Библиотека :)

Вторая жена. (не) твои 347K - Юлия Олеговна Чеснокова (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Юлия Олеговна Чеснокова Вторая жена. (не) твои

Глава 1

Расплатившись на кассе, я взяла пакет с продуктами и вышла из магазина. Фрукты, овощи — витамины — и, конечно же, мясо. Ультразвуковое исследование показало мальчика, а мужчина должен есть побольше мясного!

Пакет чуть не выпал из руки — одна его ручка выскользнула из пальцев и апельсин выкатился на тротуар. Прокатился через бордюр и, упав на асфальт парковки, угодил к ногам Набиля, увидев которого я и опешила, не зная, куда бежать и как скрыться. Больше всего мне хотелось скрыть свой живот на тридцатой неделе, но был тёплый май, и лёгенькое свободное платье с рукавами в три четверти не позволяло замаскировать выдающуюся вперёд часть меня.

Я выдержала взгляд почти чёрных глаз, сверлящих меня. Чуть меньше семи месяцев назад я сбежала от него из Марокко. Точнее, мне помогли сбежать. Познакомившись во Франции с красавцем-миллионером, я размечталась, что попаду в сказку и мечты об идеальной любви сбудутся. Но я попала не в сказку, а золотую клетку. Я стала второй женой, которую не собирались выводить в свет, а держали любовницей для своих услад. У Набиля, как выяснилось, уже была жена и двое детей. Он ни словом не обмолвился об этом, пока я не узнала о них почти случайно… от ещё одной его любовницы. Он был бабником, женолюбцем, не пропускающим ни единой юбки, и та, что приходилась ему по вкусу, должна была любым способом стать его.

Он навешал мне столько лапши на уши, в которую я долго верила! Он до последнего заверял, что любит меня, что просто не может развестись из-за давления отца, партнёра по бизнесу — свёкра, приличий и детей. Я надеялась, сбежав, что всё осталось в прошлом и он забыл меня, как забыла его я.

— Элен… — произнёс он, и я, очнувшись, свернула в сторону и постаралась пойти торопливым шагом прочь.

Набиль поднял апельсин и, сжав его в крепкой ладони, поспешил за мной.

— Элен! Подожди, нам нужно поговорить!

Он говорил по-французски, конечно же, и мне было любопытно, как он нашёл меня в России? Ведь я спряталась даже не в родительском доме, где была прописана. Вот уже почти полгода я жила с Сашей, который спас меня. С Сашей, которого, казалось, я вот-вот полюблю за всю его доброту, за самоотверженность, за то, что он готов был взять меня с ребёнком, зная, что он от другого.

— Нам не о чем говорить! — через плечо бросила я.

— Есть!

— Нет!

Набиль дотянулся до моей руки, пытаясь остановить, но я отдёрнула её, и снова чуть не выронила всё, что купила.

— Ты ждёшь моего ребёнка! — жёстко, с прикрытым, но прорывающимся рычанием, выдал он.

— Он не твой! — обернулась я, чтобы заявить ему это в глаза. Ради большей правдивости.

— Врёшь, он мой.

— Как ты нашёл меня?!

— Ты сомневалась, что я смогу это сделать?

— Я надеялась, что ты уже и думать обо мне забыл!

— А ты забыла обо мне?

— Да!

— Ещё одна ложь!

— Чего тебе нужно?!

— Я не позволю тебе держать от меня вдали моего ребёнка!

— Повторяю — он не твой! А если бы и был — у тебя уже двое есть! Ими и занимайся!

— Ты прекрасно знаешь, что я это и делал, потому что несу ответственность за всех своих детей. И этого бросать не собираюсь!

— У тебя никто ничего не просит! Всё, что я хочу — жить без тебя, чтобы ты исчез!

— Ну, нет, хабибти[1], этого ты теперь не дождёшься, — ухмыльнулся он. Замолчав, стал покусывать изнутри нижнюю губу, как будто сдерживал какой-то порыв: не то злые слова, не то горячий поцелуй. На всякий случай я отступила на шаг назад.

— Хочешь ещё детей? Пусть тебе родит жена. Или Фатима. Она будет рада стать твоей второй женой! Она, но не я! И мы с моим ребёнком в тебе не нуждаемся.

— Ты всё такая же гордая, Элен, — он оглядел улицу, спешащих по своим делам прохожих, красную вывеску «Пятерочки», машины. — Неужели ты не хочешь для себя и нашего ребёнка чего-то лучшего?

— Лучшего? Чтобы ты научил его врать и обманывать? Нет, я не хочу ему такого отца!

— За тебя говорят злость и ревность.

— А за тебя? Алчность и самолюбие?!

— Я не знал, что ты беременна, когда искал тебя, — процедил он. Меня это слегка отрезвило. В самом деле, он же не мог знать, что я скрылась в положении.

— Тогда… зачем ты искал меня?

— А как ты сама думаешь? — его глаза сузились, но не опасно, а пристально и с лёгкой тоской. О, я знала этот взгляд, и никогда прежде не могла разгадать его до конца! Обман он скрывает или искренние чувства. Порой я сомневалась, что Набиль вообще на них способен, и тем не менее, он стоит передо мной и утверждает…

— Я не хочу об этом думать, мне всё равно! — пошла я дальше, не собираясь затягивать разговор, продолжать его. Я слишком хорошо знала, что Набиль умел напускать свои мужские чары, соблазнять, сводить с ума и обескураживать. Но больше я на это не куплюсь! Нет!

— Ещё увидимся, Элен! — бросил он мне в спину, явно не собираясь отступать. Держа осанку, я силилась не показать слабости, дошла до угла и, только свернув за него, опустила плечи и прислонилась к стене. Закрыла глаза, дыша поглубже, чтобы не разрыдаться. Этого ещё не хватало! И именно сейчас, когда уехал Саша…

Примечание:

[1] Милая, дорогая, любимая (араб. яз.)

Глава 2

За неделю до этого…

В приоткрытое окно донеслись звуки улицы, и я проснулась, а вместе со мной — малыш в животе. Он пошевелился, значительно пинаясь.

— Доброе утро, — прошептал Саша на ухо, ощутив движение ладонью, лежавшей на моём боку.

— Доброе, — немного развернув лицо через плечо, я получила лёгкий поцелуй.

После того, как он со своими друзьями помог мне сбежать из Марокко, прилететь из Африки домой, я больше месяца упиралась перед его уговорами переехать к нему в Новосибирск. Мне уже было не до тех приличий, которыми руководствовалась в Париже. Просто до конца не верилось, что Саше нужна буду я с ребёнком от другого; я пыталась его убедить, что он сам не понимает до конца, что предлагает и как разворачивает наши жизни. В ответ на это он сделал мне предложение руки и сердца.

И тут уже я засомневалась в самой себе. Я была благодарна Саше, и для меня он превратился, несомненно, в благородного рыцаря. Даже пить перестал — нетрезвым я его больше не видела. Но согласиться на брак только потому, что обязана мужчине, чувствую себя должной — это некрасиво, неправильно. Я должна была убедиться, что полюблю его, смогу сказать «да» не в виде «спасибо за всё», а в значении «я тоже люблю тебя», и брак не превратится вскоре в каторгу и тягостные будни бок о бок с тем, к кому нет ни желания, ни привязанности. Поэтому я предложила подождать до рождения ребёнка, посмотреть, как мы сживёмся и устроимся, изменятся ли наши взгляды друг на друга. Саша согласился подождать, а я — переехать.

В отличие от Набиля, он сразу познакомил меня с родителями — отцом и матерью. Я узнала много нового и неожиданного о Саше, например, что его папа — Дмитрий Евгеньевич Кашин, являлся главным акционером нефтяной компании, где сын был исполнительным директором. То есть, они были миллионерами, и их шикарная квартира в центре Новосибирска ничуть не уступала обстановке особняка Набиля. Но у Саши была своя, отдельная двушка, комфортная и простая по-холостяцки берлога, которую он разрешил мне переустраивать по своему вкусу. Я не решалась на это, но невольно кухня и ванная обрастали моим присутствием — шампунем, гелем для душа, розовой зубной щёткой, цветастой кружкой, более мягкими полотенцами, новым чайником (старый, электрический, как оказалось, давно не работает, потому что Саша не пил дома чай и даже ел здесь редко). Потом моё присутствие расползлось и в спальню, заняв несколько полок одеждой и раскинувшись прикроватным ковриком на полу и пледом на кровати.

Дмитрий Евгеньевич принял меня без эмоций, как будто сын познакомил его с новым деловым партнёром. Мы ужинали вместе, и он вёл непринуждённую светскую беседу, даже не интересуясь, как мы познакомились. Чувствовалось, что между ним и Сашей есть некоторые трения, и они по какой-то давней договорённости не сильно лезут друг к другу. Хуже было с его мамой — Тамарой Сергеевной, поджавшей губы, едва я переступила порог. Не знаю, не понравилась ей конкретно я или ей не нравились все невестки, но как найти общий язык с этой женщиной — я представления не имела, о чём и сказала Саше после знакомства.

— А ты и не пытайся, — отмахнулся он, — мама такой человек.

— Сложный?

— Она сама считает, что очень простой. Проблема в том, что она сама не замечает, как себя ведёт и как относится к людям, считая, что всё в порядке и она просто душка. С бывшей мама тоже была в натянутых отношениях.

— Типичная свекровь? — осмелилась предположить я.

— Да, именно, — хохотнул Саша. Я выдохнула, потому что боялась его задеть каким-нибудь замечанием о родителях, но, к счастью, в этом плане он оказался адекватным и не собирался съесть любого за дурное слово о своей семьей. Или он и меня уже воспринимал семьёй?

— Саш, а… можно спросить?

— Давай.

— Даже не спросишь, о чём я хочу спросить? — улыбнулась я.

— Ты же знаешь, что я секретов от тебя не держу. Спрашивай.

— Мне показалось или… у вас с отцом как-то… напряжённо всё?

— Не показалось, — мы ехали с этого самого первого ужина-знакомства, Саша был за рулём, поэтому смотрел не на меня, а на дорогу. — Это лет пятнадцать назад началось, когда я университет закончил. Он мне сразу должность нашёл, пристроил, а я… увлёкся как-то изучением того, что в мире вокруг происходит, и стал прозревать. Ну, знаешь, про Будду легенда рассказывает, что он вышел из дворца, в котором его отец держал подальше от всех проблем и бед, увидел, как живут люди, и всё переосмыслил. Со мной что-то подобное случилось. Увидел, как живут люди, и задумался — а что не так-то? Страна богатая, большая, и мой отец — миллионер, владелец нефтяных вышек. Умнее других он, что ли? Хитрее? Или беспринципнее? Он в конце восьмидесятых, когда я мелким ещё был, трудился на советском заводе, ничем не отличался от других. Потом начался развал, пришли лихие девяностые. Его судьба свела с Ходором, они начали активно присваивать национальное имущество через идиотскую приватизацию, которая изначально была организована так, что поровну между населением ничего бы не распределилось, акции сливались своим по договорённости, через взятки, кумовство. Отцу и перепало, потому что оказался в нужное время и в нужном месте, и лизнул, кому надо. Лет через десять, когда Мишаню поприжали, он едва увильнул — перебежал, как говорится, на новую правильную сторону. Сумел сохранить всё и не присесть на срок. И я когда это всё в голове уложил, так налетел на него страшно! С претензиями. Типа, какое право ты имел? Это не твоё, нельзя было воровать. Он на меня начал орать, что я — сопляк, ничего не понимающий и неблагодарный, хотя должен в ноги кланяться за то, что у меня столько всего есть благодаря его стараниям. Ну и я, молодой и горячий, послал его к чёрту, сказал, что не надо мне нечестно заработанного, у страны отобранного. Записался на службу по контракту и умотал в Сирию. Оставил ему записку, что если он о стране не думает, то я ей служить буду. За его грехи.

— Это… лихой поступок был, — растерялась я, что сказать в такой ситуации. Ведь отказаться от богатства и возможностей, чтобы начать рисковать жизнью — это что-то невероятное!

— Ну, ты уже могла понять, что я временами бываю отбитый, — засмеялся Саша, — наглости своей и безумию, прозываемому иногда отвагой, я как раз и обязан отцу. Именно его деньги с детства вселяли в меня уверенность, вседозволенность. Вот я и позволил себе всё, что хотел…

— Но… ты всё-таки теперь работаешь вместе с ним? Передумал?

— Так вышло. Я бы не передумал, но отхватил ранение при боевых действиях. Меня парализованного привезли, не прошло и года. А я ж, улетая, не только родителей поставил перед фактом, но и девушку свою. И вот, вернулся такой вот, немощный, а она меня не бросила, представляешь? Хотя никто не обещал, что я поднимусь на ноги, год почти ходила со мной сидеть. У меня, честно сказать, любви к ней особой не было, но, когда она так поступила, я понял, что не могу её оставить, что сволочью буду, если не женюсь. Вот и предложил жениться, как только поправился более-менее. Здоровье ещё не позволяло вернуться в строй, а обеспечивать семью-то как-то надо, дочка уже на подходе образовалась, не на шее же у отца сидеть и просить на всё? Я и согласился на офисную работёнку у него. И пить я, кстати, начал, не после развода, а тогда, когда думал, что ходить уже не буду.

Мне стоило узнать об этом раньше, когда впервые увидела его в музее, несущим ахинею и всё, что приходило на ум.

— Твоя бывшая жена… достойная женщина.

— Так самое смешное! — он действительно посмеялся. — Она мне потом призналась, что пока меня не было, уже и разлюбить меня успела, а тут вдруг привозят инвалида. А мы ж не расстались перед прощанием, поругались, но точки над i не поставили. И она подумала, как бессовестно будет бросить человека в таком состоянии, люди назовут её дрянью. Вот она и ходила за мной ухаживать не из любви, а из чувства долга и жалости.

— Выходит, вы женились без любви?

— Получается, что так. Но, стоит отдать нам должное, для людей без любви мы очень дружно и без претензий друг к другу прожили, пока не осточертели один другому окончательно, — Саша покосился на меня, — поэтому я понимаю, когда ты говоришь, что лучше подождать, прежде чем вступать в брак. Я знаю, о чём ты думаешь.

— Прости меня…

— Тебе не за что извиняться. Я и сам не хочу второй раз на те же грабли.

Каждый день приносил всё больше поводов для того, чтобы уважать Сашу. Он был максимально открытым и честным, бесстрашным и бескорыстным, отзывчивым и готовым помочь в беде буквально любому. И в одну из ночей, когда жила у него уже недели три, мы всё-таки оказались в одной постели, он стал целовать меня и не смог остановиться, пока не раздел и не занялся со мной любовью. А я и не пыталась его остановить.

С тех пор мы спали вместе. Были рядом каждую ночь, если не считать пару Сашиных отъездов: один раз он летал в Москву на день рождения к дочке, где-то на пять дней, в другой раз на два дня уезжал по делам компании. И во время его отсутствия я ощущала незнакомое ранее одиночество. В отличие от Набиля, Саша не вызывал подозрений, что поедет не только к дочери, но и к жене, будет там спать с кем-то ещё, изменять. Он присылал фотографии, как они сходили в океанариум, как гуляли в парке, ничего не скрывал и обо всём рассказывал. Что бы после этого мне ни говорили про женскую мнительность, я была убеждена, что на ровном месте она не появляется, и мужчина, который на самом деле не совершает за твоей спиной подлости, никаких подозрений не вызовет.

— Тебе разве не нужно на работу? — чуть потянувшись, перевернулась я на спину, чтобы посмотреть в Сашины голубые глаза.

— Без твоего завтрака никуда не поеду, — поцеловал меня он ещё раз.

— Так говоришь, как будто я готовлю что-то особенное!

— Неважно что ты готовишь, важно как!

— И как же?

— С душой. Ты же искусствовед, ты всё превращаешь в искусство.

— Ладно, подлиза, иди, брейся и умывайся, а я — на кухню.

Слезшие каждый со своей стороны кровати, мы отправились в разные помещения, он — в ванную комнату, я — к плите. На самом деле мне нравилось готовить, не вообще, а для нас — для него, для себя, для будущего ребёнка. Мне начинало нравиться быть домохозяйкой, и это после того, как я защитила кандидатскую в Париже и работала в Лувре! Я думала насчёт того, чтобы устроиться в Новосибирске, но кто возьмёт на работу женщину, которая вот-вот родит? Саша настоял, чтобы я «не рыпалась», как он выразился, а отдыхала и заботилась о себе. Совершала медленные пешие прогулки, записалась на йогу или пилатес, рисовала, если хочется.

У него пропиликал в спальне телефон. Я повела головой на звук и продолжила помешивать манную кашу, чтобы не образовались комочки. Наверное, в офисе уже ждут. Секретарша у него была дама лет пятидесяти, но предусмотрительная и требовательная, без неё он бы точно не справлялся, потому что в делах, требующих пунктуальности и официальности, вёл себя раздолбаем, предпочитающим застольные переговоры и обходные пути.

Он вышел на кухню, гладковыбритый и свежий, в одних трусах. Подошёл, чтобы приобнять и коснуться губами моей шеи. По коже пробежали мурашки:

— Ещё не готово!

— Знаю, но хочу между каждыми действиями делать перерыв на поцелуй.

— Вот как? — я не поддалась и, игриво вредничая, не обернулась. — У тебя сообщение пищало.

— Вряд ли что-то срочное.

— Не хочешь начать одеваться?

— А вдруг обляпаю рубашку? Нет, сначала надо позавтракать.

— Ну вот ещё! За столом надо выглядеть прилично!

— Неужели я до сих пор тебя смущаю своим раздетым видом?

— А если так?

— Давай тебя тоже разденем для симметрии? — потянул он пояс халата, развязывая его. Я перехватила и, дёрнувшаяся, невольно капнула с ложки кашей на пол.

— Так, не балуйся! Иди уже!

— Ладно-ладно, — извернувшись, он всё равно меня привлёк к себе и поцеловал, и только потом отпустил и ушёл в спальню. Я оторвала бумажное полотенце, вытерла пол. Потом прошлась влажной тряпкой. Вернулась к помешиванию. Стояла тишина, как будто Саша снова уснул вместо того, чтобы начать собираться:

— Ну, что там? На работе потеряли? — Тишина продолжала висеть в ответ. Правда, что ли уснул? — Саш! — выключив конфорку, я пошла за ним. От двери я увидела, что он стоит у тумбочки, до сих пор не натянув ни штанов, ни рубашки, и держит телефон в руке. Смотрит в него. — Саш? — настораживаясь, позвала его я. Он поднял голову и посмотрел на меня. — Что там такое? Кто пишет?

— Бербер. Мне надо будет ехать к ним.

Глава 3

Я не знала, что мне делать. Когда-то, в период ухаживаний, в Париже, настойчивость Набиля была сногсшибательной, покоряющей, зажигающей страсть. Сейчас она скорее пугала и отвращала. Хотелось надеяться, что он не выкинет какой-нибудь недобрый фокус. А ещё хотелось надеяться, что Саша вернётся как можно скорее. Но он сказал, что его, вполне возможно, не будет неделю, а то и две. Без лишних комментариев и объяснений, он оставил номер своих родителей, и мне не понравился этот жест. Что это значило? Зачем мне будет связываться с ними без него?

— Я не стану звонить им, — прямо сказала я ему.

— Мало ли, что-то нужно будет…

— Я дождусь тебя.

— А вдруг рожать начнёшь? — посмотрел он мне в глаза.

— Ещё рано. Уж на два месяца ты не посмеешь задержаться!

Саша улыбнулся как будто бы чуть пристыжено:

— Не всегда всё от нас зависит.

Я не хотела этого признавать и говорить об этом, но не выдержала:

— Это опасно, да? То, что вы с Пашей будете делать.

— Бербер в безопасное не суётся.

— Саша! — я приникла к нему так тесно, насколько позволял живот. — Пожалуйста, береги себя, будь осторожен!

— Буду, Лен, конечно же, буду.

Если с ним что-то случится — родители его не станут меня поддерживать и мне помогать. Во-первых, мы всё-таки не поженились, во-вторых, я не смогу врать им в глаза, чей это ребёнок, да по нему и видно будет. Это Саша по доброте и влюблённости согласился заботиться о чужом сыне, а его важным и горделивым родителям неродной внук не нужен будет совсем.

Но проблемы о том, как я вынуждена была бы устраиваться без Саши отошли на второй план. Я остро почувствовала страх за него, почти физическую боль от переживания — а вдруг что-то случится? Только не меньшее волнение за ребёнка заставило взять себя в руки и не нервничать.

— Не хочешь звонить родителям, запиши номер жены Крота. Ну-у… вы ж, женщины, всё время накручиваете себе что-то, так что будет скучно — позвонишь ей, потрындите.

От этого варианта я отказываться не стала и записала номер. И всё же я молилась, чтобы пользоваться им и звонить куда-либо до Сашиного возвращения мне не пришлось. Когда за ним закрылась дверь, за которую он вышел с рюкзаком и в камуфляжной одежде, я подошла к окну, чтобы помахать ему. Вскоре он был во дворе и, хотя мы не сговаривались, будто чувствуя мой взгляд, обернулся, увидел меня и поднял руку, улыбнувшись. Я тоже просияла, бодро махая рукой, чтобы скрыть своё истинное настроение и не дать пролиться слезам. Как же не хотелось отпускать его, как это было тяжело! Стоило широкой и крепкой фигуре Саши сесть в машину, завестись и уехать, я отошла к дивану и, опустившись за него, обхватила голову руками. Если и был какой-то момент, когда мне казалось, что я полюбила его, Александра Дмитриевича Кашина, то он померк по сравнению с этим, в который мне перестало казаться, потому что появилась чёткая уверенность в своих чувствах. И именно теперь между нами должна была встать разлука, а ко мне заявиться прошлое…

На следующий вечер после того, как я столкнулась с Набилем у магазина, прозвучал квартирный звонок. Я домывала посуду после одинокого ужина, так что вздрогнула от неожиданности. Тем не менее я насторожилась. Это не мог быть Саша, не так быстро, да и он бы позвонил, я думаю? Господи, неужели это тот, о ком я думаю? Не хотелось в это верить. Собрав волю в кулак, я тихонько подкралась в прихожую и взглянула в глазок. О боже! Это всё-таки Набиль! Нет, я не буду ему открывать, откуда я знаю, с чем он пришёл? Вопросом, как он вычислил квартиру, задаваться глупо — у него много денег и он приехал сюда, явно уже зная адрес.

Он настойчиво нажал кнопку звонка. Какой мне смысл таиться и делать вид, что меня тут нет? Он придёт в другой день, опять подкараулит на улице… В конце концов, Набиль наверняка видел свет в окне! Может, мне стоило уехать после столкновения к родителям? На время, пока Саша не вернётся. Но вряд ли Набиля остановит и это, раз уж сюда сунулся.

Прочистив горло, я попыталась придать голосу уверенности и спросила через дверь:

— Что тебе нужно?!

— Ты что, боишься мне открыть?

— Ответь!

— Пообщаться с тобой.

— Нам не о чем общаться!

— Хотя бы возьми цветы, — предложил он. Ещё и с цветами приволокся? Насколько у Саши хорошие отношения с соседями? Они ему расскажут, как в его отсутствие тут заявлялся какой-то мачо-мэн с букетом? Но я опережу их и сама всё расскажу, мне скрываться нечего. Моё затянувшееся молчание Набиль интерпретировал по-своему, но почти правильно: — Элен, я разве причинял тебе вред? Чего ты боишься? Я тебя и пальцем не трону, ты ждёшь моего ребёнка!

Довод был весомый. В самом деле, если он так хочет получить права на моего сына, то не станет совершать ничего злого и неподобающего. Вздохнув поглубже, я повернула замки и приоткрыла дверь. Да, в его руках была охапка роз, почти такая же, какой он подкараулил меня в прошлом году в Париже. Набиль не бросился просовывать ногу в образовавшуюся щель, не толкнул дверь, а только посмотрел мне в глаза.

— Это мой ребёнок, и я не хочу, чтобы ты был его отцом, — прошептала я строго, выдала решённым фактом.

— Поздно. Я уже его отец, — напомнил Набиль о биологической стороне дела. — Не впустишь?

Если мы так и будем разговаривать, наполовину в подъезде, то кто-нибудь из соседей точно выйдет. Посмотрит на эту странную картину. Спросит что-нибудь — и что я скажу?

— Ладно… но обещай уйти, как только я попрошу об этом.

— Упираться ногами не буду, — улыбнулся Набиль. Его улыбка по-прежнему была великолепной, белоснежной на смуглом лице. Переступив порог, он передал цветы мне. Взяв их, я пошла на кухню за вазой. Наполнив её водой и вставив несколько десятков стеблей с предусмотрительно обрезанными шипами, расположила композицию на столе. — Известно, кто будет — мальчик или девочка? — спросил Набиль, разувшись и пройдя за мной.

Если я скажу «мальчик», то точно не отцепится. Это же восточный мужчина, для него сын — что-то невероятное, не то, что какая-то там дочь.

— Девочка, — солгала я.

— Наверное, будет похожей на тебя, — не переставал смотреть он на меня в упор, обжигать своим огненным взором, таящим вулкан страстей.

— С чего бы? Вряд ли твои карие глаза и чёрные волосы дадут себя победить!

— Угостишь кофе?

— Нет, не хочу, чтобы ты тут засиживался.

Словно демонстрируя непокорность и свою привычку не считаться с женским мнением, Набиль выдвинул стул и сел.

— Я наводил справки, когда искал тебя… когда ты так внезапно и загадочно испарилась… Это твой кузен увёз тебя оттуда, не так ли?

— Ку… кузен? — не поняла я, но тотчас вспомнила. Тогда, в Париже, когда Саша ждал меня пьяным у подъезда! Я сказала, что это мой двоюродный брат. Да, мы оба светловолосые и голубоглазые, ложь очень походила на правду, но это значит, что Набиль узнал, что я живу тут не одна, а с Сашей, только принимает его за моего брата! Так вот почему он так смело заявился? Думает, что у меня нет до сих пор никого другого! Нужно сказать ему… нет! Тогда он поймёт, что и в Париже это был не кузен, а некий посторонний мужчина, с которым меня что-то связывало. Что? Боже, а ведь это прекрасный выход! Сказать, что у меня всегда и был другой кавалер, что я переспала с ним сразу же, стоило ему меня вытащить из особняка под Рабатом, и беременна я от него, и всё решится. Но тогда Набиль примет меня за шлюху, посчитает, что поступил со мной так, как я того и заслуживала — как с какой-то эскортницей! Я могла избавиться от него навсегда, погубив свою репутацию, да и не только свою — русских девушек. Подтвердить миф, что среди нас трудно встретиться порядочных, и все мы охотницы за деньгами.

Я воззрилась Набилю в глаза, не зная, как поступить? Что сказать ему? Кем представить Сашу? Любовником, кем он и был теперь? Или оставить легенду, что он — мой кузен?

— Ты не говорила, что он… непростой человек, — подчёркнуто витиевато обозначил Набиль.

— А… это что-то бы изменило? Заставило бы тебя относиться ко мне более уважительно?

— Я всегда уважительно относился к тебе, Элен.

— Оставив в статусе нелегальной любовницы?

— Для меня ты была женой!

— Хорошо, что ты уже оговариваешь эту проблему — для тебя! Только для тебя я ею и была, возможно, но больше ни для кого: ни для закона, ни для Бога, ни для общества!

Набиль поджал губы, выслушивая мою суровую отповедь. Я вывалила на него ещё несколько нелицеприятных замечаний, чуть не сорвалась на оскорбления, но сама себя остановила, туша эмоции. Они ведь улеглись за полгода, зачем я позволяю им оживать? Я даже не злилась на Набиля все эти месяцы, постепенно забывая, но стоило встреться, стоило заговорить — и вот опять!

— Я не рада тебе, — притихнув, закончила я. Надеялась, что прозвучало убедительно.

— Что мне сделать, чтобы вновь стать для тебя тем родным и близким, каким был раньше?

— Вряд ли что-то поможет.

— А если я разведусь с Асмой? — выдал он и, видя, что сокрушил меня этим заявлением и выбил совершенно из колеи, плавно поднялся со стула и подошёл ко мне почти впритык. Посмотрел сверху вниз: — Что ты скажешь, если я разведусь с женой?

Глава 4

— Что это очередная ложь, — выпалила я, — ты никогда на это не пойдёшь!

— А если пойду?

Я опомнилась:

— Мне это не нужно! Поздно, понимаешь? Слишком поздно! — смотреть в его обжигающие глаза так близко было опасно, поэтому я повернулась к нему спиной.

— Ничего не бывает слишком поздно, если двое любят друг друга…

— Я не люблю тебя больше!

— Ты злишься, и да — справедливо, я был неправ, я раскаиваюсь, что ещё ты хочешь услышать от меня?

— Ничего! Я хотела от тебя всего этого тогда, а теперь мне ничего не нужно!

— Элен…

— Прекрати!

Но Набиль обнял меня, так что я вздрогнула и сразу же вцепилась в его руки, стараясь с себя их убрать. Не получалось. Он прижал меня к своей груди и, наклонившись, зашептал на ухо:

— Стоило мне опять тебя увидеть, как я вспомнил все наши ночи, всё, что было, тебя на простынях, распластанную подо мной, такую сладкую, страстную и мою…

— Замолчи, Набиль, я-то это всё забыла! — вывернувшись, я только сделала хуже, оказавшись к нему лицом, и он попытался поцеловать меня в губы. Я отворачивала лицо то в одну сторону, то в другую, но Набиль тогда касался щёк и уголка рта, заводясь совсем как раньше, неудержимо, горячо, желая сделать своей ту, которую захотел. Незамедлительно, без отговорок, не слушая ничего.

Я не могла изменить Саше, почувствовать себя предательницей. Если бы Набиль даже силой овладел мною сейчас, я бы винила во всём себя, ведь зачем-то впустила его, зачем-то позволила ему быть здесь! Зная, что силой не смогу победить, я осмелилась и проговорила заветное:

— Саша мне не кузен!

Набиль остановился, но не от смысла слов, а от непонимания. Он попытался вдуматься, чтобы осознать — что я подразумеваю? Держа моё лицо в своих ладонях, он выпрямился и воззрился глаза в глаза:

— Саша?

— Тот, с кем я живу сейчас. Он мне не брат.

— Что ты имеешь в виду?.. — чёрные очи Набиля сощурились.

— Что мы не родственники. Он — мой мужчина.

Потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы Набиль осознал сказанное. Отшатнулся, отпустив меня, расширил глаза пуще прежнего. Для него это было ударом под дых. Не ожидал? Думал, что такого как он невозможно никем заменить? Что после него невозможно завести другого мужчину?

— То есть… тогда, в Париже… ты тоже была с ним?

— Я не была с ним! Он был моим знакомым, а теперь — мы вместе.

— Зачем же ты солгала, назвав его братом?!

Хороший вопрос. Но сейчас ответ на него лёгок: я хотела тогда быть с тобой, Набиль, и боялась, что если ты заподозришь во мне ветреность и измену, то бросишь, уедешь, покинешь навсегда. Если бы я знала, что ты сам тот ещё изменщик, с удовольствием бы устраивала спектакли тебе назло!

— А что бы ты подумал, если бы я сказала, что имею знакомого, который пьяный приволакивается к моему подъеду?

— То же, что думаю и сейчас! — кулаки Набиля сжались, желваки заходили: — Что ты не была такой наивной, какой прикидывалась!

— Ты был у меня первым, и ты это знаешь! Если ты об этом…

— Или ты и это подстроила?

Весь с головой в грехах и лжи, Набиль так любил найти в ком-нибудь малейшую червоточинку и начать ковырять, лишь бы постараться нейтрализовать свои проступки, выглядеть лучше не благодаря собственным достоинствам, а чьим-нибудь недостаткам. Я уже наелась этого в Марокко, поэтому всплеснула руками:

— Думаешь, я стану оправдываться и искать доказательства чего-то? Перед тобой? Не хочешь — не верь! Уходи, до свидания! Да, хорошо, я не была девственницей и спала со всеми подряд, и ребёнок не твой, если ты ещё не понял!

Он умолк. Задумался. Хоть что-нибудь заставит его уйти, потерять надежду вернуть меня назад?

— Ты специально это говоришь? Что он не твой брат? Чтобы заставить меня разозлиться и уйти…

Как же смешны люди, привыкшие врать! Судят всех по себе, поэтому не в состоянии поверить никому другому. Это чуть не вызвало у меня истерические смешки.

— А просто по моей просьбе ты уйти не можешь?

Моё ли упорство, недоверие, зародившееся в нём или гнев, но что-то начало работать. Набиль словно очнулся от своих неуёмных желаний, стараясь исполнить которые всегда сметал всё на своём пути.

— Хорошо… хорошо! Я уйду теперь. Но ты не заставишь меня поверить, что ребёнок — не мой. Я вернусь к его рождению.

— Не надо, — я попыталась скрыть страх. Саша хочет признать моего ребёнка своим, хочет убедить в этом своих родителей, а если явится какой-то горячий нерусский брюнет и они увидят его? И так-то младенец наверняка будет темноглазым и черноволосым, и мне придётся врать, что я ненатуральная блондинка, и это он в меня…

— Этот мужик… если он не твой брат — он готов принять тебя с чужой дочерью?

— Да, готов!

— Что это за мужчина? Я бы никогда не поступил так, зная, что есть настоящий отец!

— А как же Фатима? У неё же есть мальчик, но ты с ней встречался!

— Я не собирался на ней жениться и усыновлять его!

— А она говорила, что ты обещал! Сделать её второй женой! Обманывал? Молчи! Я знаю, что да! Я больше поверю её словам, чем твоим! Но это ты таков, Набиль — думающий только о себе и не умеющий любить. Другие, когда любят, примут любимого человека такого, какой он есть, с детьми и без, с деньгами и без, со здоровьем и без.

— Что ж, посмотрим, — он двинулся, наконец, к двери, — возможно, легко говорить, пока не наступит решающий момент. Я ты увидишь, готов ли этот тип возиться с чужим ребёнком! Моим ребёнком! — Набиль достал визитку из кармана и положил в прихожей перед зеркалом. — Я не менял номера, но если ты уже успела удалить, то возьми. Когда он тебя вышвырнет, наигравшись в благородство — помощь наверняка понадобится!

Из меня разве что шипение ему вслед не вышло, в ответ на «доброжелательные» прогнозы. Он хлопнул дверью, и я поскорее подошла к ней, чтобы закрыться. Прислонилась лбом и медленно сделала вдох и выдох, прислушиваясь к шевелению ребёнка в животе. Кажется, удалось не сильно разнервничаться и не побеспокоить его. Глаза скосились на визитку. И что он думает, что я ради денег, если останусь одна, вернусь к нему? Побегу в его объятья снова? Мечтает, чтобы я оказалась в безвыходном положении? Вот уж и правда любовь, когда такие пожелания «счастья»! Но я верила Саше и в Сашу. Я знала, что он не отступится перед своим словом. Воевавший человек имеет понятия чести и самоотверженности, неведомые вот таким бизнесменам, которые всю жизнь сидят в тепле, пороха не нюхая. А я когда-то уважала таких статных и состоятельных мужчин, зарабатывающих миллионы! Сияющий ореол олигархов, катающихся на дорогих машинах. Теперь ничего подобного в чувствах не осталось. За что их уважать? За умение разжиться деньгами и ни с кем не делиться? А потом корчить из себя избранных, которым всё позволено? Тьфу!

Надеясь, что Набиль, если и появится, то уже только при Саше, я ушла ложиться спать.

* * *

Прошло две недели с тех пор, как Саша уехал. Незадолго до всего этого у моей сестры на работе было сокращение, и она под него попала, там, в Томской области, так что сидела пока в поиске, просматривая вакансии. А тут вдруг мама позвонила и сказала, что папа попал в аварию — не страшную, но сломал ногу, так что его отправили на целый месяц на больничный. Они незадолго до этого взяли кредит поменять в доме окна, и вот настоящая чёрная полоса…

Я знала, что мне не к кому сейчас «сесть на шею», даже обратиться за помощью, самой бы им как-то помочь, поэтому безвестность о Саше угнетала, мне не нравилось, что я не выбросила визитку, ругала себя за неё, но с каждым днём в голове всё крепче осваивалась мысль, что Набиль — вариант на крайний случай. Господи, неужели я действительно готова рассмотреть его как хоть какой-то вариант?! Безденежье и финансовые трудности сильно сгибают людей, но если бы я отвечала только за себя — не согнулась бы. А тут ребёнок на подходе, и родители в затруднительном положении, и сестра в подвешенном состоянии. Неужели судьба хочет подвергнуть вновь меня этому испытанию? Научить смирению? Или показать, как важно ценить всё вовремя? Саша, скорее бы ты вернулся!

В один из вечеров я не удержалась и позвонила жене Крота, представилась, спросила, что меня интересовало. У неё тоже не было никаких новостей — тишина. С тех пор, как наши мужчины уехали, никакой информации не поступало, звонков не было. Я спросила, знает ли она, куда они уехали? Она сказала, что да — знает, но по телефону лучше этого не обсуждать. Жила она здесь же, в Новосибирске, но в другом районе, однако встречу назначить я не решилась. Мне было неловко, ведь я — не только не жена, но и носящая под сердцем ребёнка не от сослуживца её мужа. Я чувствовала себя какой-то лишней, посторонней, и без Саши ничего не грело, ничего не ободряло, не вводило в круг его жизни. Не успели мы достаточно соединиться, чтобы всё разделить между собой: знакомых, быт, воспоминания. Я жалела о каждой минуте, в которую говорила не о нём, не спрашивала у него что-нибудь о его жизни, совсем как тогда, когда узнала об истинной причине его запоев. Я должна была стать Саше ближе, лучшей спутницей, и так хотелось надеяться, что ещё смогу — успею! Но время продолжало идти — дни проходили, а он по-прежнему не возвращался…

Активно пишу при ваших комментариях и звёздочках произведению! Больше звёздочек — быстрее выход продолжения! Автор всегда благодарен за поддержку и отклик, так что не забывайте нажимать "мне нравится", чтобы ускорить процесс!

Глава 5

Страх сменялся беспокойством, беспокойство — временами — отчаянием, а оно приводило к концу дня к апатии, из которой не знала, как выбраться. Прошёл месяц с того момента, как уехал Саша, и единственное, что меня ещё возвращало в бодрое состояние духа — это надежда. Ребёнок? Я была бы рада ему хоть немного в другой ситуации, когда мне было бы на кого положиться, но теперь? Стоило задуматься о том, чтобудет после родов, как меня окатывал холодный пот.

Единственное, что мы успели купить вместе с Сашей — это кроватку. Остальное я стала покупать после его отъезда, чтобы было, чем себя занять, на что отвлечься. Маленькие одежонки, пинеточки, шапочки, погремушки — рассматривая их и представляя, как с ними будет играть мой сын, я кое-как расслаблялась, если вдруг не начинала чувствовать, как щиплет глаза. Неужели у моего сынишки не будет отца? Чем мы с ним заслужили такое? Ещё год назад я была успешным искусствоведом с перспективами преподавания в парижских колледжах, с работой в Лувре, я была самостоятельной, финансово независимой, не имеющей никаких проблем. И вот, у меня нет собственного жилья, нет заработка, и сама себе я вскоре принадлежать перестану. Всё так обернулось лишь потому, что я позволила себе поддаться страсти, влюбиться и поверить мужским обещаниям.

В дверь раздался звонок, и я вздрогнула. Чуть не облила себя чаем. Время ещё не позднее, предвечернее. Саша? Он вернулся? Обрадоваться бы, да боязно разочароваться и опять ощутить боль, что его нет, это не он. Но кто тогда? Набиль? Его ещё здесь не хватало! Слава Богу, с тех пор как ушёл тогда — он мне не названивал и не возвращался. Но прошло достаточно времени, и кто его знает, что могло взбрести ему в голову?

Подойдя к двери, я взглянула в глазок. О боже, мама Саши! Что ей здесь нужно? Почему она приехала ко мне? Нет, нет, только не скажите, что у неё есть какие-то недобрые новости, я этого не переживу...

Спешно открыв замки, я рванула на себя дверь.

— Тамара Сергеевна? Здравствуйте...

Подвинулась, чтобы она вошла. Степенная дама с причёской и маникюром, дорогой сумочкой из натуральной кожи. Губы как будто бы подколоты ботоксом, да и лоб гладковат для её лет.

— Здравствуй, Лена, — она остановилась с самого краешка, словно на границе чужой территории, на которую не получила визу. Медлительно оглядывая прихожую, она изводила меня своим молчанием, и я не выдержала:

— Что-то с Сашей? Какие-то известия?!

— Нет-нет, о нём — ничего. Так, ехала по делам мимо и решила заскочить.

Выдохнула облегченно, будто с меня камаз съехал.

— Вот как... - на этот раз я не стала сама задавать тему и продолжать разговор. Ждала, что она скажет?

— Саши давно уже нет... - попыталась начать она, но сама растерялась, что добавить?

— Да, давно, — согласилась я.

— Он оставил тебе денег? — перешла она к делу. Так вот, ради чего приехала? Помочь и поучаствовать? — Нужно что-нибудь?

— Нет, у меня всё есть, спасибо, Саша позаботился об этом...

— Но ты всё-таки ждёшь нашего внука, поэтому звони, если что-то потребуется. У тебя есть наши номера?

— Нет, я...

— Я запишу тебе, подожди, — Тамара Сергеевна полезла в сумочку за блокнотом и ручкой. Человек старшего поколения, в телефон сразу как будто записать нельзя!

Я смотрела на её движения, следила за происходящим и пыталась подопнуть себя признаться, что жду не их внука, что они не должны беспокоиться об этом! Потому что — страшная и неотступная мысль — если Саша не вернётся, то ничто не поможет мне доказать, что Саша собирался усыновить чужого ребёнка. Без его поддержки я не смогу выдать черноволосого мальчика за его родного, и всё будет куда хуже, если я не признаюсь заранее, а они увидят ребёнка по факту.

— Вот, держи, — она протянула листок мне в руку, а не положила туда, куда клал свою визитку Набиль. Воспоминание об этом сделало меня в собственных глазах ещё большей преступницей. Передо мной женщина, в отсутствие сына которой я впустила сюда другого. Живу не у себя, ем не за свой счёт...

— Тамара Сергеевна...

— Да? — она посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд у неё был столь строгий, неприступный, прохладный, что я поняла: скажу хоть слово, лишающее меня связи с Сашей через ребёнка, и перестану для неё существовать. Ничего не поможет, никакие доводы, со мной и разговаривать дальше не станут. И я не могу, не могу заставить себя сообщить то, что следовало бы!

— Он же вернётся, правда? — вместо задуманного, жалобно пробормотала я. На лице женщины случилась оттепель. Возможно она услышала в моём голосе неподдельное волнение, любовную муку ожидания.

— Конечно, Лена! Он уже столько раз пугал нас с отцом! Пропадал, бывало, и на полгода — ни слуху. ни духу! А потом объявляется, как ни в чём не бывало. Саша у нас такой... бедовый!

— Он очень храбрый, — признала я.

— Эта храбрость! Безумие ненужной отваги, — покачала она головой, но я заметила, как льстит ей высокое мнение о сыне. Как гордится она тем, что он именно такой, какой есть. Посмотрев на мой живот, Тамара Сергеевна позволила себе улыбнуться на самую малость, неловко как-то повела рукой, будто хотела погладить меня по плечу, но передумала в последний момент: — Ну, я поеду, Лена, не буду мешаться. Звони, если что.

Будь внутри меня на самом деле её внук, я бы постаралась задержать её, поболтать, сблизиться. Ведь это мать мужчины, с которым я хочу быть, с которым я живу. Мне важно её расположение. Однако при истинных обстоятельствах я не посмела играть из себя хорошую будущую невестку, не зная, приведёт ли жизнь меня когда-нибудь к этому, или нанесёт очередной удар...

* * *

Я развешивала бельё, когда зазвонил телефон. Услышала его не сразу — сушилка стояла на балконе и из комнаты звук доносился приглушённо.

Оставив недоразвешенное в тазу, вошла в комнату и посмотрела на экран. Катя, жена Крота. Какие-то новости?! И сразу же одёрнула себя на этой мысли. Зачем я вечно позволяю себе напрасно затрепетать, чтобы тотчас понять — не сбылось вновь. От этого руки опускались и жгутом беспредельной тоски стягивало сердце.

— Да, Катя? — подняла я.

— Привет, Лена, ты не занята?

— Да так, по хозяйству возилась, а что?

— Не хочешь встретиться сегодня, посидеть где-нибудь?

— Сегодня?.. — зачем-то повторила я, соображая, соглашаться или нет.

— А у тебя дела какие-то?

Какие у меня, безработной, могут быть дела?

— Нет-нет, я свободна. Давай встретимся, хорошо!

Мы договорились о времени и месте, и я стала заканчивать с домашними хлопотами, чтобы собираться. Не хотелось тратить лишнее без надобности, поэтому я для себя определилась, что закажу только чай и самый дешёвый овощной салат.

Выйдя пораньше, я забралась в автобус и доехала почти до самой кафешки, от остановки идти минут десять максимум. Было бы меньше, но с большим животом быстро ходить трудно, да и ни к чему, не дай бог споткнусь, упаду! Нет, я шла осторожно и внимательно, глядя под ноги и стараясь держаться подальше от скопления людей, чтоб никто не толкнул.

Катя уже сидела за столиком. Я подошла, в живую видя её впервые — до этого мы только добавились друг другу в друзья в ВК, поэтому я видела её фотографии и узнала.

— Привет!

— Привет! — она поднялась и мы, хоть и почти незнакомые, но чувствующие себя сроднённые мужчинами, занятыми одним общим делом, поцеловались в щёки. — Ой, а тебе уже скоро, да? — оценила она мою пузатость.

— Да, чуть-чуть осталось... - мы уселись. Я оглядела Катю без фильтров на фотографии. Она была постарше меня. — А у вас с Кротом... прости! — я сорвалась на смешок. — Как его на самом деле зовут?

— Олег, — Катя улыбнулась, — я твоего тоже долго только как Сибиряка знала, потом оказался Саней.

Официантка положила мне второе меню, видимо Катя пришла недавно, потому что ещё изучала своё.

— У нас двое, — ответила она на недозаданный вопрос, — дочка и сын, одиннадцать и семь.

— Большие уже!

— Да, — она вздохнула, мимолётно сгримасничав, — я третьего думала родить, чтоб Олега не забрали, если что, а он сам опять в добровольцы подался. Они без этого уже жить не могут, на всю голову вояки.

— Видимо... я надеялась, что Саша откажется... но он всё равно уехал...

— Лен... я тебе чего позвонила-то...

— Да? — стараясь параллельно беседе проштудировать меню, подала я голос.

— Не хотела по телефону говорить... — Я оторвалась от чтения и подняла на неё взгляд. Её лицо было каким-то... испуганным? Настороженным? Что это в её взгляде? Жалость? Нет-нет-нет! — Мне Олег звонил...

— Что случилось? — резко оборвала я её попытки подступиться к чему-то. — Что?!

— Лен, ты только не нервничай, ещё ничего точно не известно...

— Да что произошло?! — опустила я меню на стол, чуть стукнув по нему, так что солонка с перечницей задребезжали.

— Они... твой и Бербер, были в штурмовых... Олег-то в технике, он на передовой не торчит...

— И что дальше? Что с того, что они были?!

— Говорит, взрыв был, то ли дрон, то ли ещё что-то... в общем...

— Что с Сашей?! — почти крикнула я. С соседних столиков на нас посмотрели, но мне было плевать.

— Их с Бербером ищут. Они не вернулись с ещё несколькими бойцами...

— Если не нашли, значит, они живы! — мои глаза стали застилаться слезами. Голова пошла кругом и сердце участилось. — Саша говорил, что Бербер из любых передряг выбирается, и если он с ним...

— Конечно, конечно, Лен, ты только не нервничай, я просто посчитала, что тебе лучше знать, чтобы...

— Чтобы что? — я поднялась. Не было желания, и даже способности сидеть тут и распивать чаи, болтать. Я хотела бежать куда-нибудь без остановки, но не могла из-за положения. Вызвать такси, уехать в квартиру и плакать? Живот тянул дико, как будто заставляя сесть обратно. — Чтобы я подготовилась к мысли, что с Сашей могло что-то случиться? Не могло! Он обещал вернуться! Я знаю, что он вернётся! Вернётся!

— Лена, ты только успокойся, пожалуйста...

— Успокоиться?! После того, что ты сказала?!

— Я думала, что ты имеешь право знать, ведь официально он пропал, и...

— И он вернётся! — твёрдо повторила я. Упала на стул, хотя пыталась уйти. Но ноги ослабли. Внизу живота задёргало. Наверное, я слишком близко к сердцу восприняла новость, но как я могла иначе? Я не знаю, что со мной будет, если Саша погиб. Я не переживу этого. Что с ним случилось? Что с ним было? Ранен ли он сейчас, в плену ли или убит?! Только бы он не страдал, только бы ему не приходилось испытывать никаких мучений!

— Лен, ты побледнела, с тобой всё в порядке?

— Живот прихватило... Ай! — я согнулась к столу, сжимая зубы.

— Господи! Лена, Леночка!

В этот момент к нам вернулась официантка:

— Выбрали что-то?

— Да, — кивнула ей Катя, переведя с меня взгляд, — вызывайте скорую!

Глава 6

Акушерка протянула мне закричавшего мальчугана. Сомневаться не приходилось, теперь было наглядно и очевидно, что у меня — сын. Беря его на руки, я видела, что опасения сбылись. С первого же взгляда ясно, что это не Сашин ребёнок. Чёрные волосики прилегали к крошечной головке, а кожа была куда смуглее и моей, и Сашиной. Зажмуренные глазёнки не давали их увидеть, но сомневаться не приходилось, что они — карие. Тёмные, как крепкий марокканский кофе. Такие же, как у его настоящего отца — Набиля.

Катя приехала со мной, но её ко мне не пустили, когда всё закончилось. Я попросила передать ей благодарность за участие, и что со мной всё в порядке, так что она может ехать домой.

Оставшись один на один с собой и сынишкой, приложенным к груди для первого кормления, я не смогла сдержать слёз. Я не рыдала, не издавала звуков, только по мокрым дорожкам бежали наперегонки солёные капли, спускались с подбородка и капали с него на грудь, неподалёку от того места, где мой маленький мальчик пил материнское молоко.

У меня сын, боже мой! Это такое сладкое и пьянящее чувство, словно одиночество ушло навсегда, словно рядом со мной появился кто-то, любовь с кем всегда будет взаимной, бескорыстной и беззаветной. Сын! Мы с Сашей думали, как его назвать, и я в итоге решила, что хочу маленького Сан Саныча. Александра Александровича... Белова. Мы не поженились с Сашей, и я не могла вписать его в отцы без его присутствия и, выходит, в свидетельство о рождении впишут мою фамилию.

И в то же время, пока одна половина меня радовалась и наслаждалась сбывшимся материнством, другая горевала и дрожала от страха за Сашу — что с ним? Где он? Пропал — да, но погибнуть он не мог, просто не мог! Разве молния бьёт дважды в одно место? У него же когда-то уже была контузия, он чуть не остался парализованным. Все беды после такого должны были обходить его стороной! Да и Паша, который Бербер, с самого знакомства призвёл на меня впечатление человека, которому всё ни по чём, который выберется из любой ситуации. Как же именно они вдвоём могли... Нет, не могли! Я не поверю в это, не буду думать об этом! Я буду ждать! Если бы у меня теперь на руках не было маленького, я бы отправилась туда же, вслед за мужчинами, искала бы их и узнала точно, что произошло. Но куда теперь, с новорожденным?

* * *

Роды прошли без осложнений, кесарево делать не пришлось — я родила сама, и выписываться мне разрешили на четвёртый день. Впрочем, я не торопилась — куда? В пустую квартиру, где всё будет напоминать о Сашином отсутствии? Здесь хоть какое-то общение, к тому же напоминающее мне, что все несчастья относительны, и всегда есть кто-то, кому хуже. Нас в палате было трое. Одна — опытная и матёрая женщина, родившая через пару часов после меня четвёртого ребёнка, дочку. Другая — лежавшая на сохранении и боявшаяся даже пошевелиться, потому что у неё до этого сорвалось две беременности. Я была некой серединой, которой уже немного повезло, но пока ещё не с избытком. Молясь о том, чтобы с Сашей всё было впорядке, чтобы он вернулся, я обещала всем невидимым высшим силам, что обязательно рожу и от него, голубоглазого и светловолосого, или голубоглазую и светловолосую, и будет у нас настоящая большая семья.

Позвонив своим родителям, я обрадовала их, что они стали бабушкой и дедушкой. Мама тотчас спросила:

— Саша за тобой приедет забирать?

Они видели его и были знакомы, маме он нравился, но когда он уехал — я не сказала им об этом, чтоб не волновались за меня.

— Да, конечно!

— Так хочется прилететь к вам и посмотреть на внука! Но сейчас никак не получится, ты уж нас прости!

— Не извиняйся, мам, я всё понимаю! Не волнуйся, попозже на внука посмотрите. Может, мы сами к вам первыми прилетим.

— Вот было бы здорово! Саша, наверное, пьёт где-нибудь с друзьями? Сына обмывает!

У меня защипало в глазах:

— Нет, что ты, он же не пьёт больше. Завязал.

— Вот это он умница! Какой же хороший!

Я поскорее сменила тему и попрощалась. Ещё хоть слово о том, какой Саша замечательный — и пить начну я.

* * *

Мы с матерью четверых детей выписывались в один день. Укладывали сумки. Точнее, она укладывала, потому что прибыла подготовленной и заранее, а я с собой кроме маленькой сумочки с документами, мобильником и кошельком ничего не имела, так что просто сидела и болтала, ожидая отмашки врача.

— О, мой приехал, — выглянула женщина в окно и помахала вниз, ожидавшему её супругу, — явился, гляди! С шарами и цветами! Вот чего деньги тратил? Дуралей.

Я поднялась и посмотрела тоже, не подходя близко к окну. Стоял у подержанной иномарки какой-то невысокий мужичонка с двумя парнишками школьного возраста. Они все вместе вытаскивали из машины шарики и делили между собой.

— Ваши старшие? — поинтересовалась я.

— Ага. Мелкая дома с бабулей осталась, — она посмотрела на меня, — твой когда приедет?

Я опустила глаза, отходя подальше, к кровати третьей соседки: её увезли, наконец, рожать, но с помощью кесарева.

— Чего такое? — поняла, что что-то не так, собеседница. — Поссорились, что ли?

— Нет. Он... не может приехать.

— Набухался? — подумав немного, предположила она. Ну почему у нас в России из всех причин первая всегда связана с алкоголем? Почему мы сами так дурно мыслим о своих мужчинах? И я ведь была такой же, пренебрежительно-презрительной, потому и выбрала сначала Набиля.

— Он воюет, — выжала я через силу, — добровольцем.

— Ох ты ж, бедная моя! — отбросив сборку вещей, она подошла и обняла меня. — Извини. Ты ж не говорила, где он, пока лежали.

— Не могу об этом говорить... не хочу.

— Ладно, ладно! — погладила она меня по голове. — Всё хорошо будет, не волнуйся! Вернётся, увидит сына... всё будет в порядке!

У меня не нашлось слов, чтобы ответить. Я просто застыла и ждала, когда она отойдёт, чтобы перестать чувствовать эту жалость и, подобное моему, предчувствие неотвратимого несчастья.

Я выходила из роддома после неё минут через двадцать, чтобы не столкнуться с весёлой толпой её семейства, которая некоторое время поздравлялась и шумела у ворот. У меня в руках был только сынок, на плечах висела сумочка. Хотелось пройтись немного, потом вызову такси и поеду домой...

Вдруг на моём пути выросла Тамара Сергеевна. Я разве что не вскрикнула, отступив на шаг назад. Что она здесь делает?!

— Леночка! — Сашина мама улыбалась. Чуть позади стоял серебристый лексус, её машина, которую она сама водила, катаясь по салонам и магазинам. — А я тебя жду, жду!

— Что... что вы тут делаете?

— Что ж ты меня не набрала, а? Мне супруга Олега Степина позвонила, Сашиного товарища, говорит, ты родила! — Вот чёрт! Катя же не знает, что это не от Саши. Надо было ей сказать, предупредить! Но теперь уж поздно... — Я скорее звонить сюда, связалась с главврачом, узнала, когда у тебя выписка. Дмитрий Евгеньевич тоже хотел приехать, но у него дела.

— Да ничего страшного, не стоило, и вы могли бы...

— Ну, дай взглянуть на внука! — протянула Тамара Сергеевна руки с винного цвета маникюром. Я только сильнее прижала сына к груди.

— Тамара Сергеевна...

— Ой, не говори, что ты из тех, кто до крещения никому не показывает дитё! Да и к тому же, это чужим нельзя, а родным-то можно!

Да вот в том-то и дело...

— Тамара Сергеевна, я...

— Отбрось эти предрассудки, — она ловко подошла ко мне, заглядывая в голубой конверт. У меня оставалось желание отклониться, увернуться, прикрыть Сан Саныча, но я понимала, как это будет глупо выглядеть. Она спросит, что не так с ребёнком, что ты его прячешь? И что я отвечу? Поэтому я осталась стоять, предоставив всё на волю судьбе.

Сашина мама — моя несостоявшаяся свекровь — нагнулась к личику младенца, улюлюканье уже было на её улыбающихся губах, когда оно остановилось. Лицо посерьёзнело, взгляд стал жёстким и цепким, забегал по чертам ребёнка, слишком смуглым для славянских. И волосы были чернее некуда. Тамара Сергеевна перевела взгляд на меня и смотрела так пронзительно, словно насквозь меня просветить хотела.

— Ты — натуральная блондинка, — едко подытожила она. Больше ничего говорить не требовалось, она всё поняла. — Это не Сашин ребёнок!

Не вопрос, а утверждение. Я посчитала, что отпираться — ниже собственного достоинства. И для чего? Я не собиралась скрывать правду, только решимости в себе не нашла.

— Да, он не его, — признала я.

— Ах ты... девка! — "Леночка" сразу же было забыто. — Ах ты дрянь! Пока мой сын рискует жизнью, ты... ты держала его тут за дурака?!

— Он знает, — сдерживая волнение, пролепетала я.

— Что?!

— Он знает, что это не его ребёнок. Он собирался его усыновить...

— Врёшь! — вскричала мегерой Тамара Сергеевна. — Врёшь, он бы не взял тебя с каким-то ублюдком от черномазого! Ты с каким таджиком и по каким притонам ползала?!

— Прекратите меня оскорблять, вы не смеете!..

— Смею, ещё как смею! Я к ней со всей душой, а она... дрянь, какая же ты дрянь!

— Тамара Сергеевна!

— Даже имени моего не произноси! Видеть тебя не хочу! И проваливай из Сашиной квартиры, чтоб когда он вернулся — тебя и след простыл!

— Вы шутите?! Куда я пойду, я же...

— Меня не волнует! Проваливай со своим чёрненьким выродком, поняла меня?! Сейчас же отдай мне ключи от квартиры!

— У меня там вещи, кроватка...

— Всё купленное на наши деньги? Ну-ну! Отдавай ключи, я сказала!

Меня всю затрясло и голова закружилась. Я чувствовала, что лишаюсь сил, что не могу сопротивляться и спорить, что всё зашло в какой-то тупик, и я беспомощна, слаба и выброшена куда-то в пропасть. Хватит ли у меня денег на гостиницу? Разве что на хостел, дней на десять, может быть, но пустят ли туда с плачущим младенцем?

— Позвольте хоть личные вещи забрать! Там моё бельё и...

— Хватит! — подняла она ладонь, морщась так, словно я воняла. — Не надо только перечислять, что там твоего. Садись в машину, при мне заберёшь всё, что тебе нужно, чтоб ничего лишнего не вынесла! Так и быть, это я тебе позволю, но потом — убирайся!

Я смотрела в её ледяные глаза, которые больше не верили ни единому моему слову. Она считала, что я обманула Сашу, предала его, изменила ему, и что он никогда бы не усыновил чужого ребёнка. Как же она ошибалась.

— Хорошо. Спасибо, — нашла я в себе гордость не опускаться до ответного скандала и поблагодарить её за уступку.

Тамара Сергеевна сняла машину с сигнализации, кивая на заднее сидение:

— Не обляпайте только со своим ублюдком салон!

После каждого подобного слова было желание развернуться и идти прочь, куда глаза глядят. Но я не могла остаться совсем без всего, мне нужно было взять пеленочки, памперсы, распашонки, которые я уже купила. Кроватку, увы, вытащить я уже не смогу. Просто не хватит сил. Кого я позову на помощь? Катю с Олегом? Он, как сослуживец Саши, тоже решит, что я того обманула, и пошлёт куда подальше, ведь вряд ли Саша делился с ним всеми подробностями, хоть тот и присутствовал при моём спасении... Нет, я не могу им позвонить, да и вряд ли им будет куда меня приютить, у самих двое детей.

Я устроилась на заднем сидении, с любовью придерживая сына, и мы поехали. Это для кого-то он был ублюдком, а для меня — единственным смыслом жизни сейчас, тем, благодаря кому у меня ещё не опустились руки, любимым мальчиком. Хотя состояние такое в душе, что хоть под поезд! Я думала, что хуже уже быть не может, но чёрной полосе было куда чернеть...

И вот, через полтора часа я стояла на улице с чемоданом, ребёнком и схваченной с тумбочки в последний момент визиткой Набиля. Она жгла мне карман, и тем не менее — оставалась последней надеждой как-то решить свои проблемы...

Глава 7

Посмотрев на условия в самом дешёвом хостеле Новосибирска — в восьмиместной комнате с двухярусными кроватями — я готова была согласиться, но все запротестовали, увидев, что у меня на руках грудной, так не кстати заплакавший ребёнок.

Я сидела на лавочке. На улице темнело. Немые слёзы катились по лицу, и я начала понимать, как люди доходят до мыслей о самоубийстве. Мне было так тяжело, горько и страшно, что всё вокруг погрузилось в беспросветный мрак. Только сынишка удерживал меня на плаву и, поняв, что на себя мне уже плевать, проще махнуть рукой, забыть о гордости и счастье, лишь бы дать ему хоть какие-то достойные условия, я набрала номер Набиля и нажала вызов.

За пять долгих гудков мне сто раз хотелось сбросить и отключить мобильный, чтобы он не имел возможности перезвонить и дозвониться. Но момент был упущен, и Набиль поднял. Его голос звучал удивлённо:

— Да?

— Привет... - пробормотала я, едва не забыв от стресса французский.

— Элен?

— Да, это я.

— Что ж, — Набиль хмыкнул, — я уж и в самом деле успел поверить, что ты никогда не решишься позвонить мне.

— Если ты не заткнёшь свой сарказм куда подальше, я немедленно положу трубку.

— Прости. Я просто действительно ошарашен немного.

— Я оторвала тебя от очередной любовницы? Хотя при ней ты бы не поднял...

— Может и тебе тогда стоит свой сарказм попридержать? — Набиль больше не звучал просящим и умоляющим. Впрочем, умоляющим он никогда не бывал, скорее умело уговаривающим. — Я курю кальян с друзьями, если хочешь знать, чем я занят.

— Это неважно. Мне... нужна помощь. И прежде чем ты вставишь что-нибудь о том, что меня бросили или ты предсказывал какие-то события, то нет, ты не угадал! Мне нужна помощь, потому что мужчина, за которого я собиралась замуж... возможно... погиб.

По ту сторону повисло молчание. Прежде, чем вновь зазвучал голос Набиля, я услышала, как он выдохнул в сторону кальянный дым.

— Возможно?

— Он участвовал в боевых действиях. И пропал. Прошло уже довольно много времени...

— Да, такой исход предугадать было сложно. Ты выглядела очень самоуверенной при нашей последней встрече.

— Если ты передумал и не собираешься больше помогать...

— Я этого не сказал, — перебил он меня. С каждым произнесённым словом мне всё неприятнее было вести переговоры. Очень боязно было договориться до того, чтоб он потребовал взамен чего-то, на что я пойти не смогу. — Она уже родилась? Моя дочь.

Был ли смысл лгать дальше? Никакого. Правда была уместнее и выгоднее.

— Это сын.

— Сын? — Набиль опять изумился. — Но ты говорила...

— Я солгала.

— Зачем?

— Думала, что так тебе будет менее интересно.

— Я похож на человека, для которого пол определяет отношение?

— Да. В частности — уважение и значимость. Ты сексист, считающий, что мужчинам позволено больше.

Набиль вздохнул, видимо, поняв, что я действительно звоню от безысходности, не имея желания с ним связываться, и во мне по-прежнему живёт обида и злость.

— Где ты сейчас?

— Примерно там же, где ты меня нашёл.

— Сможешь прилететь в Марокко?

— С ума сошёл? С новорожденным?! Не говоря о том, что это невероятно тяжело, у меня не хватит денег ни на какие билеты.

— Я мог бы прислать свой джет...

— Я никуда не полечу, Набиль, с меня этого довольно. Хочешь помочь нам? Помоги в России.

— Хоть какие-то деньги у тебя есть?

— Не знаю, на сколько мне хватит... если не смогу найти дешёвый номер с гостинице, то дня на три.

— У тебя нет жилья?

— Квартира же была не моя. Мне... не удалось остаться в ней.

— Подожди минуту, — он отвернулся в сторону и заговорил с кем-то по-мароккански. Закрыв глаза, я считала секунды, чтобы не думать ни о чём, не нагонять на себя тревожные мысли, не передумать и не послать резко Набиля, теряя последнюю надежду. — Алло, ты здесь?

— Да.

— Остановись где-нибудь и пришли мне адрес, где тебя искать. Я прилечу завтра к ночи. Раньше не получится.

* * *

Я заплатила за хороший номер в нормальной, четырёхзвёздочной гостинице, молясь, чтоб это не было напрасной тратой денег. Мне принесли детскую кроватку, и я расположилась с комфортом, дав себе возможность расслабиться хотя бы на сутки. А если Набиль не приедет? Он ведь тот ещё гордец. Ему могло потешить самолюбие моё обращение, зов о помощи. Поставит галочку, что опять добился того, чего хотел, на том его беспокойство обо мне закончится.

Видимо мои эмоции передавались сыну, потому что Сан Саныч сладко задремал. Я стояла над ним и долго любовалась спящим личиком, в котором пока не находила ничего от Набиля. Просто смуглый и черноволосый мальчуган. Он будет таким, каким я его воспитаю.

Усталость накатила на меня внезапно, когда я отвлеклась от созерцания своего ангелочка. Тело сразу же напомнило о долгих часах на ногах, в беготне и поиске пристанища. О том, что всего несколько дней назад я родила. Устроившись на просторной кровати, я потянулась и отключилась.

* * *

Ожидание в течение следующего дня было томительным. Набиль всеми своими поступками, всей своей ветренной натурой не подарил мне уверенности, каждый раз при столкновении с ним я думала, что вот теперь он исчезнет, вот теперь передумает, нарушит обещание, не появится. Это пошло ещё с Парижа, когда этот опытный соблазнитель выработал во мне вечную озабоченность, как бы не упустить редкой возможности встречи с ним! Поскольку до него у меня ни с кем отношений не было, я не могла вовремя понять, что это — ненормально, что так не должно быть. Только после жизни с Сашей я поняла, что настоящий мужчина — это когда у тебя в голове не зудит мысль "придёт или нет?", "опоздает? задержится?", "а вдруг он меня бросит?". Да, дело точно не в женской мнительности, ведь я — одна и та же, и при одном мужчине превращаюсь в комок нервов, а с другим успокаиваюсь и отдыхаю.

Завтрак был включён в стоимость проживания. Я съела всё, что было предложено, поняв, что вчера с самой выписки из роддома ни крошки во рту не держала! Благо, сынок пока что пил только моё молоко, и его у меня было достаточно.

В обед я сходила с Александром Александровичем до магазина, взяла себе лапшу быстрого приготовления и прихватила вторую пачку на ужин. Приближалась вторая оплаченная ночь, и завтра до двенадцати мне нужно будет освободить номер. В интернете смартфона я стала искать работу. Допустим, я смогу куда-нибудь устроиться, а куда деть ребёнка? На кого его оставить? Работа учителем или переводчиком, или музейным работником не позволит брать младенца с собой. Но и сил я в себе пока не ощущала на то, чтобы ходить куда-то по графику, что-то делать. Мне нужна была хотя бы неделька передышки, восстановиться физически и морально. Казалось, я до сих пор даже не переварила новость, сказанную мне в кафе Катей. Я отвергла её, отвернулась от этой информации, произнеся страшные слова только в разговоре с Набилем, чтобы как-то прояснить ситуацию.

В телефоне у меня были Сашины фотографии, и наши совместные тоже. Открыв одну из них, я лежала и смотрела на наши лица, сейчас казавшиеся такими подходящими друг другу, такими похожими! Господи, в чём я сомневалась? Я хотела за него замуж, и должна была за него выйти! Или за меня говорят отчаяние и паника? Моё любование снимками прервалось стуком в номер. Я соскочила с кровати, дёрнувшись к двери, чтобы стук не усилился и не повторился — это разбудило бы маленького Сашу.

Распахнув дверь, я увидела Набиля. Мы встретились взглядами и, прежде чем он что-либо произнёс, я шёпотом протараторила:

— Только не шуми! Ребёнок спит.

Он взглянул за моё плечо. Лицо сделалось заинтересованным, даже шея чуть вытянулась.

— Позволишь? — указал он на то, что хочет войти. Я отодвинулась, понимая, что запрещать это теперь не имею права. Набиль прошёл к кроватке и навис над ней. Не меньше минуты стоял и разглядывал дремлющее дитя, не знаю уж, ища сходство с собой или сразу веря, что это его сын и просто знакомясь с ним. Наконец, он обернулся ко мне через плечо: — Собирайтесь и поедем.

— Куда? — нахмурилась я.

— В апартаменты получше. Я снял в другой гостинице.

— Я не буду будить его, — кивнула я на малыша, — промучалась, укладывая. Давай подождём, когда проснётся сам?

Набиль растерялся. Видимо, новорожденные ему ещё в жизни условий не ставили, мешая поступать так, как хочется.

— И... долго он ещё будет спать?

Я посмотрела на время.

— Часа два-три.

Набиль поозирался. Повернувшись к кроватке спиной, воззрился на меня. Прошептал:

— И что мы будем делать столько времени?

Указав на кровать, я произнесла:

— Присаживайся. Можем поболтать немного.

— Поболтать? Что ж, кажется, иного выхода у нас нет.

Улыбнувшись, Набиль опустился на краешек заправленной постели. Я присела на противоположный. Сгустилась тишина. О чём мы могли бы поболать? Представления не имели оба.

Глава 8

Минуты шли. Я не знала, с чего начать и стоит ли. Мне нечего было сказать Набилю, кроме "дай денег", а этого произносить вот так в лоб я не собиралась. Поэтому безмолвие вполне устраивало.

Первым не выдержал он, негромко хмыкнув в качестве вступления.

— Забавно.

— Что именно? — полюбопытствовала я.

— Нелепость всей этой ситуации. Мы были вместе, пусть и не долго, но были близки, а сейчас сидим как будто бы два совершенно посторонних человека.

— С тех пор как я поняла, сколько ты от меня скрывал, я действительно думаю, что была для тебя посторонней. От близких ничего не скрывают.

— Возможно у вас здесь так. У нас просто не принято, чтобы мужчина всем делился с женщиной.

Это та самая разность менталитетов, о которой я прекрасно знала, остерегаясь связываться с кем-то, кто воспитан иначе. Но потом сердце растаяло, и я обо всём забыла, кроме Набиля, его огненных глаз, солнечной марокканской улыбки и сладких речей.

— Как думаешь назвать сына? — мы расположились друг к другу в профиль, наполовину спинами и, перешёптываясь, не поднимали взоров.

— Уже назвала.

— Как?

— Александр. Саша.

Молчание. Но, кажется, я чувствовала напряжение. Память у Набиля оказалась не слишком короткой, и он всё понял:

— В честь этого мужика, с которым жила?

— Да.

— Этого не будет, — отрезал он.

— Не тебе решать.

— Я имею право, я — отец.

— Послушай...

— Нет, ты меня послушай! Если ты скажешь, что я не могу вот так просто приехать и указывать и вмешиваться, то напомню тебе, что это ты уехала, оставив меня, а не я оставил тебя с ребёнком! Я никогда от него не отказывался!

— Тише ты! — важнее наших разборок мне был покой и сон моего ангелочка. Как бы абсурдно это ни звучало, сама я обрела спокойствие в тот момент, когда на пороге образовался Набиль. Я поняла, что у меня есть хоть какая-то опора, и мы не умрём с голода, не останемся на улице.

— Я признаю сына официально, — тише заговорил он, — я уже сказал отцу, что у меня появился ещё один ребёнок.

— Ты... сказал отцу?!

— Да. И Асме.

Я была поражена. Когда он пару месяцев назад бросил, что развёлся бы с ней — я не поверила, посчитала блефом. Но разве не к тому всё идёт, если жене сообщают о ребёнке от другой женщины? Только если, конечно, это не очередная ложь Набиля, и никому он ничего не говорил.

— Мы сделаем в Раббате большой праздник! У моего сына будет достойный каждого Сафриви хитан...

— Хитан? — не поняла я.

— Как это? Обряд обрязания.

Резко поднявшись, я развернулась к нему, но не позволила себе повысить голос, а только зашипела сквозь зубы:

— Он не будет мусульманином!

— Конечно же будет!

— Нет!

— Элен, не будем спорить.

Стоило ли начинать жалеть о том, что я к нему обратилась? Взамен за помощь он захочет распоряжаться, если мной не получилось, сыном? Нет, нет, я не позволю ему сделать из Саши подобие себя! Но спорить я, действительно, перестала. Вышедшая из тех отношений, что были между нами в Марокко, я имела возможность по прошествии времени увидеть их как бы издалека, с расстояния, сделать выводы. А я ещё тогда поняла, что с Набилем лучше работает мягкость и хитрость, деланная податливость, а не прямые требования, крики и скандалы.

— Хорошо, не будем, — взяла я себя в руки.

Опять натянулось молчание. Набиль протянул в мою сторону ладонь:

— Иди сюда, сядь рядом.

— Зачем?

— Перестань меня сторониться. Я приехал ради тебя, ради сына. Помочь, как ты и хотела.

— Как ты и предлагал, — поправила я, напоминая, кто первым "всплыл".

— Да, — признал он, делая вид, что это одно и то же, — как я и предлагал.

Но нет, мои желания и его предложения больше не совпадали в точности.

— Я согласилась на твою помощь не ради себя, а ради него, — кивнула я на кроватку, — это вовсе не означает, что я вновь хочу быть с тобой. Ты понимаешь это, Набиль?

Он посмотрел мне в глаза.

— Даже если этот твой... недокузен и впрямь погиб?

Я чуть не крикнула: "Нет! Это не так! Этого не может быть!". С большим трудом мне удалось не сорваться на слёзы, хотя они уже подкрались к глазам.

— Даже если так.

Его вздох, выражающий скорее не огорчение, а некоторую неудовлетворённость моим упрямством, завершил наш диалог, потому что Саша зашевелился в кроватке, выдавая тем, что проснулся. Больше причин оставаться в этом небольшом номере, где втроём (а особенно нам двоим с Набилем) так тесно, не было.

* * *

Апартаменты, которые снял Набиль и куда он привёз нас, были шикарными. Я и не думала, что в Новосибирске есть подобная роскошь! К счастью, было несколько комнат. Из главного зала в разные стороны расходились две спальни. Пришлось поставить плюсик Набилю и его такту — или пониманию — что он не стал организовывать мне и себе одну постель. Может, решил не действовать так прямо, а может имел представление о том, что женщина спустя всего несколько дней после родов — не подходящий объект для соблазнения.

Кроватка уже была предусмотрительно принесена в мою комнату и, когда я, покормив и вновь убаюкав Сашу, вышла в общую гостиную, на часах показывало без пяти три ночи. Набиль сидел на диване, о чём-то отстранённо думая. Нога была закинута на другую, и из-под идеально наглаженных брюк выглядывали смуглые, большие мужские ступни. Даже такая обнажённая часть тела смутила меня, отбросив к воспоминаниям о наших совместных ночах.

— Прости, я совсем забылась и не сказала тебе "спасибо", — дойдя только до кресла и остановившись за его спинкой, я стала наглаживать ту пальцами, нащупав изгибы и водя по ним механическими, волнующимися движениями. — Спасибо, что буквально спас нас.

— Не за что, — вышел он из раздумий и посмотрел на меня. Лучше бы не смотрел. Такими глазами и монашку можно заставить усомниться в выборе своей доли.

— Не думай, что я собираюсь на этом успокоиться. Я найду работу, как только приду в себя, и устроюсь самостоятельно...

— А сын?

— Я уеду к родителям, домой. Они будут присматривать за ним.

— Ребёнку нужна мать. А женщина, раз родила, должна ею быть! Ты не должна работать.

— Набиль, я не хочу залезать к тебе в долги...

— Я разве сказал, что ты будешь мне что-то должна?

— Я буду чувствовать себя должной в любом случае.

— Каким подлецом ты хочешь меня выставить, если пойдёшь работать? Это невозможно! Мой ребёнок и его мать никогда ни в чём не будут нуждаться.

— Но я же не могу просто жить здесь, в гостинице...

— Я предлагал улететь в Марокко.

— Нет, я не об этом. Здесь не совсем подходящие условия для ухода за малышом. Я должна работать, чтобы снимать нам с ним квартиру...

— Я сниму тебе квартиру, успокойся, — небрежно отмахнулся он. И, видя мои тревоги, опасения, неуверенность, добавил: — На столько, на сколько скажешь: год, два, три. Не имеет значения. Или, может, проще вам квартиру купить?

— Что?! О, нет, нет-нет, не нужно. Хватило бы и пары месяцев, пожалуй...

— Само собой не хватило бы, — поднялся он, прервав мои жалкие отговорки. Подошёл, пахнущий перехваченным где-то в аэропорту кофе, мускусом и бергамотом туалетной воды. — Когда ты уже избавишься от этого своего страха, Элен? Страха прямо сказать, что тебе нужно, чего ты хочешь, не считая, что не заслуживаешь или много просишь. Ты будто сама себя не ценишь!

— Я себя ценю, но не оцениваю, поэтому не привыкла выкатывать список требований.

— В таком случае позволь мне всё решать.

— Не могу. Ты хочешь решать то, что для меня недопустимо.

— Ты когда-то говорила, что для тебя и брак без христианского венчания недопустим.

— Будешь попрекать меня тем, что я поступилась ради тебя принципами? — прищурилась я, уязвлённая его замечанием.

— Нет, просто показываю, что недопустимость чего-либо изменчива. Обстоятельства меняются и то, что казалось неприемлемым вчера, будет неприменным завтра.

Покачав головой, я обняла себя за плечи, чувствуя озноб от усталости. С Набилем и так-то было трудно спорить, а когда садилась батарейка — и вовсе невозможно.

— Я утомилась и хочу спать. Не против, если я пойду ложиться?

— Конечно, не буду задерживать, — он без спроса, как само собой поднял руку, пронырнул ею под мои волосы, вдоль шеи. Пальцы коснулись головы, кроме большого — им он погладил подбородок. Этим жестом он чуть наклонил меня к себе, чтобы поцеловать в район виска. У меня не было времени выстроить сопротивление и обмозговать всё, но когда контакт уже состоялся, то в мыслях мелькнуло, что ничего существенного не произошло. Это был скорее покровительственно-дружеский поцелуй, чем похотливый и мужской. — Доброй ночи, Элен.

— Доброй ночи, Набиль!

Вернувшись в комнату, я повернула замок, закрывшись. И, прежде чем решила раздеться и лечь спать, ещё какое-то время прислушивалась к звукам в гостиной, пока не щёлкнула дверь напротив: Набиль ушёл во вторую спальню.

Глава 9

На следующий день Набиль оплатил мне мобильную связь и сказал выбрать квартиру, в какой я хотела бы жить. При этом, как бы походя, заметил:

— Но лучше бы было жить в своём доме, а не арендовать что-то у кого-то, сидя на чемоданах.

— Я и собиралась уехать к родителям, когда разберусь со своими делами немного...

— Я не о твоих родителях, — пресёк мой уход от темы он. Я и так понимала, что подразумевается между строк, но не хотела вновь возвращаться к подобным разговорам. После долгого молчания, продолжая смотреть на меня и не дожидаясь, когда я поверну к нему лицо, Набиль спросил: — Неужели у тебя не осталось никаких приятных воспоминаний о том времени, что мы провели вместе? В нашем доме.

— Он всегда был твоим, но не нашим.

— Ошибаешься. Я всегда видел в нём только тебя, предназначал его для жизни с тобой.

— С каких пор?

— С той поры, как мы познакомились. И ты не ответила мне: у тебя остались приятные воспоминания?

— Их все перекрыло разочарование.

— Могу я как-то теперь перекрыть то разочарование очарованием? — улыбнулся он, будто речь шла о случайной мелкой размолвке. Будто он мне на ногу наступил или накричал за подгоревший завтрак.

— Это сделать куда сложнее.

— Но я пытаюсь.

— Набиль, если ты делаешь это всё не ради сына, а ради того, чтобы я снова... чтобы я...

— Ну же, говори.

— А я не знаю, что сказать! Ты действительно чего-то от меня хочешь? — посмотрела я, наконец, ему в глаза.

— Как ты сама думаешь?

— Я не хочу думать, я хочу знать! — но, не дав ему произнести и звука, я взмахнула рукой: — А! Впрочем, разве можно было когда-либо что-либо от тебя узнать? Твои слова — это хуже моих домыслов, они сбивают, вводят в заблуждение.

— В какое заблуждение я ввожу тебя сейчас?! В какое могу ввести? Ты всё обо мне уже знаешь! Об Асме, о детях!

Каким же Набиль умел выглядеть искренним и открытым! И никогда не понять, всерьёз это или ради достижения своих целей.

— Я даже могу поверить, что ты хочешь... хочешь возобновить то, что между нами было, — сказала я, — но надолго ли? Неужели ты сам за собой не замечаешь, что хочешь чего-либо только тогда, когда оно не даётся? И теряешь интерес, стоит получить желаемое.

— Это не так.

— А как?

— Разве ты не была моей? Разве я не получил тебя? — он хотел провести по моей щеке ладонью, но я увернулась. Лицо Набиля стало пасмурным.

— Когда я была твоей — ты относился ко мне, как к вещи, которая лежит на своём месте и не нуждается во внимании, любви и заботе!

— Ты не можешь глядя мне в глаза говорить, что я не любил тебя!

— Любил, но как-то по-своему. Поверхностно. Мне не хватило глубины. Не надо этой пошлой ухмылки! — осекла я его, явно намеревавшегося сделать эротический вброс, чтобы сбить меня с мыслей. — Я говорю о глубине в душе, когда чувствуют до самого основания, до сердца. Когда не могут поделить его на двух, трёх женщин!

— Асму я никогда и не любил!

— Это ты говоришь мне! А ей ты так говорил?

Набиль нахмурился и замолчал. Я хмыкнула:

— Что и требовалось доказать. Ты всем говоришь, что любишь...

Наш спор был прерван плачем Сан Саныча. Немедленно прекратив пререкания, я пошла к ребёнку. К тому, кого мне только и оставалось любить.

* * *

Спустя два дня мы перебрались в квартиру. Я бы выбрала скромнее, с одной спальней, чтобы меньше тратить, но, догадываясь, что Набиль захочет останавливаться у нас и проводить с нами время, не могла дать ему такие карты в руки — единственную кровать! Он уже сейчас не торопился улетать, а мне не хватало бессовестности указать на дверь и выгнать его. Он примчался и буквально спас нас, оплатил жильё, еду, все расходы. Велел заказать абсолютно всё, что мне нужно для комфорта и удобства в быту. Кое-что в арендованной квартире было, но я не нашла миксера, мерного стаканчика, градусника, детской ванночки, достаточно мягкого полотенца, прихватки и ещё сотни мелочей, к которым я привыкла за время жизни с Сашей. Там моя жизнь была устаканившейся и обсутроенной, а теперь — начинай сначала!

И всё же, я не могла быть неблагодарной и, вопреки обиде и злости — весьма подутихшим за прошедшие месяцы — старалась вести себя вежливо. Не подпускать Набиля к сыну тоже было бы странным, и я стала наблюдать, как он, сначала робко, потом всё смелее подходил к нему, разглядывал его, бормотал что-то на арабском, заигрывая и улыбаясь, если Саша замечал его и смотрел в его сторону.

— Я ему уже нравлюсь! — самоуверенно заявил Набиль в один из таких моментов. Я подошла к ним и поглядела на сынишку. Тот, как и все новорожденные, ни на чём не концентрировался, водил туда-сюда глазёнками и шевелил ручками и ножками.

— С чего ты взял?

— Он не плачет.

— Он и до этого не плакал.

— Но если бы подошёл неприятный, плохой человек, он бы заплакал! — Набиль покосился на меня так, что я поняла: это расшифровка для меня.

— Приятный или неприятный, а ты — его отец, он чувствует своего, вот и не пугается.

— А ты? — многозначительно остановился на мне горячий взгляд.

— Что — я?

— Ты своего не чувствуешь?

— Не начинай, пожалуйста.

Я складывала с сушки выстиранные вещи, поэтому вернулась к своему занятию, образовывая аккуратные стопочки. Набиль недавно вышел из душа, из-за чего расхаживал по дому в одних шелковистых брюках пижамы. Он всегда был в хорошей форме и сохранял её до сих пор, он занимался своим телом, работал над ним и любил покрасоваться. Сейчас, однако, я не могла распознать, просто по привычке он ходит полураздетым или пытается привлечь моё внимание? Я старалась не смотреть в его сторону. Для меня одно близкое присутствие оголённого мужчины смахивало на измену Саше. Старшему — Александру Дмитриевичу.

— Как тебе имя "Умар"?

— Что? — вышла я из раздумий.

— Умар — тебе нравится это имя?

Соображая, я быстро вывела итог, к чему подобный вопрос.

— У него уже есть имя. Его зовут Александр. И никак иначе.

— Элен...

— Нет! Я даже слышать не хочу об этом!

— У нас имя сыновьям даёт отец.

— А у нас — это не у вас! И не надо в чужой монастырь со своим уставом лезть!

— В чужой монастырь?

— Это пословица такая русская. Нельзя устанавливать собственные правила там, где ты не хозяин, — мы встретились взглядами, и я прочла на лице Набиля привычное превосходство. — Ну да, ты себя всюду хозяином чувствуешь...

— Это полезная привычка. Она помогает действительно им становиться.

Отойдя от кроватки, он медленно приблизился ко мне. Чуть сзади. У меня от его шагов на шее дыбом повставали волоски. Кончики пальцев коснулись кожи вдоль линии волос, и я замерла на секунду, а потом отдёрнулась, как от комара:

— Набиль!

— Что?

— Не надо, прошу тебя!

— Я не мог удержаться... Ты так маняще выглядишь при этом приглушённом свете, в своём простеньком халатике... - он привалился рядом плечом к стенке. — В Париже я смотрел на тебя и думал, что такая невероятная красота, такая жемчужина пропадает за какими-то нелепыми занятиями, в недостойных её условиях, но тут! Сейчас! Элен, ты заслуживаешь большего, лучшего...

— Меня всё устраивает, — быстро пробормотала я.

— Нет, ты себя пытаешься убедить в том, что тебя всё устраивает. Но это не так. В Марокко тебе бы не пришлось самой гладить, заниматься всей этой чепухой! Для этого есть слуги.

— А чем бы я занималась?

— Ребёнком и... мной, — улыбнулся Набиль, и я только спустя столько времени, прозревшая, увидела, что себя он позиционирует как невесть какую награду! На самом деле он не меня видел трофеем, которого хотел добиться, он считал, что собой одаривает ту женщину, до которой снизошёл. Именно снизошёл. И это в моём поведении сбивало его с толку: почему я до сих пор не разомлела от великой чести, перепавшей на мою долю?

— Благодарю, — сгримасничала я, — но предпочту стирку и грязные пелёнки.

Улыбка сошла с лица Набиля.

— Ты невозможная упрямица!

— Если не хочешь мне помочь — иди спать, и не мешайся тут под ногами.

— А если я не хочу спать?

— Спой колыбельную сыну, глядишь, оба и уснёте.

— Колыбельные должна петь мама.

Я задумалась на миг, и у меня родился вопрос:

— А ты занимался своими детьми? Теми, которых родила Асма.

— Что ты имеешь в виду под "занимался"?

— Ну, сколько времени ты им уделяешь? Учитывая, что я даже не заподозрила о наличии у тебя семьи, ты редко видишь сына и дочь?

— Когда сын родился — я часто был с ним. Конечно, подгузники менял не я, и не я спать укладывал — у нас мужчины таким не занимаются. И дочке я, конечно, уделял внимание. Но сейчас они оба уже школьники по возрасту, им не нужен постоянный присмотр. Почему ты спросила?

— Пытаюсь понять, хороший ли ты отец. Можешь ли им быть.

— Почему нет?

— Не знаю. Почему ты не смог быть хорошим мужем?

— Это только твоё мнение!

Я засмеялась:

— А чьё же ещё мнение определяет качество мужа, как не мнение жены?

— Жёны бывают с такими запросами, что им ни в чём не угодишь! Для них любой муж будет плохой, хочешь сказать, что такого не бывает?

— Бывает, но...

— Может это ты была плохой женой? — Набиль, как и раньше, стоило хотя бы попытаться найти в нём изъян и намекнуть, что он в чём-то виноват, тотчас переваливал весь груз на меня, заставлял усомниться в себе, укорял и снимал с себя все грехи. Но я уже прошла эти уроки и кое-чему научилась. Поэтому спокойно улыбнулась:

— Я была ужасной женой, хуже некуда! Одного не пойму — зачем ты за такой плохой женой приехал? — сложив последнюю распашёнку, я пригладила её, выровняв стопку. — Спокойной ночи, Набиль! — и, закончив на этом разговор, отправилась спать.

Глава 10

Набиль ушёл в спортзал, куда он записался на несколько посещений, воспользовавшись мною, как переводчиком. Сан Саныч спал, и я, закончив все свои дела, присела на стул, думая, чем себя занять? На глаза попался телефон, и я взяла его в руки. Нашла в нём номер Кати и, посомневавшись мгновение, всё-таки набрала.

— Алло? Лена? — подняла она вскоре.

— Да, привет...

— Как ты?! Леночка, как сама, как малыш?

— Спасибо, всё хорошо.

— Я звонила тебе, но ты всё не поднимала, и я подумала, что тебе не до того!

— Да, прости, я видела, но... действительно, были сложные обстоятельства.

— Как ты там справляешься? Помощь нужна? Может, приехать как-нибудь?

Я оглядела казённую квартиру, оплаченную Набилем.

— Да нет, не нужно... всё нормально. Мы с Сан Санычем в порядке.

— Ты назвала мальчика Сашей? — с пониманием сказала Катя.

— Да. Я как раз хотела спросить... новости есть какие-нибудь?

— Я ничего не слышала. Мы с Олегом дня три уже об этом не говорили. Хочешь, я уточню у него попозже и перезвоню?

— Буду очень благодарна!

— Договорились!

Попрощавшись, я встала и подошла к спящему сыну. Несмотря на то, что он был смуглый и тёмненький, я никак не могла уговорить себя, что он — кровь от крови и плоть от плоти Набиля. Для меня это всё равно был Сашин ребёнок, и если страшное подтвердится... когда-нибудь, когда Сан Саныч подрастёт, я расскажу ему, что его отец — герой, погибший при выполнении боевых действий. Самый лучший и достойный человек на свете. А не какой-то марокканский миллионер, представления не имеющий о том, что такое верность, честь и достоинство.

* * *

Вечером мы ужинали тем, что я приготовила. В деньгах я была не ограничена, но, хотя и не желая влезать в неоплатные долги к Набилю, временами всё же срывалась и пыталась потратить назло ему побольше, заказывая самые свежие и дорогие продукты. Но он, похоже, не замечал, тысячу рублей стоила доставленняа из магазина еда, или семь тысяч, для него это были одинаково мизерные суммы.

— Очень вкусно, — похвалил он, запивая рагу вином, которое купил сам.

— Свинина, — пошутила я. Набиль на миг замер, но, считав с моего лица, что это юмор, расслабился:

— Съеденое по неведению в любом случае не было бы грехом.

— Как удобно! Не знал, что свинина — не виноват, скрываешь одну жену от другой, значит, не изменщик!

— Опять за своё? — дёрнул он желваками.

— Знаешь, как у нас говорят? Незнание законов не освобождает от ответственности.

Ему не нравились эти разговоры и он от них умело уходил:

— Почему бы тебе не пройтись по магазинам и не купить что-нибудь для себя? Сколько можно сидеть дома в этом халате?

— Недавно он тебе нравился.

— Тебя ничто не портит, но, одеваясь так, ты как будто даёшь понять, что...

— Что? — посмотрела я ему в глаза.

— Что тебе никто не нужен, что ты только мать, и больше не женщина.

— А если я действительно так считаю?

— Купи красивое нижнее бельё, встряхнись. С рождением детей жизнь не заканчивается.

— О, в этом я не сомневаюсь! Только я хочу жить той жизнью, которую сама выберу, а не которую ты мне предназначаешь.

У меня зазвонил телефон, и я нашла повод встать из-за стола и прекратить эту беседу. Тем более, я подозревала, что звонила Катя, и поспешила к трубке. Да, это была она.

— Алло?

— Лен, привет ещё раз!

— Да, привет! Что-то узнала?

— Прости, но нет. Олег говорит, что по-прежнему никакой информации. Их ищут. Но тел нет, поэтому...

— Надежда есть, — произнесла я.

— Да, надежда есть. Не будем отчаиваться.

— Не будем, — повторила я и, поблагодарив, вернулась заканчивать ужин.

— Кто звонил? — поинтересовался Набиль.

— Знакомая, — бросила я. Но моё лицо, не такое как у него, не привыкшее скрывать и обманывать, выдавало сдерживаемые эмоции.

— Что-то важное?

— Нет... да... то есть... я кое о чём её просила... вот и всё.

Мысли бегали вокруг того, что тела не найдены. Если бы его смертельно ранило, разорвало бомбой, снарядом, что-то бы осталось, это стало бы известно, это легко бы обнаружилось! Но раз этого нет, значит, он жив! Жив! Кашин, ты же сильный и пробивной мужик, настоящий, русский, давай уже, выбирайся как-то и возвращайся ко мне!

— Тебе как будто бы что-то потрясающее сообщили, — заметил Набиль, продолжая наблюдать за мной.

— Хотелось бы... но нет.

— Налить вина и тебе?

— Я кормлю ребёнка, мне нельзя.

— Да, наверное, ты права.

В другой раз я бы съязвила на тему, что он ещё хоть кого-то умеет признавать правым, но сейчас не было настроения. Всё, чего мне хотелось — это остаться вдвоём с сыном и ждать, надеяться и ждать. И дождаться.

— Может быть, сходим как-нибудь в кино? — вдруг предложил Набиль. Ему как будто бы наоборот хотелось вернуть меня из раздумий и, как назло, напоминать, что я не одна, что здесь есть он, требующий внимания и разговоров.

— Вряд ли у нас показывают фильмы на французском.

— Мы могли бы слетать в Париж, — на мой удивлённый взгляд он уточнил: — Наймём на пару дней няню. Ты отдохнёшь.

— Я не устала, и не оставлю сына.

— А я думаю, что было бы здорово вновь съездить туда, где мы познакомились. Освежить воспоминания.

— Протухшее не освежить.

— Ох, Элен, опять эта твоя... злоба!

— Ну, чтобы тебя ею не напрягать, помою посуду и пойду спать, — поднявшись, я стала собирать со стола пустые тарелки. Набиль откинулся на спинку стула, наблюдая за мной, но ничего больше не сказал.

* * *

Два дня спустя я вышла из душа, одним банным полотенцем завёрнутая вокруг тела, а другим замотавшая вымытую голову. За Сан Санычем приглядывал Набиль, но я всё равно торопилась — даже ноги не побрила. Для кого? Чем хуже буду выглядеть, тем меньше поползновений в мою сторону будет у бывшего.

Вообще удивительно, когда кто-то становится тебе "бывшим". Бывшим кем? Я не могла толком Набиля и мужем-то назвать. Любовником? Партнёром? Как бы то ни было, отношения выстраиваются весьма странные, когда приходится жить под одной крышей. Это ни в коем случае нельзя назвать дружбой, на вражду не тянет, вы вроде бы не совсем чужие, и в то же время между вами лежит огромная пропасть. Стесняться его уже не получается, но и быть откровенной и раскованной до конца — тоже.

Войдя в спальню, я хотела посмотреть время на мобильном — механическая привычка, но не увидела его на тумбочке. Оглядевшись, попыталась вспомнить, куда я его положила? Вернулась на кухню и поискала там. Телефона не было. Опять пришла в спальню и занялась тщательным высматриванием. Так, в душ я с собой мобильный не брала, вечером, после магазина, им пользовалась, значит, не потеряла на улице. Куда же его сунула? Ни в карманах, ни в сумочке его не было.

— Набиль, ты не видел мой телефон? — спросила я.

— Нет, — покачал он головой, играя погремушкой с ребёнком.

— Странно... позвони мне на него, пожалуйста.

Агукая и что-то говоря на арабском сыну, он меня будто не услышал.

— Набиль! Позвони, пожалуйста, мне на телефон.

Теперь проигнорировать было невозможно. Выпрямившись, он отстранился от кроватки и, повернувшись ко мне, чуть высокомерно, в своём духе, посмотрел.

— Что? Я слишком о многом прошу? — хмыкнула я. Начинало раздражать это затянувшееся молчание и, когда я готова была уже вспылить, Набиль соизволил открыть рот:

— Своего телефона ты не найдёшь.

— Что? — теряясь, насторожилась я. — Почему?

— Его забрал я.

На секунду меня взяла оторопь. Неужели?..

— Как ты смел?!

— Мне не нравится, что тебе звонит непонятно кто, и ты после этого ходишь, как в воду опущенная.

— Я что, не имею права общаться с подругами?!

— Когда мне не говорят, о чём речь — мне это не нравится.

— А ты мне кто, чтобы твоё "нравится" и "не нравится" играло какую-то роль?! Ты что, совсем обнаглел, Набиль?!

— Я? Обнаглел? Что ещё мне для тебя сделать, чтоб ты стала хоть чуточку благодарнее?

— Вернуть мне мобильный!

— Нет.

— Тогда я немедленно забираю сына и ухожу отсюда!

— Куда? — ухмыльнулся Набиль. — На улицу? Если ты не думаешь о себе, то о ребёнке-то подумать в состоянии? Или из-за своей гордости даже его готова погубить?

— Да причём здесь гордость! Ты ведёшь себя, как деспот, домашний тиран! Ты отобрал мою личную вещь, которая тебе не принадлежит! Зачем?

— Мне скоро надо будет уехать по делам, и я бы не хотел, чтобы ты... воспользовалась моим отсутствием.

— Каким образом?

— Созванивалась бы с какими-нибудь мужиками! Или невесть что ещё! Откуда я знаю?

— Ты нормальный? Какими мужиками?

— Я не собираюсь продолжать этот разговор, — поднял он одну руку и пошёл в соседнюю комнату. Я вцепилась в его предплечье:

— Верни мой телефон! Ты не имеешь права!..

— Имею, — он остановился, посмотрел на меня, — я тебе развода не давал, а, значит, контролировать жену имею полное право.

— Я тебе не жена! С тех пор, как я узнала, что я — вторая, я перестала ею быть! Я никогда на это не соглашалась!

— Тебе придётся смириться с этим фактом.

— Не буду я ни с чем смиряться!

— Уверен, номер родных ты знаешь наизусть, — Набиль указал на стационарный городской телефон, стоявший в зале, — можешь позвонить оттуда в любое время. А больше тебе ни с кем общаться и не нужно.

И он, высвободившись из моей хватки — а я обессилила от его резких слов и собственной слабости — ушёл, прикрыв за собой.

Я осталась стоять, как вкопанная. Катя не сможет больше мне позвонить, её-то номера я на память не запомнила. И если Саша вернётся — как он нас найдёт? Мы сменили место жительства, а мой номер теперь будет недоступен. Господи, зачем я только обратилась за помощью к Набилю? Что же теперь будет? Но без него — смогли бы выжить? Глупости, разве в наше время кто-то умирает от голода? Надо было пойти в какую-нибудь социальную службу, полицейский участок — объяснить всё, попросить о помощи. Почему это пришло мне в голову только сейчас? Я была совершенно выжата и раздавлена после родов и стычки с Сашиной матерью.

Испугавшись, что Набиль ещё и дверь запер, я тихонько проскользнула в прихожую и проверила замок. Нет, он был открыт. Но куда идти? Бежать? Теперь не только без денег, но и без телефона. Я руководствуюсь своей неприязнью к Набилю, своим желанием свободы от него, но не думаю о сыне. Куда я потащу ребёнка на ночь глядя? Где мы с ним будем таскаться?

Растерянная, почти сломленная, с опускающимися руками, я вернулась к кроватке, вытирая слёзы со своих щёк. У меня была прекрасная жизнь в Париже, но меня потянуло на какую-то сказку... а вместо сказки я угодила в ад. Уже второй раз. Но если в первый раз всё-таки нашёлся рыцарь, спасший меня, то что будет во второй? Есть ли у меня шанс на спасение? О будущем было страшно думать.

Глава 11

Если спустить всё на тормозах — дальше будет только хуже. Безнаказанность и ощущение власти лишали Набиля границ дозволенного, но я узнала его достаточно хорошо, чтобы понять, что разговоры бесполезны. Лучше ему улыбаться, быть с ним вежливой, послушной, а делать то, что считаю нужным. За его спиной. А разве не так жил в прошлом году он, прикидываясь верным и влюблённым?

Я не стала больше поднимать тему моего телефона, на следующий день включив небывалую покорность, улыбчивость и приветливость. Набиль как будто бы удивился этому, ожидав, наверное, продолжения скандала, обвинений, просьб. Но ничего этого не получив, стал постепенно расслабляться. Ему вскоре нужно было уезжать, и мне требовалось лишь дотерпеть до его отъезда.

На следующий вечер, после ужина, когда я убаюкивала на руках сына — тот никак не мог заснуть, Набиль подошёл ко мне совсем близко, и я собрала всю волю в кулак, чтобы не отпрянуть. Он заметил это, и воспринял так, как мне и нужно было — как будто бы я плавно перестаю считать его чужим, а отношения между нами перестают казаться мне неприемлимыми. На самом деле близость с ним для меня по-прежнему была невозможной, но, если бы того потребовала свобода и освобождение из паутины, в которую я попала, наверное, я бы смогла себя пересилить.

— Ты так и не подумала над тем, чтобы оставить съёмную квартиру и... обзавестись собственным жильём? — спросил Набиль. Если бы я тотчас закивала, это было бы совсем подозрительно. Я ответила не прямо, но довольно ясно:

— Из России я никуда не уеду.

— Мне будет сложно разрываться на такие большие расстояния, у меня и так дела делятся между Марокко и Францией.

Дела? Или женщины в нескольких городах мира? Я оставила свой сарказм в голове.

— Я же не смогу перебраться в Россию, — добавил Набиль.

— Ничего страшного, встречи раз в полгода будет достаточно, — всё-таки съязвила я.

— Элен... - его рука легла мне на талию. Внутри меня всё вытянулось и вздрогнуло, а снаружи я будто окаменела, превратилась в соляной столб. Если не отомру, то на моём лице отобразится моё истинное отношение. — Ребёнку нужно присутствие отца.

Сан Саныч задремал, наконец, и его биологический отец, осторожно переняв сына из моих рук в свои, опустил его в кроватку, прощебетав что-то уже привычно на арабском. Посмотрев на это, я подумала, что, может, Набиль действительно не плохой родитель, вполне заботливый, только не сможет он в силу своей натуры, своего характера, дать сыну столько внимания, сколько нужно мальчику для воспитания, для полноценного детского счастья.

Освобождённая от своей драгоценной ноши, я стала лёгкой добычей для рук Набиля. Он опять попытался обнять меня. Отстраняясь медленно, я заставила себя остановиться. Его попытка удалась.

— Элен, я завтра улетаю...

— Я знаю, ты говорил.

— Может быть, мы целый месяц не увидимся.

— К чему ты клонишь?

В первую очередь он клонил своё лицо ко мне, и от этого брала оторопь. Закрыть глаза и думать о Саше? Нет, как можно думать о нём, предавая таким образом особенно? Принимать касания другого, а в мыслях держать его? Это ужасно. Но как ещё справиться с собой? Набиль наклонился к моему плечу, вдохнув его аромат. Его губы уже почти трогали кожу.

— Я очень соскучился по тебе, Элен, не говори, что ты — нет.

Я всё-таки закрыла глаза и, для самообладания, погрузилась в прошлогодние воспоминания, когда была без памяти влюблена в Набиля. Как я его обожала! Как хотела его! Быть с ним, заниматься с ним любовью целыми днями и ночами, не отпускать от себя. Хорошо, что ребёнок стал плодом именно той беззаветной и счастливой любви. Жаль, что он уже не сможет наблюдать таких отношений между родителями.

Губы Набиля коснулись моих, наяву, а не в воспоминаниях. Удерживая слёзы, я приняла поцелуй и на какое-то мгновение ощутила странное спокойствие. Расслабленность. Как было бы просто не иметь гордости, обид, ничего не испытывать, не брезговать предателями и изменщиками, забыть о произошедшем, положиться на Набиля, позволить ему вновь всё решать: обеспечивать нас с сыном, баловать по праздникам, навещать. Сейчас, без страсти, я бы и не захотела его постоянного присутствия, может, я бы смогла теперь стать второй женой? Что испытывают и о чём думают восточные женщины, деля своего мужа с другой? А то и двумя другими. Если Набиль будет нас содержать, то может хоть раз в год к нам показываться!

И всё же — нет, я знала, что не смогу так. Без любви, без уважения, без единственности. Есть ли такое слово? Должно быть.

Губы жарко, умело и долго целовали, совсем как раньше. И это даже было немного приятно. Приятно мужским присутствием, ощущением — может и напрасным — надёжности и опоры. Наверное, становясь матерями. мы, женщины, особенно уязвимы, потому что мне в некоторые тяжёлые минуты усталости и недосыпа делалось безразлично, кто снимет с меня часть груза и забот — лишь бы снял. Как уличная кошка, готова была за еду и ласку отдаться в добрые руки и помалкивать.

Но нет, мы всё-таки не животные, у нас есть мышление. Память. Самолюбие. Желания. Они не дадут плыть по течению, не оглядываясь по сторонам. И я убрала с себя руки Набиля:

— Не в этот раз, ладно? Я ещё не готова...

— Ты меня с ума сводишь, как и раньше, — глубоко вдохнув, он провёл ладонью по моей щеке. Я видела по глазам, что он действительно меня хочет. — Когда я вернусь...

— Да, когда ты вернёшься, — поспешила заверить я его, — тогда... возможно.

— Нет, тогда — точно.

Я выжала из себя улыбку:

— Ты как всегда самоуверен.

— Разве не за это ты меня полюбила? — улыбнулся мне и он.

Нет, не за это. Да, я запала на эту гиперуверенность, она произвела эффект в тандеме с настойчивостью. Но за что я на самом деле любила Набиля? За красоту, пылкость и талант любовника? Я пошла за него замуж, толком не зная. Всё, что я знала — это что он невероятно красив и сексуален, но разве из-за этого можно полюбить по-настоящему?

— Пора ложиться, — вывернулась я из-под его руки, — я утомилась сегодня.

— Я бы мог просто лежать с тобой в одной кровати... - покосился на неё он. Я покачала головой:

— В другой раз. Правда, — и вынужденно сама поцеловала его в щёку, утягивая за руку прочь из комнаты, — спокойной ночи, Набиль!

— Добрых снов, хабибти!

* * *

На следующий день он уехал, оставив мне мой мобильный со всеми, кроме одного — его собственного — стёртыми номерами, да ещё и с новой сим-картой. Проводив его и убедившись через окно, что Набиль сел в вызванное до аэропорта такси, я тотчас сняла со шкафа чемодан и стала спешно складывать вещи. Свои и ребёнка. Всё, что понадобится в любой момент: соска, подгузники, влажные салфетки, документы, немного денег, которые мне удалось скопить уловками с тех средств, что давал на продукты или детские вещи Набиль — в отдельную сумку с удобно расположенными отделениями на молнии и липучках. Всё будет под рукой.

Ничего лишнего, чтобы не пришлось тащить тяжести. В одной руке и так будет коляска, через плечо — сумка. Не жадничай, Лена, не надо. Лучше в очередной раз начать всё с ноля, с чистого листа. Заработается, наживётся, только бы приобрести независимость и отделаться теперь как-то от Набиля. Не позволю растить сына арабом, мусульманином, многожёнцем — нет! Он будет другим. Смелым, отважным, честным, самоотверженным, держащим слово, уважающим женщин.

Застегнув чемодан, я подтянула всё к двери. Огляделась. Ничего не забыла? Квартира оплачена на два месяца вперёд. Оставить ли где-то ключи, написать ли хозяйке? Потом. Всё потом. Сначала надо убедиться, что у меня получится устроиться.

Взгляд упал на стационарный телефон, и я, зацепившаяся за него мыслью, достала мобильный. Набиль мог его полностью отформатировать и всё из него удалить, но номер Саши я знала наизусть, что меня уже спасло однажды. Я подошла к городскому аппарату — кто знает, вдруг мой сотовый теперь прослушивается или отслеживается? — и набрала на нём Сашу. На что я надеялась? Что он жив. Что он объявился, вернулся, ищет меня. Но вместо гудков прозвучало неизменное: "Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети". Сомкнув на нессколько секунд веки, я вытерла пальцами намокшие уголки глаз и, взяв весь свой багаж в руки, потащилась прочь из квартиры.

Во время походов за продуктами я видела полицейский участок неподалёку. Туда я и отправилась. Не знаю, хорошая ли мне пришла в голову идея, но другой пока не появилось.

Дежурному я стала объяснять, что мне нужен номер организации, помогающей женщинам, столкнувшимся с домашним насилием. Полицейский, видя со мной младенца, обеспокоился и стал принимать горячее участие. Даже слишком горячее: предложил накатать заявление на обидчика, сходить вместе со мной к нему, урезонить, задержать на пятнадцать суток. Кого было задерживать? Марокканского миллионера, отбывшего на частном самолёте? Посмотрела бы я на них. И в то же время правды я никак не могла сказать. Мне почему-то было жутко неудобно, что мой сын не от гражданина России. Статусом семьи Сафриви сразу бахвалиться не начнёшь, а информация, что родила от марокканца прозвучит также, как "родила от гастробайтера из Средней Азии".

К нам вышел второй полицейский, и они вместе, после моих убедительных доводов и просьб, стали искать контакты центров помощи оказавшимся в сложных ситуациях, вроде моей. Всё это заняло чуть больше часа, за который меня угостили чаем, пропустили в комнату отдыха, чтобы я покормила грудью ребёнка. Было что-то забавное и умиротворяющее в том, что с нами — мной и Сан Санычем, — так трепетно возились люди в форме.

Наконец, они созвонились с одной из таких благотворительных организаций, те сказали, что найдут комнату и подготовят её для меня с ребёнком, так что мы можем подъезжать. Дежурный кивнул второму:

— Подкинешь их?

— А то! Идёмте, — галантно беря чемодан, пропустил меня вперёд мужчина. Выходя из участка, я незаметно выбросила отключенный мобильный в урну. Набиль может теперь пытаться дозвониться до меня сколько угодно.

Мы сели в белую с синей полосой машину, на заднее сиденье. Мне показалось, что Сан Саныч улыбается, заинтригованный приключением. Я выдохнула. Понимая, что всё это всего лишь на время, я однако почувствовала, что могу сделать передышку и набраться сил перед тем, как устраивать свою жизнь более основательно. Только бы нас снова не нашёл Набиль...

Глава 12

Душевное равновесие нарушается легко, а вот восстанавливается — очень трудно. Для того, чтобы разнервничаться или заработать фобию достаточно бывает одного слова, а для искоренения в себе комплексов, страхов, волнений не поможет порой и миллион слов.

Мне понадобился месяц, чтобы не паниковать от мужских голосов, раздающихся поблизости: всё время казалось, что нас вновь нашёл Набиль. Раздавались эти голоса редко — в центре помощи женщинам, столкнувшимся с домашним насилием, жили только женщины, от того и любой бас — зашедшего починить унитаз сантехника или чьего-нибудь родственника, явившегося проведать одну из насельниц центра, — резко резонировал и бил по нервам.

Сначала мне это всё напомнило больницу и роддом. Кроме роддома я в больнице лежала однажды, в школе, с подозрением на аппендицит, которое не подтвердилось. Комната на двоих, с узкими кроватями у стен и детской кроваткой для Сан Саныча, ассоциировалась с палатой. В ней не было почти ничего, кроме этих спальных мест, двух тумбочек и вещевого шкафа. Кухня — общая, в конце коридора, там плита, чайник, два холодильника, микроволновка, посуда, всё необходимое для готовки. Еду, купленную на деньги благотворительных фондов, привозят волонтёры, но некоторые женщины уже успели устроиться на работу, могли сами что-то купить, поэтому иногда помогали центру и брали собственные расходы на себя, делясь ещё и с другими. Были и такие, которые делиться не хотели, они подписывали свои пакеты и не позволяли у них взять даже одно печенье. Мне казалось, по поведению подобных, что вина в жестоком с ними обращении частично лежит на них. Я не была из тех, кто слепо оправдывал любую жертву, я знала, что бывают невыносимые люди, способные довести. Когда-то смотрела передачу, где нарколог рассказывал про суть алкоголизма, и он сказал, что существует такой диагноз, как "жена алкоголика". Это такой тип женщин, с которыми мужчины начинают спиваться. Наркологи избавляют от зависимости, мужчина перестаёт пить, живёт нормально месяц, два, потом возвращается к жене — и снова начинает пить. При этом, если из наркологической клиники возвращать таких не к жене, а увозить в другой город, устраивать там, подальше от неё — они могут больше никогда не начать прибухивать.

Я считала себя выдержанным и здравомыслящим человеком, но после общения с Набилем ощутила этот механизм, как ты плавно теряешь самообладание, перестаёшь спокойно реагировать на незначительные раздражители. Как день за днём тебя изводит тупое, непреклонное самолюбие под соусом любви. В голове происходит расхождение, очевидный обман выдают тебе за твою же ошибочность, уверяют, что всё прекрасно и замечательно, если бы ты сама себя не накручивала и не придиралась. Вместо адекватных обсуждений получаешь молчание или обвинения, в итоге уже не знаешь, как заговорить так, чтобы сохранить здоровую атмосферу. Нет, определённо существуют люди, способные ввести в состояние аффекта. Думаю, если бы я не сбежала от Набиля и он продолжил бы держать меня при себе, шантажируя благополучием сына, однажды я — кто знает? — взялась бы за нож и оказалась не здесь, а на скамье подсудимых.

С соседкой мне, к счастью, повезло — она была нормальная. Они с мужем прожили около трёх лет, оба строили карьеру, у неё получалось лучше. Работая ландшафтным дизайнером, она получала хорошие деньги, но в какой-то момент муж стал ревновать к заказчикам — к тем приходилось выезжать за город, в особняки. Может, изначально её высокий доход ударил по его самолюбию — кто знает? Но ревность стала превращаться в невыносимую болезнь и в итоге он её ударил. Стерпев один раз, через некоторое время она получила полноценные побои. Попыталась подать на развод, а дальше — типичная картина: извинения, мольбы простить, обещания, что так больше не будет. Соседка не поддалась, на развод подала, но супруг стал угрожать, что не даст ей уйти, убьёт её. Выслеживал у подруг, махал кулаками. Поскольку квартира у них была общая, купленная в ипотеку, то ничего не оставалось, кроме как скрыться вот в этом центре. Хорошо оплачиваемая работа, к счастью, сохранилась, она постоянно что-то создавала в программах на ноутбуке, время от времени уезжала по заказам. В центре жила уже полгода, мечтала найти достаточно сильного мужчину-защитника или накопить на новую квартиру в другом городе, чтобы псих-муж её не смог найти.

Не знаю, по сравнению с этим, стоила ли моя ситуация побега? Как новенькую, меня спустя пару дней после прибытия попросили пройти беседу с психологом. Ему надо было рассказать всё пережитое. Но я почему-то распереживалась. Не посчитают ли сумасшедшей? Что за история о Золушке, которая жила в Париже, работала в Лувре, потом вышла замуж за миллионера! И по какой причине, спросит меня психолог, я здесь? Меня никто не бил, не насиловал. Просто очень богатый и красивый мужчина мне не угодил, предлагая содержать и обеспечивать. А я не такая, я жду травмая. Смешно! Пришлось спешно придумывать полуправду, что жила с состоятельным нерусским, слишком пылким и горячим, несдержанным, который изменял мне напропалую, не считался со мной, был эгоистичен до крайности, а когда я полюбила другого и захотела уйти — принялся изводить и ограничивать в свободе.

— Он вас бил? — спросил психолог. Я подняла взгляд от сына, спящего на руках, к лицу специалиста. Нет, так нагло я солгать не смогу.

— Нет.

— Значит, насилие было в основном моральным?

— Да. Он отнял мой телефон, не позволял общаться почти ни с кем, хотел воспитывать ребёнка так, как я не хотела.

— Вы пытались найти компромисс? Вы же понимаете, что отец тоже имеет право участвовать в воспитании?

— Да, но... я не хочу, чтобы он был ему отцом! Это патологический лжец, такой человек может оказывать лишь дурное влияние.

— А другой мужчина? К которому вы хотели уйти. Он пытался поговорить с ним?

Мне не хотелось говорить об этом. Я избегала подобных вопросов и ответов на них вслух. Во мне выросло огромное суеверие, так что я не то боялась накаркать, не то сглазить. Психолог задумался над моим молчанием:

— Вы уже расстались?

— Он на спецоперации, — быстро пробормотала я, максимально мимикой дав понять, что об этом распространяться не собираюсь.

Кажется, психолог понял это по-человечески и, на первый раз, меня отпустил, на последок поинтересовавшись, хочу ли я чем-то себя занять, кроме ребёнка, и какое у меня образование? Я призналась, что мало востребованное: искусствовед. Но мне пообещали помочь в трудоустройстве.

Несколько дней спустя я шла из кухни в комнату с бутылочкой, подогрев Сан Санычу детскую смесь: от всех тревог и стрессов у меня убавилось молока, и он не наедался. Женщины смотрели в общем зале телевизор и, когда я проходила мимо, там декламировал диктор новостей:

-...сегодня утром был совершён обмен пленными пятьдесят на пятьдесят...

Я резко остановилась и развернулась к экрану. На нём показывали едущих на родину в автобусе мужчин, но слишком мельком, так что не успеть рассмотреть всех. Хоть бы перечислили поимённо, кого обменяли!

Рванув в комнату, когда репортаж закончился, я обратилась к соседке:

— Таня, можно воспользоваться твоим ноутом и посмотреть кое-что в интернете?

— Да, конечно, — она сейчас не работала, а мазалась всякими кремами после душа, поэтому подвинула мне свой лэптоп, нажав кнопку включения.

Когда он загрузился, я скорее открыла браузер и начала искать информацию о сегодняшнем обмене. Полного списка фамилий возвращённых не было нигде. Военная тайна? Не знаю, но я перелистала десятка четыре новостных статей, так ничего и не найдя. Вернув Тане ноутбук, я прошла к стационарному телефону центра. Набрала Сашин номер. Абонент был недоступен. Неужели и на этот раз не повезло? Тогда когда же? Когда?! Я не верю, что всё закончилось, что ничего уже не будет. Что Саши больше не будет.

* * *

Дни продолжали бежать. Мне нашли подработку на выходные экскурсоводом, но сначала надо было выучить программу и выдержать условную аттестацию — провести экскурсию для сотрудников музея. Так что укладывая сына, я садилась готовиться и заставляла голову включаться. За время беременности, и особенно после родов, было ощущение, что память стало никудышняя, особенно с постоянными недосыпами из-за ночных пробуждений. В уме только и держалось, что "покормить", "поменять подгузник", "уложить", "помыть", "убедиться, что всё хорошо". Не представляю, как буду оставлять его одного даже на несколько часов два раза в неделю! Из меня выходила слишком привязчивая мать, не способная выпустить ребёнка из поля зрения дольше, чем на пять минут. Мне постоянно надо было видеть его перед собой, так было спокойнее.

Неподалёку от центра — минутах в десяти ходьбы, был городской парк, куда мы ходили гулять. Я и Сан Саныч в коляске. Дети постарше бегали там на детской площадке под присмотром кого-нибудь одного из родителей — в основном мам. Нам было рано не то, что бегать, но даже сидеть, поэтому в компанию мы не вторгались, а катались поблизости, ловя солнечные лучи, слушая пение птиц, дыша воздухом.

В будни до полудня было совсем пусто и тихо — дети старше полутора — двух лет находились в садиках, старше шести — семи лет — в школах, а взрослые работали. Таких, как мы, свободных гуляк, попадались единицы.

Был чудесный день, я медленно катила коляску к парку, куда мы собрались. Сынок издавал невнятные звуки, при некоторых пуская слюни беззубым ртом. Он был само очарование, когда не плакал, с выражением добродушной улыбки и радостного изумления, посвящённого этому миру.

Рядом с нами резко затормозила машина и, не успела я отшатнуться, как дверцы её открылись, и оттуда, повергая меня в ужас, вылез Набиль. Судя по всему, со своим телохранителем или помощником. Лицо Набиля больше не излучало ни попыток соблазнить, ни сластолюбивого интереса, ни поддельной заботы, изображаемой с корыстными целями. Он выглядел злым и холодным, и не пытался скрывать этого.

— Думала, что спрячешься и заберёшь моего сына? — голос прозвенел, как металл. Глаза, смотрящие на меня, жгли насквозь. Он прорычал: — Ничего не выйдет!

Глава 13

Я во все глаза смотрела на Набиля. Как на вылезший из сна кошмар. В голове не укладывалось, что он всё-таки сумел это провернуть — найти нас. Но, с его деньгами, я могла бы догадаться, что ему это под силу.

— Хотела полным идиотом меня выставить? — Сейчас я жалела, что в его глазах нет похоти, нет тех огоньков, которые заявляли о том, что он хочет меня. В них была лишь озлобленность. — Хотела забрать у меня сына?

— Набиль, послушай...

— Нет, это ты меня послушай, Элен! Я старался быть хорошим, я делал всё, что ты просила и хотела. Разве нет? Я шёл на уступки, я уговаривал, предлагал тебе быть со мной, воспитывать вместе нашего ребёнка, я готов был обеспечивать и его, и тебя! И чем ты мне отплатила? Тем, что кинула, как попользованную игрушку? Так ты ко мне решила отнестись?!

— Я тебя не кинула, а сбежала от твоей тирании!

— Тирании? — удивлённо приподнялись его брови. — Предоставление тебе всех благ и условий ты называешь тиранией?

— Ты отобрал мой телефон! Стёр в нём все номера!

— А почему я должен волноваться о том, что, пока я забочусь о тебе, о нашем ребёнке, ты будешь созваниваться не пойми с кем и водить шашни?

— Ни с кем я шашней не водила!

— И я должен верить тебе после того, как твой "брат" оказался твоим любовником? После того, как ты обманула меня и спланировала побег?!

— Он не был моим любовником, когда я была с тобой! Я, в отличие от тебя, никогда не изменяла!

— Ты прикидываешься обиженной овечкой, Элен, но ведёшь себя по отношению ко мне отвратительно!

— Неужели? Потому, что созвонилась со знакомой? Или потому, что не захотела быть твоей рабыней?

— Рабыней? — он хохотнул. — Ты сама себе веришь? Я предложил тебе нанять няню, горничную, ходить в рестораны, но ты выбрала сидеть дома и заниматься всем сама. Это ты называешь рабством? Не стыдно?

Я стиснула зубы и, выдохнув, признала:

— Хорошо, я перегнула палку. Назовём это золотой клеткой. Я не хочу в ней сидеть.

— Потому что тебе в ней не комфортно? А о комфорте сына ты не подумала? О том, что будет лучше для него?

— Для него будет лучше не воспитываться так, как ты!

Набиль прожёг меня глазами. Его желваки задёргались. Но, спустя несколько секунд, он взял себя в руки и опасно улыбнулсяю

— Ладно. Я ужасно воспитан. Я плохой, по-твоему, человек. Но это не меняет того, что — это, — он указал на коляску, — мой сын. Не хочешь быть со мной? Не хочешь иметь со мной ничего общего? Я больше не стану уговаривать, настаивать, докучать тебе. Я просто заберу своего сына.

— Что?! Нет, нет, ты не посмеешь! — однако он именно это и сделал, именно это и посмел: двинулся к коляске и, игнорируя меня, бросившуюся отталкивать его прочь, стал доставать Сашу изнутри, беря на руки: — Не смей! Не смей! Отпусти его! Убери свои руки! Я закричу! Я вызову полицию! Это мой ребёнок! Мой сын!

Набиль сделал знак своему человеку, и меня, вцепившуюся в рубашку бывшего, оттащил здоровенный верзила. Я рвалась, пиналась, пыталась кусаться и царапаться, но ничего не помогало, я была намного слабее. Выполняя своё обещание, я открыла рот и принялась истошно визжать. Но слово "помогите" не дозвучало до конца, как этот верзила заткнул мне рот. Одной рукой держал, а другой заткнул. У меня из глаз потекли слёзы, я почувствовала, будто на голове седеют волосы. Самое дорогое, самое важное, что у меня оставалось — сын, мой сын! — оказался у Набиля, и я не могла ни прикоснуться к нему, ни подойти. Есть ли на свете что-то более страшное, чем когда у тебя отбирают ребёнка? Я понимала, что ничего не поможет, что я ничего не смогу сама сделать, что не справлюсь с двумя мужчинами. Тремя, ведь за рулём ещё был шофёр. Набиль подошёл ко мне, пользуясь тем, что в железной хватке его телохранителя я не могла даже шелохнуться.

— Если захочешь иногда видеться с моим сыном, — подчеркнул он, — тебе надо будет очень постараться заслужить прощение, Элен. — Набиль оглядел меня с ног до головы, изобразив презрение: — И привести себя хорошенько в порядок. Ты себя запустила.

После этих слов он сел, держа на руках Сан Саныча, в машину. Захлопнул дверцу, закрыв её изнутри. Только тогда меня отпустил верзила и пошёл садиться сам. Я бросилась следом:

— Стойте! Стойте! Пожалуйста! Набиль, остановись! Набиль, я умоляю тебя, не делай этого! Прошу! Набиль!

Я не видела, обернулся ли он хотя бы на меня в своей затонированной тачке. Охранник отпихивал меня, не давай следовать за ним в салон, но я упорствовала, рвалась и рыдала, протягивая руки. Наконец, вверзиле это надоело, и он так сильно толкнул меня, что я упала на асфальт. Ему хватило нескольких секунд, чтобы сесть в салон и закрыться тоже. Я быстро поднялась, но успела лишь коснуться заднего багажника тронувшейся иномарки.

— Нет, нет, нет! — заорала я, задыхаясь и словно умирая. Дрожь и пот пронизывали меня, всё кружилось перед глазами и я чувствовала, что вот-вот рухну, видя, как исчезает вдали номер машины. Я запомнила его, но что это даст? Арендованный автомобиль. Пока полиция его найдёт, не улетит ли Набиль в Марокко? Я не должна позволить этому случиться, что угодно, только не дать вывезти Сашу из России. В Марокко мне уже ничего не поможет, Сафриви там слишком влиятельные, слишком известные персоны.

Что было сил — хотя их, казалось, вообще не осталось, — я побежала в центр, в котором жила. Мне нужно было поднять тревогу, позвонить в полицию. Мне нужно было действовать, не теряя ни минуты. Я отгоняла сковывающий страх, что я всего лишь слабая и одинокая женщина в огромном мире властных и жестоких мужчин. Мужчины всё решают, они всё могут, они сильнее, богаче, решительнее. Но я не могу с ейчас никому позволить быть решительнее меня.

Я ворвалась с разбегу в центр, буквально крича: "У меня украли ребёнка! У меня украли сына!". Женщины переполошились, стали выходить из комнат, интересоваться, что произошло? Шепча, что биологический отец моего ребёнка подкараулил нас и забрал моего Сашеньку, я набирала по стационарному аппарату полицию. Я прибежала без коляски, забыв её там, где из неё вытащили Сашу. Всклокоченная, растрёпаная, заплаканная, я неверным языком стала объяснять в трубку службе спасения, что произошло. И только когда услышала, что ко мне сейчас подъедут правоохранительные органы, сумела остановить несвязную, заикающуюся от слёз и всхлипов речь. Только бы Набиль не сразу отсюда поехал на самолёт, только бы не сразу! Нет, пожалуйста, пусть его вылет будет после того, как полиция найдёт его и вернёт мне моего ребёнка.

Я была в этот момент готова убить. Убить, чтобы вернуть Сашу, моего Сан Саныча. Никогда моя ненависть к Набилю не достигала такой величины. Как жаль, что в прошлом году, когда парни вытащили меня из его особняка, они не пустили ему пулю в лоб! Нельзя было к нему обращаться, нельзя! Надо было побиратсья, жить на хлебе и воде, устроиться проституткой — что угодно! — только не обращаться за помощью к Набилю. Я же знала, какая это эгоистичная дрянь. Точнее, я не до конца подозревала, насколько дрянью он может быть. И при этом ещё обвинил меня, что я до этого довела своей неблагодарностью!

Боже, если я его всё-таки увижу, если он окажется в пределах досягаемости, дай мне силы не убить его! Тюрьма меня разлучит с сыном точно так же, мне туда никак нельзя, никак нельзя...

Кто-то из женщин протянул мне успокоительные таблетки и стакан воды. Трясущимися руками я приняла их и выпила. Я не могла потерять ещё и сына после того, как потеряла Сашу. Я чувствовала, что если не верну своего мальчика, то сойду с ума или наложу на себя руки. Нестерпимая душевная мука погрузила меня в туманный мрак, из которого я вышла, лишь когда услышала, как полицейская машина подъехала к главному входу центра.

Глава 14

Я никогда не придавала особого значения проблеме коррупции. Она есть везде и была всегда. Ну, да, какие-то богатые бизнесмены подкупают чиновников, что-то себе выбивают — место под аренду или строительство, разрешение нарушать санэпидемологические нормы, нанимать мигрантов без документов. Все мы не придаёт значения тому, с чем никогда не сталкивались сами. Пока не столкнёмся.

И я столкнулась. В самом неприглядном и жестоком виде, какой могла вообразить.

Будто в каком-то тумане я дождалась приезда полиции, потом поехала с ними в участок писать заявление. Писала его с расплывающимися перед заплаканными глазами строчками, отвечала на вопросы, умоляла поторопиться, чтобы моего сына не успели вывезти за границу. Поскольку отвечать нужно было честно, я не могла ничего скрыть:

— Гражданин какой страны отец вашего ребёнка? — задал вопрос капитан. Или не капитан. Я ничего не понимала в звёздочках на погонах.

— Марокко, — пролепетала я и получила заслуженный чуть презрительный взгляд. Будто услышала его мысли: "Натрахалась с чёрным, а нам разгребай?".

— Вы состояли в браке?

— Да, то есть — нет. У нас был обряд... никах. Документально мы его не оформили.

Ухмылка на губах:

— Ну, это не считается, таких никахов я вам сам могу сотню провести.

Потупив глаза, я думала о том, что когда-то относилась к этому схожим образом. И сейчас отношусь. Как же Набиль умудрился уговорить меня пойти на это? Ослепил своей красотой, сладкими словами, деньгами. Сказка! Сказок не бывает — зачем я поверила в неё? У меня была прекрасная жизнь в Париже. Не роскошная, но свободная и без проблем. Все мы, романтические девушки, ждём мужчину, который снимет с нас за всё ответственность, поможет, вознесёт на пьедестал, но почему-то, как только встречаешь такого и ждёшь, что он это сделает, жизнь наоборот усложняется и делается труднее.

Отказываясь уходить из участка, я просила скорее найти, где остановился Набиль Сафриви, назвала номер машины, вспомнила дату его рождения. Наседала и торопила, чем явно досаждала стражам правопорядка, но они понимали моё состояние, и только иногда пытались успокоить или предлагали чай.

Наконец, через несколько часов — целую вечность! — они выяснили, в какой гостинице зарегистрирован человек с таким именем. Вряд ли это был тёзка — много ли в Новосибирске может одновременно оказаться Набилей Сафриви? Он находился в пятизвёздочном отеле на улице Орджоникидзе, напротив театра. Я примерно знала эти места.

Сев вместе с полицейскими в их машину, держа при себе Сашенькино свидетельство о рождении, свой паспорт, куда он был вписан, я считала минуты. Сердце бешено колотилось. Скорее, увидеть сына! Полдня без него довели почти до сумасшествия, а если он плачет? Кто его успокоит? Набиль? Он не справится. Он только и может, что играться с ним, когда всё хорошо.

На ресепшене гостиницы нас ждали небольшие препоны. Администратор пытался объяснить, что это частная собственность, что покой и комфорт их клиентов — дело важное, что без ордера впускать в номера они никого не имеют права. Полиции пришлось не только показывать удостоверения, но и ссылаться на то, что они руководствуются срочным вызовом. Обвинение в похищении. И ссылки на частную собственность не канают. За их широкими спинами, я поднялась к люксовым апартаментам, в которые постучали мужчины. Был уже вечер, но вряд ли Набиль спал. Я прислушивалась к каждому звуку за дверью. Как там мой сыночек? Спит ли он? Сытый ли?

Когда дверь стала открываться, я замерла, но открыл её не Набиль, а какой-то неизвестный мне человек. На миг у меня померкло в глазах. Неужели ошиблись? Неужели пошли по ложному следу? Полиция представилась и, ещё раз показав удостоверения, объяснила причину своего появления.

— Вы гражданин Сафриви? — спросил капитан, хотя я предупреждала, что Набиль по-русски ни слова не понимает.

— О, нет, — улыбнулся мужчина лет сорока пяти — пятидесяти. — Я его переводчик. Господин Сафриви говорит по-французски и, для удобного пребывания в России, нанял меня.

Вот сволочь! Перестраховался. Если бы он мычал сейчас что-то невнятное перед полицией, те бы загребли его до выяснения.

— А гражданин Сафриви здесь? — уже уставший за сегодня, спросил полицейский. — Можно его увидеть?

— Да, конечно, одну минуту!

Напряжённая, я ждала, сжав кулаки. Специально не выходила вперёд, чтобы не двинуть ему по лицу. В глазах правоохранителей это будет выглядеть плохо, как будто я неадекватная бабёнка, бросающаяся на людей.

Набиль появился, всё так же в сопровождении переводчика.

— Верни мне сына! — крикнула я ему по-французски, но он и глазом не повёл. Смотрел на представителей закона. Они стали задавать ему вопросы, а он им отвечал через нанятого помощника.

— На вас подали заявление о похищении ребёнка, — растолковывал полицейский, называя статью и зачитывая кратко всё, что должен был.

— Похищение? — Набиль был невероятно спокоен и позволил себе улыбнуться. Пока я стояла ни живая ни мёртвая, с разрывающимся сердцем. Он улыбался. — Это мой сын, какое может быть похищение?

— Вы можете предоставить документальные доказательства? — спросил полицейский и повторил, посмотрев на переводчика: — Он может предоставить документы?

Тот перевёл. Набиль кивнул и опять ушёл в глубину номера. Через несколько мгновений вернулся с бумагами, которые стал показывать с комментариями через переводчика:

— Вот, запись об отцовстве, вот виза. Вот разрешение на выезд.

Мои глаза расширялись по мере того, как он перечислял все эти вещи. Я не выдержала и возмутилась на русском:

— Но это же фальшивки! У него ничего этого не было! Это купленные документы!

Капитан крутил их в своих руках, высматривая под разными углами и вертя на свету:

— Да нет, печати вроде настоящие...

— Но я не давала разрешение на выезд! В нём должна быть подпись матери, а я ничего не подписывала!

И тут Набиль стал говорить такое, что я замерла с отвисшей челюстью, пока его слова до полиции доносил переводчик:

— Мне очень жаль за принесённые неудобства, но, к сожалению, эта женщина — мать моего сына, несовсем вменяема и адекватна. У неё нет работы, она ничем не занимается, не в состоянии содержать ребёнка и плохо за ним смотрит. На благо сына, я забрал его, пока она не причинила ему вреда.

— Что?! — выкрикнула я и опять перешла на французский: — Да как ты смеешь?! Как ты смеешь, Набиль?! Ты знаешь, что я хорошая мать, что Саша для меня — всё! Ты не посмеешь! Ты не можешь так поступить!

— Могу, Элен, — снизошёл он обратиться ко мне, — и ты сама в этом виновата. Это переводить не надо, — бросил он переводчику. Тот кивнул.

— Ну, — посмотрев и вернув документы, вздохнул полицейский, — это всё требует проверки, и, учитывая, что слов как доказательств недостаточно, вам всё-таки придётся проехать с нами. Мы выясним, кто тут плохой родитель, кто что подделал.

Набилю перевели эти слова, и он ответил: "Звони". Я не поняла, что он задумал, но явно что-то недобное. Переводчик набрал кого-то и, извинившись перед полицией и попросив минуту, отошёл с мобильным.

— Какое же ты отродье, Набиль, — прошипела я сквозь зубы.

— Не усугубляй, Элен, у тебя и так мало шансов что-либо исправить.

— Я убью тебя, если ты не вернёшь мне сына.

Он только ухмыльнулся. Переводчик вернулся и протянул трубку полицейскому:

— Пожалуйста, это вас.

— Меня? — капитан был крайней удивлён, но телефон взял. — Да? Алло? — спина его как-то выгнулась, шея вытянулась. — Да, товарищ полковник. Да. Да, слышу. Так точно. Да. Да. Хорошо, товарищ полковник. Всё понял. Да. До свидания, товарищ полковник!

Протянув мобильный его владельцу, полицейский остолбенело замер. Второй кивнул ему:

— Что там?

— Степанов, — чуть осипшим голосом произнёс он и, прокашлявшись, зашевелился. Второй с понимающим видом сделал пару шагов назад. — В общем, — они посмотрели на меня, но мельком, тотчас принявшись убирать бумаги, оправлять мундиры. — С документами всё в порядке, они проверены уже, так что...

— Вы шутите?! — ахнула я, осознавая, что произошло. — Они не в порядке! Он же... - рука моя указала на Набиля. — Он же просто занёс кому-то взятку! Он заплатил!

— Девушка, вы б следили за словами!

— Но вы же сами это понимаете! Вы что, послушаете начальство, которое... которое даже не пытается защитить своих граждан?! Разве это служба?!

— Что вы от нас хотите? Мы нашли вам человека? Нашли. Это, можно сказать, ваше семейное дело. Разбиритесь, попытайтесь договориться как-то... по-мирному.

— Договориться?! Он украл ребёнка! Помогите мне!

Офицеры сконфузились, но, находясь в положении между моей просьбой и приказом сверху, клонились к последнему.

— Я прошу вас, заставьте его отдать мне сына! Заберите его! Вы же можете! Вас двое, а что могу сделать я?

Капитана явно грызла совесть. Он косился на Набиля, и, видимо недолюбливая подобных иностранцев, был бы рад прищемить ему хвост. Но второй, званием поменьше или опытом, не знаю, бросил ему:

— Идём, а то если сам Степанов звонил...

Я умоляюще глядела на них. Набиль стоял как ледяная статуя, не вмешиваясь в наши русские разборки. Полицейские переглянулись. И вот, совесть решила заткнуться перед лицом неприятностей и возможного вознаграждения:

— Извините, гражданка Белова, но наши полномочия на этом исчерпаны. У нас нет ордера, чтобы врываться. Заявление мы ваше в участок вернём, можете подать в суд, если суд докажет, что всё было незаконно...

— Но вы же сами видите, — из глаз моих по щекам полились слёзы, — вы же сами понимаете, что это незаконно... Из-за того, что у него много денег, а у меня — нет, он прав? Из-за этого он может нарушать законы?

Второй, нетерпеливо мечтающий уйти отсюда поскорее, ядовито заметил мне:

— Надо было думать, от кого рожать. Хотелось богатого — вот и получи!

Пихнув локтём в локоть капитана, он указал ему головой на выход и сам пошагал прочь. Капитан ещё раз пристыжено взглянул на меня и сказал переводчику:

— Всего доброго!

Я смотрела, как удаляются их спины, как я остаюсь одна в коридоре с номерами. Присутствие Набиля рядом сделалось невыносимым. Был бы у меня пистолет — выстрелила бы не думая! Вдруг, за его спиной, раздался плач ребёнка. Моего ребёнка! Я рванула туда, но Набиль преградил мне путь.

— Пусти! Пусти, он плачет!

— С ним няня.

— Я должна быть с ним! — пытаясь пробиться, я пихалась и толкала Набиля, но он крепко удерживал меня. Переводчик, становясь свидетелем личной сцены, предпочёл ретироваться и ушёл в номер.

— Если бы ты хотела быть с ним — вела бы себя иначе!

— Набиль, я прошу тебя! — рёв сына разрывал мне сердце, подкашивались ноги. — Пусти меня к нему!

— Нет, Элен, ты наплевала на меня и отнеслась, как к последнему идиоту! Извини, но за всё надо платить!

— За всё?! А ты не боишься, что тебе придётся платить за то, что ты делаешь?!

— Я дам сыну куда больше, чем ты. Со мной он нуждаться ни в чём не будет.

— Кроме матери?! Ему нужна мать! Родная мать!

— Тебе никто не мешал ею быть, ты сама всё испортила.

— Набиль! — плач стал стихать. Видно, Сашей действительно кто-то занимался. Отсутствие его крика позволило мне вернуть немного самообладания. — Я на всё готова, чтобы вернуть его, скажи, чего ты хочешь? Прошу тебя, скажи, я всё сделаю! Только дай мне быть с ним!

В глазах Набиля появился интерес. Предвкушение победы. Он уставился на меня, всё ещё вынужденный придерживать меня за плечи, чтобы я не прорвалась в номер.

— Всё? — заинтриговано уточнил он.

— Всё! Хочешь, я заплачу? Возьму какой угодно кредит, я найду...

Набиль засмеялся от моих слов:

— Деньги? Ты считаешь, что мне нужны от тебя какие-то деньги? — Да, предположение было глупым, но я не вполне владела собой. — Нет, денег у меня самого достаточно.

— Тогда что? Любые условия!

— Приходи сюда завтра ночью, — сказал он таким голосом, что я прекратила все телодвижения. — Приходи, и сделай так, чтобы мне понравилось. Чтобы мне было хорошо. Чтобы я поверил в то, что ты согласна на всё ради сына. Если я останусь доволен, то ты полетишь в Марокко с нами.

Я услышала его. Поняла, о чём он говорил. Я должна была отдаться ему, удовлетворить его, стать первоклассной шлюхой, способной подарить мужчине наслаждение. Набиль хотел окончательно переломить меня и показать, что всё равно я вернусь в его постель, и всё равно он может вертеть мною, как пожелает. Ему необходимо всем доказывать, что он имеет власть, что ему нельзя противоречить. Тем более, какая-то там женщина возомнила себя строптивой!

Я кивнула, показывая, что приняла его условие.

— До завтра, — сказал Набиль, и закрыл дверь номера перед моим носом.

Глава 15

Опустошение.

Это слово, сказанное с любой интонацией или без неё, не передаёт этого ощущения. Его могут прочувствовать люди, пережившие клиническую депрессию и сумевшие из неё выбраться. У тела невероятная тяжесть, даже руки поднять невозможно. Внутри — никаких проблесков оптимизма, смыслов и желаний.

Но у меня было одно — вернуть сына — и только оно меня вытаскивало, держало за волосы над уровнем воды, не давая утонуть, захлебнуться в отчаянии и безысходности. Быть в полной зависимости от человека, с которым нет возможностей побороться — это страшно, очень страшно.

Я почти не спала всю ночь, осознавая неотвратимость завтрашнего события. Я всё равно пойду к нему, какой бы ненавистью ни переполнялась, какую бы гордую из себя ни хотела корчить. Моя жизнь — это Сашенька, а он в руках Набиля. Значит, и я вся в его руках.

Но недаром говорят, что утро вечера мудренее. Открыв веки и увидев, что на улице светит солнце, я села в кровати, как робот. Мысли прояснялись, словно трезвость возвращалась после дикой пьянки. Материнство заговорило во мне сильнее всего остального: мне нужно было получить своего ребёнка, и ничто, кроме этого, не имело значения. Набиль хочет получить моё тело? Насладиться мною? Пожалуйста. Плевать. На одну ночь я постараюсь стать самой развязной шлюхой, какую он даже во снах не видел.

Я стала готовиться к вечеру. Попросила у соседки по комнате косметику, потом поспрашивала у женщин, не найдётся ли у кого красивого сексуального платья? У одной нашлось, но оно было мне немного велико.

— Если хочешь — ушей, я его всё равно больше не ношу, не влезаю, — разрешила она.

Поблагодарив, я взялсь за иголку с ниткой, чтобы посадить наряд по себе и выглядеть так, как я выглядела в Париже, когда познакомилась с Набилем: стройной, молодой, лёгкой блондинкой, завораживающей мужские взгляды. Под это платье не требовался лифчик, а одни симпатичные кружевные трусики у меня сохранились.

То, что у меня осталось из своих украшений — это волосы. Я забирала их, заплетала, чтобы не мешались, пока я ухаживаю за сыном, но они по-прежнему, если их распустить, были длинными, волнистыми, как светло-золотое руно, до самой талии. Поэтому я не стала делать никакую причёску, а только подкрутила концы, чтобы выглядело менее беспорядочно.

Досушив лак на ногтях, я сложила сумочку, передумав прихватить с собой нож или бритву, чтобы перерезать горло Набилю. В тюрьму мне нельзя — там я точно Сан Саныча не получу.

На выходе возникла последняя загвоздка: у меня не было туфлей на каблуках. Никаких. Ещё месяце на пятом беременности я перешла на обувь с плоской подошвой и другой не носила. Однако сейчас хорошенькие шпильки были бы как нельзя кстати. И какое счастье, что я жила в месте, где было ещё десятка два других женщин! Мне вновь одолжили то, что требовалось. Даже надушили без лишних просьб. Я никому, кроме соседки, не рассказывала подробностей о происходящем — не успела за эти сутки с момента похищения сына — но, видимо, она что-то сказала местным жительницам, предупредила, и все с пониманием отозвались и пришли на помощь.

Наконец, я села в такси и отправилась в гостиницу. То, что это был именно номер в отеле, а не хотя бы съёмная квартира, подчёркивало мою сегодняшнюю роль — я проститутка. Только продаюсь не за деньги, а за то, чтобы вернусь своё. Деньгами Набиль не смог меня соблазнить, не смог привязать к себе роскошной жизнью и дорогими подарками, и пошёл на преступление, омерзительный шантаж. Насколько же он не умеет проигрывать! Насколько привык получать всё, что хочет!

Я вошла в вестибюль, и сразу обратила на себя взоры присутствующих. Синее платье на тонких лямках, обтягивающее верх, и свободной юбкой с фалдами опускающееся до колен, чёрные открытые туфли на шпильках, придавали мне вид, в совокупности со светлыми длинным локонами, если не Барби, то случайно забредшей сюда модели "Виктория Сикрет". Заметив заглядевшегося на меня мужчину лет пятидесяти, я запоздало подумала, что могла бы испробовать свои чары и в другом месте: уговорить кого-то из верхов полиции пойти мне навстречу и отобрать у Набиля ребёнка. Но у этого плана не было гарантий, а у меня не было времени на поиск подходящего полковника или генерала, Набиль бы улетел в Марокко, только я его и видела.

Поднявшись на лифте, я прошла по устланому ковровой дорожкой коридору до номера-люкс. Достала зеркальце из сумки, проверила макияж, поправила локоны, перекинув их вперёд и пальцами придав объёма у корней. Убрала зеркальце назад, постучала.

— Кто? — раздался французский Набиля.

— Элен, — стараясь держать голос уверенным, ответила я.

Негромкие, мягкие шаги. Как будто тигр крадётся. Дверь открылась. Я готовилась увидеть его в каком-нибудь пошлом халате нараспашку, или в его национальном белом одеянии. Готовилась, чтобы поймать мимику и удержать её от презрения. Но Набиль был в брюках и рубашке — как европеец. Без вульгарности.

Он окинул меня с головы до ног внимательным взглядом, в котором появилось удивление, а следом — азартный огонёк.

— С возвращением, Элен, — медленно окрасившись улыбкой, произнёс он.

— Так говоришь, как будто я домой вернулась!

— Я приветствую ту Элен, что не видел с прошлого года, — отойдя, он кивнул, показывая, чтобы я проходила. Я переступила порог. — Тебе давно пора было привести себя в порядок...

— Чтобы радовать твой глаз? Не было желания.

— А сейчас появилось? — он совершенно цинично спрашивал подобное или смел подумать, что я действительно могу к нему ещё испытывать что-то?

— Ты меня поговорить приглашал? — сняв сумочку с плеча, я положила её на кресло. Набиль поморщился:

— Перестань, не будь такой... язвительной. Хочешь выпить?

— Нет, — я огляделась, — где мой сын?

— Наш сын, — поправил Набиль, как будто когда-либо я стану так думать!

— Так где же он?

Поднятый палец указал прямо по курсу. В номере было несколько комнат. Большой зал разделял две спальни: хозяйскую и для прислуги, видимо. Я прошла туда, притормаживая по мере приближения. Боялась, что не увижу Сашу, и это всё окажется обманом. Но за окрытой дверью я увидела детскую кроватку и дежурившую восле неё женщину-марокканку. Внешность говорила, что Набиль, спланировав всё, привёз её с собой.

Приблизившись к кроватке, я увидела сына, и слёзы чуть не сорвались из глаз. Я шмыгнула носом, удерживая их. Нельзя, чтобы тушь потекла, чтобы товарный вид был испорчен. Мой ангелочек спал, посасывая во сне пальчик.

— Ты думала, что я его буду от тебя прятать? — спросил Набиль, стоя в дверях.

— А разве не это ты делал?

— Я преподал тебе урок — не более.

Поскольку он развернулся и пошёл в другую сторону, а мой малыш всё равно спал, я, чуть коснувшись кончиками пальцев его волосиков на лбу, последовала за Набилем, прикрыв за нами комнату. Неужели эта женщина останется здесь? Он собирается спать со мной с кем-то за стенкой? Впрочем, Набиля редко что смущало. Это при другом мужчине он, возможно, не стал делать подобного, а женщины для него, похоже, как мебель.

— И что же это за урок? Какой свиньёй ты бываешь?

Он ухмыльнулся, войдя в просторную спальню с огромной кроватью, мягким изголовьем, с кушеткой у подножья.

— Это был урок о том, что надо уметь делать правильный выбор, — сказал Набиль.

— Правильный с твоей точки зрения?

— Посмотри, куда ты заводишь себя, Элен. И после этого будешь оспаривать, что я лучше знаю эту жизнь и то, как правильно?

— Но это ты меня завёл во всю эту ситуацию, — процедила я сквозь зубы, — и если уж говорить о неправильных выборах, то я допустила ошибку, когда согласилась связаться с тобой в Париже!

Подёргав желваками, он сунул руки в карманы. Смотрел на меня хищно, одновременно недовольно и алчно.

— Ты согласилась прийти, чтобы опять демонстрировать свои упрямство и несговорчивость?

— А что нужно? Сиськи? — я взалась за лямки и спустила их с плеч. Набиль подошёл и отбросил мою руку, чтобы я не стянула платье вниз. Я не успела обнажить грудь.

— Прекрати эту театральщину! Не надо тут изображать из себя жертву, будто тебя на заклание привели.

— А разве это не так?

— Если ты считаешь, что я тебя к чему-то неволю — можешь хоть сейчас уйти!

— Я уйду только с сыном.

— Сына ты не получишь.

— Значит, я не могу уйти, а это — принуждение. У тебя совсем логика не работает?

— Я предлагаю тебе ехать в Марокко, потому что не собираюсь здесь оставаться. И оставлять тебе сына тоже не собираюсь.

— Даже если я с тобой пересплю? — посмотрела я ему в глаза.

— Уже сомневаюсь, что получу от этого хоть какое-нибудь удовольствие.

Понимая, что теряю последние шансы, я собрала волю в кулак и, подойдя к Набилю, поцеловала его в губы. Закрыла глаза и приникла к нему всем телом, упираясь грудью в грудь, скользя пальцами по его шее и забираясь в чёрные густые волосы. Это было не соблазнение, а настоящая сексуальная атака. Я должна обезоружить его, вернуть к тому влюблённому состоянию, из-за которого он носился по Парижу и добивался меня.

Набиль ответил на поцелуй, но не перехватил инициативу. Когда мы разъединились, он посмотрел сверху вниз мне в лицо.

— Фальшиво.

— Тебе под стать, — хмыкнула я.

— А если я скажу мне отсосать? Ты и это сделаешь?

Ничего не говоря, я взялась за пряжку его ремня. Он схватил меня за запястья.

— Ты не согласна быть моей женой, а рабыней — да? Где же твоя логика, Элен?

— Может, меня это больше заводит? — повела я бровью, прекратив спорить. Я догадалась, что он отлично понимал всё и без моих слов, осознавал свою ложь, то, что я отказалась быть с ним, когда у него не было на меня рычагов воздействия, а сейчас здесь из-за Саши. Но ему принципиально нужно было делать вид, что у него всё выстраивается в стройную систему, что никто не разоблачил его и не выявил его патологического лицемерия. В его чрезмерном, зашкаливающем самолюбии, в его самоуверенности была червоточина: он боялся выглядеть дураком, и когда становился им в чьих-то глазах, пойманный на своих любовных играх, злился, кусался и зверел.

— Не верится, что тебя вообще хоть что-то заводит!

— Может, просто ты перестал с этим справляться? — бросила я ему вызов. На миг Набиль побледнел, а потом, наоборот, лицо его чуть покраснело.

— Переваливаешь вину на меня?

— Это было предположение, а не утверждение. Или не хочешь рисковать и проверять?

— Проверять, что я смогу завести тебя и доставить тебе удовольствие? — Он поймался на крючок. Он загорелся. Позволить кому-то усомниться в том, что он несравненный опытный любовник? Это Набилю не по силам. И он сам прижал меня к себе и стал целовать. Теперь мне главное было вытерпеть это, пережить. Вымотать его до полуобморочного состояния, а потом, когда он уснёт, забрать сына и скрыться. Если нянька будет препятствовать — ударю её, не побоюсь. Пригрожу ножом — я заметила его на столике в зале, где Набиль ужинал.

Мы упали на кровать, и Набиль, покрывая поцелуями мою шею, верх груди, стал задирать подол, чтобы забраться под него рукой. Внутренне сжавшись, я умоляла себя справиться, изобразить стоны удовольствия, подаваться навстречу, просить ещё. Накрывшее меня тело, некогда желанное и сводящее с ума, теперь ощущалось, как придавивший меня шкаф, из-под которого нетерпелось вылезти. Расстегнувший рубашку, Набиль всё-таки обнажил свой по-прежнему тренированный торс, но эти кубики пресса, упругая грудь, мышцы живота уже не казались мне манящими и красивыми, а напоминали панцирь жука, под которым нет ни сердца, ни души.

Он сам спустил платье ниже, и втянул ртом сначала один мой сосок, потом другой. Проходя это испытание, я закусила нижнюю губу и выдала стон негодования и несогласия за истомлённость. Пальцы Набиля забрались мне под трусики, и хотя чувствительная плоть реагировала на умелые касания, ко мне подкатывала тошнота. Ещё немного, и его член окажется во мне. У меня настолько свело скулы от удерживаемых эмоций отвражения, что я боялась даже открыть рот и спросить о презервативах. Я не хотела ни на чём останавливаться, ничего обсуждать, если залечу — потом пойду и сделаю аборт, но сейчас не хочу обмениваться с ним ни единой фразой. Если вздохами и ахами у меня подыгрывать ещё получалось, то выразить ложь словами я не смогу. Опять накинусь на него и всё выскажу. Нет, Лена, соберись! Ты сможешь. Всего одна ночь. Терпи. Изображай. Поодстраивайся.

Набиль вжикнул ширинкой, лаская ладонью мою грудь, целуя меня.

— Ну, скажешь, что тебе это не нравится? — отвлёкся он, дразняще теребя меня внизу пальцем. Я имитировала подавленный стон. Набиль ждал, увлечённо глядя мне в глаза.

— Зачем спрашиваешь? — нервно улыбнулась я и погладила его по руке. — Продолжай...

Взгляд его сверкнул, как бы говоря: "Что и требовалось доказать!". И в этот момент в двери номера раздался громкий стук. Возможно, Набиль не среагировал бы, если он не повторился. Но стук был такой бахающий, будто не стучали, а выламывали дверь, так что мы оба замерли. Я услышала русский крик из коридора:

— Откройте, полиция!

Ничего не понимая, я перевела взгляд на Набиля. Он не мог знать, что произнесено, но интонация была рычащая, будто за дверью стояла группа захвата, собравшаяся арестовывать террориста.

— Что там говорят? — спросил Набиль.

— Полиция, — повторила я, — просят открыть.

— Что? Какая ещё полиция?

Но стук и невнятный, доносящийся из коридора гомон не прекращались, поэтому Набиль, выругавшись по-арабски (предполагаю, что это было ругательство, впрочем, кто знает?), слез с меня и, застёгивая ширинку, распахнутый, пошёл открывать.

Я натянула платье на грудь, понимая, что понадобится переводчик. Может, кто-то из посетителей принял меня всё же за проститутку и вызвал участкового, чтобы разобраться? Бросив на себя взгляд в зеркальную дверь шкафа, я заметила чуть поплывший макияж — косметика всё же была дешёвая — и растрёпанные волосы. Поправляя их, я высунулась из спальни в тот момент, когда Набиль повернул замок и открыл дверь.

Не сразу поняв, что вижу, я обратила внимание только на то, что за порогом был человек не в форме полицейского, а в камуфляже. Камуфляж резонировал с богатым декором номера и пафосом пятизвёздочной гостиницы. Однако, не успев присмотреться, я увидела выходящую вперёд руку. Вернее, вылетающую. Рука в камуфляже приземлилась прямо в центр лица Набиля, и тот от этого удара отлетел назад, вмазавшись в ножки столика.

А затем порог переступил весь человек. И это был Саша. Мой Саша. Живой.

Глава 16

— Саша! — крикнула я и рванула к нему, на ходу заплакав.

— Лена! — он поймал меня, прижавшуюся всем телом к его камуфляжной форме. Моё приближение заставило его изменить намерения: Саша явно хотел двигаться дальше на Набиля и добавить к тому, что уже сделал, но вместо этого склонился ко мне, заглядывая в лицо. — Ты в порядке?

— Да! Да, со мной всё хорошо!

— Что это такое?! — поднимаясь, Набиль ощупал область удара, и кровь из носа обагрила ему ладонь. — Я вызову полицию!

— Что этот... бармалей лопочет? — кивнул вопросительно Саша.

— Что вызовет полицию.

— Да? Ну пусть вызывает.

— Ты зря так к этому относишься, он купил тут всех! Какой-то полковник Степанов...

— Степанов? — переспросил Саша. — Так-так, и что он?

— Он... он... - слёзы душили меня, эмоции переполняли, я только что пережила самые отвратительные мгновения в жизни, а незадолго до этого — самые страшные. И теперь накатившие счастье и утешение совершенно сбивали меня, мешали не то, что думать, а дышать.

— Ну, тихо, тихо, не плачь, Ленок, всё в порядке. Я приехал. Я рядом.

— Он моего сына забрал... - пожаловалась я, начав осознавать, что возле меня не просто мужчина, а защитник. Тот, на кого я могу положиться.

— А мы его заберём обратно. Где он?

— Вон там, — указала я на другую комнату.

— Только посмейте забрать моего сына! — выпалил Набиль. Саша посмотрел на него, как на назойливую муху и, не отпуская моей руки, пошёл в спальню, где были ребёнок и няня. Набиль попытался встать поперёк нашего пути. Он не был сильно ниже Саши, но размаха плеч не хватало ощутимо.

— Я не понял... - притормозил Кашин. — Ты что, мешать нам надумал?

— Что он говорит?! — явно злился на то, что ничего не понимает, Набиль.

— Что даст тебе ещё раз в рыло, если попробуешь мешать.

— Да? Пусть попробует!

Не знаю, занимался ли он когда-либо какой-то борьбой, но попытался встать в стойку, бросающую вызов своей агрессивностью. Даже кулаки поднял. Саша быстро достал из кобуры, которую я не замечала до этого, пистолет, и направил Набилю на лоб:

— Думаешь, я тут цацкаться буду? Отошёл! Руки ещё об тебя пачкать!

Перевод на этот раз не понадобился. Набиль отступил, и поднятые кулаки превратились в поднятые руки, сигналящие "сдаюсь!".

Мы прошли до кроватки, где няня, увидевшая оружие в мужской руке, сама по себе отступила, и не пытаясь удержать младенца при себе. Вытерев слёзы со щёк, я скорее вытащила сына, проснувшегося от шума, и прижала к себе, целуя:

— Мой маленький! Солнышко моё! Мама тут, мама с тобой, ты снова с мамой!

— Идём, — кивнул мне Саша на выход.

Когда мы были в дверях номера, Набиль стал угрожать мне в спину:

— Ты пожалеешь! Если ты уйдёшь, Элен, обратного пути не будет! Ты слышишь меня?! Думаешь, на этом всё закончится?!

— Что бы он там ни говорил, хочешь пришибу его? — предложил спокойно Саша.

— Нет! Нет, ты что! — испугалась я. — Неважно, что он говорит, уйдём скорее.

И мы пошли прочь, хотя угрозы Набиля впивались в мою душу. Я уже не раз могла убедиться, что он, хуже бумеранга, возвращается и возвращается в мою жизнь, терзая и мучая. Мне не верилось, что я когда-либо смогу избавиться от него, стряхнуть с себя этот банный лист.

Внизу, перед гостиницей, нас ждала машина. За рулём я увидела Бербера, то есть, Пашу, и обрадовалась, что он тоже живой. Мы с Сашей сели позади и тогда, более-менее успокоившаяся, я решилась на вопросы:

— Как ты нашёл меня?

По-медвежьи разведя большими ладонями, в военных перчатках похожими на лапищи, Саша со свойственными ему простотой и безмятежностью сказал:

— Девчата из центра подсказали, спасибо им. Вспомнили адрес, по которому ты уехала.

— Но как ты узнал, что я в центре?!

Теперь он нахмурился.

— Сама как думаешь?

— Я не знаю, Саш, я сейчас с трудом способна думать, — сынишка похныкивал немного, и я покачивала его на руках. Наверное, со стороны смотрелось дико, что мамзель в таком виде, на шпильках, размалёванная и в платье, нянькается и ведёт себя, как курица-наседка. Полный разрыв шаблонов.

— Приехал — тебя нет. Спросил родителей. Ну, мать и... "объяснила", — его недовольство чувствовалось за версту, он злился, очень злился, но внутри, чтобы не пугать меня своей грубостью. Его и без того непростые отношения с родителями усугубились. — Прости за это, Лен.

— Тебе не за что извиняться. Ты здесь ни при чём.

— Я и подумать не мог, когда уезжал...

— Боже, — опомнилась я, — главное, что ты приехал! Я до сих пор поверить не могу, что вижу тебя, слышу! Что ты живой! Я думала, что ты...

— Коня двинул? Да, мы и сами так думали, да, Бербер? — хохотнул Саша, и водитель поддержал его. — Нас, оглушенных, в плен загребли. Они, козлы, узнали, естественно, кто я такой, по обычному обмену отказались провести, бабки с отца вытряхнуть надумали, а Пашку не отдавать, — дотянувшись, он похлопал рулящего товарища по плечу, — он же у нас снайпер, его там оставлять нельзя было никак, иначе крышка. Я и упёрся ногами и всем, чем можно было. В итоге за нас обоих впряглись и заплатили, и вот, мы дома.

— Господи, — сомкнув веки, я уткнулась лбом в его плечо, — господи!

— Ладно тебе, Ленок, всё хорошо теперь. Я не уеду больше, правда. Тебя, оказывается, нельзя оставлять!..

Видимо, он хотел как-то пошутить, но передумал. Его обращение — "Ленок", которое так бесило в Париже, обволокло заботой и нежностью. Хотелось слушать, как он произносит это бесконечно. Но, понизив голос до шёпота, Саша задал вопрос:

— Тебя этот... урод, обидеть не успел?

Я открыла глаза и встретилась с Сашиными, большими и голубыми, со светлыми ресницами.

— Ты про...

— Не говори, если не хочешь...

— О, нет-нет! Ничего не было, между нами ничего не успело произойти. Ты пришёл вовремя. Очень вовремя, — шёпотом закончила я и опять прильнула к нему. Саша обнял меня за плечо. — Так... что именно объяснила твоя мать?

— Ой, давай не будем об этом! — отмахнулся он.

— Я сильнее уже не оскорблюсь. Дай угадаю, она сказала тебе, что я нагуляла ребёнка и изменяла тебе?

— Ты бы видела её глаза, когда я сказал, что знаю, чей ребёнок! — словно только сейчас осмелившись говорить о нём, Саша попросил: — Можно подержать-то его? Я ж его ещё не видел.

— Конечно! Да, — я переложила сына в большие и надёжные руки, — лишь бы не расплакался, а то он же тебя не знает ещё...

Но никакого рыдания не раздалось. Напротив, только удивлённый взгляд и спокойствие.

— На тебя похож, — нагло соврал Саша.

— Не утешай меня, я вижу, что он похож на того, на кого мне не хотелось бы...

— Как назвала?

Я помешкала, почему-то на минуту подумав, не умолчать ли? Сказать, что ещё не решила. Но нет, свидетельство о рождении на руках, и менять что-либо я не собираюсь.

— Сан Саныч.

Сашины глаза распахнулись. Широко-широко. Сначала я подумала: возмутится или расстроится, но нет, лицо наполнилось радостью.

— Правда?

— Да.

— Здорово!

— Ты... не сердишься?

— За что?! Я... не знаю... как сказать? Спасибо, Ленок.

— За что? — теперь спросила я. Саша улыбнулся:

— Да просто. Знаешь, если бы не ты, меня бы не тянуло так сильно назад, вернуться. Если б не думал о тебе, чёрт знает — погиб бы где-нибудь!

— Саш... - смутилась я, указав глазами на Бербера. Неудобно было говорить о таком при ком-то третьем. — Лучше скажи, как, всё-таки, поговорив с матерью, ты на меня вышел?

— В полицию пошёл, как же ещё? А ты мне так и не сказала, чего там Степанов выкинул за номер?

— Ему Набиль дал взятку, и он велел закрыть дело о похищении ребёнка.

— Вот мудак!

— Не ругайся так.

— Прости. Ничего, на следующей неделе в майоры пойдёт.

— Ты его знаешь?

— Не близко. Отцу случалось с ним иметь контакты.

Мы какое-то расстояние проехали молча. Глядя за окно на проносящиеся улицы, я не могла не спросить:

— Куда мы едем?

— Ко мне, куда же ещё?

— Но там нет ничего для ребёнка! — поняла я. — Ни подгузников, ни салфеток, ни бутылочек. Надо в центр заехать, забрать всё.

— Шеф, слышал? — стукнул по водительской спинке Саша. — Сворачивай по указанному адресу!

— Будет сделано, командир! — улыбнулись Пашины глаза в зеркале заднего вида. Машина включила поворотник. Я, наконец, смогла выдохнуть и постаралась расслабиться. Неужели страшный сон закончился?

Глава 17

Мы заехали в центр, где я провела несколько недель, прячась — безуспешно, как выяснилось — от Набиля. Моя соседка, как ни старалась я не шуметь, проснулась, и с волнением поинтересовалась, как всё прошло, ведь сюда приезжал мужчина в военной форме, искал меня, и они осмелились дать ему мои координаты.

— Спасибо, вы всё сделали правильно, — поблагодарила я её, — утром, когда остальные встанут, тоже им передай от меня большущее спасибо!

Я сняла с себя всё одолженное и переоделась в свою одежду. Стала собирать детские вещи.

— Куда ты?

— Надеюсь, что в надёжное место.

— Сына-то вернула? Где он?

— С тем самым мужчиной в военной форме, — улыбнулась я, — с тем, кого бы я хотела называть настоящим отцом своего сына, но, увы...

— Видный мужчина-то, — заметила соседка.

Боясь принять это комплиментом, что да, мой мужчина — видный, я ничего не ответила. Прошло немало времени, и я не знала, мой ли всё ещё Саша? Хочет ли он ещё быть со мной? Как всё сложится и сложится ли?

Он ждал меня в общей зале и, когда я вышла с сумками, мы поменялись — Саша взял вещи, а я Сан Саныча. Теперь можно было ехать в квартиру, из которой меня беспардонно и беспощадно выгнали, не посмотрев на то, что на руках у меня новорожденный, и деваться мне было совсем некуда. И зачем я тогда только обратилась к Набилю! Лучше бы на паперть пошла, побираться, чем всё, что последовало дальше.

Бербер подвёз нас и, выйдя из-за руля, протянул ключи Саше. Тот отмахнулся:

— Да оставь пока себе, я никуда не собираюсь.

— Вдруг завтра понадобится?

— Оставь, — отвёл он его руку, и Паша, сдавшись, пожелал нам спокойной ночи и уехал.

Дело шло к двум часам ночи, когда мы поднялись в квартиру. Здесь я когда-то пыталась освоиться, так до конца и не почувствовав себя хозяйкой — не решилась на эту роль, считая, что не имею на неё право, пока не пойму себя. Но скольких проблем удалось бы избежать, если бы я согласилась тогда расписаться с Сашей!

Неловкость сковала меня. Всё стояло нетронутым, ничего не изменилось, но тот позор, с которым я была изгнанна Тамарой Сергеевной, впечатался в память, лёг тенью на каждый угол.

— Кроватки нет... - заметила я.

Саша, скинув камуфляжную куртку и оставшись в футболке цвета хаки, спохватился:

— А мы сейчас организуем царское ложе! Без паники.

Он быстро сдвинул два кресла, застелил сложенным с несколько слоёв покрывалом, для мягкости добавил плед и накидал по углам подушек.

— Прошу! Отсюда не выпадет. А за кроваткой завтра съездим.

Я посмотрела на него, когда положила сына на импровизированное и весьма удобное лежбище.

— Если твоя мама узнает...

— Да плевать, Лен, даже не думай об этом, хорошо?

Его глаза не отвлекались от моего лица. Я смутилась, отворачиваясь:

— Я, наверное, на проститутку похожа, да? Размалёванная...

— Нет-нет! Никакого перебора. Хотя ты и без косметики красивая.

— Пойду, смою с себя это...

— Это он велел тебе так накраситься? — помрачнел Саша. Он знал, что я сама по себе не была любительницей яркого макияжа. Но я покачала головой:

— Я специально так сделала... он сказал приехать к нему на ночь, чтобы получить сына, вот я и напялила на себя образ... шлюхи.

Саша, несмотря на неприятное признание, хохотнул:

— Нет, Ленок, у тебя не получилось. Чтоб выглядеть шлюхой — нутро на ебале должно просвечивать шлюшье. А ты как не нарядись — всё ромашка садовая.

— Да ладно уж!.. — покраснела я и ушла в ванную, где не нашла никаких женских принадлежностей, а потому отмывалась простым жидким мылом. Даже в душ залезла, чтобы смыть с себя касания Набиля, избавиться от его запаха, как будто бы впившегося в кожу. Впрочем, лучше всего запахи впитывают волосы, поэтому я заодно и голову хорошенько вымыла стоявшим одиноко на полке мужским шампунем. Хотя длинным волосам сушиться предстояло долго, мне было плевать, лягу с мокрой головой, лишь бы не чувствовать ничего, напоминающего о Набиле.

Выйдя, я нашла Сашу на кухне, гипнотизирующим стоящий на плите чайник. На мне было два полотенца: одно обмотало тело, другое — голову. Окинув меня с головы до ног и обратно растерявшимся взором, Саша отвёл его и указал пальцем на чайник:

— Вот, решил попить на ночь. Ты как? Чай, кофе?

— Потанцуем? — хихикнула я.

— Я в танцах как слон в посудной лавке.

— Тогда чаю.

— Выбирай себе кружку, хочешь — завари, хочешь — пакетик возьми, — ткнул Саша на верхние полки.

— Ты тоже чай будешь? Тогда заварю.

— Давай.

Я открыла полки и увидела всё те же чашки, из которых мы пили, живя тут вместе. Безошибочно вспомнив ту, из которой пил он, и узнав ту, которую предпочла сама, я достала их. Полезла за листовым черным чаем. Саша всегда покупал хороший, на развес.

— Надо же, ещё помню, что тут где лежит, — улыбнулась я, подвинув сахарницу поближе и вынув из ящика чайные ложки, — тебе всё так же на твою здоровенную кружку? Три ложки?

Поскольку он не отвечал, я обернулась. Саша смотрел на меня и моргнул, только когда понял, что и я смотрю на него. Поправив полотенце на голове, я протёрла щёки:

— Что-то не так?

— Нет, всё так... - выдержав паузу, он выдохнул: — Соскучился.

Жар прилил к лицу, даже к ушам. Но не успела я смутиться, как он поднялся с табурета и в один шаг преодолел расстояние между нами. Я оказалась прижата спиной к кухонному столу. Но не испугалась, а возбудилась. Кровь теперь прилила не только к лицу, но и ниже, горячась и закипая от близости, по которой и я скучала тоже.

— Лен...

— Да?

— Я... ну... - он осторожно положил ладонь на мою талию, через полотенце. — Ты не против?

Я покачала головой.

— Нет.

И Саша тотчас поцеловал меня, прижав к себе. Стиснул в объятьях. Я откликнулась, обвивая его шею руками и чувствуя на уровне живота, как сильно возбуждён Саша. Под полотенцем у меня ничего не было, он это понимал, моментально заведясь. Набилю пришлось бы потратить часы, чтобы найти отклик в моём теле, и то вряд ли бы его потуги увенчались успехом, потому что я была напряжена с ним и умом отторгала все его действия. С Сашей же я расслабилась, успокоилась, и организм, после тёплого душа, после нежных слов и чувства защищённости, хотел удовольствия, был готов к ним, находил удовольствие во всём, что происходило сейчас. Поэтому когда Саша, не оттягивая, расстегнул штаны и вошёл в меня прямо здесь, подсадив на стол, я с наслаждением простонала. Чувствуя его внутри себя, я едва не заплакала от счастья. Двигаясь навстречу его движениям, я впивалась поцелуями в его губы, принимала его поцелуи, блаженствовала под его сильными ладонями, от трепетания его члена, входящего глубже и глубже. У меня кружилась голова, я забыла обо всём на свете, были только мы, я и Саша, наши тела, стремящиеся друг к другу, желающие соединиться. Разрядка пришла неожиданно для меня самой: я испытала сильный оргазм, какие когда-то испытывала благодаря опытности Набиля. Как я считала тогда. Но на деле ключевую роль играла любовь. Ведь сейчас от Саши не потребовалось особого мастерства, чтобы я кончила и прекратила его обхватывать дрожащими ногами.

Открыв глаза, я поняла, что он, тяжело дышащий, кончил тоже. Не в меня, а успев вовремя вынуть.

— Прости, — извинился он. За что? Если бы он не объяснил, я бы не догадалась: — У меня несколько месяцев не было... не сдержался.

— Всё в порядке, — заверила я. Саша оторвал бумажное полотенце и стал протирать следы нашей плотской любви. — У меня тоже с тех пор, как ты уехал, ничего не было.

Он посмотрел на меня с затаённой надеждой, как будто всё ещё сомневался, не спали ли мы с Набилем в его отсутствие?

— Саш, я должна тебе кое-что сказать.

— Да? — он напрягся. Ждал какого-то разочаровывающего признания?

— Ты должен знать, что я скажу это тебе не потому, что благодарна сейчас за избавление от Набиля, не потому, что счастлива, получив назад сына. Не от мимолётных эмоций, переполняющих меня...

Рядом запрыгала крышка, и мы только сейчас заметили, что из носика чайника давно столбом валит пар. Мы одновременно вытянули руки выключить конфорку и выключили её, не знаю, кто именно, наши пальцы объединились, делая это.

— Так что ты хотела сказать? — пожалел Саша об отвлёкшем явлении.

Глядя на него, я набралась решимости и выдала на одном дыхании:

— Я люблю тебя. Люблю очень сильно, и поняла это не сейчас, не только что, и не в гостинице, а ещё когда ты уехал. Когда осталась без тебя и поняла, как сильно о тебе волнуюсь, как не могу без тебя. И не хочу без тебя.

Дослушав, Саша задышал более взволнованно. Опять подошёл ко мне. Осторожно взял лицо в ладони.

— Значит, наконец, ты согласна выйти за меня замуж?

Опять заслезились глаза. Что ж я такая впечатлительная и сентиментальная!

— Ты правда этого по-прежнему хочешь?

— Больше всего на свете. Выйдешь? У меня кольца, правда, с собой нет, но могу встать на колено...

— Боже, не нужно! — удержала я его и, смеясь сквозь потёкшие слёзы, закивала: — Выйду! Конечно же выйду, Саша!

— Ура! — просиял он и поцеловал меня. Крепко, горячо. Не с напускной страстью, а с непередаваемой нежностью, любовной заботой. Мы с трудом оторвались, и я втиснула между поцелуями:

— Чай же пить собирались!

— Да чёрт с ним!

— Нет уж, давайте выпьем, Александр Дмитриевич!

— Ох, всё, уже с уважением, как к мужу? — засмеялся он.

— Не знаю почему так сказала, захотелось.

— Ну-с, давайте выпьем, Елена Николаевна...

— Ой нет, ты меня так не называй, — захихикала я, — старухой себя почувствовала.

— Хорошо, — он взял мою руку и поцеловал, поднеся к губам, — но после чая — на второй заход.

— Так сразу?!

— А чего тянуть? Я тебя несколько месяцев не видел. Надо нагонять.

— Очень многое нужно нагонять, — погладила я его по щеке, — хочу дать тебе столько любви, сколько задолжала за всё это время.

— Плюс проценты, — подмигнул он.

— Ах ты!.. — в шутку рассердилась я.

Мы засмеялись. Налили чай и, не сговариваясь, стали торопливо его пить, едва не обжегшись. Разбавили холодной водой. Но всё равно не допили: Саша подхватил меня на руки и понёс в спальню мимо двух сдвинутых кресел, в которых мирно и беззаботно спал Сан Саныч, представления не имея, как много успело произойти с его появления на свет. А сколько ещё произойдёт? Но теперь, рядом с Сашей — старшим — я была уверена, что происходить будет только хорошее.

Глава 18 (последняя)

Проснувшись на следующее утро от плача сына, я дёрнулась и, не до конца открывая глаза, буквально выпала из кровати, побежала на звук. Сквозь сон мне казалось, что Набиль уносит его, и Сан Саныч плачет, зовя меня. Но по мере того, как я подбегала к сдвинутым креслам и хватала ребёнка, кошмар рассеялся. Это был всего лишь сон.

— Тише, тише мой маленький, сейчас я тебя накормлю, подожди немного, — я завертела головой в поисках сумки. Куда я её бросила вчера, придя сюда? Боже, неужели всё действительно так и произошло, и я в безопасности?

— А меня?

Я обернулась, и увидела в дверном проёме спальни зевающего Сашу в трусах.

— А ты большой, сам поешь. К тому же, я не знаю, есть ли что в холодильнике.

— Сейчас посмотрим, — сказал он и сам пошёл на кухню. Я испытала лёгкое, но приятное смущение, когда он проходил мимо. Хотя мы с ним уже жили вместе до того, как он уехал, эмоции стали совсем другие. Наконец, во мне родилось ощущение, что это мой мужчина, а я — его женщина.

— Протухшая колбаса... - стали доноситься комментарии, — сыр дор-блю... я бы даже сказал дор-блэк. Йогурты и молоко лучше не открывать. мне кажется, что они начнут с нами разговаривать!

Саша вышел обратно.

— Ленок, пойдём, может, в кафешке какой-нибудь позавтракаем? А потом в магазин сходим, затаримся.

— Честно говоря, мне не хочется из дома выходить.

— Хмыря этого что ли боишься?

— Побаиваюсь.

— Да хорош тебе, — Саша подошёл ко мне и обнял со спины, — если он приблизится, я ему хлебало разобью уже по-серьёзному.

— У него столько денег, что он может найти способ нам напакостить!

— Ты ещё не поняла, что у меня их тоже немало?

— Но не столько...

— Деньги — это ещё не всё. Он на чужой территории. И, к счастью, не все менты и чиновники у нас продажные. Знаю хороших мужиков, попрошу их разобраться и, глядишь, этому уроду въезд в страну запретят.

— Это... действительно возможно?

— Лен, выкини это всё из головы. Всё, его нет и больше не будет. Он — моя проблема, — подумав, Саша добавил: — Все твои проблемы теперь — мои проблемы, поэтому забудь о них, а если что-то побеспокоит, просто говори мне.

Я долго смотрела ему в глаза, повернувшись. С каждой секундой, казалось, моё сердце любит его всё больше, и не понимает, как не отозвалось на этого человека в Париже.

— Почему ты не был таким во Франции? Почему я сразу не поняла, какой ты?

Саша пожал плечами:

— Ухаживать я не умею, и не владею всякими искусствами обольщения, как эти краснобаи восточные. Мне как-то делать проще, а что я тебе в Париже сделать мог? Предложение? Ты бы всё равно меня там послала подальше.

— Какая же я была дура!

— Да и я дурак, — он улыбнулся, прижав меня к груди, когда я положила накормленного сына обратно в кресла, — надо было брать тебя в охапку, и увозить.

— Представляю, как бы я сопротивлялась!

— Да, сложно с вами, женщинами! — засмеялся он. Поцеловал меня, взяв лицо в ладони. Потом сказал: — Всё, теперь собираемся и идём завтракать! А то я такой голодный, что сейчас даже просрочку из холодильника умну.

— Не надо, ты нужен мне живым!

— Было бы глупо, не умерев под пулями, быть поверженным испортившейся колбасой.

Мы захохотали оба, и стали собираться на прогулку вместе с Сан Санычем.

А когда уже шли в поисках подходящего кафе, Саша увидел вперёд ювелирный салон, и затащил меня туда, в подтверждение намерений подобрав золотое кольцо и надев мне его на палец.

— Ну вот, — просиял он, — теперь точно никуда не денешься.

— Даже не собиралась! — горячо прошептала я. Разве в здравом уме кто-нибудь попытается убежать от счастья?

* * *

Саша сдержал своё слово — как и всегда, потому что, в отличие от некоторых, он обманывать не любил и не умел — и с Набилем разобрался. Не знаю как и через кого, мне не хотелось особо вникать и даже произносить это имя, некогда порождавшее страстную дрожь. Но этот человек больше не появлялся в нашей жизни, а, может быть, даже в нашей стране.

Мы с Сашей подали заявление, но никаких торжеств по случаю свадьбы устраивать не стали. Его мать отказалась приходить, уговорив и мужа не появляться, а потому и я никого из своих звать не стала. Мы скромно расписались, а вместо медового месяца как раз поехали в мою деревню, познакомить, наконец, родных с сыном. Потом мы слетали на неделю в Москву. У него там были дела и, заодно, Саша познакомил меня со своей дочкой от первого брака, смышлёной девчушкой, такой же голубоглазой и светловолосой, как и он. У меня едва не покатились слёзы из-за того, что мой Сан Саныч совсем не такой, не похожий на Сашу. И дело не в том, что из-за его карих глаз, смуглой кожи и чёрных волос все понимали, что он у меня не от мужа, а в том, что я действительно хотела ребёнка от Саши, чтобы это был его сын. Наш сын.

Но и Сан Саныча он усыновил, оформив по всем полагающимся правилам.

И всё же, желания должны исполняться. Спустя год с лишним после свадьбы, когда мы с Сашей наряжали ёлку, готовясь к встрече нашего второго супружеского Нового года, а сынишка уже вовсю бегал под ногами, восхищённо хватаясь за шары, которые я только и успевала забирать аккуратно из его ручонок, чтобы не побил, Саша подтащил большой красный мешок и стал вынимать из него подарочные коробки:

— Так, это тебе, это Саньку. И это тебе, а это опять ему. И это тоже тебе.

— Боже, куда столько?!

— Чтобы до Рождества каждое утро был подарок. И праздничное настроение на весь день!

— Оно у меня и так рядом с тобой всегда праздничное, — поцеловала я его в щёку, — но у меня для тебя тоже подарок есть.

— Ленок, да ладно тебе...

— Нет-нет, я серьёзно. Хотя положить его под ёлку я не могу. Пока что.

Саша заинтриговано на меня воззрился.

— Это что ещё за подарок такой?

— Самый лучший.

— Я даже не сомневаюсь! Из твоих-то рук...

— Он не совсем из рук, — засмеялась я. Саша совсем растерялся, недоумевающий, о чём идёт речь:

— Я подумал было, что ты мне пирог испечёшь.

— Испеку — хоть десять! — я вынула из кармана вязаной кофты, синей в белую снежинку, сложенную бумагу. — Это, скажем так, сертификат.

— Только не скажи, что посылаешь меня в фитнес! Знаю, я немного поднабрал, но только потому, что кто-то слишком вкусно готовит!

— Нет, это не фитнес, — я протянула ему листок и, одновременно с тем, как он его разворачивал, сказала: — Это сертификат на отцовство.

— Чего? — бегая глазами по строчкам, Саша не сразу въехал в смысл гинекологической справки. Видимо, только где-то на словах "десятая неделя" до него стало доходить. — Ленок...

— Да, Александр Дмитриевич, вы станете папой.

— Лен... - поднял он глаза, опуская руку с листком. — Леночка моя! Ты... господи ты боже мой!

Он подхватил меня и, целуя, куда попадал: в шею, щёки, подбородок, завертел возле ёлки. Я предостерегающе застучала по его плечам:

— Тише ты! Сейчас сшибём всё! Не споткнись о шнур от гирлянды!

— Да хрен с ними! Лена! — он поставил меня и поцеловал теперь уже в губы. Сан Саныч замер неподалёку, удивлённо смотрящий на сошедших с ума маму и папу. — У нас будет ребёнок!

— Да, именно, — кивнула я.

— Это лучший подарок.

— Я так и сказала.

— Как же я тебя люблю!

— И я тебя, муж!

Удивительно, я была второй женой у Набиля, и стала второй женой у Саши, но какая существенная разница была между тем и этим! Какие разные явления могут укрываться под одним и тем же названием! Впрочем, дело ведь совсем не в названиях, а в людях, которых, бывает, мы никак не можем разглядеть сразу. И за идеальным красавцем прячется изменщик и жестокий лжец, а за хамоватым выпивохой — добрейший и благородный мужчина. Правда, пить Саша совершенно бросил, и даже на праздники предпочитал сок и чай. Он по-настоящему любил меня, а потому избавился от своего недостатка, Набиль же измениться ради меня не смог — вот и цена всех его заявленных чувств.

Но теперь, когда у нас с Сашей будет общий ребёнок — и я уверена, что это будет ещё один мальчик — я больше не буду вспоминать о прошлом, о том, что пережила и кого любила до Саши. Теперь у нас было счастливое настоящее и ещё более счастливое будущее!

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18 (последняя)