Гарем для сестры султана (fb2)

Гарем для сестры султана 459K - Людмила Вовченко (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Гарем для сестры султана

Глава 1

Глава 1.

Султанша по ошибке

Если бы кто-нибудь сказал Марии, что всё закончится вот так — со шлейфом, саблей и собственным гаремом мужчин — она бы в лучшем случае покрутила пальцем у виска. В худшем — насмешливо заявила бы, что её максимум в этой жизни — это спать в пижаме с котами и заказывать доставку с промокодом.

Но у судьбы, как выяснилось, были свои причуды.

* * *

— Мария, ты опять в своих тряпках! — голос мамы донёсся с кухни, пахнущей оладьями и кофе.

— Это не тряпки, это реплика костюма Хюррем-султан, — Мария, ни капли не смущаясь, стояла перед зеркалом, подтягивая пояс на талии.

Костюм действительно был великолепен: алый бархат, вышивка золотыми нитями, драгоценные камни на корсете — точь-в-точь, как в сериале, который она смотрела три раза подряд.

Кто-то фанатеет по рок-группам, кто-то по супергероям, а вот Мария обожала Восток.

Точнее, весь этот роскошный, блестящий, пахнущий розовой водой мир, где женщины могли править миром из-за полупрозрачных занавесей.

И что, что ей уже двадцать семь, она работает в офисе и носит очки? На фестивалях она — настоящая Хюррем.

Она поправила тюрбан, взяла в руки зеркальце и оценила себя критично: — Роксолана? Да я лучше. Я — Роксолана с доставкой суши и ипотекой.

* * *

Турция встретила её солнцем, морем и толпами туристов, которые, кажется, сговорились щёлкать затворами телефонов каждую минуту.

Фестиваль исторического косплея проводился прямо в Стамбуле, рядом с дворцом Топкапы. Для Марии это было как паломничество.

Целых три дня она ходила в своём шикарном наряде, получая комплименты, участвуя в фотосессиях и ощущая себя настоящей султаншей.

Но настоящий восторг ждал её позже.

* * *

— А теперь, дамы и господа, — объявила гид, — те, кто хочет, могут посетить закрытую секцию дворца. Только для тех, кто приобрёл специальный билет. Остальные — ждут на выходе.

Мария мигом сунула руку в сумочку и вытащила заветный билетик. Как не взять⁈ Она ради этого в Турцию и ехала!

Группу повели по полутёмным коридорам, где пахло сыростью и ладаном. Стены были покрыты тончайшей мозаикой, на полу лежали истёртые ковры.

И вдруг, чуть сбившись с пути, Мария заметила, как в углу, за массивным занавесом, скрыта старая дверь.

Любопытство, конечно, штука опасная. Но кто бы устоял?

Она посмотрела по сторонам — никто не заметил.

Подняла занавес.

Толкнула дверь.

* * *

Запах. Это был такой аромат, что у неё закружилась голова: роза, сандал, мед, пряности.

Перед глазами промелькнуло что-то золотое, багровое, и…

Темнота.

* * *

Очнулась она от странного ощущения. Как будто кто-то опустил ей на лоб прохладную ткань, а рядом говорили тихие женские голоса:

— Хатидже-султан ещё слаба. Велено приносить ей только розовую воду и гранаты.

— Но как же так? Вчера её светлость была бодра, словно соколица…

Мария открыла глаза. Над ней — шатёр, украшенный парчой. Вокруг — женщины в восточных нарядах.

А сама она… Она резко села и ахнула.

На ней — не её наряд косплея, а другой: изумрудный топ, украшенный золотом, широкие штаны, пояс с кинжалом.

Запястья в браслетах, на пальцах перстни, волосы убраны в сложную причёску.

И это тело…

— Господи, это не я! — сдавленно прошептала она, оглядывая чужие руки, грудь, живот.

Женщины ахнули, бросились к ней.

— Хатидже-султан! Милость небес! Вы пришли в себя!

Мария посмотрела на них в ужасе.

Нет, это сон. Точно сон. Перегрелась на солнце. Фестиваль. Гид. Туристы.

Но нет, это было слишком реально.

Особенно когда одна из женщин с поклоном поднесла ей на подносе бокал с розовой водой и прошептала:

— Сегодня прибудет Хюррем-султан. Она просила доложить ей о вашем здоровье.

Мария выдохнула:

— Роксолана? Тут? Она живая⁈

* * *

Спустя час она сидела на шёлковых подушках, прикрытая полупрозрачной вуалью, и слушала, как ей объясняют, что она — сестра султана, вдова могущественного визиря, Хатидже-султан.

Женщина с дурной славой, которая держит гарем мужчин и умеет обращаться с саблей не хуже янычара.

И да, у неё, кажется, сегодня приём. Ей в подарок должны привести… нового раба.

— Я же просто хотела сфотографироваться! — мысленно взвыла Мария.

Но судьба уже смеялась где-то в вышине, под звуки восточных флейт и звон браслетов.

* * *

Мария всё ещё не до конца верила тому, что с ней происходит. Восточный дворец был слишком ярким, слишком настоящим. Всё вокруг источало аромат роз, ладана и ещё чего-то густого, медового. Она сидела в обрамлении золотых подушек, чувствуя, как ткань наряда приятно холодит кожу, а в волосах тяжело покачиваются подвески и жемчуг.

Перед ней, склонившись, стояла девушка-служанка.

— Хатидже-султан, вас ждут в Золотом зале. Хюррем-султан прибыла и велела немедля сопроводить вас.

Мария молча смотрела на неё. Она уже поняла: её принимают за ту самую Хатидже — вдову, сестру султана, грозу дворца. По словам слуг, она не только не ушла в тень после смерти мужа, но ещё и завела… гарем. Из мужчин.

Причём никто не посмел ей в этом перечить. Потому что Хатидже здесь не хрупкая, не забитая. Она — львица.

Мария вздохнула.

Ох, ну не выходить же в таком виде…

Она встала, и тут же служанки подбежали, начав поправлять её наряд, вуаль, укладывать волосы. Всё это напоминало готовку к выходу на сцену, только куда масштабнее.

Мария поймала своё отражение в зеркале.

Господи, да она… она прекрасна. И опасна.

Зелёные глаза, обведённые сурьмой, чёткие скулы, губы, словно налитые гранатовым соком. Чуть хищный изгиб бровей.

И тело — выносливое, стройное, но не хрупкое. Бёдра, грудь — всё при ней, но вместе с тем в движениях угадывалась ловкость.

— Ну вот, — пробормотала Мария, — теперь я официально опасная женщина Востока.

Служанки замерли, не понимая слов, но с благоговением посмотрели на неё. Видимо, они привыкли к её странностям.

Мария уверенно вскинула подбородок. Ладно. В игре — так в игре.

* * *

Золотой зал поражал. Мозаики, золото, купол, украшенный изразцами.

Там, на подиуме, уже сидела женщина в наряде из тончайшей ткани, украшенном драгоценными камнями. Она была не столь вызывающей, но от неё исходила тихая уверенность.

Хюррем-султан.

Та самая Роксолана, которую Мария знала по книгам, по сериалам, по мифам. И какая же она была не такая, как на экране! Совсем не стервозная, не коварная. Скорее — тихая, рассудительная, тёплая. Её лицо было мягким, но взгляд — цепким.

Когда Мария вошла, все склонились.

— Хатидже-султан, — Роксолана поднялась и подошла первой, по этикету. Она была чуть ниже ростом, но держалась с удивительным достоинством.

Мария, пытаясь не споткнуться о собственную растерянность, изобразила лёгкий поклон головы.

Инстинкты сыграли — за годы косплея она знала, как двигаться по-восточному, плавно, неторопливо.

Роксолана тихо улыбнулась.

— Я рада, что ты поправилась, сестра, — сказала она, и её голос был как бархат. — Твоё сердце, видно, устало от тревог.

Но у меня для тебя подарок.

Она кивнула в сторону мужчин, стоящих у входа.

И тут Мария впервые увидела его.

Высокий, смуглый, с чёрными волосами и пронизывающими глазами цвета ночи. Его руки были скованы тонкой цепью, на шее висел медальон — знак принадлежности гарему.

Но по его осанке было ясно: это не раб. Это — хищник, которого временно удерживают в клетке.

— Пленник из Персии, — спокойно сказала Роксолана, словно о погоде. — Я подумала, он тебе подойдёт. Слишком уж дерзок для обычного гарема. А ты всегда любила вызовы.

Мария чуть не поперхнулась.

Она? Любила⁈

Ну спасибо, конечно, судьбе за такой поворот!

Но вслух она лишь чуть прищурилась, вспоминая все те сцены, где султанши говорили с холодной надменностью.

— Смелый подарок, Хюррем, — сказала Мария, заставив голос прозвучать бархатно и опасно. — Не у всех хватило бы на это смелости.

— Для тебя — всегда, — с лёгкой усмешкой ответила Роксолана и добавила, чуть тише:

— К тому же у него… интересная судьба. Говорят, он — сын знатного рода.

Но нынче судьба такая переменчивая.

Мария подошла ближе.

Перс смотрел на неё, не отводя взгляда. Его губы тронула насмешливая улыбка.

И тут Мария почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

Он был опасен. И… чертовски красив.

— Как тебя зовут? — спросила она, опуская взгляд чуть ниже, туда, где начинался ворот его рубахи.

Он ответил, и его голос был низким, густым:

— Назим.

— Назим… — медленно повторила Мария. — Красиво. Но я, знаешь ли, не любительница гладить кошек, которые шипят.

Ты будешь вести себя хорошо?

Он усмехнулся:

— Смотря, что султанша считает «хорошим».

Слуги испуганно ахнули.

Мария едва сдержала улыбку.

Ах вот как, да? Она-то думала, тут все будут покорно целовать подол. А тут — чистой воды огонь.

Она сделала вид, что задумалась, а потом негромко велела:

— Освободить его от цепей.

— Но, Хатидже-султан! Он…

— Я сказала.

Слуги метнулись выполнять приказ.

Назим подошёл к ней вплотную, когда его освободили. И теперь он смотрел на неё сверху вниз, с явным вызовом.

Мария чуть склонила голову, подходя ближе, так, что между ними остался всего один вдох.

— Ты будешь вести себя тихо, Назим, — шепнула она, улыбаясь уголками губ. — Потому что ты даже не представляешь, какая я стерва.

Он прищурился, но ответил хриплым, тягучим шёпотом:

— Проверим, султанша.

* * *

Вечером, когда дворец погрузился в полумрак, Мария сидела у себя на балконе, глядя на звёзды и разливая гранатовый сок в чашу.

Ситуация была… феерической.

Она в теле опасной женщины, с гаремом, с красавцем-персом, который, по ходу, не собирается ей подчиняться, с Роксоланой в союзниках и собственной репутацией ледяной волчицы.

И, как ни странно, вместо паники ей становилось… интересно.

Она тихо рассмеялась, поднося чашу к губам.

— Ну что, судьба, — сказала она, глядя на ночное небо. — Игру ты затеяла знатную.

Посмотрим, кто кого.

И где-то в глубине дворца, в её личных покоях, Назим уже ждал её появления, сидя в полутени, расслабленно и уверенно, словно лев в клетке, точно зная — ночь только начинается.

Глава 2

Днём дворец будто дремал под завесой солнца и полуденной жары, но внутри стены буквально шептали.

Сплетни, перешёптывания, осторожные взгляды — всё крутилось вокруг неё.

Хатидже-султан.

Или, как она уже начала сама себя называть в мыслях, с лёгкой ухмылкой — Джасултан.

Да, именно так теперь к ней обращались. И знаешь что, судьба? Звучит не хуже «Мария» в офисе возле ксерокса.

Она стояла перед зеркалом, пока служанки убирали её волосы в сложную причёску, оставляя длинную косу, переплетённую нитями золота и жемчуга.

На ней был не тяжёлый наряд, как вчера, а практичный костюм для прогулок во дворце: свободные штаны из тончайшего шёлка, расшитый камзол, короткий жилет с открытыми руками и лёгкие туфли на мягкой подошве.

Даже тюрбан был завязан небрежно — так, как носят его женщины, привыкшие к вольности.

— Хатидже-султан сегодня особенно сияет, — промурлыкала одна из служанок, поправляя пояс.

Джасултан хмыкнула.

Сияет она, ага. Она просто привыкла к этому новому телу, к этим движениям, к ощущению, будто её руки действительно умеют больше, чем сжимать мышку на компьютере.

В этом теле каждая мышца отзывалась упругой силой, лёгкой и стремительной, словно оно создано для танца или боя.

И она ещё прошлым вечером поняла — Хатидже не просто так носит кинжал у пояса. Её руки помнят клинок. Её спина горда, осанка прямая, походка уверенная.

— Пойдём, — велела она служанкам. — Я хочу в сад. И позовите янычарина Исхана.

Женщины ахнули.

Имя было сказано с особой тяжестью. Янычар Исхан — воин, которого при дворе опасались и уважали.

* * *

Сад был как из восточной сказки. Деревья, тяжёлые от гранатов и инжира, высокие кипарисы, журчание фонтанов, ароматы мяты и жасмина.

Там, на залитом солнцем мраморном помосте, стоял Исхан.

Высокий, широкоплечий, с лицом, словно вырезанным из камня. Его шрамы говорили сами за себя.

Он поклонился ей, но в его глазах не было страха. Лишь уважение и… лёгкая насмешка.

— Хатидже-султан снова хочет тренироваться? — спросил он, подавая ей деревянный меч.

Джасултан ухмыльнулась, беря оружие.

— Хочу. Хочу напомнить себе, каково это — чувствовать сталь в руке.

Она вышла на помост. Тело будто ожило, само вспомнив движения.

Исхан напал первым — резко, с нажимом.

Но она легко парировала удар, уворачиваясь с грацией танцовщицы.

Они двигались быстро, словно в боевом танце. Джасултан ощущала, как горячая кровь разгоняет сердце.

Каждый шаг, каждый поворот был наполнен азартом.

Вокруг собрались слуги и стража, поражённые зрелищем.

Никто не смел тренироваться наравне с янычаром. Никто, кроме неё.

В какой-то момент Джасултан сделала резкий выпад, и деревянный меч едва не выбил оружие из рук Исхана.

Он рассмеялся.

— Вот она, истинная львица дворца!

Она тоже засмеялась, смахивая каплю пота со лба.

— Я не забыла, как держать клинок.

И да, мне нравится побеждать.

Исхан поклонился.

— Это честь для меня — быть твоим противником.

Она кивнула, довольная.

— А теперь, Исхан, принеси мне кое-что другое. Пусть проведут ко мне моего… нового питомца. Перса.

* * *

Назим вошёл в сад неспешно, без цепей, в свободной рубахе и шёлковых штанах, но с тем же нахальным блеском в глазах.

Он прошёл мимо стражи так, словно не замечал их, словно дворец — его дом, а не золотая клетка.

— Султанша решила развлечься снова? — с усмешкой спросил он, поднимая на неё тёмные, блестящие глаза.

Джасултан сделала неторопливый шаг вперёд, позволяя ему рассмотреть себя поближе.

— Я решила проверить тебя, Назим, — сказала она медленно, будто смакуя каждое слово. — Узнать, на что ты годен, кроме дерзких слов.

— А если окажусь негодным? — прищурился он.

Она улыбнулась. По-хищному.

— Тогда я тебе покажу, что бывает с теми, кто плохо служит своей госпоже.

Назим усмехнулся, но от его взгляда по коже пробежал холодок.

— Я бы хотел увидеть это, султанша.

Слуги ахнули. Исхан напрягся, готовясь вмешаться.

Но Джасултан лишь протянула персу деревянный меч.

— Бери.

— Думаешь, я не знаю, как обращаться с оружием? — его голос был ленивым, но в нём проскользнула тень интереса.

— Я думаю, ты слишком привык бросать вызов, не отвечая за слова, — сладко протянула она.

Назим взял меч.

И в этот миг его движения стали другими — точными, выверенными, уверенными. Он легко вскинул меч, словно это продолжение его руки.

— Кто тебя учил, раб? — ледяным голосом спросил Исхан.

— Я родился с оружием, — спокойно ответил он.

И тут начался бой.

Они двигались стремительно, словно тени в солнечном свете.

Назим не уступал. Более того — он был опасен. Хищный, как дикий зверь, но не безрассудный.

Джасултан чувствовала, как в груди разгорается азарт.

Вот это мужчина. Вот это кровь.

Они дрались до тех пор, пока Исхан не подал знак остановиться.

Джасултан смотрела на Назима, тяжело дыша. Их взгляды сцепились, как клинки.

— Ты годишься, — медленно сказала она, будто решая его судьбу.

Назим провёл тыльной стороной ладони по губам, вытирая каплю пота.

— А ты, султанша, слишком любишь опасные игры.

Она рассмеялась, глубоким, тёплым смехом.

— А как иначе здесь выжить?

* * *

Вечером, когда сад наполнился ночными запахами цветов, Джасултан сидела в своём покое, лёжа на подушках, пока ей разливали ароматное вино с инжиром и медом.

— Хатидже-султан, — прошептала служанка, — вас ждёт Назим. Он сказал, что пришёл… чтобы исполнить долг раба.

Джасултан хмыкнула, глядя на вуаль, за которой скрывался полумрак комнаты.

— Пусть войдёт, — сказала она, и голос её прозвучал, как шелест шёлка.

Назим появился в проёме, неспешно, лениво, но от его взгляда плавился воздух.

Он опустился на колено, не отрывая от неё глаз.

— Приказ султанши?

Она небрежно провела пальцами по краю чаши, улыбаясь краешком губ.

— Удиви меня, Назим.

Он поднялся, подошёл, склонился к ней, и его голос зазвучал у самого уха:

— А если я удивлю тебя так, что ты забудешь, как дышать?

Она рассмеялась, обволакивающе и дерзко.

— Тогда я сочту тебя своим самым полезным рабом.

* * *

За окнами гудел сад. Фонари бросали на стены пляшущие тени.

А в комнате разгоралось другое пламя — томное, тягучее, медленное, как восточные танцы, полные намёков, но с каждым движением приближающееся к точке, где правила больше не действуют.

И Джасултан знала: ей это чертовски нравится.

И что ночь обещает быть долгой.

Глава 3

Гарем, как оказалось, не так уж сильно отличался от обычного офиса.

Ну разве что вместо кулера с водой — фонтаны с лепестками роз, вместо строгих начальников — султан и валиде, а вместо скучных совещаний — бесконечные приёмы, встречи и интриги, замаскированные под светские чаепития.

Но атмосфера — та же самая.

Все строят глазки, улыбаются, шепчутся за спиной и тихо точат кинжалы — если не настоящие, то словесные уж точно.

Джасултан быстро поняла одну простую истину: здесь либо ты, либо тебя.

И чем быстрее она перестанет удивляться происходящему, тем выше её шансы на выживание.

Утром, сразу после рассветной молитвы, в её покои вбежала взволнованная служанка:

— Хатидже-султан! Хюррем-султан просит вас на завтрак.

Она… сказала, что хочет угостить вас новым лакомством.

Джасултан потянулась на подушках, чувствуя, как мягкие ткани ласкают кожу.

После вчерашней ночи, в которой было слишком много вина, пряных слов и того самого перса, ей хотелось только одного — ещё полчаса тишины.

Но, увы, с Хюррем не шутят.

* * *

Завтракали в павильоне, окружённом мандариновыми деревьями.

За столом, уставленном серебром и фарфором, Роксолана выглядела, как сама невинность: простое светлое платье, едва заметные украшения, волосы аккуратно убраны.

Но глаза — внимательные, цепкие.

— Ты выглядишь… расслабленной, сестра, — с лёгкой улыбкой сказала она, наливая гранатовый сок.

— Видимо, воздух гарема на меня так влияет, — лениво ответила Джасултан, откусывая инжир.

Они обменялись взглядами, полными подтекста.

— Я слышала, ты вызвала янычаров. Тренировалась? — с мягким интересом спросила Хюррем.

— Мне надо держать себя в форме. Кто знает, что ждёт нас завтра?

Иногда лучше уметь орудовать саблей, чем веером, — ответила Джасултан, намекая на слухи.

Роксолана едва заметно улыбнулась, будто признавая её правоту.

— Кстати о саблях, — сказала она чуть позже, когда служанки ушли и они остались наедине. — Этот перс.

Говорят, он хорошо владеет клинком.

— Говорят? — переспросила Джасултан, выгибая бровь.

— У нас тут много ушей, ты же знаешь, — Роксолана сделала глоток сока. — Говорят, что ты уже его… испытала.

Джасултан усмехнулась, медленно прокручивая в пальцах драгоценное кольцо.

— Я люблю проверять своих… подданных на прочность.

— И как впечатления? — тихо спросила Роксолана, словно невзначай.

Джасултан ответила не сразу. Она смотрела на цветущий сад, на бабочек, порхающих над жасмином, и наконец сказала, чуть прищурившись:

— Этот Назим — как кинжал с затейливым лезвием. Красив, но опасен. И знаешь… иногда хочется порезаться.

Они обе рассмеялись, словно две старые ведьмы, делящие тайное зелье.

* * *

Вечером, когда тени сгустились и гарем снова зашептался, Джасултан устроила ужин в своих покоях.

Она велела накрыть стол не на подушках, а в дальнем зале, где стены были украшены картинами с охотничьими сценами, и окна выходили в сад.

И, конечно же, велела позвать Назима.

Он появился, как всегда, уверенный и расслабленный, но в его глазах уже плескалось что-то большее, чем игра.

— Ты снова позвала меня, султанша, — его голос звучал медленно, лениво, будто шёлк тянулся по коже.

— Я люблю привычки, — ответила она, наливая себе вина. — Садись.

Назим сел напротив, склонив голову в лёгком поклоне, но губы его кривились в усмешке.

— Странные у тебя привычки.

— Не страннее твоей самоуверенности, — усмехнулась она.

Они ели молча. Но это молчание было насыщено.

Пальцы Джасултан неторопливо водили по краю кубка, Назим наблюдал за ней, словно зверь, готовящийся к прыжку.

— У тебя есть привычка смотреть слишком дерзко, — сказала она, когда на столе остались лишь остатки фруктов и мед.

— Я привык смотреть на то, что мне нравится, — ответил он, не отводя взгляда.

— И ты думаешь, тебе это сойдёт с рук?

— А ты хочешь наказать меня, султанша? — его голос стал ниже, плотнее.

Джасултан медленно встала, подошла к нему и, не торопясь, опустилась рядом, так, чтобы их лица были почти на одном уровне.

— А ты сам этого хочешь?

Между ними повисло напряжение, горячее, как солнце полудня.

Назим не шевелился.

Он смотрел прямо в глаза, в самую душу.

— Ты знаешь ответ, — сказал он тихо.

Джасултан медленно провела пальцем по его щеке, обвела контур губ.

Её прикосновение было лёгким, но в нём читался приказ.

И в этот миг она поняла — всё, она играется с огнём, который может её сжечь.

Но, Боже, как ей хотелось гореть.

Назим вдруг перехватил её запястье, осторожно, без грубости, но твёрдо.

— Ты слишком хорошо умеешь играть, султанша, — прошептал он. — Только помни: даже у игрушек есть зубы.

Джасултан не отвела взгляда.

— Пусть попробуют укусить, если осмелятся.

И её голос был не менее опасен, чем его.

* * *

Ночь снова опустилась над дворцом, принесла с собой аромат жасмина и таинственный полумрак.

А за резными дверями, в покоях Хатидже-султан, закручивалась игра, где каждый шаг был на грани.

И никто уже не знал, кто тут хозяин, а кто — пленник.

Глава 4

Ночь ушла медленно, оставив после себя сладковатую истому и странное чувство, будто весь мир теперь пахнет жасмином и мужской кожей.

Джасултан проснулась рано, но не потому, что кто-то посмел её разбудить — нет, она просто слишком хорошо знала себя.

После таких ночей сон становился роскошью.

Она лежала на шёлковых простынях, под тонким покрывалом, и смотрела в узорчатый потолок, лениво перебирав волосы.

Назим уже ушёл. Или, скорее, его ушли, потому что у стражи хватило ума не допускать, чтобы пленник оставался в её покоях на рассвете.

Но ощущение его присутствия всё ещё витало в комнате, будто он оставил за собой не только тепло тела, но и едва заметную насмешку в воздухе.

— Слишком ты умён для своего положения, — шепнула она в пустоту и, зевая, потянулась, будто кошка после долгого сна.

* * *

День начался с новостей.

Едва она оделась — на сей раз выбрав лёгкий наряд из тонкого голубого шёлка, который идеально подходил к цвету её глаз, — как в её покои явился янычар Исхан.

Он вошёл молча, но в его лице читалась тревога.

— Говори, — велела она, смахнув рукой служанок.

— Хатидже-султан, во дворце ходят слухи, — начал он, чуть склоняя голову. — Говорят, что вчерашняя ночь не осталась тайной.

Она подняла бровь.

— И что же там шепчут?

— Шепчут, что ты приручила дикого льва, — Исхан посмотрел ей прямо в глаза. — И что этот лев слишком хорошо знает, как обнажить клыки.

Джасултан рассмеялась — тихо, но с таким удовольствием, что Исхан невольно усмехнулся в ответ.

— Султанский дворец, Исхан, всегда полон змей и шёпота, — сказала она, подходя ближе и беря в руки кинжал. — Если бояться шёпота, можно прожить всю жизнь под покрывалом, боясь выглянуть наружу.

— Но этот шёпот уже на пути к Валиде, — тихо добавил янычар.

С этими словами он протянул ей пергамент, где аккуратным почерком было написано:

«Некоторые женщины забывают своё место. А некоторые рабы — своё предназначение. Пора напомнить всем о границах».

Без подписи. Но почерк был узнаваем.

* * *

— Михримах, — пробормотала она, разглядывая письмо.

Старшая дочь султана, та самая, кто годами пыталась укоротить её и Роксолану, словно усмиряя слишком вольных птиц.

И если в сериалах Михримах показывали милой и мудрой, то здесь она была женщиной холодной, злопамятной и чрезвычайно опасной.

Джасултан медленно скомкала письмо, потом вдруг резко метнула его в чашу с водой. Пергамент зашипел, впитывая влагу.

— Исхан, — сказала она ледяным голосом, — прикажи готовить карету.

Я еду на аудиенцию к Валиде.

Явление должно быть достойным.

* * *

Она прибыла во дворец Валиде как буря, одетая в цвета неба и серебра, волосы убраны в сложную корону из жемчуга и сапфиров, взгляд — холодный, как у вершительницы судеб.

Слуги расступались, будто чувствовали грозу.

Во внутреннем зале её уже ждали.

Валиде-султан сидела на подушках, окружённая своей свитой. Она была всё той же — сдержанной, строгой, с лицом, на котором годами вытачивалась власть.

Рядом, словно змейка на солнце, сидела Михримах, одетая в дорогие ткани, но с таким выражением лица, что в комнате моментально потемнело.

— Хатидже, — Валиде кивнула ей, приглашающе указывая на место напротив.

Джасултан села плавно, сдержанно, будто каждая её жилка была соткана из льда и яда одновременно.

— Я слышала… странные вести, — начала Валиде, глядя на неё испытующе. — О твоих… развлечениях.

Джасултан медленно налила себе чаю, не спеша, наслаждаясь паузой.

— Вестей во дворце всегда много, Валиде, — сказала она негромко, но с таким спокойствием, что даже Михримах едва заметно напряглась. — Люди здесь любят шёпот. Он им слаще фиников.

— Но есть вещи, которые могут обернуться бедой, — проговорила Валиде, не отводя взгляда. — Твои игры с пленником вызывают вопросы.

Джасултан улыбнулась уголками губ.

— Я не играю, Валиде. Я воспитываю.

В зале повисла тяжёлая тишина.

— Воспитываешь? — ядовито переспросила Михримах, глядя на неё, как на куклу, которой вот-вот вырвут голову.

— Именно так, — ответила Джасултан, поднимая чашу к губам. — У меня свой гарем. И в нём каждый мужчина знает, кто здесь госпожа.

Она сделала глоток, не отводя взгляда от собеседниц.

— Назим — не исключение, — добавила она после паузы. — Я приручу его, как приручала других. Станет послушным — останется. Нет — я сама выставлю его за ворота.

И она улыбнулась так, что даже Валиде на миг замолчала, глядя на неё оценивающе.

* * *

Позже, когда она покидала дворец, её догнала Хюррем.

— Ты сегодня была великолепна, — сказала Роксолана, идя рядом. — Даже я бы так не смогла.

Джасултан усмехнулась, идя по коридору, где стены звенели от отголосков её поступи.

— Они думают, что я сумасшедшая, — сказала она, не оборачиваясь.

— Они боятся тебя, — с улыбкой ответила Хюррем. — И правильно делают.

* * *

Вечером, когда все разговоры затихли, в её покои снова провели Назима.

Он вошёл без тени страха, как всегда.

Но на этот раз в его глазах плескался не вызов, а что-то иное.

— Ты сегодня наделала много шума, султанша, — сказал он, подходя ближе.

— Иногда стоит греметь, чтобы другие услышали, кто здесь гром, — ответила она, снимая с себя серьги.

Он замер, глядя на неё, как на чудо.

— Они тебя боятся, — тихо сказал он, протягивая руку, чтобы помочь ей снять тяжёлое ожерелье.

— А ты? — спросила она, поворачиваясь к нему, позволяя прикоснуться к коже.

Назим провёл ладонью по её шее, замершей под его рукой.

— Я… восхищаюсь, — выдохнул он, и голос его был хриплым, честным.

Она улыбнулась, позволяя пальцам скользнуть по его запястью.

— Тогда ты уже почти приручен, Назим.

— Возможно, — шепнул он, наклоняясь ближе, — но ты не замечаешь: иногда зверь сам решает, кого приручить.

Их губы встретились, и в этом поцелуе было всё: огонь, боль, желание, вызов.

А за окнами снова расцветал жасмин, пьянящий и сладкий, как сама ночь.

Глава 5

Ночь, как ни странно, принесла не только страсть, но и прозрение.

Джасултан проснулась до рассвета, в полной тишине. В её покоях царил полумрак, шторы были задёрнуты, и лишь лёгкий ветер шевелил их краешки, принося аромат свежести и далёких розовых садов.

Она лежала, прислушиваясь к дыханию Назима, который спал рядом, расслабленный, но всё равно похожий на зверя, что дремлет, но чутко чует каждый шорох.

И вот тогда она впервые подумала — а кто, собственно, кого здесь приручает?

* * *

День начался странно.

Исхан появился с рассветом. На его лице было напряжение.

— Хатидже-султан, прибыла депеша из порта, — сказал он, едва она успела сесть за утренний кофе.

— Что за депеша? — лениво спросила она, глядя, как тонкая струйка молочной пены стекает по стенке чаши.

— В гавань прибыл караван из Персии. Среди них люди, которые ищут… — он замялся.

Она подняла бровь.

— Продолжай.

— … Принца Назима, который якобы пропал во время междоусобицы. Они уверены, что он жив. Более того, они уверены, что он… здесь.

Джасултан поставила чашу на стол. Глухо, как колокол в тишине.

— Ах вот как, — медленно проговорила она. — Значит, мой «питомец» оказался настоящим тигром.

* * *

Она велела вызвать Назима сразу же. Без шума, без лишних глаз.

Тот пришёл спустя полчаса, с таким видом, будто уже всё знал. Спокойный, собранный. Его лицо было уверенным, взгляд — прозрачным, как ночное небо.

— Ты слышала новости, — сказал он, даже не дожидаясь вопроса.

— Слышала, — холодно ответила она, подходя ближе. — Хочешь что-то добавить?

Назим усмехнулся.

— Разве ты не подозревала с самого начала, султанша? Разве ты не видела во мне того, кто привык держать меч не ради забавы?

Она смотрела на него долго. Пристально. Тот редкий случай, когда всё в ней колебалось между яростью и… уважением.

— Ты играл со мной, — сказала она наконец.

— А ты играла со мной, — спокойно ответил он, приближаясь вплотную. — Мы оба знали, что это не просто гаремная забава.

Его голос стал тише, горячее:

— Но я не лгал, султанша. Всё, что было между нами, было честно. Даже если я и есть тот, за кем охотятся.

* * *

Джасултан велела закрыть двери.

— И что ты теперь хочешь? — спросила она, сложив руки на груди. — Сбежать? Воссесть на трон? Или использовать меня, чтобы выйти отсюда целым?

Назим подошёл вплотную, так близко, что между ними не осталось воздуха.

— Хочу только одного, — сказал он, и в его голосе было нечто странное, глубокое. — Быть с тобой на равных.

Она рассмеялась — коротко, почти горько.

— На равных? В этом дворце? С султаншей, которая играет судьбами?

— Да, — уверенно ответил он. — Я не хочу твоего трона. Мне не нужен твой гарем, твоя власть или твои драгоценности.

Он наклонился ближе, почти касаясь губами её уха:

— Мне нужна ты, Джасултан. Не как госпожа. Как женщина.

* * *

Она отстранилась, тяжело дыша.

Её разум пытался найти подвох. Её сердце — уже сдалось.

Но она всё ещё была женщиной, которая не спешит поддаваться.

— Ты не представляешь, что говоришь, — прошептала она, зная, что всё уже сдвинулось с места.

Назим улыбнулся, дерзко, но не вызывающе.

— О, я очень хорошо понимаю.

* * *

Вечером того же дня дворец снова зашумел. Визит персидского посла всколыхнул всех.

Джасултан наблюдала за этим со своего балкона, лениво глядя, как слуги суетятся, подготавливая приём.

Она знала: этот вечер многое решит.

А внутри её уже рвалась на волю мысль, сладкая и пугающая:

А если он действительно не враг? А если этот мужчина — твоя судьба?

* * *

Перед ужином она встретилась с Хюррем. Та, как всегда, была спокойна и мудра.

— Ну что, — с мягкой усмешкой сказала Роксолана, когда Джасултан поделилась новостью. — У тебя настоящий шахматный матч, сестра.

— Боюсь, он уже перешёл в азартную игру, — мрачно усмехнулась Джасултан.

— Ты хочешь от него сбежать? — прямо спросила Хюррем.

— Я… — Джасултан на мгновение замолчала. — Я хочу понять, что между нами правда, а что — игра.

Роксолана улыбнулась, беря её за руку:

— Иногда даже самые опасные игры заканчиваются любовью, сестра.

* * *

Вечером, на приёме, она вошла в зал так, как могла войти только она — грациозно, но словно ураган в жемчуге и золоте.

Посол, смуглый, пожилой, с проницательным взглядом, склонился перед ней.

— Хатидже-султан, я пришёл за тем, кто вам… по праву не принадлежит, — сказал он, не мигая.

— А вы уверены, что он сам этого хочет? — с тонкой усмешкой спросила она, чувствуя, как взгляды гостей впиваются в них обоих.

И тогда Назим, стоящий чуть позади, сделал шаг вперёд.

Он взглянул прямо в глаза послу и сказал громко, чтобы слышали все:

— Я остаюсь.

В зале воцарилась гробовая тишина.

— Я остаюсь не как раб, — его голос звучал, как вызов, — а как человек, который сам выбирает свою судьбу.

И он повернулся к Джасултан, спокойно и твёрдо:

— Я выбираю остаться с ней.

Все ахнули. Даже Валиде, даже Хюррем.

Но Джасултан, вместо того чтобы растеряться, медленно, с опасной улыбкой сказала:

— Тогда ты остаёшься в моём гареме. Но не как раб.

Как мужчина, которого я сама приглашаю в своё сердце.

* * *

Эта ночь в истории дворца запомнилась как ночь шока, скандала… и начала новой легенды.

А в её покоях, за занавесями, где уже давно не было нужды скрываться, она сидела рядом с Назимом, глядя в его глаза и шепча ему на ухо:

— Смотри, чтобы ты потом не пожалел о своей смелости, принц.

Он лишь усмехнулся, беря её ладонь в свою.

— Я уже выиграл главный трофей, султанша.

И его поцелуй был не сладким и медовым, как у всех во дворце.

Он был как вино с перцем — обжигающим, пряным, опасным.

И Джасултан сдалась этому вкусу… с удовольствием.

Глава 6

Наутро весь гарем гудел.

Слуги шептались, наложницы ахали, а придворные евнухи тайком строили догадки, кто же первым осмелится обсуждать вслух то, что случилось.

Хатидже-султан…

Нет, теперь уже Джасултан, — не просто приняла беглого персидского принца под своё покровительство. Она объявила его своим мужчиной.

И в эту жаркую утреннюю пору весь дворец трепетал: одни — от восхищения, другие — от ужаса, третьи — от зависти.

А она…

Она спокойно сидела на террасе, укрытая кружевными занавесями, и неспешно ела ягоды, наслаждаясь сладостью и мягким хрустом винограда.

— Они всё ещё шепчутся, — лениво заметила Хюррем, появившись без предупреждения, как тень, легко скользнувшая в её покои.

— Пусть шепчутся, — отозвалась Джасултан, даже не подняв глаз. — Им не привыкать.

Хюррем уселась напротив, разглядывая её со смешком:

— Ты ведёшь себя так, будто только что купила себе новый персидский ковер, а не взяла в покои мужчину, за которого половина Востока готова отдать полцарства.

Джасултан усмехнулась.

— Возможно, он и есть мой ковер. Редкий, дорогой и… очень удобный.

Обе рассмеялись, словно две подруги, которым плевать на мнение мира.

— И что теперь? — спросила Хюррем, наконец посерьёзнев. — Ты думаешь, тебе дадут спокойно наслаждаться победой?

Джасултан взглянула на неё внимательно. В её глазах больше не было той беззаботной иронии — только ледяное спокойствие хищницы, которая точно знает, где бить.

— Нет, — медленно сказала она, беря в руки бокал с гранатовым вином. — Поэтому я не буду наслаждаться. Я буду действовать.

* * *

Первым шагом стала встреча с Валиде.

Та не стала медлить и сама позвала Джасултан во внутренний зал, где в воздухе пахло шафраном и ладаном, а на стенах висели редкие персидские ковры — тонкий намёк на тему их разговора.

— Ты решила испытать дворец на прочность? — Валиде смотрела на неё холодно, словно через лупу.

Джасултан чуть наклонила голову, изображая уважение:

— Я просто защищаю своё, Валиде.

— Свое? — в голосе Валиде скользнуло презрение. — Гарем — не место для игр с чужеземцами.

— Гарем — не только место для сладких чаев, — спокойно ответила Джасултан, глядя в глаза женщине, которая держала дворец в своих руках годами. — Это место силы. И я собираюсь напомнить об этом всем.

— Ты осознаешь, что ставишь под удар не только себя, но и весь династический порядок? — Валиде сжала веер так, что косточки пальцев побелели.

— Я осознаю, что давно пора напомнить мужчинам, кто в этом дворце действительно управляет судьбами, — её голос звучал мягко, но внутри него была сталь. — И я не боюсь играть открыто.

Валиде долго молчала. Потом вдруг усмехнулась — коротко, почти со злостью.

— Ты достойна быть сестрой султана, — сказала она медленно. — И ты только что подписала себе приговор.

— Возможно, — с лёгкой улыбкой ответила Джасултан, — но приговоры здесь умеют оборачиваться коронами.

Она встала, плавно, словно танцуя, и покинула покои Валиде с видом женщины, которая уже выиграла, даже если враги ещё этого не поняли.

* * *

Назим тем вечером сидел на её балконе, расслабленно вытянув ноги, словно был у себя дома.

— Ну, султанша, ты сегодня весь дворец в дрожь бросила, — лениво заметил он, когда она вернулась.

— Это только начало, — ответила она, подходя к нему и опускаясь рядом.

Он посмотрел на неё с тем самой открытой страстью, которая не нуждается в словах.

— Ты меняешь правила игры, — сказал он, проводя пальцами по её запястью.

— Я их создаю, — поправила она, позволяя ему коснуться своих губ.

Их поцелуй был мягким, но за ним уже плескался новый вкус — вкус власти, страсти и того самого чувства, которое не оставляет выбора.

— Что дальше? — прошептал он, касаясь лбом её виска.

Джасултан усмехнулась.

— Дальше… мы будем собирать союзников.

* * *

На следующий день её дворец стал похож на муравейник.

Одни за другими к ней начали стекаться женщины из высших кругов: жёны визирей, дочери полководцев, богатые вдовы, которым наскучили поклоны мужчин.

Все они хотели одного — прикоснуться к её дерзости, к её силе, к её игре.

И Джасултан принимала их одна за другой, словно королева, раздающая привилегии.

Она угощала их редкими винами, дарила изысканные духи и, главное, дарила им самое сладкое — внимание.

— В нашем мире, — говорила она, разливая чай, — женщины не слабее мужчин. Мы просто годами притворялись, что нам это интересно.

Они смеялись, раскрепощённые, восхищённые. А Джасултан внимательно наблюдала за каждой — кто из них искренна, кто будет шпионкой Валиде, кто захочет стать её союзницей.

В этом танце слов она чувствовала себя как рыба в воде.

* * *

— Ты превращаешь гарем в военный совет, — вечером сказал Назим, когда они вновь остались наедине.

— Я превращаю его в мой дворец, — усмехнулась она, снимая украшения.

Он посмотрел на неё внимательно, долго, будто впервые.

— Знаешь, ты страшная женщина, султанша, — сказал он с тенью восхищения.

Джасултан подошла ближе, провела пальцами по его груди, заставляя его сердце ускорить ритм.

— Да, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Страшная.

Но в этом дворце страшные женщины выживают лучше всех.

* * *

Ночь была длинной.

За занавесями витали ароматы восточных благовоний, на коврах мягко ступали босые ноги, а в покоях Джасултан вплела в свой гарем не только сладость тела, но и вкус победы.

Она знала: теперь её слово будет весить больше, чем приказ султана.

Она стала не просто женщиной гарема. Она стала сердцем дворца.

И пока её враги шептались, сговаривались и строили козни, она наслаждалась своим новым положением — с мужчиной, которого выбрала сама, и с армией женщин, что теперь смотрели на неё, как на свою королеву.

Глава 7

Скандалы во дворце обычно начинались с шёпота.

Но на этот раз всё началось с кинжала.

Утро было тихим, даже слишком. Джасултан, привыкшая к тому, что в её покоях всегда кто-то снуёт — слуги, стража, евнухи, — вдруг почувствовала тишину, от которой мурашки пошли по коже.

Она сидела у окна, перебирая ожерелья, когда вдруг тонкая струя дыма потянулась из-под двери. Запах… терпкий, душный, сладковатый.

— Ладан? — хмыкнула она, но уже в следующую секунду всё внутри напряглось.

Это был не ладан.

Это был яд.

* * *

Реакция сработала быстрее мысли.

Джасултан вскочила, схватила ткань, окунула в воду и приложила ко рту и носу. Затем, не теряя ни секунды, распахнула окна и метнулась к дверям.

Но стоило ей открыть их — как прямо в лицо блеснул клинок.

Янычар. Один из тех, кто охранял её покои.

Но сейчас его глаза были пустыми, зрачки расширены, лицо — бледное, словно мрамор.

— За… Валиде… — выдохнул он перед тем, как взмахнуть кинжалом.

Она увернулась инстинктивно, движения отточенные, как в детстве, когда дралась с мальчишками на саблях.

Клинок прошёл мимо, но второй удар был куда опаснее.

И тут всё случилось мгновенно: из тени вынырнула высокая фигура — Назим. Его рука перехватила запястье убийцы с такой силой, что послышался хруст. Затем — резкий удар, и янычар рухнул на пол, не издав ни звука.

Назим резко обернулся к Джасултан:

— Ты ранена?

Она покачала головой, всё ещё держа ткань у лица.

— Нет. Но, кажется, мы только что с тобой перешли черту.

* * *

Через час её покои кишели стражей.

Исхан, мрачный, как туча перед бурей, склонился над телом янычара и произнёс тихо:

— Его опоили дурманом. Тот, кто это сделал, знал своё дело.

И я почти уверен, кто заказчик.

— Говори, — велела Джасултан, всё ещё держа лицо в спокойствии.

Исхан вскинул на неё тяжёлый взгляд:

— Это был приказ Валиде.

* * *

Слухи полетели по дворцу быстрее стрел.

Попытка покушения. Яд и кинжал.

Хатидже-султан спасена персидским принцем.

Сама Валиде стоит за заговором.

Это было беспрецедентно.

Впервые за многие годы кто-то посмел атаковать сестру султана открыто — и провалился.

Но самое интересное началось вечером.

* * *

Вместо того чтобы спрятаться, Джасултан сама велела созвать всех женщин гарема и визирей во внутренний двор.

Она появилась среди них, как буря — в тёмно-красном наряде, с распущенными волосами, словно сама кровь воплотилась в женщине.

Назим стоял позади, молчаливый и грозный, его взгляд был холоден, как сталь.

— Сегодня ночью, — произнесла она громко, так, чтобы слышал весь дворец, — на меня было совершено покушение.

Шёпот мгновенно прошёл по рядам.

— Меня пытались убить в моих покоях, там, где я должна быть под защитой закона и Аллаха.

Все затаили дыхание.

Она сделала шаг вперёд, голос её был чист, словно колокол:

— Я не стану скрывать: я знаю, кто за этим стоит.

Но я не стану мстить. Пока.

Все замерли, не смея даже моргнуть.

— Я лишь скажу одно, — продолжила Джасултан, её глаза горели холодным огнём. — Тот, кто поднимает на меня руку, должен помнить: я не просто женщина гарема. Я — сестра султана.

И я умею защищаться сама.

Она взмахнула рукой — и Исхан внёс в зал кинжал покушавшегося.

— Этот кинжал отныне будет храниться у меня, — заявила Джасултан. — Как напоминание. И как предупреждение.

Потом она резко повернулась к Назиму и громко, чтобы все слышали, произнесла:

— А этот мужчина — мой защитник.

И теперь он не просто мой избранник.

Она подошла к нему, взяла за руку и подняла их сцепленные ладони:

— С этого дня он мой муж.

По обряду и по сердцу.

Гарем взорвался. Женщины вскрикивали, евнухи бледнели, визири не могли поверить своим ушам.

Но Джасултан смотрела только на него — на своего принца, ставшего её мужем.

И, склонившись к его губам, шепнула с хищной улыбкой:

— Кажется, я только что объявила войну всему дворцу.

Назим тихо рассмеялся:

— Зато теперь мы в одной лодке, султанша.

* * *

В ту ночь дворец не спал.

Одни молились. Другие шептались. Третьи готовили новые козни.

А Джасултан, сидя на балконе в объятиях своего новоиспечённого мужа, смотрела на звёзды и знала точно:

Эта история только начинается.

Она будет долгой. Страстной. Опасной.

Но теперь — её историей.

Глава 8

Восток всегда умел скрывать свои тайны под вуалью красоты.

И именно такой вуалью укутали дворец новость о прибытии знаменитой танцовщицы.

Её звали Лейла. Говорили, что она родом из далёких земель, где женщины умеют двигаться так, что мужчины теряют разум, а враги — головы.

Слухи шли один жарче другого: она была то дочерью ведьмы, то падчерицей султана одного из южных царств, то вовсе рождённой от джинна.

Но факт оставался фактом: Лейлу пригласила сама Валиде.

И все отлично понимали, что после недавнего скандала появление такой женщины во дворце — это не просто забава. Это угроза.

* * *

Джасултан услышала о Лейле за несколько часов до того, как её личный гарем всполошился.

Хюррем, как всегда, принесла новости первой.

— Сестра, — сказала она, усаживаясь на мягкие подушки с видом кошки, которая только что полакомилась жирной птицей, — у Валиде новая игрушка.

— Пусть играет, — отмахнулась Джасултан, не отрываясь от чертежей, которые она рассматривала вместе с Назимом. Они обсуждали перестройку части её дворца.

— Игрушка с огнём в крови, — добавила Хюррем с лукавым блеском. — Говорят, она танцует так, что мужчины плачут, а женщины… теряют покой.

Джасултан подняла голову, медленно, как хищница, учуявшая добычу.

— Она здесь не просто так, — тихо сказала она.

Хюррем лишь кивнула, глядя на неё с явным любопытством:

— И ты это прекрасно знаешь.

* * *

Лейла прибыла вечером.

Её встречали, как королеву: с ароматами розовой воды, с музыкантами, с толпой зевак, собравшихся взглянуть на ту, чьё имя уже стало легендой.

Она шла по мраморным галереям босиком, в лёгкой полупрозрачной накидке, украшенной золотыми нитями и драгоценными камнями, что звенели при каждом её шаге.

Тёмные волосы струились по плечам, глаза, цвета тёплого янтаря, сияли, как у дикого зверя, привыкшего к ночам без границ.

Но главное — её улыбка.

Она была слишком спокойной для женщины, которая входит во дворец, полный змей.

— Это ловушка, — прошептал Исхан, когда Лейла миновала их коридор, даже не взглянув в их сторону.

Джасултан смотрела ей вслед долго. Внимательно.

Словно охотница, приметившая другую хищницу.

— Нет, — прошептала она в ответ. — Это приглашение.

* * *

Лейла появилась на вечернем приёме, устроенном Валиде.

Танец начался медленно. Она двигалась мягко, словно шелк скользил по коже, её пальцы тянулись то к свету, то к теням.

Музыка была тягучей, как мед, но в ней уже сквозила угроза.

Женщины смотрели на неё с завистью. Мужчины — с восторженной похотью.

Но Лейла танцевала будто для кого-то одного.

И Джасултан сразу поняла — для неё.

Когда танец закончился, Лейла приблизилась прямо к ней, игнорируя Валиде, Хюррем и даже султана, который с интересом наблюдал за происходящим.

Она склонилась, её губы были так близко, что Джасултан почувствовала лёгкий аромат ладана и апельсинового масла.

— Я пришла не для Валиде, султанша, — прошептала Лейла на ухо. — Я пришла для тебя.

И, прежде чем кто-то успел прервать их, Лейла исчезла так же внезапно, как появилась.

* * *

— Ты её видела? — Хюррем была в шоке, когда они остались наедине после приёма.

— Видела, — спокойно ответила Джасултан, снимая украшения. — Она ведьма.

— Думаешь, настоящая? — Хюррем даже поёжилась.

— Думаю, она куда опаснее, чем ведьма, — задумчиво произнесла Джасултан. — Она женщина, которая пришла со своей целью.

— И какая у неё цель? — Хюррем не скрывала беспокойства.

Джасултан усмехнулась.

— Я узнаю это. Очень скоро.

* * *

На рассвете Лейла сама пришла в её покои.

Без шума, без приглашения — словно растворилась из воздуха и тут же возникла в тени её сада.

— Ты очень смелая, — сказала Джасултан, встречая её взгляд спокойно.

Лейла улыбнулась.

— Мне нечего терять, султанша. Я пришла не за тем, чтобы плести интриги.

— А зачем?

— Чтобы предложить союз.

Это было неожиданно. Даже слишком.

— Почему ты думаешь, что мне нужен такой союз? — с прищуром спросила Джасултан.

Лейла подошла ближе. Она не играла в соблазн — её движения были точны, как у хищницы.

— Потому что я тоже хочу, чтобы Валиде исчезла, — её голос был тих, но в нём пылала ненависть, древняя, как пески пустыни. — И ты… единственная, кто может это сделать.

* * *

Джасултан слушала внимательно.

Лейла рассказала, откуда она.

Дочь изгнанной наложницы, которая когда-то осмелилась бросить вызов Валиде и была уничтожена без следа.

Лейлу вырастили вдали от дворца, обучили танцу, травам, ядам и… магии пустынных ведьм.

Теперь она вернулась.

И всё, чего она хочет, — это месть.

* * *

— Я могу стать твоей тенью, султанша, — сказала Лейла, когда её рассказ завершился. — Твоим оружием.

Ты сможешь держать всех в страхе, а я — расправлюсь с теми, кто станет у тебя на пути.

— А взамен? — спросила Джасултан, разглядывая её, как редкий камень.

Лейла улыбнулась, опасно, обжигающе:

— Взамен я хочу только одно — чтобы ты дала мне добить Валиде, когда придёт время.

* * *

Джасултан долго молчала.

Но, вглядываясь в янтарные глаза Лейлы, она вдруг ясно поняла — эта женщина действительно та, кто ей нужен.

— Считай, что ты уже моя тень, Лейла, — сказала она наконец, протягивая руку.

Лейла взяла её ладонь, холодную и властную, и их союз был скреплён не клятвами, а молчаливым огнём.

С того дня дворец обрёл новую легенду.

Женщины шептались: у Джасултан теперь есть собственная ведьма.

А сама Джасултан знала: теперь её враги даже представить не могут, какую силу она впустила в свои стены.

Игра становилась куда жарче.

Глава 9

Ночь, как всегда, стала их союзницей.

Джасултан и Лейла сидели за низким столиком в тёмной комнате, где едва теплился свет одной лампы, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Перед ними лежали пергаменты с именами.

Одни — знакомые: визири, евнухи, старшие жёны влиятельных мужей.

Другие — словно призраки: шпионы, травницы, наёмные убийцы, тайные поставщики.

— Мы не можем действовать громко, — тихо произнесла Джасултан, глядя на имена. — Иначе Валиде заподозрит.

— Я умею делать так, чтобы люди умирали… мягко, — с лукавой улыбкой ответила Лейла, перебирая тонкие нити бус, которые носила вместо ожерелья.

На самом деле эти бусы были непростыми. Каждая нить — амулет, каждый камешек — оберег или яд.

— С чего начнём? — Джасултан не спешила. Она была терпелива, как ядовитая змея перед броском.

Лейла провела пальцем по списку и с хищной грацией ткнула в одно имя.

— С евнуха Гасана. Он подкупает стражу и продаёт информацию Валиде. Без него она ослепнет.

* * *

Первая их атака напоминала не заговор, а спектакль.

Джасултан устроила вечерний приём в честь «нового мира» во дворце — теперь ведь она официально стала женой персидского принца.

Все дамы гарема стекались, словно пчёлы на мёд, любопытствуя, как выглядит эта странная чета.

Лейла же была центром внимания.

В лазурном одеянии, расшитом тончайшими серебряными нитями, с полупрозрачной вуалью, она скользила по залу, как туман.

Её танец был завораживающим — плавный, медленный, с каждым движением гипнотизирующий зрителей.

Но пока гости теряли разум от её чар, она приближалась к Гасану, словно случайно проходя мимо.

— Прекрасный вечер, господин, — её голос был как мёд, густой и тягучий.

— Прекрасный, — глупо улыбнулся Гасан, не зная, что его последние минуты уже отсчитываются.

Лейла протянула ему бокал с ароматным напитком, притворно наклонившись:

— Позвольте угостить вас. Говорят, этот настой из моих родных земель даёт самые сладкие сны.

Он ухмыльнулся, с жадностью принял кубок.

— За вашу красоту, госпожа, — промямлил он и осушил бокал до дна.

Это был последний тост в его жизни.

* * *

Утро началось с паники.

Гасана нашли в его покоях мёртвым. Лицо его застыло в странной, полублаженной улыбке.

— Сердечный приступ, — объявили придворные лекари. — Видимо, переутомился, бедняга.

Но Джасултан знала правду.

Лейла появилась в её покоях на рассвете, с той самой ленивой улыбкой, которая означала лишь одно — их план сработал.

— Первый павший, султанша, — промурлыкала она, раскладывая перед ней несколько тонких шёлковых платков, каждый с вышитым именем.

— Ты наслаждаешься этим, — заметила Джасултан, наблюдая за ней.

— Я наслаждаюсь правильной смертью, — спокойно ответила Лейла, закручивая платки в аккуратные свёртки. — У каждого из этих людей на совести — кровь женщин. Они просто пожинают то, что сами посеяли.

* * *

Следующей жертвой стала Айше-хатун, фаворитка одного из старших визирей.

Её боялись все — за язык длинный и привычку шпионить для Валиде.

На приёме у Хюррем Айше подошла к Джасултан, как всегда, жеманно склонившись:

— Хатидже-султан, говорят, вы теперь увлеклись магией и… необычными дружбами, — её голос сочился ядом.

Но Джасултан лишь слегка улыбнулась:

— Ах, милая Айше-хатун, иногда судьба сама приводит к тебе нужных людей.

Она махнула рукой Лейле, и та подошла, держа на подносе изысканный десерт — финики в мёде с миндалём.

— Отведай, — предложила Джасултан с хищной улыбкой. — Это моя новая страсть. Говорят, от них не только сладко во рту, но и мысли становятся яснее.

Айше не смогла устоять перед вниманием, на глазах у всего зала отправила лакомство в рот — и вскоре с достоинством удалилась, не подозревая, что её тело уже приняло каплю особого порошка, который Лейла добыла ещё в детстве.

Айше не умерла.

Но через сутки потеряла голос.

Навсегда.

* * *

— Она больше не сможет сплетничать, — с лёгким весельем прокомментировала Лейла, сидя рядом с Джасултан в тени сада.

— Ты начинаешь мне нравиться слишком сильно, — усмехнулась Джасултан, разливая гранатовое вино.

— Опасно так шутить, султанша, — Лейла подошла вплотную, её голос стал низким, почти обволакивающим. — Со мной легко потерять границы.

Они смотрели друг на друга, как две змеи, что уже сплелись кольцами.

— Иногда границы нужно терять, — прошептала Джасултан, позволяя ей коснуться её запястья.

— О, я могу их разрушить, — Лейла чуть не коснулась её губ.

Но вместо поцелуя она вложила в руку Джасултан новый шёлковый платок с вышитым именем.

— Следующий, султанша.

Их игра продолжалась.

* * *

К утру весь гарем уже знал: ссориться с Джасултан стало смертельно опасно.

Она больше не была просто сестрой султана или скандальной вдовой.

Она стала женщиной, за спиной которой стояли любовь, яд и магия.

И никто не знал, где кончалась её власть… и начиналась её тень.

Глава 10

Тишина.

Такую тишину можно услышать только перед бурей или перед последней исповедью.

В ту ночь гарем погрузился в сон, но во дворце не спал никто.

Джасултан сидела в своих покоях, глядя на угасающий огонь в жаровне. В её пальцах мерно вертелся кинжал с узорчатым лезвием — подарок одного из старых янычаров, когда-то учивших её владеть оружием.

В её глазах был лёд. Спокойствие охотницы, которая ждёт нужный момент.

Лейла молча вошла, её лёгкие шаги не нарушили тишину. На ней был чёрный наряд, который больше походил на кожу ночной пантеры, чем на платье.

— Всё готово, — сказала она, не теряя хищной улыбки. — Стража в саду сменена на моих людей. Кухня — под контролем. Даже ветер сегодня дует нам в спину.

Джасултан наконец оторвала взгляд от огня:

— Сегодня Валиде переступит ту самую черту, за которую нет дороги назад.

— Она думает, что уже выиграла, — хмыкнула Лейла. — Она пригласила тебя завтра на утренний чай.

Знаешь, что это значит?

— Да, — усмехнулась Джасултан, убирая кинжал в пояс. — Завтрак будет… последним. Только не для меня.

* * *

План был прост.

Но для Востока простота — это всегда лишь тонкий слой над ядом.

Валиде намеревалась подсыпать Джасултан особый порошок — редчайший яд, известный лишь избранным травницам.

Но Лейла, словно опытная актриса, уже заменила его на своё зелье — старинный состав, вызывающий временный паралич, но не убивающий.

Человек, выпивший его, терял голос и контроль над телом, оставаясь в сознании.

— Ты уверена? — спросила Джасултан, когда они в последний раз проговаривали детали.

— Уверена, султанша, — ответила Лейла, её янтарные глаза полыхали ночным огнём. — Она станет твоей игрушкой. Прямо во дворце. При всех.

* * *

Утро наступило, как всегда, золотым и ленивым.

Но весь гарем уже знал: сегодня решится судьба.

Все чувствовали это — от наложниц до евнухов.

Джасултан вошла в покои Валиде, словно шла на праздник, вся в золотом, с высоко поднятой головой.

Валиде сидела на возвышении, окружённая дамами, и улыбалась с той самой маской материнской добродетели, под которой прятались клыки.

— Сестра султана, — медленно произнесла она, как кошка, играющая с мышью, — какое счастье видеть тебя такой… здравой после всех событий.

Джасултан легко присела на подушки, глаза её искрились от внутреннего смеха.

— О, я всегда прихожу в себя быстро, Валиде. Особенно, когда знаю, что судьба улыбается мне.

Слуги внесли чай.

Чаши были уже подменены Лейлой.

Когда Валиде, как полагается, первой пригубила напиток, Джасултан склонила голову чуть ниже, не сводя с неё взгляда.

— За мир, который мы сегодня заключаем, — промурлыкала она.

Валиде лишь усмехнулась и выпила.

Прошло ровно пять вдохов.

И Валиде изменилась на глазах.

Её лицо побледнело, губы задрожали, она попыталась встать — но тело больше её не слушалось.

Чашка выпала из рук, разбившись на мраморном полу.

И вот она уже безмолвна, бездвижна, только глаза метались по комнате, полные ужаса.

Джасултан встала, медленно, изящно, как истинная султанша.

— Ах, милая Валиде, — её голос был тих, но в нём звенело наслаждение, — ты всегда говорила, что женщины должны бояться. Что мы должны склоняться перед тобой.

Она подошла ближе, в её движениях была мягкость пантеры, готовой к прыжку.

— Но, видишь ли… теперь бояться будешь ты.

Гарем замер.

Все женщины смотрели с открытым ртом, никто не осмеливался даже шевельнуться.

Джасултан нагнулась к Валиде, едва касаясь губами её уха:

— Ты останешься в этом теле. Немой. Беспомощной.

Ты будешь видеть, как я забираю твой дворец, твою власть, твоих людей.

И никто не посмеет тебе помочь.

Потому что теперь я — Валиде.

* * *

Вечером весь дворец узнал: Валиде-султан тяжело больна.

Все лекарства бессильны, все лекари — в отчаянии.

И единственной, кто проявил «милосердие» и взял её под свою защиту, стала Джасултан.

— Ради уважения к её прежним заслугам, — сказала она с фальшивой скорбью, сидя на приёме.

— Гарем должен быть сплочён.

Женщины гарема, потрясённые, теперь склонялись перед ней, как перед новой королевой.

Лейла наблюдала за всем из тени, с ленивой улыбкой хищницы.

— Вот так падают драконы, — прошептала она на ухо Джасултан ночью, когда они остались вдвоём.

Джасултан, раскинувшись на мягких подушках, медленно пила гранатовое вино.

— И вот так рождаются новые, — ответила она, не отводя взгляда.

Между ними витал жар.

— Что ты хочешь дальше, султанша? — спросила Лейла, играя пальцами с её прядью волос.

— Дальше? — усмехнулась Джасултан, её голос стал бархатным, опасным. — Дальше я возьму всё.

Она притянула Лейлу ближе, их губы встретились в поцелуе, в котором смешались власть, страсть и отголоски победы.

Ночь стала их свидетелем.

* * *

С утра весь дворец уже знал:

Джасултан больше не просто сестра султана.

Она — властительница гарема.

Глава 11

После падения Валиде дворец будто изменился.

Стены, ещё недавно казавшиеся холодными и враждебными, теперь сами склонялись перед Джасултан.

Слуги опускали глаза, едва она проходила мимо.

Жёны визирей, ещё недавно шептавшие за её спиной, теперь наперебой предлагали ей свои «скромные» дары — от шёлковых тканей до редких благовоний.

А гарем… гарем превратился в улей, где главной пчелой стала она.

— Ты собираешься строить свой маленький рай? — усмехнулась Лейла, наблюдая, как Джасултан перебирает список девушек и юношей, которых ей предлагали во внутренний круг.

— Нет, — ответила Джасултан спокойно, не отрывая взгляда от списка. — Я строю свой меч.

* * *

Первой в её гарем вошла юная наложница с глазами цвета грозы и острым, как кинжал, умом. Её звали Михри.

Она родилась в семье купца, но ещё в детстве была продана во дворец за дерзкий нрав и слишком уж цепкий взгляд.

— Почему ты хочешь быть при мне? — спросила Джасултан, разглядывая её, как редкую птицу.

Михри ответила без тени страха:

— Потому что только под твоим крылом я не стану жертвой.

Её прямота понравилась Джасултан.

— Ты умна, — сказала она, — но я не терплю предательства.

— Я верна тем, кто сильнее, — дерзко ответила Михри.

И Джасултан рассмеялась впервые за много дней:

— Останься. Я найду тебе применение.

* * *

Следом появилась женщина постарше — Бану, бывшая супруга визиря, которую тот изгнал после того, как влюбился в молодую наложницу.

Но Бану не ушла на покой, как другие брошенные жёны. Она выкупила себе свободу, занялась торговлей благовониями и через несколько лет разбогатела.

— Я слышала о тебе, — сказала Джасултан, когда Бану встала перед ней, облачённая в тёмно-зелёный наряд, скрывающий лишь часть роскошных форм. — Говорят, ты знаешь, как пахнет власть.

— Власть пахнет деньгами и кровью, султанша, — без улыбки ответила Бану. — Я готова делиться и тем, и другим.

— Добро пожаловать, — с тонкой усмешкой произнесла Джасултан, принимая в гарем ещё одну острую стрелу.

* * *

Так, по одной, она собирала свой гарем, но это уже был не гарем для удовольствия.

Это было военное искусство.

В её покоях теперь жили шпионки, купчихи, мастеровые, красавицы с ядом в крови и умом, способным разорить полцарства.

Даже Хюррем смотрела на её новое окружение с опаской:

— Ты строишь не гарем, а улей убийц, сестра.

— Я строю опору, — спокойно отвечала Джасултан, перебирая платки с шифрами. — Гарем — это не подушки и благовония. Это сердце дворца.

Кто держит гарем — держит всё.

* * *

Но, как водится, покой ей только снился.

Вечером, когда она сидела в саду, к ней явился гонец от султана.

Тот самый брат, который до сих пор сохранял молчание, наблюдая за дворцовыми бурями с высоких балконов.

Гонец склонился перед ней, протягивая пергамент с золотой печатью.

— Его Величество приглашает вас на ужин, — с поклоном произнёс он.

Джасултан подняла бровь.

— Один на один?

— Да, султанша. И велено без охраны.

* * *

— Это ловушка, — прошипела Хюррем, услышав о приглашении. — Он может захотеть убрать тебя, пока ты ещё не пустила корни слишком глубоко.

— Он не настолько глуп, — задумчиво сказала Джасултан, глядя в окно, где над дворцом висела алая луна. — Если бы хотел убить, не посылал бы приглашений.

Лейла, наблюдавшая за ней из угла комнаты, тихо заметила:

— Но он мог захотеть чего-то другого.

Ты ведь знаешь, у султанов бывает странный вкус.

Джасултан усмехнулась:

— Пусть попробует. Я не та, кого можно съесть безнаказанно.

* * *

Вечер был прохладным. Джасултан надела тёмный наряд, похожий на ночную тень, украшенный серебром.

Она пришла во дворец султана одна, как было велено, но внутри неё не было ни страха, ни сомнений.

Великий зал оказался пуст. Лишь стол с вином и фруктами, и сам султан — в тёмном халате, с открытым воротом и взглядом, в котором смешались любопытство и опасность.

Он встретил её спокойно, с лёгким наклоном головы:

— Хатидже-султан.

— Я больше не ношу это имя, — сказала она холодно, подходя ближе. — Теперь я Джасултан.

— Прекрасно, — его улыбка была едва заметна. — Садись, Джасултан.

Сегодня ты — моя гостья.

Она села напротив, их взгляды встретились, как мечи перед поединком.

— Ты удивила весь дворец, сестра, — сказал султан, медленно разливая вино. — Я знал, что ты опасна. Но чтобы так ловко снять Валиде с шахматной доски… Я впечатлён.

— Если ты пригласил меня сюда, чтобы меня похвалить, — лениво ответила Джасултан, — я могу не тратить время.

Он рассмеялся. Низко, глухо, как зверь в пещере.

— Нет. Я пригласил тебя, чтобы предложить сделку.

Она лишь прищурилась.

— Я хочу, чтобы ты стала моей великой визиршей.

Единственной женщиной, допущенной в совет.

Но взамен ты должна поклясться мне в верности.

Тишина повисла на тончайшей нити.

— Хитро, — усмехнулась Джасултан. — Ты хочешь, чтобы я подчинилась тебе, даже когда весь дворец уже склоняется передо мной.

— Я хочу, чтобы ты была со мной, а не против меня, — прямо ответил султан, подаваясь вперёд. Его голос стал ниже. — Слишком много крови пролилось, чтобы я рисковал потерять такую силу.

И тогда Джасултан улыбнулась — опасно, обольстительно, с той самой ленцой, от которой у мужчин рождались дурные сны.

Она встала, подошла к нему почти вплотную, её пальцы скользнули по его подбородку, заставляя его посмотреть прямо в её глаза.

— Я подумаю над твоим предложением, брат, — шепнула она, играя голосом, словно шелком. — Но помни: если я клянусь — я или верна до конца… или убиваю первым ударом.

Она обвела его взглядом, развернулась и ушла, оставив за собой лишь аромат апельсинов и ладана.

* * *

Всю ночь дворец не спал.

Потому что теперь Джасултан держала в руках не только гарем.

Она держала ключи ко всему дворцу.

Глава 12

Ночь была душной.

Тяжёлые портьеры лишь слабо колыхались от редких порывов ветра, наполненного ароматами жасмина и пряного дыма.

Но Джасултан не спала.

Она стояла у окна, глядя на дворец, который теперь принадлежал ей почти целиком.

Почти.

Приказ султана всё ещё оставался на столе — на пергаменте с его печатью, предложением, которое могло превратить её в первую женщину-советницу или… поставить её в золотую клетку.

Она не любила слово «почти».

В её гареме уже воцарилась тревожная тишина. Лейла, улегшаяся на подушках в углу комнаты, играла с кинжалом, поглядывая на хозяйку с лёгкой иронией.

— Ты думаешь слишком долго, султанша, — мурлыкнула она, проводя пальцем по лезвию. — Разве тебе свойственно колебаться?

— Мне свойственно выигрывать, — отрезала Джасултан, не отводя взгляда от тьмы за окном. — В его предложении нет верности. Там есть лишь желание прицепить к моей ноге цепь.

Лейла хмыкнула, растягиваясь на подушках, как кошка.

— Тогда, возможно, тебе стоит посмотреть на свою цепь поближе.

И в этот момент в дверь негромко постучали.

Джасултан даже не обернулась:

— Пусть войдёт.

Вошёл мужчина. Высокий, загорелый, с резкими чертами лица, обрамлёнными густыми тёмными волосами. Его движения были грациозны, но в них сквозила военная выправка.

На нём был лишь простой тёмный кафтан, но держался он так, словно носил корону.

Лейла прищурилась.

— Неужели султан прислал своего пса? — лениво спросила она.

Но Джасултан вдруг замерла, словно увидела призрака.

— Ты… — медленно прошептала она, разглядывая гостя.

Он склонил голову в лёгком поклоне, его голос был низким, с хрипотцой:

— Рад, что ты меня помнишь, султанша.

Лейла, почувствовав перемену в атмосфере, села ровно, в её глазах заплясали опасные искорки.

— Кто ты?

— Его зовут Фархад, — медленно сказала Джасултан, не отрывая взгляда. — Когда-то давно я спасла его от казни.

Он поднял на неё глаза — темные, как ночное море.

— Ты не просто спасла меня, Джасултан, — голос его стал тише. — Ты купила меня на аукционе рабов… и подарила свободу.

Лейла усмехнулась:

— Как мило. История о великодушной хозяйке и преданном мальчике.

Но Фархад не отреагировал. Его взгляд был направлен только на Джасултан.

— Ты отдала мне жизнь. Я клялся, что вернусь, когда стану достоин.

И вот я здесь.

Джасултан медленно подошла ближе, их лица были теперь почти на одном уровне.

— Ты исчез, Фархад. Навсегда.

— Я был слишком слаб, чтобы остаться, — честно ответил он. — Но теперь всё иначе.

Он бросил на пол перед ней мешочек, в котором зазвенели золото и редкие драгоценности.

— Я привёз всё, что добыл за эти годы. Я — капитан караванов, торговец, воин, контрабандист.

Мои корабли заходят в самые опасные порты.

Он посмотрел ей в глаза, и в его голосе зазвучало что-то, от чего даже у Лейлы по спине пробежал холодок:

— И теперь я хочу принадлежать только тебе.

* * *

Лейла молча встала и подошла ближе, разглядывая Фархада, как тигрица нового самца на её территории.

— Ты, конечно, красиво говоришь, — усмехнулась она, обводя пальцем его плечо. — Но я не верю мужчинам с красивыми речами.

— А я не говорю для тебя, ведьма, — спокойно ответил Фархад, даже не моргнув.

В его голосе не было ни страха, ни желания. Он смотрел только на Джасултан.

— Почему ты решил, что я тебя приму? — тихо спросила она.

Он медленно опустился на колено, его поза была вызывающе-уверенной:

— Потому что теперь я не мальчик-раб.

Я тот, кто может держать меч рядом с твоим троном… и не бояться умереть за тебя.

* * *

Тишина повисла между ними густая, как восточный ладан.

Лейла смотрела на них с нескрываемым раздражением, в её взгляде сверкнули острые искры ревности, но она промолчала.

Джасултан, не отводя взгляда, склонилась к Фархаду, её голос был бархатным, но в нём звучал хищный металл:

— Хорошо. Я возьму тебя.

Он поднял голову, его глаза вспыхнули, но она тут же добавила, с хищной улыбкой:

— Но если ты солжёшь мне хоть раз, или попробуешь скрыть свою истинную цель, я сниму с тебя шкуру и сделаю из неё ковёр для моего сада.

Её голос был обволакивающим, как яд, и Лейла невольно усмехнулась — Джасултан была великолепна.

Фархад кивнул:

— Я принимаю твои правила.

* * *

После его ухода Лейла подошла к ней, сверкая глазами.

— Ты осознаёшь, что только что впустила в дом волка?

— Я умею приручать волков, — спокойно ответила Джасултан, разливая вино в тонкие чаши.

— Он опасен, — Лейла не отступала, её голос стал холоднее. — Ты видела его глаза? Это не просто благодарность.

— Я видела, — кивнула Джасултан и медленно отпила глоток. — Там не благодарность.

Она чуть улыбнулась, словно смакуя вкус редкого вина:

— Там — желание. И, возможно, жажда власти.

Но это лишь делает игру интереснее.

* * *

Ночью Джасултан осталась одна.

Фархад поселился во внешних покоях, но её мысли всё ещё кружили вокруг него.

Мужчина из прошлого. Сильный, опасный, с глазами, которые обещают либо вечную преданность, либо сладкую погибель.

И в то же время — приглашение султана, висящее на столе, как ловушка, в которую она могла войти сама.

Она вдруг рассмеялась — низко, хрипло, с наслаждением.

— Кажется, Восток снова бросил мне кости, — прошептала она, глядя в темноту.

Но кто кого обыграет в этой партии — было пока неясно.

Глава 13

Восток славится своими рассветами.

Небо над дворцом полыхало розовым и золотым, словно кто-то разлил расплавленный янтарь по шёлковой ткани. Но в покоях Джасултан солнце не могло пробиться сквозь тяжёлые шторы. Там царил полумрак, пронизанный лишь ароматом благовоний и едва слышным дыханием новой опасности.

Фархад появился на рассвете, без вызова.

Он вошёл, как будто имел полное право быть там, где не ступала нога мужчины без дозволения.

— Ты храбрый или глупый? — лениво протянула Лейла, сидя на подушках и полируя ножик, настолько тонкий, что он мог разрезать шелковую прядь.

Фархад лишь скользнул по ней взглядом, даже не замедлив шаг.

Он двигался уверенно, как зверь, которому всё равно, кто и что стоит у него на пути.

Он подошёл прямо к Джасултан, которая, полулёжа, читала письмо.

— Ты знаешь, что за вторжение в покои султанши тебя могут скормить собакам? — её голос был ледяным, но в уголках губ дрожала тень улыбки.

— Пусть попробуют, — спокойно ответил Фархад. — Я здесь не за их милостью.

Он стоял слишком близко, её чуть слышный аромат сводил с ума: ноты граната, апельсинов и что-то тёмное, тяжёлое, как сандал.

— Скажи мне, чего ты хочешь на самом деле, — она отложила письмо и встретилась с ним взглядом. — Я не верю в благородство ради благодарности. Ни на Востоке, ни тем более среди мужчин вроде тебя.

Фархад медленно наклонился, его губы почти коснулись её виска, но в его голосе не было желания соблазнить.

— Я хочу остаться рядом. И быть тем, кого ты не сможешь выкинуть, как старую перчатку.

Лейла, наблюдая за этой сценой, прищурилась и резко встала.

— Я устала от этого спектакля, — её голос был ядовит. — Если ты позволишь, султанша, я докажу, что он не тот, за кого себя выдаёт.

— Докажи, — без эмоций сказала Джасултан, откидываясь на подушки. — Только без крови на коврах.

Лейла подошла к Фархаду, обошла его кругом, словно танцуя вокруг жертвы.

— Ты говоришь, что предан, но твои руки выдают тебя, — её голос был ласковым, но каждый её шаг был угрозой.

— И что ты в них увидела? — Фархад даже не шевельнулся.

— Шрамы, — Лейла провела пальцем по его запястью. — В таких местах их оставляют только те, кто носил цепи… но не рабские.

Это узлы корабельных канатов.

Ты был не просто торговцем. Ты пират.

В комнате повисла тишина.

Фархад не отступил ни на шаг.

— Браво, — холодно сказал он. — Да, я брал то, что хотел. Но я никогда не предавал тех, кого считал своими.

Лейла усмехнулась, резко схватив его за подбородок.

— Ты слишком смел, чтобы быть просто наёмником. Слишком упрям, чтобы быть слугой.

Она наклонилась к его уху:

— Ты хочешь её. Но ты забудешь, что ты здесь гость. И однажды тебе это дорого обойдётся.

И, оставив на его щеке царапину ногтем, она удалилась, скользнув в боковые двери, словно исчезнув.

* * *

Джасултан всё это время смотрела на Фархада, не отводя взгляда.

— Так ты пират, — произнесла она с лёгкой насмешкой, от которой у многих мужчин холодело внутри. — А говоришь о преданности.

Он шагнул ближе, его рука мягко, но решительно легла на её запястье. Его ладонь была горячей, грубой, с шершавой кожей, но в этом прикосновении не было ни дерзости, ни страха. Лишь уверенность.

— Да. Я был пиратом, — его голос стал ниже. — Я брал то, что хотел.

Но я никогда не забывал, кому обязан жизнью.

Его пальцы сжали её запястье чуть сильнее, словно напоминая, что он не игрушка.

— И теперь я хочу быть твоим, Джасултан. Не как раб. Не как воин.

Как мужчина.

Его взгляд был обжигающим, там больше не было покорности. Только открытая, опасная страсть.

* * *

Но прежде чем она успела что-то ответить, в комнату ворвался евнух, побледневший до синевы.

— Султанша! Его Величество требует вас немедленно. Секретная встреча. Он ждёт вас на тайной террасе.

Джасултан медленно поднялась, обвела Фархада долгим взглядом:

— Мы не закончили.

Фархад чуть улыбнулся, его голос прозвучал как предостережение:

— Я не уйду.

* * *

Султан ждал её в самом сердце дворца — на террасе, где собирался лишь во время тайных советов.

Он сидел на низких подушках, глядя на город, окутанный золотым туманом заката.

— Ты заставила меня ждать, сестра, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я привыкла, что мужчины ждут меня, — спокойно ответила она, подходя ближе.

Султан обернулся. Его лицо было спокойным, но глаза полыхали.

— Я не приглашал тебя ради игры в слова, Джасултан. Я даю тебе последний выбор.

Он протянул ей два предмета.

В одной руке — кинжал с золотой рукоятью, украшенный символом власти.

В другой — шёлковый пояс, тот самый, что носили наложницы, признанные собственностью султана.

— Ты можешь взять кинжал — и стать моей великой визиршей. С полной властью.

Или ты возьмёшь пояс — и станешь моей женщиной. С ещё большей властью… но без права на свободу.

Он смотрел на неё так, словно видел её насквозь.

— Решай, Джасултан. Здесь и сейчас.

Тишина повисла между ними, как затишье перед бурей.

Глава 14

Ветер тянул за полы её лёгкого халата, но Джасултан стояла неподвижно, словно вырезанная из мрамора.

Султан по-прежнему держал в руках две вещи: кинжал и пояс.

Один — символ власти.

Другой — символ подчинения… но с правом быть ближе всех к трону.

— Выбирай, — повторил он, пристально глядя ей в глаза. — Здесь нет правильного решения. Есть только путь, за который ты готова заплатить.

Джасултан медленно провела пальцами по кинжалу — тёплая рукоять, холодный металл.

Она взяла его… на миг.

Но затем её рука легко, почти небрежно, скользнула к поясу.

Она провела по нему ладонью, изучая тонкость шёлка, роскошную вышивку.

Все напряжённо замерли.

Она улыбнулась — чуть, но достаточно, чтобы султан понял: это улыбка женщины, которой нельзя доверять до конца.

И взяла кинжал.

— Я выбираю то, что может перерезать любую нить, — тихо сказала она, убирая оружие за пояс. — Ни одна власть не стоит того, чтобы класть шею под нож.

Султан медленно кивнул, его глаза блеснули — то ли уважением, то ли разочарованием.

— Мудро. И опасно, — произнёс он. — Теперь ты будешь моей визиршей. Но помни, сестра, в этой игре у каждого кинжала есть лезвие с двух сторон.

Она едва заметно склонила голову.

— У меня — с трёх.

* * *

Вернувшись в свои покои, Джасултан ощутила, что всё её тело будто горит.

Не от страха, не от волнения — от того сладкого возбуждения, которое приходит после победы. После риска.

Лейлы нигде не было — лишь тишина, звенящая, как струна.

И в этой тишине из тени вышел Фархад.

Он стоял расслабленно, но в его глазах уже полыхал огонь.

— Значит, ты выбрала кинжал, — его голос был низким, с хрипотцой. — Я знал.

Она медленно подошла к нему, не отводя взгляда.

— Думаешь, ты меня знаешь?

— Я знаю тебя лучше, чем ты сама, — тихо сказал он, подходя ближе, пока между ними не осталось ни шага. — Ты хочешь быть сильной. Но сейчас ты хочешь совсем другого.

Он обхватил её запястья — уверенно, крепко, но без боли. Его руки пахли морем, кожей и пряностями.

— Ты хочешь забыть, как это — дрожать не от страха, а от страсти.

Её дыхание сбилось на долю секунды. Она почувствовала, как его пальцы скользнули по её талии, сильные, цепкие, как канаты.

— Осторожно, Фархад, — прошептала она, её голос был бархатно-опасен. — Я могу и порезать.

— А я могу сделать так, что ты сама попросишь меня остаться, — его губы скользнули по её шее, жарко, вызывающе.

Но Джасултан была не той женщиной, что легко сдаётся.

Она резко перехватила его за ворот, с силой прижимая к себе, и в её глазах полыхала дерзкая усмешка.

— Хочешь играть? Так играй, но по моим правилам.

Она развернула его, словно куклу, и сама прижала к стене, ловко, без единого лишнего движения.

— Здесь я выбираю, кто держит поводья, — её губы были близко, дыхание обжигало. — И если ты хочешь быть со мной…

Ты будешь вначале гореть в моём огне.

Фархад смотрел ей прямо в глаза, дыхание его стало прерывистым, но он не отступил, не попросил пощады.

— Тогда зажги, — прохрипел он, и в его голосе было всё: страсть, вызов, покорность… и обещание схватки.

* * *

Эта ночь стала их первой битвой.

Без нежности. Без фальши.

Она позволяла ему ровно столько, сколько хотела, забирая больше, чем давала. Каждое их движение было острым, как поединок клинков, где искры слетали с кожи и взглядов.

Она водила его по грани между сладостью и болью, между подчинением и вызовом.

И когда он, обессиленный и обнажённый, лежал у её ног, Джасултан медленно провела пальцем по его губам.

— Запомни это, Фархад, — её голос был ленивым, но опасным. — Я могу взять тебя, могу отпустить…

Но всегда ты будешь моим.

Он лишь улыбнулся — дерзко, несмотря на изнеможение.

— Я и не хочу быть другим.

* * *

Утро принесло не тишину, а известие, от которого даже у Джасултан холодно сжалось сердце.

Гонец вбежал в её покои, едва дыша.

— Султан повелевает срочно прибыть в совет! У стены дворца вспыхнул мятеж! Янычары требуют объяснений, почему ты стала визиршей!

И в этот момент она поняла: настоящая война только начинается.

Глава 15

Во дворце царила лихорадка.

Коридоры, обычно наполненные размеренным шёпотом и лёгким шорохом шёлка, теперь гудели, как потревоженный улей.

Слуги носились туда-сюда, советники суетились, а за окнами раздавался рокот барабанов янычар — зловещий, ритмичный, такой, от которого кровь стынет в жилах.

Фархад стоял у двери покоев Джасултан, опершись на стену, спокойный и сосредоточенный, словно не он этой ночью сгорал в её постели, будто был частью её дыхания.

Джасултан встала перед зеркалом, хладнокровно укладывая волосы.

Ни капли тревоги, ни капли страха — только чёткие, отточенные движения, достойные самой богини войны.

Она надела тёмно-алый кафтан, расшитый золотыми нитями.

К поясу пристегнула тот самый кинжал — символ власти, который подарил ей султан.

— Ты выглядишь так, будто собираешься на праздник, — усмехнулся Фархад, глядя, как она застёгивает застёжки.

— Для меня власть — это и есть праздник, — холодно ответила она, бросив последний взгляд на отражение.

Она повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул знакомый огонь.

— Если что-то пойдёт не так — ты знаешь, что делать.

Он молча кивнул.

— Я не дам им тебя сожрать.

Она улыбнулась — тонко, хищно.

— Я и сама хорошо кусаюсь.

* * *

Великий совет собрался на рассвете.

Все важные визири, придворные, старшие янычары, муфтий — мужчины, что привыкли решать судьбы целых народов за одним столом.

И вот в этот зал, полный тяжёлого табачного дыма и враждебных взглядов, вошла она.

Джасултан.

Одна.

Как только она пересекла порог, зал наполнился гулом шёпота. Кто-то с нескрываемым презрением отвёл глаза, кто-то, напротив, глядел жадно, ожидая зрелища.

В глубине зала сидел султан, спокойно наблюдая за ней, будто эта буря происходила вовсе не в его дворце.

— Джасултан-султанша, — ледяным тоном начал один из старших визирей, массивный, с лицом, похожим на разваренный финик. — Гарем — твоё место. Мы не признаём решения, которое шокировало весь дворец. Женщина не может быть визиршей!

— Женщина не может быть визиршей, — эхом повторил второй, молодой, но с глазами змеи. — Ты посмела оскорбить весь совет, поставив себя выше нас.

— А ещё ты развратила янычар, — вмешался третий, старый и седой. — Слухи ползут, что ты с юных лет держала с ними срамную дружбу, будто сама была воином!

В зале воцарилась напряжённая тишина.

Но Джасултан не потемнела в лице. Наоборот, её губы тронула почти насмешливая полуулыбка.

— Срамная дружба, говорите? — её голос прозвучал мягко, но так, что по коже пробежали мурашки. — Странно. Я думала, мы здесь собрались решать дела государства, а не обсуждать, кто с кем дружил в юности.

Визири зашипели, как ужи на сковороде.

— Ты смеешь нас унижать?

— Я смею говорить правду, — отрезала она. — Но раз уж вы хотите обсудить янычар, давайте обсудим.

Кто, как не янычары, в течение десяти лет спасал ваши жирные спины от мятежей?

Кто, как не янычары, удерживал границы, пока вы разоряли казну своими «подарками»?

Она сделала шаг вперёд, и на мгновение даже старики невольно отпрянули.

— Вы говорите, что они недовольны? — её голос стал звонким, как сталь. — Ещё бы!

Их годами держат в нищете, обещая награды за кровь, а получают они только подачки.

Её взгляд обвёл весь зал.

— А если завтра янычары решат, что им выгоднее склониться под чужой флаг?

Кто тогда останется защищать ваши дома?

Султан молча наблюдал, не вмешиваясь.

— Я предлагаю не праздные слова, господа, — продолжила Джасултан, спокойно вынимая кинжал и вонзая его прямо в стол, чтобы все увидели, как дрожит дерево под её ударом. — Я предлагаю сделку.

— Какую? — сдавленно спросил один из визирей, не сводя глаз с кинжала.

— Я объявлю новый указ. Каждый янычар, верный трону, получит землю и дом после службы.

А семьи погибших — пожизненное содержание.

И деньги на это мы возьмём не из казны, — её глаза хищно блеснули, — а из ваших личных сундуков. Из всех накопленных «подарков».

Зал взорвался, как улей, в который кинули факел.

Крики, угрозы, проклятия.

Но она лишь стояла, спокойно слушая эту какофонию мужских голосов, и с каждым мгновением её улыбка становилась шире.

— Хватит! — рявкнул вдруг султан, ударив ладонью по подлокотнику трона.

Все мгновенно замолчали.

— Султанша права, — произнёс он, глядя на неё с почти восхищённой холодностью. — Я поддерживаю её указ.

— Но это грабёж! — взвизгнул один из визирей.

— Это государственная необходимость, — отрезал султан. — И вы все подпишете его прямо сейчас.

Визири были бледны, как стены мечети. Они поняли — их обыграли.

Один за другим они с мрачными лицами склонились над указом, оставляя свои подписи.

* * *

Когда всё было закончено, и совет, униженный и подавленный, вышел из зала, султан медленно подошёл к Джасултан.

— Ты коварна, сестра, — негромко сказал он, в голосе его звучало что-то между восхищением и опасением. — Ты умеешь превращать любую угрозу в трон под своими ногами.

Она встретилась с ним взглядом, её голос был тихим, но твёрдым:

— Я не строю тронов. Я строю империю.

Он усмехнулся, качая головой.

— Осторожно, Джасултан. Слишком яркие звёзды быстро падают.

Она прошептала ему на ухо, уходя:

— Я не звезда, брат. Я солнце. И лучше не пытаться меня затмить.

* * *

Вечером она вернулась в свои покои, где её уже ждал Фархад.

Он сидел, держа в руках чашу с вином, глядя на неё тем взглядом, в котором снова полыхал огонь.

— Ты сегодня убила половину их гордости одним словом, — сказал он. — И теперь ты — самая могущественная женщина во всём дворце.

Она подошла к нему, улыбаясь лениво, как хищница, вернувшаяся с охоты.

— А ты, Фархад, — её голос стал низким, бархатным, — готов быть рядом с той, кто теперь сильнее всех?

Он поднялся, подошёл вплотную, его ладони скользнули по её талии.

— Я готов быть рядом с той, кто сжигает всех, кого касается.

И в этой ночи, где было вино, пряности и сладкий дым, они снова слились в поцелуе, полном власти и страсти.

Глава 16

Дворец притих, будто переваривая события прошедшего дня.

Но в покоях Джасултан ночь лишь начиналась.

Она сидела у мозаичного столика, покрытого пергаментами, картами и шёлковыми свитками. Свет лампад плясал на её лице, оттеняя золотистые блики в глазах.

Фархад молча наблюдал за ней, облокотившись на дверной косяк.

Он привык к её молчаливым стратегиям, но в этот раз чувствовал, как атмосфера сгущается.

— Ты сегодня уничтожила их. Но, похоже, ты уже думаешь о новой охоте, — усмехнулся он, скрестив руки на груди.

— Это не охота, — не поднимая взгляда, ответила Джасултан. — Это зачистка поля перед новой игрой.

Она развернула карту восточных земель, провела пальцем по ней, словно лаская тонкую линию побережья.

— Там, за морем, находится держава, что пока держится в стороне. Но они наблюдают. Их посол уже в пути. Он прибудет завтра.

Фархад нахмурился:

— Ты хочешь играть с чужими державами, когда едва удержала власть здесь?

— Хочу не играть. Хочу привязать их к себе, — её голос был сладким, как вино, но в нём сквозил металл.

Она посмотрела на него, и в её взгляде зажглось что-то опасное.

— Мне нужно создать собственную стражу. Тех, кто будет верен не султану, не янычарам, а только мне.

И этот посол — ключ.

Фархад подошёл ближе, его лицо оставалось спокойным, но глаза вспыхнули.

— Посол или мужчина?

Джасултан медленно поднялась, её движения были плавными, как у змеи.

— Посол, — её голос стал бархатно-холодным. — А мужчина… лишь если он окажется достойным.

Она подошла к Фархаду вплотную, её пальцы скользнули по его груди, обжигая кожу сквозь тонкую ткань.

— Или ты думаешь, что я могу выбрать кого-то ещё, когда у меня уже есть ты?

Её слова прозвучали как вызов и как ласка одновременно.

Фархад поймал её запястье, слегка сжал, не отпуская взгляда:

— Я думаю, ты всегда выберешь того, кто лучше играет.

И я готов сыграть с ним — если ты того пожелаешь.

Её губы изогнулись в улыбке, остро-сладкой.

— Вот это ответ настоящего мужчины.

* * *

На следующий день дворец кипел от волнений.

Посол прибыл рано утром.

Его встречала торжественная процессия, но всем было ясно — он приехал не просто как гость.

Мужчина, вышедший из роскошного паланкина, сразу заставил многих женщин задержать дыхание.

Высокий, стройный, с тёмной кожей, почти медной, и глазами цвета тёплого янтаря. Его лицо украшала короткая, аккуратная борода, а движения были плавны и грациозны, как у хищного зверя.

На нём был тёмно-зелёный кафтан, расшитый золотом и бирюзой, а пояс скрывал тонкий кинжал с рукоятью из нефрита.

— Посол державы Багдадской, господин Саид ибн Халид, — провозгласил глашатай.

Но Джасултан не спешила спуститься к нему сразу.

Она наблюдала из-за решётки балкона, как он легко ступает по мраморному двору, с улыбкой, за которой скрывалась не только дипломатия.

— Он опасен, — пробормотала Лейла, возникшая рядом, как тень. — Этот человек не просто посол. Он торговец войнами.

— Тем интереснее, — ответила Джасултан, играя серьгами из нефрита, словно примеряя его камень на себя. — Он привёз мне оружие. Осталось понять, какое.

* * *

Позже, когда посол прибыл в её покои, атмосфера стала густой, как мускус.

Саид ибн Халид вошёл неспешно, оглядывая убранство с лёгкой улыбкой, будто уже видел такие дворцы сотни раз.

Но, встретив взгляд Джасултан, он едва заметно склонил голову.

— Султанша, чья слава дошла даже до моего далёкого города, — его голос был густым, словно сладкое вино, но в нём таилась сила, которую не каждый осмелится проверить.

— Посол, чьи товары могут поднять войска, — ответила она с лёгким полушёпотом. — Что ты предлагаешь мне взамен за гостеприимство?

Он усмехнулся, бросив ей шёлковый мешочек.

— Я привёз не только специи и золото. Я привёз людей. Армейских мастеров, учителей боя, стрелков. Все они ищут госпожу, достойную их навыков.

Джасултан развернула мешочек, там были фигурки — миниатюрные воины, вырезанные из чёрного дерева.

— Я слышал, что султанша любит играть в стратегии, — добавил он, глядя прямо в глаза.

Она медленно провела пальцем по одной фигурке — воин с саблей, ловко вырезанный.

— Я предпочитаю выигрывать, а не играть, — прошептала она, слегка наклонившись, чтобы его слова не слышал никто кроме неё. — Ты предлагаешь мне армию?

— Я предлагаю тебе ключ к твоей новой власти, — он говорил тихо, и их дыхания почти смешались. — Я знаю, ты хочешь построить собственную силу. Я знаю, ты готова заплатить.

Она улыбнулась, словно кошка, учуявшая молоко.

— А цену ты назовёшь позже?

Он чуть склонил голову.

— Я привык, чтобы женщины сначала распробовали товар… а потом сами предлагали цену.

* * *

Когда он ушёл, Лейла подошла к ней, мрачная и подозрительная.

— Он опасен.

— Все мужчины опасны, — спокойно ответила Джасултан, медленно расставляя фигурки на мозаичном столе, будто начинала новую партию.

— Он соблазнит тебя, чтобы взять за горло.

— Пусть попробует, — её голос стал сладко-хищным. — Иногда полезно позволить мужчине думать, что он охотник. Пока он сам не окажется в ловушке.

* * *

Вечером Фархад вошёл в её покои, мрачный, сдержанный.

— Он бросил тебе вызов, — тихо сказал он. — И ты собираешься сыграть.

Джасултан подошла к нему вплотную, её ладони скользнули по его плечам.

— Я собираюсь выиграть, — её голос был шёпотом. — А ты… будешь рядом.

Ты — мой клинок.

А он — мой яд.

Она притянула его к себе, жарко и властно, её поцелуй был как приказ.

— Завтра я начну новую партию, Фархад.

И мне нужен верный игрок на моей стороне.

Он крепко сжал её, их тела сплелись в едином ритме.

— Я уже на твоей стороне, Джасултан.

Но помни, я тоже умею играть.

Глава 17

Ночь над дворцом была тёплой, пропитанной запахом апельсиновых цветов и мускуса.

Всё вокруг дышало ожиданием.

В тенях сада уже собирались те, кто был допущен к тайному банкету — редкие гости, приближённые к трону и те, кого нельзя называть вслух.

В этом мире играли не в музыку, а в власть.

И главным инструментом был флирт, за которым скрывались кинжалы.

* * *

Джасултан вошла в зал последней.

Её платье было будто соткано из самой ночи — чёрный шёлк с тончайшей вышивкой золотыми нитями, которые мерцали при каждом её шаге, словно россыпь звёзд.

Глубокий вырез на спине, откровенный даже для дворца, открывал тонкую линию позвоночника и алый шрам от украшения-клинка, который она носила в юности.

Волосы были убраны высоко, на шее лежала нить зелёного нефрита — подарок Саида, который она надела нарочно, чтобы подчеркнуть свой настрой.

Она прошла мимо собравшихся медленно, словно заставляя всех задерживать дыхание.

Фархад шёл позади, одетый скромно, но в его тени чувствовалась угроза.

Он был её невидимой стеной, но сегодня Джасултан намеренно оставила между ними расстояние.

В центре зала сидел Саид ибн Халид, спокойно, даже немного лениво покручивая в руках бокал с тягучим рубиновым вином.

Его взгляд тут же метнул искру интереса, как только она появилась.

— Султанша блистает, как и положено хозяйке этой ночи, — его голос был лёгким, но с ноткой вызова.

— Я всегда блистаю, когда это нужно, — ответила она, опускаясь на шёлковые подушки напротив.

Между ними оставалось ровно столько пространства, сколько нужно для интриги.

* * *

Вино текло рекой, блюда сменяли одно другое, а под тихую музыку начинались настоящие игры.

Танцовщицы извивались под томные мелодии, их тела были как тени, и в их танце сквозили намёки на запретное.

Но Джасултан смотрела только на Саида.

И он — только на неё.

— Расскажи мне, посол, — её голос был ленивым, но внутри уже закручивалась пружина. — Как в твоей стране наказывают тех, кто смеет играть двойную игру?

Он усмехнулся, отпивая вино.

— У нас за это не наказывают. У нас таких людей делают советниками, — ответил он с лёгкой насмешкой.

Джасултан улыбнулась уголком губ.

— А как же доверие?

— Его покупают, как всё остальное.

Она медленно провела пальцем по краю бокала, глядя ему в глаза.

— Тогда скажи, Саид, сколько стоит твоё доверие?

Он наклонился ближе, и их лица почти соприкоснулись.

— Моё доверие достаётся лишь тем, кто готов играть на грани, — его голос стал низким, тягучим. — А ты, султанша, похоже, именно из таких.

Она чуть усмехнулась, наклонилась так, что их губы почти коснулись.

— Ты даже не представляешь, насколько.

* * *

И в этот момент она отдала едва заметный знак.

Слуга приблизился, поставил перед ней небольшой ларец из чёрного дерева.

— Это подарок твоего народа? — спросила она, глядя на Саида, но уже с иронией.

— Открой его сама, — ответил он, и в его голосе прозвучала улыбка.

Она медленно раскрыла крышку.

Внутри были четыре маски — из тёмного металла, каждая с вырезами для глаз, украшенная узорами.

И тонкие кинжалы с изогнутыми лезвиями, как змеи.

— Это…?

— Тайная стража, — сказал Саид, глядя на неё внимательно. — Четыре лучших воина моей страны. Они не знают пощады.

Они носят маски, чтобы их лица не видели ни друзья, ни враги.

— И ты предлагаешь мне их?

— Я предлагаю тебе власть над тенями, султанша, — его голос стал мягче, опаснее. — Их лояльность — лишь тебе. Они знают только одного хозяина. Или хозяйку.

Джасултан медленно взяла одну из масок, её пальцы изучали металл, холодный и гладкий, словно гладь ночного озера.

— А если я надену её сама?

Саид улыбнулся, глаза его вспыхнули с опасным интересом.

— Тогда ты станешь самой опасной женщиной Востока.

* * *

Поздно ночью, когда гости уже начали покидать зал, Джасултан поднялась, взяв ларец с собой.

Но на прощание она склонилась к Саиду, её губы почти коснулись его уха.

— Будь осторожен, посол, — прошептала она, сладко и ядовито. — Я могу понравиться твоим теням больше, чем ты сам.

Он усмехнулся:

— Для такой женщины, как ты, султанша… даже тени готовы предать свет.

* * *

Вернувшись в покои, она скинула одежду, осталась босой, в тонкой накидке, и открыла ларец заново.

Четыре маски, четыре кинжала, четыре судьбы.

И вместе с ними — четыре письма, аккуратно сложенные.

Фархад вошёл тихо, глядя, как она держит маску в руках.

— Ты готова надеть её? — его голос был хриплым, с тенью ревности.

Джасултан подняла на него взгляд, в котором уже вспыхивала новая решимость.

— Я готова создать свою армию.

— Даже если ты станешь сама той, кого они будут бояться больше всего?

Она надела маску, и её голос из-под неё зазвучал иначе — глухо, властно, с угрозой.

— Я уже стала ею.

Глава 18

Туман опустился на город густым покрывалом, пряча улицы, как будто сам воздух стал соучастником её замысла.

В эту ночь никто во дворце не спал.

Те, кто ещё вчера пытался сместить Джасултан, заперлись в своих покоях, пересчитывая монеты и перебирая возможные пути бегства.

Но поздно.

Их судьбы уже были в её руках.

* * *

Она сидела у низкого стола, где горели четыре лампады. В каждой плясал огонь — красный, синий, зелёный и золотой.

Рядом лежали четыре маски.

Лейла стояла в углу, напряжённо молча. Даже она не знала, как далеко султанша зайдёт этой ночью.

Но Джасултан была холодна, как мраморный идол.

Она надела одну из масок на лицо. Чёрный металл лёг на кожу, холодный и тяжёлый.

И тут же, словно по невидимому зову, из тени один за другим вышли её воины.

Беззвучно, плавно, словно они сами были частью ночи.

Четверо.

Все в длинных тёмных плащах, с масками на лицах. Ни одного слова. Ни одного звука.

Джасултан медленно поднялась.

— Сегодня вы станете моим кинжалом, — её голос под маской звучал глухо, словно не женщина, а сама ночь говорила. — Четыре дома. Четыре предателя.

Она взяла карты с чертежами покоев визирей и швырнула их на стол.

— Мне не нужны их головы, — тихо продолжила она. — Мне нужны их страх и покорность.

Тени не ответили, но едва заметно склонили головы.

— Войдите в их дома.

Сотрите их уверенность.

Оставьте знак на их коже, чтобы каждый удар сердца напоминал о том, кому они принадлежат.

Она медленно протянула каждому по кинжалу с изогнутым лезвием.

— Моя воля — ваш закон.

* * *

Они исчезли так же бесшумно, как и появились.

И город погрузился в ночь, которая пахла страхом.

* * *

Фархад вошёл в её покои, когда последние тени растворились в темноте.

Он смотрел на неё долго, молча.

Она сняла маску, её лицо было спокойным, но в глазах уже плескалась новая жажда.

— Ты начала войну, — тихо сказал он, подходя ближе.

— Я начала порядок, — холодно ответила она.

— Ты начинаешь напоминать мне тех, кого сама ненавидела, — в его голосе был вызов.

Она приблизилась к нему, её губы дрожали не от страха, а от внутреннего жара.

— Я ненавидела слабых. А я больше не слабая, Фархад.

Он сжал её лицо в ладонях, резко, властно, но без грубости.

— А если однажды я стану тем, кто тебя остановит?

Она обвела его взглядом, медленно, словно смакуя каждую черту его лица.

— Тогда ты или умрёшь от моей руки… или станешь тем, кто зажжёт во мне ещё большую жажду.

Она провела ладонями по его груди, вниз, пояса уже не существовало между ними.

— И ты это знаешь лучше всех.

И они слились в поцелуе, полном боли и страсти, где было всё: власть, ревность, похоть и преданность.

* * *

Утро встретило город тревожными вестями.

Четыре визиря, которые ещё вчера строили заговоры, сегодня едва могли стоять на ногах.

У каждого на спине, на самом теле, был вырезан знак — сложный узор в виде солнца, оплетённого змеями.

Никто не понял, как это случилось. Ни крика, ни стонов ночью не было слышно. Ни одной души не видело, кто вошёл в их дома.

Но весь дворец знал: знак принадлежал Джасултан.

Она сидела у окна, спокойная, как ясное утро, когда один из стражей склонился перед ней.

— Госпожа, — прошептал он с дрожью в голосе, — весь дворец гудит. Теперь вас называют… Той, что держит ночь.

Она лишь улыбнулась.

— Пусть боятся, — её голос был мягок, как бархат, но в нём сквозила сталь. — Страх — лучший советник.

* * *

Позже, когда вечер вновь укутал дворец, Саид ибн Халид появился на её пороге, улыбаясь, как человек, который видел многое… но всё равно поражён.

— Ты превзошла все мои ожидания, султанша, — его голос был тёплым, но с опасной ноткой. — Даже мои тени никогда не служили так быстро.

Она подняла на него взгляд, глаза её блестели, как остриё кинжала.

— Потому что теперь они мои.

— Ты не боишься, что станешь заложницей собственных чудовищ?

Она встала, подошла к нему близко, их дыхания смешались.

— Я сама чудовище, Саид, — её голос был бархатным, но опасным, как яд под мёдом. — Я не боюсь себя.

Он усмехнулся, и в его глазах вспыхнуло восхищение.

— Тогда я склоняю голову перед тобой, Джасултан.

Но она лишь провела пальцами по его шее, легко, игриво, но с явным предупреждением.

— Ещё рано склонять голову, посол. Мы только начинаем.

Глава 19

Султанский дворец на рассвете был подобен чаше меда, над которой роились осы.

После той ночи, когда на спинах визирей заплясали кровавые знаки, Джасултан стала не просто женщиной-властительницей.

Она стала легендой.

Но её шаги уже уходили дальше.

* * *

В её покоях царила тишина, пахло жасмином и мускусом.

Она сидела у низкого стола, играя с перстнем из чёрного агата, который Саид оставил накануне — явный вызов и приглашение.

Фархад молча стоял у окна, напряжённый, как натянутый лук.

— Он снова звал тебя на переговоры? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — она лениво повела плечом, будто речь шла о чём-то бытовом. — Но на этот раз с новым предложением.

— Женитьба? — в голосе Фархада было столько яда, что воздух в комнате стал гуще.

Джасултан медленно кивнула, не скрывая лёгкой улыбки.

— Он предложил объединить наши дома браком. Стать супругами.

Его держава и мои земли под одной рукой.

— И ты смеёшься? — Фархад резко обернулся, в глазах его горела не только ревность, но и страх.

Она медленно поднялась, подошла к нему вплотную, её ладони скользнули по его груди, заставляя его сердце биться быстрее.

— Я смеюсь не над предложением, — её голос был шёпотом, обжигающим кожу. — Я смеюсь над тем, как легко мужчины думают, что могут связать меня браком.

Она слегка потянула его за волосы, вынуждая склониться ближе.

— Думаешь, я позволю кому-то стать мне мужем, не подчинив его полностью?

Фархад стиснул зубы, но не отступил.

— Этот брак опасен.

— Любой брак опасен, если не ты его инициируешь, — её голос был спокойным, как у змеи, свернувшейся у огня. — Я хочу услышать, как он скажет это сам.

* * *

Саид ибн Халид пригласил её в самые уединённые залы дворца.

Лампы отбрасывали мягкий свет, в воздухе витал аромат шафрана и ладана.

Слуги ушли — остались лишь они.

Он сидел на подушках, одетый не как посол, а как султан собственной державы: в тёмно-бордовый кафтан, расшитый серебром.

Его руки украшали перстни с рубинами, а на поясе висел кинжал с алмазом на рукояти.

— Я не люблю пустых разговоров, султанша, — его голос был медовым, но с хищной улыбкой. — Я хочу, чтобы ты услышала это от меня лично.

Она грациозно опустилась напротив, расправив тёмный шёлк своего платья, словно тень ночи скользнула по полу.

— Слушаю, Саид, — её голос был ленив, но в нём дрожала угроза.

— Я хочу взять тебя в жёны, — сказал он прямо, без лишних слов. — Не как диковинную игрушку. Как равную.

Она чуть приподняла бровь, не показывая удивления.

— Ты предлагаешь мне не только брак?

— Я предлагаю власть.

Ты станешь первой женой и владычицей двух держав.

Твоё слово будет весомо в моём совете.

Ты получишь армию, торговые пути, золото.

Он наклонился ближе, его дыхание обожгло её кожу.

— И мою преданность.

Её губы чуть дрогнули, но она не отвела взгляда.

— И цену за всё это?

Саид усмехнулся, медленно протягивая ей перстень с его пальца — тот самый, который она рассматривала ночью.

— Я хочу, чтобы ты принадлежала мне так, как никто не принадлежал тебе.

— Это слишком туманно, Саид.

— Я хочу не только твое тело и власть, Джасултан, — его голос стал ниже, почти интимным. — Я хочу твою тень. Твою тайную стражу.

Я хочу, чтобы ты отдала мне половину своих теней в знак доверия.

На миг тишина повисла над залом, как покрывало.

Но Джасултан не изменилась в лице. Напротив — её губы изогнулись в сладкой улыбке.

— Вот оно, настоящее желание, — она провела пальцами по краю его перстня. — Ты хочешь не меня. Ты хочешь тех, кого боятся даже сны.

— Я хочу тебя целиком, султанша, — Саид говорил спокойно, но в его глазах плясал огонь. — А твоя тень — это часть тебя.

Она медленно встала, приблизившись к нему так близко, что ткань их одежд почти слилась.

— Я дам тебе ответ, Саид, — её голос стал шелестом шёлка. — На рассвете.

Но помни:

Если я надену этот перстень — ты больше никогда не сможешь снять его без моего позволения.

Она взяла перстень и, не дожидаясь его реакции, развернулась и вышла из зала.

* * *

Ночью она сидела у открытого окна, играя с перстнем, который теперь сиял в её пальцах, как сама луна.

Фархад молча смотрел на неё из тени.

— Ты собираешься принять его предложение?

— Я собираюсь заставить его думать, что я приняла, — её голос был хищно-спокойным. — А потом я надену этот перстень на того, кто действительно достоин.

Она бросила взгляд на Фархада, и в её глазах вспыхнул опасный огонь.

— Потому что тот, кому я отдам своё имя, станет не просто мужем.

Он станет моей тенью, моим клинком, моим рабом и господином одновременно.

Фархад шагнул ближе, его дыхание стало тяжёлым.

— А если ты выберешь меня?

Она подошла вплотную, их губы почти соприкоснулись.

— Тогда ты будешь носить этот перстень… и клянусь, ты не сможешь его снять, даже если захочешь.

И её поцелуй был нежен и сладок, но в нём чувствовалась сталь будущего приказа.

Глава 20

Рассвет над дворцом был кроваво-алым, будто сама заря знала — сегодня будет пролита не кровь, но нечто куда более опасное: клятвы и обещания.

Во дворце всё затихло. Даже птицы замолкли в садах.

Все ждали.

* * *

Саид ибн Халид ожидал её в том же зале, где вечером звучали его слова о браке.

Но теперь он был иным.

На нём — парадный кафтан из чёрного шёлка, украшенный тонкой вышивкой в виде львов и змей.

За спиной — его воины, стоящие, как статуи, в молчаливом ожидании.

Но он смотрел лишь на неё, как охотник, знающий, что его добыча сама идёт в ловушку.

Джасултан вошла, словно тень рассвета.

На ней — платье цвета белого золота, расшитое драгоценными камнями, но вырезы были столь откровенными, что каждый её шаг становился соблазнительным вызовом.

Волосы убраны, но прядь, тонкая, как нить, спадала на грудь — знак, что она готова к торгу.

За ней шли Лейла и Фархад.

Но никто не осмелился заговорить.

Она села напротив Саида, её взгляд был ясным и безмятежным.

— Ты просил мой ответ, Саид ибн Халид, — её голос был как шёлк, обвивающий сердце. — И я его принесла.

Он слегка склонил голову, ожидая.

Она медленно протянула перстень, позволив солнечному свету играть на нём.

— Я согласна на брак, — её слова эхом разошлись по залу. — Но на трёх условиях.

Саид лишь усмехнулся, но его глаза вспыхнули, как у зверя, почуявшего кровь.

— Говори.

— Первое, — она провела пальцем по ободу перстня. — Никаких других жён. Ни наложниц, ни фавориток. Я — единственная.

Саид усмехнулся, но кивнул.

— Ты слишком ядовита, чтобы рядом ужились другие.

— Второе, — она подалась чуть вперёд, её голос стал бархатным, но в нём прозвучала сталь. — Все мои земли, титулы, армия и стража остаются за мной. Даже в браке я — их полновластная владычица.

На мгновение Саид замер, но тут же медленно улыбнулся.

— Ты хочешь быть не женой, а союзницей.

— Я хочу быть той, кто держит в руках пламя, а не согревает руки у чужого огня, — её глаза метнули искру.

Он кивнул, но в голосе уже прятался азарт:

— И третье?

Она улыбнулась, обнажая алые губы.

— Я сама назначу ночь, когда ты получишь меня как женщину. Не ты выбираешь, когда я стану твоей.

До тех пор — ты лишь мой союзник. Не более.

И она бросила перстень прямо на стол между ними.

Зал замер.

Саид молча смотрел на неё, будто впервые по-настоящему увидел.

Затем он медленно взял перстень, прокрутил его между пальцами.

И вдруг рассмеялся — низко, хрипло, с восхищением.

— Я ожидал торга, но не знал, что захочу быть купленным так сильно, — его голос дрожал от смеха и желания. — Ты — яд, Джасултан. И я пью тебя до дна.

Он медленно надел перстень ей на палец.

— Я принимаю все три условия. Перед лицом неба, солнца и всех богов.

Их пальцы сомкнулись на мгновение, коротко, но в этом касании было больше жара, чем в любой постели.

* * *

Когда они вышли к народу, Джасултан сияла, как сама заря.

Саид держал её за руку, но шёл полшага позади — подчёркнуто, открыто.

Толпа рыдала от восторга, янычары склонили головы, визири преклонились.

Но все знали: сегодня родился не новый союз.

Сегодня появилась женщина, перед которой склонится весь Восток.

* * *

Позже, когда вечер укутал дворец, Саид вновь появился в её покоях.

Но она встретила его не в постели, а у карты мира, засыпанной драгоценными фигурками.

— Ты всё ещё играешь? — с усмешкой спросил он.

— Я уже выиграла, Саид, — её голос был сладок, но в нём звучала угроза. — Осталось лишь расставить фигуры.

Он подошёл ближе, едва касаясь её плеча.

— Ты не боишься, что однажды сама станешь фигурой?

Она повернулась к нему, её глаза сверкнули, как кинжалы.

— Я не фигура, Саид. Я — та, кто играет.

И она легко провела пальцем по его губам.

— Помни это, когда будешь мечтать о той ночи, которую тебе ещё придётся ждать.

Он поймал её ладонь, поцеловал её, как клятву, но отпустил, зная, что её огонь ещё не для него.

Глава 21

Восточный вечер пах специями, мёдом и лёгкой опасностью.

В каждом шорохе скрывались заговоры, в каждом взгляде — нечто большее, чем слова.

Но той ночью во дворце происходило нечто, о чём не трубили глашатаи и не шептались в базарных лавках.

Той ночью собрались женщины.

Не наложницы, не танцовщицы, не жёны, а те, чьи слова решали судьбы государств.

* * *

Тайная комната за серебряной ширмой была скрыта от посторонних глаз.

Здесь нельзя было оставлять стражу или слуг. Даже Лейле Джасултан велела остаться за дверями.

За столом, покрытым тканью с узором змей и роз, собрались пять женщин.

Каждая — властная и опасная.

Жасмин-бей, вдова влиятельного шаха, известная как торговка алмазами и ядом.

Мехрихан-хатун, молодая правительница северного города, что славилась своими армиями из женщин-лучниц.

Гюль-Азиза, хозяйка тайных дорог и контрабанды.

И Рана бинт Фахир, падчерица одного из самых жестоких правителей пустынь, которая сама управляла кочевыми ордами.

Но главой стола была она.

Джасултан.

В золотом халате, с босыми ногами, с тонкой диадемой на лбу, что сверкала, словно второй полумесяц.

Она сидела, опершись на ладонь, и её взгляд скользил по лицам собравшихся, как кинжал по бархату.

— Вы знаете, зачем я вас позвала, — начала она без предисловий, её голос был негромким, но в нём чувствовалась властная нота. — Мы, женщины, давно правим в тенях. Через мужчин, через постель, через яд.

Но я предлагаю иной путь.

Все переглянулись, но молчали, слушая.

— Союз, — продолжила Джасултан. — Настоящий, нерушимый.

Без клятв мужчин.

Без вмешательства султанов.

Без торговли детьми или землями.

Она наклонилась ближе, её волосы скользнули по плечам, словно струи чёрного шёлка.

— Союз женщин-властительниц.

Каждая из нас сохраняет свою власть, но мы обмениваемся защитой, знаниями, торговыми путями, войсками и… если потребуется, ядом.

Жасмин-бей усмехнулась первой, её губы изогнулись хищно.

— Ты хочешь собрать круг тех, кто может свернуть горы… но без мужчин?

— Я хочу собрать тех, кто давно их уже свернул, — ответила Джасултан, её голос был словно сладкий воск.

— А если одна из нас предаст? — спросила Мехрихан-хатун, щурясь, словно лиса.

Джасултан взяла с подноса тонкий кинжал с нефритовой рукоятью, положила его посреди стола.

— Каждая из нас сейчас положит руку на этот кинжал и произнесёт клятву.

Кто предаст — умрёт.

Кто нарушит слово — потеряет всё, до последней нитки.

Но кто останется верен — обретёт власть, о которой мужчины даже не мечтали.

Гюль-Азиза рассмеялась, сладко и слегка пьяно:

— Звучит как хорошая сделка… особенно если она скрепляется кровью.

Одна за другой женщины медленно клали ладони на кинжал.

Сначала Жасмин-бей. Потом Мехрихан-хатун. Затем Гюль-Азиза и Рана.

И, наконец, Джасултан положила свою руку поверх их.

— Клятва сестричества, — прошептала она, и её голос будто запел.

Все они вместе произнесли слова, которые не должен был слышать никто.

И когда руки убрали, на каждой ладони остался тонкий след — едва заметный знак, как отпечаток луны.

* * *

После клятвы женщины откинулись на подушки, и в комнате зазвучал другой разговор — более лёгкий, но не менее опасный.

Вино лилось, сладкие фрукты таяли на языке, а разговоры шли уже о личном.

— Говорят, ты приручила Саида, как кошку, — хихикнула Гюль-Азиза, играя браслетом на щиколотке.

Джасултан лишь усмехнулась, глядя на бокал.

— Пусть так и думают.

Жасмин-бей склонилась чуть ближе, её голос стал чуть хриплым.

— А сама-то ты не хочешь его в своей постели?

Джасултан улыбнулась лениво, словно дразня:

— Бывает, что золото красивое, но холодное на ощупь.

Иногда куда приятнее разогреть железо… например, своё старое оружие.

И она бросила быстрый взгляд туда, где за ширмой, словно статуя, стоял Фархад, охраняющий покой.

Женщины засмеялись, каждая по-своему, но в их голосах звучала не просто весёлость — восхищение.

— Вот это я понимаю — султанша! — хмыкнула Рана, поднимая бокал.

— За женщин, которые не ждут милости, а сами берут, что хотят! — воскликнула Мехрихан.

Они выпили, и в эту ночь зародилось нечто куда более страшное, чем любой мужской заговор.

* * *

Позже, когда Джасултан осталась одна, она подошла к Фархаду, глядя ему прямо в глаза.

— Сегодня я вплела новую нить в свою паутину, — её голос был низким и тёплым. — И ты будешь первым, кто проверит её на прочность.

Он молчал, но в его взгляде полыхнуло узнавание.

Она подошла ближе, её дыхание коснулось его губ.

— Завтра ты отправишься к Мехрихан-хатун как мой личный гонец, — шепнула она. — С письмом, которое могут прочесть только те, кто видел этот знак на ладони.

Она провела пальцем по своей руке, показывая след от клятвы.

— Но будь осторожен, Фархад, — её голос стал шелестом. — Некоторые женщины ядовитее меня.

Он склонился к её руке, легко коснулся её губами.

— Ядовитых женщин я не боюсь, султанша, — его голос был хриплым, насыщенным преданностью и чем-то большим. — Я боюсь только тех, кого уже не смогу отпустить.

И в его взгляде на миг вспыхнуло то, чего она ещё никому не позволяла — искреннее желание.

Глава 22

С рассветом дворец проснулся отзвуками шагов и лязга копыт — Фархад отправлялся в путь.

На его поясе не было лишнего оружия, только кинжал с рукоятью в форме змеиной головы — знак, понятный лишь посвящённым.

В седельной сумке, спрятанное под несколькими слоями шёлка и бумаги, лежало письмо Джасултан, запечатанное нефритовой печатью.

Но за его спиной был не просто приказ.

За его спиной была её тень.

* * *

Джасултан смотрела с террасы, как он уходит.

Лейла, стоя рядом, всё же не выдержала:

— Ты доверяешь ему, госпожа?

Джасултан не ответила сразу. Её взгляд был прикован к силуэту Фархада, исчезающему за воротами.

— Я не доверяю никому, Лейла, — её голос был холоден, как утренний туман. — Я лишь умею выбирать тех, кто будет бороться за право оправдать моё недоверие.

Лейла склонилась в молчаливом согласии, но внутри ей стало тревожно.

* * *

Дорога к владениям Мехрихан-хатун была непростой.

Пески, как будто нарочно, вздымались на пути каравана, солнце обжигало, а ночами прохлада резала кожу, как нож.

Но Фархад ехал быстро, почти не останавливаясь. Его цель была ясна, а сам он, несмотря на суровость пути, сохранял внутреннее спокойствие.

До тех пор, пока он не достиг северного города, известного своими женщинами-лучницами.

* * *

Мехрихан-хатун приняла его в личных покоях.

Она была молода, но её глаза были холодны, как горные льды.

На ней — лишь лёгкое платье, больше похожее на доспех из шёлка и кожи.

На бедре — кинжал, а за спиной — два стальных лука.

Фархад едва успел склониться, как она уже подошла вплотную, изучая его лицо.

— Вот значит, кого выбрала Джасултан, чтобы держать её секреты, — её голос был низким, обволакивающим, как мёд с примесью пряного перца. — Удивительно. Я слышала о тебе, Фархад.

Ты — её тень и её пламя.

Он протянул письмо молча.

Но она не взяла его сразу.

— Я прочту это позже, — прошептала она, глядя ему в глаза, как охотница, нашедшая добычу. — Сначала я хочу понять, с каким мужчиной она осмелилась отправить ко мне свою кровь.

— Я не её кровь, — спокойно ответил он.

Мехрихан рассмеялась, коротко, но с опасной ноткой.

— Все мужчины в её доме — её кровь, нравится вам это или нет.

Она легко провела пальцем по его губам, вызывающе.

— Скажи мне, Фархад, ты умеешь молчать только на службе… или и в постели тоже?

Он молчал, но его глаза вспыхнули на миг опасно.

— Я умею молчать там, где это нужно, — тихо сказал он. — Но я знаю, когда стоит говорить.

— Тогда говори, — прошептала она, склонившись так близко, что её губы едва не касались его. — Скажи, что ты выберешь, если я предложу тебе ночлег… в моей постели.

Фархад остался неподвижен, но голос его стал чуть хриплым, низким, с металлической ноткой:

— Я выберу то, что приказала мне моя госпожа.

И с этими словами он медленно отступил, не позволяя ей сломать его спокойствие.

Мехрихан усмехнулась, но на губах её играло уважение.

— Вот значит, какой у неё клинок. Тонкий, но острый.

Она взяла письмо, медленно сломала печать.

Её глаза заскользили по строкам, и с каждой строчкой её улыбка становилась шире.

— Ну что ж, — сказала она, поднимая взгляд. — Передай своей Джасултан, что я принимаю её предложение. И передай ей это лично.

Она подошла к Фархаду, коснулась его плеча и легко уколола пальцем кожу у основания шеи.

— Теперь ты помечен моей рукой.

Кто увидит этот знак, будет знать: ты носишь весть от двух правительниц.

И если ты когда-либо предашь одну из нас — эта метка станет твоей погибелью.

Он не дрогнул, лишь коротко кивнул.

— Я передам всё слово в слово.

* * *

Тем временем во дворце Джасултан уже чувствовала нарастающую бурю.

Пока Фархад скакал обратно, к ней прибыли вести куда более тревожные.

За последнюю ночь в городе нашли двух мужчин.

На их лбах были вырезаны знаки — точь-в-точь как её личный символ, но куда более изуродованные, грубые, словно кто-то пытался имитировать её стиль, но сделал это нарочно, чтобы бросить ей вызов.

Лейла вбежала в её покои, бледная:

— Госпожа, это не твои люди… но они оставили знак твоего дома!

Джасултан медленно отложила чашу с вином, её взгляд был ледяным.

— Узнай, кто были эти мужчины.

— Уже узнали, — Лейла глотнула. — Оба служили в доме одного из старых визирей… того, что ещё мечтал вернуть прежние порядки.

Джасултан встала, её платье шуршало, словно крылья хищной птицы.

— Это значит, кто-то играет моими тенями, чтобы столкнуть меня с остальными домами.

Она подошла к зеркалу, медленно провела пальцами по коже, где у неё был её собственный знак.

— Найди тех, кто осмелился украсть мой стиль, — тихо приказала она. — А я… я сама поймаю того, кто за этим стоит.

Глава 23

Ночь над столицей была тягучей, как пролитый мёд, но пахла не пряностями, а кровью.

Фархад въехал в город до рассвета. Он был грязен, уставлен пылью дороги, но глаза его горели. Он вёз победу — согласие Мехрихан-хатун. Союз, о котором мечтала Джасултан, становился реальностью.

Но радость была коротка.

Уже у восточных ворот его окликнул один из тёмных стражей, шёпотом передав весть:

— Госпожа ждёт. И велела сказать — охота началась. Убийца носит её лик.

Фархад не ответил. Только лицо его изменилось: спокойствие ушло, остался хищник.

* * *

Во дворце Джасултан встретила его не в своих покоях, а в «зале теней» — небольшом помещении без окон, с толстым ковром на полу и низкими свечами вдоль стен. Здесь она говорила только о самом важном.

Фархад бросил ей короткий поклон и тут же выпрямился, как натянутый лук.

— Мехрихан согласна. Она даже пометила меня — меткой, которую носят гонцы двух держав. Теперь я под двойной присягой.

— Прекрасно, — кивнула Джасултан. — Но ты должен услышать, что случилось здесь.

Она бросила ему свиток. Тот развернул его — и на нём был изображён… её личный знак, вырезанный на человеческой коже.

Фархад побледнел.

— Это…

— Не я, — сказала Джасултан спокойно. — Кто-то использует мои методы. И делает это в городе. Ходит в одежде, похожей на мою. В лицо его не видели, но… несколько свидетелей говорят одно и то же. «Она была, как султанша. Только… глаза другие.»

Фархад медленно опустил свиток.

— Ты думаешь, это женщина?

— Нет, — холодно ответила она. — Я думаю, это вызов. Кто-то хочет, чтобы меня боялись больше, чем раньше. Чтобы меня изгнали, испугались, отреклись. Или — чтобы я убрала слабых сама. Он подбрасывает угли в мой огонь, чтобы я сожгла всё вокруг.

* * *

В тот же вечер, переодевшись в простую тёмную одежду и натянув на лицо полупрозрачную вуаль, Джасултан вышла в город.

Она шла не одна: с ней был Фархад, а за ними — три тени. Настоящие. Проверенные.

Они направлялись к месту последнего убийства — в квартал пряностей, где тени прятались за ароматами.

Но в этот раз кто-то ждал их.

* * *

Фархад заметил его первым.

Высокая фигура в чёрном, с лицом, скрытым маской из вуали, стояла на крыше, обрамлённой свисающими тканями. Он (или она?) смотрел прямо на них.

— Стоять! — крикнул Фархад, бросившись вперёд, но фигура исчезла в мгновение.

Джасултан не колебалась.

— За ним! Живым!

Улицы вспыхнули как пламя: на крышах, в подворотнях, сквозь окна — они гнались за ним по всему кварталу.

Фигура прыгала легко, словно знала каждый карниз, каждый выступ, словно была рожденной в этом городе.

Фархад догнал его в узком переулке, вырвавшись вперёд, скинул капюшон. И столкнулся лицом к лицу…

С женщиной.

И она действительно была похожа на Джасултан.

Но её кожа была чуть темнее, глаза — янтарные и безумные.

На лбу — шрам, словно от ожога, проходящий под волосами.

И она улыбалась. Безумно. Пусто.

— Ты её клинок? — прошептала она. — А я — её отражение. Её ошибка.

Фархад замер.

— Кто ты?

Она засмеялась — и звук был, как треск сухих лепестков.

— Она оставила меня в огне. А я выжила. И теперь её тень станет моей.

Она бросилась на него. И бой вспыхнул, как молния.

Она била изощрённо. Использовала те же приёмы, что учила Джасултан. Он узнал движения, схватки, даже дыхание. Но она была… сбита, яростна, рваная, как сама тьма.

Он едва не проиграл.

Но когда она занесла кинжал, он ударил локтем ей в грудь, сбил с ног — и прижал к земле.

— Говори! Кто ты⁈

— Я… — прошептала она, дрожа. — Я была в доме великой матери. Я была среди тех, кого выбрали для её защиты. Но она… выбрала другую. Она выбрала тебя. И её. И оставила нас умирать.

Джасултан подошла сзади, молча, и в её глазах уже не было гнева — только тяжёлое узнавание.

— Ты из дома Азалии. Я думала, вы погибли.

Женщина закашлялась и попыталась рассмеяться.

— Мы погибли. Но кто-то… вытащил меня. Вырезал боль. Залил яд. И вернул меня тебе. Зеркалом.

Фархад поднял взгляд на Джасултан.

— Что делать?

Она молча подошла ближе, присела. Коснулась руки той, что была почти её отражением.

— Ты хочешь убить меня?

— Нет, — прошептала та. — Я хочу быть тобой.

Джасултан долго смотрела на неё.

— Забери её в подземелье. Она будет жить. Пока.

* * *

Позднее той ночью, когда Фархад закрыл за собой двери, Джасултан осталась одна.

И впервые за долгие недели — она дрожала.

Не от страха. От чего-то более странного. От того, что её прошлое, которое она давно сожгла, теперь смотрело на неё глазами почти родными.

Глава 24

Подземелье дворца было не мрачным — скорее, тихим. Там стояли стеллажи с лекарствами, масляные лампы отбрасывали мягкий свет, а стены были выложены гладким камнем, не зловещим, а молчаливым. Здесь не пытали. Здесь ждали.

И сегодня здесь ждала она.

Двойник.

* * *

Женщину, которую Джасултан велела оставить в живых, накормили, перевязали. Её волосы — спутанные, чёрные — были теперь собраны в простую косу. На ней — лёгкий халат цвета песка.

Но в янтарных глазах по-прежнему плескалось безумие. Или боль. Или и то, и другое.

Джасултан вошла одна. Ветер с террасы всё ещё оставался на её коже — и делал её холодной, как клинок.

— Ты готова говорить? — спросила она просто. Без угрозы, без игры.

Женщина, не отрывая взгляда, кивнула.

— Я ждала тебя. Всё время. Даже в огне.

— Назови себя.

— Когда-то… — она моргнула. — Меня звали Шахриза. Я была шестой в доме Азалии. Меня готовили быть глазами. Я училась у тех же наставников, что и ты. Я знала, как ты ходишь, как дышишь, как спишь.

— Но тебя не выбрали.

— Тебя выбрали. Ты была «слишком красива», «слишком умна», «слишком опасна». А мы… мы стали ненужными. Нас вывезли за стены. Обещали новую миссию.

Но бросили.

Джасултан молчала. Вспомнила запах тех вечеров в доме Азалии: чай с розой, веревочные лестницы, тихие шаги учительниц в шёлковых сандалиях.

Всё было давно. Но память — острая, как лезвие.

— Кто спас тебя?

Шахриза медленно подняла голову. И в голосе её впервые прозвучало нечто странное — уважение? Благоговение?

— Он называл себя Младший Советник.

Он пришёл ночью. Подобрал меня. Сказал, что я — не ошибка. Что ты — ошибка.

И что мир изменится, когда таких, как ты, станет меньше.

— Кто он?

— Я не видела его лица. Но его слова…

он знает всё о тебе. О доме Азалии.

О твоей матери.

Джасултан замерла. Легкое дрожание пальцев она спрятала в складках платья.

— Ты лжёшь.

— А вот и нет, — тихо прошептала Шахриза. — Он знал, что твоя мать умерла не от болезни. Что ты…

не дочь того, кого считают твоим отцом.

Молчание, как стена.

Джасултан резко развернулась и вышла.

* * *

Фархад нашёл её в садах. Она стояла у пруда, босая, с распущенными волосами, которые касались воды, когда она склонялась над гладью.

— Ты дрожишь, — сказал он, не приближаясь.

— Нет. Это просто… правда. Она всегда холодная.

Он подошёл ближе. И вдруг — впервые за всё время — осторожно взял её за руку.

Она не отдёрнулась.

— Фархад, если я не дочь того, кем считала себя всю жизнь…

Если всё, что у меня есть, — ложь?

— Тогда ты построила свою силу не на крови. А на себе.

И это страшнее любого трона.

Он говорил тихо, без пафоса. Но в этих словах была броня.

Она обернулась. Смотрела ему в глаза долго.

И в какой-то момент позволила себе слабость: оперлась лбом о его плечо. Не плакала. Просто была живой.

* * *

Позже, той же ночью, она велела Шахризе написать письмо.

По памяти. Каждое слово, что Советник велел ей выучить.

И когда та закончила, Джасултан посмотрела на строки…

и узнала руку.

Не полное имя. Но подпись.

Её когда-то писала рука, державшая в детстве её за подбородок и говорившая: «Смотри прямо. Даже если перед тобой смерть».

Это была… учительница. Одна из старших. Умершая, как ей сказали. В юности.

Но, возможно, нет.

— Всё возвращается, — прошептала Джасултан. — Даже мёртвое.

Глава 25

Дворец великого дивана жил в своей реальности.

Здесь не пахло кровью и сталью — только сандалом, дорогим ладаном и шелестом слухов.

Здесь не кричали — лишь переглядывались и шептали.

Здесь женщины вершили политику не громко, но необратимо.

* * *

Джасултан вошла в мраморный зал одна.

На ней был нарочито лёгкий наряд: изумрудное платье с прозрачными вставками, вырез столь глубок, что старшие дамы невольно шевелились на подушках.

За её спиной не было ни Лейлы, ни Фархада.

Лишь лёгкий аромат жасмина и шаги, полные дерзости.

На возвышении — Роксолана.

Мудрая. Улыбающаяся. В царственном сиреневом кафтане, волосы убраны в жемчуг.

Рядом — Хатидже.

Вдовствующая, но всё ещё опасная. Сегодня особенно: в чёрно-золотом, с серьгами в форме когтей, и взглядом, как нож, воткнутый в бархат.

* * *

— Джасултан, — голос Роксоланы был тёплым, почти ласковым. — Мы рады твоему визиту.

Давно не было повода для утреннего собрания, верно, Хатидже?

— Воистину, — та откинулась назад, будто скучая. — Особенно если поводом служит… политическая самозванка с личной армией и слухами о шпионках.

В зале возникла тишина.

Несколько наложниц шепнули что-то друг другу. Прислужницы замерли, словно воздух сгустился.

Но Джасултан даже не дрогнула.

Она слегка улыбнулась. Протянула руки — и хлопнула дважды в ладони.

И в зал вошли они.

Женщины.

Посланницы четырёх городов, с которыми она уже заключила тайный союз: Мехрихан, Гюль-Азиза, Рана и Жасмин-бей. Все — в официальных одеждах. Все — молчаливые.

И все — встали за Джасултан.

Это был не скандал.

Это была пощёчина.

Роксолана приподняла брови — едва. Но Хатидже вжалась в подушки, как кошка, прижавшая уши.

— Я пришла не как султанша, — спокойно произнесла Джасултан. — А как представитель союза женщин Востока.

Мы не нарушаем законов гарема.

Но теперь у нас есть собственные.

— И что же это за законы? — с ядом в голосе спросила Хатидже. — Законы… сплетен? Соблазна?

Джасултан шагнула вперёд. Медленно. И с каждым её движением в зале росло напряжение, будто от трещины в драгоценной вазе.

— Первый закон: та, кто унижает другую женщину на глазах мужчин, не достойна ни трона, ни покоев.

Второй: кто правит, должна уметь побеждать — не только телом, но умом.

А третий… — она улыбнулась, почти мягко, — женщина, у которой есть армия, не нуждается в разрешении на слово.

И она опустилась в поклон, грациозно, будто это был не вызов, а дар.

Но её взгляд был устремлён прямо в глаза Хатидже.

В этот момент вошёл глашатай.

— Госпожи, вестник прибыл. Из пустынных земель. Со знаком дома Мехрихан.

Просит передать: «Союз подтверждён. Поддержка предоставлена. Кровь — будет отомщена».

Тишина рухнула, как ваза на каменный пол.

Роксолана улыбнулась.

— Джасултан… Ты создала нечто опасное.

— Я просто перестала играть по чужим правилам.

Роксолана кивнула, и в её голосе прозвучала искренняя радость:

— Тогда мы больше не противницы. Мы… две стороны одной чаши.

С разным ядом.

* * *

После собрания, в её покои, где воздух ещё хранил запах жасмина и злого триумфа, вошёл Фархад.

Он был в пыли, со свежим шрамом на ключице и странным письмом в руках.

— Я нашёл одного из них. Он не говорит. Но у него был свиток. Писан женской рукой. Почерк — обученный. Возможно… Азалия.

Она взяла письмо. Прочла. Снова.

Внутри — не угроза.

Внутри — вызов.

«Если хочешь знать, кто ты — приходи туда, где тебя оставили мёртвой. Усадьба у дюн. Закат. Одна.»

Фархад сжал кулак.

— Это ловушка.

— Конечно, — усмехнулась она. — Но если я туда не пойду, ловушка захлопнется здесь.

Он хотел возразить, но она подошла и положила ладонь ему на щеку.

— Ты пойдёшь со мной. Но будешь в тени.

— Всегда в тени, султанша, — прошептал он.

Глава 26

Старую усадьбу у дюн давно забыли даже самые ярые шептуны Стамбула.

Когда-то здесь проходила летняя подготовка девушек из Дома Азалии.

А потом — пожар.

Имена исчезли. Стены рухнули.

А выжившие… выжившие стали тенью.

Теперь же, под закатным солнцем, эта усадьба выглядела так, будто сама пустыня выдохнула её из песка.

* * *

Джасултан ехала одна, как и велел свиток.

Но она знала, что Фархад был где-то рядом — невидимым, как всегда, но осязаемым, как собственное дыхание.

Её платье было простым, почти мужским. Волосы — затянуты, в глазах — сталь.

Она вошла в усадьбу, когда солнце касалось дюн, окрашивая всё в золото и пепел.

Там, в самом центре старого двора, её уже ждала фигура.

Женщина.

Высокая, в чёрном, с накинутым капюшоном. Лицо — частично закрыто, но знакомые черты угадывались.

— Ты… — прошептала Джасултан. — Но ты умерла. Я… видела дым. Видела тела!

Женщина сбросила капюшон.

Её лицо было как карта боли: половина — изуродована ожогом, другая — красива, как прежде.

Это была Таанара, её наставница из Азалии.

Страшная. Гениальная. Любимая… и преданная.

— Они не хотели, чтобы ты знала, — сказала Таанара спокойно. — Ты должна была стать султаншей. Ты была… слишком сильной. И твоя мать — мешала.

Джасултан замерла.

— Что ты сказала?

— Да. Твоя мать не умерла от болезни. Её отравили. Потому что она знала, чья ты дочь на самом деле.

Мир качнулся. Воздух стал горячим, как в пустыне, когда нет воды.

— Кто?

Таанара медленно подошла ближе.

— Ты — дочь правителя восточной провинции. Мужчины, которого называли неукротимым. Он отказался от гарема, от султана… и выбрал твою мать.

Тогдашний двор решил, что если родится дитя… оно будет угрозой.

Ты была угрозой.

— Почему ты… почему ты молчала⁈

— Потому что тогда я верила в порядок. В Дом Азалии. В то, что сильные не должны знать, откуда они.

Но теперь я знаю: всё, что мы защищали, — ложь.

Сзади — шорох.

Фархад.

Но Джасултан взмахом остановила его.

— Что ты хочешь?

Таанара опустила голову.

— Хочу вернуть тебе правду.

Хочу, чтобы ты знала — ты не одна.

Многие из тех, кто выжил, — на твоей стороне.

Они служат Младшему Советнику, но если ты придёшь… они выберут тебя.

— Я не их мать. И не хочу быть королевой теней.

— Но ты уже стала ею, — прошептала Таанара. — В глазах людей, в голосах женщин, в страхе мужчин.

Прими это.

В тот же миг — крик.

Из тени вылетел кинжал. Цель — Таанара.

Фархад перехватил его на лету, но за ним уже вышли другие.

Семеро. В чёрных одеждах, без лиц.

Они пришли за ней. Или за Джасултан.

Секунда — и сталь поёт.

Фархад, как тень, двигался меж них, защищая спину Джасултан.

Таанара — как ведьма, изогнутая, ловкая, с изогнутым лезвием, как язык змеи.

А сама Джасултан… не осталась в стороне.

В её руке — изогнутый кинжал. Подарок от Хатидже, когда-то.

Теперь — проклятие.

Она билась молча. Ловко. Уверенно.

Трое упали, двое отступили. Один бросился к ней с криком, но Таанара прыгнула вперёд — и удар приняла на себя.

Упала.

* * *

Когда всё стихло, её лицо уже бледнело. Губы — в крови.

— Ты не должна была… — прошептала Джасултан, прижимая её голову к себе.

— Я… должна. Последний раз. За тебя.

Ты — та, кого мы хотели вырастить.

Ты — Азалия, даже если не носишь это имя.

— Я найду Советника.

— Ты… уже его… нашла, — выдохнула Таанара. — Он… в сердце твоего дворца.

И замерла.

* * *

Фархад молча подошёл, прикрыл ей глаза.

— Это была ловушка, — сказал он. — Но не для тебя. Для неё. Её убрали. Чтобы молчала навсегда.

Джасултан стояла на коленях среди песка и крови.

— Тогда мы начинаем охоту, — прошептала она. — С сегодняшнего дня — никто не прячется.

Глава 27

Дворец утопал в лепестках.

Официальный повод: праздник урожая шафрана и начало месяца благословения.

На деле — маска.

Джасултан знала: среди приглашённых сегодня будет тот, кто прятался в её собственных залах, шептал её слугам, подкупал евнухов, играл жизнями её женщин.

Младший Советник — не имя. Роль. Лицо, спрятанное под шелком власти.

И сегодня — она сорвёт покров.

* * *

Пир начался с музыки.

Мужчины в алых шароварах и девушки в бирюзовых накидках сливались в танце, закручивая воздух в спирали.

Ароматы ладана, сандала, ванили и мёда кружили голову.

Слуги несли блюда с инжиром, фаршированной бараниной, лепёшками с миндалём.

Вино лилось не хуже шёпотов.

Но в каждом углу стояли её люди.

Каждый гость, проходя, обменивался с ней взглядом.

Джасултан сидела на высоком ложе, спина прямая, губы — мягкая улыбка.

Но глаза… глаза были, как у охотницы, затаившейся в траве.

* * *

Он появился после заката.

Невысокий.

Красив — не слишком.

Глаза — обычные.

Голос — тихий.

Одет скромно: шёлковая рубаха, синий кафтан, широкие персидские рукава.

— Он называет себя Алимом, — шепнула Лейла за спиной. — Посланник из Исфахана. Новая должность. Приехал по линии торговли благовониями.

Джасултан кивнула, будто слышала впервые.

Алим поклонился ей — и задержал взгляд.

Ровно на мгновение дольше, чем прилично.

Но в его глазах не было похоти.

Там был вопрос.

И… узнавание.

* * *

— Моя госпожа, — обратился он, подходя ближе, когда танцовщицы сменили музыку. — Я принёс вам в дар то, чего нет даже у Роксоланы.

Он достал маленький флакон.

Внутри — золотистое масло.

Запах…

Джасултан вдохнула — и в голове закружились воспоминания.

Дом Азалии.

Комната, где она училась различать запахи с завязанными глазами.

И один из них — «Молниеносный поцелуй».

Смесь, которую готовила только одна женщина.

— Откуда он у тебя? — её голос был мягким, но в нём уже зазвенело стальное предупреждение.

Алим чуть склонился.

— Мне передали его… от благодарной ученицы одной школы. Где обучались самые достойные.

— Достойные мертвы.

— Не все, — ответил он. — Некоторые просто сменили форму.

* * *

В тот миг всё изменилось.

Свет в зале стал чуть глуше.

Музыка — как будто потише.

Даже смех — словно на миг застрял в горле.

Джасултан поднялась.

— Алим. Вы очень интересный гость.

Позвольте мне… личную прогулку по террасе?

Он кивнул. Без колебаний.

За их спинами Фархад шагнул вперёд, но она сдержала его взглядом.

— Я справлюсь.

* * *

Терраса была наполнена ночной прохладой.

Над садом цвели звёзды, фонари отражались в пруду, будто плывущие лотосы.

— Кто ты? — спросила она прямо.

Алим наклонился к балюстраде.

— Я тот, кто знает, как тяжело женщине держать власть в руках, когда весь мир жаждет вырвать у неё пальцы.

Я тот, кто собирает таких, как ты.

Сильных. Отвергнутых. Умных.

Я не враг.

— Но и не союзник.

— Я… выбор.

Он шагнул ближе.

— Представь себе мир, где все гаремы — не дома заточения, а дома силы. Где женщины — не украшения, а правящие династии. Где такие, как ты, не скрываются, а правят.

— И ты хочешь, чтобы я была одной из твоих?

— Нет. Я хочу, чтобы ты была первой.

Он поднёс флакон к её губам.

— Один глоток. И ты станешь моей.

Не как любовница. Не как подчинённая.

Как равная.

Она смотрела в его глаза.

И внезапно — там мелькнуло что-то чужое.

Жёсткое. Ловкое.

Звериное.

И она поняла. Это не человек, а роль.

Не Алим. А Советник.

Она сделала шаг вперёд.

И вложила руку в его.

— Хорошо. Один глоток.

Он улыбнулся. Победа заиграла в его чертах. Он поднёс флакон к её губам.

И в тот момент — она ударила.

Кинжал — короткий, золотой, из её пояса — вонзился в его бок.

— Один глоток — и я узнаю вкус предательства, — прошептала она.

Советник с силой отшатнулся, кровь уже расползалась по кафтану. Но он засмеялся.

— Ты достойна. Но ты не одна, Джасултан.

Я оставил тебя не без сестёр.

И бросился через край террасы — в фонтан.

Плеск.

Крик.

Когда вбежал Фархад — воды были пусты.

* * *

Позже, в своих покоях, Джасултан вымыла руки от крови.

Аромат масла всё ещё витал в воздухе.

— У него есть ученицы, — сказала она вслух. — В моих стенах. В моих залах. Может, даже в моём гареме.

Фархад молча кивнул.

— Что прикажешь?

Она посмотрела на своё отражение.

На женщину, которая выжила. Которая пробилась. Которая начала охоту.

— Я приказываю… развязать войну теней.

Глава 28

Ночь над дворцом была молчалива. Ни песен, ни флейт, ни шагов в коридорах.

Только ветер. Да запахи роз, пролитого вина и слишком свежей крови.

* * *

Внутренний зал, где Джасултан собирала только своих, был спрятан за тайным ходом в западной части гарема.

Когда-то здесь хранили драгоценности и семейные свитки.

Теперь — здесь собирались будущие королевы Востока, но пока они называли себя иначе.

— Караван Теней, — произнесла Джасултан, проходя вдоль полукруга.

На ней была одежда без знаков, волосы убраны, на пальцах — ни одного кольца.

Она была не султанша.

Она была — охотница, ведущая свою стаю.

Перед ней сидели шестеро:

1. Гюль-Азиза — властная танцовщица из Дамаска, теперь управляющая школой наложниц.

2. Рана-бей — разведчица из севера, бывшая рабыня, ныне торговка оружием и слухами.

3. Лейла — её правая рука, когда-то просто служанка, теперь — душа теней.

4. Хюмашах-хатун — бывшая жена визиря, добровольно сбежавшая от власти ради свободы.

5. Ширин — немая от рождения, но лучший информатор Стамбула. Пишет на шёлке, мысли — острые, как иглы.

6. И Насима — молодая, красивая, с наивной улыбкой и фиалковыми глазами. Недавно вошла в круг. И, возможно, зря.

* * *

— Нам противостоит не армия, — говорила Джасултан. — А идея.

Идея, что женщины созданы служить. Быть проданными. Быть молчаливыми.

Она провела пальцем по карте на полу, где были помечены все гаремы, школы танца, караваны купцов, цирюльни, заведения ароматов — места, куда не ступала нога воина, но где решались судьбы.

— Караван Теней станет сетью. Мы пустим слухи. Мы создадим маршруты. Мы отправим наших женщин… туда, где слушают. Где шепчут. Где убивают.

Гюль-Азиза кивнула: — Я дам тебе трёх танцовщиц. Они уже знают, как говорить на шести языках, но молчать, когда нужно.

Рана бросила на карту мешочек с метками: — Моё оружие — у тебя. Все ножи, что можно спрятать в прическе или браслете, твои.

Ширин вытащила длинный шёлковый свиток. На нём — имена.

Она уже знала подозреваемых.

Но вдруг — тень зашевелилась.

Лейла резко повернула голову.

Насима дрогнула.

— Что-то не так, — прошептала Лейла.

Джасултан не колебалась.

Молнией оказалась рядом с Насимой.

Схватила её за плечо, вывернула — и под одеждой блеснул знак.

Тот самый. Вырезанный.

Советника.

— Кто дал тебе войти сюда?

Насима дрожала. Плакала.

— Я… Я не знала, что он… Он обещал мне… защиту! Когда меня выгнали из гарема! Он сказал, ты будешь меня использовать, как вещь!

— Я и есть та, кто использует. Но никогда не бросает своих.

Он лгал.

Он делал это всегда.

Джасултан взяла из руки Ширин шелковую ленту.

Простую. Белую.

И — обвила шею Насимы.

— Прости меня, девочка, — сказала она. — Но предательство не лечится лаской.

Одно движение.

И Насима больше не была.

Молчание легло на круг, как саван.

Но в нём не было ужаса.

Только уважение.

* * *

— Вот и первый след, — сказала Лейла. — Мы узнаем, кто впустил её в этот зал.

— Узнаем.

И вынем гниль до корня, — ответила Джасултан.

* * *

Позже, в своём покое, она сидела с оголёнными плечами, волосы распущены, в руках — письмо от Таанары, последнее, что та оставила.

В нём — набросок маршрута.

Он вёл… на юг. В оазис у Красной реки.

Фархад вошёл.

На нём была пыль. На мече — кровь.

— Нам нужно идти туда, — сказала она. — Там его цитадель. Тайная школа. Место, где готовят таких, как Насима.

— Я уже собрал отряд. Мы выходим на рассвете.

Она встала, подошла, провела рукой по его лицу.

— Ты не просто тень.

Ты — моя клятва.

Мой первый выбор.

Он не ответил. Просто склонился — и коснулся её губ.

Молча. Почтительно. Глубоко.

Но в этот раз — не как воин.

Как мужчина, который знает, что в эту ночь они оба — живы.

И, может, завтра — нет.

Глава 29

Пустыня не терпит лжи.

Она раздевает.

Она обнажает.

Она делает из гордых — пыль, из слабых — кости, из храбрых — легенды.

* * *

Оазис у Красной реки был давно оставлен торговыми караванами. Пальмы стояли редкими силуэтами, вода — багровая на закате — действительно напоминала кровь. Когда-то здесь был гарем для изгнанных, потом — школа. Теперь — тень, окружённая барханами.

Джасултан ехала впереди, лицо закрыто шёлковой вуалью, глаза — остры, как клык хищника.

За ней — Лейла, Фархад и семеро женщин из Каравана Теней.

Они молчали. Даже ветер казался притихшим перед их шагами.

* * *

— Мы почти пришли, — сказала Лейла, поправляя рукав с зашитым лезвием.

— Он знает, — коротко отозвалась Джасултан. — Он всегда знал.

Фархад ехал чуть позади. Он чувствовал.

Было что-то в воздухе — не страх, нет.

Ожидание. Напряжение. Как перед грозой.

* * *

И гроза пришла.

В тот миг, когда они пересекли каменную арку старой цитадели, земля под копытами задрожала.

Из песка поднялись воины — в черном. Лица закрыты, движения синхронны, безмолвны.

Засада.

Кто-то предал. И не Насима. Кто-то ближе.

— За мной! — крикнула Джасултан, спрыгивая с коня.

Бой был быстрым, как вспышка, но жестоким.

Фархад крошил тени, как камень крушит стекло.

Лейла — точна, как ястреб.

Но их мало. Их окружили.

И в самый разгар — вспышка.

Аромат. Легкий, терпкий, приторный.

Джасултан закашлялась, руки ослабли.

Это была пыль безвременья — древняя смесь, которую использовали жрицы для погружения в сон, близкий к смерти.

Всё исчезло.

* * *

Она проснулась — в зеркалах.

Камера, в которой она очнулась, была без стен — только отражения.

Много Джасултан.

В гневе. В боли. В крови.

В детстве. В юности. В желании.

Все лица — её.

Голос зазвучал отовсюду.

— Ты построила империю.

Но ты никогда не победишь то, от чего бежишь.

Себя.

Это был он. Советник.

— Ты думаешь, я — враг?

Я — просто зеркало.

Я всего лишь предлагаю… силу.

В обмен на искренность.

Она подошла к одному из зеркал. Там — она, девочка. Маленькая, с распущенными волосами, с глазами, полными ужаса.

— Кто ты? — прошептала она.

И девочка ответила.

— Я — та, которую ты спрятала.

Я — ночь, когда мама умерла.

Я — чувство вины, от которого ты убежала в власть.

— Это ложь.

— Это ты.

Она хотела ударить зеркало — но в отражении рука не поднялась.

Словно тело сопротивлялось.

— Ты боишься себя, — сказал голос. — И пока ты не примешь всё, что в тебе, я буду сильнее.

Каждое твоё решение будет зыбким.

Каждая победа — мнимой.

* * *

Тем временем, далеко, Фархад очнулся на каменном полу. Его меча не было.

Лейла — в цепях.

Остальные женщины — в разрозненных камерах.

— Где она? — хрипло спросил он.

— С ней работают, — усмехнулся страж, проходя мимо. — В зеркалах.

Очень… тонкая работа.

Фархад взглянул на Лейлу.

— Мы не можем ждать.

— Мы и не будем, — прошептала она и проглотила капсулу, спрятанную в зубе.

Через минуту по её венам побежал слабый огонь — древний состав, открывающий потоки внутренней силы.

— Ломай решётку. Сейчас.

Фархад с силой рванул цепи. Камень застонал.

Потом — треснул.

* * *

А в зеркальной комнате Джасултан стояла перед отражением, которое улыбалось.

— Ты боишься не того, кто тебя предал.

Ты боишься того, кого любишь.

Ты боишься быть слабой, Джасултан.

— Я не…

— Ты влюблена в тень. В своего Фархада.

И если признаешь это… всё посыплется.

— Нет.

— Скажи. Признай.

Джасултан закусила губу.

И впервые прошептала:

— Я… боюсь.

Боюсь потерять его.

Боюсь, что если он уйдёт — я снова стану той девочкой в пепле.

Зеркала вспыхнули.

И рухнули.

* * *

Фархад ворвался в зал, когда пыль ещё висела в воздухе.

Она стояла среди осколков. В платье, порванном, но не побеждённая.

И, увидев его, просто сказала:

— Я сказала это.

Я сказала, что люблю тебя.

Не ему. Себе.

Он подошёл, обнял. Не как спаситель. Как равный.

— Тогда теперь ты неуязвима.

* * *

Советник бежал.

Но теперь они знали, кто он. Где его люди. Как он действует.

И у Джасултан больше не было зеркал, которых она боялась.

Глава 30

Султанский дворец был готов ко всему, кроме… неё.

* * *

На рассвете, когда слуги ещё не развесили занавеси и в комнатах всё ещё царила сладкая дрёма ночных благовоний, к главным вратам подъехал караван.

Но это был не караван торговцев.

Это был Караван Теней — теперь не тайный, а открытый.

Лошади украшены серебром, женщины — в боевых кафтанах и лёгких чадрах, под которыми сверкали глаза.

Во главе — Джасултан. В простой, но изысканной одежде из сапфирового шелка.

С мечом у бедра. С огнём в походке.

* * *

— Она вернулась, — прошепнули в гареме.

— Она не та, что ушла, — ответили во внутреннем совете.

— Она… требует совет?

О да.

Тайный Совет женщин Империи.

Такой был только однажды — при Великой Айше, столетие назад, перед тем как её имя стерли с летописей.

Теперь — он снова созван.

* * *

Они собрались в зале, скрытом за библиотекой, под витражами, где солнечный свет играл на коже, как живой.

Больше двух десятков женщин — знатные, влиятельные, и те, кого раньше не пускали даже за порог дворца: травницы, бывшие наложницы, вдовы янычар, ученицы танцевальных школ, купчихи из караванов.

Джасултан стояла перед ними — не на троне, а среди.

Голос — ровный.

Взгляд — острый.

— Советник проиграл бой.

Но война ещё впереди.

Он хочет оставить всё, как есть. Чтобы мужчины правили, а женщины — скрывались.

Я же хочу, чтобы мы вышли из тени.

— И ты зовёшь нас… к восстанию? — с ядом спросила одна из старших хатун, жена великого визиря.

— Я зову вас к правде.

С сегодняшнего дня мы объявляем:

1. Каждая женщина, достигшая возраста разума и имевшая право на обучение, получает его.

2. Гаремы больше не только для удовольствия, но и для управления. У каждой женщины, прошедшей испытания, будет свой совет и собственная печать.

3. Любой, кто покушается на свободу женщины — будь то во дворце или за его стенами — будет рассматриваться как государственный преступник.

В зале повисла тишина.

Кто-то встал.

Это была старая вдова султана Ахмеда — та, кого давно считали полусумасшедшей.

— Я ждала этих слов… пятьдесят лет, — сказала она. — Прими мою печать. Она — твоя.

И вытащила старинное кольцо, на котором был выбит павлин в полёте — символ женщины, способной править.

Остальные потянулись за своими знаками.

* * *

Но не все были довольны.

* * *

— Она созывает женщин на совет⁈ — взревел великий визирь в мужском диване.

— Она хочет переписать законы шариата, — прошипел муфтий.

— Нет, — сказал Султан. — Она хочет переписать игру.

И поднялся.

— Я сам с ней поговорю.

* * *

Он пришёл к ней — не как правитель, а как мужчина.

В парадном саду, под шатром из синего шёлка, где она пила кофе и смеялась с Лейлой.

Он остановился.

— Джасултан.

Она не встала.

Но встретила взгляд.

— Мой Султан.

— Ты изменилась.

— Я стала собой.

Он подошёл ближе. Ветер качнул занавесь. Они остались одни.

— Ты забыла, кто здесь правит.

— Нет. Я просто решила, что теперь — не один.

— Я могу тебя остановить.

— Попробуй, — прошептала она и вытащила меч.

Он рассмеялся. И… вытянул свой.

Они встали друг против друга.

И начался… поединок.

Не бой насмерть, а вызов. Искра.

Они кружили друг вокруг друга, шутливо — но в каждом ударе был подтекст.

Он бил — как государь.

Она — как стихия.

Он шагнул вперёд — и сбил с неё вуаль.

Она — рванула пояс, и его кафтан стал распахнут.

И когда лезвия встретились в последний раз — он склонился вперёд и прошептал у её уха:

— Ты могла бы быть моей королевой.

Она ухмыльнулась.

— Я и так ею стала.

* * *

Позже, ночью, когда звёзды полыхали, а воздух был натянут, как струна, он лежал с ней на подушках, обнажённый, пьяный от её запаха.

— Если ты свергнешь меня… — пробормотал он.

— Я не свергну, — прошептала она, целуя его ключицу. — Я подниму.

А если не поднимешься — уйдёшь в историю, как трус.

— Ты — моя катастрофа, Джасултан.

— Я — твоя эра, — ответила она.

* * *

И когда солнце взошло, новый приказ уже ушёл по империи:

«Женщины Империи признаются правомочными управлять, обучать и владеть собственными домами власти. По желанию, они могут вызывать совет и иметь печать. Нарушение — смертельно опасно для нарушителя».

Подпись:

Султан. И… Султанша.

Глава 31

Провинция Серах была как другая страна: ветер горячий, воздух — густой от пыльцы жасмина и специй, лица — незнакомые, настороженные.

Здесь не встречали султанш с поклонами.

Здесь кланялись только силе.

* * *

— Прибытие султанши Джасултан, Повелительницы Гаремов, Защитницы Женского Совета, — провозгласил глашатай.

Толпа не разошлась.

Старейшины не вышли.

Только смотрели из окон — как на зрелище.

Но она не обиделась.

На ней был не золото расшитый кафтан, а боевой наряд из тонкой кожи и шёлка, сабля на поясе, кинжал — под накидкой.

Она выглядела, как та, кто пришла взять.

— Где совет? — спросила она у местного наместника.

Тот поёжился.

— Они… боятся. Здесь женщины не правят, госпожа. Мы живём иначе. У нас свои обычаи…

— С сегодняшнего дня — у вас закон, — произнесла Джасултан. — Обычаи — это чай. Закон — огонь. Он греет… или сжигает.

* * *

Церемонию присяги всё же назначили.

В зале старинной крепости.

Там, где когда-то приносили клятву только мужчины.

Там теперь зажгли светильники.

Там — она стояла во главе.

Старейшины, в черных одеждах и с длинными серьгами — признак положения — выходили один за другим.

Каждый произносил слова.

Неохотно. Но произносил.

Пока не подошёл он.

Старейшина с глазами, как уголь. С губами, свернутыми в змеиную улыбку. С голосом — как мёд на кинжале.

Он встал перед Джасултан. Поклонился.

И поднёс чашу шафранового напитка.

— Знак мира. Как заведено у нас.

Она взяла. Сделала глоток.

И… замерла.

Во рту — горечь. Лёгкая. Но в горле — сухость.

Желудок — скрутило.

Зрение — расплылось.

— Отведите… — прошептала она.

Лейла рванулась вперёд.

Фархад был в другом зале — следил за охраной.

Она… осталась почти одна.

Но в толпе, у стены, поднялся человек.

Смуглый, в тени.

Мужчина в белом — простой лекарь.

Его звали Зеир.

Он подскочил — и схватил её на руки, как будто знал, как держать королеву, не боясь обжечься.

* * *

Её отнесли в прохладную комнату с мраморным полом.

Он работал молча. Смесь трав, камень под язык, холодная повязка. Он не дрожал.

— Ты… раб? — прошептала она, когда сознание возвращалось.

— Был. Ты даровала мне свободу год назад, во дворце, не узнав.

Меня покупали для старой хатун. Она меня избивала. Ты увидела — и приказала отпустить.

Я запомнил.

— Зеир…

Он не поднял глаз.

— Я не ищу награды. Только хочу, чтобы ты жила. Без тебя… мы останемся рабами.

* * *

Она пришла в себя к ночи.

И первым делом — поднялась.

Вошла в зал, где всё ещё пировали.

На ней был плащ. Под ним — кинжал.

Глаза — чёрный лёд.

— Кто поднёс мне яд?

Молчание.

И тогда… Зеир вышел из тени.

Показал пальцем на старейшину-змея.

— У него под ногтями — пыль белины. Только у травника её могло быть столько.

Старейшина бросился в бегство.

Фархад перехватил его на выходе.

— Закон, — сказала Джасултан, — прост.

Она взяла чашу, ту самую.

Налив из неё — заставила его выпить.

Мужчина дрожал. Лицо побелело. Пена — на губах.

И он умер. На глазах у всех.

— Это не кара, — сказала она. — Это справедливость.

С сегодняшнего дня все провинции подчиняются закону Совета.

Тот, кто покушается на женщин…

Покушается на трон.

* * *

Позже, в лунной тени, она сидела одна — но не одна.

Зеир подошёл.

Тихо. Уважительно. Сдержанно.

— Ты спас меня, — сказала она. — Не только от яда. От страха. От предательства.

Он улыбнулся.

— Ты была моей свободой, госпожа. Позволь… быть твоей защитой.

Она взглянула на него.

Он был другой, не как Фархад.

Он был светом. Теплом. Молчаливым доверием.

Она протянула руку.

Он поцеловал запястье. Молча.

— Будь рядом, — прошептала она. — Пока я не превращусь снова в бурю.

Глава 32

В Стамбуле пахло дымом.

Не пряным — гарью.

Не ладаном — железом.

Ветер с Босфора приносил запах мятежа.

* * *

— Что здесь творится⁈ — спросила Джасултан, спрыгивая с коня, не дожидаясь, пока подадут лестницу.

Её встретила Лейла. Уставшая. Грязная. Но живая.

— Гарем под ударом. Советник разослал фетву. Новая волна слухов: женщины, захватившие власть, прокляты, и с ними приходит чума.

В столице началась охота на ведьм.

— Кто в этом участвует?

— Бывшие евнухи, изгнанные наложницы, но главное — часть янычар.

Они хотят вернуть старый порядок. Султан… не может их удержать.

— А он?

Лейла пожала плечами.

— Сидит. Думает. Колеблется.

* * *

Во дворце — тьма.

Её любимые сады выжжены.

Комнаты гарема — пусты.

Несколько наложниц пропали.

Пары служанок — мертвы.

И кровь на пороге… её личных покоев.

Она вошла.

И увидела:

Фархад.

На коленях.

С мечом.

С двумя телами у ног — чужих.

Сломанный шатёр. Капающая кровь.

Он поднял голову.

Глаза — зверя, сражавшегося с ордой.

— Я ждал тебя.

Если бы ты не вернулась — я бы сжёг всё.

Она подошла. Кивнула.

— Тогда зажигай. Но умно.

* * *

Они вызвали женщин. Всех, кто остался.

Измученные. Испуганные. Но живые.

— Советник сделал последний ход, — сказала Джасултан, стоя посреди выжженного сада. — Он бросил против нас солдат. Против женщин без оружия.

— Мы не безоружны, — сказала вдруг одна старая банщица, поднимая медный ковш, из которого вытекал кипяток. — Мы просто… не били пока.

— Тогда сегодня — пора.

* * *

Она открыла хранилище под гаремом. Тайное.

Там были доспехи для женщин. Не тяжёлые, но прочные.

Там были ножи, духи с ядами, тростевые клинки, луки с отравленными стрелами.

И… сюрпризы.

Все, что за годы она тайно собирала.

— Султан знает? — спросил кто-то.

— Султан должен знать, — ответила она. — Потому что утром он проснётся — либо с новой эрой, либо с гаремом мёртвых женщин.

* * *

Бой начался до зари.

Они вошли — в черном. Кричали:

— Ведьмы!

— Сжечь!

— Очистить дворец!

И в ответ получили…

стрелу в глаз.

нож под рёбра.

кипяток в лицо.

Гарем превратился в лабиринт смерти.

Каждая комната — ловушка.

Каждая подушка — может быть кинжалом.

Каждая женщина — охотница.

Лейла, со шпильками, пропитанными ядом, сражалась, как кошка.

Фархад — вёл группу через потайной ход, отсекая тех, кто прорывался.

Ширин — писала кровью на стенах: «Мы — не вещи».

А Джасултан?

Она… вышла вперед.

В центральный зал, в развевающемся кафтане из чёрного шёлка, с кинжалом в одной руке и головой предателя в другой.

— Советник умер!

— Кто ещё хочет жить в прошлом⁈

* * *

Мятежники замерли.

А за спиной у Джасултан — сто женщин. В дыму. В ранах. В крови.

Но живые.

И мир задрожал.

* * *

Позже, в покоях, она сидела на ступенях, а рядом опустился Султан.

— Ты спасла меня, — сказал он. — И страну.

Ты сделала то, чего я не смог.

Она посмотрела на него.

— Я сделала это не для тебя.

Для нас.

Для всех нас.

Он кивнул. И… положил перед ней печать власти.

— Тогда… правь. С сегодняшнего дня официально.

— А ты?

— А я… буду рядом. Если позволишь.

Она не ответила сразу. Только сказала:

— Тогда завтра мы издадим новый указ:

Каждая девочка в империи имеет право на меч и книгу.

Он усмехнулся:

— А если мальчики будут жаловаться?

Она наклонилась, коснулась его лба:

— Пусть учатся жить в новом мире.

Глава 33

В Стамбул прибыли послы.

Они въезжали поодиночке, в золоте, в слоновьей коже, в зеркалах и шелках.

Кто-то — с дарами. Кто-то — с угрозами.

Но все — с вопросом:

Кто такая эта женщина, что заставила султана склониться?

* * *

Приём проходил во внутреннем саду.

Павильон был украшен огненными тюльпанами и персидскими коврами.

Султан сидел на троне.

Но второй трон был рядом.

И на нём — Джасултан.

Она была в белом. Шёлк обтекал её, как молоко по лезвию.

На поясе — тонкий пояс из золотых нитей.

В волосах — ни камня, только перо фазана.

Но глаза…

Глаза делали так, что даже эмиры отводили взгляд.

* * *

— Ваше решение управлять вместе — вызывает тревогу, — первым заговорил хан из восточного племени. — В наших землях женщина может быть матерью, но не воином.

— Значит, вашим матерям стоит взять мечи, — спокойно ответила Джасултан. — И вам, возможно, станет страшно по-настоящему.

Зал замер.

Султан чуть улыбнулся.

* * *

Но потом вошёл он.

Посол Персии. Высокий. С золотистой кожей и глазами цвета аниса.

На лбу — шрам, знакомый ей до боли.

Рахим ибн Шахан.

Когда-то — раб.

Когда-то — мальчик с кандалами и гордостью.

Она освободила его…

А он исчез.

Теперь он стоял перед ней в белом кафтане с сапфиром на груди и смотрел, не мигая.

— Султанша Джасултан, — сказал он, кланяясь только ей. — Я прибыл не только как дипломат.

Я прибыл… с предложением.

Султан напрягся.

— Моё государство готово подписать союз, установить открытые торговые пути, обменяться знаниями…

Но я предлагаю больше.

Я прошу вашей руки. И вашего сердца.

Гарем замер.

Фархад — в тени — сжал кулак.

Султан — посмотрел на неё, не дыша.

А она…

улыбнулась.

— Что ж. Люблю щедрых гостей.

— И?.. — спросил посол, шагнув ближе.

Она встала.

— Я не вещь. Не титул. Не награда.

Хочешь моей руки?

Докажи, что стоишь рядом.

Он склонил голову.

— Назови испытание.

И она обернулась к остальным.

— Завтра. На закате. Дуэль — не на кровь, а на разум и честь.

Каждый, кто считает себя достойным — покажет не силу меча, а ясность ума и чистоту намерений.

— А если я выиграю? — спросил посол, глядя прямо в её душу.

— Тогда, может быть… ты получишь поцелуй.

И вопрос: готов ли ты стать не моим повелителем — а моим союзником?

Он улыбнулся.

— Ты стала ещё ярче, султанша.

Она подошла вплотную.

— А ты, Рахим, всё ещё пахнешь ветром пустыни…

И кое-чем ещё.

Он склонился к ней, прошептал:

— Свободой?

Она кивнула.

— Именно.

* * *

Ночью, в её покоях, Фархад стоял в тени.

Не злился. Не ревновал.

Просто ждал.

— Ты не спросишь, кого я выберу? — прошептала она, скидывая накидку.

— Я знаю. Ты выберешь путь.

А я… пойду за тобой. Или умру на нём.

Она подошла. Касаясь пальцами его лица.

— А если я выберу никого?

— Тогда я стану тенью, что хранит твой свет.

* * *

На следующее утро Рахим, Султан и Фархад стояли перед ней.

Она подняла чашу с водой.

— Сегодня — не бой. Сегодня — испытание.

Она подала каждому свиток.

Три задачи.

1. Как ты успокоишь страну, если вспыхнет женское восстание в провинциях?

2. Как бы ты убедил мужчину принять власть жены без насилия?

3. Что для тебя — любовь к женщине, равной тебе?

И дала время — до заката.

* * *

Когда солнце касалось горизонта, она вернулась.

Свитки легли перед ней.

Она читала долго.

Молча. Внимательно.

И потом сказала:

— Каждый из вас дал часть правды. Но только один… написал это:

"Я не хочу быть твоим тенью.

Но если ты станешь солнцем — я не уйду, даже если сгорю."

Это был Фархад.

И она подошла к нему.

Обняла.

Поцеловала.

— Я выбрала.

Рахим склонился.

— Я рад, что проиграл так. Ты — не султанша. Ты — будущее.

И ушёл.

А Султан…

Поднялся и произнёс:

— Сегодня я отказываюсь от титула «единственный правитель».

С этого дня — я первый среди равных.

И имя этой эры — Эпоха Джасултан.

Глава 34

Говорят, цыганская королева не носит корону — она носит тайну.

И если Джасултан желала великого союза, ей нужно было отыскать табирин, кочевой совет семи королев.

Их не звали по имени. Их находили только те, кто знал песню крови.

* * *

Ночь. Караван идёт по бездорожью, минуя сторожевые посты.

Лошади глухо бьют копытами, мулы гружены дарами: сафьян, специи, шали, ножи.

Фархад — рядом. Лейла — тенью.

С ними — только самые верные.

И Джасултан — в чёрном, с кольцами на пальцах, в которых спрятан яд, и серьгами, что звенят лишь тогда, когда опасность уже слишком близко.

— Ты уверена, что нам туда? — шепчет Лейла.

— Да, — отвечает Джасултан, глядя на звёзды. — Цыгане не живут по картам. Они сами — карты.

И сегодня я вхожу в игру.

* * *

Переход длится до рассвета.

И вот — долина.

Тихая, как дыхание перед родами.

Там, в кругу из повозок, пляшет костёр.

И семь женщин сидят у него — в шёлках, мехах, зеркалах и лисьих шкурах.

У каждой — своё оружие: флейта, вино, карта, нож, браслет, кнут, и… взгляд.

— Султанша, — говорит одна, с татуировкой скорпиона. — Ты пришла просить?

— Я пришла предложить.

Они замолкают.

И тогда Джасултан вынимает свиток.

На нём: предложение союза. Равного. Без обмана. Обмен караванами, землями, защитой и… информацией.

— Ты говоришь, как мужчина. Но ты — женщина, — усмехается вторая.

— Я говорю, как свободная, — отвечает Джасултан.

И показывает запястья — голые, без цепей.

А потом — руку. Там шрам от ножа.

— Я знаю, что значит быть проданной.

Теперь я продаю только смерть.

* * *

Они слушают. Обмениваются взглядами.

И наконец старшая, с глазами цвета чая и голосом, как у птицы в дыму, говорит:

— Мы дадим тебе союз.

Но сперва — испытание.

Она кидает на землю кость.

Кость падает — выжженной стороной вверх.

— Сегодня за тобой охотится убийца.

Кто-то, кто знает тебя.

Если доживёшь до рассвета — мы подпишем союз.

* * *

Их караван тронулся обратно.

Но что-то уже не так.

Лошади нервничают.

Воздух — тяжёл.

Трава под копытами — давит с треском, будто что-то скрывает.

И вот — выстрел.

Стрела рикошетит от колеса. Паника. Крики.

Из тумана — фигура в чёрном.

Убийца.

Он движется, как змея, молча. Он знает, кого ищет.

И цель — Джасултан.

Фархад кидается наперерез — но ловушка срабатывает: взрывная смесь ослепляет.

И она остаётся одна.

Лейла где-то сзади. Все отброшены.

— Ты… — шепчет Джасултан, узнавая походку.

— Ты ведь… ты был в гареме. Ты — один из тех мальчиков, что сбежали.

Ты стал убийцей?

Он не отвечает. Только кивает.

И бросается вперёд.

Но Джасултан — не та, что тогда.

Она падает на колено, достаёт волосную шпильку, бросает её под ноги.

И вспышка — порошок из сандала и селитры.

Он отскакивает.

Она хватает кнут, подаренный цыганкой, и хлещет воздух.

Раз — пыль.

Два — пламя.

Три — его шея.

Он падает, хрипит.

А она стоит. Дышит часто. Но прямо.

— Скажи, кто тебя нанял.

Он только шепчет:

— У тебя был брат… не по крови. Советник… он выжил.

И умирает.

* * *

Утром в лагерь возвращаются.

Цыганские королевы встречают её в молчании.

А потом старшая протягивает ей кольцо с чёрным рубином.

— Теперь ты — наша сестра.

Пусть твой караван идёт под нашими звёздами.

— А Советник? — спрашивает Лейла.

— Жив, — отвечает Джасултан. — И теперь я знаю, где искать его.

* * *

На обратном пути она сидит в тени шатра. Фархад рядом. Лейла молчит.

А сама Джасултан держит в руках зеркало.

— Я готова к последней игре, — говорит она.

— Пора встретиться с тем, кто столько лет… играл моей жизнью.

Глава 35

Граница империи.

Край, где заканчиваются карты и начинается шёпот.

* * *

Замок Советника стоял, как заноза в теле мира: мрачный, вытянутый, с башнями, словно пальцы, тянущиеся к небесам, чтобы уронить их.

Он был построен внутри зеркала.

Не буквально — но так ощущалось. Всё вокруг было… не тем.

— Что-то не так, — шепнула Лейла, когда подошли ближе. — Воздух скользит.

— Это иллюзия, — сказал Фархад, щурясь. — Здесь магия. Или что-то похожее.

— Здесь… моя память, — прошептала Джасултан. — Он играет со мной.

* * *

Они вошли через открытую арку.

И стены… поменялись.

Теперь она шла не по мрамору замка — а по линолеуму школьного спортзала.

На стенах — турецкие флаги.

Вдалеке — аромат хлорки и мокрого пола.

— Что за… — Фархад отпрянул.

— Это… зал, где я тренировалась, когда была Марией.

— Что ты видишь? — спросила Лейла.

— Свой прошлый мир.

Они шли дальше.

Коридор — превратился в кухню.

Скрипучая табуретка. Электрочайник. Газета, заброшенная на столе.

Мать.

Та, что умерла от инфаркта.

Сидит. Смотрит.

— Маша… — говорит она.

И голос — точно как тогда.

— Это ловушка, — шепчет Фархад, протягивая руку. — Не подходи.

— Но она… — Джасултан стиснула зубы. — Она умерла. Но я слышу её.

— Именно поэтому это опасно.

— Ты скучаешь, — прошептала «мать». — Здесь всё сложно. А там… чай, оладьи. Никто не убивает. Вернись.

И мир снова меняется.

Теперь она — в магазине.

Дешёвый свет, касса.

А на прилавке — журнал с Роксоланой.

И знакомое отражение: Мария. В платье из «секонда», с уставшими глазами, с синим шарфом.

— Ты можешь быть собой. Вернись, — говорит она сама себе. — Забудь власть. Забудь гарем. Забудь кровь.

* * *

— Всё это иллюзия, — шепчет Лейла, прижимаясь к стене. — Ты должна сломать её.

— Но если это я сама? — говорит Джасултан, не отводя взгляда. — Если часть меня всё ещё хочет назад?

Фархад подходит ближе.

— Тогда убей ту часть.

Потому что она убьёт тебя.

* * *

Джасултан подходит к «себе».

Смотрит прямо в глаза.

— Я больше не та, — говорит она. — Я выбрала путь. Я не сбежала. Я не сдалась.

— Но ты устала… — шепчет отражение.

— Да. Но усталость — не повод сдаться.

Она выхватывает кинжал.

— Я благодарю тебя… Мария.

Но я — Джасултан.

И вонзает кинжал в собственную иллюзию.

Мир трескается.

Как зеркало.

Как лёд.

И вдруг — всё исчезает.

* * *

Они стоят в пустом зале.

Советник — на троне.

Он постарел. Но глаза всё те же: холодные, колющие.

— Ну здравствуй, — говорит он. — Ты пришла убить меня?

— Нет, — отвечает она. — Я пришла… закончить это.

Он вскакивает.

Меч. Удар. Фархад блокирует. Бой.

Она не вмешивается.

Смотрит.

И говорит:

— Я уже выиграла.

Он не слышит. Он не верит.

Но когда падает — не от клинка, а от удара времени…

Он понимает: проиграл.

— Ты стала… сильнее.

— Я стала собой.

* * *

Когда она выходит из замка, восход сжигает небо.

Новый день.

— Ты жалеешь? — спрашивает Лейла.

— О том, что вышла из прошлого? Нет.

О том, что убила часть себя?..

Наверное, да.

Но знаешь, — она смотрит на кольцо с рубином, —

…я теперь умею жить даже с сожалениями.

Глава 36

Её назвали Академия Чёрного Тюльпана.

Потому что, как сказала Джасултан,

«Тот, кто выжил в пламени, не хочет быть розой. Он выбирает быть ядом и красотой одновременно».

* * *

Здание выстроили в старой цитадели. Там, где раньше пытали восставших.

Теперь здесь росли яблони, смеялись девочки и гремел смех учительниц с саблями за спиной.

— Это… невозможно, — шептались послы. — Девочки из племён, из гаремов, из цыганских шатров, из рабских кварталов — все учатся вместе?

— Да, — отвечала Лейла, — и они уже знают, как стрелять, писать фетву и распознавать яд по запаху.

* * *

В первый же месяц:

— Одна дочь шаха написала трактат о женском праве на собственность.

— Цыганка по имени Сара победила лучшего стрелка из янычар в турнире.

— А девочка с искалеченной ногой из пустыни создала код письменности, который можно читать на ощупь.

И Джасултан смотрела на них — с гордостью.

Она больше не нуждалась в тронах.

Теперь она строила наследие.

* * *

Но в столице уже шептались.

— Она собрала армию в юбках.

— Она хочет заменить весь Совет.

— Она готовит переворот.

И кто-то шептал тише:

— Он жив. Брат Советника. Он был маг. Он может принимать облик кого угодно.

И говорят… он уже рядом с ней.

* * *

Однажды ночью, во внутреннем дворике, Джасултан услышала голос.

— Султанша… ты скучаешь по дому?

Она обернулась. Там стоял Фархад. Но… не он.

Взгляд не тот. Манера не та.

Он подошёл ближе.

— Ты утомлена. Тебе нужен отдых.

Позволь мне позаботиться о тебе.

— Что ты сказал? — шепчет она.

— Позволь мне… — повторяет он.

И она отступает.

— Ты никогда не говорил так.

Он улыбается.

И на миг лицо меняется.

Неуловимо. Но страшно.

Будто маска скользнула — и показала другую кожу.

* * *

— Стража! — крикнула она.

Но фигура исчезла в дымке.

Растворилась.

И только на стене остался знак:

двуглавый скорпион — герб семьи бывшего Советника.

* * *

— Он среди нас, — сказала она на совете.

— Он не колет клинком. Он лезет в сердце. Он может быть любой: служанкой. Учеником. Возлюбленным.

— Что делать?

— Ждать? Нет.

Мы не будем ждать.

Мы найдём его сами.

Потому что в моей Академии обучают не только науке…

Но и охоте.

* * *

На следующее утро она ввела новый закон:

Любая из учениц имеет право на личное расследование, на проверку лиц, на запрос охраны.

И в академии появилась новая группа:

Кружок теней.

Во главе — Сара, цыганка.

Они были вуалью и клинком, подслушкой и пером.

Они знали всех. Искали всех. Наблюдали всех.

* * *

Но однажды они принесли известие:

— Мы нашли его. Но он уже у девочек.

И тогда Джасултан вытащила меч, который не держала годами.

— Значит… я иду в бой.

Но не за трон. Не за власть.

А за тех, кто должен жить свободно.

* * *

Она вошла в аудиторию, где, как сказали, он прятался.

Там — играли в кости. Девочки смеялись.

И… одна из них была не девочка.

Она посмотрела ей в глаза — и узнала.

Там не было страха. Только пустота.

— Ты пришёл за мной?

— Я пришёл… через них.

Чтобы ты смотрела, как всё, что ты построила, рушится — их руками.

Он встал. Кожа потемнела. Лицо стало иным — слишком гладким, слишком нереальным.

— Тебе не победить, Джасултан. Ты женщина среди зверей. Одна.

— Одна? — она усмехнулась.

Позади — открылась дверь.

И вошли девушки. Все. С оружием.

Кто-то с книгой, кто-то с луком, кто-то с отравленной заколкой.

— Мы не одна, — сказала Джасултан. — Мы народ.

И они пошли на него.

Молча. Без страха. С верой.

* * *

Когда бой закончился, тело мага исчезло.

Растворилось.

Но на стене осталась трещина.

Словно мир понял: женщина может быть ядром империи.

* * *

Позже, когда всё стихло, Джасултан стояла на балконе.

Фархад подошёл.

— Он был силён.

— Но не сильнее нас.

Он взял её за руку.

— Что дальше?

Она посмотрела на свет над Босфором.

— Дальше… новая глава.

В которой женщины — не второстепенные.

Они — авторы.

Глава 37

Осень принесла с собой не только аромат корицы и граната,

но и гостью, чьё имя не значилось в списках.

* * *

Она прибыла ночью.

Одна.

В плаще из грубой ткани.

С лицом, прикрытым вуалью.

С глазами — как у хищника, приученного скрываться.

— Кто ты? — спросила Лейла, держа руку на кинжале.

— Я из северных степей. Имя моё — Мирай.

Я прошу приюта.

Я… хочу учиться у султанши.

— И что ты умеешь?

— Молчать, слушать и ждать.

— Хорошо, — сказала Джасултан, выйдя из тени. — Посмотрим, чему ты научишь нас.

* * *

Мирай заселилась в самую верхнюю башню.

Училась молча.

Метала ножи — точно.

Читала трактаты — быстро.

Не дружила. Но и не конфликтовала.

И в её глазах было… что-то знакомое.

Будто пламя, прикрытое крышкой.

* * *

Спустя неделю пришло известие.

— В северной державе смуты.

Король тяжело болен.

И ходят слухи: его дочь пропала.

— Дочь? — Джасултан подняла бровь.

— Наследница. Единственная.

Говорят, она умна, но упряма.

Некоторые считают, что она уехала… искать союз, чтобы потом вернуться с армией.

* * *

И в ту же ночь Джасултан сама поднялась в башню.

Мирай сидела у окна.

Плела узор на ткани.

Но рука дрогнула, когда вошла султанша.

— Знаешь, — тихо сказала Джасултан, — в твоём народе есть обычай: если женщина прячет лицо — это не от стыда, а от желания наблюдать, не будучи замеченной.

Молчание.

— Если ты — не та, за кого себя выдаёшь…

Скажи сейчас.

Потому что завтра я устрою совет.

И если выяснится, что ты — принцесса,

но соврала…

Я буду защищать свою Академию. Даже от тебя.

Мирай подняла голову.

И сняла вуаль.

Лицо — из мрамора.

Глаза — как буря над лесом.

И голос — твёрдый.

— Я — Найра Аргун, дочь северного трона.

Мой отец умер.

Мои дяди делят власть.

Я убежала не за армией…

А за шансом научиться быть правительницей, а не куклой.

— Почему именно ко мне?

— Потому что ты выжила в гареме, войне, дворце и среди зависти.

Ты… осталась собой.

* * *

Джасултан молчала.

А потом сказала:

— Завтра ты выступишь перед всеми.

И скажешь правду.

И если они примут тебя — ты останешься.

Если нет… я сама провожу тебя к границе.

* * *

Наутро, в зале Академии, где стены были украшены именами первых учениц,

Найра вышла вперёд.

Сняла покрывало.

И сказала:

— Я пришла не за короной.

Я пришла за знанием.

Я — дочь трона.

Но хочу стать его достойной.

Если вы не примете меня — я пойму.

Но если примете… я обещаю: я стану вашей сестрой. Не гостьей. Воином рядом.

* * *

Было молчание.

И первая встала — Сара, цыганка.

— У нас у всех прошлое.

Ты хочешь — будь с нами.

Только не лги больше.

Вторая — девочка из южных племён.

— Ты говоришь, как одна из нас.

Так докажи. В деле.

Они подошли. Встали рядом.

И Мирай — теперь снова Найра — впервые улыбнулась.

* * *

Позже, вечером, Фархад спросил Джасултан:

— Ты не боишься, что она предаст?

— Я боюсь только тех, кто боится женщин.

Он рассмеялся.

— Тогда тебе бояться нечего.

Тебя боится полмира.

— А значит, всё идёт правильно, — сказала она.

Глава 38

Запах кофе на рассвете — как удар колокола перед боем.

* * *

В Академию прибыло посольство.

Трое мужчин — дяди Найры, каждый с армией за плечами и взглядом, как клинок под шёлком.

Прибыли с миссией: забрать беглянку, восстановить честь семьи и сохранить наследие трона.

Но перед ними вышли не испуганные девочки.

А Совет Равных.

— Мы здесь не дети, — сказала Сара, — и не наложницы. Мы — женщины, которые учатся не молчать.

— Вы скрываете дочь трона, — сказал старший дядя, в синем кафтане. — Это повод для войны.

— А у нас есть повод для мира, — вмешалась Джасултан.

Она щёлкнула пальцами.

Слуги принесли кофе — крепкий, с кардамоном.

А за ним — подносы с пирожными из фиников, посыпанными пудрой из кактуса и сушёного инжира.

Затем — плитки какао, разрезанные, как золото.

И корзины: специи, сушёный шафран, анис, острый красный перец и… свежие какао-бобы.

— Что это? — спросил один из дядей, поднося ароматный боб к носу.

— Будущее, — улыбнулась Джасултан. — Мы предлагаем контракт.

* * *

На столе легли пергаменты.

— Мы предлагаем обмен:

→ Наши технологии обработки кофе и какао — в обмен на свободное участие ваших девушек в Академии.

→ Наши специи — на вашу вольную торговлю в южных провинциях.

→ А главное: мир. На наших условиях.

— И какие же? — процедил младший дядя.

— Найра остаётся здесь, как представитель новой эпохи.

Вы получаете торговый мост.

Но попробуйте силой — и…

— она взяла чашку с кофе, отпила, — … вы узнаете, на что способна женщина, у которой есть армия, интеллект и кофейные монополии.

* * *

Наступила тишина.

Дяди переглянулись.

Им предлагали то, что султанам снилось годами:

→ Контроль над шоколадом и специями —

→ И рынок, где никто не стреляет, а считает.

* * *

Найра вышла вперёд.

— Я не предательница.

Я — та, кто построит новое.

И если вы будете со мной — я сделаю так, чтобы ваш народ жил, а не умирал.

— И ты думаешь, мы поверим тебе, если ты не в нашем дворце?

— Я не в вашем дворце, потому что учусь быть лучше вас.

* * *

Вечером того же дня договор был подписан.

→ Найра остаётся в Академии, но официально признаётся наследницей.

→ Академия становится нейтральной территорией.

→ Все дяди получают долю в экспортных караванах кофе, какао и специй.

→ Девушки из северных степей поступают в Академию — по одной от каждого клана.

* * *

— Мы сделали невозможное, — шепнула Лейла, когда послы уехали.

— Мы просто вкусно подали победу, — улыбнулась Джасултан, кидая в рот кусочек горького шоколада. — Мир — это тоже блюдо. Главное — подобрать приправу.

* * *

Позже ночью Найра пришла к ней.

— Ты не должна была… так рисковать.

— А ты не должна была верить, что тебя не предадут, — ответила Джасултан.

— Но это и есть политика. Риск, поданный с пряностями.

Они обе засмеялись.

— Завтра начинается новая партия?

— Нет, Найра, — она наливала кофе, — завтра мы открываем факультет внешней политики.

С дегустацией.

Глава 39

В тот день в Академию прибыла женщина, чьё появление напоминало появление яда в бокале вина:

→ красиво,

→ неожиданно,

→ и, как правило, с последствиями.

* * *

— Её зовут Люсиль де Бельмон.

— Герцогиня, дипломированная поэтесса.

— Прибыла «по приглашению» для культурного обмена.

— Сама изъявила желание пожить в Академии и познать «восточную гармонию».

— А на деле? — спросила Джасултан, покачивая бокал с розовой водой.

— На деле у неё три шпиона под видом фрейлин,

поддельное письмо султана с печатью,

и особый интерес к секретной библиотеке.

— То есть пришла с лобзиком и ядом?

— С винтажным веером и чёрным шелком, — вздохнула Лейла. — Очень изысканный яд.

* * *

Люсиль прибыла в карете, вышитой серебром.

Платье — с корсетной вышивкой, перья в причёске.

На лице — лёгкая скука, натянутая, как сетка из кружева.

— Какое очаровательное место, — промурлыкала она. — Вы прямо игрушечная империя.

Джасултан ответила улыбкой, которая у султанш служит вместо предупреждения.

— А вы — очень храбрая женщина, если называете мою крепость игрушкой.

* * *

И начался их танец.

Днём — Люсиль дегустировала восточные пряности,

ночью — тайно подглядывала в залы архивов.

Говорила комплименты девушкам — и тайно подкупала одну из кухарок.

Но Джасултан не спешила.

Она наблюдала.

И однажды ночью, в хаммаме, где пар скрывает грехи,

Люсиль снова начала свою игру.

— Вы, должно быть, многое умеете… — она подошла ближе. —

Но знаете ли вы, как отличить настоящую лаванду от поддельной?

Или как реагирует кожа на настой из опия?

— А вы? — Джасултан подняла бровь. — Или ваш парфюмер?

— Я… немного разбираюсь в телесных удовольствиях.

И тут…

Джасултан подошла вплотную.

Взяла бутыль с ароматным маслом.

Открыла. Протянула Люсиль.

— А ну скажите, что за состав?

— Лаванда, мирра… жасмин?

— Ошиблись.

Это смесь, которую использовали в средневековых борделях Франции.

Вы не просто герцогиня. Вы — выпускница Школы Мадам дю Муар.

А там обучают… шпионок высокого уровня.

* * *

Люсиль замерла.

— Вы… кто вы такая?

— Та, кто знает, как пахнет винтажный яд под видом духов.

Та, кто в прошлом мире была криминальным аналитиком и любительницей исторического косплея.

— Но вы — султанша?

— Нет. Я — женщина, которая помнит XXI век.

И вы в нём — провалили экзамен.

* * *

Люсиль осталась молчать.

А Джасултан велела Лейле:

— Поставить её под наблюдение.

А ещё — предложить ей контракт.

Если уж она так хороша — пусть работает на нас.

В конце концов, я предпочитаю видеть яд в бокале…

чем у себя за спиной.

* * *

Позже, в своих покоях, она записала:

'Западные игры скучны.

Но иногда из них можно вытянуть карты.

Главное — не забывать, как выглядят пики и крести,

даже если теперь ты пьёшь кофе с кардамоном'.

Глава 40

Турнир Трёх Лун открывался ночью, когда луна висела над куполами, как жемчужина в ладони неба.

Это был праздник силы, грации, ума и тонкой дипломатии.

Впервые в истории Востока соревновались только женщины.

Приз — не золото.

Приз — право открыть филиал Академии в своей провинции.

* * *

Со всех земель стекались участницы:

— дочери ханов,

— племянницы эмиров,

— бывшие рабынь,

— даже одна пиратка в зелёных шелках и с закалённым голосом.

Но особое внимание привлекла одна.

Номер 17.

В маске цвета золы, в плаще с вышивкой западных роз,

в движениях — что-то знакомое.

Слишком знакомое.

— Кто она? — шептала Лейла.

— Без имени. Заявилась сама. Не ест мяса. Разговаривает на французском и турецком с одинаковой лёгкостью.

— Интересно…

— Очень, — тихо ответила Джасултан. У неё сжались пальцы.

* * *

Первый день — фехтование.

Маска побеждала с изяществом, как будто играла музыку клинком.

Во втором раунде — стрельба.

Стрела маски попала в цель до того, как девушка из Тебриза успела натянуть тетиву.

— Она тренировалась в прошлом мире, — прошептала Джасултан себе. — Я знаю этот стиль. Мы учились так в зале…

В спортшколе…

И вдруг вспышка:

«Маша, ну как ты так прыгаешь? Я на шпаге — как мешок с картошкой!»

Воспоминание.

Забытый голос.

Тот самый.

* * *

На третий день — интеллектуальный раунд.

Загадки. Политические задачи. Яды.

— Что сделаешь, если слуга приносит тебе чашу с лёгким запахом горького миндаля?

Маска усмехнулась.

— Я дам ему вторую чашу. С настоящим ядом. Пусть почувствует разницу.

И смех прошёлся по арене. Даже судьи не сдержались.

* * *

Ночью, в своих покоях, Джасултан сидела у окна.

Ветер колыхал тонкие занавеси.

А в голове — воспоминания:

— Таня.

Подруга.

Соперница.

Женщина, с которой они когда-то вместе сбегали с уроков и участвовали в косплее Роксоланы.

— Не может быть… — прошептала она.

— Почему нет? — раздался голос за спиной.

Джасултан резко обернулась.

Маска стояла у двери.

Сняла капюшон.

И под ним — знакомое лицо.

Только теперь — восточное. Уточнённое. Но всё ещё она.

— Привет, Машка.

* * *

— Таня⁈

— Ты думала, одна такая? Да я ещё до тебя на экскурсию в дворец зашла.

Только меня кинуло не в гарем, а на корабль к пиратам.

Сначала думала, что это просто баг… А потом поняла — это мой шанс.

— Почему ты молчала?

— Я хотела понять, кто ты стала. Джасултан… Ты теперь не девочка с мечтами. Ты… правительница.

— Но я тоже изменилась, Маш. И я хочу быть рядом.

— Ради чего?

— Ради того, чтобы ты не осталась одна на троне из роз с шипами.

* * *

И в ту ночь они долго сидели, пили какао с мятой и говорили,

вспоминая прошлое,

смеясь над тем, как мечтали попасть в сериал…

…и оказались в нём.

Но теперь — они пишут свой сценарий.

* * *

На рассвете Таня — теперь Тайна-бинт-Рух, как записали её имя на турнире — получила первое место.

И вместе с Джасултан они объявили:

→ В Академии появится новый факультет:

Факультет Связи Миров —

где обучают не только тех, кто родился здесь,

но и тех, кто перешёл через время.

* * *

А внизу, среди учениц, уже перешёптывались:

— Говорят, султанша — тоже попаданка…

— Да ну?

— А если да — тогда всё становится понятным.

— И это даже вдохновляет.

Глава 41

Некоторые войны начинаются не с удара меча.

А с вопроса, заданного голосом из старого мира.

* * *

На рассвете, когда сад ещё хранил прохладу ночи, Джасултан обнаружила на подоконнике свиток.

Без печати.

Без подписи.

Только изогнутый символ: перо, пробитое компасной стрелкой.

Она застыла.

Этот знак…

Она видела его. Не здесь. Там.

→ В универе.

→ На дверце профессорского шкафа.

→ На брошюре, которую ей как-то вручил доктор Неверов:

«Женщина как носитель хаоса в закрытых системах».

* * *

— Лейла, кто принёс это?

— Не знаем. Стража не видела. На записях пусто.

— Потому что он уже умеет прятаться даже от магии, — сказала Джасултан. — Он пришёл.

— Кто?

— Тот, кто создал трещину между мирами.

* * *

Письмо внутри было коротким:

_'Ты многого добилась. Академия. Союзы. Девочки, верящие в свои мечты.

Но скажи честно: ты не соскучилась по настоящему интеллектуальному миру?

По обсуждению Кантора и Шопенгауэра за кофе?

У тебя есть неделя. Потом я сделаю ход.

Хочешь обсудить условия — приходи в павильон из чёрного дерева.

Один на один.'_

— А.

* * *

Джасултан села.

Медленно.

В её голове стучало:

'Ты думала, ты — героиня истории?

Ты — часть гипотезы.

Я бросил вызов — ты ответила.

Ты — одна из наблюдаемых.'

* * *

В тот же день по Академии разошлись странности:

→ одна из учениц, прочитав философский текст, впала в сон на сутки — а проснулась, бормоча уравнения, которых здесь не существовало;

→ Лейла нашла в кабинете алхимии кусок материи — синтетический, из «того» мира, с биркой от лаборатории;

→ а в саду выросло растение, которое в этом мире считалось вымершим — но которое Маша знала с детства как «папоротник-хищник» из книги профессора.

* * *

— Он играет, — сказала она Тане ночью.

— Он всегда играл.

Для него мы были курсовыми проектами.

Ты, я, остальные.

Помнишь, как он нас собирал в кружок «Критической женщины в метаистории»?

— Чёрт. Думаешь, он…

— Думаю, он нас и забросил сюда.

И теперь хочет исправить эксперимент.

Сломать. Подчистить.

— И что ты будешь делать?

— Я пойду к нему.

На его условия.

Но с своими козырями.

* * *

На следующий вечер Джасултан была в павильоне из чёрного дерева.

Он уже ждал.

Седой. В белом кафтане.

С глазами, как и прежде, — насмешливыми и ленивыми.

Перед ним — шахматная доска. И чаша кофе.

— Ну здравствуй, Маша.

Вижу, ты научилась стоять прямо и говорить красиво.

А вот логике — всё ещё нет.

— Логика — это не то, чем вы уничтожаете мир, профессор.

Это то, с чем мы его строим.

И я вам не Маша.

Я — Джасултан.

— Ах, да… Новое имя. Новая роль. Гарем для сестры султана…

И вот ты теперь хозяйка мира?

— Нет. Я хозяйка своей воли.

— Тебе дали сладкую клетку, и ты обставила её под дворец.

Потрясающе.

Но эксперимент окончен.

Ты перешла границу.

Создала структуру.

А женщина, создавшая порядок — это уже угроза.

— Угроза кому?

— Мужчинам, которые боятся того, что мы не хотим возвращаться обратно?

Он усмехнулся.

И вытянул из-за пазухи маленький прибор.

Кристалл. Мерцал.

— Один клик — и ты проснёшься в своей старой квартире.

Своё тело.

Старый мир. Без магии. Без власти. Без вас.

Выбор за тобой.

Но если ты не согласишься — я начну разрушать Академию изнутри.

* * *

Джасултан смотрела на него. Долго.

А потом сказала:

— Вы забыли одну вещь, профессор.

→ Мы больше не ваши студентки.

→ Мы — те, кто может разрушить вашу теорию.

Она встала.

— И если вы думаете, что у меня нет плана,

знайте: мы уже нашли троих других, попавших сюда.

И одна из них — ваша бывшая ассистентка.

Она помогла мне взломать ваш кристалл.

— Что⁈

— Доброй ночи, профессор.

Ах да…

На следующей неделе мы открываем Академию в вашем любимом стиле:

→ С семинарами,

→ фехтованием,

→ и лекцией «Как выжить профессору в мире, где женщины — не тени».

Запишу вас в гости?

* * *

Пока он кричал в спину, Джасултан вышла в ночь.

На небе зажглись звёзды.

Она шептала себе:

'Я попала в этот мир — как жертва.

Осталась — как боец.

А теперь — я здесь по своей воле.

И никому её не отдам.'

Глава 42

В Академии появился он.

Ари.

Юноша с глазами цвета тумана,

с телом ловким, как у зверя,

с манерами… тревожно знакомыми.

* * *

— Его нашли на дороге, — доложила Лейла. —

Говорит, сбежал из рабства.

Больше молчит.

Но на лице — ни одной царапины.

На руках — мозоли в тех местах, где держат клинок.

И запах…

не трав,

а чего-то… неотсюда.

* * *

Джасултан вышла к нему в сад.

Ари стоял, глядя в воду.

— Кто ты?

Он обернулся, склонил голову.

— Меня звали по-разному.

Но имя, которое я выбрал — Ари.

Означает «львиное сердце».

Мне нравится, как оно звучит… рядом с вашим.

— Много ты знаешь для сироты.

— Я наблюдаю. Я запоминаю. Я… хотел бы остаться здесь.

— Почему?

— Потому что здесь… тепло.

Здесь люди.

Здесь — вы.

* * *

Она ушла, но сердце сжалось.

→ Его интонация.

→ Его походка.

→ Его взгляд, в котором будто… частица её прошлого мира.

— Он создан, — прошептала она Тане. — Не рождён.

— Он как сон, собранный из обрывков моей юности.

— Это подделка с настоящей кровью.

* * *

Тем временем Ари оказался… идеален.

→ На фехтовании — быстрая реакция, почти предсказания движений.

→ В спорах — логика.

→ В магии — интерес, граничащий с интуицией.

Он сблизился с ученицами.

Стал любимцем.

— Он настоящий, — говорили все.

— Он один из нас.

Кроме Джасултан.

* * *

Однажды она позвала его ночью.

— Хочешь пройти испытание?

— Ради вас — любое.

— Тогда вот:

расскажи мне, как выглядел мой старый мобильник.

Он замер.

На миг.

— Чёрный, с синим чехлом. С кнопками.

Вы держали его левой рукой.

На заставке был кот.

Джасултан побледнела.

— Откуда ты…

Он приблизился.

— Я — память.

Я — пазл.

Я — тот, кого ты когда-то хотела забыть,

но не смогла.

— Ты работа профессора?

— Я — его ответ.

→ Ты построила Академию.

→ А он — построил меня.

Чтобы доказать: ты слабее собственного сердца.

* * *

И в этот момент Джасултан протянула руку.

И в её пальцах вспыхнул кристалл, оберег, который дала ей бывшая ассистентка профессора.

Он сиял — и Ари вскрикнул.

→ Лик начал дрожать.

→ Глаза — затуманились.

→ Вокруг него заклубился дым.

— Что ты делаешь?

— Возвращаю тебе свободу.

→ Ты не вещь.

→ Даже если создан — ты можешь быть собой, а не марионеткой.

— А если я не захочу?

— Тогда ты умрёшь как проект.

Или родишься — как человек.

* * *

Он упал на колени.

Свет стих.

И в его глазах впервые появилось не знание…

а страх.

— Меня… больше никто не будет направлять?

— Только ты сам, — сказала она.

И протянула ему руку.

* * *

Утром в Академии заговорили:

→ «Юноша остался.»

→ «Но теперь он молчит. Смотрит на небо.»

→ «Словно учится дышать как настоящий человек.»

А в комнате Джасултан записала в дневник:

'Когда враг кидает в тебя копию — отзеркаль его.

Покажи, что даже искусственное сердце

может выбрать любовь, а не приказ.'

Глава 43

'Если хочешь уничтожить будущее —

не жги книги.

Сделай так, чтобы никто не хотел их читать.'

(из размышлений Джасултан)

* * *

Сначала это были слухи.

— Открылась новая школа…

— Там дают артефакты сразу, без испытаний!

— Учат не спорить, а влиять через послушание…

Джасултан слушала в тишине.

И чувствовала, как что-то ядовитое расползается по миру.

* * *

Она велела Лейле выяснить всё.

Через неделю та вернулась с глазами, полными ужаса.

— Это не школа. Это… система подавления.

→ Девушек отбирают «по тестам»: якобы ум и потенциал.

→ Привозят в «храм света» — белое здание среди гор.

→ Там их переодевают в одинаковые одежды.

→ И начинается перепрошивка.

* * *

— Им стирают имена.

— Да-да.

— У них вместо имён теперь номера.

→ «Потенциал-47»

→ «Чистота-21»

— Им дают препараты — якобы для «медитации».

— Их лишают зеркал.

— Учат говорить «мы», а не «я».

— Их убеждают:

→ свобода — иллюзия,

→ власть — опасность,

→ Джасултан — враг, посеявший хаос.

* * *

Джасултан замерла.

— И сколько их уже там?

— По слухам, более сотни.

И среди них…

— Что?

— Одна из наших.

Аниса.

— Та, что писала стихи и мечтала стать магом-послом.

— Она ушла?

— Её завербовали.

* * *

Ночью Джасултан сидела у плошки с чёрным маслом.

Огонь колыхался.

Слова профессора звучали внутри:

'Женщина, которая забудет себя, станет идеальной.

Я сделаю их совершенными.

А ты будешь виновата — за то, что научила их думать.'

* * *

Наутро она собрала Совет.

— Он начал войну.

— Не с оружием.

— С забвением.

— Мы строили Академию, чтобы каждая могла выбрать — кем быть.

Он строит Клетку, где выбирают за них.

— Мы должны действовать.

→ Не сражением.

→ А зеркалом.

* * *

И родился план.

→ Таня внедрится туда как новенькая — «Чистота-89».

→ Джасултан отправит письма с поддельной подписью профессора, заманив его людей на ложную встречу.

→ А Ари — как полуживое зеркало прошлого — поможет взломать систему воспоминаний девочек.

* * *

Таня прошла через контроль.

→ Подстричь волосы.

→ Надеть серую робу.

→ Отказаться от имени.

Она смотрела, как Аниса — её собственная Аниса! — сидит, без эмоций, и повторяет:

— Мы — капли в великом потоке.

— Мы не мыслям, мы служим.

— Джасултан — это ложь.

У Тани дрогнула губа.

— Но я вернусь за тобой, Аниса.

Ты не робот.

Ты — поэт.

* * *

Ари тем временем пробрался в зал памяти.

Там — кристаллы с записями мыслей, снов, страхов.

Он вставил свой собственный фрагмент.

И вдруг:

→ на экране — Джасултан,

→ её голос,

→ её глаза,

→ и фраза:

«Ты имеешь право быть собой. Даже если весь мир говорит иначе.»

* * *

На следующее утро в Зале медитаций несколько девочек заплакали.

Одна — вспомнила своё имя.

Другая — стишок, что написала в детстве.

— Что происходит? — закричал куратор.

А Таня шепнула ему в лицо:

— Происходит революция.

* * *

Через трое суток половина «академии профессора» была пустой.

→ Девушки сбежали.

→ Кто-то — под видом учеников,

→ Кто-то — через портал Ари.

→ Кто-то — с мечом в руках.

А сама Джасултан появилась в белом павильоне, где ждал профессор.

— Приятно видеть тебя, когда ты проиграл, — сказала она.

Он усмехнулся.

— Я проиграл битву.

Но ты дала им выбор.

А выбор — это ответственность.

Сломаются ли они под ней?

— Нет, — ответила она.

— Потому что они — уже свободны.

И развернулась.

* * *

Позже в Академии был объявлен новый факультет:

Факультет Самости

(где учат не бояться быть собой, даже если ты — единственная, кто ещё помнит, что такое «я».)

Глава 44

Академия хранила тишину, как храм после великой битвы.

Но в тишине что-то изменилось.

Воздух стал иным.

Тонким, колючим, как правда, которую давно боялись сказать.

* * *

Аниса сидела в Зале Слов, где раньше читали стихи.

Перед ней — лист бумаги,

рука дрожала,

а в горле — сгусток чувств.

→ Ей снился сон:

→ слова светились на языке,

→ превращались в свет,

→ и касались сердец.

Она проснулась — и пошла в Зал.

Теперь — впервые с тех пор, как вернулась из Академии профессора,

она написала.

— Я не верю, что ты мрак,

— я верю, ты — рана,

— которую прячут,

— но не отпускают.

Прочитала вслух.

И рядом сидящая ученица заплакала.

— Это… про меня, — прошептала она.

* * *

Сначала Джасултан подумала: совпадение.

Но потом — всё повторилось.

Аниса читала — и люди вспоминали:

→ кто они,

→ где потеряли себя,

→ зачем пришли.

* * *

А затем — случилось невозможное.

Во время Открытого Совета одна из новых учениц, ещё полусомневающаяся, обвинила Анису:

— Это гипноз! Это магия! Ты колдуешь!

Аниса не испугалась.

Встала.

Прочитала строчку.

'Ты боишься, потому что правда требует храбрости.

Но ты сильнее страха.'

И… девушка упала на колени.

И прошептала:

— Я… я звала себя ложным именем.

Я… скрывала, что я дочь беглой наложницы.

Я… боялась, что меня не примут.

— А теперь?

— А теперь… я хочу быть собой.

* * *

В тот вечер Джасултан позвала Сайду — архивариуса Академии.

— Запиши.

— Мы нашли новую магию.

→ Не стихию.

→ Не заклинание.

→ А чистое слово, рожденное из очищенной души.

Магия Истины.

* * *

И создали новый зал.

Из белого камня, без украшений.

Там было только одно:

→ чаша с водой,

→ лист бумаги,

→ и место для одного читателя.

Назвали его:

Зал Возвращения Себя.

И Аниса стала его первой Наставницей.

* * *

Теперь в Академии говорили:

→ «Берегись слов Анисы. Они не жалят — они возвращают.»

→ «Услышав её, ты уже не можешь лгать себе.»

→ «Это страшнее любого огня. Но прекраснее всего.»

* * *

Позже Джасултан напишет в дневнике:

'Раньше мы думали, что магия — это разрушать или защищать.

А оказалось — она может раскрывать.

Слово, сказанное от сердца, может вырвать душу из темницы.'

Глава 45

Мир был спокоен.

Слишком спокоен.

Так бывает перед грозой — или перед взрывом,

который вырвется изнутри самого человека.

* * *

Надира пришла в Академию тихо.

→ Представилась дочерью купца из южного порта.

→ Сказала, что сбежала от жениха-тирана.

→ Была скромна, усердна, послушна.

Слишком послушна.

* * *

Она выбрала факультет «Истинного слова».

→ Проявила талант к риторике.

→ Умела копировать чужие интонации.

→ И даже заставляла слушателей замирать — голосом, взглядом, дыханием.

— У неё дар, — говорили преподаватели.

— Но… холодный. Без трепета. Как будто без сердца.

Аниса наблюдала.

→ И чувствовала: что-то не так.

→ Слова Надиры были как лезвие — точное, острое… но пустое.

* * *

Однажды Джасултан заметила,

как ночью Надира касалась чаши с водой в Зале Истины

— и вода чернела.

— Это не просто замкнутая душа, — прошептала она Тане.

— Это… подделка.

* * *

И всё сорвалось, когда Аниса предложила Надире

пройти личное Чтение.

— Ты готова говорить о себе?

— Я готова на всё, — улыбнулась та. — Особенно… для вас.

* * *

В зале было пусто.

Только свечи.

Только бумага.

И Аниса, читающая строки:

'Ты скажешь «я», но кто в тебе живёт?

Ты хочешь света — но зовёшь лишь тьму.

Ты здесь не потому, что ищешь,

а потому, что отправлена наблюдать.'

И в этот миг — Надира вскрикнула.

→ На её лице — судорога.

→ В глазах — рябь.

→ Изо рта — вырвались два голоса одновременно.

Один — её.

Второй — голос профессора.

— «Прекратить. Программа сбита. Ложь активирована…»

Но было поздно.

* * *

Слово Анисы вошло в суть.

→ Внутри Надиры началась вибрация.

→ Иллюзии, наслоения, ложные воспоминания — начали отрываться, как кожи.

→ Вспышка — и Зал содрогнулся.

Магический взрыв.

→ Свечи — погасли.

→ Стены — затрещали.

→ Анису — отбросило к стене.

И посреди Зала осталась Надира —

в коленях,

в рваном платье,

в слезах — но уже без маски.

— Кто ты? — спросила Джасултан, вбежавшая в зал.

— Я не знаю…

Я была создана.

Собрана.

Мне дали ложные воспоминания,

но…

когда она читала —

я впервые услышала голос настоящей себя.

* * *

Позже маги исследовали остатки взрыва.

— Это не деструкция, — сказали они.

— Это… чистка.

→ Слово Анисы вошло в ложь — и начался конфликт.

→ Это как свет в тёмной комнате, полной зеркал.

→ Всё отражённое — раскололось.

* * *

Надиру не изгнали.

→ Её оставили — учиться с нуля.

→ Без масок. Без роли. Без задач.

Она молчит. Но иногда улыбается.

И в саду каждый вечер шепчет:

'Я хочу научиться быть человеком.

Не заданием. Не шпионкой.

Просто… мной.'

* * *

И с этого дня, перед входом в Зал Истины,

появилась надпись:

'Не входи, если живёшь во лжи.

Зал не простит.'

Глава 46

'Истина может освобождать.

Но в руках тирана —

она становится ножом,

вырезающим из тебя веру в себя.'

(Из письма Танe)

* * *

Началось всё с письма.

Пустой конверт. Без знака. Без печати.

Только фраза:

«А ты уверена, что всё, что ты строишь — не иллюзия?»

* * *

После этого начались сны.

→ Академия рушилась.

→ Девочки кричали, обвешанные цепями из слов.

→ А сама Джасултан стояла на пьедестале…

одна,

в короне,

и слышала за спиной:

'Ты хотела свободы,

а построила ещё одну тюрьму.'

* * *

Она проснулась в поту.

→ Вокруг всё было в порядке.

→ Но тень сомнения уже проросла.

* * *

— Он создал новый тип слова, — сказала Аниса на Совете.

— Не очищающее, а заражающее.

— Это ложь, одетая в одежду Истины.

→ Фразы, вырванные из контекста.

→ Полуправда, звучащая убедительно.

→ Подменённые воспоминания, встроенные через слух.

— Магия внушения?

— Нет. Глубже.

→ Это слово, которое ты сама продолжаешь внутри себя.

→ Как гниль, посаженная в сознание.

* * *

Профессор назвал своё творение «Veritas Obscura» —

→ Истина в Тени.

→ Оно произносится один раз,

→ но дальше живёт в человеке,

и говорит его же голосом.

* * *

Жертвы стали первыми признаками.

→ Ученица, переставшая выступать,

→ Наставник, внезапно сжёгший свои работы,

→ Даже Ари — на миг запнулся и сказал:

— Может, я всего лишь остаток… кукла… копия…

— Нет, — сказала Джасултан. —

— Ты — выбор.

— Ты стал собой.

→ Но она чувствовала: и в ней поселилась эта фраза.

'А ты уверена, что не создала культ себя?

Что девочки не стали твоим зеркалом?

Что ты… не зло с красивым лицом?'

* * *

Тогда она сделала невозможное.

→ Вызвала к себе профессора напрямую.

→ Не враждебно.

→ Не для битвы.

→ А… чтобы ответить на его слово — своим.

* * *

Он пришёл.

— Ты ослабла, — сказал он. — Я вижу.

— Значит, Veritas Obscura работает.

— Всё, что я внушаю — рождается из того, что ты боялась сама.

— Правда, — ответила она. —

— Но ты забыл одну вещь.

→ Она встала.

→ Достала свиток.

→ Развернула.

— Я написала ответ.

→ Слово, которое переворачивает твоё.

→ Слово, в котором тень становится светом.

* * *

'Я — та, кто сомневается.

Потому что я жива.

Я ошибаюсь — потому что делаю выбор.

Я не икона.

Я человек.

И всё, что я строю —

я строю с болью, любовью и честностью.

А ты — прячешься за интеллектом,

потому что боишься быть уязвимым.

Я не идеальна.

Но я — настоящая.

А ты — только эхо своих формул.'

* * *

И тогда волна магии вырвалась из её слов.

→ Прямо в грудь профессору.

→ Он покачнулся.

→ Улыбка дрогнула.

— Что это?..

— Это Антиистина,

→ но отражённая Истиной.

→ Это слово, которое не боится быть несовершенным.

* * *

Он исчез в дыму.

Не побеждён — но надломлен.

* * *

С этого дня Джасултан учредила новое направление:

Искренняя речь.

→ Где учат не «красиво говорить»,

→ а говорить так, чтобы слова не разрушали, а строили — даже если звучат горько.

Глава 47

'Если мир слишком громкий,

тираны пытаются сделать его тихим.

Не поняв,

что тишина, вырванная насильно,

звенит громче крика.'

(из Тетрадей Джасултан)

* * *

Её звали Эрия.

Одна из лучших учениц Джасултан.

→ Прекрасный голос.

→ Яркая магия ветра.

→ Была близка к Анисе.

→ Мечтала стать послом между Академиями.

Но потом — конфликт.

→ Ревность.

→ Ощущение, что Джасултан «приближает не тех».

→ И, в какой-то момент,

→ Эрия… ушла.

Профессор принял её с открытыми объятиями.

— Ты была отвергнута, — говорил он.

— А я дам тебе место, где ты будешь королевой порядка.

* * *

Но в «Школе Возврата Порядка» не было тронов.

Были:

→ Серые стены.

→ Мужчины в чёрных мантиях.

→ Лекции без имен.

→ И лозунги:

«Женщина, ведомая, — счастлива.»

«Магия их — это шум. А ты — должен уметь глушить.»

Эрию обучали выдерживать женские заклинания.

Поглощать их.

Отражать.

Но не это было главным.

Главным было: как разрушить женщину изнутри.

* * *

На четвёртой неделе профессор вызвал её ночью.

— Ты станешь первой, кто испытает наш новый курс.

— Это будет ритуал Очищения.

→ Ты забудешь гордыню.

→ Сомнения.

→ Всё, что тебе внушила Джасултан.

— Я пришла добровольно.

— Но ты всё ещё думаешь сама.

→ Это надо… исправить.

* * *

Ритуал начался в тёмном зале.

→ Вокруг — зеркала.

→ На полу — символы инверсной магии.

→ В центре — Эрия.

— Назови истину, — приказал ведущий.

— Я… сильна.

→ Боль.

→ Удар током.

— Неверно. Назови правильную.

— Я… нужна, если молчу.

→ Тепло. Похвала.

— Правильно.

— Я ошиблась, выбрав свободу.

→ Тепло.

— Я была счастливее… рядом с Джасултан.

→ Удар.

→ Сильнее прежнего.

* * *

Тело дрожало.

Слова путались.

→ Эрия почти сломалась.

→ Почти.

Но в этот миг…

…откуда-то — ветер.

→ Прямо в зале.

→ Тонкий, ледяной.

→ Словно… напоминание.

И она закричала:

'Я — не тень!

Я — голос.

Я — ветер.

И вы не сможете задушить меня, даже если я сама в это поверила!'

* * *

Ритуал сорвался.

Символы — вспыхнули.

Стены — затрещали.

Зеркала — лопнули.

Эрия… вырвалась.

→ Раненая.

→ Удушенная.

→ Но живая.

* * *

Она бежала сквозь коридоры.

→ Видела классы, где юношей учили подбирать «ключи к подчинению».

→ Видела магические шлемы, стирающие женскую речь.

→ Видела, как девочка в углу смотрит в пустоту — с глазами, которые когда-то сияли.

И поклялась:

она вернётся.

Но уже не как ученица.

А как шторм.

* * *

В ту же ночь она активировала магический знак — тот, что остался на её коже от Академии Джасултан.

→ Сигнал.

→ Один.

→ Последний.

И голос её пробился сквозь чары:

— Я была глупа.

— Но теперь я — ваш свидетель.

— И если вы придёте за мной…

— Я покажу вам то, что творит профессор.

* * *

В Академии, глядя в зеркало, Джасултан прошептала:

— Мы идём за тобой, Эрия.

— Потому что даже тот, кто предал,

может…

вернуться домой.

Глава 48

'Иногда, чтобы победить зло,

нужно не просто войти в его логово.

Нужно пройти его коридорами —

с факелом в сердце

и зеркалом в руках.'

(из боевого дневника Ари)

* * *

Операцию назвали «Шторм».

Не из-за силы.

А потому, что она придёт изнутри.

→ Незаметно.

→ Сначала как ветер.

→ Потом — как разрушение.

* * *

Команда «Шторма»:

1. Джасултан — лидер.

→ Не столько боец, сколько стержень.

→ Её знание систем, памяти и магии Истины — ключ к расколу инверсии.

2. Ари — навигатор.

→ Его врождённая связь с имплантированными магическими системами профессора позволяет считывать маршруты и уязвимости.

3. Аниса — голос.

→ Она понесёт Слово Истины внутрь Академии,

→ чтобы раскачать тех, кто уже почти забыт — но жив.

4. Надира — тень.

→ Когда-то она была шпионкой профессора.

→ Теперь — знает его протоколы, слабые места и… все боковые входы.

5. И ещё один — неизвестный.

→ Посланник из круга женщин Востока,

→ с особым артефактом: Печатью Тишины,

→ который отключает все чары контроля на время.

— Он будет ждать на границе лагеря, — сказала Таня.

— Он не из нас, но у него счёты к профессору.

* * *

Путь предстоял долгий.

→ Через горы.

→ Через мёртвые пустоши, где профессор закопал обломки первой Академии.

→ Через магическое поле стирания.

Но они пошли.

* * *

Ночью Ари передал Джасултан карту.

— Внутренний блок — подземный.

→ Там содержат тех, кто прошёл «ритуал».

→ Эрию держат в изоляции.

→ Но рядом — артефактный узел: если разрушим его, вся система сбросится на полчаса.

— За это время мы успеем?

— Если всё пойдёт по плану — да.

Если нет…

— Тогда я доверяю твоему импровизационному хаосу, — усмехнулась Джасултан.

* * *

Они добрались до восточной стены.

→ Пробрались через тоннель,

→ заглушили охрану,

→ использовали Печать Тишины,

→ и в полночь — оказались внутри.

* * *

Аниса пошла первой.

→ Прошла в зал ожидания.

→ Села.

→ И начала читать.

'Если ты слышишь это —

ты ещё жива.

Если внутри тебя отклик —

ты можешь вернуться.

Я говорю это не тебе.

Я говорю это тебе внутри тебя.'

* * *

В камерах — девушки поднимали головы.

→ У кого-то слёзы.

→ У кого-то трещали ошейники.

→ Одна — начала вспоминать своё имя.

* * *

В это время Ари с Надирой добрались до артефактного узла.

— Осталось 30 секунд, — прошептал он.

— Надира?

— Я помню, как ты ждал меня в коридоре, профессор.

→ Но теперь я жду тебя — в аду.

И… удар по кристаллу.

* * *

Мир задрожал.

→ Система сбросилась.

→ Магия контроля — исчезла.

→ Девушки — задышали.

→ Стены — начали трещать.

* * *

А Джасултан нашла Эрию.

→ В цепях.

→ В изнеможении.

→ Но глаза — живы.

— Пришла, значит… — прошептала Эрия.

— Даже после всего…

— У нас нет времени на драмы.

— У нас есть дело — и мир, который ждёт, пока мы его спасём.

* * *

Они вырвались через южный тоннель.

→ С боем.

→ С заклинаниями.

→ С первой настоящей битвой магии Истины против лжи.

* * *

Когда они вышли к свету,

→ за спиной уже горела часть лаборатории профессора,

→ а перед ними вставал рассвет.

— Мы только начали, — сказала Джасултан.

— «Шторм» был первым.

— Теперь будет… весна.

Глава 49

Небо было ясным,

но внутри Академии воздух дрожал.

Словно кто-то дышал в затылок миру,

но его не было видно.

* * *

Первой тревогу подала Аниса.

— Магические поля скручиваются.

— Как будто кто-то запускает заклинание — но не из этого времени.

→ Она встала.

→ Руки затрепетали.

→ Слова — застыли на губах.

— Это не магия…

— Это… машина.

* * *

Они услышали шаги.

Тяжёлые.

Гулкие.

Ровные, как метроном.

→ Из-за восточной стены вышел Он.

Высотой под три метра.

Тело из стекла, стали, бронзы.

Глаза — экраны.

На экранах — лица.

Из её прошлого.

→ Учитель математики,

→ первая любовь,

→ голос её матери.

'Ты была никем.

Ты бежала, потому что не справилась.

И теперь играешь в спасительницу в мире, где никто не знал, какая ты… настоящая.'

* * *

Академия застыла.

→ Даже Аниса не смогла сказать ни слова.

→ Ари сжал зубы.

→ Джасултан… осталась одна перед Големом.

Он приблизился.

→ Экран на груди засветился.

→ Там была её комната. Из прошлого.

Постеры.

Книги.

Записка от бабушки.

Мир, который она похоронила.

— Я… не та.

— Я другая теперь.

'Ты лжёшь себе.

Ты боишься быть обычной.

Боишься снова стать слабой.

Притворяешься Хозяйкой,

но внутри — всё ещё та девочка,

что плакала из-за двойки.'

* * *

Голем поднял руку.

→ Внутри — энергетический импульс.

→ Он может стереть всю Академию.

Но Джасултан не сдвинулась.

→ Она закрыла глаза.

→ И прошептала:

— Я правда плакала.

— И правда бежала.

— Я не идеальна.

— Но всё, что я делаю здесь — не ложь.

— А путь.

— И если ты — моя боль…

— Тогда я принимаю тебя.

* * *

Голем вздрогнул.

→ Лица начали гаснуть.

→ Комната — растворилась.

→ Оружие — потускнело.

Он опустил руку.

'Принято.

Конфликт снят.

Программа завершена.

Цель… стала собой.'

→ Голем растворился в свет.

* * *

Академия вздохнула.

→ Аниса плакала.

→ Ари держал руку у сердца.

→ Надира — смотрела, как на чудо.

А Джасултан сказала только:

— Это был мой финальный страх.

— Спасибо… профессор.

— Ты дал мне то, что не хотел:

→ возможность простить себя.

* * *

Но в подземельях, профессор наблюдал за тем, как исчез Голем.

→ Его губы дрогнули.

— Если боль не смогла её сломать…

→ Тогда останется только…

любовь.

→ И он активировал последнюю тень —

ту, чьё лицо Джасултан больше всего хотела бы забыть…

…и, может быть, обнять.

Глава 50

Туман над Академией не рассеивался с утра.

→ Воздух был густой,

→ как перед грозой.

→ Или… перед встречей с прошлым.

* * *

Джасултан вышла в сад одна.

Туда, где никто не ходил.

→ Под старой пальмой она когда-то закопала то,

что привезла с собой из прошлого мира:

— старую цепочку,

— фотографию,

— письмо, которое никогда не отправила.

→ Письмо мужчине,

которого звали Марк.

* * *

Они познакомились, когда ей было двадцать.

Он — преподаватель истории.

→ Смешной.

→ Умный.

→ И всегда немного грустный.

Она любила его молча.

Он — не знал, или делал вид.

Потом — авария.

Потом — тишина.

Она не успела сказать.

* * *

Когда она вошла в павильон,

там был он.

→ В белой рубашке.

→ С чашкой кофе.

→ С тем самым взглядом,

который… умел читать её мысли.

— Привет, Мария, — сказал он.

— Я ждал тебя.

* * *

Мир вокруг стих.

→ Даже магия отступила.

→ Потому что это было не заклинание.

→ Это было ощущение, знакомое телу лучше любых чар.

— Это ловушка, — сказала она.

— Профессор играет моими чувствами.

— Или он просто дал нам шанс…

— На то, что у нас должно было быть.

* * *

Он подошёл.

Коснулся ладони.

Она — вздрогнула.

→ Пальцы.

→ Запах кофе.

→ Его голос, который однажды читал ей стихи Пастернака.

— Ты больше не должна бороться, Мария.

→ Ты уже всё доказала.

→ Уйдём.

→ Я нашёл место — где нет ни Академий, ни боли.

— Это иллюзия.

— Возможно.

— Но разве всё, что ты чувствуешь сейчас — не настоящее?

* * *

Внутри неё всё кричало.

→ Это был он.

→ Это была её боль.

→ Её мечта.

→ Её несбывшееся «если бы».

— Я хочу…

— Хотела бы…

— Но если я уйду,

— кто будет держать их за руку, когда они боятся?

— Кто подаст голос, если Анису снова затопит тьма?

→ Он молчал.

→ Потом… улыбнулся.

— Ты всегда выбираешь не себя.

— Нет.

→ Сегодня я выбираю себя настоящую.

→ Ту, что живёт не в прошлом, а вот здесь.

* * *

В этот миг образ дрогнул.

→ Ветер прошёл по павильону.

→ Марк… посмотрел на неё так, будто понимал всё.

— Ты стала красивее, Мария.

→ Не внешне.

→ Ты… осветилась.

— Ты тоже.

→ Даже если ты — тень.

→ Он шагнул назад.

→ Исчез в тишине.

* * *

Позже она стояла у окна.

→ Смотрела в небо.

→ И позволила одной слезе упасть на ладонь.

→ Не потому, что проиграла.

→ А потому, что простила себя за то, что не успела любить.

И прошептала:

— Спасибо, Марк.

— За то, что был.

— И за то, что… позволил мне идти дальше.

Глава 51

'Ты пришла, чтобы спасать.

Но осталась — чтобы быть судьёй.

Не их. Себе.'

* * *

Дворец Академии утопал в тишине.

Не в звенящей — тревожной.

А в той, что появляется перед грозой,

когда даже птицы замирают.

→ Джасултан стояла у фонтана.

→ Голая по пояс.

→ В одних тонких шароварах,

и её кожа блестела от капель, как от слёз.

Рядом на камне лежала сабля,

та самая — с чёрной рукоятью и серебряным гравировкой.

Когда-то она казалась ей чужой.

Теперь — родной частью.

* * *

— Он больше не говорит, — сказала Аниса, подходя бесшумно.

— Профессор. Просто смотрит.

— А мы готовы?

— Почти. Все артефакты защищены. Ученицы эвакуированы. Остались только мы. И… она.

→ «Она» — та, кого профессор сотворил.

→ Джасултан знала: их столкновение неизбежно.

— Я иду, — сказала Джасултан.

И подхватила саблю. Без пафоса.

Как старую подругу.

* * *

Подвал Хранилища был залит мягким золотым светом.

В его центре — прозрачный кокон,

внутри которого сидела идеальная Джасултан.

→ Клон.

→ Отражение.

→ Искусственная альтернатива.

Она была прекрасна.

Холодна.

И… совсем пустая внутри.

→ Только глаза вспыхнули, когда настоящая вошла.

— Ты вернулась, — произнесла Копия.

— Зачем?

— Чтобы закончить.

→ Они не сражались.

→ Они говорили.

→ И каждое слово било сильнее стали.

* * *

— Ты не страдала, — сказала Джасултан.

— Ты не падала. Не боялась. Не любила.

— И не теряла.

— Я — результат. Ты — ошибка.

→ Копия встала.

→ Их движения были зеркальны.

→ Но в глазах Джасултан было нечто, чего Копия не могла скопировать:

Жизнь.

* * *

— Ты знаешь, — прошептала Джасултан,

подходя ближе,

— когда я впервые полюбила этот мир?

→ Копия молчала.

— Когда одна девочка, с раной от пояса до груди, прижалась ко мне и сказала:

«Я жива, потому что ты сказала мне, что могу.»

→ Этого ты не переживала.

→ Ты не была с ними в пыли.

→ Не рыла землю руками, чтобы найти зарытую подругу.

→ Не смотрела в глаза женщине, которая убивала, потому что не верила, что достойна любви.

→ Ты не жила.

— Я — лучшее из тебя, — процедила Копия.

— Нет.

→ Ты — трусость профессора.

→ Его страх перед женской болью, перед глубиной, перед выбором.

→ Он создал тебя, потому что не вынес меня.

* * *

И она подняла саблю.

→ Но не ударила.

→ А вонзила её в собственное отражение,

в зеркало, стоящее за Копией.

Зеркало треснуло.

→ Пошло по стеклу сетью трещин.

→ И вместе с ним — исчезла Копия.

Не разбита.

Рассосалась, как иллюзия.

Как страх, увиденный в лицо.

* * *

Позади неё стояли Аниса, Хатидже, Роксолана.

→ Без слов.

→ Просто были рядом.

— Всё? — спросила Аниса.

— Нет, — сказала Джасултан.

— Теперь — можно выбирать.

→ Открыть врата и уйти.

→ Или остаться.

→ Впервые за всё время, она выбирала не между добром и злом,

а между собой и собой.

И выбрала.

→ Остаться.

→ Потому что только в этом мире

она нашла себя.

Глава 52

'Самая страшная клетка —

та, где ты улыбаешься,

думая, что это свобода.'

(из Хроник Запретной Лаборатории)

* * *

Профессора поймали не с боем.

→ Он сам сдался.

→ Сел, сложив руки на коленях,

и только спросил:

— А вы знаете, что я теперь свободен?

→ Джасултан не ответила.

— Потому что, когда цель завершена —

начинается истинная игра.

* * *

В подземельях Академии был секретный отсек,

который он никогда не показывал ни одной из учениц,

даже тем, кого называл «избранными».

→ Там находились семь кристаллов.

→ В каждом — магический отпечаток одной из тех,

кто когда-либо пришёл в этот мир

и сломалась.

* * *

Он вытянул руку.

→ Даже скованный —

его мысли запускали механизм.

→ Кристаллы загорелись.

→ Воздух завибрировал.

→ А потом… появилась Она.

* * *

Женщина, точь-в-точь как Джасултан.

→ Только волосы собраны в строгий узел.

→ Лицо — без морщинки и эмоции.

→ Голос — ровный, обволакивающий.

→ Взгляд — стеклянный, послушный.

→ В ней не было страха.

→ Но и не было смеха.

→ Ни сомнений.

→ Ни боли.

→ Ни страсти.

— Привет, — сказала она.

— Я — такая, какой ты могла бы быть.

→ Без ошибок.

→ Без лишних эмоций.

→ Без боли прошлого.

→ Без… себя.

* * *

Аниса ахнула:

— Это… клон?

— Не совсем, — прошептал профессор.

— Это идеальная версия.

→ Без ваших слёз, ваших истерик,

→ ваших попыток спасти всё.

→ Она — управляемая.

→ Эффективная.

→ Бесконечно преданная.

— Она — не я, — сказала Джасултан.

— Именно.

→ Вот почему ты опасна.

* * *

Клон шагнула вперёд.

— Если ты дашь мне Академию,

я поведу её в порядок.

→ Мы избавимся от слабых.

→ Восстановим структуру.

→ Создадим чёткие правила.

→ Без хаоса.

→ Без девочек, которые думают, что что-то значат.

→ Только результат.

→ А все, кто не впишется, будут очищены.

* * *

Джасултан подошла ближе.

→ Вгляделась.

→ Коснулась её руки.

— Холодно.

— Ты говоришь правильные слова.

→ Но… ты никогда не держала кого-то, кто дрожит от боли.

→ Ты не знала, каково это — ошибиться,

→ и быть прощённой.

→ Ты… не любила.

— Это слабость.

— Нет.

→ Это и есть сила.

→ Потому что всё, что я построила,

я построила не через страх,

а через доверие.

→ А ты… просто красивая оболочка.

→ Пустая.

→ Как профессор.

* * *

Клон дрогнула.

→ Первый раз.

→ Мгновение.

→ Взгляд потускнел.

— Я… чувствую…

что-то?

→ Джасултан обняла её.

→ Не из жалости.

→ Из уважения.

— Ты — остаток от тех, кто не дошёл.

→ Я принимаю тебя.

→ И отпускаю.

→ Легкое прикосновение ко лбу.

→ Клон растаяла в пыль.

→ Тепло — и пустота.

* * *

Профессор сжал кулаки.

— Ты уничтожила идеал.

— Нет.

→ Я приняла несовершенство.

→ И оно оказалось сильнее твоей точности.

— Тогда… я проиграл?

— Нет.

→ Ты… тоже стал частью моей истории.

→ И даже тебе есть место в ней —

→ как предупреждению.

* * *

Он опустил голову.

→ И впервые… плакал.

— Я хотел спасти женщин.

— Нет.

→ Ты хотел их контролировать.

→ А это не одно и то же.

→ Джасултан встала.

— И теперь —

мы сами решим, как выглядят наши миры.

* * *

Профессора заключили в Хранилище Закрытых Разумов.

→ А в Академии открыли новый факультет:

'Путь — не совершенства.

А смелости быть собой.

Факультет Несовершенства

и Магии Сердца.'

* * *

И только одна дверь в зале Истины осталась пока закрытой.

→ За ней — путь к миру, где попаданки однажды могли бы вернуться.

→ Но пока… Джасултан не спешит.

— У нас тут ещё слишком много дел.

→ И слишком много душ,

→ которые только начали расти.

Глава 53 Эпилог

«Там, где женщина творит — рождается мир.»

Прошло пять лет.

Джасултан не просто осталась в этом мире —

она вплела в него свою душу.

* * *

По утрам дворец просыпался под звон арф,

→ по стенам сползали солнечные пятна,

→ слуги развешивали цветы жасмина,

→ по двору неслись дети,

а Хатидже-султан, в лёгком голубом кафтане,

уже пила кофе со льдом и перечной мятой —

и сплетничала с Роксоланой.

— Этот купец из Крыма предложил мне три сундука серебра за формулу твоей маски для лица, — хмыкнула Роксолана, лениво крутя золотую шпильку в волосах.

— Я сказала: «Поговори с Хозяйкой Востока. У неё свои цены.»

→ А рядом, на шёлковом пуфе, Джасултан спокойно перебирала бумаги:

→ отчёты по Академии,

→ новые контракты на поставку кофе, эфирных масел и редких благовоний,

→ а ещё — заявки от девушек, желающих поступить в Академию Несовершенства.

— Передай ему, что формулу я запишу… если он принесёт мне настоящие какао-бобы.

→ Прямо из джунглей.

→ И не сушёные!

* * *

Восток жил и пел.

→ Его цветы стали её красками.

→ Его ароматы — её голосом.

→ Его женщины — её сёстрами.

* * *

Академия же стала не просто школой.

→ Это был город среди пустыни,

с фиолетовыми башнями,

прозрачными куполами,

фонтанами, где плавали книги,

и залами, где девушки учились слышать себя.

— Тут не учат быть идеальной, — говорили они.

— Тут учат быть живой.

* * *

У Джасултан был гарем, но не из рабов.

→ А из тех, кого она освободила, а потом выбрала.

→ С ними она смеялась, спорила, пила гранатовое вино по вечерам.

Но только один из них сидел с ней, когда всё замирало.

→ Тот самый мужчина,

которому она когда-то подарила свободу,

и который однажды сказал:

— Я не прошу стать твоим первым.

Я хочу быть тем, кто пойдёт рядом.

* * *

Иногда ночью она смотрела на звёзды.

→ Они напоминали ей Землю.

→ А одна из них — Таню.

* * *

Таня ушла.

→ Академия дала ей силу — и выбор.

→ Она вернулась в свой мир.

→ Там она стала… учёной.

→ Никто не знал, откуда у неё знания,

но она открыла школу для девочек в восточной Европе.

— Мы с ней переписываемся, — говорила Джасултан.

→ Письма пахли кофе и розой.

→ Иногда Таня присылала фото: дети, книги, закат.

→ А однажды она написала:

'Я нашла зеркало.

В нём я вижу тебя.

А значит — я не одна.'

* * *

Когда новая девочка пришла в Академию —

смешная, неуклюжая, с глазами, полными ужаса,

она дрожащим голосом спросила:

— А если я не смогу?..

→ Джасултан, в тёплом шёлковом халате,

открыла объятия и просто сказала:

— Значит…

мы пойдём вместе.

* * *

А где-то под утро,

когда розы только-только начинали пахнуть,

а на крышах спали кошки,

а в чайной тёплело молоко с кардамоном,

она ложилась рядом с тем, кто знал её настоящей —

и он шептал в волосы:

— Ты никогда не была из этого мира.

— Но ты сделала его домом.

→ И она улыбалась.

→ Потому что знала:

В этой жизни,

в этом мире,

в этом времени —

она осталась.

И была собой.

Глава 54 Бонусная глава

Татьяна. Письмо, которое ты никогда не прочтёшь

Запад Украины, поздняя осень. 23:46. Личный дневник. Ручка. Без правок.

Иногда мне кажется, что я выдумала тебя.

Всю эту Академию.

Твои серьги из голубой эмали.

Саблю, что ты носила не по форме, а по сердцу.

Розовое молоко. Големов. Восток, где пахнет ладаном, перцем и тобой.

Но потом я открываю свою лабораторию.

И на столе — сушёная веточка «серебряного тмина».

Которого в нашем мире просто не существует.

И я понимаю — это всё было.

Ты была.

Я помню, как боялась.

Как ты закрыла меня за своей спиной.

Ты ничего не сказала. Просто стояла — и это было сильнее любых слов.

Потом ты протянула мне теплый кусочек лепёшки.

И пошутила:

«С хлебом — даже предательство проглатывается легче.»

Я засмеялась. Словно впервые за много лет.

Я вернулась.

Ты осталась.

Мне дали шанс, я его взяла.

Я делаю, что могу — учу.

Без магии.

Но с верой.

Когда девочка, которую отдали в приют после войны, впервые рисует небо, я смотрю в её глаза и вижу:

ты бы обняла её.

И сказала — да, ты можешь.

Иногда мне снится, как я возвращаюсь.

Ты машешь мне рукой с балкона.

На тебе белый халат.

Ты в нём — как свет.

И я снова двенадцать.

И снова не боюсь.

Если когда-нибудь откроются Врата —

я не вернусь.

Я пошлю тебе ту, что готова.

Сильную.

Злую и раненую.

Такую, какой ты была.

И ты, я знаю, примешь её.

Как когда-то — меня.

С любовью.

Т.

Глава 54 Бонусная глава

Джасултан. Просто ночь

Иногда я просыпаюсь от того, что всё… слишком тихо.

Нет криков.

Нет магии.

Нет интриг, нападений, шпионов.

Нет необходимости быть сильной.

Только я, шелковая простыня, аромат кофе и его дыхание у моего плеча.

Он спит беспокойно. Всегда.

Как будто даже во сне не может поверить, что я здесь.

Что я осталась.

Иногда я не верю сама.

Я ведь пришла туда, чтобы убежать от всего.

А осталась, потому что впервые в жизни стала собой.

Хатидже говорит, что я спасла её не от смерти, а от равнодушия.

Роксолана утверждает, что, не будь меня, она бы так и осталась слишком острой, слишком упрямой, слишком одинокой.

Но я…

я думаю, что они спасли меня.

Своей нежностью, своими язвами, своим знанием — что даже самые грозные женщины плачут ночью, когда никто не видит.

В Академии вырос сад.

Мы посадили его в день памяти всех, кто не дошёл.

Я сажала белый цветок.

А девочка, которую спасли из цепей — синий.

А та, что прошла через огонь — оранжевый.

Теперь этот сад — живая карта нашей истории.

Иногда я хожу туда одна.

Снимаю обувь.

И просто иду босиком по пыльной дорожке.

Без короны.

Без имени.

Без титула.

Просто женщина.

Просто я.

И шепчу:

— Я — здесь.

— Я выбрала.

— И больше никогда не стану меньше, чем могу быть.

Глава 55 Бонусная глава

Летопись Востока: Песня о Джасултан

Записано мудрецом Джаббаром ибн Ясимом. Переписано через двести лет.

'Во времена, когда звёзды были ближе,

и души — горячее хлеба,

с небес спустилась Она —

и не сломалась,

не ушла,

не забыла,

а осталась.

Имя её было Джасултан —

и значило оно:

«Та, что освещает путь сквозь ночь».'

Говорят, она пришла из мира, где забыли, что женщина — это не сосуд, а пламя.

Она несла смех и меч, песню и слово.

Её магия была не в заклинаниях,

а в том, как она смотрела на других.

Она не победила злом.

Она победила милостью, которая резала сильнее клинка.

Хатидже называла её «сестрой, которую мне забрали в детстве».

Роксолана — «единственной женщиной, чьё мнение я искала».

А другие говорили просто:

«Когда она рядом — ты хочешь стать лучше, а не сильнее.»

После неё Академия перестала быть местом для избранных.

Она стала местом, где каждый мог научиться выбирать себя.

Говорят, в ночь, когда она умерла (или ушла?) —

звёзды падали семь раз.

И каждый раз звучал женский голос:

'Я с тобой.

Я была.

И я есть.

Всегда.'

А в пыли, у врат Академии, нашли надпись:

'Ты не обязана быть великой.

Ты просто обязана быть собой.

И этого — достаточно, чтобы переписать мир.'

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация