Библиотека :)

Телохранитель Генсека. Том 6 [СИ] 823K - Юрий Лермонтович Шиляев - Анджей Б. - Петр Алмазный (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Телохранитель Генсека. Том 6

Глава 1

Я быстро вернулся в здание. Через пару минут сидел на том же месте в кабинете, который только покинул несколько минут назад. Леонид Ильич показался мне очень усталым. «Как все надоело», — подумал он. И тут же сказал:

— А ведь ты, Володя, предупреждал меня про Афганистан. Я сразу поставил в известность и Международный отдел, и по линии МИДа информацию до посла довели, и все впустую. Сейчас Политбюро, опять разведут говорильню на полдня, а действовать нужно решительно.

— Я бы посоветовал не поддаваться на уговоры Международного отдела, — посоветовал Брежневу.

— Не понял, поясни, — потребовал Генсек, нахмурившись.

— А что тут объяснять? Свои дерутся, чужие не лезь. Это закон, из него исключений нет. Пока там нет чужих, они могут договориться, а будет третья сторона — без разницы, мы или американцы, — все их недовольство обратится против нас и из помощников мы быстро станем захватчиками. Какие интересы у нас в Афганистане?

— На ближайшие пять-десять лет нам нужна спокойная страна, даже дружественная, которая не допускает на свою территорию иностранные базы, враждебные нам, — ответил Брежнев.

— Все так, но не забывайте про месторождения драгоценных камней, там же полиметаллические руды, практически вся таблица Менделеева, и там же самый лучший транспортный коридор к Индийскому океану. Ведь китайцы не зря, не считаясь с затратами и потерями, построили Каракорумское шоссе? Понимают выгоду. И СССР выгодно, чтобы был прямой выход к Индийскому океану. И вообще к теплым морям. Американцы не зря в своих газетах рисуют «страшного русского медведя, который моет сапоги в Индийском океане». Они давно понимают, какая выгодная страна Афганистан. Мы уже начали работу в этом направлении. Расширяем и обновляем тоннель на перевале Саланг, который напрямую свяжет Термез в Узбекистане с Кабулом. На очереди железная дорога из Кушки в Герат и дальше, в Кандагар. Оттуда на территорию Пакистана — порт Кветта. Да что я говорю, вы все это лучше меня знаете.

— Да, — Леонид Ильич согласно кивнул, — знаю. Уже все просчитано, планы составлены. С Афганским правительством все это согласовано. Но… с правительством Дауда. И сейчас, если его уберут, и даже если придет абсолютно про-советское правительство, придется все начинать сначала. Нужна спокойная страна, и спокойная долгосрочно.

— Начинать сначала так и так придется. Но вам действительно интересно мое мнение? — уточнил я.

— Говори, Володя, чего уж. — Брежнев налил себе воды, выпил. — Я слушаю.

— Давайте вспомним заветы Владимира Ильича Ленина. Он писал, что должно быть налажено мирное сосуществование, пока нет предпосылок для революции. За точность цитаты не ручаюсь, но смысл передал верно. Так вот, в Афганистане таких предпосылок нет. И если Советский Союз не хочет потерять вложенные в развитие Афганистана средства и силы, то стоит поддержать Закир-шаха и помочь ему достигнуть национального примирения. Если не ошибаюсь, сейчас будет созвано Политбюро?

— Не ошибаешься, Володя, — кивнул Леонид Ильич. — И тебе нужно поприсутствовать и послушать, что будут говорить.

— На Политбюро в обязательном порядке должен быть Огарков, начальника Генштаба. Еще Ивашутин, начальника ГРУ. Удилова, как понимаю, уже попросили вернуться?

— Естественно, на дороге развернули в обратную сторону, — кивнул Брежнев и бросил взгляд на часы. — Ну что, пойдем в малый зал, сейчас уже начнут подъезжать остальные.

Прежде чем покинуть кабинет, Леонид Ильич снял трубку с телефона и поинтересовался:

— Андрей Михайлович, Огаркова и Ивашутина ты не забыл пригласить? Уже подъезжают? — Брежнев удивленно поднял брови и рассмеялся. — Ну ты просто мысли мои читаешь, причем на расстоянии. Вот что значит старая школа!

Мы вышли из кабинета. Я подумал, что поторопился давать советы Леониду Ильичу, он сам владеет ситуацией. И Огаркова он пригласил без моего напоминания.

— Сейчас будет жарко, заспорят и каждый будет доказывать свою правоту. Даже не знаю, к кому стоит прислушаться, — вздохнул Леонид Ильич.

— Прислушайтесь к военным, — предложил я. — Огарков и Ивашутин, и Устинов. — я помнил по своей прошлой жизни, что Устинов первоначально был категорически против ввода войск в Афганистан. «За» ввод войск были Суслов и Андропов. Но сейчас тема только поднимается, и я очень хочу, чтобы все обошлось без кровопролития. — Кто у нас в Политбюро от армии? Никого. То есть ни одного человека, который разбирается в военном деле. Устинов, конечно, маршал Советского Союза, и я не умаляю ни его заслуг, ни его компетенции, но все-таки он в основном руководил оборонной промышленностью.

— Володя, я не понимаю, зачем нужны военные в Политбюро? Кого нужно, мы всегда пригласим, всегда выслушаем, и не просто выслушаем, а прислушаемся к мнению, — возразил Брежнев.

— Все-таки армия, Леонид Ильич, это мощная сила. А у нас до сих пор все боятся тени Жукова, — напомнил я о том, как Жуков едва не сместил Хрущева. — Пора бы разобраться с прошлым. А то оно тянет нас, и порой на дно. Сами посудите, ведь Гречко — первый военный, включенный в Политбюро после шестнадцатилетнего перерыва.

— Ну до дна далеко, глядишь выплывем, — пошутил Леонид Ильич. — По поводу военных подумаем. А Гречко… — тут Брежнев вздохнул, — Гречко человек был! За ним я, как за каменной стеной… — и замолчал, размышляя о том, есть ли сейчас такие люди, как маршал Андрей Антонович Гречко.

Мы дошли до малого зала. Леонид Ильич прошел на свое место во главе стола. Я скромно присел сбоку, у стены, заняв стул рядом с Удиловым.

Черненко тоже был здесь. Константин Устинович наклонился к Брежневу и что-то тихо, но быстро заговорил. Пока я здоровался — второй раз за это утро — с Удиловым, пропустил вопрос Генсека, на который отвечал сейчас Черненко: «упущение по кадрам… там решим… и полноправное политбюро сформируем… а по этому вопросу не знаю… как товарищи решат…» — доносилось до нашего места.

Политбюро собралось скоро, но не в полном составе. Не было Кунаева, Рашидова, Инаури и Алиева — на таких «экстренных» созывах Политбюро они, чаще всего, отсутствовали. Зато появился Щербицкий, первый секретарь компартии Украины. Скорее всего, он был в Москве, по каким-то другим делам. Романов и Машеров вошли почти одновременно и, недобро переглянувшись, заняли места по разные стороны стола, друг против друга.

Огарков появился в дверях, замер, окинув взглядом присутствующих, словно оценивая расстановку сил.

«Сейчас сцепится с Устиновым», — подумал Черненко, увидев маршала.

Я читал их мысли и, что странно, о ситуации в Афганистане думал только Огарков. Романов сверлил взглядом Машерова, называя его в мыслях выскочкой. Машеров тоже думал о Романове с некоторым оттенком раздражения: «Что ему не хватает? Вроде бы всеми способами пытаюсь с ним договориться, иду навстречу всем его пожеланием, так нет — недовольство по любому поводу, на пустом месте конфликты. А дело страдает. Самое главное — дело».

Вошли Капитонов — как всегда улыбаясь всем и сразу — с ним Кулаков. Федор Давыдович тоже посмотрел на Машерова едва ли не со злобой. На дне рождения Леонида Ильича в семьдесят шестом году он был рядом с Генсеком на всех фотографиях, и в западных газетах подняли шум, что, мол, преемник Брежнева — это Кулаков. Скорее всего, он сам в это поверил.

Походили другие члены Политбюро, пока они рассаживались, я задумался.

До ввода войск в Афганистан еще около двух лет — по крайней мере, так было, когда я жил жизнь Владимира Гуляева. Тогда ввели советские войска для «выполнения интернационального долга» в Афган двадцать пятого декабря семьдесят девятого года. Но случится ли это в новой истории, во многом зависит от этого вот собрания. Надеюсь, что глупостей сейчас не наделают — никто.

Афганские события начались на месяц раньше, чем в моей прошлой жизни. И я не знаю, что стало катализатором событий? Убийство Хайбара — редактора газеты «Парчам», как я это помню, или же был другой повод?

После моего прошлого разговора с Рябенко и Брежневым по поводу Афганистана, Брежнев дал ряд распоряжений. Каких — я не знаю, как их выполнили — тоже не знаю. И очень жаль…

Пономарев пришел последним. Борис Николаевич был со своим замом — Брутенцом. Я нахмурился, Карен Нерсесович на этом совещании явно лишний. Хотя как посмотреть, может, его мысли для меня будут интересны?

Леонид Ильич постучал по графину авторучкой, привлекая внимание членов Политбюро и остальных собравшихся.

— Смотрю, многих нет, но думаю, скоро мы будем вести собрания Политбюро в режиме видеоконференции, — произнес Леонид Ильич. — Уже система у нас монтируется — на Старой площади вот-вот уже заработает. Советский минитель — это уже реальность нашего дня, а не будущего.

— Что, уже скопировали у французов? — Пономарев не удержался от сарказма.

— Да почему у французов? Полностью наша разработка, — тут же возразил Рябов.

Рябов, Яков Петрович, он приглашен не просто так. Рябов, кроме оборонки, отвечает еще и за международное сотрудничество с развивающимися странами. Вспомнил, что именно его в Свердловском обкоме сменил Ельцин, когда Якова Петровича перевели в Москву. В моей реальности Рябова сняли с должности секретаря ЦК после его двусмысленной шутки по поводу здоровья Брежнева, которую он позволил себе на совещании в Нижнем Тагиле.

— Андрей Михайлович, — Брежнев посмотрел на Александрова-Агентова, погасив начинающуюся перепалку Пономарева и Рябова, — доложите последние новости из Афганистана.

— Как сообщает главный военный советник вооруженных сил Республики Афганистан Горелов, Лев Николаевич, ситуация с народными волнениями полностью спровоцирована военными, сторонниками фракции «Хальк». В «Хальк» собрались горячие головы, — продолжил Александров-Агентов, — они бредят мировой революцией и считают, что она начнется в Афганистане.

— Ну не так все однозначно, Андрей Михайлович, — перебил его Брутенц, — дело в том, что ситуация назрела, недовольство народных масс растет. И мы в Международном отделе видим в Афганистане все предпосылки для успешной… ну если не социалистической, то как минимум, народно-демократической революции!

— Давайте дослушаем доклад, — остановил его Брежнев, — потом у вас будет возможность высказаться.

«Странно, обычно Брутенц очень осторожен. Что случилось, что так с места и в карьер за революцию в Афганистане? Или он знает что-то, что не знаем мы?», — подумал Кулаков.

Мысли Рябова были примерно такими же: «Сроки срываются, обустройство тоннеля в Саланге встало. Рабочие бастуют, никогда такого не было. Что делает Брутенц? Зачем усугублять ситуацию?»…

— А как монархисты к этому относятся? Участвуют ли в протестах сторонники Закир-шаха? — спросил Брежнев.

— Никак не участвуют, — ответил Александров-Агентов. — Хотя по докладу Горелова, командующие армейскими корпусами в Гордезе и Кандагаре настроены на то, чтобы каким-то образом вернуть Закир-шаха. И эти настроения нужно учитывать. Сейчас фракция «Парчан» отходит на второй план, тоже согласно докладу. Кандагарские корпуса двинулись на Кабул, и самое главное — прошли слухи, что Дауд-хан собирается покинуть страну.

— Пропал мой тоннель, — сказал Рябов и вздохнул.

Начальник ГРУ Ивашутин поднял руку.

— Говорите, Петр Иванович, — предложил Брежнев.

— Леонид Ильич, две недели назад вы дали нам информацию по ситуации в Афганистане. Мы проверили, проанализировали и наши люди установили контакты с королем Захир-шахом в Италии. Закир-шах может вернуться и возглавить страну. То, что вы нам поручили, мы выполнили, и только ждем вашего приказа. Международный отдел, думаю, поможет устроить достойную встречу короля Захир-шаха и погасить протесты перед предстоящими выборами в народное собрание государства Афганистан. Так же мы провели негласную встречу с Ахмад Шахом Масудом и Бурхануддином Раббани в Паншере. Они поддержат законного короля всеми силами. Фактически, сейчас просто спровоцирована ситуация, когда самых экстремистски настроенных лидеров фракций просто вычистят.

Я мысленно поаплодировал и Леониду Ильичу, и нашему Главному разведывательному управлению. В такой короткий срок по сути подготовили переворот в стране и возвращение законного правителя!

То же самое подумал и Удилов: «Пока наше Первое главное управление занимается европейскими мелочами, ГРУ время зря не теряет. Договориться с главой совета улемов — это высший пилотаж. А Леонид Ильич вполне владеет ситуацией. И не удивлюсь, что с подачи Медведева. Даже уверен в этом».

Я второй раз со вчерашнего дня прочел его мысли. Что это? У него скорость падает, или же у меня способности растут? Но обдумать не успел, в Политбюро разгорались страсти по Афганистану.

— Петр Иванович, то что вы сделали — это шаг назад! — шумел Брутенц. — Это возвращение к архаике! Это возвращение в средневековье! Мы столько сделали для развития страны, для светского образования! Мы столько вложили сил в то, чтобы женщины сняли паранджу. А каких трудов стоило покончить с малоземельем на селе⁈ Раз Дауд-хан сбежал, то пусть революционеры берут власть, Тараки и Хафизулла Амин формируют народное правительство. У них уже есть план прогрессивных изменений. Их поддерживают молодые офицеры афганской армии. Наш долг помочь революционерам чем можем — да всем, вплоть до военной силы!

— Скажите пожалуйста, — встал маршал Огарков, — Карен Нерсесович, какими вооруженными подразделениями располагают ваши молодые офицеры? Как они смогут организовать оборону Кабула от наступающего Кандагарского корпуса?

— Ну это в вашей компетенции, — смешался Брутенц. — Военные советники подчиняются генеральному штабу. Пусть они организуют там оборону. Пусть, в конце-концов, возьмут командование на себя и помогут революционным силам!

— Революционных сил, как таковых, нет, — ответил Огарков. — Есть группа молодых горячих парней, которые недовольны, в первую очередь, своим материальным положением. И максимум, что они смогут вывести — это одну танковую роту. А советники — они на то и советники, чтобы советовать. Они сами не воюют. От вас такой глупости не ожидал услышать. В любом случае Афганистан — это в первую очередь глубоко религиозная страна. И вмешайся сейчас Советский Союз — мы получим и джихад, и межплеменную войну, и неминуемое участие сопредельных государств — Ирана и Пакистана. Погасить такой пожар будет невозможно, конфликт растянется на десятилетия, особенно, если учесть обычай кровной мести. Порядок в Афганистане бомбами и снарядами мы не наведем — это все равно, что плеснуть бензина в костер. Решать вопрос с Афганистаном нужно исключительно политическими методами. Пожалуй, здесь я полностью поддержу Петра Ивановича: возвращение короля Захир-шаха — это единственная возможность погасить зарождающийся конфликт. А вот ваша задача, Карен Нерсесович, уже с новым правительством работать и продвигать своих людей.

— Николай Васильевич, спасибо за понятное для всех объяснение. Ваше мнение здесь решающее, и я попрошу вас закончить операцию с возвращением короля, — Леонид Ильич посмотрел на бледного Брутенца, отметил бегающий взгляд Пономарева и произнес:

— А теперь перейдем к другим вопросам. Что у нас на повестке дня, Андрей Михайлович?

— Созыв внеочередного пленума ЦК КПСС, — тут же отрапортовал Александров-Агентов.

— Что ж, не буду задерживать приглашенных товарищей, попрошу остаться только тех, кто занимается подготовкой пленума и последующей конференции.

Мы вышли вместе с Удиловым, последними.

— Вот, Владимир Тимофеевич, у кого учиться надо — у наших смежников. ГРУ сработало на опережение и очень результативно.

— Пока еще рано что-то говорить, дождемся результатов, — ответил я. Все-таки меня не оставляли сомнения в благополучном исходе дела.

— Даже не сомневайтесь, все будет разыграно как по нотам. Работают профессионалы, — ответил Удилов и сел в машину. — У вас какие планы на сегодня? — поинтересовался он, прежде чем закрыть дверцу.

— Есть интересные сигналы о нарушениях на местах, хочу плотно заняться именно ими, — ответил ему.

— Что ж, но не забывайте докладывать, — он захлопнул дверцу и я пошел к своей «Волге».

Возвращаясь из Заречья, ехал медленно. Это меня и спасло. При выезде на бетонку МКАДа, откуда-то сбоку вылетела черная «Волга». Она шла на таран…

Вывернул руль влево. И за ту долю секунды, пока моя машина не съехала в кювет, я успел разглядеть лицо человека, сидевшего за рулем.

Глава 2

Не знаю, как моя «Волга» не перевернулась. Каким-то чудом. Инстинктивно вдавил педаль тормоза в пол. Машину швырнуло в кювет. Остановилась, зарывшись носом в рыхлый снег. С трудом открыл дверцу, пласт мокрого, грязного снега тут же попал в салон. До асфальта — метра три. Вылез и тут же провалился по колено. Матерясь, выдергивал ноги из месива снега и грязи. Кое-как добрался до обочины.

С визгом притормозила машина наружки — «Жигули» шестой модели. Из салона выскочил парень лет тридцати, в гражданке. На лице — смесь паники и облегчения.

— Владимир Тимофеевич, вы живы! — воскликнул он, помогая мне выбраться из придорожной канавы.

Второй опер уже бежал к черной «Волге», едва не протаранившей меня — машина дорожного «камикадзе» стояла метрах в пятнадцати, с открытой со стороны водителя дверцей.

— Ох, рано, встает охрана, — пошутил я. — Когда вам уже Удилов даст более интересное задание?

Парень обиделся.

— Вадим Николаевич с нас бы три шкуры спустил, если бы с вами что-то случилось. И мы выполняем свой долг… — начал он.

Я пошел к «Волге», бросив на ходу:

— К тебе претензий нет, успокойся. А с Удиловым я поговорю, чтобы снял наружное наблюдение.

— Наша задача не следить за вами, а охранять, — говорил опер, в его голосе сквозили виноватые нотки, — за вашей семьей тоже присматривают. Там другая команда работает.

Мы подошли к «Волге». Второй опер из наружки стоял рядом с машиной, вид у него был растерянный. Парень явно был в замешательстве.

— Даже не знаю, что делать, — произнес он и развел руками.

Я заглянул в салон. На водительском месте сидел Цвигун, сжимая побелевшими пальцами руль.

— Семен Кузьмич, вы в порядке? — спросил его.

— Нет! Я не в порядке!!! — Заорал Цвигун, повернув к нам лицо. Он был пьян — в дымину, в стельку. — Из-за тебя все, из-за тебя! Вылез откуда-то, как таракан… Надо было сразу тебя, тапком, тапком! — Он кое-как вылез из машины и тут же чуть не упал. — Как Хрущев, ботинком и чтобы хрясь — и нету тебя…

Опер успел подхватить его, второй тут же открыл заднюю дверь. Вдвоем они кое-как запихали Цвигуна в салон.

— Тут где-то недалеко его дача. Знаете дорогу? — спросил я.

— Конечно, — ответил тот опер, что помогал мне выбраться на обочину.

— Тогда ты за руль, — кивнул на машину Цвигуна. — И проследи, чтобы он в таком состоянии больше нигде не болтался. Хорошо, что до Заречья не доехал, Леониду Ильичу сейчас лишние расстройства ни к чему. Да… разберись, где его прикрепленный. Все-таки секретоноситель, генерал — и такой казус. И выясни, где он так напился и с кем он пил. Потом доложишь мне лично.

Я подождал, пока «Волга» Цвигуна отъедет и повернулся ко второму оперу:

— Трос есть?

— Не надо, я уже вызвал эвакуатор из ГОНа, — сейчас должны подъехать.

— Хорошо, тогда меня домой, — я посмотрел на угробленные ботинки и по колено мокрые брюки и направился к «Жигули».

Пока ехали, думал о том, что Цвигуна мне, все-таки, жаль. Боевой офицер, прошел войну, не отсиживался в штабе. Участвовал в боях на Халхин-Голе, в обороне Одессы, Севастополя, воевал на Северном Кавказе. Почему-то вдруг вспомнились мемуары Бобкова, в которых он поливал Цвигуна грязью. Там, в моей прошлой жизни, я читал подобные опусы просто так, из интереса. Что-то принимал на веру, что-то нет. И про отношение Брежнева к своим соратникам я и читал, и убедился воочию — Леонид Ильич своих не бросает. Брежнев вообще обладал удивительным даром сохранять хорошие отношения с людьми, которые когда-то сделали ему добро.

Цвигун зря так расстроен. Его ждет и хорошая пенсия, и государственную дачу у него никто не отберет, и машина с водителем (он же прикрепленный) будет всегда в его распоряжении.

Надо будет поговорить с Удиловым, попросить его, чтобы не устраивали расследование по поводу едва не случившегося столкновения…

Но что-то не давало покоя — какая-то информация, связанная с Цвигуном.

— Поворачивай. — скомандовал я, наконец сообразив, что не дает мне покоя.

Цвигун застрелился в восемьдесят втором году, у себя на даче в Усово. Сделал это на глазах у своего прикрепленного, перед этим так же вот, как сегодня, напившись. Не факт, учитывая мое вмешательство в исторический процесс, что самоубийство не произойдет раньше.

Усово относительно недалеко от Заречья. Оперативник знал адрес, и быстро вырулил к нужному дому — стандартной номенклатурной даче. Я вышел из машины и едва не вбежал в дом. На выходе столкнулся с оперативником, которого отправил с Цвигуном.

— Где он⁈ — быстро спросил его.

— Сдал прикрепленному, — доложил опер. — Очень переживает, что упустил Семена Кузьмича. Тот всю ночь пил, потом заставил прикрепленного выпить с ним, — рапортовал на ходу опер. — Сейчас на второй этаж, там кабинет. Семен Кузьмич немного протрезвел, в дом вошел на своих ногах.

Навстречу нам спускался прикрепленный Цвигуна — немолодой, грузный мужчина.

— Почему оставили его одного? — задал вопрос.

— Семен Кузьмич потребовал еще коньяка, а в кабинете все кончилось. Он отправил меня принести из бара в гостиной, — объяснил он.

И тут мы услышали звук выстрела.

Когда вбежали в кабинет, Цвигун сидел в кресле, пьяно улыбаясь. В руке пистолет, со стены осыпаются остатки зеркала. Он перевел взгляд на нас и его прорвало:

— Смысл дальше тянуть? Ну Перельман вырезал мне опухоль в легких. А еще одна вот здесь, — и он постучал пальцем по лбу. — Неоп-пре… непре-ре… В общем, оперировать нельзя. Перельман сказал, что рассосется. А не рассосалась… Знаете, как у меня сильно болит голова? — он всхлипнул, по щекам потекли слезы. — Всегда думал, что умру быстро, в один миг. А придется дальше мучиться…

Я подошел, забрал у него пистолет и, повернувшись к прикрепленному, сказал:

— Неси коньяк…

Скоро на столе появилась бутылка армянского коньяка, нарезанный тонкими ломтиками лимон и тарелка с сыром. Я плеснул немного коньяка на дно пузатого фужера.

— Ну что ты льешь мне, как бабе. Наливай до краев, полный. Мне есть что обмывать. Все-таки на пенсию… выпнули, — он зло глянул на меня, — благодаря тебе. Но спасибо не говорю, не говорю. — Цвигун взял фужер, сделал несколько больших глотков.

Злость его внезапно отхлынула, теперь передо мной сидел больной, усталый человек. Он бездумно крутил фужер и смотрел, как плещется на дне янтарная жидкость.

Я сел в кресло напротив и мысленно приказал: «Спите! Ваши глаза слипаются, веки становятся тяжелыми. Вы погружаетесь в здоровый, спокойный сон»…

Цвигун закрыл глаза, фужер выпал из рук, глухо стукнувшись о ковер. Я внушал ему, представляя, как рассасывается опухоль, как уходят метастазы. Внушал, что организм восстанавливается сам, убирая злокачественные клетки.

Я давно не занимался внушением, не было повода с тех пор, как помог Светлане справиться с болезнью. Теперь же не знал, получится или нет, но попытаться надо. Правильно ли я делаю, тоже не знал. Почему-то было предчувствие, что злопамятный Цвигун еще попортит мне нервы. Но поступить по-другому не мог.

Вышел из кабинета через полчаса.

— Сейчас его не будить, проснется — доложишь о самочувствии Семена Кузьмича генералу Рябенко, — дал распоряжение прикрепленному Цвигуна. — И проследи, чтобы больше не пил. Приведите его в норму, не первый же раз такой срыв.

С дачи Цвигуна позвонил Рябенко. Он выслушал меня и вздохнул.

— То же мне, не успел выйти на пенсию, как вздумал гонщика из себя изображать. Совсем с катушек слетел, — и Рябенко выругался. — Леня расстроится. Не вздумай рассказать ему это все. И так переживает. Я сам займусь Семеном Кузьмичом. Ты сам-то как?

— Да цел. Реакция хорошая, успел съехать на обочину. И, Александр Яковлевич, у меня просьба — Цвигуна в больницу бы положить, на обследование. Позаботитесь об этом?

— Ты думаешь, Володя, есть причина?

— Думаю, да, Александр Яковлевич. У Цвигуна онкология. Оперировал его Перельман — по сути фтизиатр. Это нонсенс, по меньшей мере странно. Почему не онколог? И не было консилиума. Да, несколько лет все было нормально, но это все-таки рак. Проконтролируете?

— Конечно, Володя. Сам займусь этим. — пообещал генерал Рябенко.

Я положил трубку и вышел на воздух, но даже на улице запах перегара преследовал меня.

— Ребята, подбросьте меня до дома, — попросил оперативников.

В Москву возвращались молча. Я думал о том, что полдня, по сути, коту под хвост. Политбюро прошло просто отлично, и вряд ли проблема ввода войск когда-нибудь еще встанет на повестке дня. Но Цвигун спутал все планы, и вряд ли сегодня еще что-нибудь успею сделать.

Дома застал только Лидочку. Она пылесосила в зале и орала песни. Слуха у девушки не было от слова «совсем», но она компенсировала энтузиазмом и силой голосовых связок, перекрикивая гудение пылесоса.

— Листья желтые над городом кружатся, с тихим шорохом мне под ноги ложатся… — «пела» она.

Я только успел снять заляпанные грязью ботинки, как в дверь позвонили. Открыл и улыбнулся, увидев расстроенную соседку.

— Владимир Тимофеевич, я настоятельно прошу прекратить это издевательство! Это же форменная пытка! — Олимпиада Вольдемаровна театрально заломила руку, приложив ладонь ко лбу. — У меня абсолютный слух, я всю жизнь отдала искусству, а пение вашей домработницы будет преследовать меня в кошмарах! Попросите Лиду убавить громкость. И этот жуткий гудящий аккомпанемент…

Пылесос умолк, но не Лидочка. Проорав:

— И от осени не спрятаться, не скрыться… — девушка вышла из зала, выкатив за собой синий корпус «Ракеты».

— А, Липа Валдемир-на, здрасьте! — она просияла и хотела продолжить пение, но, увидев, в каком состоянии мои ботинки и брюки, переключилась на меня. — Владимир Тимофеевич, да где ж вы так выбразгались⁈

— Что за речь, Лидия? — простонала соседка. — Вы же из интеллигентной семьи! Откуда этот словесный мусор? Просторечные выражения режут слух не хуже вашего, с позволения сказать, вокала!

Олимпиада Вольдемаровна закатила глаза.

— И запомните, наконец, мое имя и отчество! О-лим-пи-а-да. Воль-де-ма-ров-на. — по слогам отчеканила заслуженная артистка.

Она развернулась и ушла, возмущенно цокая по ступеням каблуками домашних туфель.

— Дом, милый дом, — «в тему» вспомнилось название франко-бельгийского фильма. Кстати, песню, где эта фраза прозвучала впервые, я бы тоже с удовольствием послушал, но увы, сейчас, в семьдесят восьмом, это сделать проблематично. Что ж, придется ограничиться Лидочкиным репертуаром, подумал я и рассмеялся.

Стащил насквозь промокшие носки, подвернул брюки, чтобы грязь не сыпалась на чистый пол и прошел в ванную комнату. Вымыл ноги, натянул трико, снял с змеевика чистые носки. Когда вышел, Лидочка уже закончила пылесосить и убрала «Ракету» в кладовку.

— Ваша жена ушла в магазин, а девочки еще не пришли. Лена на тренировке, а Таня в музыкальной. Ой, она так хорошо играла на пианино, я прямо заслушалась! — тараторила Лида. — Ой, а вы кушали сегодня? — спохватилась она. — Конечно нет! Вы всегда забываете поесть, а потом желудок будет болеть. У меня дедушка так мается. Все говорил потом поем, потом, вот и «допотомкался» до язвы желудка.

— Лида, иди уже собирай на стол, — я вздохнул. Переслушать ее невозможно, вот всем хороша, но болтает — не остановить. Вообще очень бойкая девица.

Лида быстро накрыла стол — с какой-то простой, но приятной аккуратностью. Пахло славно.

Я положил салфетку на колени и пододвинул поближе тарелку густого, наваристого борща.

— Ой, забыла! — девчонка метнулась к холодильнику, достала банку и добавила в тарелку ложку сметаны — щедро, с горкой.

Пока ел, Лида стояла у раковины. Она перетирала посуду кухонным полотенцем, изредка бросая на меня довольные, но вопросительные взгляды. Видимо, ждет оценки.

— Язык проглотить можно, как вкусно! — похвалил ее, отложив ложку.

Лида зарделась и тут же подала второе — золотистую, хрустящую котлету по-киевски, которая просто умопомрачительно пахла, и горку рассыпчатой гречки.

— Только смотрите аккуратнее, а то брызгать будет, а я потом вашу одежду от масла не отстираю, — предупредила она.

Вздохнул. Это наверное у женщин в крови — заботиться так, чтобы мужчина почувствовал себя виноватым.

Разрезал котлету, на гречку потекла струйка растопленного масла с ярким укропным ароматом. Ел с таким удовольствием, что, кажется, даже причмокивал. Жаль, если Лида добьется своего и получит перевод в Кремлевскую столовую. По ее борщам и котлетам я точно буду скучать.

— Ну как? — не выдержала она.

— Отлично, Лида, — похвалил ее. — Вот не добавить, не убавить — просто идеальные котлеты! В самом Киеве вряд ли лучше приготовят.

Ее лицо озарила такая победоносная улыбка, что мне стало смешно.

— А еще ватрушки! — Она сняла с плетеной корзинки салфетку.

— Лида, ты волшебница, но в меня уже не влезет, — я похлопал рукой по животу.

— Только попробовать! — и Лида состроила такую обиженную мордочку, что я, вздохнув, взял ватрушку.

— Творог, между прочим, домашний, не магазинный. Тут недалеко хороший кооперативный магазин открыли.

Я съел ватрушку, запил чаем и быстро встал из-за стола, пока Лида не организовала еще что-нибудь «вкусное, только попробовать».

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Владимир Тимофеевич, вы в порядке? — услышал спокойный голос Удилова.

— Да, Вадим Николаевич.

— Не хотелось бы, но придется начать служебное расследование в отношении прикрепленного к Цвигуну. Такую халатность нельзя спускать с рук. Просто преступная халатность!

Удилов помолчал и добавил:

— Но я рад, что вы не пострадали. И, пожалуйста, впредь не садитесь сами за руль. Наружка не успевает среагировать на опасные ситуации на дороге. Я уже распорядился, завтра вас заберет сменный водитель.

Поблагодарил Удилова и закончил разговор. С кухни донесся грохот посуды. Вбежал и застал картину маслом: Лида на полу, рядом опрокинутая табуретка и две сковородки. В открытом навесном шкафчике, на краю полки опасно накренилась тяжелая чугунная утятница. Я быстро снял ее.

— Лида, у вас в кулинарном училище был предмет «Техника безопасности»?

Она кивнула, собрав сковородки с пола.

— А такое словосочетание, как «здравый смысл», ты слышала?

Девушка покраснела, кивнула и, не глядя мне в глаза, проскочила к раковине.

— Лида, просьба, тяжелую чугунную утварь ставить вниз, полок в кухонных столах хватает. На верхних полках должны быть только легкие предметы. Вот упала бы тебе на голову сковорода, и ты бы всю жизнь потом смотрела бы вот так… — я свел глаза к переносице и сделал страшную рожу.

Домработница расхохоталась.

— Да это Леночка хотела опыты проводить, собралась кристаллы выращивать. А я только кастрюли надраила и сковородки. Ну вот и убрала, чтобы она их не забразгала… — видимо, здесь Лида вспомнила замечание Олимпиады Вольдемаровны и поправилась:

— … не уделала… а потом забыла поставить на место.

Я только покачал головой — веселое у меня семейство.

Вышел в прихожую. На работу смысла ехать нет. Я позвонил. Ответил Соколов.

— Карпов на месте?

— Не поверите, Владимир Тимофеевич, только что вышел. Вы сегодня будете?

— Нет. Не вижу смысла — до конца рабочего дня полтора часа. Давай так, Карпов вернется, передай ему, чтобы подготовил на завтра все, что удалось выяснить по сигналам с мест. Начнем завтра же и со Свердловской области.

— Понял. Урал — опорный край державы, — хохотнул в трубку ростовский юморист.

— Давай без шуток. И сам тоже не отлынивай. По первому секретарю Свердловского обкома тоже всю информацию, какую Даниил сможет вытащить, подготовьте.

— По первому секретарю? Уже! Он же строителем был, а у любого строителя рыльце в пушку — это я вам точно скажу, как старый опытный оперуполномоченный!

— Слушай, старый и опытный, мне твои домыслы не нужны, — одернул Андрея. — Подойдите к вопросу серьезно. Не факт, что нам предоставили верную информацию.

— Куда ж вернее⁈ Там какие-то махинации с новым зданием обкома, Андрюха Карпов вот буквально час назад дал Дане команду разобраться с накладными по этому объекту. Они к сигналу прилагались. Еще не сдали в эксплуатацию. Домик в двадцать четыре этажа отгрохали, пока без внутренней отделки, но народ уже называет новый обком «Зуб мудрости». Но мне другое прозвище больше нравится: «Член КПСС», — и Соколов заржал в трубку. — Это я со своим другом из Свердловского КГБ поговорил. Он много интересного рассказал.

— Отставить смех! — я сделал в уме пометку обязательно поговорить с Соколовым по поводу соблюдения субординации. — Кто визировал накладные?

— Ельцин, Борис Николаевич, — ответил Соколов. — Собственноручно.

Глава 3

Не думал, что придется заниматься еще и этим персонажем. Почему-то считал, что он — следствие перестройки. Мне казалось, что после того, как отправили Майкла Горби «поднимать целину» в Еврейской автономной области, больше нет прямой угрозы Советскому Союзу. Но, как выяснилось, Ельцина не стоило сбрасывать со счетов. На ум пришло сравнение с лосем.

Лось в лесу не опасен для тех же грибников, например. Одно правило — убраться с его дороги как можно быстрее. Из глубин памяти всплыло воспоминание настоящего Медведева. Когда он охранял Леонида Ильича, видел такого — на охоте. Красавец, метра два с половиной от копыт до кончика рогов. Старый, мощный. Обычно лоси коричневые, а этот был черным, он аж лоснился. Брежнев тоже полюбовался, и не стал стрелять.

— Такого красавца убивать грех, — сказал тогда Леонид Ильич. — Рука не поднимается выстрелить.

Обычно лось прет вперед, и кто не успел отскочить с его пути, тот будет сбит или раздавлен. Лось просто растопчет и вряд ли заметит препятствие. Даже волки убираются с его дороги, чтобы случайно не попасть под копыта. Эдакий лесной ледокол. Так и Ельцин — будет переть к цели, наступая на всех, кто мешает.

Хотя, зря я сравнил его с лосем. Лось все-таки животное благородное, в отличии от Ельцина…

Хлопнула входная дверь и тут же раздался крик:

— Папа дома!!!

Я вышел в прихожую.

Леночка скидывала одежду прямо на пол. Светлана сделала замечание:

— Лена, повесь шубку на вешалку.

— Лида подберет, — фыркнула Леночка. — Это ее работа.

Мы с женой переглянулись. Я нахмурился и строго произнес:

— А ну-ка отставить барские замашки! Чужой труд надо уважать. Лида — наша помощница, а не прислуга.

Вечером, когда Лидочка ушла домой, я зашел в детскую. Светлана сидела на Таниной кровати со спицами. Таня что-то писала, а Лена просто болтала ногами в воздухе, лежа на ковре.

— Девочки, давайте почитаем книжку? — предложил им.

— Ура! А какую? — это Леночка.

— А про что? — это Таня.

— Про жизнь, — ответил им и снял с полки «Хижину дяди Тома», но Света встала, молча забрала книгу у меня из рук и поставила на место.

— Лучше эту вот, — и она подала томик Тургенева. — Думаю, «Муму» больше подойдет.

Я не стал спорить, открыл книгу и начал читать:

— «В одной из отдаленных улиц Москвы в сером доме с белыми колоннами, антресолью и покривившимся балконом жила некогда барыня, вдова, окруженная многочисленной дворней»…

— А что такое «дворня»? — Тут же спросила младшая дочь.

— Дворней при крепостном праве называли прислугу в доме, — «блеснула эрудицией» Таня. — Папа, я уже читала эту книгу, я буду природоведение делать.

— Нам уйти в зал, чтобы не мешать тебе? — предложил дочери.

— Вы мне и не мешаете, вот ну нисколечко, — и Таня, открыв коробку цветных карандашей, стала что-то рисовать в тетради.

Леночка, прижавшись ко мне, с интересом слушала. Иногда задавала вопросы, если встречалось непонятное слово. Когда закончил читать рассказ, Леночка с возмущением спрыгнула с кровати.

— Я бы эту барыню саму утопила! — закричала она. — Бедная собачка! И этот Герасим какой-то дурак! Не мог сразу уйти с собакой⁈ Почему потом-то⁈

— Ты знаешь, я тоже всегда задаю себе этот вопрос, — ответил ей. — Видимо, рабство было настолько в крови у Герасима, что он даже в мыслях не мог ослушаться приказа. Но сейчас нет рабов, и любой труд человека ценен. Ты поняла?

— Да. Папа, а хорошо, что дедушка Ленин устроил революцию и расстрелял всех барыней и барынов из «Авроры», — заявила младшая дочь.

Светлана усмехнулась, с иронией глядя на меня.

— «Барынов»… — передразнила Таня. — Ты еще скажи «баранов». Правильно говорить «баринов».

— Вообще-то правильно говорить «бар», — заметил я.

Лена подскочила к сестре, заглянула в ее тетрадь.

— Фу, какая у тебя муха страшненькая получилась, — фыркнула она.

— Это жук, — возразила Таня.

— Муха, муха, муха! — дразнила ее Леночка.

— Жук, — твердо сказала Таня. — Пап, ну сам посмотри! — Она встала из-за стола и принесла мне тетрадь. — Ну ведь жук же? Мы насекомых проходим по природоведению.

— Крылышки сделай зелеными, и у тебя получится очень симпатичный жук. Бронзовка. — утешил ее. — Помните, как весной они красиво сверкают под солнцем?

— И очень любят сирень, — заметила Светлана. — А теперь прекратите споры и спать.

Когда девочки улеглись, и мы тоже лежали в кровати, я спросил Свету:

— Почему ты забрала у меня «Хижину дяди Тома»? Книга вполне подходит девочкам по возрасту.

— Знаешь, Володя, моя мама… светлая ей память… — Света всхлипнула, но тут же продолжила:

— Я не очень любила читать, но мама просто заставляла. Потом я сама втянулась. А книги, сам знаешь, какой дефицит. И если удавалось достать что-то редкое, мама тут же несла мне. Как-то ей дали на два дня роман Кронина — «Замок Броуди». Книжка толстая, но я все два дня не могла оторваться, так быстро прочла. Мне тогда лет двенадцать было. Как я рыдала, когда бедная Несси повесилась, провалив экзамен! Я была так потрясена, даже больше — просто раздавлена. И потом на каждом экзамене вспоминала о бедной девочке и сама тряслась от страха. Не хочу, чтобы мои дочери получили психотравму, дети — они слишком впечатлительны для той истории, которую описала Гарриет Бичер-Стоу в «Хижине дяди Тома».

— Это ты зря, Свет. Таня слишком критична, она умеет отличать реальную жизнь от авторской фантазии. А Леночка, скорее всего, решила бы угнать «Аврору», чтобы освободить всех негров в Америке, — я притянул жену к себе, поцеловал ее.

— Скажешь тоже, угнать «Аврору», — Светлана рассмеялась, видимо, живо представив эту картину.

— Кажется, Леночка очень легкомысленно отнеслась к судьбе крепостных. Ее больше интересует угон крейсера. — усмехнулся я. — Не накручивай. Давай спать, завтра вставать рано.

Но я ошибался. Утром, только Лида переступила порог, Леночка кинулась к ней, обняла за талию и воскликнула:

— Лидочка, я так счастлива, что ты не крепостная и тебе не надо топить собак!

Я закатил глаза, а Светлана, со смехом глянув на меня, подколола:

— Ну что, воспитатель? Съел?

Они вышли за дверь — торопились в школу. А вот я немного задержался — объяснял Лиде, что никаких собак топить не надо. Уже собирался выходить из дома, как зазвонил телефон.

— Володя, — услышал я в трубке голос генерала Рябенко. — Прежде чем поедешь на Лубянку, загляни в Заречье. Леонид Ильич хочет тебя видеть.

— Хорошо, выезжаю, — ответил я и положил трубку.

У подъезда меня ждала служебная «Волга», водитель был незнаком.

— Старший лейтенант Кобылин, — представился он. — На Лубянку, Владимир Тимофеевич?

— Нет, сначала в Заречье. И как вас зовут? — Я усмехнулся, вспомнив рассказ Чехова.

— Федор, — ответил Кобылин, выруливая на Кутузовский проспект. — Тепло наступит совсем скоро, мухи уже просыпаются, — и он махнул рукой, выгоняя из салона насекомое.

«Муха, жук», — вспомнил я вчерашний спор девочек. «Я устал, я мухожук», — сразу всплыла в памяти шутка, придуманная неизвестным мне юмористом в гуляевской реальности.

Приехав на госдачу, я застал Леонида Ильича в столовой. Виктория Петровна и генерал Рябенко тоже были здесь.

— Здравствуй, Володя. Завтракал? — сразу же поинтересовался Леонид Ильич. — Садись за стол.

— Спасибо, Леонид Ильич, только что дома поел. Что случилось? — я вопросительно посмотрел на Рябенко. Но мне ответила Виктория Петровна:

— Галя выпросила у отца концерт какой-то иностранной группы. А он, как всегда, не смог отказать, — и она бросила сердитый взгляд на Леонида Ильича. — Лучше бы на концерт Людмилы Зыкиной все вместе сходили.

— Витя, да что ж ты меня упрекаешь? Мне и самому интересно посмотреть, как эти негры поют, — слегка виновато ответил Брежнев. — Они еще в феврале должны были приехать, но там кто-то из ансамбля заболел, и пришлось перенести гастроли. — Леонид Ильич посмотрел на меня и пожаловался:

— А Витя ни в какую, на отрез отказывается с нами идти! Тут что хочу сказать, есть желание на концерт сходить? С супругой? А Александр Яковлевич пойдет с Витей на Зыкину. Так-то я Людмилу тоже люблю, хорошо поет, душевно, но — уже обещал Гале. — и он вздохнул:

— Совпало с концертом Зыкиной. Госконцерт не учел. Так с датами напутать — надо было постараться. Ну что, составишь нам с Галей компанию?

— С удовольствием, Леонид Ильич! — я действительно буду раз немного отвлечься, да и со Светой давно никуда не выбирались, но уточнил:

— Какого числа мероприятие? Тут у меня командировка намечается.

— Так вот, уже сегодня вечером. — ответил Рябенко. — А куда собрался на этот раз? Что за командировка?

— В Свердловск. Сигналов из области много, надо разобраться на месте, — ответил генералу.

— Покой нам только снится, — хмыкнул Рябенко и продекламировал несколько строк из стихотворения Блока:

— «И вечный бой! Покой нам только снится сквозь кровь и пыль… летит, летит степная кобылица и мнет ковыль»…

«Что-то со вчерашнего вечера литературные темы не прекращаются, даже новый водитель, и тот… Лошадиная фамилия…», — подумал я, вспомнив о Кобылине, ожидающем в машине.

— Ельцин-то в чем провинился? — удивился Леонид Ильич. — Ну, сельское хозяйство у него не очень. Запустил, конечно, а так-то вполне благополучная область.

— Урал — опорный край державы, — произнес генерал Рябенко, но, в отличии от Соколова, буквально вчера сказавшего то же самое в шутку, у Рябенко эта фраза прозвучала торжественно.

— Саша, ну за столом-то можно обойтись без лозунгов? — поморщилась Виктория Петровна.

— А что, устойчивое выражение, — тут же нашелся Рябенко. — Кузбасс — это всесоюзная кузница, Кубань — это всесоюзная житница, а Кавказ — это всесоюзная здравница! — Александр Яковлевич очень похоже спародировал Этуша, сыгравшего товарища Саахова в фильме «Кавказская пленница».

Леонид Ильич от души рассмеялся. Он закинул голову и хохотал пару минут.

— Спасибо, Саша, насмешил, — поблагодарил друга Леонид Ильич, вытирая выступившие от смеха слезы.

— Леонид Ильич, приятно видеть вас в хорошем настроении, но если ко мне вопросов больше нет, я пойду — дел много, — мне действительно надо было ехать. В дороге хотел мысленно восстановить все, что помню об Ельцине — что-то, связанное с предстоящей поездкой на Урал не давало мне покоя.

Брежнев не стал меня задерживать, и я, покинув столовую, быстро вышел из здания.

— Теперь на Лубянку? — уточнил Кобылин.

— Да, Федор, — кивнул я и задумался.

Я не мог вспомнить, что такого случилось в Свердловске и области, что вызвало сверлящее беспокойство. Память — уникальная штука. Когда я только попал сюда в семьдесят шестом году, помню, очень страдал из-за отсутствия возможности погуглить ту или иную информацию. Но, постепенно, мозг адаптировался к новым условиям и оказалось, что я не слишком плаваю в истории без доступа к интернету. Нужные факты, фамилии, даты вспоминались в нужный момент. Не всегда сразу же, но все-таки вспоминались. Но сейчас у меня было чувство, что я бьюсь лбом в закрытую дверь, хотя точно знаю, что к этой двери есть ключ. Нужно найти хоть какую-то подсказку — одного слова будет достаточно, чтобы подтолкнуть память в нужном направлении.

Неприятное чувство. Слово вертится на языке, а вытащить не могу. Как заноза в сознании. Перебираю варианты — все не то. Совсем уж память подводить стала, хоть в отставку подавай. Хотя нет, это я погорячился.

Вот ведь как все устроено? Мой собственный мозг — это гигантский склад или, если хотите, архив. Полки до потолка, забитые папками, делами, цифрами, лицами. Миллионы терабайт информации. Все там лежит, ничего не теряется. Каждый протокол, каждая резолюция, каждая дурацкая шутка из девяностых и нулевых, все анекдоты, которые я слышал хотя бы краем уха, и содержание всех книг, которые прочел, и всех фильмов, которые видел. Объем памяти человека, как утверждают ученые, безграничен. Теперь, вытаскивая из головы сведения, которых я, по сути, не должен помнить, я им верю. Очень похоже на правду.

Но кто тот «идиот-архивариус», который придумал систему каталогизации? Все есть, но ничего нельзя найти, не зная системы, по которой этот архив работает. Нужно одно «досье», а мозг подсовывает тебе другое. И ты стоишь посреди этого бесконечного хранилища своего подсознания, и понимаешь, что просто потерял ключ от нужного шкафа. Не пароль, не код доступа, а примитивный железный ключ, который куда-то провалился. Обычное слово, которое тут же вытащит целый пласт воспоминаний. И ведь знаю, что где-то под рукой, а ухватить не могу.

Эффект «вертится на языке» — точнее не скажешь…

Ладно. Надо успокоиться. Перестать ломиться в закрытую дверь. Архивариус-мозг сейчас побурчит себе под нос, походит между стеллажами и сам найдет нужное. И обязательно в тот момент, когда я этого буду меньше всего ждать. Например, когда буду пить чай. Или в совершенно левом разговоре вдруг всплывет слово-подсказка.

Визг тормозов вырвал меня из раздумий.

— Машина старая, — недовольно поморщился Кобылин. — Я хотел вашу взять, но в гараже пошли на принцип. Видите ли у них приказ не давать мне новую технику.

— Что случилось? — поинтересовался я.

— Да вон, картина маслом: взаимодействие силовых структур — как оно есть на самом деле, — и он презрительно скривился.

Я открыл дверцу, привстал и расхохотался: думал, что только в анекдотах такое бывает! Перегораживая движение транспорта, как два барана уткнулись друг в дружку ГАИшная «Волга» и милицейский УАЗик. Железо помято, асфальт в осколках фар. Гаишник, красный от злости, стоял рядом со своей машиной и старался перекричать трех милиционеров. Милицейский наряд не оставался в долгу и мне показалось, что дело закончится потасовкой.

— Устроили представление, — проворчал Кобылин. — В театр можно не ходить, — сказал он. — Не беспокойтесь, Владимир Тимофеевич, сейчас объедем этих клоунов.

Когда проехали мимо участников дорожно-транспортного происшествия, в открытое окно до нас донеслось:

— Я ж тебе сигналил! Мигалка работала! Ты куда попер на встречную⁈

— Какую встречную⁈ — орал в ответ кто-то из милиционеров. — Я по своей полосе! Это ты на встречку вильнул. У тебя-то права есть вообще⁈

— Вы в отделение езжайте и там будете протоколы друг на друга составлять! — крикнул им Кобылин и, водружая мигалку на крышу нашей «Волги», пробурчал себе под нос:

— Чума на оба ваши дома…

Я вдруг понял, что не давало мне покоя в связи со Свердловском. Вот то самое слово, которое является ключом к воспоминанию. Едва не рассмеялся: все-таки литература — великая вещь!

А Кобылин заинтересовал меня. Он совершенно не похож ни на Васю, ни на Николая. Те — молодые ребята в начале карьерного пути, а этот прямо матерый мужик.

— Тебе сколько лет? — задал вопрос.

— Тридцать семь, — ответил водитель. — Смущает, что я до сих пор в старших лейтенантах?

— Совершенно не смущает, если не хотите, можете не рассказывать, за что понизили в звании и перевели в гараж, — я пожал плечами.

— Да что скрывать? Дал в морду Калугину. Мудак конченый. И мстительный. Понизили сразу на два звания и перевели с оперативной работы. Год уже катаюсь на этой старушке. Приехали, Владимир Тимофеевич, — сказал он, выруливая с Мясницкой во внутренний двор здания КГБ.

Я быстро прошел в здание, миновал проходную и уже в коридоре, в крыле, которое занимало УСБ, услышал чей-то сочный баритон.

Когда вошел в кабинет, Соколов, стоявший ко мне спиной, продолжал петь:

— Шаланды полные кефали…

— Кто про что, а вшивый про баню, — скривившись, прокомментировал Карпов.

— Почему про баню? Про рыбку, — беззлобно огрызнулся Соколов, оборачиваясь. — Простите, Владимир Тимофеевич, песня привязалась, всё утро не могу отделаться, — объяснил он, совершенно не смутившись.

— Бывает, — ответил я, поприветствовав остальных.

Действительно, бывает. Вот так привяжется строчка из песни или какая-то фраза, и ты ее гонишь, но эта, по большому счету, глупость, всплывает снова и снова. У меня так со вчерашнего вечера: «Я устал, я мухожук»… Тоже из моей прошлой жизни — когда я был Владимиром Гуляевым, видимо, переусердствовал с изучением мемов в интернете. Вот интересно, не помню ни одного разговора со своей прошлой женой, а этот мусор так и лезет в голову.

И сейчас, слушая, как Карпов докладывает, что удалось выяснить по Свердловскому обкому в общем, и конкретно по Борису Ельцину, я не мог отвязаться от этой навязчивой фразы. Что ж, неудивительно, бред — он сразу ложится на подсознание, минуя контроль разума.

Борис Ельцин — самая одиозная фигура. С ним поначалу связывали огромные надежды. Вот, пришел человек из народа, настоящий мужик, работяга. Огромный, мощный, он подавлял своим весом — как реальным, так и политическим. Ельцин казался глыбой — в отличии от партийных бонз тех лет, либо старых, как засыпающий на ходу первый зам председателя президиума Верховного Совета Василий Кузнецов, либо скользких, как тот же Майкл Горби. Ельцина тогда считали человеком, который говорит то, что думает, и делает то, что говорит. Ему прощалось все. Ну мужик, ну загулял, ну выпил, в реку упал — с кем не бывает, все мы люди…

Чем все это закончилось, лучше не вспоминать. В советское время я гордился своей страной, но в ельцинские времена я испытывал жгучий стыд — и не только я один. Пожалуй, в России, да и во всем бывшем Советском Союзе — в том будущем, которое я уже один раз прожил — найдется очень мало людей, которые не проклинали бы Ельцина. Хотели «настоящего мужика» во главе страны, а получили пьяное быдло…

— Владимир Тимофеевич… — Карпов что-то спросил.

Я вздрогнул, выплывая из воспоминаний.

— Прости, Андрей, задумался. Повтори вопрос? — попросил его.

— Зачитать папочку на Свердловский обком? — повторил майор Карпов.

— Выборочно. Прочти то, что на твой взгляд наиболее интересно. Я позже перечитаю еще раз. Но пока хотелось бы послушать непредвзятое мнение, — объяснил свою просьбу.

— А у вас мнение предвзятое? — тут же вставил Соколов. — Уже сталкивались с Ельциным?

— Лично не сталкивался, — ответил ему, и ведь не соврал.

— Собственно всё, на что жалуются… — тут Карпов замялся, но быстро подобрал корректную формулировку, — неравнодушные граждане, можно предъявить любому первому секретарю обкома любой области. Но мы с Даниилом проанализировали накладные…

— Это ты анализировал, а я просто посчитал. Сравнил объем работ с объемом закупленных материалов. Так бы и не нашел ничего, но очень интересная графа попалась на глаза. — Даня вскочил со своего места, метнулся к столу Карпова и, наклонившись через его плечо, прочел:

— Брус оцилиндрованный, двести шестьдесят кубометров, — Даниил поднял голову и воскликнул:

— Ну вот вы хоть убейте меня, я даже представить не могу, куда его пристроят в здании обкома!

— В двадцати четырех этажном здании, — уточнил Газиз.

— Да хоть в сто этажном небоскребе — не нужен там оцилиндрованный брус, — заметил Марсель.

— Избушку наверху сделают, — хохотнул Соколов. — На самой крыше, вместо этого… как его у буржуев называют?

— Пентхауса, — подсказал Карпов.

— Сомневаюсь, что этот «пентхаус» построили на крыше. Скорее всего, в каком-нибудь живописном месте под Свердловском из этих бревен давно сложили приличный домик в пару этажей, — заметил я. — С видом на Уктусские горы, например. Остальное не выбивается из общей номенклатуры строительных материалов?

— Тут по брусу хочу добавить, — Карпов нашел нужную накладную и прочел:

— Брус оцилиндрованный из ангарской сосны. Поставлено с Красноярского края. Тот же мастер-строитель интересуется, почему брус заказали в Красноярске, почему нельзя было привезти свой, уральский лес, и что за объект строится… — Карпов нашел нужный «сигнал» и удивленно поднял брови:

— Вы были правы, Владимир Тимофеевич, в Уктусских горах. Этот же человек, — Карпов взял в руки документ, прочел фамилию: — Акимов Алексей Фомич, сигнализирует еще об одном интересном моменте. В рамках проекта здания обкома в цокольном этаже построена сауна, облицованная мрамором, с хамамом, выложенным метлахской плиткой. Стоимость плитки для хамама впечатляет, как и квадратные метры, которые занимает сауна. И, кстати, облицовка двадцати четырех этажей мрамором тоже влетела в такую копеечку, что просто диву даюсь.

— А что удивляться? — Андрей Соколов глянул на щуплого Карпова с высоты своего роста. — Там такие гиганты! Уралмаш, Уралхиммаш, Нижнетагильский металлургический комбинат, Уралвагонзавод, в конце-концов — крупнейший танковый завод в мире! Для Урала этот «Член КПСС» — капля в бюджете, да хоть золотом бы его облицевали, — Соколов присел на край стола Карпова. Тот поджал губы, ноздри его раздулись и побелели, но он просто молча выдернул из-под Соколова папку и переложил ее на другой край стола, подумав: «Раздолбай — это диагноз». Да, выдержка у Карпова железная.

— Сауна в обкоме, а что дальше? Пьянка? Проститутки? — презрительно скривился Марсель.

— Ты прав, Марс, — я был солидарен с майором Азимовым в его мнении, сауна в обкоме это даже не хамство — это цинизм. Видимо, уже в конце семидесятых Борис Ельцин путал свой карман с государственным. Я предполагал это, но не знал наверняка. Теперь знаю.

Обратился к Даниле-мастеру:

— Даня, а кто в ЦК курирует Свердловскую область и лично Бориса Ельцина?

Даниил быстро отстучал тонкими пальцами по клавиатуре и ответил:

— Иван Васильевич Капитонов.

Глава 4

Я тут же снял трубку и позвонил в ЦК. Капитонов был на месте, и встречу с ним не стал откладывать в долгий ящик. Хотел сразу же направиться на Старую площадь, но меня остановил Марсель:

— Владимир Тимофеевич, тут еще один интересный момент… — Он взял в руки несколько документов. — Мы с Газизом вчера весь день провели в архиве и вот что накопали… Когда Борис Ельцин занимал должность начальника строительного управления, на него подали в суд. Инициатором был управляющий трестом Ситников. Причина — неточности в финансовой отчетности и подозрения в воровстве. Но в суде его оправдали, что стало для всех большой неожиданностью. Обычно за такие «неточности» — с четырьмя нулями после цифры — сажают. Это хищение в особо крупных размерах. Как минимум, десять лет общего режима. И конфискация имущества — в обязательном порядке. Кстати, волчий билет на любую руководящую должность — как следствие. Но что удивительно, Ельцина оправдали, сделав виноватой бухгалтера. Якобы она допустила ошибку в расчетах. Формулировка — просто пальчики оближешь! Цитирую отрывок из приговора… — Марсель кашлянул и четко, выделяя интонацией интересные места, зачитал:

— «В действиях каждого руководителя может или должна быть доля риска. Главное, чтобы эта доля риска была оправданной. В данном случае, в действиях Ельцина риск, как раз, был оправдан. Бориса Николаевича Ельцина полностью оправдать, а все судебные издержки отнести на счет истца. То есть треста». — Марсель загадочно посмотрел на нас.

— Ну не томи, что там дальше, землекоп⁈ — Потребовал Соколов.

— А дальше, когда Борис Ельцин занял должность первого секретаря областного комитета КПСС, он того управляющего трестом стер в порошок. Причем в буквальном смысле. Он его посадил. Фактически за то же самое, что управляющий — Ситников Николай Иванович — инкриминировал Ельцину в его бытность главным инженером. Семь лет строгого режима дали, буквально на пустом месте. И ведь сидит человек.

— Спасибо! Марсель, Газиз, вы мне очень помогли! — поблагодарил ребят и вышел из кабинета.

А Ельцин, оказывается, не так прост. Злобный и мстительный человек. Но — судя по тому, что еще несколько лет назад он прекрасно «откусывался» от обвинений, у него имеется серьезная поддержка. И без КГБ Свердловской области здесь точно не обошлось. Вообще удивительно, в тридцать два года стать начальником домостроительного комбината в Свердловске — это просто стремительный карьерный взлет. Причем на эту должность его назначили сразу после суда. Есть о чем задуматься…

Я стал более четко понимать, с чем мне придется столкнуться. С системой. С тем ее сегментом, где «рука руку моет». Почему-то всплыла в уме поговорка: «Против лома нет приема, если нет другого лома». Что ж, организуем Борису Николаевичу встречный «лом».

На Старую площадь приехал уже с готовым решением.

С Капитоновым столкнулся едва ли не нос к носу — сразу на входе в здание Центрального Комитета.

— Владимир Тимофеевич, дорогой мой, здравствуйте! — радушно поприветствовал меня Иван Васильевич. — Пройдемте в мой кабинет. А мне вот уже передали, что вы мной заинтересовались. Надеюсь, не по своей службе?

Он говорил вроде бы в шутку, но в голове его, пока поднимались на второй этаж по лестнице и шли по длинному коридору, звучал внутренний монолог: «Чего ж он ко мне-то пришел?.. И ведь как поднялся, как поднялся… Никто ведь его за человека не считал… Стоял себе за спиной у Брежнева, как тень. Обычный охранник. А теперь его генералы боятся… Ко мне-то какие претензии могут быть?.. Зачем я нужен?.. Или… тогда что-то сделал не то? До сих пор не могу вспомнить те пару месяцев. И на охоте тогда Медведев очень меня поддержал. Он намекал на что-то. Что я тогда сделал не так?.. И ведь должен ему, не помню, правда, за что. Но точно знаю, что должен»…

— Так чем вызван ваш интерес к моей скромной персоне? — повторил он вопрос, когда мы удобно устроились в креслах возле чайного столика в его кабинете. Секретарша принесла чай и тут же вышла.

— Меня интересует ваш подопечный, — ответил Капитонову прямо, — Борис Николаевич Ельцин.

Иван Васильевич шумно выдохнул, на его кругленьком лице тут же нарисовалось такое облегчение, что я едва заметно усмехнулся. Капитонов стал очень медленно разливать чай по чашкам, старался дать себе время обдумать ответ. Я его не торопил, его мысли были для меня открытой книгой, и слова, по большому счету, не имели значения.

Капитонов думал: «Упавшего толкни, иначе полетишь вслед за ним. Утянет за собой, ох и утянет. Но Боря… кто бы мог подумать? У него же все на зарплате — и КГБ, и МВД, и суды. Мне вот неплохо привозит… Но Медведев если прицепился к кому, так пока глотку не перегрызет — не отвяжется»…

«Интересная у меня репутация в партийных кругах», — подумал я, но вслух сказал совсем другое:

— Иван Васильевич, у меня к вам просьба…

«Ну не претензия, и то хорошо», — тут же пронеслось в мозгу у Капитонова.

— Все, что угодно, Владимир Тимофеевич, все что угодно! — торопливо произнес Капитонов и подумал: «Ельцина, похоже, ожидают большие сложности. И глупец тот, кто встанет на пути у ставленника Брежнева. Я точно не встану».

— Позвоните в Свердловск, предупредите Ельцина, что намечается большая проверка. Про меня можете рассказать. Но о том, что мы с вами сейчас разговариваем — ни слова. Иван Васильевич, я очень надеюсь на вашу помощь. — я встал, пожал Капитонову руку и вышел.

Даже не сомневался, что Капитошка не просто выполнит мою просьбу, но и от себя нагонит столько страхов, что к нашему приезду и Свердловский обком, и Управление КГБ по Свердловской области будут стоять на ушах.

В КГБ, как и в любой другой силовой структуре, есть начальник — председатель Комитета Госбезопасности. Сейчас это место занимает Удилов. Есть его замы, которые курируют определенные направления. И так далее…

Но кроме официальных каналов, есть еще и неформальные. То есть кто-то с кем-то учился, кто-то кому-то зять-сват-брат, кто-то кому-то должен… И эти неформальные каналы куда действеннее, они куда быстрее работают, чем все официальные, вместе взятые. Сарафанное радио, если сказать по простому.

И сейчас, после звонка Капитонова, я в этом просто уверен, поднимут вопрос по моей командировке в Свердловскую область на самом высоком уровне.

Но… я не ожидал, что новость вернется в Москву так быстро. Только приехал на Лубянку, как тут же вызвали к Удилову.

— Владимир Тимофеевич, в который раз поражаюсь вашей интуиции, — вместо приветствия произнес Удилов. Я прошел к длинному столу, сел поближе к председателю Комитета, подумав, что в своем маленьком стерильном кабинете он смотрелся куда органичнее, чем в этом — с унаследованными после Цвигуна коврами и бархатными портьерами.

— У вас есть то, что простые люди называют «чуйка». Слово не очень красивое, — Вадим Николаевич скривился, — но удивительно точное.

— Вам уже доложили о командировке в Свердловск, Вадим Николаевич? — я усмехнулся.

— Доложили. Причем из Свердловска и доложили. Допускаете утечку информации? Позвольте поинтересоваться, с какой целью? — Удилов вопросительно приподнял одну бровь.

— Почему допускаю? — вопросом на вопрос ответил я.

— Потому что у вас, Владимир Тимофеевич, мышь мимо не проскочит без вашего распоряжения. И если в Свердловске знают, что вы к ним едете, то вам это зачем-то надо. Так у меня прямой вопрос: зачем? — и Удилов, выровняв перед собой линию карандашей — видимо, машинально, внимательно посмотрел на меня.

— Вообще-то были сигналы с мест, Цвигун распорядился. Но вы правы, основная причина — Свердловск-19, — я уклонился от вопроса, переключив внимание Удилова на другую тему. Оказалось попал в точку.

— Вот я и говорю — интуиция. Буквально сегодня согласовывали с военными учения на объекте Свердловск-19. Так же пройдут учения на Белоярской АЭС. Цель — проверка системы безопасности и системы оповещения. Завтра утром можете отправиться спецбортом с военными. Но уверен, что ваш интерес к Свердловску-19 возник не на пустом месте.

— Хотелось бы надеяться, что мои подозрения так и останутся подозрениями. — ответил Удилову и, пожав ему руку, вышел.

Мне самому не нравилась ни эта командировка, ни предстоящие учения. Что-то с ними не так. Был просто уверен в этом. Интуиция… Удилов не зря напомнил о ней. Сейчас в душе будто закрутился тугой узел — как тогда, в семьдесят седьмом, перед предотвращенным пожаром в гостинице Россия…

Но — сегодня вечером концерт, а все дела завтра. Стоило только об этом подумать, как в кабинет заглянул Марсель:

— Владимир Тимофеевич, возьмите трубку. Генерал Рябенко по внутреннему…

— Володя, тут небольшая просьба к тебе. Эти негры приезжают, а надеть им нечего. Леонид Ильич беспокоится — замерзнут, все-таки теплолюбивые люди. Им бы одежку какую потеплее привезти в Шереметьево. Уже распорядились, ты просто забери в ГУМе, там заведующая ждет тебя. И встреть негров, до гостиницы проводишь. Им в России номера забронировали. На двадцать третьем этаже, с видом на Красную площадь. Леонид Ильич что-то сильно за них переживает. Даже удивляюсь.

Закончив разговор с Рябенко, позвонил домой. Светлана, услышав новость, затараторила в трубку:

— Володечка, Володечка, Володечка! Я тебя люблю!!!

— Свет, встретимся на входе в концертный зал «Россия». Я буду ждать тебя там, домой заехать не успеваю, — я закончил разговор и тут же позвонил в дежурку. Кобылин был там. Распорядился, чтобы он подготовил машину.

В ГУМе все прошло быстро, заведующая вручила мне большой баул и попросила расписаться накладной.

Когда приехали в Шереметьево, я сразу же оказался в рядах встречающих, возвышался над кокошниками и бантами на целую голову. На автобусе нас подвезли прямо к самолету. Все как положено — хлеб, соль. И я с шубами в руках.

В теплой дубленке и норковой шапке-формовке я смотрелся, скорее всего, дико — среди толпы девушек со слезящимися на ветру глазами, мерзнущими в своих легких сарафанах. Такое чувство, будто я зритель в этом театре абсурда.

Девушки выстроились в живой коридор. В руках расшитые рушники, на них караваи и солонки. Подумалось: куда столько? Одного каравая хватило бы с лихвой. Почему-то сейчас этот ритуал мне показался чем-то сродни ритуалу изгнания злых духов: «Мы вас накормим, напоим, только ради всего святого пойте быстро и улетайте».

Дверь самолета открылась, девушки изобразили на покрасневших лицах улыбки, но их мысли были совсем не радостными: «…наконец-то… руки отваливаются… замерзла — сил нет…»…

Первым появился продюсер — типичный немец, рыжий, с сухим лицом. Он был в куртке-аляске, видимо, уже знакомый с российским климатом. Март — не совсем зима, но для непривычных к морозу людей и этого будет много. За ним вышел солист — чернокожий высокий мужчина в ослепительно белом кашемировом пальто. Порыв ветра распахнул полы, под пальто — белые брюки и тонкая рубашка с кружевным жабо. Солист тут же заскочил назад, в самолет.

Я поднялся по трапу, занес шубы в салон самолета. Дамы стояли в струящихся блестящих нарядах, которые на таком холоде выглядели верхом безумства. Шубы приняли с благодарностью: белая норка, в пол, с капюшонами — они смотрелись невероятно в контрасте с цветом кожи участников группы.

Абсурд достиг кульминации, когда артисты спустились с трапа. Им тут же вручили караваи, украшенные сверху завитушками из теста и ветками рябины.

Я спустился следом за артистами и слегка опешил, увидев Мастерса.

— Оу, личный охранник мистера Брежнева! Господин Медведев, господин Медведев, я иметь к вам целый ряд вопрос-оф!

Я кивнул ребятам в штатском, и Мастерса тут же оттеснили в сторону. Подъехали автомобили. Группа полным составом загрузилась в салоны, причем облегчение испытали как приехавшие артисты, так и девушки из ансамбля народной песни и пляски. Я поехал следом за кортежем, благо, Кобылин подогнал нашу «Волгу» к самолету.

В гостинице «Россия» поднялся на двадцать третий этаж.

— Все в порядке? — спросил у сотрудника в штатском.

— Да, — ответил он. — Охрану обеспечили, люкс проверили, все чисто.

— Будьте осторожны, могут быть провокации, — предупредил его, почему-то вспомнив Мастерса.

Этот ушлый журналюга всегда появляется перед большими неприятностями. Интересно, что привело его в Москву сейчас?

Проверив охрану, успокоился. Кажется, предусмотрели все. Хотя, форс-мажор никто не отменял. Но сотрудники опытные, справятся с любой нестандартной ситуацией.

Я посмотрел на часы — все-таки не успеваю заехать домой, переодеться. Хотя, смысл ехать? Концерт пройдет здесь же, в концертном зале гостиницы.

Спустился на лифте в фойе, вышел к машине.

— Федор, есть желание концерт послушать? — спросил Кобылина.

— Абсолютно никакого. Я вообще не люблю западных исполнителей — натуральный балаган, — сказал Кобылин и подумал: «Лимитед, твою мать!»…

Я внимательно смотрел на старшего лейтенанта. За то время, что он меня возит, не было даже намека на его знание будущего. Не хватало еще одного Вани Полторацкого с его комплексом героя. Совпадение? Скорее всего. Но на всякий случай задал вопрос:

— Федор, вы английский хорошо знаете?

— Как родной, — ответил Кобылин. — Шесть лет в Великобритании работал, при посольстве Советского Союза. В аккурат до встречи с этим козлом — Калугиным. Он наезжал временами, куратор гребаный. Развалил все, чего нам удалось достичь. И на нас же все свои косяки свалил. Когда меня отозвали в СССР, встретились еще раз. Тогда я ему и припечатал от всей души. До сих пор аукается. Боже… какая красавица!.. — и водитель кивнул в сторону тоненькой женщины в синем пальтишке и черных сапогах-чулках на платформе. Она была без головного убора пышные локоны лежали на плечах. В волосах мерцали снежинки.

— Это моя жена, — сказал я и вышел из машины. Восторг Кобылина неприятно царапнул, не думал, что я способен на ревность.

— Светлана, почему без шапки? — сразу увлек ее к входу в концертный зал. На ступенях перед входом уже собралась внушительная толпа. — И обувь надела легкую. Ну не сезон для таких! Есть же нормальные ЦЕБОвские сапоги, зимние, высокие. В этих все равно что босиком.

— Володя, не ворчи! Еще моя бабушка говорила: «Форс мороза не боится!», — ответила Света и рассмеялась. — Не порти вечер своим ворчанием.

Показал удостоверение и мы с супругой прошли в зал. Я не стал заходить в правительственную ложу. Ждали в коридоре, у входа.

Зал на две с лишним тысячи мест был полностью забит. Леонид Ильич с Галиной приехали минут за пять до начала концерта. Отметил, что Галя очень хорошо выглядит. Она постройнела, скинув почти треть своего веса, посвежела. Одета со вкусом, прическа, макияж — все в меру. Впрочем, со вкусом у Гали всегда был полный порядок.

С ними был Миша Солдатов, остальные телохранители остались за дверями ложи. Я подтолкнул Свету вперед.

— Володя… ты что⁈ — она посмотрела на меня круглыми глазами, в которых плескался страх. — Там же сам Брежнев!

— Пошли, — я сжал ее локоток и завел в ложу.

— А, Володя! С супругой? И как такую красавицу зовут? — спросил Брежнев.

— Светлана, — ответил я вместо онемевшей жены. Она не могла справиться с волнением.

«Не мог предупредить, что придется с Леонидом Ильичом знакомиться — я бы не пошла, сослалась на болезнь», — подумала супруга. Я знал, что Света застенчива, но не думал, что настолько. Усадил ее возле Галины Брежневой. И сам устроился рядом.

Наконец, смолкли аплодисменты, которыми приветствовали Генерального секретаря, потух свет, начался концерт.

Сдержанная реакция зрителей несколько шокировала участников группы. Попытки расшевелить зал проваливались одна за другой. Люди сидели с непроницаемыми лицами и вряд ли кто-то объяснил артистам, что вскакивать с мест, кричать, подпевать или, например, танцевать у сцены в Советском Союзе не принято. «Целевая аудитория» группы «Boney M» теснилась на задних рядах, и самые громкие аплодисменты доносились именно оттуда.

Светлана не столько слушала, сколько любовалась шоу.

— Володя, какие у них наряды! Как на Новый год на елке, — прошептала она, склонив голову.

Я улыбнулся, подумав: «Наивная ты моя…» — и приобнял жену за плечи. Она строго глянула и осторожно сняла мою руку.

— Неудобно, — прошептала едва слышно.

— Багама, багама мама… — запели заключительную песню.

— Вот еще бы понимать, что они поют. Я то английский с пятого на десятое знаю, — посетовал Леонид Ильич.

Не знаю, какой бес меня подтолкнул, какой черт дернул, но слова вырвались у меня прежде, чем я успел подумать:

— Багамы, мама — это горы, это пальмы и бананы. Багамы, мама, обезьяны кенгуру, гиппопотамы. Я на Багамах побывала позапрошлый год, веселый там живет народ. Кругом такое — не расскажешь вслух, такое аж захватывает дух…

— Забавная песня, — прокомментировал Леонид Ильич. — Это перевод?

— Нет, я с английским языком тоже не дружу. Так, слышал видимо где-то стишок, на эту музыку бы идеально легло.

— Точно, — улыбнулась Галина и напела:

— … обезьяны, кенгуру, гиппопотамы…

— А все-таки Зыкина лучше поет, — заметил Леонид Ильич, — и песни у нее правильные, душевные. Но негритя-ааа-анки… красивые! Ох, и хорошие негритянки! — и выражение лица у Генсека был в этот момент было таким, что невольно подумалось: «Кажется, я понимаю, почему Виктория Петровна предпочла концерт Зыкиной».

После концерта не ждал никаких сюрпризов, но когда мы вышли со Светой на морозный мартовский воздух, сразу наткнулся на Джона Мастерса, который караулил меня с диктофоном в руках.

— Мистер Медведеф, скажите, с чем связана ваша поездка на Урал?

Я отодвинул его плечом, ничего не ответив, прошел мимо. Усадил Свету в машину сел рядом и захлопнул дверцу у самого носа прилипчивого журналиста. Хорошее настроение улетучилось.

Новости разносятся быстро, но не до такой же степени? Однако я правильно сделал, что попросил Капитонова позвонить в Свердловск. Иначе бы вряд ли выяснил, что у Мастерса есть информатор в Комитете.

Глава 5

За окном машины мелькала огнями Москва. Ехали из «России» молча. «Багамы, мама» все еще крутилось в голове, причем именно на русском, в исполнении «Балаган Лимитед». Вообще-то, песня «Bahama Mama» должна была появиться только в следующем году. Не понимаю, почему в этой новой реальности «Boney M» начали исполнять ее раньше. Уж мое-то вмешательство в историю никак не могло повлиять на творчество группы. Ладно, не стоит переживать из-за подобных мелочей, ведь порой замечаю куда более важные отличия и «неувязочки» между двумя реальностями.

Светлана уткнулась в запотевшее стекло, сжимая в руках программку. Я читал ее мысли, будто открытую книгу. Всю дорогу до дома она мысленно возвращалась туда, в ложу концертного зала «Россия».

«Ну надо же, — крутилось у нее в голове, — а я-то думала… В газетах и по телевизору Брежнев такой монументальный, серьезный. А он… сидит рядом, пальцем в такт отбивает, улыбается. И на „Rasputin“ эту… эту зажигательную музыку… качал головой и притопнул немного. И шутил, глядя на сцену. Совсем простой. Как дедушка из деревни».

Потом ее мысли, как стрелка компаса, неизменно возвращались ко мне.

«Но как же так? Кто же он, мой Володя? — ее внутренний голос звучал растерянно и сердито. — Обычный офицер? Какой обычный офицер сидит в ложе с Генсеком на концерте западной группы? Да, я знаю, что он в Комитете. Но… Кем же он работает на самом деле? И… почему он мне об этом не рассказывал? Что еще он от меня скрывает? Какие еще есть тайны? Ведь неспроста же нас туда пригласили!»

Она вздохнула и отвернулась еще больше, делая вид, что разглядывает мелькающие за окном дома.

Да, видимо, предстоит серьезный разговор. Молчание в салоне автомобиля казалось густым, как мартовская слякоть. Мысли Кобылина добавляли тяжести. Они вертелись вокруг Светы — назойливо и безнадежно: «Просто удивительно. Одно лицо. И фигурка такая же. Тонкая, как тростинка. Вылитая моя Верка». И тут же, горько и яростно: «Я уж думал все, отпустил, прошло… Ан нет, оказывается. До сих пор люблю ее, заразу. До сих пор»… И тут же: «Просто насмешка судьбы… Кто бы подумал, что из девочки по имени Вера вырастет такая лживая сука? Никогда не забуду, как она с Калугиным в его кабинете…»…

Про отношения Кобылина с его женой, как понимаю, бывшей, мне совершенно не нужно знать. Я поставил блок и расслабился.

Наконец, отпустив водителя, прошли к дому. Светлана кивнула сонной консьержке и проскользнула к лифту. Едва дверь лифта закрылась, отрезав нас от мира, Света и выдохнуть мне не дала.

— Володя! Как ты мог? Ну как ты мог⁈ — выпалила она, сверкая глазами, в которых бушевала смесь восторга, обиды и дикого любопытства. — Ты даже не представляешь, как я переволновалась! Первую половину концерта почти не слышала от волнения. Это надо же, с самим Брежневым рядом сидеть!

Она не ждала ответа, просто выплескивала накопившиеся эмоции — вот так, одним духом.

— А Галина Леонидовна? — продолжала Света, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Она такая красивая, такая стильная… И тоже не зазнается. Совсем не такая, как про нее говорят!

Я смотрел на жену и улыбался. Все ее переживания были такими живыми, такими настоящими, но при этом легкими, почти невесомыми. Не стал ничего говорить. Не стал оправдываться или объяснять. Я просто шагнул к ней, прижал к стенке кабины и прекратил ее взволнованный монолог долгим поцелуем. Он был моим ответом на все ее «как ты мог», на все ее тревоги и восторги. И, кажется, единственным правильным ответом в этот момент.

Конечно, поговорить с супругой придется, и разговор этот будет для меня сложным, но… не сегодня. Пальцы сами нашли кнопку «стоп» на панели лифта…

Уже ночью, слушая, как мило посапывает во сне жена, вспомнил Кобылина и укорил себя за невольную ревность. Он смотрел с восторгом не на мою Светлану. Он смотрел сквозь нее — на свою Веру. Но личная неприязнь Кобылина к Олегу Калугину — это серьезный мотив.

Когда утром ехал на работу, на заднем сиденье «Волги» лежал дежурный чемоданчик. Вылет сегодня в одиннадцать утра спецбортом, с военными — из Чкаловска. Учитывая разницу во времени, в Свердловске будем к концу рабочего дня.

Я не возлагал больших надежд на эту поездку. Да, Ельцин проворовался, перегнул палку с сауной, и за строительство дома на партийные деньги тоже по головке не погладят. Но ограничатся, скорее всего, строгим выговором. Его даже с должности не снимут, потому что область на хорошем счету. И как бы не повернулась ситуация, обязательно найдут «мальчика для битья», который возьмет на себя вину и отправится в места не столь отдаленные. Как я узнал из мыслей Капитонова, на взятки Борис Николаевич не скупится.

Единственное, что я могу сделать — выявить реальный масштаб хищений. Но этим должна заняться в первую очередь Ревизионная комиссия. Пока Карпов только оценит ситуацию на месте, может быть, накопает еще что-то. Я же направляюсь в Свердловск совсем по другому поводу.

Меня интересует в первую очередь Свердловск-19 — закрытый военный городок. По сути — центр военно-технических проблем бактериологической защиты НИИ микробиологии Министерства обороны Советского Союза.

Когда я был Владимиром Гуляевым, еще во время работы в КГБ, краем уха слышал, а позже читал об этом объекте. «Чума на оба ваши дома», — ключевое слово «чума». Именно оно помогло мне вспомнить о вспышке сибирской язвы в Свердловске в семьдесят девятом году. На той же территории, в то же время, были зафиксированы случаи появления экзотических болезней, свойственных для тропических стран: легочная чума, вирус марбург, вирус эбола, лассо…

— Музыка не мешает?.. — поинтересовался водитель. — Если Высоцкого не любите, поставлю другую кассету.

— Пусть поет, звук только немного убавь. — водитель выполнил просьбу и салон заполнил хриплый голос Высоцкого: «Ну почему аборигены съели Кука»…

— Федор, — обратился к Кобылину, — расскажите, в чем конкретно обвинил вас Калугин? Дать генералу в морду — тут вы легко отделались. Вас не уволили из КГБ. Так что случилось?

— А вот Кук и случился, — Кобылин кивнул в сторону магнитолы. — Тройной агент. Анатолий Котлобай. Калугин работал в управлении «К», выискивал кротов. У меня был очень хороший источник — шифровальщик при посольстве США в Великобритании. Информация от него шла просто бесценная. Естественно, я его берег как только можно. Человек он был проблемный, часто случались запои. Вытаскивал, приводил в норму. Именно он дал верную информацию по тройному агенту Куку. А этот хлыщ… Калугин… — Федор сплюнул в открытое окно. — В один из наездов из Москвы он обвинил меня в том, что я предоставляю недостоверную информацию. Мол, ЦРУ ведет двойную игру. И в ультимативном порядке потребовал контакты моего подопечного. Я сразу заподозрил неладное. Дал информацию по второстепенным агентам… Оба погибли при странных обстоятельствах. У одного «внезапно» случилось пищевое отравление, а другой — также, как и первый, «внезапно» — попал под машину. Меня отозвали в Москву. Через голову Калугина я подал рапорт сразу Андропову. Юрий Владимирович вернул рапорт Калугину с пометкой: «Копия в аналитическое управление, Удилову В. Н.». Собственно, это и стало причиной конфликта, — он умолк и снова подумал о своей бывшей и ее романе с Калугиным, но говорить об этом, естественно, не стал. — Я не знаю, что на меня тогда нашло, обычно отношусь спокойно к провокациям, но Калугин меня же и обвинил в гибели этих людей. Заявил, что я поспособствовал этим несчастным случаям. У меня как будто планка упала, пришел в себя — Калугин в крови, у моих ног, а меня за руки держат. Спрашиваете, почему не уволили? Как это ни странно, Удилов заступился. У Вадима Николаевича тогда были большие трения по агенту Куку с Первым главным управлением и моя информация оказалась не только верной, но и решающей. Плюсом пошло то, что оперативники взяли Кука с поличным при получении денег — Кобылин криво усмехнулся и добавил:

— Как-то так… — и угрюмо умолк.

Я тоже молчал. Вопросов к Кобылину больше не было.

Олег Калугин. Генерал-майор. Я вовсе не забыл о нем. Ставил его в один ряд с Резуном, Пигузовым и Шевченко еще в семьдесят седьмом, когда помог вычистить шпионов. Но Удилов тогда сразу четко дал понять, что Калугин находится в разработке и я не стал форсировать события, чтобы случайно не помешать.

Ситуация складывается интересная, особенно, если учесть близкое знакомство Калугина с Борисом Ельциным. Еще в бытность Владимиром Гуляевым, я читал в воспоминаниях о их совместных похождениях в юности — гулянки, драки, девки. Причем, так же, как и Ельцин, Калугин очень быстро взлетел вверх. Он стал самым молодым генералом в КГБ. Появилось уверенность, что оба эти «вагончика» тянет за собой один и тот же локомотив. Но вот кто является этим «локомотивом»?

Не сомневаюсь, что со временем выясню, но пока, как не старался, не мог даже предположить, кто это. Понятно, что у этого человека имеются большие связи, наработанные десятилетиями. Явно кто-то из старых партийцев или силовиков. Те, кто начинали еще при Сталине. Этот человек должен был многое потерять и, скорее всего, его предки занимали неплохое положение, но смогли каким-то образом пережить революцию и сталинские репрессии. Как выходец из определенного социального слоя, он мог бы передать своим детям и внукам неплохое наследство — если бы не Советская власть.

Понимал четко: мотивацией здесь являются не личные обиды на несправедливость властей, не желание отомстить кому-то конкретному. Здесь я столкнулся с «классовой ненавистью» и презрением к «хамам и быдлу», занимающим места, которые «по праву» должны принадлежать потомкам представителей элиты. Как многие «серые кардиналы», он, скорее всего, занимает незаметную должность, но обязательно приближен к власти. Что ж, задача сложная, но не тупиковая…

После того, как я снял проблему с Майклом Горби — помог тому отправиться в Биробиджан — я немного успокоился. Оказывается, зря. Но я действительно всегда считал, что развал Союза Советских Социалистических Республик — происки Запада. Искренне думал, что это многолетняя операция спецслужб Америки и Англии. Но после даже поверхностного знакомства с деятельностью Ельцина, у меня начало складываться четкое убеждение, что «врага системы» нужно искать внутри самой системы.

Кто-то дергает за ниточки всех этих «Ельциных» и иже с ними.

— Пошли, — сказал Кобылину, когда приехали на Лубянку. Он молча, не задавая вопросов последовал за мной.

Я сразу поднялся в приемную Председателя КГБ, написал представление на имя Удилова с просьбой командировать Кобылина Федора Ивановича в город Свердловск для оказания помощи в выполнении задания. И прошел в кабинет. Кобылин следовал за мной, как тень.

Удилов работал с документами. Он кивнул, взял у меня представление, быстро прочел и тут же подписал.

— Приказ о переводе Кобылина в УСБ подготовят, я распоряжусь. А вот о снятии взыскания, — обратился он к Федору, — поговорим по итогам вашей поездки в Свердловск.

Вадим Николаевич посмотрел на Кобылина и вдруг подмигнул ему:

— Я же говорил, что все наладится…

Он не закончил фразу — раздался пронзительный звонок, Удилов снял трубку одного из телефонов и произнес:

— Удилов слушает…

Лицо Кобылина по-прежнему оставалось угрюмым, но когда мы вышли от председателя КГБ, он коротко бросил:

— Рискуете.

— Отнюдь, — возразил я. — Не мое. Я вообще считаю, что риск — удел глупцов. А у людей умных то, что выглядит как риск, на самом деле является точным расчетом и профессионализмом. Другое дело адреналинщики — им все равно, в какую задницу засунуть свою голову, лишь бы заглянуть смерти в глаза. Но я не из таких. Так что, Федор Иванович, добро пожаловать в УСБ!

— Напрасно радуетесь, — проворчал Кобылин. — У меня характер не сахар. Я вообще ядовитый человек.

Он нахмурился и подумал: «Все-таки шутки у меня хреновые».

— Ничего, у нас есть противоядие, — пошутил я в ответ, почему-то подумав о Газизе. У казаха чувство юмора отсутствовало в принципе. Даже метафоры капитан Абылгазиев понимал с большим трудом и то не всегда.

Когда вошли в кабинет, вся команда, несмотря на ранний час, была уже в сборе. Ночуют они здесь, что ли? Представил Кобылина, которого, как оказалось, все члены моей команды знали. Кто-то лично, как Соколов и Карпов, кто-то, как Марс, «слышали о нем много и считают его героем». Газиз молча пожал руку новому товарищу, но при этом подумал: «Как так? Генерала убить хотел, но его не судили. Не понимаю».

Но больше всех удивил Даниил, сказав вместо приветствия:

— Берсерки в КГБ долго не живут.

— Зануды тоже, — в тон ему ответил Кобылин.

Я пресек перепалку:

— Отставить! — и не стал откладывать в долгий ящик инструктаж:

— Прошу внимания! В Свердловске у нас три задачи. Официальная — для отчета — это проверка строительства нового здания обкома. Здесь Андрей, — я посмотрел на Карпова, — и ты, Даня, — повернулся к Даниилу, — займетесь сразу накладными, завышением объемов стройматериалов и прочей бухгалтерией. Как можно более нудно и въедливо подойдите к вопросу. Ваша задача не столько выявить хищения, сколько заставить занервничать.

Карпов посмотрел на меня с саркастической ухмылкой.

— А люди всегда нервничают, когда перед ними товарищи из Комитета, — заметил он, — рефлексы срабатывают. Но мы постараемся, так ведь, Даниил?

Даня кивнул.

— Уверен, что о хищениях в ОБХСС и без нас все знают. Если с ними вдумчиво поработать, думаю, пойдут нам навстречу.

О том, что и ОБХССники, скорее всего, тоже у Ельцина «на зарплате», говорить не стал. Кобылин умеет понимать намеки.

— Федор, вашей задачей будет именно это. Сколько надо времени, чтобы собраться в поездку?

— Все свое вожу с собой, — ответил тот и постучал пальцем по лбу. — Голова со мной, больше ничего не надо.

— Отлично. Дальше… — подошел к капитану Азимову. — Строительство объекта в Уктусских горах возьмешь на себя ты, Марсель. Один справишься?

— Ну почему, один? Я подключу товарищей из Свердловского УСБ, пусть тоже начинают нервничать, — ответил Марс с видом удава, собирающегося плотно поесть. — Заодно посмотрим, как наши коллеги работают.

— Уже предвкушаю, чем мне придется заняться, — и Соколов потер руки. Физиономия у ростовчанина была такой ушлой, что я невольно усмехнулся.

— Жаль разочаровывать, но ты, Андрей, остаешься, как говорится, «на хозяйстве», — начал я.

— Почему не Марсель? Он после ранения, ему покой нужен, — возразил Андрей, кисло скривившись.

— Вот именно потому, что Марсель после ранения, ты и остаешься, — ответил Соколову, не вдаваясь в подробности. — От телефона ни на шаг. Сутки, двое, трое — сколько понадобится. И будь готов выдвинуться по первому моему звонку.

— В Свердловск? — уточнил майор Соколов.

— Не факт, — ответил ему.

— Понял, не дурак, был бы дурак — не понял, — ухмыльнулся Соколов.

Собрались, блин, шутники, а с приходом в УСБ Кобылина, подозреваю, что наш «театр сатиры» окончательно превратится в цирк.

— Отлично. Теперь ты, Газиз… Ты в этой поездке со мной. Как тень. Наша задача — проверить два объекта в короткий промежуток времени. Все сделать надо будет быстро…

Зазвонил телефон. Даниил поднял трубку. Выслушал и тут же, прикрыв микрофон рукой, сообщил:

— Вылет задерживается по метеоусловиям Свердловска. С Чкаловского звонили.

Когда он положил трубку, попросил Даниила:

— Проверь информацию.

— Что вылет отложили на четыре часа? — Даня удивленно поднял брови.

— Нет, что метеоусловия в Свердловске ухудшились.

— Паранойя? — хохотнул Соколов.

— Доверяй, но проверяй, — машинально ответил я и тут же одернул его:

— Майор Соколов, соблюдайте субординацию.

— Виноват, — подобрался ростовчанин и быстро прошел к своему столу.

Даниил тем временем связался с Домодедово, поговорил. Позвонил в Шереметьево и, задав вопрос о погоде в Свердловске, слушал, иногда проговаривая: «Да. Да, понял. Вы уверены? Во сколько?»…

— Ну что там? — я подошел вплотную к столу Даниила и посмотрел на него сверху.

— Все в порядке. Ни о каких отменах рейсов не знают, самолеты вылетают по расписанию. На всем протяжении Уральского хребта и над всей Свердловской областью отличная погода, — доложил Даниил.

— Ну что, по коням и в Чкаловск, — скомандовал я. — С «синоптиками» будем после командировки разбираться.

В Чкаловск приехали в десять, за час до времени отлета. Но самолет уже запустил двигатели на стоянке, готовый вот-вот двинуться с места.

— Что, черт возьми, происходит? — услышав мой шипящий шепот, диспетчер побледнел, а начальник аэропорта удивленно поднял брови.

— Из Комитета позвонили, приказали перенести вылет на час раньше, — доложил он.

— Передавай пилоту, что будут еще пассажиры, — распорядился я и быстрым шагом отправился к нашим машинам. Несколько минут — и наша команда поднялась по трапу. Еще пара минут — самолет покатился по взлетной полосе.

Я прикрыл глаза и «прослушал» военных. Обычные мысли… Командиры обсуждали предстоящие учения. Планировалось в Свердловске-19 проверить охрану — операция не сложная. Собственно, на сам объект военные даже не попадут. А вот с Белоярской АЭС ситуация оказалась куда интереснее. Планировалась инсценировка проникновения террористов и их обезвреживание.

В Свердловске оказалось намного холоднее, чем в Москве, никакого намека на весну.

Уже на трапе самолета Марсель поежился и проворчал:

— Дубак…

Нас никто не встретил — видимо, были уверены, что мы не попадем на этот борт. Что ж, сюрприз будет неприятнее, сами напросились. В город ехали на военной «буханке», по накатанной дороге. Забросив вещи в гостиницу, не стали задерживаться. Звонок начальнику УКГБ, короткий разговор — и вот уже у подъезда черная «Волга». Водитель местный, как я и просил, хорошо знающий город и окрестности. Мы разделились. Марсель остался в гостинице. Ехать с проверкой на «объект» в Уктусских горах лучше рано утром.

Когда с остальными членами команды вышли на крыльцо, Кобылин буркнул:

— Тут пешком пять минут ходьбы.

— Так ты отсюда родом? Подожди… — я посетовал, что не ознакомился заранее с его личным делом, но поначалу ведь не предполагал, что Федор задержится у меня дольше двух недель, подменяя лейтенанта Колю. — Федор, давай за руль. ОБХСС завтра.

И, повернувшись к водителю, попросил его:

— Освободите водительское место.

Он не стал возражать, молча вышел и быстро направился прочь, через минуту растворившись в людском потоке.

Мы подвезли Даню и Карпова к обкому. Когда они вышли, скомандовал:

— В Чкаловский район. На объект Свердловск-19…

— Владимир Тимофеевич, — Газиз покраснел, но все-таки, поборов ложную стыдливость, смог выдавить:

— Я в туалет… — и пулей вылетел из машины.

Вернулся он быстро, уселся на заднее сиденье, и сообщил:

— Владимир Тимофеевич, Карпов просил передать, что первого секретаря обкома нет в городе. Он буквально полчаса назад улетел в Москву.

Вот значит как? Ельцин решил физически быть подальше от города? Вдруг почему-то вспомнилась ситуация с учениями в Удомле, случившаяся в моей прошлой, гуляевской жизни. Об этом мне рассказывал приятель — очевидец и непосредственный участник тех событий. Я с минуту молчал, обдумывая, как вдруг все пазлы сложились в одну картину. В груди похолодело, но произнес спокойно:

— Планы меняются. Федор, врубай мигалку и пулей, на предельной скорости, в Заречный, на Белоярскую АЭС!

Глава 6

Кобылин включил мигалку и вдавил педаль газа в пол. «Волга», рывком сорвавшись с места, понеслась вперед, лавируя в плотном потоке машин. Нам по возможности старались освободить дорогу. Я в который раз порадовался, что пробки в СССР — дело почти немыслимое.

Снял трубку с «Алтая» и, нагнувшись, быстро набрал номер. Мгновенья, которые прошли, пока Соколов ответил на звонок, показалась мне вечностью.

— Соколов! — рявкнул я в трубку, почти не слыша собственного голоса из-за рева двигателя. — Свяжись с Седьмым управлением и срочно выдвигайтесь во Внуково. Встретишь Бориса Ельцина. За Ельциным на все время его пребывания в Москве установить наблюдение. Круглосуточно! Да, и поставь в известность Удилова.

Машина накренилась на вираже, шины взвыли.

— Задача: все его контакты, встречи, разговоры — фиксировать. Если удастся записать — это будет удача. Нет. Отставить, капитан Соколов! — я снова повысил голос. — Никаких задержаний и провокаций. Просто наблюдай. Все доложишь мне лично по нашему возвращению в Москву. — я бросил трубку.

Город мелькал за стеклом размытой полосой.

Постарался расслабиться. Скорее всего, накручиваю себя. И — дай бог, чтобы это было так.

Кобылин, даже не повернув головы в мою сторону, тихо произнес:

— Владимир Тимофеевич, лучше перебдеть, чем недобдеть.

Будто мысли читает. Но — действительно, надо успокоиться, взять себя в руки. Хреново, что даже со стороны заметно мое волнение. Однако сомнения точили изнутри. Если мои подозрения не подтвердятся, то я, фактически, сорву операцию, которую долго готовили.

Ладно, не впервой лезть на рожон.

Еще раз мысленно пробежался по плану учений. Командный пункт группы «Альфа» должен быть вне периметра объекта, на котором проводятся учения. Это базовый принцип. «Диверсанты» — бойцы «Альфы» — получат задание проникнуть на территорию так, чтобы их не обнаружила военизированная охрана самого объекта. Выявление слабых мест в охране АЭС — первоочередная задача.

Внешний периметр охраняется частями внутренних войск. В результате неизбежна неразбериха. Идеальная среда для настоящей диверсии…

Вырвавшись из города, мы понеслись по трассе Свердловск — Тюмень. Небо густело, сизая мгла поглотила последние отсветы уходящего дня. Огни поселков мелькали, как в калейдоскопе. Ровно через двадцать четыре минуты трасса вынырнула из небольшого леска и Заречный возник перед глазами.

— В степи так мираж появляется, — заметил Газиз, всю дорогу молчавший на заднем сиденье.

— Здесь что ни город — то мираж, — заметил Кобылин. — И таких «миражей», Газик, вокруг Свердловска с десяток наберется. Это как минимум.

Газиз, этот сын степей, который абсолютно не считывал сарказм, и Кобылин с его острым языком — на мой взгляд они идеально дополняли друг друга. Я не зря взял с собой именно их. Ни тот, ни другой никогда не задавали лишних вопросов. Им не нужно было объяснять, с какой целью мы мчимся на закрытый объект. Или, зачем установили слежку за секретарем обкома. Федор все понимал с полувзгляда, будто сразу видел суть задачи. А Абылгазиев просто выполнял приказы — методично, до последней буквы. На контрасте с постоянной бравадой Соколова, которую, к счастью, прекрасно гасил своим перфекционизмом Карпов, эта пара сотрудников казалась куда более перспективной. Но — время покажет. Была еще одна пара — совершенно оторванный от реальности Даня, практически сросшийся со своим компьютером, и крепко стоящий на ногах Марсель, для которого правило «доверяй, но проверяй» было его личным законом. Из правил бывают исключения, но из законов — нет.

Но во всей своей команде я был уверен на все сто процентов. Точно знал, что никаких лишних разговоров в курилке не последует. Что бы у нас в управлении не случилось, сор из избы выносить не будет никто из моих парней.

На въезде в городок атомщиков — КПП, шлагбаум. Пришлось остановиться. К машине неспешно подошел солдат с автоматом, лицо бесстрастное, но глаза прищурены, смотрит на меня с подозрением.

— Предъявите документы. — голос ровный, без какой-то заинтересованности.

Я сунул в окно корочки и допуск. Он внимательно посмотрел, и махнул рукой в сторону КПП. Шлагбаум поднялся.

— Проезжайте, — и он вернулся на пост.

Кобылин тут же рванул с места по широкому проспекту, конец которого упирался в лесок. За леском маячили корпуса АЭС.

Командный пункт группы «Альфа» располагался неподалеку от станции — в законсервированном на случай ядерной войны убежище. Это я прочитал в мыслях полковника Зайцева еще в самолете. Командир группы «Альфа» — Зайцев Геннадий Николаевич — прогонял в уме план учений, особое внимание придавая деталям и локации…

— Федор, Газиз, изучите обстановку вдоль наружного периметра и доложите.

Оба тут же растворились в темноте. Я прошел к входу в убежище. Как из-под земли вырос боец в камуфляже, в лицо мне брызнул свет фонаря.

— Документы.

Я второй раз за последние пять минут достал удостоверение.

— Вы к кому?

— К Зайцеву, — ответил я.

— Проходите, — и он, постучав в металлическую дверь, снова растворился в темноте.

Дверь бесшумно распахнулась. Я прошел по коридору, спустился вниз и оказался в командном пункте. На стене карта объекта, рядом на столе макет АЭС. С десяток экранов, на которые выдавалось изображение с камер наружного наблюдения стояли на столах по периметру комнаты. В центре Зайцев, с ним еще двое.

Одного я знал. Подполковник Веселовский. Фамилия ему удивительно подходила: улыбчивое лицо, красиво изогнутые, будто приподнятые в удивлении, брови, волосы зачесаны назад — прикрывают намечающуюся лысину. В гражданском он напоминал этакого научного сотрудника средней руки, душу компании и любимца женщин. Просто классический типаж, но внешность обманчива. Веселовский отличался жесткостью, порой на грани жестокости, опытный контрразведчик и за его плечами немало успешных операций.

Второго я видел в Комитете, но никогда с ним не сталкивался раньше. Ограничивался сухим кивком при встрече в коридорах Лубянки. Он разительно отличался от Веселовского. Грузный мужчина с лоснящимся круглым лицом и маленькими поросячьими глазками. Нос картошкой был в каплях пота, которые он то и дело промакивал носовым платком. Это подполковник Соболев — начальник первого отделения Шестого управления — контрразведывательное обеспечение предприятий атомной энергетики.

— Ага, проверка проверяющих! — Веселовский саркастично хмыкнул. — Даже не прошу прощения за тавтологию. Новая метла пришла у нас подмести?

— Провокация конфликта на пустом месте. Проверяете, пойду ли я на обострение? Глупо, подполковник, — ответил ему. — Все, что я хочу проверить, это информацию о диверсии.

— Диверсия срежиссирована в рамках учений. Роль диверсантов выполняют бойцы группы «Альфа», — ответил полковник Зайцев. — Не вижу причин для беспокойства.

Тут открылась дверь. Вошел Газиз. За ним влетела фигура в комуфляже, с мешком на голове и связанными за спиной руками. Следом вошли Кобылин и боец подразделения «Альфа».

— И как это понимать? — спросил Зайцев. — Что это за явление?

— Товарищ подполковник, сотрудники УСБ обнаружили обездвиженного человека в трехстах метрах от командного пункта в канаве предзонника АЭС. — доложил боец.

Кобылин сдернул с головы «найденыша» мешок и мы увидели совершенно обалдевшее лицо солдатика срочной службы. Во рту у него торчал кляп.

— Ну, рассказывай, что произошло? — спросил Зайцев.

— Кобылин, вытащи кляп, — распорядился я.

Задержанный замялся, но, сумел взять себя в руки и доложил:

— Рядовой Манин. Как обычно, заступил в наряд в восемнадцать часов. При движении по маршруту ничего подозрительного не обнаружил.

— Тогда каким образом оказался в мешке, в канаве и связанным? — Рявкнул подполковник Соболев.

Солдатик покраснел, опустил глаза.

— Там я увидел… — пролепетал он, — двух гражданских. Я их немного знаю, они работают где-то в предзоннике. Допуск есть, все как положено. Попросили прикурить. Полез за спичками в карман, и меня чем-то ударили. Больше ничего не помню.

— Твою ж мать! — выругался Зайцев и метнулся к телефону. — Начальника караула ко мне! Что за блядство у тебя происходит? Учения еще не начали, а у тебя уже солдатика с поста сняли. Ты понимаешь, что это значит? Это проникновение на объект. Немедленно тревогу, караул в ружье. Свяжись с нашими… — он подождал с минуту — пока соединяли — и заговорил уже другим тоном:

— Операция отменяется. Объявляю режим «Омега».

— Кажется, — я повернулся к экранам, на которых застыли безмолвные картинки периметра, — наши учения только что перешли из теоретической фазы в самую что ни на есть практическую. И условия максимально приближены к боевым. Особенно, учитывая важность объекта.

Время будто спрессовалось, стало тягучим. Счет шел на минуты. Это понимали все. Ожидание длилось минут пятнадцать.

Наконец, открылась дверь и в комнату втолкнули еще троих в камуфляже и с такими же экспедиционными рюкзаками, как у альфовцев, которые привели диверсантов.

— Капитан Иванов. Товарищ полковник, разрешите доложить?

— Докладывай, капитан, — кивнул полковник Зайцев.

— Взяли этих троих в реакторном зале, на подходе к кожуху второго реактора. Если бы приказ дали двумя минутами позже, мы бы прошли мимо, приняв их за своих.

— Кто такие? — прорычал Зайцев.

Я обратил внимание, что задержанные нимало не смущены, ведут себя уверенно.

— Старший группы майор Кулебко, Свердловское Управление Комитета Госбезопасности. Проводим спецоперацию. По какому праву вы прервали наши учения? — тот из «диверсантов», что был повыше с вызовом посмотрел на Зайцева.

— Вас, майор, не предупредили, что здесь идут учения группы «Альфа»? — спросил тот.

Майор подумал: «Вообще бред какой-то. Вляпались по самое не могу. Ладно, начальству виднее, пусть сами расхлебывают».

— Приказ генерала Корнилова. Юрий Иванович лично руководит учениями, — доложил задержанный.

Командный пункт потихоньку наполнялся людьми. Первым прибыл начальник охраны объекта. В него тут же мертвой хваткой вцепился Соболев. Лицо подполковника стало багровым, на глазах наливаясь кровью, с губ брызгала слюна, когда он говорил:

— Вы что тут творите, а?.. У вас год назад был пожар! И снова отличились⁈ Я тебя под трибунал отдам!

Начальник охраны слушал и бледнел. «Три дня до пенсии, и такое ЧП», — подумал он. Но промолчать не смог, гордость заставила его огрызнуться:

— Да и пойду под трибунал. Вы меж собой разберитесь, кто и за что отвечает. Жалею, что не отдал приказ стрелять на поражение. Когда уже поймете, что из-за ваших игр страдает безопасность объекта и ставится под угрозу жизнь и здоровье сотен тысяч людей?

— Я бы на твоем месте застрелился, — уже не контролируя себя, прошипел Соболев.

Начальник охраны молча достал пистолет Макарова и с глухим стуком положил его на стол перед подполковником Соболевым.

— Стреляй, — сказал он совершенно спокойно. — Сам стреляй. Или сам стреляйся. Я выполнял приказ. Все.

— Забери оружие, — ярость подполковника Соболева вдруг схлынула. Он достал платок, протер потное лицо.

— Вы тут со своим позором разберитесь, — начальник охраны посмотрел на трех свердловских «диверсантов», — а мы со своим «позором» сами разберемся, — и он, взяв рядового Манина за локоть, вывел его из помещения.

Генерал Корнилов едва не столкнулся с ними в дверях, но пропустить не подумал. Ждал, пока те отступят.

Увидев его, полковник Зайцев, наплевав на субординацию, заорал:

— Это что за самодеятельность, товарищ генерал? Это серьезный режимный объект и здесь без распоряжения Москвы муха пролететь не может!

— Вообще-то наши учения были запланированы еще год назад, при Юрии Владимировиче. И обо всем ему было доложено. Из-за кадровой чехарды в Москве мы не собираемся менять планы, — с ледяным презрением к присутствующим произнес начальник УКГБ по Свердловской области и, смерив Зайцева презрительным взглядом, процедил:

— Вы правильно сказали — «товарищ генерал». Прошу обратить на это внимание, товарищ полковник.

Корнилов выглядел как аристократ, которому случайно наступил на ногу простолюдин. На его породистом лице появилась брезгливая гримаса. Он повернулся к своим подчиненным.

— Быстро в Комитет. Сдадите экспедиционные рюкзаки и до завтра чтобы я вас не видел, — распорядился он.

— Не так быстро, товарищ генерал, — я остановил его. — Газиз, проверь.

Кобылин тут же стащил рюкзак с одного из свердловских КГБшников и протянул его казаху. Абылгазиев подошел к столу, поставил рюкзак. Расстегнул пряжки и тонкими, чуткими пальцами проделал несколько манипуляций внутри. Когда закончил, в руке его лежал невзрачный брикет. Поднял его к глазам, повертел. Когда заговорил, как обычно монотонно, нам показалось, что этот голос резал, как нож, по живому:

— Заряды боевые. Тип взрывчатки — пластид. Это не учебный макет. Взрыватель стандартный, не активирован, — он засунул руку в рюкзак и вытащил небольшой цилиндр. — Стену реактора таким не проломишь, но сделать трещину — это вполне возможно. Небольшую, даже микроскопическую. Но герметичность реактора будет нарушена. Обычно цель таких взрывов — вызвать резонанс — если в остальных рюкзаках тоже не макеты взрывных устройств.

Кобылин молча забрал у бледных свердловских «диверсантов» остальные рюкзаки и подал казаху. Тот быстро проверил содержимое.

— Все так. Здесь тоже настоящие взрывные устройства. Цель, как уже сказал, — точечные удары и резонанс. А дальше давление и температура сделают свое дело. Если грамотно подорвать, то все технологические коммуникации — трубопроводы, система охлаждения, электрические кабельные коллекторы — выйдут из строя с соответствующими последствиями.

— Твою ж мать! — взвыл подполковник Соболев. — Это пар, это короткое замыкание и сбой работы систем управления. Это выброс радиации… — он схватился за голову. — Фонтан радиоактивной грязи на пол области. А может, и на всю… Эвакуация города…

— Вы забыли о Свердловске-44, его пришлось бы останавливать. Я уже не говорю про остальные объекты. Удар по обороноспособности нашего государства был бы сокрушительным, — подполковник Веселовский произнес это спокойно, словно обсуждал газетную статью.

— Вы в своем уме, генерал? — он смотрел на Корнилова с интересом. — Сами-то куда бы бежали потом? Семья, наверное, тоже есть. Что, о своих детях не подумали?

С Корнилова как будто стекла вся его аристократическая маска. Лицо оплыло, рот приоткрылся, нижняя губа слегка отвисла. Но буквально мгновенье — и он тут же взял себя в руки.

— Майор Кулебко, объяснитесь, — потребовал генерал. — Кто снаряжал вам имитаторы взрывных устройств?

— Как всегда Саныч… то есть начальник арсенала лично. Вы же знаете, он никого не подпускает, все сам, — ответил майор Кулебко.

— Что ж, поехали, — я направился к выходу и, оглянувшись, кивнул Корнилову:

— Что стоите, генерал? Давайте поговорим с вашими исполнителями.

Выехали на четырех машинах. Я со своими парнями ехал первым. Генерал Корнилов за мной. Следом машина полковника Веселовского, с которым ехал Соболев. Замыкала колонну «буханка» полковника Зайцева.

Пока ехали на улицу Вайнера, дом четыре, в самый центр Свердловска, я думал о диверсии, которую удалось предотвратить. Сценарий тот же, что и в Удомле — там, в жизни Владимира Гуляева. Тоже в последний момент проверили заряды, только в отличии от наших «учений», в Удомле рюкзаки подменили непосредственно на объекте. Если бы удалось устроить взрыв — рядом с многомиллионной Москвой — последствия были бы чудовищными. И для нашей страны, и для всего мира…

Здание КГБ по Свердловской области, несмотря на поздний час, светилось всеми огнями. Внутри оно напоминало растревоженный муравейник. Сотрудники с озабоченными лицами сновали по коридорам, шмыгали из кабинета в кабинет.

— Товарищ генерал, — доложил дежурный, только мы вошли, — у нас ЧП. Начальник арсенала Ушаков Дмитрий Александрович свел счеты с жизнью. Прямо на рабочем месте.

Глава 7

Корнилов, будто ошпаренный, понесся вперед, по коридорам. Мы за ним. Открыв дверь, генерал замер на пороге. Пахнуло оружейным маслом и… медом? Я подвинул генерала плечом, первым прошел в арсенал. На столе у Саныча — чашка с чаем и открытая банка с медом. В банке торчит ложка. Прикоснулся к чайнику — горячий. Недавно заварили.

Сам Саныч висел в шкафу, рядом со своим пальто, которое он уже никогда не наденет. Один криминалист фотографировал труп, второй снимал отпечатки. Следователь прокуратуры за соседним столом быстро строчил на бланке протокола осмотра места происшествия шариковой ручкой.

Подняв на меня взгляд, он нахмурился и попросил:

— Не мешайте работать. Покиньте, пожалуйста, помещение.

Но я все-таки задал вопрос:

— Вы уверены, что это суицид?

— Я ни в чем не уверен и не могу делать никаких предварительных выводов. Вскрытие покажет. Пока же… сами видите.

Я вышел.

Корнилов так и стоял в дверях. «Саныч, ну как же так… мы же с тобой на выходных твой день рождения собирались отметить», — думал он.

Прочитав его мысли, я сразу отмел причастность начальника УКГБ по Свердловской области к попытке взорвать АЭС. Да, он человек Ельцина и в той жизни, которую я прожил в теле Владимира Гуляева, Корнилов неплохо устроился. Когда Ельцин стал президентом России, генерал занял должность заместителя председателя комитета по драгоценным металлам и драгоценным камням — Роскомдрагмета. Он обеспечил безбедную жизнь своим потомкам поколений на пять. Человек Ельцина. Но он не знал ни о подмене зарядов, ни об убийстве начальника арсенала.

В том, что это убийство, я тоже был уверен. Ну не может человек, только что собравшийся попить чайку с медком, вдруг встать и под влиянием порыва залезть в шкаф, чтобы повеситься на собственном шарфе.

Газиз, стоявший здесь же, рядом с Кобылиным, громко произнес:

— Зачем вешаться? Столько оружия — и вешаться? Не понимаю.

Я вышел из кабинета и подошел к Зайцеву.

— Геннадий Николаевич, что по Свердловску-19? — спросил его.

— Отменили учения. Сверху команду дали, после того как доложил о ситуации на АЭС, — ответил он. — Приказано обеспечить охрану и розыскные мероприятия на станции. Чем мои бойцы сейчас и занимаются.

Нам здесь делать было нечего. Кивнув своим, чтобы следовали за мной, направился к выходу.

Пока ехали в гостиницу, я обдумывал другую трагедию — со взрывом на Чернобыльской АЭС. Майкл Горби в той, моей другой жизни, в восемьдесят шестом году использовал людскую беду в Чернобыле на полную катушку.

На волне аварии Горбачев остановил строительство всех атомных электростанций. Причем остановил не на время выяснения причины Чернобыльской аварии, а навсегда. Башкирская АЭС, Балтийская атомная станция в Калининграде, Крымская атомная станция в городе Щелково — это далеко не полный список… Недавно построенная Крымская АЭС была законсервирована перед самым запуском, даже ядерное топливо было завезено. А дальше все это благополучно разворовалось…

Выигрыш в плане пропаганды у Горбачева был огромным. Горбачев не брезговал ничем. Он говорил о том, что ядерная энергетика неэффективна, убыточна и просто опасна. Остановил гигантский завод «Атоммаш» в Волгодонске, прекратив производство реакторов для АЭС. Он вещал с трибун, что гласность побеждает косность, и что раньше, при застое, все скрывали от людей, а теперь этого не будет. Люди, потрясенные трагедией, верили каждому его слову. А Горби попросту оставил страну без перспективы развития в области атомной энергетики.

Вспомнился писатель Алесь Адамович, который тогда в поддержку инициатив Горбачева, кричал на совещании в ЦК: «Мы, нерожденные белорусские дети, мы не просим, мы требуем: остановите наконец атомную энергетику! Кто дал в руки этим циничным атомщикам атомную бомбу? Да, каждая АЭС — это атомная бомба, и она убивает не один раз, а постоянно, загрязняя радиоактивными отходами нашу землю и лишая нас будущего». А за его спиной одобрительно кивал головой Горбачев. Совещание транслировалось по Центральному телевидению…

В том, что Ельцин знал о готовящейся провокации, я не сомневался. Но на всякий случай сказал:

— Федор, выясните, где в данный момент находится семья Ельцина. Прямо с утра этим займетесь.

— Сделаю, — ответил Кобылин.

— Нет, все равно не понимаю, — пробормотал Газиз.

— Что ты не понимаешь, Газик? — я облокотился на спинку сиденья, повернувшись к Абылгазиеву.

— Не понимаю, почему повесился? Он так правильно собрал заряды, так хорошо подогнал взрыватели. Так удобно в рюкзаки положил. Видно, любит оружие. Любил… — поправился он. — Почему повесился? Не понимаю, почему не застрелился?..

— Я тоже не понимаю, Газиз. Но посмотрим, что скажут следователи, — ответил ему.

В обкомовской гостинице мы занимали три двухместных номера. Приехав, сразу поинтересовался на вахте, во сколько вернулись мои парни. Ответили, что уже два часа, как на месте. Поднявшись в номер, сразу отправил Газиза за остальными.

Доклад не порадовал.

— Дом в Уктусских горах по документам проходит, как государственное имущество, — доложил Карпов. — Строится как санаторий для работников обкома. Немного нагнали страху на бухгалтерию и строителей. Не то, чтобы страху, но забегали. На первый взгляд все гладко…

— Но это только на первый, — перебил его Даниил. — В любом случае надо завтра плотно заниматься накладными, отчетностью.

— Сделайте упор на сауну, — напомнил я. — Марсель, ты завтра все-таки проинспектируй этот «санаторий». Съезди, посмотри на месте. Газиз, завтра совместно со свердловскими товарищами, проведите ревизию арсенала. Особое внимание обратите на документацию. Учет, хранение, наличие — отсутствие. Кому выдавалось и что выдавалось. Наверняка вылезут какие-то недочеты, огрехи. Надо составить полную картину. По нашему повешенному я уже сразу могу сказать, что спишут на суицид.

— Ага, сел попить чайку, посмотрел на шкаф и тут моча в голову стукнула: а не пойти ли мне повеситься? — усмехнулся Кобылин. — Что-то не верится мне в такое.

— Согласен, но сам знаешь, все зависит от заключения судмедэксперта. Если напишет, что суицид, то дело возбуждать никто не будет. — я посмотрел на часы. — Ого! Завтра работы невпроворот. Часов до шести утра спим и чтобы головы у всех были светлые!

Однако выспаться мне не дали. Проснулся от настойчивого стука.

— Кому там морду набить? — проворчал с соседней кровати Кобылин, деливший со мной номер.

Я подошел к двери и рывком открыл ее. В коридоре стоял молодой человек в костюме и при галстуке. Не смотря на раннее утро, он был гладко выбрит и тщательно причесан.

— Что случилось? — спросил, все еще не проснувшись.

— Извините, Владимир Николаевич, вас срочно требуют в обком. Борис Николаевич прилетел час назад и собрал совещание по поводу ЧП на Белоярской АЭС.

Быстро собравшись, мы с Кобылиным вышли из гостиницы.

— Пожалуйста, вот машина, — молодой человек услужливо открыл дверцу «Чайки».

— Нам выделили автомобиль для инспекции, так что мы на своей, — ответил ему и прошел к «Волге».

— Интересно тут все закручивается, — заметил Кобылин, когда мы тронулись с места.

— Ничего удивительного, нападение — лучший способ самозащиты. Сейчас посмотрим, как это работает в исполнении Ельцина, — я скривился, вспомнив публичные разносы, которые Ельцин устраивал в прямом эфире. Со мной тоже наверняка попытается провернуть этот номер.

Снял трубку с телефона и позвонил Удилову. Тот был на связи, вряд ли после вчерашнего доклада Веселовского и Соболева он уходил с работы.

— В двух словах доложи, что реально происходит, — потребовал генерал-лейтенант.

— Разворошил змеиное гнездо, если в двух словах. Вадим Николаевич, у меня к вам просьба… — и я быстро изложил суть дела.

— Хорошо, сделаем, — ответил Удилов.

— Только надо чтобы все было быстро, иначе помешают, — предупредил его.

— Настолько все серьезно? — в голосе председателя КГБ слышалось беспокойство. — Как только доложили о ЧП, в Свердловск сразу вылетела команда из Генпрокуратуры. Я распоряжусь. Ну и Веселовский, и Соболев уже доложили, однако я хочу услышать твое мнение.

— Тщательно спланированная провокация, которая в последний момент сорвалась, — доложил я. — Если бы не это обстоятельство, то всю Свердловскую область накрыло бы. И не только ее, учитывая ветреную погоду.

В обкоме я поднялся по лестнице, а Кобылин остался внизу, задержавшись у стола дежурного милиционера.

Щеголеватый молодой человек проводил меня до приемной, услужливо открыл двери кабинета и, пропустив меня, тихо притворил их. Я не успел открыть вторые двери, как в тамбур между ними ворвался шум. Говорили все сразу, но когда я вошел в кабинет, наступила тишина.

— А вот и самый главный участник ЧП пожаловал! — Ельцин нависал над остальными, упираясь кулаками в стол.

Поза начальника, распекающего своих нерадивых подчиненных. Только вот за длинным столом сидели старшие офицеры и генерал Корнилов. Тут же был еще один человек, чье лицо я помнил по своей прежней жизни.

Как-то, листая Википедию, зацепился взглядом за классически красивую внешность. Помню, тогда подумал, что ему бы в кино сниматься, эдакий советский инженер-рационализатор, горящий своим делом. Когда же прочел о нем, то просто зауважал. Вадим Михайлович Малышев, директор Белоярской АЭС. Поднялся до своей должности с простого инженера технического отдела, где работал еще с начала строительства атомной электростанции. Он всегда старался, чтобы станция работала стабильно и безопасно. Не боялся брать на себя ответственность и принимать сложные решения в кризисных ситуациях. Малышев ценил профессионализм и умение работать в команде. За Белоярскую АЭС, которой руководит этот человек, можно быть спокойным. Чего стоила декабрьский пожар в машинном зале, который, благодаря Малышеву, потушили даже не смотря на то, что система пожаротушения замерзла.

— Это вы себя имеете в виду, Борис Николаевич? — я прошел к столу, отодвинул свободный стул и сел, не обращая внимания на то, как побагровело лицо Ельцина.

«Не уедешь ты живым с Урала, и не таких ломал», — подумал Ельцин, сверля меня тяжелым взглядом. Я смотрел ему в глаза, чем выводил его из равновесия еще больше. Борис Николаевич отлепил кулаки от стола, развернулся к шкафу, распахнул дверцы и нашему взору предстала батарея бутылок. Он взял одну из них, плеснул в стоящий рядом стакан, заполнив его примерно на треть, и закрыл дверцы. Выпил залпом. Повернувшись, произнес:

— Вам не предлагаю, не заслужили. Вот объясните… Если бы это взорвалось, какие были бы последствия? Я вас спрашиваю, Вадим Михайлович!

Малышев, видимо уже не раз сталкивавшийся с манерой Ельцина вести совещания, ответил совершенно спокойно:

— В случае одновременного взрыва трех взрывных устройств, образцы которых мне показал полковник Зайцев и которые были своевременно изъяты у подчиненных генерала Корнилова привело бы к нарушению герметичности кожуха реактора, так же к выводу из строя системы охлаждения и, как максимум, если бы не были приняты своевременные меры, к расплавлению активной зоны реактора и выброса в атмосферу радиоактивных продуктов деления величиной…

Я тут мысленно поаплодировал Малышеву: так точно описать ситуацию, и при этом фактически обозначить расстановку сил, надо уметь.

— Что вы мне тут лекцию зачитали? Давайте по русски и для всех, — потребовал Ельцин.

— Прошу прощения, Борис Николаевич, но боюсь, что по-русски будет нецензурно, — ответил Малышев, на лице которого неуловимо мелькнула улыбка.

«Интеллигент вшивый, ты мне за каждое свое зубоскальство ответишь», — подумал Ельцин и я вдруг вспомнил, что Малышева он отправил на пенсию сразу же, как стал президентом после развала Союза. Но — это не здесь, не в этой жизни.

Интрига с попыткой взрыва реактора поражала своим цинизмом. Это смерти, это переселение людей, это удар по экологии, это беда, последствия которой расхлебывали бы десятилетиями. И срыв Олимпиады-80, в которую уже вбухано столько государственных средств, стал бы самым минимальным ущербом. Но людское горе, слезы матерей и жен, умирающие дети — этого было бы не искупить никакими деньгами… Я смотрел на Ельцина и не понимал, кем надо быть, чтобы пойти на такое преступление? А в том, что он причастен к попытке взрыва, я уже не сомневался.

— Вы тут что, зарницу устроили? В войнушку решили поиграть? — Ельцин переключился на подполковников и Зайцева. — Почему не поставили в известность местное руководство?

— А может, вам сразу выложить весь план операции надо было? Чтобы вы заранее подготовились и потом «героически» захватили условных террористов? — Зайцев начинал закипать. — А если реальные террористы проникнут? Хотя… с вами и реальных не надо, сами справляетесь, — и он хмуро глянул на генерала Корнилова.

«Юрий Иваныч мне нужен, а его точно теперь с должности снимут», — прочитал я в голове Ельцина.

— Учения были запланированы еще в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. План учений и сроки их проведения были согласованы с покойным Юрием Владимировичем Андроповым, — доложил Корнилов. — Я вас лично проинформировал, Борис Николаевич, и вы мне сказали, что из-за кадровой чехарды в Москве отменять учения не стоит. И дату сами назначили.

«Заткнись, мудак, — подумал Ельцин, — и себя потопишь, и меня»…

— Применение боевых зарядов вы тоже с Юрием Владимировичем согласовали? — в голосе Веселовского звенело ледяное презрение.

— Начальник арсенала был психически неустойчив. У него произошел нервный срыв на почве личных проблем. Осознав, что он сделал, майор Ушаков свел счеты с жизнью. — Корнилов даже подался вперед, стараясь, чтобы его слова звучали правдиво.

Я посмотрел на генерала и, так же склонившись через стол, задал вопрос:

— Вы понимаете, генерал Корнилов, что сейчас вы расписались в своей профессиональной несостоятельности? Психически неуравновешенный человек с суицидальными наклонностями, с проблемами в семейной жизни, мало того, что руководил арсеналом, так он еще и занимался подготовкой имитаторов взрывных устройств и подменил их на боевые заряды?

Корнилов побледнел, от былого «аристократизма» не осталось и следа. Теперь его лицо напоминало маску из античного театра, отнюдь не веселую.

— Майор Ушаков буквально неделю назад проходил психологическое тестирование и отклонений обнаружено не было. Возможно, он сделал это под влиянием момента.- сразу же сдал назад Корнилов, подумав: «Эх, Саныч, Саныч, да кто ж тебя в петлю-то сунул? Ну сто лет с тобой хлеб делили, на рыбалку ездили. Да кто угодно бы повесился — поверил бы, но что ты такую глупость сделать можешь…».

Я посмотрел на подполковника Соболева. Он молчал, потел и хмурился, его мысли, как маятник, качались от вопроса «кто виноват?» к вопросу «что делать?».

А вот мысли Бориса Николаевича мне были интересны: «Поторопился я комиссию вызвать. Не представлял, что может сорваться в таком продуманном плане. И ведь подгадал под учения Альфы. Спасибо Капитонову, предупредил. Но этот спутал все карты. Думал, он с проверкой по хозяйственным делам и строительству едет, а он вон куда полез. И ведь Калугин пообещал, что задержит его вылет. Как он вообще попал на тот самолет, которым летели Зайцев и два этих клоуна?», — и он посмотрел на меня с нескрываемой ненавистью.

Но тут же справился с эмоциями и улыбнулся.

— Тааак, шта-аа я тут понимаю, — заговорил он совсем другим, примирительным, тоном, — все мы виноваты, все недоработали, не согласовали. Естественно, что цена такой несогласованности была бы очень высокой. Но не произошло же ничего? Ведь в последний момент не сработало? Ну и главный виновник сам себя наказал… — Ельцин бросил взгляд на пустой хрустальный стакан из-под коньяка, сглотнул, и продолжил:

— Па-а-этому я предлагаю вот шта-аа… — он почесал нос. — Сейчас тут московские специалисты поработают, дадут рекомендации. А я так понимаю, что ваши бойцы, Геннадий Николаевич, — Ельцин посмотрел на Зайцева и выдавил из себя улыбку, — уже помогают службе охраны станции? Вот и хорошо. Если имел место быть суицид, то никакого смысла начинать расследование.

Он нажал кнопку селектора и рявкнул:

— Сергей, зайди.

Двери распахнулись и на пороге возник прилизанный молодой человек, разбудивший меня утром.

— Так, Сергей, где тут у нас результаты судмедэкспертизы? Из прокуратуры должны были доставить, — Ельцин мысленно уже потирал руки, что удалось сгладить ситуацию.

— Борис Николаевич, — голос у помощника Ельцина дрожал, было видно, что он боится своего шефа до ужаса, — только что звонили из прокуратуры. Они не стали отправлять заключение судмедэксперта. Час назад тело было изъято сотрудниками Генпрокуратуры СССР.

Ельцин кулем осел на стул.

Глава 8

— Где труп⁈ — взревел Ельцин, забыв о нашем присутствие в кабинете.

Секретарь Ельцина из бледного стал зеленым, но взял себя в руки и доложил:

— Уже отправили в Москву. Из прокуратуры сообщили.

«Перехватить надо было. Но поздно, поздно… шта они сами мозгами не шевелят? Уже хвосты поджали?», — подумал Ельцин, как-то сразу сгорбившись.

— Думаю, на этой оптимистической ноте мы и закончим наше совещание, — я усмехнулся, слегка хлопнул ладонями по столу и встал.

Зайцев поднялся раньше меня, быстро покинув кабинет, а Малышев все-таки криво улыбнулся, с презрением глянув на Ельцина. Я вышел из кабинета и сразу наткнулся на Кобылина. Тот, слегка нагнувшись к бледному помощнику, что-то тихо говорил ему. Увидев меня, Кобылин хлопнул его по плечу.

— Ладно, Серега, не дрейфь! — утешил он парня, а я только сейчас обратил внимание на то, как они похожи — так бывают похожи друг на друга отец с сыном или братья. — Все будет путем. Передавай привет матери. Скажи, я постараюсь заехать сегодня в гости. Сто лет вас всех не видел, соскучился.

— Хорошо, дядь Федь, — ответил прилизанный молодой человек. — Мама будет рада вас видеть. И бабушка тоже обрадуется.

Я не стал задавать вопросов, быстро покинул приемную. Понятно, что прожив полжизни в Свердловске, Федор имел здесь не только формальные, но и массу родственных, дружеских и просто деловых связей.

— Итак? — я с ожиданием посмотрел на Кобылина, когда дверцы машины с резким стуком захлопнулись.

— Все как вы и предполагали, Владимир Тимофеевич, — Кобылин скривился.

— Федор, я ничего не предполагал, я просто попросил вас выяснить, где находится семья Ельцина в данный момент, — одернул его.

— На озере Рица, — ответил Кобылин. — Борис Николаевич их отправил примерно неделю назад на отдых — в Пицунду.

— Ясно. Выясни у друзей, знакомых, родственников Ельцина все, что только можно. Даже тех, кто рядом с ним на горшке в детском саду сидел, найди и проведи опросы. Но чтобы до конца командировки ты знал все, вплоть до расположения родинок на его туше, — дал задание Кобылину и хотел распорядиться отвезти меня в гостиницу, но раздалась настойчивая телефонная трель.

Снял трубку и на автомате произнес:

— Медведев слушает…

— Владимир Тимофеевич, немедленно возвращайтесь в Москву, — услышал сухой голос Удилова. — Леонид Ильич собирает срочное совещание.

Я посмотрел на крыльцо обкома. На ступенях, возле дверей, Зайцев о чем-то беседовал с Веселовским. Я вышел из машины, присоединился к ним.

— Геннадий Николаевич, вы когда назад? — спросил подполковника Зайцева.

— Да прямо сейчас, — ответил Зайцев. — Мероприятия на АЭС закончены, в Свердловске остается группа для оказания помощи команде из Генпрокуратуры, а основной состав возвращается. Если вы с нами, то вам надо поторопиться.

— Не опоздаем. Мы вообще все делаем быстро, — усмехнулся я.

На что Веселовский, изогнув бровь, заметил:

— Это уже все поняли, Владимир Тимофеевич!

И подумал: «Буквально от больших неприятностей ты нас отвел, Медведев. Но интересно, откуда у тебя была информация о том, что взрывные устройства подменили на настоящие?»

Да, вопрос, конечно интересный, и как на него отвечать, я пока не знаю. А задавать его будут часто.

— Подполковник Соболев тоже летит? — уточнил я. — Его ожидаете?

— Нет, — ответил Веселовский. — Подполковник Соболев остался в Свердловске по долгу службы и согласно своей должности. Как человек, который курирует контрразведывательное обслуживание на объектах энергетического комплекса, он будет участвовать в работе комиссии. А расследовать чрезвычайное происшествие на Белоярской АЭС, я так понимаю, будут долго. Это еще не говоря о принятии мер.

И он первым спустился по ступеням, направляясь к автомобилю. Я вернулся в салон нашей «Волги».

За автомобилем Зайцева и Веселовского Федор следовал, как привязанный, выдерживая дистанцию между машинами в три метра.

Я смотрел в окно автомобиля на просыпающийся Свердловск. Даже не смотря на работающую печку, в салоне чувствовалась зимняя стужа. За окном градусов пятнадцать мороза. Заканчивался первый месяц весны, но здесь не было даже намека на оттепель.

Город просыпался. Фонари еще горели, но их тусклый свет уже растворялся в первых отблесках восходящего солнца. Люди уже стояли на остановках, пряча лица в воротники, переминаясь с ноги на ногу. Торопились к утренней смене на заводы и фабрики, спешили в институты, конторы. Их жизнь шла в прежнем ритме…

В окнах домов, как и в зданиях, где располагались объекты социальной сферы, тоже горел свет. Привычная, размеренная жизнь огромного города-завода.

Глядя на знакомую до боли картину, я думал о том, как хрупко все…

Люди, закутанные в свои шарфы, думали о насущном — об опоздании, о семье, о дефиците какого-нибудь товара. Они строили планы на вечер, на выходные, на жизнь. И даже не подозревали о том, что этот день едва не стал совсем другим. Тонкая пленка повседневности, кажущаяся такой нерушимой, могла порваться в одно мгновенье. И только потому, что Ельцин захотел на чужой беде в рай въехать.

Уже сидя в самолете, продолжал думать об Ельцине. То, что Борис боится потерять Корнилова — ежу понятно. Свой человек на посту председателя УКГБ ему жизненно необходим. Это глаза и уши. Через таких, как Корнилов, Ельцин держит под контролем ситуацию в области и не только, но самое главное — обеспечивает себе тыл. Без него Борис Николаевич будет уязвим, уже хотя бы потому, что в ближайшее время исполняющим обязанности начальника УКГБ назначат заместителя Корнилова. А это у нас Войцицкий Эдуард Павлович. Если можно так сказать, то Войцицкий — это такой чекист до мозга костей, служака, человек, который тянет всю оперативную работу на себе. И, насколько я знаю эту сволочь Ельцина, он сейчас попытается сделать все, чтобы переложить вину с генерала Корнилова на Войцицкого, представив того как главного виновника чрезвычайного происшествия.

Мне надо решать вопрос с Ельциным и быстро.

Этот инцидент на Белоярской… Пусть даже формально, по документам, Борис Николаевич здесь белее снега. Ни одного приказа, ни одной резолюции. Дистанция выдержана Ельциным безупречно.

Но и он, и уж тем более я, понимаем, как устроена власть. Она держится не на протоколах и отчетах. Настоящая власть в доверии, в негласных договоренностях и, самое главное, в круговой поруке.

Когда же твой ставленник оказывается в эпицентре такого скандала, брызги летят и на тебя. И самым «забрызганным» у нас окажется еще один товарищ с Урала. Рябов — секретарь ЦК, который как раз и курирует оборонную промышленность. Человек, буквально за уши протащивший Ельцина на свое место. Но он человек честный, насколько я знаю. Тоже много читал его мемуаров, когда в той, гуляевской жизни, пытался понять, как этот малограмотный, хамоватый, запойно пьющий Ельцин стал президентом России. А Рябов в своих воспоминаниях написал: «Я открыл Ельцина и очень жалею об этом».

Но — это в той жизни, которую я уже прожил. Сейчас же Рябов вряд ли отмоется, потому что его же протеже будет топить его всеми способами. Чуть только потянуло душком скандала — все, считай, ты вылетел из обоймы…

Ельцин понял это мгновенно. Именно поэтому так мешком осел на стул, словно ноги перестали держать его. И его ярость — она вызвана не гневом, а страхом потерять контроль и оказаться беззащитным перед обстоятельствами и, что важнее, перед Москвой. То, что он будет бороться за свою личную вертикаль власти, это как дважды два.

А вот люди, которые могли погибнуть, это фон. Это досадные помехи, которые приходится учитывать — пока. Когда Ельцин стал президентом — в моей прошлой жизни — на людей он уже не оглядывался.

Почему-то вспомнился другой Борис — Немцов, которого одно время считали преемником Ельцина. Я хорошо помнил его попавший в сеть телефонный разговор с Яшиным и Пархоменко, во время событий на Болотной площади: «Состав завтрашнего митинга очень сильно отличается от всех предыдущих. Это трусливые „белые воротнички“, такие хомячки из интернета. На митинге на Чистых прудах десять процентов были политически мотивированы, а девяносто процентов были абсолютно такие овощи, которые типа возмущены, что их нае***и. Они кретины, они мне памятник должны поставить вместо Дзержинского на Лубянке. На Болотной будут такие пингвины боязливые. Я считаю, что нам нужно сделать так, чтобы их не тронули. Иначе они от нас отвернутся и скажут, что мы их как пушечное мясо использовали»…

Дальше он очень нецензурно высказался о своих соратниках, и очень наглядно показал, как деньги «делают» власть. Цинизм его речи зашкаливал.

Тогда я невольно сравнивал отношение Немцова к народу с тем, что было при Брежневе. Советское уважение к рабочему человеку, да просто к людям, осталось в прошлом. Именно тогда я это понял окончательно. Даже когда в восемьдесят девятом Борис Ельцин помочился на колесо самолета во время визита в Соединенные Штаты, я еще не верил, что это насовсем. Еще теплилась надежда, что Союз вернется. Но — Ельцин переиграл всех…

Попробую предположить, какие шаги предпримет Ельцин сейчас? От обвинений в ЧП на АЭС он априори защищен, а вот вопрос с расследованием УСБ он попытается снять любой ценой. И за ценой не постоит, в этом не сомневаюсь.

Да, и надо сразу пресечь все попытки Ельцина свалить вину на Войцицкого, чтобы «отмазать» своего человека — генерала Корнилова…

Приземлились в Чкаловском, неподалеку от Звездного городка. Что порадовало — меня уже ждал Соколов.

— Владимир Тимофеевич, ну наконец-то я с вами встретился! — как-то даже по родственному обрадовался ростовчанин.

«Хорошо, хоть обниматься не полез», — подумал я, устало опускаясь на сиденье рядом с водительским.

— Новости есть? — спросил Соколова. — Только без лишних эмоций, Андрей. Докладывай сухо и по делу.

— Хотел бы сухо, но не получится, — майор вел машину так же, как делал все — безудержно, залихватски, и с чисто ростовским пофигизмом. Сам был свидетелем ростовских «ПДД» не раз. Водитель мог остановиться посреди шоссе с плотным потоком транспорта, развернуться, наплевав на сплошную полосу дорожной разметки, и поехать в обратном направлении.

— Все-таки постарайся не сильно растекаться «мыслию по древу», — я вздохнул, попытавшись вспомнить, когда последний раз ел?

— У меня тут вам хавчик припасен, — Соколов открыл бардачок и вытащил завернутый в промасленную бумагу бутерброд. — Что-то подумал, что в военном самолете бортпроводниц не предусмотрено, и кормить вас никто точно не будет.

Я надкусил: кто бы сомневался, с рыбой! Но вкус божественный! Помахал бутербродом, мол, продолжай, сам же впился зубами в еду.

— Ельцин как только приехал, сразу же направился на Старую площадь, — доложил Соколов уже поспокойнее. — Там он попытался встретиться с Капитоновым, но тот просто пулей от него сбежал. Как от чумного шарахнулся, и до конца рабочего дня больше не появился на своем рабочем месте. Ельцин прождал Ивана Васильевича в приемной около часа. После он зашел в Комитет партийного контроля. Там же, в здании ЦК, в соседнем подъезде…

Соколов прервался, чтобы высказать свое мнение о медленно едущем автомобиле впереди и о других участниках дорожного движения:

— Ну куда ты лезешь? Скорость прибавь! — прокричал он в открытое окно, но тут же повернул голову ко мне и продолжил:

— У Соломенцева тоже возмущался так, что в приемной слышно было. Потребовал, чтобы создали комиссию, но уже по партийной линии проверили работу Свердловского обкома и сделали независимую оценку строительных работ. Как я понял, тряс бумагами с разрешающими подписями. Еще что-то про клевету на предмет бани для работников обкома кричал. Это, как я понимаю, в пику нашей проверке, Владимир Тимофеевич?

— Ты прав, нападение — лучший способ защиты. Но продолжай, — я свернул бумагу, жалея, что бутерброд такой маленький и сунул ее в бардачок. — Что дальше?

— А дальше самое интересное! — Соколов обогнал пару автомобилей, выскочив на встречную полосу и вернувшись на свою прямо перед носом большегрузного «Камаза». — Он снова пошел в приемную Капитонова и не застав его, заглянул в отдел промышленности. Там у ответственного работника, который курирует Свердловскую область, взял папочку. Просмотрел тут же переписку, ответы, документы, постановления. Отдал папку своему помощнику. Но одну бумагу сунул в карман. А прежде внимательно так прочел. Даже в лице изменился. Я, как вы и приказывали, Владимир Тимофеевич, глаз с него не спускал…

Соколов обогнал медленно ползущие «Жигули», на этот раз по обочине.

— Так вот, когда он вышел из здания ЦК, бумагу эту порвал и бросил в урну. А я в ней рылся, как последний бродяга, но собрал почти всю. По крайней мере те куски, на которых был текст, все на месте. — И он достал из папки, лежащей рядом, лист картона, на который были наклеены обрывки записки.

Написано от руки с наклоном, как если бы писавший был левшой. На записке сверху стояли заглавные буквы «БН» и восклицательный знак. Я прочел вслух:

— «Ситуация осложнилась. Если можешь, отмени все. Если это невозможно, подчисти хвосты». И все? — уточнил у Соколова.

— Нет не все! — радостно сообщил он, но тут же сообразил:

— А, вы о записке? Да, там больше не было исписанных клочков. А так нет, не все. Дальше он позвонил Калугину, договорился о встрече в ресторане — в Арагви, но встречаться не стал, хотя там уже опера из Седьмого управления ждали, даже организовали прослушку. Калугин просидел минут пятнадцать и ушел. А Ельцин часа два покатался по Москве, один раз выскочил позвонить с телефона-автомата, потом сразу в аэропорт и на шестичасовой рейс в Свердловск.

— Кому звонил из автомата, выяснить, так понимаю, не удалось?

— Вот вы меня, Владимир Тимофеевич, сейчас даже расстроили, как это не получилось? Я подошел прямо к будке, и своими глазами видел, какой номер он набрал. А после отлета Ельцина выяснил, чей это номер. Ни за что не догадаетесь!

— Андрей, — я уже начинал терять терпение, — не место для театральных эффектов. Я даже догадываться не буду. Говори.

— Звонил в Заречье, на госдачу. Набрал номер помощника.

— Александрова-Агентова⁈ — вот здесь я напрягся.

— Нет, — ответил Соколов. — Звонил не прямо Андрею Михайловичу, а в секретарскую.

— Спасибо, Андрей, ты хорошо поработал, — поблагодарил майора.

До самого Заречья пытался просчитать, кому мог звонить Ельцин? В секретарской обычно одновременно находились три секретаря, причем дежурство было круглосуточным. Женщин я сразу отметаю. Дамы бальзаковского возраста, все семейные, все лично преданные Леониду Ильичу. Секретарей-мужчин двое. Но ими вертит Галина — самая старая соратница Леонида Ильича. И эти мальчики — им обоим по двадцать шесть лет, после МГИМО распределили в прошлом году — они у Галины и Александрова-Агентова на месте не сидят. Постоянно перемещаются по территории госдачи с поручениями. Кто еще бывает в секретарской, кроме этих шести человек и Андрея Михайловича, а так же генерала Рябенко? Сегодня после совещания это выясню.

В Заречье я сразу направился в кабинет Рябенко.

— Владимир Тимофеевич, быстро за мной. — генерал как раз выходил из кабинета, когда я подошел к двери. — Хорошо, что успел. Совещание вот-вот начнется.

Мы прошли в малый зал. Удилов уже был здесь. Тут же сидел Устинов, напряженный, пальцы барабанят по папке с бумагами. Рядом с ним Рябов. Яков Павлович смотрел в другую от Устинова сторону. Давно известно, что у них очень плохие личные отношения и я удивился, как это места Устинова и Рябова на совещании оказались рядом. Машеров тоже присутствовал. Но он, в отличии от Устинова и Рябова, сохранял полное спокойствие. А вот Капитонов, сидевший рядом с ним, был словно на иголках. Когда Непорожний — министр энергетики и старый друг Леонида Ильича — уронил авторучку, Капитонов вздрогнул. Пожалуй, лучше всех чувствовал себя Цинев. Он был собран, деловит и сейчас, не обращая внимания на присутствующих, просматривал документы в папке.

Не успели мы с Рябенко устроиться за столом, как раскрылась дверь и вошел Леонид Ильич. Я в который раз изменил свои представления о Генеральном секретаре. Сейчас в нем не осталось ничего от «доброго дедушки».

Я впервые видел Брежнева в такой ярости.

Глава 9

Он прошел к своему месту во главе стола. Следом за ним, прижимая к груди стопку документов, неслышным шагом подошел Александров-Агентов. Он положил перед каждым участником совещания по толстой папке и занял место у стены. Я отметил, что генерала Рябенко нет, а это означает только одно — занят более важным делом.

Леонид Ильич окинул нас строгим взглядом, брови его сошлись в почти непрерывную полосу, лоб прорезала складка. Ноздри большого носа были раздуты, а губы поджаты так, что он, казалось, выдавил из себя:

— Доброе утро, товарищи. Ознакомьтесь.

Открыв папку, я даже не удивился. Мастерс еще после концерта пытался выяснить, зачем я еду в Свердловск. Но статья… тут захотелось рассмеяться. Поторопились, ох и поторопились! Начали отрабатывать методичку до того, как произошло само событие.

«Небольшой городок атомщиков, — начал я читать перевод статьи, — в тридцати милях от Свердловска охвачен паникой. Наши источники среди жителей городка сообщают о трех взрывах на территории Белоярской АЭС в районе строящегося третьего энергоблока, где готовится пуск экспериментального реактора на быстрых нейтронах. Жители в панике, потому что предположительно уровень радиации вырос в несколько раз. Ваш покорный слуга Мастерс попытался проникнуть на территорию городка атомщиков, но был задержан сотрудниками охраны. На территории городка и атомной станции введены дополнительные меры безопасности. Детей в срочном порядке вывозят из городка. — здесь фотографии автобусов с детьми, которые, скорее всего, едут в пионерский лагерь, и фото явно из старых запасов. — Жители стихийно скупают йод, которого на всех не хватает. Во всех аптеках введено ограничение, продают не больше трех пузырьков в одни руки. Очереди в аптеках, очереди в магазинах, — здесь тоже фото прилагается. — Как сообщается, первый секретарь Свердловского обкома Борис Ельцин, который находился в командировке в Москве, срочно прибыл в Свердловск, чтобы лично руководить спасательными работами. Сразу по прилету он провел совещание с руководством Белоярской АЭС и руководителями силового блока. На совещании присутствовали высокопоставленные функционеры КГБ, в том числе любимец Леонида Ильича Брежнева — Владимир Медведев. — здесь моя старая фотография, я сажусь в 'Волгу», за рулем Николай. — Не так давно прогремели атомные взрывы в Хиросиме и Нагасаки, и Япония до сих пор борется с последствиями. Мы все помним последствия радиоактивной аварии возле городка Паломарес в Испании, когда бомбардировщик Б-52 аварийно сбросил четыре термоядерные бомбы и одна из них разрушилась. Точно так же франкистский режим в Испании долго скрывал правду о радиационном заражении. Не очень правильно повело себя и командование армии Соединенных Штатов, которое долго скрывало масштаб аварии, и только под нажимом независимой журналистики сообщило, что три бомбы были найдены и обезврежены. Но скрыли то, что четвертая бомба была разрушена и произошла утечка радиоактивных материалов в окружающую среду. — здесь фотографии людей на больничных койках, с радиоактивными язвами по всему телу, рыба у побережья Средиземного моря, всплывшая кверху брюхом, демонстранты с антивоенными, антиядерными плакатами. — Франкистский режим — это наследие фашизма, он мог скрывать правду о трагедии, прежде всего от своего народа. Но представить то же самое в Советском Союзе я не могу, особенно после подписания Хельсинской декларации. Однако это так, ни одна советская газета не упомянула об аварии на Белоярской АЭС. Не было заявлений по радио, телевидение так же молчит, как и вся остальная советская пресса. Нашему корреспонденту удалось перехватить первого секретаря Свердловского обкома перед его срочным вылетом в Свердловск, куда сейчас не пускают иностранных журналистов. Здесь я публикую отрывок из интервью, которое полностью ждите в следующем номере:

— Мистер Ельцин, почему вы так срочно прервали свою деловую поездку в Москву?

— К сожалению, дела в Свердловске незамедлительно требуют моего присутствия.

— Но что произошло в Свердловске? Это как-то связано с событиями на Белоярской АЭС?

— Пока не могу сказать, на месте разберемся, но новости самые тревожные.

— Будет ли создан специальный штаб по ликвидации последствий аварии на АЭС? И войдут ли в него представители МАГАТЭ?

— Безусловно мы за прозрачность во всем и, прежде всего, в ядерной сфере'…

Здесь я поднял взгляд от перевода статьи и оглядел собравшихся. Эмоции, с которыми читали статью, у всех были примерно одинаковыми — возмущение, негодование.

Продолжил чтение. Дальше Мастерс нагнетал страхов:

«Я попытался пройти на борт самолета, летящего в Свердловск, но был задержан сотрудниками Комитета Государственной безопасности. В настоящий момент нахожусь в Москве, где тоже наблюдается ажиотажный спрос на йод и продукты питания. Люди скупают соль, сахар, муку, спички, мыло, крупы. — здесь снова фотографии очередей в магазины. — Какая судьба ждет советских людей, проживающих в районе радиационной аварии? Сможет ли Советский Союз самостоятельно справиться с ликвидацией последствий? И способен ли Советский Союз обеспечить безопасность проведения Олимпийских игр? Ведь под угрозу будет поставлена жизнь десятков тысяч спортсменов и гостей Олимпиады!»

Следующей в папке лежала газета с фотографией Сахарова и его большое интервью, данное журналисту французской газеты «Фигаро». Точнее — перевод интервью. Оно начиналось эпически:

'Мне только что позвонила маленькая девочка из Свердловска. Ребенок был напуган. Она сказала, что мама ушла на работу и до сих пор не пришла. А папа был вызван на учения и тоже до сих пор не появился. Она сообщила мне о страшной черной туче, которая поднимается над лесом…

После этого я попытался связаться с некоторыми учеными в Свердловске, но мне лгут прямо в глаза. Они сообщают, что никакой паники нет, что все работает в штатном режиме, о взрыве на АЭС они даже не слышали. Но я знаю, что это ложь! К нам поступают многие десятки сигналов от неравнодушных граждан. Они спрашивают, что им делать. Я им говорю, чтобы создавали антиядерные группы, запасали продукты питания на случай чрезвычайной ситуации и выходили на площадь с требованием правды. Потому что правда — это наше главное оружие против ядерной угрозы!'

Дальше я читать не стал, статья Сахарова была тошнотворной.

— Ну что, прочитали? — Леонид Ильич, до этого постукивающий авторучкой по столу, отбросил ее. — Как красиво все было спланировано. Если бы диверсия удалась и действительно бы рвануло, то у наших врагов был бы карт-бланш. Нам бы даже выдохнуть не дали. Кинулись бы стервятники добивать страну.

— Мастерса задержали сразу же, как поступило ваше распоряжение, — доложил Удилов. — Рябенко сейчас с ним проводит беседу. Собственно, он и будет сопровождать и его, и других иностранных корреспондентов в Свердловск. Пока же удалось выяснить, что к попытке взрыва Мастерс не имеет прямого отношения. Но информацию он получил непосредственно из органов. Кто сливает — сейчас выясняем.

— Как выясните, и Рябенко свозит его в Свердловск, вышвырните этого писаку из страны, — глухо произнес Брежнев и прогремел:

— И чтобы духу его больше в Союзе не было! Никогда!!!

Он налил в стакан воды, выпил в несколько глотков и продолжил уже спокойнее:

— Теперь Ельцин…

— Вызвать срочно в Москву? — поинтересовался Александров-Агентов.

— Да, но не срочно, в понедельник с утра пусть подойдет, — Леонид Ильич махнул рукой и тут же переключился на Рябова:

— Помнишь, Яков Петрович, как я тебе говорил? Как был против назначения этого… — он не смог подобрать подходящий эпитет.

Рябов молчал, опустив глаза. «Хотел же Колбина вместо себя на Свердловскую область поставить, но Шеварднадзе его не отпустил. Кто Ельцина мне подсунул? Даже не вспомню сейчас. А человек с гнильцой оказался, уверен, всех с дерьмом смешает, по головам пойдет, лишь бы самому выжить», — подумал он.

Я его прекрасно понимал. Ельцин сейчас будет врать, что ему дали неверную информацию, что он сломя голову несся в Свердловск, думая как спасти людей. И был в таком волнении, что говорил с журналистом, думая, только о людях.

— К кому приезжал Ельцин? С кем он общался в Москве? Кто его вызвал? Иван Васильевич, вас спрашиваю. — и Брежнев грозно посмотрел на Капитонова.

Капитонов опустил глаза, подумав: «Спасибо Медведеву, напугал меня заранее. Как хорошо, что я с Ельциным даже разговаривать не стал».

— Я его не вызывал, какие вопросы есть, решаются в рабочем порядке, — отрапортовал, все так же не поднимая глаз на Генсека, Капитонов. — В ЦК его мельком видел, но думал, что это вы его вызвали, Яков Павлович, — и он посмотрел на Рябова так, будто передал тому эстафетную палочку.

— Нет, я тоже не вызывал. В области все в порядке, промышленность работает, «Уралвагонзавод» танки выпускает, все своим чередом. Он и в отдел промышленности-то заглянул, лишь для того, чтобы забрать корреспонденцию. — ответил Рябов. — Может, в общем отделе какие-то вопросы к Ельцину были?

— Константин Устинович скоро подойдет, сам расскажет. — Брежнев жестом остановил Рябова. — Но предварительно разговаривали, он сказал, что тоже к Ельцину вопросов не было.

— Ну с Ельциным все понятно, — раздался скрипучий голос Цинева. — Пусть Владимир Тимофеевич, как главный участник событий на Белоярской АЭС расскажет, что же случилось?

Я кратко и по сути изложил события и продолжил:

— Возьму на себя смелость, сделать выводы. Помимо диверсии уже была заранее подготовлена информационная атака на Советский Союз. Цель — вызвать панику, недовольство партией, правительством, и вообще Советской властью, и жизнью в Советском Союзе. Здесь наши противники сильно… — я хотел сказать «поторопились», но меня перебил Цинев:

— Обосрались, — громко произнес он и хохотнул — резко, словно ворона каркнула.

— Примерно так. Сейчас нужна максимальная гласность. — Я смотрел на Леонида Ильича. — Позвольте внести некоторые предложения?

— Говори, Володя, чего уж, — Брежнев кивнул.

— Нужно смонтировать табло с дозиметром в центре Свердловска. Такое же табло на Белоярской АЭС, в центре Заречного. Если ажиотажный спрос на йод возник — прекрасно, пусть берут сколько влезет, снять все ограничения, но по телевидению и в газетах врачи должны объяснить, что чрезмерное употребление йода ведет как минимум к ожогам, не говоря уже о прочих побочных эффектах, таких, как раздражение желудочно-кишечного тракта и так далее. Дальше — было бы хорошо, если бы вы, Леонид Ильич, во время своей поездки в Свердловск, разрешили иностранным журналистам снять ваше посещение Белоярской АЭС. Вообще показать, что все в порядке. Ну и остается академик Сахаров… — здесь я сделал паузу, окинув присутствующих серьезным взглядом. — Не нужно недооценивать вред внутреннего диссидентства. Всех, ушедших во внутреннюю эмиграцию объединяет фигура Сахарова. Бороться с этим бесполезно. И даже вредно. В данной статье, — я поднял лист перевода интервью Сахарова, — человек настолько оторван от реальности, настолько уверен в своем бреде, что этот бред становится заразным, вызывая истерию. Дайте ему возможность высказаться открыто. Но проиллюстрируйте его заявления — а он с пеной у рта будет доказывать, что в Свердловске буквально ядерная катастрофа — проиллюстрируйте реальными киноматериалами. Сделайте прямую линию, чтобы каждый желающий мог позвонить. Просто противопоставьте его бред правде людей, которые живут в Свердловской области. Думаю, вы этим снимете и проблему Сахарова, и при этом не поставите его в позицию великомученика, невинной жертвы и борца за свободу.

— Нормально вы предложили опустить его, — хмыкнул Цинев.

— Отличный ход, — поддержал меня Удилов. — Хотите свободы -держите сколько влезет.

— Есть один маленький нюанс — Сахаров секретоноситель, — напомнил Цинев.

— Здесь можно проконсультироваться у академика Александрова. Пусть Анатолий Петрович оценит, насколько эти секреты актуальны. Возможно, они давно устарели, после того, как Сахаров отошел от реальной научной деятельности и занялся защитой прав человека? Наука не стоит на месте, шагает вперед семимильными шагами. — Я посмотрел на Леонида Ильича и продолжил:

— В случае успеха диверсии, уже сейчас было бы сильное давление наших противников, вплоть до диктата условий, до ввода войск ООН в нашу страну.

— Уже пришел запрос в МИД по поводу инспекции МАГАТЭ, — доложил Устинов. — И мы, получив его, сначала ответили вежливым отказом. Но теперь, после ваших слов, Владимир Тимофеевич, я склоняюсь к тому, чтобы не только разрешить инспекцию, но и самим пригласить директора МАГАТЭ.

— Хорошо, — Леонид Ильич кивнул Устинову. — Будем действовать в этом направлении. Если будет необходимость, я даже приму этого Сигварда Эклунда.

— Большой вопрос: кто организовал провокацию? — Устинов повернулся к Удилову, стекла очков слабо блеснули. — Я просто не представляю уровня безответственности и безнравственности исполнителей.

— Боюсь, что здесь не все так просто, — Удилов открыл одну из своих папок. — Это многоплановая операция западных спецслужб. И самое плохое, что им подыгрывает кто-то из наших. Хорошо, что успели вывезти тело повесившегося начальника арсенала.

— Он действительно повесился? — уточнил Рябов.

— Нет. Обнаружен след укола и следы сильнодействующего транквилизатора в крови. Имела место быть инсценировка самоубийства. Видимо, не думали, что операция может сорваться и что нам не придет в голову заниматься на фоне взрывов расследованием. Иначе применили бы что-то, что патологоанатомы не смогли бы выявить. — Он повернулся ко мне. — Владимир Тимофеевич, я благодарен, что вы своевременно указали на возможность сознательного искажения заключения судмедэкспертизы.

— У меня к вам тоже вопрос, Владимир Тимофеевич, — впервые за все время совещания подал голос Машеров. — Откуда у вас появились сведения о готовящемся террористическом акте на Белоярской АЭС?

— Сведений не было, Петр Миронович, — ответил Машерову. — Просто сложил два плюс два. Учения на АЭС, в это же время Ельцин уезжает из региона. И сведения о том, что он вывез свою семью из области. Считайте это паранойей, считайте чем хотите, но я просто почувствовал, что нужно проверить. И не ошибся. Не успели подъехать к командному пункту, как обнаружили связанного солдата охраны. Остановили учения в последний момент. А проверить, что в рюкзаках у местных «диверсантов» — это вполне естественно.

— Значит вот как… Вы все-таки считаете, что имел место преступный умысел? — Машеров смотрел на меня с прищуром. — Не стечение обстоятельств? Не несогласованность действий силовых структур? Не обычное наше российское раздолбайство?

Брежнев поднял перевод статьи Мастерса и стопку прикрепленных к нему фотографий, тряхнул в воздухе и бросил на стол.

— О каком раздолбайстве можно говорить после этого, Петр Миронович? Взрыва на АЭС явно ждали и были уверены, что все пройдет по плану, — вместо меня ответил Леонид Ильич и тут же обратился к Удилову:

— Сейчас организуйте инспекцию в Свердловское УКГБ. И, Вадим Николаевич, перетрясите все, с ног до головы. Я тоже съезжу в Свердловск, но торопиться не надо. Там по обстоятельствам посмотрим, когда удобнее будет. У нас еще ведь пленум на носу, — он посмотрел на Александрова-Агентова, который быстро строчил в блокноте. — Но с планами определились, продолжил Брежнев. — Замятина ко мне вызовите, — обратился Леонид Ильич к Александрову-Агентову. — Вас больше не задерживаю. Товарищи, вы можете идти и… еще раз огромная благодарность всем за хорошую работу. Особенно, вам, Владимир Тимофеевич.

Машеров первым покинул кабинет. Устинов и Рябов остались с Брежневым, обсуждая безопасность объектов атомной энергетики. Удилов с Циневым тут же направились в кабинет Рябенко — позвонить и договориться о встрече с ним. А я проводил Капитонова до выхода из здания.

— Иван Васильевич, у меня к вам будет деловое предложение, — притормозил его на крыльце.

— Все что угодно, Владимир Тимофеевич, все что вам угодно, — слегка напрягшись, залебезил Капитонов.

— Давайте пройдемся, — и я, взяв его под руку, направился к садовой аллее.

Пока шли, изложил суть просьбы. Капитонов слушал внимательно. Я ожидал возмущения, или того, что он попытается отказаться, но Иван Васильевич, к моему удивлению, повел себя как настоящий делец.

— Это я понял. Но встречный вопрос: а что взамен? — И он посмотрел мне в глаза, впервые прямым, немигающим взглядом.

Я усмехнулся, подумав: все-таки ничего не бывает зря. Любопытный Ваня Полторацкий, пока был в теле Капитонова, рассказал мне о всех «заначках» Ивана Васильевича. Сейчас эта информация была мне на руку.

— Что взамен, говорите? — я повернул к даче, рассматривая ветки деревьев, почки на которых даже не собирались раскрываться, — А взамен я забуду о шкатулке с деньгами перед зеркалом в вашей спальне, также о пачках денег, зашитых в матрас вашей кровати, и о небольшом тайнике за плиткой в ванной тоже не вспомню. Даже забуду о тех золотых украшениях, что там лежат. И о фотографиях, которые приготовлены для шантажа или самозащиты — тут уж не знаю, как повернется, но тоже забуду. При условии, конечно, что вы пойдете мне навстречу.

Глава 10

Проводив Капитонова до машины, подошел к своей «Волге».

— Андрей, у тебя закурить не найдется? — спросил Соколова.

Тот молча достал пачку и протянул мне. Я взял сигарету, спички. «Космос» — не здорово, но, как говорится, на безрыбье…

Курил взатяг…

Я был благодарен Андрею, что он не бросил ни одного замечания, не подколол, не стал хохмить. Неожиданно, но буду знать, что ростовский балагур способен на тактичность. Понимает, что совещание прошло сложно, и не лезет с расспросами.

На улице вроде и солнышко припекает, но сырость пробирает до костей. Всюду грязь, серая, талая. На душе ровно та же хмарь, привезенная из Свердловска. После общения с Ельциным и угарной атмосферы интриг хочется одного — забыть обо всем этом. И я забуду, но после того, как доведу дело до конца.

Совещание закончилось, не добавив ясности. В голове тягучая, вязкая каша. Самое правильное сейчас — это отложить все дела, сесть в машину и поехать домой. Сменить этот прокуренный после совещания кабинет на свежий мартовский воздух, а потом на аромат Лидочкиных пышек или пирогов, который просто сбивает с ног до того, как открываешь дверь — еще на лестничной площадке.

Первое, что я сделаю, когда приду домой — обниму Светлану. Хочется просто постоять с ней рядом, чувствуя, как уходит напряжение. И тут же затеять шумную возню с девочками, переслушать все их новости, которых наверняка накопилось очень много за время командировки.

Мне так захотелось домой, что сейчас даже ворчливое возмущение Лидочки по поводу «избразганной» обуви будет казаться душевной музыкой. Да что там говорить, я бы даже Олимпиаду Вольдемаровну, нашу «заслуженную» соседку, встреть ее сейчас, обнял бы. Хотя нет, с объятиями погорячился, но мысль о доме согрела. Пора закругляться здесь.

Я бросил окурок в урну и вернулся в здание. Быстро прошел в секретарскую — надо переговорить о вчерашнем дне, выяснить, кто здесь находился и в какое время.

В секретарской оказалось неожиданно людно. В большой комнате, где обычно слышался только шум печатных машинок, сейчас гудели голоса. Из шести столов, увенчанных пишущими машинками, три были заняты.

Галина Игоревна, солидная матрона с прической, напоминающей парики дам начала девятнадцатого века, быстро стучала пальцами по клавишам. Рядом, вполоборота к ней, стоял Виктор Суходрев, переводчик Леонида Ильича. Он держал в руках свежий номер какой-то западной газеты и негромко, но четко диктовал секретарше:

— … ввиду всего вышеизложенного у правительства Советского Союза возникают…

Увидев меня, он кивнул и продолжил диктовку.

За вторым столом сидел один из выпускников МГИМО, сосредоточенно раскладывая по папкам бумаги.

В дальнем углу комнаты работала еще одна пара. Переводчик Валентин Бережков, склонившись, что-то объяснял секретарше, которая внимательно его слушала, положив руки на клавиатуру печатной машинки.

С Суходревом все ясно, фигура привычная, человек в гуще событий. С ним я несколько раз сталкивался еще в то время, когда находился при Брежневе телохранителем. А вот Бережков…

Увидеть его здесь было немного неожиданно. А для меня, если сказать честно, еще и волнующе. Я не просто читал его книгу «Тегеран-43», я ее проглатывал, перечитывал много раз, впитывая каждую деталь, каждое слово. Фильм, снятый по мотивам, пересматривал тоже несколько раз, хотя он был намного хуже книги, слабее, хотя и снимали видные режиссеры. В книге Бережков описал историю, частью которой был сам. А сейчас он стоит в нескольких шагах от меня и беседует с секретаршей…

Я встряхнулся и тут же напомнил себе: «Не сотвори кумира»…

— Всем доброго дня! Галина Игоревна, вы, как всегда, неотразимы! — я широко улыбнулся.

С Галиной Игоревной любой разговор превращался в прогулку по минному полю. Что тут поделать — человек настроения. Она могла быть радушной и разговорчивой, а могла отбрить любого так вежливо, что просто хоть мастер-классы проводи. Но ко мне она благоволила всегда. Наверное, потому, что я обычно держал дистанцию и никогда не влезал в ее личное пространство.

— Владимир Тимофеевич, никогда не замечала за вами склонности к лести, — строго ответила секретарша, но было видно, что комплимент ей приятен. — Что привело вас к нам?

— Не поверите, ищу вчерашний день, — перевел все на шутку. — Мне нужно знать, кто вчера в районе двух часов дня был в этом кабинете?

— Кого здесь только не было, потому что вчера здесь был проходной двор, — посетовала секретарша.

— Ну не скажите, Галина Игоревна, — к ее столу подошел Бережков.

Он взял у Суходрева документ и подчеркнув пальцем абзац в конце страницы, вернул.

— Вот здесь надо поменять местами… — сказал Виктору Михайловичу и, посмотрев на меня, продолжил:

— На самом деле мы все здесь были, еще Валера… — он кивнул на выпускника МГИМО, закопавшегося в документы, — … и Саша появлялись, но они не сидели на месте. Рябенко заглядывал, Солдатов заходил. Александров-Агентов тот вообще «Фигаро здесь, Фигаро там»… Весь день бегал туда-сюда. Так же официантки, обедать приглашали… Да, еще Дебилов, тоже с поручениями Леонида Ильича, заглядывал несколько раз. А что случилось?

— Ничего особенного, просто выясняю историю одного звонка, — я пожал плечами, стараясь придать лицу равнодушное выражение.

Бережков подумал о чем-то, но понять я не смог — дикая смесь английских и немецких слов. В который раз посетовал, что так и не осилил английский.

— А телефон вообще не умолкал, — сообщила Галина Игоревна. — То олень позвонит, то тюлень…

— Ну зря вы так, хорошие люди звонили, нужные, — усмехнулся Бережков.

— Валентин Михайлович, — я кивнул на западные газеты в его руках, — смотрю свежая пресса? Жалею, что не знаю английского. Как-то не получается выучить — слова сложно запомнить.

— Так всегда бывает у людей с ассоциативно-образным мышлением, — «утешил» меня Суходрев. — Хотите поделюсь методом, который многим очень помогает?

— Не откажусь, — я был заинтригован.

— Придумывайте образ к каждому слову. Чтобы у вас возникала ассоциация. Вот например, слово «следовать», — и он тут же произнес на английском языке:

— «Follow»… Включите фантазию, Владимир Тимофеевич, чтобы у вас в голове появилась картинка. Возможно, такая: «Все женщины любят следовать за толстым фаллоусом»…

— Виктор Михайлович, как вам не стыдно? — возмутилась Галина Игоревна, покраснев. — Не ожидала от вас такой пошлости!

— Галина Игоревна, прошу прощения, — тут же извинился Суходрев, но в глазах у него не было и следа раскаяния. — Тлетворное влияние Запада, сами понимаете. Их пошлость прилипчива.

— Но метод-то отличный! Прямо-таки, неплохой метод, — Бережков рассмеялся. — Воспользуюсь им, когда захочется развлечься. Вот, к примеру «government»… — посмотрев на меня, перевел:

— Правительство. Какие есть варианты?

— Тут без вариантов, — я вздохнул и выдал: — «Говенные менты защищают правительство». — и тут же получил негодующий взгляд от секретарши.

— Вы быстро учитесь, — Бережков с интересом глянув на меня, снова подумал что-то на английском. Из его мыслей я понял только одно словосочетание: «экстра персон». — Виктор Михайлович, — он повернулся к Суходреву и, еще раз ткнув пальцев в середину документа, посоветовал:

— На это тоже обратите внимание, здесь структура…

Я попрощался и вышел. Здесь я ничего не выясню. Но проверить все-таки надо было.

Вернувшись в машину, попросил Соколова:

— Андрей, подкинь до дома. И тоже отдыхать. Когда спал последний раз?

— Я мужчина молодой, мне спать некогда, — Соколов снова подумал о девушке из отдела кадров и как-то неуловимо стал похож на кота, который объелся сметаны.

Я прикрыл глаза и задумался. Итак, кому звонил Ельцин? Секретарей, буфетчиц, Александрова-Агентова и генерала Рябенко даже не рассматриваю. Еще Дебилов, один из секретарей Брежнева. Этот вообще полностью соответствует своей фамилии — исполнительный, пунктуальный, но недалекий. Отметаю сразу. Остаются Суходрев и Бережков.

Что я о них знаю?

Закопался в воспоминания Владимира Гуляева, как в досье…

Суходрев всегда был как на ладони, человек проверенный, свой, из нашей системы. Родился в Каунасе, но это так, география. Вся суть в происхождении. Отец — полковник ГРУ, легенда, работал в самых опасных местах. Мать Виктора Михайловича тоже разведчица. Такие люди — становой хребет нашей системы. Их преданность не подлежит сомнению. Эта семья всегда была в эпицентре большой игры, всегда на страже государственных интересов.

В сороковом году его мальчишкой увезли в Лондон. С восьми лет учился в школе при советском посольстве. После войны он с матерью вернулся в Москву, а в сорок девятом к ним присоединился отец, вышедший на заслуженную пенсию.

Дальше — предсказуемая и правильная карьера. Институт, иностранные языки, французское отделение. Кузница кадров для МИДа. После — прямая дорога в бюро переводов. Отличился на приеме послов в пятьдесят шестом, когда перевел жесткую фразу Хрущева: «Мы вас похороним» без приглаживания, четко и прямо. С этого момента стал голосом советских лидеров на долгое время. В пятьдесят девятом — первый визит Хрущева в США, и Суходрев с ним. В шестьдесят первом он был переводчиком в сложных переговорах с Кеннеди в Вене. В семьдесят втором он присутствовал на встрече Брежнева с Киссинджером. А в семьдесят третьем году вообще знаковый эпизод в Кэмп-Дэвиде, когда он ехал в одной машине с Никсоном, а за рулем находился сам Брежнев. Это ли не показатель абсолютного доверия?

Насколько я помню из своей гуляевской жизни, Суходрев прошел путь от переводчика до заместителя заведующего отделом США и Канады в МИДе. Дальше — специальный помощник Генерального секретаря ООН. Ушел на пенсию с почетом, в девяносто четвертом году.

Что еще? Что-то о даче, кажется, на Николиной горе. Статусное место.

У Суходрева все открыто, основательно, по-советски. Он — плоть от плоти системы, и ни одна деталь его биографии не вызывает вопроса.

С Бережковым иначе…

Этот со сложной судьбой. Он из интеллигентной семьи, отец инженер, мать — детский врач. Отец перед революцией дослужился до старшего инженера Путиловской верфи, а это не просто какой-нибудь «свечной заводик», это сердце Российского кораблестроения. После революции, чтобы избежать «красного террора», семья сорвалась с насиженного места и бежала в Киев. В Киеве Бережков пошел в немецкую школу. Он там не просто учился, он впитывал дух, язык, культуру.

После школы завод «Большевик», где Бережков работал электромонтером, подозреваю, что для того, чтобы получить «пролетарский стаж». Параллельно записался на курсы иностранных языков, закончил экстерном. Упорство и амбиции хорошо мотивируют… Дальше поступил в Политехнический институт и в то же время подрабатывал экскурсоводом в гостинице «Интурист». Будучи студентом, он постоянно находился в контакте с иностранцами. Водил по Киеву, общался, перенимал что-то. У меня сложилось впечатление, что это была не просто подработка, это была школа другого образа жизни. Получив диплом, Бережков какое-то время работал на «Арсенале». Дальше — армия, Тихоокеанский флот. Но и здесь он оказывается при штабе, где ведет занятия — снова иностранные языки. Он в совершенстве знал все европейские языки, и его уникальная способность к языкам вытащила его из общей массы, заставила обратить на себя внимание. Уже в тридцать девятом году Бережков был направлен на работу в Москву. Стремительный взлет и дальше как по накатанной. Германия — заводы Густава Круппа, в составе закупочной комиссии. После — Наркомат иностранных дел. Работал в Советском посольстве в Германии в самом начале второй мировой.

Бережков присутствовал на всех ключевых встречах: Черчилль, Иден, Гопкинс, Гарриман… И пиком его карьеры, стал, конечно же, Тегеран в сорок третьем. Переводчик на встрече Большой тройки — это высшая лига, абсолютный пик доверия и профессионализма.

Но запомнился Бережков другим. Во время приема в Тегеране он так проголодался, что взял кусок бифштекса и начал быстро жевать. В это время Черчилль обратился к Сталину и что-то сказал. Бережков с полным ртом, попытался быстро проглотить и перевести, но не успел. Сталин повернулся к нему и, увидев, что тот сидит с полным ртом и красным лицом, лихорадочно работая челюстями, сказал фразу, которая на долгие десятилетия стала крылатым выражением:

— Ви сюда не лобио кушать приехали!

Но, как ни странно, этот конфуз последствий для карьеры Бережкова не имел…

В семьдесят восьмом году, насколько я помню по моей прошлой жизни, Бережков должен занимать должность главного редактора журнала «США и Канада: экономика, политика, культура». Что случилось, как и почему он оказался в Заречье, в числе переводчиков Брежнева? Это надо будет выяснить у Рябенко…

Биографию Бережкова можно положить в основу шпионского романа. Но «пятна» в ней были — его родители, покинувшие Советский Союз вместе с гитлеровской армией, и его собственная эмиграция в США после развала Союза…

Если Суходрев подозрений не вызывал, то Бережков напротив, идеально подходил на роль «локомотива» для Ельцина и Калугина. Но — это пока только предположения.

Ладно, хватит ломать голову, жизнь покажет, кто есть кто. И потом, ведь Ельцин, просто потому, что заметил слежку, мог набрать номер Заречья, а не тот, по которому хотел действительно позвонить.

Раздалась трель телефонного звонка. Я поднес трубку к уху, выслушал короткое сообщение Карпова.

— Завтра возвращайтесь, — бросил коротко. — Все. Информации достаточно, дальше пусть инспекционная комиссия разбирается.

Откинулся на спинку сиденья «Волги», бездумно глядя мелькание московских улиц. Открыл окно, в салон с прохладным ветром ворвались выхлопы грузовиков на Садовом кольце, смешанные с ароматом толпы — сигарет «Космос» и запахом духов «Красная Москва». Пока стояли на светофоре, разглядывал людей. Конец рабочего дня, но никакой лихорадочной спешки, все в это время подчинено своему, неспешному ритму. Неторопливая, обстоятельная жизнь…

Люди текут по тротуарам и через переходы плотным серым потоком. Мужчины в основном в болоньевых куртках серого, коричневого или защитного цвета. Под куртками угадываются пиджаки. Брюки часто слегка потрепанные по кромке. Женщины пытаются выделиться из общей массы. В толпе мелькнуло яркое малиновое пальто, а вот женщина в ярко-красных чехословацких сапожках на белой подошве, которую метко окрестили «манка». Помню, точно такие же когда-то, в жизни Владимира Гуляева, часто рассматривала в витрине моя мать. Даже сейчас помню ту «заоблачную» цену — семьдесят пять рублей.

Прически у женщин — либо тугой «бабетт», либо стрижки, уложенные аккуратными волнами. И неизменно лидирующая химическая завивка. Завязанные под подбородком шелковые платочки женщин, шляпы на головах мужчин — самые популярные головные уборы в это время.

В руках авоськи, в них апельсины, батоны хлеба, молоко в треугольных пакетах.

Лица у людей усталые, но не опустошенные. В глазах — спокойная уверенность в завтрашнем дне.

Загорелся зеленый и Соколов тронул машину с места. Я перевел взгляд на «сталинки» — монументальные, с иглами шпилей. За их фасадом маячат «брежневки», в ровных линиях которых есть своя, современная эстетика. В окнах уже загорается свет. За занавесками дефицитные сервизы в сервантах, обязательный ковер на стенах, хрустальные люстры. Все заработано честным трудом. Это не просто жилье. Каждая квартира — это отдельный мир, в котором люди укрываются от коллективного бытия.

На стенах домов и на крышах агитационные надписи: «Слава КПСС!», «Экономика должна быть экономной», «Слава советской науке»… Лозунги, которые никто не читает, они давно стали частью пейзажа, как фонарные столбы и скамейки в скверах.

Дух времени, он во всем этом. В размеренности жизни и уверенности, что Советский Союз — это огромный, надежный корабль, плывущий в заданном направлении.

Не к месту вдруг вспомнился «Титаник» и я быстро прогнал это воспоминание.

— Андрей, давай тут за гостиницей «Украина» сверни. Потом мимо школы, я там дворами пройду.

Соколов кивнул. Проехав немного, он остановил машину.

— До завтра, — попрощался с ним. — И выспись обязательно, завтра будет сложный день.

— Ага, приказ понял: рухнуть в кровать и дрыхнуть! — ростовчанин рассмеялся, снова подумав о девице из отдела кадров.

Ну-ну, выспится он. Я усмехнулся и пошел по направлению к дому, уже предвкушая приятный вечер с семьей. Но когда проходил мимо мусорных баков, какой-то звук привлек внимание. Я подошел и, посмотрев по сторонам, перегнулся через край. Невольно хмыкнул: достойное завершение нескольких дней копания в помойке людских душ — залезть в настоящую помойку…

Глава 11

Перегнувшись через край контейнера, я копался в груде хлама. Писк доносился откуда-то из-под сложенных картонных коробок. Откинув их, увидел ворох тряпья. Что-то зашевелилось. Разворошил ветошь руками и на свет вывалилось скулящее существо. Схватил его за шкирку и вытащил на свет. Щенок был крупным, и таким грязным, будто его вываляли в грязи, прежде чем забросить сюда. Видимо, предыдущие хозяева просто не стали отмывать, и выбросили в мусорный бак.

Я посмотрел на рукава куртки, которую можно было прямо сейчас снять и бросить в этот же контейнер. Отступил на шаг от бака, повернулся… и лицом к лицу столкнулся с соседкой.

Олимпиада Вольдемаровна застыла, глаза ее стали круглыми, а на лице было написано такое выражение, которым можно проиллюстрировать главу «Когнитивный диссонанс» в учебнике по психологии. Наверное, я растерялся, потому что брякнул, не успев даже подумать:

— Мое почтение ветеранам сцены. Олимпиада Вольдемаровна, вам щенок не нужен? Абсолютно безвозмездно, то есть даром? — почему-то сказал тем же тоном, и так же в нос, как это говорила сова в мультфильме про Винни Пуха.

Немое изумление на ее лице сменилось целой гаммой чувств: брезгливость, осуждение, непонимание. Моя соседка, женщина тонкой душевной организации, оперная дива, человек не просто не чуждый прекрасного, а творец этого самого «прекрасного», не нашла в себе даже капли сочувствия к скулящему на холодном ветру щенку.

Она шарахнулась от меня так, будто я предложил ей подержать живую гадюку из леса.

— Владимир Тимофеевич, у меня аллергия на запахи… — она обдала меня высокомерным взглядом и, приложив к носу руку в белой лайковой перчатке, добавила:

— … особенно, на запах животных. — причем это было сказано такими тоном, что непонятно, кого Олимпиада Вольдемаровна имела в виду — меня или щенка?

Обогнув нас по широкой дуге, соседка скрылась в подъезде. Я стащил с шеи шарф, быстро завернул найденыша. Щенок пискнул и разразился настоящим рыданием. Совсем, как младенец. Впрочем, он и есть младенец.

Быстро вошел в подъезд и в два шага одолел восемь ступенек на площадку к лифту. Олимпиада Вольдемаровна, перед которой только что открылись двери лифта, тут же рванула вперед по лестнице, едва не потеряв фетровую шляпку-таблетку.

— Спасибо, что лифт вызвали! — крикнул ей вслед и нажал кнопку своего этажа.

Двери закрылись, отсекая нас от мира, в котором живут черствые оперные певицы. Щенок вздохнул. Я тоже… И куда его теперь? Но какой же сволочью надо быть, чтобы обречь живое существо на голодную и холодную смерть?

Согревшись, щенок притих в моих руках, лишь иногда взвизгивая во сне, словно жалуясь на свои недолгие, но уже такие горькие обиды.

Выйдя из лифта, я не стал возиться с ключами, а просто нажал кнопку звонка и долго не отпускал.

— Да иду уже, иду, чего так трезвонить-то? — послышался из-за двери сердитый голос домработницы.

Щелкнул замок, дверь открылась. Увидев меня, Лидочка ойкнула и сняла цепочку.

— Простите, Владимир Тимофеевич, по привычке накинула, — начала оправдываться она, но тут же принюхалась и выдала:

— Вы в собачьи дела ботинком вступили? От вас прямо псиной несет.

— Лида, подержи, — я сунул ей шарф с замотанным в него найденышем.

Скинул с себя куртку, бросил на пол. Не забыть вынести на мусорку. Быстро прошел в ванную и, заткнув пробкой отверстие в раковине, пустил теплую воду.

— Давай сюда, купать будем. — скомандовал домработнице.

— Точно вы кутенка не будете топить? — недоверчиво спросила она, видимо, вспомнив те Леночкины вопросы после чтения «Муму».

— Скажешь тоже, — я рассмеялся. — Давай сюда малыша, его отмыть и накормить срочно надо.

Лида осторожно подала мне щенка, бросив шарф тут же, в мусорное ведро. Я только кивнул, кто знает, какая живность на щенке водится?

Снял часы, закатал рукава рубашки и, взяв щенка за загривок, заметил:

— Так ты у нас девочка?

Пока я осторожно намыливал слипшуюся в сосульки шерсть, Лидочка причитала:

— Да кто ж это животинку до такого довел? Да кто ж над собачкой так издевался?

— Ничего, Лида, отмоем, откормим, пиджак с карманАми купим, — и я рассмеялся, вспомнив мультфильм, который выйдет на экраны еще через год.

— Вот глупости, собаке пиджак не нужен, а вы свой испортили. И рубаху тоже. Вы где нашли эту узницу Бухенвальда, вот кожа и кости! Пойду, молока подогрею. — и Лида, положив полотенце на край стиральной машины, выскользнула из ванной.

Опустил щенка в воду. Тот устроил форменную истерику. Но тут же притих, уставившись на меня черными глазенками. Осторожно намылил шерстку второй раз. Пока водил пальцами по спине, все было нормально, но стоило включить душ, как найденыш стал выводить рулады. Смывал с него грязь три раза, потом взял шланг душа и, переключив, смыл остатки шампуня.

— Ну тише, тише, все уже. Вот умница, хорошая девочка! — стянул полотенце и завернул в него, как подозреваю, нового члена нашей семьи. То, что пристроить собаку в добрые руки мне не позволят дочки, тут даже сомневаться не приходится.

Лида снова ворвалась в ванную комнату, с какой-то ветошью в руках.

— Владимир Тимофеевич, я тут вашу старую фланелевую рубаху возьму для собачки? Ей обсохнуть надо. Или ее феном посушить? — Она хотела тут же привести свое предложение в жизнь, но я остановил:

— Боюсь, с феном перебор. Собака и так на стрессе. Давай сюда, — и я тут же завернул животину в теплую ткань.

Щенок мелко дрожал, но очень скоро, согревшись, уснул у меня на руках.

— Давайте-ка сюда, — распорядилась Лида.

Она забрала щенка, вышла в кухню, положила собаку на подстилку возле батареи. Я хмыкнул — шустро она все приготовила. Рядом стояла миска с молоком.

— Идите мыть руки и вас кормить буду. Голодный поди, знаю я ваши командировки, едите там всякую ерунду, — Лида стояла у раковины и намыливала руки хозяйственным мылом. Потом прошлась по ним щеткой. Закончив с мытьем рук, тут же надела на себя фартук и поставила чайник.

Я переоделся в домашнее, а когда вернулся на кухню, найденыш уже вылез из своего фланелевого «гнезда», вылакал молоко с блюдца. Теперь, смешно переваливаясь, ковылял по кухне. Добравшись до коврика, щенок слегка присел и напрудил лужу.

— Вот ведь умная собачка Соня! — выдал я на автомате, вспомнив очередной мультик. Правда, он еще не скоро выйдет на экраны, потому моя реплика осталась непонятой.

— Умная собачка Ася, — возразила Лидочка. — Ну ничего, я сейчас покормлю вас и переселю ее в прихожую.

— Лида, а почему Ася?

— Соньками обычно кошек называют. Вот наша похожа, только лохматая, поэтому Ася, — ответила Лида, наливая в тарелку суп.

Я хмыкнул, понимая, что логику искать в ее словах бесполезно. Лида тем временем накрыла на стол и я просто замычал от удовольствия, проглотив первую ложку рассольника. Все-таки домашняя еда ни с чем не сравнима! Тарелка опустела быстро. Второе смолотил буквально минут за пять. Жареная треска в Лидочкином исполнении просто таяла во рту. Когда уже управился с основными блюдами и сидел, потягивал чай вприкуску с пирогом, Лида спросила:

— А что это за порода?

— Двортерьер, — с серьезным видом ответил я, рассматривая щенка. — Смесь бульдога с тапком.

«Умная собачка Ася» высохла, шерсть распушилась белым облаком. Правое ухо у нее было коричневым, ближе к рыжему, и стояло, а левое — черным и заломленным. Так же черное пятно было на правом глазу, рыжее на боку, а задние лапы собаки будто в черных носочках. Но лапы мощные, похоже собака будет крупной. Сколько щенку сейчас? Месяца два? Даже не знаю, никогда в этом не разбирался.

Щенок доковылял до меня, и вдруг заскулил. Я улыбался, глядя на этот пушистый комок. Как-то сразу все заботы и проблемы отошли на второй план.

— Давай переселяй нашу умную собачку Асю в прихожую… А где Елена? Я опять пропустил какое-то мероприятие у девочек? — нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Пропустили, вы все пропускаете. Каникулы! — Лида сердито загремела посудой. — Вы же сами сказали, чтобы в гости поехали в Серпухов. Они сегодня с утра и отправились. Светлана Андреевна девочек в школе отпросила, чтобы три дня лишних было. Ну и оценки за четверть выставили уже, поэтому разрешили. А вот вы завтра на работу, или вас сегодня вызовут, и кто с этой крохой останется?

Да, об этом я не подумал. И к ветеринару щенка надо свозить. Прививки там сделать, все дела. У меня, когда я был Владимиром Гуляевым, никогда не было собак. Как-то даже мысли такой не возникало — завести щенка. А кошек не любила моя супруга. Нет, она хотела завести сфинкса, когда эти страшненькие, морщинистые представители кошачьих вошли в моду, но потом передумала.

И сейчас встал целый ряд вопросов, на которые у меня не было ответов. Щенка надо не только пригреть, накормить, но и воспитать правильно. Причем, воспитывать надо вот прямо с этого возраста. Ладно, завтра сам выберу время и свожу собаку к ветеринару. Пока же оставлю все как есть. В крайнем случае, если совсем некому будет заниматься животным, отвезу в Завидово, там егеря только обрадуются.

Не знаю, может быть ситуация с щенком так благотворно повлияла на меня, но я заснул, едва опустив голову на подушку. Спал как убитый, и уже в пять утра был на ногах. И первым делом вспомнил о щенке. Странно, почему тот не скулил? Или я так крепко спал, что не слышал?

Прошел в кухню — миска с молоком пропала. Подстилки тоже нет. Ни в прихожей, ни в коридоре не обнаружил и следа собаки. Вошел в зал, включил свет и замер на пороге. Лидочка спала на диване, рядом с ней на подушке устроился щенок.

Выключил свет и тихо, на цыпочках, вышел. Видимо, ночка была «веселой», если даже свет не разбудил домработницу. Прошел на кухню, сварил кофе и, по глотку прихлебывая этот «эликсир жизни», задумался.

Перефразируя Александра Сергеевича Пушкина, можно задать себе вопрос: итак, какие неприятности нам готовит день грядущий? А в том, что они будут, я не сомневался. Сегодня прилетают мои орлы, и вряд ли они привезут мне из Свердловска хорошие новости. Хотя, не стоит себя накручивать заранее, иногда бывают и приятные сюрпризы.

Наскоро позавтракав, побрился, привел себя в порядок и одевшись в серый костюм тройку, повязав галстук, взял в руки шляпу. Тут же снял с вешалки полупальто, надел, застегнулся на все пуговицы, но не стал завязывать пояс, по давней привычке засунув его концы в большие накладные карманы. Написал Лидочке записку, чтобы она обязательно дождалась моего звонка, оставил ее на кухне. Точно не пропустит. Обулся и вышел, тихо притворив за собой дверь.

Первый «сюрприз» ждал меня на улице и он точно был приятным. Возле моей «Волги», улыбаясь во все тридцать два зуба, стоял лейтенант Коля.

— Владимир Тимофеевич, здравствуйте! — он обежал машину и открыл дверцу. — Куда с утра отправимся?

— На Лубянку. Жить не могу, пока с Железным Феликсом не поручкаюсь, — пошутил я и тут же добавил:

— Рад тебя видеть, Коля! Когда свадьба?

Николай покраснел, улыбка стала мечтательной, но на мой вопрос ответил не сразу.

«Главное, что она ответила согласием, — думал он с теплом и любовью, — теперь бы вот с датой определиться, наконец…».

Я видел, что он хотел еще что-то спросить у меня, потому поторопил парня:

— Давай уже, спрашивай, что хотел.

— Мне иногда кажется, что вы мысли читаете, — заметил Николай. — Тут такое дело. Совет нужен. Я хотел скромно отпраздновать, а родители невесты настаивают на соблюдении всех традиций. Мои тоже в два голоса их поддерживают. А мы с Олесей хотели тихо расписаться и небольшое путешествие себе устроить. Как раз перед летней сессией — в мае. У меня отпуск на май попадает…

Николай помолчал.

— Вот почему люди от старых суеверий никак отказаться не могут? В четыре голоса возмущаются, мол, свадьба в мае — всю жизнь маяться будете. Даже не знаю, как поступить.

— Родителей слушаться нужно, — я мысленно усмехнулся: эх, Коля, мне б твои проблемы. — Кто мешает свадьбу в апреле сыграть? В конце. А отпуск и передвинуть можно.

— Спасибо, Владимир Тимофеевич! Вот вроде бы и лейтенант, и взрослый, а мои все со мной, как с ребенком разговаривают. Матери, так вообще ничего не докажешь. Где это видано: «Сыночка»⁈ Олеська подкалывает: «Сыночка — свиночка»… Даже не знаю. Едва не разругались все.

— Успокоиться надо. Всем. И поговори со своей девушкой, — посоветовал Николаю.

— Как поговорить? — не понял он.

— Как-как. Ртом! Словами! — я почему-то рассердился от его неуверенности. — Скажи, что тебе не нравится, почему ты раздражаешься, что тебя злит. Девчонка ведь умная, вряд ли она после разговора тебя дразнить будет.

Я остыл внезапно, так же, как и рассердился.

— Пойми, Николай, она не умеет читать твои мысли, как и ты ее. Поэтому в начале своей семейной жизни договаривайтесь, что все обиды и проблемы будете обсуждать, а не замалчивать. Просто садиться за стол и разговаривать. И слушать друг друга. Иначе я за ваш брак и гроша ломаного не дам.

Николай насупился, до самой Лубянки больше не сказал ни слова. Но когда я уже собрался выйти из салона и открыл дверь, он произнес:

— Владимир Тимофеевич, вы правы!

— Пункт первый: начальник всегда прав. Пункт второй: если начальник не прав, смотреть пункт первый, — я рассмеялся. — Николай, просто относись ко всему с юмором, и жить легче станет.

Не стал заходить к себе, сразу поднялся в приемную, встретиться с Удиловым. Но его на месте не оказалось.

— Он в своем старом кабинете, — сообщил помощник.

Поблагодарил Иванова, удивляясь, что его не перевели никуда, как многих людей из команды Андропова. Цвигун, за тот короткий срок, что занимал должность председателя Комитета, серьезно подчистил «андроповцев» в своем окружении.

— Владимир Тимофеевич, у него Николай Леонов сейчас. Аналитическая служба Первого главного управления. Уже три часа совещаются. Всю ночь здесь движение. Постоянные доклады от инспекции из Свердловска идут. — сообщил Иванов. — Вадим Николаевич просил передать, чтобы вы, как приедете в Комитет, сразу зашли к нему.

— Спасибо, Виктор, — поблагодарил его и покинул приемную председателя КГБ.

С Леоновым я столкнулся в дверях, он пожал мне руку и быстро пошел по коридору. Я вошел в стерильный кабинет Удилова. Здесь ничего не изменилось. Разве что Вадим Николаевич. Если раньше он напоминал мне сфинкса, загадки которого никто не может отгадать, то сейчас он больше был похож на охотничью собаку, взявшую след. От его былой невозмутимости, даже пожалуй непробиваемой бесстрастности, не осталось и следа. Не знаю, может быть, сказывалась бессонная ночь, но — Удилов улыбался!

— Итак, Владимир Тимофеевич, вопрос: почему в западных газетах все-таки напечатали статьи о взрывах на Белоярской АЭС до того, как появилось подтверждение из «надежных источников»? Более, я уверен, информация о том, что диверсия сорвалась, как-раз таки было получено нашими противниками вовремя. Об этом мне только что доложил Леонов, ссылаясь и на наши источники, и на источники в Агентстве национальной безопасности США. Передали телеметрическую информацию с их спутников-разведчиков, которые висят над Уралом. Никаких признаков повышения радиационного фона их спутники не зафиксировали. И, тем не менее, компания продолжается, страхи нагнетаются, истерия нарастает. Более того, Сахаров дал еще одно интервью, на этот раз в «Вашингтон пост». Заголовок конфетка: «Зловещее молчание Кремля», потом возьмите у Иванова перевод, ознакомьтесь. Но — мне интересна ваша версия происходящего. Что вы об этом всем думаете?

Я пожал плечами и ответил:

— Никогда не считал противника глупее себя, это уберегает от множества ошибок. Вы сами знаете ответ: вся эта дезинформация в западной прессе помимо того, что является пропагандой, еще и выполняет функцию тестирования советской системы реагирования на чрезвычайную ситуацию. Их аналитики отслеживают каждое наше действие, чтобы составить модель.

— Вот сейчас мы и займемся именно этим «реагированием» и предоставим противнику такую «модель», какую нам выгодно. Извините, Владимир Тимофеевич, не дал вам побыть дома, но придется еще раз метнуться в Свердловск. Уже поехали за Сахаровым и Боннер, пусть посмотрят своими глазами и дадут интервью непосредственно с «места трагедии». — Удилов рассмеялся и посмотрел на часы. — Ну что, по коням и в Чкаловский?

Глава 12

«Хочешь насмешить бога — расскажи ему о своих планах», — сколько раз я уже вспоминал эту поговорку? Раз десять за последние пару лет? Наверное. А ведь планировал сегодня встретить свою команду и выслушать отчет по Свердловску.

Вместо этого сижу в самолете и наблюдаю за Сахаровым, который вещает на публику, «выступая» прямо в проходе между креслами.

— Мы все понимаем, что атомная энергия, дав человеку невероятное могущество, создала и новые вызовы. И любая авария, особенно на такой критически важной АЭС, как Белоярская, это угроза не только Советскому Союзу, не только жителям Свердловска и окрестных городов, но и всему миру. И это только начало! — кликушествовал Андрей Дмитриевич, обильно жестикулируя.

— И вдвойне… нет, втройне преступно скрывать от населения, скрывать от мировой общественности масштабы трагедии. Я надеюсь, наши сопровождающие позаботились о костюмах радиационной защиты, о счетчиках Гейгера? — он повернул голову в нашу сторону.

Журналисты записывали его «речь» на диктофоны. Стоящий рядом солидный мужчина в костюме — представитель пресс-службы Министерства среднего машиностроения — укоризненно качал головой.

— Андрей Дмитриевич, ну вы за кого нас принимаете? Мы же профессионалы, — увещевал он Сахарова. — Вы же сами работали в Институте теоретической и экспериментальной физики и знаете, как у нас щепетильно относятся к безопасности сотрудников.

— Да, я знаю, как преступно халатно относятся к сотрудникам! Это постоянное облучение и переоблучение, и я об этом обязательно напишу в своих мемуарах! — Сахарова затрясло, на губах выступила пена, как это у него часто бывало в моменты сильного возбуждения.

— Адик, Адик, успокойся, пожалуйста! — со своего места подскочила Елена Боннэр. — Выпей таблеточку.

— Как вы смеете его нервировать? — набросилась она на пресс-секретаря. — Вы же видите, он болен! Он столько перестрадал, он облучен и переоблучен, а вы опять об этом напоминаете ему⁈ И перед общественностью, перед иностранными журналистами, вы провоцируете его на безответственные высказывания!

Сахаров в полуобморочном состоянии рухнул в кресло. Сидевший через проход капитан из девятки попытался помочь академику, ослабив галстук, но Боннэр разъяренной кошкой вцепилась ему в лицо.

— Не дам отравить его! Не дам! Тут представители общественности, тут корреспонденты! У вас ничего не выйдет! — визжала она.

— Самое время отправить эту парочку в больницу, — я нагнулся к Удилову. — Лучше всего в психиатрическую.

— Владимир Тимофеевич, карательная психиатрия, к сожалению, в прошлом, — в тон мне ответил Удилов.

— Согласен, маразм не лечится, — вздохнул я. — Но в больницу бы надо, для профилактики. По крайней мере, Боннэр там точно в контингент больных впишется, как родная.

Я проводил взглядом беснующуюся супругу Сахарова, которую двое сотрудников КГБ вели к выходу из самолета. Сам Сахаров семенил следом. Настроившись, уловил его мысли: «Это Леночка хорошо придумала, они специально везут нас в самое пекло, чтобы я не мог больше защищать людей от произвола властей».

— Больные люди — это всегда грустно, — заметил Удилов. — Но когда хороший ученый с математическим складом ума начинает отрываться от реальности, грустно вдвойне.

«Сладкая парочка» покинула самолет.

— Сделайте так, чтобы он следующим рейсом прилетел в Свердловск. Обязательно, — распорядился Вадим Николаевич. — И чтобы каждый его шаг был заснят советским телевидением. Это тоже обязательно.

— Сделаем, товарищ генерал, — один из помощников Удилова направился к выходу.

К нам подошел секретарь Удилова. Виктор Иванов наклонился, понизил голос и доложил:

— Товарищ Удилов, у нас, кажется, ЧП. Мастерс пропал. В отеле его нет, от наружки ускользнул. А в этой истории он ключевая фигура.

— Вы соображаете, что произошло? — Удилов был предельно корректен, но в голосе звенела сталь, а взгляд стал ледяным. — Почему раньше не сообщили? — и тут же повернулся ко мне. — Владимир Тимофеевич, прошу вас разобраться. Мастерса надо из-под земли достать. Доложите мне, потом решим, что с ним делать.

— Не каркайте, Вадим Николаевич, не желательно, чтобы именно из-под земли доставать пришлось, — я встал.

— Нашли время для шуток, — Удилов нахмурился и встал, пропуская меня. — И проверьте, как там себя чувствует наш нобелевский лауреат.

Я быстро покинул самолет. Пока шел в медпункт, думал, что форс-мажор — всегда неприятно. За утро второй раз меняются планы.

Сахарова обнаружил на кушетке, с игрой капельницы в вене.

— Давление поднялось, — сообщил врач.

— Что-то серьезное? — уточнил я.

— Гипертония всегда серьезно, полшага до инсульта, но от госпитализации отказываются. Причем категорически, — он развел руками.

К нам подскочила Боннэр.

— Вы что, хотите в ссылку отправить Андрея Дмитриевича? У вас не выйдет! Наш гражданский долг повелительно требует, чтобы мы находились вместе с нашим народом в этот час трудных испытаний! — она помахала ладонью перед лицом врача. — Вам не удастся замести под ковер грязные факты! — повернулась ко мне и без паузы продолжила:

— Я понимаю, что вы хотите скрыть от прогрессивного человечества!

— Елена Георгиевна, мы не на митинге, и не на пресс-конференции. Вы же медик, вы же прекрасно видите, в каком состоянии Андрей Дмитриевич. Немного подскочило давление, бывает. Через час еще один спецрейс, так что у вас есть время подумать. Либо в больницу, либо в Свердловск со съемочной группой советского телевидения. Решать вам, и только вам.

— Мы все давно решили! — взвизгнула Боннэр.

— В таком случае счастливого пути, куда бы он не лежал. А вам терпения, доктор, — я пожал руку врачу и с большим облегчением покинул медпункт.

Пока ехал на Лубянку, мысли крутились вокруг Сахарова и его истеричной супруги. Человек может быть сколь угодно умным, даже гениальным, но с психикой явно проблемы. Правильно сказал Удилов, грустно. И, к сожалению, не лечится.

На Лубянке я минут пятнадцать провел в Седьмом управлении, выслушивая отчеты оперов. Мастерс остановился в гостинице «Россия», гостиницу не покидал, вещи его на месте. Самого нет. Растворился человек, просто был — и нет его.

— Я не буду вас отчитывать, для этого у вас есть свое начальство, — сказал я молодым лейтенантам, упустившим журналиста. — Сейчас со мной в «Россию», на месте покажете, где он был, с кем разговаривал, что делал. Пошагово восстановите весь вчерашний вечер.

В «Россию» я ехал на своей «Волге», машина оперов сначала ехала позади, потом обогнала. В гостиницу вошли вместе, на лифте поднялись на нужный этаж.

За стойкой дежурного по этажу сидела молодая девушка.

— Мистер Джон вчера пришел выпивши, шутил много. Я вон, — она кивнула на оперативников, — Толе и Пете сразу сказала, что он будет продолжать, не первый раз уже, — дежурная сердито посмотрела на лейтенантов, те отвели глаза.

— Он и продолжил, в пивной, — доложил тот опер, что повыше ростом и подумал: «Блин, отошли-то всего на минуту, сигарет купить». У второго мысли были куда информативнее: «Если сказать, что Мастерс был с девушкой, то выговор обеспечен. С другой стороны упустили объект, это еще хуже».

— Быстро доложить, что за проститутка пришла с Мастерсом, где он ее снял, и кто она такая вообще, — процедил сквозь зубы, едва сдерживая раздражение.

У меня своих дел выше крыши, но из-за этих охламонов приходится заниматься поисками пешки, так и оставаясь в неведении, кто ведет игру.

— Да он в парикмахерской был долго, оттуда вышел с девушкой. Я сфотографировал. Приличная такая, ничего проститутского в ней не было, — ответил оперативник, тот, что повыше.

Девушка за стойкой покраснела, но промолчала. Я невпопад подумал, что в это время слово «проститутка» пока еще не воспринимается, как обозначение престижной в девяностые профессии, а является просто бранным словом.

— Вытрезвители, больницы, морги обзвонили? — я повернулся и направился к лифту. Здесь делать нечего.

— Да, Владимир Тимофеевич, обзвонили. Мастерс не обнаружен. А девушка вообще незнакомая, он из парикмахерской заскочил в номер, потом с ней прямо в пивнушку направился. Видимо, решил пообщаться с простым народом, — доложил лейтенант. — Знаменитая пивная «Яма». А дальше мы даже не видели, куда он пропал. Видимо, новая приятельница хорошо там ориентируется.

— «Яма», говоришь? Нашел место, где «простой» народ искать, — проворчал я. — Там опросили персонал?

— Да, товарищ полковник, но эту, с позволения сказать, даму, никто не знает, — ответил второй лейтенант.

На столе дежурной зазвонил телефон. Она сняла трубку и тут же окликнула:

— Вас, товарищ полковник.

— Только что подобрали мужчину, по приметам похожего на журналиста. Доставлен в вытрезвитель на Таганке, — доложил дежурный с Лубянки.

Я направился к выходу на лестницу, лифт мы, похоже, будем долго ждать.

— Ну что замерли? — бросил на ходу. — Поехали вашего подопечного забирать.

Опера поспешили за мной.

Пока ехали, вспомнил фильм «Осенний марафон». В нем один из персонажей, профессор Билл Хансен, сказал: «Как называется то место, где я сегодня ночевал? Трезвователь?».

«Трезвователь» на Таганке располагался в полуподвале старого здания дореволюционной постройки. Пожилой майор, начальник вытрезвителя, проводил нас до кабинета фельдшера, где на кушетке растянулся Мастерс. Он был пьян и счастлив.

— О, майн русский френд мистер Медведефф! — трезвым журналист говорил на русском почти без акцента, но в состоянии опьянения он то и дело переходил на английский. — Или ай должен звать йу товарисч? — Мастерс попытался встать, но голова перевесила и он рухнул на пол.

— Где его вещи? — спросил майора.

— Все, что было — на нем. Доставили в трусах, хорошо, что без переохлаждения. В целом почти в норме. Только что собирались капельницу ставить. — отрапортовал начальник медвытрезвителя. — Мне сразу доложили, что поступил иностранец, тем более, утром принимал смену, сразу сообщили ориентировку. Я доложил дежурному по городу, он — вам.

— Где его нашли? — уточнил я, глядя, как опера водворили журналиста на прежнее место.

— Тут недалеко, во дворах. Спал на лавочке возле подъезда. Дворничиха и сообщила, — ответил майор. — Она утром вышла, его еще не было. Уже убрала территорию, зашла в дворницкую сложить инструмент, когда вышла — лежит подарочек. Кто его привез — не видела. Из какой квартиры он был выставлен — тоже не видела. Но предполагает, что из двенадцатой. Участковый туда собирается, если хотите, можете присоединиться. Он заполняет документы.

Майор вздохнул:

— У нас работа в основном бумажная, сами понимаете…

Участковый сидел за столом рядом с дежурными, под ярким плакатом, на котором румяный пионер в клетчатой рубашке показывал раскинутыми руками на надпись: «С буквой „О“ — сила, с буквой „И“ — могила». Над всем этим белым шрифтом слово «Спирт», в котором гласная перечеркнута красным крестиком и исправлена на «О».

— Обнаружен спящим на лавочке во дворе дома… находился в состоянии сильного опьянения… — бубнил милиционер себе под нос, проговаривая написанное.

— В виде… — зачеркнул, — в состоянии, оскорбляющем общественную нравственность и человеческое достоинство… окружающих… — подумал, зачеркнул, — прохожих… — снова зачеркнул.

Поднял голову и, увидев начальника медицинского учреждения, спросил:

— Как вас правильно сейчас называют?

— Меня правильно называют майором Сметаниным. А учреждение называется «Спецмедвытрезвитель». Еще вопросы есть? — начальник вытрезвителя был сердит и саркастичен, но участковый оказался простым и незлобливым парнем.

— Есть, — тут же обрадовался он. — На работу этому иностранцу куда сигнализировать?

— В Америку, ёлки палки! Так и пиши: город Нью-Йорк. Самошкин, ты меня когда-нибудь до греха доведешь! — воскликнул майор Сметанин.

— Да что я, надо же еще пятнадцать рублей с него взять за обслуживание, — не унимался лейтенант Самошкин.

— С этим начальник вытрезвителя сам справится, — я едва не рассмеялся, но тут же подумал, что наблюдать за шизоватым академиком Сахаровым было бы не так забавно. — Давай заканчивай и быстро покажешь мне, где обнаружили это синее иностранное тело.

Он застрочил быстрее авторучкой, а я повернулся к операм с Лубянки.

— Ты при Мастерсе. Глаз с него не спускать. А ты со мной. Закончил свою писанину? — обратился к участковому.

— Да. — Ответил тот, поднимаясь. — Нам на улицу Таганскую, в пятнадцатый дом.

— Поехали, — и я быстро покинул здание.

— Да тут пешком два шага буквально, — тараторил за спиной участковый. — Чего ехать-то?

Я только закатил глаза, отвечать не стал, вовремя вспомнив, что риторические вопросы лучше игнорировать.

Дворничиха ждала нас у подъезда. Я окинул ее взглядом. Одета, как говорят, бедно, но чисто. Наверняка лимита, дети точно есть, подростки, скорее всего. Квартира от ЖЭКа давалась дворникам сразу, вместе с пропиской, и этим пользовались многие, чтобы закрепиться в Москве.

— Я все делаю по инструкции. Я на лимите, еще не хватало вылететь с работы. А у меня мальчишки здесь в школу пошли. И я докладываю, вот Сергей Борисович соврать не даст, обо всем, что вижу, как есть. Мне зачем врать, чтобы назад в Рязанскую область вернуться? — начала она.

— Стоп. Отвечайте четко и по делу. — я прервал монолог, направляя беседу в нужное русло. — Из какой квартиры его вывели в таком состоянии?

— Я не видела, но предполагаю, что из двенадцатой. Там часто гости бывают. Особенно, как эта из тюрьмы вышла. Её Люсей зовут, — «доложила» дворничиха.

— Я профилактирую постоянно, — тут же включился участковый. — Полежаева Людмила Захаровна, освободилась месяц назад. По сто сорок седьмой статье отсидела год, вышла по УДО.

— Часто к ней такие вот гости захаживают? — спросил дворничиху.

— Я то только утром вижу. Выходят мужчины, все больше солидные. Но иногда вот прям бандиты, вот прям с таким страшно ночью встретиться, а эта ничего не боится. Но такие редко. В основном приличные мужчины, — женщина нервничала, поэтому говорила много и бессвязно.

— Ну что, пошли, участковый. Давай вперед, — я подождал, пока лейтенант зайдет в подъезд и вошел следом. Опер с Лубянки, громко топая ногами, поднимался последним.

Дверь не открывали, пока лейтенант Самошкин не заколотил в нее кулаком и не закричал: «Откройте, милиция!». Послышались шаги, дальше за дверью женским голосом недовольно прокричали:

— Самошкин, ты забодал уже, три дня назад мозги клевал и снова? Что в такую рань приперся?

— Давай открывай, гражданка Полежаева, пока я дверь не вынес, — Самошкин довольно сильно толкнул дверь плечом.

— Да ладно тебе, сейчас открою, — проворчала хозяйка из-за двери.

В квартиру мы попали минуты через три. Люся — или гражданка Полежаева, как ее называл участковый, оказалась приятной женщиной ближе к тридцати. Если не знать о ее прошлом, никогда не подумаешь, что она отсидела. Не красивая, но эффектная, ухоженная, даже в халатике и тапочках она смотрелась элегантно. Минимум косметики, прическа продуманно-небрежная, было видно, что она еще не ложилась сегодня.

— Я не буду много говорить, но в ваших интересах быстро и четко рассказать о вашем госте, которого вы сегодня оставили трезветь на лавочке у подъезда, — показал ей развернутые корочки. — Где встретились, почему именно он, а также где его вещи — все до последней бумажки — предъявить немедленно. Если, конечно, не хотите вернуться туда, откуда всего месяц назад приехали, но по более серьезной статье.

Люся побледнела. «Вот ведь знала, что с иностранцами не надо связываться, нет же, уболтал, зараза. Из-за него и в первый раз на нары загремела и опять та же бодяга. Правильно мать говорит, бросать надо этого Эдика».

Она молча прошла в комнату, я следом за ней. Женщина достала из шифоньера обычную хозяйственную сумку и вытряхнула на кровать одежду Мастерса. Я сразу забрал диктофон, фотоаппарат, бумажник с документами. Проверил карманы и обнаружил компактный фотоаппарат для скрытой съемки.

— Рассказывай, все честно и подробно, пока без протокола — попросил Люсю.

— А что рассказывать? У меня любовник, Эдик, парикмахером работает, он навел. Сильно ему авторучка понравилась у этого карася. Золотой паркер. Иностранец этот стригся у Эдика. Ну он мне все мозги пропарил, мол, хочу такую авторучку. Ну я и подкатила к этому… Джону. Без интима, просто посидели в пивной, потом ему в голову моча стукнула по ночной Москве покататься, взял такси. Шампанское пили. Неплохой мужик, веселый. Вы не подумайте, гражданин начальник, без интима все было. Да он и не домогался особо. Ухаживал красиво, говорил красиво. Так меня называл интересно — тургеневской девушкой. А я у Тургенева только «Муму» читала… — она вздохнула, но как-то мечтательно, видимо, вспоминая прошлую ночь. — Я и не хотела у него ничего брать, думала, утром уйдет и забуду. Об Эдике забуду… Но пока в душе была, вышла — нет его. Выглянула из окна, а его уже менты в хмелеуборочную машину грузят. Вот и все.

— А как он вышел? В трусах? Что-то не сходится, гражданка Полежаева. Вы трезвы, как стекло в микроскопе, а он в зюзю. До сих пор врачи на Верхней Радищевской глюкозу капают. Я же сказал: как на духу выкладывай!

— Я и выложила. Он позвонил кому-то. Эдик испугался и предложил выпить на посошок. А я в душ пошла.

— Самошкин, иди сюда, — позвал участкового. — берешь с гражданки Полежаевой объяснения под протокол. И Люся, — я повернулся к хозяйке квартиры, — про Эдика пишешь все подробно. Когда он к вам присоединился, что делал, о чем говорил с иностранцем. Не вздумай его прикрывать.

— Теперь ты, — сказал оперативнику, — забери одежду и обувь, отвези в трезвяк. После найди мне этого парикмахера из-под земли. Жду тебя с ним у себя в Управлении.

Я вышел из квартиры, спустился вниз и только когда сел в свою «Волгу», нажал кнопку диктофона. И напрягся, услышав знакомый голос.

Глава 13

Тут же выключил диктофон. Не стоит при Николае заниматься делами. Ни то, чтобы я ему не доверял, но уровень допуска у всех разный. Хотя парень вел машину и не обращал ни на что внимания, полностью погруженный мыслями в предстоящую свадьбу. Я улыбнулся, что с него взять, дело такое — молодое…

Приехав на Лубянку, сразу прошел в кабинет. Все были в сборе. Карпов стоял возле Даниила, что-то тихо говорил ему. Газиз сидел за своим столом, а Соколов рассказывал анекдот Марселю:

— Короче, у парня появилась некоторая сумма денег. Он в раздумьях, свадьбу на эти деньги сыграть или машину купить, вспомнив про Николая, я невольно прислушался. — Короче, приходит к мудрецу. Тот ему говорит, вот, мол, если женишься, то это конец, а если купишь машину, то тут два варианта: либо будешь ездить, либо разобьешься. Если будешь ездить, то это конец, а если разобьешься — тут два варианта. Первый — станешь либо деревом, либо растением. Если растением — это конец, а если деревом, тут два варианта. Либо тебя пустят на туалетную бумагу, либо на картон. Если на картон, то это конец, а если на туалетную бумагу, то тут два варианта: либо ты попадешь в мужской туалет, либо в женский. Если в мужской — это конец, а если в женский, то нахрена тогда жениться? — и ростовчанин заржал первым.

Я тоже усмехнулся. Не слышал этого анекдота ни в своей прежней жизни, ни в жизни Владимира Медведева.

Соколов оглянулся и тут же воскликнул:

— Ну наконец-то! Товарищ самый главный полковник! Мы уж думали, придется вас из Свердловска дожидаться!

— Не сейчас, Андрей, не сейчас. Всем здравствуйте, — кивнул остальным и прошел в свой кабинет.

Сразу же позвонил Удилову в Свердловск. Тот уже был в УКГБ по Свердловской области. Доложил о ситуации с Мастерсом.

— Проследи, чтобы привели в чувство, отмыли-отчистили и в Свердловск. О сопровождении позаботься. Тебе, думаю, ехать не стоит, отправь с ним кого-нибудь из своих ребят. Выбери того, кто покоммуникабельнее, — распорядился Вадим Николаевич.

Я положил трубку и задумчиво повертел диктофон Мастерса в руках, прикидывая, как распорядиться новой информацией, и вышел в кабинет.

— Хлопцы, маленькая вводная, — сказал парням. — Прежде чем начнете отчитываться по Свердловску… Соколов, у тебя задание. Сейчас в вытрезвитель на Верхнюю Радищевскую, и очень быстро. Там заберешь Мастерса. В гостинице приведи его в порядок, проследи, чтобы забрал все вещи. Разберись на счет номера. Ты хотел в Свердловск? Вот туда и отправишься. С журналиста глаз не спускать. Марсель привезет в гостиницу документы, технику, примерно через час. Часа тебе хватит, чтобы синее тело стало презентабельным?

— Вскрытие покажет, — хохотнул Соколов.

— Тогда вперед. Как раз на рейс успеваете. Удачи! — Я сжал пальцы в кулак и поднял руку.

Соколов ответил «Но пасаран», встал, снял с вешалки куртку, которая размерами могла поспорить с туристической палаткой, надел ее.

— Счастливо оставаться, не плачьте тут без меня, — он шутовски поклонился и вышел, громко хлопнув дверью.

— Теперь ты, Газиз… Бегом в лабораторию. — я достал из кармана кассеты с отснятой пленкой, которые выудил из карманов одежды Мастерса, и положил рядом его фотоаппарат. — Аппарат зарядить новой пленкой, проявленную распечатать, после вернуть Мастерсу с его техникой. Фотографии должны быть у меня… чем быстрее, тем лучше.

Чем мне нравился Абылгазиев, он делал все молча. Молча сгреб кассеты, быстро взял фотоаппарат, и только возле дверей остановился, чтобы уточнить:

— Отпечатки снимать?

— Обязательно. И сразу проверь по картотеке, может, кто из известных персонажей всплывет. Доложишь результаты, — Газиз вышел, а я повернулся к оставшимся.

— Теперь ты, Даниил, — положил перед ним диктофон. — Скопировать. И чем быстрее, тем лучше.

— Вообще без проблем, — Даня улыбнулся и тоже вышел.

— Марсель, пожалуйста, не в службу, а в дружбу, сгоняй в буфет. Купи что-нибудь поесть. — я посмотрел на Карпова, у которого довольно громко заурчало в животе. — Думаю, поесть сегодня никому не удалось нормально.

— Ну почему же, Соколов тут не стеснялся, хорошо кушал. Гляньте, вон урну под завязку забил, а вынести Пушкин, — и Карпов брезгливо сморщился, кивнув взгляд на забитую урну.

— Жаль, не видел, — я сделал в уме заметку поговорить на эту тему с Соколовым. Жесткое правило: перед утилизацией мусора проверить содержимое урны на предмет черновиков, служебных записок или документации. Сколько информации утекло таким образом, не перечесть. Да что говорить, тот же Соколов буквально недавно выудил выброшенную Ельциным записку таким вот образом. — А где Кобылин?

Только сейчас обратил внимание, что Федора нет в кабинете.

— В отдел кадров вызвали. Там что-то с оформлением, — ответил Карпов.

— Хорошо, дождемся его и Марселя, и отчитаетесь по проверке в Свердловске.

Марсель вернулся быстро, в руках у него был пакет с пирогами. Карпов тем временем вскипятил чайник и заварил чай. Что до меня, я бы сейчас предпочел пиццу и кофе, но это будет потом, когда-нибудь в будущем. Если я до него доживу.

Ели молча. Пироги улетели в минуту.

— Кобылину оставьте пару, — предупредил я.

— Он не голодный, — заметил Марсель. — Его в самолете стюардессы так обхаживали, что только пылинки не сдували. Единственный, кто получил добавку.

— Завидовать нехорошо, — мимоходом заметил Карпов.

Кобылин ввалился, едва не сбив Даню, который с пирогом в одной руке и диктофоном в другой, попытался покинуть кабинет.

— Федор, только тебя и ждали, — поприветствовал его. — Давай по быстрому по Ельцину. Что удалось выяснить?

— Да ничего практически, если бы дальше работали, то больше бы раскопали, — с ходу ответил Федор. — С пор, как он стал первым секретарем Свердловского обкома КПСС, Ельцин не вспоминает о своих родственниках. Забил на всех.

— По экономическим вопросам к Ельцину особых претензий нет, — доложил Карпов. — Он тут вообще абсолютно белый и пушистый. Все вопросы ложатся на его заместителей. В частности по строительству отыгрывается второй секретарь, Олег Лобов.

— Все так, — заметил Марсель. — Дом у Уктусских горах тоже формально проведен как дом отдыха. Там комар носа не подточит. Хотя я съездил, посмотрел. Уже закончен, жилой комплекс, с домами для обслуживающего персонала. Не хуже, чем в охотхозяйстве у Брежнева. Даже лучше, я бы сказал.

— Федор, ты с английским дружишь, сейчас Даня вернется, переведешь? — попросил Кобылина.

Тот кивнул, взял пирог и откусил сразу половину.

Даниил вернулся через пятнадцать минут, как раз успели перекусить и пили чай.

— Ну что, ставить? — спросил он.

— Блин, Даня, не томи уже! — я начинал закипать.

— Разговор на английском. Один носитель языка, двое других тоже говорят почти как на родном.

— Это понятно. Смысл разговора? — я посмотрел на Кобылина.

Тот, прослушав начало диалога, приподнял брови:

— Один точно Калугин. Я умирать буду, его голос ни с чьим не перепутаю. Пока обмен любезностями и кодовые фразы, как я предполагаю, — Кобылин присел на край стола, поближе к Даниилу. — По общей тональности разговора могу предположить, что объект, имеется в виду Мастерс, очень недоволен результатами. И считает, что вложенные деньги не отработаны. То есть результат близок к нулю.

— Федор, ты не е… гм… не парь мозги, переводи дословно, — я вздохнул.

— Да без проблем. Вот сейчас Мастерс говорит: «Мистер Хаслер»… это ловкач по нашему… «Вы не отработали вложенные средства. И это не мои средства. Я бы, может быть, вас и простил. Но Большой Босс снимет с нас голову за такой прокол, вы это понимаете». И тут этот «Хаслер» отвечает: «Да ничего страшного, Джон, попробуем еще раз. Вариант „Б“ не хуже». Тут опять Мастерс: «Уже были и „Б“, и „С“, и „Д“. результат близкий к нулю. Когда это уже закончится. Мы пошли вам навстречу. Ваши родственники ни в чем не нуждаются. Мы выполнили все ваши условия. Почему нет результатов?» Тут Калугин: «Спешка никогда до добра не доводит, а мы все спешим, спешим». Дальше снова этот Хаслер: «Вы это меня напрямую спрашиваете? Вам не кажется, что это похоже на дешевый шпионский детектив? Мистер Джон… — тут советский собеседник, которого Мастерс назвал Хаслером, знакомо хохотнул, совсем как тогда, когда рассказывал мне, как запоминать английские слова, — … Джеймс Бонд⁈». Дальше опять Мастерс: «Я ценю ваше чувство юмора. Но вы есть подставить меня под… как это у вас говорить по русски? Под молоток! Вы дать информация раньше, чем она есть».

— Ты переводи-то без акцента, — попросил Кобылина.

— Простите, увлекся. Дальше Мастерс требует, чтобы Калугин выдвинул против вас, Владимир Тимофеевич, обвинение. И говорит, что вы слишком путаете планы. Требует вашего физического устранения.

— У тебя с Калугиным, помнится, давние счеты, — заметил я. — Вот и займись им.

Кобылин взял под козырек, забыв, что не в форме и тут же вышел. Вошел Газиз со стопкой свеженапечатанных фотографий в руках. Я быстро просмотрел снимки. Надо сказать, что Люся очень фотогенична. В основном на фотках была она. Но вот пара фотографий порадовала — мой недавний знакомец Бережков на фоне официанта с с пивными кружками в руках. Рядом с ним Калугин, в коричневом клетчатом пиджаке и оранжево рубашке. После их фото со спины, на выходе из пивной.

Пивная «Яма» — это такое место, где за соседними столиками могли сидеть как работники культуры, так и простые работяги. За одним столом рассказывали анекдоты про Брежнев, а за другим обсуждали сущность бытия. Под пивко и рыбку.

Фактически после этого разговора Мастерс напился. И фотографировала его, как я понимаю, Люся — просто балуясь. Мастерс сначала прикрывал лицо, потом уже позировал не скрываясь, с американским «смайлом» во все тридцать два зуба. Напился он не просто так, видимо, прокол с Белоярской АЭС сильно стукнул по нему.

— Владимир Тимофеевич, вас к телефону. Леонид Ильич… — Даня прижимал к груди телефонную трубку.

— Да, Леонид Ильич, слушаю, — ответил я, подняв трубку паралельного телефона.

— Володечка, вот и хорошо, что не поехал, — услышал я рокочущий голос Генсека. — Там без тебя со всем разберутся. Сейчас телевизор включи. Там хорошо подготовили. Потом ко мне, в Заречье подъедешь. Поговорим по итогам. И тут Уолтер Крон Кайт прилетает. Вот с ним и приедешь. В аэропорту его встретят, кому нужно, из МИДа там подсуетятся. Ты с ними сразу в Заречье. Дам интервью, после с тобой поговорим.

И он закончил разговор. Я положил трубку, обвел своих серьезным взглядом.

— Ребята, пока отчеты пишите, никуда не высовывайтесь. Похоже, серьезная игра заворачивается, — я смахнул микрокассету с копией разговора Мастерса с Бережковым в карман. — Андрей, включи телевизор.

Карпов подошел к столу, на котором стоял новый телевизор «Горизонт». Нажал кнопку и экран пошел серыми полосами. Когда телевизор нагрелся, раздались знакомые позывные интервидения и на экране появилась картинка с изображением здания Верховного совета в Кремле.

На экране после заставки появился Игорь Кириллов, как всегда сухой, подобранный и официальный.

— Уважаемые товарищи, в последнее время ряд западных средств массовой информации распространяет слухи об аварии, якобы произошедшей на Белоярской атомной электростанции. Чтобы развеять эти слухи, большая группа иностранных ученых и корреспондентов, в том числе генеральный директор МАГАТЭ Сигвард Эклунд посетили Свердловск и город Заречный, где располагается Белоярская атомная электростанция. Сейчас наши корреспонденты осуществят прямое включение из города Заречный и из центра Свердловска…

На экране сменилась картинка. Появилось изображение Белоярской АЭС, памятный мне проспект. По проспекту гуляли люди, матери катили коляски, прошла цепочка ребятишек детсадовского возраста. Малыши держались за руки и переходили через дорогу.

Камера крупным планом показала табло, на котором высвечивалась цифра «12.1».

Голос корреспондента за кадром:

— Сейчас подъезжает делегация ученых и представителей западной прессы во главе с Сигвардом Эклундом….

Камера крупным планом подъехала к автобусу, и которого неспешно даже с некоторой опаской, выходили журналисты и ученые. В руках у многих были счетчики Гейгера.

— … мы вам показываем уровень радиации на индивидуальных приборах… — камера приблизилась к седому мужчине с большими залысинами надо лбом и очками в массивной оправе на носу. — Как вы видите, в руках у генерального директора МАГАТЭ Сигварда Эклунда счетчик тоже показывает нормальный уровень радиации… — камера переместилась к рукам гендиректора и показала крупно те же цифры. Корреспондент за кадром спросил:

— Мистер Эклунд, вы доверяете своим приборам?

Эклунд широко улыбнулся:

— Да-да, я вижу, что все прекрасно, что наши газеты подняли панику совсем зря. Сейчас мы проедем на станцию думаю, наши хозяева разрешат нам провести замеры на месте.

Дальше шло большое интервью с директором АЭС Малышевым. Вадим Михайлович обстоятельно рассказывал гостям о работе АЭС, не преминул похвалиться о запуске третьего энергоблока на быстрых нейтронах и вообще чувствовал себя как именинник. Он буквально светился.

— Для меня большая честь рассказывать о проделанной нами работе таким высоким гостям, — говорил Малышев.

Корреспондент переключился на состав 'гостей, выхватывая лица крупным планом, пока не остановился на лице Сахарова. Я хмыкнул — быстро же его доставили!

— Сейчас мы попросим прокомментировать происходящее у нашего лауреата Нобелевской премии мира, героя социалистического труда, Андрея Дмитриевича Сахарова. Андрей Дмитриевич, что вы можете сказать о работе атомной электростанции и уровне загрязнения на территории АЭС и города Заречного?

Сахаров сморщился, сложил губы, как сказала бы моя давно покойная бабушка, курьей гузкой и, почти выплевывая слова, сказал:

— Я, как ученый. Не обладаю всей полнотой информации, чтобы делать далеко идущие выводы.

— Но, Андрей Дмитриевич, у вас в руках прибор, счетчик Гейгера, вы доверяете его показаниям?

— Да, у меня на руках некое устройство, которое показывает некую информацию. Насколько оно правдиво, я не могу вам сказать. Его могли настроить в КГБ, и я не могу вам точно сказать, что оно показывает.

Тут же камера перешла на Эклунда.

— Мистер Эклунд, ваш прибор для измерения уровня радиационного фона тоже из КГБ? — задал вопрос корреспондент.

— Нет, что вы, я всегда пользуюсь только своей, проверенной техникой, — ответил Эклунд.

— Сколько микрорентген в час показывает ваш проверенный счетчик? — спросил корреспондент, а я мысленно поаплодировал ему.

— Оу, двенадцать и один, вполне норма, как везде в мире, — ответил Эклунд. — Вообще до пятидесяти микрорентген в час считается приемлемым. Верхний предел. Здесь, как мы видим, до него еще очень далеко. И я буду выяснять, кто сделал такую панику на Западе. Здесь куда спокойнее, чем в том же Нью-Йорке или Лондоне, где люди вышли на демонстрации с требованием оказать помощь советским людям в ликвидации аварии. Но аварии никакой нет, и я надеюсь, что наши демонстранты видят это заявление. И своими глазами видят спокойную атмосферу возле Белоярской АЭС…

— Мы еще не брали пробы почвы, пробы воздуха, пробы воды, — влез Сааров. — И уровень загрязнения радиацией в продуктах питания!

— У меян на руках информация местной санэпидемстанции, постов радиационного контроля на АЭС, большой объем информации, и мне нет повода не доверять ей, — ответил Сахарову Эклунд. — Наши русские друзья ничего не скрывают и я радуюсь такой открытости. Это первый шаг к большему доверию и плодотворному сотрудничеству в будущем.

Крупным планом показали перекошенное ненавистью лицо Сахарова, который не нашел что сказать.

Я подбросил на ладони кассету с копией разговора Бережкова с Мастерсом и, достав из стопки несколько фотографий, хотел уже выйти ихз кабинета, как голос в телевизоре привлек внимание:

— Андрей Дмитриевич, ответьте на вопрос советского телевидения.

— Я не даю комментарии тоталитарным средствам информации. Они служат только оболваниванию народа, — закричал Сахаров.

— Андрей Дмитриевич, тем не менее, вы говорили о маленькой девочке, которая вам позвонила, вы не хотите с ней пообщаться? — настаивал корреспондент.

— Я не знаю никакой девочки, это была фигура речи, — взвизгнул Сахаров.

— Здесь дети из города Заречный, их родители работают на атомной электростанции, поговорим с ними! — и камера перешла на ряд ребятишек разного возраста.

Дети от пяти до пятнадцати лет, в пионерских галстуках, девочки с пышными бантами в волосах, все буквально сияют — еще бы, такое событие, будут показывать в телевизоре.

Серьезный подросток в очках, лет тринадцати, произнес в микрофон:

— Андрей Дмитриевич, мы приглашаем вас на заседание физико-математического кружка «Квант» в нашей двенадцатой школе…

Дальше я слушать не стал. Вышел из кабинета и, через пять минут уже сидел в машине.

— Куда сейчас? — задал вопрос лейтенант Коля.

— В Шереметьево, — ответил ему, — встречать Уолтера Кронкайта.

Глава 14

Когда мы проехали на взлетку, к самолету, на котором прилетел Уолтер Кронкайт, было невозможно пробиться. Встречающих оказалось очень много. Первый секретарь посольства США, другие посольские работники окружили Кронкайта и жали ему руки. Я заметил, что кто-то из них попросил автограф и усмехнулся: все-таки прикоснуться к чужой славе большое искушение для некоторых. Хотя я сам никогда не понимал этого ажиотажа вокруг «звезд».

Американская съемочная группа следила за выгрузкой оборудования. Наблюдали, чтобы грузчики, не дай Бог, не повредили что-нибудь и аккуратно уложили все ящики и кофры в микроавтобус. Отметил, что транспорт для знаменитого журналиста и телеведущего предоставило американское посольство — новенький «Форд» для съемочной группы и посольский «Линкольн» для самого Кронкайта. Смешно, все так же боятся «страшный рашн КГБ», хотя и могу их понять, но явно перестраховываются.

Телевидение, журналисты, МИДовские работники — народу вокруг собралось внушительно. Сам Уолтер сильно выделялся из этой толпы благородным обликом. Эдакий лорд и осанкой, и обликом, но держался он совершенно просто, улыбался искренне, а не тем разрекламированным американцами застывшим «смайлом».

Я недоумевал, зачем Леонид Ильич попросил приехать к самолету Кронкайта. Встречающих и так было достаточно. Сотрудники Седьмого управления, когда я проходил мимо, становились по стойке смирно — насколько это было возможно в рабочих условиях.

И только когда Уолтер Кронкайт подошел и пожал мне руку под щелчки фотоаппаратов, я понял мотивацию просьбы Брежнева. Леониду Ильичу зачем-то понадобилось вывести меня из тени. Видимо, готовится к партийному собранию в Комитете и внеочередному пленуму ЦК. Что ж, посмотрим, как все повернется.

В моей прошлой жизни Кронкайт только мечтал взять интервью у Брежнева, о чем неоднократно заявлял, но так и не смог осуществить мечту. Не получилось пробиться через бюрократические барьеры как в Штатах, так и в Союзе. И я понимал, почему он так светится сейчас. Вспомнилось, что в гуляевской реальности ему несколько раз предлагали взять интервью у Майкла Горби, когда тот стал Генеральным секретарем, но ответом всегда было непреклонное «Нет» Кронкайта.

В Заречье я ехал последним, замыкая кортеж автомобилей. Думал о том, что не все в МИДе продажные. Да, гнили, конечно, много в людях, которые видят красивую обложку капиталистической жизни, но МИДовцев, преданных своей стране, все же больше. Так быстро организовать визит всемирно известного журналиста надо очень постараться. Блестяще провели операцию по привлечению лучших интеллектуальных сил Запада для того, чтобы в зародыше подавить всю ту муть, которая поднялась в иностранной прессе с подачи Мастерса.

Брежнев встретил американца прямо на пороге дома, что бывало крайне редко. Так он встречал только самых «дорогих» гостей, того же Никсона, например.

Я подождал, пока все войдут в дом, и только тогда вышел из автомобиля. Но ко мне тут же подошел Александров-Агентов.

— Владимир Тимофеевич, опаздываете, — он нахмурился. — Пройдемте, Леонид Ильич вас ждет.

Я последовал за помощником в небольшой зал, где уже все подготовили для интервью. Комната, несмотря на то, что солнце сегодня так и не выглянуло из-за туч, была залита светом. Операторы, разбирались с софитами, устанавливали камеры. В этот раз народу было немного, не так, как на больших конференциях, всего пять человек. Еще двое разбирались с кабелем. Снимали и для Центрального телевидения, и для американского. По крайней мере трое из присутствующих думали и переговаривались на английском.

Леонид Ильич вошел в зал первым, прошел к мягкому стулу с высокой спинкой и удобными подлокотниками. Сел ровно, спина прямая, будто скинул с десяток лет. Уолтер Кронкайт вошел следом за ним и расположился напротив. Небольшой полированный столик между ними уставлен пепельницами, водой в хрустальных графинах и высокими стеклянными стаканами.

Кронкайт сосредоточенно перелистывал блокнот, проверяя заготовленные вопросы. Иногда он поднимал взгляд, слегка рассеянный, добродушный, и как-то неуловимо становился похожим на большого ребенка, который вдруг получил подарок и искренне этому радуется. Глядя на него я бы никогда не подумал, что это — американский идол. Человек, который каждый вечер говорит американцам, что произошло в мире, в конце каждой программы вставляя свое фирменное: «Вот такие дела»…

Обратил внимание, что около стола еще два свободных стула. Но тут же в зал вошел Суходрев. Он поздоровался с Леонидом Ильичом, Кронкайта поприветствовал на английском и, отодвинув стул чуть в сторону, чтобы быть рядом, но в то же время не на первом плане, приготовился переводить.

Леонид Ильич обвел взглядом присутствующих, кивнул, заметив меня и повернулся к американцу:

— Ну что, начнем?

Журналист задавал вопросы, Суходрев синхронно переводил, а Брежнев отвечал — четко, весомо.

— Ради чего я прилетел в Советский Союз? — сразу взял быка за рога Уолтер Кронкайт. — Первый и главный вопрос, о котором сейчас говорят все, особенно после заявления мистера Сахарова, это авария на Белоярской АЭС. Расскажите, что там случилось и надо ли волноваться мировому сообществу?

— Думаю, вам лучше всего об этом расскажет непосредственный участник событий, — Леонид Ильич посмотрел на меня, приглашающе махнул рукой и попросил:

— Владимир Тимофеевич, присоединяйтесь к нам.

Я прошел к столу, занял четвертый стул.

Дальше Кронкайт спрашивал, я отвечал. Суть моего рассказа сводилось к тому, что была предпринята попытка диверсии. Подробно рассказал, что во время учений учебные заряды были заменены на боевые, но удалось во-время их обезвредить. Рассказал, что учения были отменены, что ситуация под полным контролем, как это могли видеть все желающие из передач советского Центрального телевидения. Добавил, что сейчас в Свердловске находится большая группа иностранных журналистов, включая того самого Мастерса, собственно, и запустившего непроверенную информацию в газеты.

Дальше интервью как-то незаметно пошло в русле обычной деловой беседы. Говорили много, об успехах и недоработках, о том, что разрядку нужно продолжать, что не нужно скрывать информацию об инцидентах, если таковые случаются. Иногда обращались ко мне и я вставлял свои пять копеек.

Кронкайт задал вопрос о количестве ракет с ядерными боеголовками на территории других государств Варшавского договора.

В глазах Леонида Ильича вспыхнула искра превосходства человека, за которым стоит мощь огромной державы. Причем державы, которая находится на подъеме, растет, развивается. Это было превосходство человека, который хорошо знает и цену ошибок, и цену слов.

— Уолтер, вы, американцы, любите все считать. Ракеты, боеголовки, проценты. Вы смотрите на карту, как бухгалтер на баланс. А нужно смотреть… — он сделал паузу и внимательно взглянул на собеседника, — нужно смотреть в сердца людей. Никто в Советском Союзе не хочет войны. Мы заплатили за мир двадцатью миллионами жизней. И эта цифра хоть и официальная, но очень приблизительная. До сих пор идут поисковые работы и появляются новые могилы погибших на Великой Отечественной войне. А сколько еще не обнаружено? А сколько погибло в море? Эти цифры для нас не статистика эти цифры — наша память. И она не позволяет нам быть слабыми.

Я смотрел на Леонида Ильича и видел не старика, отнюдь. Человек, чья эпоха казалось бы, подходила к концу, вдруг показался мне похожим на скалу. Ту самую, о которую разбивались все волны — и холодной войны, и противоречий, как внутренних, так и внешних. В его медлительности была не дряхлость, а неспешная мощь. Он не торопился, потому что был уверен: время работает на нас и на нашу страну.

Леонид Ильич произнес что-то на счет разрядки, улыбнулся, его знаменитые брови взлетели вверх. Улыбка получилась искренней и немного лукавой. Кронкайт в ответ рассмеялся. Напряжение мгновенно, вызванное последним вопросом американца, растаяло.

Дальше они беседовали, если не как старые приятели, то уж как люди, прожившие большую жизнь. Я вспомнил, что Кронкайт на десять лет моложе Леонида Ильича. И скоро они оба станут историей. Сколько лет им осталось?..

Они заговорили о Второй мировой. Кронкайт рассказал, как он участвовал в отражении контрнаступления фашистов в Арденнах. Попал в самое пекло.

— Тогда нам было горячо, — сказал он. — Ваше наступление на Восточном фронте фактически спасло нам жизнь. И я, как и все те, кто воевал в Европе, прекрасно понимаем, как важен мир, и как важны союзники. Такие вот дела… — закончил беседу своим фирменным выражением Уолтер Кронкайт. Но Леонид Ильич, посмотрев прямо в камеру, заявил:

— Как вы понимаете, в отношениях Советского Союза с Западом, есть только два пути: взаимное уничтожение или взаимное уважение. И уважают сильного. Потому все попытки ослабить Советский Союз будут жестко пресекаться.

Последнее слово осталось за ним, подумал я. Красиво закончил, ничего не скажешь. Еще подумал о том, какую колоссальную тяжесть представляет из себя такая власть. И, как не странно, символом этой власти стал человек с мягким, отеческим голосом.

А вот то, что я «засветился» рядом с Генсеком в этом интервью вызовет волну зависти и злобы, а так же станет предпосылкой к всплеску интриг, просто уверен.

И убедился в этом сразу после интервью. Первый, кого увидел, когда вышли из зала, был Кулаков. Он смотрел на меня с неприкрытой злобой.

Насколько я помню, Кулаков очень рано умер в моей прошлой жизни. Уже в этом, семьдесят восьмом году, недавно еще обласканный Брежневым, он, как писали либеральные историки, впал в немилость по непонятной причине. Все, как это было принято в той, гуляевской реальности, списывали на начинающийся маразм Брежнева, на интриги Щелокова, но вот что случилось на самом деле?..

Трения между ним и Косыгиным должны были начаться в этом году, в аккурат после новогодних праздников. Однако, Косыгин уже на пенсии, и какой будет дальнейшая судьба Федора Давыдовича, я не знаю. Официально он умер от сердечной недостаточности, поругался с женой, отчитал зятя, выпил в одиночестве бутылку водки и утром не проснулся. Но те же либеральные историки — Леонид Млечин, Николай Сванидзе и другие, писали, что накануне Кулаков был весел и жизнелюбив, и ничто не предвещало сердечного приступа у этого, крепкого здоровьем, человека.

Я внимательно посмотрел на него. Действительно, бодрый, подтянутый, что называется, кровь с молоком. Дату его смерти я помню — середина июля. Надо будет присмотреть за ним.

Мысли Кулакова были не интересны, копаться в голове человека, который исходит от зависти, так себе занятие. Однако я четко помнил, что Горбачева на Ставропольский край продвигал именно он…

Уолтер Кронкайт, которого с почетом проводили до машины, отбыл в американское посольство. Как слышал, вечером он улетает назад, в Нью-Йорк.

Подошел к Рябенко.

— Я здесь больше не нужен? — спросил его.

— Был бы не нужен, тебя бы не вызвали. Задержись, Леонид Ильич хотел поговорить с тобой. Сейчас Леонид Ильич немного отдохнет, и пригласит тебя — Рябенко подошел к Брежневу.

Я видел, что Леонид Ильич очень устал. Интервью тяжело далось ему. Понимаю, яркий, ослепляющий свет софитов, вентиляторы, жар от десятка мощных ламп — удовольствие ниже среднего. Даже я взмок, что уж говорить о Брежневе, разменявшем восьмой десяток.

Поднялся за Генсеком и Рябенко на второй этаж, но в его спальню заходить не стал, оставшись рядом с Солдатовым. Мимо нас пробежал Михаил Косарев с медицинским чемоданчиком в руке. Когда он вышел, я спросил его:

— Что-то серьезное?

— Отнюдь. Сам удивляюсь, даже давление не поднялось. Сто двадцать на восемьдесят, хоть в космос запускай. Устал немного, но это в пределах нормы. По сравнению с тем, в каком состоянии он был в семьдесят пятом году, когда я только стал лечащим врачом Генсека, это просто небо и земля. — и Косарев быстрым шагом пошел по коридору к медпункту.

— Не скучаешь по прежней работе? — как бы невзначай поинтересовался Солдатов.

— По вам всем скучаю, Миша, — ответил ему. — А работа… что одна, что другая… любую работу нужно делать хорошо.

Сам удивился, насколько дежурными фразами ответил Солдатову. Но у меня (и у настоящего Медведева, как я выяснил) никогда не было близких отношений ни с кем из телохранителей Генсека. Всегда дистанция и девиз: «Служебные отношения превыше всего». Наверное, это неправильно, друзья должны быть у человека. У меня здесь их нет. Хотя… пожалуй, самые теплые отношения сложились с генералом Рябенко и самим Леонидом Ильичом. Но они относятся ко мне, скорее, с отцовской заботой. Удилова я тоже не назову другом. Да и вряд ли он, со своим холодным рассудком и безэмоциональностью способен на дружбу.

Дверь в спальню Генсека приоткрылась. Появился Рябенко.

— Володя, заходи, — пригласил он.

Я вошел, привычно окинул комнату взглядом. Ничего не изменилось с тех пор, как я «помогал» Леониду Ильичу уснуть, внушая ему «правильные» мысли. Все так же по центру комнаты большая кровать, под ней на полу огромный ковер. Еще один у окна, где стоит туалетный столик Виктории Петровны. Шкафы для одежды у одной стены, два кресла и чайный столик у другой.

Леонид Ильич уже переоделся. Он лежал на кровати в домашних брюках и шерстяной олимпийке, надетой поверх обычной фланелевой рубашки.

— Володя, не в такой обстановке тебя благодарить надо, но это успеется. Честно говоря, устал. На фронте, кажется, легче было, — Леонид Ильич вздохнул. Я присел на стул рядом с Рябенко.

— Да, если бы не ты… — произнес генерал, и хотя он не закончил фразу, всем было понятно, что он имел ввиду.

— Так сложилось, — ответил я, — любой бы на моем месте так поступил.

— Любого на твоем месте не оказалось и не могло оказаться, — заметил Леонид Ильич. — Хотя я одобряю твою скромность. Расследование уже начали?

— Да, — я кивнул. — Удилов сегодня утром вылетел в Свердловск, будет разбираться на месте. Но боюсь, что эта провокация спланирована в Москве. Да, Мастерс поторопился отрапортовать о взрыве, чем выдал себя с головой. Своих сообщников, кстати, тоже. — я достал из кармана кассету и спросил:

— Будет у вас возможность ознакомиться? Материалы как раз по Мастерсу и диверсии на АЭС.

Брежнев кивнул и Рябенко вышел в коридор, переговорил с Солдатовым. Через пару минут Михаил принес небольшой портативный магнитофон.

Запись прослушали молча. Леонид Ильич мрачнел, но ничего не говорил.

— Почему Бережкова не арестовали сразу? — задал закономерный вопрос генерал Рябенко.

— Не успели, материалы получены буквально накануне интервью, — ответил я.

— Сделай копию разговора и пришли мне с кем-нибудь из своих ребят, — попросил Рябенко.

— Как мне все это надоело, — вздохнул Брежнев. — Вот даже слов таких не найду, чтобы сказать, как это все мерзко. Ну чего им всем не хватает? Ведь живут же, как сыр в масле катаются. Нет же, и друг друга жрут, как пауки в банке, и от страны куски пытаются отхватить.

— Бережков сейчас шагу без нашего ведома не ступит, я уже распорядился, наружка его ведет, — доложил Генсеку. — Важно отследить его контакты. Мастерс — этот под присмотром майора Соколова, тот от него ни на шаг не отойдет, и возможности связаться с Бережковым или Калугиным у американца не будет. А вот с Калугиным сложнее. Его бы я сразу взял под арест, но не имею полномочий принимать такие решения.

— Какие полномочия⁈ — взорвался Брежнев. — Управление собственной безопасности, что тебе еще надо⁈ Ты любого можешь арестовать, включая председателя КГБ… — он сделал паузу, замялся, потом улыбнулся лукаво и сказал: — Предварительно, конечно, посоветовавшись со мной.

— Именно за этим и приехал — посоветоваться, — дипломатично ответил я и, попрощавшись, вышел.

Уже в машине позвонил Удилову, доложил ситуацию.

— Хорошо, берите его. Я сейчас распоряжусь, чтобы Малыгин дал тебе людей. Я в ближайшее время возвращаюсь в Москву, без меня не допрашивайте.

Я положил трубку и подумал, что прежде, чем допрашивать, нужно сначала арестовать. А с этим точно будут проблемы.

Глава 15

Приехав на Лубянку, сразу поднялся к Малыгину. Этот зам Удилова был одним из старейших в Комитете. Глядя на него, мне сразу представлялся английский бульдог, хотя у Малыгина не было отвисших брылей и в общем-то дело было не во внешности. Скорее, чувствовалась бульдожья хватка этого человека. Не удивительно, он прошел все интриги времен смерти Сталина и ареста Берии. Участвовал в реорганизации СМЕРШ. Человек передо мной был служакой до мозга костей, в интригах не участвовал, но умел искусно лавировать между ними. Это ему в заслугу можно поставить то, что костяк военной контрразведки уцелел в то сложное время.

Говорил Ардалион Николаевич тоже четко, по военному, сразу по делу.

— Тут посмотрел документы, сигналов было много и я не понимаю, почему Калугина не арестовали раньше.

— Раньше не хватало материалов для ареста, — ответил я и сам же поморщился — будто оправдываюсь.

— Материалов, говоришь, не хватало? Закрыть месяца на три, там бы все материалы и появились. А не появились, так выпустили бы и извинились. А заодно все связи бы отследили, посмотрели, кто им интересоваться начнет и в какой форме. Ладно, вот тебе ордер, иди. И не геройствуй попусту, как с Красковым. Работай аккуратно.

— Разрешите идти? — я почему-то рядом с генерал-лейтенантом Малыгиным чувствовал себя новобранцем.

— Помощь будет нужна — обращайтесь в любой момент. Зайцева я уже предупредил, силовую поддержку обеспечит.

— Я думаю, до этого не дойдет, Ардалион Николаевич, — ответил ему и вышел.

Моя команда была в сборе.

— Соколов отзвонился, доложил, что доставил Мастерса в Свердловск и находится при нем неотлучно, — тут же сообщил Карпов. — Так же доложил, что журналиста помыл, почистил, похмелил. Я не знаю, как относиться к этой информации. Соколов пошутил или действительно организовал Мастерсу выпивку?

— Не бери в голову, Сколов разберется, у него в плане выпивки большой опыт, — успокоил Карпова. — По Калугину выяснили?

— Да, — ответил Марсель. — Связались с УКГБ по Москве и Московской области. Там по нему целая следственная группа работает. В основном, конечно, не по нему, а по агенту Куку, но Калугин сильно наследил. Всеми способами пытался развалить дело. За ним установлено наружное наблюдение. Вчера он несколько раз отрывался от оперов, и встречу в «Яме» они прошляпили. Сейчас каждые полчаса докладывают о его местонахождении. В данный момент он в «Арагви».

— Кобылин, ты вперед, со мной. Остальные остаются на месте, — и я первым вышел из кабинета.

К ресторану «Арагви» подъехали уже в темноте. На лавочке, неподалеку от входа, сидели два парня, по виду студенты и о чем-то спорили. Подвыпившая компания перед входом громко шумела, осанистый швейцар пытался навести порядок.

— Товарищи, успокойтесь, — увещевал он расшумевшихся гостей, — не мешайте людям культурно отдыхать.

С таким же успехом он мог попросить реку остановиться.

Я не сумел обнаружить людей из Московского Главка, но один из «студентов» встал и направился ко мне.

— У вас закурить не найдется, — спросил он и тут же представился:

— Капитан Озеров. Объект снял отдельный кабинет, сейчас накачивается хорошим коньяком «Двин». Оперативники в зале и на черном входе. Объект в состоянии крайнего раздражения, уже накричал на официанта. До этого сегодня на Лубянке сорвался на сотрудников. Так же ездил в МИД, где устроил скандал по поводу того, что ему не сообщили о визите Кронкайта. Орал, что у него были большие планы на эту встречу. Еще потребовал объяснить, почему вся эта операция со знаменитым телеведущим прошла мимо него. Кстати, везде он натыкался только на холодную вежливость и общие ответы. Собственно, после МИДа приехал сюда, где и пьет в одиночестве… — Озеров взглянул на часы, — уже в течении полутора часов.

Я зря опасался, что могут быть проблемы с арестом. Просто урок, который получили, когда брали Краскова, запомнил хорошо.

— Кобылин, кажется, ты будешь особенно рад поквитаться со своим недругом? — обратился к Федору.

Тот хмыкнул и вошел в ресторан первым. Мы с Озеровым следом.

Швейцар, плотный мужчина с генеральской выправкой и седыми висками, попытался преградить нам путь:

— Куда, товарищи, зал и так переполнен! — грозно нахмурившись, сказал он.

— Так мы сейчас и освободим его, — усмехнулся Кобылин, сунув под нос швейцару корочки.

Тот сразу отступил в сторону, вежливо попросив:

— По возможности, мебель не ломайте, пожалуйста.

— А что, были прецеденты? — усмехнулся Кобылин.

Но что ответил швейцар, мы уже не услышали, окунувшись в шумную атмосферу ресторанного зала.

Воздух в зале был густым, сочным. Ароматы духов и дорогого табака смешивались с острыми запахами грузинской кухни. Верхний свет был потушен, на стенах мерцали бра. На столах были мерцали свечи, создавая уют.

С небольшой эстрады лилась знакомая до боли мелодия. Оркестр наигрывал «Сулико». Перед музыкантами стоял, покачиваясь, пожилой плотный кавказец в хорошо сшитом пиджаке и расклешенных брюках. Костюм был кофейного цвета, в зеленую клетку. Рубашка под ним бледно-сиреневая — последний писк моды. Его гордому профилю вполне мог бы позавидовать Фрунзик Мкртчан. Мужчина пытался дирижировать и подпевал хорошо поставленным голосом. В его «Где же ты моя Сулико?» слышалась не пьяная сентиментальность, а какая-то настоящая, горькая тоска.

Зал полон до отказа. Женщины, разодетые в вечерние платья, походили на яркие цветы и благоухали духами — разнообразные ароматы пробивались сквозь общий запах зала. Дамы громко смеялись над шутками своих кавалеров, где-то за столом спорили, тоже громко, кто-то произносил тосты под одобрительный рокот компании.

Между столами, подобно теням, скользили официанты в черных брюках и белых рубашках с галстуком-бабочкой под воротниками. Они настолько профессионально обслуживали зал, что казалось, будто пустая посуда убирается сама по себе, а новые блюда появляются по мановению волшебной палочки.

Я положил руку на плечо Кобылина и тихо сказал:

— Федор, паника нам не нужна. Быстро берем его и выводим через черный ход. — Кобылин посмотрел на меня таким взглядом, что я счел нужным добавить:

— И не прибей его сгоряча. Он нам живым и здоровым нужен.

Федор кивнул. Мы подошли к ряду дверей в кабинеты. Мимоходом отметил, что кабинет тот же, в котором я когда-то встречался с Японичком. Озеров ногой толкнул дверь, Кобылин ворвался первым, я вошел следом.

Но оказалось, что зря опасался. Ни о каком сопротивлении и не могло быть речи. Калугин был пьян настолько, что с трудом сфокусировал на нас взгляд. Рассмотрев Кобылина, он скривился, верхняя губа стала тоньше, а нижняя, напротив, выпятилась. Мешки под глазами набрякли, и я отметил, что судя по желтушному цвету лица, у Калугина наверняка проблемы с печенью.

— Кобылин, не добил тебя тогда, сейчас добью, — пьяно растягивая слова, произнес Калугин и полез за пистолетом. Движения его были замедленными, рука запуталась в полах пиджака. Кобылин молча подошел к нему вплотную, вывернул руку с пистолетом и ткнул куда-то в грудину пальцами. Тело сразу обмякло. Я кивнул Озерову:

— Вытаскивайте через черный вход, пакуйте и в машину. Доставите на Лубянку.

Мы прошли через кухню к запасному выходу, где опера из Московского главка погрузили пьяного Калугина в автомобиль наружки. Я вернулся к своей машине.

На Лубянку приехали быстро — по Горького, дальше по проспекту Маркса. Сдал арестованного в изолятор временного содержания, распорядился, чтобы не спускали с него глаз и что завтра будет с ним беседовать сам Удилов.

— И следите, чтобы он тут не загнулся. Если что — обеспечьте медицинскую помощь. Кто знает, как он переносит похмелье. Шнурки, ремень сняли?

— Так точно, товарищ полковник, — ответил дежурный прапорщик.

Я поднялся из подвала, прошел в свое крыло.

— Все, мужики, по домам. Хорошо поработали. Завтра с утра встречаемся, если не будет аврала, то сделаем выходной.

Я пожал всем руки и первым покинул кабинет. Чувствовал, что если присяду за стол, то усну тут же, на ходу.

До машины дошел быстрым шагом, рванул дверь и буквально плюхнулся на сиденье.

— Домой, — коротко скомандовал Николаю.

Лейтенант Коля что-то говорил, я невпопад кивал головой, глядя в окно, за которым плыли знакомые до тошноты улицы. Странно, раньше мне нравилось смотреть на город во время возвращения домой. Что сегодня не так?

Надо как-то встряхнуться. Голова гудела, веки наливались свинцом. Старался не закрывать глаза, уснуть в машине — это потеря контроля. Нельзя показывать свою слабость перед подчиненными.

Николай скосил на меня глаза и выключил радио. Видимо, все-таки, понял и дальше уже не пытался завести пустые разговоры. Тихий шум двигателя, монотонный гул дорожного движения, легкая тряска действовали усыпляюще. Сам не знаю, как продержался до дома.

— Завтра как обычно? — уточнил водитель.

Я лишь поднял руку, не оборачиваясь, и двинулся к подъезду.

Да что ж меня так-то накрыло? И фоном свербило ощущение, что я где-то недоработал, что-то не учел, что-то важное упустил. В лифте прислонился лбом к холодной металлической панели, вроде помогло на какое-то время. Головная боль отступила. Ладно, на свежую голову еще раз прогоню последние события. А сейчас — отдыхать.

Нащупал ключ, вставил в замок, повернул. Щелчок. Толкнул дверь. Переступил порог и опустился на табурет. Посидел пару минут, чувствуя, как усталость отступает. Сбросил пальто на вешалку, разулся. Странно, обычно первое, что чувствую, войдя в квартиру, это запах кухни, ароматы мяса, выпечки.

— Владимир Тимофеевич, здравствуйте! — из кухни вышла Лида, вытирая руки о фартук. — Как вы вовремя, я только что закончила готовить ужин.

— И что же сегодня у нас на ужин, Лидочка? — поинтересовался я.

— Сегодня рыбные котлетки с гречкой, — ответила она. — Еще салатик и компот из сухофруктов, если будете. А если не будете, могу чая свежего заварить.

Я удивился — совсем не пахнет в квартире ни рыбой, ни гречкой. Мимоходом вспомнил ковид. Там, в моей первой жизни, он не миновал меня, и самое неприятное, что потом обоняние отключилось на полгода — не меньше. А сейчас-то что? Шмыгнул носом — вроде насморка нет.

Послышался громкий собачий плач и Лида, всплеснув руками, воскликнула:

— Умная собачка Ася!

Она развернулась и унеслась на кухню. Я вздохнул. Совсем забыл, что притащил домой песеля. Закрутился с делами, даже не вспомнил о собаке. Прошел на кухню, чувствуя себя виноватым. Свалил на девчонку все заботы, она наверняка дня два домой не уходила.

Лидочка, подогнув ноги под себя, сидела на полу возле небольшого тюфячка — и откуда он у нас появился, сама что ли сшила? В одной руке домработница держала щенка, в другой — бутылочку с молоком, увенчанную большой аптечной соской.

— Асенька, ты же умненькая собачка, — сюсюкая, уговаривала она, — тебе же кушать надо хорошо. Чтобы ты выросла большая-пребольшая, как репка!

Я усмехнулся. Все-таки Лида довольно непосредственная девица, наверное, поэтому они с моей Леночкой всегда спорят. Где-то слышал, что люди с одинаковыми характерами часто ругаются…

Щенок, наконец, схватил соску и зачмокал — совсем как младенец.

— Лида, ты прости меня, я совсем забыл про собаку, — опустился на стул и наблюдал за этой умиротворяющей картиной с теплотой. — Но зря ты ее так нянчишь, собачке не меньше пары месяцев, она и сама покушать сможет.

— Да ну вас, Владимир Тимофеевич, сама выбразгается, и пол вывозит. Я пробовала, так она лапами в блюдце встает, переворачивает, а потом с полу лакает. А так нельзя, это же микробы! — возмутилась Лидочка.

Я едва не напомнил ей, что собаки, вообще-то, вылизываются во всех местах, и под хвостом тоже, но вовремя прикусил язык. Зачем расстраивать девушку раньше времени.

— Лида, а у тебя когда-нибудь была собака? — осторожно спросил я.

— Не-а. Мне родители не разрешали, а я столько просила, столько просила — ни в какую! — ответила Лидочка, поворачивая ко мне счастливое лицо.

Кажется, я усыновил не только собачку, но и домработницу. Теперь ее домой вряд ли удастся выпроводить. Даже на выходной.

Собачонка вдруг дернула ножкой и заскулила во сне. Лида осторожно встала и, покачивая щенка, словно ребенка, тихонько запела:

— Баю, баюшки, баю, не ложися на краю…

Я только закатил глаза.

— Замуж тебе надо, Лида, — вздохнув, посмотрел на нее и тут же передернул плечами — знобило. — Отопление отключили? Что-то прохладно в квартире.

— Да все в порядке. Батареи горячие, как огонь. Идите переоденьтесь я сейчас Аську уложу, руки помою и соберу на стол, — Лида осторожно присела у тюфячка, опустила щенка на подстилку и… прикрыла его пушистым одеяльцем.

Я едва не рассмеялся, кажется, именно в такие моменты женщины говорят: «Утибоземой»… Ничего, скоро приедут девочки, и вряд ли у Лиды будет столько времени сублимировать свой материнский инстинкт. Как бы то не было, собака — режимное животное, воспитывать надо с самого раннего возраста и жестко. А с таким отношением, как у Лиды, воспитают мелкого домашнего тирана. Впрочем, это если повезет — мелкого. Пока еще не понятно, что вырастет из Аськи.

Лида вымыла руки и метнулась к плите.

— Лида, я сегодня ужинать не буду, аппетита нет. Сделай мне чай с малиной — попросил домработницу.

Но пока она кипятила чайник, я прошел в спальню, прилег на кровать и заснул. Видимо, еще находясь в полудреме, почувствовал аромат малины и черного чая.

Утро началось с того, что я поднял голову — и мир накренился. Голова казалась чугунной болванкой, и каждый поворот отдавался тупой болью в висках. «Черт, только не сейчас», — подумал я. Болезнь — это непозволительная роскошь. Взгляд зацепился за большой бокал на тумбочке. Я взял его, осторожно, чтобы не расплескать, поднес к губам и выпил — большими, жадными глотками. Прошел на кухню. Умной собачки Аси на ее лежанке не было, видимо, Лидочка спит с ней в зале.

Сварил кофе. По кухне поплыл одуряющий кофейный аромат. С обонянием все в порядке, и то хорошо. Выпил кружку кофе, в голове прояснилась. После второй почувствовал себя еще лучше. Головокружение прошло, мир стал казаться вполне приемлемым.

Водные процедуры, бритье — быстро привел себя в порядок. Аськи нигде не было видно, заглянул в зал — она спала на подушке, белым пятном выделяясь на рыжей шевелюре домработницы. Я тихо притворил дверь, надел полупальто и шляпу, и вышел в подъезд.

Казалось бы, все в порядке. Но в машине, неожиданно для себя, снова заснул, будто не спал всю ночь как убитый.

— Владимир Тимофеевич, — Николай тряс меня за плечо, — товарищ полковник.

Открыл глаза и не сразу понял, где я.

— Товарищ полковник, может, вам домой? У вас, похоже, температура, — в голосе лейтенанта Коли проскальзывали те же нотки, какие были в голосе Лиды, когда та возилась с щенком.

Я хмыкнул: дожился!

— Отставить, Николай. Разберусь, — ответил ему и вышел из автомобиля.

В УСБ заглядывать не стал, сразу поднялся к Удилову.

— У себя? — спросил Иванова, кивнув на дверь кабинета председателя Комитета.

— Да, — ответил помощник, — ночью как прилетел, так весь в делах.

В кабинет вошел, стараясь, чтобы спина была прямой, а шаги четкими. Начал доклад, слова шли привычной чередой. Однако через пару минут в горле запершило. Голос превратился в сиплый, срывающийся шепот. Подошел к графину, налил в стакан воды и залпом осушил. Вода была прохладной, но не снимала сухости, лишь на миг смягчив горло.

Удилов посмотрел на меня поверх очков, отложил в сторону бумаги, снял очки и положил сверху. Взгляд его стал изучающим. Он хмыкнул — коротко, без веселья.

— Быстро в медпункт, Владимир Тимофеевич.

— Вадим Николаевич, все нормально, голос немного сорвал, — попытался «отвертеться» от посещения врачей. — Некогда сейчас болеть.

— Ну-ну, все понимаю, горите на работе, — Удилов устало потер руками глаза, — причем сейчас в прямом смысле горите. Даже невооруженным взглядом видно, что у вас температура. В медпункт, Медведев. Это приказ.

— Вадим Николаевич, я хотел присутствовать на допросе Калугина, и есть еще некоторые соображения… — начал я, все еще надеясь, что Удилов изменит решение.

— Послушай, Володя, — Удилов впервые обратился ко мне по имени и на «Ты», — не спорь. Ты у нас огонь и воду прошел. Будет обидно, если до медных труб не доживешь. А Калугина уже допросили…

Он прав. Хреново будет, если не дойду до финиша. Тогда все эти годы пойдут псу под хвост. Но словосочетание «медные трубы» повисло в воздухе звучно и многозначительно. Прозвучало и как упрек, и как предупреждение, и как приговор…

Глава 16

На двери табличка с надписью «Медпункт», ниже, мелкими буквами еще две строчки: «Врач-терапевт Орлюк И. В.» и «Медсестра Вакулова З. З.».

Открыл дверь медпункта и сразу пахнуло спиртом, лекарствами и свежестью. Видимо, недавно кварцевали, этот запах не перепутаешь ни с чем. Иногда в лесу после грозы такая же свежесть. Свет люминесцентных ламп выставлял напоказ каждую морщинку на лице сидевшего за столом врача. За его спиной, на высокой тумбочке стоял телевизор. Звук приглушен, знакомый видеоряд. Белоярская АЭС, журналисты, табло с цифрами… Медсестра сидела рядом на стуле и почти уткнулась в экран, но врач не обращал на телевизор никакого внимания.

Заметив мой удивленный взгляд, Иван Вячеславович пояснил:

— На юбилей подарили, от всего коллектива, — и я вспомнил, что тоже сдавал на подарок. — Горизонт, цветной, — с видимым удовольствием добавил врач. — Но тяжелый, весьма тяжелый. Пока разрешили здесь оставить. Вот, наслаждаемся. Зинаида Захаровна, — обратился он к медсестре, — вы бы не злоупотребляли просмотром с близкого расстояния, зрение, знаете ли, портится.

Медсестра встала, прошла к столику с лекарствами и открыла кофр, в котором блестели стеклянные шприцы.

Иван Вячеславович много лет работал в посольстве в одной из африканских стран, и загар настолько въелся, что его светлые голубые глаза казались неестественно яркими на фоне коричневой кожи. Белый халат был безукоризненно чист и так же безукоризненно отглажен — ни складочки.

Он сунул мне ртутный градусник, открыл журнал приема, и быстро застрочил в нем. Я глянул в журнал и сначала удивился — почерк четкий, с правильным наклоном, но потом вспомнил, что раньше в школах чистописание было едва ли не самым важным уроком.

Закончив писать, врач подошел ко мне, взял градусник и нахмурился.

— Тридцать восемь и шесть… Нехорошо, очень нехорошо… Откройте рот, — его голос был ровным, как у лектора, зачитывающего инструкцию.

Я послушно откинул голову и он, прижав язык шпателем, заглянул в горло.

— Горло чистое. Гиперемии не наблюдаю. — констатировал врач. — Раздевайтесь.

Снял пиджак, расстегнул рубашку, и, стащив с себя, положил рядом с пиджаком на кушетку. Иван Вячеславович взял со стола стетоскоп, долго прикладывал к спине и груди.

— В легких чисто, бронхи тоже в порядке, — терапевт вернулся за стол и снова открыл журнал.

Я оделся, сел. Клеенка, которой застелена кушетка, холодная даже сквозь ткань брюк. Чувствовал, как тело слабо покачивается в такт пульсации в висках. Пришлось упереться руками в край кушетки, чтобы не завалиться на бок. Неприятно, черт возьми. Словно пьяный.

Врач внимательно посмотрел на меня.

— Штормит? Не удивительно. — Он посмотрел на меня с укоризной. — Если не хотите отдыхать добровольно, Владимир Тимофеевич, то организм заставит сделать это принудительно. Психосоматику никто не отменял.

— Ерунда, простуда, — пробормотал я. — Само пройдет.

— Пройдет, — добродушно согласился врач, — если лечить, то за неделю, если не лечить, то за семь дней.

Я усмехнулся, когда болел в прошлый раз — в гостях у родителей, эти же самые слова, помню, сказал матери.

— Пока ставлю диагноз ОРЗ. — вынес вердикт Иван Вячеславович.

— Хорошо, хоть не ветрянка, — усмехнулся я.

— Ваша ирония неуместна, — строго сказал врач. — Вирусная инфекция, перенесенная на ногах, особенно в вашем возрасте и при вашей рабочей нагрузке — верный путь к осложнениям на сердце. А с сердцем, поверьте, шутки плохи. Выписываю вам больничный, и постельный режим. И никаких «но»! Зиночка, поставьте укол молодому человеку.

Медсестра попросила закатать рукав, протерла кожу ваткой, смоченной спиртом. Сделала укол, потом еще один.

— Парацетамол. И витамины, — ответил на мой немой вопрос Иван Вячеславович. — И домой, в постель, и спать, спать, спать. Рецепт я выписал, купите в аптеке. Вот вам больничный, — он протянул мне бланки, — если потребуется продлить, то на Грановского, в клемлевку. Вы же к кремлевке прикреплены?

Я кивнул и уже хотел покинуть медпункт, но случайно бросил взгляд на экран телевизора.

— Зинаида Зиновьевна, будьте добры, прибавьте звук, — попросил медсестру и опустился на прежнее место.

Иван Вячеславович развернулся вполоборота и тоже посмотрел в телевизор. На экране «скрипел» Сахаров, пытаясь доказать обман, но, вся его речь, сводилась к тому, что все уже облучены и «мы все умрем» — эту фразу он повторил три раза подряд.

— Забавно, — усмехнулся врач. — Недавно анекдот такой слышал. Наш, врачебный юмор. Человек пришел к врачу и жалуется, мол, я съел печенье вместе с оберткой, я теперь умру? На что врач отвечает ему, философски так: мол, мы все умрем. А больной в слезы: «Все умрем? Боже, что я наделал!»… — медсестра хихикнула, а Иван Вячеславович, вздохнув, заметил: — Но я никогда не думал, что услышу это в речи нобелевского лауреата. Анекдотично.

— Да-да, — кивнул я, не отводя взгляда от экрана.

Я смотрел на Елену Боннэр. Так получилось, что она попала в кадр, видимо, не подозревая, что телеоператор снимает ее. Я хорошо рассмотрел лицо этой женщины. Буквально недавно наблюдал за ее поведением и в самолете, и позже, в медпункте аэропорта. Невооруженным взглядом было видно, что дамочка с «прибабахом», как минимум. Она несла полную чушь и сама же верила в это, производя впечатление не вполне здорового человека.

Когда я жил ту жизнь, которую практически просрал, будучи Владимиром Гуляевым, в первые годы работы в КГБ было у меня одно задание. Неприятное, но тогда мало кто мог открутиться от подобных «проверок». Проверяли работу психологов, психиатров, сексопатологов. Да всех специалистов, работавших в психдиспансерах и больницах.

Происходило это так: на прием приходил пациент, и вместе с врачом в кабинете его ждал сотрудник, который вел своеобразный «протокол» приема. С какой целью это делалось, я не знаю, но большего маразма придумать было нельзя. Но после подписанного Горбачевым в восемьдесят девятом году постановления «о ликвидации карательной медицины и выявлении случаев злоупотребления…». На самом деле название постановления было очень длинным и витиеватым, но по простому это все в КГБ называлось «дежурить в дурке».

Как-то, в одну из таких «проверок» сидел в кабинете психиатра, который вел прием только что поступившего больного, как дверь распахнулась.

— Василь Василич, — влетела перепуганная медсестра, — там ЧП! Там Сидоренко из восьмой палаты подпер дверь кроватью и кричит, что это трактор. Санитары не могут войти! Помогите!

Врач выбежал из кабинета, я следом. Он подошел к двери палаты, из которой слышались звуки, имитирующие работу мотора.

— Как пахота, Семеныч? — крикнул психиатр. — Сдай немного назад, плуг отцепился.

Ножки кровати завизжали по полу, дверь приоткрылась. Психиатр вошел первым, а я из-за его плеча посмотрел на сумасшедшего. Тот внешне казался здоровым, нормальным человеком. В его глазах было спокойствие и ум.

— Гектар вспахал? — ласково спросил врач.

Взгляд больного мгновенно изменился. Стал одновременно хитрым, лукавым, злобным и детским. Я никогда не забуду, как смотрит безумие из глаз только что нормального человека.

Но длилось это всего мгновенье. Какие-то доли секунды. Больной встал, подвинул кровать к стене, и вполне здраво попросил:

— Василий Васильевич, не привязывайте, ну пошутил немного. И давайте без уколов?

— Нельзя Семеныч, иначе за трактор не пустят, — ответил психиатр и в глазах больного снова полыхнула злоба, не побоюсь этого слова, нечеловеческая…

Поставили несчастному укол, он затих, санитары зафиксировали руки и ноги.

— Он хорошо изображает здорового человека, — сказал психиатр. — Пойдемте, еще одного покажу.

Мы вышли во двор, возле открытых дверей склада за верстаком стоял человек, в руках рубанок, из-под него золотой вязью на землю опадают стружки. Рядом две новенькие табуретки, на одной из которых сидит здоровяк в белом халате и курит.

— Завхоз? Или дворник? — предположил я.

— Нет. Тоже больной. Считает себя Иисусом Христом. Собственно, то, что он делает — психотерапия. Я его не лечил даже. Сразу сказал, что раз он Иисус, то имеет отношение к плотницкому делу и попросил помочь отремонтировать мебель. Психиатрия, знаете ли, она разная бывает… — Тем временем плотник попал молотком по пальцу и выматерился — длинно, витиевато. — Этот, с позволения сказать, Христос воскрес, абсолютно здоров, — пояснил врач. — Симулянт, пытается отмазаться от судебного обвинения. Но здоровому человеку на самом деле трудно постоянно изображать из себя психа. Даже если прочитает сотню трудов по психиатрии, все равно не сможет. Это невероятное напряжение, и стоит расслабиться, маска сумасшедшего сползает…

Воспоминание буквально пронеслось перед глазами, возникло ощущение дежавю. С Еленой Боннэр была обратная ситуация. Обычно она казалась психопатической личностью, но сейчас, в кадре, видимо забывшись, смотрела так, как смотрит режиссер во время последнего прогона спектакля, отмечает недочеты и ошибки актеров. В ее глазах светился ясный ум, лицо разгладилось, эмоций было примерно столько, сколько бывает у Удилова, когда тот поправляет карандаши на своем столе. Но стоило ей заметить, что камеру навели на нее, и она мгновенно надела привычную маску экзальтированной дамочки…

— Боюсь, что сразу домой не получится, — я пожал Ивану Вячеславовичу руку, простился с медсестрой и вышел из медпункта.

Быстро прошел в крыло, которое занимало УСБ. Дверь в кабинет открыта. Я посмотрел внутрь. Карпов за своим столом работает с документами, Даня стучит по клавиатуре. Газиз и Марсель о чем-то переговариваются, а Кобылин курит в открытую форточку. Я хмыкнул — нормальная рабочая атмосфера.

— Что у нас по задержанному? — спросил, прислонившись к дверному косяку.

Кобылин, выпустив струйку дыма в форточку, ответил с привычной ему мрачной иронией:

— Жив еще. К сожалению.

— К счастью жив, — поправил его. — Ребята, я на больничный. Карпов, ты за старшего. Скоординируйте работу с Московским УКГБ по Бережкову. Главное, его контакты. И проследите, чтобы не сквозанул за границу. Улетит на какой-нибудь симпозиум, поминай потом как звали. Газиз, займешься этим. Если подойдет к американскому посольству, арестовать. Только без шума. — парни кивнули. — Теперь ты, Даниил. Тебе предстоит самая сложная задача. Андрей с Федором помогут. Нужно отследить все пересечения всех фигурантов последних событий. Даже тех, кто казалось бы не имеет прямого отношения к сорвавшейся диверсии на Белоярской АЭС. Это и Ельцин, и Калугин, и Бережков. Газиз, копию с журнала посещений арсенала в УКГБ по Свердловску проанализировать. Федор, все протоколы опросов, особенно, допроса патологоанатома из Свердловска, давшего «нужное» заключение еще раз перепроверить. Свяжись с инспекцией в Свердловске, уточни, кто там ведет дело об убийстве начальника арсенала. Дальше. Ты, Марсель. Тебе отдельная задача. Поднимешь все, что у нас есть на Елену Боннэр. Все, до последней бумажки.

— Досье на Сахарова тоже поднять? — уточнил Марсель.

— Нет. Сахаров просто дурак, — я поднял руку, потер шею.

— Ничего себе, дурак! Это с нобелевской-то премией? — усмехнулся Кобылин.

— Федор, я часто повторяю, в первую очередь себе самому, что ум и разум — очень разные вещи. А Сахаров никогда не отличался разумностью, — я отлепился от косяка.

— Но почему Боннэр? — Марсель нахмурился, пытаясь понять, какое отношение к попытке взрыва АЭС имеет жена академика.

Я читал его мысли и не знал, что ответить. Но придумывать ничего не стал. Сказал как на духу:

— Я не знаю. Не знаю, парни. Но мы как-то привыкли не замечать женщин, особенно в тех делах, где основные игроки — мужчины. Я сейчас скажу банальность, но французы были правы, когда говорили: «Ищите женщину». И, поскольку во всей этой свистопляске вокруг АЭС женщина всего одна, то почему бы не проверить ее? Ошибаюсь? Отлично, значит не будет повода упрекнуть себя в халатности. Докладывайте мне лично, в любое время. Если будет что докладывать… И по Ельцину держите руку на пульсе.

— Вы думаете, клюнет? — Кобылин скептически скривился.

— Не думаю, Федор — уверен в этом, — я действительно был уверен. — все, парни, я ушел.

В машине сел на заднее сиденье.

— Николай, домой, — попросил лейтенанта уже совсем осипшим голосом.

Закрыл глаза, откинул голову на подголовник. В висках стучало, в ушах гудело, во рту было сухо. Ну вот как все это не вовремя! «Волга» тронулась мягко, почти бесшумно.

После уколов температура спала, стало гораздо легче, но все равно домой пришел весь разбитый. Так, выспаться и надо приводить себя в порядок. Сразу в дверях сунул домработнице рецепты.

— Лидочка, будь добра, сходи в аптеку, — попросил ее и, кинув верхнюю одежду на табурет, прошел в спальню.

Лида заглянула через минуту, уже в пальтишке и вязаном берете на рыжих волосах.

— Владимир Тимофеевич, я щас мигом. — сообщила она. — Вы вон аж зеленый весь стали.

Сколько я спал, не знаю, но Лида безжалостно растолкала меня. С трудом разлепил глаза.

— Надо принять лекарство, — строго сказала девушка.

— Сон — лучшее лекарство, — пробормотал я, еще не проснувшись окончательно.

— Лучшее лекарство — то, что доктор прописал, — заявила Лида и, быстро развернув маленький пакетик из папиросной бумаги, протянула мне. — Порошки. Сегодня полчаса ждала, пока их приготовили в аптеке.

— Лида, ты домашний тиран, — проворчал я, взяв у нее лекарство.

Высыпал на язык, сморщился от горечи, Лида тут же протянула мне стакан воды, запить.

— Вот еще таблетки и можете дальше спать. Да, я на всякий случай «Пертуссин» купила, аскорбинку и гематоген, — сообщила она.

— Лида, я же не маленький, — только и осталось вздохнуть.

Проспал до самого вечера. Вечером Лида накормила меня куриным бульоном и сообщила, что завтра мои возвращаются.

— Я Светлане Андреевне позвонила сразу, она забеспокоилась. Сказала, что часам к двум дня будут. — и тут же, забрав у меня тарелку, добавила:

— Вы сильно не наедайтесь, сейчас после еды еще лекарства надо принять.

В дверь позвонили и Лида, положив лекарство на стол, пошла открывать. Из прихожей до меня донеслись звуки спора. Лида с горячностью доказывала, что «никакой он вам не начальник, а в гроб и то краше кладут», ей отвечал, судя по голосу, Марсель.

Я поднялся и неспешно прошел в прихожую. Лида, уперев руки в бока, стояла перед Марселем, буквально закипая. Марсель же, напротив, был воплощением невозмутимости. Из-за его плеча виднелся помпон Даниной вязаной шапки.

— Лидия, хватит спорить на пороге. Приглашай гостей и приготовь чай. Потом можешь идти домой, ты уже неделю без выходных, — напомнил ей.

Лида фыркнула, но возражать не стала.

Марсель шагнул вперед, снимая пальто. За ним, словно тень, в прихожую проскользнул Даня. Парень был заряжен, как пружина. Он быстро стащил с головы свою нелепую разноцветную вязаную шапку с помпоном, помял ее в кулаке и сунул в карман куртки. Надо лбом тут же торчком встал рыжеватый вихор.

— Владимир Тимофеевич, просим простить, но мы с новостями, — произнес Марсель, его лицо оставалось спокойным, но в глазах прыгал огонек азарта.

— Не на пороге же будешь докладывать? Давайте сядем за стол и вы все расскажете. — и я первым прошел в кухню.

Через пару минут Марсель сидел за столом, напротив меня. Даниил чуть замешкался возле вешалки, но с тем же сияющим лицом вошел в кухню.

— Ой, какой вы худенький, — безапелляционно заявила Лида.

Уши нашего технаря полыхнули алым, краска залила лицо.

— Лида, не смущай парня. Иди домой, иди к собачке… куда-нибудь уже иди! — я начал раздражаться.

Понятно, что парни пришли не просто так — проведать больного начальника, и мне не терпелось узнать, что же у них в папке, которую Даниил прижимал к груди.

Лида вышла, я успел заметить, что на глазах у нее навернулись слезы. Для себя отметил, что надо будет познакомиться с ее семьей. Девушка не слишком горит желанием уходить домой, напротив, на работе старается задержаться, и с удовольствием остается у нас ночевать.

— Так что у вас? — спросил, когда за Лидой закрылась дверь кухни.

— У нас бомба! — Воскликнул Даня.

— Ты давай по порядку, — усмехнулся Марсель. Я отметил, что Марс, хоть и уставший, но доволен не меньше Дани.

— А по порядку вот! — и Даня, открыв папку, выложил передо мной ряд фотографий.

Я внимательно рассмотрел одну за другой.

— Если я все правильно понимаю, то Елена Боннэр у нас… — начал я, но Даня перебил меня, закончив мысль:

— … вовсе не Елена Боннэр!

Глава 17

— Это у нас Данила глазастый, — Марсель хлопнул Даню по плечу, — его заслуга! Вот я бы точно не заметил. Короче, мы начали, как всегда, с архива. Ничего особенного, фото четырнадцатилетней девушки, в профиль, в анфас. Она не попала в интернат для детей врагов народа по двум причинам: во-первых, почти взрослая, а во вторых, из Ленинграда приехала бабушка, которая встала за внучку стеной. Она нашла влиятельных заступников, и смогла вытащить ее из следственного изолятора НКВД. Но личное дело осталось.

Марсель постучал пальцами по столешнице, как по клавишам пианино.

— Та-та-да-даммм! — напел он и добавил: — Слушайте все, от Советского информбюро! Дань, давай в двух словах про эту красавицу.

— Да я и в трех могу, — пожал плечами Даниил. — Итак, Елена Боннэр… Наполовину армянка, наполовину еврейка. Вроде бы были французские предки, но я так далеко не копался. Хотя о поездке во Францию к родственникам есть информация. Но не удивлюсь, если эта французская родня такая же фикция, как и сама Елена Боннэр. Да, позже уточню даты, — пробормотал он и черкнул что-то в блокноте, с которым никогда не расставался.

— Дальше… Отец — старый партийный работник Левон Кочарян. Матерью была… хотя, почему была — и сейчас есть… Руфь Григорьевна Боннэр, член РКПБ с двадцать четвертого года. Овдовев, она связала свою жизнь с Геворком Алиханяном, и тогда наша «героиня» сменила фамилию отца на фамилию отчима и стала Алихановой… Имя девочке тоже сменили, именно тогда ее стали звать Еленой.

— Алиханян?.. Значительная фигура, — перебил Даню Марсель, — в начале двадцатых он стоял во главе компартии Армении. Дальше тридцать седьмой год, Алиханяна расстреливают, а Руфь Боннэр арестовывают. Сидела, кстати, в АЛЖИРе…

Я кивнул. Акмолинский лагерь жен изменников родины — аббревиатура АЛЖИР — в принципе, не самое страшное место. Это не Колыма, не Воркута, не Забайкалье, помягче намного. Да, холодно, охрана и колючая проволока. Ходить строем и под охраной, жить в бараке, но… не Колыма.

Реабилитировали Руфь Григорьевну в пятьдесят четвертом, сразу после смерти Сталина. Полностью сняли судимость, восстановили в партии. Хотя в Москву она вернулась еще раньше, после Великой Отечественной, в феврале сорок шестого года, и хлопотал за нее никто иной, как Микоян. Насколько я помню, позже мать Елены Боннэр стала пенсионеркой союзного значения и очень неплохо жила…

— Елена очень часто общалась с матерью, ездила в Казахстан, поддерживала чем могла, а когда та вернулась в Москву, то первое время, пока Руфь Григорьевне не вернули квартиру в Москве, жила у дочери. Елена в то время как раз вышла замуж первый раз, за Семенова, Ивана Васильевича. Но не в том суть…. — Марсель налил себе чая, стянул с блюда пирог и, надкусив, пробубнил с набитым ртом:

— Даня, давай про репутацию.

— Про репутацию… — Даниил бросил голодный взгляд на пироги, но тут же пододвинул мне еще одно фото. На нем Елена Боннэр, уже во взрослом возрасте, и тоже в профиль и в анфас. — Во время войны работала в военно-санитарном поезде, где ее «взял под крыло» начальник поезда Дорфман, Владимир Ефремович. Там же она получила ранение. Серьезная контузия во время бомбежки. Но, восстановившись, продолжила работу медсестрой. Войну заканчила в Австрии. Однако зрение продолжало падать. И к моменту развода с мужем, она практически слепнет на один глаз. — Даниил перебрал фотографии и выложил передо мной еще одну.

На фото хрупкая молодая женщина сидит на скамье в парке и читает лежащую на коленях. В одной руке у нее дымящаяся сигарета, а в другой очки.

— Откуда эта фотография? — поинтересовался я, разглядывая изображение.

— Фотография из журнала «Советский Союз». Боннэр просто попала в кадр, но фото получилось удачным и его разместили на обложке. Ладно, я не буду развозить по всей ее биографии, — Даня все-таки не утерпел, взял пирог, откусил и, быстро прожевав, запил чаем, — перейду сразу к делу. Уже будучи замужем, Боннэр сначала была подозреваемой в деле об убийстве жены Злотника, ее любовника на тот момент, но позже ее из подозреваемых неожиданно переквалифицировали в свидетели по делу. Причина — недостаток улик. Именно тогда были сделаны эти фото.

Даня показал пальцем на вторую пару фотографий «анфас — профиль»: на них красивая молодая девушка, волосы собраны в пучок на затылке, длинная, как у балерины, шея.

— Их мы в архиве МВД выловили. Владимир Тимофеевич, обратите внимание, они идентичны с фото в четырнадцатилетнем возрасте. А вот последние фотографии Боннэр, также газетные фотографии, еще несколько фото с прошлой работы, а вот некоторые случайные попадания в кадр на мероприятиях…

Даня сделал глоток чая, отставил кружку, продолжил:

— Я сразу обратил внимание на форму ушей. Форма ушных раковин разная. И форма подбородка тоже. А вот здесь она опять в профиль, ветер поднял волосы и видна родинка на шее, недалеко от шейных позвонков, ближе к правому уху. Кстати, по форме довольно некрасивая. На фотографиях из архива — тех, что в профиль, этой родинки нет. Хотя она должна быть.

— И тут, Владимир Тимофеевич, вопрос, — включился в разговор Марсель. — И вопрос интересный: родинку можно свести, хотя это и рискованно, но можно. Но вот чтобы ее сделать — это из области фантастики!

— Ну почему же, — возразил Даня, — сейчас медицина шагнула далеко вперед.

— Даня, ребенок ты еще, — ухмыльнулся Марсель, — да покажи мне хоть одну женщину, которая добровольно захочет посадить такую блямбу на шею? Как раз туда, куда любовники обычно целуют? Да никогда не поверю! Кстати, на остальных фотографиях у Боннэр либо высокий воротник, либо волосы под ободком и спадают к плечам, полностью закрывая шею. Эта единственная где видно шею, и здесь она снята в момент разговора с Микояном на официальном мероприятии. У нас всё! — и Марсель развел руки, слегка поклонившись, будто пародируя театральный поклон.

— Молодец, возьми булочку, — я усмехнулся. — Родинка могла вырасти, здесь я с тобой, Марсель, не соглашусь. Про новообразования слышал что-нибудь?

— Ну как же, доброкачественная опухоль, в отличие от рака — злокачественной опухоли, вреда человеку не приносит, — Марсель хитро посмотрел на меня, — но уши-то, уши, тоже «доброкачественно» оттопырились? И ушная раковина по-другому вдруг завернулась, тоже исключительно «доброкачественно»?

— Тут ты прав, не спорю, — я пододвинул поближе к парням корзинку со сдобой, — вы не стесняйтесь, ешьте.

— Да с удовольствием! — хохотнул Марсель и потянулся к пирогам. — М-ммм… с повидлом попался! В магазине таких не купишь. А что за повидло? Я такого никогда не ел.

— Калина. Лида ее любит и старается втиснуть в любое блюдо, — ответил я, не отрывая взгляда от фотографий. — Но всегда получается отлично.

— Да, вкусно, — кивнул Даниил, дожевав свой пирог.

— Это Лида у нас повар от Бога, — ответил я, запоздало подумав, что обидел девушку ни за что, ни про что. Ее, конечно, заносит иногда, но в общем-то из хороших побуждений, заботится она обо мне и моей семье. Плохо только, меры не знает.

— Что дальше делать, шеф? — Марсель задал вопрос как бы шутя, но я ответил ему серьезно:

— Наблюдать и выяснять. Поговорить с бывшим мужем. Встретиться с матерью. Но так, чтобы не спугнуть саму Боннэр. Справитесь?

— Куда мы денемся? — за двоих ответил Марсель. — Уже выяснили, что ни с матерью, ни, тем более, с бывшим мужем она много лет не общается. Вообще никак, ни под каким видом. И, кстати, мы уже договорились о встрече с Руфью Григорьевной. Она нас будет ждать завтра с утра.

— Отлично. А сейчас свяжитесь с Соколовым. Он там рядом с Боннэр, кем бы она ни была на самом деле, и с Сахаровым. Пусть достанет ее отпечатки и возвращается вместе со всей гоп-компанией. По Боннэр: просейте всю ее жизнь сквозь мелкое сито. В том числе слухи, сплетни — все, до чего сможете дотянуться, — я говорил, но в голове снова звенело, состояние было такое, будто по мне проехал трактор, причем сначала туда, потом обратно.

— Понятно, перетрясти все грязное бельё, — Марсель нахмурился и встал. — Простите, что вломились к вам так поздно, Владимир Тимофеевич, но вы бы шли в постель.

— Точно, совсем зеленый стали, — заметил Даня, встав из-за стола.

Я вышел проводить их в прихожую.

— А это что за явление? — воскликнул Марсель. Он нагнулся, поднял щенка, взяв за шкирку.

Ася завизжала, и тут же в прихожую, разъяренной рыжей фурией, вылетела Лидочка.

— Немедленно перестаньте издеваться над животным! — прошипела она и тут же, ласково:

— Бедная умная собачка Ася, обижают маленькую!

Она забрала щенка у Марселя и пошла на кухню.

— Ваша? — изо всех сил делая равнодушное лицо, поинтересовался Даня.

— Да, из помойки на днях вытащил. Кто-то выкинул, а я подобрал, — ответил ему.

Даниил покраснел, уши второй раз за вечер стали малиновыми.

— Я вообще-то про девушку, — пробормотал он. — Ваша дочка?

Марсель рассмеялся, и только тогда до меня дошла комичность ситуации.

— Нет, Даня, я твоим тестем не стану, даже не мечтай, — усмехнулся, подумав, что такой зять был бы подарком. — Лида — наша помощница по хозяйству. С Комитета прикомандировали к моей персоне, теперь вот крутит, как хочет. Диктатор еще тот, сегодня столько лекарств в меня впихнула, что не знаю, как сыпью не покрылся.

— И правильно впихнула, по рецепту, все, что доктор выписал, — донеслось из кухни.

— Лида, уши не грей, — проворчал в ответ.

— А вы не… — начал Марсель и умолк, многозначительно посмотрев на меня.

— Отставить намеки! Марс, я бы мог подобное ожидать от Соколова у того язык без костей. Но вот никак не ожидал, что ты обо мне такого мнения, — устало прислонился к стене. — Все, парни, давайте домой.

— Прошу прощения, — пробормотал Марсель, и, вытолкав растерянного Даниила за дверь, осторожно прикрыл ее за собой.

Я вернулся на кухню. Лида сидела возле батареи, прижав щенка к груди. Она всхлипывала, по щекам текли слезы, Аська слизывала их и тоже поскуливала.

— Рассказывай, — я опустился на стул.

Домработница еще раз всхлипнула и помотала головой.

— Лида, как говорят в Одессе, не делай мне нервы. Рассказывай, почему ты не хочешь идти домой? — Я потрепал ее по волосам, забрал Аську и поставил щенка на пол, рядом с миской. Она начала лакать и, конечно, влезла лапами в блюдце.

— Опять микробов наестся, — всхлипнула Лида.

— Лидия, не уходи от ответа, — потребовал я уже строже. — Что у тебя случилось и почему ты не уходишь домой? У тебя вообще есть где жить?

— Я что, так вам надоела? — она взглянула на меня полными слез глазами и…

Про кого другого я бы сказал «заплакала», но Лидочка заревела, как говорят на селе — белугой. Я встал, налил в стакан воды, подал ей.

Он еще минут пять успокаивалась, и когда начала говорить, то слова полились из нее так же, как только что слезы — потоком:

— У меня родители в командировки часто ездили. Они оба инженеры…. Нефтяники… а я с бабушкой. В деревне, с папиной мамой. Она меня любила… — Лида всхлипнула и продолжила: — А другая бабушка, которая в городе, сильно занятая была. Я и в школу там пошла. А потом папу и маму в институт перевели работать, я тоже к ним вернулась. А сейчас они снова в командировке, а с нами бабушка живет… — и она, уткнув лицо в ладони, зарыдала.

— Ну будет, будет, успокойся, — попытался ее утешить. — Если твоя бабушка болеет… — я не успел договорить, как Лида меня перебила:

— Какой болеет? Да на ней пахать можно! Ей еще шестидесяти нет, здоровая, как лошадь! И на пенсии, и в Политехе преподает. Начертательную геометрию… А сейчас решила жить с нами, за мной присматривать, пока родителей нет в Москве. Ходит, вся такая важная, и морщится, как Олимпиада Вольдемаровна когда я пою. А еще постоянно одно и то же говорит: «Ты, Лидия, позор семьи! Тебе родители все лучшее дали, а ты пошла на повара учиться. У тебя не хватило мозгов не то что в институт поступить, но даже подумать о высшем образовании»… А я… я… пока мама с папой не приедут то у вас, то у подружек ночую. А домой не хочу идти.

— И почему? — вопрос, скорее, риторический, и так понятно, но спросил, чтобы Лида снова не зарыдала.

— Ага! А вам бы понравилось быть позором семьи? — Она сердито глянула на меня. — А я как вспомню эту математику… Бабушка весь мозг мне проела этой своей начертательной геометрией, а я только все одно думаю: на черта она мне нужна?

— Бабушка? — уточнил я.

— Что вы такое говорите? Да геометрия жеж! Ну как можно посылать к черту родную бабушку? — возмутилась Лида.

— Ну вот, начала спорить, уже хорошо. Ты не обижайся, что я так резко выпроводил тебя из кухни, но мне с сослуживцами надо было поговорить, — я вздохнул, еще раз укорил себя: зря я сегодня так резко с ней, еще и нечаянно надавил на «больную мозоль». — А так оставайся сколько хочешь. Пока мама с папой не приедут. Или поговорим, чтобы тебе место в общежитии дали.

— Не дадут. У меня прописка московская и площадь позволяет, — Лида вздохнула. — Ой, смотрите, как Аська смешно уснула, прям как ребенок!

Умная собачка Ася спала на спине, раскинув в стороны лапки. Я улыбнулся.

— Лида, я тоже спать, — направился, было, к двери, но Лида окликнула:

— Владимир Тимофеевич, лекарства на ночь выпейте. Они там в блюдце на тумбочке. Я приготовила.

— Спасибо, Лида. Я не забуду…

Думал, усну сразу, но сон, не смотря на общее хреновое состояние, не шел. Что я помнил о Микояне, принявшем такое участие в судьбе матери и дочери Боннэр? Пожалуй, самое важное, что он скоро умрет. Уже в октябре этого года, причем без какого-либо криминала, совершенно спокойно — от старости.

Анастас Иванович Микоян — двадцать седьмой бакинский комиссар. Помнится, был такой известный анекдот в определенных кругах. О том, как товарищ Сталин желал спокойной ночи всем своим соратникам. Пересказывать долго, но Микоян тоже фигурировал в этом анекдоте. Сталин, якобы, перед сном его спрашивал: «Анастас Иванович, напомните мне, сколько было бакинских комиссаров?». «Двадцать шесть, товарищ Сталин!» — отвечал Микоян. «А не помните, кто был двадцать седьмым?». «Не припоминаю, товарищ Сталин», — отвечал Микоян. «А вы припомните, товарищ Микоян, пока мы вам не припомнили»…

И мне, кстати, тоже интересно, как он выжил? Насколько я помню, расстреляли не только комиссаров, но всех, кто был рядом. Но, если не углубляться во все перипетии гражданской войны на Кавказе, то можно сказать что Микоян сыграл в тех событиях очень странную, если не сказать двусмысленную роль. Если подходить беспристрастно, то он, фактически, способствовал расстрелу бакинских комиссаров. И он единственный, кто дошел до советских войск из Закаспийской области.

Командование оккупационного английского корпуса, который в то время находился в Закавказье и в Закаспийской области — нынешнем Туркменистане, фактически закрыло глаза на расстрел комиссаров. И, если бы не не помощь англичан, вряд ли бы Микоян оттуда выбрался живым.

В семьдесят пятом году, если не ошибаюсь, Елена Боннэр с его помощью получила разрешение на выезд в Италию и Францию на лечение глаз. И в то же самое время представляла Сахарова на вручении Нобелевской премии. Ну — так совпало…

Еще припоминаю поездку в Ирак. Простой преподаватель из московского медицинского техникума, Елена Боннэр, вдруг возглавила советскую экспедицию по помощи здравоохранению Ирака. При этом оставив ни с чем профессоров, заслуженных деятелей здравоохранения, известных практиков в области медицины и многих других желающих. Как так? Тоже Микоян постарался? Не сомневаюсь. Вот только зачем?

И были ли еще подобные поездки? Многое, из того, что я помню, взято из интернета. Но… вопреки уверенности большинства людей в моем уже прожитом будущем, в Википедии пишут далеко не все, и совсем не то, что было на самом деле…

Мысли крутились вокруг фотографий, которые принесли Даня с Марселем. Картина вроде бы начинала складываться, но не хватало какого-то небольшого, но очень важного фрагмента.

Кто же ты, Елена Боннэр?..

Или… где же ты, Елена Боннэр?

От автора:

Друзья, Петр Алмазный продолжает тестировать новые идеи. Проголосуйте лайком и библиотекой за ту, которая вам интереснее:

Ариец поневоле: https://author.today/work/509055

Ликвидация 1946: https://author.today/work/502811

Глава 18

Невозможно «спасать мир» без выходных. Это я понял на следующий день, проснувшись от яркого света, что бил в глаза. Потянулся к часам. Ого! Уже двенадцать дня. Да, проспал все на свете, включая ядерную войну. Пошутив на предмет войны, вспомнил Белоярскую АЭС, Боннэр, Ельцина, подозрения по поводу Микояна… И хорошее настроение улетучилось.

Так бывает. Когда курил, не однажды обращал внимание на то, что дела идут отлично, все получается, энергия бьет ключом и кажется, горы можешь свернуть — до первой выкуренной сигареты. Так и сегодня, был счастлив до первой мысли. Но все-таки выспался отлично.

Сунул под мышку градусник. Да что ж ты будешь делать, тридцать семь и семь! Выпил лекарства, оделся, заправил кровать. Вышел на кухню. Туда же пушистым вихрем вкатилась умная собачка Ася.

— Толку с нее немного пока. Только ест и лужицы оставляет, — проворчала Лида. — Вам еще кошку надо завести.

— Кошку-то зачем? — я удивился.

— С них толку больше, они лечат, — авторитетно заявила Лидочка. — Вот была бы кошка в доме, она бы вас мигом на ноги поставила. Вы не знаете, а я знаю. Кошки — они ложатся на больное место у человека и забирают болезнь. Тепло ихнее — оно лечебное… А вот кто кошек лечит — не знаю. Сами себя они лечить не могут, потому что сапожник без сапог.

Лида помешала что-то в кастрюльке, судя по запаху, варит мне молочную кашку. Дожился…

Она положила ложку на блюдце, потянулась за тарелкой.

— Садитесь за стол, кормить вас буду.

— Лида, давай пока я ограничусь кофе, — я нагнулся, поднял щенка, почесал за ушком.

— Идите в кровать, сейчас принесу ваш кофе, — и Лида поставила на плиту турку.

Встал, направился в спальню. Лидочкины слова о сапожнике засели в голове. Я практически поставил на ноги Брежнева, вытащил с того света жену, и что, сам себя не смогу привести в порядок? Раскис из-за банального ОРЗ так, что самому противно.

Лег, расслабился и начал аутотренинг. Но мысли уходили в сторону, не мог сосредоточиться. Лидочка принесла кофе.

— Я в магазин, — доложила она. — За лимонами. Витамины в них. Еще что-нибудь купить?

— Нет, Лида, спасибо. Денег-то хватает на покупки? — я сдернул с табуретки брюки и полез за кошельком.

— Хватает. Хотя не мешает Аське ошейник купить, — с раздумьем произнесла она. — Хотя нет, гулять ей еще рано, и еще вымахает скоро, придется снова покупать, а старый потом куда?

И она вышла, бормоча что-то под нос. Через пару минут хлопнула входная дверь.

Я взял кружку, прошел в зал, включил телевизор. Шла программа «В мире животных». Дроздов рассказывал о пищевой цепочке, на экране мелькали в кадре молодые гепарды, которые загоняли антилопу.

Отхлебнул кофе. В жизни людей то же самое, законы пищевой цепочки рулят…

Аутотренинг, чтоб его!

Вспомнился случай из моей прошлой жизни. Уже будучи пенсионером, уже когда с прошлой женой все кончилось, был период, когда я впал в депрессию. Году эдак в двадцать третьем, не помню точно… Тогда… (вечно путаюсь с прошлым и будущим, вроде бы будущее, но для меня уже далекое прошлое)…

Короче, попал на прием к психологу. Психолог, не слишком старый мужчина, большой, очень плотного телосложения, даже, я бы сказал, толстяк. Он вызывал расположение к себе одним своим видом. Этакий добряк, готовый поделиться последним куском хлеба, снять последнюю рубаху и отдать вам. Он внимательно посмотрел на меня и, налив по кружке чая — себе и мне — сказал:

— Депрессия, говорите? У меня тоже иногда бывают приступы равнодушия к себе и к жизни.

Я усмехнулся:

— Это что ж получается, сапожник без сапог?

— Сапожник без сапог — не профессионал, а любитель, — психолог презрительно скривился. — А я со своей депрессией справляюсь в три приема. Знаете как?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Я рассказываю себе три анекдота. И именно в таком порядке — это важно. Итак, первый… Приходит мужик к психотерапевту, мол, доктор, я ссусь. Тот ему рекомендует заняться аутотренингом и внушать себе: «Я не обоссусь». Мужик идет от врача и внушает себе, мысленно проговаривая: «Я не обоссусь… я не обоссался… это не я обоссался»…

— Старый анекдот, — заметил я.

— Старый, — согласился врач, — но действенный. Его я рассказываю, когда только начинается апатия, но вы подходите комплексно. Если аутотренинг не помог и депрессия все же накрыла, я рассказываю себе второй анекдот… Вот этот: бомж три дня не ел, не пил, жить не хочется, пошел в вокзальный туалет — вешаться. Влез на унитаз, сделал из веревочки к бачку петлю, сунул в нее голову, как вдруг заметил — кусок булки на полу. Снял петлю, слез с унитаза, съел булку и снова на унитаз и в петлю. Глядь — возле урны недопитая бутылка пива. Снял петлю, слез, допил пиво. Снова унитаз, петля, взгляд… Видит — бычок возле унитаза тлеет. Снял петлю, поднял бычок, затянулся и думает: «С хрена ли вешаться, жизнь-то налаживается!».

— А третий? — я был заинтригован.

— А третий… — врач помолчал. — третий идет в дело, когда уже одно желание остается — просто лечь и не двигаться, и все равно, буду жить или нет. Тогда рассказываю себе третий. Итак, лицо спрашивает задницу, мол, расскажи, как так получилось, что мы с тобой родились в один день, служим одному хозяину, я все морщинистое и старое, а ты как была розовой и гладкой, такой и осталась? В чем секрет? А задница отвечает: «Это потому что срала я на все»…

Помню, когда я перестал смеяться, психолог заметил:

— Причинно-следственная связь. Определите, что стало причиной вашего состояния и либо устраните эту причину, либо поступайте как в третьем анекдоте.

Когда я вышел из здания, где снимал кабинет этот, с моей точки зрения, гений от психологии, я долго сидел в сквере, курил и размышлял. Причина моей депрессии тогда?

Я прекрасно понимал, что дело в крушении идеалов. Если бы я был настоящим писателем, не графоманом, то смог бы написать книгу, которую бы назвал: «Эпоха массового предательства». Я бы детально исследовал, как огромный пласт советской элиты — партийные работники, идеологи, сотрудники аппарата, представители творческой и научной интеллигенции, ну и, само собой, товарищи из Комитета — люди, которые были голосом и стражем советской доктрины, в критический момент истории дружно сменили свои взгляды. Изучение мотивов и механизмов массового предательства, я в этом уверен, заняло бы много томов. И это было бы крайне захватывающее чтиво.

И сейчас, в семьдесят восьмом, я испытывал похожие чувства. Понимаю, что из-за Микояна. Кто следующий? Каганович? Молотов? Повтор «тридцать седьмого года»?..

О, товарищи сталинисты бы заявили, что именно для этого тридцать седьмой год и был необходим, а маоисты бы дополнили, что именно для этого нужна была великая пролетарская культурная революция. Что это просто необходимая мера. Но…

Но масштабы предательства своих идеалов и своей страны просто зашкаливали в моем будущем, и зашкаливают сейчас. Чем дальше я копаю, тем больше гнили вылезает на свет. Иногда мне кажется, что развал Союза неизбежен и не из-за внешних врагов, с ними все понятно. А вот что делать с внутренними врагами? С теми, у кого в подсознании сидит твердое убеждение в том, что «своя рубашка ближе к телу»?..

Тогда, сидя на скамье в сквере, после посещения психолога, я мысленно перебирал всех, кто «переметнулся» в лагерь наших противников.

Типичный случай: высокопоставленный партийный идеолог. Можно взять любого, хоть того же Волкогонова. Идейный генерал, политрук. Прославился трудами о советском патриотизме и о том, как нужно воспитывать воинов Советской армии. Этот настолько «рьяно» служил партии, что исписал горы бумаги, воспевая роль партии и политработников в деле поддержания боевого духа и обличая НАТО. Но стоило ветру перемениться, как он тут же принялся кропать пасквили на «уродливую» большевистскую власть. И мало того, он принялся торговать украденными архивными документами, продавая их за доллары тем самым «заклятым друзьям» из-за океана.

Примерно так же, как разоблаченный недавно Митрохин, только документы после перестройки он выносил совершенно открыто…

Поставил опустевшую кружку на ковер возле дивана. Откинулся на спинку, закинул руки за голову.

Продолжал перебирать исторические персоналии гуляевской реальности. Вот, к примеру, тот же Яковлев, Александр Николаевич. Его биография безупречна: фронтовик, борец с «идеологическими диверсантами». Он разоблачал прозападных либералов, жестко критиковал «неблагонадежных» писателей, вроде Стругацких, обвинял в инакомыслии, аполитичности, либерализме многих других фантастов. Его статьи против «американского империализма» могли бы стать учебником для революционеров. Как он клеймил америкосов — это просто песня, Че Гевара рядом не стоял!

Однако со сменой политической конъюнктуры этот человек стал автором книг, обвиняющих коммунистический режим в уничтожении десятков миллионов невинных людей.

Сейчас, став Владимиром Медведевым, мне удалось остановить Яковлева. Но сколько таких еще?

Да что далеко ходить, просмотреть хотя бы на того же Ельцина. Сейчас он первый секретарь Свердловского обкома, он слывет эффективным хозяйственником и образцовым партийцем. Его речи на съездах, где он осыпал Леонида Ильича неуемными похвалами, по своей угодливости просто зашкаливали. Круче него льстили только представители национальных республик, те же Шеварднадзе и Алиев.

Ельцин клялся в верности марксизму-ленинизму и ритуально призывал к личной скромности всех партийных работников. И что в итоге? Именно Ельцин создал на обломках СССР коррумпированное олигархическое государство, а его семья, тоже видимо из побуждений «личной скромности», приобретала роскошную недвижимость за рубежом…

Звякнула чайная ложка и кружка из-под кофе опрокинулась мне на ногу. Аська. Задумавшись, я даже не заметил, когда она пробралась в зал. Взял щенка на руки, погладил. Та прижалась ко мне теплым комком и засопела.

Подумал, что собаки знают, что такое преданность, чего не скажешь о людях.

Возьму для примера литературного генерала Феликса Кузнецова. Это был страж соцреализма. Он с рвением обличал всякую «шушеру»: модернистов, авангардистов, усматривая в таких явлениях, как альманах «Метрополь», вредоносное еврейское влияние и подрывную деятельность. Он клеймил любые тексты, тайно переправляемые на Запад, за то, что они «клевещут на нашу действительность» и наводят на строителей коммунизма упаднические настроения.

И что же мы видим потом? Этот же самый Кузнецов оказывается в числе подписантов коллективных писем, призывающих «раздавить красную гадину». А из его стола достаются рукописи, где он, оказывается, годами фиксировал «всю правду о чудовищном режиме, задушившем свободное творчество».

Или экономист-аграрий, Емельянов, Алексей Михайлович. Всю свою карьеру он выстраивал на теме «великого советского преобразования деревни», защитил на этой теме и кандидатскую, и потом докторскую. Стал профессором, дальше — академиком ВАСХНИЛ.

Во время перестройки он переобулся в полете. Популяризовал старую поговорку тридцатых годов: «Серп и молот — смерть и голод», сделав ее лозунгом.

Про национальные республики я даже вспоминать не хочу. После развала Союза там было все куда хуже, как всегда и бывает, когда в дело вступает вонючий национальный вопрос…

На экране мелькали кадры фильма «Сибириада», снятого братом Михалкова — Кончаловским. Тут даже комментировать не хочу, все и так знают про это семейство всё.

Как я могу предотвратить эти идеологические превращения? Да никак. Невозможно судить за будущие преступления, которых может еще и не случиться. Тот же Горбачев… Пятно на лысине не повод для возбуждения уголовного дела, и я «подловил» его на «личной нескромности»…

Однако чувство, что стоит отрубить условному «змею» одну голову, как тут же вырастает другая, не покидало меня.

Как мне тогда сказал психолог? Либо поступайте как в третьем анекдоте, либо уберите причину.

Здесь только один вариант: сделать так, чтобы в партии продвигались в первую очередь по личным убеждениям, согласно внутреннему огню, и только те, кто горит идеей коммунизма. А это значит, что надо сделать так, чтобы материально быть на первых ролях в партии стало не выгодно — экономически.

Задача нереальная. По крайней мере сейчас.

Взять того же Леонида Ильича. При всем моем уважении к Генсеку, его страсть к автомобилям и коллекция дорогих машин никак не вписываются в образ аскета.

И так со всеми. Своя рубашка ближе к телу…

Я гладил щенка, телевизор тихо гудел, мысли шли своим чередом. Я понимаю, что единственный способ не допустить таких людей в ряды правящей партии — добиться, чтобы в ней не было никаких привилегий. Отменить те самые «спецраспределители», заграничные командировки — не те, что для дела, а те, что оформляются «просто прокатиться и закупиться», и полностью перекрыть доступ к дефициту.

Партийный статус должен не облегчить жизнь, а возложить дополнительную ответственность и трудности, не суля при этом никаких материальных благ.

Ранняя Советская власть осознавала эту опасность, вспомним хотя бы закон о партмаксимуме. Тогда на высшем партийном уровне было принято решение о том, что зарплата любого партийного функционера не должна была превышать среднюю зарплату высококвалифицированного рабочего. Инженеры, учителя, врачи и другие специалисты зарабатывали больше, чем те, кто занимал высшие должности в руководстве страны. Но это в двадцать первом году, еще при Ленине было.

А сейчас? Сейчас прагматизм победил, оставив идеализм болтаться где-то в хвосте, ибо человеческая природа взяла верх.

Лично я не считаю, что человек изначально жаден и порчен. Если бы это было так, то, перефразируя апостола Павла, можно сказать: тщетна и проповедь наша, и наша вера.

Один раз в своей жизни я уже поступил, как герои тех трех анекдотов. Убедил себя в том, что «это не я обоссался» и, не в силах решить проблему, под девизом задницы из третьего анекдота, прожил жизнь, не сказав ни единого слова против развала Союза и не сделав ни одного движения ради его спасения.

Хватит! К черту аутотренинг.

И хватит бороться с мифическими головами «змея Горыныча», надо бить в сердце. А именно, менять систему.

Потрогал лоб. Температура нормальная, не знобит. Слабость и головокружение тоже прошли. И кошка не понадобилась для лечения, как бабка отшептала. Я чувствовал себя сжатой пружиной, был полон сил и желания двигаться.

Не стоит ворошить прошлое. И смысла прогнозировать будущее тоже не вижу. А сейчас… Что делать сейчас?

Если вспомнить ту жизнь, которую я уже прожил, как Владимир Гуляев, то за ответом далеко ходить не надо. Единственная республика, которой удалось не только сохранить флаг и герб времен СССР, не только сохранить и умножить материальное наследие Советского Союза, но и возродить советские идеалы — это Беларусь. Но это отдельная песня, и написал ее, по большому счету, президент этой страны — практически единолично.

А это значит, и я смогу единолично уберечь Советский Союз от того будущего, которое ему уготовано. Тот же Лукашенко начинал в куда худших условиях, чем у меня сейчас. Надо взять за основу стратегию Батьки, и не делать ее неподвижной схемой, а творчески развивать в ключе текущих реалий.

Что ж, буду решать проблемы и, по возможности, превентивно.

Отнес умную собачку Асю на ее лежанку в кухне. Прошел в ванную комнату. Брился долго и тщательно. После метнулся к телефону, вызвал водителя. Не стал надевать костюм, оделся по простому — джинсы и водолазка, сверху пуловер. В прихожей на ноги натянул полусапожки, надел куртку и уже собирался выходить, как раздалась телефонная трель.

— Медведев слушает, — сказал, подняв трубку.

— Владимир Тимофеевич, — раздался в динамике ровный голос Карпова, — Капитонов только что приходил. Долго разговаривали с ним. Вы были правы, Ельцин поступил так, как вы и предполагали.

— Пусть Даниил отвлечется от работы с архивами и обеспечит техническую поддержку. Я сейчас буду, — ответил ему и бросил трубку, не дослушав вопрос Карпова о моем здоровье.

Глава 19

Утро продолжало радовать. Хотя даже не утро — день. Солнце не просто светило. Но и щедро грело, будто компенсируя холодную зиму и не менее холодный март.

Остановился в дверях и зажмурился, подставляя теплым лучам лицо давно так хорошо не было. Казалось, что силы идут прямо от солнца, проникают в меня сквозь кожу с этим весенним теплом.

Я ступил шаг на улицу из подъезда, как передо мной притормозила служебная «Волга». Николай выскочил из машины и, обежав, тут же приоткрыл дверцу.

— На Лубянку? — спросил он, когда я устроился рядом с ним.

— Нет, сначала на Старую площадь. В ЦК. — сообщил я.

Лейтенант Коля кивнул и лихо вырулил со двора.

— Так что вы решили? — как-то несмело спросил лейтенант Коля.

Я нахмурился. Совершенно не понял о чем он говорит, и что я должен решить.

— Давай еще раз, Николай, — попросил его, — только медленно и по пунктам: что я должен решить?

— Ну как же, свадьба же… — как-то даже по-детски произнес Николай и мне показалось, что он обиделся. — Я же вчера вас спрашивал.

— Вчера у меня можно было спрашивать все, что угодно, даже ключ от квартиры, где деньги лежат, — пошутил я.

— Да что я, Ильфа и Петрова не читал, — Николай нахмурился. — Если вам неудобно, то и не надо.

— Коля, да говори прямо. Что ты вчера спрашивал? — я вздохнул.

— На свадьбе почетным гостем будете? — выпалил Николай. — мы комсомольскую свадьбу хотим устроить.

— Совет да любовь, — я улыбнулся. — а какие вопросы? С большим удовольствием! Но просьба — о дате мероприятия напомнить несколько раз. Сам видишь — дела. Давай сейчас в ЦК.

На Старой площади сразу поднялся к Капитонову в кабинет.

Капитонов, увидев меня, вздохнул так, будто у него с души свалился булыжник размером со шкаф.

— Владимир Тимофеевич, вы даже не представляете, как я рад, как я рад вас видеть! — запричитал он, впрочем, совершенно искренне. — Вас нет на месте, и за вас это никто не решит, а дело очень щекотливое, и если бы не наша с вами договоренность, я бы никогда на него не пошел.

— Да не переживайте вы так, Иван Васильевич, — постарался успокоить его. — Все, что у нас делается, делается с одобрения и разрешения, — тут я немного покривил душой, поскольку для этого дела разрешения я точно не спрашивал.

Но Капитонов понял все правильно.

Конечно, конечно, — пробормотал он. — Ну так что мне делать-то?

— Звонить, — просто сказал я. — Вот прямо сейчас. И сообщите, что сумма увеличится втрое. Иначе никак. Скажите, что я не один, и что людям тоже нужно копеечку за труды.

— Да-да, — послушно покивал головой Капитонов и снял трубку с телефона. — Борис Николаевич? — спросил он, когда на том конце провода ответили. — Мне сообщили, что вы уже в Москве. С Леонидом Ильичом прилетели? Нет? Позже? Ну так сразу к нашему делу. Сегодня вечером встреча. Там знаете столовую? Напротив здания ЦК на Старой площади? Там командировочные обычно обедают. Да мы мы с вами там как-то встречались. Там сегодня в девятнадцать часов, там как раз народу немного будет, как раз побеседуем о наших проблемах. Как раз перед закрытием. Хорошо. Жду. Точнее — ждем. Ну и остальное — как договорились.

Он положил трубку и вопросительно посмотрел на меня.

— Иван Васильевич, вы не переживайте так, — попытался успокоить Капитонова. — Все будет как положено. В девятнадцать жду вас в столовой.

— Владимир Тимофеевич, Ельцин готов последние штаны снять и отдать за то, чтобы генерал Корнилов на своем посту остался, — он вздохнул, зачем-то взял лейку и прошел к разлапистому фикусу на подоконнике. Полил его.

Потом повернулся ко мне и вдруг в лоб спросил:

— А что с Борис Николаевичем будет?

— А с ним работать будем, и очень серьезно, — ответил я, нисколько не кривя душой. — Ситуация в Свердловске очень серьезная. И вы это сами знаете, Иван Васильевич.

— Да-да, конечно, — Капитонов посмотрел на меня вроде бы спокойно, но при этом подумал: «Вот кому не дай Бог дорогу перейти, так это тебе». — Борис Ельцин очень озабочен судьбой генерала Корнилова. Он, собственно, по этому поводу и попросил устроить с вами встречу.

— Цену вопроса, я надеюсь, вы обозначили в тех пределах, в каких мы с вами обговаривали ранее? — Я смотрел на Капитонова взглядом удава, который собрался поужинать толстым кроликом.

— Владимир Тимофеевич, я никогда… ничего… никаких… — Капитонов сглотнул так, будто неделю сидел без воды. — Я честный партиец!

— Так и не будем на пути друг у друга стоять — я улыбнулся и вышел из кабинета.

«Откуда он узнал? Он что, мысли читает? Страшный человек, не дай Бог стать такому на пути!» — неслось вслед из кабинета Капитонова.

Но я уже не слушал его мысли, у меня была другая цель. Лубянка. Прибыв туда я сразу переключился на Соколова:

— Как у тебя?

— Да все нормуль! — Вальяжно ответил «донской казак». — Мастерса помыл, побрил напоил так, что его свои посольские упаковали и отправили в родные пенаты, — он хохотнул и спросил:

— А про Боннэр вы твердо уверены? Я, блин, с ней два дня провел, и не сомневаюсь, что у нее яд в воротнике, в зубе, в родинке… Такая сука!

— Вот твоя задача как раз и состоит в том, чтобы проследить, чтобы она ничего не укусила и никого не покусала, — бросил я на ходу. — Даниил, что у тебя?

— Разослали запросы, шерстим картотеку, — ответил он.

— Отвлекись. Сейчас Кобылин. — Я уперся в Федора взглядом. — Что у тебя?

— Прошу простить мне некоторую самодеятельность, но здесь находится группа работников из Калининского УКГ. Попросил помочь в операции. Так думаю, в Калинине у Ельцина нет своей теплой лапы? — и Федор ухмыльнулся примерно так, как это бы сделал сам Мефистофель.

— Хорошо, — согласно кивнул я. Встреча с Ельциным в девятнадцать часов в столовой на Старой площади. Сделайте все как надо.

Кобылин кивнул и вышел.

— Даня, звукозапись и все остальное в норме? — спросил, скорее для проформы.

— Ну да, вы сомневаетесь? — вопросом на вопрос ответил Даниил.

— Я не сомневаюсь, я проверяю, — ответил ему. — Что по отпечаткам? — вперил взгляд в Соколова.

— Да что? Снял, передал, сверяют. Как будут результаты — доложим, — ответил ростовский балагур.

— Не спускать глаз с Боннэр, Андрей, как дело закончим, я сам тебе проставлюсь, но пока смотри за ней в оба. День и ночь. И особенно, ее контакты. Все, пошел выполнять задание.

— Да ладно, шеф, я уже на взлете, — хохотнул Соколов и вышел.

Столовая напротив здания ЦК, в которой часто столовались командировочные из регионов, была освобождена от посетителей очень быстр. Просто повесили табличку «Закрыто на спецобслуживание», которую сняли после того, как там обосновались ребята из Калининского УКГБ.

Удилов вызвал меня буквально перед началом операции.

— Вадим Николаевич. Здравствуйте, — поприветствовал его.

— Проходите, Владимир Тимофеевич, садитесь, — пригласил он, поправив перед собой карандаши. — Я не ждал вас сегодня, из медпункта доложили, что серьезное нервное истощение, плюс наложившаяся на это вирусная инфекция. Но с вахты доложили, что вы здесь. — и тут же, без перехода:

— Есть мысли по поводу провокации на Белоярской АЭС?

С Удиловым либо как на духу, либо как на расстрел. Я ответил:

— Что у вас по старой гвардии?

— Пока еще ничего, — Удилов нахмурился, встал из-за стола и прошелся по кабинету. — Здесь вам важно понимать, Владимир Тимофеевич, что те же Микоян, Каганович, тот же Молотов, у них определенный иммунитет. А это значит, что даже если они куда-то… — здесь он сделал паузу и дальше продолжил в совершенно неприемлемом для него стиле: — Даже если они замешаны в каком-то очень неприглядном деле, мы закроем на это глаза… И Леонид Ильич тоже… До определенного момента.

— А является ли таким моментом взрыв АЭС? — так же в лоб задал вопрос.

Признаться. Меня эти двойные стандарты уже достали. И Удилов, как председатель Комитета, должен был быть на полшага впереди. Но он, неожиданно для меня, разозлился:

— У вас есть веские доказательства? — хлопнув руками по столешнице, он навис надо мной.

— Пока нет, но скоро будут, — ответил я, глядя ему в глаза.

— Вот как будут, так и поговорим, — ответил Удилов. — А пока… есть, в конце концов, презумпция невиновности…

Я встал, с укором посмотрел на него, и молча вышел из кабинета.

В УСБ окинул взглядом свою команду. Не было только Соколова, который отправился следить за Боннэр.

— Марсель, Газиз, на вас отпечатки этой суки… прости меня Господи, но по другому я ее не могу назвать. Где-то она должна была отметиться, вот нутром чую. И пока не найдете ее следы в картотеке, здесь не появляйтесь. Даниил, ты сейчас дуй в столовую, где назначена встреча, подготовь все. Федор там, с калининскими операми. Проинструктируйте, чтобы все прошло как по маслу. Обычная атмосфера, чтобы ни одной фальшивой ноты.

— Все будет пучком, — ответил Даня и, смахнув рукой в спортивную сумку кучу поводов со стола, вышел из кабинета.

— Карпов, теперь с тобой. Здесь должны принять задержанного по всем правилам, — сказал я.

— Понимаю, — кивнул Карпов. — С особым цинизмом.

— Люблю людей, которые все правильно понимают, — хохотнул в ответ и вышел.

Посмотрел на часы — около шести. Есть примерно час до встречи, может, чуть больше. Решил зайти в буфет.

Перед встречей с Ельциным был спокоен. Почему-то не было даже малейших сомнений в том, что все пройдет как надо. Я слишком хорошо знал его.

Взял порцию печени с картофельным пюре и, будто еще недавно не кривился от любой пищи, навернул с таким удовольствием, что самому смешно стало — как с голодного мыса сорвался!

Ельцин. Изобретать велосипед с ним не стал. Как сказал Капитонов, Ельцину очень нужен свой начальник КГБ по области. И за генерала Корнилова он впишется. Это я почувствовал и прочел в его голове еще в Свердловске.

А дальше поступил по той же схеме, как Сечин с Улюкаевым. Сечин подсунул миллион долларов Улюкаеву, и ФСБшники задержали его прямо с этим миллионом, прямо в машине. Но повелся уллюкаев не на деньг, а в первую очередь на авторитет Сечина, как на ближайшего соратника Путина. Так и Ельцин сейчас воспринимает меня, как ближайшего соратника Брежнева. Особенно, после тех съемок рядом с Уолтером Кронкайтом. И мне не стыдно, вот совсем не стыдно! Да я бы собственными руками удавил этого упыря Ельцина, но блин — презумпция, чтоб ее, невиновности, как сказал Удилов.

Что ж, сейчас и посмотрим, кто у нас самый невиноватый…

В полуподвал забегаловки напротив здания ЦК на Старой площади я вошел минут без пяти семь. Опытным взглядом окинул публику.

Неподалеку от входа сидели трое, по виду командировочных. В серых пальто, шляпы лежали рядом на столе. Тут же закуска — немудреная, сельдь под майонезом, тут же яйцо под тем же майонезом, рядом графинчик с водкой, уже початый.

— А я тебе говорю, нема фондов, — шумел один из них.

На что его сосед по столу меланхолично возражал:

— Кому нема, а кому ма, завтра снова пойдем.Чуть дальше, почти у самой стойки, пара в спецовке, по виду типичные сантехники, спорили с барменом, громко вопрошая:

— Вот ты меня уважаешь⁈

Я сел за стол посредине зала и, когда подошла раздатчица, попросил ее:

— Я тут товарища жду, мне пожалуйста чай и какую-нибудь плюшку.

— Ой, у нас сегодня ватрушки удались, вам точно понравятся, — улыбнулась она и, качая бедрами, удалилась за стойку.

Борис Ельцин и Капитонов вошли в забегаловку для командировочных спокойно, как к себе домой. И если Капитонов нервничал, я это очень хорошо чувствовал, то Ельцин был не просто спокоен, он был самоуверен настолько, что даже не допускал подвоха.

Он плюхнулся напротив меня, поставил на стол большую коробку, перевязанную лентой и заявил:

— Ну воо-о-от, я думал с вами в Свердловске по душам поговорить, ну во-о-от, так вот получилось, такая вот загогулина. Шта-ааа сейчас мне требуется…

«Дурак ты, и место твое на нарах. Как же ты меня своей простотой утомил. Как не приедешь, так обязательно в какое-нибудь дерьмо втянешь. И уж с Медведевым… неужели до такой степени дурак, что не чувствуешь, с кем разговариваешь?», — думал Капитонов, с тоской глядя на Ельцина.

А Ельцин не чувствовал. Он смотрел на меня с тем выражением лица, с которым когда-то, в моем уже прожитом будущем, ссал на колесо самолета. «Все вы такие, строите из себя чистеньких, а сами только и думаете, где руки нагреть. Скорее бы всю эту бодягу закончить, да по сто пятьдесят грамм принять», — подумал Борис Ельцин.

— Девушка, подойдите к нам пожалуйста, — я поднял руку, подзывая разносчицу. — будьте так любезны, грамм двести коньячка принесите?

— Вам какого? — раздатчица мило улыбнулась. — Грузинского? Есть «Варцихи». Или армянского?.

— Водки. Я по-простому, — отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, Ельцин, махнув рукой. — Девушка убежала. — я к вам, Владимир Тимофеевич, как к серьезному человеку, с серьезным предложением… Надо нам серьезно познакомиться поближе, и я бы еще в Свердловске с вами подружился, но вот незадача с этой АЭС… — Ельцин достал из-под стола коробку, перевязанную ленточкой — голубой, завязанной красивым бантом сверху крышки. — Тут вот тортик, Ниана Иосифовна самолично испекла, думаю, шта-аа вам понравится…

Я усмехнулся.

— Да вы так на меня не кривитесь, вот Иван Васильевич не даст соврать, сколько приезжал, все время по высшему разряду принимали. И никогда не обижался, — говорил Ельцин, а капитонов, все больше бледнея, думал: «Что этот идиот несет? Что ему мозги совсем деньгами застило?»…

И я понимал, почему Капитонову сейчас хотелось провалиться сквозь землю. Иван Васильевич хоть и не участвовал напрямую в интригах. Но всегда держал руку на пульсе. Обладая фотографической памятью, он знал все обо всех. Именно это его качество и позволило мне склонить его на свою сторону в ловушке для Ельцина. Он точно знал, что после Белоярской АЭС на коне буду я. А я вовсю пользовался этим.

— Наине Иосифовне мой большой поклон, — я улыбнулся, склонил голову, — но право, не стоило так баловать простого работника комитета.

— Ну что вы, шта здесь немного… гм… сладкого. Чисто для знакомства. И за генерала Корнилова заодно покушаете. Очень он мне нужен. А я вам. — И Ельцин, взяв коробку двумя руками, пододвинул ее ко мне. — Это аванс, — он многообещающе посмотрел мне в глаза.

Я ухмыльнулся и дернул голубую ленту, развязав бантик.

— А теперь скажите, что здесь? — чутко спросил я, заглядывая в глаза Борису Николаевичу почти с ленинским прищуром.

— А здесь снятые подозрения с генерала Корнилова. — И все вопросы, которые будут адресованы его заму — Войцицкому.

— Интересно, Борис Николаевич, — я кивнул и тут же двое «сантехников» отклеились от стойки и подскочили к нам.

«Командировочные» из-за столика перед выходом подошли сзади.

— Возьмите в руки коробку, которую вы пытались передать полковнику Медведеву, — сказал один из командировочных, показывая Ельцину удостоверение.

Борис Николаевич побледнел, рванулся в сторону, но тут же оказался скручен «сантехниками». «Командировочные» тем временем, развязали ленту на коробке с тортом и нашим глазам предстали пачки денег — десять штук купюрами по сто рублей в банковской упаковке.

Я даже не понял, откуда появился фотограф, и только когда сверкнула вспышка, с удивлением обнаружил, что фотографирует «раздатчица».

— Борис Николаевич, давайте проследуем в следственное управление, где вы дадите объяснение по поводу происхождения денежных знаков, находящихся в коробке, которую вы предложили полковнику Медведеву Владимиру Тимофеевичу.

— Это нет, это не мое, это вот, Капитонов принес, я тут случайно, это провокация! — закричал Ельцин.

Капитонов скривился и подумал: «Мелко. Очень мелко плавает»…

Глава 20

Тем же вечером в приемной председателя Комитета я выслушивал Удилова. Он не кричал, даже на пол тона не повысил голоса, не тот человек, но его слова были сказаны таким ледяным тоном, что едва удержался, чтобы не поежиться.

— Вы, товарищ полковник, на особом счету у Леонида Ильича, но даже это не дает вам права принимать решения через мою голову, — Вадим Николаевич смотрел на меня с прищуром, губы сжались в тонкую нитку. — Арест Ельцина повлечет за собой множество вопросов. И как вы будете отчитываться перед Генеральным секретарем, я не знаю.

— Вадим Николаевич, задержание Ельцина было проведено в соответствии со всеми процессуальными нормами в момент дачи взятки должностному лицу при исполнении служебных обязанностей. Средствами объективного контроля зафиксировано предложение, умысел тоже на лицо, а дальше… Дальше уже дело прокуратуры, сформулировать обвинение и довести расследование до конца.

Откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, невольно подумав, что стал закрываться от Удилова. Я доверял ему, но в нашей структуре доверие стоило очень дорого, иногда его ценой была жизнь. Видимо, он понял это, и уже совсем по другому произнес:

— Хорошо, сдаем все на прокуратуру, а Комитет тут не причем. Вы хорошо сделали, что пригласили прокурорских из Калинина. Меньше будет разговоров про новый тридцать седьмой год.

Удилов поправил перед собой карандаши и вздохнул:

— Я бы двумя руками за этот пресловутый «тридцать седьмой», но… — он замолчал, с минуту подумал, — … но с соблюдением норм социалистической законности, — и еле заметно улыбнулся.

Встал, прошел к окну, распахнул форточку и подставил лицо холодному ветру, словно температура в двадцать градусов в кабинете была для него слишком высокой.

— Вадим Николаевич, нам нужен карт-бланш на проведение некоторых следственно-розыскных мероприятий.

Удилов отошел от окна.

— Я всегда смотрю вечером на город и каждый раз напоминаю себе военное время. И говорю, может банальность, но лишь бы не было войны.

Он прошел на свое место во главе стола и внимательно посмотрел на меня.

— Если для предотвращения войны нужна ваша инициатива, Владимир Тимофеевич, то это малая цена за мир. Я еще в шоке от попытки устроить взрыв на АЭС.

— Кстати, какие-то подвижки у следствия есть? Кто убил майора Ушакова так и не выяснили? — задал я вопрос скорее для того, чтобы переключить внимание Удилова на другую тему.

— Работают ребята. Но пока безрезультатно. Во всей этой истории с попыткой взрыва АЭС чувствуется рука профессионала. Естественно, инспекция работает. К областному управлению очень много вопросов. Прежде всего к Корнилову.

Удилов вздохнул и продолжил:

— Сам Корнилов дома под нашим наблюдением. Его обязанности исполняет Войцицкий. Кстати, в Свердловске формируется местное управление собственной безопасности. Хорошо поработал ваш Соколов. Он в курсе, вам доложит. И с Мастерсом он очень виртуозно операцию провернул. Просто комар носа не подточит.

Удилов налил в стакан воды, отпил глоток и поставил на стол:

— Ладно, давайте вернемся к нашему вопросу. Так понимаю, Ельцина вы не зря на взятку вывели?

— Правильно понимаете, Вадим Николаевич, — кивнул я.

— Кто еще у вас на крючке? Не ошибусь, если предположу, что наша сладкая парочка?

— И здесь вы правы, Вадим Николаевич. Мои парни землю роют, чтобы выяснить, кто занял место настоящей Елены Боннер. Пока же под наблюдением, голословно обвинять никого не хочу.

— Это правильно, — Удилов посмотрел на меня пристально, в его взгляде читалось сомнение. — Значит так, Ельцина пока не трогайте, пусть дозреет до разговора. Я сам с ним побеседую. И завтра проведем совещание по внешнему контуру. Первое Главное Управление получило очень интересную информацию по одному очень важному совещанию в ЦРУ. Сейчас пока идите, отдыхайте. И долечитесь, в конце концов, чтобы не свалиться во время важного дела.

Удилов встал, протянул мне руку. Я пожал его сухую ладонь, вышел в приемную и с удивлением обнаружил там ожидавшего Газиза.

— Что случилось? — настороженно спросил я.

— Сейчас поедем к мужу Боннер, вы с нами? К бывшему мужу, — поправился он. — А потом к матери её тоже поедем. Карпов прислал доложить и спросить.

— Обязательно, — кивнул я.

Первый муж Елены Боннер, Иван Семенов, жил на Черемушках, в обычной четырехэтажной хрущевке.

Первый этаж. Поднялись по стандартной лестнице — ровно восемь ступенек до площадки первого этажа. Я поискал взглядом звонок, но его не было. Постучал раз, другой — никто не ответил. Толкнул дверь — она открылась.

Мы с Карповым вошли, Газиз остался на площадке, я услышал, как хлопнула подъездная дверь. Видимо, Газик решил подождать нас на улице. Что ж, это правильно.

В квартире горел свет — во всех комнатах. И первое, что сбивало с ног — запах. Он пробирался в ноздри едкой, затхлой пылью, с каким-то кисловатым, лекарственным душком. В комнатах пахло сыростью, старыми тряпками и давней, многодневной пьянкой. Обычное жилище алкоголика.

Типичная хрущевка, маленькая, тесная, с низкими потолками, которые давили сверху, как крышка гроба. Прихожая, точнее — крошечный коридорчик, упиралась в двери ванной. На вешалке, едва держащейся на гвоздях, висели драное старое пальто и стеганая телогрейка, покрытая масляными пятнами. Под ногами хрустел мусор — яичная скорлупа, окурки, крошки, обрывки газет.

Я прошел в зал. Комната была заставлена так, что в ней приходилось пробираться боком, как крабу. Основное пространство занимал большой продавленный диван. Какого он цвета был раньше, догадаться невозможно, сейчас его обивка по цвету напоминала летний асфальт — серая, с белесыми проплешинами. На нем лежало тряпье — застиранные простыни, одеяло с вылезшей наружу ватой.

Рядом, на облезлом табурете, стояла пустая бутылка из-под портвейна, в блюдце, полном окурков, дымилась папироса. Рядом валялся коробок спичек.

Обои на стенах когда-то были в веселенький цветочек и, видимо, светлыми. Теперь они стали желтыми, как зубы заядлого курильщика, в пятнах плесени и подтеках. Под потолком на обоях видны были черные отпечатки чьих-то рук. В углу колыхалась на сквозняке паутина, густая, как вуаль. Я подошел к окну. На подоконнике, заросшем пылью до состояния бархата, стояли три давно немытые кружки с коричневым осадком на дне и засохший фикус.

— Ну и где хозяин? — спросил я, скорее риторически.

Уже было понятно, что ловить здесь нечего. Но мой скептический настрой скоро прошел.

— О, да у меня гости! — раздалось от входной двери.

Оглянувшись, увидел человека неопределенного возраста. Он был здоров и широк в плечах, бугай, каких мало. За его плечом тощей тенью маячил Газиз.

— Ну что, мужики, составите компанию? — и он поднял вверх руку, в которой была зажата бутылка портвейна, ёмкостью 0.7 литра.

— Составим, — я усмехнулся. — Где пить будем, Иван Васильевич?

— Да в кухне, там места поболе, ответил первый муж Боннер и первым ломанулся на кухню, протаранив дверь. Дверь, стукнувшись о стену, жалобно звякнула стеклом.

Я прошел следом за ним к столу. Столешница была липкой на ощупь. На ней крошки, пятна, обрывок колбасной оболочки, пачка сигарет прима и сложенная вчетверо газета, на которой сох кусок хлеба с надкушенным краем.

Хозяин метнулся к раковине, выудил из горы грязной посуды стакан, наскоро сполоснул его тут же, под краном. Ножом срезал пробку и плеснул себе вина. Портвейн он заглотил в три глотка и, занюхав рукав, крякнул.

— Что, даже не спросите, кто мы? — поинтересовался я.

— Да я и так вижу, что спрашивать? — совсем не смущаясь, ответил хозяин квартиры без капли страха или любопытства в голосе. — Моя милиция меня бережет. Или брать выше? Судя по тому, что в штатском, комитетчики. И явно не по мою душу, потому что я ее давно пропил.

Он устало опустился на табурет и вся бравада вдруг покинула его.

— Что эта сука на этот раз натворила?

— Это вы, я так понимаю, о своей бывшей жене? — осторожно поинтересовался я.

— Да какая она мне жена⁈ Моя Ленка ух какая была! Веселая, просто огонь! Мы тут такой сабантуй устраивали на девятое мая — стены дрожали! — он обвел взглядом убогую кухню. — Правда, не тут, а в Ленинграде. Девчонки ее приходили, с кем она в санитарном поезде работала, и мои мужики, армейские друзья. Кто живым с войны пришел. Хорошо праздник отмечали, весело. Елена у меня песни так пела, заслушаешься. А как плясала? Ну, сматюгнуться любила от души, ну так войну, считай, прошли с ней, там без мата никак…

Я слушал молча, не перебивал его монолог вопросами. Понимал, что человек хочет выговориться.

— А потом ее как подменили. Как в пятьдесят девятом году уехала куда-то там на Восток, в Иран или Ирак — я их путаю. Так потом в шестьдесят втором вернулась, и она вроде, и не она. Смотрю — и не узнаю. Со спины вообще — она, фигура та же, ладная, ноги точеные, красивые. А вот взгляд такой, что страшно ей в глаза смотреть было. Безумные глаза. Как раз дело к девятому мая шло. А она даже не вспомнила про друзей. Про однополчан своих и моих. Мы-то собрались, стол накрыли… А она на нас так равнодушно глянула, детей собрала и ушла. Догнал уже на улице. Два слова всего сказала: «Жить с тобой не буду. На развод сам подашь» — и все.

Он встал, ткнул мне пальцем в грудь и спросил:

— Вот ты меня понимаешь, почему я пью?

Я кивнул и аккуратно отвел его палец от своей груди.

— Вот и я думал, может чем обидел ее, оскорбил. Ан нет, чист я перед ней. Хотя про нее много слухов ходило. Когда мы сошлись. И про Киссельмана я знал, и про остальных. А уж про Моисея Злотника мне все уши прожужжали. Да ладно, что уж теперь. Но вот что вам скажу… не моя это Ленка. Не моя! Вот я как понял, что другой человек вернулся с того Ирака… или Ирана… так и запил. Ну это после того, как я квартиру в Питере… в смысле в Ленинграде обменял на эту халупу. С доплатой. Деньги все ей отдал. Сказал на детей. Она деньги забрала и так мне в глаза посмотрела… А глаза-то не ее. У моей Елены в глазах искорки были желтые. Как светляки… А у этой глаза как вишни. Вроде цвет и похож, а искорки пропали…

Он начал наливать портвейн в стакан, но махнул рукой и приложился к горлышку бутылки. Я вышел из кухни, махнул рукой своим, чтобы шли следом.

— Где ее мать живет? — спросил, когда Газиз и Марсель уселись на заднее сиденье «Волги».

— На улице Чкалова, — ответил Марсель. — Это возле Садового кольца.

— Знаю, — коротко кивнул Николай и завел мотор.

Ехали молча. Разгромленная квартира и человек со сломанной судьбой оставили гнетущее впечатление.

Руфь Боннэр оказалась приятной женщиной без возраста. Характерные семитские черты лица, пышные волосы с редкими седыми прядями, домашнее платье с кружевным воротником и на ногах мягкие туфли без задников, которые назвать тапочками язык не поворачивался.

— Проходите, пожалуйста, молодые люди. Нет-нет, что вы, разуваться не надо, — она взмахнула руками, увидев, что Карпов начал снимать ботинки.

— Я не очень люблю вашу контору, но раз пришли, значит это важно, — и она поманила нас за собой. — Проходите в гостиную, молодые люди.

Здесь тоже был запах, свойственный, наверное, только этой квартире. Аромат старого дерева, начищенного паркета и едва уловимый аромат лилий. Я поискал взглядом, но цветов нигде не увидел.

Прихожая была просторной, с высоким потолком. Здесь царила тишина. Не мертвая тишина, а скорее мудрый покой прожитых лет.

По паркету, который едва слышно поскрипывал под ногами, я прошел в гостиную. Окна, высокие, почти от пола, выходили во двор-колодец. Свет фонарей, проходя сквозь густые ветви лип, ложился на ковер причудливым узором, прямо на застывший сложный орнамент.

Комната дышала историей. Она не была похожа на музей, нет, здесь жили, и это чувствовалось. У стены рояль «Беккер», его полированная черная поверхность, как зеркало, отражала блики хрустальной люстры. На крышке лежали раскрытые ноты. На резном дубовом комоде стояли массивные часы с бронзовыми стойками, рядом фарфоровые статуэтки. Рядом большая фарфоровая чаша с яблоками. Пахли они одуряюще. Интересно, откуда такие свежие?

Главным сокровищем этой комнаты были книжные шкафы, занимавшие одну стену с пола до потолка. За стеклами в идеальном порядке стояли тома в синих, зеленых, коричневых переплетах.

Атмосфера здесь была иной. Не давила, как в конуре у Семенова, а, напротив, возвышала. Каждый предмет мебели, каждая книга, каждый луч света, падающий на паркет говорили о порядке, уме и достоинстве.

Хозяйка села на краешек черного кожаного дивана с очень высокой спинкой. Над диваном картина в тяжелой золоченой раме. Я не уверен, что смог бы определить школу, что-то из работ ранних советских пейзажистов, цветущий луг под закатным, почти фиолетовым небом.

Перед диваном низкий круглый стол и два кресла рядом. Хозяйка предложила сесть и только потом спросила:

— Слушаю вас? — ее красиво изогнутые брови приподнялись, в глазах, золотисто-коричневых, почти янтарного цвета, светился вопрос.

Глядя в глаза матери Елены Боннэр, я понял о каких «искрах света» говорил бывший супруг, Иван Семенов.

— Руфь Григорьевна, у меня к вам несколько вопросов по поводу вашей дочери.

— У меня нет дочери, — спокойно ответила Руфь Григорьевна. — Та женщина, что приехала с Ирака, не моя хорошая еврейская девочка. И я рада, что могу об этом заявить открыто.

— А раньше не могли заявить? — поинтересовался Карпов. — Что вам мешало?

— Или кто? — уточнил я и добавил:

— Не ошибусь, если назову фамилию Микоян?

Руфь Георгиевна вздохнула.

— От этих Микоянов Лене всегда одни беды были. И молодая была, хорошо, вовремя на фронт ушла, как чувствовала. И потом. Как я не хотела, чтобы она ехала с той экспедицией, но Анастас Иванович упросил. Сказал, свой человек нужен ему там. А я ему еще за это все должна, — она подняла руки, браслеты со звоном съехали с запястий к локтям, и сделала круговой жест, будто хотела обхватить все сразу — стены, мебель, картины.

— Вы уверены, что после Ирака вернулась не ваша дочь? — все-таки уточнил еще раз. — Может, она изменилась по характеру, или вы действительно думаете, что вместо Елены вернулся другой человек?

— Юноша, я свою дочь грудью кормила, я ее вырастила, я ее воспитала. И забыть слова молитвы она не могла. Как и перепутать слова «шабат» и «шалом». Но когда я поделилась с Микояном своими сомнениями, он порекомендовал мне молчать. Причем дал понять, что по сравнению с психушкой моя жизнь в «Алжире» покажется мне раем.

— Спасибо, Руфь Григорьевна, вы очень нам помогли, — я встал, слегка поклонился хозяйке, и мы вышли.

— А вы зачем с нами ездили? — спросил Газиз, когда мы вернулись к «Волге». — Мы бы сами все сделали, и допросили, и поговорили.

— И ничего бы не поняли, — тут же добавил Карпов. — Владимир Тимофеевич, что на самом деле сказала Боннэр? Она ведь и не подтвердила, что место ее дочери заняла другая женщина, но и не отрицала этого.

— Понял, Андрей. Ты о что-нибудь о Некрасове читал? — я обернулся к парням.

— Я читал! — воскликнул Газиз и продекламировал: — «Кому живется весело… Вольготно на Руси?»… а дальше не помню.

— Я не о том, Газиз. Некрасов, уже почти при смерти был, а в церковь пойти обвенчаться со своей Зинаидой Николаевной не мог. Пригласил батюшку. А тот ему отказал. Так и сказал, мол, я не армейский поп, это они, где алтарь поставили — там им и церковь.

— А что Некрасов? — заинтересованно спросил Карпов.

— А Некрасов ответил батюшке: «Спасибо, отче, за тонкий намек». Кстати, его с той Зинаидой армейский поп и обвенчал, прямо там, у кровати больного Некрасова.

— Не понял, а на что намекнула нам Руфь Григорьевна? — никак не мог успокоиться Карпов. — Весь разговор уже в голове перебрал — не соображу.

— На группировку «Четвертый рейх», — ответил я.

Глава 21

Хочешь что-то спрятать — положи на самое видное место. Это истина, причем в последней инстанции. С момента приезда Соколова из Свердловска мои парни помогали криминалистам, отправляя запросы в централизованную картотеку и к смежникам. А все оказалось настолько просто, что отпечатки, по сути, и не понадобились. Хотя сам бы мог догадаться, учитывая помощь Микояна семье Боннэр.

Фотография «Елены Боннэр» находилась в деле «Волчат», как с легкой руки товарища Сталина называли группу «Четвертый рейх». Фото в анфас и профиль, отпечатки пальцев, полная информация. Лариса Вениаминовна Мясникова. Почти неотличимая от настоящей, похожая на Елену, девушка. Они могли бы быть близнецами. Генетика — вещь непредсказуемая, и порой поражаешься, глядя на совершенно чужих друг другу людей, которые никогда не виделись, не встречались, не слышали друг о друге. Но Господь Бог — самый лучший генетик, в чем я еще раз убедился.

Мясникова была старше всех в группе, и ее «Четвертый рейх» интересовал исключительно с материальной стороны. Неплохо перепадало девушке от сыновей высокопоставленных родителей. Она была немного постарше, и с подростками ее познакомил старший брат Микоянов. Она по очереди побывала «подружкой» каждого из них. Но по делу проходила как свидетель, хотя не избежала наказания. «Наказанием» стало лишение брони и отправка на фронт.

— Итак, следует выяснить все про эту Мясникову, — распорядился я.

— Микоянов опросить? — тут же уточнил Карпов.

— Не стоит, можем спугнуть. Лучше постарайтесь найти родственников. И сделайте запрос в Красногорский архив Министерства обороны. Очень интересно, как эта Мясникова оказалась в Ираке, и кто ее туда «организовал».

— Думаете, Микоян был информирован? — с сомнением спросил Даня.

— Давайте просто все выясним, а предполагать — это не наша работа, — я посмотрел на часы. — Сейчас делайте запросы и по домам. Хотя… В Красногорск лучше все-таки съездить, завтра с утра. Карпов, Даниил, займитесь этим. Марсель, Газиз, на вас наблюдение за псевдо-Боннэр. Чтобы ни одна встреча не прошла мимо ваших глаз. Любые попытки передачи чего-либо должны пресекаться. Соколов, на тебе лично Бережков.

Я посмотрел на Кобылина, который с нехорошей ухмылкой хрустнул пальцами и вздохнул.

— Кобылин — допросы Калугина и Ельцина. И, Федор, работайте аккуратно. А сейчас всем отдыхать, завтра с утра отчеты наружки мне на стол.

Приехав домой, порадовался, что ни Лида со своей заботой, ни умная собачка Ася под ногами не путаются. На цыпочках пошел в спальню и рухнул на кровать. В пять утра затрезвонил будильник, но я спал, вымотанный болезнью, делами, заботами и предыдущим днем, полным неожиданностей.

Когда над ухом раздался жуткий грохот, я сначала вскочил на ноги и только потом продрал глаза. Возле кровати стояла Лида и колотила половником по большому эмалированному тазу.

— Лида, ты совсем сдурела что ли⁈ — спросонья перепугавшись, заорал я. — Что ты тут вытворяешь такое⁈

— Олимпиаде Вольдемаровне привет передаю, — ничуть не испугавшись моего ора, проворчала Лида, — а заодно вас бужу. Вам с работы позвонили, срочно-срочно, а я вас добудиться не могу.

В этот миг громко, хотя куда тише Лидочкиного битья по тазу, раздалась трель дверного звонка.

— О, я ж говорила, наша певица пожаловала! — воскликнула Лидочка.

— Я вам тут кофе сварила, вы пейте, просыпайтесь, а я пошла с соседкой ругаться, — и она, взяв половник наперевес, словно копье, понеслась к двери.

— Ну Липа Валдемовна, да я ж… да вы ж… ну понимаем, что вы с неба спустились, но и вы поймите — у нас служба военная, нам песни если петь, то только строевые, — услышал я из коридора.

— Не пойму, к чему вы это говорите? — послышался растерянный голос оперной дивы.

— А вот к тому, что вам марш бы отсюда, — совсем не стесняясь возраста соседки скомандовала Лидочка и фальшиво запела: «Но ведь надо, ведь надо кому-то и на вахте стоять, и в дозоре»…

У меня от этих звуков зубы свело так, что я просто бегом понесся в ванную их чистить. Пока водил щеткой по зубам, мысленно планировал день. В первую очередь отчеты по Боннэр. Лже-Боннэр, если точнее. Мне было очень интересно, что откопают по этой вот Мясниковой и ее службе в армии. Дальше…

Дальше я додумать не успел Лидочка заколотила в дверь и, распахнув ее, сунула одежду и кружку кофе.

— Вас в Кремль на совещание ждут. К восьми утра. Уже половина, машина внизу стоит, шофер уже иззвонился, — доложила она.

Я одним глотком выпил кофе, оделся и уже через пару минут был в машине. Машину подали из спецгаража, причем за рулем сидел один из водителей Леонида Ильича.

— Вас приказано на Старую площадь доставить, — сообщил водитель.

Я рухнул на заднее сиденье и проворчал:

— Приказано — так доставляй…

На Старой площади собрались те, кто был задействован в расследовании чрезвычайного происшествия на Белоярской АЭС.

Я вошел в кабинет одним из последних, пропустив вперед Удилова. Хотел сесть поближе к дверям, чтобы без помех наблюдать за присутствующими, но с удивлением увидел табличку со своей фамилией рядом с местом Удилова.

На совещании присутствовали только профильные члены Политбюро: министр внутренних дел Цинев, министр обороны Устинов, исполняющий обязанности председателя КГБ Удилов. Еще два человека были скорее легендами, раньше я близко с ними не сталкивался. Это министр энергетики Непорожний Петр Степанович и министр среднего машиностроения Славский Ефим Павлович. Именно они создали по сути всю энергосистему страны. Генеральный прокурор Советского Союза Руденко уже восседал на своем месте. Роман Андреевич почему-то потел, протирая платком лысину.

— Я на Нюрнбергском процессе не волновался, — проворчал он. — Это надо такое сделать — ядерный взрыв в миллионном городе! В столице Урала. Мне в кошмарном сне такое бы не привиделось.

Славский сел напротив него, поправил пиджак. Три звезды героя социалистического труда мелодично звякнули. Он пригладил белый пушок на голове и, глянув на прокурора, сказал:

— Ну, ядерного взрыва, допустим, не было бы, конструкция реактора не та. Но ядерное заражение такое же, как при аварии на комбинате «Маяк», как минимум.

— С учетом розы ветров и направления ветра на момент возможной аварии, — добавил Непорожний, — могло накрыть Тюмень, северные пригороды Свердловска. Пришлось бы отселять как минимум пятьсот тысяч людей только в направлении прогнозируемого радиоактивного следа. И это тоже как минимум.

— А паника? — мне показалось, что Цинев, произнеся это, даже пошевелил ушами. — Вы не учитываете панику, товарищи ученые. Тем более, что наши заокеанские друзья постарались создать соответствующий фон. Я имею ввиду безответственные заявления академика Сахарова. Я до сих пор удивляюсь, Вадим Николаевич, почему вы его не изолировали от общества? И, самое главное, от западных корреспондентов? Ведь совершенно спокойно дает интервью, делает безответственные заявления. А мы с ним цацкаемся!

Леонид Ильич вошел минуты через три после того, как все заняли свои места. За ним семенил Зимянин, наклоняясь к уху Леонида Ильича и что-то шепча.

— Не надо аплодисментов, — махнул рукой Брежнев, когда присутствующие встали и зааплодировали (и я в том числе), — у нас сугубо рабочее совещание. Давайте сразу по существу… Я вижу, вы уже начали обмен мнениями, и мне бы тоже хотелось узнать, почему академик Сахаров не изолирован от общества? Но это позже.

Он уселся во главе стола, Александров-Агентов и генерал Рябенко сели у стены кабинета, впрочем, очень близко к Генсеку.

— Разговор у нас будет не парадный, — продолжил Леонид Ильич. — Мы только что вернулись из поездки в Свердловск… Ну что, город живет, паники нет, комиссия работает. Я думаю, первые выводы комиссии нам доложит товарищ Удилов.

Вадим Николаевич встал, открыл папку и прокашлялся.

— С чего начать, Леонид Ильич? Внутреннее расследование или данные внешней разведки?

— Арестован председатель УКГБ по Свердловской области генерал Корнилов, который санкционировал учения, не согласовав с центральным аппаратом. Результатом его действий едва не стала полномасштабная авария на АЭС. Далее, вчера при попытке дать взятку начальнику управления собственной безопасности был задержан первый секретарь Свердловского обкома Ельцин Борис Николаевич. Сейчас он находится в изоляторе временного задержания и дает признательные показания. С ним работают опытные следователи.

— И во многом признался? — Леонид Ильич нахмурился. — Надеюсь, допросы ведутся в рамках закона?

— С ним работают наши следователи и следователи прокуратуры, так что все нормы соблюдаются. — Удилов пододвинул к себе блокнот и что-то черкнул.

Руденко подал реплику:

— Мы делегировали для работы с Ельциным самых опытных следователей. Кроме того, генеральной прокуратурой возбуждено уголовное дело о даче взятки должностному лицу при выполнении служебных обязанностей.

— Я так понимаю, что по завершению всех расследований мы еще раз соберемся и подведем все итоги. — произнес Леонид Ильич, хмурясь. — А пока какие меры предприняты в отношении по, так сказать, идеологической линии?

Зимянин встал, прокашлялся.

— Анализ публикаций в западной прессе, — начал он, — показывает, что накал обвинений в западной прессе значительно снизился… да практически сошел на нет. Я уже раздал участникам заседания сводку — можете ознакомиться. — за столом зашуршали материалами. — Тем более, фигуры Сахарова и Боннэр, — продолжил Зимянин, — особенно их поведение… то, что было показано по Центральному телевидению, вызвало просто шквал негодования как среди нашего населения, так и в западной прессе.

— Да, молодцы телевизионщики, красиво сняли, — кивнул Брежнев. — Но, продолжайте, Михаил Васильевич.

— Точно так же своевременное информирование населения дало большой положительный эффект. Информация доводится до людей, ничего не скрывается, более того, и тут я хочу посоветоваться с нашими чекистами, — он посмотрел на меня и Удилова и улыбнулся, — хотим подготовить фильм о похождениях мистера Мастерса в нашей стране. Как вы на это посмотрите?

— Давайте немного подождем, — сурово ответил Удилов. — С мистером Мастерсом нам предстоит еще много работы.

— Далее, — продолжил Зимянин, — поступила информация, что под руководством небезызвестного вам всем Збигнева Бжезинского создан некий центр по работе с нашей страной. Причем туда вошли специалисты как из ЦРУ, так и из остального разведывательного сообщества США.

— Нам это известно, — кивнул Удилов. — По нашим каналам поступает аналогичная информация. Я думаю, международный отдел, который вы курируете, товарищ Зимянин, занимается только общеизвестной информации, но никак не занимается работой с теми политическими силами, которые симпатизируют нашей стране.

— У вас немного устаревшая информация, — Зимянин посмотрел на Удилова с какой-то подленькой хитрецой в глазах. — Дело в том, что Пономарев Борис Николаевич сейчас сконцентрировался на научной и преподавательской работе. В Академии наук у него очень большая нагрузка и он написал заявление об уходе с поста заведующего международным отделом ЦК. А новый заведующий, Леонид Митрофанович Замятин, как раз активизировал работу с нашими друзьями за рубежом.

Тут Зимянин помолчал секунду-другую и добавил:

— Конечно, в тесном сотрудничестве с Первым главным управлением КГБ.

Удилов шпильку в свой адрес пропустил и внешне никак не отреагировал. Но я в третий раз за все время знакомства с ним уловил его мысли: «По лезвию ходишь, посмотрим как дальше балансировать будешь». Зимянину я точно не завидовал.

— Хорошо, я вас понял. Только не ссорьтесь, — Леонид Ильич поднял вверх открытую ладонь, останавливая диалог. — У меня вопрос к вам, товарищи Непорожний и Славский. Безопасность. Кто отвечает за безопасность станций? Кто вообще отвечает за станции? А то у меня создалось впечатление, что у семи нянек дитя без глазу.

Непорожний встал, откашлялся, и сообщил не слишком-то внятно:

— Я считал, считаю, и всегда буду считать… и хочу добавить, что наше Министерство отвечает за подачу электроэнергии потребителям и за генерацию на тепло-гидроэлектростанциях. Но это постольку поскольку. Основное для нас — это генерация и чистота и поддержание баланса энергосистемы.

Брежнев вздохнул:

— Опять эта ведомственность… Петр Степанович у нас едва тут Хиросима с Нагасакой в Свердловске не случились. Давайте, вы еще раз с Ефимом Павловичем обсудите все, и на следующее совещание доложите готовые решения.

Цинев во время этого разговора заинтересованно прислушивался, но мысли его шли совершенно в другом направлении: «Ну вот, слава богу, ко мне вопросов нет, вроде как сработал без замечаний. А что там не сработать было? Усиленные патрули в Свердловске и по области — один звонок. И дальше никаких особых эксцессов не зарегистрировано».

— Спасибо, товарищи, я думаю, через неделю мы соберемся еще раз, — произнес Леонид Ильич. — И думаю, наши чекисты дадут нам более полную информацию, особенно по Бжезинскому. И по академику Сахарову решите уже вопрос, — и он строго посмотрел на Удилова.

Когда вышли из кабинета, Вадим Николаевич кивнул мне:

— Вместе поедем, Владимир Тимофеевич, пошептаться нужно.

Я только пожал плечами, не возражая.

Мы вышли, причем каждый из присутствующих на совещании понимал, что Леонид Ильич просто показал, что в курсе ситуации — не более. Никаких выводов, решений, мер на этом совещании не было выработано. Просто Генсек держит руку на пульсе.

За Удиловым я прошел к его «Чайке» и сел рядом, на заднее сиденье. Вадим Николаевич нажал кнопку, поднимая звуконепроницаемую перегородку между салоном и водителем.

— Итак, что у нас по Боннэр? — сразу взял быка за рога Удилов. — Ваши ребята, Владимир Тимофеевич, провели просто фантастическую работу. Хотел бы от вас лично услышать о результатах поподробнее.

— Пока подробностей мало… Результаты самые общие. Боннэр в 1959-м уехала с советской экспедицией в Ирак. Начальником экспедиции она стала с подачи Микояна Анастаса Ивановича. А приехала оттуда уже не Боннэр, а Мясникова Лариса Евгеньевна. Похожая на Боннэр как две капли воды. Но проходила по делу «Четвертого рейха».

— То есть просто подменили девушку, которая пользовалась покровительством Председателя Президиума Верховного Совета — на момент шестьдесят второго года… — задумчиво произнес Удилов. — Сейчас он просто пенсионер союзного значения. И под нашим чутким наблюдением.

— Но связи-то никто не отменял? — заметил я. — И зачем-то он Боннэр сделал главой экспедиции?

— Я вас услышал, Владимир Тимофеевич, — Удилов кивнул. — Я посмотрю, какие у него были контакты, вплоть до телефонных звонков. Но вы не скидывайте со счетов, что он серьезно болен. Но, вопрос не в нем. Что будем делать с Сахаровым?

— А ничего, — как-то даже бесшабашно ответил я.

— В каком смысле, Владимир Тимофеевич? — переспросил Удилов.

— В самом прямом, Вадим Николаевич, в самом, что ни на есть буквальном. Предложите ему покинуть страну. Причем со снятием статуса секретоносителя.

Я умолк, глядя на задумавшегося Удилова.

— То есть, вы хотите сказать, Владимир Тимофеевич, что у вас есть серьезный компромат на псевдо-Боннер? — спросил он.

— Ну, если вам недостаточно того, что она «псевдо», то да, есть. И ее заключение в места не столь отдаленные… Например, в Мордовию, лет этак на десять, привяжут Сахарова как на цепь. Он будет сидеть рядом с женой и носить передачки, — я хмыкнул.

— Слишком цинично, — заметил Удилов.

— Цинично со стороны псевдо-Боннэр использовать Сахарова. А у Сахарова не любовь к ней, а болезненная привязанность. Это сродни наркотической зависимости.

Я посмотрел на Удилова. Он сидел с непроницаемым лицом, которое могло бы дать фору самому Железному Феликсу.

— Вы можете предложить Сахарову любую страну на выбор. Но он все равно останется со своей «хозяйкой».

— Я понимаю, о чем вы, — кивнул Удилов. — Как только появится новая информация и результаты по этой Боннэр-Мясниковой, докладывайте немедленно.

Я кивнул, пока еще не зная, что докладывать Удилову побегу буквально через двадцать минут. После того, как выслушаю отчет моих парней о подвигах лже-Боннэр во время Великой Отечественной войны.

Глава 22

Удилов направился к лестнице, а я свернул в коридор и прошел в свое крыло. В УСБ застал только Карпова и Даниила. Они сидели за одним столом, склонившись к монитору Даниного компьютера. Рядом стояла большая кружка, над которой вился дымок. Тут же в блюдце пряники и конфеты «Раковые шейки». Даня, не отрывая глаз от монитора, нашарил рукой пряник, откусил и снова протянул руку. Карпов, так же не глядя, взял кружку и сунул ее Даниилу. Я усмехнулся: надо же, как сработались, уже угадывают желания друг друга без слов.

— Приятного аппетита, — поприветствовал их.

Даниил вздрогнул, выплеснул чай на воротник рубашки и, отставив кружку в сторону, сказал:

— Хорошо, не на клавиатуру плеснул. Я как-то раз кофе пролил, так потом полдня сушил, разбирал, чистил. И все равно некоторые кнопки залипали.

— Выводы делай, — заметил Карпов, отодвигая кружку на край стола, подальше от техники. — Товарищ полковник, выяснили мы все по Мясниковой.

— Ага! У нас тут такие новости! — и Даня буквально расцвел, в который раз удивив прямо-таки детской непосредственностью.

Как у него это качество сочеталось с аналитическим складом ума, я себе не представлял, но иногда приходилось утешать парня, который сетовал, что его всерьез не воспринимают. Рассказывать ему про то, то улыбка, ямочки на щеках и вихор надо лбом делают его лет на пять моложе, и при его щуплом телосложении он становится похож на подростка, я даже и не начинал. Отделывался общими фразами: «А что ты хочешь, Даня, маленькая собачка до старости щенок», — обычно говорил ему в таких случаях. На что Даниил, насупившись, отвечал: «На больших столбах кошек вешают»…

— Докладывайте, — я повесил на вешалку полупальто, кинул сверху шляпу. — Что накопали? Не ошибусь, если предположу, что уже смотались в Красногорск?

— Не ошибетесь, Владимир Тимофеевич, — Карпов встал из-за стола, подал мне папку.

Я открыл, пробежал глазами первые страницы и присвистнул. Достал из дела фотографию и внимательно рассмотрел её. На фото наша лже-Боннэр стояла рядом с генерал-майором Власовым. Она не была красавицей, но харизма чувствовалась даже на черно-белой фотографии. Лихо заломленная пилотка с триколором на кокарде, ладно подогнанная власовская форма с орлом Третьего Рейха с правой стороны груди над накладным карманом.

Я внимательно пересмотрел все фотографии, прочел дело и, прежде чем отправиться к Удилову с докладом, распорядился:

— Остальные подтянутся, пусть меня дождутся.

Быстро вышел из кабинета и едва ли не бегом поднялся по лестнице. Папка с документами, казалось, жгла руки. Я ожидал, что информация по Мясниковой будет на грани фола, но чтоб настолько! И эта нелюдь затесалась в советское общество, жила среди тех людей, чьих сестер и братьев, отцов и матерей расстреливали, возможно, на ее глазах. Не понимал, как можно настолько ненавидеть людей. Но, почему-то вдруг вспомнилась Тонька-пулеметчица. Тоже много лет жила обычной жизнью, и угрызениями совести совершенно не страдала. Но та, как утверждали потом психиатры, вытеснила субличность, фактически став другим человеком, а с этой-то что не так? Ведь продолжает вредить Советскому Союзу совершенно сознательно…

— У себя? — спросил Иванова скорее для проформы, кивнув на дверь кабинета председателя КГБ. — Никого нет? А то ворвусь, а там совещание.

— Никого, — ответил помощник, — Вадим Николаевич ждет вас. Сказал, чтобы сразу прошли к нему, как появитесь.

Я нахмурился. Неужели уже доложили о поездке моих парней в военный архив? Скорее всего.

Вадим Николаевич, увидев меня в дверях, усмехнулся:

— Не прошло и полгода после нашей последней встречи.

— Работаем, Вадим Николаевич, подметки на ходу рвем, — тем же тоном ответил я.

— Подметки рвать не надо, работать надо системно. Что у вас, докладывайте, — Удилов указал на место за столом. — Предположу, что отыскали ответ на многие наши вопросы?

— К сожалению, не на все. Но вы правы, на многие, — я сел, положил папку на стол и медленно развязал тесемки.

— Итак, Мясникова Лариса Вениаминовна, после разбирательств с группой «Четвертый Рейх» была лишена брони. Затем, в июне сорок третьего года отправлена на Донбасс, в пятую ударную армию. Чуть позже, в составе санитарного батальона участвовала в Миусской операции. Во время контрнаступления немцев сдалась в плен, причем сделала это добровольно, чему есть свидетели. Дальше в инициативном порядке была направлена в Дабендорфскую школу под Берлином. Там себя показала с лучшей стороны. Закончив школу, стала ведущим пропагандистом в газете «Доброволец», писала под псевдонимами «Русская валькирия М-ва», «Простая русская женщина» и тому подобными.

— Так-так-так, — Удилов нахмурился. — Что-то похожее у нас сейчас в Брянске. Недавно из Брянска и Смоленска докладывали, они там плотно работают с коллаборантами.

— Да, Тонька-пулеметчица, если не ошибаюсь, она сейчас в лепеле и пока не арестована, — сказал я, вспомнив сериал «Мосгаз», который пересматривал два раза в свою бытность Владимиром Гуляевым. Фильм про Тоньку-пулеметчицу назывался «Палач» и Виктория Толстоганова просто потрясающе сыграла военную преступницу.

— А вы откуда информацию получаете, Владимир Тимофеевич? — кажется, мне снова удалось удивить Удилова.

— У нас свои источники, — отшутился я.

— Ну-ну, опять во сне приснилось? — Удилов улыбнулся, но в глазах его я увидел предупреждение и отметил, что последнее время Удилов стал относиться ко мне как-то иначе. Не то, чтобы с предубеждением, и не сказать, чтобы негативно, но…

Для себя решил не форсировать ситуацию. Не такой человек Удилов, чтобы держать камень за пазухой. Подожду, пока он сам решит поговорить со мной откровенно. Ответил, спокойно глядя ему в глаза:

— Нет, Вадим Николаевич, просто прекращаем работать в режиме пожарной команды. Вы правы, что системная работа приносит более высокие результаты, — я закрыл папку и протянул ее Удилову. — Буквально сегодня собрался провести совещание в отделе именно по этому поводу. Пока же, к сожалению, не успеваем погасить один очаг, как тут же полыхает в другом месте.

— На Белоярской АЭС вы погасили пожар прежде, чем он успел начаться, причем, едва ли не в буквальном смысле. Да, вот еще что, — Удилов нахмурился и спросил:

— Насколько меня информировали, вы больше интересовались Свердловском-19 в частности и вообще, НПО «Биопрепарат». — Удилов снова посмотрел на меня тем же, изучающе-тяжелым взглядом. — Учитывая ситуацию на Белоярской АЭС, я распорядился также усилить меры безопасности в биолаборатории на объекте Свердловск-19. Но все-таки хочу спросить, надо ли ждать провокаций еще и в этом направлении?

— Пока нет, но наблюдение за объектом я бы не стал ослаблять. И следует проверить всех специалистов и обслуживающий персонал объекта. Предчувствие нехорошее. — ответил на невысказанный вопрос, понимая, что к теме биологического оружия еще придется вернуться. — И по программе «Фолиант» тоже не самая приятная информация. Я бы рекомендовал проверить ГосНИИОХТ. В частности, систему безопасности и противодействия техническим разведкам. Если есть возможность, проверьте Мирзоянова. Уверен, его частные записи заинтересуют многих. Но вернемся к Свердловску-19.

Удилов слушал внимательно и смотрел на меня сейчас по-другому. Взгляд его стал несколько рассеянным, как это бывало, когда он «ворочал» в уме большие пласты информации.

— Собственно, я первоначально предполагал, что провокация возможна именно на объекте Свердловск-19, предположительно с подменой опытных образцов во время учений. Даже не знаю, почему изменил решение и поехал на АЭС. Интуиция. — я пожал плечами.

— Что ж, Мирзоянова проверим. Тихо и не поднимая шума. Если выяснится, что информация высочайшего уровня секретности покинула стены института, примем меры. Выяснять, откуда вы узнали такие подробности, так понимаю, бессмысленно? — он снова смотрел на меня взглядом, в котором читался вопрос: «Кто же ты такой, Владимир Медведев?».

Я поспешил сменить тему:

— Что будем делать с псевдо-Боннэр? Или Мясниковой, если уж называть всех своими именами. — я сделал небольшую паузу и добавил:

— И выяснить, что случилось с настоящей Еленой Боннэр тоже надо. Во время визита к ее матери мне показалось, что Руфь Григорьевна уверена в смерти дочери. Первый муж Елены Боннэр тоже подтверждает, что перемены в поведении и характере его супруги появились после поездки в Ирак. — я не стал говорить о детях настоящей Боннэр, которые приняли чужую женщину, польстившись на материальные блага. — Но мать прямо заявила, что ей приказал молчать Микоян, угрожая карательной психиатрией. И этот вопрос я не могу поднимать без вашей санкции, поскольку он лежит в области большой политики. И потом, у меня сложилось впечатление, что он помогал чисто по человечески, как жене своего друга детства и его дочери.

— Вы правы. С Микояном разговаривать не вам… и не мне… — Вадим Николаевич задумался, всего на миг, и тут же приказал:

— Мясникову арестовать. Немедленно. Доказательств, я думаю, достаточно. Остальное в процессе выяснится. Передайте дело в следственное управление, дальше уже работа прокуратуры.

— На фоне последних событий и заявлений Сахарова хорошо бы сделать показательный суд, — заметил я. — Тем более, с такой доказательной базой. Думаю, не составит труда выяснить ее судьбу до тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. И дальше — по шестьдесят третий…

— Владимир Тимофеевич, я не могу допустить, чтобы вы занимались каждой мелочью, — прервал меня Удилов. — Это все равно, что микроскопом колоть орехи. Для этого есть другие службы и другие люди. Работу вы провели титаническую, не отрицаю, но подумайте, как оптимизировать УСБ.

— Понял, Вадим Николаевич, разрешите идти? — я встал, но Удилов махнул рукой, не отпуская меня.

— Что у нас с Бережковым? — спросил он, поправляя ряд карандашей.

— Бережков? Залег на дно, ходит на работу, ведет себя тише воды, ниже травы, нигде не отсвечивает, — доложил я.

— Наблюдайте, рано или поздно на него кто-нибудь выйдет. Жаль, конечно, с Мастерсом вы поторопились, — он вдруг рассмеялся. — Но устранили его виртуозно! Я когда смотрел новости, где наш американский друг уже не дышит, но еще стоит, и даже пытается задавать вопросы, повеселился от души. Особенно понравился момент, когда он полез целоваться к Сигварду Эклунду. В кино ходить не надо, это нечто!

— Да, тот не знал, куда спрятаться от пьяного журналиста, — я усмехнулся, но мысленно все-таки выругался.

Инициатива Соколова была не к месту и не вовремя. Хотя с Удиловым соглашусь, Мастерса ростовский балагур подставил виртуозно и, что греха таить, играючи. Ту часть «выступления» Мастерса, когда Соколов, оттащив его от Эклунда, взвалил на плечо и легко донес до посольской машины, где сдал на руки работникам посольства, засняли все присутствующие на встрече в Свердловске телекомпании.

— Собственно, один его вид снял все вопросы и обесценил все попытки обвинить СССР в сокрытии аварии. Вряд ли после такого удара статьи Мастерса появятся в каком-либо серьезном издании. — Удилов встал, прошел к окну и как-то без перехода заметил:

— Весна началась… настоящая… — и снова без перехода:

— Вечером вам надо к Леониду Ильичу в Заречье съездить. Обязательно. Просил передать. Видимо, перед пленумом хочет с вами побеседовать.

— Хорошо, Вадим Николаевич, разрешите идти? — я, наконец, встал.

— Идите, Владимир Тимофеевич, не буду задерживать, — он так и не повернулся, стоял, подставляя лицо первым в этом году теплым лучам солнца.

Вернувшись в УСБ, застал всех в сборе. Не было только Газиза.

— Где наш казахский беркут? — сразу спросил я.

— Как вы меня хорошо назвали, — услышал за спиной довольный голос Абылгазиева. — Лучшая похвала для мужчины!

— Залетай уже, птичка, — расхохотался Соколов.

— Беркут не птичка, беркут — это воин, — обиделся Газиз. — Думаешь, если тебя по телевизору показали, знаменитый теперь? Такая слава позор, пьяного человека носил на руках — это герой, да?

— Соколов, Абылгазиев, отставить, — я жестко пресек готовую начаться перепалку. — Сейчас попрошу предельного внимания. На повестке дня три вопроса. Первый — это арест Мясниковой, она же лже-Боннэр. Со мной поедут на задержание вы, Кобылин и… — я внимательно посмотрел на всех членов команды, — майор Соколов.

Заметив, как разочарованно вздохнул Марсель, я обратился к нему:

— Марс, у тебя будут другие дела. Ты едешь в Казань. Задача — помимо проверки работы особистов в Татарской АССР — выяснить ситуацию с молодежными группировками. Специально отмечаю — только выяснить. Нужна вся информация на сегодняшний день. И, желательно, анализ ситуации с молодежными течениями не только в самой Казани, но и в Набережных Челнах.

— Вы о национализме? — уточнил Марсель. — Нет там ничего подобного.

— Я о бандитизме — в перспективе недалекого будущего, — ответил ему, пытаясь вспомнить, когда впервые заявили о себе казанские банды. — В любом случае, через неделю все по Казани должно лежать у меня на столе.

— Ясно, разрешите выполнять, товарищ полковник? — Марсель вытянулся в струнку.

— Расслабься, Марс, — я прошел к столику, за которым обедали, включил старенький электрический чайник, — после совещания «приступишь к выполнению». Газиз, ты едешь с Марселем, посмотришь свежим взглядом. Обрати внимание на авторитеты, традиции и… ну тут я просто не могу подобрать другого слова… понятия, что ли? В общем, ваша задача только информация.

— Схему субкультуры составлять я буду? — оживился Даниил.

— Нет, Даня, анализом займемся потом, все вместе. Устроим мозговой штурм. А пока Андрей, — я посмотрел на Карпова, — вы с Даниилом должны выстроить систему работы областных отделов УСБ и их взаимодействие с нами в простую и понятную схему. Все, вплоть до последнего информатора, должны быть на этой схеме, как на ладони.

— Ну и задачи вы нам ставите, товарищ полковник, — вроде бы в шутку заметил Соколов, — на несколько НИИ хватит. Нам после выполнения этих задач ученые степени не присвоят?

— Ну вы же не одни работать будете, — ответил ему, прекрасно понимая, что в каждой шутке лишь доля шутки. — Привлекайте специалистов из любой области, из любого НИИ…

— Так значит я могу сюда терминал из главного вычислительного центра Комитета поставить? — почувствовав выгоду, тут же сориентировался Даниил.

— Теоретически да, но на практике за согласованиями заколебаешься бегать, — скептически заметил Карпов и тут же уточнил:

— Республики в общую схему включать?

— Да, включать… Но Среднюю Азию и Кавказ иметь ввиду, однако работу по ним пока не форсировать. Для конкретных дел слишком взрывоопасные регионы.

Я прошел к столику, насыпал в свою кружку ложку растворимого индийского кофе, залил кипятком.

— Соколов, когда там дневной сон у академика?

— С двух до трех. В это время супруги всегда дома.

— Отлично. В двенадцать часов выдвигаемся. Сейчас сообщите в прокуратуру. Чтобы не было нарушений во время ареста. Знаете, с кем имеем дело, от Сахарова кроме вони ожидать нечего. — я повернулся к Карпову. — Андрей, пожалуй, звонить не надо. Съезди в прокуратуру сам.

— Думаете, будет утечка? — Карпову не надо было даже намеков, он, как всегда, схватывал на лету.

— Не думаю, Андрей, я просто уверен в этом, — вздохнул я. — И сразу не ставь в известность, кого собираемся задержать и почему.

Я взял кружку с кофе, прошел в свой кабинет. Сел в кресло и задумался над теми распоряжениями, что дал своей команде. Работу в Средней Азии и на Кавказе начинать пока не стоит. Прежде надо будет лично проехать по всем республикам, чтобы получить полную картину и поставить своих людей в республиканские УСБ.

Вонючий национальный вопрос!

Но… что-то, связанное именно с этой «национальной вонью» меня беспокоило. Я что-то упускаю. И это «что-то» имеет отношение к попытке взрыва на Белоярской АЭС. Кто тот кукольник, что дергает за ниточки всех этих Ельциных-Бережковых-Калугиных?.. И как это связано с окраинами Советского Союза?

Стукнув себя по лбу, едва не выматерился вслух. Ну конечно же! Как я мог забыть?

Поставил кружку на стол так резко, что недопитый кофе выплеснулся через край. Встал, оттолкнув кресло и вышел в общий кабинет.

— Даниил, все дела пока отложи. Сейчас в приоритете следующее задание. Все, что можно найти по программе ликвидации построения Советского Союза по национальному признаку, должно быть найдено и подшито в папку. Вся, еще раз подчеркиваю, информация, вплоть до самых, на первый взгляд незначительных, мелочей.

Глава 23

Сахаров со своей супругой жили в том же доме, что и Руфь Боннэр. Буквально в соседнем подъезде. И, подъехав к дому на улице Чкалова, мы застали их не в постели, как предполагалось, во время дневного сна. Парочка «борцов с режимом» стояла на широком тротуаре в колодце внутреннего двора в окружении журналистов, неподалеку от живописной арки.

— Твою ж в дивизию мать… — тихо выругался я.

— Ну что, подождем? — предложил Кобылин.

— В любом случае придется ждать, Карпов с прокурорскими еще не подъехал, — я посмотрел в сторону лже-Боннэр, упивающейся вниманием прессы. — Давайте подойдем пока, послушаем, что они говорят. Кстати, а кто дал разрешение на эту пресс-конференцию?

— Скорее всего, никто, — заметил Соколов. — Когда они спрашивали? Но это, вообще-то, нарушение.

Мы вышли из машины и встали рядом с немногочисленными зрителями этого «бесплатного представления». Среди них я заметил двух сотрудников седьмого управления. А среди журналистов с удивлением увидел Мастерса.

— Этот то как здесь оказался? — у Соколова глаза стали, что называется, по полтиннику. — Его же должны были выслать? После того шоу, которое он устроил?

— И хорошо, что не выслали, — ответил майору Соколову, — компромата больше будет. И отношение к нашим «правозащитникам» тоже сформируется соответствующее…

Академик Сахаров стоял, сунув руки в карманы светлой куртки, из-под которой был виден воротник белой рубашки и галстук. Его жена красовалась в длинном пальто, темного цвета, из кашемира. Шарфик подобран в тон шляпке — вишневый. Перчатки на ней того же оттенка. Сумочка небольшая, на двух длинных ручках. Висела на локте. Было видно, что собирались специально для встречи с журналистами.

— К сожалению, несмотря на имеющиеся подвижки в области гласности, и привлечение общественности к освещению острых вопросов радиационной безопасности, мы должны с прискорбием констатировать, что продолжаются необоснованные преследования и репрессии в отношении правозащитников — неравнодушных советских людей, которые хотят знать правду, — вещал Сахаров скрипучим старушечьим голосом.

— Как он это произнес? Без остановки и ни разу с дыхания не сбился? — тихо, но так, чтобы слышали мы с Кобылиным, пробурчал Соколов.

— Мистер Сахаров, вы только что вернулись из Свердловска, вы были на Белоярской АЭС? Вас везде пропустили? — задал вопрос представительный мужчина, но продолжить не смог — его перебила лже-Боннэр.

— Какую газету вы представляете? — тут же уточнила она. — На кого вы работаете?

— «Какое твое есть право?» — усмехнулся я.

— Что? — тут же переспросил Кобылин.

— Да так, вспомнил кое-что, — не объяснять же ему, какие ассоциации в моей памяти вызвала фраза «на кого вы работаете». — Калька с американского выражения. Даже не надо мозги ломать, где она до шестьдесят второго года отсиживалась. Ладно, слушаем дальше…

— Я представляю газету «Corriere della Sera», Италия, — ответил солидный и, к слову, совершенно ничем не напоминающий итальянца, журналист.

— По поводу нашей вынужденной поездки под конвоем КГБ мы уже дали официальное коммюнике от имени Московской Хельсинкской группы, — безапелляционно заявила супруга Сахарова. — Я думаю, в вашей редакции оно должно было быть, и вы, прежде чем идти на пресс-конференцию, должны были с ним ознакомиться и не задавать таких провокационных вопросов.

— Но позвольте, на пресс-конференцию нас пригласили… — растерянно произнес журналист. — Причем молодой человек, который мне звонил и представился секретарем академика Сахарова, сообщил, что будут сделаны важные заявления. Пока ничего важного мы с коллегами не услышали.

— У меня нет секретаря! Вас ввели в заблуждение, — Сахаров был на грани истерики. — Мы, пожалуй, пойдем. Вы провоцируете нас, вы разве не видите, что кругом вертятся агенты КГБ⁈ Мне нечего вам сказать!

— Может, вы тогда расскажете, кто находится рядом с вам? — выкрикнул молодой человек, в котором я узнал спеца из Второго главного управления.

— Это моя жена, Боннэр Елена Георгиевна, ветеран и инвалид Второй мировой войны, — с гордостью заявил академик.

— Вы в этом уверены? — снова раздался тот же голос.

Лже-Боннэр сначала побледнела, потом пошла красными пятнами.

— Адик, нас провоцируют, пойдем отсюда, — она взяла Сахарова под руку и рванулась к подъезду, но ей преградил путь советник юстиции Арапов.

— Гражданка Боннэр, вы не явились в прокуратуру, проигнорировав три врученные вам повестки, — сказал он громко, но при этом как-то очень спокойно и весомо. — Как говорится, если гора не идет к Магомеду, то мы пришли сами. Пройдемте с нами и побеседуем по поводу некоторых вопросов, которые к вам возникли.

— Я никуда не пойду! — заорала лже-Боннэр. — Это провокация! Это репрессии! Это новый тридцать седьмой год!

Я кивнул Соколову и Кобылину. Они оттеснили журналистов и, аккуратно взяв под локотки брыкающуюся женщину, провели ее к нашей «Волге». Все это под вспышки фотоаппаратов.

Сахаров припустил следом и попытался сесть в машину.

— Куда вы, Андрей Дмитриевич? — я отодвинул его от дверцы. — Идите домой, у вас сейчас ведь дневной сон. Зачем нарушать режим?

«Волга» отъехала, Сахаров кинулся вслед за машиной, споткнулся, упал. Сел прямо на асфальт и заплакал.

— Люся… — прорыдал он.

Интересно они друг друга называют, подумал я, «Адик», «Люся»…

— Расскажите, в чем причина задержания мадам Боннэр? — подскочили ко мне журналисты. — За ее правозащитную деятельность? Это преследование за правду?

— Товарищи и господа, в интересах следствия я не могу разглашать информацию. Скажу только, что задержание никаким образом не имеет отношения к защите прав, — ответил им на ходу, направляясь к машине, в которой приехали Арапов с Карповым, но остановился и добавил:

— Точно так же, как любые слова гражданки Боннэр не имеют отношения к правде.

И я, игнорируя посыпавшиеся со всех сторон вопросы, сел на заднее сиденье рядом с советником юстиции.

— Откуда у вас так вовремя оказались три проигнорированные повестки? — поинтересовался, когда выехали на Садовое кольцо.

— Сразу после «концерта» на аэродроме первая, вторая после клеветнических заявлений журналистам в Свердловске, и третью отправил после того, как первые две были проигнорированы, — ответил Арапов. — Но вы должны понимать, товарищ полковник, что в случае с этой дамочкой у вас должны быть просто железобетонные доказательства ее вины.

— Доказывать будет следственная группа, — ответил я, — а мы просто предоставляем материалы, Павел Львович. Кстати, сейчас по приезду на Лубянку, вы с этими материалами и ознакомитесь.

Спустя полчаса, внимательно прочитав документы из папки по делу Мясниковой и, сверив тут же снятые с лже-Боннэр отпечатки пальцев с имеющимися в папке, Арапов без колебаний выписал постановление на арест.

Я поднялся к Удилову.

— Вадим Николаевич, команду пригласить журналистов на задержание дали вы? — спросил прямо, хотя это было понятно и так. — У меня вопрос: почему не поставили меня в известность?

— Не успел, Владимир Тимофеевич, — ответил Удилов. — У меня, знаете ли, всегда все идет по плану. Я никогда не рискую. Даже если со стороны это выглядит как риск, на самом деле каждое действие — результат анализа и расчета. Также я не имею склонности к импровизациям. Но вы в который раз провоцируете меня именно импровизировать. Мне показалась интересным ваше предложение по поводу показательного суда над лже-Боннэр и пришлось действовать быстро.

Удилов встал, сложил документы в кожаную папку.

— А вам все-таки надо работать системно, Владимир Тимофеевич. Распыляетесь. Обратите на это самое пристальное внимание.

— Приму к сведению, — ответил я.

— Пообедаете со мной? — предложил он, поставив папку на полку шкафа.

Не стал отказываться и, когда уже сидели в комнате отдыха, и ждали официанта, я задал вопрос, который волновал меня в этой истории больше всего.

— Микоян должен был знать Мясникову еще по делу «Четвертого рейха». Причем, знать лично и достаточно близко. В чем дело? Почему он настаивал на поездке настоящей Елены Боннэр в Ирак и почему он ничего не предпринял, когда вместо нее приехала другая женщина? Тем более, его старая знакомая? Неужели это все сойдет ему с рук?

— Микояна использовали втемную. И Мясникову он, конечно же узнал. Но ничего не сделал по той же самой причине, по которой не побоялся Сталина, вытащив своих детей из той ямы, в которую они попали. Даже не учитывая двойное убийство и самоубийство, им светило как минимум десять лет без права переписки.

Удилов взял со стола бутылку минеральной воды, наполнил стакан и сделал несколько глотков, прежде чем продолжить.

— Все вопросы к его сыновьям. Мы давно за ними наблюдаем, и за Вано, и за Серго. Знаете, Владимир Тимофеевич, в который раз убеждаюсь, что предателей бывших не бывает. Как, впрочем, и преступников…

— Чекисты тоже бывшими не бывают, — улыбнулся я.

— Абсолютно правильно мыслите, Владимир Тимофеевич, абсолютно правильно, — Удилов одобрительно покачал головой и замолчал — вошел официант, толкая перед собой столик на колесах.

Обедал Удилов не просто скромно, а даже аскетично. Я бы очень удивился, будь это не так. Рыбный суп, макароны по-флотски, черный хлеб. Вместо салата разрезанный вдоль огурец и рядом солонка с крупной серой солью.

Но я тоже не гурман, а в общем-то всеяден. И с удовольствием расправился со своей порцией супа, вспомнив рыбные дни в столовых во времена моей учебы в Минской школе КГБ. Тогда я, молодой Владимир Гуляев, почему-то не любил эти супы из кильки в томате с рисом или другой крупой. Сейчас же съел с огромным удовольствием.

— Вы на ужин все-таки успейте к Леониду Ильичу, — напомнил Удилов. — А лучше — до ужина. И в дело Мясниковой больше не лезьте. Нашли, вычислили — честь вам и хвала, но дальше займитесь уже наконец своими прямыми обязанностями.

— Понял, Вадим Николаевич. Мне самому достаточно мерзко было во всем этом копаться, — ответил я, нисколько не покривив душой.

Когда я вернулся в УСБ, в общем кабинете было тихо. Только Даниил стучал по клавиатуре, даже не обратив на меня внимания. Не стал его отвлекать, прошел в свой кабинет. Сел в кресло и, сцепив пальцы на затылке, задумался.

Что я помню о смерти Брежнева в ноябре тысяча девятьсот восемьдесят второго года? Не сглазить бы, в этой альтернативной реальности, даст Бог, проживет он подольше.

В той жизни, которую я уже прожил, все случилось утром десятого ноября.

Вечер девятого ноября Леонид Ильич провел на своей даче, в Заречье. Приехали дети, и он весь вечер находился в кругу семьи. После ужина и просмотра программы «Время» Генсек пошел спать, а затем заснул под демонстрацию документальных фильмов.

Утром десятого ноября телохранитель, зашедший в спальню, обнаружил, что Генеральный секретарь скончался во сне. Причиной, как потом констатировали медики, стал оторвавшийся тромб.

Проблемы с сердцем у Леонида Ильича были давно, это ни для кого не секрет. Но все-таки, он казался людям вечным. Как, впрочем, и жизнь при нем.

Вспоминая это, я задал себе вопрос: можно ли говорить о существовании отдельной «эпохи Брежнева»? Думаю да.

Он находился у власти восемнадцать лет. И это время сложилось в целую эпоху для миллионов людей, шагнувших из социализма в перестройку, «лихие девяностые» и дальше…

Однако ключевые достижения того времени носили фундаментальный характер. Именно при Брежневе был осуществлен качественный скачок в укреплении обороноспособности страны.

Я качнулся на кресле, встал, прошел к окну. Обеденный перерыв, по площади шли люди, обычные, советские граждане. Спешили по своим делам. Тут же туристы, много приезжих. Подумал, что сейчас этим людям ничего не угрожает.

Вспомнилось, что именно в эти годы были приняты на вооружение комплексы С-300 и «Тунгуска», проект АПЛ «Акула» и межконтинентальные баллистические ракеты Р-9А, УР-100, Р-36, Р-29, перехватчики МиГ-31 и ракетоносцы Ту-160, ракеты Х-22 — разрушительное оружие против авианосных групп НАТО.

Если бы Леонид Ильич мог знать, как, где и против кого в той «гуляевской» реальности будут применяться эти ракеты, тромб бы, наверное, оторвался раньше.

Простые люди еще много лет… да что лет — десятилетий будут с теплотой вспоминать то, что прорабы перестройки «окрестили» застоем. Досыта нахлебавшись «новой жизни», в нулевых годах это время будут называть по другому: золотой век СССР, время стабильности. Будут говорить, что был почти коммунизм. Действительно, именно при Леониде Ильиче казалось, что вот, еще чуть-чуть, еще полшага — и коммунизм наступит.

Одним из главных достижений Брежнева стала масштабная жилищная программа. За восемнадцать лет его правления новое жилье получили сто шестьдесят два миллиона человек. Было кооперативное строительство жилья. Но вот понятие «ипотека» отсутствовало как класс.

К моменту смерти Генсека заработная плата в среднем по стране выросла до ста восьмидесяти рублей. А вот стабильность цен и тарифов была нерушимой.

Инфляция была минимальной и первый значительный скачок цен случился в восемьдесят втором году, как раз после смерти Леонида Ильича.

Культурная жизнь тоже не стояла на месте. Фильмы, снятые в то время стали классикой.

Впрочем, сейчас я могу говорить — в это время. Поскольку сам нахожусь здесь и сейчас.

И мне еще предстоит сходить на премьеру кинокартины «Москва слезам не верит», которая получит «Оскар», наряду с фильмами «Война и мир» и «Дерсу Узала».

И все это будет похерено, разграблено, спущено в унитаз ненасытными «новыми хозяевами жизни». Причем начало этому было положено прямо у постели только что умершего Брежнева — в той, другой моей жизни.

Итак, кто у нас там был? Андропов. Он прибыл на дачу сразу же и первое, что сделал — устроил обыск. Он был уверен, что очень серьезный компромат на многих членов высшего руководства хранится именно здесь. Андропов распорядился изъять личный портфель Брежнева. Об этом я читал в воспоминаниях реального Владимира Медведева, телохранителя Генсека, которого мне, волей провидения пришлось заменить.

Также возле постели, где лежало еще не остывшее тело Генсека, состоялся очень циничный разговор между Устиновым, Андроповым и Громыко. То, что следующим Генсеком будет Андропов, решили там же.

Все это вспомнилось как-то сразу, встало пазлами в общую картину.

Андропов вывел на сцену Горбачева, Рыжкова и многих других.

Сейчас история пошла по другому пути, и Андропов ушел со сцены раньше. Так же его «команда» была потом буквально вычищена Цвигуном.

Но… я близко пообщался и с Горбачевым, и с Ельциным. И мне точно известно, что Борис Николаевич сам никогда не провел бы столь тонкую интригу, как выход государствообразующего субъекта из состава Советского Союза.

Но вот кто за ним стоит? Раньше я был уверен, что это Андропов. Я ошибался…

По стеклу полновесно застучали капли весеннего дождя. Люди на площади открыли зонты. Черные, синие, серые у мужчин, разноцветные у женщин. Взгляд зацепился за большое пятно красных зонтов, которые раскрылись над группой туристов. Наверняка кубинцы. Они тяготеют к ярким цветам.

Улыбнулся, глядя на это буйство красок и вдруг почему-то вспомнилось, что в девяностые годы появилось выражение «красный пояс».

Так называли регионы, во главе которых стояли губернаторы, сохранившие верность принципам социализма и своим принципам. Они пытались хоть как-то противостоять разрушительным реформам, или, хотя бы, ослабить их, сгладить последствия для населения.

Новые «хозяева жизни» методично убирали их из власти. Всеми способами, не брезгуя заказными делами и физическим устранением, если не получалось иначе.

Дольше всех, насколько я помню по прошлой жизни, продержался Тулеев, губернатор Кузбасса. Но он подал в отставку после пожара в торговом центре «Зимняя вишня».

А предпоследним был Александр Суриков на Алтае. Его не могли убрать никак. И тогда против «красного губернатора» с чьей-то подачи выдвинули популярного «алтайского мужика» Евдокимова.

Народ голосовал не за реального человека, а за сценический образ «иду из бани, морда красная»… Кстати, его тоже просто использовали, пообещав помощь, инвестиции, команду специалистов. Только так удалось разбить один из последних оплотов здравого смысла в бывшем СССР.

И, вспомнив это, я громко хлопнул ладонью по подоконнику… Эврика!

Кажется, я знаю, кто дергает за ниточки, не брезгуя ничем. И кто стоял за развалом Союза в той жизни, которую я уже прожил.

И догадываюсь, кто сейчас готов пойти на любые меры для достижения своих грязных целей.

У кого в руках деньги — у того и власть… В девяностые и нулевые у этого человека будет много денег. А пока у него много возможностей и большие связи. Почему я не вспомнил о нем раньше? Наверное, потому что читал о нем лишь однажды — именно в связи с Михаилом Евдокимовым.

Сведений о нем не было в интернете. Он не мелькал в газетах и на телевидении. Он был почти невидим тогда, невидим и сейчас.

Как это и полагается «серому кардиналу».

Глава 24

Вечером не стал ждать конца рабочего дня. Поехал к Леониду Ильичу на Старую площадь. Застал его уже собирающимся домой.

— Володечка, это хорошо, что ты подъехал раньше, по дороге побеседуем, — Брежнев искренне был рад меня видеть. — Отпусти водителя, мои потом тебя домой отвезут. Поедешь вместе с нами. Как в старые добрые времена, да? — он улыбнулся.

— Хорошо, Леонид Ильич, пойду водителю сообщу, — кивнул я.

Спустившись на стоянку, застал Николая спящим. Уснул буквально за те десять минут, что меня не было. Постучал по стеклу раз, другой, не помогло. Открыл дверцу.

— Не спи, замерзнешь! — сказал я негромко, но и этого хватило — Николай вздрогнул, подскочил и, смутившись, начал оправдываться:

— Товарищ полковник, простите, задремал…

— Ладно, расслабься. На сегодня свободен. Езжай домой и выспись. И чтобы никаких свиданий сегодня. Ты завтра должен быть бодр и собран, — я достал из кармана блокнот, написал адрес и, вырвав лист, отдал его Николаю. — Завтра прямо с утра едешь в Серпухов, заберешь мою семью. Будете выезжать из Серпухова, доложи. Я буду ждать твоего звонка. И чтобы не лихачил мне!

— Да что я, мальчишка что ли, не первый год за рулем, — насупился лейтенант Коля.

— Я предупредил, — уже собирался отойти от машины, но остановился. — Моя шестера в гараже?

— Да, Владимир Тимофеевич, — лейтенант Коля порылся в бардачке и, выудив оттуда ключи, передал мне. — Простите, все забываю вернуть, — виновато произнес он.

Сунув ключи в карман, я направился к кортежу Брежнева. Поздоровался с парнями из охраны, но поговорить не успел — показался Леонид Ильич, за которым маячил Михаил Солдатов и еще двое телохранителей — из новых, я их не знал. Генерал Рябенко шел немного впереди.

В Заречье я ехал, как в старые добрые времена, на откидном сиденье рядом с Генсеком. Напротив Рябенко. Солдатов сидел впереди, рядом с водителем.

Пока ехали, Брежнев перебрасывался с Рябенко замечаниями по прошедшему на днях пленуму ЦК КПСС.

— Люди меняются. Впервые спорили на пленуме, — заметил Леонид Ильич. — Раньше как было? Что бы я не предложил, все на ура принимали. И льстили, мол, как вы мудро решили. Порой противно становилось.

— А о чем спорили? — поинтересовался Рябенко. — Я не вникал в разговоры. Старею, что ли?

— Да ладно тебе, Саша, какая нам старость? — Леонид Ильич вздохнул. — Нам с тобой в старости отказано. Как, впрочем, и в пенсии. Не наше это — в огороде возиться и внуков нянчить. Хотя я бы не отказался.

Он замолчал, подумав: «Всему есть предел. И моей жизни тоже»…

Разговор в салоне затих, но мне очень не понравился настрой Леонида Ильича.

— Так о чем спорили-то? — нарушил молчание Рябенко.

— О созыве внеочередной партконференции. Союзные республики тут просто единым фронтом встали, мол не время. Хорошо, Щербицкий с Кунаевым поддержали… — Леонид Ильич отвернулся к окну и какое-то время смотрел на мелькающие за окном деревья. — Но Кунаев потом подошел ко мне, после пленума. Что, говорит, Казахстан будешь упразднять?

— Ничего себе! — воскликнул Рябенко. — С чего он так решил?

— Вот и я удивился.

— А Кунаев что? — Рябенко даже всплеснул руками, как-то совсем не по-генеральски.

— А Кунаев сказал, что ему помощники карту принесли, где вся страна на штаты разделена, как в Америке, примерно. Пятьдесят один штат, — Брежнев нахмурился, брови щеткой встали над глазами. — И вроде бы обоснование под эту карту подведено серьезное. Мол, одна страна — один закон, одно правительство. Без учета национальных особенностей. Не знаю, кто такую провокацию запустил, но что провокация — это точно.

— И что ты Кунаеву ответил? — Александр Яковлевич был сейчас похож на собаку, взявшую след.

Я читал его мысли. «Что-то готовится. Надо усилить меры безопасности. Что-то расслабились мы последнее время. А после таких заявлений точно нужно ждать новых покушений на Генсека», — думал он.

— Я ответил, что Конституцию меньше года назад приняли, и в ней четко прописаны права союзных республик. Рассердился. Напомнил, что было всенародное обсуждение, что все было открыто… — Леонид Ильич вздохнул. — Говорю, перечитай, если забыл. Или это тебе так — для галочки бумажка?

— Это же республики в разнос пойдут, и Кавказ, и Средняя Азия, — задумчиво произнес Рябенко. — А откуда информация, выяснили?

— Удилов этим сейчас занимается, — ответил Брежнев. — И ты бы, Володя, подключился.

— Уже, Леонид Ильич, — кивнул я. — Буквально сегодня с утра озадачил своих. Собирают информацию.

— Скажи водителю, чтобы на обычном месте остановился, пройдусь, — попросил Брежнев.

Когда мы вышли из машины, он махнул рукой, останавливая Солдатова:

— Не надо за спиной маячить. Что случись, Володя по старой памяти поможет.

Дорога блестела, умытая недавним дождем. Вечер был тихим, деревья еще голые, но кое-где на обочине уже появились зеленые пятна травы.

— Весна… — Брежнев шел не спеша, прогулочным шагом. — Еще одна весна. Сколько мне их осталось?

— Что-то вы, Леонид Ильич, сегодня слишком пессимистичны, — заметил я.

— Надоели, Володя, интриги. Ты себе даже не представляешь, как надоели. И ведь я-то не интригую, я всегда прямо все говорю, а вокруг меня столько этой дряни.

Леонид Ильич произнес это без эмоций, просто констатируя факт. Я ничего не стал отвечать. Говорить, что он еще ого-го, и все это весеннее настроение, как это делают почти все в его окружении, было бы и двусмысленно, и двулично. Вместо этого я спросил прямо:

— Задолбало все?

— Грубо сказал, но очень точно. — Леонид Ильич посмотрел на меня долгим, испытывающим взглядом. — Я о чем с тобой хотел поговорить… Скоро на днях будет партийное собрание. Тебя выдвинут депутатом на конференцию. Там уже изберут кандидатом в ЦК. Планируем новый состав ЦК избрать. Но это ты с Костей поговоришь, он тебе подробнее расскажет.

Я не сразу сообразил, что Брежнев говорит о Черненко, до того непривычно было слышать, как секретаря ЦК называют уменьшительным именем.

— Планы у нас на тебя большие, так что без нужды не рискуй, — продолжил Леонид Ильич. — И себе замену уже сейчас готовь. Подыщи человека, который как стекло прозрачен, и чтобы дело свое выше жизни ставил. Как ты вот. И подготовь его к работе начальником УСБ.

— Это сделаю, — ответил я, сразу подумав о Карпове. — А к чему мне готовиться?

— Не так быстро. Узнаешь в свое время.

За разговорами незаметно прошли километр и сад у госдачи.

Леонид Ильич, прежде чем подняться к себе, сказал:

— Что-то устал я сегодня. И надо поужинать, и не хочу. Вы без меня поешьте, пойду лягу, — и он, крепко держась за перила, поднялся по лестнице.

Солдатов шел следом, готовый подхватить Генсека в любой момент. Приступы, случавшиеся довольно часто еще каких-то пару лет назад, не повторялись, но привычка страховать Леонида Ильича в любой момент, осталась.

— А что ты хочешь? Не молодеем, — произнес Рябенко с горечью. — Ужинать будешь?

— Спасибо, Александр Яковлевич, я, пожалуй, откажусь.

Приехав домой, отправил Лиду домой. Сегодня хотелось побыть одному. Аська уже освоилась в доме, и сейчас тащила сшитого из старой шубейки зайца на свою лежанку.

Я не стал ужинать, хотя Лида наготовила, как на роту солдат. Просто выпил чая.

Ночью долго не мог уснуть, обдумывая сложившуюся ситуацию. Уничтожение Советского Союза вменяли в вину как иностранным разведкам, так и доморощенным иудам. Обвиняли тех же Горбачева, Ельцина, всевозможных Чубайсов и Гайдаров и иже с ими, не понимая, что они были пешками на шахматной доске того времени.

В далеком (для меня уже очень далеком) две тысячи двадцать пятом году их имена стали нарицательными и проклятья летели в их адрес от простого народа страшные.

А тот, кто дирижировал процессом, покоился на Новодевичьем кладбище, на центральной аллее возле колумбария. Спокойно лежал под великолепным надгробным камнем с его портретом, высеченным в мраморе. Никаких пышных фраз, никаких эпитафий, просто имя: Вольский Аркадий Иванович. И ни один человек не поминал плохим словом того, на чьей совести миллионы жизней советских людей…

Стратег, какого еще поискать надо. И в то же время гениальный тактик. Он срежиссировал все, до последней мелочи. Причем сам, лично участвовал в событиях, когда стало возможно высунуться из своей «безвестности» без риска оказаться в первых рядах.

У Майкла Горби он был первым советником, разруливал все самые сложные ситуации, на которые у тщеславного говоруна с пятном на лысине не хватало ума.

И тут же готовил ему замену — Бориса Николаевича. Держал марионетку-Ельцина в рамках трезвости до тех пор, пока не вывел РСФСР из состава Советского Союза. При нем Вольский тоже был советником.

Я повернулся, стараясь удобнее улечься, но прекратил попытки после очередного поворота с боку на бок. Встал, прошел на кухню и открыл окно. Свежий весенний ветер остудил лицо.

Пошарил на навесном шкафу. Есть! Пачка сигарет, которую когда-то положил туда и забыл. Закурил. Стоя у окна выпускал дым, рассматривая сизые разводы и вспоминал. Что у нас дальше по Вольскому?..

После провала попытки ГКЧП спасти Союз, Вольский вошел в состав комитета по оперативному управлению народным хозяйством СССР. И тут понеслось…

Именно он убирал «красных директоров» заводов. Причем сделал это настолько тонко, даже виртуозно, что многие и не поняли, что произошло на самом деле.

Созданный им Научно-промышленный союз СССР провозгласил благую цель: «Развитие наукоемких производств» — и это в то время, когда речь шла уже не о развитии, а о спасении воспроизводственного комплекса страны.

Он и «спасал». Раздавал направо и налево патенты. Он находил инвесторов, которые благодаря хитроумным юридическим и финансовым схемам просто банкротили предприятия и передавали «правильным» собственникам.

А его изобретение — «Российский союз промышленников и предпринимателей»? Он просто гениально объединил «красных директоров» с «мальчиками в розовых штанишках» — так называли молодых предпринимателей, которые очень быстро стали олигархами. Надо ли говорить, кто кого «скушал»?

Внезапно захотелось есть… Я открыл холодильник, соорудил себе бутерброд с сыром и поставил на плиту турку. Кофейный аромат поплыл по кухне.

Если бы я раньше вспомнил о Вольском… Если бы!

Вольский был рядом, когда спивался Ельцин и менял при нем премьеров, как перчатки. Перебирал тех, кого называли «киндер-сюрпризами», как того же Вову Рыжкова или Кириенко. Пока не нашел подходящего…

Он дирижировал, упиваясь властью — той настоящей, невидимой, которая не нуждается в декорациях из шума толпы и блеска денег.

Именно он, как фокусник, разыграл карту Виктора Черномырдина, поставив того в сложный момент на управление страной. Когда все могло пойти вразнос, этот шаг оказался решающим, он позволил остаться на плаву обескровленной стране.

Именно Вольский отодвинул Березовского, Гусинского и Ходорковского и «сделал» новых российских миллиардеров…

Откуда-то из-за холодильника раздалось поскуливание. Я отодвинул «Зил» и обнаружил за ним застрявшую со своим плюшевым зайцем Аську.

— Иди сюда, глупая собака, — взял ее на руки, потрепанная игрушка повисла у щенка в зубах.

Уложил собаку на подстилку. Аська подгребла поближе игрушку, уткнулась в нее носом и заснула.

Зашипел кофе, проливаясь на плиту. Отставил турку в сторону, посмотрел на бутерброд. Аппетит вдруг снова пропал. Вернулся в спальню, но сон по-прежнему не шел. Я думал о том, кто реально возомнил себя «серым кардиналом», и чья деятельность стоила жизни многим людям…

Вольский не прятался. Но и на виду он бывал только в случаях больших бед. Таких, как Чернобыль… Учитывая, что едва не случилось с его подачи на Белоярской АЭС, я сейчас просто поражался тому цинизму, с которым он руководил ликвидацией последствий Чернобыльской аварии. Причем не столько помогал, сколько мешал, затягивая принятие важных решений, продвигая бессмысленные и никому не нужные, как, например, призыв из запаса резервистов.

Или Карабах, который полыхнул с его «легкой руки». Там он просто регулировал процесс, чтобы конфликт находился в той стадии, которая была необходима — не перерос в большую войну с непредсказуемыми последствиями и в то же время не затух окончательно.

То же самое было в Чечне. Чеченскую кампанию Вольский фактически подвел к Хасавюртовским соглашениям, а потом отошел в сторону. Фактически всю грязную работу, которую провел он, повесили на генерала Лебедя. Ну — у Лебедя «харизма большая», и не то стерпела…

Ходили слухи, что он надиктовал мемуары, в которых изложил всю подноготную развала Союза. Но думаю, что именно такой книги все-таки не было. Что-то выходило — протокольные речи, заявления, приветствия, несколько поверхностных интервью, в которых все-таки проскальзывала небольшая информация о манипуляциях, не удерживался от похвальбы. Все это было собрано в сборник, который сразу же стал библиографической редкостью. По крайней мере там, в моей прошлой жизни, я не смог ни купить его в бумаге, ни прочесть в интернете.

«Я никогда никому не позволил себя переиграть», — единственное изречение Вольского, попавшее в прессу.

И началось все в семидесятые годы, в кабинете Юрия Владимировича Андропова, и именно с разработки проекта ликвидации построения СССР по национальному признаку. Что, собственно, сейчас Вольский и запустил по различным каналам и о чем сильно переживают руководители республик. Но… почему именно сейчас?..

Конечно, Леонид Ильич не понимает, откуда «растут ноги» у этих слухов…

Вольский. Что ж, посмотрим, как будут развиваться события. Я, в его тщательно выстроенных планах и разработанных стратегиях, своего рода «черный ящик».

В математике понятие черный ящик — это некий объект, который на любое внешнее воздействие реагирует определенным образом. Основная задача — определить алгоритмы его работы. Не удивлюсь, если Вольский начнет «прощупывать» меня, чтобы определить эти «алгоритмы».

И вот здесь, пожалуй, начинается самое интересное. Я уверен, что он считает меня просто удачливым карьеристом, который ухватил удачу за хвост и оказался в нужное время в нужном месте.

Андропов готовился к серьезной власти. Его «остановила» глупая вражда с Щелоковым и месть его супруги за смерть мужа. И Вольский продолжил без него, никому не отчитываясь, ведя уже свою игру.

И уверен, что он не чувствует опасности, поскольку выйти на него нет никакой возможности. Вряд ли Ельцин, Калугин или та же Боннэр знают своего кукловода…

Незаметно для себя я все-таки заснул. Снился почему-то Брежнев, выступавший на броневике вместо Ленина, и Каплан, которая стреляла в Леонида Ильича.

Утром проснулся разбитым, с тяжелой головой и нехорошими предчувствиями. Посмотрел на часы. Восемь. Проспал!

Пулей вылетел из постели, оделся. Едва не наступил на щенка. Покормил умную собачку Асю, залил в себя кружку холодного, сваренного ночью кофе и вылетел на лестничную площадку.

Приехав на Лубянку, вошел в кабинет и взгляд упал на парней, которые передавали из рук в руки конверт.

— Что это у вас? — поинтересовался я, снимая верхнюю одежду.

— Вам почту принесли, и это вот выпало из пачки газет, — Карпов подал мне письмо с московским штемпелем. — Сбросили на Главпочтамте.

Я вскрыл конверт, достал сложенный вчетверо лист бумаги и развернул. На нем вырезанными из журналов буквами, расположенными в веселеньком беспорядке, складывалась надпись: «ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ».

— Кто у нас Конан Дойля обчитался? — поинтересовался Кобылин, заглянув через мое плечо.

— Самому интересно, — я пожал плечами.

Зазвонил телефон. Даня снял трубку и передал мне:

— Это вас, Владимир Тимофеевич. Ваш водитель, Николай…

— Слушаю, Коля? — сказал спокойно, но в груди завязался тугой узел.

— Владимир Тимофеевич, я приехал за вашей семьей, но их не было. Оказывается, что они уже уехали… — с некоторым беспокойством сообщил лейтенант Коля.

— Марка, номер машины? Что запомнили? — быстро начал я задавать вопросы.

— Номер правительственный. Сказали, что из гаража особого назначения прислали — по вашему указанию…

Глава 25

Все-таки не зря мне вчера пришло на ум сравнение с черным ящиком. Проверяет, как я буду реагировать на раздражители? Такие мысли пришли в голову, но после того, как схлынуло первое волнение. Вскоре удалось взять себя в руки. Вспомнил известную историю про одного из космонавтов первого набора — Германа Титова. Во время одной из тренировок проверяющие обрушили на него целый шквал вводных: что делать в случае отказа двигателя стабилизации и ориентации.

— Корабль хаотично вращается вокруг трех осей… Ваши действия? — забрасывали вопросами Германа Степановича. — Нет возможности сориентироваться по Солнцу и звёздам… Ваши действия? Мигает лампочка на пульте… Ваши действия?

Ответ Титова порадовал комиссию:

— Прежде всего не паникую. Беру себя в руки и начинаю действовать по обстоятельствам.

Все это пронеслось в голове за какие-то доли секунды. Я снял трубку с телефона и позвонил в гараж особого назначения. Ответил дежурный.

— Да, вчера поступил заказ на машину, из секретариата КГБ. Машина с утра выехала по адресу Серпухов, улица Рабочая, дом шестнадцать «А». Водитель Петров Сергей Иванович. Машина оборудована телефоном системы «Алтай», номер… — и он продиктовал мне нужные цифры.

Я тут же набрал. Водитель ответил сразу, четко доложил обстановку.

— Едем, — сообщил он, — в соответствии с путевкой, которая была мне выдана. В данный момент подъезжаем к московской кольцевой дороге. Да не беспокойтесь, все нормально, дети спят всю дорогу. Трубку вашей супруге дать?

Я минуты три поговорил со Светланой. Она щебетала о детях, о том, какой я заботливый, беспокоилась о Николае, интересуясь, не случилось ли с ним что, не заболел ли и почему приехал другой водитель.

Я сегодня же поговорю с женой, устрою такой курс техники безопасности, что небо с овчинку покажется. Она даже не сообразила позвонить мне, уточнить, почему неизвестный водитель.

Но камень с души упал.

— Приедешь домой, сразу же позвони, — попросил Светлану, — буду ждать.

— Володь, ну что зря переживать? — Светлана рассмеялась. — Ты с нами как с фарфоровыми вазами носишься!

И положила трубку.

Ну-ну, вазы, скажет тоже. И ведь, хоть я и попросил, наверняка забудет перезвонить. Сейчас приедут — там дома умная собачка Ася, а ей я точно не конкурент. Недовольно покачав головой, набрал номер своей квартиры.

— Лида, скоро Светлана Андреевна с девочками подъедут. Как только войдут в квартиру, сразу отзвонись мне. Это приказ, — последние слова можно было не добавлять, Лида в таких вещах была обязательна.

Оставалось выяснить, кто у нас такой заботливый в Комитете…

Я подошел к Даниилу. Тот по-прежнему сидел, уткнувшись в монитор. На экране бежали ряды цифр. Иногда стрекотала АЦПУшка, из которой медленно выползал лист.

— Есть что доложить по программе ликвидации построения Советского Союза по национальному признаку? — поинтересовался я, присаживаясь рядом.

— Пока немного, — ответил Даниил. — То, что товарищ Андропов при жизни буквально болел этой темой, известно всем. А вот дальше — тишина. В Комитете этот вопрос не поднимался никогда. Своего рода неофициальное табу. Да и на самом деле если копнуть, чем я и занялся, всплывает очень много интересных вопросов. Но я нашел кое-что. Скорее — только следы работы, но не информацию о самой работе. И то только потому, что запросы шли лично от Андропова.

— Дай догадаюсь, — я усмехнулся. — Какой институт взвалил на себя такое «бремя»? Уж не Институт ли социологии АН?

— И он тоже, но основные запросы шли в Институт экономики Академии наук, — Даниил пробежался пальцами по клавиатуре. — Объемы информации проходили большие, но проходили они мимо наших аналитических центров. Думаю, даже Удилов об этом не знает.

— Конкретные имена можешь назвать? — наседал я на парня.

— Нет. Но, как ни странно, все это шло в так называемые промышленные отделы ЦК. В отдел машиностроения, в отдел сельского хозяйства и еще несколько по мелочам.

— Думаешь, подрядчики? — уточнил я.

— Уверен в этом, — Даня кивнул вихрастой головой. — Выполняли что-то по мелочам. Надо еще разбираться.

— Разбирайся. Тебя никто не торопит, — сказал ему и повернулся к остальным.

— А теперь, ребята, нам придется заняться неприятной, я бы даже сказал, гнусной, работой.

— Я двумя руками «за»! — хохотнул Соколов, потер ладони и страшным голосом напел:

— Эх, я готов на гнусности! Уж, я готов на гнусности!

— Вот и хорошо, значит, займешься этим ты. Напишешь отчеты, — после моих слов задор сполз с лица Соколова, будто кто-то стер тряпочкой хищную улыбку Карабаса Барабаса и нарисовал унылое личико Пьерро. Кобылин расхохотался, а Даниил, напротив, сочувственно глянув на старшего коллегу, сообщил:

— У меня есть все шаблоны. Просто нужно заполнить, только содержательную часть. Тут дел на полчаса, — он достал из стола стопку бумаги. — Тут все уже распечатано.

— Даня, ты не представляешь, какое ты сокровище! — воскликнул Андрей.

— Ну почему же, представляю, — «скромно» ответил Даня.

Я вышел из общего кабинета в коридор, прислонился к стене и только сейчас почувствовал, какой стресс пережил. Если что-то случится с моими девочками, я сотру в порошок того, кто посмеет причинить им вред. Сейчас я сотру в порошок Вольского, пообещал себе.

Он просто решил проверить мою реакцию. Манипулятор хренов, зря он это сделал. На что рассчитывал? Что я поставлю на уши все свое управление? Подключу свои связи? А он просто просчитает те ресурсы, которыми я располагаю? Не на того напал. Хотя сегодняшняя «выдержка» далась мне тяжело, что уж скрывать…

— Ответка прилетела после арестов Калугина и Ельцина? — я не заметил, как в коридор вышел Кобылин.

Он встал рядом, размял сигарету, чиркнул спичкой, затянулся.

— Покурите, легче будет, — протянул мне пачку. Я взял сигарету, закурил.

— Вообще мерзко семью трогать, — сказал он. — Я ведь правильно все понял?

— Более чем правильно, Федор, более чем. И игнорировать это «последнее предупреждение» нельзя.

— Ответка будет? — как-то даже равнодушно поинтересовался Кобылин.

— Обязательно, а как иначе? Но месть — это блюдо, которое подают холодным, так что не спеши, в драку не скоро.

Кобылин пожал плечами и сказал:

— После того, как вы Калугина за яйца подвесили, я с вами в любую задницу.

— Ну и лексикон у вас, Федор, — я шутливо поморщился.

— Я что! Вы бы девочек, которые на прослушке сидят, послушали. Они буквально рыдают. Тут с девчонками, которые с Вольским работают, поговорил. Там вообще ни одного хорошего слова. Он говорит исключительно на русском народном. Такие трехэтажные маты загибает, что девочки уже не знают, как отчеты писать.

Федор внимательно посмотрел на меня.

— Спасибо за информацию… Иди, предупреди, что через час общее партийное собрание всего центрального аппарата Комитета. Быть всем, это сам Удилов передал.

— Мы в курсе. Гений Евгеньевич всю плешь проел, — Кобылин сморщился. — Не люблю я эти собрания. Пустая говорильня, а время жрет столько, что даже жалко.

Он затушил окурок о подошву, бросил его в металлическую урну и вернулся в кабинет.

Контрразведка — наше все, подумал я, глядя на закрывшуюся дверь. Быстро вычислил, что по чем. И, судя по его словам, Удилов тоже подозревает Вольского. А Вольский точно знает о прослушке, иначе бы не матерился во время телефонных разговоров. Но с этим буду разбираться позже. А сейчас надо прощупать «заботливого человека» из секретариата.

В секретариате было людно, но я не стал размениваться на «клерков», как их потом будут называть. Прошел сразу к Лаптеву.

Лаптев неуловимо был похож на мальчиша-плохиша из сказки Аркадия Гайдара. Такой упитанный, лоснящийся и, не смотря на возраст — ему сейчас полтинник стукнул — моложавый до странности. Полноватое лицо, взгляд в сторону или исподлобья, полные губы надуты. Такое чувство, что сейчас он предъявит претензию: «Где мои бочка варенья и ящик печенья?»…

Насколько я помнил из своей прошлой жизни, он шел с Вольским, что называется, ноздря в ноздрю — параллельным курсом. И сейчас я понимаю, что эти «курсы», скорее всего, совпадали.

— Товарищ полковник? — якобы удивился он. — Какая честь для нас. Неужели с проверкой? Какие-то замечания? Предложения по улучшению работы нашей? Тем более, сегодня у нас собрание, вас будут выдвигать на конференцию, делегатом. А мы голосовать будем, за вас только «За».

— Спасибо, — ответил сухо. — Хочу уточнить, по чьему распоряжению машина из ГОНа была направлена в город Серпухов за моей семьей?

— Как по чьему? — он очень натурально удивился. — По моему личному указанию. Вы у нас сейчас номенклатура ЦК и, согласно вашему положению, мы обязаны обеспечить безопасное перемещение вашей семьи из пункта «А» в пункт «Б». Кроме того, у нас есть вопросы по вашей помощнице по хозяйству. Вы уверены в ее порядочности? Или у вас какие-то, более… эммм… — он сделал неопределенный жест, обрисовав руками окружность, — более близкие отношения? Надеюсь, вы не будете отправлять лейтенанта Даниила Злобина куда-нибудь на Камчатку или Сахалин, как это было с Василием Климушкиным?

— Вот здесь объясните подробнее, не понял аналогии? — я сел на кресло и закинул ногу на ногу.

— Да что тут непонятного? — искренне удивился Лаптев. — Все мы люди, все мы человеки. А лейтенант Злобин оказывает недвусмысленные знаки внимания вашей помощнице по хозяйству. Может быть дело к свадьбе пойдет, а вас это выбьет немного из колеи. А работа у вас тяжелая.

Мне захотелось раздавить его, как мерзкое насекомое, но Лаптев не чувствовал моего настроения. Он, как и все сплетники, как и все те, кто с удовольствием копается в чужом грязном белье, считал, что все люди такие, как он.

— И все-таки, кто вам сообщил, что моя семья завтра собирается возвращаться в Москву? И почему не поставили в известность меня? — с нажимом произнес я.

Лаптев даже не смутился.

— Ну знаете ли, это обычная практика. Вы сейчас номенклатура ЦК… — завел он тут же шарманку, демонстрируя талант говорить ни о чем.

— Кто⁈ — я спросил почти с металлическим звоном в голосе, но даже это не смутило начальника секретариата.

«Аркаша правильно сказал, что он нарисуется у меня в течении часа, — подумал Лаптев, глянув на часы, — не ошибся, как раз час прошел»…

— Просьба, впредь свою заботу засуньте себе в… сами знаете куда. Второй раз предупреждать не буду.

Но Лаптев будто ждал такой реакции, он расцвел в улыбке, в маленьких крысиных глазах появилось выражение превосходства: «Он так и отреагировал, как планировали. Аркаша все-таки гений! Сейчас будет некрасивая сцена и мордобой, а это такое пятно, которое сложно смывается»…

— Ложки нашлись, но осадочек остался, как говорят в Одессе, — расхохотавшись, я хлопнул ладонями по коленям, встал и направился к двери.

— А что вы имели в виду? Владимир Тимофеевич, объясните! — в голосе Лаптева слышалось удивление.

Я повернулся, посмотрел сверху вниз на расплывшегося за столом Лаптева и ответил ему грубо, но точно:

— А как в том анекдоте, товарищ Лаптев: что имею, то и введу. И это последнее предупреждение, — и вышел, слыша за спиной деланный смех начальника секретариата.

Вернувшись в УСБ, я даже спросить не успел, как Даниил доложил:

— Звонила Лидоч… — он смутился, но тут же, поправился:

— Простите, Лидия Владимировна звонила. Ваша помощница по хозяйству. Сообщила, что ваша семья в полном беспорядке, но дома. Простите, но передаю дословно.

Даня улыбнулся с таким видом, что я понял, почему говорят «влюбленный дурак».

— А еще, Владимир Тимофеевич, она сообщила, что умную собачку Асю зачем-то называют Мальвиной, и она этим расстроена. Там еще что-то про синьку было, но я не понял.

Что ж, сочувствую умной собачке Асе, но комментировать сообщение Даниила не стал. Прошел в кабинет и набрал номер домашнего телефона.

— Папочка! Ты самый любимый! Ты самый лучший! Ты наш собачий командир!!! — завизжала в трубку Леночка.

— Собачий командир? Это серьезная заявка на победу, — я рассмеялся.

— Лена, вечером все расскажешь. Сейчас дай маме трубку, — попросил младшую дочь.

— Мама, держи папу, я пошла Асю в Мальвину красить! — услышал я звонкий голос дочери.

— Свет, соскучился, — сказал я и тут же попросил:

— Проследи там, чтобы собачку не замучили в первый же час.

— Да все в порядке! Вечером приезжай пораньше, — попросила Света таким тоном, что я почувствовал себя последней сволочью.

— Конечно, Светик-семицветик, — ответил ей, чувствуя, как тепло становится на сердце. — Сейчас партийное собрание и после него сразу домой. Гори все дела синим пламенем! Целую!

Партийное собрание, как и говорил Кобылин, да впрочем, не только он — все так считали — было пустой тратой времени. В конце семидесятых тут находились просто для галочки. Просто исполнить ритуал, правильно проголосовать. И никаких дискуссий, вопросов и споров на таких собраниях не было. Грустно, когда живая практика превращается в стоялый обычай.

Но сегодня партийное собрание в Комитете пошло не совсем так, как обычно. В актовый зал вошел Леонид Ильич Брежнев.

— Сидите, сидите, — сказал он в ответ на аплодисменты вставших чекистов. — Я тут ненадолго. С небольшим предложением от имени ЦК КПСС, — сообщил он и прошел сразу на трибуну.

Гений Агеев взял микрофон и торжественно произнес:

— Слово предоставляется Генеральному секретарю ЦК КПСС товарищу Брежневу Леониду Ильичу.

Тут даже не знаю, будет это сарказмом, шуткой, или просто констатацией факта, но… бурные аплодисменты!

После того, как зал затих, Леонид Ильич сказал:

— Дорогие товарищи чекисты! Ваша работа дает людям нашей страны мир и спокойствие. Вы те, кто обеспечивает счастливое детство для детей, радость материнства для женщин, и уверенность в завтрашнем дне для мужчин. Вы — наш щит и меч, дорогие товарищи чекисты! И недавно вы предотвратили серьезную аварию на одной из атомных электростанций страны. Я не буду сейчас рассказывать детали, расследование еще идет, но от всей души хочу поблагодарить тех, кто не допустил беды. Владимир Тимофеевич Медведев, начальник управления собственной безопасности, и его сотрудники Кобылин Федор Иванович и Абылгазиз… — Леонид Ильич споткнулся, заглянул в бумажку и, улыбнувшись, сказал:

— Простите, споткнулся. Я это без бумажки не выговорю, прошу простить, я лучше зачитаю: «Абылгазиев Абдылгазиз Абылгазиевич»… — он снял очки, посмотрел в зал и улыбнулся. — Награждение этих товарищей пройдет в более торжественной обстановке. А пока хочу сказать, что товарищу Медведеву присвоено звание генерал-майора. И хочу поблагодарить вас за службу, товарищи чекисты!

Под аплодисменты Генсек вышел из зала, сопровождаемый верным генералом Рябенко и Мишей Солдатовым. Я еще не до конца осознал сказанное. Генерал-майор… звучит серьезно.

— Ну что, генеральские лампасы сегодня будем обмывать? — голос Андрея Соколова вернул меня на землю.

— Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, — ответил ему расхожей поговоркой.

— Ну зря вы так, товарищ генерал-майор, зря, — усмехнулся Соколов. — Святое дело — обмыть звездочки.

— Особенно, такие большие, — неожиданно поддержал его другой Андрей — Карпов.

— Ребят, когда они у меня на плечах будут, тогда и обмоем, пока это только анонс, — ответил им.

Началось голосование, и я даже не сомневался, что после появления Брежнева оно будет таким, как надо. Проголосовали «За» практически единогласно. Избрали делегатами на партийную конференцию меня, Удилова и еще пять человек. Что ж, идем на повышение. Вот только на какое конкретно? Я посетовал, что вчера с Леонидом Ильичом не обсудил этот вопрос более серьезно. Он четко заявил, что у него на меня большие планы.

Какие именно?

Я не мог понять, что меня беспокоит, что буквально сверлит в мозг в этом море людских мыслей. Не стал сопротивляться ощущениям и обернулся.

Через два ряда от меня сидел Вольский и смотрел так, как смотрят на препятствие, которое никак не обойти. Таким взглядом сапер смотрит на мину, обнаруженную совершенно неожиданно в том месте, которое сто раз проверили, прочесали вдоль и поперек.

«Я никогда никому не позволю себя переиграть», — подумал он.

КОНЕЦ ШЕСТОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/513980

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Телохранитель Генсека. Том 6

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene