Библиотека :)

Агдика 1801K - Александр Владимирович Быков (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Александр Быков Агдика

© Быков А. В., 2016

© Оформление. ООО «Лисья Гора», 2016

* * *

Случайная находка

Осенью 1779 года Федор Иванов сын Титов, городового дела мастер, а если попросту – каменщик из Сольвычегодского уезда, статный мужик сорока пяти лет прибыл в Тотьму по важному делу. Намечался новый контракт, долгожданная и важная для его артели работа.

Он ждал этого контракта долгих семь лет. Необходимо было завершить давно начатое дело – строительство на берегу реки Сухоны нового каменного храма, прерванное со смертью купца Степана Яковлевича Черепанова.

Не старый еще, крепкий телом тотемский промышленник, вскоре по возвращении с промысла на далеких Алеутских островах заболел и после недолгой, но сильной хвори скончался.

В 1768 году, уходя на промысел, он пригласил к себе артель мастеров из Сольвычегодска и поручил им строительство новой каменной церкви.

Артелью управлял тогда дядя Федора Титова, а сам Федор ходил у него в помощниках.

По рукам тогда ударили быстро, купец торопился, надо было отправляться в Сибирь и далее к океану на промысел пушного зверя. Торговаться и сбивать цену времени он не имел, к тому же рассчитывал по итогам своего похода на огромные барыши. Шкурки морского зверя охотно покупали китайцы в Кяхте^[1], давали втрое, а то и больше против внутренней цены, за которую шкурки брали у алеутов и русских промысловых людей. А если еще сам промысел правишь, то прибыль возрастала самое малое в пять раз. При таких доходах великий грех – Господа не возблагодарить!

Мастера подрядились сделать храм, как исстари ведется: основательно и крепко, сначала первый этаж с трапезной и большим округлым алтарем. Перед входом заложили основание для колокольни в одной связи с трапезной. Когда основное здание церкви будет готово, мастера должны будут пристроить к нему колокольню.

В трапезной и четверике предусмотрели по три окна на каждой стороне, да в алтаре порешили соорудить четыре окна, чтобы побольше свету попадало внутрь.

Снаружи решено было украсить окна узорчатым кирпичным обрамлением, чтобы лепо было взглянуть, и чтобы окна больше казались, чем есть.

На том порешили и ударили по рукам. Купец поручил своим родственникам выдавать деньги на строительство по запросу и принимать работы. Строители обещали делать все честно и по расходам давать подробные отчеты.

Летом того же 1768 года началось строительство нового храма на самом берегу Сухоны рядом с устьем речушки Песьей Деньги на небольшом пригорке. Тотемские жители называли этот берег «Зеленей», из-за обилия пойменных лугов. Это и не город еще, просто пригородная рыбачья слобода. Но если напрямую по тропинке идти, то до главной торговой площади не более четверти часа ходу, а ежели в объезд до города добираться, так и полный час клади, не ошибешься.

Деревянная шатровая церковь на этом месте стояла давно, и со временем пришла в негодность. Епископ Великоустюжский и Тотемский Иоанн дозволил старую ветхую церковь разобрать и на ее месте построить каменную, что бы уж на века. Степан Черепанов, как прихожанин этого прихода, решил взять на себя новое строительство. В городе шептались, что «от избытка капиталу».

Традиция давать деньги на строительство храмов зародилась среди тотемского купечества в середине осьмнадцатого века. Торговые люди, разбогатев на торговле пушниной в Сибири и на Океане стали по возвращении домой возводить каменные церкви. «Благодарением божьим вернулись они из дальних мест в добром здравии и великим денежным прибытком. На него уповали, твердо в вере православной стояли в самые тягостные дни долгих и опасных путешествий, и Господь помогал мореходам сначала рухлядишкой, а потом и деньгами».

Степан Черепанов был человек крестьянского роду-племени. В его родной деревне многие мужики издавна были сухонскими лоцманами, помогали вести суда по мудреному речному руслу, где в изобилии случались мели и перекаты.

В 1759 году он, прельстившись рассказами о дальних землях, отправился в плаванье на судне купцов Кульковых, подрядившись быть лоцманом. Три года о нем никакого слуха не было, а в 1762 году в аккурат во время правления царя Петра Федоровича, вернулся Степан Черепанов домой с великой прибылью, не крестьянишкой в сермяжном тулупе, а богатым гостем^[2].

Тогда-то и появился он «на Зелене» вместе со своим младшим братом Василием. Тот в дальние страны не ходил, но тоже купечествовал. Братья были очень дружны и даже дом построили один на двоих. К чему два дома держать, если Степан Черепанов, лишь только вернулся в Тотьму, сразу засобирался в новую экспедицию, словно что-то неумолимо тянуло его к морю-океану.

Завистники называли черепановский дом не иначе, как «златокипящим», не думая, какими трудами прирасло это богатство. Половина, если не больше охочих людей навечно оставались в сибирской земле, на островах Тихого океана или в морской пучине. Степану Черепанову повезло, он выжил и разбогател.

Новоявленный купец был не только опытным мореходом. Он весьма интересовался всем, что на островах в океане обреталось и даже составил на имя государево «сказку», отчет, где подробно живописал все, что видел за морем-океаном. Черновик «сказки» он хранил в доме, любил перечитывать и рассказывать о заморских диковинках своим знакомцам. Те только языком щелкали и головой качали, не верили. Слыхано ли дело, к примеру, чтобы в море коровы водились? А Черепанов говорил: есть такие, и подробно описывал диковинного зверя: «Оная корова имеет длины саженей печатных с четыре или более. На переде под грудью две ноги, длиною по аршину, на заду ласт так же, как у морского кита; мяса бывает весом полтораста пудов. Мясо и жир, и особливо почки очень вкусны».

При этом Степан Черепанов вздыхал так, словно бы ничего лучше мяса морской коровы никогда не едал.

Федор Титов при начале работ несколько раз видел купца, слышал его рассказы о дальних странах. Черепанов скучал в Тотьме, его тянуло на берега неизведанных островов, где водятся черные лисы, похожие на собак, рыщут среди камней песцы, в прибрежных водах живут неисчислимые стада моржей и тюленей, морских бобров и котиков, ну и конечно морские коровы.

Наблюдение за строительством каменной церкви он поручил своему младшему брату Василию. Тот отличался завидной скаредностью и каждую копейку, необходимую мастерам для дела, приходилось у него подолгу требовать. Василий вроде не чинил никаких препятствий, но все двигалось так медленно, что через четыре года выстроили только первый этаж. Сделали кровлю, освятили храм и начали служить, а дальнейшая стройка встала.

Сольвычегодские мастера, устав от такого нестроения, засобирались домой но тут из дальнего похода вернулся Степан Черепанов. Работа снова закипела. Купец хотел видеть свою церковь стремящейся ввысь, мечтал, чтобы купол было видно еще издали с реки, при подходе к Тотьме со стороны Вологды. Мастера предложили ему поставить на четверике храма два восьмерика, один над другим с уменьшением. Поверх второго восьмерика соорудить шею и на ней водрузить один купол.

Черепанов желал, чтобы между рядами оконных проемов были помещены клейма, но не такие, как в навершии окон первого этажа, а другие, чтобы манер был иной и чтобы нарядно было. Так и сказал строителям: «Клейма надлежит сделать, как наилучше возможно» – и велел это в новый контракт записать.

Строители начали предлагать купцу всякие рисунки. Один принесут – не по нраву купцу, другой предлагают – недоволен. «Надобно, – говорил Черепанов, – чтобы при взгляде радостно было». Только недолго оставалось радоваться Степану Яковлевичу. Вскоре после возвращения заболел он тяжким недугом и умер, так и не достроив церковь.

Никто в Тотьме не знал, что было доподлинно прописано в завещании Черепанова, а что он взял изустной клятвой с ближней родни. Были у Степана Черепанова свои тайны. Главная среди них – девочка-алеутка, которую он привез с собой из последнего похода. Кто она ему, доподлинно жители Тотьмы не знали, по возрасту в дочери годится, но вдруг да нет?

Жена Степана Черепанова Евдокия Иванова дочь девку напрочь не приняла. «Что за недело такое, в дом неизвестно кого привести. Срамотища!»

– Ты уж, Степан Яковлевич, как на духу скажи, кто она тебе?

Черепанов, подвоха не чуя, ответствовал, что девка – алеутская ему дочь.

«Ах, вот оно что, блудил, значит, Степан Яковлевич в краю далеком, презрев клятву верности супруге законной! А раз так, значит ноги в этом доме моей не будет!» – решила Евдокия Черепанова и, изобидевшись на мужа, отъехала прочь из Тотьмы в родную деревню. Тот возражать не стал, знать не было между ними давно уже никаких супружеских чувств, и остался в дому вместе с алеутской юницей.

Завещать он ей ничего не мог, удочерить мог, но почему-то не сделал этого. И когда на смертном одре говорил о своей незаконной дочери, взял с брата Василия верную клятву: девушку не обижать, как подрастет и замуж соберется, дать ей приданое и отпустить восвояси.

Василий, наследовал все имущество промышленника Черепанова, и хоть дал ему слово честное, что завершит строительство церкви поскорее, снова начал тянуть и крохоборничать.

«Вы, – говорил он мастерам, – за каждую денгу мне ответите, я никакой растраты не допущу».

Дядька Титова, как старший артельщик, велел Федору кумекать насчет извода, как эти самые клейма сделать, да еще наилучшим образом. Сам-то он был уже человек в годах, любил все больше старинное узорочье, а тут надлежало нечто иное изладить.

«Ты, Федор, присматривай, – говорил он племяннику, – смекай, какой извод может господам купцам понравится. Я-то устарел насчет этого, а ты еще в самой силе, справишься».

Федор кивал головой. Он хоть и не был обучен грамоте, но рисовал-чертил не хуже иного подьячего, вот только буквы ему не давались. Мысли о том, как сделать клейма, чтобы вышло всем на удивление, не покидали его ни на минуту.

Как-то раз каменщик решил прогуляться по берегу Сухоны. Он шел вдоль бечевника^[3], изредка кидал камушки в реку, «выпекая блины». Для этого присматривал в воде плоские кругляши, чтобы дольше скользили по водной глади.

«Раз – и пять блинов, два – и еще пять, три – и, эх, неудача».

Очередной камень не захотел скользить по поверхности и сразу утонул. Федор нагнулся к воде, подобрал другой подходящий кругляш и вдруг увидел, что это не камень, а монета.

Титову стало любопытно. Он промыл находку в воде, протер рукавом и на зеленой поверхности рельефно выступили завитушки изображений и короткая надпись.

«Де-нга, – прочел он по слогам слово, размещенное на монете в две строки с переносом, и дату, – 1735».

«Это же мой год, – подумал каменщик, – я родился в то лето. Может, монетка-то есть добрый знак, хотя на такую денгу ничего ноне не купишь, три перемены денег прошло, все поменялось».

Он хотел было швырнуть с размаху монету в Сухону, вместо очередного камня, но почему-то передумал, положил старую денгу в карман и продолжил свои упражнения в «выпекании блинов».

Прошло время. Денга терлась у него в кармане вместе со всякой нужной мелочью и однажды, достав монету, Федор увидел, что все выпуклые части ее стали сверкать первозданной чистотой металла. «Поистерлась денга в кармане», – подумал он. И неожиданно в голову строителя пришла интересная мысль.

Титов схватил веточку и на песке повторил контур украшения монетного поля. Получился завиток влево, потом он начертил такой же в правую сторону, сравнил, точь-в-точь как на монете. Еще минута и были готовы навершие и нижняя часть узора. Получилось что-то отдаленно напоминающее вазу, только плоскую. «На монете в центре надпись, а что если оставить это место чистым, тогда узор будет смотреться легко и воздушно?»

Федор позвал дядьку.

– Смотри, что придумал. Василий Яковлевич нам про каждую денгу пеняет, а мы ему в клеймо узор, как на денге изладим.

– Поймет, поди, что смеемся, – засомневался дядя.

– Ну и поймет, так что, – не унимался Федор, – красиво же вышло!

Вскоре мастера представили Василию Черепанову новый рисунок клейма, похожий на тот, что с монеты. Стоят, переглядываются, думаю, осерчает купец. Черепанов глядел-глядел и вдруг говорит: любо мне такое узорочье, вот только в толк не возьму, откуда вы его переняли.

– Сухона подсказала, – подмигнув дяде, сказал Федор Титов.

– Ну ладно, – буркнул в ответ Черепанов младший, – сей год уже осень на дворе, приступать к строительству надобности нет. Даю вам расчет полный, и на будущее лето жду сызнова, надо волю почившего брата выполнять.

– Надежно ли говоришь? – спросил купца старший артели. – Дело не малое затеваем, надобно контрахт подписать и как положено, порадовать работных людей деньгами в знак твердости намерений.

– Ничего подписывать не стану, будет день, будет и пища, – замотал головой Василий Черепанов, – и денег вперед не дам, знаю я вас, строителей, потом ищи-свищи по всей округе.

Так ничего и не решили, хоть сходились еще три раза. По первому снегу уехала артель домой. Весной уж было собрались в Тотьму, но случился оттуда человек и сказал, что Василий Черепанов отбыл по торговым делам из города куда-то далече и контракт заключать некому.

Шли годы, один за другим. Черепанов ни отказу не давал, ни денег на строительство не выделял. Такой человек.

За это время много воды утекло, дядька Титова почил в бозе, оставив артель на племянника. Теперь Федор был за главного. У него подрос сын, Максимка.

Парню уже осмнадцать годов, отцу первый помощник и грамоте разумеет, что твой дьяк. Как начнет на листе завитушки буквиц выводить – залюбуешься, только вот как в толк взять, что там начертано, коли сам грамоте не обучен? А Максимка книжную премудрость ведает и по этой причине люди к нему со всем уважением. Он любую бумагу прочтет и перескажет и, если надо, за другого человека по вере роспись поставит. Вот только к каменному делу у него руки не лежат, зато Максим мастеровит в речах и писании грамот.

Со временем забыли Титовы про недострой «на Зелене», возводили другие дома в Устюге Великом, как вдруг известие случилось из Тотьмы, аккурат через семь лет! Господа Черепановы зовут для заключения контракта на строительство церкви, той самой, в Зеленской слободе.

Титов собрался сам, взял сына, Максимку. В таком деле грамотный человек – первейший помощник.

Василий Черепанов за эти годы сильно сдал: осунулся, глаза боязливо поглядывали из под бровей, как будто знал купец за собой какую-то вину.

– Велением почившего брата моего Степана намерен я исполнить волю его и достроить церковь каменную на Зелене. Для чего я и позвал вас, люди мастеровые. Молва об артели вашей идет добрая, делаете справно, проверено. Препятствий для работы никаких лично я не вижу. Надобно вам счесть весь расход по строительству церкви и смету мне предоставить для заключения контрахту.

– Мы бы хотели получить вперед хотя бы рублей пятьдесят на всякие чертежные и сметные работы.

– Получите, не робейте, и с весны, как снег стает, жду вас на каменные работы.

– Чертежи наши сохранились ли от старого времени, чтобы новые не делать? – спросил Федор Титов.

– Это вряд ли, тут много чего было, я сам из Тотьмы надолго отлучался не единожды, хозяйством жена моя заправляла, Матрена Ивановна – отвечал Василий Черепанов, – куда бумаги подевались, ума не приложу. Но думаю, что с с великим радением вы это сделаете сызнова и на Рождество я вас буду ждать для подписания контракта.

– Батя, у нас больше месяца, успеем, – подбодрил отца Максим.

– Вот и славно, а сейчас, господа, приглашаю испить чаю, из самого Китаю привезен, чудесно пахнет, – предложил Черепанов.

Они прошли в горницу, уселись на лавки за стол. Черепанов что-то крикнул сенной девке, та убежала и через недолгое время вернулась с моложавой купчихой одетой по обычаю в дорогой штофный сарафан и парчовую коротену.

– Поднеси чарку гостям, – приказал Василий Черепанов, – поймал восхищенные взгляды строителей и добавил, – прошу любить и жаловать, это жена моя, Матрена свет Ивановна.

Купчиха по обычаю того времени поднесла Федору Титову чарку вина, поклонилась и вышла, зацепив взглядом Максимку. Красивый парень ей сразу понравился.

Матрена Ивановна была много моложе своего мужа, их единственный сын, Степка, названный в честь любимого брата, только что разменял второй десяток лет своей жизни, бегал с товарищами, играл и не знал никаких житейский трудов, как и положено сыну и наследнику состоятельных родителей.

Стороны пили чай с сахаром и чинно говорили о погоде и видах на урожай в будущем 1780 году.

Черепанов на это раз слово сдержал, 9 января контракт на постройку церкви был подписан. Большую по тем временам сумму в восемьсот рублей надлежало выплачивать строителям частями по завершению одних работ и закупки материалов для следующих. Окончательный расчет Черепанов давал через три года. Это было как раз достаточно, чтобы возвести стены и купол каменного храма.

После того памятного чаепития Титовы решили прогуляться по Тотьме. Каменного строительства было много, работали артели из Сольвычегодска и Устюга. Теперь настала очередь и Титовых. Федор очень хотел сделать так, чтобы о его храме заговорили. Место на Зелене – одно из лучших в городе, хотя и с краю. Вся торговля идет по реке, никто мимо не пройдет, не проедет, а посмотрят, залюбуются.

Перед отъездом они решили заглянуть в Спасо-Суморин монастырь, поставить святому Феодосию свечку и сделать вклад за успех большого дела. Их путь проходил по дороге мимо начатого строительства большого храма, которое вели на свои средства тотемские купцы Пановы.

Стены только еще поднимались, но размеры церкви уже впечатляли. И тут Федор увидел то, что увидеть никак не предполагал. Между окнами первого и второго этажей были выложены клейма по его рисунку с денги 1735 года.

«Не может быть! – Федор навострил глаза. – Точно, они!»

Обида горьким зельем разлилась по телу.

«Как же так получилось, неужели его опередили, а может быть какой-то лиходей украл у Черепанова рисунок клейма и продал его купцам Пановым?» Ответа Титов так и не узнал. Подумав, он решил, раз Василий Черепанов рисунок одобрил, то так тому и быть, строить надлежит по старым чертежам, и пусть на соседних церквях будут клейма похожие, все одно выглядеть будет по иному, сделал выверт в другую сторону и, пожалуйста, другой рисунок.

В 1780 г. в Тотьме строили две разные церкви с подозрительно похожими клеймами между окон, что было для купецкого гонора весьма чувствительно. Горожане недоумевало. Купцы Пановы молчали, а Василию Черепанову было не до украшений храмовых стен. Он тяжело болел весьма тяготился заботами о строительстве, часто поручая дела своей жене Матрене Ивановне.

Кирпич для строительства храма

Максим Титов шел по Тотьме в сторону торговой площади. Отец наказал ему прицениться насчет кирпича и особенно поглядеть, нет ли в продаже у кого узорных подпятных кирпичей. Строительство стен было в самом разгаре и крестьянишки, поставлявшие кирпичи, не справлялись с подвозкой материала. Подпятный кирпич в строительстве играл особую роль, из него выкладывали украшения стен – клейма. Мастера заранее делали несколько разновидностей фигурных плинф^[4], из которых потом и выкладывали разные клейма. Формы для такого кирпича делали по-особому: глину в них наминали пяткой ноги, отчего изделие именовали подпятным.

Сольвычегодские мастера не признавали лепнину, как нечто недолговечное, они выкладывали узор как часть стены. В нужных местах крайний кирпич клали особой формы размера, чтобы выступал наружу. Следующий ряд навсегда вжимал его в стену. Дальше помещали следующий подпятный кирпич, так получался узор. Клейма Федор Титов делал самолично, понимал, что в них половина красоты будущего храма.

Среда в Тотьме – торговый день. Крестьяне из разных мест привозят на рынок свои товары: кто горшки, кто железные изделия, кто тканую сукманину и пестрядь. Для удобства у каждого свой ряд. Кирпичных дел мастера стоят рядом с гончарами, сходная работа, только грубее и тяжелее.

Летом спрос на кирпич в Тотьме большой и продавцы, демонстрируя товар, заключают контракты на будущее время.

В торговом деле принято рядиться, т. е. сбивать цену. Но когда материала не хватало, никто из каменщиков гонор не показывал, соглашались на ту цену, которую предлагал владелец товара. Все равно с поставкой, особенно больших партий часто случалась неуправка. Поэтому возведение стен растягивалось на годы.

Увидев нужный размер, Максим подошел к хозяину кирпичей и приценился. Мужик просил по пяти рублев за сотню.

– Не лишку ли требуешь? – покачал головой Титов.

– В самый раз, – ответил продавец, – кирпич самолепный, крепкий, век износу не будет.

– Беру три сотни за червонец! – предложил покупатель.

– Ну что ты, паря, грабишь! Где ж это видано, чтобы такой поход^[5] делать?

– Не жмись, православный, не куда-нибудь кирпич беру, на церковь Божью.

– На которую это?

– На Зелене.

– А, знаю, черепановская. Господа Черепановы, сказывают, тыщу рублев отвалили на постройку, хватит на все и еще останется.

– Что мелешь, придумки все это! Черепанов Степан, да, говорят, был щедр, а теперь брат его управляет, Василий. Он другого складу ума, лишнее не передаст, строим в скудости, копейку кроим, да что там копейку, Василий Черепанов указал за каждую денгу с нас сыскать, ежели что не так.

– Лютует, – протянул мужик, – говорят раньше-то Черепановы тоже были из крестьян, а теперь – господа купцы.

– А ты поезжай за море-окиян бить зверя, никому не заказано, перезимуй там три зимы, оборонись от врагов, коим несть числа, вот тогда и разбогатеешь, если не помрешь.

– Нет уж, лучше мы туточка, у печи будем делать кирпичи!

– Вот то-то и оно, и нечего чужому богатству завидовать.

– Да ты, гляжу, не за купецкое ли добро заступник?

– Я за свою копейку радею, у нас артель, каждому в день по гривне подай заработка, да материалам расход, как ни крути, что ни неделя то, червонец выкладывай, а Василий Черепанов, ох как до отдачи червонцев скуп, а теперь, когда заболел, мы вообще не знаем с кем дело иметь будем, сынишка у него малолетний еще, получается, что жена главнее всех.

– Слушай, паря, а чего это ты все про червонцы? Золотом заплатить хочешь?

– Бог с тобой, это я так для красного словца, червонец – слово баское, людям по нраву, а так платим, как все, медной российской монетой.

– Ну, – протянул мужик, – медяками будет без походу. Да где ж у тебя казна?

– Все при мне.

– Врешь?

– Не вру.

– Тогда кажи.

– Вот, – Максим Титов достал из камзола бумагу, – ассигнат^[6] на 25 рублев денег. Могу разменять на монету.

– Дай глянуть, слыхал я про бумажные денежные знаки, а видеть не видывал.

Мужик взял в руки ассигнацию, с уважением стал разглядывать бумагу.

– И что, это можно разменять на червонцы?

– Конечно, если конечно у кого золото сыщется.

– От золота одни беды, давай серебром, и бьем по рукам.

Максим отправился менять ассигнацию. Обошел все, что можно, нигде не дают размена. Потом по знакомству у одного торгового разменял бумагу на медные деньги и то потому, что тот ехал в Вологду, и медь ему было везти несподручно.

Двадцать пять рублей медью потянули на полтора пуда^[7]. Купец достал пять увесистых мешков.

– Считай!

Титов хотел было поверить на слово, но, помня, что «денежки любят счет», принялся пересчитывать тяжелые пятаки с вензелям императрицы Екатерины Алексеевны.

Он знал эту монету с детства. Большая, тяжелая, весом без малого четыре лота^[8]. Ее начали чеканить в 1763 г. вместо медных гривен царя Петра Федоровича. Торопились, прямо поверх старой монеты били новую. На гривнах с одной стороны орел, с другой пушки, барабаны и знамена. На новых пятаках тоже орел и вензель императрицы. Вот только иногда при чекане то заготовку подставят криво, то ударят слабо, и среди пятаков Екатерины нередко бывали такие, где два рисунка, старый и новый, и не поймешь, что за беда!

В народе пятаки уважали, сурьезная монета, вес имеет. Ежели скопить надо, откладывали пятаками. Даже игра появилась – один в руке зажмет пятак и говорит: «Орел или решка?» Надо угадать. Потом пальцы ладони разомкнет и смотрят, ежели кверху орлом лежит, значит «орел», а ежели вензелем – значит «решка», ну т. е. решето. Мало кто из крестьян понимал, что значат эти иностранные буквы, соединенные между собой. Переплетение чем-то напоминало решето, вот и прозвали эту сторону монеты «решкой».

Титов младший пересчитал пятаки, все верно. Но как унести казну? Вес немалый. Максим пожалел, что не взял лошадь.

Пришлось складывать деньги в кожаные мешки и тащить на себе через плечо.

Крестьянин, торговавший кирпичом, уже собирался домой, когда Титов приволок ему деньги за материал.

– Вижу, паря, что не соврал, ассигнация выходит действительно настоящая. Только вот нетути у меня кирпича более. Все расторговал.

Максим был вне себя от злости, столько трудов, и напрасно.

– Не тушуйся, паря, – похлопал его по спине мужик. – У меня дома есть, жарим ежедень, глины у нас в волости знатные, кирпич привезу завтра, коли не передумал.

– Ну тогда и деньги завтра!

– Нет, мил человек, деньги давай сейчас, мне так сподручнее. Ты не тушуйся, я не обману. Звать меня Кузьма Петров сын, любого на торгу спроси, все про меня ведают, и никто тебе слова худого не скажет.

Максимке очень не хотелось тащить домой полтора пуда меди и он нехотя согласился.

– Сколько денег в мешке?

– Пять рублев в каждом.

– Скидывай три мешка, я дома сочту без обмана.

– Так за червонец же рядились?

– Это ежели бы ты серебром дал, то за червонец, а медью надо полную цену платить.

– Бог с тобой, скряга, – махнул рукой Титов и отдал крестьянину три мешка с деньгами из пяти. Плечу стало гораздо легче.

– Подвести тебя, любезный? – спросил торговец.

– Не надо, я сам дойду, не тяжело теперь.

– Ну как знаешь, куда завтра привозить, на Зеленю?

– Туда.

– К полудню подъедем.

– Обожди-ка, – вдруг вспомнив еще одно отцовское поручение, спохватился Максим, – а подпятный кирпич можешь сделать?

– Отчего же нет, какой надо такой и вытолкаем, в печи обожжем, износу не будет.

– Завтра, как обычный кирпич привезешь, татя мой скажет, какой надобно для клейм изготовить.

– С превеликим удовольствием, мы уже делали такой на Вожбале для церкви и тут в Тотьме, знаем, не оплошаем, однако.

Максим пошел назад. Он понимал, что отец не похвалит его за то, что отдал деньги под честное слово, но с другой стороны, сам и виноват, что не отложил товар. «Ну да ладно, Бог не выдаст, свинья не съест. Зато нашел мужика, который подпятный кирпич изготовит, тоже дело важное» – думал про себя парень.

– Господин Титов, откуда путь держите?

Максим остановился, повернул голову. Рядом с ним остановилась крытая повозка. В ней гордо восседала купчиха Черепанова. Она отворила дверцу кибитки, явно хотела поговорить.

– К дому направляемся, – уважительно ответил молодой человек.

Купчиха сверкнула глазами.

– Не желаете поехать со мной? Могу подвезти до самой избы.

– Простите великодушно, – Максим даже оробел, – мне как-то неудобно.

– Полезай, вижу, что тяжело тебе с мешками. Что несешь, гвозди?

– Нам пока гвозди не надобны, мы не плотники, а каменщики, – ответил Максим.

– А что же тогда?

– Деньги!

– Продал, что ли, чего?

– Нет, купил, а это остаток, вот и пру назад этакую тяжесть.

– Так вот оно что. А мне как раз медь нужна, не хочешь ли разменять?

– Мне неловко как-то.

– Ладно, – купчиха снова стрельнула глазами, – отсчитай рубль, я завтра в монастырь на богомолье иду, раздам нищим.

– У меня только пятаки, – предупредил Максим.

– Еще лучше, нищие будут только рады. Нонеча на полушку ничего и не купишь, а тут барыня пятаком одарит, век молиться за меня будут.

Максим развязал один из мешков, отсчитал двадцать пятикопеечников.

– Куда скласть?

– Отдай кучеру!

Максим протянул деньги вознице, тот сунул их в какой-то ящик на облучке.

– А теперь садись, господин Титов, прокачу.

Максим покраснел, он подумал, что рубль, который он отдал вознице пропал, но попросить закончить размен у купчихи он не решился. Титов залез в повозку, сел напротив Черепановой.

– Гони, – скомандовала она, и кучер, хлестнув коней, погнал к дому.

Если бы не крытый полог возка, сидящие задохнулись бы в пыли, а так ничего, только трясет на ухабах.

– Забыла совсем, – Черепанова улыбнулась Максиму, – вот вам за размен.

Она достала ридикюль, откуда только в тотемской глубинке такая вещица, открыла его и протянула Максиму новенький серебряный рубль с портретом императрицы Екатерины.

Титов с благодарностью принял монету, повертел в руках, заметил, что локон на прическе императрицы точь-в-точь как у Черепановой, и одета купчиха не как дома, не по старой русской моде, а в платье из тонкой персидской ткани в несколько рядов.

– Буду хранить этот рубль, – зачем-то сказал он.

– Почто же?

– Да так, на память, – смутился Максим.

– Ну, подумаешь, рубль, не велика память, память это другое, это чувство волнительное, когда вспомнишь о чем-то, и на душе томно становится. У тебя были такие воспоминания?

– Не было, – честно признался Максим.

– Будут еще, – улыбнулась купчиха и опять стрельнула глазами.

– Приехали, барыня, – крикнул с облучка возница.

Максим выглянул в окно. Повозка остановилась напротив избы, где они с отцом проживали но время строительства. Хозяйка дома готовила и стирала на них. Они платили ей по копейке в день за постой, по пятаку за еду и все остальное.

Артельные мужики конечно жили попроще, в одной общей избе и готовили сами по очереди, но ведь Титовы не ровня простым каменщикам. Федор – старший в артели. Максим – вообще грамотей, не хуже писаря дела понимает.

– Прощайте, Максим Федорович, – сказала Черепанова, – придете за деньгами к Василию Яковлевичу, заходите и ко мне, откушать чаю со сладостями.

– Всенепременно, – ответил Титов младший и покраснел.

Он вышел из повозки, прихватив мешки с медью, и отправился к дому. В кармане камзола у него лежал серебряный рубль с портретом императрицы с локоном, похожим на тот, что ниспадал на грудь купчихи Черепановой.

Отец встретил сына недовольным ворчанием:

– Где кирпич? Дело стоит!

– Завтра к полудню подвезут. Я уже заплатил за него.

– Ой ли? – усомнился Титов-старший.

– Не сомневайся, мне за этого мужика сама госпожа Черепанова поручилась, – соврал Максим.

– Матрена Ивановна?

– Она самая, вот, – Максим запустил руку в карман и достал монету, – рублем меня одарила, до дому подвезла и вообще по имени-отчеству величала, со всем уважением.

– Вот оно как? – удивился Федор Титов. – Это неплохо, коли барыня благоволит, Василий-то Яковлевич хворает, не дай Бог, что случится, от нее будет зависеть наша работа.

– Госпожа Черепанова в гости на чай звала, – поделился с отцом Максим.

– А ты не отказывайся, зайди как-нибудь, это не безделья ради, а пользы для.

– Я тоже так мыслю, – ответил Максим, – мне только чудно, что она на меня гладит искоса, глазами поводит и улыбается.

– Вот даже как? – удивился Федор Титов. – Это добрый знак, только тут надо быть настороже, господская-то милость переменчива.

– Сдюжим, тятька! – махнул рукой Максим. – Давай ужинать! Я еще насчет кирпича для клейм договорился, мужик-то с опытом, говорит делал такой уже для Вожбальской церкви.

– Знаю такую, – довольно кивнул Федор Титов, – хорошо мастера сложили, но клейма простоваты, у нас чертеж пошибчее будет, а уж как изладим, все удивятся. Я ведь обещал еще когда Степану Черепанову, чтобы клейма были наилучшие в городе.

В гостях у господ Черепановых

Крестьянин, что торговал кирпичом, не обманул. Ровно в полдень на Зелене появились подводы с материалом. Федор Титов обрадовался, приказал сгружать, а сам подошел справиться насчет подпятного кирпича.

– Правду ли говорят, что ты мастер в этом деле?

– Кого хочешь спроси, не соврут.

– А какой обжиг будешь делать, если закажем тебе такой кирпич?

– Э, парень, не так речи ведешь, – ответил мужик, – мне сейчас недосуг, не успеваем возить и обычный кирпич, не то что этот делать. Тут не условия ставить надо, а попросить хорошенько, да в ноженьки поклониться.

– Я не приучен кланяться, – сурово ответил Федор Титов, – говори прямо, будешь делать, или нет, и если будешь – цену называй сразу.

– Засуетился, – повел плечами мужик, – не терпится ему, видишь ли! Тут ведь мало сказать, надобно расчет сделать по фигуре, которую выложить задумал. Ежели просто с выступом, так это одна цена, а ежели надобно руками узор лепить-то совсем другая.

– Хозяин велел сделать клейма, как наилутче возможно, – повторил слова из контракта Титов, – я могу тебе чертеж дать, сколько каких требуется и с каким поворотом.

– Вот это другой разговор, – сменил гнев на милость кирпичный мастер, – вот это я люблю, простой кирпич что, делать просто, набил глины в форму, вытряхнул, вот и готов сырец, потом его в печь и как остынет – можно строить. С подпятным дело иное, тут мастерство надо и крепость другую, чтобы, не дай бог, не осыпался в кладке. Я такой кирпич в печи обжигаю опосля топки, когда самый жар, как пироги пеку, поставишь сырец на противень, пехнешь подальше, устье печи затворишь заслонкой, и жди себе, когда кирпич будет готов. Он аж звенит и крепкий, что твой лоб.

– Вижу, говоришь с толком, – не обидевшись, заметил Титов, – сколько просишь за одну плинфу?

– По работе цена, – уклончиво ответил мужик, – ты давай мне чертежу, я прикину, что к чему, и цену тебе назову, коли поладим – будет у тебя подпятный кирпич, а уж если нет, то не взыщи.

– Скажи хоть, насколько прикидывать, мне ведь надо под него еще денег у Черепановых просить.

– А проси по пятиалтынному^[9] за штуку.

– Что, в три раза дороже обычного?

– А то, работы не в пример больше, все надлежит делать самому, везде сноровить так, чтобы выступы у тебя сошлись в рисунке, а это, брат, непросто, тут надо понимать толк.

– Хорошо, – ответил Титов, – давай будем по рукам бить, по пятнадцати копеек за подпятный кирпич за штуку и все выверты по чертежу, как указано будет.

– Лады, сделаем, – протянул ладонь мастер.

Они ударили с размаху друг другу по рукам, и этот жест был покрепче любого бумажного договора. Титов принес бумаги и стал чертить на нем контур клейма. Когда чертеж был готов, они стали примерять его по стене, сколько аршин в длину и ширину. Потом Федор нанес поверх рисунка линии, сначала продольные, а потом поперечные. Получилось подобие кирпичной стены. В тех местах, где нужен был выступ, рисунок прошел по нарисованным кирпичам. Это и были места, где следовало применить подпятный кирпич.

– Вот теперь другое дело, – сказал мастер, – я сочту количество, которые плинфы выверты имеют и буду делать, благословясь.

– Это нижний ряд, он попроще, а вот следующий будет изуфренный^[10], у меня для него узор особный приготовлен, – Титов вспомнил про орнамент на старой денге. – Это главные клейма для всего храма, их будет отовсюду видать, на них глядя, будут радоваться и купцы проезжие, и местный люд приходской, а более всего господа Черепановы, люб этот узор Василию Яковлевичу, дай Бог ему здоровья на долгие годы.

На том и порешили, мужик попросил задаток, треть суммы вперед, сказал, что оно ему будет сподручнее, потому как есть расход немалый по части глины и дров. Титов с понимаем кивнул и крикнул Максима, который все время почтительно наблюдал за разговором мастеров со стороны.

– Слышь, Максимушко, надобно тебе до Черепановых идти и денег на клейма попросить на первый ряд пятнадцать рублев. Пусть дадут и готовят еще полста на следующий ряд, он и размером побольше и в работе сложнее, а уж как изладим его, окна выложим, так и начнем вершить церковь, там и до крыши недолго. До морозов бы закрыть ее не мешало, хотя бы временно, а уж потом, благословясь, шею станем выкладывать и купол.

– Схожу, – откликнулся Максим, – Матрена Ивановна меня чаем напоить обещала, может вспомнит.

– Обычный кирпич еще надобен? – спросил Кузьма Петров.

– Вези конечно, – ответил Титов старший. – Максим, где там у нас мешки с деньгами? Подай мастеру все, что осталось.

На следующий день сын Федора Титова отправился к Черепановым в большой недавно срубленный дом, настоящие палаты, стоявшие на берегу Сухоны.

– Куда? – спросил привратник, мордатый и наглый дворовый парень по имени Мирон.

– К Матрене Ивановне.

– Без спросу пущать никого не велено.

– А ты спроси, скажи Максим Титов пришел по делу.

Привратник исчез, закрыв перед носом Максима калитку. Тот остался ждать у ворот.

На улице было свежо. Ветер дул с западной стороны, и вдоль по течению Сухоны катились одна за другой волны. Наперерез им двигались суда, одни под парусами, другие на ручной тяге. Река, без которой не было бы ни Тотьмы, ни Устюга, ни других важных городов Архангелогородской губернии, давала жизнь и работу многим тысячам проживавших на ее берегах жителей. Они умели управляться с парусами, и когда началось освоение Восточной Сибири и побережья Тихого океана, кормчих и гребцов стали приглашать ходить на дальние моря.

Он вспомнил рассказы отца как покойный Степан Яковлевич Черепанов в свое время в 1759 году так же покинул Тотьму, чтобы через четыре года вернуться сюда богатым купцом. С этого путешествия и стал знаменит род Черепановых.

«Вот бы и мне в дальние страны уехать, – подумал Максим, – только отец не отпустит, ему помощник нужен тут, видать, не судьба поглядеть на море-окиян. Да ладно, надобно кому-то и эти дела делать».

– Проходи, парень, барыня тебя ждет! – вернувшийся Мирон был полон достоинства.

– Я у вас ни разу не бывал, куда идти, покажи.

– А вот она покажет, – махнул рукой привратник в сторону чернявой девушки, спешащей куда-то по двору.

– Агдика, – крикнул он ей, – проводи до барыни.

Девушка остановилась, взглянула на Максима, а тот – на нее. Она была, как и все, одета в сарафан и очелье – девичью повязку, однако с первого взгляда бросалась в глаза ее нездешняя внешность: раскосые глаза, темные, почти черные косы.

– Агдика? – спросил Максим. – Откуда такое имя, татарка, что ли, будешь?

– Тулума!^[11] – произнесла девушка, смело взглянув на Максима.

– Хватит тебе притворяться, Гашка, – снова закричал привратник, – сказано – веди к барыне, иначе она прогневается и накажет тебя.

– Что она сказала? – спросил Максим у Мирона.

– Поздоровалась по-своему.

– По-татарски?

– Ну что ты, бери дальше.

– Дальше я никаких народов не знаю.

– Она алеутка с островов. Покойный Степан Яковлевич привез ее из второй поездки.

– Полонянка?

– Да я и не знаю толком. При Степане Яковлевиче была у него заместо дочки, а теперь сенная девка при Матрене Ивановне, прислуга.

– Пошли к барыне, – вдруг по-русски сказала Агдика и, махнув головой так, что косы разметались по сторонам, пошла в дом. Максим проследовал за ней.

Черепанова ждала гостя в горнице за большим столом.

«Сколько ей? – подумал Максим. – Лет, наверное, тридцать или чуть больше, а мужу ее, Василию – за пятьдесят. Может, женат Черепанов не первым браком?» На Матрене Ивановне опять было платье нерусского покроя с открытой шеей и широким вырезом на груди. В таких платьях только в Петербурхе при дворе государевом ходят. Максим, когда грамоте учился, наслушался от одного отставного, как это оно, при дворе жить, ходить во всем иноземном и на голове вместо природных волос парик носить.

Матрена Ивановна принимала Максима, без парика. Ее волосы были уложены в прическу, начесаны и припудрены. Увидев парня, она улыбнулась и глазами показала, что можно присесть.

Титов смутился, сказал, что постоит.

– Гашка, подай господину Титову стул, – крикнула сенной девушке.

Та метнулась к стене, взяла большой стул с массивной спинкой и подставила его Максиму, сказала негромко:

– Садись, в ногах правды нет.

– Ступай вон, – прикрикнула на нее Черепанова, – много воли опять взяла язык распускать. Смотри у меня!

Девушка, махнув головой, быстро выскочила из горницы.

– Ну, с чем пожаловали, Максим Федорович, или просто так, чаю испить?

– По делу, Матрена Ивановна. Оказия у нас приключилась, нашли мастера, который берется изготовить немедленно подпятный кирпич. Без него стены класть далее никак не мочно.

– Что за кирпич такой?

– С выступами для клейм, чтобы красота вся была видна. Мало, кто может делать такой кирпич.

– Ну так пусть делает, заплатим.

– Вперед деньги просит, надо, говорит, глину искать особую и обжиг делать не как для обычного кирпича.

– Ишь какой, вперед, что я Василию Яковлевичу скажу? Он страсть, как не любит вперед платить за что-либо.

– Уж мы это знаем, но тут дело такое, не купим подпятный кирпич, дело встанет и тогда контрахту будет неуправка и до зимы стены не поднимем.

– Вот даже как? И сколько денег просишь?

– Шестьдесят пять рублев к тем, что даете на стеновое строение.

– Не много ли, не лукавишь? Смотри, я проверю.

– Бог с тобой, Матрена Ивановна, разве ж мы можем тебя обмануть, не по-божески это на таком-то деле.

– И то правда.

Черепанова достала сундук-подголовник, порылась среди бумаг и достала оттуда три ассигнации по двадцать пять рублей.

– Вот тебе на все с гаком под отчет.

– Нельзя ли получить настоящими деньгами? – осторожно спросил Максим.

– Это что, не деньги?

– Деньги, но крестьянишки – народ темный. Им медь подавай, а еще лучше серебро.

– Серебро? Ишь чего захотели! Ассигнат – те же деньги, в Петербурхе давно уже никто с медью дел не имеет, платят ассигнациями.

– Так у нас тут деревня, откуда чему новому взяться, по старинке люди живут.

– Это так, – вздохнула Черепанова, – но, может, оно и к лучшему.

Максим сунул ассигнации за пазуху, расписался на листе бумажном, что и когда получил, – Василий Черепанов, хоть и болел, но за расходом всегда следил, – и хотел было идти восвояси.

– Обожди, парень! – Матрена Ивановна как обычно вильнула глазами. – Не спеши, будем чай пить, с самого Китаю привезен.

– Гашка! – снова крикнула сенную девушку. – Тащи чай с пирогами, будем гостя потчевать!

Та прибежала, принесла снедь и металлический чайник с выгнутым носиком.

– Ступай, нечего здесь шею вытягивать, – нахмурилась Черепанова, – я гостю сама налью.

Максиму было неудобно от такого внимания, он даже покраснел от волнения.

– Скажи, друг мой, – неожиданно фамильярно начала Матрена Ивановна, – ты где это грамоте научился?

– В Сольвычегодске у отставного капрала. Он с пруссаками воевал, в битвах был ранен.

– С какими такими пруссаками, тараканами, что ли? – удивленно спросила Черепанова.

– Да нет, с прусским королем Фридрихом. Мы, говорит, бивали пруссаков при Кунерсдорфе, так бивали, что те без памяти бежали. Он и в Берлине был. В отставку вышел по болезни в 1762 годе в аккурат, когда я родился. Он у нас писарем был в Сольвычегодске.

– Так вам восемнадцать? – выразительно глянув на Максима, спросила Матрена Ивановна.

– Скоро девятнадцать будет, – отвечал тот, – так вот этот капрал меня грамоте-то и обучил, спасибо родителю, не пожалел денег на сына.

– А чем еще обучил вас геройский капрал? Преподал ли он вам науку побеждать женщин? – Матрена Ивановна смотрела на парня и чуть-чуть улыбалась лукавыми глазами. Максим смутился, покраснел и опустил ресницы.

– Я не знаю, мне не до того, отцу помогаю.

– Напрасно, – Черепанова встала из-за стола, – эту науку надобно пройти каждому юноше. Особливо такому как ты, который собой хорош и грамоте обучен. Как знать, что будет. Господь сам решит, кому какое счастье иметь.

– Не пойму я вас, Матрена Ивановна! – пробормотал Максим.

– Иди уже, – махнула рукой купчиха, – непонятливый, тятьке своему расскажи, может объяснит тебе, непутевому, что к чему.

Максим Титов вышел из Черепановского дома в смятении духа. Конечно, он прекрасно понимал все намеки скучающей при больном пожилом муже купчихи. Она была красива: белые руки, шея, локон, как у императрицы, богата, такая возьмет все, что захочет. «А если она действительно захочет его, Максима, и это при живом-то муже? Грех и злодейство! Отказать немедленно, но как, от Черепановой зависит их работа и благополучие семьи!»

На дворе, он снова увидел черноволосую сенную девушку.

– Агдика, спасибо за чай! – крикнул ей через весь двор.

Та обернулась, ничего не сказала, скрылась за дверью, тут же отворила ее, выглянула, и крикнула вдогонку Максиму:

– На здоровье!

Куропатка

Кузьма Петров оказался сноровистым мужичком и наладил бесперебойную поставку кирпича на строительство церкви. Стены будущего храма стали заметно подрастать. Вскоре понадобился и подпятный кирпич, чтобы начать выкладывать клейма. Федор Титов снова сел за чертежи, чтобы точно рассчитать, сколько надобно фигурного кирпича для узора. Трудность была еще в том, что красоту клейма можно было увидеть только издали, и мелкие детали становились неважными, главным был только силуэт узора.

Максим помогал отцу, чем мог, снабжал стройку всем необходимым, вел переговоры, время от времени бывал у Черепановых.

Василий Яковлевич все никак не выздоравливал, ходил с превеликим трудом до нужного места и обратно, ел мало и неохотно, мирским не интересовался, только крестился часто и что-то шептал, обращаясь, видимо, к Всевышнему. По всему было видать, что готовится человек предстать перед Господом.

Его жена Матрена Ивановна, наоборот, деятельно вела хозяйство. Выйдет бывало на крыльцо, подбоченится и как начнет криком кричать, так все дворовые от страха кто куда бегут, лишь бы волю купчихи исполнить без промедления. Не дай бог, кто замешкался, прикажет нерадивого выпороть без промедления, и все. Матрена Ивановна теперь в Черепановских палатах стала главной хозяйкой.

Максим Титов, когда приходил к ней за деньгами, всегда норовил развлечь купчиху. То расскажет, как бабы на базаре подрались, то, как два пьяных мужика поспорили, что один из них выпьет речку Ковду, а другой Песью Деньгу, тоже речушку, приток Сухоны, только поболее Ковды. До того довыхвалялись друг перед другом, что один упал с моста в Ковду и едва не потонул. «Что ж ты ее не выпил?» – спросили его прохожие, когда вытащили бедолагу на лужок перед Сумориным монастырем. «Я бы выпил, да в горле запершило, – невозмутимо ответил пьяный мужик, – а вот этот супостат, – кивнул на второго спорщика, – ни за что Песьей Деньги не выпьет». «Это почему же?» – начал хорохориться второй пьяница. «А потому, что Ковда в Песью Деньгу впадает, и сколько ни пей, а из Ковды новая вода прибежит».

Купчиха Черепанова смеялась над рассказами Максима до слез и после того денег на строительство не жалела.

Каждый раз на дворе Титов видел и черноволосую красавицу, но та, заметив молодого парня, сразу убегала.

– Чего это она? – спросил Максим у привратника Мирона.

– А леший ее знает, – пожал тот плечами, – дикая она, алеутка, одно слово.

– И что, ни с кем слова не говорит? – снова поинтересовался Титов.

– Отчего же, она с бабами охоча покудахтать, а вот мужиков стороной обходит. Я, если честно, с большой бы радостью ее полапал: все при ней, и возраст и стать, только глазищи не как у нас, раскосые, так ведь в том и интерес. Свои-то матрены, – тут парень осекся и боязливо посмотрел по сторонам, – ну то есть, бабы, обнакновенные, а эта – другая.

Привратник расплылся в улыбке.

– Сколько ей, не знаешь, годочков-то? – спросил Максим.

– А вот давай сосчитай. Степан Яковлевич Черепанов вернулся домой с моря-окияна в 1773 году. Привез с собой эту Гашку. Ей тогда было лет десять, не более. Разумею, что сейчас ей в аккурат осмнадцать годов.

– Ты-то откуда знаешь, самому-то сколько стукнуло?

– Мне двадцать первый год пошел, мы при Черепановых давно, отец мой на Степана Яковлевича работал, теперь вот я службу правлю. Я эту Гашку с тех пор и помню. Пока Степан Яковлевич был жив, она с дворовыми не якшалась. Это уж потом стала нам ровней. И то нос воротит! Говорила такие глупости, будто у нее два отца, один будто что Степан Черепанов, а другой – их алеутский князь.

– Брешешь! – Максим Титов был удивлен без меры. – Разве ж так бывает?

– Так ей все и говорили – не бывает, у человека одна мать и отец один единокровные, вот ежели конечно второй – названный, тогда оно может быть и два.

– Точно, – хлопнул себя по лбу Максим, – Черепанов ей названный отец и есть, может, что с родным случилось, он ее и удочерил. Свои-то у него дети бывали ли?

– Были, как без них, только померли все в молодых годах, кто еще младенцем, а последний утонул в Сухоне. После того Степан-то Яковлевич в Сибирь и собрался, чтобы грусть-тоску отринуть. Мой-от тятька с ним в первый поход ходил, только на островах не был, остался на Камчатке в городе Петропавловске, приболел и на другой год вернулся назад. В те поря я как раз и родился. А Степан Черепанов еще три зимы там обретался. Возвратился богатой, степенной, записался в купечество, хоромы эти выстроил, брату своему младшему Василию подсобил торговлю начать. Живи – не хочу. Только тянуло его назад к дальнему морю-окияну, пробыл он тут лет, поди, пять, не больше, и снова в поход стал сбираться.

Тятьке моему предлагал, тот отказался, куда уж, стар для дальней дороги. Уехал Черепанов уже купцом, а не лоцманом, как в первый раз. Лет пять его не было или около того, потом вернулся и девку эту алеутскую привез. Жаль только не долго пожил.

– Это я знаю, а он церковь начал строить давно ли? Тятя мой говорил, что еще отец его подряжался на этот контрахт.

– Так, так, – замотал головой Мирон, – про церковь новую рядить начали сразу же по приезду из первого похода. Тятька мой об этом говаривал. Пока то да сё, не быстрое оно дело. Тятя рассказывал, что изначально епископ из Устюга Великого отказал в строительстве, уж не знаю, за каким лихоимством^[12] Степан Черепанов посылал туда поминки богатые, и только года через два пришло благословение сломать старую деревянную церкву и начать строить новую. К тому времени Степан Черепанов сызнова на окиян собрался, вот и затянулось дело.

– Неправда, не из-за этого, – замотал головой Максим, – строили наши сольвычегодские мужики и мой отец тоже, основательно делали, на века, вот и небыстро. А потом, как умер Степан Яковлевич, так и вообще встало дело, на семь поди лет только сейчас и достраиваем. Я тоже вырос уже, пока церкву на Зелене возводим, а отец мой состарился.

– Вот оно как бывает, – покачал головой привратник.

Максим стал прощаться с Мироном, как вдруг снова увидел черноволосую Агдику, она с корзиной собиралась в город.

Он вышел за ворота к реке, подождал, пока девушка повернет от Черепановских палат к церкви, чтобы тропкой через скошенную пойму Песьей Деньги короткой дорогой добежать до торговой площади, и окликнул ее.

– Агдика, обожди!

Девушка обернулась, узнала Максима, наклонила голову, посмотрела оценивающе.

– Кин асах тат? – спросила Максима по-своему.

– Не понимаю, – замотал головой смущенный Титов.

– Как тебя зовут? – по-русски повторила Агдика и засмеялась.

– Максим Федоров сын Титов, – отрапортовал парень.

– Максим асахтакук^[13], надо говорить, – захохотала девушка.

– Зачем?

– Чтобы я тебя понимала.

– А разве ты по-русски не понимаешь?

– Понимаю.

– Так зачем же тогда по-вашему?

– Мне по-нашему приятнее, у нас говор, как море. Скажи мне: «Асхудгим амгихси»^[14].

Максим повторил незнакомые звуки, чуть не сломав язык.

– А что это значит?

– Ты сказал, что я красивая девушка.

– Когда? – покраснел парень.

– Да только то, это по-нашему, по-алеутски.

– Значит, так и есть, – стряхнув с себя робость, кивнул головой Максим.

– Канан гудахтахт?^[15] – снова спросила девушка.

– Смеешься? – нахмурился Титов-младший.

– Сколько тебе лет, спрашиваю?

– Мне осмнадцать, – ответил парень, – а тебе?

– И мне столько же.

– А что не замужем, красавица? – вдруг осмелел Максим.

– Приданого нет, кому я без приданого нужна? – вдруг неожиданно серьезно ответила Агдика.

– У Матрены Ивановны попроси, чай, не чужая.

– Ничего у нее просить не буду, амайкнал^[16].

– Переведи.

– Плохая она!

– Почему? Она щедрая, смотри, сколько на церковь дает.

– Душа у нее чернее черного, вот и дает, думает купить себе прощение, не получится!

– Что ты такое говоришь, Агдика!

– Знаю, что говорю.

– Можешь рассказать?

– Зачем тебе?

– Ну я же сказал, что ты красивая, я должен знать, кто обидел красивую девушку.

– Когда отец умер, в доме она стала хозяйкой.

– Так что же с того? Она законная жена Василия Яковлевича, он наследовал брату!

– А я – дочь Степана Яковлевича!

– Обожди! Ты же – алеутка?

– Да, мой отец был тоён^[17] на острове Атту, когда пришли касакас^[18].

– Кто такие касакас?

– Русские.

– Они обижали ваших?

– Да, давно, их было много, наших мало. Им нужны были меха и женщины. И тогда наш Бог сказал: «Дайте им то, что просят. Подчинитесь касакас и они пощадят алеутов. С пор наши знают, касака всегда прав, ему надо служить, у него порох и ружья, против них стрелы и копья не сладят».

Максиму стало не по себе, он представил, как промысловики, вооружившись ружьями и копьями, убивают алеутов, отбирают шкуры пушных зверей и женщин для утехи. Нет, он не мог даже предположить, что богобоязненные мореходы могут так себя вести.

– И Степан Черепанов убивал ваших?

– Нет, отец не убивал, он давал железные копья за шкуры, бусы давал, серьги.

– Почему ты называешь его отцом, ведь твой отец – вождь?

– У меня два отца.

– Так не бывает.

– У нас бывает.

– Не верю, – покачал головой Максим, – это против Бога.

– Там на островах свои Боги. Они разрешили.

– Что разрешили?

– Дать касакас шкуры и женщин.

– Зачем?

– Чтобы касакас не убивал алеутов.

– Знаешь, Агдика, я совсем запутался, скажи мне еще раз, кто твой настоящий отец?

– У меня два отца, когда Степан Черепанов приехал к нам на остров Атту, отец дал ему в жены мою мать, когда он уехал, родилась я. Поэтому у меня два отца.

– Ах вот оно что, – растерянно произнес Максим, – а Степан Яковлевич знал, что ты – его дочь?

– Знал, конечно, он приехал снова, когда мне было пять лет, и мой отец сказал: «Это твой второй отец, ты должна почитать его, как меня».

– Скажи, Агдика, а почему тогда ты тут, в Тотьме?

– Отец был храбрый, он пошел на медведя и убил его. Но медведь тоже был храбрый и ранил когтями отца. Он не мог идти дальше, ждал помощь, ел медведя. Когда люди нашли его, он был уже мертв. Когда снова приехал Степан Черепанов, моя мать просила его забрать свою дочь с собой.

– И он увез тебя в Тотьму?

– Сначала на Камчатку, потом в Китай, а потом сюда, долго ехали, полгода, может быть, и больше, я не помню, мне было десять лет.

– Подожди, Степан Черепанов уехал из Тотьмы в 1768 году, а вернулся в 1773. Все эти годы он ловил зверя на островах и жил рядом с вами?

– Он уезжал на дальние острова и возвращался много раз на Атту.

– И когда он приезжал, твоя мать снова была его женой?

– А как же еще? Так велели Боги.

– Ты – православная, крестилась?

– Крестилась, но я не понимаю вашей веры, ваш Бог мне чужой.

– Ты не должна так говорить.

– А как мне говорить? Я просила его помочь, когда умер отец.

– Которого медведь задрал?

– Нет, который Степан Черепанов. Но ваш Бог не услышал меня и теперь я во власти Матрены Ивановны. Я прислуга у нее, у меня нет ничего, хотя отец говорил, чтобы его брат кормил меня, одевал, а как придет время замуж – дал бы приданое. У нас девушки рано выходят замуж, моя мать в это время имела уже троих детей, а я все еще в девках.

– Ну это беда поправимая, – улыбнулся Максим, – вот возьму я тебя и посватаю!

– Не смейся, – нахмурилась Агдика. – У меня нет приданого, я никому не нужна, меня знаешь как дразнят? Косоглазая. Мне обидно, ведь я – дочь вождя.

– Ты красивая девушка, – снова, теперь уже по-русски сказал Максим, – у тебя все наладится, ты главное Богу молись и он пошлет благодать.

– Вашему молиться не могу, а до нашего далеко.

– А ты все равно молись, до Бога дойдет, он все видит.

– Если ты еще раз назовешь меня красивой девушкой, то я могу снова говорить с тобой, – неожиданно предложила Агдика.

– Конечно, – Максим от волнения был сам не свой, – ты только скажи, когда мы увидимся, я тебя буду ждать.

– Третьего дня в городе будет торг большой, меня пошлют обязательно, никто так цену сбивать не может, как я, мне каждый готов уступить. Там и увидимся.

– Так где ж мне тебя искать-то?

– Захочешь – найдешь.

Девушка хитро взглянула на Максима и добавила:

– Позови меня по птичьи: «кебе-кебе-кебе», и я прибегу, я же Агдика, по-нашему – куропатка.

Она подобрала подол сарафана и чрез пойму поспешила в город. Максим остался в недоумении. Никогда раньше у него не было отношений с девушками, но теперь он хотел думать только о ней, о своей куропатке – Агдике.

На рыбалке

Максим думал о предстоящей встрече с Агдикой и очень волновался по этому поводу, считал дни. Завтра уже будет среда, по средам торжок, и он обязательно ее встретит. Но назавтра все случилось не так, как ему хотелось. Накануне Кузьма Петров не привез, как обещал, кирпича для строительства. Федор Титов очень серчал и отправил сына узнать, что там случилось.

С утра Максим поехал в деревню к Петрову, узнать, что к чему и приехал к пустому месту. Вчера деревня сгорела, вся без остатка, остались только печные трубы. Посреди пожарища он и нашел мастера Кузьму, который поведал ему историю о поджоге.

– Супротивники постарались, – расстроенно говорил мастер, – больше некому, пустили пал по ветру, и нет деревеньки, все разом занялось и сгорело.

– Как же теперь быть? – спросил Максим Титов.

– Будем строиться заново, – ответил мастер, – не впервой нам. С огнем дело имеем, от него нам и прибыли, и убытки.

– А как же мы, ведь было вперед уплачено за подпятный кирпич?

– Я слово держу, кирпич подпятный вам поставлю все равно, а вот насчет обычного большемера – не взыщите, поищите другого, мне сейчас не до того.

– Деньги-то небось тоже сгорели? – посочувствовал Максим.

– Э, нет, паря, деньги целы, я их в пивном чане хранил в земле, сейчас разгребу огарыши и подниму поклажее.

– Хитрый ты, – покачал головой Титов.

– А то как же, нам без хитрости нельзя. Ты своему тятьке скажи, через десять ден^[19] будет ему подпятный кирпич, только надо сызнова чертежи чертить, они-то тоже сгорели.

– Понял, – кивнул головой Максим, – за чертежом сам приедешь или везти сюда?

– Будь добр, привези сам, видишь неуправка у меня, а насчет кирпича не сумлевайся, печи целы, в них и обожжем изделие, как вылепим по чертежу вашему.

Титов-младший возвращался назад с тяжелым чувством. Он понимал, что мастер Кузьма не виноват в пожаре, но строительство все равно встанет, и это в самый разгар работ.

Он припустил коня, хотел успеть на торжище, но прискакал только к самому концу. Агдики, понятное дело, не было. Напрасно рыскал он среди рядов собирающих пожитки торговцев, спрашивал, не видал ли кто черноволосую девушку с двумя косами. Некоторые видели, но утром, а сейчас пятый час пополудни, большинство народу уже разошлось и разъехалось.

К отцу он явился с понурым видом и рассказал про Кузьму Петрова, все как есть. На удивление Федор Титов отнесся к беде с пониманием. Артель, хоть и теряла дорогое летнее время, но делать нечего, всякое бывает. Он сызнова начертил узоры для верхних главных клейм, разбил их на кирпичные части и отправил мастеру, наказав, чтобы берег пуще глаза.

Артель занялась поиском бутового камня, надо же проводить время с пользой для дела. Камень поднимали из реки, складывали в кучи. Он пойдет внутрь стены, и для кладки крепкое подспорье и экономия в чистом виде, камень-то из реки дармовой.

Все дни после той несостоявшейся встречи Максим искал случай, чтобы увидеть Агдику. Повода наведаться к Черепановой не было, в городе и на посаде он девушку не встречал. Титов-младший приуныл.

Как-то вечером сидел он в устье речушки Песьей Деньги и смотрел, как рыбаки тянут бредень. Место тут неглубокое, травы много и рыбы несметное количество. Самое то с бреднем ходить. И вдруг среди ботальщиков,^[20] загонявших в сети рыбу, он увидел Агдику. Она, подоткнув сарафан, брела по колено в воде, время от времени ударяя по поверхности палкой и пугая рыбу. Мужики и парни постепенно стали сводить большой бредень к берегу, подналегли и вытащили все, что было, на сушу. На песке запрыгали небольшие щуки-травянки, окуни-полосатики, язи, молодь леща, которую местные называли «ляпки» за широкий бок. В сети оказалось много сороги^[21] и несколько ершей, не успевших удрать из бредня.

Рыбаки принялись делить улов, раскладывая его на ровные кучки. Потом старший крикнул одному из парней:

– Поворачивайся!

Тот повернулся спиной к улову. Старший артели показал на одну кучу и спросил:

– Чья?

– Трофима, – ответил тот, что стоял спиной.

Трофим взял свою часть улова и отошел в сторону.

– Это чья?

– Третьяка Попова, – отозвался рыбак.

История повторилась еще несколько раз. Парень-распорядитель, конечно, не забыл и себя, выкрикнул после третьего раза:

– А это мое!

– Хитер ты, Ванька Кусков, – сказал старший, – своего нигде не упустишь.

Кусковскую часть улова мужики сложили на рогожу и отнесли в сторону.

В конце концов на берегу остались две кучки рыбы.

– Чья? – спросил старший.

– Агдики, – ответил Ванька Кусков.

Девушка подбежала и, довольная, стала складывать рыбу в корзину.

– Ну и последняя куча, стало быть моя, – сказал старший по рыбалке.

Максим смотрел за этой дележкой и думал о том, что значит делить по честному, вот так, вслепую без обиды.

Агдика в конце концов тоже заметила Титова, смерила взглядом, опустила подоткнутый подол сарафана вниз и сама подошла к парню.

– Рыбы хочешь на уху? – спросила без лишних условностей.

– Хочу, – растерянно произнес Максим.

– Вот, бери окуней, сороги и язя. С них самый навар. Щуки и леща не даю, это для жарки, не для ухи. У щуки голова пустая, только место в казане занимает, ее и леща лучше жарить.

– Спасибо тебе, сколько я должен? – спросил Максим.

Агдика сдвинула брови:

– Не хочешь подарка, не надо.

– Что ты, хочу конечно, – Максим протянул руки за рыбой, – мы с отцом давно рыбки хотели свеженькой сварить, истосковались по речной.

– То-то же, смотри у меня, – нарочито сердито ответила Агдика и вдруг улыбнулась.

– Я на пожар ездил тогда, – сказал он девушке, – не успел на торжок.

– А я знаю, мне сказали, что тебя с утра отец куда-то отправил.

– Где ты научилась рыбу загонять?

– На островах, где же еще.

– Так ты была маленькой тогда.

– У нас все умеют охотиться и ловить рыбу.

– А у нас девушки другим занимаются: ткут холсты, шьют одежду, украшают ее вышивками разными.

– Меня тоже Черепанова заставляет шить, но я не хочу, не мое это.

– Сердится?

– Еще как, ее бы воля, сжила бы со свету меня, но пока муж ее жив, нет у ней надо мной всей власти, только куражиться и может.

– А за что она тебя невзлюбила?

– Из-за денег. Василий Яковлевич, муж ее, скрытен весьма. У него целый подголовник бумаг всяких секретных, а ключ всегда при нем. Вдруг да там какая бумага и про меня сыщется и в ней написано, что мне завещано отцом моим Степаном Черепановым?

– Думаешь, есть такая бумага?

– Не знаю, но когда Матрена Ивановна бывает раскричится на меня, муж ей пальцем погрозит, кверху его поднимет и скажет: «Помни волю брата покойного». Она тотчас и притихнет.

– Но ведь она тебя в сенных девках держит, в прислужницах.

– А мне не в тягость, я и мыть могу, и стирать, и готовить, только бы вышивать не заставляли и криком на меня не кричали.

– Купчиха ведь и выпороть может, дворовые в ее власти.

– Не может она меня тронуть, пока Василий Яковлевич жив, не в ее я власти.

– Видать ты на особом положении.

– Меня нельзя пороть, я дочь вождя и Степана Черепанова, – вдруг с достоинством сказала Агдика, – а вообще то у нас Мирон этим промышляет, растянет виноватого во дворе на скамье и давай охаживать за провинность, а Матрена Ивановна из окошка смотрит и приговаривает: «Поддай хорошенько еще раза да другого».

– Не думала уйти от них, раз такое дело, ты же не холопка ей, – спросил Максим Титов.

– Мне так идти некуда, приходится терпеть волей-неволей, а другие… у них свои причины. Кому-то, может, и по нраву сытая жизнь у Черепановых, за нее готовы терпеть и плети, и колоду.

– Что еще за колода? – спросил Максим.

– Деревянная такая о четырех дырах, две для ног, две для рук, сверху доской придавят и закрепят, не вырваться. Ежели день сидеть, так тяжко становится.

– Кого это так Черепановы держат?

– Кого хочешь могут, должников на правеж ставят, дворовых за нерадение. Тут своя рука владыка.

– Кто бы подумал? – удивился Максим Титов. И вдруг спросил:

– Тебя искать не примутся?

– Нет, они знают, что я за рыбой ушла, Мирон передаст, можно не сумневаться, кроме того, сын их Степка недавно тут бегал, видел, как мы тоню метали.

– Не жалуешь Мирона?

– Не жалую, приставучий больно.

– А как пристает?

– Ой, да по-всякому. Начинает передо мной похаживать, хочешь, говорит, такое покажу, чего ты не видела.

– Чего же? – Максим почему-то насторожился.

– Да ну его, не хочу и говорить.

– Скажи, не утаи, мне это знать надо.

– Нечего тут скрывать, снял он порты и ну передо мной ходить и удами своими вертеть, похваляться.

– А ты? – замер от волнения Титов.

– Насмешил, – пожала плечами Агдика, – я ему так ответила, что больше без портов передо мной у него охоты ходить нет.

– Что же ты сказала ему, не таи.

– Ничего такого, сказала, нашел, чем хвалиться, у моржа раз в десять уды больше. Вот такие! – Агдика уверенно раздвинула руки на ширину плеч.

Максим совсем смутился:

– Ты это откуда знаешь?

– Сама видела, когда помогала шкуры зверей морских свежевать. Вы, касакас, кто на море не бывал, ничего такого не видели, для нас, унанган^[22], это обычное дело. Зверя надо бить, шкуры свежевать, мясо добывать, рыбу ловить, иначе как жить?

– Вы что, хлеба не едите?

– Теперь, когда касакас пришли, едим, раньше нет, негде взять хлеба, земля – камень, не родит ничего.

– Выходит, алеуты – все охотники и рыбаки? Кто же тогда дома обряжается?

– Нет дома, как здесь, все живут вместе в улямах^[23], спят по лавкам. Тоён с женами тут же живет, когда хочет, может отгородиться шкурами.

– У вас многоженство?

– Что в этом плохого?

– У нас одна жена перед Богом и людьми. Значит, твой отец отдал твою мать Черепанову, потому что у него еще были жены?

– Были, как же иначе.

– Ну и ну.

– Бывает и у женщины два мужа.

– И что, они не убьют друг друга? У нас бы убили.

– Нет, они помогают друг другу на охоте, но так бывает редко. Сейчас не знаю, как стало. Наши Боги перед вашим Богом слабы. С касакас приехали камгам улу^[24], стали строить камгам ула^[25], крестить наших унанган.

– Мы тоже строим камгам ула, – догадавшись о значении слова, сказал Максим, – давно строим, дом для Бога должен быть лучше всех прочих, потому и украшаем его клеймами. Хочешь, я тебе покажу, как строят церковь?

– Хочу, я видала, что вы кладете из камня, но внутри не была.

– Приходи завтра, Агдика.

– Приду, ежели отпустят. Ну ладно, пора рыбу жарить, иначе протухнет.

Агдика проворно вскочила и быстро, чуть подскакивая, поспешила в сторону Черепановских палат. Максим Титов с рыбой для ухи отправился домой.

Он ждал ее на следующий день, и потом, но девушка словно пропала.

«Пойду к Черепановым, – решил Максим, – заодно узнаю, может, что случилось?»

Матрены Ивановны не было дома, она уехала на богомолье по монастырям, сначала на Пельшму в Лопотов, потом на Каменный остров в Кубенском озере, а потом в саму Вологду, молиться Димитрию, Прилуцкому чудотворцу, о здоровье мужа, Василия Яковлевича.

Привратник Мирон только развел руками, нет хозяйки, Василий Черепанов один дома.

– А служанка ее чернявая где? – нарочито небрежно спросил Титов-младший.

– С собою забрала Гашку, – ответил Мирон, – не поймешь ее, хозяйку, то недовольна Гашкой, грозится всеми карами на нее, то берет с собой везде, будто без нее нельзя было съездить.

– Когда же вернутся? – спросил Максим, которому отчего-то стало тоскливо.

– Ден так через тридцать, не раньше, – отвечал Мирон, – дорога неближняя, дело неспешное.

Титов-младший побрел назад. Он ощутил на душе смутное беспокойство, причину которого прекрасно знал:

«Это Агдика, – думал Максим, – неужели приворожила? Напустила тоску по себе и теперь изводит душевными муками. Не понять, откуда чего, а чувство такое, как будто потерял что-то очень близкое».

На богомолье

Матрена Ивановна Черепанова была женщиной решительной и никакого слова против не терпела. Видя, что мужу с каждым месяцем становится все хуже, она быстро собралась, положила в дорожный сундук-подголовник увесистый мешочек денег серебряной монетой, и отправилась по монастырям молить святых о ниспослании Василию Черепанову здоровья.

Крытая повозка, запряженная парой коней, рано утром выехала из Черепановского дома. В глубине кибитки разместилась купчиха Матрена Ивановна вместе с сенной девкой Гликерьей, или попросту Гашкой, так называли в крещении алеутку Агдику. Их путь лежал на закат солнца в сторону города Вологды.

Крытая кибитка спасала от пыли и насекомых, но внутри летним днем было очень жарко. Удовольствия от такой поездки никакого, но ведь собрались в дорогу не для пустого времяпрепровождения, а по делу.

В первый день одолели дорогу до Устья Печенгского, потом через деревню Погорелово, переезжая малые речки, притоки Сухоны, приблизились к селу Спасскому Стрелицкой волости, где Матрена Ивановна молилась мощам преподобного Вассиана Тиксненского. Еще через день миновали речку Корбангу и оказались совсем в другом мире.

На этих землях жили крепостные крестьяне, которых в Тотьме не было. Они вместе с землей принадлежали помещикам, и те были вольны сделать с ними все, что посчитают нужным. Избы в тамошних деревнях по большей части топились по-черному, и привыкшей к чистоте Матрене Ивановне приходилось недовольно морщить нос, останавливаясь в очередной грязной деревеньке. Зато первая цель поездки была близка. На пути паломницы стоял Глушицкий Покровский монастырь, место, где подвизался русский святой Дионисий Глушицкий. Матрена Ивановна жаждала помолиться ему и испросить милости для больного мужа.

Агдика, никогда так далеко на закат солнца не бывавшая, с интересом смотрела вокруг. Избы не как в Тотьме, меньше и беднее, одежда на крестьянках из грубой льняной ткани домашнего изготовления, нигде не встретишь тонкой восточной материи, которую привозили из Китая тотемские купцы.

То, что в Тотьме было покупным, здесь делалось своими руками. Вместо позументов одежду украшала вышивка. Такой вышивки на подолах рубах Агдика в Тотьме ни у кого не видела. Кони, птицы с огромными, похожими на павлиньи хвостами, были вышиты яркой красной нитью по бело-серому льняному фону крестьянских одежд и выглядели по-своему очень красиво. Что уж говорить, на родине Агдики, Алеутских островах, ничего подобного не было вообще.

В один из дней по дороге Матрена Ивановна была приглашена в гости к местному помещику. Имение у хозяина хоть и небольшое, дом в пятую часть Черепановского, но все-таки не чета крестьянским избам. Гостеприимный помещик позвал купчиху отведать чаю. Агдика осталась ждать в передней.

За столом помещику и гостье прислуживала крестьянская девушка лет шестнадцати, она бегала на кухню за яствами, ставила на стол блюда с угощениями и, отойдя в угол, ждала приказаний помещика.

– Хотите до самой Вологды добраться? – спрашивал помещик купчиху Черепанову.

– Не знаю, сначала по монастырям, надо молебны о здравии мужа заказать.

– Одно другому не мешает, до Вологды меньше ста верст осталось, надо обязательно побывать. Вологда – город большой, строения каменные, стены крепостные. В городе гарнизон стоит, офицеры, канцелярия. Все пышно, не то, что у нас. Тем более, что теперь это главный город в Наместничестве.^[26]

– Это что такое? – удивилась купчиха.

– Разве вы не слышали?

– Нет.

– Вот те раз. Архангелогородскую губернию для удобства управления разделили на три наместничества.

– Так ведь и раньше такое бывало, вологодская провинция всегда была частью Архангелогородской губернии.

– Теперь статус у Вологды иной, скоро сравняется с Ярославлем. Слыхали наверное, Ярославль-городок, самой Москвы уголок. Ах, как бы я хотел там поселиться! – Помещик мечтательно закрыл глаза.

– Что же вы не едете туда?

– Не на что, если честно, поместье едва кормит, земли здесь худые, народ живет бедно. А как отъеду, так и вообще оброка не дождаться. В свое время моему прадеду пожаловали здесь землицу, чтобы с глаз долой отправить.

– Повинился чем?

– Буйный нравом был очень, стрелялся не единожды, кого-то порубил на дуэли, ладно не до смерти, а то бы сгноили в Сибири. Я тоже в молодых годах любил гарцевать, а сейчас уже все, мне ныне ближе пасторальные картины.

– Что сие означает? – удивилась Черепанова.

– Деревенскую жизнь означает: пастухи, пастушки, овечки, коровки.

– Катюша, поди сюда, – подозвал помещик прислужницу, – вот она, моя отрада в этой деревенской глуши.

Черепанова смерила взглядом девушку:

– Так ведь юница еще?

– Что с того, бабий век короткий, надо пользовать, пока в самом соку.

Черепанова искоса посмотрела на помещика, но ничего не сказала. В Тотьме за такое охульство родичи опозоренной девки могли запросто убить.

– Да вы не сумневайтесь, все по закону, она моя крепостная, потом выдам ее замуж, будет другая. Эта не первая, не последняя. А вашу служанку можно ли увидеть?

– Гашка, – позвала Черепанова Агдику, – поди сюда.

Девушка зашла в горницу, поклонилась помещику.

– Ну-ка, дай на тебя глянуть, – сказал тот и, сощурив глаза, принялся рассматривать девушку.

– Какого она племени? Не признаю.

– Угадайте, – Черепановой вдруг стало весело.

– Думаю из Поволжья, башкирка или черемиска.

– Совсем не туда.

– Знаете, я в инородцах не разбираюсь, – сразу сдался помещик. – Сколько ей?

– Восемнадцать.

– Чему обучена?

– Все делает, что скажешь.

– Сколько же просите за нее? – вдруг заинтересованно спросил хозяин дома.

Матрена Ивановна растерялась.

– Так живой же человек, не вещица бездушная, разве ж можно покупать?

– Отчего же, закон дозволяет. У вас есть на нее крепостная запись?

– Нет, – удивленно пожала плечами Матрена Ивановна.

– А как же так, она что, вольная?

– Даже не знаю, – пожала плечами купчиха, – привез ее брат мужа моего с дальних островов. Оттуда она родом, а народ их зовется алеутами. Давно дело было, лет восемь назад. Выросла она уже в нашем доме, здесь ее и крестили, здесь и по-русски отвечать научилась.

– Как зовут тебя, красавица? – спросил помещик.

– Агдика.

– А по-русски?

– Гликерья она, Гашка, ежели по-простому, – вмешалась Черепанова.

– Надо же, Агдика, – нараспев протянул помещик, – такую приодеть, да поехать в Вологду, в одночасье о тебе разговоры пойдут. Слыхано ли дело, с дальних островов, а понимает по-русски.

– Скажи, Агдика, что-нибудь по своему, – спросил помещик девушку.

– Чунугула! – не задумываясь, ответила алеутка.

– Сейчас угадаю, «я тебе понравился»?

– Черт лысый, – снова произнесла девушка.

– Молчать! – вдруг заорал помещик, видимо, вспомнив бурную молодость, – не сметь, выпороть, немедленно, сейчас же!

– Да вы, голубчик, не горячитесь, над ней вашей волюшки нет. Вы бы унялись, а то, не ровен час, чтобы она вас не сглазила. Алеутка хоть и крещена, но думаю, что про духов своих помнит, а они запросто порчу наслать могут.

По виду Матрены Ивановны было ясно, она довольна ответом Агдики.

– Убирайся вон! – снова закричал помещик.

– Иди с богом в сени, – сказала Черепанова.

Агдика удалилась.

– Вы бы потише шумели, в Сибири и на островах народ вольный, она дочь местного князя, благородная, если по-ихнему, а вы ее спроста купить захотели! Ежели она мне служит, то это так установлено издавна, по семейному делу, а больше никому служить не будет.

Матрена Ивановна помолчала и вдруг добавила:

– Ежели что, значит, я могу ее продать, получается?

– Конечно, она же – ваша холопка, нечего с ней церемониться, я бы такую быстро к покорности привел, – сказал помещик.

– Думаете? – недоверчиво спросила купчиха.

– Даже не сомневайтесь, закон будет на вашей стороне, – ответил помещик. – Вы когда в путь? – спросил он, всем видом показывая, что чаепитие пора заканчивать.

– Завтра с утра и отправимся, – отвечала Матрена Ивановна.

– Вот и славно, а сейчас простите меня, ради Бога, вынужден удалиться.

Он поднялся из-за стола, повел бровью, указуя что-то сенной девушке, и проследовал из комнаты прочь.

Матрена Ивановна с Агдикой тоже отправились почивать. Утром спозаранку надо было ехать дальше.

В Тотьме на всю округу до самой Кокшеньги к 1780 году остался всего один монастырь, Спасо-Суморин, и тот в последние годы захирел. В 1764 г. монастырь был выведен за штат, остался без поддержки царя и Синода.

Настоятели с обидой взирали на тотемских купцов, возводивших одну за другой в городе красивые высокие церкви, в то время как действующие храмы в обители разрушались и пустели. Не помогали и молитвы у гроба святого, основателя монастыря, хранившиеся под спудом в соборе, с каждым годом дела в обители шли все хуже и хуже. Вот и Черепанова, нет, чтобы денно и ночно своему святому молиться, поехала по городам и весям, сорит деньгами по чужим обителям.

К северу от Вологды было немало известных монастырей, стоявших по дороге на Тотьму или неподалеку: Покровский и Сосновецкий Глушицкие, Лопотов Пельшемский, Спасо-каменный, Семигородняя пустынь, всех не перечислишь. После церковной реформы^[27] они переживали не лучшие дни, но теплились еще светильники веры, а насельники продолжала исполнять свой иноческий долг.

Матрена Ивановна посетила все обители по дороге на Вологду. В каждой оставляла щедрые поминки и заказывала молебны во здравие мужа Василия Черепанова. Агдика неотступно следовала за ней. Навязанное ей православие было очень поверхностным, девушка вглядывалась в иконы и видела там не святость, а человеческие страсти и пороки. Один святой имел вместо лика собачью голову, другой убивал пикой змею, совсем как охотники на ее родине убивают копьями морского зверя, третий бил палкой какого-то человека.

Житийные иконы с изображением пыток и казней святых вообще внушали девушке отвращение, а Христово распятие – ужас. Какая уж тут святость! И только богородичные иконы, образы матери с младенцем трогали душу Агдики, вот только она не могла понять, почему Богородица не спасла своего сына от смерти, ведь она знала, что ему угрожает опасность.

Они объехали половину местных обителей, молились Дионисию Глушицкому и Григорию Пельшемскому, Амфилохию, Афанасию и Феодосию из Сосновецкого монастыря, но Черепановой казалось все мало.

– Знаешь, Гашка, – сказала она после посещения Лопотова монастыря, – был мне голос, что надобно ехать на Кубенское озеро. Там на острове есть монастырь древний во имя святого Спаса, там же мощи святого Иоасафа, князя-отрока, отдавшего себя Богу. Далеко это, в стороне, но вдруг да больше не соберусь. Говорят, оттуда прямо можно по воде до Вологды добраться. Кибитка-то наша совсем плоха, разбита вся, довезет нас до места и, думаю, пущай возница починит, подправит, что надо, и обратно в Тотьму путь держит, а мы с тобой в Вологду поплывем по реке.

– А где байдару^[28] возьмем? – поинтересовалась Агдика. – Со стругом нам не управиться.

– Вот дуреха, увезут нас на большой лодке с парусом, денег заплачу и увезут, куда скажу.

Из Лопотова монастыря они направились в сторону села Устья. Только оттуда можно было добраться до Спасо-Каменного монастыря. Путь лежал через деревню Кадниково к новой каменной Ильинской церкви и далее через деревни до большой реки Кубены и уж оттуда через Старое село до Устья.

В деревне Кадниково на большой дороге купчиха решила отобедать. В таких деревнях всегда можно было найти отдых, еду и постой лошадям. Некоторые жители «проходных» поселений только и жили дорогой.

– Слыхали, барыня, наши новости? – спросил Черепанову хозяин постоялого двора.

– Что мне за интерес?

– Да как же, ведь теперь Кадниково по императорскому указу не деревня вовсе, а город Кадников, а мы более не крестьяне.

– А кто же тогда?

– И сами пока не знаем, начальство приедет, скажут, как называть. Ведомо учинилось, что будет в Кадникове свой гарнизон и тюрьма, как в настоящем городе.

– Откуда возьмутся? – удивилась купчиха, увидевшая в Кадникове только два десятка крестьянских дворов.

– Построят, сказывают, будет у нас тут главный уездный город.

– Не смеши, мужик, – махнула рукой Черепанова, – Тотьма и Устюг – вот это города, там и строение каменное имеется, и церкви, и монастыри, а у вас что? Ничего.

– Зато мы на большой дороге стоим, на Архангельском тракте, никто мимо ни пройдет, ни проедет. Вот и вы не миновали. Говорят, что будет в Кадникове даже свой герб, сиречь эмблемата.

– Это что еще? – удивилась Матрена Ивановна.

– Это знак такой, я слышал, что на нем помещена кадка, потому как деревня была Кадниково.

– Брешешь или вправду?

– Знающий человек сказал, он третьего дня проезжал в Тотьму, из Петербурха по делам служебным, поведал, что готов указ о гербах всем городам, там и Кадников, и Тотьма, и иные.

– И что на гербе том? – удивилась Черепанова.

– А вот и не знаю, – развел руками хозяин постоялого двора, – но мне тот человек верное слово дал, что в Кадникове на гербе кадушка будет.

– Тебя послушать, так у нас и помещать в это герб нечего, – покачала головой купчиха, – Тотьма. Тьма египетская, одно слово.

– Так в Петербурхе люди с понятием сидят, придумают что-нибудь и для Тотьмы.

Усевшись в кибитку и приказав вознице ехать, Черепанова долго не могла успокоиться.

– Слышишь, Гашка, что удумали, монастыри закрывают, а новые города строят. О Боге совсем забыли, а без Бога жить не мочно.

– Бог у каждого свой на сердце, – отозвалась Агдика.

– Молчи, Бог он един для всех, ты небось еще в своих божков веришь, и шаманишь втихаря? Что-то я не вижу в тебе любви ко Христу.

– Я Богородицу люблю, – отвечала Агдика, – она мать, как мать-земля.

– А Христос распятый – ее сын, он смертию смерть попрал, поняла?

– Нет, не разумею как-то, – пожала плечами девушка.

– Он умер, но остался жить, уразумела?

– Нет. Не может быть в мертвом теле живой дух. Духи возносятся к небу и оттуда следят, кто из людей грешит, а кто нет.

– Не духи, а Господь Вседержитель, он все видит и про все ведает, даже про то, что ты сейчас мелешь. Глупая ты, Гашка, ну да ладно, поживешь – поумнеешь.

Справа от дороги на холме показалась красивая каменная церковь.

– Видишь, Гашка, величие Господа?

– Красиво, только это ведь люди построили, как и у нас Титовы церковь строят, как изладят, тоже будет лепа.

– Эй, – крикнула вознице Черепанова, – останови.

Черепанова вышла из кибитки, перекрестилась на белоснежные стены храма. По всему было видно, что выстроен он недавно с большой любовью и тщанием.

Следом за купеческой повозкой по дороге пылила крестьянская телега. Увидев, что купчиха вышла из кибитки и крестится, крестьянин остановил кобылу, подошел к Черепановой и, осенив себя крестным знамением, сказал:

– Я – Василий Кушаков с Лисьих гор, меня тут все знают, не желаете ли пожертвовать на украшение Ильинского храма?

– Этого? – Черепанова указала рукой в строну церкви.

– Истинно так, – ответил крестьянин и перекрестился, – стены мы возвели всем миром, тепереча надо на иконостас собирать и прочее храмовое украшение, вижу, вы – госпожа с состоянием, так что прошу пожертвовать, оно вам воздастся.

– Охотно, – ответила Черепанова, – Гашка, принеси из подголовника денег рубля три, а то и пять, мне на церковь не жалко.

– Благодарим покорно, – поклонился Кушаков, получил из рук Агдики пять тяжелых серебряных рублей, снова поклонился и вдруг сказал, обращаясь к купчихе:

– Благодарствуем от всего прихода, дай вам Бог все, что пожелаете.

– Помолитесь о здравии раба божьего Василия.

– Так я вроде как не жалуюсь?

– Разве ж я про тебя, – раздраженно нахмурилась Матрена Ивановна, – другого Василия, за здравие.

– Прошу покорно простить, – снова поклонился мужик и, словно бы стараясь загладить вину, спросил:

– Хотите воочию лицезреть торжество православной веры?

– Разумеется, хотим, – ответила Черепанова.

– Тогда поезжайте за мной, тут недалеко.

Крестьянин на телеге объехал купеческую кибитку и махнул рукой, приглашая следовать за ним. Проехав немного по торной дороге, они свернули к лесу и вскоре остановились.

– Вот здесь, – махнул куда-то рукой крестьянин, – извольте полюбопытствовать.

Черепанова с Агдикой вышли из повозки, прошли к лесу и увидели большой продолговатый камень, аршин этак шесть в длину. Одна часть камня была «с горушкой», и если его поставить «на попа», отдаленно напоминала фигуру беременной бабы.

– Что это? – спросила Матрена Ивановна.

– Это каменная баба, она прежде стояла на холме, где сейчас Ильинская церковь. Про нее сказ есть. В давние времена на поле близ горы жала рожь одна баба. Была она на сносях, и скоро уже рожать ей. А она хотела убрать жниво до родов. И вот просит она солнце остановить свое движение и дать ей возможность побольше нажать. Но солнце не вняло ее мольбе и закатилось. Рассердилась баба, но лишь только начала она извергать хулу на светило, как вдруг окаменела. Так и осталась стоять на горе. А как добрые люди порешили тут церковь поставить, то сбросили идолище вниз и катилось оно с версту. Пока не оказалось тут. Вот какая история.

– И почто нам это все знать? – спросила Черепанова, – мне про идолища без интереса, мы – люди православной веры.

– Я думал наоборот, вам интересно будет узнать про нашу диковинку, многие приезжают поглядеть, – пожал плечами мужик, – ну коли так, не гневайтесь, ваша дорога прямо, к ночи будете у Кубены. Деньги ваши употребим на иконостас, другой раз будете проезжать, полюбуетесь.

Кибитка с госпожой Черепановой и Агдикой покатилась вперед, каменная баба так и осталась лежать в прилеске.

«Бог Солнца-то будет посильнее Христа, – подумал Агдика, – он людей в камни превращает, а тот за себя самого постоять не мог».

Буря на озере

Когда-то давно, еще маленькой девочкой Агдика проделала длинный пусть от берегов Камчатки, куда привез ее Степан Черепанов после похода к ближним Алеутским островам за пушниной, до Тотьмы. Она пересекла огромное Охотское море, тысячи верст тайги, побывала на берегах большой реки Амур, видела подданных китайского императора, потом много месяцев добиралась в Тотьму через горы, бурные реки, мимо великого Байкальского моря, все дальше на закат солнца.

Теперь, спустя годы, она снова ехала на запад, и казалось, что конца этой великой стране, именуемой Российская Империя, нет и не будет.

Достигнув переправы через реку Кубену, Матрена Ивановна распорядилась отдыхать, утром по холодку возница обещал быстро доставить паломниц в село Устье, откуда они хотели продолжить путешествие на лодке и посетить древний Спасо-Каменный монастырь. Но случилось непредвиденное. Повозка, пережившая бездорожье Тотемского и части Кадниковского уездов, развалилась в аккурат в самом конце пути.

– Что за селение? – поинтересовалась Матрена Ивановна, выйдя на дорогу и оценивая размеры поломки.

– По всему видать, это деревня Бакрылово, она на самом берегу реки стоит, мне мужики говорили, отсюда до Устья час езды, не больше, только вот беда, надобно детали новые ковать в кузнице для колесного ходу, без них дальше никак. А есть ли кузня здесь, не ведаю.

– Так пойди и узнай, – повелительно сказала купчиха.

Возница вернулся радостный, в деревне был кузнец, и он подряжался отремонтировать кибитку. Просил два дня на все работы.

– Нет, я не буду ждать столько!

В голосе Матрены Ивановны слышались гневные нотки.

– Пойди и найди нам лодку, мне все равно на чем ехать.

Возница снова ушел в деревню и через час привел мужика. Тот, как оказалось, имел лодку и был готов доставить путешествующих до самого Устья за какой-нибудь гривенник.

Черепанова не торговалась. Она приказала перенести нужные в дальнейшей дороге вещи в лодку, вознице надлежало чинить повозку и потом, как и думали, возвращаться назад.

Решение продолжить путь без единственного мужика, возницы и защитника, выглядело весьма смелым. Впереди находилась Вологда – центр наместничества и конечная точка пути. Там Матрена Ивановна хотела молиться преподобным Димитрию Прилуцкому и Галактиону Вологодскому, после чего по реке вернуться в Тотьму. Ей и в голову не могло прийти, что на пути могут возникнуть лихие люди, чтобы лишить ее имущества и даже жизни.

– Все готово, ваша милость, – поклонился купчихе лодочник.

Лодка была достаточно велика, чтобы принять груз и двоих паломниц. Мужик оттолкнул судно от берега шестом, и судно, подхваченное быстрыми водами реки Кубены, устремилось к Устью. Скоро течение замедлилось, зато река стала заметно шире Сухоны в районе Тотьмы. Навстречу-то и дело попадались большие и малые речные суда, в заводях мужики окружали рыбу сетями.

– Тоню ставят, – деловито заметил хозяин лодки.

– Что еще за тоню? – спросила Черепанова.

– Рыбу окружают в реке сетью и тянут к берегу, это и есть тоня, потом выбирают, и вся рыба остается в сетке. Тут рекой живет половина, если не больше, народу, – ответил хозяин лодки.

Через час пути вдали показалась колокольня храмового комплекса. Она стояла на самом берегу реки на выступе.

– Лысая гора, – махнул рукой лодочник, – на ней церкви Богородицы и Афанасия Александрийского, а прежде бывал монастырь. Супротив ее и будет Устье. Только вам надо не туда, а в Лахмокурье.

– Это что еще такое? – спросила купчиха.

– А это деревня рядом с Устьем, через речку там мужики живут, которые реку хорошо знают и вас в самую Вологду доставят, коли попросите.

– Приставай, где народу побольше, – приказала Черепанова, увидев на берегу скопление людей.

– Так это торжок, рыбу продают и всякое домовое изделие, – отвечал хозяин лодки. – Вам подалее надо выходить, но мне что, доставлю, куда прикажете.

Черепанова приказала править к зданию церкви, что возвышалась на берегу, как раз напротив Лысой горы.

Разгрузили имущество. Агдика осталась караулить его, а купчиха пошла в храм. Местные ребятишки сразу заинтересовались приезжими. Девушка с диковинной внешностью произвела на них впечатление, и дети стали поддразнивать Агдику. Та старалась не обращать внимания и все думала, когда вернется Матрена Ивановна.

Черепанова все устроила как надо, на то они и купцы, чтобы уметь с людьми договариваться. С ней подошли какие-то люди, взяли вещи и понесли стоящему недалеко амбару. Рядом, в соседнем доме уже ждали дорогую гостью с пирогами, мочеными ягодами и свежей, только что собранной черникой. Агдика наконец-то смогла отдохнуть как следует, сходить в баню, где сначала терла спину Матрене Ивановне, а потом мылась сама.

По утру вещи были уложены в большую лодку под парусом. Купчиха с Агдикой разместились ближе к носу судна. А на корме уселся мужик. Он управлял парусом и ходом судна. Отплыли в начале третьего часа дня^[29]. В нижнем течении Кубена была медлительной и ленивой. Лодка скользила по водной глади мимо низких берегов, каких-то проток и заводей.

Мужик на корме от скуки начал горланить песню:

– Тебе за такие слова лахмокурские могут и в рыло дать! – заметила Черепанова.

– Так они же не слышат, – засмеялся мужик.

– Почто вы их не любите? – снова спросила купчиха.

– Так не за что любить, разбойный люд, ушкуйники, чуть зазевайся, ограбят и убьют.

– А что, тут полицейских чинов разве нет?

– Чин один есть, порядку нет, – ответил мужик.

– Отчего же?

– Нельму он уважает сверх всякой меры.

– Кто это?

– Не кто, а что. Это рыба такая озерная, вкуснее нет ничего. Вот чину разные люди посулы^[30] нельмой и несут. Оттого у нас порядку и нет. В прошлом годе приезжали чины из самого Петербурха, смотрели, нельзя ли тут город учинить, так местные их тоже нельмой потчевали со словами: «никак нельзя». Те так и записали. Слыхали, будто город в другом месте решили строить.

– Точно, – кивнула головой купчиха, – видели мы этот Кадников, одна улица домов и те – деревенские избы.

– У нас тут каждый сам себе голова, – продолжал мужик, – земли худые, не родят, вот и приходится промышлять, кто чем может.

– Ты не забыл про монастырь? – спросила вдруг Матрена Ивановна.

– Не забыл, вот только что вам там делать, он же сгорел. Братию перевели в Вологду, строение в пусте пребывает.

– Все равно хочу посмотреть место иноческого подвига Иоасафа Каменского.

– Увидите, ежели дольник не помешает.

– Что еще за дольник?

– Северный ветер. Как подует вдоль озера, так у нашего берега волна опасная ходить начинает, лодки переворачивает, людей губит, а у того берега дольник бывает только при южном ветре и то не сильный.

Кубена становилась все шире, пока не слилась с водами одноименного озера. Где-то справа вдали, среди озерной глади, была хорошо различима темная точка.

– Вон он, Спас-Камень, – указал мужик, – я вас доставлю туда, только смотрите, не долго, надо засветло войти в Шеру.

– В шею? – не поняла Агдика.

– Можно и так сказать, Шера – это горло Кубенского озера, оттуда вытекает река Сухона, слышали про такую?

– Мы из Тотьмы, – с вызовом сказала ему купчиха Черепанова, – на Сухоне живем.

– Тогда вам польза большая будет посмотреть, откуда исходит ваша река.

– Посмотрим, интересно даже, – заметила мужику Агдика.

– Ишь ты, разговорилась, – улыбнулся мужик, – а то я уж думал, что по-нашему не разумеешь.

– Большое озеро, почти как море, – произнесла Агдика.

– Наше озеро не море, только плавать по нему горе, – произнес в ответ лодочник, не уточнив, почему такая тихая гладь таит в себе опасность.

Через час лодка причалила к каменному острову, где некогда находился знаменитый древний монастырь, заброшенный после пожара 1774 года.

Госпожа Черепанова вышла на берег, осторожно ступая по огромным валунам. Агдика, как козочка, перепрыгивая с одного камня на другой, поспешила за ней. В детстве она немало скакала по прибрежным скалам на своей далекой родине. Но на тех камнях нежились моржи и тюлени, а здесь было пустынно.

– Смотрите, – крикнула она купчихе, – кажется, кто-то есть живой?

Из обгорелых остовов все еще могучих стен показалась фигура в темных иноческих одеждах.

– Черный монах! – испугалась Агдика.

– Глупая, – осадила ее Черепанова, – все монахи черные, как же иначе. Ну вот, а говорили, что остров безлюден, – проворчала она в сторону хозяина лодки.

– Мир вам, добрые люди, каким ветром на Спасе? – спросил подошедший инок.

– Из Тотьмы мы, богомольцы, – ответила Черепанова, – едем по монастырям, Господу молимся, Христа славим, милости у него просим.

– Милости – это хорошо, – ответствовал монах.

– Муж мой, купец Василий Черепанов тяжко болен, молимся о его здравии.

– Напрасно, – вдруг ответил монах, – не о здравии молиться надо, а о спасении души его грешной.

– Вам что, грехи его ведомы? – настороженно спросила Матрена Ивановна.

– А как же, скольких Василий Яковлевич обманул – не счесть, родного брата имуществом завладел, а как распорядился? Велено ему было церковь построить, сколько лет прошло, не выполнена воля покойного. Вот Господь и наказал его.

– Так строится сия церковь, наложно^[31] трудники^[32] обещали к зиме под крышу подвести.

– Это хорошо, коли так.

– А ты, отче, откуда про сие ведаешь, скажи-ка?

– В прошлые годы иночествовал я в Суморине монастыре, а как узнал, что Спас-камень погорел, перебрался сюда, ибо ищу уединения от мирской жизни.

– А кто вас благословил на подвиг отшельничества? – спросила Черепанова.

– Господь благословил, кроме него никто надо мной не властен, даже Синод.

– Что вы такое говорите, побойтесь.

– Мне бояться нечего, Синод закрывает монастыри своими указами, а он ли их открывал? Нет, по воле Божией они возникли, божьим соизволением жили и только Господь может распорядиться, быть им далее или нет.

Матрена Ивановна, учуяв крамолу в речи отшельника, закончила разговор фразой:

– Где же нам помолиться можно?

– А где хотите, там и молитесь, – сердито отвечал отшельник, – Господь, коли захочет, услышит вас отовсюду.

Сказал, отвернулся и пошел прочь.

Черепанова с Агдикой обошли остров. Кругом следы разрушений, как будто не только пожар прошел, но и вражья орда пограбила. Наконец они нашли место в церкви, где некогда располагался амвон^[33]. Агдика постелила полотно, купчиха встала на колени и истово принялась крестится и читать молитвы. Агдика стояла рядом, с опаской взирая на пустые глазницы поврежденного огнем иконостаса.

Закончив, они стали собираться назад. На сердце было тяжко и от разговора с отшельником, и от всей картины запустения. Негоже так с обителью поступать, монастырь в любом состоянии – дом Бога.

– Давайте поскорее, – увидев паломниц, закричал хозяин лодки, – смотрите, на небе синё как!

Агдика повернула голову. Над озером смыкались тучи, пахло грозой.

– Поспешаем, – озабоченно говорил лодочник, – успеть бы до дождя из озера выйти, ветерок попутный, добежим быстро, лишь бы не усилился, тогда беды не миновать.

Они погрузились в лодку, отчалили от берега озера. Черепанова в последний раз перекрестилась на обожженные стены бывшей обители, лодочник поднял парус и они поспешили к Шере, где в болотах и пучкасах^[34] заканчивалось Кубенское озеро и начиналась река Сухона.

Не прошло и четверти часа, как синева окутала все небо, и начался дождь. Сначала упали большие редкие капли, потом откуда-то послышался шум, и Агдика увидела, как на них надвигается сплошная стена дождя. Ветер с силой дул в парус, но убежать от стихии лодка не могла. Через минуту-другую буря накрыла судно.

Купчиха Черепанова, испугавшись, закрылась рогожей и притихла на носу лодки. Агдика, сидящая в центре за мачтой, с беспокойством наблюдала за действиями лодочника. Он пытался маневрировать, но ветер, который становился все сильнее и порывистее, мешал ему управлять лодкой.

– Дольник, будь он не ладен, накликали беду, – прокричал Агдике лодочник.

– Парус убирай, иначе сейчас перевернемся, – закричала ему в ответ девушка-алеутка.

– Не суйся, девка, сиди тихо, может успеем до берега.

У края озера на мелководье, где и глубины-то всего два аршина^[35], волны разыгрались не на шутку. Лодочник вынужден был спустить парус.

Он опустил весла на воду и повернул лодку против ветра, стараясь, чтобы нос судна разрезал волну. На дождь никто не обращал снимания. Все понимали, что если лодка не выдержит, никому не спастись.

– Давай, я сяду на весла! – крикнула хозяину лодки Агдика.

– Сможешь? – отчего-то уважительно прокричал он.

– Не впервой!

– Давай тогда.

Агдика пересела на весельную скамью и стала грести против ветра. Лодочник на корме управлял шестом, облегчая ей работу. Несмотря на то, что гребли они в сторону озера, ветер неумолимо относил судно к берегу, где волны резвились на мелководье белыми барашками и поднимали со дна муть. Лодочник что было силы цеплялся шестом за дно, задерживая лодку. Агдика довольно ловко управлялась с веслами. Так и спаслись.

К счастью, буря длилась недолго. Сначала на небе с северной стороны образовалась розовая полоса, потом силы неба атаковали тьму и разогнали ее при помощи все того же ветра. Облака разбежались по сторонам, одни ушли в Вологду, другие пролились остатним дождем в Устье.

Ветер постепенно стихал, управлять суденышком стало легче. Как только позволили волны, Агдика развернула его по ветру, и они очень быстро вошли в исток Сухоны.

– Я молилась Господу, и он не оставил нас своей милостью, – заявила Черепанова, выглянув из-под рогожи, когда все стихло и кончился дождь.

– Ты где так научилась с веслами управляться? – спросил хозяин лодки.

– Дома, на острове Атту, у нас там штормы бывают и посильнее.

– Не знаю, где такой остров, но ты – молодец, я бы, пожалуй, один не справился, – уважительно сказал лодочник.

Увидев селение, они пристали к берегу, обогрелись, обсохли, перекусили и, подняв парус, устремились вниз по Сухоне до другого устья – Вологодского, там в двадцати верстах вверх по реке стоял город Вологда, центр Вологодского наместничества, конечная цель путешествия купчихи Черепановой.

Платье как у маркизы

Матрена Черепанова была в Вологде один раз, и то проездом, и почти ничего не помнила. Лодочник доставил их на Нижние пристани, выгрузил вещи и, получив расчет, куда-то заторопился.

– Гостинцев детям поспешаете покупать? – спросила его Агдика.

– Любопытной Варваре в дверях нос оторвали, – отшутился хозяин лодки.

Он торопился до ближайшего кабака, где мечтал поскорее дать волю своим желаниям. Выпив вина, он начал горланить песни, непотребно выражаться, требовал себе распутную девку. С этим ему быстро помогли и очень скоро лодочник скрылся с глаз в ближайшем городском вертепе.

Наутро без денег и с тяжелой головой он направился к лодке. Сторож затребовал с него плату за ночь. Пришлось отдать последний грош.

Довольный и счастливый хозяин судна отчалил от пристани, поднял парус и поспешил домой. Он нимало не горевал, что все деньги ушли на загул. Есть, что вспомнить, о чем рассказать мужикам в Устье, чем похвалиться.

Дома он посетует, что купчиха его обманула с оплатой, что он чуть не погиб в бурю на озере из-за вздорной бабы-богомолки. Жена пожалеет несчастливого кормильца, и на этом разбор на тему «где деньги» и закончится.

Матрена Черепанова прямо на пристани поймала за рукав какого-то мальчишку и, посулив ему копейку, приказала узнать насчет жилища на несколько дней. Мальчишка кивнул головой и вскоре привел пожилую женщину в чепце и темной накидке поверх платья.

– Изволите посмотреть комнаты? – спросила она Матрену Ивановну.

– Обязательно.

Агдика снова осталась одна на причале с поклажей. Но здесь, в отличие от Устья, постоянно проходили стражники и солдаты в красивых мундирах, и не было никаких подозрительных лиц.

Успокоившись, Агдика присела отдохнуть и задремала на солнце. Кажется, только сомкнула глаза на какой-то миг, как услышала свисток. Какой-то негодяй выхватил из кучи вещей купчихи баул и припустил наверх, мечтая скрыться в кустах. Он был немедленно замечен стражей, пойман, избит до больших кровей и потери сознания со словами: «на чужой каравай рот не разевай». Стражники лупили вора с каким-то остервенелым весельем, били от души, насмерть, в назидание другим.

Агдика в ужасе закрыла глаза руками: сейчас воришку убьют до смерти, а ведь он чей-то сын и брат, как же мать и сестра узнают, что его больше нет? Может быть, его и похоронить будет не на что?

– Хватит, – закричала она страже, – я тут сама виновата, задремала, отпустите, он и так наказан.

Стражники остановились, посмотрели с удивлением на потерпевшую. Слыхано ли дело, жалеть вора.

Тать тем временем поднялся и поковылял в сторону, постепенно он ускорял шаг и, как только понял, что сможет убежать от стражи, припустил со всех ног и скрылся из глаз за высоким угором, на котором среди деревянных амбаров белел стенами небольшой каменный дом.

– Вы, барышня, зря тут одна сидите, – сказал Агдике один из стражников, – тут пристани, воровских людишек не счесть, да вы уже поняли.

– Я хозяйку жду, Матрену Ивановну, она велела здесь находиться со всем скарбом.

– Так ты – служанка ее?

– Я?

Агдика замешкалась. Конечно, по всему она была служанкой, но дочери вождя и богатого купца не пристало быть в услужении.

– Я сопровождаю Матрену Ивановну на богомолье, – ответила она, – кстати, вот и сама госпожа Черепанова.

Купчиха появилась не одна, а с возницей. Он ловко уложил вещи в повозку и паломницы покинули пристань.

Комнаты были неподалеку, ближе к центральной части города. После ночевки в избах с клопами и тараканами, городские насекомые в первую ночь показались Агдике воспитанными и дружелюбными.

Утром отдохнувшая Матрена Ивановна объявила свои желания. В городе жили коммерческие компаньоны ее мужа Василия Черепанова, надо было навестить их с визитом. В торговых рядах есть лавки с тканями, надо прикупить то, чего не найти на тотемском базаре. Если будет такая возможность, надлежит сшить себе что-нибудь модное у вологодской портнихи, такое, чтобы в Тотьме все жены купеческие ахнули, ну и, конечно, а ведь это самое главное, посетить монастыри: переведенный в Вологду Спасо-каменный, Спасо-Прилуцкий, помолиться в церквях, какие случатся по пути, и везде оставить вклады, чтобы молились во здравие Василия Черепанова.

Матрена Ивановна не догадывалась о количестве городских приходов, иначе бы заметно урезала планы по посещению действующих храмов, да и денег в сундуке-подголовнике оставалось не так уж и много, рублев пятьдесят с мелочью, меньше половины первоначальной суммы, щедрой рукой оставленных купчихой в разных местах.

– Скажи, где здесь в городе наилучшая портниха пребывает? – поинтересовалась Матрена Ивановна у хозяйки дома.

– Так неподалеку, я вас провожу, коли прикажете, – с готовностью отозвалась та.

– Провожай!

Троица направилась к центру города, где за изрядно обветшавшей крепостной стеной теснились дома горожан. Улочки веером отходили от Софийского Собора, образуя вместе с переулками переплетение ходов между дворами и заборами.

– Вскорости ничего этого не будет, – докладывала по пути хозяйка дома, – лонись^[36] приезжали из Петербурха инженерные люди, измеряли будто что для нового городского устройства. Сказывают, вот тут, от реки вдоль крепостной стены пойдет одна широченная улица, по сторонам которой поставят гостиные дворы и магазеи для торгового люда. Удобства для построят все из кирпича и дикого камня. Дорого, но зато на века.

– Знаю я, – махнула рукой Черепанова, вспомнив о своем строительстве, – сами церкву строим.

– Церкву? – не поверила домовладелица.

– А что, думаешь привираю? – грозно спросила ее Матрена Ивановна.

– Нет, что вы, матушка, верю я, верю, – поспешно ответила собеседница, – бывало и у нас такое, в старые годы торговый человек Гаврила Мартынович Фетиев тоже колокольню выстроил не хуже Софийской, почитай сто лет прошло, стоит, как новая. И по себе добрую память оставил и дело Божье выправил.

– И где ж эта колокольня? – спросила Черепанова.

– Далече отсюдова, около версты, если не более, подойдете ближе, – сопровождающая махнула вперед рукой, – увидаете шатер с оконцами, она и есть.

Они прошли еще немного и остановились у ворот одного неприметного дома. Дома в Вологде были почти все деревянные на три, редко шесть окон по переду, вроде деревенских, разве что дворы не такие большие, и скотины у большинства жителей нет.

Провожатая отворила калитку, дернув за веревочку, которая приподняла расположенную с другой стороны щеколду, и все трое вошли на двор.

– Мадам Софи, французская швея, говорит, что шила для мадам де Помпадур.

– Кто это? – изумилась Черепанова.

– Сердечная подруга французского короля Людовика, не знаю, которого по счету, кажется, отца нынешнего.

– Мы далеки от этого, – пожала плечами купчиха.

Они зашли в дом, из-за печи выскочила какая-то баба, махнула поклон гостям и позвала в горницу, поближе к окошку.

– Мадама сейчас будет, оне себе куафе^[37] поправляют.

В ту же минуту в горницу вошла и сама француженка: чернявая, остроносая, с быстрыми глазами. Она, видимо, узнала провожатую и, расплывшись в улыбке, приветствовала гостей.

– Бонжур, мадам, бонжур, мадемуазель, силь ву пле^[38] присаживайтесь, Бога ради.

– Софи, госпожа Черепанова хочет, чтобы вы ей сшили платье по последней парижской моде. В средствах она не стеснена.

– О-ла-ла, – всплеснула руками Софи, – всегда с большим плезир^[39], рады стараться.

– Ну, я не стану вам мешать, – сказала хозяйка квартиры, и, получив от Черепановой монетку, довольная вышла из дома швеи.

– Что желаете шить? – по-русски спросила Софи.

– Предложите мне что-нибудь, чего у других нет.

– С превеликим удовольствием, это есть моя работа.

Через час Черепанова, пересмотрев немало рисунков, остановила свой выбор на платье с большим декольте из ярко из зеленого барежа^[40] с кружевными отделками. Агдика с завистью смотрела на купчиху, ей, как и каждой молодой девушке, хотелось выглядеть красиво и необычно. Портниха перехватила ее взгляд и тут же обратилась к Черепановой.

– Вы такая красавица, теперь в барежевом платье будете совершенно парфэ^[41]. А ваша служанка в этом сарафане, ей-богу, портит вам весь вид, что люди скажут, а не скажут, так подумают? Сейчас в лучших домах лакеев одевают в ливреи, шитые настоящей золотой нитью, чтобы все видели достоинство их господина.

– И что вы предлагаете?

– Девушку надобно срочно переодеть.

– В шелка?

– Отчего же, есть много других материй, но в умелых руках и самый простой батист будет смотреться не хуже атласа.

– Хорошо, – сказала Черепанова. – Хочешь новое платье? – спросила, взглянув на Агдику.

– Да, – ответила та и покраснела.

– Ну и прелестно, – захлопала в ладоши Софи, – я бы для девушки рекомендовала вот такой фасон.

Она взяла свои рисунки и достала оттуда один.

– Вот хороший манер в английском стиле, платье на лифе, юбка в сборку, на талии «таблиер англез»^[42], такой любила надевать госпожа де Помпадур^[43] во время свиданий с Его Величеством и поверьте, это очень нравилось королю.

Черепанова посмотрела фасон, нашла, что ее платье выглядит гораздо богаче и согласилась.

Потом они битых два часа снимали мерки, рассуждали о конструкции корсета и, вконец утомившись, покинули дом швеи в третьем часу пополудни.

Софи обещала, что через неделю платья будут готовы. Черепанова не поскупилась на задаток, очень уж ей понравилось барежевое платье. Агдика тоже была счастлива, ведь наконец-то у нее будет настоящее господское платье, как у маркизы де Помпадур.

Пока швея занималась поиском подходящих тканей и раскройкой, купчиха вспомнила, что главной целью поездки является не посещение торговых лавок и шитье платьев, а молитвы за здоровье больного мужа. Ежедневно они посещали какой-нибудь монастырь или приход, и Матрена Ивановна истово молилась. Дошла очередь и до переведенного в Вологду Спасо-Каменного монастыря.

Отстояв службу в соборе Святого Духа, помолившись у гроба преподобного Галактиона Вологодского, она испросила разрешения приложиться к мощам Иоасафа Каменского, князя-инока, прикосновение к которым избавляло от многих хворей.

Монах велел ей подождать. Черепанова с Агдикой вышли из храма, присели на лавочку под березами.

– Галактион – настоящий мученик, – сказала купчихе девушка-алеутка, – знал, что погибнет, но не струсил и дочь свою спас. У нас таких людей уважают. А князь этот что, ел один раз в неделю и помер с голоду, какой это подвиг?

– Что ты несешь такое? – рассердилась Черепанова, – князь – святой общероссийский, а Галактион – местный, у нас в Тотьме таких трое: Максим, Андрей, и Феодосий Суморин, дальше Тотьмы про них никто не ведает, а Иоасаф прославлен всей церковью…

– Я не знаю, мне кажется, для мужчины главное храбрость, а не кротость.

Появился монах, он приблизился к паломницам и, опустив глаза, сказал, что к великой скорби прикоснуться к мощам преподобного нельзя.

– Отчего же? – не поняла Черепанова.

– Настоятель не дал благословения.

– Я же сделала вклад! – рассердилась купчиха. – Почему же такое неуважение?

– Мы бы рады, но в пожар 1774 года мощи сильно погорели, многое утрачено и пока в надлежащий вид не приведем, никому показывать не велено.

– Так может и нет их у вас, мощей-то? – с недоверием спросила Черепанова. – Остались на острове и сгорели в пламени лютом?

– Спасли мощи, – просветлев, сказал монах и перекрестился, – но пока ковчег драгоценный для них не сделают, никому глядеть нельзя. Может ваши деньги как раз на него и пойдут.

– Ну дай то Бог, – отходчиво сказала Черепанова.

Ровно через неделю они пришли к мадам Софи за новыми платьями. Все было готово, стежки ровно уложены, оборки и кружева пришиты на свои места. Черепанова примерила свое роскошное платье и осталась довольна.

– Ну, а теперь ты, – сказала Агдике, – хочу на тебя посмотреть в благородной-то одёже.

Мадам Софи помогла Агдике надеть платье, повязала на талии передник из прозрачной кисеи а ля маркиза де Помпадур.

– И не скажешь, что простушка, – ревниво заметила Чарепанова, – приодели, так теперь на благородную стала похожа. Кисейная барышня, одно слово!

– Спасибо вам, Матрена Ивановна, – склонила голову Агдика, – мне, правда, очень нравится, и я вам так благодарна.

– То-то же, – ворчливо сказала купчиха, – ладно, обновы приберегем до случая пока, – сказала, обратившись к Софи, – помогай снять красоту, упакуй и получай полный расчет.

Еще через день Черепанова с Агдикой в новых платьях были на званом вечере у купца первой гильдии Ивана Рыбникова, где собрался весь цвет вологодского купечества: Яков Бурлов, братья Туронтаевские, Федор Желвунцов и многие другие. Василий Черепанов и особенно его покойный брат Степан Яковлевич были хорошо известны в этом кругу. И хотя собравшиеся были больше промышленниками, чем торговцами, но все они когда-то начинали свое дело, сидя в лавке с копеечным товаром.

Агдика пользовалась постоянным мужским вниманием и Черепановой даже пришлось сказать, что это ее названная племянница, приемная дочь Степана Черепанова. Это только подогрело интерес к девушке со стороны молодежи, ищущей хорошую партию с состоятельной невестой, за которую можно получить солидное приданое. Если бы они знали, что предмет их воздыхания – нищая безродная алеутка, непонятно чья дочь без полушки в кармане и безо всяких прав, желающих ухаживать стало бы значительно меньше. Но этого никто не знал, а Черепанова, сама еще не старая и привлекательная дама, казалось, только получала удовольствие от того, что знает эту тайну.

Через день после званого вечера путешественницы снова оказались на нижних пристанях. Их сопровождал молодой купец по имени Прохор из Великого Устюга, любезно предоставивший место на одном из двух своих судов.

Он любезничал с Агдикой и всем видом показывал, что девушка ему интересна.

– Глаша, а вы знаете, чей это каменный домик на угоре? – спрашивал он Агдику.

– Купецкий амбар, однако.

– Купецкий, это точно, токмо не простой.

– Отчего же?

– А говорят, сам государь Петр Алексеевич в нем бывал, когда в Вологду приезжал.

– Так он и в Тотьму приезжал, на Усолье ездил, смотреть как соль парят.

– И в Устюге он бывал и далее в Архангельском городе, – продолжил купец, – он везде у нас бывал, даже на Кубенском озере.

– Почто? – спросила Агдика.

– Флот хотел сделать, да мелковато ему озеро показалось.

– Это уж точно, но плавать по нему страшно, особливо если гроза или ветер.

– Откуда знаешь?

– Плавали, едва не погибли, пришлось на веслах грести.

– Ты умеешь на веслах? – с огромным удивлением спросил Прохор.

– Конечно, у нас все умеют, на море без умения никак, пропадешь.

– А правда, что ты родом с островов окиянских?

– Отчего же нет?

– Значит, ты – алеутка, и язык знаешь?

– Могу сказать, коли хочешь. Алкус анухтат?^[44]

– И вправду, – обрадовался купец, – а что это?

– Спросила, о чем ты думаешь.

– О тебе, конечно, о чем же еще, – улыбнулся Прохор.

– Гашка, поди сюда, помоги, – послышался голос Черепановой.

– Почему она тобой помыкает, ты ей служишь?

– Так уж случилось, Степан Яковлевич помер, и теперь я в ее власти, пока замуж не выйду, а как посватают, она мне приданое должна дать, вот и чует свою силу.

– Я бы тебя и без всякого приданого взял.

– Смеешься?

– Правда.

– Ну ладно, пойду, Матрена Ивановна гневаться станет, нехорошо.

Через два дня пути паломницы приближались к Тотьме. Они приоделись, стояли на носу судна и смотрели, когда покажутся стены строящейся на деньги Черепановых церкви. Она встречала всех прибывающих в Тотьму со стороны Вологды. На удивление за тот месяц, что Матрена Ивановна отсутствовала, стены будущего храма существенно поднялись кверху, стали видны окна второго этажа, а между ними красивейшие клейма из подпятного кирпича, все, как обещал ей Максим Титов.

«Кстати, как он там, – подумала Матрена Ивановна, – надо бы послать за ним, пусть явится с докладом, расскажет, как там дела на строительстве. Но это после встречи с мужем, муж – в первую очередь. Наверное, ему лучше, – думала Черепанова, – столько молитв во здравие было сказано, сколько свечей сожжено, не упомнить! Какое-нибудь молитвенное слово должно дойти до Господа, и тогда помощь придет, выздоровеет Василий Черепанов».

Агдика в новом платье стояла на носу судна, купец подошел к ней, потрогал рукой материю на рукаве.

– Красиво!

– Инакус платьис акитукус^[45], – ответила девушка по-алеутски.

– Не понимаю, – засмущался купец.

– Дорогое платье у меня, беречь надо, – засмеялась Агдика.

– Убрать паруса, весла на воду, отдать концы, – закричал кормщик, и судно неспешно причалило к берегу напротив черепановских палат. Из ворот выскочил привратник Мирон и остолбенел, увидев хозяйку и Агдику в новых нарядах.

– Рот прикрой, ворона залетит, – довольно сказала Матрена Ивановна и, подобрав подол, стала подниматься по лестнице к дому. Агдика проследовала за ней.

– Если я тебя посватаю, пойдешь за меня? – прокричал с корабля Прохор.

Шутит, решила Агдика, ну кому она нужна, без роду-племени, разве что тому, на кого Матрена Ивановна укажет и приданое даст.

Новый приказчик

В доме Матрену Черепанову встретила старая нянька.

– Горе-то какое, Василий Яковлевич по всему видать кончается, хорошо хоть успели вернуться, он каждый день о вас поминает, проститься зовет.

– Как кончается, что говоришь такое? Знаешь, я сколько денег потратила на вклады за здравие по церквам и монастырям?

– Спаси тебя Господи, матушка, душа у тебя добрая, но, видать, призывает Господь к себе Василия Яковлевича, тут уж ничего не поделаешь, такова его воля.

Матрена Ивановна пошла в комнату к мужу, он лежал на кровати исхудавший и желтый.

– Мотря, милая, приехала! – слабым голосом приветствовал жену, – а я вот совсем плох, хуже, кажется, некуда, все чресла сводит, руки-ноги поднять не мочно. Скорее бы уж до Господа!

– Что говоришь такое, Василий Яковлевич, – я за твое здравие везде молилась, должно тебе полегчать.

– Какое, матушка, скорее бы уж, намаялся я, мне тебя видеть – уже облегчение. Я тебе вот что скажу, ты молода, через год после кончины моей выходи замуж за кого похочешь, церкву дострой обязательно, это грех мой великий, что не выполнил я волю брата сразу же, за то мне и наказание Господне, а сейчас посиди около меня тихо, я подремлю, слово сказал и уже тяжко мне.

Через неделю Василий Черепанов скончался. Только похоронили, как испортилась погода, пошел дождь, подули холодные ветра. Кончилось короткое северное лето.

Федор Титов торопился, работали и в праздники, и в будни, с раннего утра до самой темноты, когда можно было кладку делать. До заморозков надо было успеть поднять стены еще на два аршина, покрыть временно крышу на зиму и следующей весной вершить церковное строение.

Поставщик кирпича Кузьма Петров трудился выше всяких похвал, материал для церкви везли отовсюду, как он и обещал. Пожар в его владениях порухой для строительства не стал.

Максим Титов подружился с Ванькой Кусковым. Тот хоть и был на два года младше, но ни в чем не уступал другу, мог читать и писать, проявлял интерес ко всему необычному. Особенно нравились Ваньке рассказы тотемских мореходов о дальних островах и зверодобыче.

– Я когда вырасту, соберу ватагу, и на судне отправимся по морю-океану, дальние земли открывать. Я такой, я ведь до самого края дойду.

– Так нет же края, – отвечал ему Максим, – земля-то круглая.

– Должен быть край, мне мужики говорили, два края смыкаются в одном месте, а между ними пролив невеликий, ежели в хорошую погоду, то с одного берега другой видно.

– В подзорную трубу точно видно, – отвечал Титов.

– И простым глазом, сказывают, видать, – не уступал Кусков, – я слышал, Степан Черепанов остров открыл, и не один, а там звери вида особного, таких нет нигде больше.

– Что это за звери?

– Лисы черные, мех у них превосходный, в Китае за такой большие деньги выручить можно, и не только в Китае.

– Я тоже слышал про черных лис, – ответил Максим Титов, – занятно, у нас лисы рыжие, а те, говорят, как собачки, небольшие и волос темный, почти черный.

– Надо у Агдики спросить, – предложил Ванька Кусков, – она точно знает, расскажет.

– И вправду надо, – согласился Титов, видел я ее недавно по приезду с богомолья, красота неземная, в платье из самого Парижу.

– Тебе нравится Агдика? – спросил Кусков.

– Не знаю, лицом не такая, как все, а начнет говорить, так и вовсе завлекает, она со мной по-своему по-алеутски речи вела, занятный язык. Знаешь, как будет по-ихнему русский?

– Как?

– Касака!

– А сами они себя как называют, знаешь? – спросил Кусков.

– Нет.

– А я знаю, «унангане» они себя зовут, мне знакомый мужик говорил, он там бывал на промысле.

– Почему же мы-то зовем их алеутами? – удивился Титов.

– Так бывает, – авторитетно заявил Ванька Кусков, – за Устюгом по дороге в Сибирь живет народ, мы их кличем зырянами, а они себя – коми.

Разговорам у друзей не было конца. Ванька еще летом подрядился помогать на строительстве церкви, подносил кирпичи, месил растворы для кладки. Максим Титов руки не пачкал, был все больше по бумажной части.

В начале октября 1780 года молодая вдова Матрена Черепанова, едва отойдя от горя, позвала к себе Максима Титова для отчета. Тот подготовил все бумаги, приоделся и поспешил в палаты к Черепановым.

Матрена Ивановна была в домашнем: длинном шелковом пеньюаре, отделанном тончайшим кружевом.

– Ну, что скажете, Максим Федорович, как дела по строительству, нет ли где воровства или неуправки какой?

– Все в порядке, Матрена Ивановна, – отвечал Максим. – Изволите посмотреть отчеты?

– Не хочу глаза портить, мне достаточно того, что ты скажешь, – кокетливо заявила купчиха.

Титов стал зачитывать, сколько чего куплено и на какую сумму, какие расходы произведены, сколько в остатке денег и материалов.

– Добро, Максимушка, – ласково сказал Черепанова, – вижу, что за дело радеешь, мне такой, как ты, очень нужен, капиталами управлять, чтобы прибыток в делах был.

– Я, право слово, смущен, – ответил молодой человек, разглядывая кружевную отделку на пеньюаре.

– Тут смущаться не надо, позвали – иди.

– Отец будет возражать, работа не сделана еще, да и в годах он уже, помощь нужна.

– Глупый мальчик, будешь у меня служить, будет чем и твоему отцу прокормиться и тебе тоже. А если служить хорошо будешь, то жизнь твою устрою, как нельзя лучше. Поди и подумай, желаю видеть тебя через неделю с решенным делом.

– Я понял, Матрена Ивановна, я подумаю, посоветуюсь с отцом.

– Подумай, время к зиме, скоро стройке конец, чем до весны на печи штаны протирать, лучше здесь дело править.

Федор Титов, узнав от сына о заманчивом предложении молодой купеческой вдовы, сразу смекнул, к чему вела Матрена Ивановна, и совсем не удивился.

– Ну что, сынку, – ответил он Максиму, – коли такая удача сама в руки идет, грех отказываться. Каменное дело не для тебя, а у Матрены Ивановны, глядишь, и придешься ко двору. На мой век строить хватит, а ты решай, что тебе ближе.

– Я пока и сам не знаю, тятя, – ответил Максим, – мне страшновато быть у Черепановой. Теперь, когда она свободная вдовушка, ей, при ее-то деньгах, помехи нет ни в чем. А уж как смотрит она на меня, я прямо робею.

– Нечего тут робеть, смотрит, значит знаки тайные подает.

– И что, коли так?

– А ничего, скидывай порты и за работу.

– Так она же старше меня вдвое, разве ж можно так лихоимствовать?

– Черепанова – баба справная, ну и что, что старше, ты об этом не думай.

– Не по-людски это как-то.

– Делай, как знаешь, – махнул рукой Титов-старший, – у тебя свой ум, им и живи.

В конце октября стройка наконец-то закончилась. Стены подняли до нужного уровня, сделали основание для крыши из деревянных стропил, поверх положили лубье, чтобы внутрь не текла вода и не попал снег, прикрыли все это досками с лесов и завершили до весны. Весной следовало сделать своды, поставить барабан и главу и через год приступать к внутреннему убранству.

Максим Титов, хорошенько подумав, согласился зимой послужить у Черепановой приказчиком. Дело прибыльное, и уж если какая блажь купчихе в голову сбредет, то тут уж ничего не поделаешь, надо ее исполнить.

Агдика обрадовалась, когда узнала о том, что Максим не уедет и будет жить у них в большом доме. Со времени ее приезда с богомолья они много раз виделись и в дому, и на улице, но все мельком: то ему некогда, то ей недосуг. Теперь Максим каждый день будет рядом.

Ванька Кусков, друг и приятель Титова, также зачастил к Черепановым. Привратник Мирон стал было его гонять, но Максим Федорович попросил Кускова не трогать, он-де ходит по делу, а какому, про то госпоже Черепановой ведомо.

Однажды Ванька прибежал в большом смятении духа.

– Слышал? – с порога крикнул Титову. – В Тотьме герб утвердили.

– Какой еще герб? – удивился приказчик. – Зачем он нужен?

– Ты не понимаешь, – увлеченно заговорил Кусков, – каждый город должен иметь свою эмблемату, сиречь знак, по которому видно, чем жители сего города занимаются.

– И какой же знак у Тотьмы теперь? – поинтересовался Титов.

– Черная лиса, та самая, с Алеутских островов. И написано в указе: «Черная лиса в золотом поле в знак того, что жители в ловле сих зверей упражняются».

– Надо найти Агдику и сказать ей об этом, порадуется, наверное, зверь-то ей, почитай, родной.

Агдика восприняла известие о новом гербе совершенно спокойно. Она не понимала значения эмблемы и искренне полагала, что ничего особенного в черных лисах нет, мелкие такие зверушки, которые кроме касакас и ходей^[46] никому не нужны.

– У нас на острове Атту и получше меха есть, – сказала она Ваньке Кускову.

– Расскажи мне об Атту, – попросил ее Кусков, глаза у него блестели от возбуждения, – я очень хочу там когда-нибудь побывать.

– Да что рассказывать, я не знаю, – пожала плечами Агдика, – там все не так, как здесь, там хлеб не растет, мы едим только мясо и рыбу.

– Неплохо, если бы мясо и рыба каждый день, а то у нас бывает все лето без мяса, а зимой без рыбы, не всякий ее из-подо льда словить может.

– Я в бумагах Степана Черепанова нашел «сказку», – вмешался в разговор Максим Титов, – там много всего интересного написано про самих алеутов и острова.

– Когда прочитаешь? – поинтересовался Кусков. – Агдика, тебе интересно, что про алеутов Степан Черепанов написал?

– Мне? – девушка удивилась. – Я-то знаю про алеутов все, мне про самого Степана Яковлевича интересно, кто он и откуда, как к нам на острова добрался? Он же мне отец родной.

– Ну это дела семейные, – сказал Ванька Кусков, – не нашего ума дело.

Он повернулся к Максиму и добавил:

– А ты все-таки «сказку» про алеутов почитай, дюже любопытственно услышать.

Прибежала нянька: Матрена Ивановна звала приказчика к себе. Максим крякнул и поднялся со стула.

– Будете доходы миллионные считать? – спросил его Ванька Кусков.

– А хоть бы и так, тебе-то что за дело?

– Мне ничего, я тут пока с Агдикой потолкую.

Максим ушел.

– Ты знаешь, что они там делают? – спросила девушка.

– Бумаги пишут, деньги считают.

– А вот и нет!

В глазах Агдики появились слезы.

– Он ее там… – она замолчала и друг разрыдалась из всех сил.

– Что там? – недоуменно спросил Кусков. В свои шестнадцать лет он был еще неиспорченным мальчишкой.

– Ну что мужчины делают с женщинами?

– Да ты что, на самом деле, что ли?

– Я сама видела.

– Подглядывала?

– Случайно.

– Расскажи!

– Нет, не стану, мне тяжко об этом говорить.

– Ну как знаешь.

Ванька Кусков помолчал и потом вдруг спросил:

– Ты его любишь?

– Кого?

– Максимку!

Агдика взглянула на парня своими темными глазами и снова заплакала:

– Наверное да, он мне нравится, он такой красивый.

– Ты тоже красивая!

– Думаешь? Мне уже говорили об этом.

– Ну вот, значит, правда.

– Но он никогда не женится на мне, у него есть Матрена Ивановна.

Кусков неловко помялся:

– А ты хочешь?

– Что?

– Ну, чтобы он женился на тебе?

– Это невозможно, у меня нет ничего, у нас за девушкой дают много мехов, у вас дают деньги, у меня нет ни того, ни другого.

– Может быть, все изменится, ты надейся, Богу молись.

– Что толку? Матрена Ивановна молилась, а Василий Яковлевич все равно помер. Я в это не верю.

– А ты верь, человек в вере крепнет. Если хочешь, я ему скажу про тебя? Купчиха – это одно, а ты – совсем другое.

Ванька посмотрел на Агдику так добро и ласково, что она смутилась.

– Я бы сам на тебе женился, но мал пока, если дождешься – обещаю.

– Мне уже и без тебя обещали, – ответила девушка. – Только где он со своими обещаниями?

– Кто?

– Прохор из Устюга Великого, с которым приплыли из Вологды.

– Не знаю такого. Хочешь, я найду его и отомщу за обман?

– Так нет никакого обмана, просто пошутил купец со служанкой, посмеялся.

– Зря ты так, Агдика, все минется, все уладится, я в это верю.

В комнату снова вошла нянька:

– Чего расселась? Поди на кухню помогай, барыня обедать будут.

Агдика вскочила и бочком, чтобы не задеть стоящую в дверном проходе старуху, на цыпочках вышла из комнаты.

– Ты, парень, тоже не части, нечего тебе тут делать, тута люди робят, а не языками чешут. Давай, проваливай по-хорошему, пока Мирону не сказала гнать тебя взашей.

Ванька Кусков обиделся и ушел от Черепановых.

Через пару дней он встретил в городе Максима и рассказал ему, что нянька выгнала его из дому.

– Ерунда какая, приходи, не замай, я прикажу ее в чулан посадить в колоду, чтобы знала свое место, карга старая. Я почитаю вам «сказку» Степана Черепанова об алеутах, дюже, скажу, любопытное и душеполезное чтение получается.

– Ну хорошо, – быстро согласился Кусков, – я приду, только ты накажи этим, чтобы меня пропустили и лиха не учиняли.

– Накажу обязательно, – ответил Максим Титов, который уже начал входить в роль управляющего купеческим хозяйством.

«Сказка» Степана Черепанова

Однажды хмурым ноябрьским днем, когда мокрый снег только ладился прикрыть остываюшую землю, Максим Титов встретил в городе Ваньку Кускова.

– Приходи сегодня ввечеру к Черепановым, я тебе обещал «сказку» показать Степана Яковлевича, где написано о том острове, откуда Агдика родом, я читал, зело занятно изложено.

– Агдика тоже будет? – заинтересовано спросил Ванька.

– Если барыня к себе не позовет, то будет, конечно.

Матрену Ивановну после смерти мужа дворовые как-то незаметно для себя стали называть барыней. Она быстро вошла в роль полноправной хозяйки черепановских капиталов и жила в свое удовольствие, превратив дом в маленькое крепостное поместье.

– Мирону скажи, чтобы препятствий на воротах не чинил, а то он у вас учинился силен, в прошлый раз с меня за проход копейку требовал.

– Скажу, не бойся, Мирон теперь у меня в подчинении, – усмехнулся Титов.

Вечером того же дня Ванька Кусков пришел к Черепановым в гости.

Матрена Ивановна изволили отдыхать, и заинтересованные в чтении домочадцы без опасения вызвать гнев хозяйки собрались в кабинете Степана Черепанова.

Максим Титов достал из стола бумаги, для удобства чтения подвинул поближе свечу. Лица сидящих рядом Вани Кускова и Агдики оказались в полумраке.

– Агдика, ты с какого острова родом?

– Атту! – ответила та по-алеутски с придыханием на последнем слоге так, что в конце слова слышался звук «кх».

– Вот про него и будем читать, – серьезно сказал Максим Титов.

«Прибыли на алеутский остров 26 июня, где, остановясь, имели промысел морских зверей – бобров. Остров называется Оттаку, длиною примерно верст в сто, шириной верст в двадцать. Лесов никаких не имеется, а во время зимовки в топление употребляют выметной из моря лес всякой.

Травы сенной довольно, горы каменные, утесы высокие, на которых и летом снег не стаивает».

– Так все и есть, – сказала Агдика. – Лесу нет совсем, а которые дерева море приносит, то для дела они худы, потому как избиты бывают о кекуры и камни.

– Что такое кекуры? – спросил Ванька Кусков.

– Это скалы, только на них не взобраться, очень высоки, стоят одиноко и по нескольку в море, как столбы, и ветер меж ними гуляет со страшной силой.

– Читаю дальше, слушай, Агдика, это про вас: «А на том острову живут иностранные народы, называемые алеуты. Жен же имеют по одной и по две, а иные и по три, у тоенов и по четыре бывает».

– У моего отца было три жены, моя мать и еще две женщины.

– Тоен – это вождь?

– Да, мой отец был важный тоен, я Максиму говорила о нем.

– Не перебивайте, – недовольно сказал Титов, – читаю дальше:

«Жительство имеют в земляных юртах, входят в них верхом, живут человека по два и по три, а одна юрта имеется большая, в которой живет их тоен со своими свойственниками. Тоены же имеют в холопстве у себя жен и детей своих умерших родичей, и они называют оного тоена отцом».

– У отца были такие родичи, только они не холопы, а свои, тоен же берет их к себе, кормит, они должны его почитать, как отца, слушаться, – дополнила Агдика.

– Вот, очень интересно, – воскликнул Максим:

«А когда, быв на промыслах, благополучно возвратятся, то все в оную большую юрту сбираются, и, собравшись, веселятся, бьют в бубны и поют песни, а жены и дочери их пляшут, обходя по той юрте в круг. И бывает такая пляска с вечера до полуночи».

– Сможешь нам так станцевать? – спросил Агдику Ванька Кусков.

– Сначала достань мне парку и бубен, – кокетливо ответила девушка.

– Что такое парка?

– Одежда наша, вроде ваших шуб из меха, только для пляски надо парку особную с вышитыми полосками и с бахромой, чтобы, как руки взденешь вверх, было бы, как птица крылами машет.

– Мешаете мне читать, – сердито буркнул Максим, – помолчите, а то не буду дальше, а там много чего занятного.

– Хорошо, – сказал Ванька Кусков, – будем молчать, – и зачем-то подвинулся поближе к Агдике.

«В домах у них имеются одни деревянные небольшие туески, из чего пьют воду, а для поклажи мяса – плетеные из трав мешки. И более никаких посуд не имеется».

Титов перелистнул страницу и продолжил:

«Пропитание имеют зверьми морскими: сивучами, нерпами и бобрами, что добыть смогут, так же и рыбою красной, не варя, сыростию, а иногда на спицах поджаривают».

– Отчего же не варите рыбу? – не утерпел Кусков.

– Мало дров, однако, а рыбу можно есть или сушенину, или сырую.

– Ну тут дальше про рыбалку, это пропустим, – сказал Максим, – рыбалка у них такая же, как и у нас, ловят рыбу, палтус и терпуг, на удочку.

– А про охоту есть там? – нетерпеливо спросил Ванька.

– Есть и про охоту: про песцов голубых, бобров и прочих зверей. А вот еще интересное:

«А веру какую имеют ли, приметить не могли, шаманства никакого не видели. Примечено, что когда их тоен за какую вину на родников озлобится, то меж собой не говорят несколько времени, а наказания, как видно, не бывает. А кроме того меж собой оные народы ласковы».

– Неужели никакой веры у вас нет? – спросил Агдику Ванька Кусков.

– Отчего же, есть вера, духи предков помогают на охоте, и мы в их честь пляшем. У меня дома были знаки на одежде, сиречь оберег по-вашему, и шаманы у нас есть, только часто тоен и бывает шаманом.

– Вот еще интересное написано, – перебил девушку Максим Титов:

«В летнее время дома и покою себе не знают, ходят для промыслов по всему острову, а когда не могут ничего изловить, питаются ракушками».

Максим пробежал взглядом рукопись, сказал, обращаясь в Агдике:

– Вот тут про ваши одежды, хочешь узнать, что пишут?

Та кивнула головой. Максим не торопясь снова начал читать. Агдика смотрела на него и вдруг подумала: наверное, она смогла бы полюбить такого парня.

«Платье имеют и носят парки из кишок сивучевых да из птичьих кож. А когда в зимнее время очень студено покажется, то сверх того птичьего платья одеваются плетенными из травы одеялами».

– Неправда это, парки делают из шкур звериных, они теплые. А поверх них надевают камлейку^[47] из кишок, чтобы не пачкать одежду.

– Понятно, – сказал Ванька Кусков, – это типа кожаного запона^[48] на строительстве, чтобы грязь не приставала.

– Летом – да, носят легкие одежды из кишок и перьев, тоже камлейки, – продолжила Агдика, – мы же в море каждый день, надо, чтобы не промокало.

– Слушайте, как интересно, – сказал Максим:

«Оные же народы весьма любят и лакомы к провианту, а так же к российскому всякому платью, которое из нашей компании в подарки давано было. А провианта за неимением оного в довольстве, что сами едим, то и алеутцам уделяем, не минуя никого, почему в особливое дружество себя и за свойство представляют».

– Мы вообще люди миролюбивые, не как чукчи или ходи, – сказала Агдика, – у нас любой чужеземец – гость званый, и ему все лучшее полагается. Потому-то мой отец и отдал младшую жену Степану Черепанову на время промысла и зимовки. А потом, когда уехали касакас, я родилась.

– Так ты что, наполовину русская? – удивился Ванька.

Максим, который уже знал эту историю, молчал.

– Я и сама не знаю. Наверное, я мало похожа на сестер, они все круглолицые, и глаза, как щелочки, а у меня лицо долгое, и глаза, хоть и косые, но, если по-нашему, так очень большими кажутся.

– Не косые, а раскосые, – поправил Ванька Кусков, – очень даже красивые глаза.

Агдика отодвинулась от него.

– Врешь, поди, лукавишь?

– Ей-богу, – перекрестился Кусков, – вся правда.

– Ладно вам, дочитываю, уже немного осталось, – сказал Максим Титов, – наберитесь терпенья.

«На большом острову, называемом Аттаку, песцы голубые умножились, потому что в прошлом 1750 году отпущены на оном острову, где через немногие годы размножились до тысячи, и ныне промышленниками улавливаются, а до того завезения песцов на острову не бывало».

– Не знала, – удивилась Агдика, – я думала, голубой песец был всегда.

– Ну, далее там немного про охоту и «сказка» вся, про людей более нет ничего, – сказал Максим и убрал бумаги в стол.

– Я, как подрасту, обязательно на острова махну и дальше, до самого края земли.

– Там дальше Америка будет, – ответил Титов, – в Америке другие народы живут, индейские, там владения испанской короны и англичан.

– А есть ли еще ничьи земли в тех краях? – спросил любознательный Ванька.

– Кто же их знает, может, они еще не открыты!

– Я поеду и обязательно открою эти земли, чтобы сделать их частью Российской имперской короны, – гордо заявил Кусков. – Ты поедешь со мной? – спросил, обращаясь к Агдике.

– Я бы поехала, – улыбнулась девушка, – да только кто меня отпустит, я же почти холопка у госпожи Черепановой, хоть и свойственница ей.

– Я буду просить за тебя выкуп, займу у купцов денег, отдам барыне, и пусть тебя отпускает на все четыре стороны.

– А если я не захочу?

– Как это? Ты же только что хотела уехать?

– А может я здесь мужа себе найду и заживу с ним лучше прежнего? – Агдика пристально посмотрела на Максима.

– Ну и пожалуйста, – обиделся Кусков, – но если не выйдешь замуж, я тебе сызнова говорю, вырасту и сосватаю, мне за тебя приданого не надо, я денег себе добуду своим умом.

– Не кричи, умник, – сделал дружку замечание Максим, – не ровен час, барыня услышит, велит прогнать тебя со двора, лучше ступай домой, поздно уже.

Ванька Кусков ушел. Агдика и Максим остались одни в кабинете Черепанова.

– Ну как тебе сказка? – спросил Титов.

– Очень благодарна, – ответила Агдика, – как будто дома побывала, и даже ветер морской почудился и волны соленые.

– Мне все это кажется чем-то сказочным, вот и бумага Степана Черепанова сказкой называется, если бы не видел тебя, то не поверил бы во все это.

– А в капиталы купецкие бы поверил, откуда они берутся! От наших зверей пушных капиталы!

– Да верю, верю, примирительно сказал Максим, – я же тебя каждый день вижу и понимаю, что ты, хоть и ходишь сейчас в сарафане русском, но все-таки иного народа дочь. Я бы, конечно, посмотрел на тебя в вашей камлейке из рыбьих кишок, чудно же.

– Смеешься?

– Шуткую, ты мне и в сарафанишке мила.

– А если я надену платье, как у маркизы де Помпадур?

– Ну тогда и совсем будешь, как придворная дама.

– Да? – глаза у Агдики загорелись. – А хочешь, я прямо сейчас надену это платье?

– Хочу!

– Приходи ко мне тогда через четверть часа, я буду готова.

– И приду!

Агдика побежала к себе в комнатку на первом этаже, достала сшитое в Вологде платье, надела, повертелась перед зеркалом, что-то вспомнила, достала кисейный «помпадур», повязала на талии, сделала красивый бант сзади.

– Дозволите ли зайти, ваша светлость? – игриво спросил из-за дверей Максим.

– Дозволяю! – ответила Агдика.

Он зашел в комнату, увидел ее в красивом платье, смерил восхищенным взглядом и сразу обнял.

Она прижалась к нему и замерла в ожидании. Прошла минута, может меньше, он поцеловал ее в губы и снова прижал к себе.

– Скажи мне: «Имли амгихсикух».

– Что это значит?

– Это значит, что у меня красивые волосы.

– Имли амгих-сикух! – произнес по слогам Максим.

– Ты бы хотел, чтобы я стала твоей женой? – шепотом произнесла Агдика?

– Очень, – ответил Максим и одним движением развязал «помпадур».

– Я доверяюсь тебе! – чуть слышно прошептала Агдика.

Глубокой ночью, стараясь не шуметь, Максим Титов вышел из ее комнаты и направился спать. В его жизни появилась тайна, которую никто не должен был знать. Он понимал, что если Матрена Ивановна узнает о шалостях своего приказчика и названной племянницы, плохо будет и тому, и другому. Поэтому на людях он старался быть с Агдикой строгим и даже требовательным.

Ваньке Кускову он сказал, что барыня более никого в доме видеть не желает, и посему ему надлежит забыть туда дорогу. Ванька, кажется, все понял, приуныл, но ничего не сказал.

В середине ноября земля окончательно покрылась снегом, Сухона затаилась подо льдом, строительство, даже деревянное, встало до следующего лета, и Тотьма перешла на другой жизненный круг. В леса потянулись санные караваны, повсюду на морозном воздухе был слышен стук топоров, скрип полозьев. Начиналась заготовка древесины. Что похуже, шло на дрова, деловой зимний лес ждали на строительстве. Через год, когда он вылежится, задубеет и станет крепким и долговечным, из него можно будет рубить избы и городские дома, ставить балки перекрытий.

Кузьма Петров, разбогатев за лето на кирпичном промысле, еще в начале осени нанял артель плотников, и они на месте сгоревшего дома возвели ему новый о шести окнах по переду с теплой зимовкой. В ноябре из трубы в его новом доме повалил дым. Про летний пожар можно было забыть.

Федор Титов с артелью на зиму уехал домой. Денег за работу Черепанова отвалила сполна, кое-что удалось сэкономить и на материалах. Зиму можно было провести в тепле и безделье. Домашние дела, от которых Федор за годы работы на отходе отвык, он в расчет не брал.

Сын Максимка остался в Тотьме при деле и в большом почете. Он обещал узнавать и на счет других контрактов, ведь работы у Черепановых осталось на одно неполное лето, поставить купол, и все, надо искать дальше, чем занять артельных мужиков, они-то надеются на Титова, знают, без денег не оставит.

Агдика, доверившись Максиму, стала считать себя его законной женой. На островах никаких церквей и священников нет, и венчания тоже не существует, кто с кем слюбится, тот с тем и живет, главное, чтобы родители не возражали. Здесь, конечно, по-другому, но ведь она относится к инородцам Российской империи, а насчет них должны быть особые законы, там быть прописано, что и как. Правда, что это за законы, девушка не знала.

Каждый вечер она ждала своего Максима и очень расстраивалась, когда он бывал у «старшей жены», так про себя она величала Матрену Ивановну. В понимании алеутки ничего зазорного в этом не было, мужчина может иметь столько жен, сколько захочет и сможет прокормить.

В доме Черепановых вопрос о еде не стоял. Агдика думала, что у них сложилась большая дружная семья, где во главе стоит Матрена Ивановна. Она, по праву богатой вдовы, выбрала себе нового мужа и живет так, как хочет.

Ей было непонятно, почему Черепанова не должна знать о том, что Максим делит постель с Агдикой. На островах, если младшая жена рожала ребенка, этому радовались все жены и воспитывали его, как родного.

Ей было много непонятно в этом русском мире, но родные острова были так далеки, и девушке приходилось считаться с новыми житейскими обстоятельствами. Она понимала, что сама наполовину русская, многое любила в своей новой жизни, но воспоминания детства на алеутских островах всегда были для нее чем-то священным.

Колодница

Рождество и новый 1781 год тотьмичи встретили весело. В городе водились деньги, полученные на меховом промысле в Сибири, на Камчатке и на островах Бобрового моря^[49]. Купцы-воротилы торговали привезенными из Китая товарами, занимались строительством, благотворили, вели широкую и раздольную жизнь. Вокруг купеческих капиталов кормился, почитай, весь город. Одни поступали в услужение, другие заключали подряды на работы, третьи становились компаньонами или просто собутыльниками. Каждый имел себе занятие по вкусу и способностям.

Но даже самые успешные жители города, кроме купцов, конечно, завидовали Максиму Титову. Так хорошо устроился парень: швец и жнец, и на дуде игрец. Конечно, все понимали к чему эта сальная поговорка, но обсуждать причуды одной из самых богатых жительниц Тотьмы Матрены Ивановны Черепановой никто не решался.

После святок купеческая вдова вызвала к себе приказчика.

– Скажи мне, Максим Федорович, – Черепанова подбирала слова с хитрецой в голосе, – говорят, Пановы переплюнуть нас хотят, вон какую громадину строят. Похваляются, что лучше церкви, чем них, ни у кого не будет. Это обидно нам слушать.

– Матушка Матрена Ивановна, все так и есть, чистая правда. Рисунки клейм работы батюшки моего каким-то неведомым образом у них очутились, добавили чуть-чуть завитков, и вот тебе новый узор, а основа-то нами придумана, вот где обида великая. К тому же церковь у них о пяти куполах будет, и колокольня выше всех в городе, а у нас что, одна главка, да колоколенка впритык.

– А ежели нам что изменить и тоже церковь о пяти главах сделать?

– Я про то ничего сказать не могу, отец у меня мастер, не я.

– Так езжай к отцу, пусть свое слово скажет и ежели надо, в контрахт изменения внесем.

– Дозволь, матушка, после Крещения съездить?

– А что так? Дела неминучие или еще какая причина нашлась?

Черепанова строго посмотрела на приказчика.

– Да Ваньке Кускову обещал в одном деле подсобить, – смутился Максим, – ему одному не справиться.

– Что за дело?

– Делает он купцу Нератову для сибирского пушного промысла карту, совету спрашивал уже не единожды, чертежи он чертить не горазд пока, учится только.

– А с чего карту делаете, уж не со Степана ли Яковлевича планов? – подозрительно спросила Матрена Ивановна.

– Что ты, матушка, у Нератова свои чертежи, только за ветхостью видно плохо, вот Ванька и советуется: ум хорошо, а два лучше.

– Ладно, голова мудреная, – улыбнулась купчиха, – быть по-твоему, поезжай после Крещения, даю тебе сроку две недели, управишься?

– Постараюсь, матушка!

– Смотри, а то я тосковать начну!

Матрена Ивановна поежилась, словно в истоме, и знаком отпустила приказчика.

В тот же вечер, как домочадцы улеглись спать, Максим Титов пришел к Агдике. Она уже приготовилась ко сну, сидела на кровати в одной исподней рубахе и о чем-то думала.

– Это я, куропатка! – ласково сказал Максим, он любил называть девушку русским переводом ее алеутского имени.

– Я жду тебя!

Максим скинул кафтан, сапоги, стянул порты.

– Обожди, я хочу сказать важное.

– Говори.

– Агдика имдагил^[50], – шепотом произнесла девушка.

– Агдика самая лучшая, – ответил Максим и поцеловал ее в губы.

– Я тебе говорю, что у Агдики, наверное, будет ребенок.

– Ты что?

Максим отпрянул в сторону.

– Как уже? Так быстро?

– Это хорошо, что будет ребенок, это радость, всем свойственникам радость!

– Не думаю, что всем, – задумчиво ответил Максим, – Матрена Ивановна точно не обрадуется, будет пытать, от кого ребенок.

– Так мы скажем, что от меня, от младшей жены.

– Да ты что, сдурела, она же разорвет тебя на части и меня заодно.

– Почему?

– У нас не принято иметь две жены, Бог не велит.

– Не понимаю!

– Ну ты же крещеная, по монастырям ездила, должна понимать. У мужа всего одна жена, так сказал Господь.

– А как же я? – растерялась Агдика.

– Не знаю.

– Я думала, что я тоже твоя жена, как и барыня.

– Нет у меня никаких жен, и ты, и Матрена Ивановна – это другое, понимаешь, полюбовницы, не жены. Жена – это когда в церкви венчаны, а если нет, то полюбовница.

– Пойдем завтра в церковь, раз так, будет у тебя одна жена – Агдика.

– Матрена Ивановна не разрешит мне на тебе жениться.

– Почему?

– Потому, – устало сказал Максим, – ты все прекрасно понимаешь.

– Илимин алагахт,^[51] – прошептала Агика.

Напрасно, он оделся и вышел из комнаты. Настроение Титова было испорчено. «Матрена Ивановна узнает, что Агдика понесла, разгневается! На кого подумает: на Мирона, меня или Ваньку Кускова? Мирона сразу отринет, Агдика его не жалует, кто остается? Кто ближе всех к Агдике? То-то и оно!»

И тут Максим Титов понял, что это конец всем его планам. Он будет безжалостно изгнан из дома Черепановых, контракт на постройку церкви с артелью его отца расторгнут, и останется Титов младший, как и прежде, на подхвате. Тотемские будут вслед смеяться и пальцем показывать, придется уезжать, искать работу в иных местах. Это не просто, в других городах свои артели работают, и денег на строительство не столько, как в Тотьме.

Он долго не мог уснуть. Агдика спутала все расчеты на будущее.

«Может, Ванька Кусков поможет, возьмет на себя грех, – размышлял про себя Титов, – а что, девушка ему нравится, это видно, он ее и подпорченную примет. Невелик грешок, коль у девки был дружок. Надо с ним поговорить» – решил Максим и успокоившись отошел ко сну.

Старая нянька крадучись зашла в опочивальню Матрены Ивановны. Купчиха любила поспать, и беспокоить ее раньше десяти утра было опасно.

– Что тебе? Не видишь, я еще сплю, позови лучше Гашку, пусть меня оденет и причешет.

– Обожди, матушка, ее звать, я тебе что-то сказать хочу наедине.

– Важное?

– Это как решишь.

– Говори.

– Гашка-то наша с Максимом Федоровичем слюбилась.

– Как?

Матрена Ивановна подпрыгнула на постели.

– А вот так, я не теперь еще заметила, как он к ней по ночам в светелку ходит. Оглянется по сторонам и стук-стук в двери. Она тихонечко: «Кто там?» А он: «Это я, перепелочка». Она его и впускает. А один раз двери закрыли неплотно, я все и увидала.

– Врешь, старая, запорю, коли лжу сказала!

– Я, Матрена Ивановна, тебе, чай, не чужая, ты моим молоком вскормлена и мною выращена. Мне врать ни к чему, говорю, что видела.

Нянька перекрестилась.

– Ну ладно, не сердись, говори, не томи.

– Так вот, – старуха присела на кончик кровати, – рассказываю.

Встречает она его в самолучшем платье, которое ты ей в Вологде пошила с этим, как его, напередником.

– «Помпадуром», что ли?

– Ну да, с ним. Стоит перед Максимом, выхорашивается, подол у напередника приподнимет, личико свое прикроет так, что одни глаза блестят, глядит на него сквозь кисею и пританцовывает. А он ей всякие слова ласковые говорит, потом бант на поясе развяжет, и давай корсет снимать…

– Все, хватит, – отрезала Матрена Ивановна, – не хочу это слушать.

Она помолчала, глядя на няньку, и вдруг спросила тихим голосом:

– И давно это у них?

– Так еще до Рождества заприметила, таится Максим Федорович, но от меня в этом дому тайны нет.

– Убью дрянь! – решительно сказала Матрена Ивановна.

– Поспешай медленно, – ответила нянька, – Максим-то Федорович днями домой едет, виду не показывай, отпусти его с миром и контрахт новой подпиши, да задаток дай, от тебя не убудет. А как уедет он, косоглазую бери в оборот и волею своей накажи как следует, чтобы впредь неповадно было блудить. А еще лучше, наказавши с глаз долой убери. Крепость на нее составь и продай в Вологду али еще куда, пусть там господ развлекает.

– Дело говоришь, старая, только продавать я ее не стану, – Матрена Ивановна сузила глаза, – я ее со свету сживу, сделаю так, что сама будет смерти просить.

– Ну уж ты, милая, не лютуй, смертоубийство – грех тяжкий, послушай меня, удали ее с глаз долой, пока Максим Федорович в отъезде, а чтобы времени хватило, отпусти его наподольше, ну хоть до середины марта, пусть дома погостит, отдохнет от работ.

– А я как же? Я же буду сохнуть от тоски по нему?

– Вот и правильно, любви без страдания не бывает, приедет, свое возьмешь с лихвой.

В конце января Максим Титов, накупив подарков, отправился домой в Сольвычегодский уезд. Дорога неближняя. Купчиха дала ему лошадь из конюшни, хотела благословить еще возок с кучером, да он отказался, взял сани расписные из луба, легкие, как пушинка. Конь такие несет и не чувствует.

Провожать приказчика вышли все домочадцы. Матрена Ивановна надела лучшее платье, сверху накинула парчовую шубку с меховой отрочкой. Агдика, наоборот, пришла в обычном кубовом сарафане с витой опояской и душегрее^[52].

Максим был в модном камзоле, на плечах медвежья шуба, чтобы не замерзнуть в дороге. За две недели сборов Титов так и не сказал Ваньке Кускову, что Агдика ждет ребенка и не попросил помочь в этом деле. Что он себе думал, не известно, может, надеялся, что все решится само собой?

На следующее утро после отъезда Максима в комнату к Агдике пришел Мирон.

– Пойдешь со мной.

– Куда?

– Барыня приказала, отведу куда следует.

– Обожди, сейчас оденусь.

– Велено вести тебя в одной рубахе.

– В исподнем нельзя, стыдно.

– Ничего не стыдно, поживее давай!

Мирон отвел Агдику в подклет дома, велел поднять подол и сесть на скамью с дырой посередине. Она послушно выполнила приказание. Мирон пододвинул еще одну скамейку, поменьше, потом ушел и через минуту принес большую дубовую колоду с отверстиями внутри. Колода имела две части, скрепленные железными стяжками. Привратник снял стяжки и одну часть колоды положил на скамью поменьше.

– Ноги клади сюда.

– Мне и так удобно!

– Запорю! – Мирон злобно замахнулся на девушку.

Агдика вытянула ноги, запястья оказались в приямках в нижней части колоды.

– Руки клади в другие приямки, – приказал мучитель.

Девушка обреченно нагнулась и положила запястья рук, куда велел привратник.

– Вот и славно, – осклабился Мирон, – закрываем теремок на замок.

Он поднял верхнюю часть колоды, соединил концы и закрепил их железными обручами. Агдика оказалась в неволе.

– Жрать будешь с руки, ходить в дыру, поняла?

– За что меня так?

– За все хорошее!

Мирон щелкнул засовами и оставил несчастную в полной темноте в компании шуршащих соломой грызунов.

– Ну что, все сделал, как приказано было? – спросила Мирона Матрена Ивановна.

– Все, как приказали, так и сделал. Посадил в колоду, пусть посидит, подумает.

– Твое дело исполнять, а не разговаривать, – цыкнула на привратника Черепанова, – ревела чертовка косоглазая?

– Нет, все спрашивала, за что ей наказание?

– И не догадалась?

– Откуда ж ей знать, чем барыню прогневала?

– Ступай, держать девку три дня на хлебе и воде, потом я сама поговорю с ней.

На следующий день Черепанова не вытерпела, спустилась в подклет, велела зажечь свечи, чтобы посмотреть на страдания соперницы. В подклете было не как на улице, но тоже холодновато. Агдика сидела простоволосая, зажатая в колодку. На плечи ей накинули овчину, чтобы не замерзла до смерти.

– Знаешь ли ты, за что тебя Бог покарал? – спросила Матрена Ивановна.

– Нет, барыня, мне сие неведомо.

– А с кем ты блудила многажды, пользуясь моей добротой и лаской?

– Ни с кем, барыня.

– А разве не ты вертелась перед Максимом Федоровичем, блудница?

– Он мой муж.

– Что?

– У нас так заведено, если девушка хочет замуж, она танцует перед женихом. Если он согласен, то он берет ее, и на утро она уже его жена. Так было всегда.

– Вот как! – всплеснула руками купчиха, – ловка, потаскуха, враз оженила парня. А ты его самого спросила?

– Да, он сказал, что любит меня.

Матрена Ивановна рассвирепела и выбежала из подклета.

– Держать в колоде, пока не поумнеет. И смотрите – не уморите, хочу видеть, как она мучиться будет.

Мирон поклонился хозяйке:

– Будет исполнено.

Через неделю Черепанова распорядилась снять с Агдики колоду, снарядить ее на тяжелые работы по дому, кормить и спать давать мало. Из горницы жить перевести на двор, поближе к скотине. Если будет в чем-то виниться, докладывать незамедлительно.

Но Агдика ни в чем не винилась. Она просто не понимала, за что ей такие муки. Как назло, у девушки началась тошнота. Учует свежий помет и сразу рвет ее с силой, как будто на изнанку выворачивает.

Первой это заметила нянька.

– Матушка Матрена Ивановна, а дрянь-то, похоже, на сносях.

– С чего ты взяла? – ревниво сказала купчиха.

– По всему видать, тошнота у нее, это верный знак.

– Ты хочешь сказать, что она понесла от Максима?

– От кого же еще, всяко не от Мирона.

– Раз так, выдам-ка я ее за него замуж.

– За кого?

– За Мирона, назло ему.

– Господь с тобой, матушка, Максим вернется, убьет парня.

– А вот и посмотрим.

Привратник Мирон тотчас же был вызван к хозяйке и получил заманчивое предложение взять в жены девку Гликерью.

– Не погуби, матушка, – взмолился привратник, – я бы всей душой, но страшуся.

– Не Максима ли Федоровича?

– Его, сокола, и дружков его, Ваньку Кускова со товарищи, зарежут меня, и дело с концом.

– Так ты брать Гашку в жены не хочешь?

– Помилуй Бог, барыня, мне моя жизнь дорога.

– Ну как знаешь, было бы предложено.

Через пару дней после этого разговора по Тотьме поползли слухи, что Матрена Черепанова хочет продать свою холопку, алеутку Гашку.

Вот дела, дивились жители Тотьмы, живой человек ведь, по-нашему говорит, а ее хотят, как скотину, продать.

Тотемский уезд никогда не видал крепостного права, и жители представить себе не могли, как это можно торговать людьми.

«Будет какой-нибудь купец проездом, ему и продам Гашку» – решила Черепанова. Ей изрядно надоели людские пересуды, но понять, что Агдика тоже имеет право на счастье, она не могла и не хотела.

Все в клочья

Ванька Кусков узнал о намерении Черепановой продать Агдику от знакомых. Его возмущению не было предела. Он немедленно побежал домой к купчихе, стал барабанить кулаком воротам, забыв впопыхах, что рядом есть калитка.

– Чего ломишься? – крикнул ему Мирон.

– Открывай, к госпоже Черепановой по важному делу.

– Кускова Ваньку пущать не велено.

– С какой стати?

– Барыня сказала: «Не велено». Наше дело – исполнять.

– Мирон, будь человеком, скажи мне, как она?

– Барыня? Серчает!

– Да нет, Агдика как?

– Гашка-то? А чо с ней сделается, неделю сидела в подклете в колоде, ума-разума набиралась, сейчас на скотний двор определена, работу грязную исполнять. Нечего даром хозяйский хлеб жрать.

– Ты скажи мне, Мирон, что случилось?

– А я почем знаю?

– Не ври, знаешь ведь, говори, а то хуже будет!

– Барыня сказала, ежели придет Кусков и начнет буянить, посылать за полицией.

– Не надо полиции, ты мне просто скажи, что случилось, и я уйду.

– Деньги есть?

– Сколько надо?

– А сколько тебе за девку алеутскую не жалко?

– Ничего не жалко!

– Ну тогда давай полтину денег.

– У меня нет столько.

– А сколько есть?

– Пятиалтынный!

– Подсовывай в щель под калиткой.

Ванька развязал тряпицу, достал отложенную на всякий случай пятнадцатикопеечную серебряную монету и сунул ее Мирону.

– На, лиходей, подавись!

– За обиду взыщу! – подал из калитки голос привратник.

– Не скажешь, подкараулю и кровь пущу, – угрожающе заявил Кусков, – ты меня знаешь.

– Ладно, – сразу струсил Мирон, – расскажу, так и быть. Гашка с Максимом снюхалась и понесла от него. Барыня узнала, прогневалась и, пока Максим в отъезде, решила Гашку продать.

– Вот оно что. А за сколько?

– Мне про то неведомо.

– А кому ведомо?

– Матрене Ивановне, однако.

– Как узнать?

– Это дело не мое, ты спросил, я сказал, что знаю, а теперь проваливай, иначе свистеть начну.

По свистку дворника или привратника полицейским чинам надлежало немедленно прибыть на место, чтобы принять меры против злодейства. Дворовые служители были важными осведомителями, и если что, свидетелями и понятыми в случае совершения преступления. К их сигналам в полиции относились с вниманием.

Кусков побежал назад в город. Он не знал, что ему делать. Застывшая на морозе Тотьма с седыми дымами из печных труб и инеем на деревьях взирала на парня из окон домов, словно бы размышляя: «Ну что, Ванька, слабо спасти алеутскую девку?»

Ноги несли Кускова прямо к дому купца Алексея Петровича Нератова, которому он помогал готовиться к экспедиции в Сибирь, обновлял карты. Нератов обещал взять его с собой на пушной промысел. Грамотный парень был нужен ему в этом ответственном деле. Ванька понимал это и всячески старался быть полезным.

Купец изволил пить чай, когда Кусков постучал в двери.

– Садись, Ванюшка, отведай чайку доброго, что какой взъерошенный, не угорел, чай?

– Дело у меня к вам, Алексей Петрович.

– Какое еще дело?

– Важное, судьба человека решается.

– Твоя, что ли?

– Может, и моя.

– Тогда говори, помочь хорошему человеку – это дело Божье.

– Слыхали вы, что Матрена Черепанова удумала?

– Не слыхал, окромя того, что церкву строит.

– Девка у нее во дворе живет, алеутка, Агдика зовут, по нашему Гликерья. Ее покойный Степан Черепанов ребенком привез, она говорит, будто дочь ему незаконнорожденная, но я точно не знаю.

– Так что с того?

– А то, что осерчала на Агдику Матрена Черепанова и хочет ее продать, словно скотину.

– Она ей что, холопка?

– Я не знаю, но она в ее полной власти.

– Тебе-то что за дело?

– Есть дело, – Ванька Кусков покраснел.

Это не осталось незамеченным.

– Понимаю, – сказал Нератов, – но как тебе помочь?

– Выкупи девку у Черепановой, Алексей Петрович, а уж я, будь уверен, отработаю.

– Вот оно как? И кабальную запись подпишешь, коли так?

– Все, что надо подпишу, только спаси девку!

– Хм, – крякнул Нератов, – видать сильно она тебя зацепила, как на такое идешь.

– Сильно, Алексей Петрович, мочи нет.

– Хочешь жениться на ней?

– Возрастом пока не вышел, средств не имею, но как подрасту и заработаю денег – обязательно женюсь.

– Ну что, похвальное намерение, а что тебе, русских-то девок не хватает?

– Так и эта наполовину русская, мне с ней дюже как интересно!

– Все ясно с тобой, – усмехнулся Нератов, в жизни которого было столько женщин, что в пору заводить гарем.

Купецкое дело такое, на каждом новом месте своя невенчанная «жена». Дома купцы годами не живали, все по дальним землям, там больше всего прибытку в торговых делах бывало. Не все же соляными трубами владели, чтобы денежки прямо тут, дома в Тотьме, из-под земли текли.

– А сколько просит Черепанова за алеутскую девку?

– Мне неведомо, они меня на порог не пущают, привратник даже калитку не открыл, через дверь говорили.

– Ну ладно, Ванюша, я подумаю, как твоему делу помочь.

– Век буду благодарен, Алексей Петрович!

Старая нянька нашла Агдику в хлеву, где та обряжала^[53] скотину.

– Поди сюда, чумазая.

Девушка молча подошла.

– Пошли, барыня приказала тебя отмыть, скоро смотреть придут.

– Кто?

– Новые хозяева.

– Что еще за хозяева?

– Продает тебя Матрена Ивановна, надоела ты ей, бестолковая раба, доброты не понимаешь, ведешь себя, словно распутница, не надобна ты ей.

– Я не крепостная, меня нельзя продать.

– Можно, ты инородная, про тебя законов нет, купецкая добыча, холопка, одним словом. Захочет Матрена Ивановна тебя запороть кнутом – ее воля, захочет продать для своей выгоды, так тому и быть. Твоего голоса тут нет, и быть не может.

Агдика пошатнулась от наплыва чувств и упала, где стояла, прямо на скотскую подстилку.

– Ишь, какая благородная, в обморок падает, – ворчливо сказала нянька, – вставай, не придуривайся, велено тебя в баню вести, отмыть для показу. Ну, пошевеливайся, – нянька легонько подтолкнула ее ногой.

Агдика поднялась с пола и пошатываясь пошла за старухой в мыльню.

В бане было натоплено жарко, даже чересчур.

– Полезай в лохань, – приказала нянька.

Агика залезла в большой деревянный чан для купанья, в котором до половины была налита вода, присела так, что видна одна голова. Никакой разницы, кто моется, в то время не существовало, мыльня была общей для всех обитателей дома.

Нянька набрала горячей воды, добавила в чан.

– Хорошо?

– Очень!

Она добавила еще.

– А теперь?

– Спасибо, достаточно.

– Нет, холодновато, надо еще! – Нянька аккуратно добавила в чан еще кипятка.

– Сварюсь же! – испуганно закричала Агдика.

– Ничего, попривыкнешь, вот так и сиди, отмокай, а как выстынет, я еще подбавлю.

– Хватит горячего, – простонала девушка, – кожа аж горит у меня.

– Вот и славно, так и добро, чресла надо расслабить.

– Зачем это?

– Не твоего ума дело.

Нянька плеснула воды на каменку, шипящий пар поднялся в воздух.

– Ах, хорошо, двадцать лет долой, как молодая! – весело закричала старуха, схватила веник и начала охаживать себя по бокам.

Она мылась долго, с удовольствием, то и дело поглядывая на сидящую в чане Агдику.

– Ну ладно, поди, хватит, вылезай, мой щелоком волосы, сокачивайся!

Агдика вылезла из чана, расплела косы, принялась мыться.

– А у Максима-то Федоровича глаз не дурен, – вдруг сказала нянька, – девка ты справная, хоть и алеутка. Кожа белая, как и у нас, власы велики, перси изобильны. Бедра, правда, подкачали широтой, рожать потом будет тяжело, но это уж как Господь дал.

– Я рожу, можешь не каркать, – сдвинула губы Агдика.

Старуха ничего не сказала. В предбаннике она велела выпить ей настойки темно-зеленого цвета «для пользы телу».

Впервые за последние три недели Агдика спала на своей кровати, где ей было снова хорошо и мягко. Под утро у нее неожиданно сильно заболел живот, пошла кровь. Агдика перепугалась, побежала к няньке.

– Вот и славно, – ответила та, – баня и отвар все решили, некого теперь тебе рожать.

Агдика залилась слезами.

– Выблядков нам не надобно, – властно ответила нянька, – слезы вытри, вскорости придут смотреть тебя для радости Матрены Ивановны.

Два дня Агдику не томили работой и кормили до отвала. Нянька не спускала с нее глаз. На третий день старуха велела ей надеть платье от французской портнихи, повязать красивым бантом «помпадур», завить волосы и уложить их по моде с локонами. Через три часа приготовлений девушка стала похожа на столичную модницу. Еще через час нянька велела ей идти за собой.

В горнице Агдика увидела Матрену Черепанову и двух каких-то господ, одного в камзоле, другого в сибирке – коротком кафтане с серебряными пуговицами стоячим воротником и опушкой.

– Вот господа, холопка моя, Гашка, алеутская девка, привезенная моим деверем Стапаном Яковлевичем Черепановым с островов. Понимает и говорит по-русски, рукоделью обучена, была у меня в услужении. Прошу за нее пятьсот рублев денег.

Покупатели заинтересованно смотрели на красавицу в модном платье.

– Девка не простая, тамошнего князя дочка, – добавила Черепанова, – сами видите, все при ней, возила я ее в Вологду, приодела на загляденье.

– А почто же тогда продаете, али надобность какая срочная в деньгах?

– Есть причина, но это вас не касается.

– Может девка-то увечная?

– Не может, третьего дня в бане мыли, смотрели, все у нее на месте.

– И целкость при ней?

– Врать не буду, – ответила Черепанова, – чего нет, того нет.

– Очень жаль, – разочарованно заметили покупатели, – откуда же тогда цена такая?

– Так ихнего алеутского князя дочка, – повторила Черепанова.

– Вынуждены отказаться, – поклонились покупатели, – порченый товар, а цена, как за новый.

– А сколько вы даете? – поинтересовалась Матрена Ивановна.

– Для вашего удовольствия половину готовы предложить, два ста и пятьдесят рублев.

– Ну уж нет, – Черепанова была полна негодования, – я ведь цены знаю, обмануть не получится, это не какая-нибудь дура деревенская, посмотрите сами, в рот загляните, надо – подол поднимем. Гашка, покажи господам причинное место, и поживее.

Агдика приподняла подол платья, соблазнительно оголив ноги.

– Ну что, нравится? По рукам?

– Неможно больше дать, только эту цену. Мы отъедем на сто верст от Тотьмы в сторону Вологды и на эти деньги двух купим, а то и трех.

– Эта особная, – не сдавалась Черепанова, – другой такой не сыскать.

– Не извольте беспокоиться, сыщем, – поклонились посетители, – ежели передумаете, то мы до завтра в городе на постоялом дворе живем, найдете.

Покупатели удалились.

Агдика стояла у углу с приподнятым платьем ни жива ни мертва от страха.

– Чего замерла? Опускай подол, стыдобушка смотреть.

– Так сами же приказали поднять.

– Поговори еще, дрянь!

– Зря ты, матушка отказала покупателям, хорошие деньги предлагали за Гашку, – посетовала нянька.

– Я алеутку задешево не отдам, сказала пятьсот рублев, и точка. Не хотят брать эти, найдем других.

Матрена Ивановна была раздосадована.

– Отведи Гашку к себе и запри, пущай пока сидит в светелке, а я подумаю насчет цены.

Старая нянька отвела Агдику назад, велела переодеться в обычный сарафан и ушла, закрыв светелку снаружи на засов.

Агдика осталась одна. Она не могла поверить: ее только что продавали, и спасло несчастную только отсутствие целомудрия и жадность купчихи. А если завтра Черепанова одумается и отдаст ее на условиях покупателей?

Агдика почувствовала, что к ней впервые подступает ненависть к Черпановой. Она помнила заветы алеутских богов: касака прав, с ним лучше не спорить, он сильнее и, чтобы выжить, надо уступить, но тут было другое. Черепанова отняла у нее ребенка и теперь хотела разлучить с любимым, который ничего о ее несчастьях не знает. А если бы знал? Агдика верила, что Максим обязательно защитил бы ее от барыни, она искренне думала, что он в этом доме на правах тоена, которому должны подчиняться все жены.

Она попыталась успокоиться, сняла «помпадур», повесила его на спинку стула, стала снимать платье. Дело это нелегкое, требует душевного равновесия, а его-то как раз у Агдики и не было. Она с силой рванула рукав платья, стараясь его поскорее снять, тонкая материя треснула и расползлась у нее в руках. Видя, что платье испорчено, она с каким-то страшным отчаянным остервенением дернула другой рукав и тоже порвала его. Вот она, ее месть Черепановой!

Агдика сорвала с себя платье и, раздирая материю руками, через минуту-другую порвала его в лоскуты. Все, теперь не во что ее будет одеть перед новыми покупателями, разве что в сарафан, и будет она, как все, и никто Черепановой за нее не даст больших денег, за малые она сама не отдаст, а там, глядишь, Максим вернется и поставит вздорную бабу на место.

Бедная девушка так и не поняла, что в Российской империи в просвещенном XVIII веке далеко не всегда главенствовали мужчины. Скорее наоборот, ведь после кончины царя Петра Алексеевича уже четыре женщины, не считая регентши при малолетнем царе, правили государством Российским. Три императора-неудачника давно потерялись на фоне блестящих правлений императриц Елизаветы Петровны и Екатерины Алексеевны.

Разорванное в клочья платье она бросила на пол и затоптала ногами. От прежней роскоши остался только передник – «помпадур», забытый на спинке стула.

Купля-продажа

– Матушка Матрена Ивановна, дрянь-то чего учудила, платье самолучшее порвала в лоскуты.

Старая нянька принесла Черепановой испорченный наряд Агдики.

– Вот только это осталось, – показала кисейный «помпадур». – Прикажешь наказать холопку?

– За платье-то десять рублев серебром плачено, – ответила Матрена Ивановна, – цена немалая. Это она назло сделала, чтобы перед покупателями не надевать. Ладно, быть по сему, будет ходить нагая.

– Что, совсем?

– Совсем! Слыхала я, что в иных странах жители на себе ничего не носят и не стыдятся, потому что дикие. Наша-то тоже диковата, вести себя не умеет, так пусть нагая побудет. И перед покупателями ее такой представлять, сама захотела.

– Добро ли? Слухи пойдут, осудят позаглаза.

– А мне чихать!

– С лоскутами-то что делать?

– Возьми себе, может что скроишь, «помпадур» здесь оставь, это не просто кисея да ленты, это доказательство ее вины.

– Воля ваша, Матрена Ивановна, пусть теперь голая сидит.

В тот же день нянька отобрала у девушки всю одежду, какая была. На удивленный взгляд ответила: нечего было платье рвать, гонор свой показывать.

На неделе к Черепановым приходили еще два покупателя. Купчиха демонстрировала им голую Агдику. Покупатели разглядывали несчастную, как на невольничьем рынке в Америке, трогали руками, хвалили, но, узнав цену, отступались.

– Может и вправду уступить? – спросила нянька, – иначе долго будем продавать, того гляди, не управимся, через пару недель Максим Федорович приедет, что-то тогда будет?

– А что будет?

– Рассердится!

– Пустое! Мне его гнев даром, да и не посмеет он, живо выгоню на мороз. У нас контрахт большой, а ему деньги нужны, целая артель в апреле приедет церкву достраивать.

– Может девку одеть хоть в исподнее? – снова спросила нянька.

– Ни за что, это ей в назидание, как господское добро портить.

– Страдает она, бедная. Всего ты ее лишила и милого дружка забрала, и ребеночка нерожденного отняла.

– С чего это ты за нее пристаешь?

– Так жалко, живая душа все-таки.

– А меня не жалко? Эта дрянь насмехалась надо мной, когда с Максимом блудила, теперь пусть ответ несет по всей строгости.

В конце недели пожаловал еще один покупатель, богатый тотемский купец Алексей Петрович Нератов.

– Здравствуйте, Алексей Петрович, рады вас видеть в нашем дому, каким ветром занесло в чертоги бедной вдовы?

– Слышал я, продаете девку-холопку?

– Истинная правда.

– Не надобна?

– Надоела. Толку по хозяйству чуть, а ведет себя не по чину, дерзит. Говорю вам, как на духу, не надобна мне такая.

– Может, причина есть для дерзости? Слыхал я, что девка эта – единокровная дочь покойного Степана Яковлевича от алеутской княжны. Благородная получается, вот и дерзит, не хочет быть рабой.

– Это все наговоры про дочь. Да, в свое время привез ее Степан Черепанов домой, как диковинку, у нас тут таких нет. И что с того? Сколько уж лет тут живет, по русски говорит, крещена – а не верит в Господа, блудит, имущество разоряет. Одна поруха, вот и продаю.

– Совсем видать товар-то негодный.

– Не скажи, Алексей Петрович, сейчас сам увидишь, товар, что надо, и по вашей мужской части тоже весьма потребен будет. Отвезти ее в Москву али в Петербурх, там слышно есть салоны, куда господа утехи ради ходят. Самое место ей в таком салоне. Потому и прошу за нее не как за простую крестьянку.

– А столько же просишь?

– Тыщу рублев, – не моргнув глазом ответила Черепанова.

– Однако, – с удивлением сказал купец, – на такие деньги можно каменную церковь поставить или поход в Сибирь снарядить.

– Не хочешь – не надо, – пожала плечами Черепанова, – многие приезжают, смотрят. Думаю, что сыщется покупатель. А может, кто на ней жениться похочет, красивая она, сейчас приведут, увидишь.

– Нянька, веди Гашку на погляд!

– Сейчас, матушка!

– Не желаете ли пока чаю испить? – предложила гостеприимная хозяйка.

– С удовольствием, особенно в такой приятной компании, – ответил купец.

Они выпили по чашке, второй, третьей, няньки с Агдикой все не было.

Наконец послышался шум, отворилась дверь и старуха вместе с привратником Мироном приволокли в горницу связанную веревкой девушку.

– Вот же заноза, упиралась, кусалась, пришлось Мирона звать, чтобы связал ее.

Агдика стояла перед купцом с растрепанными волосами совершенно голая, с опутанными веревкой локтями рук. Но в этом несчастном виде она по-своему была очень привлекательна.

– Однако, тут у вас все строго, как я погляжу, – покачал головой Нератов.

– Вот, глядите, Алексей Петрович, вся красота перед вами, цена немалая, но при умелом подходе свое вернете с большой прибылью.

– Наставляете меня по части коммерции? – удивленно спросил Нератов.

– Советую, – коварно улыбнулась Черепанова.

– Хорошо, я подумаю, товар мне нравится, цена – нет.

– Товару цена еще лет десять, а то и больше будет только прибывать, подумайте, уважаемый.

– Хорошо, – ответил купец, – буду думать, с кумпаньонами советоваться.

Он допил чай и, поклонившись иконам, покинул черепановские палаты.

– Ну, как там? – сгорая от волнения, спросил Ванька Кусков купца Нератова, дождавшись его по возвращении назад.

– Видел я твою подружку, хороша, нечего сказать, смотрит, как будто молнии испускает.

– Как она там?

– Ну что сказать, раздета, связана.

– Как раздета?

– Да так, говорят платье свое изорвала, вот купчиха и велела ей более ничего не давать.

– А почто связана?

– Кусалась и приказы исполнять не хотела.

– Плохо ей?

– Да уж нехорошо, по всему видать.

– И что, вправду Черепанова продает ее?

– Истинно так.

– Сколько просит?

– Немало, тыщу рублев!

– Сколько? – Ванька аж присел от удивления. Он грешным делом думал, что разговор пойдет о сотне или двух, но чтобы сразу тысяча – это никакому уму не понять.

– Отчего же так дорого?

– Так хозяин – барин, не хочешь – не бери.

– Я бы взял, только у меня денег нет, последний пятиалтынный отдал привратнику Мирону.

– Деньги – это что, деньги заработать можно.

– Ссуди мне тыщу, Алексей Петрович, – неожиданно сказал Кусков, – я подрасту, заработаю и отдам сполна.

– Так где ж ты такие деньжищи заработаешь, если в год справный мужик всего сотню имеет. Десять лет отдавать будешь, проценты опять же набегут, смотри, не расплатишься.

– Хоть всю жизнь платить буду, но расплачусь, только ты помоги мне, Алексей Петрович.

– Допустим ссужу я тебе деньги, договор заемный напишем, но мне не ясно, где ты деньги зарабатывать станешь?

– Я на острова поеду, на звериный промысел и дальше до самой Америки. Только выручи, Алексей Петрович, не сгуби.

– Хорошо, Ванюша, поверю я тебе, но без поручительства все равно никак.

– Какое хочешь поручительство, Максим Титов за меня поручится, еще людей найду.

– Нет, эти поручители сами в одних портках ходят. А вот если эта Гашка поедет со мной в Сибирь, далее к океану и до островов и там будет помогать, тогда разговор может и получится.

– Так чем же она поможет?

– Есть чем, она язык алеутский знает, говорят, дочь вождя.

– Да, с острова Атту.

– Вот и хорошо, будет у местных меха помогать выменивать и провиант покупать для зимовки, ну по бабьей части – готовить, стирать, шить на всю промысловую артель. В год по сто рублев, как мужику буду считать, потом ты поможешь, глядишь лет за семь рассчитаетесь сполна. Ну а коли не поможешь, будет она одна за себя лямку тянуть до старости. Мы люди торговые. Нам прибыль превыше всего надобна.

– Я, да я рассчитаюсь, даже говорить не о чем! – горячо убеждал купца Ванька Кусков.

– Я тебе верю и поэтому дам денег, кондиции^[54] по нашей сделке ты понял.

– Подожди, значит, ты ее хочешь забрать у меня? – спросил Кусков.

– Конечно, все готово, карты ты изладил, можно и в дорогу, как раз к середине лета на острова попадем, к самому промыслу пушному угадаем.

– Я с вами поеду?

– Поедешь, только не сей год, а через зиму иди две, как решу. Привезешь новую партию товара железного на обмен за меха, там я решу, что с вами обоими делать, обвенчать или погодить.

– Мне осмнадцать лет будет через год, Агдике уже есть.

– Ишь, размечтался, а может она не согласная?

– Согласная, я ей уже говорил, что женюсь, когда подрасту.

– Когда говорил?

– По осени, в ноябре.

– Ха, – засмеялся Нератов, так она тебя уже обманула, мил человек.

– Кто?

– Гашка эта.

– Почему?

– Знаешь, почто купчиха ее продать вздумала?

– Нет, точно не знаю, осерчала.

– Верно говоришь, осерчала, и на что, знаешь?

– Нет, я пытал у Мирона, молчит.

– Плохо пытал, мало давал, я ему полтину посулил, он мне все и рассказал.

– Ну говори же, Алексей Петрович, не томи.

– Гашка эта с Максимом Титовым снюхалась и понесла от него ребеночка. Черепанова тоже не прочь с молодым приказчиком амуры повертеть, а тут соперница, вот она ее и решила извести. Сначала плод убила кипятком и снадобьем, и теперь, чтобы посильнее досадить приказчику Титову, продает девку на сторону. Мне сказывали, хочет, чтобы девку купили в столицу, на потеху богатым людям. Так что, будешь за такую в кабалу впрягаться?

Кусков молча выслушал рассказ купца, немного подумал и сказал:

– Буду, мне все едино, что там было. Я обещал ее замуж взять, слово мое крепко.

– Крепко говоришь, – размышляя, сказал купец, – ну добро, коли так. Завтра давай заемный договор напишем, заверим, как надлежит, чтобы все честь по чести, потом я Гликерью выкуплю. Неделю вам дам попрощаться, и в начале марта отправляемся в путь.

– Я согласен, – бесшабашно тряхнув головой, сказал Ванька Кусков.

На следующий день купец Нератов с писарем из городской канцелярии прибыли в дом Черепановых и составили договор о продаже Нератову алеутской девки именем Гликерья за тыщу рублей денег ассигнациями в вечное владенье.

Нянька вывела притихшую Агдику к новому хозяину. Одели ее в обычный домотканый сарафанишко и зипун из грубого сукна, как деревенскую простушку. Писарь скрепил договор подписями и отдал бумагу Нератову.

– Ну что, Гашка, или как там тебя, – весело сказал купец, – прощайся со старой жизнью, и поехали к новой.

Агдика с ненавистью посмотрела на Черепанову, няньку и Мирона и сказав по своему – акикан^[55], отвернулась от них. Впрочем, угрозу никто не понял.

Через полчаса Ванька Кусков, пьяный от счастья, обнимал Агдику, целовал ее и прижимал к груди.

– Молодо-зелено, – отчего-то вздохнув, сказал купец Нератов.

Он, конечно, рисковал с этой покупкой, вдруг да алеутка не сможет помочь с промыслом или того хуже сбежит. Но заемный договор с Иваном Кусковым по существу кабала, был все-таки серьезным обязательством. «Парень толковый, еще лет пять, и войдет в возраст, когда человеку можно поручать большие дела, этот точно деньги отработает. А уж меж собою, как они с девкой поладят, это не купеческая забота», – думал про себя Нератов.

Ровно через неделю он с пятью мужиками и Агдикой в санях отправились в Сибирь. Их путь был очень далек и полон всяких неожиданностей, но жажда приобрести невиданное богатство всегда влекла этих людей в самые отдаленные края, заставляла совершать рискованные поступки, открывать новые земли и присоединять их к Российской Империи.

Ванька Кусков остался в Тотьме. Купец Нератов поручил ему помогать по хозяйству, обещал списывать из долга по пяти рублев в месяц. Ванька с готовностью согласился.

«Помпадур»

Максим Титов вернулся в Тотьму в середине марта. Лихо подкатил к воротам Черепановких палат, громко постучал:

– Отворяй, Мирон, поскорее!

– Слышу, слышу, – ворчливо ответил привратник, – не терпится, чай, Матрену Ивановну повидать.

– Отчего же только Матрену Ивановну? – спросил Максим, услышав сквозь скрип отворяемых ворот последнюю фразу привратника. – Я всех рад видеть, всем и каждому из Сольвычегодска гостинца везу, даже тебе, Мирон, – хотя ты вряд ли заслуживаешь.

– Ой, спасибо, добрый человек, – закудахтал привратник, приятно-то как, гостинец. А какой, открой тайну поскорее, мочи нет?

– Кушак шелковый!

– Премного благодарен, давно хотел новую опояску приобресть, да все недосуг, тут у нас, Максим Федорович, дела ох какие творились.

– Что еще за дела?

– Так барыня тебе сама расскажет.

Максим Титов прошел в к себе, Мирон принес следом вещи, получил в подарок кушак и с поклоном отправился восвояси.

Максим разложил другие гостинцы, Ваньке Кускову – огромный зуб какого-то древнего животного, найденный на берегу реки Двины. Ванька очень ценил необычные находки и держал у себя дома в чулане немало диковинных вещей.

Няньке Максим привез отрез материи, женщины сами знают, что из него пошить, Матрене Ивановне – икону строгановского письма, барыня очень ценила образа работы строгановских мастеров. Он специально искал его в Сольвычегодске, знал, что подарок будет принят с благодарностью. Ну и наконец Агдике – парчовый с кистями плат. Вещь дорогая, хоть и сделана по старой моде, зато красоты необыкновенной. Наверное, она тоже обрадуется подарку.

Максим подошел к комнате, где жила Агдика, дернул за дверную ручку. Дверь была заперта. «Наверное, она у барыни», – подумал Титов и поспешил в то крыло дома, где жила Матрена Ивановна.

По дороге ему встретилась старая нянька.

– Явился не запылился, молодец – красавец, – сказала она, – куда путь держишь?

– К Матрене Ивановне, доложить, что вернулся из отпуска и готов служить дальше.

– Обожди, барыня тебя сейчас не примет, она занята.

– Чем же?

– Привезли из Вологды листы с модными рисунками, изволит смотреть. Листы не простые, из самого Парижу доставлены одной французской швее, та Матрене Ивановне переслала, чтобы выбрала себе что-нибудь на весну, прошлогодние-то фасоны устарели.

– Как же она узнала про барыню?

– Так будучи в Вологде Матрена Ивановна у нее себе и Гашке платья заказывала, али ты не помнишь, какое у Гашки платье?

– Помню, как у маркизы.

– Вот то-то и оно. А теперь моды сменились и мадама новые образцы прислала.

– Ты, пойди, старая, доложи, что я приехал, Матрена Ивановна, полагаю, обрадуется. Кстати, а где Гликерья, что-то ее нет у себя?

– Уже побывал? Раньше чем у барыни! Смотри, Максим Федорович, как бы не опростоволоситься тебе.

– А что в том, что я зашел к Агдике? Я ей гостинца привез, как и всем, и Матрене Ивановне, и тебе, и Ваньке Кускову, и даже Мирону. Так где она, у барыни?

– Не скажу, не велено, Матрена Ивановна, коли захочет, сама тебе скажет.

– С ней что-то приключилось? – с тревогой спросил Титов.

– Не спрашивай, не велено говорить, – покачала головой нянька, – только я тебе вот что по секрету открою, нет ее в доме.

– Как нет? – побледнев, выдохнул Максим, – куда же девалась?

– Не знаем, может уж и в Тотьме нет.

– Сбежала что ли?

– Не пытай, Максим Федорович, не скажу, не велено.

Сердце у Титова заклокотало в груди.

«Где же она может быть? Надо идти к Черепановой, узнавать».

Он и подумать не мог, что барыня была главным виновником всех неприятностей бедной алеутской девушки.

– Спроси, когда же Матрена Ивановна меня примут с докладом?

– Спрошу, а пока ступай на кухню, поешь, отдохни с дороги, поспи часок-другой, там, глядишь, барыня закончит дела и с тобой найдет время поговорить, думаю, ближе к ночи будет сподручнее.

Как не пытался выведать Максим Титов, что случилось с Агдикой, не мог. Все домочадцы черепановских палат молчали, словно в рот воды набравши. Предаться послеобеденной дреме он тоже не мог, думы не давали уснуть. Наконец, уже вечером в двери постучала старая нянька:

– Иди, соколик, Матрена Ивановна к себе зовут.

Максим пошел в покои купчихи. Та приняла его в модном французском платье, холодно кивнула в ответ на приветствие, но сесть не предложила.

– Ну как съездил-отдохнул? – спросила она, смерив приказчика долгим насмешливым взглядом.

– Все хорошо, проведал отца и мать, отец кланяться вам приказал, зело доволен он новым контрахтом на пятиглавие и от сердца благодарит вас за доброту.

– Я рада, что у тебя все благополучно, – ответила купчиха, – а вот мы похвастаться этим не можем, все извелись от горя.

– Что-то случилось с Агдикой?

– Что-то случилось? – передразнивая Максима, повторила Черепанова, – он не знает, что случилось!

– Не знаю, матушка, в ум не приходит. Никто мне ничего не рассказывает, знаю только, что Агдики нет в доме, а что с ней, молчат дворовые.

– Говорить не велено, вот и молчат, – с надрывом в голосе сказала Матрена Ивановна.

– Отчего же? – недоуменно спросил Титов.

– Скажи мне, Максим Федорович, – вдруг переменила разговор купчиха, – я тебе нравлюсь?

– Да, матушка, красивее тебя во всей Тотьме не сыскать.

– Ой ли?

– Клянусь святыми мощами моего покровителя.

Максима, тотемского прозорливца.

– Значит, я тебе нравлюсь? – вопросительно повторила Черепанова.

– Очень, – ответил Титов.

– А вот так еще больше нравлюсь?

Купчиха достала кисейный «помпадур» Агдики и ловко повязала его вокруг талии.

Максим застыл в недоумении. Неужели она узнала о его отношениях с девушкой, почему отняла у нее «помпадур», что значит «а вот так»?

– Я не возьму в толк, матушка, что ты такое себе придумала, почто напередник служаночий надела?

– А я тебе скажу, зачем, коли ты служанку предпочел госпоже, неблагодарный мужик!

– Помилуй Бог, напраслина это!

– А то, что она понесла от тебя – это тоже напраслина?

– Да, – неуверенно сказал Титов.

– Нянька, где ты? – закричала Черепанова.

– Тут я, Матрена Ивановна.

– Расскажи-ка, что ты в бане с Гашкой косоглазой делала?

– Я, барыня, грех великий взяла на душу, сначала распарила ее кипятком, а потом зельем напоила. На другой день у нее выкидыш случился.

– Что скажешь, Максим Федорович? Твоих рук дело? – торжествующе произнесла Черепанова.

– Я не знаю, – пробормотал приказчик, – я и не помню уже, что оно и как, может, выпивши был.

– То-то и оно, что сказать нечего. На, забери себе на память.

Она сняла «помпадур», скомкала и бросила в лицо Максиму Титову.

Тот стоял ни жив ни мертв, в голове его все перепуталось, смешалось и только одна мысль довлела над сознанием:

«Сейчас порвет контрахт и прогонит прочь».

Думал ли он в этот миг о судьбе несчастной Агдики? Вряд ли, ей уже не помочь, хоть он и знал только, что ее нет больше в черепановском доме.

– Поди прочь, – властно сказала Черепанова, – завтра я скажу свою волю.

Максим Титов, опустив плечи, поплелся к себе, упал, не раздеваясь, на кровать и долго неподвижно лежал, пока не уснул.

– Нянька, подбери это, – Черепанова указала на лежащий на полу скомканный «помрадур», – и сожги.

– А нельзя ли мне себе забрать, уж больно красивая вещица? – спросила нянька.

– Нельзя, я на тебя глядеть буду и Гашку вспоминать! Сказала в печь, и все, выполняй.

Нянька поклонилась, забрала «помпадур» и тоже пошла прочь. На другой день она вместо того, чтобы сжечь модную французскую вещицу, как на то был приказ, спрятала ее подальше в своих тряпицах.

Вскоре «помпадур» тоже покинул черепановский дом, уехал в деревню, украшать сарафан племянницы старой няньки. Прошло немного времени, и вся деревня переняла новую моду, потом волость и дальше. За неимением кисеи передники стали делать из тонкого льна и украшать вышивкой на свой деревенский манер.

Пройдет сто лет, и никто уже не сможет вспомнить, откуда тотемские крестьянки позаимствовали новый предмет своего костюма.

Покуражившись над Максимом, Черпанова милостиво простила парня, допустила до своего тела и настрого приказала обо всем молчать. Титов с охотой согласился. Ему даже полегчало от того, что нет больше алеутской красавицы, которой он принес столько неприятностей, ненарочно, невольно, но все-таки. В тот день он окончательно стал расчетливым и циничным приказчиком.

Ванька Кусков отчего-то избегал встреч с Максимом, куда делась былая дружба?

От посторонних людей Титов узнал, что Черепанова продала Агдику купцу Нератову, который забрал ее с собой в поход к океану. Люди шептались, что выложил Нератов за алеутку огромные деньги и неспроста. Говорят, обещала Гашка привести купца в такие места, где он враз добудет столько пушнины, что покроет все расходы с большой лихвой.

Про роль Ваньки Кускова в этой сделке Титов так и не узнал, да и не от кого было. Сам Кусков никому не говорил ни про заемное письмо, ни про кондиции относительно освобождения Агдики.

Наступила весна 1781 года. Зашевелились людишки на строительстве. Приехал Федор Титов с артелью мастеров. За лето они возвели все пять барабанов новой церкви, поставили купола и кресты. Храм засиял во всем великолепии.

Оставалось немного, поднять колоколенку и все, церковь готова к отделке. Но тут снова вмешалась Черепанова:

– Не хочу, – сказала, – колокольню, как у купцов Пановых, тех, что заполучили рисунки узорчатых клейм, составленных первоначально для «зеленской» церкви. Хочу, чтобы лучше, чем у них было.

Купчиха хотела колокольню огромных размеров, чтобы издали было видно.

Федор Титов печалился, что выходит не по его задумкам, говорил, что такая колокольня испортит весь вид храма. Купчиха Черепанова в конце концов осерчала и прогнала артель Титова прочь. Максим остался у нее в приказчиках. Титов старший расстроился, что сын покинул артель, но возражать не стал, одно дело строительство, совсем другое – управлять хозяйством. Как говорится: «сын-то мой, но ум у него свой».

Достраивали церковь еще долгих семь лет, уже другие делали внутреннюю отделку, иконостас. Работа мелкая, но очень хлопотная. Колокольня, венец работы, так и осталась в проектах. Освятили церковь во имя Живоначальной Троицы в 1788 году.

Между тем, дела у Черепановой шли все хуже и хуже. Доходов как таковых не было, поскольку никакой торговли не велось, а расходы Матрена Ивановна снижать не хотела. В итоге случилась денежная скудость. На отделку церкви уже собирали по крохам. Какое уж тут строительство колокольни!

В 1783 году приключилось еще несчастье: откуда ни возьмись возник старый долг, еще Степана Черепанова, купцу Акишеву. Не много ни мало с процентами и пеней 744 рубля набежало. Откуда чего взялось, не понятно. Но в наличии все документы. Из Тотемского магистрата приходили к Черепановой взыскивать, а что с нее теперь брать? Все деньги, какие были, волею покойного Степана Черепанова на церковное строение пошли, и не хватило. Крыша у нее не покрыта, церковного благолепия нет и в помине. Нечем по долгам Степана Яковлевича платить. Жене он ничего не оставил, брат Василий помер, а все, что было, вот оно, в церковных стенах. Конечно, есть еще дом купеческий, ценою в сто рублев, но продажа его дела не решает. Так и отступился Акишев, благо деньги у него были не последние.

Зато Максим быстро пошел в гору. Ходили слухи, что черепановские деньги обогатили приказчика. Титов потихоньку стал подыскивать себе подходящую партию для женитьбы. Матрена Ивановна, после сорока начала быстро стареть: осунулась, иссохла и уже тяготила приказчика. Вскоре образовалась и партия, дочь тотемского священника.

Расставание с Черепановой было недолгим. Матрена Ивановна плакала, взывала к совести Титова, но тот был равнодушен. К чему это все, теперь у него будет настоящая семья.

Вскоре после свадьбы тесть добился, чтобы Максима рукоположили во диаконы, а там и до иерейского чина оказалось недалече. С тех времен Титовы в Тотьме умножились, а кое-кто до сих пор служит в церкви, забыв, какой блудник стоял у основания рода.

Через год после отъезда купца Нератова пришло известие, что алеутская девка сбежала от него, не стерпев домогательств артельщиков. Лишь только дошли зверобои до ее родных островов, как исчезла Агдика. Искали ее долго и без толку. Нератов особенно не расстроился, кабальный договор, подписанный Кусковым, был в силе.

Ванька всей душой рвался в Сибирь и в 1786 году, лишь только исполнилось ему двадцать два года, пристал к артели зверодобытчиков и уехал из Тотьмы.

Спустя год его видели в Иркутске, где он пытался организовать поход к Алеутским островам, но ввиду отсутствия средств не сумел.

В 1790 году вместе с другим купцом, Александром Барановым, Иван Кусков наконец-то отправился к берегам Америки. Его жалованье, по кабальному договору пошло на покрытие долга перед купцом Нератовым, сто рублей в год. Но Кускова это нисколько не печалило. Он везде искал свою Агдику.

Иван неуклонно продвигался все дальше на восток: он был управляющим на острове Кадьяк, потом провел несколько лет в Ново-Архангельске на ответственных должностях в Российско-Американской компании, а в 1812 году основал в далекой южной Калифорнии Российскую крепость, названную местными индейцами коротко – Росс, которой и управлял до самого выхода в отставку в 1821 г. в чине коммерции советника с большой золотой медалью «За усердие».

В 1815 году художник, живший на фактории, получил заказ на парный портрет управляющего Русской крепостью Ивана Александровича Кускова и его жены Екатерины Прохоровны, красивой черноволосой женщины с раскосыми глазами, выдающими в ней алеутскую кровь. Откуда она пришла в жизнь Ивана Кускова, никто не знал. Жили они дружно, правда своих детей у них не было.

В 1821 году коммерции советник Кусков вышел в отставку и стал собираться на родину в Тотьму, где о нем давно забыли и думать. Екатерина Прохоровна ехать не хотела, отговаривала мужа, но бесполезно, Кусков был тверд в своем желании увидеть родной город.

По дороге они останавливались в Иркутске, где оставили у родственников, перебравшихся в Сибирь из Тотьмы, много вещей, в том числе и свои портреты из Америки. На этом настояла Екатерина Кускова. Она не хотела, чтобы эти портреты попали в Тотьму, особенно ее собственный.

Художник, стараясь польстить заказчику, изобразил жену Кускова гораздо моложе ее лет, такой, какой она была в свои тридцать. Почему-то Екатерина Прохоровна не желала, чтобы кто-то в Тотьме увидел ее молодой, возможно опасалась быть узнанной.

– Жизнь моя – это путь на восток, – говорил жене Иван Кусков, – пройдена вся дорога до конца, и далее уж нельзя, там владения испанцев и зловредных англичан. Теперь еду назад на родину, в Тотьму, хочу последние дни провести там.

Екатерина Кускова молчала, она знала, что перечить мужу, перед которым сдавались даже вожди кровожадных индейцев, бесполезно, и, вопреки своему желанию, отправилась вместе с Иваном Александровичем на его далекую родину в Тотьму.

Нищий по имени Мирон

Жарким июльским днем 1823 г. в уездный город Тотьму, после тридцати с лишним лет отсутствия вернулся коммерции советник, важный чин Российско-Американской компании, бывший управляющий Российской крепостью в Калифорнии Иван Александрович Кусков. Он прибыл вместе с законной супругой Екатериной Прохоровной, с которой незадолго до приезда после многих лет совместной жизни наконец-то обвенчался по законам Российской Империи, и девушкой-воспитанницей Надей Каменской.

Он появился на улицах города в мундире с большой золотой шейной медалью «За усердие». Это была почетная государственная награда, признание заслуг на Высочайшем уровне.

Кускову исполнилось пятьдесят девять лет. Годы, проведенные в Америке, сильно состарили Ивана Александровича. Он плохо видел, жаловался на боль в груди. Его жена Екатерина Прохоровна, наоборот, для своих шести десятков выглядела по меньшей мере моложаво. Ее черные волосы были едва тронуты сединой. Светлые волосинки, она тщательно удаляла перед зеркалом. Взгляд жены коммерции советника был полон достоинства. Темные, немного раскосые глаза, необычные для взора тотемских обывателей, придавали ей немного загадочный вид. Кто-то пустил слух, что Екатерина Кускова – дочь индейского вождя, отданная за Ивана Александровича, в знак вечного мира между русскими поселенцами и местными племенами. Кусковы эти слухи не обсуждали.

Воспитанница Надя Каменская несмотря на свое русское имя тоже, оказалось, мало похожа на жительницу центральной России. В ее внешности были все те же черты жителей далекой Америки, темные волосы и глаза, чуть скуластый овал лица.

Семейство вело уединенную жизнь, приемы не устраивало, в гости не приглашало и само выходило на променад крайне редко. Старых знакомых в Тотьме у Кускова не осталось, шутка ли, прошло более тридцати лет, новыми знакомствами он обзаводиться не спешил.

Тотьма встретила знаменитого земляка унылыми пыльными улицами, хмурыми обывателями, поглядывающими на приезжих с настороженностью и скрытым любопытством. Уездный город поражал какой-то общей неухоженностью и глубокой провинциальностью.

Не такой помнил Тотьму Иван Кусков! Он смотрел на город своей юности и не узнавал его. Нет, все было на месте: церкви, которые начали строить больше сорока лет назад, теперь подпирали высокими куполами тотемское небо и были настоящим украшением города. В центральной части было построено много новых домов, в том числе каменных.

В Спасо-Суморине монастыре, влачившем в годы юности Ивана Кускова жалкое существование, теперь тоже все было по-другому. В 1796 году при земляных работах у Вознесенского собора были найдены «нетленные мощи». Игумен, хитрющий старикашка Израиль, пустил слух, что это мощи самого Феодосия Суморина, Тотемского чудотворца, почитавшегося с начала XVII века. Идея понравилась градоначальнику купцу Кузнецову. Имея большие финансовые средства, они с братом начали настоящую войну с российской церковной бюрократией за признание мощей святыми. Это был нелегкий поединок. Две авторитетные церковные комиссии, осмотрев мощи, нашли их «сумлительными». Но что такое мнение двух архиереев перед возможностями тотемских финансовых воротил.

Кузнецовы поехали в Санкт-Петербург в Священный Синод, познакомились с кем надо, оставили нужным людям «барашка в бумажке»^[56], и через два года долгожданная канонизация случилась. Тотьма приобрела общероссийского святого, вдобавок к трем местночтимым: Вассиану, Максиму и Андрею.

В монастырь потянулись паломники, потекли деньги от грешников, мечтавших о заступничестве Феодосия Суморина. На месте полуразвалившегося Вознесенского собора был выстроен новый в модном ампирном стиле. Для расчистки территории снесли не только старый собор, стены которого пошли трещинами, но и стоящую рядом небольшую церковь «под колоколы».

Зато новый храм получился на загляденье. Московский архитектор Казаков, сын знаменитого Матвея Казакова, того, что построил в Москве здание Сената и многие другие известные шедевры архитектуры, постарался на славу.

Новый Вознесенский собор был прекрасно виден как издали со стороны Вологды, так и с колокольни Входо-Иерусалимской церкви, построенной на деньги купцов Пановых.

Город в измененном трудами тотемских купцов архитектурном обличии выглядел великолепно. Но в отличие от периода сорокалетней давности, когда в Тотьме проживали более двух сотен жителей, записавшихся в купеческое сословие, теперь купцов в городе почти не осталось. Те два десятка, что значились в принадлежности к купеческим гильдиям, в большинстве своем в Тотьме давно не проживали, только числились по документам, предпочитая жить и вести дела в Сибири, главным образом в Иркутске. Родной брат Ивана Кускова по торговой надобности тоже давно жил в Сибири, хотя числился тотемским мещанином.

Без купцов город зачах. Не стало денег, от которых кормилась значительная часть мещанского сословия и крестьяне окологородних деревень, получавшие от купцов заказы на производство кирпича для каменного строительства и участвовавших в самом строительстве. Теперь оно почти остановилось.

Некоторые фамилии, прежде бывшие купеческими, перешли назад в мещанское и даже крестьянское сословие. Купцы платили больше податей, чем остальные жители уезда, и такой переход был понятен всем окружающим.

«Эх где вы теперь, фамилии, составившие славу Тотьмы в «золотой век Екатерины Великой»? Измельчал в Тотьме народец», – думал Иван Кусков. Родной город после долгой разлуки оказался ему совершенно чужим.

Иван Александрович с семьей поселились в одноэтажном доме недалеко от Входо-Иерусалимской церкви. После Америки, с ее полной опасности жизнью, Тотьма казалась тихим берегом, где совершенно ничего не происходит, привыкнуть к этой тишине Кусковым было нелегко.

– Матушка Екатерина Прохоровна, – обратилась вскоре по приезду Надюша Каменская к жене Кускова, – дозволь мне пойти в Зеленскую слободу, хочу в тамошней церкви помолиться и красоты сухонские поглядеть.

– Одну не пущу, мало ли что! – ответила Кускова.

– Так пойдемте вместе.

– Я в ту церковь не пойду, я свое уже намолила, Господь мою молитву услышал и все решил, как надо.

– Так тем более благодарить его надобно!

– Не стоит ему докучать по пустякам, но если ты хочешь, то давай сходим на Зеленскую слободу, там церковь особенная.

– Что в ней такого?

– А вот пойдем и узнаешь.

На другой день Кускова с воспитанницей, надев лучшие платья, отправились к Троицкой церкви. Их путь лежал в центр города на торговую площадь. Потом Кускова увела Каменскую по какой-то тропинке к мосту через небольшую речку.

– Скажи, матушка, отчего тут люди на склонах огороды ставят, неудобно же, тесно и наклонно. Земли вокруг города полно, нечто нельзя там овощи сажать?

– Это у них исстари заведено, чтобы поближе к дому, вот и изрыли огородами все берега.

Они перешли по мосту на другой берег. Заливной луг был поделен на паи и недавно выкошен подчистую. Идти по короткой траве было приятно. Река между тем сделала изгиб и снова оказалась рядом с тропинкой.

– Смотри, – Кускова показала рукой куда-то вперед, – вот там Троицкая церковь.

– Ой, не вижу ничего против солнца, – засмеялась Надюша Каменская, – надобно с другой стороны зайти.

Они миновали пойму, прошли по краю угора^[57], между огородами, и оказались в пригородной рыбацкой слободе что «на Зелене». Еще сто с небольшим шагов, и они рядом с красивой пятиглавой церковью, белоснежные стены которой были украшены красивыми каменными узорами.

– Восхитительно, а как это называется? – спросила Надюша.

– Клейма, – ответил ей Кускова, – с этими завитушками связана одна старая история, но теперь о ней никто уже в Тотьме не вспомнит.

– Расскажешь?

– Нет, не стоит, все быльем поросло. Может, когда-нибудь потом.

Они подошли к храму, ворота были открыты, Надюша зашла внутрь, Екатерина Кускова задержалась у входа. Ее внимание привлек нищий, сидящий у входа на камне. Она подала ему медный грош и спросила:

– Как звать тебя, болезный?

– Мироном кличут, вот уж шесть десятков годочков с гаком.

Кускова на мгновенье замерла, словно что вспомнила, глубоко вздохнула, переведя дух, спросила:

– Мы не здешние, увидели церковь красоты дивной, решили подойти поближе, полюбоваться. Кто же построил такое чудо?

– Мастер Федор Титов с Сольвычегодска, наездами строил, почитай лет двадцать, не меньше. Тут такие истории были, кому рассказать – не поверят.

– А тебе-то откуда эти истории ведомы? – спросила Кускова.

– Так я же в старые годы привратником служил у купцов Черепановых, которые на эту церковь денег давали, все на моих глазах и случилось.

– И что же случилось?

– Не принесла эта церковь добра ни единому человеку.

– Как же можно так говорить о Божьем доме?

– Судите сами. Начал строительство Степан Черепанов и вскорости помре, продолжил его брат и тоже помре. Завершала их дела жена Василия Черепанова Матрена Ивановна.

– Что, тоже раньше времени помре? – не без интереса спросила Кускова.

– Вы ее знали? – поднял голову Мирон.

– Откуда же, мы в Тотьме недавно, просто ты сказал, что все, кто имел касательство до этой церкви, рано помирали.

– Нет не рано, каждый в свое время, но как-то быстро их Господь прибирал, вот только Матрену Ивановну долго к себе брать не хотел.

– Так она жива?

– Помилуйте, лет десять как отмучилась.

– Ну и слава Богу, коли отмучилась.

– Да не совсем, – Мирон прищурился, как будто приметил что-то важное, – пожертвуйте гривенник сироте, – попросил жалостливо Кускову, – а я вам про Матрену Ивановну расскажу, коли захотите.

Кускова полезла в ридикюль, достала серебряную монетку, протянула нищему, сказала:

– Не так, чтобы очень хочу, но ладно, рассказывай, скуки ради, пока моя названная дочь в храме молится.

– Названная? – оживился Мирон, – а своих-то детей бог не дал?

– Люди злые не дали, но это не твое дело, – рассердилась Кускова, – говори, что хотел.

– Слушаюсь, вы только не серчайте, – услужливо произнес нищий, – Матрена Ивановна померла в совершенной нищете от таких-то богатств. Дом Черепановых сгорел на пожаре со всем скарбом, и она перед смертью скиталась меж двор.

– И всего-то? – изобразила удивление Кускова.

– Нет, это уж в конце было. А в начале, как умерли братья Черепановы, возомнила себя Матрена Ивановна барыней. Завела себе молодого грамотного парня для утех, сделала его приказчиком. А тот, мало ему барыни, обрюхатил еще служанку. Барыня приказала извести плод, а саму служанку продать.

– Разве ж можно продать, если она не крепостная? – приподняла брови Кускова.

– Все можно, служанка была не русская, алеутка, Агдикой звали, по нашему – «куропатка». Веселая, красивая была девка, мне и самому нравилась.

– И что, продали служанку?

– Продали и еще как дорого, тыщу рублев Матрена Ивановна выручила за девку. В Сибирь ее увезли потом. Там, говорят, и сгинула, может брешут. – Мирон снова посмотрел на Кускову, и та заметила в его глазах подозрительный блеск.

– Ну и что дальше было, этот приказчик что, искал служанку?

– Ничуть не бывало, даже не вспомнил, ему должность-то подороже девки будет.

Кускова поморщилась.

– А потом он Матрену Ивановну и разорил, ну не так, чтобы совсем до конца, но деньги, на Сибирских промыслах полученные, все прахом пошли. Она даже сословие поменяла, из купчих в мещанки поступила, сиречь городские обыватели, а сынок ейной Степка к купцам в услужение, да запил горькую и быстро пропал.

– Скучная история, – пожала плечами Кускова.

– А еще ей по ночам стала служанка проданная являться и душить ее. Так прихватит бывало Матрену Ивановну, что та криком кричит. Дворовые прибегут – нет никого. День-два пройдет, и опять по ночам ей Агдика является. Так и мучилась поди лет пять, а потом все прошло.

– Отпустила ее видать служанка, простила! – сказала Кускова.

– Про то нам не ведомо, только вот с тех пор разумом Матрена Ивановна слегка помутилась, заговариваться стала. А уж как она его любила!

– Кого?

– Максима-приказчика, ни в чем ему от Матрены Ивановны отказу не было. А чем отплатил, стыдобушка, бросил престарелую барыню, взял в жены молодую поповну и сам стал служить.

– Он жив? – стараясь выглядеть равнодушной, спросила Кускова.

– А что ему сделается, приход имеет один из лучших в городе, недалече отсюда, на берегу Сухоны Успенская церковь. Ему приход по наследству тесть благословил.

– А разве ж так можно?

– У нас все можно, коли деньги есть. Мощи неизвестно чьи святыми объявлять тоже можно, Господа гневить не боятся. – Мирон поднял глаза к небу, как бы призывая Всевышнего в свидетели.

На крыльце показалась Надюша Каменская.

– Какая прекрасная церковь и батюшка такой добрый, расспросил меня обо всем.

– О чем?

– Ну кто такая, откуда приехала, про вас с Иваном Александровичем спрашивал.

– И ты что, все ему рассказала?

– Да, он же велел говорить все без утайки, как на исповеди.

– Глупая ты, – рассердилась Кускова, – нельзя на пять минут оставить. Про меня что спрашивал?

– Спрашивал, какого вы роду-племени?

– И что отвечала?

– Отвечала, что знаю, что вы дочь купеческая из Устюга Великого, а мать ваша из Индии и потому волос у вас черный и глаза раскосые.

– А про себя что сказала?

– Сказала, что отец мой Федор Каменский был убит индейцами, что моя мать индейского рода, и что Иван Александрович меня пожалел и сделал названной дочерью.

– Про Ивана Александровича выспрашивал?

– Только насчет денег каких-то, но я про то не ведаю, так ему и сказала.

– Пойдем поскорее назад, – приказала воспитаннице Кускова, – Ивану Александровичу ничего не говори, не расстраивай.

– Всего вам хорошего, – крикнул вслед Кусковой нищий Мирон, – ежели, что, так не поминайте лихом!

Екатерина Кускова не ответила, даже голову не повернула, так спешила назад.

В последний путь

Екатерина Прохоровна, что-то мне нехорошо! – Иван Кусков лежал на кровати, увидев жену, приподнялся с постели:

– Друг мой, принеси воды, жажда мучит.

Жена подала мужу колодезной холодянки.

Кусков припал к ковшу, глотнул, отставил посудину в сторону.

– Бумага пришла казенная, плохая бумага.

– Мы в опале?

– Гораздо хуже, мы разорены.

Кусков выразительно посмотрел на жену.

– Я когда уезжал из Тотьмы, проходил по обложению, как городской мещанин. В 1806 году по указу переведен был в купцы с исключением из мещанского звания. Я про тот указ слыхом не слыхивал. В 1806 г. мы едва не погибли от голода, зимуя в Ново-Архангельске.^[58] Тогда же мне и чин коммерции советника присвоили. В тот год решено было на юг двигаться, стремиться занять пустые земли в Калифорнии.

– Что же теперь, ведь ты исправно платил подушную подать все эти годы.

– Получается, что не платил, деньги, 400 рублев в Тотьму пришли и были потрачены, на что – не понятно, а в подати не зачислены, поскольку я был в те годы в купеческом состоянии.

– И тебя что, никак не уведомили? – удивленно спросила жена.

– Нет, я бы еще тогда хлопотать начал, ведь купец платит один процент от капитала, много больше, чем мещанин. К тому же, какой я купец, я скорее служилый человек по коммерческой части, не столько для себя радел, сколько для Кумпанства^[59]. Про те дела всем было ведомо: и Баранову^[60] и Резанову^[61] и другим видным компанейщикам. Только не живы те, кто мог бы помочь.

«Так вот почему поп интересовался деньгами, – подумала про себя Екатерина Прохоровна, – видать, ходят по городу слухи насчет кусковской недоимки».

– Надо письма писать, жаловаться, чтобы исправили ошибку и суммы те зачли вместо недоимки, – предложила она Кускову.

– Я уже написал в Устюг Михайлу Булдакову^[62], первенствующему директору Кумпанства, насчет этого дела. Надеюсь, будет помощь и со стороны Компании, и лично о него. Деньги большие пропадают, обидно будет, коли взыскивать начнут не по совести.

– Ты, Иван Александрович, не думай об этом, тебе что, впервой с деньгами в переплеты попадать. Вспомни хоть Нератовский долг, казалось, не отдать никогда, а ты все вернул сполна и проценты выплатил. И тут разберешься, главное чтобы на сердце было спокойно, иначе все. И тогда уже не надо ни денег, ни наград. Три аршина земли вдоль, один поперек, да плита надгробная.

– Я умом все понимаю, но сердце болит, ведь хочется старость встретить, имея какое-никакое состояние, чтобы не в нищете.

– Да, в нищете страшно. Я тебе не рассказывала нарочно, чтобы не волновать, но теперь, раз уже разговор зашел, откроюсь. Видела я привратника Мирона, помнишь такого?

– Как не помнить!

– Побирается у Троицкой церкви на Зелене. Рассказывал, что купчиха Черепанова Матрена Ивановна умерла в полной нищете у чужих людей в приживалках.

– Куда же девала деньжищи-то, неужто все прахом пошло?

– Максим Федорович, сказывают, помог, порадел барыне.

Екатерина Прохоровна отчего-то горько усмехнулась.

– Знаешь, Иван, мне показалось, что Мирон меня узнал.

– Не может быть, – замотал головой Кусков, – столько лет прошло, люди меняются.

– Глаза-то раскосые никуда не денешь, – улыбнулась жена.

– Ну мало ли у кого какие глаза!

– Он на меня так смотрел, как будто узнал, и подробно все рассказал и про Черепанову, и про сына ее, и про Максима, как будто я не чужой человек, а в курсе всех дел.

– А ты что, надеюсь, виду не подала?

– Нет, конечно, мы же поклялись, что никогда больше не будем вспоминать ту историю.

– Правда, не будем. Хочется покою и тишины, чтобы никто не докучал и не тревожил.

– И мне хочется.

Супруги переглянулись, и как будто сорок лет с плеч долой, снова увидели друг друга молодыми, она – веселого паренька Ваньку Кускова, он – восточную красавицу Агдику.

– А помнишь, как ты меня искал?

– Конечно, все острова Алеутские облазил, нигде Агдики не было, я уж отчаялся.

– Люди Нератова тоже искали меня повсюду, от Охотска до Лисьих островов, но искали они Гашку, Гликерью, Агдику, о которой никто там не слышал.

– Кто тебя надоумил тогда имя сменить, напомни? – слабым голосом спросил Кусков.

– Купец один знакомый повстречался из Устюга, Прохором звали. Он нас когда-то с Черепановой из Вологды до Тотьмы на своем судне вез. Я его на Камчатке в Петропавловске встретила. У него как раз жена Екатерина умерла, вот он и благословил мне ее документы. Так я и стала другим человеком. Я ему потом помогала с алеутами дела иметь, переводила насчет промысла пушных зверей.

– Все, как и хотел Нератов?

– Да, только не корысти ради, а с благодарностью за доброту его.

– Сказывали мне, что люди купца Нератова, тебя разыскивая, едва сами не погибли, пришлось им отступиться. Я как раз в Иркутске появился, тут он с меня и стал долг править, судом грозил. Хорошо, что господин Баранов принял меня к себе на службу, – вспомнил былое Иван Александрович, – а деньги мне пришлось за тебя отдавать по заемному векселю. Хорошо, помогли люди добрые, дали на продажу шкуры морских котов и бобров. С той коммерции я быстро в гору пошел, долг погасил, потом уж и ты нашлась к радости великой.

– Я на Кадьяке жила, не чаяла уже тебя встретить, вдруг слух прошел, прибыл новый начальный человек и фамилия как у тебя – продолжила воспоминать Екатерина Кускова, – я не долго думая в контору и пришла, будто по делу, гляжу, и вправду ты, возмужал только.

– Я тебя тогда сразу узнал, хоть мне и сказали другое имя. Господь нас соединил все-таки, хвала ему!

– Я молилась всем богам, каких знаю, чтобы увидеть тебя, который помог, сейчас уж не важно. Мы встретились и теперь уже не расстанемся никогда.

– Вся правда, – улыбнулся с постели Кусков, теперь уже не расстанемся.

– Я вот думаю, а почему ты не продолжил торговое дело? – помолчав, спросила супруга.

– Не хотел, мне по душе путешествия, новые земли, народы. Шутка ли сказать, до Калифорнии дошли, столько земли к Российской империи присоединили.

– Почему же ты тогда в Тотьму вернулся?

– Помирать сподручнее на родной земле.

– Типун тебе на язык, живи и ни о чем плохом не думай.

– Я бы рад не думать, так жизнь заставляет.

Конечно, четыреста рублей подати, исчезнувших неизвестно куда нерадением тотемских чиновных людей, тревожили Кускова, еще более тревожили возможные иски насчет недоимки за многие годы, вероятность суда и конфискации имущества. Он, наверное, смог бы заплатить по всем счетам, но ведь это было несправедливо. Деньги доставались ему с огромным трудом и большим риском для жизни. Да и не в русском обычае было отдавать кровно нажитое по первому требованию. Немало купцов знатных в старые годы терпели на правеже лишь бы не лишиться казны по требованию фискальной службы. Некоторые так и умирали в долговой яме, оставляя после себя огромные состояния, которые тотчас пускались по ветру «благодарными» наследниками.

Кускову было, что терять. Одной недвижимости у него по описи больше чем на семьдесят тысяч рублей, Компания должна около шестидесяти тысяч серебром, да ассигнациями семь тысяч обещали выплатить. Набегала очень внушительная сумма. Четыреста рублей были сущим пустяком в этом большом состоянии.

Но ведь есть высший закон о справедливости, и по нему надо бороться за свои кровные вне зависимости от суммы. Это Кусков знал хорошо. Упустишь в одном, найдутся желающие подать другие иски, и так пока не разорят. Уступать нельзя ни в коем случае, лишь бы сердце выдержало.

– Послушай, Иван Александрович, – спросила жена, – а, может, ну ее, эту Тотьму, уедем отсюда хоть в Вологду, хоть в Санкт-Петербурх. У нас же есть подорожная в столицу. Там главная контора Компании, тебя знают, помогут. Там и до государя близко, подадим прошение насчет несправедливостей, своего добьемся.

– Нет, душа моя, не поеду, сил нет, остаюсь тут, на родной пусть и не ласковой земле. Хотелось бы память по себе оставить, как купцы Черепановы или Пановы, но строительство церкви мне не осилить.

– О тебе должны будут помнить по другим делам, – успокоила его жена, – каждому воздастся по заслугам его не сейчас, так потом.

Она помолчала и вдруг сказала:

– Зря мы это все о печальном, надо жить и радоваться!

– Ты права, моя куропатка, – улыбнулся Кусков и нежно погладил ладонь супруги.

Воспитанница Кусковых Надюша Каменская смотрела на Тотьму по-иному. Для нее это был город, где предстояло жить. Поэтому следовало завести знакомства для приятного общения и дружбы. Молодое поколение тотемских мещан проводило досуг почти по деревенской традиции. Для устроения вечерин снимался дом, где и устраивалось нечто среднее между сельскими посиделками и городским весельем. Девушки щеголяли нарядами, парни, кичливо поглядывая друг на друга, стремились произвести впечатление на окружающих.

Теперь в Тотьме главенствовали не купцы, а чиновники. Их дети были заправилами моды и нравов. Важное место занимало священство. Городские приходы процветали, православие год от года набирало силу, и казалось, что нет в империи места, где бы не сидел церковный чин, окормляющий свою неразумную паству.

Надюшу представили соседской девушке из семьи полицейского служителя, та пригласила Каменскую на вечер, где собралась вся «благородная» молодежь Тотьмы. Позвали музыкантов из добровольной пожарной команды, танцевали до полуночи.

Наутро, придя к завтраку, Надюша радостно сообщила опекунам, что познакомилась с молодым человеком, который ей очень понравился, и, судя по всему, имеет весьма серьезные намерения.

– Кто же это? – поинтересовалась Екатерина Прохоровна.

– Сын местного батюшки Захар Титов.

– Как, говоришь, фамилия? – переспросила Кускова.

– Титов, у его отца приход на берегу Сухоны, Успенский.

– А как имя его батюшки? – осторожно поинтересовалась опекунша, хотя ей было уже все ясно.

– Максим Федорович! Я там была на службе, красивый, статный такой батюшка.

– Почему без спросу?

– Я уже взрослая, мне восемнадцать годов еще в то лето минуло, замуж давно пора.

– Ишь, как говорить удумала! – сердито сказала Кускова, – замуж пойдешь по моему велению, потому как мы тебя опекаем.

– А сама-то ты, Екатерина Прохоровна, как замуж выходила, тоже по чьему-то велению?

– Там времена были иные, и опекуны у меня были такие, что не дай Бог, а тебе мы добра желаем.

И тут жена коммерции советника вспомнила, что девушке Агдике сначала тоже желали добра, и было обещано большое приданое. Но сменился опекун, и все пошло по-другому. А виноват во всем оказался Титов, тот самый Максим Федорович. Не будь его, разве ж обозлилась бы на нее Матрена Ивановна, вряд ли. И понесла ребеночка Агдика от Титова, потому как поверила ему. Из-за него же теперь у Екатерины Прохоровны нет своих детей, сидение в кипятке и отвар не прошли даром. Купчиху Черепанову Господь наказал, молитвы были не напрасны, а вот Максим Федорович процветает, Богу служит, грешник заклятый, и все ему простилось.

«И вот опять эти Титовы на пути, – подумала Кускова, – значит, жди подвоха».

– Вот что, душечка, – сказала Надюше, – послушай мой тебе запрет. Батюшку твоего кавалера Иван Александрович с молодых лет знает, нехороший он человек. Яблоко от яблони недалеко падает. Если он узнает о твоих делах, расстроится, а нам его беречь надобно. Обещай никаких дел с Титовым не водить!

– Так сын за отца не ответчик, – пробовала было возразить Надюша.

– Нет, не бывать тому, – сказала, как отрезала, Кускова.

– Воля ваша, – опустила глаза воспитанница, вы мне дурного не посоветуете.

Коммерции советник Иван Александрович Кусков скончался 18 октября 1823 года. Запись об этом внесли в метрику Тотемского Богоявленского собора, а похоронили бывшего управляющего Российской крепостью в Калифорнии в Тотьме, в Спасо-Суморине монастыре. Не выдержало сердце. Еще утром он разговаривал с семьей, а в обед отошел в мир иной.

Похоронили Ивана Александровича в Спасо-Суморине монастыре у стены, в одном ряду с лучшими людьми Тотьмы. Вдова распорядилась все устроить по высшему разряду, денег не пожалела.

Вскоре умер и Максим Титов, отслужил литургию, присел на лавочку отдохнуть и скончался.

Екатерина Прохоровна по истечении трех лет траура вышла замуж за вдовца, коротать дни в старости в одиночку безрадостно, вдвоем то будет сподручнее. Надюшу Каменскую она определила замуж за хорошего человека, дала достойное приданое. Молодые почти сразу же уехали из Тотьмы.

Через двадцать пять лет жизнью Ивана Кускова заинтересовался учитель-краевед Евгений Васильевич Кичин. Он объездил разные места в Кадниковском и Тотемском уездах, сообщал читателям о всяких древностях и народных приметах. Кичин первый написал о Кускове большую статью и напечатал ее в 1848 году не где-нибудь, а в «Вологодских губернских ведомостях», сохранив для потомков сведения о знаменитом тотемском уроженце. Интересовался Евгений Кичин судьбой жены и воспитанницы Кускова, но ничего найти не сумел.

Окончив свой земной путь, душа алеутки Агдики снова вселилась в куропатку и теперь порхает где-то на просторах северных морей, ведь души, как известно, бессмертны.

Примечания

1

Место на границе с Китаем, центр торговли в XVIII в.

(обратно)

2

Купцом.

(обратно)

3

Бечевник – дорога или тропа по берегу реки.

(обратно)

4

Плинфа – старинное название кирпича.

(обратно)

5

Скидку.

(обратно)

6

Ассигнат, ассигнация – бумажная денежная единица.

(обратно)

7

Пуд – 16 кг. Полтора пуда – около 25 кг.

(обратно)

8

Лот – единица веса, 12.79 гр, вес монеты 5 копеек 1763–96 гг. около 50 гр.)

(обратно)

9

Пятиалтынный – 15 копеек.

(обратно)

10

Изуфренный – красивый, сложной конфигурации – диалект.

(обратно)

11

Здравствуйте – алеут.

(обратно)

12

Лихоимство – слово, имевшее в старину широкое значение, от греха сребролюбия, до вымогательства.

(обратно)

13

Меня зовут Максим – алеут.

(обратно)

14

Ты красивая девушка – алеут.

(обратно)

15

Сколько тебе лет – алеут.

(обратно)

16

Плохой – алеут.

(обратно)

17

Вождь у алеутов.

(обратно)

18

Русские – мн. число, ед. число – касака.

(обратно)

19

10 дней.

(обратно)

20

Рыбаки загоняют в сеть рыбу боталами, т. е. палками, которыми ударяют по воде.

(обратно)

21

Плотва – диалект.

(обратно)

22

Самоназвание алеутов – алеут.

(обратно)

23

Больших землянках.

(обратно)

24

Священники – алеут.

(обратно)

25

Церкви – алеут.

(обратно)

26

Вологодское наместничество было создано в 1780 г.

(обратно)

27

Имеется ввиду реформа 1764 г., результатом которой было сокращение числа монастырей и перевод их на содержание государства.

(обратно)

28

Алеутская лодка из кожи, аналог современной байдарки.

(обратно)

29

Т. е. в 8 утра по-современному.

(обратно)

30

Взятка.

(обратно)

31

Усердно – уст.

(обратно)

32

В широком смысле работники те кто трудятся.

(обратно)

33

Место перед царскими вратами.

(обратно)

34

Пучкас, большой и малый, речки в южной оконечности Кубенского озера.

(обратно)

35

Аршин – мера длины равная около 72 см.

(обратно)

36

В прошлом году.

(обратно)

37

Прическу – фр.

(обратно)

38

Здравствуйте, пожалуйста – фр.

(обратно)

39

С удовольствием – фр.

(обратно)

40

Сорт тонкой шелковой ткани.

(обратно)

41

Превосходны – фр.

(обратно)

42

Передник в английском стиле из прозрачной материи.

(обратно)

43

Маркиза де Помпадур – фаворитка короля Франции Людовика XV, была законодательницей моды при дворе.

(обратно)

44

О чем ты думаешь? – алеут.

(обратно)

45

Это платье дорого стоит – алеут.

(обратно)

46

Русских и китайцев.

(обратно)

47

Вид верхней одежды у алеутов.

(обратно)

48

Фартука.

(обратно)

49

Старое название Берингова моря.

(обратно)

50

Агдика беременна – алеут.

(обратно)

51

Не уходи от меня.

(обратно)

52

Кубовый – синего цвета; опояска – пояс; душегрея – короткая распашная одежда на лямках.

(обратно)

53

Обряжать – кормить и убирать за животными.

(обратно)

54

Условия.

(обратно)

55

Отомщу.

(обратно)

56

Взятку.

(обратно)

57

Крутой холм, в данном случае высокий берег речки Песьей Деньги.

(обратно)

58

Современный город Ситка, штат Аляска, США.

(обратно)

59

Российско-Американской компании.

(обратно)

60

Александр Андреевич Баранов-первый Главный правитель русских поселений в Северной Америке, 1790–1818.

(обратно)

61

Николай Петрович Резанов (1764–1807) русский дипломат, путешественник, один из основателей Российско-Американской компании.

(обратно)

62

Михаил Матвеевич Булдаков 1768–1830, многолетний директор Российско-Американской Компании.

(обратно)

Оглавление

Случайная находка

Кирпич для строительства храма

В гостях у господ Черепановых

Куропатка

На рыбалке

На богомолье

Буря на озере

Платье как у маркизы

Новый приказчик

«Сказка» Степана Черепанова

Колодница

Все в клочья

Купля-продажа

«Помпадур»

Нищий по имени Мирон

В последний путь