотрел на него прямо.

— Шилов, — сказал я тихо, его ухмылка сразу слетела. — Больше никогда так не говори. И не спрашивай. Это моё личное дело. Понял?

Он отвёл взгляд, немного смущённый. — Да ладно, не кипятись, Артём. Шутка же. Вижу, что у тебя к ней всё по-серьёзному. По-настоящему.

Я молча кивнул, отхлебнув воды из бутылки, давая ему понять, что разговор на эту тему закрыт.

— А она-то? — после паузы осторожно спросил Шилов. — Тебя любит? Как думаешь?

Я тяжело вздохнул, глядя в окно. — Не знаю, — честно признался я. — Но я работаю над этим.

В этом признании была вся моя правда. Вся моя надежда и вся моя решимость. Я вернул её в свой дом. Теперь предстояло вернуть себя в её сердце. И я был готов приложить все усилия, чтобы когда-нибудь услышать от неё те самые слова, которые я сам был готов сказать ей в любое время суток.

Мне нравилось просыпаться с мыслями, что она здесь. За стеной. Это чувство не приедалось. Каждое утро, едва открыв глаза, я ловил себя на этой мысли, и на душе становилось светло, будто внутри включали солнце. Эта тихая радость давала такой заряд энергии, что готов был горы свернуть.

Мои девочки. Вероника и Алёнка. Теперь они были моим главным двигателем, моим смыслом и моей ответственностью. Я ловил себя на том, что постоянно думал об их будущем. Чтобы они ни в чём не нуждались. Никогда. Чтобы у Алёнки было всё самое лучшее — образование, возможности, та самая комната с обоями, которые она сама выберет в следующий раз. Чтобы Вероника могла не считать каждую копейку, не смущаться, когда брала мою карту, а покупать себе то, что ей нравится просто потому, что ей этого хочется.

Моя работа пожарным была делом чести, но не кошелька. Зарплаты хватало на одного, но для семьи, для будущего — маловато. У меня были деньги. Немаленькие — солидная выплата за то самое ранение лежала на депозите, да и я всегда был бережливым, половину зарплаты откладывал. Но эти деньги не вечны. Их можно было просадить на быт, а можно — вложить в настоящее дело, чтобы оно приносило стабильный доход.

Мы с Архипом давно крутили свою небольшую фирму — установка отопления. Дело было перспективное, клиенты пошли, но всё как-то неспешно, кустарно. Нас двое, а объёмы работ такие, что нужны ещё руки, своя техника, склад для материалов. Нужен был рывок. Капиталовложение и чёткий план.

Я уже не первый день ломал голову, как это провернуть. Сидел вечерами после того, как Алёнка засыпала, а Вероника уходила в свою комнату, и строчил цифры и схемы в старом блокноте. Просчитывал, сколько нужно влить, чтобы нанять бригаду, арендовать помещение под офис и склад, закупить профессиональный инструмент. Архип был отличным специалистом, но с коммерческой жилкой и амбициями у него было туго. Его устраивало то, что есть. Меня — нет. Теперь точно нет.

Я видел, как Вероника украшала нашу квартиру. Как она с такой нежностью выбирала шторы, расставляла безделушки. Она превращала моё холодное жилище в дом. И я хотел дать ей больше. Не просто крышу над головой, а уверенность в завтрашнем дне. Фундамент, на котором она могла бы строить свою жизнь, нашу жизнь, не оглядываясь на прошлые обиды и неудачи.

Мне было плевать на роскошь. Но я хотел дать им прочность. Независимость. Чтобы, даже если со мной что-то случится, у них осталась бы не просто память, а реальная опора.

Так что пора было перестать просто мечтать и начинать действовать. Пора было поговорить с Архипом и убедить его, что пора вырастать из гаражного цеха во что-то серьёзное. Ради моих девочек. Ради того, чтобы утренняя улыбка Вероники и счастливый смех Алёнки были гарантией не только на завтра, но и на много-много лет вперёд.

Глава 25

Прошло уже восемь дней, а я до сих пор не могу поверить в эту новую жизнь. Каждое утро просыпаюсь и какое-то время лежу, слушая, как рядом дышит Алёнка. На душе и радостно, и тревожно одновременно.

Эта квартира постепенно стала таким тёплым, уютным гнёздышком. И Артём... Он не давит, не требует от меня ничего, не упрекает ни в чём.

Его забота ненавязчивая — то чай нальёт, когда я сижу на кухне, то незаметно накроет пледом, если я уснула случайно в зале. Каждый его спокойный взгляд, каждая улыбка в сторону Алёнки — всё это заставляет меня таять внутри. Меня к нему так тянет, что сил нет сопротивляться.

Но именно эта его всё и пугает. Я ведь здесь на птичьих правах. Его банковская карта лежит у меня в кошельке, а я пользуюсь ею с тяжёлым сердцем — только на еду и какие-то мелочи для дома. С постоянной оглядкой на то, что с меня потребуют все эти деньги вернуть. Купить себе что-то просто потому, что понравилось? Не могу. Каждая потраченная копейка напоминает — я здесь на его содержании.

И я прекрасно понимаю — это ненадолго. Как только придёт компенсация за сгоревший дом, мне придётся уехать. Потому что там, за стенами этой квартиры, осталась моя мама. Какая бы она ни была — вечно недовольная, осуждающая, испортившая нам с Артёмом столько лет — она всё равно моя мать.

Она сейчас ютится по чужим углам, и я не могу позволить ей одной влачить такое существование. Чувство долга, эта проклятая родственная связь, не дают мне просто забыть о ней и остаться в этом уютном мире.

Мы с мамой купим на эти деньги маленькую квартирку. Самую простую, но свою. И я снова окажусь в том же замкнутом кругу — её вечное ворчание, упрёки, недовольные взгляды на Алёнку, которая всё больше напоминает отца. И я буду разрываться между чувством долга перед матерью и желанием быть здесь, рядом с человеком, от одного прикосновения которого перехватывает дыхание.

Иногда, встречаясь с ним взглядом, мне хочется крикнуть: «Давайте остановим время! Пусть всё останется именно так!» Но я знаю — это невозможно. Я не могу просто взять и сбросить с себя эту ответственность. Не могу быть счастливой, зная, что мама одна и несчастна, даже если в этом виновата она сама.

Я стою мою посуду после ужина, погружаясь в мысли всё глубже. С каждым днём приближается наше расставание. И от этого как камень на сердце.

Неожиданно на мою талию опускаются тёплые большие ладони. Я вздрагиваю, а в следующую секунду чувствую влажный поцелуй на шее и его шёпот.

— Прости, не смог удержаться.

Закрываю глаза, пытаясь сдержать дрожь. Делаю глубокий вдох. Нельзя, Вероника. Нельзя к нему поворачиваться. Это закончится поцелуем. Ты же знаешь.

А меня так тянет как раз развернуться и получиться прикосновение его тёплых губ к моим. И сдержать себя стоит громадных усилий.

— Ты сегодня задумчивая и молчаливая. Что-то случилось? — спрашивает Артём.

Да случилось, хочется сказать, но я молчу. Если начну рассказывать, то получится, что я жалуюсь, а ведь Артём тут примется за решение моих проблем. У него в крови, это спасательство.

— Нет. Всё хорошо, — отвечаю глухо.

— А мне кажется, ты просто не хочешь говорить, — всё так же тихо говорит Артём.

Разворачивает меня к себе и прижимает бёдрами к столешнице. Хочется поддаться чувствам, таращу на него глаза, которые хотят закрыться. Дышу через рот, потому что воздуха не хватает, так сердце колотится.

Алёнка в зале должна быть, мультики смотрела, но я всё равно до чёртиков боюсь сорваться и потерять контроль. И не хочу, чтобы это дочь увидела.

— Я правду говорю, — отвечаю шёпотом.

— Уверена?

Его глаза как омуты, затягивают меня, гипнотизируют, подчиняют. Хотя он ничего не делает, прост стоит и смотрит мне в глаза.

— Артем, я не понимаю, что ты от меня ждешь? — снова шепчу, продолжаю бороться с собой.

— Я просто не хочу, чтобы ты хмурилась, а ты уже третий день почти не улыбаешься. Я же чувствую, что что-то не так.

Наверно, действительно пришло время сказать ему, — проносится в голове.

— Я...я просто думаю, что рано или поздно придётся съезжать от тебя.

— Зачем? — он впивается в мои глаза взглядом. Между нами воздух раскаляется. — Тебе плохо со мной?

— Нет, Артём. Не в этом дело.

Он молчит, ждёт ответа.

Я смотрю на него. В горле пересыхает.

— Артём... — начинаю я, но слова застревают. — Когда выплатят компенсацию за дом... мне придётся съехать. Мама не может вечно скитаться по чужим углам. Я должна о ней позаботиться.

Он не отводит взгляда, его руки ложатся на мои плечи. — Так, пусть она живёт в том доме, который купим. А ты оставайся. Здесь. Со мной.

Я печально качаю головой. Он не понимает. Или не хочет понимать. — Мне и так хватает сплетен, которые про меня ходят. Люди не знают, как мы живём на самом деле. Для них всё просто: раз женщина приняла помощь от мужчины и живёт с ним, значит... расплачивается тем, что...ты и сам понимаешь чем. А я не хочу, чтобы так думали. Я устала, Артём. Устала слушать от матери, что я «ребёнка нагуляла», и от сплетен — что я сплю со всеми подряд.

Он крепче берёт меня за плечи, заставляя посмотреть ему в глаза. — Мне абсолютно всё равно, что говорят о тебе другие. Они тебя не знают. А я — знаю.

Я опускаю голову, чувствуя, как подступают слёзы. Он такой сильный. А я... — Я бы тоже хотела научиться не обращать внимания на слова людей. Но у меня не получается. И Алёне ещё в школу ходить. Как к ней там будут относиться, если про её мать будут такое говорить?

Артём убирает одну руку, опускает её в карман джинсов и... достаёт оттуда тонкое, изящное колечко с небольшим камешком, который переливается в свете кухонной лампы.

У меня перехватывает дыхание. Я не могу оторвать взгляд от этого кольца, потом перевожу его на Артёма.

Он смотрит на меня так серьёзно, так глубоко.

— Как думаешь, — говорит он тихо, — а если вот это у тебя будет на пальце, разговоры прекратятся?

Я просто смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова. Сердце стучит где-то в висках.

— Выходи за меня, — говорит он. — Я буду хорошим мужем тебе, Вероника. Ты же знаешь. Больше никто не посмеет сказать про тебя ни одного плохого слова. Потому что ты будешь моей женой. Официально. И точка.

Я продолжаю молчать, глядя то на кольцо, то в его глаза.

Выходи за меня.

Самое желанное, что я хотела бы услышать. И самое страшное одновременно. Потому что это навсегда. Потому что это ответственно. Потому что... потому что я его люблю. Да, люблю. И от этого признания самой себе становится и радостно, и невыносимо страшно.

Глава 26

Я смотрю на кольцо, потом в его глаза. В горле стоит ком, а по щекам текут предательские слёзы. Я не могу сдержать дрожь, когда выдыхаю:

— Да.

Этот тихий звук меняет всё. Артём замирает на секунду, а потом его лицо озаряет такая улыбка, от которой становится тепло даже в самый холодный день. Он медленно, почти с благоговением, надевает кольцо на мой палец. Оно сидит идеально, будто всегда должно было быть там.

Я поднимаю руку, разглядывая его, и снова смотрю на Артёма.

— Я просто... не понимаю, — шепчу я, смахивая слёзы. — Зачем я тебе? Ты ведь мог найти кого угодно. Девушку... без такого багажа. Без проблем. Без ребёнка на руках и вечно недовольной матери. Всё было бы проще.

Он мягко притягивает меня к себе, обнимая так крепко, что, кажется, хочет защитить от всего мира. Его губы касаются моих волос, когда он отвечает, и я чувствую вибрацию его голоса у себя в самой груди:

— А я, оказывается, трудности люблю. Иначе жить неинтересно. — Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза, и его взгляд полон такой нежности, что я снова готова расплакаться. — Ты — моя сложная, особенная, самая лучшая задача. И я хочу потратить всю жизнь, чтобы её решить. Вместе с тобой. И с нашей дочкой.

Он целует меня. Это уже не страстный, жадный поцелуй, а какой-то... обетованный. Тихое, твёрдое обещание. Обещание дома. Семьи. Будущего.

Когда мы, наконец, разъединяемся, я, запыхавшаяся, прижимаюсь лбом к его груди.

— Мама... — начинаю я, но он меня останавливает.

— С мамой разберёмся. Вместе. Я не оставлю тебя одну с этим. Купим ей дом. Она там будет жить одна в своё удовольствие. А вы будете жить со здесь. Или может тоже дом купить, если захочешь.

Я смотрю на Артёма и не могу понять, за что мне такое счастье досталось. Наверно за все прошлые неудачи.

На кухню влетает Алёнка и замирает на месте, видя нас.

— Вы помирились? — спрашивает с надеждой.

— А мы и не ссорились, — отвечает Артём, разворачиваясь к ней. — Что ты хотела, Алён?

Артём забирает её с кухни, подхватывает на руки и уносит в зал, а перед тем как выйти из кухни бросает взгляд на меня. И я немного теряюсь. Вообще, всё это кажется каким-то сном. И ощущение, что скоро проснусь, а там окажется та самая реальность. Страшная, беспощадная. Где мы с мамой живём в старом доме.

А может, и жили бы до сих пор, если бы она меня слушала. Дому требовался ремонт уже давно. Но мама ни в какую не хотела менять проводку, считала, что это глупости.

А эти глупости обернулись замыканием и пожаром. Ужасное событие.

Но не случись его, я бы не встретила Артёма. Значит, не такое уж оно и ужасное.

Как же всё это сложно. Да вся наша жизнь сложная. Я часто думаю о том, почему меня мама не любила, как другие мамы любят своих детей? Почему она считала, что я должна делать только то, что она скажет?

Многое можно списать на характер, но это работает, только когда человек молод. Взрослый же человек уже имеет опыт и знания. Умеет анализировать и должен понимать и что, если его мировоззрение не совпадает с большинством, значит, он может быть неправильным и требует пересмотрения.

Это в идеале.

Но чаще всего я видела, что вместо того, чтобы набираться опыта, становиться мудрее многие люди застревают в каких-то своих травмах, не пытаясь с ними разобраться.

Какая травма была у моей мамы? Я не знала.

Она мало рассказывала о себе и своём детстве, но я была уверена, что вся её злоба шла оттуда. Получается это как цепная реакция. Бабушка воспитала такой маму, мама воспитала меня. А я получается, так же должна была воспитывать Алёну. В строгости, и с постоянными запретами. Но я для себя решила, что на мне всё остановится. Не хочу продолжать цепную реакцию злобы. Моя девочка вырастет счастливой. А маме придётся смириться с одиночеством, раз она не смогла побороть свою ненависть. Да и вряд ли она пыталась.

С такими мыслями я домываю посуду, потом иду мыть Алёну и укладывать спать. Мы читаем книгу вместе с ней. Вернее, она пытается читать, а я просто слушаю и подсказываю. Опять же погружаясь в воспоминания.

Когда я училась читать, за каждую ошибку получала подзатыльник. И фразу «ты что тупая?»

Обидно было сильно. Хотелось плакать, но я знал, что за слёзы мама вообще может обозвать меня плаксой и уйти. И я снова и снова читала, чтобы сделать всё идеально. Идеально прочитать, идеально заправить кровать, без складочек и морщин на покрывале, идеально учиться, идеально убираться.

— Ой, мама, какое красивое у тебя кольцо, — восхищается Алёна, разглядывая мою руку.

— Угу, — отзываюсь я. — Красивое. Самой нравится.

— Это папа тебе подарил?

Я киваю и целую её в макушку.

— Спи, давай, любопытная. Спи.

Она не спит, вертится долго, будто чувствует моё волнение. Засыпает уже в двенадцатом часу.

И я лежу, глядя в потолок, представляю, как там в комнате лежит Артём. И мне так много хочется ему сказать. А ещё больше хочется, чтобы он обнял меня и просто был рядом.

В голове тут же включается мамин голос: «Ты отдалась ему как шлюха подзаборная. Разве этому я тебя учила? Ты подумай, что люди скажут».

Сколько бы я ни пыталась вытравить её голос из своего сознания, никак не получается. Только рядом с Артёмом она замолкает. Будто боится его. А может, это мои мозги рядом с ним отключаются.

Снова смотрю на Алёну, как она, раскинувшись звёздочкой, спит так сладко. Медленно выползаю из-под её руки и иду к двери. Не знаю, зачем я это делаю. Рассудок говорит, что это неправильно, а вот интуиция и сердце требуют так поступить.

Выхожу в коридор. Приближаюсь к двери в его спальню. И замерев на секунду, берусь за ручку и открываю дверь. В его комнате темно, только свет из окна освещает его фигуру на кровати. Он лежит в трусах, смотрит на меня удивлённо.

— Что случилось, Ник? — спрашивает тихо. — С Алёной что-то?

Качаю головой и бесшумно подхожу к его кровати. И он, кажется, всё понимает, зачем я пришла. Садится на кровать и обнимет меня за талию, упирается лбом в мою грудь.

— Уверена? — спрашивает меня.

— Да, выдыхаю.

Его руки уже скользят по моим голым ногам, поднимаются выше к бёдрам, задирая ночнушку. Поднимает голову и смотрит мне в глаза.

— Тогда поцелуй меня. Сама.

Глава 27

Я наклоняюсь и целую его. Сначала это просто прикосновение.

Неуверенное, робкое. В груди всё замирает. Губы у Артёма мягкие, нежные, он отвечает, и я жду, что он возьмёт всё в свои руки, как всегда. Но нет.

Он неподвижен, лишь его губы продолжают мягко отвечать моим, терпеливые, принимающие. Он даёт мне время, позволяет быть главной, чтобы я не боялась, чтобы расслабилась.

И я забываюсь. Робость тает, как утренний туман, сменяясь жаром, который разливается по всему телу — от кончиков пальцев до самых пят. Я глубже целую его, чувствуя вкус его губ — чуть горьковатый от кофе. Слышу его тихий, сдавленный вздох, когда я слегка прикусываю его нижнюю губу.

Мои пальцы впиваются в его плечи, чувствую под кожей твёрдые мышцы. Давно хотела так сделать, но не позволяла себе даже мечтать. А теперь он вплотную ко мне, и я могу без зазрения совести трогать его, гладить. Почему-то эта мысль доставляет удовольствие.

Его руки скользят по моим ногам, поднимаются выше. Шершавые ладони обжигают нежную кожу моих бёдер. Он берёт край моей ночнушки и медленно задирает её.

Я на секунду прерываю поцелуй, поднимаю руки, и ткань уплывает куда-то в темноту, над моей головой, оставляя меня наедине с его взглядом.

Теперь я стою перед ним почти голая, только в тонких кружевных трусиках. Дрожь нетерпения пробирает словно озноб. Лунный свет серебрит кожу, скользит по изгибам талии, касается груди и затвердевших сосков, которые торчат вверх.

Он смотрит на меня таким взглядом — полным голода и нежности, что у меня перехватывает дыхание. Он тянется ко мне, не вставая с кровати, обнимает за талию, и его большие, тёплые ладони скользят по моей спине. Гладят, согревают, впитывая дрожь, что бежит по моей коже. Он наклоняется, и его губы касаются моей груди — влажные, горячие. Я запрокидываю голову, открывая ему больше себя, и он другой рукой обхватывает правую грудь. Ласкает языком, оставляя влажный, горячий след. Потом — к другой груди переходит.

Его губы находят сосок. Сначала просто касаются, обдают тёплым дыханием, заставляя его набухнуть и затвердеть в ожидании. И когда он обхватывает его губами, и по моему телу пробегает долгий, сладостный разряд, заставляя меня выгнуться и тихо застонать.

Он ласкает его языком — то нежно и круговыми движениями, то более интенсивно, и волны удовольствия растекаются от груди глубоко в низ живота, заставляя его сжиматься в предвкушении. Я уже просто отдаюсь ощущениям, держась за его голову, теряя себя в этом водовороте.

Он легко, почти без усилий, подхватывает меня и укладывает на прохладные простыни. Он нависает сверху, и его поцелуи снова кочуют по моему телу — шея, ключица, грудь, чувствительная кожа на животе.

Каждое прикосновение его губ, каждое движение языка — это новый всплеск огня, заставляющий моё сердце колотиться в бешеном ритме. Он снова ласкает мои соски, уже влажными от его поцелуев, и я выгибаюсь, тихий стон вырывается из груди. Я теряя связь с реальностью. Всё моё сознание сосредотачивается на его прикосновениях, и его дыхании, которое смешивается с моим.

Он возвращается к моим губам, целует меня глубоко и жадно, до такой степени, что в голове не остаётся ни единой мысли. Отрывается от моих губ и встаёт на колени между моих ног.

Его пальцы зацепляются за тонкие кружевные края моих трусиков и медленно, с мучительной нежностью, стягивают их вниз по моим бёдрам. Следом он сбрасывает и свои боксеры. Я вижу его — сильного, возбуждённого, целиком моего в лунном свете.

Он опускается на меня, и я чувствую, как он упирается в моё лоно. Медленно, неотрывно глядя мне в глаза, он входит, заполняя меня полностью, до самых глубин. Замирает, давая мне привыкнуть к этому чувству полноты, к этому ощущению, что мы стали одним целым. Наши взгляды встречаются. В его глазах — тёмная, пьянящая буря, а в моей голове — ни одной связной мысли, только белое, горячее ничто и всепоглощающее, животное желание, чтобы он двигался.

И я сама, не в силах больше терпеть это сладкое напряжение, подаюсь ему навстречу бёдрами, принимая его ещё глубже.

Это срывает его с места, ломает последние преграды сдержанности. Он начинает двигаться. Сначала медленно покачиваясь, позволяя мне прочувствовать каждый миллиметр его внутри себя. Мы смотрим друг другу в глаза. Зрачки у Артёма расширены, вены на шее напряжены. С каждым толчком ритм ускоряется, становится более настойчивым, жёстче, увереннее, врезаясь в самую глубину, в меня.

Я обнимаю его за спину, цепляюсь, впиваюсь пальцами в его напряжённые мышцы, из груди хриплые стоны вырываются в такт его движениям, и каждый, кажется, подстёгивает его ещё сильнее.

Мир исчез, осталась только эта кровать, его тело, тяжёлое и горячее на мне, и это нарастающее, неумолимое напряжение внизу живота, которое вот-вот разорвёт меня на части, чтобы родить заново.

Я уже ничего не соображаю. Только чувствую. Чувствую каждый его толчок, отдающийся во всём теле. Чувствую, как внутри меня всё сжимается, готовое взорваться. Он чувствует это тоже — его движения становятся ещё более резкими, точными.

— Артём... — его имя срывается с моих губ хриплым шёпотом.

Я не могу договорить. Волна накатывает, внезапная и всесокрушающая. Всё моё тело напрягается в немом крике, потом выгибается в судорогах наслаждения. Мир пропадает, взрывается миллиардом искр за закрытыми веками. Я кричу, зарывшись лицом в его плечо, кусаю его кожу, чтобы не оглушить весь дом, пока меня разрывает на части изнутри.

Он не останавливается. Продолжает двигаться, продлевая мою кульминацию, пока я трепещу под ним, беспомощная и обессиленная. И только когда последние отголоски спазма проходят по мне, он меняет ритм. Срывается. Его движения становятся быстрыми, отчаянными, почти яростными. Он теряет контроль, и мне это безумно нравится. Нравится видеть его таким — беззащитным в своей страсти.

Он издаёт низкий, гортанный стон, глубоко входит в меня и замирает. Я чувствую, как его тело напрягается до предела, а потом обмякает, и горячая волна наполняет меня изнутри.

Он тяжело дышит, лёжа на мне. Он тяжёлый, но эта тяжесть — самая желанная вещь на свете. Я провожу рукой по его мокрой спине, чувствую, как бьётся его сердце — так же часто, как моё.

Артем нехотя, перекатывается набок, но не отпускает меня, прижимая к себе. Его рука лежит на моём животе, ладонь — тёплая, влажная. Мы лежим молча, и только наше дыхание постепенно выравнивается.

Он первым нарушает тишину, его голос хриплый, пробитый. — Ника...

Я просто мычу в ответ, прижимаюсь к нему сильнее. Слова не нужны. Всё, что нужно, уже случилось. Я закрываю глаза, вдыхая его запах — теперь это смесь его одеколона, пота и нас двоих. И понимаю, что это — самый правильный запах на свете. Запах дома. Запах того, что всё, наконец, стало на свои места.

Глава 28

На следующее утро я проснулась от того, что Артём крепко обнимал меня сзади, его дыхание было ровным и спокойным. Я лежала с закрытыми глазами, просто наслаждалась этим ощущением — теплом его тела, тяжестью его руки на моей талии. До меня доносился запах кофе, и я поняла, что он уже вставал и снова прилёг.

— Доброе утро, — тихо сказал он мне в ухо, и я почувствовала, как губы растягиваются в улыбке.

— И тебе, — так же тихо ответила я, поворачиваясь к нему.

— Хочешь кофе?

— Да, — кивнула я.

— Хорошо, но сначала... — он поцеловал меня в лоб, потом в нос, и наконец в губы. Этот утренний поцелуй был нежным, неторопливым, но от него по-прежнему перехватывало дыхание. Мы никак не могли насытиться друг другом. Мне было мало его. Хотелось, постоянно чувствовать, как он обнимает целует. Было в этом что-то магическое. Наверно, в такие минуты начинаешь верить в истинность и во вторые половинки. С Артёмом я по-настоящему чувствовала себя полной. Сильной, уверенной и настоящей.

Весь день Артём не отходил от меня ни на шаг. Пока мы собирались, завтракали, он постоянно касался меня — то проводил рукой по спине, то обнимал, притянув к себе, то просто брал за руку. В машине его ладонь лежала на моём колене, и это простое прикосновение заставляло сердце биться чаще. Мне это безумно нравилось. Нравилось чувствовать, что я ему нужна, что он не скрывал своей привязанности.

Сначала мы заехали в МФЦ — мой новый паспорт наконец-то был готов. Я держала в руках новую тёмно-красную книжечку и думала, что через пару месяцев мне опять придётся его менять, и там я буду вписана, как Вероника Волкова. Ещё до отъезда Артёма я уже примеряла в мыслях на себя эту фамилию. Она мне очень нравилась. Но потом пришлось от неё отказаться, выбросить из головы и навсегда забыть. Теперь оказалось не навсегда.

Потом мы поехали в ЗАГС. Подали заявление. У меня дрожала рука, когда я заполняла бумаги.

— Всё хорошо, — прошептал Артём, видимо, догадываясь о моём состоянии. — Скоро мы официально поженимся.

Алёнка сияла, как маленькое солнышко. Она вертелась вокруг нас, рассматривала всё вокруг, и её восторг был таким искренним и заразительным, что я не могла не улыбаться. Я ещё ни разу не видела её такой счастливой. И сама заряжалась от неё этой радостью, этой надеждой.

— Ну что, — сказал Артём, когда мы вышли на улицу, — теперь можно и отпраздновать. Поедем в кафе?

Мы поехали в небольшое уютное кафе в центре города. Артём припарковался, мы вышли из машины, и тут моё сердце замерло. В трёх метрах от нас, на асфальтовой пешеходной дорожке стояла моя мать. Она смотрела на нас таким ледяным, презрительным взглядом, что у меня мгновенно пропала улыбка. Я чувствовала, как всё внутри сжалось. Рядом со мной Артём тоже напрягся.

Алёнка инстинктивно спряталась за мою спину.

Артём сделал шаг вперёд, пытаясь разрядить обстановку.

— Здравствуйте, Мария Фёдоровна, — сказал он спокойно, протянув руку для приветствия.

Мама посмотрела на его протянутую руку с такой брезгливостью, будто он предлагал ей поднять дохлую крысу. Артём, помедлив, убрал руку.

— Здравствуйте, — повторил он, уже без рукопожатия.

— Я смотрю, ты совсем совесть потеряла, — обратилась мама ко мне, полностью игнорируя Артёма. Её голос был обжигающим шёпотом, полным яда.

— Давайте вы не будете никому грубить, — твёрдо, но без агрессии, прервал её Артём. Он встал между мной и матерью, как живой щит. — У Вероники совесть на месте. И у нас всё отлично, если вы хотели именно это спросить.

— А с тобой я вообще не разговариваю, — прошипела мама, наконец-то переводя на него свой взгляд, полный ненависти. — Ты мне никто.

Артём не моргнул. Он стоял прямо, его плечи были расправлены.

— Ненадолго, — парировал он, и в его голосе слышалась сталь. — Кстати, как раз сегодня хотели заехать и пригласить вас на нашу свадьбу. Будем рады вас видеть.

Он всё ещё пытался быть вежливым с ней, и я знала, что это он делает только ради меня.

Лицо матери исказилось гримасой такого отвращения, что мне стало физически плохо.

— Нет уж. Избавьте, смотреть на то, как моя дочь, как безмозглая дура идёт за одного из Волковых...лучше ослепнуть, чем видеть это, — сказала она громко, так, что проходящие мимо люди оборачивались. — Никогда. Никогда моей ноги не будет ни в вашем доме, ни тем более на свадьбе. И за благословением ко мне можешь не приходить, — она снова посмотрела на меня.

Она развернулась и, задрав подбородок, направилась в противоположную сторону, оставив после себя тяжёлую, гнетущую тишину.

Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как вся радость утекает из меня, а грудь заполняет чувство вины и обиды. Вся радость этого дня, всё счастье — были разбиты вдребезги одним её появлением. И я не понимала за что, почему она так меня ненавидела всегда.

Артём повернулся ко мне, его лицо было сурово. Он не сказал ничего. Просто обнял меня, прижал к своей груди, и я спрятала лицо в его куртке, пытаясь заглушить рыдания. Его объятия были единственным, что сейчас держало меня на плаву.

— Ну же, Ника, не плачь. Плевать на то, что она сказала. Пройдёт время, она одумается, — успокаивал меня Артём. Но я то знала, что это не будет. Я всё детство пыталась её любовь заслужить. Но это всё было бессмысленно.

— Мы всё равно будем счастливы. Назло всем и твоей матери и назло моей. Главное — мы вместе.

Артём подхватил Алёну на руки, обнял меня за плечи и уверенно и твёрдо повёл нас в кафе. Слёзы сами высохли, мне впервые не захотелось забиться в угол, чтобы оплакивать свою неудавшуюся жизнь. Артём всем своим видом вселял в меня уверенность, что всё будет именно так, как он, и сказал. И мы обязательно будем счастливы!

Глава 29

Прошло два месяца. Я стояла в комнате для невесты, поправляя фату, и ловила своё отражение в зеркале. Белое платье, которое мы с Артёмом выбирали вместе, невесомая ткань, жемчуг на корсаже... Я почти не узнавала себя. В груди трепетало странное чувство — смесь радостного волнения и лёгкой тревоги. Вдруг дверь приоткрылась, и на пороге появилась... мать Артёма, Лидия Петровна.

Мы не общались с ней...да давно уже не общались. А если видели друг друга издалека, сразу сворачивала или переходила дорогу. Её появление здесь было более чем неожиданным.

— Здравствуй, Вероника, — тихо сказала она, заходя внутрь. Её взгляд скользнул по моему платью. — Какая ты красивая.

— Спасибо, — ответила я сдержанно, не в силах скрыть удивление и настороженность.

Она сделала несколько шагов вглубь комнаты. В комнате резко стало душно.

— Ты, наверное, обижаешься на меня? — спросила она, глядя на меня с каким-то новым, несвойственным ей выражением.

— Нет, — покачала я головой, встречая её взгляд. — Не обижаюсь. То, что вы сделали... это на вашей совести останется. Навсегда.

Она опустила глаза, и я впервые увидела на её лице не маску надменности, а сожаление. Искреннее оно было или нет, не знаю.

— Я пришла извиниться, — прошептала она. — Гордость мне не позволяла этого сделать. А сегодня... сегодня я поняла, что если не приду, то сына потеряю навсегда.

Она помолчала, собираясь с мыслями, а потом начала говорить.

— Я просто хочу объяснить. Мы с твоей матерью, с Машей, были подругами. Очень близкими. А потом... мы влюбились в одного парня. Толю Волкова.

Я застыла, не в силах пошевелиться.

— Твоя мать была в него сильно влюблена, они поженились. А я... я вышла замуж за другого, родила Артёма. Но жизнь не складывалась. Толю ко мне тянуло, а с твоей матерью ему было плохо. Она постоянно ревновала, пилила его. Он говорил, что задыхается. А твоя мать... она долго не могла родить. Муж мой погиб, когда Артёму было два года. И Толя... Толя сразу пришёл ко мне. Сказал, что с Машей жить больше не может. Вот так он бросил её и пришёл к нам. Усыновил Артёма, вырастил его как родного.

От её слов у меня пошли мурашки по коже. В голове складывался пазл, страшный и нелепый. Вся мамина ненависть, её вечные упрёки, её ядовитые слова про Артёма...

— А твоя мать так и не простила меня. И его. И... тебя. Ты уж прости меня, — голос Лидии Петровны дрогнул. — Но она и тебя родила... неизвестно от кого. Только чтобы доказать Толе, что проблема не в ней. Поэтому между нами такая ненависть. Мы не хотели родниться. Не хотели, чтобы вы сходились. Но, видимо... судьба у вас такая. Быть вместе.

Я стояла, чувствуя, как по спине бежит холодная дрожь. Вся моя жизнь, всё моё детство, вся мамина холодность и злоба — всё это оказалось частью чужой, старой истории, частью мести, которая длилась десятилетиями.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь сдержать слёзы и осмыслить услышанное. Я смотрела на эту женщину, которая разрушила нашу жизнь, и видела перед собой не монстра, а несчастную, запутавшуюся женщину, которая сама стала заложницей этой вражды.

— Я... — начала я, но слова застряли в горле.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась весёлая, возбуждённая свидетельница.

— Вероника, тебя ждут! Выходи, всё начинается!

Лидия Петровна посмотрела на меня умоляющим взглядом, полным надежды и страха. Я так и не успела ничего ответить. Ни простить, ни осудить. Я лишь молча, на автомате, поправила фату и пошла к двери, к своему жениху, оставив за спиной тяжёлое прошлое.

Я вышла в коридор, и всё внутри вдруг успокоилось. Слова Лидии Петровны ещё звучали в ушах, но они уже не вызывали боли. Словно тяжёлый камень сняли с души. Теперь я понимала. Понимала маму, понимала её. И это понимание давало странную свободу.

В конце коридора, у высоких двустворчатых дверей в зал бракосочетания, стоял Артём. В строгом чёрном костюме, с цветком в петлице. Он был таким красивым, таким сильным и… тоже немного растерянным. Он переступил с ноги на ногу, поправил галстук, в его глазах читалось нетерпение.

Рядом с ним, держась за его руку, порхала Алёнка. В пышном платьице цвета шампанского, с маленькой корзинкой лепестков в руках, она выглядела настоящим ангелочком. Она что-то оживлённо рассказывала отцу, а он слушал её, улыбаясь, и в этот момент его лицо становилось таким мягким, таким родным.

Они оба были моими. Моим настоящим и моим будущим. Всё остальное — обиды, предательства, старые драмы — осталось там, в той комнате.

Я сделала шаг, и Артём поднял на меня взгляд. Его глаза загорелись, он выпрямился, и всё его беспокойство куда-то улетучилось. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. С восхищением, с обожанием, с гордостью.

Я подошла к ним, и он тут же протянул мне руку. Его пальцы крепко сомкнулись вокруг моих.

— Всё хорошо? — тихо спросил он, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Ты как будто… плакала.

— Всё хорошо, — честно ответила я, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слёзы, но теперь — от счастья. — Просто… переволновалась немного.

Он улыбнулся, понимающей улыбкой, и поднёс мою руку к своим губам.

— Не бойся, я с тобой.

— Папа, мама, смотрите! — прошептала Алёнка, указывая на дверь. — Сейчас откроют!

В этот момент зазвучали первые аккорды свадебного марша. Торжественные, волнующие. Сердце замерло в груди.

Высокие двустворчатые двери перед нами медленно распахнулись. Зал был залит светом. В первых рядах я мельком увидела Архипа, который подмигнул нам, Шилова, смущённо поправлявшего бабочку. И… Лидию Петровну. Она стояла с краю, сжав в руках сумочку, и смотрела на нас. И в её взгляде уже не было ни ненависти, ни надменности.

Но всё это промелькнуло, как в тумане. Потому что Артём крепче сжал мою руку и сделал первый шаг вперёд. И я шагнула с ним рядом.

Мы шли по белому ковру, под восхищёнными взглядами гостей, под восторженный шёпот Алёнки, рассыпавшей перед нами лепестки роз. Мы шли навстречу нашему будущему. Такому яркому, такому настоящему. И я знала — что бы ни случилось, мы будем вместе. Мы — это он, я и наша дочь. А всё остальное… всё остальное осталось в прошлом.

Эпилог

Прошло пять лет. Пять лет, которые изменили всё до неузнаваемости, превратив нашу жизнь из хаотичной борьбы за выживание в прочный, надёжный уклад.

Алёне уже девять. Она вытянулась, стала стройной и грациозной, с моими светлыми волосами, заплетёнными в аккуратные косы, и тёмными, живыми глазами отца. В её характере проявилась та самая упрямая независимость, которая когда-то так поразила меня в Артёме. Она боготворила отца, и это обожание было абсолютно взаимным. А наш Ярослав, четырёхлетний кареглазый ураган, не давал папе ни минуты покоя, когда тот был дома. Для Ярика Артём был настоящим сверхчеловеком, способным починить любую игрушку и подбросить к потолку так высоко, что захватывало дух.

Артём в итоге ушёл из МЧС. Их скромное начинание с Архипом, которое когда-то ютилось в гараже, разрослось в серьёзную компанию. Теперь «Волков и партнёры» проектировали и монтировали системы отопления по всей области, в их распоряжении было несколько мобильных бригад и солидный автопарк. На заработанные деньги мы купили просторный дом на окраине города, с большим садом, где дети могли резвиться до самого вечера. Иногда, в редкие минуты усталости, я ловила себя на мысли: а не уехать ли нам подальше, в другой город, где нас не знают и где не витают в воздухе отголоски старых сплетен? Но Артём был непреклонен.

«После той войны, после госпиталя и всего, что было, этот город — моя крепость, — говорил он, обнимая меня за плечи и глядя на наш дом из окна. — Уехать сейчас — всё равно что признать поражение. Значит, они победили. А мы с тобой не проигрываем. Мы здесь сильны. Это наша земля, наши корни».

И время доказало его правоту. Годам к трём-четырём нашего брака пересуды и шепотки за спиной окончательно стихли. Теперь о нас говорили иное — о том, что я организовала небольшой, но благотворительный фонд помощи людям, пострадавшим от пожаров. О том, что фирма Артёма берёт на практику студентов из техникума и помогает с трудоустройством молодым семьям. Чтобы успевать везде — и с фондом, и с детьми, и с домом — я даже научилась водить машину, с трудом преодолев старый страх.

Сегодня ярким осенним днём я ехала к Артёму на работу. На переднем сиденье рядом аккуратно лежал ещё тёплый, ароматный яблочный пирог — его испекла и передала Лидия Петровна. Да, с матерью Артёма у нас всё-таки сложились отношения. Она с искренней радостью возилась с внуками, а я... я научилась отпускать старые обиды. Мы не вспоминали ту страшную историю, не ворошили прошлое.

С моей родной матерью... увы, ничего не изменилось. Мы с Артёмом купили ей аккуратный, уютный домик на тихой улочке, но она жила в нём, как отшельница, не общаясь ни с соседями, ни с нами. После нескольких безрезультатных попыток наладить контакт я перестала к ней ездить. Может быть, когда-нибудь... но не сейчас.

Я припарковалась у знакомого двухэтажного кирпичного здания. Первый этаж занимал их фирменный магазин с котлами, радиаторами и всяческими запчастями, а на втором располагался офис. Поднявшись по невысокой, крутой лестнице, я зашла в светлый, просторный кабинет.

Артём сидел за своим массивным деревянным столом, уткнувшись в монитор компьютера, нахмурив брови. Увидев меня, он мгновенно прервался, его лицо озарила тёплая, немного усталая улыбка.

— Нежданный визит, — он поднялся и обнял меня, у меня на душе стало спокойно. — Всё в порядке? Дети?

— Всё хорошо, — ответила я, с наслаждением прижимаясь к его груди. — Дети у твоей мамы. Пирог передала, говорит, чтобы ты не забывал поесть.

Но он, как всегда, почувствовал малейшую фальшь в моём голосе. Отстранился, взял меня за подбородок и внимательно посмотрел в глаза.

— Вероника, что случилось? — спросил он тихо. — Говори прямо.

Я глубоко вздохнула, собираясь с духом.

— Я... я не смогла дождаться, пока ты вернёшься с работы, — начала я, глядя ему в глаза, на эти знакомые морщинки, на твёрдый подбородок. — Я была сегодня в больнице. Проходила плановый осмотр.

Его взгляд стал ещё более пристальным, в глубине глаз загорелись огоньки тревоги.

— И? — тихо спросил он, сжимая мои плечи. — Что там сказали? Всё в норме?

Я не смогла сдержать широкую, сияющую улыбку, чувствуя, как от переполнявшего меня счастья наворачиваются слёзы.

— Врач сказал, что всё... более чем в норме. Я беременна, Артём. Ты же как-то говорил, что не прочь ещё одного малыша... Вот... теперь будет.

Он замер. Стоял несколько секунд, абсолютно неподвижно, переваривая новость. Казалось, даже дышать перестал. В глазах вспыхнула радость. Он снова рванулся вперёд, обнял меня, прижал к себе так крепко, что я взвизгнула от неожиданности, и начал покрывать моё лицо, шею, волосы быстрыми, горячими поцелуями.

— Я... я думал, ты больше не захочешь, — прошептал он, прижимаясь щекой к моей голове, и его голос дрожал от переполнявших его чувств. — После Ярика... ты говорила, что тяжело дались вторые роды... Я боялся даже заикаться.

Я рассмеялась, смахивая слёзы счастья, которые сами катились по щекам.

— Дурачок, — сказала я, нежно проводя ладонью по его щеке, чувствуя под пальцами лёгкую, колючую щетину. — С чего ты взял? Ты же... ты же мечта, а не мужчина. Разве от мечты можно устать?

Он снова поцеловал меня, уже более нежно, сдержанно, но с той же самой, знакомой и такой желанной страстью.

— Ты уверена, что всё хорошо? — он отстранился, снова став серьёзным и сосредоточенным, каким всегда был, когда речь шла о моём здоровье. — Самочувствие? Анализы? Никаких угроз?

— Всё прекрасно, — успокоила я его, беря его большую руку в свои. — Врач сказал, что я абсолютно здорова, срок ещё маленький, всё идёт как надо. Просто... я не смогла хранить такую новость одна до вечера.

— Тогда поехали домой, — твёрдо сказал он, беря со стола ключи от машины и свой телефон. — Сейчас же поехали. Надо это отметить. Как следует. И... и нужно рассказать детям, что у них скоро появится ещё один братик или сестричка.

Мы вышли из офиса, и он, не отпуская моей руки, уверенно повёл меня вниз по лестнице, в яркий осенний день. Впереди была наша жизнь — шумная, насыщенная, порой суматошная, но наша, выстраданная и любимая. И в ней снова, как самое дорогое и хрупкое чудо, появлялось место для нового маленького человечка.

А всё остальное — старые обиды, боль прошлого, тени былых ошибок — осталось далеко-далеко позади, стёртое временем, прощённое и отпущенное. Мы прошли через слишком многое вместе, чтобы что-то, даже тень сомнения, могло омрачить наше счастье сейчас.

___КОНЕЦ___

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог