«Ваш Рамзай». Советская военная разведка в Китае и хроника «китайской смуты». 1922–1930 годы. Книга 1 (fb2)
«Ваш Рамзай». Советская военная разведка в Китае и хроника «китайской смуты». 1922–1930 годы. Книга 1 [litres] 4196K - Михаил Алексеевич Алексеев (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)
Кто Вы, доктор Зорге? (вместо предисловия)
Пролог. Китай – это больше, чем отдельное государство, это – отдельная цивилизация
1. Китайская империя и экспансия иностранных государств
2. Учреждение Китайской Республики и всплеск борьбы за власть в стране (1911–1918)
3. Советская Россия и Китай после Первой мировой войны (1918–1922)
Глава 1. Советская военная разведка в Китае (1922 – март 1927 г.) «Когда лучник промахивается, он должен искать причину в себе» (Конфуций)
1.1. «Международная коммунистическая партия»
1.2. Усилия, предпринимавшиеся Советским Союзом по созданию в Китае дружественного государства (1922–1924)
1.3. Нарастание кризиса в отношениях с Гоминьданом (вторая половина 1924 г. – март 1927 г.)
1.4. Первые шаги военной разведки в Китайской Республике
1.5. «Я на таком острове, откуда очень трудно видеть бушующий океан» (Р. Лонгва – Центру)
1.6. «Узнать тысячу способов легко, добиться одного результата трудно» (китайская пословица)
1.7. «1. Обязанностью каждого инструктора является: …б) постоянно и систематически собирать точную и новую информацию…». (Из «Инструкции военным советникам в Китае касательно их отношений с Разведывательным управлением»)
1.8. «Пока этот подводный риф [СССР] не будет взорван, мы не сможем пойти быстро вперёд…» (из «Меморандума Танаки»)
Глава 2. 1927 год – переломный в организации и ведении военной разведки. «Только плавая, научишься плавать» (Мао Цзэдун)
2.1. От разрыва с Чан Кайши до Кантонского восстания (март – декабрь 1927 г.)
2.2. Принятие решения о переводе разведки на «нелегальные рельсы»
2.3. «Такие предприятия дадут возможность легального проживания в данной стране сотрудникам агентуры, дадут широкий круг связей для развития работы …» (Из доклада в Совет Труда и Обороны)
2.4. Тем временем в Китае
2.5. Попытки сохранения и развития агентурной сети в Шанхае
Глава 3. Первый опыт по созданию нелегальной резидентуры в Шанхае (1928–1929)
3.1. Создание нанкинского правительства (1928)
3.2. Конфликт на КВЖД – 1929 г. «„Красный“ империализм является… более трудным, чем империализм „белый“» (Чан Кайши)
3.3. Наследство «Алексеева»
3.4. Первый нелегальный резидент в Шанхае
3.5. Макс Клаузен – верный соратник Рихарда Зорге. «Одной рукой в ладони не хлопнешь» (кит. пословица)
Глава 4. «Если бы я жил в мирных общественных и политических условиях, я, вероятно, стал бы учёным, но, несомненно, не стал бы разведчиком» («Рамзай» о себе)
4.1. Зонтер Ика Рихардович
4.2. Кавалер «Железного креста», доктор наук и дисциплинированный солдат КПГ
4.3. В «штабе мировой революции»
4.4. Немецкая и русская супруги Зорге
4.5. «Новый немецкий империализм»
4.6. Инициативный сотрудник Коминтерна
4.7. Начало «чисток» в ИККИ и приход в военную разведку
Глава 5. Под руководством «Шерифа» (январь – август 1930 г.) Никто не спотыкается, лежа в постели (япон. пословица)
5.1. Стабилизация «навыворот» в Китае
5.2. Шанхай – рай для подпольщиков и разведчиков
5.3. Новые люди в Шанхае и «слом» резидентуры «Джима»
5.4. «Даю дружественную беседу Рамзая с шанхайскими генералами и генконсулами» («Джим» – Центру)
5.5. Пассионарная Агнес Смедли
5.6. По улицам Шанхая «бродит» «капитан Пик»
5.7. «Шерифу»: «Выехать немедленно к нам» (Центр – Улановскому)
Библиография
Библиография работ Р. Зорге (1921–1930 гг.)
Михаил Алексеев «Ваш Рамзай». Советская военная разведка в Китае и хроника «китайской смуты». 1922–1930 годы. Книга 1
© Алексеев М., 2025
© ООО «Издательство Родина», 2025
130-летию со дня рождения легендарного разведчика Рихарда Зорге, памяти военных разведчиков, воевавших на фронтах Великой Отечественной, военных разведчиков, воевавших и воюющих на незримом фронте, участвовавших и участвующих в частных конфликтах и СВО посвящается.
Величие Родины в Ваших славных делах!
Автор выражает благодарность А. П. Алексееву, А. И. Сивцу, А. П. Серебрякову, О. В. Каримову, А. П. Аристову, А. И. Колпакиди, С. Ф. Макарову-Седову, В. Б. Леушу за содействие и поддержку при работе над монографией.
Отдельная благодарность Владимиру Степановичу Алексееву и Ирине Юльевне Куксенковой.
Кто Вы, доктор Зорге? (вместо предисловия)
«Об исторических личностях стоит судить с точки зрения её эпохи, а не спорных, а порою опасных критериев».
А. Перес-Реверте
В Москве, почти в самом конце Хорошёвского шоссе, недалеко от Мнёвников, в тени деревьев стоит внешне неброский памятник.
С невысокого постамента на прохожих сосредоточенно смотрит человек в тёмном плаще, выходящий как будто из стены или, точнее, проходящий сквозь неё. Кажется, ещё немного, и он присоединится к прохожим и степенной, но уверенной походкой пойдёт по своим делам…
Поворачиваем голову и на доме улицы, начинающейся от Хорошёвского шоссе, видна чёткая надпись: «Улица Героя Советского Союза Рихарда Зорге. 1895–1944».
Да, этот памятник ему, человеку-легенде, вернувшемуся к нам как бы из небытия в начале шестидесятых годов прошлого века благодаря кинофильму французского режиссёра Ива Чампи «Кто Вы, доктор Зорге?».
С той поры об этом человеке написано и опубликовано столько книг, статей, воспоминаний, что можно уверенно говорить о появлении «зоргеведения» как научной дисциплины. Но, как бы это не казалось странным, личность выдающегося советского разведчика остаётся не до конца раскрытой, разгаданной. На сегодня отсутствует систематическое описание жизни Рихарда Зорге; в первую очередь, не выверена хронология событий; не восстановлен исторический фон его деятельности; не проведён обстоятельный психологический анализ личности разведчика.
Довольно значителен разброс в оценках Зорге как профессионала-разведчика, что зачастую объясняется попытками судить о нём с позиций нашего времени, вне контекста той исторической эпохи, в которой он жил и действовал.
До сих пор вызывает изумление, что вся работа разведчика-нелегала проходила под его настоящим именем в течение длительного времени. А ведь он не был незаметным человеком: коммунист, революционер, учёный-марксист, ответственный сотрудник Коминтерна. Значит, были найдены определённые основания для подобного использования, которые кроются, видимо, прежде всего, в самом характере Р. Зорге. Это также говорит об умении руководителей советской военной разведки идти на смелые и нестандартные шаги при решении задач, стоявших перед ними в 30-е годы прошлого века.
На мой взгляд, если при жизнеописании Зорге исходить только из узкого поля биографических фактов, то такое одномерное пространство не позволит раскрыть логику развития этой личности. Древнегреческий философ Сократ утверждал, что в каждом человеке находятся как бы три человека: один из них соответствует тому, что сам человек думает о себе; второй соответствует тому, что о нем думают окружающие; и, наконец, третий таков, каков он на самом деле. Сочетание сократовского подхода к описанию жизни человека с раскрытием современного, и при необходимости предшествующего, исторического фона, даёт возможность увидеть конкретную личность объёмно и всесторонне.
Именно так подходит к биографии Рихарда Зорге известный исследователь истории российской военной разведки Михаил Алексеев в своей новой книге «Ваш Рамзай». Описание жизни советского разведчика подразделяется автором на два больших этапа: первый – от детства до прихода в разведку (конец XIX в. – 1929 г.), и второй – становление Рихарда Зорге как разведчика-профессионала в период работы в Китае (1930–1932 гг.). В перспективе ожидается продолжение книги, посвящённое деятельности Зорге в Японии…
Изначально жизнь Рихарда Зорге развивалась в атмосфере спокойствия, семейного и материального благополучия, формирования наивных взглядов на жизнь в рамках традиционных идеалов имперской Германии. На генетическом уровне ещё дремали корни русского происхождения по матери и социалистическое наследие прошлого от двоюродного деда Фридриха Адольфа Зорге – марксиста и корреспондента Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Но всё резко изменила Первая мировая война, превратившая молодого немца в радикально настроенную личность под впечатлением жестокой правды увиденного на фронте.
К этому следует добавить знакомство с идеями социализма, в которых, как представляется, он увидел мощный инструмент преобразования несовершенного мира. Складывается впечатление, что Рихардом под впечатлением вышеперечисленных факторов было принято осмысленное решение включиться в политическую деятельность, предварительно подготовив себя в образовательном плане в сжатые временные сроки.
Об этом свидетельствует следующая хроника событий: 1917 г. – получение документа о среднем образовании, 1918 г. – диплом о высшем образовании, 1919 г. – степень доктора права. И далее идёт разносторонняя деятельность в рядах Коммунистической партии Германии вплоть до перехода в 1924 г. на работу в Коминтерн.
Таков первый ключевой момент в жизни Рихарда Зорге.
Нельзя сказать, что этот жизненный поворот характерен исключительно для его судьбы. Напротив, идеи мировой революции и построения нового социалистического общества охватили в те годы не только массовое пролетарское движение, но и значительную часть интеллигенции, выходцев из обеспеченных слоёв населения. В их числе был и Рихард Зорге, ещё не ведавший своей дальнейшей судьбы.
Примечательно, что Зорге был не просто человеком, безраздельно преданным социалистическим идеям, но и на всём протяжении своей деятельности оставался нестандартно мыслящим аналитиком. Им написан ряд теоретических произведений и множество статей, представлявших интерес и в наши дни.
Следующим ключевым моментом в жизни Рихарда Зорге стал переход на работу в советскую военную разведку. Произошло это под воздействием различных причин, включая определённое разочарование работой в Коминтерне, не дававшей возможности реализоваться его деятельному и самостоятельному уму. Понимание того, что в складывающейся политической обстановке защита Советского государства выступает серьёзным фактором развития коммунистического движения; возникновение личного интереса к Востоку как определённой terra incognita, где разведка и предполагала использовать его силы.
Особое достоинство предлагаемой вниманию читателя книги Михаила Алексеева заключается в том, что рассказ о жизни «Рамзая» – Зорге органично вписан в канву исторических событий, происходивших в Китае. Его работа показана в динамике решения конкретных задач, различных по характеру и масштабам. И в каждом действии Рихарда раскрывается он сам – личность нестандартная, смелая, действенная, любящая людей и умеющая работать с ними.
Было много трудностей на пути Зорге. Сказывались и недостаток опыта агентурной деятельности, и нехватка военных знаний, и дискретный и лаконичный стиль руководства со стороны Центра. Но разведчик обеспечил решение поставленных задач как по добыванию информации о внутриполитической жизни Китая, так и по военно-политической обстановке, деятельности иностранных держав в этой стране. В итоге Рихардом Зорге были приобретены устойчивые навыки ведения разведки, и он превратился в высокого профессионала. Именно в таком качестве он прибыл в длительную командировку в Японию осенью 1933 г. Но это уже тема следующей книги Михаила Алексеева, которая, надеюсь, появится в скором будущем.
Рихард Зорге оставил память о себе в записках, написанных в японской тюрьме. В них прослеживается его жизнь и деятельность. Думается, что они сознательно писались, чтобы донести до потомков правду о себе, проломить стену молчания, которая долгое время окружала его имя. Их текст использовался исследователями, но требует обстоятельного психологического и фактологического анализа, чтобы понять мотивы поведения, образа жизни и конкретных действий разведчика.
Омар Хайям в одном из рубаи писал:
Трудно замыслы Божьи понять, старина,
Нет у этого неба ни верха, ни дна,
Сядь в укромном углу и довольствуйся малым,
Лишь бы сцена была хоть немного видна.
И в Китае, позже – и в Японии, Зорге отслеживал важную часть сцены мировых событий в её архисложности.
При этом он, говоря современным языком, был интерактивным наблюдателем. Ибо его информация, оценки ситуации дополнялись собственными предложениями и позволяли Центру видеть мозаику событий в динамике в преддверии Второй мировой войны и возможное развитие её начального периода.
Вот почему уже к концу чтения книги Михаила Алексеева непроизвольно складывается ответ на вопрос: «Кто вы, доктор Зорге?» Это сильная личность, учёный, журналист, политик-практик, разведчик, отдавший свою жизнь служению тем идеям, в которые верил, служению той стране, которую любил и которую защищал до конца своей жизни.
Словом, читателя этой книги ждёт интересный и объективный рассказ об удивительном и нестандартном человеке, безусловно, способном достичь успехов на любом выбранном поприще. Он выбрал разведку, потому что она соединяет практику и аналитику и, таким образом, позволила реализоваться его деятельному уму.
Алексей Изварин (Александр Петрович Алексеев, генерал-лейтенант, ветеран военной разведки)
Пролог. Китай – это больше, чем отдельное государство, это – отдельная цивилизация
1. Китайская империя и экспансия иностранных государств
Китайская империя на протяжении всей своей истории являлась многонациональным государством, насчитывавшим 56 народностей. Однако подавляющее большинство – свыше 90 % населения – составляли ханьцы.
Надо сказать, что по численности населения Китай всегда намного опережал все прочие страны мира, избыточность людского ресурса порождала в китайском обществе, особенно в последние столетия, немало серьёзных проблем. Повсеместно 15–20 % жителей китайских деревень не имели ни земли, ни работы. В старом Китае постоянно голодали миллионы, каждый год десятки и сотни тысяч умирали голодной смертью. По официальным оценкам правительственных органов, население Китая по состоянию на 1931 г. значительно превышало 400 млн человек.
В XVIII – первой половине XX в. соотношение между сельским и городским населением оставалось достаточно стабильным и в наиболее развитых районах низовий Янцзы городское население достигало 20 %.
К 1644 г. Китай был завоёван маньчжурами, и на всей территории страны упрочилась Цинская династия. Маньчжурский правитель – император – в соответствии с китайской традицией именовался Сыном Неба и считался лицом священным, посредником между Небом и людьми. Сын Неба совмещал в своей деятельности верховное законодательное и административное начала. Маньчжуры, насчитывавшие накануне завоевания 100-миллионной империи всего лишь 700 тыс. человек, утвердили своё господство над китайским народом. Завоеватели-маньчжуры составляли замкнутую касту. В китайской империи не было родовитой аристократии. Правда, члены императорского дома имели знатные титулы, однако эта знать ограничивалась кругом родственников. Равным образом и военное сословие в Китайской империи не имело самостоятельного значения.
Со времени завоевания Китая маньчжурские императоры проводили политику строгой изоляции своей огромной империи от внешнего мира.
К началу XVII в. в России отсутствовало реальное представление о Китае. Сведения о том, что все государство окружено кирпичной стеной, склоняли к мысли, что территория Китая не велика. И всё же в начале XVII столетия в Китай был отправлен томский казак Иван Петлин с целью установления торговых отношений. Это было первое после присоединения Сибири русское посольство в Китай. Петлин и его спутники выехали из Томска 9 мая 1618 г. Проследовав через Западную и Южную Монголию, в августе 1618 г. они добрались до границ Китайской империи. Петлин вручил китайскому императору грамоту, предлагавшую установить торговые отношения с Китаем, после чего благополучно вернулся в Россию.
Практической пользы эта дипломатическая миссия не принесла, но она внесла важный вклад в изучение стран Дальнего Востока. Составленные И. Петлиным «Роспись Китайскому государству…» и «Чертёж Китайского государства» содержали важные сведения географического, этнографического и политического характера. При этом использовались не только собственные наблюдения, но и устные сведения, полученные от бурят («брацкого татарина») и русских пленников.
В 1654 г., после посещения Москвы монгольским послом, из Тобольска в Пекин был направлен боярский сын Федор Исаакович Байков с царской грамотой, подарками и 50 000 рублями. Он получил подробный наказ собирать сведения о дорогах и о возможностях торговли. Лишь через четыре года русский посол вернулся в Москву. Официальное поручение – установить с Пекином «приятную дружбу без урыву» – выполнено не было. Принят он был холодно, а китайские хроники расценили его появление как принесение дани от русского государя («белого царя»). Отказ выполнить унизительный придворный этикет и незнание языков существенно осложнили ведение переговоров.
Миссия Ф. И. Байкова сыграла значительную роль в истории изучения Китая. Статейный список Байкова с подробным описанием пути в Китай, китайских обычаев и нравов вызвал живой интерес. Копия списка попала к иностранным дипломатам в Москве и скоро стала известна в Европе во французском, латинском, немецком, английском и голландском переводах.
В 1675 г. в Китай было снаряжено особое посольство, во главе которого был поставлен переводчик Посольского приказа Николай Гаврилович Спафарий (Милеску Николае Спэтарул), происходивший из православной греко-молдавской семьи. Посольству был придан характер научной экспедиции. В огромной свите Спафария находились образованные люди (главным образом греки) для отыскания лекарств, «для знатья каменного» и т. п. Были взяты с собой все необходимые инструменты. Поездка была тщательно подготовлена: сделаны выписки из западной литературы о Китае, выверены чертежи. В Тобольске Спафарий беседовал со ссыльным хорватом Юрием Крижаничем, который передал ему свои записки о китайских делах и «письмецо о китайском торгу».
Спафарий, получивший прекрасное образование в Стамбуле и служивший в качестве дипломата в странах Западной Европы, мог вести переговоры в Пекине через живших там иезуитов. От них же он сумел получить довольно много ценной информации о Китае. Сведения иезуитов подвергались проверке посредством опроса русских казаков, приезжавших в пограничные китайские города и близко общавшихся с местным населением. Спафарий оставил обширный труд с подробным описанием областей Китая, которые он смог посетить. Из литературных источников и со слов иезуитов он много узнал и о южной части Китая, о Японии, Корее.
И на этот раз дипломатические цели посольства достигнуты не были. Спафарий, несмотря на аудиенцию у самого императора Канси (1654–1722, император с 1662 г.), не получил от него даже ответной грамоты. Однако его труд «Описание первой части мира, называемой Азия, в которой находится Китайское государство с остальными городами и провинциями», написанный в 1677 г., вскоре стал широко известным в Европе и внёс важный вклад в исследование Дальнего Востока.
Европейцы, появившиеся в Китае ещё в XVI в., долгое время добивались для себя свободы торговли. На протяжении многих веков экспорт товаров из Китая преобладал над импортом. В Европе среди высших слоёв общества огромным спросом пользовались чай, шелковые ткани, китайский фарфор. За купленные товары иностранцы расплачивались серебром. Китайский внутренний рынок, фантастически ёмкий по европейским масштабам, был ориентирован на местное производство. Английские торговцы упорно пытались навязать товар, который был бы принят китайским рынком. Но китайский рынок отторгал все, что ему предлагали, включая английское сукно и индийский хлопок. И все же такой товар, в конечном счёте, был найден – им оказался опиум.
Опиум был известен в Китае как медицинское средство, начиная с VIII в. Однако как наркотическое вещество опиум становится известен только с XVIII в. и широко распространяется среди жителей некоторых приморских провинций Южного Китая, превращаясь в серьёзную общественную проблему. В 1839 г. по распоряжению генерал-губернатора провинции Гуандун в Гуанчжоу была конфискована и сожжена огромная партия опиума, принадлежавшего английским купцам.
Это и послужило поводом для вооружённой интервенции. Началась первая опиумная война, завершившаяся подписанием в 1842 г. Нанкинского договора, по которому пять портов Китая были открыты для иностранной торговли. В следующем году англичане добились от цинского правительства права экстерриториальности и создания своих поселений в открытых портах. Через год к этим неравноправным договорам присоединились Франция и США, а затем и другие европейские государства.
Задолго до этого (с 1715 г.) Российская империя имела на китайской территории Русскую духовную миссию, официально направленную в Китай в целях «пастырского надзора за потомством албазинцев» (жителей даурского поселения Албазин на Амуре – спорной территории между двумя странами) и распространением христианства среди китайцев. Фактически Русская духовная миссия являлась негласным дипломатическим и торговым представительством России в Пекине, откуда поступала крайне ценная информация о стране пребывания, закрытой для остального мира.
В 1858 г. был подписан Айгунский договор о русско-китайской границе. В этом же году между Китаем и рядом иностранных государств – Англией, Францией, США и Россией – были заключены Тяньцзинские договоры, которые значительно расширяли политические и торговые права иностранных держав в Китае. Однако спустя год китайская сторона отказалась от ратификации как Айгунского, так и Тяньцзинского договоров.
В марте 1859 г. в Пекин в качестве чрезвычайного посланника был направлен 27-летний генерал-майор Николай Павлович Игнатьев[1] с целью урегулирования спорных вопросов, относившихся к Айгунскому договору и предоставления России прав на сухопутную торговлю во внутренних районах Китая. Вначале китайцы решительно отклонили предложения Игнатьева и предписали ему незамедлительно покинуть страну.
Тем временем англичане с французами открыли военные действия против Китая и в октябре 1860 г. заняли северную часть Пекина. Иностранные державы предъявили китайцам ультиматум, угрожая свержением маньчжурской династии и разрушением столицы. Императорский двор был в полной растерянности. Император бежал из столицы, оставив в качестве уполномоченного для ведения переговоров князя Гуна, своего младшего брата. В этот критический момент китайская делегация обратилась к генералу Игнатьеву с просьбой о помощи и посредничестве. Игнатьев к этому времени уже ознакомился с ультиматумом союзников и заручился их согласием на принятие посредничества. «Примите наши требования, – убеждал Н. П. Игнатьев китайцев, – обещайте следовать нашим советам в своих действиях и отношениях с союзниками, и я ручаюсь, что Пекин будет спасён и что маньчжурская династия останется на престоле». Гун принял условия русского представителя и тем самым сохранил на троне маньчжуров.
14 ноября 1860 г. был подписан Пекинский договор. Гун объявил Н. П. Игнатьеву, что подписывает договор «…в знак благодарности за оказанные благодеяния».
Пекинский договор подтвердил Айгуньский и Тяньцзинский договоры. Он определил восточную границу между владениями России и Китая. Согласно этому договору, Уссурийский край окончательно перешел под юрисдикцию России. Россия получила право беспошлинной сухопутной торговли вдоль всей восточной границы и в Кашгаре, в китайском Восточном Туркестане. В Урге (ныне Улан-Батор) и Кашгаре русскому правительству разрешалось учреждать свои консульства.
1860 г. ознаменовал новый этап проникновения западных держав в Китай. Агрессивные военные действия, развязанные Англией и Францией против Китая, закончились подписанием в 1860 г. Пекинских соглашений. Согласно этим соглашениям, иностранные государства получали право иметь свои представительства в Пекине, заключать выгодные концессионные соглашения, их торговцам и миссионерам разрешалось свободно передвигаться по Китаю и покупать землю. Иностранцы создавали в Китае свои особые поселения – сеттльменты, на которые не распространялась юрисдикция цинских властей. Стали складываться европейские общины, которые имели свои клубы и ассоциации, издательства, газеты, банки и даже полицию. Как посредник между Китаем и Западом наибольшее значение приобрёл Шанхай, который за короткий срок превратился в крупнейший порт и промышленный центр Китая.
В 1851–1864 гг. по Китаю прокатилось одно из крупнейших народных восстаний – Тайпинское восстание, направленное против Цинской династии. В первое время правительственные силы терпели поражения от восставших. Перелом в военных действиях был связан не столько с активностью войск центрального правительства, сколько с формированием по разрешению цинского правительства новых вооружённых сил – нерегулярных армий, находившихся под контролем китайских чиновников-военачальников в тех районах, по которым прокатились волны тайпинского нашествия.
Таким образом, были заложены основы явления, которое впоследствии получило название «региональный милитаризм» и имело весьма важные политические последствия для развития Китая. Суть его состояла в том, что ослабленная внутренними смутами и внешними вторжениями императорская власть была уже не способна удерживать страну в рамках системы централизованного контроля. У империи Цин не было регулярной армии и в деле обороны она использовала армии своих провинций и ополченцев, которые не имели стандартной униформы и вооружений. «Региональными милитаристами» были не маньчжуры, а представители китайской по своему происхождению чиновничьей элиты. Офицеры армий «региональных милитаристов» были верны своему начальству и объединялись в клики по географическому признаку или как одноклассники по военным академиям. Подразделения формировались из выходцев из одних провинций. Подобный принцип помогал избегать проблем с пониманием, связанных с большим количеством диалектов в китайском языке, но при этом данный принцип поощрял центробежные тенденции. Региональные армии создавались уже по европейскому образцу и нередко имели иностранных инструкторов. Начался упадок традиционной китайской государственности.
В 1891 г. русское правительство приступило к строительству Великого Сибирского пути. Первоначально планировалось вести Транссибирскую магистраль по Амурской дуге – по российской территории. Однако министр путей сообщения и финансов С. Ю. Витте считал, что России следовало добиваться от Китая разрешения на строительство Сибирской железной дороги «по прямой» – через Маньчжурию к Владивостоку. Осуществление этого проекта должно было обеспечить быструю переброску русских войск на Дальний Восток, подчинить русскому влиянию экономику Маньчжурии и прилегающих к ней провинций, предотвратить японскую агрессию против Кореи.
В 1896 г. между Россией и Китаем был заключён русско-китайский «Договор о союзе и постройке Китайско-Восточной железной дороги» (КВЖД). Статья 1 договора предусматривала военный союз, который должен был вступить в силу в случае нападения Японии на Россию, Китай или Корею. В статье 4 договора указывалось, что «…китайское правительство соглашается на сооружение железнодорожной линии через китайские провинции Амурскую и Гиринскую в направлении на Владивосток». В том же 1896 г. между китайским правительством и Русско-Китайским банком (был учреждён с участием русского и французского капиталов для реализации франко-русского займа Китаю), впоследствии – Русско-Азиатским банком, был подписан контракт на постройку и эксплуатацию КВЖД. Это была юридическая фикция, имевшая своей целью скрыть участие русского правительства в проекте. Предусматривалось также учреждение Русско-Китайским банком Общества Китайско-Восточной железной дороги, которое и должно было осуществлять постройку и эксплуатацию железнодорожной магистрали. Для Общества КВЖД была избрана акционерная форма. Из всего пакета в 1000 акций (по 5 тыс. рублей каждая), 700 предназначались для русского правительства, 300 – для частных лиц (ими стали руководители Русско-Китайского банка).
По контракту России предоставлялось право эксплуатации дороги в течение 80 лет со дня открытия движения, после чего железная дорога бесплатно переходила во владение Китая. Вместе с тем китайскому правительству предоставлялось право «…через 36 лет выкупить эту линию, возместив полностью все затраченные капиталы и все сделанные для означенной линии долги с наросшими процентами».
Обществу КВЖД предоставлялись всевозможные привилегии: «…безусловное и исключительное управление своими землями», право сооружения телеграфа, доходы общества освобождались от налогов. Общество было свободно от какого бы то ни было контроля со стороны китайского правительства. Состав управления дороги, назначение и увольнение руководящих сотрудников подлежали утверждению русским министром финансов.
В 1903 г. строительство дороги было завершено. Протяжённость линии составила более 7,5 тыс. км. На строительство КВЖД царское правительство потратило около 375 млн рублей золотом. Общество КВЖД в своих интересах приобретало пароходы для организации морского судоходства. Во многих портах Дальнего Востока были устроены склады, конторы и даже пристани. Общество владело телеграфом, телефонными станциями, производило добычу угля, заготовку древесины, вело разведку полезных ископаемых в различных районах Маньчжурии. Россия получила от Китая на территории КВЖД те же права и привилегии, что и другие державы в Китае: экстерриториальность в Маньчжурии для русских подданных, право ввести свои войска для охраны дороги в «полосе отчуждения» и пр. Полоса отчуждения – коридор вдоль Китайско-Восточной железной дороги шириной 9 верст (9,6 км) по сторонам от линии – стала своеобразным государством в государстве.
Согласно Русско-китайской конвенции 1898 г., Россия получала в арендное («полное и исключительное») пользование на 25 лет Порт-Артур (Люйшунь) и Дальний (Далянь) вместе с прилегающим водным и территориальным пространством (Ляодунский полуостров). Общество КВЖД также получало право на строительство соединительной ветви от одной из станций магистральной линии до Дальнего – южной ветки Китайско-Восточной железной дороги, получившей впоследствии название Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД), от Дальнего до Чанчуня.
В сентябре 1899 г. правительство США обратилось к другим державам с нотой, в которой предлагалось соблюдать равенство возможностей в торговле с Китаем. В последующем эта инициатива получила название доктрины «открытых дверей».
20 июня 1900 г. пекинское правительство объявило войну иностранным державам. В столицу вошли отряды членов тайного общества «Ихэцюань» («Кулак, поднятый во имя справедливости и гармонии»), движение которых начало развиваться ещё осенью 1898 г. в провинции Шаньдун. Ихэцюаньцы выступили против чужеземного засилья и совместно с цинскими войсками начали осаду иностранных миссий и концессий в столице Китая. Существенный ущерб был нанесён строившейся КВЖД. 40-тысячная армия из частей, представленных восемью державами (Великобритания, Германия, США, Франция, Россия, Япония, Австро-Венгрия и Италия), подавила восстание ихэтуаней («боксёрское» восстание) и в августе 1900 г. заняла Пекин.
Победители не смогли договориться между собой относительно раздела Китая и решили сохранить у власти цинский двор, добившись от него дальнейших уступок, закреплявших, по существу, полуколониальный статус страны. Китай обязывался уплатить иностранным державам в течение 39 лет огромную контрибуцию в размере 450 млн таэлей. Для обеспечения уплаты контрибуции иностранные государства получили право контролировать процедуру сбора таможенных пошлин и соляного налога. Им разрешалось также иметь в центральной части столицы укрепленный «посольский квартал» и размещать свои гарнизоны в 12 других стратегически важных пунктах Китая.
На рубеже XIX–XX вв. в своём окончательном виде сложились сферы влияния западных держав. Регионом преимущественного экономического проникновения Англии стал юг Китая: Англия арендовала сроком на 99 лет большую часть полуострова Цзюлун с прилегающими островами, включая Сянган (Гонконг), а также провинции среднего течения Янцзы.
Согласно Симоносекскому договору, заключённому между Японией и Китаем 17 апреля 1895 г. в г. Симоносеки (Япония) после поражения Китая в Японо-китайской войне 1894–1895 гг., Япония отторгла от Китая о. Тайвань, получила огромную контрибуцию и право занятия промышленной деятельностью в Китае для своих подданных. Сферой влияния Японии стали также провинции нижнего течения Янцзы (главным образом Фуцзянь).
Франция стремилась утвердиться в южных провинциях Китая, прилегавших к её владениям в Индокитае (Юньнань, Гуанси, Гуандун).
Германия установила контроль над Шаньдуном.
Основные интересы России были сосредоточены в Маньчжурии, где нарастало соперничество с Японией.
Русско-японская война 1904–1905 гг. изменила расстановку сил в Маньчжурии. Согласно Портсмутскому мирному договору 1905 г., Россия уступала Японии арендные права на Ляодунский полуостров с Порт-Артуром и Дальним, признавала Корею сферой японского влияния и передавала Японии Южный Сахалин. Японии также отходила южная ветвь КВЖД – этот участок дороги Япония перестроила на свою колею.
В начале XX в. в провинциях Южного и Восточного Китая стали возникать различные антиманьчжурские организации. Одним из признанных лидеров революционного движения являлся Сунь Ятсен[2]. В конце 1894 г. Сунь Ятсен создал первую в истории Китая революционную организацию – «Союз возрождения Китая» («Синчжунхуэй»). Первоначально малочисленный союз объединил патриотически и антиманьчжурски настроенных молодых выходцев из социальных слоёв, уже соприкоснувшихся с европейской культурой и западным образом жизни. Цели этой организации нашли своё отражение в клятве, которую произносили вступавшие в союз: «…Изгнать маньчжуров, восстановить государственный престиж Китая, учредить демократическое правительство». В 1905 г. на основе объединения революционных организаций, в число которых входил «Союз возрождения Китая», был образован «Китайский революционный объединённый союз» («Чжунго гэмин Тунмэнхуэй»). В основу программы этой организации были положены сформулированные Сунь Ятсеном три «народных принципа»: национализм, народовластие и народное благосостояние. Под «национализмом» Сунь Ятсен понимал свержение цинской династии и восстановление суверенитета китайской (ханьской) нации. «Народовластие» трактовалось им как ликвидация монархического строя и учреждение республики. Принцип «народного благосостояния» содержал в себе уравнивание прав на землю, т. е. проведение постепенной национализации земли путём введения на неё прогрессивного налога на землю.
15 ноября 1908 г. умерла императрица Цыси, фактически правившая страной с 60-х гг. XIX в. За день до этого при не вполне выясненных обстоятельствах умер её племянник, император Гуансюй, которого она отстранила от власти ещё в 1898 г. Императором был провозглашён малолетний Сюаньтун (Пу И), от имени которого Китаем стал править его отец, великий князь-регент Цзай Фэн, брат Гуансюя.
Смерть императрицы Цыси ускорила подготовку к проведению императорским правящим домом конституционных реформ. Маньчжурские власти обещали ввести в стране конституционное правление в 1913 г. Однако все эти запоздалые меры, предпринимаемые правительством, были уже не в силах изменить ход событий и удержать у власти цинскую династию.
2. Учреждение Китайской Республики и всплеск борьбы за власть в стране (1911–1918)
Углубление и обострение кризиса Маньчжурской империи в течение 1911 г. привело к тому, что осенью того же года мощный социально-политический взрыв положил ей конец: лишь три из 18 провинций собственно Китая формально ещё признавали власть маньчжурского правительства.
В этих условиях цинское правительство призвало на помощь влиятельную политическую и военную фигуру – Юань Шикая[3], являвшегося лидером Бэйянской (северной) милитаристской клики и находившегося в опале после смерти императрицы Цыси. Получив от цинского двора пост главнокомандующего и главы правительства, Юань Шикай наряду с военными действиями против революционеров начал секретные переговоры с отдельными группировками республиканского Юга Китая. Парадоксальность ситуации была в том, что Юань Шикай оказался приемлемой фигурой для самых различных политических сил. Умело маневрируя между маньчжурами и республиканцами, он готовился к захвату власти.
29 декабря 1911 г. конференция собравшихся в Нанкине представителей провинций, отделившихся от цинского правительства, избрала вернувшегося из эмиграции Сунь Ятсена временным президентом Китайской Республики и поручила ему формирование временного революционного правительства. На базе конференции представителей провинций в последующем было создано Национальное собрание. 1 января 1912 г. стало днём официального провозглашения Китайской Республики. Республиканское правительство попыталось, прежде всего, отменить многие средневековые установления и обычаи. Были изданы указы, запрещавшие курение опия, применение пыток при допросах, торговлю людьми. Главным же достижением правительства в области нормотворчества были подготовка и принятие временной конституции Китайской Республики, разработанной под руководством Сунь Ятсена. Конституция провозгласила равноправие всех граждан «независимо от расы, класса и религии», право частной собственности и свободу предпринимательства, основные демократические свободы (неприкосновенность личности и жилища, свобода слова и печати, свобода организаций).
Иностранные державы тем временем продолжали признавать цинское правительство и передавать ему средства, собиравшиеся контролируемыми ими таможнями на территории революционных провинций. Из-за этого республиканские власти лишались основного источника финансовых поступлений.
Юань Шикай, узнав об избрании Сунь Ятсена временным президентом, первоначально считал возможным пойти на соглашение с Югом только на основе признания конституционной монархии. Однако окончательно убедившись в невозможности достигнуть соглашения на таких условиях, Юань Шикай решает принести в жертву монархический режим. 12 февраля 1912 г. он вынуждает вдовствующую императрицу от имени последнего императора Цинской династии – малолетнего Пу И отречься от престола. После 267-летнего господства в последних числах года синьхай (по традиционному календарю) рухнула власть маньчжурской династии.
На следующий день Сунь Ятсен сложил свои полномочия временного президента и выдвинул на этот пост Юань Шикая. 15 февраля 1912 г. Национальное собрание избрало Юань Шикая новым временным президентом. 25 августа 1912 г. в Пекине состоялся учредительный съезд новой партии, на котором к объединённому союзу присоединились ещё четыре немногочисленные политические организации республиканской буржуазии. Новая партия стала называться Гоминьданом (букв. – национальная партия), руководителем которой стал Сунь Ятсен.
Правильность взятого курса на создание массовой парламентской партии подтвердили результаты выборов в парламент, на которых Гоминьдан добился убедительной победы (из-за различных ограничительных цензов в выборах принимало участие всего 10 % населения страны). Победив на парламентских выборах, Гоминьдан, естественно, претендовал на формирование правительства. Однако Юань Шикай не допустил перехода власти в руки Гоминьдана. 6 октября 1913 г. были проведены выборы президента, и Юань Шикай добился своего избрания. Последовала полоса международного признания республиканского правительства.
Опыт парламентской деятельности Гоминьдана в конечном счёте закончился плачевно. В ноябре 1913 г. Юань Шикай, со ссылкой на «пожелания провинциальных властей», издал указ о роспуске Гоминьдана и лишил гоминьдановских депутатов парламента их мандатов. Сунь Ятсен и многие его соратники по партии были вынуждены эмигрировать за границу.
В январе 1914 г., готовясь к установлению в стране своей единоличной диктатуры, Юань Шикай распустил обе палаты парламента. В мае того же года он заменил принятую ранее конституцию новой, согласно которой вся власть в стране – исполнительная, законодательная и судебная – оказывалась в руках президента.
В июле 1914 г. Гоминьдан был реорганизован Сунь Ятсеном в «Чжунхуа Гэминдан» (Китайская революционная партия). Вновь брался курс на «политическую революцию». Основной задачей Китайской революционной партии объявлялась борьба против милитаристской клики Юань Шикая, за восстановление демократических учреждений и конституции 1912 г.
После начала Первой мировой войны китайское правительство объявило о своём нейтралитете и обратилось к воюющим державам с просьбой не переносить военные действия на территорию Китая, в том числе и на «арендованные» державами китайские земли. Однако 22 августа 1914 г. Япония объявила о состоянии войны с Германией и высадила 30-тысячную армию севернее Циндао – центра немецкой колонии в провинции Шаньдун. После двухмесячной военной кампании Япония захватила германские владения в Шаньдуне, а также распространила свой контроль на всю территорию провинции.
С середины 1915 г. под предлогом усиления государственной власти и сохранения единства страны Юань Шикай развернул подготовку к реставрации монархии и провозглашению себя императором. Против подобных притязаний выступили не только его открытые противники, Юань Шикай потерял поддержку своих сподвижников. Уже в марте он вынужден был заявить об отказе от претензий на престол, а 6 июня 1916 г. Юань Шикай внезапно умер.
Гражданская война 1916 г. и смерть Юань Шикая имели огромные и неоднозначные последствия для истории Китая. Поражение Юань Шикая (вне зависимости от его смерти) было не только поражением наиболее махровой китайской реакции, но и провалом попытки сохранения единого и централизованного Китайского государства. Вслед за обрушением монархии дала трещину и бюрократическая вертикаль власти центра, что привело к распаду страны и сепаратизму провинций. Стихийные демократические настроения были использованы, прежде всего, местными военачальниками, которые уже не хотели делиться своими доходами с центральным правительством и использовали сложившуюся ситуацию для утверждения своей бесконтрольной власти на местах для формирования так называемых милитаристских клик.
Старейшей и наиболее влиятельной была бэйянская (северная) милитаристская клика, сложившаяся ещё при маньчжурском режиме с ведущей ролью Юань Шикая. После его смерти она раскололась на отдельные соперничавшие между собой группировки, которые продолжали формально объединяться в рамках бэйянской милитаристской клики.
Крупнейшими среди этих группировок были фэнтяньская (мукденская), чжилийская и аньхойская. Название милитаристских группировок происходило от наименований провинций Фэнтянь, Чжили, Аньхой, уроженцами которых были главари этих группировок. Во главе фэнтяньской клики стоял Чжан Цзолинь[4], чжилийскую группировку возглавлял генерал Фэн Гочжан[5], пользовавшийся поддержкой генералов У Пэйфу[6] и Цао Куня[7], а аньхойскую – генерал Дуань Цижуй[8]. В 1918 г. возникает новая влиятельная политическая организация – «Клуб Аньфу», тесно связанная с Дуань Цижуем и откровенно ориентировавшаяся на поддержку Японии. Название клуба переносится на аньхойскую клику, которую начинают называть аньфуистской. После смерти Фэн Гочжана в 1919 году Чжилийскую клику возглавил Цао Кунь.
С марта 1912 г. по июнь 1928 г. президентами Китая[9] с местом пребывания в Пекине являлись представители противоборствовавших между собой группировок, составлявших бэйянскую милитаристскую клику, в том числе все лидеры группировок, входивших в бэйянскую милитаристскую клику – Чжан Цзолинь, Фэн Гочжан, Цао Кунь и Дуань Цижуй – в разное время становились президентами Китая. Между этими группировками и отколовшимися от них формированиями всё это время велась борьба за контроль над центральным правительством в Пекине.
Фактически независимыми были губернаторы провинций Шаньси и Шэньси, Янь Сишань[10] и Чэнь Шуфань соответственно.
Лагерь юго-западных милитаристов состоял из двух крупных группировок: юньнаньской и гуансийской во главе с губернаторами генералами Тан Цзияо[11] и Лу Жунтином, соответственно. Борьба за политическое и военное влияние, за контроль над территориями и налогами шла не только между милитаристскими группировками, но и внутри них.
Китайский региональный милитаризм нашёл своё законченное выражение в так называемой системе дуцзюната. Дуцзюнами с 1916 г. стали именовать губернаторов провинций в Китае, совмещавших функции главы гражданской власти и командующего войсками (военного губернатора). Термин «дуцзюн» был введён в 1916 г. Юань Шикаем. Система же дуцзюната сложилась уже после подавления революции 1911 г., когда произошла фактическая передача гражданской власти в провинциях в руки командующих армиями, подчинёнными центру. Полнота военной и гражданской власти в руках дуцзюнов при одновременной слабости центрального правительства привела к тому, что весь послереволюционный период истории Китая превратился в беспрерывную цепь войн между дуцзюнами и коалициями последних за раздел китайской территории.
Рядом с дуцзюнами всегда находились подчинённые им генералы, стремившиеся освободиться от подчинённого положения и играть самостоятельную роль. Вскоре центр отказался от совмещения гражданской и военной власти в провинциях в одних руках, однако на местах далеко не везде согласились исполнить вышестоящее распоряжение.
Логика развития региональных милитаристских группировок была весьма проста. Режимы эти опирались на открытую военную силу. Наёмная армия давала силу для удержания власти в определённом районе, власть же давала возможность получать через налогообложение средства для вербовки солдат. Так складывался порочный круг функционирования региональных милитаристских клик. А кто другой ещё мог занимать пост губернатора провинции, командующего войсками, как не лидер милитаристской группировки? Захватив власть, многие из них стремились (и не без успеха) «сколотить» себе состояние: захватывали и покупали землю, вкладывали награбленные средства в доходные структуры. Однако их политическое поведение определялось не социальным происхождением, не деловыми интересами, а стремлением к укреплению и расширению личной власти. Ради этого они вели друг с другом непрерывные войны, вступали во временные коалиции, признавали власть более сильных и подчиняли себе более слабых, искали (и находили) покровителей среди иностранных держав. Отсюда та лёгкость, с которой милитаристы меняли свою политическую ориентацию и своих политических союзников в поисках сильных зарубежных покровителей. Основным источником содержания милитаристских клик были налоги с землевладельцев, доходы от контроля над торговлей и промышленностью в пределах территории, на которую распространялась их власть, и получение денежных средств от иностранных держав. Так, фэнтяньская и аньхойская клики финансировались Японией, чжилийская – Англией и США.
В годы Первой мировой войны разведка Китая велась Главным управлением Генерального штаба с позиций аппаратов военных агентов и российских консульств, а также разведывательными отделениями штабов военных приграничных округов (Туркестанского, Омского, Иркутского, Приамурского) и Заамурского округа пограничной стражи, действовавшего в полосе отчуждения КВЖД.
Должность военного агента в Пекине с 1915 г. исполнял полковник Н. М. Морель[12]. Два его помощника – полковник В. В. Блонский[13] и полковник К. А. Кременецкий[14] – находились соответственно в Мукдене и Шанхае. К августу 1917 г. агентурная сеть военного агента в Китае насчитывала восемь человек (в Шанхае – 2, Учане – 2, Нанкине – 1, Пекине – 1, Калгане – 1, Цзинани – 1). Трое из этих агентов являлись разъездными, но ни одному из них так и не удалось выбраться на Юг Китая, который, по словам Мореля, «…был охвачен продолжающимся революционным движением». Ценным агентом в Шанхае считался китаец-христианин, служащий книжной лавки, дававший сведения о немецко-корейской организации в Китае.
Более результативно работал так называемый негласный военный агент (сотрудник военной разведки под «прикрытием» консульства) в Цицикаре – полковник С. И. Афанасьев[15]. В агентурной сети консула Афанасьева, находившегося в Китае с 1910 г., было пять ценных источников, в том числе в окружении губернатора провинции Хэйлунцзян, в штабе командующего войсками, в артиллерийском депо. Однако частные успехи, достигнутые Афанасьевым, не могли изменить общей негативной картины организации и ведения разведки Китая.
Аппараты военных агентов и разведывательных отделений штабов военных округов были крайне малочисленны. Российский Генеральный штаб не сумел правильно оценить значение драгоманов (переводчиков с восточных языков) для разведки и вовремя закрепить их за соответствующими штабами военных округов. К тому же отзыв офицеров-восточников на фронт существенно ослабил ведение разведки в странах Дальнего Востока. В результате русская военная разведка на местах не смогла дать правильную оценку сложным процессам, проходившим в Китае, а Центр к этому времени не мог уже обеспечить адекватное руководство подчинёнными ему разведывательными структурами.
После смерти Юань Шикая президентом республики стал Ли Юаньхун[16], ставленник юго-западных милитаристов. Он восстановил конституцию 1912 г. и собрал разогнанный Юань Шикаем парламент. Весной 1917 г. премьер-министр генерал Дуань Цижуй начал подготовку к вступлению Китая в войну. Однако против этого резко выступила Япония. Вопрос о вступлении Китая в войну стал активно обсуждаться ещё с осени 1915 г. Инициатива в его постановке принадлежала русскому посланнику в Пекине В. Н. Крупенскому. Изменение позиции Японии произошло только в начале 1917 г. не без влияния США. Разорвав дипломатические отношения с Германией (по существу формально) из-за объявления ею неограниченной подводной войны, правительство США обратилось к нейтральным странам (в том числе и к Китаю) последовать их примеру.
Президент и парламент страны выступили против инициатив Дуань Цижуя. В результате Ли Юаньхун лишился поста президента, парламент был распущен, а его депутаты бежали в Гуанчжоу (европейское название – Кантон, столица провинции Гуандун). Пост президента занял Фэн Гочжан. Власть в Пекине сосредоточилась в руках Дуань Цижуя, который 1 (14) августа 1917 г. объявил войну Германии и Австро-Венгрии.
Вступив в войну, Китай рассчитывал возвратить территории (Шаньдун), захваченные ранее Германией. Кроме того, участие в мировой войне давало Китаю право участвовать в мирной конференции в числе других стран-победительниц.
Участие Китая в войне выразилось в конфискации и передаче в распоряжение союзников германских и австрийских кораблей и судов, находившихся в китайских портах, и в отправке 175 тыс. рабочих на строительство укреплений в Европе и на Среднем Востоке. В последующем Китай участвовал в совместных со странами Антанты действиях в Сибири против якобы действовавших там отрядов германских военнопленных. Китайское военное присутствие в Сибири и на Дальнем Востоке продолжалось до 1920 г. Союзники, со своей стороны, согласились на отсрочку на пять лет платежей по «боксёрской» контрибуции и увеличение таможенного тарифа.
25 августа 1917 г. в Гуанчжоу открылась чрезвычайная сессия старого, разогнанного пекинского парламента, на которой было объявлено о создании военного правительства во главе с Сунь Ятсеном и присвоением последнему звания генералиссимуса. Военное правительство провозгласило начало Северного похода под лозунгами защиты Конституции 1912 г.
Название «Северный поход» («Северная экспедиция»), о котором с пафосом говорили сначала Сунь Ятсен, а потом Чан Кайши[17], никоим образом не следовало воспринимать буквально. Хотя конечная точка Северного похода была известна – Пекин, где всегда заседало враждебное Югу центральное правительство (центральное, потому что было признано иностранными государствами). Но сегодня там мог находиться один враг, а завтра – другой, что и происходило в действительности. Путь же к Пекину пролегал через многие провинции, правители которых отнюдь не испытывали симпатий к «революционерам» с Юга. Не говоря уже о том, что провинция Гуандун находилась в самой южной части Китая, поэтому любой военный поход, не направленный в сторону Востока или Запада, был походом на Север. Ни Сунь Ятсен, ни впоследствии Чан Кайши так до Пекина и не дошли. Даже гипотетический захват Пекина не позволил бы окончательно объединить страну, так как оставался ещё у власти Чжан Цзолинь, правитель Автономных Трёх Восточных Провинций Китайской Республики Маньчжурии. На подвластные Чжан Цзолиню территории никто, кроме японцев, и не покушался. Тем не менее, вся деятельность Сунь Ятсена была подчинена идее Северной экспедиции.
Реальными силами Сунь Ятсен не располагал, ибо войска, на которые он вынужден был опираться, принадлежали к различным милитаристским группировкам южных и юго-западных провинций. Лидеры этих группировок непрерывно враждовали между собой за контроль над богатым Югом страны. Более того, они не тратили все силы на борьбу с бэйянскими (северными) милитаристами, контролировавшими наиболее боеспособные соединения, предпочитая в определённых обстоятельствах вступать с ними в политические сделки. В самом же Сунь Ятсене местные милитаристы видели политически популярное прикрытие своих местнических действий. Всё это очень скоро обострило отношения между союзниками. В мае 1918 г. чрезвычайная сессия парламента заменила главу военного правительства директорией из семи человек. Реальная же власть оказалась в руках гуансийского милитариста Лу Жунтина. Доктор Сунь вынужден был признать провал своих планов, вышел из правительства и возвратился в Шанхай.
Однако и бэйянские милитаристы не располагали достаточными силами для подчинения Юга и победы в гражданской войне. На севере 4 сентября 1918 г. парламент избрал президентом Сюй Шичана, старого бэйянского деятеля. Его кандидатура не вызвала споров между аньхойской и чжилийской группировками.
Разгром правящей части господствующего в императорском Китае служивого сословия – бюрократии (за исключением верхушки бюрократии, возглавившей армии и захватившей руководство провинциями) привёл к образованию своеобразного политического вакуума, так как новые политические силы, представлявшие нарождавшуюся национальную буржуазию, были ещё слабы и не оформлены.
Политическая слабость буржуазии объяснялась в первую очередь тем, что китайский капитализм и китайская буржуазия не имели собственной предыстории, их возникновение явилось, прежде всего, результатом «открытия» Китая и привнесения туда развитых форм капитализма.
Особенности рабочего класса определялись небольшим «стажем» капиталистического предпринимательства в Китае и полуколониальным характером капиталистической эволюции. Основным источником формирования рабочего класса было беднейшее крестьянство, поставлявшее неквалифицированную рабочую силу, а также ремесленники и городские низы. Преобладание лёгкой и пищевой промышленности предопределило распространение женского и детского труда. Одновременно китайскими и иностранными предпринимателями сознательно проводился курс на омолаживание рабочего класса. Обеспеченным, по самым скромным оценкам, был лишь узкий слой высококвалифицированных пролетариев. Вообще кадровых рабочих насчитывалось всего несколько десятков тысяч человек, в подавляющем большинстве это были рабочие в первом поколении.
В наследство от цинской империи республиканский Китай получил тяжелейшее аграрное перенаселение, в значительной мере определившее производственный и социальный облик китайской деревни. В 1917 г. обрабатывалось примерно 1,5 млрд му земли (1 му равняется 0,067 га), что и определяло ничтожно малый размер среднего хозяйства – менее 20 му земли. Значительная часть сельского населения представляла собой безземельную бедноту.
Претензию на гегемонию в обществе заявили так называемые новые средние слои – служащие республиканских учреждений и капиталистических фирм, учителя и студенты, функционеры политических партий и общественных организаций, офицерство. «Новыми» они были потому, что с начала XX в. интенсивно шёл процесс распада служивого сословия (шэньши) и разворачивался процесс формирования новой интеллигенции – служивой и неслуживой. Переходный характер всей социальной структуры Китая делали позиции новой интеллигенции весьма прочными, а относительно высокий образовательный уровень (всегда в Китае ценимый) и причастность к политической организации позволяли не без успеха претендовать на лидерство в политической жизни страны.
3. Советская Россия и Китай после Первой мировой войны (1918–1922)
22 февраля 1918 г. Наркоминдел (НКИД) направил международным отделам краевых Совдепов инструкцию, в которой предписывал им в отношении к соседним народам руководствоваться принципами, изложенными в Декрете о мире. Сам же декрет следовало как можно шире распространять на местных языках. Что касалось Японии, НКИД требовал исходить из «…совершенно определённых захватных стремлений нынешнего наиболее реакционного в новейшей истории Японии правительства».
В отношении китайцев надлежало помнить, «…что нынешнее пекинское правительство не является выразителем воли китайского народа и ведёт борьбу с поднявшим восстание против реакционного Севера народом Южного Китая, образовавшим Федеративную Республику». Наркоминдел не отказывался, тем не менее, от поддержания отношений с реакционным Пекином, но явно не считал возможным обсуждать с ним проблемы мировой революции.
В уже упоминаемой инструкции Народного комиссариата по иностранным делам краевые Советы депутатов наделялись правами предлагать кандидатов на должность консулов и контролировать их деятельность. Особая роль отводилась Владивостоку: кроме организации консульств в Восточной Маньчжурии, Хакодате и Корее краевое руководство было ответственно за установление контактов с Тяньцзинем, Чифу и особенно Шанхаем, «…так как в последнем центре многочисленная русская колония совершенно устранена от дел самоуправления реакционно настроенной кучкой банкиров и чиновников».
Положения первой инструкции Наркоминдела были развиты и закреплены в декрете, подписанном В. И. Лениным, Л. М. Караханом[18] и В. Д. Бонч-Бруевичем лишь в октябре 1918 г. Это был удивительный документ – речь шла об учреждении консульств в странах, с которыми не поддерживались дипломатические отношения, но существовали «деловые отношения».
Руководство НКИДа возлагало в то время большие надежды на то, что одним из первых государств, признавших РСФСР, станет Китайская Республика. Никто тогда не мог предположить, что Советская Россия будет официально признана китайским правительством, формально представлявшим весь Китай, только через пять с лишним лет.
Дипломатическое признание обычно получало любое правительство, которое представляло милитаристскую клику, захватившую Пекин, так как оно могло собирать таможенные пошлины и получать иностранные кредиты. Все бэйянские клики милитаристов признавали пекинское правительство, какую бы северную группировку оно не представляло, даже если они на деле противостояли ему. Они не оспаривали его законность, но справедливо считали, что ему недостаёт авторитета, чтобы диктовать свою волю провинциям. Правительство в Пекине время от времени издавало указы в отношении территорий, которые фактически не подчинялись ему, с тем, чтобы обвинить местных милитаристов в измене. Разумеется, эти указы игнорировались.
Решено было, не мешкая, направить в Китай консулов, но пока в качестве частных лиц. Никого не интересовало отсутствие подобных прецедентов в международной дипломатической практике – Великая Октябрьская революция могла диктовать свои правила игры.
Из нескольких кандидатур на пост консула в Шанхае Восточным отделом НКИДа (прерогативу выбора кандидатов на консульские посты НКИД оставил всё-таки за собой) был рекомендован бывший полковник М. Г. Попов[19], говоривший и писавший по-китайски и по-японски. На месте, в Шанхае, выяснилось, что Народный комиссариат по иностранным делам явно опередил события. Прежний российский консул В. Гроссе, подчинявшийся бывшему посланнику России в Китае князю Кудашеву, не собирался покидать свой пост. Через два месяца у Попова закончились деньги, и он остался в чужом городе без средств к существованию. Пришлось в начале 1919 г. вернуться во Владивосток для получения дальнейших указаний, где новые власти бросили его в тюрьму.
5 апреля 1918 г. во Владивостоке высадились японские войска, несколько позже – американцы, англичане, французы, итальянцы, поляки, румыны и китайцы. Так началась открытая военная интервенция на Дальнем Востоке. Захватив Приморье, интервенты вторглись в Приамурье и Сибирь. К концу 1918 г. их численность достигла 150 тыс. человек, в том числе до 75 тыс. японцев.
В конце 1918 г. по инициативе американского правительства начались переговоры об установлении общего контроля США, Японии и некоторых стран Европы над железными дорогами Сибири и Китайско-Восточной железной дорогой. Основная борьба развернулась между представителями Америки и Японии. В январе 1919 г. трудные американо-японские переговоры завершились подписанием соглашения «О надзоре над Сибирской железной дорогой и КВЖД». Позднее к соглашению присоединились Великобритания, Франция, Италия, Китай и правительство Колчака. Для осуществления контроля был создан Межсоюзный железнодорожный комитет. Японцы дважды пытались захватить линию Маньчжурия – Харбин, но дважды натолкнулись на противодействие местной китайской администрации. Межсоюзный железнодорожный комитет, просуществовав менее двух лет, с самого начала оказался нежизнеспособным, подорванным изнутри его участниками, прежде всего США и Японией. Союзники не смогли ни добиться политической стабильности и прекращения стачек и забастовок в полосе отчуждения, ни подчинить своему влиянию многочисленные военные формирования белогвардейцев, ни нормализовать деятельность дороги.
Китайское правительство рассчитывало, что на Парижской мирной конференции (18.01.1919–21.01.1920), созванной государствами – победителями в Первой мировой войне, великие державы откажутся от сфер своего влияния в Китае, что войска иностранных государств, находившиеся в стране, будут отозваны, что арендованные державами территории, равно как и территории иностранных сеттльментов, будут возвращены Китаю и что стране будет предоставлена таможенная самостоятельность.
Однако этим ожиданиям не суждено было оправдаться. На конференции в Париже Китай даже не был признан её равноправным участником. Более того, было принято унизительное для Китая решение о передаче Японии бывших германских колониальных владений в Шаньдуне.
25 июля 1919 г. Народный комиссариат по иностранным делам опубликовал «Обращение правительства РСФСР к китайскому народу и правительствам Южного и Северного Китая». В обращении напоминалось о том, что рабоче-крестьянское правительство, взяв в октябре 1917 г. власть в свои руки, от имени русского народа обратилось к народам всего мира с предложением установить прочный постоянный мир. «Основой этого мира должен был служить отказ от всяких захватов чужих земель, отказ от всякого насильственного присоединения чужих народностей, от всяких контрибуций».
Рабоче-крестьянское правительство вслед за этим объявляло уничтоженными все тайные договоры, заключённые с Японией, Китаем и бывшими союзниками. «Советское правительство тогда же предложило Китайскому правительству вступить в переговоры об аннулировании договора 1896 г., Пекинского протокола 1901 года и всех соглашений с Японией с 1907 по 1916 годы, т. е. после возвращения китайскому народу всего того, что было отнято у него царским правительством самостоятельно, либо заодно с японцами и союзниками. Переговоры по этому вопросу продолжались до марта 1918 года». Однако западные державы сорвали их: «Не дожидаясь возвращения китайскому народу Маньчжурской ж.д., Япония с союзниками захватили её, сами вторглись в Сибирь и даже заставили китайские войска помогать в этом преступном и неслыханном разбое».
«Советское правительство, – отмечалось в Обращении, – предлагает китайскому народу, в лице его правительства, ныне же вступить с нами в официальное сношение и выслать своих представителей навстречу нашей армии».
Обращение НКИД было опубликовано в «Известиях» от 26 августа 1919 г. за подписью Л. М. Карахана, заместителя народного комиссара по иностранным делам, заведующего Отделом Востока.
Во время Гражданской войны проблемы внешней политики были второстепенными, но по мере её окончания становились всё более актуальными. Переход к нэпу выявил необходимость налаживания прерванных в годы Гражданской войны политических и экономических связей с окружающим миром. Жизнь требовала перехода от «революционной дипломатии» к нормальной практике межгосударственных отношений. Именно в эти годы из-за утраты надежд на немедленное развёртывание социалистических революций в странах Запада, прежде всего в Европе, РКП(б) и Коминтерн делают первые шаги в разработке идеи «восточного маршрута» мировой революции, начинают активно искать в странах Востока, в том числе и в Китае, партнёров и союзников, формировать силы, способные включиться в антиимпериалистическую борьбу при поддержке и в союзе с коммунистами России. Азиатская ориентация Коминтерна и ЦК РКП(б), однако, не являлась альтернативой европейской: одно не исключало другого.
Общие контуры политики Советской России и Коминтерна в странах Востока были сформулированы в решениях II конгресса Коммунистического интернационала (июль – август 1920 г.). Они предусматривали, во-первых, активизацию усилий по формированию в странах Востока коммунистических групп – в перспективе партий, способных стать проводниками политики Коминтерна, пропагандистами идей марксизма и организаторами коммунистического и национально-освободительного движения. Во-вторых, исходя из того, что в странах Востока влияние идей коммунизма длительное время будет ограниченным, а национально-освободительные революции на «предстоящем» этапе «будут» по своему характеру буржуазно-демократическими, в решениях II конгресса была выдвинута задача поддержки коммунистами буржуазно-демократических, прежде всего, национально-революционных движений. Оставалось только неясным, какие силы могут быть отнесены к участникам национально-революционных движений. Это были общие установки, которые предстояло конкретизировать в ходе практической деятельности в условиях каждой страны.
В январе – апреле 1920 г. военные силы интервентов (кроме японцев) были эвакуированы с Дальнего Востока; последние японские части покинули Южное Приморье 25 октября 1922 г., а Северный Сахалин – в 1925 г.
6 апреля 1920 г. было объявлено об образовании между РСФСР и Японией Дальневосточной республики (ДВР) на территории Восточной Сибири и Дальнего Востока. Это был вынужденный шаг. Позднее, в декабре 1920 г., В. И. Ленин отмечал: «Обстоятельства принудили нас к созданию буферного государства – в виде Дальневосточной республики… Мы прекрасно знаем, какие неизмеримые бедствия терпят сибирские крестьяне от японского империализма… Но, тем не менее, вести войну с Японией мы не можем и должны сделать всё, чтобы попытаться не только отдалить войну с Японией, но, если можно, обойтись без неё, потому что нам она по понятным условиям совсем непосильна». Следует оговориться, что власть ДВР распространялась отнюдь не на весь регион. Одновременно существовали «читинская пробка» – белое семёновское правительство Забайкалья, которое пало только в октябре 1920 г. после эвакуации японских войск из Забайкалья, а также временное правительство Приморья – Приморская областная земская управа.
В августе 1920 г. пекинское правительство уведомило советское правительство о том, что оно согласно приступить к переговорам об установлении дипломатических отношений. До этого пекинские власти уклонялись от переговоров с Советской Россией, признавали посланника Российской империи Кудашева и продолжали до сентября 1920 г. выплачивать ему русскую часть «боксёрской контрибуции».
Летом 1920 г. в Пекин прибыла делегация Дальневосточной республики во главе с заместителем военного министра И. Л. Юриным[20]. В Москве в это время находилась военно-дипломатическая миссия Чжан Сылиня. Переговоры с самого начала натолкнулись на большой ряд трудностей, связанных, главным образом, с вторжением войск ДВР и Советской России в Монголию.
27 сентября 1920 г. китайской стороне была вручена нота Народного комиссариата по иностранным делам РСФСР Министерству иностранных дел Китая с изложением основных пунктов, которые советское правительство предлагало взять за основу будущего советско-китайского соглашения. Этот документ являлся развитием положений, изложенных в «Обращении правительства РСФСР к китайскому народу и правительствам Южного и Северного Китая» от 25 июля 1919 г. В ноте НКИДа о втором документе отсутствовала апелляция к правительству Южного Китая, которое за прошедший после первого обращения год было свергнуто. Правительство РСФСР объявляло «…не имеющими силы все договоры, заключенные прежними правительствами России и Китаем», отказывалось от всех захватов китайской территории, от всех русских концессий в Китае и возвращало «…Китаю безвозмездно и на вечные времена всё, что было хищнически у него захвачено царским правительством и русской буржуазией». Российское и китайское правительства соглашались также «… заключить специальный договор о порядке пользования Кит[айской] Вост[очной] жел[езной] дор[огой] для нужд РСФСР, причём в заключении договора, кроме Китая и России, участвует также и Дальневосточная Республика».
В числе предлагаемых пунктов будущего соглашения присутствовало и обязательство китайской стороны «Разоружить, интернировать и выдать правительству РСФСР все находящиеся к моменту подписания настоящего договора на территории Китая отряды и организации, ведущие борьбу против РСФСР или союзных с нею государств, и передать правительству РСФСР всё их вооружение, припасы и имущество».
Нота была подписана заместителем народного комиссара иностранных дел Л. Караханом.
Переговоры, проходившие в Москве и Пекине, несмотря на неудачу, имели, тем не менее, известные результаты. В Китае была окончательно ликвидирована царская миссия, пекинское правительство отказалось от уплаты членам этой миссии не только доли «боксёрской» контрибуции, но и от содержания членов миссии из этой суммы. В сентябре 1920 г. было закрыто 19 консульств бывшей Российской империи в Китае, право консульской юрисдикции для русских белогвардейцев было отменено, русская концессия в Тяньцзине была передана в управление китайской администрации.
Шанхай с первых дней стал узловым пунктом всей деятельности Советской России в Китае. Ещё в августе 1919 г. Политбюро ЦК РКП(б) одобрило тезисы о коммунистической работе среди восточноазиатских народов. В сентябре 1919 г. во Владивосток с директивой Политбюро об организации «непосредственных практических действий в Восточной Азии (Китай, Корея, Япония) прибыл В. Д. Виленский-Сибиряков[21]. Его усилиями в Шанхае к маю 1920 г. был создан Дальневосточный секретариат III Коминтерна – „Восточный секретариат III Коминтерна“. Вся работа секретариата направлялась через входившие в него секции: китайскую, корейскую и японскую, которая оставалась „пока в зачаточном состоянии“.
Уже весной 1920 г. при Владивостокском отделении РКП был образован Иностранный отдел, который в апреле отправил в Китай (г. Пекин) группу коммунистов во главе с Г. Н. Войтинским[22] с целью изучения политической ситуации и установления связей с прогрессивными деятелями. Этим было положено начало планомерной организационной работы в странах Дальнего Востока и в первую очередь в Китае. Группа Войтинского быстро нашла взаимопонимание с китайскими сторонниками марксизма. По её инициативе и при её помощи стали создаваться первые марксистские кружки.
Такой кружок был организован в июле 1920 г. в Шанхае. Его руководителем стал Чэнь Дусю[23]. В формировании первых коммунистических ячеек в Китае Войтинскому и сотоварищи оказывали помощь эмигранты-интеллектуалы – профессора Тяньцзиньского и Пекинского университетов С. А. Полевой[24] и А. А. Иванов[25] (анархо-синдикалист), а также старые социал-демократы Е. А. Ходоров и А. Ф. Агарев, имевшие тесные связи с левыми кругами Китая.
Социальный состав первых марксистских кружков был неоднородным. Среди первых сторонников марксизма рабочих ещё не было, преобладала передовая учащаяся молодёжь, в основном вышедшая из социально-привилегированной среды. С 23 по 31 июля 1921 г. в Шанхае нелегально прошёл съезд представителей марксистских кружков, ставший и первым съездом Коммунистической партии Китая (КПК). На съезде присутствовало 13 делегатов от семи кружков, насчитывавших 53 человека. Большинство участников съезда выступили за создание боевой, дисциплинированной и хорошо организованной партии большевистского типа, цель которой – установление диктатуры пролетариата.
Новая обстановка требовала легализации узкой, конспиративной организации, каковой являлась партия Сунь Ятсена, и 10 октября 1919 г. Китайская революционная партия („Чжунхуа Гэминдан“) была реорганизована в Китайскую национальную партию („Чжунго Гэминдан“). Речь шла о преобразовании узкой, конспиративной организации, действовавшей в основном за пределами Китая, в массовую и боевую партию, действующую прежде него на основе местных ячеек внутри Китая. Начинался длительный и сложный процесс реорганизации Гоминьдана, превращения его в ведущую политическую силу национальной революции. Этот процесс происходил в принципиально новых условиях, связанных с постепенным созданием революционной базы в Гуандуне, что было связано с приглашением Сунь Ятсена в Гуанчжоу.
В июле 1920 г. на Севере Китая к власти пришла коалиция фэнтяньских (мукденских) и чжилийских милитаристов, которые свергли пекинское правительство Дуань Цижуя. Было сформировано новое правительство, в котором ведущую роль играл У Пэйфу.
В октябре этого же года военный губернатор провинции Гуандун генерал Чэнь Цзюнмин[26] захватил власть в провинции и предложил Сунь Ятсену пост в сформированном правительстве.
Существуют различные, причём документально подкреплённые полярные точки зрения на то, кто был больше заинтересован в контактах друг с другом – Советская Россия или Сунь Ятсен, и кому первому принадлежит инициатива установления взаимных контактов. Следует отметить, что обе стороны исходили, прежде всего, из соображений политической конъюнктуры. В первую очередь это касалось советского руководства. Чаще всего, особенно на первых порах, когда контакты набирали силу, неоднократно выяснялось, что Сунь Ятсен оказывался лишённым всех правительственных постов и представлял собой только частное лицо. Но как бы то ни было, доктор Сунь Ятсен воспринимался в Москве как главная фигура народно-освободительного движения в Китае.
Сунь Ятсен, со своей стороны, решился на сотрудничество с Советской Россией лишь после провала попыток получить поддержку со стороны капиталистических держав и ряда поражений во внутриполитической борьбе. При этом им двигало не только стремление получить финансовую и военную помощь, но и желание позаимствовать у победоносных большевиков кое-что из их революционного арсенала, их „технологию“ революции, опыт государственного и военного строительства. Представляется, что именно Сунь Ятсену после такого количества провалов и измен со стороны союзников – милитаристов такая помощь-сотрудничество была просто необходима; других союзников, на которых можно было бы положиться, больше не просматривалось. Разве что далёкий и сомнительный Чжан Цзолинь. Единственно, на чем настаивал Сунь Ятсен, это на сохранении конфиденциальной формы отношений с русскими. Первыми, кто весной 1920 г. встречался с Сунь Ятсеном, были бывший генерал-майор А. С. Потапови упоминавшийся уже бывший полковник М. Г. Попов.
А. С. Потапов был наделен широкими полномочиями и, вернувшись в Москву, представил ряд докладных записок сначала в НКИД, а затем в Коминтерн. „Д-р Сунь Ятсен, с которым я имел тесную связь в Шанхае, является ярым англофобом и врагом пекинского и кантонского (ныне распавшегося) правительства,“ – писал он в докладной записке на имя Г. Чичерина… Мы условились с ним о связи по имеющемуся у меня китайскому и английскому шифрам. Кроме его фотографии, я никаких от него документов не имею. В разных беседах он неоднократно высказывал недоверие к возможности нашего успеха проведения коммунизма в России». Он привёз с собой и письмо Чэнь Цзюнмина, адресованное В. И. Ленину. Потапов передал и своё личное письмо Владимиру Ильичу. При всей путанице в названиях и именах бывшему генерал-майору удалось дать довольно объективную оценку обоим лидерам и разглядеть принципиальную разницу в позициях Сунь Ятсена и Чэнь Цзюнмина. Это были два разных пути развития Китая; более того, это были два пути развития советско-китайских отношений. И симпатии Потапова были на стороне Чэня.
О встречах полковника Попова (судя по всему, имевшему мандат Приморской областной земской управы) с Сунь Ятсеном можно судить только по иностранным источникам. Результат встречи и здесь оказался не в пользу китайского лидера. Доктор Сунь предложил так называемый Северо-Западный план – то есть введение частей Красной армии через Туркестан в северо-западные провинции Китая для дальнейшего похода на Пекин. План этот с военной точки зрения показался Попову в высшей степени сомнительным. А по сути, это было предложение использовать одних «милитаристов» (в данном случае русских) против других – китайских. Самому же Сунь Ятсену полковник Попов дал при этом весьма негативную оценку его автору, как «старомодному милитаристу, который не видит иного пути спасения своей родины, кроме военного». О военных инициативах Сунь Ятсена и их развитии ещё пойдёт речь.
В 1920 г. в Шанхае и Кантоне Сунь Ятсен встречался и беседовал с Г. Н. Войтинским, а в следующем году – с работником Коминтерна Г. Марингом[27].
В ноябре 1920 г. Сунь Ятсен передал советскому правительству предложение о том, чтобы «…Красная армия начала своё наступление весной (1921 г. – Авт.) со стороны русского Туркестана на Синьцзян». И это предложение было принято.
В начале 1921 г. части Р. Ф. Унгерн-Штернберга вытеснили китайские войска с территории Внешней Монголии. По просьбе «Временного народного правительства Монголии» РСФСР оказала военную помощь для борьбы с белогвардейцами. В мае 1921 г. Красная Армия, наступая из Западного Туркестана, вошла на территорию Внешней Монголии и Синьцзяна (Китайского, или Восточного, Туркестана).
Если из Синьцзяна РККА в дальнейшем пришлось отвести свои войска, то Внешняя Монголия была надолго превращена в «передовой форпост Коминтерна в Центральной Азии». 5 ноября 1921 г. был подписан советско-монгольский договор об установлении дружественных отношений. Монголия стала первой страной на Дальнем Востоке, с которой Советская Россия установила дипломатические отношения.
В апреле этого же года в Гуанчжоу (Кантоне) открылась чрезвычайная сессия избранного в 1912 г. китайского парламента, который абсолютным большинством голосов избрал Сунь Ятсена чрезвычайным президентом Китайской Республики. Формально в состав вновь провозглашённой республики вошли пять южных провинций. Но союз их был эфемерен, а Сунь Ятсен не контролировал полностью даже единственную провинцию Гуандун, которую стремился сделать базой революционных сил страны, оплотом объединительного похода на Север Китая. Пекинское правительство и иностранные державы заявили о непризнании результатов президентских выборов в Гуанчжоу. Таким образом, помимо двух парламентов – в Пекине и Кантоне – в Китае оказалось и два президента.
Практически, вплоть до съезда народов Дальнего Востока (21 января – 2 февраля 1922 г.) представители Коминтерна ориентировались, прежде всего, на форсирование развития Компартии Китая (КПК) и коммунистического движения в стране, рассчитывая на относительно быстрый его рост за счёт установления связей партии с рабочими, солдатами и учащейся молодёжью. Предполагалось, что практически с первых шагов Компартия Китая может ставить своей целью борьбу за социализм и размежевание с непролетарскими политическими организациями.
Съезд народов Дальнего Востока рекомендовал КПК наряду с выполнением главной задачи партии – классовое воспитание и организация пролетариата – создать единый национальный антиимпериалистический фронт с революционной демократией в лице Гоминьдана. Последний был назван национально-революционной партией Китая, не коммунистической, но солидарной с Коминтерном в борьбе против империализма.
После переговоров представителя Коминтерна Г. Маринга (Х. Снейвлита) с Сунь Ятсеном и другими деятелями Гоминьдана Исполком Коммунистического интернационала одобрил летом 1922 г. идею о вступлении коммунистов в Гоминьдан. Несмотря на негативное отношение руководителей КПК к Гоминьдану, они подчинились этому решению Коминтерна. По сути, речь шла о тактическом манёвре, направленном на создание внутри Гоминьдана устойчивых коммунистических групп, о расколе Гоминьдана и завоевании коммунистами руководства в национально-революционном движении.
Значение Китая в политике Коминтерна и, соответственно, в планах мировой революции трудно переоценить. Оно было сравнимо разве что с тем значением, которое на Западе имела для Коминтерна Германия.
С целью закрепления на правовой основе изменений в международной обстановке на Дальнем Востоке и Юго-Восточной Азии состоялась Вашингтонская конференция девяти ведущих государств с участием Китая[28] (12 ноября 1921 г. – 6 февраля 1922 г.). Решения Вашингтонской конференции служили своего рода «дальневосточным дополнением» к Версальскому мирному договору 1919 года. Делегации Советской России и ДВР на конференцию приглашены не были.
На Вашингтонской конференции потерпела крах попытка установить режим интернационализации КВЖД. Проблема Китайско-Восточной железной дороги вновь вернулась в плоскость советско-китайских отношений.
Состав милитаристских группировок в Китае постоянно менялся – создавались новые и распадались старые коалиции, что сказывалось и на составе контролируемых ими территорий. Неизменными оставались лишь имена: Чжан Цзолинь, У Пэйфу, Цао Кунь, Дуань Цижуй, Янь Сишань и др. Вчерашние заклятые враги становились ненадолго «верными и преданными» союзниками. И так из года в год – до Сунь Ятсена, при нём и после его смерти. Подобная коллизия во многом объяснялась вековыми традициями китайцев, их неизменным отношением к войне и особенностями китайского менталитета.
Китайская военная наука всегда руководствовалась, по сути, одной доктриной, предполагавшей, что настоящий воин побеждает не воюя. Столь сдержанное отношение к войне имело свои объективные причины: даже успешные войны с сопредельными странами не столько обогащали страну, сколько разоряли её. Китайские императоры не имели ни ресурсов, ни, в сущности, потребности для расширения границ своей державы за счёт степей на севере или горных массивов – на западе. Колонизация же Юга была осуществлена в основном мирным путём.
Китайский стратег избегал открытого противоборства, прежде всего, потому, что всякая конфронтация, по его мнению, была непродуктивна, разрушительна для обеих сторон. Как гласит старинная китайская поговорка, «когда дерутся два тигра, воронью и шакалам будет много поживы». Китайский стратег побеждал потому, что умел уступать. Он добивался своей цели, лишь следуя выпадам противника. Китайская мудрость состояла в «победе без боя». Отсюда и другая старинная китайская поговорка: «Уход – лучшая стратегия». Соображения же репутации и престижа были несущественны там, где речь шла о жизни и смерти и о сохранении для себя возможности вернуться и победить.
Отчего вообще умение уступить помогало одержать верх в конфликте? Считалось, что ответ очевиден: только сжатая пружина может больно ударить. Это не совсем так. У китайской пружины всегда был ограничитель, который смягчал силу её удара. Китайский военный теоретик и полководец Сунь-Цзы, живший в VI в. до нашей эры, автор древнейшего в мире трактата «Искусство войны», рекомендовал: «Окружая неприятельскую армию, оставляйте хотя бы один проход свободным. Не нажимайте слишком сильно на врага, уже находящегося в отчаянном положении».
Тем не менее, вся китайская история первой половины XX в. – это череда почти непрерывных войн, само ведение которых свидетельствовало о нарушении традиционно негативного отношения к войнам. Вместе с тем и в этот период искусство войны состояло в том, чтобы, нанося удар противнику, бить его не «до смерти» и не лишать его пути к отступлению. Следовало поступать так отнюдь не из жалости к противнику, а из чисто прагматических соображений: чтобы, во-первых, не ослабить себя в кровопролитных сражениях и не стать лёгкой «добычей» в руках сегодняшних союзников и, во-вторых, иметь возможность использовать войска поверженного противника для дальнейших комбинаций и схваток. Чаще всего комбинаций. В этой связи милитаристы, как старые, так и новые (значительно чаще), никуда не пропадали после очередного поражения, а, «оправившись», вновь заявляли о себе в том или ином альянсе. До очередного поражения или победы, опять-таки неокончательной.
Представляется, что к складывавшейся на полях сражения Китая ситуации на протяжении первой половины XX в. очень подходила характеристика, данная англичанином А. Г. Смитом китайцам ещё в 1904 г. Смит писал: «Китайские собаки вообще не имеют склонности преследовать волков, и когда вы видите, что собака гонится за волком, то, в конце концов, по всей вероятности, собака и волк разбегутся, если не в противоположные стороны, то, по крайней мере, под прямым углом».
В апреле – мае 1922 г. состоялась так называемая первая война между состоявшими ранее в коалиции чжилийской и фэнтяньской группировками. Война завершилась победой чжилийцев во главе с У Пэйфу и Цао Кунем, пользовавшимися финансовой поддержкой США и Англии. После победы У Пэйфу были восстановлены «старый» парламент с Ли Юаньхуном на посту президента (Сюй Шичан подал в отставку с поста президента) и «старая» конституция. В течение нескольких месяцев представители У Пэйфу и Сунь Ятсена вели переговоры о возможности совместных усилий по объединению страны.
Потерпевший поражение Чжан Цзолинь издал декларацию о независимости Трех Восточных провинций, в которой, в частности, отмечалось: «1. Три провинции – Маньчжурия, Внутренняя и Внешняя Монголия не могут быть признанными составляющими часть Китайской Республики…»
Тем временем 16 июня 1922 г. Чэнь Цзюнмин совершил переворот. Чэнь не поддерживал суньятсеновскую идею Северного похода и объединения страны под властью Гоминьдана военным путём; более того, он считал поход на Север Китая авантюрой.
Сунь Ятсен вынужден был покинуть провинцию Гуандун. Поселившись вновь на территории французской концессии в Шанхае, доктор Сунь попытался извлечь уроки из своих прошлых поражений. Прежде всего, он решил стать независимым от милитаристов и для этого завершить создание хорошо организованной партии, опирающейся на собственную партийную армию и поддержку народных масс. Но все это были долгосрочные перспективы, а пока приходилось заниматься поисками союзников для борьбы с Чэнь Цзюнмином среди тех же милитаристов.
Глава 1. Советская военная разведка в Китае (1922 – март 1927 г.) «Когда лучник промахивается, он должен искать причину в себе» (Конфуций)
«XII. Использование шпионов.
1. Мобилизация ста тысяч человек и отправка на большие расстояния предполагает серьёзный убыток населения и опустошение казны государства. Ежедневное содержание такого войска достигает тысячи унций серебра.
Возникает потрясение дома и вдали от дома: люди падают от голода на больших дорогах.
Затрудняется работа примерно семисот тысяч семей.
2. Враждебные армии могут годами противостоять одна другой с неутолимым желанием победы, вопрос о которой решится в один-единственный день. Поэтому оставаться в неведении относительно истинного положения вещей на вражеской стороне только из-за того, что жаль потратить сотню унций на награды и жалованье [Следовало бы, наверное, добавить – „шпионам“, хотя это, возможно, повлияло бы на возвышенный стиль фразы. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса] было бы в высшей степени неразумно и бесчеловечно. Поступающий таким образом не может руководить людьми, его помощь государю сомнительна, и вряд ли он сможет достичь победы в ратном деле».
Сунь-Цзы. Искусство войны.
1.1. «Международная коммунистическая партия»
Коминтерн в это время был «штабом мировой революции», интернациональной «партией гражданской войны», вдохновителем коммунистических организаций в десятках странах мира, однако не в последнюю очередь он служил инструментом внешней политики СССР. Практика Коминтерна на всем протяжении его существования (1919–1943) являлась неотъемлемой частью дипломатической, военной и разведывательной деятельности Советского государства.
Однако при оценке деятельности Коминтерна, всегда крайне негативно характеризовавшейся на Западе, следует различать «желаемое» и «действительное», пропаганду и реальность. По агитационно-пропагандистским, идеологическим соображениям Коминтерн часто преувеличивал масштаб своих планов революционного преобразования планеты и соответствующих действий. По тем же самым соображениям (но исходя из совершенно других интересов) западные средства массовой информации всячески раздували и распространяли плакатный образ Коминтерна как международного центра подрывной деятельности, мирового терроризма и шпионского подполья.
В реальности же Коминтерн был одним из орудий борьбы с международной изоляцией, экономической и морально-психологической блокадой со стороны превосходящих сил мирового капитализма. Поэтому даже те или иные наступательные действия Коминтерна были не столько попыткой действительно свергнуть власть капитала в том или ином уголке земного шара, сколько контрударом, вылазкой защитников осаждённой крепости с целью сорвать, предотвратить, ослабить возможный штурм. И «осаждавшие» знали это. Но их страшили сам факт существования СССР и возможность международного объединения противников капитализма. Исходя из этого, очевидно, и следует оценивать как сам Коминтерн, так и его противников.
В 1919 г., в момент провозглашения советских республик в Венгрии, Баварии, Словакии, В. И. Ленин говорил, что Коммунистический интернационал с самого начала стал «…совпадать в известной мере с Союзом Советских Социалистических Республик». В Уставе Коминтерна, принятом на его втором конгрессе в Москве (19 июля – 7 августа 1920 г.) содержалось определение цели Коминтерна: «Борьба всеми средствами, также и с оружием в руках, за низвержение международной буржуазии и создание Международной советской республики как переходной ступени к полному уничтожению государства». Единственным средством освобождения человечества от капитализма, от эксплуатации и угнетения масс Коминтерн считал диктатуру пролетариата, а советскую власть – «…исторически данной формой этой диктатуры пролетариата». В уставе было записано, что Коминтерн «…обязуется всеми силами поддерживать каждую советскую республику, где бы она ни создавалась». В 1928 г. в документах Коминтерна было зафиксировано, что он является «единой и централизованной международной партией пролетариата», а его программа – «программой борьбы за мировую пролетарскую диктатуру, программой борьбы за мировой коммунизм». В 1938 г. советская энциклопедия назвала Коминтерн «…единственной мировой коммунистической партией», которая «…борется за создание Всемирного Союза Советских Социалистических Республик».
Однако на Востоке в деятельности Коминтерна неизбежно возникало противоречие: интернационализм, проповедуемый «пролетарской Меккой», столкнулся с поднимавшим голову национализмом. Коминтерн повсюду раздвигал рамки национальных движений, но все его попытки поставить национально-освободительную борьбу под главенство пролетариата, «советизируя» одну страну за другой, терпели неудачу. И, тем не менее, деятельность Коминтерна явилась одним из факторов изменения соотношения сил между Европой и Азией. Она способствовала распаду колониальных империй, и в этом, как и в усилении позиций СССР, а не в пропаганде мировой революции, заключается основное международное историческое значение Коммунистического интернационала.
Конечно, теоретически Коминтерн должен был быть равноправным объединением компартий. Более того, исходя из установки на победу пролетарской революции на Западе, изначально предполагалось, что западные компартии будут играть в нём ведущую роль. Однако этого не произошло, прежде всего, из-за предательства социал-демократов, а также вследствие малочисленности и ограниченного влияния этих партий. Им было не до руководящей роли в мировой революции, так как они вынуждены были бороться в первую очередь за выживание в тяжёлых условиях политической изоляции и жестоких преследований, которые если и удавалось преодолевать, то в основном благодаря международной солидарности единомышленников и материальной помощи извне. Источником и того, и другого могла быть только революционная Россия (с 1922 г. – СССР), самим ходом событий выдвинутая на доминирующую позицию в Коминтерне.
Это привело к тому, что компартии страдали не только от собственных «детских болезней» (левого экстремизма, сектантства, доктринерства), но и от ошибок руководства большевиков, которые зачастую неадекватно оценивали политическую реальность за пределами России (да и внутри её) и стремились искусственно подогнать её под свои политические лекала.
Связь революции и войны в мировоззрении большевиков имела органический характер. В 1916 г. в статье «Военная программа пролетарской революции» В. И. Ленин высказал тезис о том, что «…не может в настоящее время быть большой войны, которая рано или поздно не развернулась бы в войну мировую, и… не может быть большой революции, которая бы не задела всего мира… развиваясь в мировую революцию». Этот ленинский тезис оставался мировоззренческим кредо и стратегической установкой советского руководства на протяжении всех лет существования Коминтерна.
Сложность такого явления, как Коминтерн, состояла в том, что, с одной стороны, Коммунистический интернационал выражал стремление большевиков раздвинуть территориальные пределы своей власти, а с другой – колоссально ослабленная революционной разрухой Россия сама превращалась в объект передела, и программа мировой революции объективно работала на то, чтобы не допустить «растаскивания России по кускам».
Учреждение Коминтерна состоялось на I конгрессе в Москве 2–6 марта 1919 г., но фактически, как говорил В. И. Ленин, «III Интернационал… создался в 1918 г… во время войны». На территории России находились сотни тысяч военнопленных германской, австро-венгерской и турецкой армий. Были также рабочие-отходники – из Турции, Ирана, Кореи и Китая. Всего в 1917–1920 гг. на территории России находилось не менее миллиона граждан из сопредельных стран Востока.
Большевистская пропаганда в этой среде, ставшей первым полем деятельности Коммунистического интернационала, явилась одной из «…важнейших страниц в деятельности Российской коммунистической партии». Разъехавшись впоследствии по своим странам, бывшие военнопленные, по словам В. И. Ленина, «…добились того, что бациллы большевизма полностью подчинили эти страны своей власти».
Создание III Интернационала означало готовность начать революцию в любой стране, которая окажется следующим за Россией слабым звеном – в смысле истощения военными действиями или нового статуса в послевоенном мире.
В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий приурочили созыв I конгресса к работе Парижской мирной конференции, итогом которой стало подписание 28 июня 1919 г. Версальского мирного договора. Коминтерн с первых дней существования объявил себя организацией «анти-Версаль». Тем самым он приобретал черты, которые никакой коммунистической теорией не предусматривались. «Вся система версальской политики, – писал член Исполкома Коминтерна К. Б. Радек, – базировалась на уничтожении не только Советской России, но и на уничтожении России как великой державы» (курсив Радека. – Авт.). Лозунг строительства всемирного «здания советского строя» начинал, таким образом, служить решению иной исторической задачи – отстоять единство территории России в переплетении двух войн, мировой и гражданской, защитив «осаждённую крепость» площадью 22 млн квадратных километров.
Большевики делали ставку на то, что в условиях всемирного военного катаклизма им удастся развязать революцию на Западе. Эта идея доминировала на I конгрессе Коминтерна. «Победа коммунизма в Германии, – говорил первый председатель Коминтерна Г. Е. Зиновьев, – совершенно неизбежна… И притом – уже в ближайшие месяцы, может быть, даже недели… Через год вся Европа будет коммунистической». В соответствии с этим провозглашалось, что «…освобождение колоний мыслимо только с освобождением рабочего класса метрополий». Но схема продвижения революции от европейских метрополий к азиатским колониям и полуколониям рухнула в том же, 1919 г., когда и была выдвинута. На смену ей пришла «азиатская ориентация».
Решение конкретного вопроса, что целесообразней – развернуться «лицом к Западу» или «лицом к Востоку», зависело от международной конъюнктуры и убеждённости большевиков в том, что послевоенный период международных отношений есть период междувоенный. «Последняя война, – отмечалось в документах Коминтерна в 1921 г., – была… европейским предисловием к действительно мировой войне», неизбежность которой вытекала из коминтерновской концепции двух осей мировой политики. Одной «осью борьбы» (противоречий послевоенного передела мира) представляли в 20-е гг. отношения в треугольнике США – Англия – Япония. «Группировка сил международной революции (Российская Советская Федерация и III Интернационал) составляла „вторую ось мировой политики“».
Деятельность Коминтерна строилась по обеим осям борьбы и зависела от их взаимного смещения. «Мировая война, – отмечал К. Б. Радек, – окончилась победой Северо-Американских Соединённых Штатов (так назывались США в России и отдельных официальных советских документах до начала 1940-х гг. – Авт.) в мировом масштабе, торжеством Англии в Европе и Японии – в Восточной Азии», при этом «…Англия оказывает противодействие гегемонии Соединённых Штатов», а «Франция… оспаривает гегемонию Великобритании». Существенным для мировой политики считались взаимоотношения именно этих стран. «Кроме Советской России, – подчёркивал К. Б. Радек, – только они являются субъектами мировой политики. Все остальные лишь её объекты».
Страны Востока как объекты мировой политики служили колониальным «тылом» западных держав и давали первоклассный «горючий материал», использование которого расширяло плацдарм революции и соответственно укрепляло международное положение СССР. Отсюда необходимость поддержки национально-освободительных движений идеями, людьми, деньгами, оружием всюду, где подобное оказывалось возможным.
Коминтерну, провозгласившему себя мировой партией революционного действия, были свойственны строгая международная дисциплина, стремление ко всё большей централизации, к превращению в структуру с ярко выраженными командными полномочиями, ограничивая при этом самостоятельность и самодеятельность национальных партий. Вместе с тем Коминтерн являлся движением, объединяющим значительные массы рабочих во многих странах.
Высшим органом Коминтерна являлись конгрессы. Между конгрессами руководство осуществлялось Исполнительным комитетом (Исполкомом) Коминтерна (ИККИ). Устав закреплял за ИККИ право и обязанность издавать не менее чем на четырёх языках центральный орган Коминтерна – журнал «Коммунистический интернационал», следить за созданием нелегальных коммунистических организаций, а также право создавать в различных странах целиком подчинённые ему технические и иные вспомогательные бюро.
В качестве руководящих органов Исполкома Коммунистического Интернационала первоначально выступали Президиум, Оргбюро и Секретариат. Оргбюро занимался вопросами отдельных компартий – секций Коминтерна, а Секретариат ИККИ являлся «исполнительным органом ИККИ, его Президиума и Оргбюро». Организационное бюро ИККИ, которое должно было заниматься вопросами организационной структуры отдельных компартий – секций Коминтерна, а также осуществлять «надзор за подпольной работой в отдельных секциях», так как «контрреволюция из месяца в месяц наглеет и не ограничивается одной политической областью, а прибегает в борьбе с коммунистами к террору, убийству и каторге».
Для практической работы Исполкомом Коммунистического интернационала был создан аппарат, который на протяжении всей истории Коминтерна подвергался реорганизациям – в зависимости от стоявших политических задач или от перипетий внутрипартийной борьбы в рядах РКП(б). В состав аппарата ИККИ входили отделы, ведавшие определёнными отраслями работы.
В августе 1920 г. Малое бюро, ставшее впоследствии Президиумом, приняло решение о создании Секретного отдела (взамен образованной вскоре после I конгресса «Особой комиссии по связи ИККИ»). 11 ноября 1920 г. решением Малого бюро ИККИ отдел оформился как Конспиративный отдел во главе с Д. Бейко (Бэйка)[29]. С июня 1921 г. Конспиративный отдел стал называться Отделом международной связи. Для деятельности Бейко, как и для деятельности его земляка Яна Берзина было характерно использование своих соотечественников. При нём ключевые позиции в аппарате ОМСа заняли латыши, некоторые из них так и остались работать в Коминтерне после его ухода.
После IV конгресса Коминтерна (5 ноября – 5 декабря 1922 г.) в аппарат Коминтерна входили Организационный отдел, Отдел международной связи, Восточный отдел, Информационно-статистический отдел, Агитационно-пропагандистский отдел, Издательский отдел, журналы ИККИ и целый ряд комиссий и других подразделений, создаваемых и Президиумом, и Секретариатом, и Оргбюро.
По решению Оргбюро от 11 декабря 1922 г. при Орготделе была образована «Постоянная комиссия по работе в армии», с ноября 1924 г. – постоянная Военная (Антивоенная или Военно-конспиративная) комиссия. Она называлась также Комиссия «М» – «милитаристская». Комиссия начала развёртывать работу под руководством Ф. Петрова (Ф. Ф. Раскольников). В неё входили также В. Мицкявичус-Капсукас[30], И. Уншлихт, являвшийся в то время заместителем председателя ВЧК, и О. Гешке[31]. В последующем в состав комиссии включили представителей от Исполкома КИМа, Компартии Чехословакии и компартий романских стран. Комиссия «М» строила свою деятельность по трём основным направлениям: антиимпериалистическая работа в армии и флоте капиталистических стран; пропаганда вопросов, связанных с подготовкой к революционной вооружённой борьбе; организация пролетарской самообороны и борьба против провокаций.
Комиссия занималась также организацией подготовки кадров военных работников для ряда компартий, в основном через военные заведения Советского Союза. Особенно активно комиссия работала осенью 1923 г. в связи с подготовкой к революционным боям в Германии.
Учитывая, что ряд секций Коминтерна находился на нелегальном положении, а также считаясь с возможностью перехода на подобное положение и других партий, Оргбюро ИККИ при Организационном отделе была создана комиссия, которая в начале января 1923 г. получила название «Постоянная нелегальная комиссия» («Постоянная комиссия по нелегальной работе»). Эта комиссия должна была заняться «подготовкой соответствующих партий» к нелегальной работе. В ноябре 1924 г. в её состав вошли: В. Мицкявичус-Капсукас (руководитель), В. Богуцкий[32], М. А. Трилиссер, О. Гешке, Ф. Эйдукевич[33] (секретарь), а также представители Исполкома КИМа и компартий романских стран. Работа обеих комиссий была взаимосвязана.
По одному из удачных сравнений, Коминтерн представлял собой, подобно айсбергу, две неравные части. Меньшая часть айсберга, находившаяся на поверхности, – это конгрессы, пленумы ИККИ, учебные заведения – Международная ленинская школа (1925–1928), Коммунистический университет трудящихся Востока (1921–1928), Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена, переименованный в Коммунистический университет трудящихся Китая (1925–1930) и др. К «надводной части айсберга» относились и создававшиеся Коминтерном организации – Красный интернационал профсоюзов (Профинтерн)[34], Крестьянский интернационал (Крестинтерн), Коммунистический интернационал молодёжи (КИМ)[35], Антиимпериалистическая лига, различные международные антифашистские организации, Международная организация помощи борцам революции (МОПР)[36], Международная организация рабочей помощи (Межрабпом)[37], Международный комитет друзей СССР, Интернационал свободомыслящих пролетариев, Красный спортивный интернационал (Спортинтерн) и другие.
Большая же часть «айсберга» была не видна, утверждали авторы этого образного сравнения. Это был мир «подпольной политики», и здесь главной организационной структурой был ОМС – Отдел международной связи (встречается также название «Отдел международных связей») ИККИ, контролировавший тайную деятельность, финансы, кадры, державший в руках «все связи и всю агентуру». Вышеуказанную точку зрения подтверждает и Айно Куусинен, референт по Скандинавии Информационного отдела ИККИ, не имевшая никакого отношения к ОМСу, и могла опираться только на слухи, окружавшие этот Отдел: «Наиболее секретным был Отдел международных связей (ОМС). Это был мозговой центр, святая святых Коминтерна. Сеть уполномоченных ОМСа охватывала весь мир. Через его агентов руководителям компартий отдавались приказы Коминтерна. Уполномоченные ОМСа передавали компартиям средства, выделяемые Коминтерном на их партийную деятельность и пропаганду… Этому отделу подчинялись все тайные торговые предприятия, депутации и секретные службы информации. Отдел также занимался редактированием, шифровкой и расшифровкой донесений и пропагандой.
Кроме того, ОМС был связующим звеном между Коминтерном и Разведслужбой Генерального штаба, а также между Коминтерном и тайной полицией».
Если с первой частью утверждения насчёт надводной части айсберга можно и согласиться, то вторая его часть ни в коей мере не соответствовала действительности. К миру «подпольной политики» относились в первую очередь уполномоченные (представители), инструкторы ИККИ. Именно они осуществляли конкретную, повседневную работу с иностранными компартиями, в том числе и находившимися на нелегальном положении. Именно они должны были организовывать работу иностранных компартий в армии, и сами принимали в «антиимпериалистической работе» активное участие, именно они должны были готовить компартии к нелегальной работе. Руководство деятельностью таких представителей Исполкома Коминтерна за рубежом осуществлялось непосредственно через Орготдел. Последующая вертикаль принятия решений замыкалась на Оргбюро (с декабря 1927 г. в связи с ликвидацией Оргбюро, его функции, в части касающейся, были переданы Политсекретариату ИККИ).
Отдел международной связи при всей своей важности и незаменимости играл в деятельности Коминтерна обеспечивающую роль, и не более того. И приписывать ОМСу не свойственные ему функции совершенно не следует, в том числе и насчёт связующей роли отдела между Коминтерном и Разведупром. Хотя это и не означает, что сами сотрудники ОМСа и его руководители не всегда адекватно сознавали своё место и предназначение, которое в определённой степени поддерживалось и культивировалось у них отдельными руководителями ИККИ, а также распределением обязанностей между отделами и секретариатами Исполкома Коминтерна. Сознание собственной избранности в организации далеко не всегда положительно сказывалось на результатах работы. Но об этом отдельно.
Следует более подробно остановиться на функционировании ОМСа, так как в 1930–1931 годах вопрос освобождения арестованных сотрудников поста ОМСа в Шанхае вынужденно занимал не последнее место в деятельности Рихарда Зорге во время его командировки в Китай.
Отдел международной связи был, пожалуй, единственным из отделов аппарата ИККИ, который с 1921 по 1936 г. не менял своего названия.
Главной задачей ОМС являлось осуществление посредством своих пунктов конспиративных связей между ИККИ и коммунистическими партиями, что включало в себя пересылку директив, информации, документов и денег для финансирования зарубежных компартий, нелегальную переброску людей «по суше и по морю» из страны в страну, отправка отобранных кандидатов для обучения в Советский Союз. Через пункты ОМСа за границей в Москву поступали информационные материалы от зарубежных компартий. Отдел международной связи и его пункты занимались изготовлением фальшивых паспортов, организацией явочных квартир, распространяли марксистскую литературу, в том числе через созданные ими книжные экспедиционные конторы.
Первым заведующим ОМСа был назначен Иосиф Аронович Пятницкий[38] (настоящие имя и фамилия Иосель Ориолов Таршис), опытный деятель революционного подполья в России. Позднее И. А. Пятницкий был известен как Осип Пятницкий (без отчества). В документах и литературе, посвящённой Коминтерну, существует разнобой в использовании имени Пятницкого. Сын Пятницкого, Владимир Иосифович, считает возможным называть отца – Осипом. Тем не менее, ранее и далее по тексту, используются инициалы И. А., так как в официальных документах Пятницкий проходил как Иосиф Аронович.
Существует байка, поведанная Владимиром Иосифовичем, о происхождении псевдонима отца, ставшего впоследствии фамилией одного из известных руководителей Коминтерна: «Социал-демократки мать и дочь Бахи придумали в целях конспирации прозвище „Фрейтаг“ (в переводе с немецкого „Пятница“), так как он постоянно назначал им встречи по пятницам».
Пятницкий был одним из революционеров-профессионалов – агентом печатного органа РСДРП «Искры», отвечавшего за доставку газеты в Россию и её распространение. Именно он, по свидетельству представителя ОМСа в Польше И. М. Бергера, много лет проработавшего с Пятницким, «…организовал массовую переброску большевистской литературы с Запада на Восток, из Лейпцига в Питер и Москву, имея в своём распоряжении ограниченные средства, а против себя – всю мощь царского аппарата».
Однако бесценный опыт нелегальной работы без своего развития в меняющейся обстановке, в новых условиях подпольной деятельности становился штампом и препятствием в работе. Сотрудница ОМСа Анна Разумова на вопрос, заданный ей в ходе допроса сотрудником Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД в 1937 г., рассказать о И. А. Пятницком как руководителе Коминтерна, ответила: «Вы помните, как Пятницкий перевозил „Искру“ в чемоданах с двойным дном? Да-да. И вот, представьте, когда мы в Коминтерне уже в 1920–1930-е годы везли материалы и т. д., он навязывал, чтобы мы так действовали. Хотя уже времена были другие, у него этот способ остался в памяти».
Чемодан с двойным дном – это образ, характеризовавший в данном случае восприятие Пятницким требований конспирации. Подобное легковесное отношение к этим требованиям, являвшимся залогом «выживания» нелегала во враждебной среде (а, вернее, пренебрежение к их соблюдению), проявилось спустя много лет во время пребывания Зорге в Китае. Всё это ни в коей мере не означало отказа от осмысления опыта подпольной работы партии, и преломления его к «современной» действительности.
С 19 декабря 1922 г. пост заведующего Отделом международной связи занимал Павел Александрович Вомпе[39]. После его смерти в августе 1925 г. руководителем ОМСа был утвержден М. Г. Грольман[40], в недавнем прошлом сотрудник Региструпра Полевого штаба Революционного военного совета Республики (РВСР).
Вскоре Грольмана сменил А. Е. Абрамович, известный в Коминтерне под фамилией «Альбрехт»[41]. Особого рвения Абрамович в должности заведующего ОМСа не проявлял. В апреле 1926 г. он обратился в Секретариат Исполкома Коминтерна с заявлением, в котором довольно сумбурно объяснял, что используется в Коминтерне неправильно, сидит зачастую без дела, а «…добавочная работа в Орготделе, которая… до сих пор представлялась, носит больше номинальный характер». Абрамович входил от ОМСа в состав руководства Орготдела. В заключение он попросил освободить его от обязанностей заведующего ОМСа и откомандировать в распоряжение ВКП(б). В сентябре Абрамович действительно ушёл с занимавшегося им поста и перешёл снова в Орготдел на должность референта. Однако уже в начале января 1927 г. постановлением Секретариата ИККИ он был командирован в Шанхай. После непродолжительной, но бурной деятельности Абрамович был отозван из Китая, который покинул 23 апреля 1927 г. В декабре этого же года он вернулся в Шанхай уже в качестве представителя ОМСа.
По определению деятельность Отдела международной связи и его пунктов за рубежом должна была носить конспиративный характер. Однако этого не произшло.
С начала 20-х годов работники ОМСа, как правило, являлись сотрудниками посольств СССР, торгпредств, представительств ТАСС и других легальных советских организаций за границей. Уже один факт использования советских представительств за рубежом в качестве прикрытия для сотрудников пунктов ОМСа способствовал расконспирации их деятельности.
В докладной записке одного из руководителей службы связи ИККИ (так стал называться с 1936 г. ОМС) от 4 марта 1939 г. по так называемому «делу Рюэггов» (известно также как «дело Ноуленсов») (Яков Рудник, руководитель пункта связи ОМСа в Шанхае, и его жена, арестованные в Шанхае в 1931 г.) указывалось: «До 1927 г. в страны, где имелись дипломатические представительства, работники ОМСа посылались легально с дипломатическими или служебными паспортами, то есть для властей и остальных сотрудников учреждения они числились обыкновенными сотрудниками, на деле же вели работы исключительно для ОМСа. Вся связь с Москвой – деньги, телеграммы, посылка почты и печатного дела – производилась через аппараты НКИД, и часть своей работы сотрудники ОМСа выполняли в стенах посольства. После обыска помещений Аркоса в Англии, сов[етского] посольства в Пекине в 1927 г. решено было реорганизовать работу ОМСа во всех странах на новых, более конспиративных началах. Работникам ОМСа было запрещено встречаться с иностранными коммунистами в советских учреждениях, держать там нелегальные архивы или заготовлять фальшивые паспорта. Диппочтой можно было пользоваться только для получения денег и посылки шифрованных денежных отчётов, а также по вопросам въездных виз в СССР для иностранцев по линии К[оммунистического] И[нтернационала]».
Однако, и после 1927 г. соблюдение требований конспирации в деятельности сотрудников пунктов ОМС далеко не везде соблюдались. Пример тому аресты упоминаемой выше четы Рудников.
В структуре ОМСа имелись подотделы: пунктов связи, литературный, курьерский, «техники», финансов.
Снабжение иностранных партийных деятелей и сотрудников Коминтерна документами прикрытия, и в первую очередь паспортами, возлагалось на подотдел «техники». Существовало несколько способов получения паспортов. Первый из них, самый простой и далеко не самый надёжный, заключался в следующем. Иностранный коммунист, проживавший в СССР, передавал свой паспорт в ОМС Коминтерна, где документ «подправлялся» с учётом данных человека, которому он предназначался. Понятно, что подготовленный таким образом документ, который назывался «промытым» паспортом, часто причинял массу неприятностей своему новому владельцу, а сам способ не обеспечивал все возраставшую потребность в легализационных документах. Полностью поддельными документами в Коминтерне практически не пользовались.
Особенно ценились паспорта Швейцарии, которые позволяли их владельцам путешествовать по странам Западной Европы без визы. Наиболее надёжным был способ получения швейцарских паспортов с привлечением полицейских чиновников, которые сотрудничали с местной компартией на идеологической или материальной основе. Так, полицейский служащий (псевдоним «Сапожник») паспортного стола в г. Вале с 1926 г. передавал Компартии Швейцарии в интересах ИККИ паспорта и другие официальные документы, в которых нуждался Коминтерн. За это «Сапожник» получал ежемесячное вознаграждение в размере 150 франков, а с середины 30-х годов имел ещё и премию в 100 швейцарских франков за каждый выданный документ. Этот полицейский сотрудничал с Коминтерном, а через него и с советской разведкой вплоть до 1942 г. Процедура получения паспортов выглядела следующим образом. Установочные данные (пол, возраст, особые приметы) на человека, которому был нужен паспорт, передавались «Сапожнику», который подбирал в архивах полицейского управления швейцарского гражданина с данными, максимально совпадавшими с переданными из Москвы. Затем в подотделе «техники» изготовлялось фальшивое свидетельство о рождении, на основании которого паспортным столом в г. Вале и выдавался паспорт.
Однако владелец паспорта не выдерживал серьёзной проверки, когда по месту жительства его «родных», посылалась его фотография, которую должны были опознать.
В подотделе «техники» изготовлялись и другие легализационные документы, а также печати, штампы, спецчернила, бумага и т. п.
ОМС создавал пункты связи не только за границей, но и на территории Советской России, в первую очередь в портовых городах.
С мая 1924 г. до мая 1927 г. действовал пункт связи ОМСа в Пекине. Представителем ОМСа являлся А. Я. Сярэ[42], до этого работавший по линии Разведупра Штаба РККА помощником резидента в Ревеле. Сярэ находился в Пекине под прикрытием советского полпредства в качестве заведующего его финансовой частью. Спустя несколько лет, он вновь окажется в Китае в качестве представителя IV управления под официальным прикрытием, на сей раз уже в качестве резидента – консул в Дайрене (с 1932 г.), первый секретарь в Нанкине (с сентября 1933 г.).
К 1928 г. Отдел международной связи имел свои пункты в Одессе, Владивостоке, Иркутске, Чите, Ленинграде, Мурманске, Киеве, Баку, Риге, Ревеле (Таллине), Берлине, Вене, Варне, Стокгольме, Париже, Христиании (Осло), Константинополе, Амстердаме и других городах Европы, Азии и Америки. Через эти пункты ОМС наладил связи с компартиями многих стран. Было положено начало развёртыванию работы на местах под прикрытием создаваемых экспортно-импортных фирм.
Развернул работу пункт связи ОМСа и в Шанхае, решая задачи установления контактов с революционными организациями Китая, Кореи, Японии и других стран. Этот пункт занимался получением и отправкой почты, зашифровкой и расшифровкой шифртелеграмм, распространением коммунистической литературы, финансовыми операциями, в том числе передачей «московских» денег руководителям компартий, отправкой на учёбу отобранной китайской молодёжи, «обслуживал» представителей Профинтерна, КИМа, МОПРа, Антиимпериалистической лиги.
Отдел международной связи Коминтерна являлся строго засекреченным подразделением, и вся его работа за рубежом должна была осуществляться нелегально и конспиративно. Но о какой конспиративности и нелегальности могла идти речь, если до майского постановления Политбюро ЦК ВКП(б) 1927 г. представители ОМСа за рубежом находились на должностях советских полпредств и торгпредств, а с 1923 г. фельдъегерская связь ГПУ использовалась «для нужд Отдела международной связи». Значительная часть печатной продукции, различных грузов и товаров, предназначенных для Коминтерна, шла в Москву в адрес Наркомата внешней торговли. Коминтерновские телеграммы и радиограммы за границу (и наоборот) передавались компартиям только через Наркомат иностранных дел – специально была учреждена должность «представителя ИККИ при НКИД» по отправке радиотелеграмм. Для перевозки людей и грузов ОМС использовал выделенные в его распоряжение по решению Политбюро ЦК и Совнаркома специальные железнодорожные вагоны и торговые суда. Периодически между ИККИ, с одной стороны, а с другой – советскими наркоматами и ведомствами возникали разногласия, споры и даже конфликты.
Далеко не все сотрудники ОМСа были профессионалами в нелегальной работе, что приводило к регулярным провалам. В повседневной практике Отдела международной связи при переписке и обмене телеграммами использовались коды и шифры. Однако и здесь к этим элементам конспирации нередко относились формально. «Уважаемый товарищ. 1. Ваше письмо от 17/IV и приложенные 256 кило чаю для Леона Асланиди получено…», – писал сотрудник ОМСа, скрывавшийся под псевдонимом «Блиц», заведовавшему отделом «Альбрехту» (Абрамовичу) весной 1926 г. Под «Леоном Асланиди» скрывалось кодовое обозначение Компартии Японии, а «килограмм чая» подразумевал один американский доллар. «Блиц» не удержался от комментариев используемого в переписке кода: «…Надо иметь в виду особенности каждой страны, наприм[ер], ни один черт из Москвы не присылает „чай“ в Асланидию, т. е. такой покупки или заказа никогда не было и не будет».
В августе 1925 г. секретарь Исполкома Коммунистического интернационала молодёжи Виссарион Ломинадзе[43] обратился к секретарю ИККИ Отто Куусинену[44] и председателю Исполкома Коминтерна Г. Е. Зиновьеву с заявлением, в котором подверг резкой критике деятельность как московского аппарата ОМСа, так и его берлинского и венского пунктов. Каплей, переполнившей чашу терпения ответственного работника КИМа, явились злоключения одного из сотрудников Исполкома Коммунистического интернационала молодёжи, который был задержан на пароходе германской полицией и провёл восемь дней в гамбургском участке, поскольку не получил от представителя ОМСа в Берлине А. Л. Абрамова (псевдоним «Миров») нужных документов.
«Т[оварищ] Иоганн, – писал Ломинадзе о другом сотруднике ИККИМ, – арестованный сейчас в Голландии… получил какую-то дрянную бумажонку, которая осложнит его положение, тогда как всё это можно было устроить вполне легально… Со своей стороны я добавлю ещё несколько фактов, – продолжал возмущаться Виссарион Ломинадзе. – Я, уезжая из Берлина в Прагу, получил две явки в Прагу от того же т. Мирова. Обе оказались совершенно фантастическими, и я, конечно, позорно провалился бы в Праге, не возьми я случайно одного частного адреса у частного знакомого…»
Не единичным случаем было выяснение отношений между уполномоченными (представителями) ОМСа и Исполкома Коминтерна за границей. Об этом свидетельствует документ, датированный сентябрём 1927 г. и называвшийся «О взаимоотношениях отделения ОМС с уполномоченными ИККИ». В нём, в частности, говорилось, что отделение ОМСа в Китае «…имеет целью установить связь между ИККИ и Китаем», и оно «…не подчинено уполномоченным ИККИ в Китае, а ответственно за свою работу перед ОМС ИККИ». Более того, любые сношения уполномоченного ИККИ с отделением ОМСа должны производиться исключительно через заведующего ОМСом или его заместителей, финансовые операции – лишь по указанию ОМС ИККИ; то же касалось заказов паспортов, прохождения всей переписки с заграницей. Наконец, все конфликты между уполномоченными ИККИ и отделением, указывалось в документе, должны разрешаться ОМСом.
Очевидно, предложения по финансированию компартий должны были исходить от уполномоченных ИККИ на местах, а никак не от ОМСа, функции которого должны были быть ограничены лишь передачей выделенных средств. Ведь, в конечном счёте, решения о финансировании зарубежных компартий и размерах этого финансирования принимал не Отдел международной связи, а Секретариат (Политсекретариат) ИККИ. Классический пример, когда телега была поставлена перед лошадью. Такой документ мог быть принят исключительно благодаря поддержке И. А. Пятницкого, бывшего заведующего ОМСом и курировавшего в Политсекретариате деятельность Отдела международной связи.
После А. Е. Абрамовича до 1936 г. заведующим Отделом международных связей являлся Александр Лазаревич Абрамов[45], известный в тот период как Абрамов-Миров, перешедший на работу в Разведывательное управление РККА.
С октября 1936 по май 1937 г. Службу связи Секретариата ИККИ[46], так стал называться с 1936 г. ОМС, возглавлял в прошлом один из руководителей военной разведки Борис Николаевич Мельников[47] под фамилией «Мюллер».
Деятельность военной разведки в первой трети XX в. нельзя рассматривать в отрыве от деятельности Исполкома Коммунистического интернационала. Между Разведупром (IV управлением Штаба РККА) и международной организацией коммунистов происходил постоянный обмен информацией и людьми. Сотрудники Исполкома Коминтерна переходили на службу в военную разведку и, наоборот. Подобное явление было довольно распространённым.
Контакты за границей представителей Разведупра и сотрудников ИККИ (особенно, когда в одном городе, в одной стране оказывались старые знакомые и друзья по работе в компартиях и в аппарате Коминтерна) невозможно было исключить, и они представляли собой неизбежное зло, неся в себе перманентную угрозу провала. И в первую очередь для военных разведчиков.
1.2. Усилия, предпринимавшиеся Советским Союзом по созданию в Китае дружественного государства (1922–1924)
Для обеспечения государственных интересов на Дальнем Востоке советские представители настойчиво добивались нормализации советско-китайских отношений, признания РСФСР существовавшим пекинским правительством де-юре. Одновременно развёртывалась военно-политическая деятельность Советского Союза на Юге Китая. По сути, это были два независимых и разнесённых друг от друга по месту процесса. Попытки их объединить были предприняты позднее и, в конце концов, достигли результатов, плодами которых СССР воспользоваться не удалось.
Ситуация в Китае осложнялась отсутствием единого правительства. Де-факто на территории Китая существовало одновременно несколько правительств. Основными являлись центральное Пекинское правительство во главе с Цао Кунем, признанным иностранными державами, Южно-китайское правительство во главе с Сунь Ятсеном (создано осенью 1917 года, а Ятсен провозглашён президентом Южного Китая в 1921 году). Помимо указанных двух существовало самовластие китайских генералов в провинциях, среди которых выделялось правительство Чжан Цзолиня в Маньчжурии (Северный Китай). Характерным являлось то, что каждое правительство поддерживалось различными странами, в том числе государствами Антанты, Японией, США, не исключая СССР, который имел свои интересы в Южном Китае, Маньчжурии.
Начатый ещё в 1920 г. курс на установление дипломатических отношений с центральным правительством предусматривал решение, в том числе и вопросов, относившихся к КВЖД в Северной Маньчжурии.
12 декабря 1921 г. в Пекин для проведения переговоров прибыла советская делегация во главе с А. К. Пайкесом[48] в качестве неофициального посланника. Вместе с тем Пайкесу был гарантирован дипломатический иммунитет и «все способы сношения с Москвой» – использование курьеров и шифровальной переписки. Однако вступить в переговоры с китайской стороной Пайкесу так и не удалось.
12 августа 1922 г. в Пекине появилась новая российская делегация во главе с А. А. Иоффе[49], назначенным «чрезвычайным полномочным представителем РСФСР в Китае». Китайская сторона согласилась принять Иоффе, как и Пайкеса, только «полуофициальным представителем правительства РСФСР в Пекине». Перед делегацией была поставлена задача: добиться установления официальных дипломатических отношений с Китаем, заключить торговый договор и соглашение по Китайско-Восточной железной дороге. Возглавляемая Иоффе миссия (за которой, как и в случае с делегацией Пайкеса, сохранялись все способы сношения с Москвой) состояла из 14 человек.
В меморандуме китайского МИДа от 11 ноября 1922 г. в этой связи указывалось, что при заключении соглашения по КВЖД необходимо исходить из текста «Обращения правительства РСФСР к китайскому народу и правительствам Южного и Северного Китая» от 25 июля 1919 г. Подпись под документом поставил заместитель наркома по иностранным делам Л. М. Карахан, и в историю документ вошёл под названием «Первая Декларация Карахана». В китайском меморандуме утверждалось, что в Обращении содержалась следующая фраза: «Рабоче-Крестьянское Правительство намерено все права и интересы, имеющие отношение к КВЖД, безоговорочно вернуть без всякого вознаграждения».
Именно утверждение китайской стороны о наличии в обращении от 25 июля 1919 г. пункта о безвозмездной передаче Китаю КВЖД явилось основным камнем преткновения на переговорах с представителями пекинского правительства. Этот вопрос стал предметом оживлённых дискуссий не только в 20-е годы, но и в последующие годы среди советских и китайских исследователей. Свои пояснения оставил и автор «Первой Декларации Карахана»[50]. Дисскуссия была завершена М. В. Крюковым, которым был найден в архиве секретариата Ленина ответ на вопрос о том, каков был исходный вариант ноты НКИД от 25 июля 1919 г.: «В её тексте, представленном Виленским Ленину 10 августа того же года, есть пассаж о безвозмездной передаче Китаю КВЖД, позднее из декларации изъятый. Но этот абзац оказался лишним, когда во внешнеполитическом курсе Советской России постепенно возобладали собственно государственные интересы, а идея вселенской щедрости во имя грядущей мировой революции оказалась похороненной».
В последующем во внешнеполитическом курсе Советской России постепенно возобладали собственно государственные интересы. 16 ноября 1922 г. Политбюро ЦК РКП(б) утвердило протокол заседания коллегии НКИД РСФСР, в котором говорилось, что Россия сохраняет за собой собственность Китайско-Восточной железной дороги, но как друг восточных народов и как враг империализма отказывается от политических и правовых привилегий и готова пойти на следующие уступки Китаю: сужение полосы отчуждения, досрочный выкуп дороги на льготных условиях, согласие на участие Китая в смешанном управлении дорогой.
В письме от 20 января 1923 г., адресованном А. А. Иоффе, выступавшему за передачу Китаю права собственности на КВЖД «без всякого вознаграждения», Л. Д. Троцкий объяснил позицию советского правительства и коммунистической партии. «Как хотите, – писал Троцкий, – но мне и сейчас не ясно, почему отказ от империализма предполагает отказ от наших имущественных прав. Китайско-Восточная железная дорога была, бесспорно, орудием империализма, поскольку она была нашей государственной собственностью на китайской территории. Поскольку же дорога переходит в руки Китая, она есть огромная хозяйственно-культурная ценность. В этом смысле мне совершенно непонятно, почему китайский крестьянин должен иметь дорогу за счет русского крестьянина… Мы можем и должны помочь Сунь Ятсену стабилизировать в Китае внутренний режим. Почему же Сунь или кто другой не может в этом случае частично возмещать нам наши расходы по Китайско-Восточной железной дороге, которой китайский народ будет пользоваться? Почему империализм?
Вы очень настаиваете на бедности Китая… Позвольте Вам напомнить, дорогой Адольф Абрамович, что Россия тоже очень бедна и совершенно не в силах оплачивать расположение к ней колониальных и полуколониальных народов материальными жертвами. Разумеется, очень заманчиво, было бы отказаться от имущества Китайско-Восточной железной дороги, то есть сделать подарок в 800 миллионов рублей, и сверх того дать взаймы 40 миллионов рублей (тоже, очевидно, без надежды на отдачу). Дорогу китайцы взяли бы, 40 миллионов рублей израсходовали бы очень скоро и потребовали бы продолжения, а не получив такового, обратились бы к Америке и перенесли бы туда свои симпатии…».
Но был ещё один фактор, препятствовавший нормализации советско-китайских отношений, – Внешняя Монголия.
Стремясь установить дипломатические отношения с центральным правительством, советское руководство в то же время вынашивало планы создать в Пекине другое, дружественное Советской России правительство, используя те или иные комбинации между различными противоборствовавшими военно-политическими группировками и их лидерами.
Наиболее перспективными с этой точки зрения представлялись в это время У Пэйфу и Сунь Ятсен. Первоначально советская дипломатия ориентировалась на У Пэйфу как на самого сильного и, как считалось, относительно прогрессивного военно-политического лидера. У Пэйфу, контролировавший центральное правительство, не уклонялся от контактов с советской стороной и даже передал письмо на имя Л. Троцкого, в котором говорилось «о солидарности русско-китайских задач на Дальнем Востоке». Одновременно прилагались усилия добиться сотрудничества Сунь Ятсена с У Пэйфу, которое должно было привести к созданию нового коалиционного правительства в Пекине, дружественного по отношению к Советской России.
С У Пэйфу неоднократно встречался летом 1922 г. А. И. Геккер[51], входивший в качестве военного эксперта в состав дипломатической миссии А. А. Иоффе. После одной из встреч с У Пэйфу в августе 1922 г. Геккер докладывал Л. М. Карахану для передачи Сталину: «Сунь Ятсен – идейный вождь Китая, У Пэйфу – военный, соединившись, оба создадут единый Китай. Теперь [они] ведут переговоры, надеемся, согласятся, [что] Сунь будет президентом республики, он сам – военмином и главкомом».
Это были усилия, заведомо обречённые на провал, так как Сунь Ятсен не желал вступать с У Пэйфу ни в какие союзнические отношения. Последний же в качестве условия сотрудничества выдвигал требование, чтобы Сунь Ятсен отрёкся от Чжан Цзолиня, что никак не соглашался принять доктор Сунь, который заигрывал с правителем Маньчжурии в целях укрепления собственных позиций. Сунь Ятсен прекрасно сознавал, что Чжан Цзолинь воспринимался советской стороной как японский агент, но заверял, что повлияет на него в нужном направлении. Чжан Цзолинь, в свою очередь, в ходе одной из бесед с Сунь Ятсеном подчёркивал, что Советская Россия сама преследует империалистические цели в Китае – «КВЖД и Монголию она не отдаёт, несмотря на все уверения в дружбе».
В 1922 г. между Сунь Ятсеном и российскими дипломатами, в том числе и наркомом иностранных дел РСФСР Г. В. Чичериным, завязалась оживлённая переписка. Позиция Суня, состоявшая в заключении временных союзов с милитаристами для использования одного против другого, не давая при этом никому из них особенно усилиться, в полной мере разделялась советскими представителями в Китае и в Москве и, более того, настоятельно рекомендовалась к реализации.
В конце 1922 г. произошёл разрыв между возглавлявшими чжилийскую милитаристскую группировку У Пэйфу и Цао Кунем. Последний совершил переворот в Пекине с целью добиться своего избрания президентом. Помощь в перевороте Цао Куню оказал один из генералов У Пэйфу – Фэн Юйсян[52]. Сам же У Пэйфу был вытеснен в провинцию Хэнань. Однако до полного разрыва между бывшими союзниками дело не дошло – ни тот, ни другой не были готовы пойти на такой опрометчивый шаг, так как это бы означало одностороннее усиление Чжан Цзолиня.
«Всякий китайский военачальник без территории, – докладывал в январе 1923 г. А. А. Иоффе руководителям РКП(б) и советского правительства по поводу У Пэйфу, – приблизительно то же, что кавалерист без лошади. Каждому из них нужна территория для того, чтобы на этой территории кормиться, крепнуть, развиваться». Рассуждения насчёт генерала и территории в равной степени относились и к Сунь Ятсену, и к его попутчикам из числа милитаристов. Сунь Ятсен призвал себе на помощь юньнаньского и гуансийского генералов. Оба командующих вместе со своими армиями были выброшены за пределы родных провинций конкурентами за власть и испытывали острую потребность в средствах. В конце 1922 г. союзники-милитаристы вытеснили Чэнь Цзюнмина на границу провинций Гуандун и Гаунси, и Сунь Ятсен вновь возвратился в Кантон, где и возглавил правительство Южного Китая.
Юньнаньцы, равно как и гуансийцы, считали своё нахождение в Гуандуне временным, необходимым для накопления сил с последующим триумфальным возвращением в родные провинции. По праву победителей они захватили лучшие доходные районы, превращая их в свою финансовую базу. Само же правительство практически оставалось без источников дохода. Тем не менее, с Сунь Ятсеном, который таким непростым путём вернул себе весьма неустойчивую власть в Кантоне, можно было уже обсуждать конкретные вопросы сотрудничества.
Линия на поддержку Гоминьдана в политике Москвы в Китае окончательно утвердилась к началу 1923 г. Так, 4 января 1923 г. Политбюро ЦК РКП(б) постановило «принять предложение НКИД об одобрении политики т. Иоффе, направленной на всемерную поддержку партии Куоминтонга [Гоминьдан], и предложить НКИД и нашим делегатам в Коминтерне усилить работу в этом направлении».
Постановлением Политбюро предписывалось: «Поручить НКИД подготовить ответ Сунь Ятсену от имени т. Ленина».
Это одно из первых принципиальных решений Политбюро об установлении связи с Сунь Ятсеном и поддержке национальной партии Гоминьдан, в том числе по коминтерновской линии, и об оказании этой партии материальной поддержки.
При встрече Сунь Ятсена с руководителем дипломатической миссии РСФСР А. А. Иоффе в январе 1923 г. в Шанхае, первый заявил, что планирует в ближайшее время реформы в армии и Гоминьдане и собирается организовать поход против реакционной милитаристской клики в Пекине (Северный поход), замышляемый с помощью Советской России.
Для реализации идей объединения Китая, если не всего, то его большей части, Сунь Ятсен через Иоффе в начале 1923 г. представил советскому правительству в разное время несколько планов (один из них, предполагающий размещение в провинции Синьцзян советских войск, даже был реализован). Сунь полагал необходимым под «…нашей оккупацией там создать русско-китайско-германское общество для эксплуатации… минералов, создание сталелитейного завода и арсенала». Выносился на обсуждение и другой план: из Сычуани перебросить имевшуюся там якобы 100-тысячную армию Суня к границам Монголии для установления прямого контакта с СССР через Восточный Туркестан и Ургу (ныне Улан-Батор). Китайская армия при этом должна быть вооружена Советским Союзом и приведена им «в достаточное боевое состояние». После этого, по замыслу Сунь Ятсена, должна быть предпринята последняя Северная экспедиция. Один из прожектов Сунь Ятсена основывался на том, что Советская Россия «диверсией из Маньчжурии» отвлечёт силы Чжан Цзолиня из занятого им Пекина.
Как бы то ни было, для реализации всех планов требовалась финансовая и военная помощь Советского Союза. Размеры денежных вливаний Сунь оценивал «…в размере максимум 2 миллионов мексиканских долларов». Надо сказать, что все планы изобиловали слишком большими допущениями, требовали больших денег и в подавляющем большинстве были вообще нереализуемыми. В частности, Сунь Ятсен совершенно неадекватно оценивал возможную реакцию иностранных держав на подобные выступления. Именно поэтому советские представители называли Сунь Ятсена фантазёром. Но речь шла не только о фантазиях доктора Суня. Для достижения задач объединения страны военным путём китайский лидер стремился использовать Советский Союз, как до этого использовал и продолжал использовать китайских милитаристов.
В начале 1923 г. А. А. Иоффе через Шанхай направился для лечения в Японию, его заместителем был оставлен Я. Х. Давтян.
8 марта 1923 г. Политбюро ЦК РКП(б) признало возможным оказать Сунь Ятсену помощь с определённой оговоркой.
Из протокола № 53 заседания Политбюро ЦК РКП(б):
«3. О Китае (предложение тов. Иоффе) (присутств. т. т. Чичерин, Карахан, Литвинов).
а) Отвергнуть все те части плана, которые в какой бы то ни было мере чреваты опасностью интервенции со стороны Японии.
б) Признать желательным заложить основу революционной армии в Западном Китае в форме целостной воинской единицы.
в) Признать возможным оказать денежную поддержку Сунь Ятсену в размере около двух миллионов мексиканских долларов.
г) Признать необходимым посылку к Сунь Ятсену группы политических и военных советников с согласия Сунь Ятсена.
…
е) Указать тов. Иоффе, что Политбюро имеет серьёзные опасения насчёт того, что Сунь Ятсен уделяет слишком большое внимание чисто военным операциям в ущерб организационно-подготовительной работе. …».
Политбюро отвергло предложение Сунь Ятсена о военных действиях Красной Армии в Маньчжурии, считая не без оснований, что это было бы связано с опасностью интервенции со стороны Японии.
1 мая А. А. Иоффе передал в Гуанчжоу «телеграмму Советского правительства Сунь Ятсену»: «Мы готовы предоставить Вашей организации сумму до двух миллионов золотых рублей для подготовки работы по воссоединению с Китаем и борьбы за национальную независимость. Эта сумма должна быть использована в течение одного года и выплачена несколькими частями по 500 000 рублей каждая… К сожалению, наша материальная помощь очень мала и составляет максимум 8 000 японских винтовок, 15 пулемётов, четыре пушки „орисака“ и два бронеавтомобиля».
В июне 1923 г. впервые в легальных условиях в столице Гуандуна собрался III съезд КПК. К этому времени КПК насчитывала в своих рядах всего 423 члена. Центральным пунктом повестки дня был вопрос об образовании единого фронта с Гоминьданом. О том, что собой представляла Китайская коммунистическая партия в 1923 г., М. М. Бородин писал следующее: «…Нельзя сказать, чтобы Киткомпартия участвовала в массовом движении… Коммунисты, если судить по тем, которых я встретил в Кантоне, очень смутно представляли себе, почему они являются членами компартии». III съезда КПК принял предложенную Коминтерном форму создания единого фронта: индивидуальное вступление коммунистов в Гоминьдан при сохранении политической и организационной самостоятельности КПК.
2 августа принимается решение направить в Китай полномочных представителей, с учётом предложения «т. Сталина»:
«Из протокола № 21 заседания Политбюро ЦК РКП(б)
2 августа 1923 г.
Опросом по телефону членов Политбюро
от 31. VII. 1923 г.
21. Предложение т. Сталина о назначении т. Бородина[53] политическим советником при Сунь Ятсене.
1) Назначить т. Бородина политическим советником при Сунь Ятсене, предложив ему выехать на место работы в четверг вместе с т. Караханом.
2) Поручить т. Бородину в своей работе с Сунь Ятсеном руководствоваться интересами национально-освободительного движения в Китае, отнюдь не увлекаясь целями насаждения коммунизма в Китае.
3) Обязать т. Бородина свою работу согласовывать с Полномочным Представителем СССР в Пекине, ведя переписку [с] Москвой через последнего.
4) Обязать т. Бородина периодически присылать отчёты о своей работе в Москву (по возможности в месяц раз)».
В указании М. М. Бородину в своей работе с Сунь Ятсеном не увлекаться «целями насаждения коммунизма в Китае», судя по всему, было записано с учётом заявления лидера Гоминьдана, изложенного в сообщении А. А. Иоффе и Сунь Ятсена, опубликованного 27 января 1923 г. по поводу советско-китайских отношений. Там было зафиксировано мнение д-ра Сунь Ятсена о том, «что в настоящее время коммунистический строй, или даже советская система не могут быть введены в Китае, так как там не существуют те условия, которые необходимы для успешного утверждения коммунизма или советизма…».
«Полномочным Представителем СССР в Пекине» был назначен Л. М. Карахан, который направлялся в Китай для переговоров с пекинским правительством о признании СССР.
Бородин вместе с Караханом выехали в Китай в начале августа 1923 г. 2 сентября они прибыли в Пекин. Политический советник при Сунь Ятсене вначале поехал на Северо-Восток, беседовал с Чжан Цзолинем, затем он выехал в Пекин и Шанхай. 6 октября он был в Гуанчжоу. Рекомендуя М. М. Бородина Сунь Ятсену, Л. М. Карахан писал 23 сентября 1923 г.: «Тов. Бородин – один из старейших членов нашей партии, много лет участвовавший в революционном движении в России. Считайте, пожалуйста, т. Бородина не только представителем правительства, но и моим личным представителем, с которым Вы можете говорить так же дружественно, как со мной». Бородин и Блюхер, политические и военные советники, направленные в Китай, должны были способствовать реорганизации Гоминьдана с целью превращения его в партию блока с КПК, как орган единого антиимпериалистического фронта.
Сунь Ятсен, который никогда в прошлом не имел твёрдой военной опоры в Китае, занялся созданием собственных надёжных военных кадров. Летом 1923 г. он послал в Москву делегацию военных работников во главе с начальником генерального штаба армии Южнокитайского правительства генералом Чан Кайши для изучения опыта Красной армии. В состав делегации помимо Чан Кайши входили генерал Шэнь Юанью, журналист Ван Дэнюнь и Чжан Тайлэй[54], деятель коммунистической партии Китая.
На руководящих членов китайской делегации советской стороной были подготовлены характеристики. О Чан Кайши, в частности, говорилось следующее: «Глава Генерального штаба. Получил военное образование в Японии. Принадлежит к левому крылу Гоминьдана, являясь одним из старейших членов партии. Пользуется большим доверием Сунь Ятсена. Очень близок к нам. В настоящее время отошёл от военной работы на Юге Китая. Поддерживает наш проект операций на Севере Китая (содержание проекта не установлено. – Авт. характеристики). Известен в Китае как один из образованнейших людей. Очень интересуется нашей политической работой в Красной армии, а также техникой её». За два года, прошедшие после составления характеристики нам удалось из близкого к Советскому Союзу человека сделать врага. Сам же Чан Кайши в ходе визита неоднократно демонстрировал свою близость с Советским Союзом.
Китайская делегация прибыла в Москву 2 сентября и отбыла в Китай 29 ноября 1923 г.
Во время встречи с заместителем председателя РВС СССР Э. М. Склянским и главкомом Красной армии С. С. Каменевым китайцами были высказаны советской стороне пожелания: во-первых, направить на Юг Китая возможно большее количество советских специалистов для обучения китайских военных; во-вторых, получить возможность ознакомиться с Красной армией; в-третьих, совместно обсудить план военных действий в Китае.
Центральным пунктом этого плана было создание с помощью СССР новой армии Сунь Ятсена, сформированной по образцу Красной армии на территории, близлежащей к югу от Урги, на границе Монголии с Китаем. Оттуда предполагалось, взаимодействуя с другими силами, наступать «второй колонной» на силы чжилийской группировки и на Пекин. Это был наиболее спорный пункт плана: даже символические шаги в этом направлении могли резко усилить напряжённость в отношениях России с западными державами и Японией, сделать ещё более жёсткой позицию пекинского правительства на переговорах о признании СССР.
Реакция Москвы на предложения и планы миссии Сунь Ятсена определялась несколькими обстоятельствами. Именно в период пребывания этой миссии в СССР внимание руководства РКП(б) и Коминтерна было поглощено планами развёртывания революции в Германии. Задачи материальной, а возможно и военной, поддержки германской революции – «последней надежды» на революционный взрыв на Западе, безусловно, оказывали влияние на принятие решений, чреватых масштабами вовлечения противоборствующих сторон в военные конфликты на Востоке.
Выступая на заседании ИККИ, Чан Кайши сформулировал идею сотрудничества Коминтерна и Гоминьдана, отражавшую как взгляды Сунь Ятсена, так и ожидания советского руководства. «Мы считаем, – заявил китайский генерал, – что фундаментальная база мировой революции находится в России… Партия Гоминьдан предлагает, чтобы Россия, Германия (конечно, после успеха революции в Германии) и Китай (после успеха китайской революции) образовали союз трёх крупных государств для борьбы с капиталистическим влиянием в мире. С помощью научных знаний немецкого народа, успеха революции в Китае, революционного духа русских товарищей и сельскохозяйственных продуктов этой страны мы смогли бы легко добиться успеха мировой революции, мы смогли бы свергнуть капиталистическую систему во всем мире».
Развивая эти мысли на встрече с Л. Д. Троцким, Чан Кайши выразил надежду, что «…в скором времени освобождённый Китай станет членом Советских Социалистических Республик России и Германии».
Троцкий в своём ответном выступлении остановился на соотношении военной и политической работы. Председатель Реввоенсовета СССР подчеркнул, что партия Гоминьдан «в настоящее время» должна всё своё внимание сосредоточить на политической работе, доведя до необходимого минимума военную часть деятельности. Под политической работой Троцкий имел в виду «длительную и упорную политическую подготовку широких народных масс». Это означало, что наибольшая часть внимания Гоминьдана должна была быть обращена на пропаганду. «Хорошая газета, – отметил Л. Д. Троцкий, – лучше, чем плохая дивизия».
Касаясь вопроса оказания военной помощи Китаю, Троцкий заявил: «Мы не отказываемся от оказания военной помощи, но при теперешнем стратегическом соотношении военных сил не представляется возможным оказать эту помощь войскам Суня. Вместо этого мы откроем наши школы для обучения китайских революционеров военному делу».
Уже в ходе повторной встречи со Склянским и Каменевым китайской делегации было сообщено, что Реввоенсовет «…считает возможным посылку китайских товарищей в Россию для размещения в военных учебных заведениях». В частности, в Военную академию РККА 3–7 человек, в военные училища – от 30 до 50 человек.
Как показал ход событий, несмотря на отказ Москвы поддержать военный план Суня, общие итоги миссии укрепили решимость Чан Кайши проводить политику «союза с Россией», ориентироваться на русский опыт в вопросах партийно-государственного и военного строительства. Советский Союз же, со своей стороны, пошёл значительно дальше принятых на себя ограничений в части предоставления военной помощи Китаю: направил инструкторов, организовал в стране военные школы, поставил оружие и боеприпасы, выделил финансовые средства.
Ещё до поездки китайской военной делегации в Москву летом 1923 г. в Южный Китай была направлена первая группа советских военных специалистов – слушателей Академии Генерального штаба РККА в составе пяти человек: И. Г. Герман[55], В. Е. Поляк[56], П. И. Смоленцев[57], Н. И. Терещатов[58] и А. И. Черепанов[59]. К этому времени правительство Сунь Ятсена контролировало лишь большую часть провинции Гуандун, на востоке которой держался региональный милитарист Чэнь Цзюнмин. Эти и другие советские военные советники, направлявшиеся в Китай, являлись поставщиками различной информации и разведданных с места событий.
Первый конгресс реорганизованного Гоминьдана состоялся в январе 1924 г. в Гуанчжоу. Конгресс принял манифест, программу, утвердил устав партии и официально оформил вступление коммунистов в Гоминьдан.
В выступлениях Сунь Ятсена и манифесте съезда Гоминьдана содержалась обновлённая интерпретация его «трёх народных принципов»[60].
В дальнейшем многие формулировки из документов съезда стали предметом спора и взаимных претензий, входивших в единый фронт политических сил. В частности, коммунисты трактовали курс, принятый Гоминьданом, как «три политические установки»: союз с СССР, сотрудничество с КПК и поддержка крестьян и рабочих. Однако в документах съезда присутствовала лишь формулировка о «допущении коммунистов в партию».
В ЦК РКП (б) продолжал дискутироваться вопрос: давать ли Суню оружие, а если давать, то на каких условиях? К началу января 1924 г. соответствующее решение не было принято.
Не дождавшись помощи Сунь Ятсену со стороны Советского Союза оружием и финансами, Карахан 8 января 1924 г. направил письмо Сталину, копии Троцкому, Зиновьеву и Чичерину. Карахан напоминал о решении Политбюро ЦК РКП (б) от 23 марта 1923 г. Полпред убеждал генсека в том, что «Сунь Ятсен принял все наши указания и советы» и «практически осуществляет всё то, что мы ему говорим». Кроме того, Сунь Ятсен, «отказавшись от всех широких военных планов, принял наше предложение об организации военной школы…». Карахан предупреждал, что в случае отказа в помощи Сунь Ятсену оружием он предвидит «серьёзные затруднения для дальнейшего нашего воздействия на Гоминьдан и серьёзные затруднения в работе т. Бородина, если не полную невозможность дальнейшего его пребывания в Кантоне». В заключение Карахан просил поставить этот вопрос в ЦК РКП (б) и принять окончательное решение.
Видимо, это письмо оказало определённое воздействие на советское руководство наряду с другими обстоятельствами. 20 марта 1924 г. Политбюро ЦК РКП (б) приняло постановление «отпустить 500000 рублей, 1000 винтовок и известное количество орудий…». Однако 27 марта вопрос о выдаче Сунь Ятсену оружия был пересмотрен и Политбюро решило выдать оружие в объёме, указанном в переданной А. А. Иоффе телеграмме 1 мая 1923 г. Из письма Г. В. Чичерина от 26 марта 1924 г. полпред узнал, что в Москве решено послать Сунь Ятсену оружие бесплатно.
12 апреля 1924 г. Сунь Ятсен обнародовал «Общую программу строительства государства». Государственное строительство планировалось проводить в три периода: «1) период военного правления, 2) период политической опеки, 3) период конституционного правления»[61].
Начавшаяся реорганизация Гоминьдана способствовала укреплению позиции правительства Сунь Ятсена в Гуандуне. Определённая стабилизация власти кантонского правительства благоприятствовала также созданию партийной армии. В условиях милитаристического разгула Гоминьдан мог действительно укрепить свои политические позиции только при наличии собственной эффективной военной силы, не зависящей от прихотей китайских генералов.
Помощь Суть Ятсену деньгами и оружием, обещанная в телеграмме советского правительства от 1 мая 1923 г., начала поступать спустя год с лишним. Подобные задержки были связаны с сомнениями Москвы относительно надёжности Сунь Ятсена и его партии, а также в связи с тем, что советское государство входило в полосу признания западными державами, и ему было нежелательно афишировать помощь китайским революционерам.
Только 8 октября советское правительство, наконец, доставило помощь на «пароходе „Воровский“ из Владивостока в Кантон, содержащем горные орудия, полевые орудия, длинные и короткие пушки, лёгкие и тяжёлые пулемёты и все виды боеприпасов, заказанных Доменом в России», например, «тысячи японских винтовок Тип 38, полевые орудия, горные орудия 20 или 30 орудий, около 100 тяжёлых пулемётов (лёгких пулемётов в то время не было), а также всевозможные боеприпасы, средства связи и т. д., два броневика и т. д., а всего около трёх тысяч тонн военной помощи в военных поставках».
Оружие предназначалось для школы Вампу и для формирования первой ударной дивизии правительственных войск. В дальнейшем поставки оружия продолжались.
Переговоры между Советским Союзом и центральным пекинским правительством об установлении дипломатических сношений, начатые в 1920 г., завершились только в мае 1924 г. За четыре с лишним года в Китае сменились пять президентов и соответственно пять правительств.
31 мая 1924 г. при президенте Цао Куне (вступил в должность в октябре 1923 г.) был подписан ряд документов, в том числе базовый – «Соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между Союзом Советских Социалистических Республик и Китайской республикой», а также «Соглашение о временном управлении КВЖД». В соответствии с первым документом советское правительство отказывалось от прав экстерриториальности и консульской юрисдикции, «…от русской части боксерского возмещения» и «…от специальных прав и привилегий, касающихся всех концессий, в какой бы то ни было части Китая». Как следовало из текста соглашения, КВЖД к таковым концессиям не относилась. Внешняя Монголия была признана советским правительством составной частью Китая. Стороны взаимно обязались не допускать в пределах своих территорий существования или деятельности каких-либо организаций или групп, задачей которых являлась борьба при помощи насильственных действий против правительства какой-либо из договаривающихся сторон. Советский Союз рассчитывал тем самым пресечь подрывную деятельность белогвардейских групп на территории Китая.
Обе стороны соглашались урегулировать на предстоящей конференции вопрос о КВЖД в соответствии со следующими основными принципами: «Китайско-Восточная железная дорога является чисто коммерческим предприятием», «… все другие вопросы, затрагивающие права национального и местных Правительств Китайской Республики, как-то: судебные вопросы, вопросы, касающиеся гражданского управления, военной администрации, полиции, муниципального управления, обложения и земельной собственности (за исключением земель, потребных для указанной дороги), будут находиться в ведении китайских властей». Распускались так называемые железнодорожные войска, восстанавливался суверенитет Китая над полосой отчуждения КВЖД. СССР готов был продать КВЖД Китаю при условии, что вопрос будет решён без вмешательства третьих стран.
После подписания 31 мая 1924 г. «Соглашения об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и Китайской Республикой» и ноты руководителя советской делегации от 13 июня 1924 г. с предложением «возвести дипломатические представительства обеих стран в ранг посольств» официальным послом СССР в Китае стал Л. М. Карахан В Пекине он проработал до августа 1926 г., с небольшим перерывом с ноября по октябрь 1925 г.
Соглашение было поддержано и кантонским правительством Сунь Ятсена. В силу своеобразия политического положения в Китае (фактическая раздробленность страны) СССР вынужден был подписать 20 сентября 1924 г. так называемое Мукденское соглашение – «Соглашение между правительством Союза Советских Социалистических Республик и правительством Автономных Трёх Восточных Провинций Китайской Республики о КВЖД, судоходстве, передемаркации границы, тарифном и торговом соглашении». В том, что касалось КВЖД, этот документ отличался от Пекинского соглашения тем, что носил более технический характер. Сохранение концессии иностранного государства на территории Китая, пусть и в усечённом виде, являлось, по сути дела, постоянным источником враждебности в советско-китайских отношениях.
Пекинское правительство протестовало против подписания СССР соглашения с маньчжурскими властями. Но в начале 1925 г. после очередной смены власти в Пекине соглашение от 20 сентября 1924 г. было утверждено.
Юридически советско-китайские дипломатические отношения продолжали существовать до советско-китайского конфликта летом 1929 г. в Маньчжурии, невзирая на продолжавшуюся смену правительств и президентов в Пекине и признание иностранными державами нанкинского правительства в 1928 г.
В мае 1924 г. в Гуанчжоу (Кантон) прибыл комкор П. А. Павлов[62] (псевдоним «Говоров»), назначенный начальником южнокитайской группы советников. Спустя всего два месяца – в июле – Павлов утонул во время переправы через р. Дунцзян. Начальником южнокитайской группы советских военных советников и главным военным советником ЦИК Гоминьдана, в последующем – главный военный советник национального правительства и главного командования Народной революционной армии (НРА) был назначен В. К. Блюхер[63]. Он прибыл в Кантон в конце октября 1924 г. К этому времени здесь находилось уже 25 советских военных советников. Комиссаром штаба южнокитайской группы советских военных советников под фамилией «Теруни» был В. Х. Таиров[64].
Контроль за оснащением китайской армии советским вооружением стал одной из важнейших задач, поставленных перед Блюхером. По инициативе Блюхера был создан Военный Совет при ЦИК Гоминьдана в составе: Ляо Чжункая, Ху Ханьминя, генералов Сюй Чунчжи, Чан Кайши, Ян Симиня и, в качестве советника, В. В. Уральского (псевдоним В. К. Блюхера в ходе его первой командировки в Китай).
Летом того же года была открыта созданная с помощью и на средства Советского Союза военная школа младшего командного состава на о-ве Вампу (пекинское произношение Хуанпу), в 25 км от Кантона, в устье р. Чжуцзян, получившая в последующем известность под именем школы Вампу. Курс обучения был рассчитан на шесть месяцев. При школе было создано два учебных полка, которые предусматривалось развернуть в 1-ю дивизию. Во главе школы Вампу, которая стала ядром для создания новой партийной армии, был поставлен генерал Чан Кайши. В октябре 1924 г. школа имела в своём составе около 100 студентов-курсантов. Впервые в истории китайской армии в школе было введено политическое воспитание как обязательный элемент преподавания, ставившее своей задачей, по словам В. К. Блюхера, «…воспитать в курсантах преданность идеи партии, ненависть к врагам – милитаризму и империализму». Под партией имелся в виду Гоминьдан.
Согласно записям В. К. Блюхера в «Журнале военной академии Гуанчжоу» советское правительство ежемесячно выдавало Гоминьдану «в общей сложности 100000 юаней в кантонской валюте», с «дополнительными» ассигнованиями на строительство Военной академии Вампу и «зарплату сотрудников министерств (бюро) центрального правительства».
29 мая 1925 г. состоялось заседание китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (присутствовали «тт. Фрунзе, Уншлихт, Чичерин, Сокольников, Молотов, Бубнов, Петров, Войтинский, Мельников, Бортновский и Лонгва»).
По вопросу «организационные мероприятия» китайская комиссия Политбюро ЦК РКП(б) постановила, в т. ч.:
«б. … Военные группы иметь: одну на Юге в Гуандуне и две на Севере у Фэн Юйсяна и Юэ Вэйцзюня.
д. Общее число инструкторов в 3-х группах и пекинском центре определить в 128 чел.
…
и. Формирование на Юге 2-х новых гоминьдановских дивизий и школу Вампу поддержать.
…
к. На формирование новых 2-х дивизий и содержание одной старой, а также школу Вампу отпустить 450000 руб. Тов. Галину указать, что указанная сумма отпускается на расходы в течение 9 месяцев, т. е. до 1 января 1926 г.
л. Признать целесообразным сформирование у Фэна и Юэ Вэйцзюня по одной военно-политической школе по типу Вампу. Школы обслуживать нашими инструкторами. Помощь в содержании школ оказать лишь при условии, что расход на это ложится в пределах отпущенного миллиона рублей.
м. Расходы на содержание кит[айских] курсов в Москве включить в общую сумму сметы расходов на военно-политическую работу в Китае».
Отдельным вопросом был рассмотрен «О секретных расходах». Участники заседания Политбюро в этой связи постановили: «н. На усиление разведывательной работы отпустить с 1 апреля по 1 сентября 1925 года 30 000 сев. ам. долл., в среднем 6000 ам. долл, в месяц.
Указанную сумму включить в общую смету расходов на военно-политическую работу в Китае.
о. Поручить тт. Мельникову и Лонгва разработать практические предложения по этому вопросу».
По вопросу «3. Материальная помощь» участники заседания констатировали:
«Нами предназначено и отпускается: Кантону: (находится в пути) 9 тыс. винтовок, 9,5 млн патронов, 10 тыс. ручных гранат, 100 пулемётов с лентами, коробками и машинками и 10 бомбомётов с 1000 выстрелов.
Фэну (находится в пути) – 4 тыс. винтовок и 4 млн патронов. Предназначено к отправке из Верхне-Удинска в Калган: 9 тыс. винтовок и 9 млн патронов. Можем отпустить при соответствующей обстановке до 12 орудий со снарядами и 40 пулемётов с патронами и лентами и прочим. Готовятся к отправке Фэну 1000 машин (по смыслу – шашек. – Авт.) и 5000 пик».
Киткомиссия Политбюро ЦК РКП(б) постановила:
«3. а. Отпуск военного имущества производить в намеченных размерах.
б. Военное имущество гоминьдановским генералам и Кантону отпустить в кредит под векселя со сроком платежа через 2 года.
в. Перевозку до Кантона и Калгана производить за наш счёт, включив её стоимость в сумму, обеспечиваемую векселями.
г. Предназначенные к отправке через Ургу в Калган 9 тыс. винтовок и 9 млн патронов, а также последующие переброски, если они будут производиться верблюжьим транспортом.
ж. Просимые Фэном шашки в количестве 1000 штук и 500 пик отпустить сейчас.
3. В отпуске мощной радиостанции в связи с её дороговизной (539000 руб.) Фэну отказать.
и. Ввиду невозможности отпустить станки для изготовления патронов из имеющегося наличия, поручить т. Мельникову выяснить вопрос о приобретении станков в Данциге, откуда имелось предложение.
к. Считать целесообразным отпуск Фэну 2–3 малых танков.
л. Кредиты Военведа в размере стоимости отпускаемого гоминьдановским генералам и Кантону военного имущества восстановить в текущем бюджетном году».
Китайская комиссия постановила отпустить 100000 руб. на организацию смешанного транспортного общества «для обслуживания дороги Урга-Калган» при переброске грузов и вооружения.
На очередном военном совете Блюхер изложил свой план Восточного похода, который позднее получит название Первого Восточного похода. Суть его заключалась в немедленной организации контрнаступления лучших соединений Национально-революционной армии против генерала Чэнь Цзюнмина. Два корпуса юньнаньцев двинутся по долине реки Дунцзян на Боло – Хэюань – Ухуа – Синин. Гуансийские войска под командованием генерала Лю Чжэньхуана должны овладеть крепостью Вэйчжоу. Восточный поход начался 2 февраля и закончился в 20-х числах марта 1925 года. В этом походе Национально-революционная армия впервые одержала крупную победу. НРА захватила обширный район на побережье Южно-Китайского моря. Более семи тысяч солдат противника было взято в плен.
С октября 1925 г. по январь 1926 г. состоялся Второй Восточный поход. С отъездом В. К. Блюхера влияние советских советников на стратегическую и оперативную подготовку второго Восточного похода заметно ослабло. Главная роль теперь перешла к Чан Кайши. Тем не менее, советники принимали участие в его разработке и успешного проведения похода. К концу 1925 г. юго-восточная часть Гуандуна была очищена от противника; в январе 1926 г. войска Национально-революционной армии заняли о. Хэнам. Советские советники способствовали созданию Национально-революционной армии, основанной на единых принципах управления, снабжения, боевой подготовки и политического воспитания. Политическую работу в НРА вели коммунисты. Как и в школе Вампу, в дивизиях 1-го корпуса были введены политотделы, назначены комиссары полков, батальонов и рот. Политработники, в большинстве своём были коммунисты. К середине 1926 г. в НРА было около тысячи коммунистов, из них 60–70 % в школе Вампу и 1-м корпусе.
1.3. Нарастание кризиса в отношениях с Гоминьданом (вторая половина 1924 г. – март 1927 г.)
«Солнце прекрасно на закате»
(кит. пословица)
Осенью 1924 г. разразилась очередная чжили-фэнтяньская война, завершившаяся на сей раз поражением У Пэйфу в результате измены входивших в чжилийскую группировку генералов во главе с Фэн Юйсяном. Верховная власть в Пекине перешла в руки коалиции победивших милитаристов – Фэн Юйсяна, Чжан Цзолиня и Дуань Цижуя. Коалиция эта, как все предыдущие и все последующие, была временная.
На базе войск, входивших ранее в группировку У Пэйфу, были сформированы так называемые национальные армии (гоминьцзюнь, в переписке и документах национальные армии именовались «народными») – 1-я, 2-я и 3-я. Главнокомандующим национальными армиями и командующим 1-й национальной армией стал «христианский генерал» Фэн Юйсян, который отныне начал играть видную и самостоятельную роль в последующем противоборстве сил в Китае. 2-ю и 3-ю национальные армии возглавили Ху Цзинъи (с апреля 1925 г. – Юэ Вэйцзюнь[65]) и Сунь Юэ, соответственно. Фэн Юйсян, поддерживавший и ранее отношения с гоминьдановцами, заявил о своей солидарности с революционным кантонским правительством Сунь Ятсена и о намерении содействовать прекращению гражданской войны в стране. В северных провинциях репрессии в отношении левых были несколько ослаблены, и коммунисты образовали в Пекине Северное бюро ЦК КПК.
В Пекине воцарился временный правитель Китая Дуань Цижуй, который в условиях общенационального подъёма вынужден был выступить с инициативой созыва общекитайской конференции по объединению страны и пригласить на эту конференцию Сунь Ятсена как одного из самых авторитетных политических лидеров Китая.
Сунь Ятсен принял это приглашение. Поездка на Север делегации Гоминьдана во главе с Сунь Ятсеном задумывалась, прежде всего, как агитационно-пропагандистское мероприятие с целью расширения политического влияния Гоминьдана на всю страну. В то же время одной из практических целей поездки было установление непосредственного контакта Гоминьдана с Фэн Юйсяном.
Между тем глава делегации был уже смертельно болен (рак печени). В письме от 1 февраля 1925 г. Л. М. Карахан сообщил Г. В. Чичерину, что Сунь Ятсен находится при смерти. «Для партии это удар, который она с трудом вынесет. Сейчас мы бьёмся над тем, чтобы провести манифест предсмертный, нечто вроде политического завещания». Видимо, ещё не зная, что Сунь доживает последние дни, И. В. Сталин в письме Л. М. Карахану от 19 февраля 1925 г. просил его сообщить «о делах в Гоминьдане, о здоровье Суня». Узнав о безнадёжном состоянии Сунь Ятсена, Сталин 6 марта 1925 г. писал Карахану: «Как дело с Сунь Ятсеном?.. Есть там в Гоминьдане люди, могущие заменить Сунь Ятсена в случае смерти. Это большой вопрос…». И. В. Сталина можно понять. В Москве всё же надеялись, что Сунь Ятсен займёт в Пекине один из ключевых постов, а в дальнейшем и возглавит пекинское правительство. 12 марта 1925 г. Сунь Ятсена, генералиссимуса, главы правительства и руководителя Гоминьдана, не стало.
Объединительная конференция в Пекине потерпела провал, что ещё раз продемонстрировало неспособность милитаристов решить проблему национального объединения мирными средствами. Идея Северной экспедиции по-прежнему витала в воздухе, потому что, если не брать в расчёт объединение Китая под эгидой Гоминьдана, захват чужих территорий способствовал разрешению внутренних проблем.
В начале 1925 г. Фэн Юйсян запросил военную и иную помощь у Советской России. Он и его национальные армии стали новым самостоятельным фактором военно-политической борьбы в Китае. В решениях Политбюро наметились тенденции к пересмотру прежнего отношения к Гоминьдану как к основной и решающей силе национальной революции. Всячески внедрялась точка зрения о перемещении центра тяжести национального движения на Север Китая, на передний план выдвигалась задача свержения пекинского правительства главным образом силами сочувствующих Гоминьдану армий.
Фэн Юйсяна и его национальные армии всё более выдвигались на передний фронт борьбы с милитаристскими режимами, где главным их противником оказался их прежний союзник по государственному перевороту – мукденская группировка Чжан Цзолиня, враждебно настроенного к Советскому Союзу. По-видимому, направленность борьбы национальных армий против Чжан Цзолиня сыграла важную роль в утверждении курса Политбюро на развитие северного варианта революции. Это был подлинно северный маршрут с географической точки зрения, в отличие от Северного похода Сунь Ятсена – Чан Кайши.
13 марта 1925 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) было признано целесообразным создание «за наш счёт» двух военных школ в Лояне и Калгане. В этой связи М. В. Фрунзе поручалось в кратчайший срок сформировать две военно-инструкторские группы по 30–40 человек в каждой. Было признано желательным снабжение «сочувствующих Гоминьдану китайских войск» оружием советских образцов за плату. Л. М. Карахану предписывалось «…выяснить вопросы оплаты оружия либо деньгами, либо нужным нам сырьём и продуктами (хлопок, чай и пр.)». В распоряжение Карахана «немедленно» отпускалось «…некоторое количество оружия и боеприпасов иностранных образцов, по возможности за плату». В Лояне, в последующем в Кайфыне (провинция Хэнань), располагался штаб 2-й национальной армии, а в Калгане (провинция Чахар) – штаб 1-й национальной армии.
Если раньше поставки вооружений шли только Кантону, то теперь их предстояло распределять между НРА и тремя национальными армиями в зависимости от их поведения и быстро менявшейся военно-политической обстановки в Китае.
19 марта 1925 г. Политбюро ЦК РКП(б) постановило: «Создать комиссию в составе тт. Фрунзе, Молотова и Петрова[66] (с заменой Войтинским) для общего наблюдения за текущими мероприятиями по помощи Гоминьдану и сочувствующим ему группам».
Так возникла Китайская комиссия Политбюро ЦК РКП(б). Первым председателем комиссии был М. В. Фрунзе, председатель Реввоенсовета СССР, нарком по военным и морским делам, кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б). В последующем его на этом посту заменил К. Е. Ворошилов. Состав Китайской комиссии был не постоянным, из неё выводились и в неё вводились новые члены.
17 апреля на первом заседании комиссии присутствовали Уншлихт[67], Чичерин[68], Войтинский, Петров, Мельников, Лонгва[69], Бортновский[70] и Берзин[71]. Из всех членов комиссии только заместитель руководителя Восточного отдела ИККИ Г. Н. Войтинский и заведующий отделом Дальнего Востока НКИД Б. Н. Мельников прекрасно знали Китай. Последний же со знанием региона сочетал в себе и опыт разведывательной работы.
На своем апрельском заседании Китайская комиссия констатировала, «…что обстановка в Китае обостряется и развёртывающиеся события требуют усиления нашей помощи». События предлагалось не форсировать, тщательно взвешивая в каждом отдельном случае целесообразность оказания помощи. При этом было принято решение о «посылке некоторого количества оружия в распоряжение тов. Карахана для безвозмездной помощи генералам». Уншлихт сообщил, что оружие уже послано в количестве 2 тыс. японских и 2 тыс. германских винтовок и соответствующее количество патронов. Стоимость приготовленного к отправке оружия оценивалась в 7 710 000 руб.
Для улучшения всей военной работы в Китае Китайская комиссия Политбюро ЦК РКП(б) приняла решение «создать в Пекине центр в составе Председателя – полномочного представителя СССР тов. Карахана, членов – военного руководителя тов. Геккера (военный атташе при Постпредстве СССР в Китае) и руководителя военно-политической работой тов. Воронина („Птицина“)».
29 мая в постановлении второго заседания Китайской комиссии (Фрунзе, Уншлихт, Чичерин, Сокольников, Молотов, Бубнов[72], Петров, Войтинский, Мельников, Бортновский, Лонгва) были детализированы предложения по оказанию помощи Китаю. Организация всей военно-политической работы в Китае, также как и отпуск средств на расходы объединялись и сосредоточивались в Киткомиссии. Вопрос о направлении средств на оказание помощи Гоминьдану и Киткомпартии передавался Коминтерну. Общее число инструкторов в трёх группах и пекинском центре было определено в 128 человек. Содержание одной группы (вместе с оперативными расходами) не должно было превышать 200 тыс. рублей в месяц. Было поддержано предложение сформировать на Юге Китая две новые гоминьдановские дивизии и школу Вампу. На формирование двух новых дивизий и содержание одной старой дивизии было отпущено 450 тыс. рублей сроком до 1 января 1926 г.
На усиление разведывательной работы было отпущено с 1 апреля по 1 сентября 1925 г. 30 000 долларов США, т. е. в среднем 6000 долларов в месяц. Указанная сумма включалась в общую смету расходов на военно-политическую работу в Китае. Мельникову и Лонгве было поручено разработать практические предложения по этому вопросу.
Отправку людей и военных грузов следовало производить максимально конспиративно, в том числе использовать иностранные суда.
В мае на север Китая в Калган в ставку 1-й национальной армии маршала Фэн Юйсяна прибыла группа военных советников из Советского Союза во главе с комкором В. К. Путной[73]. Среди прибывших в Калган военных советников были А. Я. Климов[74], Б. А. Жилин[75], Н. Ю. Петкевич[76] и П. П. Каратыгин[77]. Политика предоставления помощи национальным армиям сопровождалась периодически возникавшими сомнениями в её целесообразности. Уже в первые недели своего пребывания в Китае Путна высказал мнение о низкой политической сознательности и даже реакционности генералитета, в целом – о нецелесообразности политики опоры на национальные армии. В своих донесениях он докладывал М. В. Фрунзе: «Фэн принимает наше участие как неизбежное и очень неприятное зло».
Соображения Путны входили в противоречие с позицией Л. М. Карахана о потенциальных революционных возможностях северной группировки. Видимо, поэтому уже в июле Путну на посту руководителя группы военных советников сменил комкор В. М. Примаков.
5 июня 1925 г. на заседании Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) было принято предложение Фрунзе о формировании на территории Монголии для оказания помощи Фэн Юйсяну интернационального отряда в составе одного кавалерийского полка. Комплектование людского контингента полка предусматривалось произвести в Северо-Кавказском военном округе и из распущенных партизанских отрядов, а также добровольцев из Красной армии. Отряд должен был «существовать и действовать» как составная часть китайских войск. Формирование отряда предусматривалось произвести за счёт имеющегося у Дальревкома «опийного фонда». Фрунзе должен был «…договориться с Дальбюро о порядке и формах реализации фонда».
А в июне того же года в центральной части Китая, в Кайфыне, в штабе командующего 2-й национальной армии генерала Юэ Вэйцзюня появились советские военные советники, возглавляемые Г. Б. Скаловым[78] (псевдоним «Синани»). Последний возглавлял также группу советников при штабе командующего сформированной 3-й национальной армии. В отличие от 1-й национальной армии, являвшийся образцовой по отношению ко 2-й и 3-й национальной армий, на службу в которые брали дезертиров и хунхузов.
Начальник штаба калганской группы советников, в последующем советник при начальнике связи НРА Н. В. Корнеев[79] (оперативный псевдоним «Андерс»), в своём докладе о работе группы отмечал иллюзии, которые питало руководство в Москве по поводу ситуации в Китае, а также ничем не оправданную поспешность при подготовке к отправке военных советников. Корнеев, в частности, писал:
«Москва представляла обстановку так, что военные действия – выступление Национально-революционной армии с национально-революционными целями – должны произойти в ближайшие месяц-два, и, соответственно, рисовала задачу группы как руководство национально-освободительной борьбой армии. При этом исходили из кратковременности войн в Китае и определили срок работы от 6 месяцев до одного года.
Подбор личного состава соответствовал такому взгляду на задачи группы. Начиная от начальника и донизу первоначального состава группы – никому не было указано на необходимость продолжительной и кропотливой работы в Китае; наоборот, кратковременность срока (1/2 – 1 год) усиленно подчёркивались, равно и необходимость напряжённой короткой работы. Естественно, что в таких условиях в состав группы поголовно вошли не люди, решившие посвятить свою жизнь Китаю, а люди, лишь согласившиеся ненадолго оторваться от работы в Кр[асной] ар[мии] ради напряжённой, непосредственно революционной работы в стране, представления о которой были самыми общими. Что для большинства членов группы поездка в Китай не была целью многих лет жизни, а лишь случайно представившимся эпизодом – об этом свидетельствует тот факт, что из группы лишь два человека до этого изучали английский язык, и лишь один из этих двух – китайский. Таким образом, сам подбор группы предопределял, что долго проработать в Китае она не способна…
За спешностью подбора последовала спешность подготовки. Не только подавляющее большинство группы не было знакомо с техникой конспирации, но и посылающие органы её не соблюдали и не знали не только условий проезда по чужой территории, но и техники получения виз в Китпосольстве в Москве. Следствием этого явилась массовая явка новоиспечённых „коммерсантов“ безо всяких деловых документов в китпосольство в Москве, отказы в визах, новая явка с „документами“, поездка в специально прикреплённых вместо вагона-ресторана (для двух десятков „коммерсантов“!) спальных вагонах, штамп „Н. К. И. Д.“ на проездных билетах „коммерсантов“, неловкости на границе и т. д. Москве совершенно не были известны условия поездки через Монголию, не требующие строгих формальностей, и т. п. В результате поездка группы через Маньчжурию ни коим образом не могла укрыться от чжановского (Чжан Сюэляна. – Авт.) и японского сыска в Маньчжурии».
Ситуация не изменилось и по истечении года после прибытия в Китай первой партии военных советников (инструкторов).
В ходе боевых действий, продолжавшихся с февраля по март 1925 г., армия южнокитайского правительства вытеснила Чэнь Цзюнмина из восточной части провинции Гуандун. Победа над Чэнь Цзюнмином, однако, не сделала положение кантонского правительства устойчивее. Ситуация изменилась, когда в конце мая – середине июня 1925 г. при активном участии советских военных советников удалось освободить Кантон и прилегавшие к нему местности от занимавших его частей бывших союзников – юньнаньских и гуансийских войск.
В июне 1925 г. по решению ЦИК Гоминьдана были объявлены реформы военного и гражданского управления. Центральным органом управления армии стал Военный совет, назначаемый ЦИК, с упразднением должностей командующих и главнокомандующих армиями. Вопросы гражданского и административного управления выделялись из компетенции военных и передавались в полное ведение образуемых провинциальных правительств. Должность гражданского губернатора упразднялась. Все финансы должны были объединяться в руках правительства.
1 июля 1925 г. в Кантоне было провозглашено создание национального правительства Китайской Республики под председательством известного «левого» гоминьдановца, «лучшего оратора партии», одного из давних сподвижников Сунь Ятсена – Ван Цзинвэя[80], пользовавшегося большой популярностью. Ван Цзинвэй по совместительству стал также председателем Военного совета национального правительства. М. М. Бородин был официально назначен главным советником национального правительства.
В ответственный для Гоминьдана период подготовки к провозглашению национального правительства Политбюро ЦК РКП(б) было принято решение о форсировании военной помощи Кантону.
Достижение относительной централизации военного командования позволило приступить к реорганизации частей самой армии, что сопровождалось переводом их на денежное и вещевое довольствие, снабжение оружием и боеприпасами из централизованных правительственных источников. Войска подлежали переформированию по типовым штатам в дивизии, которые сводились в корпуса, с подчинением Военному совету. Одновременно предусматривалось проведение «отрицательной военной и политической работы» по разоружению армий милитаристов, находившихся на территории Гуандуна. Определённый успех в этом направлении во многом был достигнут благодаря советским военным советникам. В последующем Чан Кайши пытался перенести приобретённый опыт и на воинские части милитаристов в других провинциях. Процесс затянулся на десятилетие без видимых результатов.
Чан Кайши и руководству Гоминьдана удалось к концу 1925 г. осуществить ряд мероприятий по реорганизации армии. Разношёрстные милитаристские войска были переформированы в шесть корпусов Национально-революционной армии, костяком которой стали две дивизии из трёх (1-й корпус) «партийной» армии под командованием Чан Кайши, созданные на базе военной школы Вампу. Лояльность Гоминьдану остальных пяти корпусов вызывала большие сомнения. Была предпринята попытка ввести в армии институт гоминьдановских политических комиссаров, однако эти начинания осуществлялись с большим трудом и не пустили глубокие корни.
Окончательный разгром войск Чэнь Цзюнмина осенью 1925 г. завершил этап утверждения Гоминьдана, который военным путём пришёл к власти в провинции Гуандун, осуществляя военный этап строительства государства в локальных масштабах. Для этого Гоминьдану понадобилось до двух лет ожесточённой вооружённой борьбы с противниками своего политического курса в рамках одной провинции.
Проведённые мероприятия по реорганизации армии и освобождению Гуандуна от союзников-милитаристов выдвинули Чан Кайши на первые позиции среди военных, чему не в малой степени способствовали советские военные представители. Именно они помогли Чан Кайши освоить стратегию управления войсками.
«Внешне он резко выделяется от остальных своей военной выправкой, а манера держаться обнаруживает в нём в полном смысле военного начальника. Отличает его также личная работоспособность. Требовательный к себе, он также требователен и к своим подчинённым, – указывал В. К. Блюхер, хорошо знавший Чан Кайши. – …Самовлюблённый до крайности, он считал себя во всех отношениях выше других и признавал авторитетом для себя одного Суня. Упрям, и если ему взбредёт в голову идея, а они у него рождаются часто, то столкнуть его с прямого решения или изменить „идею“ бывало трудно, а делать это приходилось так, чтобы изменённое решение преподнести ему как его собственное… Усиленно тренирует себя на изучении Конфуция, что делал даже в перерыве боёв на фронте. Усиленно изучает жизнь и деятельность Наполеона, несколько раз даже задавал русским советникам вопрос: „Может ли быть в Китае Наполеон?“… Несомненно, идея стать для Китая Наполеоном ему не чужда.
Большой индивидуалист. Вопрос о том, насколько искренне его отношение к коммунистам, дискутировался среди нас и кит[айских] коммунаров не раз. Одни считают, что он искренен, другие находят, что это он делает в силу того, что выступить против коммунистов, это, значит, испортить отношения с русскими и лишить себя помощи со стороны русских, от которых зависит получение оружия и, стало быть, рост его силы. Эта группа товарищей считает, что он покончит свои хорошие взаимоотношения с коммунистами в тот момент, когда почувствует себя сильным. Третья группа считает, что объективная обстановка заставит его сотрудничать с коммунистами даже тогда, когда он будет действительно силой. Последнее возможно, но вернее будет второе. Остаётся неизменным одно, что его надо по-прежнему прощупывать и что для окончательного вывода нет ещё достаточных оснований.
Можно быть спокойным лишь за одно, что он пойдёт до конца за освобождение Китая от иностранной зависимости и не будет заключать сделок с империализмом. И, наконец, не превратится в преследующего свои личные цели генерала… Дискутировался также вопрос, до каких же пор способствовать росту его сил? И на это… отвечали, что усиливать его больше чем тремя дивизиями нежелательно и что следует наряду с ним выставить и других политически надёжных командиров из революционных генералов».
Эта во многом провидческая характеристика была дана Блюхером Чан Кайши в сентябре 1925 г.
«Для каждого разумного китайского генерала сейчас ясно, что Чан Кайши был выдвинут русскими коммунистами», – писал один из советских военных советников В. Е. Горев[81] (псевдоним «Никитин»). И не только выдвинут. Чан Кайши, как военачальник, как стратег, был сформирован русскими военными советниками и в первую очередь В. К. Блюхером.
В Китае Блюхер часто болел; его беспокоило ранение, полученное на Германском фронте, и полученный здесь фотодерматит. К лету 1925 года болезни окончательно скрутили его. В начале июля Блюхер выехал в Шанхай и Пекин и провёл не менее месяца в Калгане в расположении Национальной армии Фэн Юйсяна, откуда 23 июля 1925 года убыл в Советский Союз на лечение.
Главным военным советником в Кантоне был назначен Н. В. Куйбышев[82] (псевдоним «Кисанька»), младший брат Валерьяна Владимировича Куйбышева.
В августе в адрес КПК было направлено указание об «Организации вооружённых сил китайской революции», в основу которых был положен опыт Гражданской войны в России. Согласно этому указанию, был создан Военный отдел ЦК КПК в Шанхае, который возглавил Чжан Готао[83], но его фактическим руководителем был военный советник Хмелев (А. П. Аппен[84]). В Шанхай он приехал 23 ноября 1925 г. По решению, принятому в Москве, Аппен непосредственно не подчинялся главному военному советнику Национального правительства и главного командования НРА В. Блюхеру, поскольку он являлся официальным советским работником в Китае. Военно-партийная работа КПК началась с осени 1925 г. по инициативе Москвы и в соответствии с проектом директивы о военной работе КПК, подготовленной в августе 1925 г. Восточным отделом ИККИ. В ней выдвигалось предложение о необходимости партии вести работу по организации вооружённых сил китайской революции и подготовке масс к боям «с иностранными империалистами и реакционными китайскими милитаристами». В проекте указывалось, что ЦК КПК и крупнейшие местные партийные организации «должны организовать специальные военные отделы во главе с наиболее авторитетными членами бюро этих комитетов». Военным отделам предлагалось вести работу в двух направлениях: работа по накоплению и организации собственных сил и разложению и использованию сил противника (Гоминьдана).
В отличие от Гоминьдана и национальных армий советская военная помощь КПК в это время в основном ограничивалась лишь указанными рекомендациями и подготовкой кадров.
Формирование в Коминтерне преувеличенных представлений о роли коммунистов в Гоминьдане и об их возможностях в «перевоспитании» Гоминьдана было связано с одномерностью характеристик Гоминьдана. Ситуация, складывавшаяся в нем, рассматривалась только под углом зрения борьбы правых и левых, без должного внимания к политической программе Гоминьдана и к его представлениям о форме национально-освободительного процесса. Идея завоевания Гоминьдана коммунистами изнутри приняла завуалированную форму тактики опоры на «левое» крыло Гоминьдана, которому приписывались несвойственные ему черты: бескомпромиссность в антиимпериалистической политике, позиция опоры в национальной революции на рабоче-крестьянское движение и т. д. По сути, настоящими левыми являлись только члены КПК, вступившие в Гоминьдан. Вместе с тем не оправдались расчёты Сунь Ятсена и Гоминьдана на поглощение КПК, что вызвало в самом Гоминьдане сильные трения и обострение внутрипартийных разногласий.
Общее брожение среди политически активной части городского населения вылилось летом 1925 г. в стихийный общенациональный взрыв, получивший собирательное название «движение 30 мая». Центром движения стала всеобщая антиимпериалистическая забастовка в Шанхае, явившаяся следствием расстрела английской полицией студенческой демонстрации 30 мая и продолжавшаяся полтора месяца. Всеобщая забастовка нашла широкий отклик и поддержку как в самом Китае, так и за рубежом.
С начала 1925 г. Политбюро ЦК РКП(б), а в последующем и его Китайская комиссия взяли в свои руки инициативу разработки новой политики в Китае – «Северного маршрута китайской революции», с опорой на национальные армии. Параллельно сохранялся и прежний базовый тезис о поддержке Гоминьдана и его правительства на Юге, однако при новом раскладе ему придавалось меньшее значение.
К концу октября 1925 г. план Северного маршрута принял более или менее законченный вид, претерпев по сравнению с первоначальными набросками существенные изменения. В его основе лежали конкретные предложения М. В. Фрунзе, сложившиеся главным образом на информации, поступившей из Китая от Л. М. Карахана. Главным врагом национально-революционного движения по-прежнему был определён Чжан Цзолинь. Фрунзе констатировал, что ход развертывавшихся в Китае событий «…всё больше и больше выдвигает на первый план У Пэйфу и возглавляемую им чжилийскую клику». В этой ситуации роль и значение национальных армий и, в частности Фэна, также затушёвывались. Таким образом, основная форма движения определялась чётко и однозначно – война между чжилийской группировкой У Пэйфу и мукденской Чжан Цзолиня. Гоминьдан оказывался сторонним наблюдателем в назревшем конфликте. Его участие в событиях ограничивалось политической поддержкой Фэн Юйсяна, национальные армии которого тоже должны были выступить. Новое китайское правительство планировалось создать на основе блока чжилийцев (У Пэйфу), гоминьдановцев Севера (Фэн Юйсян) и Юга Китая (кантонское правительство).
Понимая всю зыбкость планируемого объединения, Китайская комиссия предполагала как вариант «продолжение войны за создание действительно единого Китая». На этот раз уже против У Пэйфу и его сторонников. 5 ноября 1925 г. У Пэйфу был назначен главнокомандующим объединёнными вооружёнными силами, выступающими против Чжан Цзолиня. При этом Фэн Юйсян категорически был против какого-либо альянса с У Пэйфу, продолжая рассматривать его как своего врага.
Ни один из одобренных Политбюро планов использования северного военно-политического фактора – Северного маршрута в конечном итоге не увенчался успехом.
Критическим моментом для Чжан Цзолиня и его армии стало восстание осенью 1925 г. одного из его молодых генералов Го Сунлина[85] в союзе с сыном правителя Маньчжурии – Чжан Сюэляном. Измена в войсках Чжан Цзолиня подготавливалась давно и была следствием раскола в фэнтяньской военно-политической группировке. Го Сунлин уже за год до описываемых событий договорился с Фэн Юйсяном о совместных действиях против Чжан Цзолиня. В начале декабря положение Чжан Цзолиня стало катастрофическим: его войска отступили из Жэхэ, Го Сунлин подошёл уже вплотную к самому Мукдену. Когда судьба столицы Северо-Восточного Китая была уже предопределена, а Чжан Цзолинь бежал из города в Дальний, Япония остановила наступление Го Сунлина путём интервенции своих войск. Сам Го Сунлин был схвачен японцами и вскоре расстрелян. Благодаря помощи японских войск Чжан Цзолинь едва смог удержать под своей властью северо-восточные провинции.
В ноябре 1925 г. Фэн Юйсян, следуя договорённостям о совместных действиях с Го Сунлинем, двинул свои национальные армии, общей численностью 150 тыс. человек, на позиции мукденских войск в Северном Китае, и на исходе этого же месяца войска Фэна вошли в Пекин.
В начале 1926 г. под нажимом империалистических держав произошло временное примирение Чжан Цзолиня и У Пэйфу, которые вместе с примкнувшими к ним шаньдунскими и шансийскими милитаристами развернули совместные боевые действия против национальных армий.
На стороне войск шаньдунского военного губернатора маршала Чжан Цзунчана[86] (одного из ближайших сподвижников маршала Чжан Цзолиня) в междоусобной борьбе китайских милитаристов принимали участие и русские наёмные части генерал-лейтенанта К. П. Нечаева.
Возможность использования русских наёмных войск появилась у китайских генералов ещё в 1919 г., когда атаман Г. М. Семёнов предложил маршалу Чжан Цзолиню сформировать для него конницу из монголов под командованием казаков. Нерешительность старого маршала воспрепятствовала реализации этого плана. Но идея использования белых формирований в интересах враждовавших китайских милитаристов была неоднократно реализована на деле.
В 1923 г. в разгар вражды с «христианским» генералом Фэн Юйсяном, маршал Чжан Цзолинь решил создать иностранный легион из белоэмигрантов. Формирование отряда было поручено М. М. Плешкову, командовавшему в Первую мировую войну 1-м Сибирским стрелковым корпусом. Отряд должен был состоять из трёх батальонов и вспомогательных подразделений. На призыв генерала Плешкова откликнулись свыше 300 добровольцев из числа белоэмигрантов, работавших в исключительно тяжёлых условиях на лесных концессиях. Поступавший в отряд подписывал шестимесячный контракт с правом возобновления его на более продолжительный срок. Контракт гарантировал добровольцу выплату жалованья и единовременную денежную помощь семье в случае его смерти. Когда добровольцы прибыли к месту сбора – в Мукден, наёмные войска уже были не нужны, так как было подписано мирное соглашение между Чжан Цзолинем и Фэн Юйсяном. Добровольцы с трудом добились выплаты жалованья только за один месяц.
За создание нового отряда наёмных войск из числа русских военнослужащих позднее взялся шаньдунский военный губернатор Чжан Цзунчан. К формированию отряда приступил полковник В. А. Чехов, который осенью 1924 г. передал командование войсковой частью генералу Нечаеву, зарекомендовавшему себя как талантливый военоначальник. В состав войсковой группы генерала Нечаева (общей численностью до четырёх тысяч человек) входили пехотная и кавалерийская бригады, отдельные части, воздушная эскадрилья, дивизион бронепоездов. Нечаевские бронепоезда, среди которых были «Пекин», «Шаньдун» и другие, были построены из простых вагонных платформ, где вместо стен были положены мешки с песком. К 1927 г. количество бронепоездов в Нечаевском отряде дошло до 11 единиц. Нечаевцам противостояли войска северных китайских милитаристов, с которыми воевал Чжан Цзунчан. Первое вооружённое столкновение с гоминьдановскими частями отряда Нечаева произошло при обороне Нанкина в марте 1927 г., которое завершилось поражением войск Чжан Цзунчана. Ещё спустя некоторое время отряд генерала Нечаева прекратил своё существование.
В нечаевском отряде поддерживалась убеждённость в том, что за помощь, оказанную северокитайским и маньчжурским милитаристам, те, в свою очередь, помогут белогвардейцам в развёртывании операций на российской территории против советской власти. В эмигрантских кругах Китая придавали преувеличенное значение трёхлетнему существованию отряда белоэмигрантов, говорили о нём как о мощной военной единице, которая прошла взад и вперёд чуть ли не по всему Китаю. Однако оружие нечаевцев было далеко не самое современное, бронепоезда «домашнего» изготовления, выделяемых финансовых и материальных средств всегда было недостаточно, невыплата жалованья была хроническим явлением. И хотя военные успехи русских добровольцев были очевидны, не следовало забывать, что в период китайской смуты успех операций зависел не столько от доблести, сколько от серебряных долларов, на которые были так падки китайские генералы.
Бывшие колчаковские и семёновские солдаты воевали и на стороне войск Фэн Юйсяна. В течение двух лет в состав 1-й Национальной армии «христианского» генерала входил отряд генерала Капустина. Во 2-й Национальной армии сражался отряд полковника Генерального штаба царской армии А. Ф. Гущина в количестве 100 человек. Бывшие белогвардейцы стремились «честным трудом» заработать право вернуться на Родину.
В этот период на военную арену впервые как организованная сила вышли тайные общества и, в частности, «Красные пики», которые возникли в начале 20-х годов как организации деревенской самообороны в борьбе с бесчинствами милитаристов. Отношения между «Красными пиками» и 2-й Национальной армией в Хэнани обострились, когда командующий армией Юэ Вэйцзюнь для обеспечения дальнейшей войны с Чжан Цзолинем ввёл чрезвычайные налоги и принудительные поставки. Это вызвало восстание местных крестьян, организованное тайным обществом «Красные пики» в январе 1926 г. Этим выступлением воспользовался У Пэйфу и довершил разгром своих бывших союзников.
В апреле 1926 г. в китайскую столицу вошли войска У Пэйфу и Чжан Цзолиня. Дуань Цижуй был вынужден уйти в отставку. 1-я и 3-я Национальные армии, на которые Москва возлагала большие надежды, потерпели поражение и отступили в северо-западные провинции, где до осени 1926 г. вели тяжёлые бои с превосходящими силами Чжан Цзолиня и его союзников. Сам главнокомандующий национальными армиями маршал Фэн Юйсян ещё в январе 1926 г. объявил о своём добровольном уходе в отставку и занял выжидательную позицию. В начале 1926 г. через Монголию он выехал в Москву, где встречался с советскими руководителями. Высказывается также утверждение, что он встречался с И. В. Сталиным 21 мая 1926 г.
В январе 1926 г. в Гуанчжоу проходил II конгресс Гоминьдана, в работе которого приняли участие все группировки Гоминьдана (кроме крайне «правых»), представлявшие почти 250 тыс. членов. Съезд подтвердил право коммунистов на индивидуальное членство, подчеркнул значение сотрудничества с Советским Союзом. Председателем Политического совета ЦИК Гоминьдана стал Ван Цзинвэй. В избранных съездом ЦИК и ЦКК партии «левые» и коммунисты составляли большинство. Позиции, завоёванные КПК в руководящих органах Гоминьдана на его II конгрессе, действительно были впечатляющими, однако они неадекватно отражали роль и позиции КПК в Гоминьдане в целом.
Чан Кайши впервые вошёл в состав ЦИК Гоминьдана. Это свидетельствовало о росте его авторитета после успешного проведения двух походов против Чэнь Цзюнмина. Чан Кайши в то же время являлся членом Военного совета, командующим 1-м корпусом НРА и начальником военной школы Вампу.
Параллельно с действительными достижениями кантонского правительства и внешней левой радикализацией Гоминьдана происходил до поры до времени не прорывавшийся наружу тревожный процесс активизации и сплочения правых сил в Гоминьдане и брожения среди генералитета и офицерства НРА.
Все изложенные выше противоречивые процессы вызывали у советского руководства одновременно преувеличенные, иллюзорные представления о состоянии и потенциале «национально-революционного движения» и серьёзную тревогу. На решениях советского руководства по китайскому вопросу сказывались не только сложность обстановки в Китае, но и неоднозначность оценок, поступавших с мест. К одним из этих оценок в Москве прислушивались и на их основании делались выводы. Другие оценки, если они шли в разрез с уже сформировавшимся мнением, оставлялись без внимания и выводы, а если и делались, то в отношении авторов таких оценок.
В Пекине имелись серьёзные, кардинальные противоречия в части оценки обстановки в Центральной и Северной части Китая между послом Л. М. Караханом, с одной стороны, и военным атташе А. И. Егоровым[87] и его помощником В. А. Трифоновым[88] (направлен в Китай в ноябре 1925 г.), с другой.
Проводивший с Трифоновым переговоры о направлении на работу в Китай А. С. Бубнов, на тот момент секретарь ЦК, «…гарантировал создание в Китае Рев[олюционного] Воен[ного] Совета для военно-политического руководства там». Крупный государственный деятель Трифонов, являвшийся в прошлом членом РВС армий и фронтов, дал согласие на командировку в качестве члена планируемого Реввоенсовета с формальным зачислением на должность помощника военного атташе при полпредстве РСФСР. В дальнейшем ЦК РКП(б) отказался от идеи создания в Китае Реввоенсовета, что, «естественно, вызвало осложнения во взаимоотношениях» и с полпредом Л. М. Караханом, и с военным атташе А. И. Егоровым. Должность помощника военного атташе была слишком незначительной для человека такого масштаба.
В своей записке, поданной в Политбюро ЦК РКП(б), Трифонов писал, что по мнению советского полпредства в Пекине задачу содействия национальному объединению Китая можно разрешить следующим образом: «Китайскому генералу-„феодалу“ нужно „помочь“ превратиться в вождя национального движения; этому вождю нужно помочь организовать армию; этой армии нужно помочь организовать национальное правительство, а правительству – завоевать Китай». Руководителей советского полпредства, замечал Трифонов, «…при этом не смущает… если этот генерал не будет ни левым в политическом смысле, ни национально настроенным, – под давлением материальной заинтересованности и соответствующей обработки, под влиянием растущего национального движения генерал этот, по мнению руководителей полпредства, будет неизбежно эволюционировать в нужную сторону».
В качестве генерала, над которым следовало «экспериментировать», отмечал Трифонов, полпредство «взяло Фына» – Фэн Юйсяна. «В Центральном Китае Фын является главной фигурой, вокруг которой полпредство ведёт свою военно-политическую работу. Ему уделяется львиная часть помощи, в его распоряжение передаются большинство инструкторов, ему уделяется максимум внимания». В части характеристики креатуры советского правительства и полпредства Трифонов писал: «В Китае как у коммунистов и гоминьдановцев, так равно [и] в широких массах населения у Фына твердо установившаяся репутация: типичный китайский милитарист, решительный и бесцеремонный в достижении личных выгод; многократно предавал тех, с кем он был связан узами дружбы и совместной работы; человек, которому верить нельзя; христианский генерал, воспитывающий свою армию в духе христианского послушания; в политическом отношении нечто в высшей степени бесформенное; как и большинство китайских генералов, в политической борьбе он видит главным образом средство к наживе, герой первоначального накопления; к общественному движению относится вполне отрицательно, хотя и пытается использовать его в своих корыстных интересах путём подкупа, угрозы насилия». Жёсткая и, как показало развитие событий, справедливая оценка.
«Если бы советское полпредство хотя бы небольшую часть тех денег, которые сейчас тратятся на поддержку военных авантюристов, истратило на помощь компартии, на подготовку опытных и знающих партийно-политических кадров, на помощь китаеведам, на литературу, то польза для революционного движения была бы неизмеримо большая, а Советская Россия сберегла бы свои миллионы, – отмечал в своей записке помощник военного атташе. – Надо ведь помнить, что мы сейчас ведём работу в Китае, совершенно не зная Китая, не владея языком, располагая всего 3–4 знающими язык переводчиками. Уже одно это обстоятельство должно было внушить нашему полпредству большую продуманность в его чрезвычайно ответственной работе». Трифонов, в отличие от Карахана, считал, что «влияние наших советников и вообще советское влияние на народные армии совершено ничтожно» при том огромном финансовом бремени, которое несёт наша страна.
Однако наряду с обликом типичного китайского милитариста существовал и другой Фэн Юйсян, который не мог не привлечь внимание Л. М. Карахана. Популярность Фэн Юйсяна в середине 1920-х гг. могла сравниться только с известностью Сунь Ятсена. Китайский милитарист обладал необыкновенной харизмой и способностью управлять людьми. Имя Фэна[89] получило широкую известность благодаря его заботе о простом солдате и системе военной подготовки, основанной на нравственных ценностях христианства и традиционной китайской морали, сочетавшей в себе патриотическое воспитание в духе антиимпериализма и борьбу за «исправление сердец», а позднее и «народные принципы» Сунь Ятсена.
Средства на оказание помощи людям, пострадавшим от войны и потерявшим кров, были получены Фэном в Хэнани в результате конфискации имущества и ценностей бывшего губернатора, частная собственность которого оценивалась в 25 млн долларов США. Планы реформ Фэн Юйсяна потрясали воображение, как китайцев, так и иностранцев. Да и как было не попасть под обаяние такого единственного в своём роде милитариста – «революционера» на китайской внутриполитической сцене.
По решению комиссии А. С. Бубнова помощник ВАТа В. А. Трифонов из-за разногласий с советским полпредом Караханом, который, по мнению Трифонова, проводил ошибочную политику в Китае, был отозван на родину в марте 1926 г.
Разногласия между советскими представителями в Китае, в данном случае ещё не доведённые до конфронтации, существовали и на Юге Китая между главным политическим советником национального правительства и ЦИК Гоминьдана М. М. Бородиным и Н. В. Куйбышевым, ставшим после отъезда В. К. Блюхера руководителем южнокитайской группы военных советников и главным военным советником национального правительства. «Считаю, что Бородин со своими застывшими приёмами работы становится всё вреднее и вреднее, – писал Н. В. Куйбышев 13 января 1926 г. военному атташе А. И. Егорову. – Не отрицая, а наоборот, подчёркивая большие заслуги Бородина по нашим достижениям в Китае в прошлом, считаю, что он своё сделал и на большее не способен. Необходима присылка в Кантон нового сильного работника и обязательно партийца в лучшем смысле этого слова. Для успеха работы и для необходимого авторитета в глазах русских работников новый политический советник должен быть крупной революционной и партийной фигурой. …И если я считаю [необходимой] замену Бородина, то не на основании своих взаимоотношений; я считаю, что в его прямой работе он сделал всё от себя зависящее, и вперёд за событиями и обстановкой он не поспевает».
Говоря о прошлых заслугах М. М. Бородина, Н. В. Куйбышев был справедлив. Выступая 15 и 17 февраля 1926 г. в Пекине на заседаниях комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) (комиссия А. С. Бубнова) М. М. Бородин утверждал: «Мы указывали ему [Cунь Ятсену] на то, что без партии и без определённой программы партии он никогда ничего тут не добьётся… Кроме того, мы указывали ему на то, что со старой армией он ничего не добьётся, что необходимо наряду с реорганизацией партии взяться также за реорганизацию армии, даже за создание новой армии». Здесь он явно преувеличивал, так как ещё в январе 1923 г. Сунь Ятсен при встрече с А. А. Иоффе в январе 1923 г. завил, что он планирует в ближайшее время реформы в армии и Гоминьдане. Однако планировать мало. «Мы» не только указывали, но и содействовали в реорганизации Гоминьдана и создании новой армии, в чём немаловажную роль сыграл и М. М. Бородин.
4 января 1926 г. Л. Д. Троцкий направил письмо в секретариат ЦК ВКП(б):
«Развёртывающиеся в Китае события могут иметь решающее значение на ряд лет. В связи с этим поднимаю снова вопрос о посылке вполне компетентной политической комиссии, которая могла бы принимать необходимые и неотложные решения на месте».
Реакция поступила через 10 дней. Из протокола № 3 (Особый № 2) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) (14 января 1926 г.):
«Считать необходимым срочный отъезд в Китай комиссии в составе тт. Бубнова [секретарь ВКП(б), начальник Политуправления РККА] (председатель), Кубяка[90] [член ЦК ВКП(б)], Лепсе[91] [член ЦК ВКП(б)], включив в комиссию т. Карахана [советский полпред в Пекине]». В Китае комиссия была известна как «комиссия Ивановского» по псевдониму А. С. Бубнова.
Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) наделялась широкими полномочиями. Перед ней ставились следующие задачи: «1) выяснить положение в Китае и информировать Политбюро, 2) принять на месте, совместно с т. Караханом, все необходимые меры, поскольку они не нуждаются в санкции Политбюро, 3) упорядочить работу посланных в Китай военных работников и 4) проверить, насколько обеспечен правильный подбор посылаемых в Китай работников и как они инструктируются».
Болезненный удар по политике ВКП(б) и Коминтерна в Китае был нанесён выступлением Чан Кайши в Кантоне 20 марта 1926 г. и его последующими политическими акциями.
Существует ряд версий о причинах этих событий. Однако фактическая сторона представлена в литературе более или менее одинаково и сводится к следующему. 20 марта 1926 г. в связи с приближением к школе Вампу военного корабля, командиром которого был коммунист, Чан Кайши ввёл в Кантоне военное положение. Соратник Сунь Ятсена заявил о «коммунистическом заговоре», направленном на захват военной школы и пленение его самого с последующей доставкой во Владивосток. Было арестовано несколько десятков коммунистов, подвергнуты домашнему аресту представители КПК в подчинённых Чан Кайши воинских частях, лишены были свободы передвижения советские военные инструкторы и советники, работавшие в Кантоне. Но, не получив одобрения со стороны командующих 2-м и 3-м армейскими корпусами НРА Тань Янькая[92] и Чжу Пэйдэ[93] соответственно, Чан Кайши был вынужден отменить ранее отданные приказы. Сам Чан Кайши объяснил эти действия невыполнением его приказа о мерах по пресечению нарушений дисциплины. Фактически события 20 марта стали политическим переворотом, ибо произошла существенная перестановка сил.
Восприняв выступление Чан Кайши как личный вызов себе и проводимой им политике, председатель национального правительства Гоминьдана Ван Цзинвэй, сославшись на болезнь, внезапно покинул Кантон и выехал «для лечения» в Европу. Председателем правительства стал Тань Янькай.
События 20 марта явились полной неожиданностью как для Москвы и советских представителей в Китае, так и для КПК. Гоминьдан явно выходил из-под контроля, что заставляло вести трудные поиски выхода из запутанной и весьма неблагоприятной ситуации.
А. С. Бубнов в письме от 27 марта 1926 г. М. М. Бородину дал оценку возглавляемой им комиссии происшедшим событиям: «Мартовское выступление было ни чем иным, как маленьким полувосстанием, направленным против русских советников и китайских комиссаров. Оно вытекло из внутренних кантонских противоречий. В то же время оно было осложнено, ускорено и обострено крупными ошибками, допущенными в военной работе, а также обнаружило и некоторые общие ошибки руководства».
К «крупным ошибкам» в военной работе комиссия Бубнова сочла необходимым отнести следующие:
«г) слишком быстрым темпом проводимая централизация армейского управления (Главный штаб, Управление снабжения и ПУР) не могли не вызвать глухой оппозиции со стороны верхушки офицерского состава, в значительной степени не изжившей ещё практики, свойственной системе китайского милитаризма; д) чрезмерное окружение генералитета Нацармии органами контроля их работы и воздействия на неё. Комиссар с правом подписи каждого приказа в строевых частях, комиссар с правом вето в военных учреждениях, русский советник, нередко выпячивающий себя на первый план, а в некоторых местах даже и непосредственно командующий». Перегибы по таким вопросам как «империализм, крестьянский вопрос, коммунизм и проч.», отмечала комиссия Бубнова. «создавали лишние поводы для появления (и] развития оппозиции против советников и коммунистов в некоторых прослойках генералитета и офицерского состава».
«Что можно сделать немедленно?» – Задал риторический вопрос Бубнов, и сам сформулировал ответ на него. – «Немедленно можно сделать следующее: во-первых, должна быть в корне ликвидирована практика выпячивания и тем более непосредственное командование со стороны русских советников. …Одновременно с этим должен быть ослаблен комиссарский контроль над генералитетом, а также должно быть проявлено больше осторожности в агитационно-пропагандистской работе (не кричать о милитаристах новой формации, о мелкобуржуазности и проч.)».
Другой причиной таких действий со стороны Чан Кайши были, как сообщали в своих докладных записках о событиях 20 марта И. Б. Разгон[94] и В. П. Рогачев[95], угрозы убийства во многих анонимных письмах, которые «в последнее время Чан Кайши получал». «18 марта комиссар флота (Ли Чжилун, коммунист) получил приказ, отданный от имени Чан Кайши по телефону, о посылке к острову Вампу канонерки „Чжуншань“, – сообщал В. П. Рогачев. – Ли Чжилун „Чжуншань“ отправил, но обратился к Чан Кайши за письменным приказом. Чан Кайши заявил, что он никакого приказа не отдавал. В это время Чан Кайши получил письмо за подписью того же Ли Чжилуна (якобы также подложное), в котором Ли Чжилун предлагал Чан Кайши в трёхдневный срок (Разгон писал о 3-х месячном сроке. – Авт.) провести через правительство национализацию предприятий в Гуандуне, угрожая, в случае невыполнения, арестом и высылкой в Россию». В такой ситуации Чан Кайши справедливо опасался, что готовится заговор, его пытаются похитить и на канонерке доставить во Владивосток.
Возникли трения между советскими советниками и Чан Кайши. Он жаловался: «Я отношусь к ним искренно, но они платят мне обманом. Работать с ними невозможно… они подозрительны и завистливы, и явно обманывают меня».
Чан Кайши настаивал на откомандировании из Кантона «Кисаньки» (Н. В. Куйбышева), ставшего после отъезда В. К. Блюхера начальником южнокитайской группы военных советников, а также двух его заместителей – И. Б. Разгона (псевдоним «Ольгин») и В. П. Рогачева, обвинив всех троих во вмешательстве во внутренние дела национального правительства. Куйбышев неоднократно выступал на заседаниях Военного совета национального правительства с критикой Чан Кайши, который, пользуясь своим положением главного инспектора НРА, львиную долю средств и вооружения, отпускавшихся на Национально-революционную армию, забирал для своего 1-го армейского корпуса.
Комиссия Бубнова приняла решение пойти навстречу требованиям Чан Кайши и отозвать Куйбышева-младшего и двух его заместителей.
«Я считаю нужным сделать здесь заявление, – счёл нужным обозначить перед присутствовавшими которое сводится к тому, что то снятие верхушки, которое нами здесь произведено, никоим образом не может быть понято так, что мы хотим опорочить всё направление военной работы. …Тов. Кисанька и Рогачев были сняты по иным мотивам. …соотношение сил внутри Кантона не в пользу Нацправительства, соотношение сил в провинции в пользу Нацправительства, надо выиграть время, а для выигрыша времени надо сделать уступки. А так как ясно было, что все движение было направлено против русских советников и китайских коммунистов, то и надо было пойти по этой линии, и мы решились на снятие тт. Кисаньки и Рогачева. В результате этой уступки мы добились некоторого равновесия. Насколько оно длительно и устойчиво, насколько оно временно или постоянно, не будем сейчас говорить. Во всяком случае, выигрыш времени получился, и равновесие, может быть мало устойчивое, было достигнуто. Я подчёркиваю перед вами, что этот мотив заставил нас пойти на этот шаг, но не оценка работы этих товарищей. (Хотя нет сомнения, что группой и её начальником были допущены немалые ошибки)».
Рассуждения по поводу соотношения сил в пользу «нацправительства» в Кантоне и в провинции весьма сомнительны. Тем не менее, решение было принято.
24 марта Н. В. Куйбышев (начальник группы военных советников в Южном Китае), И. Я. Разгон (заместитель начальника группы по политической работе) и В. П. Рогачев (заместитель начальника группы) выехали из Гуанчжоу. Рогачев был отозван из Гуандуна, но Китай не покинул, т. к. был назначен помощником военного атташе при представительстве СССР в Пекине). Напряжённость ситуации была ослаблена, хотя и не были ликвидированы причины, её породившие.
События 20 марта 1926 г. явились также следствием существования достаточно широкой оппозиции подготовке Северной экспедиции, инициатором проведения которой выступал Чан Кайши. Он позиционировал себя как продолжатель дела, начатого Сунь Ятсеном, – объединения страны сверху, под властью Гоминьдана, т. е. военным путём в ходе похода на Север из революционной базы в провинции Гуандун.
Только Северная экспедиция могла позволить Чан Кайши стать лидером национального масштаба. Поэтому всех противников похода воспринимал как своих личных врагов, которых он попытался если не устранить, то нейтрализовать или ослабить. Сопротивление суньятсеновской идее Северной экспедиции исходило в первую очередь от представителей Коминтерна и советников, а также от китайских коммунистов, работавших в Гоминьдане и вне его, которые следовали жёстким предписаниям Москвы – Кантон в настоящий момент не должен задаваться целью захвата новых территорий вне Гуандуна. Любое предложение о военных экспедициях наступательного характера должно было решительно отклоняться. Кроме того, консолидация Гоминьдана под флагом подготовки к Северному походу поддерживалась далеко не всеми руководящими деятелями Гоминьдана, включая председателя правительства Ван Цзинвэя (по крайней мере, так считал Чан Кайши).
Между тем основания считать подготовку НРА к Северному походу преждевременной были достаточно обоснованными. Бородин оценивал это предприятие как не обещавшее успеха и настаивал на том, что «…результатом Северной экспедиции будет политическая гибель Чан Кайши и всей его группы», о чём он не преминул известить самого инициатора похода. При этом он высказывал не только личную точку зрения, а позицию партии. Ещё в конце 1925 г. И. В. Сталин указывал на заседании Политбюро ЦК РКП(б): «Предполагаемый поход Кантона на Север в данный момент считать недопустимым».
Выступление Чан Кайши 20 марта не было заранее подготовленным и просчитанным шагом, оно было импульсивным и спровоцированным слухами о его готовившемся аресте. Не будь этого, Чан Кайши, возможно, ещё попытался бы доказать советским советникам необходимость и важность для революции Северного похода. А убедившись в невозможности достичь понимания по этому вопросу, сорвался бы по какому-то очередному надуманному поводу или фактическому пустяку. Но подобный срыв должен был произойти в ближайшее время, потому что проведение Северной экспедиции Чан Кайши не собирался откладывать надолго.
В апреле 1926 г. сначала Л. Д. Троцкий, затем Г. Е. Зиновьев вошли в ЦК ВКП(б) с требованием, чтобы КПК вышла из Гоминьдана. Они выдвинули левацкий лозунг: «Долой всякие совместные действия с буржуазией, немедленный выход из Гоминьдана». В связи с этим 29 апреля Политбюро ЦК ВКП(б) приняло специальное решение, в котором категорически отвергалось это требование оппозиции: «Считать такой разрыв совершенно недопустимым, признать необходимым вести линию на сохранение компартии в составе Гоминьдана». В то же время предлагалось «…идти на внутренние организационные уступки левым гоминьдановцам в смысле перестановки лиц, с тем чтобы сохранить в основном нынешние организационные взаимоотношения».
Майский Пленум ЦИК Гоминьдана привёл к чрезвычайному усилению власти Чан Кайши. Он был избран сразу на несколько постов – председателя вновь учреждённого Постоянного комитета ЦИК Гоминьдана, председателя Военного совета национального правительства, заведующего Орготделом ЦИК. Пленум постановил рассекретить членов КПК, вступивших в Гоминьдан, и регламентировать число коммунистов на руководящих постах в Гоминьдане, ограничив их одной третью от общего количества членов ЦИК и запретив им заведование отделами ЦИК. В целом значительно сузились возможности советского влияния на политику Гоминьдана, деятельность коммунистов в котором была ограничена.
5 июня 1926 г. национальное правительство назначило Чан Кайши главнокомандующим НРА. Вопрос о сроках начала Северной экспедиции, к которой он так стремился, теперь во многом зависел лично от него.
Чан Кайши, тем не менее, не выступал против концепции единого фронта и против КПК, он продолжал высказываться за дружбу с Советским Союзом. Чан Кайши не был готов к окончательному разрыву с коммунистами, а может быть, на тот момент вовсе и не собирался идти на такой шаг (его ещё не подвели к этому состоянию, не загнали в угол, не оставили выхода, как это произошло спустя год – весной 1927 г.). Отсюда и половинчатые результаты его выступления: китайские коммунисты остались в Гоминьдане и в большинстве случаев в армии (пострадал больше всего 1-й корпус и школа Вампу, непосредственно подчинённые Чан Кайши), а русские военные советники по-прежнему состояли при частях НРА. Гоминьдан продолжал получать военно-техническую помощь в соответствии со сметами, утверждёнными Китайской комиссией Политбюро ещё в 1925 г.
Субъективный фактор, подкреплённый объективными причинами, нанёс серьёзный удар по состоянию советско-китайских партийных и военных отношений, а спустя год способствовал тому, что эти отношения были прекращены на десятилетие.
В результате настойчивых просьб Чан Кайши, адресованных советскому руководству, в мае 1926 г. в Кантон снова прибыл В. К. Блюхер в качестве главного военного советника национального правительства, главного командования НРА и начальника южнокитайской группы русских военных советников. На сей раз, Блюхер вместо псевдонима «Уральский» взял другой, придуманный им самим – З. В. Галин (производное от имён дочери Зинаида, сына Всеволода и жены Галины).
Ни указания Москвы воспрепятствовать Северному походу, ни попытки Карахана и Бородина их выполнить не смогли воспрепятствовать проведению этого столь ожидаемого мероприятия.
23 июня 1926 года на очередном заседании Военного Совета гоминьдановские генералы согласились с предложенным Блюхером изменением проекта плана Северного похода и отказались от немедленного движения в провинцию Цзянси.
Национальное правительство провозгласило начало Северного похода 1 июля 1926 года, однако уже в конца мая 1926 года в Хунань вступил Отдельный полк 4-го корпуса НРА под командованием коммуниста Е Тина.
Перед началом похода главный военный советник обратился к Чжоу Эньлаю (в этот момент председатель Военной комиссии ЦИК КПК) с просьбой «…передать запрос ЦК – как решать политический вопрос: во время Северного похода помогать Чан Кайши или ослаблять его». Поступивший ответ был более чем двусмысленный: «В Северном походе наша политическая линия следующая: мы против Чан Кайши и не против Чан Кайши».
В Северном походе, на его начальном этапе, участвовало уже восемь армейских корпусов НРА общей численностью 95 тыс. человек, из которых были вооружены только 65 тысяч. Причём наиболее боеспособным и преданным делу национально-освободительного движения считался только 1-й корпус, которым командовал сам Чан Кайши. Остальные семь корпусов состояли из войск различных милитаристов, примкнувших в разное время к революционному правительству Южного Китая, реорганизация которых пока не дала желаемых результатов, особенно в части «политической обработки» личного состава. Около 100 тыс. насчитывали национальные армии Фэн Юйсяна, выступавшие в качестве военного союзника НРА.
Войска милитаристских клик, пользовавшиеся поддержкой империалистических держав и противостоявшие НРА, обладали значительным численным превосходством: войска Чжан Цзолиня составляли около 200 тыс., У Пэйфу – более 200 тыс., Сунь Чуаньфана[96], который откололся от У Пэйфу и представлял собой самостоятельную силу, – около 160 тыс. солдат. Но были ещё и полунейтральные милитаристы, которые могли в любой момент примкнуть к той или иной коалиции и с лёгкостью в случае поражения её покинуть.
В августе 1926 г. Чжан Цзолинь заявил, что он заберёт в своё ведение все суда, принадлежащие ранее КВЖД, потребовал ликвидировать учебный отдел КВЖД и передать все школы КВЖД под управление народного просвещения при главнокомандующем особого района Трёх Восточных провинций Китая.
На такое требование последовала Нота народного комиссара по иностранным делам СССР Г. В. Чичерина поверенному в делах Китайской Республики в Москве от 31 августа 1926 г. В ней говорилось, что «Союзное правительство ожидает немедленной отмены указанных выше требований к правлению КВЖД и требует передачи рассмотрения этих вопросов в ведение нормально действующих дипломатических органов правительств».
Однако, несмотря на эту ноту, 2 сентября 1926 г. местные власти в Харбине захватили все речные суда и имущество КВЖД. Эта акция сопровождалась изгнанием из учреждений принадлежавшего КВЖД пароходства советских служащих.
В августе 1926 г. в советской среде Кантона шли дискуссии в отношении Чан Кайши, а фактически шли поиски пути, как убрать его с политической арены, если он не повернёт влево, на что почти не оставалось никакой надежды.
Уже к концу августа вся провинция Хунань была очищена от войск У Пэйфу. НРА стремительно двигалась к одному из крупнейших экономических центров страны – трёхградью Ухань. 10 октября 1926 года захватом наиболее укреплённого из этих трёх городов – Учана – завершился разгром войск У Пэйфу в провинции Хубэй.
В сентябре 1926 года основные силы НРА были направлены в провинцию Цзянси против милитариста Сунь Чуаньфана, порвавшего с кликой У Пэйфу и контролировавшего пять провинций Восточного Китая. Наньчан – центр провинции Цзянси – был занят войсками под командованием Чан Кайши в ноябре 1926 года, здесь и обосновалась его военная ставка. К концу 1926 года была занята провинция Фуцзянь.
Успехам Северного похода способствовал ряд обстоятельств. Основными из них являлись: лучшая организация, дисциплина, боевой дух ряда корпусов, которые составляли ядро НРА, по сравнению с армиями милитаристов У Пэйфу и Сунь Чуаньфана, в которых массовое дезертирство и переход крупных частей на сторону войск НРА во время похода был нередким явлением. Разработанный В. К. Блюхером план стратегических операций явно контрастировал с разобщенностью, отсутствием координации и внутренней междоусобицой противника.
Блюхер был очень популярен у китайцев. Советник А. Хмелев, описывая события 5 декабря 1926 в Наньчане, сообщал: «Галину буквально нельзя никуда выйти на улицу без того, чтобы его движение по улице не встречалось бурно выражаемыми овациями населения. Например, при въезде Галина в Наньчан, только вступила его лошадь, на которой он ехал верхом, в черту города, как до самого штаба население с беспрерывными аплодисментами выкрикивало приветственные слова – и как будто бы для приветствия его собралось все население города. Для китайского населения имя Галин стало нарицательным, теперь уже всех русских советников зовут Галиными».
Успехи НРА возродили активность Национальных армий Фэн Юйсяна. В сентябре 1926 года Фэн вернулся из СССР в Китай и заявил о присоединении своих военных сил к НРА. Советский Союз вновь оказал Национальным армиям поддержку, восстановив их боеспособность и обеспечив их выступление с северо-запада на соединение с НРА.
Для усиления руководства КПК со стороны Коминтерна непосредственно в Китае, а также в Корее и Японии в соответствии с мартовским и апрельским постановлениями Политбюро ЦК РКП(б) было создано Дальневосточное бюро (Дальбюро) ИККИ, которое начало свою работу в Шанхае 19 июня 1926 г. Дальбюро являлось опорным пунктом Коминтерна на Дальнем Востоке и было задумано как орган, направлявший работу по линии Коминтерна, Профинтерна (представитель Профинтерна являлся одновременно и секретарём Тихоокеанского секретариата профсоюзов – ТОС), и Коммунистического интернационала молодёжи. С этой целью в состав его руководящего ядра, получившего название «русская делегация», были включены представители всех этих организаций, одновременно предполагалось вхождение представителей зарубежных компартий. Действовало Дальбюро вполне легально. В первый состав Дальневосточного бюро Исполкома Коминтерна вошли представитель ИККИ Г. Н. Войтинский (председатель), М. Г. Рафес[97] (секретарь), представитель Исполбюро Профинтерна Т. Г. Мандалян[98], представители Исполнительного комитета КИМа Н. М. Насонов[99] и Н. А. Фокин[100].
Таким образом, с началом деятельности Дальбюро в Китае наряду с аппаратами Л. М. Карахана в Пекине и М. М. Бородина первоначально в Кантоне возник ещё один центр руководства коммунистическим движением – в Шанхае.
Деятельность советского посла в Пекине вызывала серьёзное недовольство Чжан Цзолиня. Последовало несколько его устных заявлений о вмешательстве Л. М. Карахана во внутренние дела Китая. А затем он потребовал от Министерства иностранных дел направить официальную ноту с просьбой об отзыве совпосла.
Тем временем в Москве зрело недовольство деятельностью Л. М. Карахана. 23 сентября 1926 г. И. В. Сталин писал о нём в письме В. М. Молотову: «Он изжил себя, ибо он был и остался полпредом первой стадии китайской революции и совершенно не годен, как руководитель, в нынешней новой обстановке, китайской и международной, как руководитель при новых событиях, которых он не понимает и не поймёт самостоятельно, как человек страшно легкомысленный и ограниченный (в смысле революционного кругозора). А смелости и нахальства, самоуверенности и гонора – хоть отбавляй. Вот что особенно опасно. Карахан никогда не поймёт, что Ханькоу станет скоро китайской Москвой…». Ханькоу (Ухань), так никогда и не стал «китайской Москвой», а просуществовал как столица «левого» гоминьдана около года.
Л. М. Карахан был отозван из Китая «в отпуск». 10 сентября 1926 г. он покинул Пекин и больше не вернулся. Задним числом, 14 октября 1926 г., Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение признать необходимым формальный отзыв посла.
После отзыва советского посла М. М. Бородин становится главной политической фигурой Москвы в Китае, которому подчинялись все советские представители в стране, включая Дальбюро ИККИ.
Критические оценки деятельности М. М. Бородина в письмах различных работников из Китая в Москве накапливались уже с 1926 г. Так, Наркоминдел СССР Г. Чичерин в письме Карахану от 4 июля 1926 г. сообщал: «Против тов. Бородина имеются нападки. Даже тов. Войтинский отзывался о нём довольно резко. Ряд указаний на то, что т. Бородин держался слишком по сатраповски, содействовал этому отрицательному отношению. Все, однако, согласны, что его отозвание есть шаг весьма серьёзный. Поэтому в данный момент ещё не говорят об отозвании, а только о вызове для доклада, без предвосхищения дальнейших решений, причём самая его поездка для доклада возможна только тогда, когда будет найдено крупное лицо для его замещения в Кантоне».
По мере продвижения НРА на Север в неё вливались всё новые и новые воинские части местных милитаристов, из которых формировались дополнительные армейские корпуса НРА, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Эти части подлежали срочной реорганизации с целью их централизованного подчинения и единства снабжения, в том числе и финансового. В случае противодействия реорганизации эти части подлежали роспуску. Однако на деле всё было не так просто. Ко времени выхода частей НРА к Янцзы её состав увеличился почти в семь раз. Ставшие под знамёна Национально-революционной армии военные руководители не готовы были играть подчинённую роль по отношению к основному ядру НРА, которое возглавлял Чан Кайши. Генералы-милитаристы, примкнувшие к НРА, рассчитывали поживиться в случае победы гоминьдановцев над своими врагами (с армией повторилась та же ситуация, которая была в Гуандуне в 1925 г., правда, в пределах одной провинции). Но территорий, которые предполагалось завоевать, явно не хватало, чтобы раздать их в качестве призового фонда попутчикам-милитаристам.
Следствием численного увеличения армии в ходе экспедиции явились её децентрализация и ослабление роли главкома. Чан Кайши из главнокомандующего фактически превратился в одного из генералов.
Наиболее крупную роль среди генералов-попутчиков играл хунаньский милитарист генерал Тан Шэнчжи[101], примкнувший к НРА в апреле 1926 г. перед самым началом Северного похода и назначенный командиром 8-го армейского корпуса НРА. По свидетельству военного разведчика под прикрытием должности вице-консула в Ханькоу А. В. Бакулина[102], Тан Шэнчжи «…владеет землёй в компании с несколькими буддийскими храмами и в то же время участвует в скупке земель с каким-то орденом миссионеров, состоит акционером многих торгово-промышленных компаний, в том числе и компании по содержанию публичных домов в Чанша. Имеет свой пароход на Янцзы, дома и отели в Чанша».
Вокруг Тан Шэнчжи стала формироваться так называемая «баодинская группировка» (по названию военной академии в Баодине, недалеко от Пекина), которая отрицательно относилась к главкому и позволяла себе не исполнять его приказы. «Тан нужен и особенно сейчас, – писал В. К. Блюхер. – Он нужен как сила противодействия Цзяну (Чан Кайши. – Авт.)… но для этой роли он должен быть силен в меру… Надо его заставить не мешать революционной работе. Нужно поставить его в такую объективную обстановку, где бы он выполнял свою рабочую роль в национально-революционном движении страны… Тан хитрый мужик, ему в рот два пальца класть не следует».
Итак, в качестве противовеса Чан Кайши выдвигался «революционер» Тан Шэнчжи, попутчик «до поворота», которого начинали поддерживать советские представители. Разумеется, о новой креатуре русских не мог не догадываться Чан Кайши, так как это было секретом Полишинеля. Во всяком случае, это подталкивало к решительным действиям.
Осенью 1926 г. усилились разногласия и в командовании НРА, и в гоминьдановском руководстве. Особенно остро встал вопрос о новом местонахождении Национального правительства (Гуанчжоу, откуда начался Северный поход, уже стал глубоким тылом), в процессе обсуждения которого начался интенсивный процесс поляризации сил в Гоминьдане.
Занявшая левые позиции конференция ЦИК Гоминьдана 15 октября 1926 года приняла решение вызвать из-за границы находившегося «на лечении» за границей лидера левого крыла Гоминьдана Ван Цзинвэя, чтобы он вновь занял свой пост председателя Национального правительства.
Чан Кайши настаивал на переводе резиденции правительства и ЦИК Гоминьдана в Наньчан, где находилась его ставка. Он аргументировал это тем, что временное местонахождение столицы должно зависеть от стратегических планов и военных действий. А так как основные военные действия в то время разворачивались в нижнем течении Янцзы, то и национальному правительству пока следовало находиться в Наньчане. Переехать в то время в Ухань Чан Кайши не мог и по той простой причине, что это поставило бы его в подчинённое положение к Тан Шэнчжи. Честолюбивый Чан Кайши, сделавший заявку на роль бесспорного лидера Гоминьдана, не готов был согласиться на вторую роль.
Левые в Гоминьдане, и особенно коммунисты, настаивали на переводе правительства в Ухань, где заместителем командира дивизии был коммунист Е Тин[103] и, как считали, ширилось рабочее движение. 1 января 1927 г. Ухань, являвшимся трехградьем из Ханькоу, Ханьяна и Учана, был провозглашён столицей Китая находившимися здесь отдельными членами национального правительства и ЦИК Гоминьдана. Чан Кайши остался в Наньчане, а вместе с ним и большая часть членов ЦИК Гоминьдана и национального правительства, которые так и не добрались до Уханя. Так стали складываться два политических центра: левых – в Ухане и правых – в Наньчане.
Для Москвы эта проблема оказалась неожиданной и, как показал дальнейший ход событий, неразрешимой. Развитие дальнейшего противостояния между Уханем и Наньчаном отражало углубляющийся кризис в Гоминьдане и национальном правительстве, возрастание военного фактора как в лице Чан Кайши, так и генералов в освобождённых провинциях, расшатывание единого фронта, постепенное ослабление позиций уханьского правительства.
9 января 1927 г. Политбюро ЦК ВКП(б) направило Бородину телеграмму, в которой как компромиссное решение предлагалось согласиться на пребывание главкома со штабом в Наньчане «ввиду фронта», «но Нацпра[вительство] и Цека» должны были находиться в Ухане.
Уханьское правительство опиралось на части НРА под командованием хунаньского милитариста генерала Тан Шэнчжи. В отличие от Чан Кайши, пытавшегося поскорее занять районы нижнего течения Янцзы с такими крупными центрами, как Нанкин и Шанхай, где он рассчитывал на финансовую и политическую поддержку китайской буржуазии, Тан Шэнчжи стремился в первую очередь, соединившись с национальными армиями, свергнуть пекинское правительство. Претензии находившихся в Ухане членов ЦИК и национального правительства выступать от имени всего правительства и всего Гоминьдана, по сути, были нелегитимными, самозваными, так как они не представляли собой большинство входивших в высшие партийный и государственный органы членов. Это был своеобразный вызов Чан Кайши и оставшимся с ним членам правительства и руководства Гоминьдана, спровоцированный в том числе и М. М. Бородиным.
Фактически разрыв с Чан Кайши явился одним из центральных событий, приведших к резкому изменению хода Северной экспедиции, и в конечном итоге на фоне обострения противоречий привёл к разрыву единого фронта. Бородин совершил серьёзный психологический просчёт: он недоучёл силы бонапартистских устремлений Чан Кайши, амбициозности его характера и сильно задел его самолюбие. Вместо того, чтобы использовать честолюбие Чан Кайши в интересах политики Москвы, он фактически превратил его в антагониста. Одновременно Бородин переоценил лидерский потенциал других руководителей Гоминьдана, в частности, Ван Цзинвэя.
Бородин и проводимая им политика в Ухане подталкивали Чан Кайши на размежевание с уханьским правительством и как следствие этого – на разрыв с Советским Союзом.
Чан Кайши не без оснований считал Бородина противником размещения правительства в Наньчане и в феврале 1927 г. поставил вопрос об отзыве Бородина и направлении в Китай другого советника. Чан Кайши готов был пойти на существенные уступки, он даже не возражал, чтобы Ван Цзинвэй «поскорее вернулся для совместной работы». Но всё это было увязано с незамедлительным отъездом главного политического советника из Китая.
Отношение к Чан Кайши являлось также «конкретным пунктом разногласий» между М. М. Бородиным и В. К. Блюхером. Последний считал, что момент для разрыва с Чан Кайши неблагоприятен.
Бородин пытался «подмять под себя» всех советников, включая и Блюхера. Из Китая приходили различные сигналы по данному вопросу. Об этом свидетельствует письмо, направленное в первой половине января 1927 г. К. Ворошиловым в НКИД СССР Карахану и в Коминтерн Ф. Раскольникову, в котором говорилось, что «телеграмма тов. Лонгва спец. № 5 от 14.1.[1927 г.] подтверждает наши опасения относительно неурегулированности взаимоотношений между тов. Бородиным и работниками нашей Военной группы. Так, тов. Бородин …сместил заместителя начальника Военной группы тов. Ефремова (псев. – Абнольд) и назначил не его место тов. Скалова-Синани. Судя по т[елеграм]ме тов. Синани директива эта не была подтверждена Начальником военной группы тов. Галиным». Далее Ворошилов, ссылаясь на последнюю телеграмму Лонгвы, сообщал, что Бородин произвёл указанные перемещения «помимо Галина» и что Бородин «стремится подчинить себе непосредственно, т. е. минуя т. Галина, военную работу в Гуандуне и Гуанси». Кроме того, Лонгва «обращает внимание на то, что вообще взаимоотношения между тов. Бородиным и Галиным неровны и ненормальны, вплоть до того, что в столь ответственный момент тов. Галин ставит вопрос о своём уходе». Ворошилов считал, что этого допустить нельзя, что необходимо «считаться с личностью тов. Галина, за которым большие военные заслуги на Юге Китая и авторитет которого у китайцев исключительно велик». Ворошилов предлагал направить телеграмму Политбюро, «регулирующую их взаимоотношения». К указанному письму был приложен проект телеграммы на имя Бородина и Лонгвы, где первому указывалось: «Мы считаем абсолютно необходимым при создавшейся обстановке в Китае добиться дружной работы Вашей и т. Галина… Галин должен в пределах своей компетенции иметь самостоятельность, т. е. назначать и перемещать военных работников, вести переговоры, сноситься с военными властями и т. д. Исходя из вышеизложенного, Вам совместно с тов. Галиным надлежит выработать положение, регулирующее Ваши взаимоотношения, и переслать в Москву на утверждение».
27 января 1927 г. в Китай поступила реакция Политбюро по данному вопросу, которая носила несколько выхолощенный характер по отношению к предложениям Ворошилова:
«ИЗ ПРОТОКОЛА № 81 (ОСОБЫЙ № 61)
ЗАСЕДАНИЯ ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б)
Москва, 27 января 1927 г.
Слушали: г. – О Китае, (тт. Ворошилов. Карахан).
Постановили: г. – Послать тт. Бородину и Галину
следующую телеграмму:
„До нас дошли сведения, что между Галиным и Вами происходят недоразумения и трения. Цека считает Вашу совместную работу абсолютно необходимой и надеется, что Вы сговоритесь и сработаетесь, считаясь с лежащей на Вас ответственностью. Сообщите оба немедленно, какую норму взаимоотношений Вы считаете обеспечивающей нормальную совместную работу. В случае разногласий сообщите точно существо разногласий и формулу, которую каждый из Вас считает необходимой“.
Выписки посланы:
т. Ворошилову,
т. Карахану.
Секретарь ЦК И. Сталин».
1.4. Первые шаги военной разведки в Китайской Республике
До вхождения Дальневосточной Республики (6.04.1920–15.11.1922) в состав РСФСР разведка в Китае, Монголии и Японии осуществлялась независимыми друг от друга структурами: Разведуправлением штаба помощника главкома по Сибири (начальник Разведуправления по Сибири – С. Г. Вележев[104], помощник начальника РУ – Б. Н. Мельников), Разведуправлением штаба Народной революционной армии ДВР (начальник Разведуправления – М. А. Петровский) и Управлением политической инспекции НРА (начальник управления – К. Г. Эзеретис). Такое организационное многообразие не могло положительно сказываться на результатах разведывательной работы.
К этому времени в Маньчжурии де-факто существовали управления российских уполномоченных НКИД, выполнявших консульские функции в Харбине и ряде населённых пунктов Маньчжурии. Наряду с этими дипломатическими представительствами РСФСР действовали различные учреждения КВЖД и другие многочисленные российские представительства: «Центрсоюз» (Центральный союз торговых предприятий РСФСР), «Сибкрайсоюз» (Сибирский краевой союз кооперативов РСФСР), отделение «Нефтесиндиката» и ряд других организаций, которые использовались в том числе и как «крышевые» прикрытия для разведки.
В качестве представителя «Центросоюза» в начале 1921 г. в Харбин под фамилией Соколов был направлен Яков Григорьевич Минскер[105] (Минский), начавший сотрудничать с разведкой в декабре 1920 г. Он был командирован в полосу отчуждения КВЖД для обеспечения и руководства всей агентурной работой в данном районе и назначался «…ответственным руководителем центральной резидентуры Маньчжурии при Управлении политической инспекции Народной революционной армии». Минскер наделялся «…самыми широкими полномочиями вплоть до применения высших мер наказания к сотрудникам… управления, замеченных в действиях явно контрреволюционных и дискредитирующих власть Р.С.Ф.С.Р. и Р.К.П.(б)». Знакомый, по его словам, с местной обстановкой, Минскер категорически выступал против того, чтобы деятельность резидентуры увязывалась с партийной работой, справедливо полагая, что в противном случае «…наша организация неизбежно будет провалена».
Ему предлагалось в самый наикратчайший срок и самым энергичным образом усилить деятельность имевшейся агентуры по обнаружению группировки японских, китайских и белогвардейских войск в районе Китайско-Восточной, Южно-Маньчжурской и Уссурийской железных дорог, обратив особое внимание на переброску по этим дорогам.
Внезапно в середине апреля 1921 г. Минскер по требованию Дальбюро ЦК РКП(б) был в срочном порядке освобождён от возложенных на него обязанностей и отозван из Маньчжурии. За столь короткое время добиться каких-либо положительных результатов по линии разведки Минскеру не удалось, однако уже тогда руководство отмечало чрезмерное увлечение им разведкой политической в ущерб военной.
21 марта 1922 г. в Читу на имя начальника Разведупра НРА Петровского пришла телеграмма из Москвы следующего содержания: «Сообщите Янсону, что Рустам Бек подчинён Виленскому и последний является нашим представителем. Пайкес уже по службе с ним связан».
Я. Д. Янсон в 1921–1922 гг. являлся членом Дальбюро ЦК РКП(б), министром иностранных дел Дальневосточной Республики, а А. К. Пайкес – главой первой дипломатической миссии РСФСР, прибывшей в Пекин 12 декабря 1921 г.
А «Рустамом Беком», о котором все знали и которого передавали из рук в руки, был Борис Леонидович Тагеев[106], занимавший официально должность советника при дипломатической миссии ДВР в Пекине, являясь при этом сотрудником Разведывательного управления Штаба РККА. Под псевдонимом «Рустам Бек» Тагеев опубликовал большое количество публицистических трудов на русском и английском языках, в том числе об Афганистане, о Русско-японской войне, о русской армии и российском воздушном флоте.
Уже в конце XIX в. он сотрудничал с русской военной разведкой и под видом купца и паломника с помощью контрабандистов проник в Афганистан, где провёл рекогносцировку отдельных районов страны и собрал материал по афганской армии и оборонительным сооружениям Кабула.
В качестве военного корреспондента в чине прапорщика он участвовал в Русско-японской войне и был награждён офицерским Георгиевским крестом. Затем были плен в Японии, жизнь в Харбине и переезд во Францию, далее – английская служба (в чине подполковника волонтёрских войск) в качестве военного обозревателя «Дейли экспресс» в годы Первой мировой войны и, наконец, должность военного эксперта российской миссии Л. К. Мартенса[107], которая вела переговоры об установлении политических и экономических отношений с Америкой в 1920 г. Уже тогда Б. Л. Тагеев был привлечён к сотрудничеству с военной разведкой, теперь уже советской. Он был на редкость авантюрной и необыкновенной личностью. В связи с отъездом Б. Л. Тагеева в Китай в европейской печати появилось сообщение, что в Поднебесную он едет якобы как журналист англоязычной прессы. Во время пребывания в Пекине за его подписью выходило по три статьи в неделю в английской газете «The Peking Daily News».
Владимир Дмитриевич Виленский-Сибиряков, о котором сообщалось в телеграмме и которому должен был подчиняться Тагеев, по рекомендации Разведывательного управления в марте 1922 г. был направлен в Китай советником в миссию Пайкеса.
Виленский с первых же дней зарекомендовал себя талантливым дипломатом, что особенно бросалось в глаза на фоне безынициативного и пассивного Пайкеса. 11 мая 1922 г. в письме в НКИД Виленский изложил свой взгляд на развитие советско-китайских отношений, там же, в частности, говорилось о необходимости поиска и использования новых лиц в своих интересах. И таким новым лицом, по мнению Виленского, являлся У Пэйфу, который должен был «…стать не только предметом нашего изучения, но и математической точкой приложения нашей активной политики в Китае».
Работа «Рустам Бека» под началом Виленского продолжалась недолго. Уже в конце апреля 1922 г. он был вызван в Читу под предлогом получения «крупных сумм на предприятие». За это короткое время им было направлено в Разведывательное управление 20 донесений. Из Читы «Рустам Бек» проследовал в Москву, где и был арестован 19 июля 1922 г., причём под ордером на арест стояла подпись члена ВЧК Ягоды. Из следственного дела вытекало, что его арестовали по подозрению в шпионаже в пользу Франции. Речь шла о банальном доносе.
Содержался Б. Л. Тагеев в Бутырской тюрьме, отсюда он направил письмо не руководству военной разведки, а Л. К. Мартенсу. «Вы знаете меня, знаете мою преданность Советской России и моему правительству. Мне не приходится распространяться на эту тему Вам, моему поручителю. В Китае я создал себе имя и всеми силами защищал интересы Советской России, что доказывают мои статьи в местной английской печати, которые широко перепечатывались как в китайской, так и в английской, и американской прессе. Я прибыл по вызову Центра для обсуждения некоторых вопросов. Мне было выражено при первом же моем предварительном докладе удовольствие моей деятельностью. Я нисколько не сетую на мой арест, понимая прекрасно, что, раз был донос (и хотя бы даже ложный), в этом необходимо разобраться. Но зачем же меня так долго держат в тюрьме?» – апеллировал «Рустам Бек» к старому соратнику Ленина, бывшему одно время его, Тагеева, руководителем и не только – судя по всему, их связывали близкие дружеские отношения. Через месяц Б. Л. Тагеев был освобождён из тюрьмы, но в Пекин уже не вернулся, и отношения его с Разведывательным управлением прервались. Временно.
Кроме «Рустам Бека» Виленскому был передан на связь и пекинский резидент «Богданов» – Андрей Гусев[108]. Шифрпереписка с ним шла через миссию Пайкеса – телеграммы адресовались на имя советника миссии Виленского, он же, за своей подписью, отправлял телеграммы в Центр.
С начала лета 1922 г. Разведуправление Штаба НРА ДВР в Чите возглавил А. Рандмер[109], служивший до этого в должности начальника Разведывательного управления штаба НРА ДВР, РО штаба 5-й армии Восточного фронта (май – декабрь 1922). По оценке Рандмера, принятая им «…агентурная сеть находилась в стадии разложения, людей было много, расходы довольно большие, но результат совершенно ничтожный». Такая неприглядная ситуация, как считал Рандмер, являлась следствием отсутствия руководящего центра. Им было установлено, «…что некоторые резидентуры в продолжение нескольких месяцев не получали никаких указаний и заданий, кроме денег и некоторых неясных организационных разъяснений, очень часто противоречащих одно другому» (следует оговориться, что любой новый начальник, вступая в должность, обязательно негативно оценивал работу своего предшественника, что далеко не всегда соответствовало действительности). С целью исправления сложившейся ситуации, Рандмер вызвал резидентов в Разведуправление для знакомства и инструктажа, а также уволил «довольно большой процент сексотов, как несоответствующих».
В лучшую сторону выделялась деятельность пекинской агентуры Гусева, получаемые сведения от которой, по оценке Рандмера, заслуживали доверия и ценности. В июне 1922 г. Гусев сообщил о предложении, исходившем от группы военных радикалов, для организации совместной борьбы в Маньчжурии против Чжан Цзолиня, ставленника Японии, «…путем внутреннего переворота у него в тылу».
Условия группы сводились к получению от СССР 30 тыс. винтовок и по 1000 патронов на каждую, пулемётов и другого оружия и военного снаряжения. Центр был категоричен: «Предложение отвергаем решительно. Сделайте распоряжение, чтобы были прекращены переговоры».
После получения отрицательного ответа Гусев направился из Пекина в Читу в разведотдел штаба НРА и назад больше не вернулся из-за возникших к нему претензий со стороны руководства. Его резидентура, по словам Рандмера, «осталась в печальном положении»; поэтому срочно требовался человек «для объединения оставленных им работников».
Существенную помощь в организации разведки штабу НРА ДВР представлял Павел Дмитриевич Яковлев[110] (псевдоним – Дунин Лаврентий Михайлович), в прошлом известный эсер и бывший иркутский губернатор при Колчаке (губернский комиссар в Иркутске). Оказавшегося в эмиграции Яковлева в начале 1922 г. привлёк к сотрудничеству с военной разведкой Яков Минскер, который был обязан бывшему губернатору жизнью. Схваченного в январе 1919 г. в Иркутске колчаковской контрразведкой Минскера Яковлев приказал перевести из иркутской тюрьмы, где его ждала неминуемая смерть, во Владивосток, подальше от колчаковцев. Яковлев в своей расписке, данной им харбинской резидентуре, брал на себя обязательство «…точно и беспрекословно доставлять сведения по вопросам иностранной политики России». Харбинский резидент характеризовал его как, безусловно, искреннего сотрудника, который работал «не за деньги». Вместе с тем он отмечал, что Яковлев «…сильно расконспирирован и потерял авторитет среди своих кругов как сочувствующий коммунистам».
Связи Яковлева работали в армии правителей Приморья, генерала Дитерихса и братьев Меркуловых. Добытые ими сведения были использованы при подготовке боевых операций Народно-революционной армии под Волочаевкой, при освобождении Хабаровска от войск белых и японцев. Именно при его участии Разведуправлением были созданы резидентуры в Харбине и Пекине. Приступил Яковлев и к формированию боевой дружины с целью ликвадации атамана Семёнова, однако эта инициатива по какой-то причине не была поддержана в штабе НРА.
В апреле 1922 г. Сибирское бюро и Сибирский ревком удовлетворили просьбу Яковлева о возвращении на родину. В августе он был вызван в Читу, где был назначен заместителем начальника Разведуправления Штаба НРА ДВР. Одновременно Яковлев руководил военным научным обществом по обобщению опыта войны и изучению театра военных действий на Дальнем Востоке. Бывший эсер был даже избран руководителем Политпросвета 5-й армии.
С прибытием в начале августа 1922 г. в Пекин для проведения переговоров об установлении дипломатических отношений А. А. Иоффе, находившиеся в Пекине сотрудники миссии Пайкеса были отозваны в Москву. Отзыв коснулся и успевшего зарекомендовать себя с лучшей стороны Виленского, который ни к разведывательной, ни к дипломатической работе больше не возвращался, а посвятил себя журналистике. Им был написан ряд публицистических работ, посвящённых Дальнему Востоку, в том числе «За Великой китайской стеной», «Сунь Ятсен – отец китайской революции», «Японский империализм», «Советская Россия у берегов Тихого океана». К сожалению, его судьба, как и у многих других, сложилась трагично.
В состав миссии Иоффе входил и военный эксперт А. И. Геккер. Накануне прибытия дипломатической миссии в Пекин заместитель начальника Разведывательного управления Я. К. Берзин телеграфировал начальнику Разведывательного управления Штаба НРА Рандмеру: «27 июля выезжает вместе Иоффе Пекин Геккер качестве негласного военного атташе. Свяжите его аппаратом Гусева и окажите ему помощь… людьми, если потребуется. Суммы Гусева передайте Геккеру. Копии материалов Геккер будет посылать Вам».
Именно Геккер должен был стать тем человеком, которому предстояло объединить «оставленных работников» Гусева.
Создание заграничных агентурных аппаратов как Разведупра Штаба РККА, так и ИНО ВЧК (ГПУ) в 1921–1922 гг. зачастую происходило под руководством одного и того же лица, одновременно выполнявшего функции резидента Разведывательного управления и Иностранного отдела. Так, в 1921 г. ответственным представителем ИНО и Разведуправления для объединения всей западноевропейской сети и руководства ею был направлен в Берлин А. К. Сташевский, а объединенным резидентом в Польшу – М. А. Логановский[111]. К этому следует добавить и нередко практиковавшийся переход на службу из ИНО в Разведупр и оборотно. При этом как руководство объединённых резидентур, так и сотрудники агентурных аппаратов находились на должностях прикрытия официальных учреждений СССР.
Шаги в этом направлении были сделаны и в Китае, хотя объединённая резидентура просуществовала здесь недолго, что объяснялось как спецификой самого Китая и советско-китайских дипломатических отношений, так и эволюцией взглядов на проблему руководства соответствовавших органов и вышестоящих инстанций.
2 ноября 1922 г. Геккеру в Пекин за подписью Берзина была отправлена телеграмма, сообщавшая, что в Пекин выехал Я. Х. Давтян[112], который уполномочен объединить «нашу и ГПУ работу». Связь, финансирование, общие директивы предписывалось впредь осуществлять через Давтяна.
Следом была направлена телеграмма и Давтяну о Геккере, сообщавшая, что поступивший от последнего первый материал очень ценный. Из чего в Москве заключили, что Геккер будет работать хорошо, и предписывалось выделять на его разведывательную работу средства с максимальным их использованием. При этом Давтяну рекомендовалось подходить к Геккеру с достаточным тактом, не задевая его самолюбия.
Яков Христофорович Давтян (Давыдов), первый руководитель Иностранного отдела ВЧК, исполнял обязанности начальника ИНО с 20 декабря 1920 г., являясь одновременно заведующим Отделом прибалтийских стран и Польши. По линии НКИД Давтян какое-то время работал в представительстве РСФСР в Литве. В конце 1922 г. он был включён в дипломатическую миссию А. А. Иоффе в Китае, где выступал в качестве главного резидента ИНО ОГПУ и некоторое время – объединённого резидента советской разведки в Китае. Однако на Востоке, в отличие от Европы, особо объединять было нечего, а надо было начинать совместную работу под единым руководством, а этого как раз не получилось, хотя такие попытки предпринимались вплоть до 1926 г. как в самом Пекине, так и в Харбине.
Выбор кандидатуры Геккера как руководителя агентуры был крайне неудачен. Во-первых, у него не было никакого опыта агентурной работы. Во-вторых, его статус крупного военачальника подспудно формировал негативное отношение к непосредственной организации разведывательной деятельности как таковой. В-третьих, при наличии пусть и вполне оправданных амбиций ему претила необходимость подчиняться Давтяну, хотя и по достаточно ограниченному кругу вопросов, и, наконец, в-четвёртых, интенсивная дипломатическая деятельность советника Геккера по оказанию советской помощи «в деле объединения Китая» – его многочисленные контакты-переговоры с У Пэйфу и Сунь Ятсеном по указанию Иоффе явно мешали его разведработе. Хотя, с другой стороны, именно эти частые контакты с представителями враждовавших сторон создавали благоприятные условия для подбора лиц, могущих заинтересовать разведку. Иными словами, все это не только предопределило далеко не блестящие результаты разведывательной деятельности Геккера, но и, возможно, воспрепятствовало объединению резидентур военной разведки и ИНО ОГПУ в целом. К этому следует добавить и, по-видимому, сдержанную позицию в вопросе объединения представителей Иностранного отдела на местах и в первую очередь его главного резидента в Китае.
Основным направлением деятельности Давтяна и руководимых им резидентур, как, впрочем, и всех резидентур ИНО за границей в то время, было отслеживание активности эмигрантских белогвардейских организаций, в данном случае на Дальнем Востоке. Спустя год после приезда в Пекин Давтян докладывал в ИНО ГПУ: «Несколько слов о нашей специальной работе. Она идёт хорошо. Если Вы следите за присылаемыми материалами, то, очевидно, видите, что я успел охватить почти весь Китай, ничего существенного не ускользает от меня. Наши связи расширяются. В общем, смело могу сказать, что ни один шаг белых на всем Дальнем Востоке не остаётся для меня неизвестным. Всё узнаю быстро и заблаговременно».
Для таких, пусть, возможно, и преувеличенных, оценок собственных заслугу Давтяна были некоторые основания. Так, руководимая им, как главным резидентом, мукденская резидентура через свою агентуру в японских спецслужбах получила архив белой контрразведки на Дальнем Востоке. «Дорогой Михаил Абрамович, – писал Давтян своему преемнику на посту начальника Иностранного отдела Трилиссеру, – с сегодняшним курьером посылаю Вам весь архив белогвардейской контрразведки, полученный в Мукдене. Прошу принять меры, чтобы архив не замариновался и был использован…»
11 февраля 1923 г. Я. Х. Давтян сообщает в Центр: «Работу я сильно развернул… Уже теперь приличная агентура в Шанхае, Тяньцзине, Пекине, Мукдене. Ставлю серьёзный аппарат в Харбине. Есть надежда проникнуть в японскую разведку… Мы установили очень крупную агентуру в Чанчуне. Два лица, которые будут работать у нас, связаны с японцами и русской белогвардейщиной. Ожидаю много интересного».
Не всё, однако, шло безоблачно и гладко. «Я думаю, что было бы целесообразно мне отказаться от работы в ИНО, т. к. совершенно не могу согласиться с Вашими методами действий…», – писал он начальнику ИНО в связи с полученными указаниями. И еще. «Я полагаю, что в Пекине лучше видно положение дел, чем из Москвы. Если Вы с этим не согласны, то тогда прошу освободить меня от работы совершенно». – Писал Я. Х. Давтян в личном письме М. А. Трилиссеру 6 сентября 1923 г.
Непросто складывались отношения Давтяна и с руководством НКИД. «Думаю, что Пекин будет моей последней работой в этом милом учреждении. Хочу работать в Москве или, в крайнем случае, на Западе. Предпочёл бы с НКИД вообще порвать, ибо всё-таки не могу ужиться с ними», – написал Давтян в одном из писем в Москву. Основания для претензий к нему по линии Народного комиссариата по иностранным делам были весомые. В протоколе заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 23 марта 1923 г. говорилось: «Указать НКИД на необходимость принять все меры к расторжению заключённого т. Давтяном соглашения о КВЖД, поставив т. Давтяну на вид нарушение директив ЦК. Предложить НКИД впредь ответственных поручений не давать т. Давтяну». Подобная коллизия была связана с частной инициативой, проявленной Давтяном, исполнявшим обязанности чрезвычайного и полномочного представителя РСФСР в Китае, во время нахождения А. А. Иоффе с начала 1923 г. на лечении в Японии.
В Китае Я. Х. Давтян находился до 1925 г., после чего был направлен советником полпредства СССР во Франции, уже без совмещения дипломатической деятельности с разведывательной.
Я. Х. Давтяна на посту главного резидента ИНО в Китае сменил Сергей Георгиевич Вележев, бывший начальник Разведывательного управления Штаба помощника главкома по Сибири (октябрь 1921 – июнь 1922 г.).
Попытки сформировать объединённые резидентуры Разведупра и ИНО в Пекине и Харбине приводили к ряду коллизий, в том числе в части распределения выделяемых ассигнований, нежеланию передавать агентуру.
В 1923 г. на совещании РВС СССР под председательством Э. М. Склянского было признано нецелесообразным объединение агентурных аппаратов ИНО ОГПУ и Разведупра, следствием чего явилось разделение зарубежной агентурной сети и отказ от практики назначения объединённых резидентов. Эти мероприятия были завершены в основном к началу 1925 г. Тем не менее, к вопросу объединения военной и политической разведок неоднократно возвращались в последующие годы.
Наряду с Разведывательным управлением Штаба РККА (Разведывательный отдел Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА – ноябрь 1922 – апрель 1924 г.) разведывательную деятельность в Маньчжурии, Северном Китае и Монголии в то же время осуществляли штаб 5-й армии (сформирован на базе штаба НРА ДВР), а в последующем и штаб Сибирского военного округа, а также разведотдел Разведупра Штаба РККА при 19-м стрелковом корпусе.
В октябре 1922 г. в Китай на фоне вялых попыток создания объединённой резидентуры был направлен работник Центра Н. С. Николаевский, который должен был работать в интересах разведотдела штаба НРА (с ноября 1922 г. – разведотдела штаба 5-й армии) и которому, по указанию Берзина, Рандмер должен был передать пекинскую и харбинскую резидентуры. Пекинская нелегальная организация передавалась вторично (сначала Геккеру), хотя на самом деле с отъездом Гусева существовала только на бумаге. Поэтому в действительности речь шла о передаче только харбинской резидентуры в составе семи человек. Все эти агенты в большинстве своём работали по Белому движению, не владели китайским и английским языками, не имели постоянной работы и всецело зависели от выплаты им жалованья.
«Освещение Китая», по признанию самого Николаевского, «почти не производилось». На этом основании он распустил имевшийся состав резидентуры и заменил его лицами, владевшими китайским, японским, английским и монгольским языками. По месту своей службы агенты имели тесную связь со штабами войск как в Харбине, так и в Мукдене, а по роду своей службы были прикреплены к определённому району.
Стоимость агентурной сети, вместе с собственным содержанием, выпиской и переводами текущей японской и китайской прессы, обходилась Николаевскому до 1500 иен в месяц. При этом ясно было, что отсутствие достаточных средств не позволяет агентурной сети достигнуть ощутимых результатов.
Присматриваясь к работе английской и французской разведок в Северо-Восточном Китае, Николаевский отмечал, что содержание разведки «…им, несмотря на колоссальный аппарат, ничего не стоит благодаря наличию в их руках ряда коммерческих предприятий, как-то: сельскохозяйственных ферм в Мукдене, автобусное и автомобильное движение, табачные фабрики и пр.».
Констатируя априори факт отсутствия денег на создание коммерческих предприятий, Николаевский предлагал прибегнуть к использованию контрабандного товара из Советской России для снабжения им видных китайских сановников, японских консульских и военных деятелей, которые были чрезвычайно падки на этот товар и им приторговывали.
Общим отрицательным местом в организации агентурной работы в Китае в то время была частая смена руководителей, не всегда вызванная объективными обстоятельствами. Не миновала эта чаша и Николаевского.
Уже в июле 1923 г. он передал агентурную сеть в Харбине (14 человек) и Мукдене (6 человек) Перевалову, очередному резиденту Центра.
К концу октября 1923 г. Перевалов, занимая должность сотрудника представителя НКИД в Харбине, «ликвидировал» агентуру Николаевского и обратился в разведывательную часть штаба 5-й армии (начальник разведывательной части, в последующем разведотдела штаба А. П. Аппен) с просьбой отправить его «…в Москву для принятия участия в работе на Западе». Ходатайство Перевалова о переводе было удовлетворено в мае следующего года. К этому времени он ограничивался «услугами» четырёх осведомителей, которые в действительности занимались только переводами китайской прессы.
В июне 1923 г. в Харбин под прикрытием должности сотрудника управления уполномоченного НКИД СССР был направлен Борис Николаевич Мельников, бывший до этого начальником 2-го отделения агентурной части Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА.
Трудно переоценить роль этого человека в организации советской военной разведки на Дальнем Востоке. В апреле 1924 г. начальник Разведывательного управления Штаба РККА Я. К. Берзин следующим образом характеризовал своего подчинённого: «Тов. Мельников, Борис Николаевич… в разведке специально по Д/В работает с 1920 года. Лично побывал в Японии, Китае и в Монголии. Изучил и знает во всех отношениях как Китай, так и Японию. Весьма развитый и разбирающийся в сложной обстановке работник, не увлекающийся и не зарывающийся. Политически выдержан. Большая работоспособность и инициатива». И такого специалиста начальник Разведупра вынужден был передать для работы в Народный комиссариат по иностранным делам, так как этого «требовали интересы Республики».
Именно Мельников, по утверждению Я. К. Берзина, вёл «разработку плана организации нелегальной резидентуры Рамзая – Зорге в Японии» и инструктаж самого Зорге в 1933 г.
Следствием установления советско-китайских дипломатических отношений в мае 1924 г. явилось открытие советского полпредства в Пекине и консульств во многих административных центрах (и не только) китайских провинций. В Маньчжурии же произошло признание де-юре существовавших ранее полуофициальных представительств СССР с одновременным их переименованием, как, например, управление уполномоченного НКИД СССР в Харбине стало генеральным консульством, разумеется, с новыми штатами.
Однако процесс открытия консульств затянулся на месяцы; с ещё большей задержкой появились на местах резиденты Разведывательного управления под «крышей» сотрудников НКИД. Нередко обещанные должности приходилось «выбивать» у Наркомата по иностранным делам и далеко не всегда с положительным результатом. Люди уже находились на местах, а обещанные должности всё не выделялись, невзирая на многомесячную переписку. И это при том что военное ведомство готово было взять на себя часть финансирования выделяемых должностей.
В июне 1924 г. на должность консула в Харбине под фамилией Ивана Петровича Грандта был направлен Арвид Янович Зейбот[113], начальник Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА, т. е. бывший руководитель всей советской военной разведки. С 1925 по июнь 1926 г. Зейбот был генеральным консулом СССР в Харбине. Одновременно он занимал должность члена правления КВЖД. На этом посту Зейбот решал организационные вопросы в интересах военной разведки.
Пекинское и Мукденское соглашения 1924 г. регулировали, хотя и временно, советско-китайские отношения в части совместной коммерческой эксплуатации КВЖД. Должность заместителя председателя правления Китайско-Восточной железной дороги с 1924 по 1925 г. занимал другой бывший руководитель военной разведки – Ян Давидович Ленцман[114], который в августе 1920 – апреле 1921 г. был начальником Регистрационного управления Полевого штаба РВСР (с 4 апреля 1921 г. Регистрационное управление стало называться Разведывательным управлением Штаба РККА). Новая должность позволяла ему выделять «крышевые» штатные единицы для сотрудников разведки.
Уже сам факт присутствия в Китае в 1927–1929 гг. двух бывших руководителей военной разведки свидетельствовал о том, какое значение этой стране придавало советское правительство и коммунистическая партия. Более того, 30 декабря 1926 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление о назначении первого руководителя советской военной разведки Семена Ивановича Аралова[115] представителем советского правительства при национальном (уханьском) правительстве в Китае (в Ханькоу). И только зигзаги тамошних политических реалий в Китае воспрепятствовали выезду С. И. Аралова в Китай.
Тем временем Анатолий Ильич Геккер стал первым советским военным атташе в Пекине (июнь 1924 – май 1925 г.). В 1925–1929 гг. он уже являлся членом правления КВЖД. Довольно странная метаморфоза.
Следующим военным атташе на короткий срок, как и все последовавшие за ним военные руководители, стал Николай Михайлович Воронин (май – октябрь 1925 г.[116]). А. В. Благодатов[117], находившийся в Китае в 1925–1927 гг. в качестве военного советника, в своей книге «Записки о китайской революции. 1925–1927», вспоминая о деятельности Воронина в Пекине, писал: «После отъезда А. И. Геккера в Советский Союз на пост военного атташе был назначен бывший член Реввоенсовета Ленинградского военного округа Н. М. Воронин. Он был невысокого роста и так сильно хромал на одну ногу из-за ранения во время Гражданской войны, что ходил вприпрыжку. Благодаря его походке, он сразу же бросался в глаза обитателям посольского квартала, благо к тому же он отличался общительным характером. Как бы он ни переодевался, иностранные разведчики по походке тотчас же узнавали советского атташе…
На плечи Воронина легла весьма тяжёлая и ответственная задача: в сложной обстановке Китая руководить работой военных советников через начальников групп – крупных и авторитетных военачальников Красной армии, таких как В. К. Путна, В. К. Блюхер, Н. В. Куйбышев, В. М. Примаков. Одновременно Воронин должен был выступать как авторитетный референт по военным вопросам нашего посла Л. М. Карахана».
С 22 октября 1925 г. военным атташе в Пекине был утверждён Александр Ильич Егоров, известный полководец Красной армии, но уже в марте 1926 г. он был отозван в СССР.
До августа 1926 г. и.о. военного атташе в Пекине был имевший опыт разведывательной работы Альберт Янович Лапин (Лапинь, Лапиньш)[118], который до этого состоял в группе военных советников сначала в Кайфыне, а затем в Калгане. Его переводу из Кайфына предшествовала поданная по команде докладная записка «Оценка основной линии нашей работы в т. н. национальных армиях в Китае», представлявшая собой «…пространный принципиальный доклад… о вреде нашей работы в Китае».
Последним военным атташе в Китае (с сентября 1926 по апрель 1927 г.) был ещё один бывший руководитель военной разведки – Роман Войцехович Лонгва.
Деятельность военных атташе регламентировалась «Инструкцией военным представителям, посылаемым в иностранные государства» от 22 декабря 1920 г. (вскоре военные представители начнут называться военными атташе). Инструкция учла особенности становления института советских военных атташе: в начале 20-х годов на должность военного и морского представителей в основном назначались бывшие офицеры Генштаба Российской армии и Морского флота, перешедшие на сторону советской власти, и которые в подавляющем своём большинстве были беспартийными. В связи с этим предусматривалось введение в аппарат военного представителя на должности помощников военных представителя членов партии, на которых возлагалось руководство агентурой. Так, в докладе по Регистрационному управлению Полевого штаба на имя заместителя председателя РВСР Э. М. Склянского от 28 октября 1920 г., «…ввиду предстоящей посылки в Финляндию нашей дипломатической миссии и открывающейся возможности послать и военное, и морское представительство», испрашивалось утверждение следующих кандидатур:
«1) На должность военного представителя – Генерального штаба Петра Ивановича Изместьева.
2) На должность помощника – Александра Александровича Инно.
3) На должность морского представителя – Евгения Андреевича Беренс».
Представляя на утверждение Реввоенсовета Республики в ноябре 1920 г. «Инструкцию военным представителям, посылаемым в иностранные государства» начальник Регистрационного управления Полевого штаба РВСР Я. Д. Ленцман пояснял: «Принимая во внимание то обстоятельство, что сбор необходимых сведений затруднён без тайной разведки и что тайную разведку с большим успехом может провести только лишь член партии, которому, безусловно, доверяет Регистрационное управление и местные партийные органы, услугами которых приходится пользоваться, нами введена в штат военного представительства обязательная должность помощника военного представителя, безусловно, члена коммунистической партии при беспартийном военном представителе».
Согласно инструкции, распределение задач между военным представителем и его помощником в части добывания разведывательной информации выглядело следующим образом. На военного представителя возлагался «…сбор сведений о государстве, в котором он находится, попутно в сопредельных странах, а равно во всех государствах: а) об организации вооружённых сил, б) о всех новейших изобретениях в области военной техники». Кроме того, военному представителю вменялось в обязанность исполнять «…все те задания и приказания, которые на него будут возложены главою дипломатической миссии или начальником Регистрационного управления».
На помощника военного представителя, каковой должен быть, безусловно, членом Российской коммунистической партии, возлагались: «а) функции, соответствующие комиссарским при военном представителе, б) руководство тайной разведкой, если таковую будет признано необходимым иметь в том государстве, где он находится».
Сбор сведений должен был производиться следующими способами: «а) путём изучения иностранной и военной литературы; б) путём извлечения необходимых сведений из периодической печати; в) путём непосредственных наблюдений; г) путём получения сведений через особо доверенных лиц, причём все поручения доверенным лицам даются помощником военного представителя».
Однако не всегда военные представители были беспартийными, так же, как и их помощники «безусловно» партийными. В случае, когда военный представитель являлся членом РКП(б), то обязанности по организации тайной агентурной разведки возлагались на него. При этом к нему, в случае необходимости, мог быть прикомандирован военный специалист – не член партии.
В Китае, куда военными атташе назначались только члены партии, тем не менее, организаторами агентурной разведки выступали не они, а резиденты, занимавшие должности прикрытия при посольстве СССР. Телеграмма Берзина военному атташе в Пекине от 17 сентября 1925 г., в которой он сообщал, что он согласен подчинить ему разведывательные группы в Китае, общей ситуации не изменили. Однако из телеграммы не следовало, что военному атташе передавались функции организатора разведывательной работы резидентур. Речь шла о наделении военного атташе полномочиями постановки задач по добыванию разведывательной информации.
Важность Харбина как центра Маньчжурии, откуда могла исходить непосредственная угроза Советскому Союзу со стороны Японии, использование находившихся здесь белогвардейцев, а также присутствие на ответственных постах в генконсульстве СССР и правлении КВЖД А. Я. Зейбота и А. И. Геккера предопределило создание центральной харбинской резидентуры для Северо-Восточного, Северного и Центрального Китая, а также Кореи (Сеула).
Харбин был заложен на правом берегу реки Сунгари, притока Амура, в 1898 г. с началом строительства КВЖД, в её полосе отчуждения. В 30-е годы Харбин являлся торгово-экономическим и политическим центром Северной Маньчжурии (Особого района Трёх Восточных Провинций Китая), её столицей. В 1931 г. население Харбина насчитывало 332 тыс. жителей, из них 75 % китайцев и свыше 10 % русских. Одновременно Харбин считался центром контрабандистской и шпионской деятельности на Дальнем Востоке.
Контрабандная торговля, включая провоз опиума, золота, различных драгоценностей, имела широкое хождение на КВЖД. Опиум в Китай шёл из Приморья, где корейцы и китайцы засевали маком огромные пространства, очищенные в Уссурийской тайге. В контрабандной торговле опиумом участвовали пограничные чиновники, железнодорожный обслуживающий персонал, полиция. Операциями по перевозке опиума ведали особые компании, возглавляемые дельцами, среди которых были корейцы, европейцы, старожилы-железнодорожники, китайцы и русские. Доставлялся он со станции Пограничная в Харбин в паровозах, в пассажирских вагонах и вагонах-ресторанах, в которых его прятали за разборными стенками. Опиум доставлялся пачками по несколько фунтов, обёрнутых в свинцовую бумагу и резиновую ткань, чтобы скрыть специфический запах.
Другим видом контрабанды были золото, драгоценности, меха, предметы искусства, конфискованные советским правительством и направляемые через Маньчжурию на иностранные рынки. Их провозом ведали люди, часто служившие паровозной и вагонной прислугой, арендаторами вагонов-ресторанов, буфетчиками. Почти все они, зачастую против своего желания, были связаны с различными советскими организациями, включая Далькрайком, Северо-Маньчжурский коммунистический комитет, ГПУ и т. д.
В конце 1924 г. выпускник Восточного отдела Военной академии РККА В. Т. Сухоруков[119] был направлен на разведывательную работу в Китай. Вопрос о должности прикрытия предполагалось решить на месте. В этой связи Берзин телеграфировал в генконсульство СССР в Харбине Грандту (А. Я. Зейботу) с просьбой временно пристроить Сухорукова «по своей или НКИД линии». Под «своей линией» имелось в виду одно из структурных подразделений КВЖД, членом правления которой он являлся. Хотя, надо сказать, для Зейбота обе «линии» были «своими». В конечном итоге Сухоруков был назначен на должность сотрудника для поручений генконсульства.
Здесь же, в Харбине, находился сотрудник Разведупра Рыбаков («Рябинин», «Михаил», «Степан Сихалин»), который зарекомендовал себя как вдумчивый, инициативный агентурный работник.
По состоянию на 15 октября 1925 г. агентурная сеть харбинской резидентуры насчитывала 17 агентов, в том числе восемь китайцев.
Среди наиболее результативных источников резидентуры проходил агент по кличке «Косырев». Сотрудничал с ноября 1924 г. Русский. Беспартийный. Профессия – драгоман (переводчик при дипломатических представительствах и консульствах стран Востока). Служил в Главном управлении окружных войск Харбина. Проявил себя как добросовестный, честный работник. «Косыревым» был завербован китаец, поручик Главного штаба Охранных войск, имевший доступ к дислокации войск, в том числе и армии Чжан Сюэляна. У китайца-поручика были широкие связи среди военных в Мукдене, Гирине и Цицикаре. По-русски он совершенно не говорил. Задания ему давались при личном свидании «Косыревым». Самим «Косыревым» и китайцем-поручиком было добыто большое количество документов, получивших высокую оценку.
Другим не менее результативным был агент по кличке «Степаничук». Сотрудничал с разведкой с 1921 г. Беспартийный. Русский. Бывший ротмистр, бывший адъютант Разведывательного отделения Заамурского военного округа. Хорошо знал Китай и Японию. Был чрезвычайно полезен, так как имел хорошее военное образование и опыт старого разведчика. Давал сведения по контрразведке, переводил секретные документы. Имел связи среди белогвардейцев, японцев местной колонии и других городов Маньчжурии и Кореи. Был известен в местных кругах как журналист, переводчик, военный. Через него было добыто много документальных материалов, получивших высокую оценку руководства разведорганов.
Среди русских агентов в харбинской резидентуре был и бывший белый генерал по кличке «Иванов», служивший инструктором по артиллерии в штабе мукденских войск. Имел связи среди белоэмигрантов и китайцев. Проявил себя хитрым, но трусливым агентом. Особого усердия не проявлял и нуждался в постоянном нажиме. Был полезен как знаток артиллерии, стоявшей на вооружении армии Чжан Сюэляна.
Из китайских агентов в лучшую сторону отличался бывший подполковник, член партии Гоминьдана. В его характеристике говорилось: «Служил в Главном полицейском управлении. Имел связи исключительно среди военных. Был хорошо образован и развит. Мог объясниться по-русски. Честный и искренний гоминьдановец, преданный идеям Сунь Ятсена». Решительность сочеталась в нём с большой осторожностью.
17 апреля 1925 г. состоялось первое заседание Китайская комиссии Политбюро ЦК РКП(б) Из Протокола № 1 Заседания Китайской комиссии (присутствуют Уншлихт, Чичерин, Войтинский, Петров, Лонгва, Мельников, Бортновский и «Берзин»):
«Слушали: 1. Информация о положении в Китае (докл[адчик] Лонгва).
Постановили: 1. Принять информацию к сведению. Констатировать, что обстановка в Китае обостряется и развёртывающиеся события требуют усиления нашей помощи. События не форсировать, тщательно взвешивая в каждом отдельном случае целесообразность оказания помощи.
…
Слушали: 5. Отношение к Фэн Юйсяну и другим генералам.
Постановили: 5. 1) Признать возможным оказание помощи Фэн Юйсяну на следующих условиях:
а) Отпускаемая помощь должна компенсироваться или полностью деньгами, или частично деньгами, частично сырьём. Порядок и условия платежей устанавливаются в зависимости от основного политического соглашения. Расходы по транспорту во всяком случае должны быть покрыты немедленно.
б) Между Фэн Юйсяном, Внешней Монголией и нами заключается устное тройственное соглашение о дружбе и взаимных услугах, Фэн Юйсян выдаёт одностороннее письменное обязательство о принятии нашей программы относительно Монголии и об отдаче (об отказе в предоставлении. – Авт.) каких бы то ни было концессий иностранцам в р-не его влияния.
…
3) Категорически высказаться против замены помощи оружием финансовой помощью.
4) Аналогичные условия (п. 1) поставить другим генералам.
5) Дальнейшую посылку оружия предпринять только после получения тов. Караханом ответа относительно концессий.
Слушали: 6. О посылке некоторого количества оружия в распоряжение тов. Карахана для безвозмездной помощи генералам.
Постановили: 6. Тов. Уншлихт сообщает, что это оружие уже послано в количестве 2000 японских и 2000 германских винтовок и соответствующее количество патронов.
…
Слушали: 8. Об организации руководящего центра в Пекине.
Постановили: 8. Для руководства всей военной работой в Китае сделать в Пекине центр в составе Председателя – полномочного представителя СССР тов. Карахана, членов – военного руководителя тов. Геккера и руководителя военно-политической работой тов. Воронина (выделено мной. – Авт.)».
В качестве военного руководителя выступал военный атташе, который должен был осуществлять руководство работой военных советников через соответствующих начальников групп. Возлагаемая на центр задача по руководству всей военной работой в Китае была чрезвычайно сложна из-за крайне запутанной внутриполитической обстановки в стране, в которой продолжалась гражданская война, а наряду с центральным правительством в Пекине существовало национальное правительство в Кантоне, в Маньчжурии единовластным правителем являлся Чжан Цзолинь.
К этому следует добавить трудности в организации связи и наличие таких авторитарных фигур на Юге страны, как главные политический и военный советники при «национальном» (кантонском) правительстве М. М. Бородин и В. К. Блюхер соответственно, которые по определению не собирались подчиняться никакому центру.
Спустя месяц после принятия решения Китайской комиссией, 20 мая 1925 г., Фрунзе в письме к Карахану дал пояснения насчёт штатной структуры создаваемого Центра: «Никакого штаба в Пекине создавать не будем: допустимо лишь некоторое увеличение его разведывательной части и числа переводчиков в группах». Председатель РВС СССР поставил задачу поднять «…на должную высоту информацию о событиях, действующих силах и создающемся положении, а также оценки этих сил и группировок». «Мы до сих пор, например, не знаем, что на самом деле происходит на Юге. Необходимо знать не только голые отрывочные факты, а обстановку с фактами», – отмечал М. В. Фрунзе. К этому времени состоялось решение о переводе Геккера на работу в Харбин. Не исключено, что именно распределения обязанностей в созданном центре по руководству военной работой в Китае с председательством в лице полпреда Карахана явились тому причиной.
Противостояние полпреда и военного атташе (если таковое имело место) отрицательно сказывалось на организации информационной работы в целом и зависело во многом от масштаба фигур, занимавших эти должности. В своём докладе о ведении разведки в Калганской группе военных советников летом – осенью 1925 г. начальник штаба группы Н. В. Корнеев (находился в распоряжении Разведупра штаба РККА) отмечал:
«В смысле военного и военно-политического руководства в Пекине царит двоевластие. Полпред есть фактически высшая политическая инстанция. В нашем деле, где политика на каждом шагу, он естественный руководитель, что особенно подчёркивается личностью хана (Карахана. – Авт.). Наряду с этим существует „военный атташе“, который по укрепившейся у нас традиции (в Китае) не является „атташе“ (буквально с французского языка „прикреплённый“. – Авт.), а поставлен в положение командующего, по меньшей мере, фронтом, что подчёркивается назначением на эту должность лиц с „именем“. Военный атташе является для военных инстанцией [фигурой], стоящей рядом с послом, даже материально от него независимой. При таком положении дела сравнительное благополучие м.б. достигнуто лишь моральным подчинением одного другому. В данном случае (считаясь с характером хана) мы видим, что двоевластие не сказывается при безвольных атташе, но оно, несомненно, даёт себя почувствовать при столкновении равных характеров». Военным атташе в описываемый период являлся Н. М. Воронин, который на своей должности продержался с мая по октябрь 1925 г.
«Отсутствием организационного единовластия, – продолжал начальник штаба калганской группы военных советников, – объясняется и огромная раздутость аппарата (достаточно подсчитать число информучреждений), ведущего параллельную работу, и не всегда удовлетворительно ведущего». А вледствие того, что военный атташе с его аппаратом занимался «…не только своим прямым делом, но и высокой политикой», получалось неудовлетворительное руководство группами и их администрирование. Сам же аппарат военного атташе, по словам Корнеева, имел «…весьма относительное представление о составе групп, их жизни, потребностях и средствах». И работа аппарата военного атташе, «…будучи лишена планомерности и какой-либо руководящей идеи, превращается в пустую канцелярщину».
Объявление о создании центра по руководству военной работой в Китае неизбежно должно было привести и привело к формированию специальной структуры, которая находилась бы «под рукой» и осуществляла координацию и руководство разведывательной деятельностью именно из Пекина. Имевшийся к тому времени разведывательный центр в Харбине, ограничивал свою деятельность Северо-Восточным, Северным и формально Центральным Китаем и был не в состоянии охватить весь Китай даже в силу своего географического положения.
Уже в августе 1925 г. Разведывательным управлением стал прорабатываться вопрос о переводе разведывательного центра в Пекин, с подчинением ему в «оперативном отношении Харбина и Кореи». Под оперативным подчинением подразумевалось «исполнение заданий тройки [в] лице Воронина» – в то время военного атташе в Пекине.
В Харбине работой должен был руководить Геккер при наличии помощника, которого нужно было отобрать на месте. В качестве такого помощника был определён Д. Ф. Попов[120] (псевдоним – Горайский), выпускник Восточного отдела Военной академии РККА 1924 г.[121]
Необходимость в военных востоковедах заставила Реввоенсовет Республики в лице его председателя Л. Троцкого подписать приказ 20 января 1920 г. № 137, согласно которому при Академии Генерального штаба РККА с 1 февраля 1920 г. учреждалось Восточное отделение.
В положении о Восточном отделении отмечалась необходимость подготовки специалистов востоковедов для службы на восточных окраинах и в сопредельных странах Среднего, Ближнего и Дальнего Востока, в том числе и по военно-дипломатическому профилю.
На Восточном отделении изучались турецкий, персидский, хиндустани, английский, арабский, китайский, японский, корейский и монгольский языки. Кроме того, слушателям преподавались краткий курс мусульманского права, страноведение, военная география, история и практика дипломатических отношений, торговое право. Изучение этих дисциплин не освобождало слушателей от штудирования военных наук общего академического курса. Срок обучения устанавливался в два года.
В последующем Восточное отделение Академии Генерального штаба стало Восточным отделом этой же академии (с 1921 г. стала называться Военной академией РККА), затем Восточным, Специальным факультетом Военной академии им. М. В. Фрунзе. Главным руководителем Восточного отделения Военной академии РККА с 1921 г. состоял Снесарев Андрей Евгеньевич[122], (начальник академии в 1919–1921 гг.), имевший богатый опыт сбора разведывательной информации о странах и армиях Востока. Снесарев был выдающимся русским военным востоковедом, географом, этнографом, одним из основоположников и теоретиков школы русского военного востоковедения.
Попов и уже упоминаемый Сухоруков были далеко не единственными выпускниками Восточного отдела Военной академии РККА 1924 г., направленными на работу в Китай по линии Разведывательного управления (первый выпуск Восточного отдела состоялся в 1923 г. в количестве восьми человек). В разное время на крышевые должности НКИД были отправлены В. Я. Аболтин[123] и П. Ю. Боровой[124]. Среди военных советников в Китае оказались И. И. Зильберт[125], И. К. Мамаев[126] и Ф. Г. Мацейлик[127]. А Карл Мартынович Римм[128] с начала 1932 г. являлся помощником Зорге в шанхайской нелегальной резидентуре. В выпускной характеристке Аболтина значилось: «Может быть использован на ответственной военной или политической работе на Востоке». На «политическую работу» – референт НКИД – был направлен выпускник Восточного отдела Военной Академии РККА 1924 г. Г. М. Григорьев[129], уже с 1925 г. работавший по линии ИНО ОГПУ в Китае. В том же 1924 г. Восточный отдел Военной академии окончили и два сотрудника ОГПУ – Н. И. Эйтингон[130] и В. П. Алексеев[131], командированные в Китай по линии ИНО под прикрытием должностей Народного комиссариата иностранных дел за границей.
Именно выпускники Восточного отдела Военной академии РККА 1924 г. оказались под угрозой провала, ещё не успев выехать за пределы страны. В феврале 1925 г. Берзин получил письмо от резидента Разведупра в Харбине следующего содержания: «Из Шанхая в своё время прибыл сюда иллюстрированный журнал „Огонек“, где сфотографирован последний выпуск Военной академии и Восточного отдела. Прекрасный снимок. Особенно, как назло, хорошо вышли восточники. Тов. Муклевичу не мешало бы охладить пыл и страсть к фотографированию окончивших Восточный отдел. На опыте приходится убеждаться, что этим мы очень помогаем противнику расшифровывать приезжающих сюда на работу наших товарищей».
Речь шла о фотографии, помещённой в «Огоньке» (№ 34) за 17 августа 1924 г. под заголовком «Четвёртый выпуск красных генштабистов». Под фотографией имелся ещё и не совсем складный пояснительный текст: «Торжественный выпуск окончивших военную академию Рабоче-крестьянской Красной армии. Это уже четвёртый выпуск обучающихся в академии. Окончившие займут ответственные командные должности в Красной армии». Издававшийся с апреля 1923 г., журнал быстро завоевал популярность, его выписывали и читали в разных странах.
Берзин сразу же оценил, какую опасность таили в себе подобные публикации. 10 февраля 1925 г. он направил докладную И. С. Уншлихту, члену РВС, курировавшему деятельность советской военной разведки. Сообщая Уншлихту выписку из письма харбинского резидента, Берзин просил дать указание руководству Военной академии воздержаться впредь от помещения фотографий выпускников, особенно Восточного отдела, в открытых изданиях.
Уже 14 февраля комиссару Военной академии РККА Р. А. Муклевичу было направлено письмо, подписанное Уншлихтом, с запрещением помещать в газетах и журналах снимки выпускников Военной академии и в первую очередь, Восточного отдела. Для сведения Муклевича сообщалось: «Часть слушателей Восточного отдела попадёт на нелегальную и конспиративную работу в страны Востока, ввиду чего неизбежны случаи расшифрования неофициальных зарубежных работников». Непоправимый вред для оперативной работы представляла и изначальная «засветка» сотрудников военной разведки на «крышевых» должностях, облегчая деятельность специальных служб противника по выявлению агентуры советских разведчиков среди местных граждан и иностранцев в стране пребывания.
29 декабря 1925 г. в Харбин поступила телеграмма Берзина, адресованная «Грандту», Геккеру, «Гришке». В телеграмме сообщалось, что в Китай направляются В. С. Рахманин[132] и Анисимов. «Первый – хороший работник, партиец, второй – весьма опытный разведчик из белых». Берзин обещал ещё «подбросить» людей, однако это во многом зависело от материальной помощи дороги. Показательно, что руководитель военной разведки помимо «Грандта» – Зейбота и Геккера, которому так и не дали псевдоним, обращался к «Гришке» – Кристапу Салныню[133], работавшему «по активке» – организации партизанских отрядов, подготовки и организации диверсионных актов.
Вот как описывает деятельность Салныня в Китае Я. К. Берзин в своих показаниях на допросе от 4 марта 1938 г.: «В 1925–27 гг. Салнынь находился в командировке в Китае, куда был командирован для помощи в подготовке ККП (Китайская коммунистическая партия. – Авт.) партизанских и диверсионных кадров. Позже в 1928–29 гг. работал на Дальнем Востоке и Северной Маньчжурии по созданию диверсионных групп. При Салныне, кажется в 1928 году, был провал Л. Я. Бурлакова с двумя чемоданами подрывных средств. Во время конфликта в 1929 году Салнынь работал в РО ОКДВА по организации диверсионных и партизанских отрядов».
Вместе с Салнынем «по активке» работал Иван Цолович Винаров («Ванко»)[134]. В своей автобиографии он оставил следующее свидетельство о пребывании в Китае в эти годы: «В январе 1926 г. я был вновь командирован в Китай, где проработал на спецработе три года. Большую часть времени в Северном Китае – в Харбине. Главная работа была сосредоточена на подготовке к конфликту как с китайцами, так и с японцами. Она заключалась в подготовке боевых групп и устройстве тайников, где мы хранили оружие и взрывматериалы. Во время конфликта на КВЖД всё это было использовано, т. е. люди, оружие и взрывматериалы. Вели также большую работу по использованию китайских партизан „хунхузов“ (буквально „рыжебородые“. – Авт.) против реакционно настроенных китайских генералов». Далеко не все воспринимали хунхузов как партизан, а относились к ним в отличие от Винарова как к заурядным разбойникам и бандитам.
В 1926 г. Винаров, равно как и Салнынь, некоторое время был прикреплён в качестве советника по разведке и организации диверсионных актов к 1-й Национальной армии, первым командующим которой был Фэн Юйсян.
Однако основной задачей, которая возлагалась на него с Салнынем, были поставки и продажа оружия. В первую очередь – военным структурам КПК, воевавшим друг с другом генералам и уже упоминавшимся хунхузам.
Оружие, которое продавали Салнынь и Винаров, чаще всего было трофейное (английское, французское, чехословацкое), доставшееся от взятых в плен солдат армий Колчака и от изгнанных войск интервентов. «Оно было не новое, но вполне сохранившееся, смазанное и с запасом боеприпасов к нему. Гриша лично подбирал его на военных складах в Хабаровске и Владивостоке», – писал в своих воспоминаниях Иван Винаров.
«Мирные» грузы для Китая закупались в Берлине, Вене, Праге и Белграде. Но поступали в Китай они всегда после переупаковки в Хабаровске или Владивостоке.
С целью приобретения оружия для последующей продажи Салнынь и Винаров время от времени ездили в Европу, чтобы на месте оформить очередной заказ или же продать там экзотические китайские товары: фарфоровые вазы, статуэтки и сервизы, изделия из лака и слоновой кости, искусную китайскую резьбу по дереву, гобелены, изящные бамбуковые зонтики, веера, всевозможные изделия народных умельцев. Все эти операции осуществлялись под прикрытием торговой фирмы. Связной группы была жена Винарова Галина Петровна Лебедева, которая работала шифровальщицей в полпредстве в Пекине и в генеральном консульстве в Харбине.
Существовавшая конкуренция на рынке оружия в Китае, о чём уже упоминалось, преследование данного вида деятельности китайскими властями делали эти деликатные операции весьма опасными. Подтверждением тому является предостережение, направленное Центром «Гришке» в Харбин в июле 1925 г. В частности, обращалось внимание Салныня, что товар «известной» марки провален, в этой связи следовало немедленно прекратить его реализацию, чтобы избежать мирового скандала.
17 сентября 1925 г. на ст. Пограничная (на китайской стороне) был арестован с поличным (с двумя чемоданами подрывных средств) «Аркадий» – Л. Я. Бурлаков[135].
Первоначально предполагалось, что взрывчатка и подрывные машинки будут переброшены только до советской станции Гродеково, до дальнейшей проработки вопроса. Однако из Пекина поступила директива «ускорить дело». Именно поэтому пришлось отбросить многие конспиративные детали, необходимые для нелегального провоза взрывчатки, и пойти «на авось», что и привело к полному провалу операции.
В «Справке о тов. БУРЛАКОВЕ Л.Я. (Аркадий)» Салнынь писал 21 октября 1930 г.:
«Во время снабжения Китайской Кантонской армии оружием, работал по переброске оружия в Китай. В 1925 году во время занятия Пекина и Тяньцзина войсками Китайской Народной Армии имел задание взорвать Мукденский Военный Арсенал (выделено мной. – Авт.). 18-го октября 1925 г. при переброске взрывматериала и подрывных машинок для этой цели был на ст. пограничная арестован китвластями с наличными [поличным]. При допросах подвергался страшным пыткам, но ничего не выдал, наоборот, желая замять следы и оградить от этого дела СССР, выдавал себя за члена белобандитской организации, которая на территории СССР в районе Забайкалья подрывала полотно жел. дороги и что взрывматериал был назначен для этой работы и перевозился через Китай по КВЖД транзитом. По суду получил 8 1/2 лет каторги при Мукденской тюрьме. Чтобы провести свою версию о белых до конца, в 1928 г. подал через китвластей в адрес Генконсультсва СССР в Мукдена на имя ВЦИК СССР просьбу о помиловании и принятии в подданство СССР.
Летом 1930 г. после ликвидации конфликта на КВЖД в Маньчжурии был освобождён из тюрьмы вместе с другими гражданами СССР».
Этот случай, о котором упоминал в своих показаниях и Я. К. Берзин, заслуживает дополнительных комментариев, так как, ко всему прочему, косвенно характеризует и диверсионную деятельность самого Салныня, и повествует о людях, которые ею занимались.
19 сентября 1925 г. Берзин в связи с полученной телеграммой об аресте Бурлакова предписывал «Рябинину» (Рыбакову) принять вместе с «Гришкой» (К. Салнынем) все меры для ликвидации последствий, «не стесняясь средствами». 11 ноября 1925 г. на имя Берзина из Харбина была отправлена телеграмма, сообщавшая, что дело «Аркашки» (Л. Я. Бурлакова) передано Мукденскому окружному суду и что по всем линиям приняты меры, чтобы установить связь и освободить «Аркашку».
Уже после освобождения Бурлаков подготовил доклад об обстоятельствах дела, в котором достаточно подробно остановился на своём пребывании в тюрьме. Это небезынтересно с познавательной точки зрения: здесь и психология китайских полицейских и смотрителей тюрем, и подробности тюремного быта (а через тюрьмы проходили и китайская агентура, и советские граждане – сотрудники IV управления и Коминтерна, а также служащие КВЖД); здесь, наконец, описание мытарств самого героя.
До этапирования в Мукден Бурлаков провёл две недели в харбинской тюрьме, где получил «с воли» заделанную в пуговицу «цидульку», сослужившую ему большую службу, так как позволила ему выработать линию поведения на допросах. Поэтому ему удалось уточнить свои первоначальные показания, «назвавшись мстящим большевикам за убийство отца».
Из Харбина Бурлаков был переведен в мукденскую каторжную тюрьму. Говоря о тюремной системе Китая, Бурлаков даёт ценные советы и рекомендации соратникам. Прежде всего, «идя на рисковое дело», каждый товарищ должен был иметь лишнюю сотню в кармане. Деньги – это был в Китае такой документ, с которым можно было обойти много препятствий, только не нужно было бояться давать взятки. Будь то простой полицейский или начальник полиции – разница заключалась лишь в том, что от первого можно было отделаться десяткой, а от второго – сотней. Допросы китайцы вели бессистемно и руководствовались чаще всего только фактами и вещественными доказательствами, обнаруженными в ходе ареста, и если арестованный аргументированно мог объяснить происхождение найденных при нём предметов или вещей, привлекая свидетелей, то это могло оказать положительное воздействие. Отсюда не следовало пренебрегать никакими знакомствами, которые могли пригодиться, а лучше всего было обзаводиться солидными знакомствами. Необходимо было вести себя на допросах тихо, так как китайцы любили смирных, не нужно было противоречить в мелочах, зато нужно было быть настойчивым в фактах. Китайцы мстительны, но достаточно было похвалить их, и месть могла перейти в доброжелательство. Пытки при допросах китайцы применяли по букве закона, а не по необходимости, и избежать пытки можно было только подкупом или расположением к себе.
В Мукденской тюрьме Бурлаков просидел четыре года и шесть месяцев. Около года его продержали в одиночке, а последовавшие за этим восемь месяцев – в кандалах.
Кормили в тюрьме скверно. Русские получали по 1,5 фунта хлеба, 6–8 золотников мяса (золотник – 1/96 фунта, в современном исчислении 4,26 г. – Авт.) и несколько картофелин. Причём мясо выдавалось сырым, и готовили его или сами, или чаще всего сокамерники-китайцы.
Благодаря систематической помощи, поступавшей извне до советско-китайского конфликта на КВЖД в 1929 г., в отношении питания «жили сносно».
В китайской тюрьме, располагая деньгами, можно было выжить. Но если не было денег и связей на воле – это означало верную смерть, так как на тюремный паёк в условиях антисанитарии прожить было невозможно.
Из двух тысяч китайских заключённых в мукденской тюрьме ежедневно умирали от трёх до пяти человек. Медицинской помощи почти не оказывалось, если не принимать в расчёт китайского «доктора», который лечил «пилюлями на простой глине».
Никакой дисциплины в тюрьме не было. Все порядки строились на купле и продаже. Начальник и администрация тюрьмы являлись монополистами «внешней» торговли, а старшины камер и коридоров – арестанты-долгосрочники – выступали монополистами «внутренней» торговли. Продавалось и покупалось всё. Старшие корпусов торговали кандалами, камерами и т. д.
В тюрьме Бурлаков, чтобы выжить, прежде всего, детально изучил часовой механизм. Ремонт часов был вызван не только любопытством, но и практической необходимостью, так как часовое мастерство поставило Бурлакова в привилегированное положение, т. е. заменило деньги, за которые в тюрьме покупался статус.
Помощь с воли материальная была вполне достаточна, но моральная или отсутствовала вообще, или принимала формы недопустимого бюрократизма и бесчеловечности (передачи поступали через сотрудников генконсульства СССР в Мукдене). Хотя советский консул в Мукдене избегал посещать Бурлакова, но из средств харбинского резидента «Марка» (Власа Рахманина) регулярно выплачивал жене Бурлакова по 200 долларов в месяц.
«Намёток к побегам было много – вырабатывали различные варианты, но когда дело доходило до проведения в жизнь, все намётки коверкались и оставались рожки да ножки. Например, один из вариантов был таков. С воли через стену перебрасывают верёвку, мы же внутри подготовляем выход из камеры во двор, выбивая косяк окна – свою работу мы проделали блестяще, каково же было удивление, когда за два дня до ухода нам присылают верёвку с кошкой и сообщают, что и стену должны перелезать сами. Один из нас троих, Власенко, отказался, мы же двое согласились, но просили неделю отсрочки, так как уход из камеры двоих, оставляя третьего, был бы не товарищеским поступком. Однако, нам не разрешили, и снова начали разрабатываться планы».
Посещения в тюрьме на Бурлакова не распространялись, так как он, согласуясь со своими показаниями, старался держать себя как белогвардеец. И ему это удалось, так как сидевшие здесь белые эмигранты относились к нему с доверием. За четыре года через тюрьму прошло немало русских, среди них было и несколько совграждан: Апрелев, служащий Дальбанка, «…Батраков, пекинский работник разведки, хороший парень, но невоздержанный». Попал в тюрьму, по словам Бурлакова, и некий Черемник, «эмигрант-поручик, агент Батракова, большая дрянь».
Тюрьма не сломила советского разведчика. В заключениие своего доклада Бурлаков писал: «… не могу обойти молчанием некоторых радостных явлений, редко заглядывавших к нам в тюрьму. Письма „дяди Гриши“ и вести об удачах в Союзе. Грише сердечное спасибо за заботы. Вышел из тюрьмы 14 апреля 1930 г., досрочно на 1 м[есяц] 18 дней. Согласно ходатайства и обмена на кит[айских] офицеров.
… С ком[мунистическим] приветом, Бурлаков.
12/XI-30 г.
г. Свердловск».
Бурлаков вышел на свободу в обмен на пять китайских офицеров, взятых в плен во время вооруженного конфликта на КВЖД.
В первой половине 1926 г. в Харбине появился И. Г. Чусов[136], окончивший, как и В. Т. Сухоруков, Восточное отделение Военной академии РККА в 1924 г. Он прибыл не из Москвы, а из Читы, где работал начальником разведотдела Сибирского военного округа. Пристроен он был примерно так же, как и его сокурсник.
С 1 марта по 1 сентября 1926 г. в поездке по Маньчжурии находился выдающийся русский, советский востоковед Д. М. Позднеев[137], автор трёхтомного труда «Материалы по истории Северной Японии и её отношений к материку Азии и России». С 1923 г. Позднеев преподавал в Военной академии РККА, видимо, это и способствовало тому, что он был направлен в командировку по линии Разведупра якобы с целью сбора материалов для издания книги по Маньчжурии.
14 июля 1926 г. он направил доклад помощнику начальника Разведывательного управления Штаба РККА А. М. Никонову, в котором были сделаны, в том числе следующие очень важные и серьёзные выводы: «Япония, несомненно, готовится к войне и готовит свой маньчжурский тыл к этому событию»; «Война эта, вероятнее всего, будет с СССР»; «Как показывают сроки программ военной подготовки Японии, она задаётся целью окончить последнюю к 1930 г., после чего можно ожидать начала военных действий».
Д. М. Позднеев обращал внимание руководства разведки на развёрнутую японцами в Маньчжурии работу по изучению СССР, что ещё раз подтверждало его выводы об агрессивных планах Японии. В частности, в составе правления Южно-Маньчжурской железной дороги имелся исследовательский отдел с русским отделением, в который привлекались все японцы, знавшие более или менее русский язык. От служащих и переводчиков русского отделения Позднееву удалось выяснить, что «…задумана огромная спешная работа по изучению экономического положения СССР в 180 томах, спланированная профессорами-экономистами в Токио».
Пребывание Позднеева в Харбине позволило ему констатировать следующее: «Подкупы и взяточничество царствуют повсюду: в полиции, в суде, в школах и в администрации». В этом отношении новый республиканский режим ничего нового Маньчжурии не дал.
Второе впечатление востоковеда сводилось к тому, что следовало «…забыть о прежнем Китае и китайцах, которые были простаками, наивными полудикарями, с которыми можно было делать дела попросту». Китайцы, с которыми столкнулся Позднеев, переродились, усвоили от японцев систему сыска, слежки, подозрительности и довели её до такой же степени совершенства, что и их учителя. И это нужно было разъяснять всем, едущим на работу в Китай. Если раньше, отмечал Позднеев, можно было разговаривать с китайцами обо всем, оставлять в номере гостиницы бумаги, письма в полной уверенности, что в них никто не заглянет, то теперь это кануло в прошлое. За каждым европейцем велась такая же слежка, как и в Японии.
Позиции Японии в Маньчжурии очень сильны, подчёркивал учёный-востоковед. «Она захватила в свои руки всю администрацию, все важнейшие учреждения и общественные, и частные. Мукден, конечно, весь в руках японцев: об этом речь будет после его осмотра, но и Чжан Цзолинь, и начальник штаба Ян Юйтин, мозг Чжан Цзолиня, люди японского образования. Главным финансовым деятелем Мукдена является Юй Чуньхань, богач, работающих во всех японских предприятиях. Это отражается и на Севере. Чжан Хуансян также японского образования. Новый гиринский губернатор тоже… Словом, куда бы мы ни посмотрели, мы повсюду видим японцев, японцев и японцев, и всюду их рука, и их работа».
Отметил Позднеев и «чрезвычайную ненависть и презрение китайцев к японцам». «Озлобление на японцев за их захватничество, и презрение к китайцам среди последних чрезвычайное, и многие утверждают, что если бы Китай был в силе, то он, прежде всего, расправился бы с японцами, а потом принялся бы и за иностранцев-европейцев». Японцы же, слишком уверенные в своей силе, относились к этому пренебрежительно и, по-видимому, вовсе не учитывали подобных китайских настроений.
Передал Позднеев и подробности одного разговора, который, по его мнению, был случайным, но, несомненно, заслуживавшим внимания для учёта настроения японцев. Поведал же Позднееву о разговоре с «правоверным патриотом-японцем», находившимся в сильном опьянении, его знакомый, который служил у японцев на лесопромышленной фирме:
– Ты не думай, Япония ещё удивит весь мир! Знаешь ли ты, что такое ронин?
– Знаю, так назывались самураи, которые во избежание ответственности клана при круговой поруке выходили официально из клана для выполнения акта личной мести или других целей.
– Ну, да, так было в старину, а теперь называемся ронинами мы, которых вульгарно называют «гороцуки» – хулиганы. А знаешь ли, что мы делаем? Мы навербовали уже 20 000 хунхузов и их вооружили, и если мы станем воевать, то у нас есть готовая армия из китайцев. Такие же ронины работают и в Канаде, и в Австралии, и в Америке, и в Индии. И вот, если загорится где война, то мы покажем всему миру, что мы такое! Мы навербовали во всех странах недовольных, хулиганов, разбойников и преступников, и если будет нужно, то перекинем через Канаду в Соединённые Штаты своих 20 000 китайских хунхузов, и они покажут проклятым янки, как они умеют жечь, истреблять всё и всех без исключения. А смерти мы не боимся.
Учёный не мог однозначно сказать, что в этом разговоре было правдой, а что – ложью и хвастовством. Однако со всех сторон до него доходили слухи о связях японцев с хунхузами в Маньчжурии.
Но все началось значительно раньше. Еще в 1920 г. Ан Ненхак, известный левацкими взглядами в китайской революционной среде, представил II конгрессу Коминтерна доклад, в котором хунхузы, эмигранты и батраки рассматривались как три наиболее «активно революционные силы» Китая. Он утверждал, что их «…организация, возникшая в Китае уже 1000 лет назад, оклеветанная и представленная капиталистами просто как разбойничья, представляет на самом деле политическую партию, тождественную по своей программе партии русских коммунистов». К хунхузской теме вернулись летом 1921 г., когда в Москву на III конгресс Коминтерна прибыла делегации только что созданной Коммунистической партии Китая. «Конечно, приятнее иметь отряды, нами организованные, – говорил китайский коммунист Чжан Тайлэй, – но, не имея возможности сделать это сейчас, нам приходится обратить внимание на хунхузские шайки – пусть ещё сырой, но боевой революционный материал». И, наконец, в августе того же года из Шанхая прибыл некто Киселев, который привёз с собой обращение группы хунхузов к советскому правительству. Они предлагали большевикам сотрудничество с тем, чтобы совместными усилиями занять Маньчжурию и создать там базу социальной революции на Востоке. Киселев утверждал, что предложение это заслуживает внимания.
Чичерин решил запросить дополнительную информацию и распорядился обратиться к специалистам – уже упоминаемым М. Г. Попову и А. А. Иванову. Бывший полковник Попов имел отношение к этому «боевому революционному материалу» ещё в 1904 г., когда был откомандирован в экспедицию против хунхузов. Мнение Попова о возможностях сотрудничества с подобным контингентом было резко отрицательным. Подобное отношение к «бессознательным коммунистам», видимо, разделил и пекинский профессор Иванов. И на хунхузах был поставлен крест.
В 1926 г. в Китай вновь готовились отправить «Рустам Бека» – Тагеева, под псевдонимом «Туманов». Его предполагалось использовать так же, как и Позднеева. Лонгве он был охарактеризован как «наш старый сотрудник, работавший долгое время на Дальнем Востоке», по профессии – литератор, человек толковый и предприимчивый.
В Москве считали, что «Рустам Бек» предложил свои услуги, главным образом, потому, что хотел собрать материал для очередной своей книги. Однако в Москве не сомневались, что он будет полезен, и рекомендовали использовать его следующим образом: послать на Юг к В. К. Блюхеру, который знал «Рустам Бека» в качестве военного корреспондента.
Предлагалось дать возможность посланцу Центра проехать в отдельные провинции на фронт, в войсковые части НРА, с тем чтобы при помощи военных советников собрать и зафиксировать всё то, до чего у «наших людей» на местах за недостатком времени не «доходят руки».
Процесс передачи функций центральной резидентуры из Харбина в Пекин затянулся на несколько месяцев. По предложению Берзина, руководителем центральной пекинской резидентуры назначался Рыбаков – «Рябинин». Вопрос кадровых перемещений был предварительно согласован с Л. М. Караханом.
К моменту развёртывания центральной резидентуры в Пекине, в ноябре 1925 г., она имела всего одного агента-китайца. Работая в течение 12–15 лет при военных агентах «царского времени» в качестве «сянь-шэна» (толкователя китайских текстов), агент прекрасно освоил искусство вытягивания денег из своих начальников. Умело используя прессу и связи в низших военных кругах, питавшихся «базарными» новостями, он иногда давал довольно удовлетворительные сведения. Попытка использовать его в качестве вербовщика не принесла положительных результатов: агент уклонялся от этой миссии в силу присущей ему трусости и чрезвычайной осторожности. Руководили им и другие соображения: в лице нового завербованного агента он имел бы конкурента. А он хотел зарабатывать деньги сам. То, что этот источник в течение многих лет был тесно связан с русскими военными агентами и за это время не провалился, свидетельствовало о его чрезвычайной осторожности либо о связях с китайской контрразведкой. За невыполнение ряда заданий этот агент был первоначально переведён на сдельную оплату, а позднее уволен.
Первоначально в состав центральной пекинской резидентуры входил Иван Васильевич Лебедев[138] («Лубе»). Это был, безусловно, незаурядный человек и способный агентурный работник.
В 1925 г. Лебедев был командирован IV-м Управлением на работу в Китай. С июня по сентябрь 1925 г. он состоял в группе советников при 2-й армии Ю Вэйцзюня в г. Кайфыне (провинция Хэнань). Возглавлял группу Синани («Скалов»), с которым Лебедев, по его словам, «вёл непрерывную борьбу и по партийной, и по служебной линиям». Лебедев «не был согласен с его линией поведения в работе, т. к. эта линия, по моему мнению, расходилась с указаниями т. Фрунзе, который перед нашей отправкой в Китай давал нам общее направление в работе».
Борьба Лебедева с Синани «закончилась обвинением лиц в склоке и исключением из Кайфынской группы».
После Кайфына Лебедев был направлен в Центральную пекинскую резидентуру, возглавляемой Рыбаковым. В этот период вместе с ним «работали в резидентуре секретарём т. Неуглядович („Дымчинский“), сотрудником тов. Васильев („Васин“)».
20-го марта 1926 г. Рыбаков («Рябинин») представил руководству IV-го Управления доклад «Работа РУ в Китае», в котором подвёл итог проделанной работы, начиная с момента создания резидентуры в Пекине.
Цели, стоявшие перед центральной пекинской резидентурой, были определены её руководителем следующим образом: «а/ всестороннее изучение организации и мощи вооружённой силы Китая с постоянным учётом всей обстановки, влияющей на развитие и усиление армии; б/ систематический сбор и обработка всех сведений и материалов о военных силах и средствах Китая в связи с помощью иностранных держав, заинтересованных в китайской действительности /прежде всего, Японии и Англии/; в/ своевременная информация в этой области как нашего союзного центра /Москвы/, так и местного Пекинского, а равно и Сибвоенокра через Владивосток – вот три цели работы РУ в Китае».
Разведотдел Сибирского военного округа вёл «разведку на Маньчжурию, Корею и Японию» («в Маньчжурии имеется одна резидентура и 6 агентов-осведомителей»).
«Направление и объём работы» отмечал «Рябинин» обуславливалось «двумя моментами»: «а/ возможными случаями войны СССР с Японией и Китаем и б/ возможностью развития национально-революционного движения в самом Китае, способствующего ослаблению позиций империализма Европы и Нового света /блокада СССР/».
Первый момент, по мнению руководителя Центральной пекинской резидентуры, выдвигал «необходимость чрезвычайно тщательного изучения северного Китая и Кореи, как будущих плацдармов войны /исходных для наступления и стратегического сосредоточения в первый периоды войны и оборудованных тылов-баз в последующие/ с их всевозможными ресурсами и организованной вооружённой силой в её отношении к национально-революционному движению /живые и мёртвые центры/».
Второй момент – «такое же изучение остального Китая, как источника всяких резервов в борьбе против империалистов – туземных и иностранных, а значит и возможных союзников СССР в его борьбе против агрессии Японии, Англии, Америки и др.».
Конкретная обстановка в Китае выдвигала, по оценке центрального резидента, «в данное время две главных воинствующих милитаристских группировки – мукденскую /Чжан Цзолин/ и чжилийскую /У Пэйфу/ в их взаимоотношениях с народными армиями, Кантоном и иностранцами на фоне развивающегося национального движения, организующихся рабочих, крестьян и интеллигенции». Всё более втягивавшиеся в борьбу китайские милитаристы «своим влиянием, так или иначе», нивелировавших «силы, средства и формы этой борьбы». «Конечно, эта обстановка, – подчёркивал „Рябинин“, – будет влиять на выбор объектов и объём изучения, на темп работы и её организацию.
В части „форма организации“, „Рябинин“ соглашался с тем, что „разведывательные органы в Китае могут быть пока под крышей НКИДских учреждений“.
„Однако, – писал он, – не исключается, по условиям места, „установка“ их на „улице“ – под флагом какой-либо коммерческой фирмы, ресторана и т. п. * /* Японцы в Маньчжурии практикуют эти „крыши“, немцы проделывают нечто подобное и в Центральном Китае/“. Из этого следовало, что вторая часть рассуждений носила чисто теоретический характер и других прикрытий для военных разведчиков, кроме представительств НКИДа в Китае, пока не существовало и создавать их руководитель центральной резидентуры пока не планировал.
И тому были „веские“ причины»:
«В первое время работы целесообразнее и экономнее использовать официальные крыши полпредств, торгпредств и т. п., в особенности считаясь с трудностью для европейцев-русских завязывания связи среди китайцев. Для этой же работы необходима крыша инструктажа в тех или иных китайских армиях, причём это допустимо только тогда, когда доверие к нашим инструкторам обеспечено, когда инструктора проникли уже в штабы и имеют строго официальное „лицо“, как, например, в Кантоне. Во всяком случае при такой „крыше“ должно иметь в запасе всегда более надёжную и более безопасную возможность организации агентуры, сбора материалов, их хранение и пересылка, куда следует». В конкретной благоприятной ситуации такое объяснение можно было бы и принять, но такая ситуация не могла сохраняться вечно.
Остановился «Рябинин» и на взаимоотношениях с целыми категориями лиц, принадлежавших к другим ведомствам, а также с военными инструкторами.
Руководитель центральной пекинской резидентуры писал:
«Взаимоотношения с наркоминдельскими агентами. Резиденты РУ в Китае выполняют задания Полпреда по военной линии текущего порядка, передавая ему всю свою информацию в виде сводок. Тоже и в отношении военного атташе; с другой стороны Полпред и военный атташе всю информацию, касающуюся плановой программы и получаемую ими по своим линиям, передают в резидентуру, которая прорабатывает её для своих сводок»;
«Отношения с ГПУ. Необходимо получение на местах непосредственно резидентами РУ от резидентов ИНО всей информации военного порядка, т. е. всех материалов, освещающих нашу плановую программу, если они к ним попадают. До сего времени на местах эти материалы не передаются или же передаются частично в виде личного одолжения. Подобный параллелизм вредно отражается на работе и в смысле полноты проработки, выяснения точности информации, её расширения, систематизации и, в зависимости от этого, случайности вербовки агентуры, распухания сети в ущерб её производительности».
«Отношения с группами инструкторов /Народные армии/. Работа войсковых инструкторов Народных армий ведётся совершенно самостоятельно по линии военного атташе, но их аппараты должны быть использованы полностью для получения резидентами РУ непосредственно всех их информационных материалов, согласно плановой программы. Наши резиденты ведут свою работу или под флагом инструктора /официально, входя в состав их штаба, но, подчиняясь непосредственно местному центру в Пекине, от которого и получает соответствующие директивы и деньги/, или же под крышей консульства на указанных выше условиях. Резидент РУ даёт регулярно всю свою информацию штабу и выполняет частные задания штаба в объёме плановой программы, сообщая всякий раз об этом своему непосредственному начальнику».
Рыбаков дал и характеристику разведывательного и агентурного аппаратов собственно центральной пекинской резидентуры и резидентур на местах.
В частности, центральная резидентура в Пекине состояла к марту 1926 г. «из резидента, двух помощников, трёх для особых поручений, шифровальщика, двух машинисток, двух переводчиков с сяньшенами, курьера и сторожа /всего, 15 чел./, при 7 агентах /внутренних и внешних/».
В Харбине – «из резидента, помощника, машинистки, курьера и сторожа при 6 агентах внутренних и внешних».
В Цицикаре – «резидент, машинистка при 3 агентах /внутренних/».
В Дайрене – «резидент, машинистка при 2 внешних агентах».
В Мукдене – «резидент, машинистка, курьер, сторож при 7 агентах /внутренних и внешних/».
В Сеуле – «резидент и помощник при 3 агентах».
В Чифу – «резидент при 2 агентах /внешних/».
В Шанхае – «резидент, помощник, машинистка при 6 агентах /внешних и внутренних/».
В Ханькоу – «резидент, машинистка /пка нет сведений об агентуре в виду недавнего открытия резидентуры/ при 1 внешнем агенте».
В Чанша – «резидент /только выехал/».
В Кантоне – «резидент /только выехал/».
В Калгане – «резидент при трёх агентах /внешних и внутренних/».
Всего: 12 резидентов, из них на средства IV-го управления содержалось восемь человек, а в целом «всех работающих в органах РУ – 39 человек при 40 агентах – внешних и внутренних». О том, что Рыбаков понимал под «внешней» и «внутренней» агентурой будет сказано ниже.
На бумаге общее количество резидентов, сотрудников военной разведки и агентов выглядело достаточно впечатляющим. 12 резидентов – это 12 резидентур в 11 городах Китая и в Сеуле (Корея). Да и количество агентов следовало бы указывать в кавычках.
«Работа РУ в Китае началась сравнительно недавно – в Маньчжурии год тому назад, в Корее около полгода, а в Центре и в бассейне Янцзы всего лишь три-четыре месяца. – Докладывал Рыбаков („Рябинин“). – Работа началась и ведётся в условиях боевых операций, что затрудняет и связь, и вербовку, и организацию аппаратов. Более или менее полно /относительно/ освещается Маньчжурия и группировка Чжан Цзолина, слабее Корея и почти не освещается Чжилийско – Упэйфуская милитаристическая клика. Также слабо обрабатываются и Народноармейские группировки, несмотря на присутствие в них наших инструкторов и советников».
«Сеть в лучшем случае даёт приблизительное отражение действительности, – отмечал руководитель Центральной резидентуры в Пекине, – плетётся сплошь и рядом в хвосте событий, едва опережая прессу /а иногда пресса знает больше и лучше, чем сеть/, но пока о предупреждении событий, о планах и намерениях сторон, перспективах на будущее – сеть даёт микроскопически мало».
«Бывали случаи, – писал Рыбаков, – когда агентура своевременно узнавала о назревавшем событии совершенно точно, почти документально во всех деталях /напр[имер] План обхода кав[алерийской] группой У Цзеншэня войск Го Сунлина/, но агент сидящий на месте, не мог передать в разведывательный орган эти данные тотчас же по получении материалов, благодаря отсутствию связи. Резидент узнал об этом уже тогда, когда дело совершилось, к тому же передать об этом в Пекин резидент смог только через 36–40 часов /так задержались телеграммы/. В результате, Пекин получил донесение вместе с газетными сведениями». Как признавал сам Рыбаков, «подобная не налаженность связи» являлась «существенным недостатком имеющейся сети». Существовали у него и рецепты организации связи «как надо»: «телеграфом особым кодом /не шифром/, письменным порядком – „нарочным“ также через код или тайнописью, живой связью чрез агентов-почтальонов до заранее намеченных „сборных пунктов донесений“ и т. п.».
«Крайне медленная и нерегулярная связь через дипкурьеров между Пекином и, в особенности, Ханькоу и Кантоном /даже при наличии телеграфного шифра чрезвычайно» затрудняла работу.
«Во всяком случае, нужно признать совершенно открыто, – отмечал в своём докладе Рыбаков, – что в случае военных событий с СССР в настоящее время или в ближайшем будущем – мы очутимся в положении слепого, ощупью пробирающегося по неизвестной ему дороге, и должны будем гадать и гадать».
Поэтому основная задача, с которой сталкивался каждый резидент, приступая к своей работе, – это выявление объектов, куда следовало насаждать агентуру. И здесь резиденты сталкивались с неразрешимой, казалось бы, проблемой – быстро менявшаяся обстановка в Китае приводила к тому, что завербованные агенты через несколько месяцев теряли свои агентурные возможности. Более того, как выяснилось, центральные органы власти отнюдь не всегда являлись источниками требуемой разведывательной информации).
Характеризуя складывавшуюся оперативную обстановку, «Рябинин» отмечал, «что в данное время разведывательные звенья совершенно не организованы /имеются лишь зачатки в двух-трёх пунктах/, аппараты на местах молоды, не окрепли, не имеют вербовщиков, проверенных и хороших переводчиков, вполне испытанных и подготовленных агентов /редким исключением/, слабо развили связи в обществе, мало осведомлены о работе своих противников /встречаются часто „двойники“/, да и резиденты сплошь и рядом только начинают работать по линии разведки, почему естественны ошибки, медленность и трения в работе и т. п.».
«Рябинин» счёл нужным «отметить о необходимости вынесения центра РУ в Японии в случае её войны с СССР куда-то в сторону нейтрального государства. Наиболее подходящим будет Китай, а в нем самым целесообразным пунктом – Шанхай, Кантон или острова /может быть Манильские/».
На «всю работу РУ в Китае» расходовалось 12–13 тысяч американских долларов ежемесячно, отмечал руководитель центральной пекинской резидентуры. «Считая последнюю сумму из слагаемых 5,000 /личный состав плюс 4,000 /агентура/ плюс 1,500 /орграсходы/ плюс 1,500 /телеграммы/».
Причём, подчеркивал Рыбаков («Рябинин»), «много уходит денег на командировки по Китаю /напр. концы Шанхай-Харбин стоит 500 мекс[иканских] долларов, считая дорогу и суточные, или Харбин-Пекин, Пекин через Шанхай-Ханькоу/, без чего обойтись нельзя, если только не отказываться от руководства и централизации».
Рыбаков позволил себе и пофантазировать на предмет, какой должна быть агентура в Китае. «Ввиду непрекращающейся гражданской войны в Китае, быстро меняющихся перегруппировок и передвижений войск, текучести состава и сравнительно большого числа операционных направлений местного /провинциального/ порядка, необходимо иметь, – указывал он, – агентуру наблюдения, подвижных внешних агентов, распределённых звеньями по определённым районам в зависимости от боевых операций. Благодаря частому прекращению движения железных дорог /сейчас не работают сквозные пути Мукден-Тяньцзин, Тянцзин-Пукоу, Пекин-Ханькоу/, постоянной задержке телеграмм, трудности пользования телеграфным кодом и т. д. – необходимо в каждое звено включить агентов связи /„почтальонов“/, обслуживающих связь звена с разведывательным органом и своими подвижными агентами или агентами-резидентами, постоянно находящимися в тех или иных пунктах /базисные пункты/».
На «внешнюю агентуру» руководитель центральной резидентуры возлагал выявление:
«а/ точного состава, численности, вооружения и отчасти организации армий или групп;
б/ района и времени их сосредоточения – средства перевозки, оборудование исходных плацдармов;
в/ проведение операции – результаты боёв;
г/ главные базы и оборудование коммуникаций, способы питания – весь процесс материального усиления – укомплектование и снабжение армий или групп;
д/ обслуживание ближайшего тыла и т. д.»
«Внешняя агентура» – «агенты наблюдений на местах могли бы быть из военных, полицейских, торговцев, репортёров газет, содержателей ресторанчиков, разносчиков газет, железнодорожных служащих и т. п. – все из туземцев /в редких случаях русских белогвардейцев, – последние в Маньчжурии/, китайцев, корейцев, окитаившихся татар, в иных местах целесообразно вербовать для этих целей немцев, но нигде ни одного с советским паспортом и не говорящего по-китайски».
«„Звено внешнего наблюдения“, „таким образом“, должно было состоять из начальника звена /он же агент-резидент/, его помощника, двух-трёх агентов-резидентов по району с одним-двумя подвижными агентами и двух-трёх агентов связи, всего от 5 до 8–9 человек».
Однако, агентуры внешнего наблюдения было недостаточно. Её, по замыслу Рябинина, должна была дополнить и контролировать внутренняя агентура, «насаждаемая, прежде всего, в штабах и управлениях, министерствах и других военных и государственных учреждениях, войсковых частях, органах снабжения, арсеналах, телеграфах и разных крупных железнодорожных станциях, узловых портах и таможнях».
Перед «внутренней агентурой» должны были ставиться задачи выявить:
«а/ намерения и планы сторон /приказы, телеграммы, протоколы совещаний и т. п./; б/ проекты организаций операций, частей, различных учреждений, баз; в/ перегруппировка высшего комсостава, их ориентация настроение; г/ работу штабов и органов руководства /работу разведки/; д/ взаимоотношение с иностранцами и их влияние; е/ обработка общественного мнения и прессы; ж/ доставка различных секретных и не подлежащих оглашению изданий, документов, образцов техники и т. п».
«Внутренние агенты» должны были «быть только из туземцев-китайцев, корейцев или японцев и – реже – русских белогвардейцев, находящихся на службе в штабах, арсеналах или частях тех или иных милитаристических группировок».
Ничего нового в данной квалификации не было – разведка в годы гражданской войны с обеих воевавших сторон строилась на внешних и внутренних агентах. К этим агентам следовало добавить агентов-вербовщиков, в качестве которых могли выступать и внутренние, и внешние агенты, а также следовало принять во внимание агентов-почтальонов. Однако подлинные внутренние агенты были большой редкостью, и работа строилась в основном на внешних агентах.
Сам вербовать агентуру Рыбаков не собирался – «Ввиду чрезвычайной трудности создания в Китае агентуры, необходимо заранее выделить из кит[айской] компартии и левого Гоминьдана до 30 испытанных, надёжных и опытных товарищей, согласившихся добровольно работать по разведке». Причём, как докладывал руководитель центральной резидентуры, «Постановление о выделении 5–6 ч[еловек] в Пекине уже состоялось». Цифра тридцать человек была взята Рыбаков из расчёта на весь год. С выделенными товарищами он планировал пройти «minimum двух недельный или месячный курс для подготовки их к работе в качестве начальников звеньев или агентов-резидентов в крупных пунктах».
Выделенная пятёрка представляла «сырьё» в полном смысле этого слова. Поэтому прежде чем поручить им конкретное задание, для них были организованы 2-недельные разведывательные курсы. На этих курсах пятёрка познакомилась с общими принципами организации и управления китайской армией, им была также прочитана самим Рыбаковым лекция о методах ведения внешней и внутренней разведки, о вербовке агентов, конспирации, связи и тайнописи; о том, как составлять донесения. Четверо из пятёрки были отправлены по месту жительства в провинции Хунань и Хубэй для «трудоустройства» в войсковые штабы с учётом имевшихся связей через родственников и друзей. В перспективе партийные агенты должны были стать агентами-резидентами в крупных населённых пунктах. Пятый был оставлен для связи в Пекине. Следует оговориться, что этот проект, рассчитанный на длительный срок, не дал ожидаемых результатов.
15 апреля 1926 г. Политбюро ЦК ВКП(б) был принят предложенный комиссией Политбюро (комиссия Ивановского – А. С. Бубнова) директивный документ под названием «Военно-политическая работа в Китае и необходимая реорганизация её на ближайший период».
Комиссией был вскрыт целый ряд серьёзных недостатков при организации работы инструкторов, направляемых в Китай. Вскрылась неутешительная картина деятельности советских представителей в поднебесной:
«1. Инструкторские группы насаждались за исключением, в известной степени, Кантоне без достаточного обследования действительной необходимости, без подготовки почвы и без учёта обстановки. Количество и категории работников не согласовывались с реальными потребностями. В результате многие из приезжающих были заранее обречены на бездеятельность. Некоторая постепенность посылки людей с точным определением задач и расширение групп по мере развития работы позволила бы избежать непродуктивной траты средств, разложения комсостава, дала бы больший успех в работе и способствовала бы большему авторитету наших работников.
2. Личный состав не был подготовлен для работы в китайской обстановке, и подбор зачастую не соответствовал задачам.
…
4. Работа нашего инструктажа и темп нашей материальной поддержки не были также достаточно согласованы с темпом развития работы Гоминьдана и компартии и с внедрением их влияния как в самой армии, так и на территории, ими занимаемой. Работа национально-революционных организаций в самих армиях была ничтожной, а среди населения данных территорий – весьма слабой.
5. Вследствие этих субъективных причин и вследствие объективной обстановки (военные действия), которая не позволила продолжить начатую в отдельных частях планомерную работу, результаты следует признать, безусловно, недостаточными, в некоторых случаях прямо-таки нулевыми. Так, во 2-й и 3-й Народных армиях вследствие их полного развала они равны нулю. В 1-й Народной армии они ощущаются в усилении кавалерии, в некотором усвоении средним комсоставом преимуществ нашей тактики и в завоевании среди этого состава некоторого авторитета».
При этом учитывались не столько военные, сколько политические аспекты такой работы. Дальнейшие перспективы «нашей работы» «в значительной степени» связывались с оценкой фигуры самого Фэн Юйсяна: «Если окажется верной оценка пекинского центра, что связь Фэна с нами и с национальным движением продолжает быть искренней, а его отъезд в Ургу является лишь дипломатическим шагом по отношению к противнику, то после отхода его частей в пределы Внутренней Монголии инструкторская работа, хотя и в сокращённом масштабе, будет длительной и серьёзной».
Упоминавшийся «пекинский центр» был создан по решению Киткомиссии Политбюро ЦК РКП(б) от 17 апреля 1925 г. «для руководства всей военной работой в Китае».
Допускался и другой вариант развития событий: «Однако следует допустить, что отъезд Фэна в данный момент вызван желанием развязать руки правительству и своим подчинённым в отношении революционных сил Северного Китая и предоставить им ликвидацию отношений с нами в области военной работы и материальных расчётов. В случае правильности такого предположения наша военная работа была бы для данного периода законченной».
Документ содержал и выводы, которые подлежали неукоснительному исполнению:
«7. Независимо от того, как в дальнейшем сложатся взаимоотношения с 1-й Народной армией, пребывание в Китае нашего инструкторского состава в том количестве, как сейчас, является ненужным. Необходимо оставить на месте не более 10 человек, особо подобранных как в смысле знакомства с обстановкой и работой, так и в смысле личных качеств. Остальные подлежат отзыву в течении ближайшего времени.
8. Оставшиеся инструктора приступают к работе лишь на основе полной оговорённости с командованием армии о их реальных задачах и функциях. Посылка каждого нового работника производится лишь по конкретному требованию на совершенно определённую работу.
9. Работающий инструкторский состав должен быть целиком обеспечен переводчиками, чтобы личная нагрузка была стопроцентной. При подборе переводчиков нужно иметь полную гарантию их надёжности и добросовестности.
10. Развёртывание нашей военной работы в будущем должно происходить на базисе одновременно развёртывающейся работы национально-революционных организаций в армии и укрепления их влияния.
В военной работе необходимо особое внимание уделить созданию хотя бы небольших образцовых частей, которые, подвергаясь одновременно политической обработке, могли бы служить реальной опорой для развития и закрепления влияния Гоминьдана и партии [КПК].
…
13. В связи с поражением Народных армий на Севере, особое значение приобретает наша работа по дальнейшему укреплению Кантонской армии. После временного укрепления реакции на Севере Кантону может угрожать серьёзная опасность нового наступления и интервенции. Работа нашего инструкторского состава, приведшая к созданию крепкого ядра в Кантонской армии и к объединению вокруг него разрозненных прежде военных группировок, должна быть продолжена. Заявки кантонского правительства на инструкторский состав и материальную поддержку должны быть по возможности удовлетворены».
Оценка деятельности по укреплению «Кантонской армии» были явно завышены, учитывая последовавшее развитие событий.
Комиссией Ивановского предлагалось и расширить полномочия военного атташе:
«11. Учитывая опыт прошлого, необходимо дать военному атташе как руководителю всей военной работы возможность самостоятельного определения как методов военной работы, так и подходов к выполнению поставленных задач в зависимости от обстановки в данной армии в пределах общей политической линии, намечаемой центром и полпредом.
Военный атташе, отвечая за результаты работы в своей области, должен иметь возможность определять для военных работников их взаимоотношения в военной области с местным командованием и намечать план и линию их работы».
Следом за представленным в Политбюро ЦК ВКП(б) документом под названием «Военно-политическая работа в Китае и необходимая реорганизация её на ближайший период», комиссия Ивановского (А. С. Бубнова) подготовила два доклада (апрельский и майский), содержавших заключения по организации разведывательной работы в Китае (и не только военным ведомством). Общим в обоих докладах являлась констатация того факта, что эта работа была «явно неудовлетворительной».
В докладе, подготовленном комиссией Политбюро 22 апреля 1926 г., в частности, говорилось:
«1. Разведка и освещение обстановки в Китае (особенно в интересах нашей активной политики в собственно Китае) признаётся явно неудовлетворительной. Объясняется недостатком средств и организационными недочётами.
2. Комиссия признаёт совершенно необходимым усилить изучение обстановки в Китае, для этого надо:
а) усилить военную и политико-экономическую разведку;
б) организовать при Полпредстве исследовательское бюро с задачей всестороннего изучения политико-экономической обстановки в Китае. Бюро подчиняется Полпреду, ответственному за общее руководство им. Заинтересованные органы и лица свои задания передают в Бюро через Полпреда;
в) возложить на резидента Разведупра исполнение, с одной стороны, заданий Москвы, а с другой – В.А.[Военного атташе]».
Организация «исследовательского бюро» при Полпредстве была излишня. Это было затратно и не эффективно. Навряд ли, было целесообразным возлагать на резидента выполнение заданий и Москвы, и военного атташе. За каким заданием закреплялся приоритет? За заданием Центра?
Плачевное состояние организации деятельности военной разведки (и не только военной) по добыванию разведывательных сведений и материалов было зафиксировано в направленном в Политбюро ЦК ВКП(б) 17 мая 1926 г докладе комиссии А. С. Бубнова под названием «Общие выводы и практические предложения».
В разделе «Информационно-разведывательная работа» доклада говорилось, в частности, следующее:
«Постановку информационной работы вообще, и разведывательной (Разведупр, ИНО ГПУ) в частности, надо признать явно неудовлетворительной. Разведывательные органы, освещая удовлетворительно Маньчжурию и Монголию, крайне неудовлетворительно освещают остальной Китай и борющиеся там группировки.
Политика полпредства и наша военно-политическая работа базируется зачастую на отрывочных, случайных, непроверенных сведениях.
Кроме того, сама обработка материалов, изучение страны в Пекине организованы неудовлетворительно.
Разведупр тратит массу энергии на изучение общей экономики, ИНО не обрабатывает вообще материалов, а полпредовская информация освещает текущие события с опозданием на 1,5–2 месяца (полпредские бюллетени).
Кроме того, необходимо констатировать, что в работе Разведупра и ИНО имеется много параллелизма, приводящего к лишней трате валюты».
Для улучшения работы предлагалось:
«а) Разведработу (Разведупр, ИНО ГПУ) построить таким образом, чтобы Северный Китай (Маньчжурия, Монголия) освещались под углом интересов обороны СССР, а весь собственный Китай – с точки зрения потребностей нашей активной политики в Китае и изучения борющихся в нём сил.
б) При полпредстве создать специальное бюро, которое изучало бы и освещало политико-экономическую жизнь Китая.
в) Военведу и ГПУ предложить договориться о большей согласованности работы и устранения параллелизма».
Комиссией А. С. Бубнова было обращено внимание на более строгий отбор и обучение военных инструкторов для Китая:
«Все отправляемые работники должны быть предварительно проинструктированы и пройти хотя бы краткий курс ознакомления с обстановкой в Китае в Восточном отделе Военной академии», – говорилось в практических предложениях комиссии. Учитывая, что инструкторы в большинстве случаев направлялись без знания китайского языка, а это мешало «интенсивности и полезности работы», Карлу Радеку предлагалось обратить особое внимание на подготовку надёжных и достаточно квалифицированных переводчиков в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена. Комиссия считала необходимым пересмотреть весь личный состав военных инструкторов в Китае и «…наметить как его освежение, так и пополнение». При этом подбор новых инструкторов должен был быть строго персональным с учётом как их квалификации, так и состояния здоровья и семейного положения.
«Комиссия Ивановского» (А. С. Бубнова) «также высказалась за возложение на Военного Атташе и обязанностей резидента Разведупра».
Инициатива членов комиссии А. С. Бубнова, далёких от разведки и смутно представлявших оперативную обстановку в Китае, не нашла поддержки, а даже, если бы и была ошибочно поддержана, то времени для её реализации уже не оставалось.
Работа «Пекинского военного центра» была признана «комиссией Ивановского» «неудовлетворительной». В частности отмечалось следующее:
«Довольно слабо разбираясь в общей обстановке Китая и взаимоотношениях Народных (Национальных – Авт.) армий между собой и внутри каждой из них, он не сумел наладить правильной работы групп инструкторов и поставить им реальные задачи. Работа групп большей частью шла „самотёком“ и наугад.
В 1-й Народной армии была переоценена практическая возможность внедрения в неё через работу военных инструкторов, во 2-й Народной армии взят был курс на единую армию, какой фактически никогда не существовало и что направило нашу работу по ложному пути».
Совершенно справедливые замечания.
Выводы комиссии Бубнова во многом отражали личную позицию члена комиссии Л. М. Карахана, который, справедливо критикуя деятельность «Пекинского военного центра», почему-то запамятовал, что инициатором сотрудничества с «национальными» армиями выступал он сам – чрезвычайный и полномочный представитель СССР в Китае.
Вместе с тем комиссия Бубнова нашла и объяснение столь неудовлетворительной работе Пекинского центра: «Отсутствие ясно сформулированных обязанностей, ответственности и разграничения функций с полпредом весьма сильно отражалось на организационной стороне работы и в значительной мере тормозило её».
19 мая 1926 г. из Пекина был отправлен в Москву документ – «Дополнение к „Соображениям о разведке“», подготовленный, судя по всему, всё той же комиссией Бубнова. В нём, в частности, говорилось, что «на периферии мы должны иметь объединённый разведывательный и контрразведывательный орган». Это, по мнению авторов, должно было помочь избежать «распыления сумм, ассигнованных на разведку различными разведорганами», уменьшить затраты «на гласный (обслуживающий) аппарат, дабы максимум сумм бросить на секретный (агентурный) аппарат». Далее подчёркивалось, что «лучше и дешевле иметь один технически-обслуживающий персонал: фотограф, машинистка, дешевле обойдётся информация из объединённого органа в Пекин» и обратная (ориентировки и задания на периферию). «Мы слишком бедны людьми и деньгами, чтобы позволить себе иметь двойное число резидентур на периферии». – Утверждалось в документе.
И далее указывалось, что необходимо сделать «при разрешении этого вопроса в положительном смысле»:
«1) Персональная договорённость между военными и ОГПУ разведорганами в Пекине о назначении резидентов и помощников. 2) Удачная организация резидентуры: при резиденте военном товарище помощник должен быть чекист и обратно. 3) Оперативная подчинённость по отрасли работы (Пекинскому развед[ывательному] Центру). 4) Административное и финансовое подчинение по принадлежности к соответствующему ведомству… 5) Оператив[ные] и тех[нические] расходы также распределяются между военной и чекистской разведкой. Опер[ативные] расходы, оплата агентов определяется отраслю (отраслью. – Авт.); технические расходы приблизительно пополам».
Когда речь шла об «отрасли», видимо имелось в виду, что материалы, относившиеся к политической, экономической областям и деятельности белой эмиграции, должны оплачиваться ИНО ОГПУ, а к военной сфере – IV-м Управлением. Это предложение отличалось новизной только применительно к Китаю, так как в Западной Европе к тому времени уже существовали по своей сути объединённые резидентуры. И вопрос объединения разведок являлся предметом серьёзного обсуждения, результатом которого стал окончательный отказ от идеи объединённых резидентур.
В июне 1926 г. полпред Л. М. Карахан направил письмо на имя заместителя председателя РВС СССР И. С. Уншлихта (псевдоним в переписке – «Яворский»), в котором развивал идеи, высказанные комиссией Бубнова, членом которой он сам являлся.
«Практика нашей военной работы в Китае всё более убеждает нас в необходимости пересмотреть существующую организацию этой работы, – отмечал Карахан. – Явным, весьма вредным недостатком является отсутствие организационной увязки работы по линии инструкторства (советничества) и военной разведки. Между тем практика показала нам, что весьма ценные разведывательные данные, при условии сносной связи, даёт именно работа по линии инструкторства, с другой стороны, эта последняя нуждается в постоянной систематической ориентировке относительно военно-политической обстановки, т. е. в обслуживании имеющимися разведывательными данными. Существующая организация, когда названные выше линии работы искусственно разделены, и здесь, в Китае, не имеют общего центра (подчёркнуто Караханом. – Авт.), мешает достигнуть наиболее полных результатов по обеим линиям работы».
«Вопрос этот поднимался уже несколько раз, – подчёркивал полпред. – Между прочим, по нему имела суждение и комиссия Ивановского (Бубнова. – Авт.), которая высказалась за возложение на военного атташе и обязанностей резидента Разведупра. Такое решение вопроса всецело гарантирует как исполнение заданий Москвы по разведке в Китае, так и обслуживание наших инструкторских групп. Гарантирует нас [и] от мешающих работе недоразумений, как это было на днях в кантонской группе (подчёркнуто Караханом. – Авт.), где резидент Р. У. доказывал Галину (Блюхеру. – Авт.) свою самостоятельность. В группе имеются специальные лица, ведущие разведывательную работу, имеющие возможность отчасти вести эту работу через кит[айские] органы. – А тут приезжает резидент Р. У. и требует передачи разведки себе, заявляя о своей независимости от начгруппы. Получается нелепость».
Подобная «нелепость» между Блюхером и резидентом повторилась ещё раз в конце 1926 г. (по крайне мере, об этом стало известно).
«Существующая организация представляет неудобство и другого свойства. Учёт и изучение обстановки производится в одном аппарате, а докладчиком мне по военным вопросам является военный атташе. Такой порядок не может не отражаться на полноте его докладов», – обращал внимание Уншлихта на недостатки сложившейся практики организации работы военного атташе Карахан. «Руководствуясь интересами дела и целесообразностью (объединение указанных выше двух линий военной работы даёт также некоторую экономию средств)», полпред в Китае просил «…срочно вашего решения о возложении на военного атташе исполнения обязанностей резидента Р. У.». При этом Карахан указал, что «…однажды вопрос этот уже был решён в пользу подчинения разведывательных органов в Китае военному атташе – телеграммой от 17.IX.1925 г. Берзин, как уже отмечалось, телеграфировал военному атташе, что он согласен подчинить ему все разведывательные группы Китая».
Свою телеграмму Я. К. Берзин адресовал Н. М. Воронину, которого на посту военного атташе 22 октября 1925 г. сменил А. И. Егоров. Вопрос, как долго действовало это распоряжение Берзина и было ли оно принято во внимание? Что же касается самого Егорова, то именно он высказывался за возложение на военного атташе, «руководителя всей военной работы», и обязанностей резидента Разведупра.
Карахан писал: «Можно предвидеть ещё одно соображение при решении поставленного мною вопроса – знает ли исполняющий в данное время обязанность В. А. (А. Я. Лапин. – Авт.) дело разведки? Судя по тому, что он в своё время был начальником разведывательного отдела армии и… наверное, знает и с делом справится, имея специального помощника по разведке».
Нельзя не согласиться с целесообразностью и оправданностью высказываемых Л. М. Караханом предложений о возложении на военного атташе обязанностей резидента Разведуправления, имея в виду, что военный атташе осуществлял бы общее руководство, а разведывательную деятельность организовывал бы и направлял специальный помощник – «центральный» резидент. Подобная вертикаль позволила бы «встряхнуть» начальников групп инструкторов (советников), а через них и самих инструкторов, и побудить их работать в интересах разведки (ставить им разведывательные задачи и требовать их исполнения), а также впредь исключить коллизии между резидентами и начальниками групп инструкторов. Подобные новации, с оговорками, способствовали бы улучшению работы по добыванию военно-политической информации по широкому кругу проблем. Так, наряду с положительными моментами существовала опасность, связанная с субъективными моментами и, в первую очередь, с личностью самого военного атташе, – подобная централизация руководства могла привести к ступору разведывательной деятельности.
Сам же Карахан, выступая с подобными предложениями, видел в лице военного атташе – прямого и непосредственного докладчика и военного консультанта при полпреде по вопросам военно-политического порядка. Военный атташе, по его оценке, должен был быть в состоянии всегда дать исчерпывавший ответ на тот или иной вопрос военного порядка, возникавший при общей политической оценке обстановки, а также неизбежный при принятии тех или иных решений, опираясь на разведывательные сведения. Карахан считал, что военная и политическая стороны в работе военного атташе неразрывно связаны – помимо руководства и контроля над деятельностью групп инструкторов (советников) предусматривалось использование этих инструкторов как «фактора политического влияния». Эту мысль он неоднократно высказывал и продвигал. Отсюда, по мнению Карахана, исключалась какая-либо самостоятельность и отвлечённость военных атташе.
И тот факт, что за период с июня 1924 по сентябрь 1926 г. (с момента появления первого военного атташе в Китае и до отъезда Л. М. Карахана в Москву) в Китае сменились четыре военных атташе – А. И. Геккер, Н. М. Воронин, А. И. Егоров, А. Я. Лапин (пятый, Р. М. Лонгва, заехал в Пекин сентябре 1926 г.), свидетельствует о том, что советского полпреда больше всего волновало подчинение ему военных атташе, чем всё остальное, о чём он так разумно рассуждал.
1.5. «Я на таком острове, откуда очень трудно видеть бушующий океан» (Р. Лонгва – Центру)
К октябрю 1926 г., в Китае функционировало только семь резидентур: в Пекине, Тяньцзине, Мукдене, Дайрене, Ханькоу, Шанхае и Харбине. Начинала функционировать резидентура в Калгане. Сеульская же в ноябре 1926 г. перешла «…в распоряжение Токио с обязанностью выполнять отдельные срочные задания Харбина и пересылать ему важнейшие информационные материалы».
Вновь созданные резидентуры только приступали к организации работы. Их сотрудники на местах не имели ни практического опыта, ни вербовщиков, ни проверенных и хороших переводчиков, ни «…вполне испытанных и подготовленных агентов». Да и сами резиденты (часть – выпускники Восточного отдела Военной академии РККА) сплошь и рядом только начинали работать по линии разведки и ожидать от них впечатляющих успехов не приходилось.
В сентябре 1926 г. в Пекин в качестве военного атташе прибыл Роман Войцехович Лонгва. Он был последним военным атташе в Китае (по апрель 1927 г.). Ему было вменено в обязанность общее руководство центральной пекинской резидентурой.
Едва успев прибыть в Пекин новоиспечённый военный атташе стал бомбардировать Центр запросами и рекомендациями, из которых следовало об отсутствии информационного обеспечения с Юга центральной пекинской резидентуры и о неудовлетворительной работе, по мнению Лонгва, последней.
«МОСКВА, тов. ЯВОРСКОМУ.
Пекин, 4-го октября 1926 г.
Получает ли Москва донесения Бородина и Галина. Мы имеем лишь редкие оперативные сводки Галина. Григорий абсолютно ничего за этот месяц не присылал. При сложной обстановке, которая сейчас сложилась, отсутствие информации полная нелепость. Если Москва получает непосредственно, то прошу нажимать на Бородина и Григория, чтобы давали и Пекину, ведь здесь сходятся все нити, нужна увязка Севера с Югом.
Сейчас Полпреда СССР в Пекине нет и информации тоже, хотя старожилы говорят, что раньше тоже так было.
Лонгва.
т. Сахновскому[139].
Дай ответ, что и у нас нет сведений.
4/X Подпись».
«Яворский», «Григорий» – псевдонимы И. С. Уншлихта и К. Салныня, соответственно.
«МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Пекин, 13-го октября 1926 г.
…
Личный состав РУ требует пересмотра. В Пекине необходим руководитель. Помощник по агентуре беспартийный, по информации 2 бывших белых – Тонких и Шелавин, в Ханькоу по данным соседей, жена Струмбиса /Жигура[140]/ решила сбежать с одним американцем, туда направлен Попов, но ещё не доехал. Шелавина хочу отправить в Москву по соображениям политическим его нельзя выбросить. Вышлите Островского, дайте согласие на отправку Шелавина.
Разрешён ли вопрос Вами об объединении севера организационно, думаю так: смету для севера утверждать особо, задания, в первую очередь, выполняются московские, руководитель назначается Вами, подчинение Пекину, иначе никакого контроля. № 543/ш».
«Лонгва.
II
У нас никакого решения не имеется.
Пр. составить ответ. Шелавина командировать
сюда лишь в случае крайней нужды.
14/X. Берзин».
«Струмбис» – псевдоним военного советника в Китае Я. М. Жигура, начальника РО штаба Гуанчжоуской группы. Как выяснилось, «Сообщение о бегстве его жены из Ханькоу с американцем неверно, сообщение вызвано неладами Струмбиса с соседом». «Сосед» – представитель ИНО ОГПУ в Пекине.
Возможно, следствием докладов комиссии Бубнова явился отзыв Рыбакова из Пекина. Руководитель центральный пекинский резидентуры уехал 25 сентября 1926 г., не дождавшись замены – А. И. Огинского («Островский», «Александр»).
В течение нескольких месяцев межвластья центральной пекинской резидентурой руководил «Лубе» – Иван Васильевич Лебедев, который не собирался задерживаться в Пекине. И тому были свои причины:
«МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Пекин, 16-го октября 1926 г. По приезде Островского прошу перевод в Японию. В Пекин нужно перебросить Павла из Мукдена и Карла из Ханькоу. Здесь, ввиду сокращения штатов, мне делать нечего. Крайнем случае прошу перевести в Сеул или в Дайрен. Роберт в Дайрене просит о замене. № 549/ш.
Лубе».
К тому же, с самого начала у И. В. Лебедева с военным атташе Р. В. Лонгва «начались трения и по методам работы и по организационным вопросам». «Первое столкновение произошло по поводу перевода резидентуры из главного здания полпредства в военный городок», с чем Лебедев «согласен не был».
Однако, Лонгва оказался глух к мнению Лебедева.
Огинский прибыл в Пекин 8 ноября 1926 г. Возникла проблема с его назначением «дипломатическим атташе», что повлекло за собой переписку между полномочным представительством в Пекине и наркоминделом. Однако не только вышесказанное задерживало передачу дел от Лебедева Огинскому:
«МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Пекин, 20-го ноября 1926 г. Огинский, принимая резидентуру, стремится возможно полнее ознакомиться с китайской обстановкой, поэтому сдача задерживается. полагаю, к первому декабря закончить и выехать во Владивосток.
Огинский предполагает оставить меня в качестве своего заместителя. Это считаю не целесообразным. Двоим в Пекине теперь делать нечего и будет лишняя трата денег на аппарат…».
Передача резидентуры состоялась в первой декаде декабря.
«МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Пекин, 8-го декабря 1926 г. Я принял центральную резидентуру Пекина. Впредь буду подписываться Александр. № 613/ш.
Огинский».
Что же касается Лебедева, то он был переведён начальником агентурного пункта во Владивосток, где «имел торговую контору в Харбине и филиал во Владивостоке». В Пекине и во Владивостоке он «был связан с „активкой“ (Гришка и Ванко»).
По состоянию на 1 октября 1926 г., в Китае в составе Центральной пекинской резидентуры числился 51 секретный сотрудник, «некоторые из них работали со значительными перебоями».
За 1925–1926 операционный год Центральной пекинской резидентурой было получено всего 662 материала, из них весьма ценных – 15, ценных – 518, малоценных – 118 и бесценных – 11.
«Работа резидентуры в Китае происходила за текущий год в совершенно исключительных условиях. – Отмечалось в Отчёте о состоянии агентуры IV Управления штаба РККА на 1.X.1926 г. – Происходящая гражданская и антиимпериалистическая война в Китае, усиление и расцвет нашей активной политики заставили резидентуру работать, в первую очередь, по линии обслуживания повседневной работы руководящего центра в Пекине. Резидентура играла отчасти роль разведотдела штаба в период военных действий. Расширен был до колоссальных размеров обрабатывающий информационный аппарат, который снабжал руководящих лиц нужными текущими сведениями и сводками. Исполнялись отдельные задания, не имеющие подчас для Москвы особого интереса, а нужные лишь местному руководству. В качестве источников нужно было использовать все наши официальные возможности, все наши ячейки в отдельных революционных армиях, а также легальную информацию. При таком характере и темпе работы, постановка агентурной сети не могла быть удовлетворительной и не могла идти по той линии, которая бы удовлетворила бы Москву. В оперативных целях производилось насаждение отдельных агентов и представителей в отдельных провинциях Китая на театре военных действий и в местах расположения противника. Обстановка военных действий мешала насаждению агентуры более глубоко в центрах противника. Лишь северная часть Китая – Маньчжурия, как менее затронутая гражданской войной, дала в этом отношении некоторые достижения в виде отдельных агентов в Мукдене и в Харбине.
Юг Китая в виду наличия легальных возможностей, освещался официальными источниками и при содействии Разведотдела Кантонской армии».
Подводя итоги произошедшим событиям в Китае, в Отчёте был сделан вывод, что ряд неудач может быть объяснён до некоторой степени и отсутствием надлежащей информации, касающейся более общих и серьёзных вопросов политики Китая. Поскольку слабая постановка «такой глубокой агентуры» вытекала из оперативного уклона китайской резидентуры и поскольку, с другой стороны, этот уклон отвлекал в значительной степени внимание от освещения вопросов, «связанных с обороной СССР, а, в первую очередь, освещение Маньчжурии и вопросов японской экспансии на Дальнем Востоке» – то было принято решение о разделении работы в Китае по зонам. Согласно проекта такого «районирования», резидентуре в Харбине предоставлялась работа на Маньчжурию с уклоном в сторону освещения вопросов, связанных с обороной границ Советского Союза, а Пекинской центральной резидентуре – работа в собственно Китае с точки зрения освещения внутрикитайских событий и с «нажимом» на вопросы политические и военно-политические, «необходимые для нашей китайской политики».
Общая оценка работы резидентуры со стороны III-го (Информационного) отдела указывала «на сравнительно удовлетворительную военную информацию, давшую довольно полную картину военного положения, слабость экономической информации, поскольку в ней преобладает легальный материал и недостаточность общеполитической информации».
По состоянию на 1.Х.1926 г. на Центральную резидентуру в Пекине замыкался и резидент «под крышей» сотрудника Генконсульства в Шанхае Его агентурная сеть состояла из семи агентов (№№ 1321, 1322, 1324, остальные четыре – без номера).
Предполагалось, что происшедшее к концу отчётного года – 1926 г. – подчинение резидентуры в смысле общего руководства военному атташе – Р. В. Лонгва, имеющему большой агентурный опыт, даст возможность согласования информации по всем линиям и, по всей вероятности, усилит агентурный аппарат.
Следствием подведения итогов деятельности Центральной пекинской резидентуры и сделанных предложений о «разделении работы в Китае по зонам» явилось «разукрупнение» этой резидентуры. Харбинская резидентура была выведена из подчинения пекинского центра и подчинена непосредственно IV-му Управлению Штаба РККА. Ей было предписано руководить работой резидентур в Маньчжурии и освещать вопросы, связанные с обороной СССР. В непосредственном подчинении Центральной пекинской резидентуры были оставлены только четыре резидентуры (в Калгане, Шанхае, Тяньцзине, Ханькоу). Резидентуры в Кантоне (резидент Велин, «Дмитрий») и Урге были подчинены IV-му Управлению, а резидентуры в Кайфыне, Чифу, Чанше и Хайларе были ликвидированы. Вместе с тем пекинская резидентура продолжала поддерживать связь с резидентурами в Маньчжурии и Корее.
Подобные решения не устраивали военного атташе в Пекине и прибывшего нового «центрального» резидента.
24 ноября 1926 г. Лонгва и Огинский докладывали из Пекина:
«Обследование работы Маньчжурии показало почти полное отсутствие агентуры, причём из имеющейся придётся ликвидировать около половины. Для постановки серьёзной и систематической работы в Маньчжурии, связанной с обороной Республики, необходим жёсткий постоянный контроль при соответствующем подборе работников. При таких условиях связи серьёзный контроль со стороны Москвы невозможен. Ввиду этого, соглашаясь в принципе с непосредственным подчинением Харбина Москве, просим агентуру Маньчжурии временно подчинить Пекинской резидентуре, которая передаст её Москве после того, как будет подобран аппарат и дано соответствующее направление работы. Требования Москвы по вопросам обороны Пекина известны. В целях объединения всей работы, связанной с обороной границ, считаем необходимым Сеул подчинить не Токио, а Харбину.
Для установления сразу чёткой организационной линии, просим в кратчайший срок сообщить решение Пекину и Харбину.
Просьба немедленно выслать деньги на агентурную работу всего Китая за ноябрь и декабрь месяцы».
«Мезенцев» – К. Е. Ворошилов, нарком по военным и морским делам и председатель Реввоенсовета СССР, «Яворский» – И. С. Уншлихт, заместитель председателя РВС СССР.
Лонгва и Огинский противоречили сами себе. С одной стороны, они утверждали «почти полное отсутствие агентуры» в Маньчжурии, а, с другой, просили «агентуру Маньчжурии временно подчинить Пекинской резидентуре».
Невзирая на открытие генконсульства СССР в Шанхае, резидент военной разведки под прикрытие должности генконсульства прибыл только спустя полтора года – в конце 1925 г. Такая задержка объяснялась, во-первых, отсутствием кандидата на эту должность. Вернее, кандидат уже был – И. Г. Чусов, но он находился в Харбине, и ему с лета 1925 г. искали замену. Во-вторых, это было связано с отсутствием должностей по линии НКИД. Наряду с элементарным невыполнением обещаний НКИД открыто противодействал ряду таких мероприятий, и поэтому решение вопроса о выделении «крышевых» должностей затягивалось иногда на годы. В Шанхае так и не была выделена Разведупру обещанная и многократно обговорённая должность вице-консула.
В связи с этим сложилась практика действовать на месте, не дожидаясь всяких оформлений, посылать работника под каким угодно видом. При этом признавалось, что хотя возможности направляемых разведчиков в представительства СССР без закреплённых должностей будут уже, но это будет целесообразнее, чем долгое выжидание. Именно так и произошло с Чусовым, который был направлен в Шанхай под «крышу» сотрудника генконсульства.
В состав шанхайской резидентуры «под крышей» генконсульства был включён и переводчик Г. Портнов. Среди агентуры числился белоэмигрант С. Гогуль. В конце июня 1926 г. в Шанхае была похищена дипломатическая почта из Владивостока, в которой были письма, устанавливавшие связь шанхайской резидентуры с «центральным» резидентом Рыбаковым – «Рябининым». Были «…названы Гри, Звонарев, Гогуль и Озорнин как работающие по нашей линии». К. К. Звонарёв[141] (1-й помощник начальника Разведупра, он же начальник 2-го отдела) находился в служебной командировке в Маньчжурии в январе – феврале 1926 г. для решения организационных вопросов. О Гогуле, сотруднике Разведотдела штаба Сибирского военного округа, речь пойдёт далее. Озорнин, судя по всему, также являлся сотрудником разведотдела штаба Сибирского ВО. Принятое Центром решение отозвать Чусова так и не было выполнено.
Перед шанхайской резидентурой была поставлена задача отслеживать ситуацию в районе, охватывавшем провинции Чжэцзян и Фуцзянь и южные части Цзянсу и Аньхой. С июля 1926 г. (по спискам проходило шесть агентов) по январь 1927 г. состав агентурной сети резидентуры в Шанхае обновился полностью. Причиной тому была не только малоценность агентуры, но и пропажа дипломатической почты.
В конце 1926 г. пекинский резидент Огинский вынужден был констатировать, что оставлять имевшихся сотрудников резидентуры в Шанхае «в настоящем виде» нежелательно. В частности, Портнов был совсем слабым работником. То же можно было сказать и о Чусове, который давал совершенно «невозможную» информацию; пришлось ему телеграфировать, что всё поступавшее из Шанхая – сплошная дезинформация. Правда, подобная дезинформация шла из Шанхая и по линии ИНО ОГПУ и НКИД, что давало основания для вывода, что условия работы в Шанхае довольно тяжёлые.
Для улучшения ситуации предлагалось произвести перемещение: И. Г. Чусова направить в Мукден, а В. Т. Сухорукова, занимавшего должность вице-консула в Мукдене, командировать на равнозначную должность в генконсульство Шанхая. Однако такая должность так и не была выделена НКИД военной разведке, и в ближайшее время не приходилось рассчитывать на изменение позиции наркомата по данному вопросу. Да и сам Сухоруков вдруг проявил желание скорее вернуться в СССР и выдвинул условие, что «…в Шанхае будет не более полугода».
По состоянию на январь 1927 г. агентурная сеть шанхайской резидентуры по докладам резидента выглядела следующим образом:
Переводчик, вербовщик в Шанхае. Бывший секретарь комиссара по иностранным делам в Шанхае. Окончил русскую гимназию. Благодаря своему знакомству с сотрудниками комиссариата был всегда в курсе политических событий и закулисных дел комиссариата;
Агент-резидент в Ханчжоу, бывший командир батальона в Чжэцзянской армии, сохранил связи в армии; «в настоящее время без должности»;
Агент-резидент в Нанкине, «учитель-интеллигент», имел связи в политических кругах Нанкина;
Агент-резидент в Шанхае, коммунист, бывший член Военной комиссии ЦК КПК. Прошёл 2-недельные разведывательные курсы. Освещал провинцию Фуцзянь путем периодических поездок в эту провинцию из Шанхая;
Осведомитель в Шанхае, бывший офицер царской армии. Был связан со всеми белогвардейскими организациями и белогвардейскими представительствами при Чжан Цзунчане и Сунь Чуаньфане. Взят на службу условно. Шанхаю было дано указание этого агента ввиду малоценности его сведений и «…малого значения роли белых у Сунь Чуаньфана с работы снять»;
«Внутренний работник» – внутренний агент в Нанкине. Письмоводитель штаба войск Сунь Чуаньфана.
Словом, в большинстве своём агенты были незначительными и малоценными.
1.6. «Узнать тысячу способов легко, добиться одного результата трудно» (китайская пословица)
Часть из резидентов, побывавших в Китае, подготовили отдельные документы, посвящённые организации агентурной деятельности в этой стране. В этих документах, по большей частью наивных и фрагментарных (с присутствием отдельных разумных рекомендаций), или излишне теоретизированных, как цитируемый выше доклад Рябинина, отсутствовало понимание специфики Китая, национально-психологических особенностей его жителей, продуманных рекомендаций по вербовке. Единственным, кто блестяще заполнил это «белое пятно» был Лебедев Иван Васильевич, который написал доклад «Разведывательная работа в Китае», датированный 11 мая 1928 г. и составленный на основе личного положительного опыта агентурной работы.
Однако, этому докладу так и не удалось увидеть своих читателей. Спустя три с половиной года, он попал в руки Помощника начальника IV-го Управления – начальник 3-го (информационного) отдела И. Г. Клочко, который, ознакомившись с ним, 16 декабря 1931 г. (Зорге к этому времени уже два года был в Китае) наложил следующую резолюцию: «Доклад содержит много интересных моментов, полезных для отправляющихся работать в Китай. Но всё-же для незнакомого с китайской действительностью иностранца нет почти никаких указаний на условия проживания в различных китайских городах. Как, например, на каких языках говорят в гостинице, какие сведения потребуют при въезде в гостиницу, сколько времени проживают в гостиницах, можно ли пользоваться постоянными квартирами, если да – то на каких условиях. Одним словом, отсутствует много практических указаний для нашего работника, едущего в Китай первый раз. Этот пробел нужно пополнить».
Клочко «скатился» на важные, но всё-таки частности и детали, которые, кстати сказать, освещались практически всеми резидентами и сотрудниками резидентур в Китае, что, однако, не мешало останавливаться в одних и тех же «засвеченных» гостиницах. Мы же будем широко цитировать удивительно верные наблюдения, безусловно, незаурядного человека.
Вот лишь небольшая часть из наблюдений И. В. Лебедева, в которой он раскрывает внутренние мотивы тех или иных поступков китайских генералов, а также касается отдельных аспектов вербовки лиц из окружения генералов.
«Вести разведку (изучение) китайской армии методами, применяемыми для изучения армий западноевропейских стран и даже ближневосточных, совершенно, невозможно». – утверждал Лебедев. – «В Китае нет китайской армии, а есть лишь армии отдельных генералов, возглавляющих ту или другую политическую группировку. Каждый из этих генералов строит свою армию по-своему, но этого мало. В Китае всякий генерал, начиная от командира отдельной бригады и выше, сам устанавливает для своих частей штаты и придаёт своим частям ту организацию, какая ему больше нравится.
Однако, каждый из генералов, возглавляющих ту или иную клику китайских милитаристов, имеет типовые штаты для всех частей, входящих в его подчинение. Эти штаты достать очень легко, но из них можно узнать лишь только одно: на какое количество людей и лошадей отпускаются средства командирам частей, да ещё то, какова должна бы быть та или иная армия. Несмотря на это, у нас ещё до сих пор Харбинская резидентура продолжает платить деньги за доставку ей войсковых штатов из штаба главноначальствующего, из которых нельзя установить не только численность частей, но даже дислокацию их, т. к. в штатах указана дислокация, которая должна была бы быть, а не та, какая есть на самом деле».
Чтобы знать численность и организацию какой-либо части из китайских армий, следовало знать численность и организацию каждой части, начиная от отдельной бригады и даже полка. Численность же китайских частей определяется не количеством людского состава, а количеством оружия у того или другого генерала.
Оружие каждый китайский генерал старался приобретать возможно больше и чем больше у него будет оружия, тем он считался могущественнее, т. к. людей он может в каждую минуту навербовать любое количество.
Оружие китайские генералы частью получали от своего патрона, частью покупают сами.
Стремление китайских генералов приобретать оружие учитывалось всякого рода аферистами, которые закупали оружие /часто негодное/ во всех странах и экспортируют его в Китай. Кроме этих спекулянтов в Китае имелись почти от всех европейских фирм полуофициальные и официальные представители, снабжающие оружием не только китайских генералов, но и кого угодно. В 1926 году представитель итальянской фирмы настойчиво навязывал нашему военному атташе купить у него оружие для народно-революционных армий, уверяя всеми святыми, что он преследует исключительно коммерческую цель.
Получение оружия из арсеналов, не говоря уже о покупке, производилось китайцами очень конспиративно, почему кроме агента в разведываемой части, который будет давать сведения о наличии оружия в части, необходимо было иметь агента в арсеналах, снабжающих оружием части войск. Агент в арсенале мог давать точные цифры отпускаемого оружия для частей, но это не значило, что оружие попадёт в часть, в большинстве случаев это оружие попадало на склад генерала, и хранилось как запас.
Имея агента у крупного поставщика, всегда можно было знать и о количестве оружия, купленного у кого-нибудь из мелких спекулянтов, т. к. все они тесно связаны.
Китайские генералы являлись не только командирами вполне самостоятельными в организации и численности своих частей, но они являлись и полными господами своих подчинённых, бесконтрольно и без всякой ответственности распоряжающиеся жизнью и смертью своих подчинённых не только во время войны, но и в мирное время. Китайская история измен генералов своим патронам, ещё не знала примера, когда бы генерал перешёл на сторону противника без войск, которыми командует. При этом генерал никогда даже не задумывался о том, пойдут ли за ним его подчиненные при переходе его к противнику. С другой стороны, китайские солдаты никогда не задумывались над тем, почему вчера их противником были одни, а на завтра другие и их ведут в бой против тех, кто вчера дрался рядом с ними, сделавшись за одну ночь их врагами.
В войну 1926 года народных армий с Чжан Цзолинем и У Пэйфу командир 9-й дивизии фэновских войск за одну неделю три раза переходил от одного противника к другому, непрерывно ведя бой то с тем, то с другим. При этом его части, носившие наименование 5-й народно-революционной армии, каждый раз дрались совершенно одинаково.
Из всего этого следовало, что в настоящее время солдаты китайских частей и их настроение ещё не играло никакой роли на принятие решений генералами. «Такое положение, – полагал И. В. Лебедев, – будет продолжаться до тех пор, пока китайская компартия не поставит в воинских частях политической работы, не организует своих ячеек в частях войск, которые завоюют влияние и симпатии среди солдатских масс. Эта работа будет носить длительный период и рассчитывать сразу на успех не приходится. Доказательством этому служит школа Вампу, где нашими инструкторами была проведена очень большая политическая работа и казалось, что эта школа должна бы противопоставить себя генеральскому произволу, а на деле оказалось, что и школа Вампу всюду следовала за генералами. Пока генералы кантонской армии шли вместе с революцией, с ними шла как авангард и школа Вампу, но как только генералы пошли против революции, та вместе с ними, как авангард реакции пошла и школа Вампу. Конечно, я говорю об общей массе, а не об отдельных случаях (Очень незначительная часть воспитанников Вампу присоединилась к частям Хэ Луна и Е Тина, оставшись верной революции. Тем не менее, школа была распущена после контрреволюционного переворота Чан Кайши).
Подходя к изучению китайской армии с европейским масштабом, мы очень часто делали крупные ошибки, писал Лебедев. Так, мы узнавали, что в той или другой части солдатам за восемь-девять месяцев не платили жалования, и на этой почве в части назревает бунт, и идёт массовое дезертирство. Такую часть /если мы устанавливали неуплату жалования и в дальнейшем/ при подсчёте сил противников мы в расчёт не принимали, а если и принимали, то как минус, а не плюс, т. к. считали такую часть не только не боеспособной, но и предполагали измену её во время боя. На деле оказывалось совсем наоборот. Часто такие части во время войны были и боеспособными и вполне надёжными, а кроме того к моменту начала войны в эту часть возвращались и дезертиры».
Неуплата жалования в китайской армии явление вполне нормальное и даже, больше того, невыплата жалования за несколько месяцев являлась в руках генерала, кроме бамбука и казни, средством заставить своих солдат лучше драться, т. к. при начале войны генерал начинал платить более или менее регулярно жалование. У каждого солдата поэтому появлялась надежда и пограбить, и получить часть заслуженных денег от начальства, на что в мирное время у него нет никакой надежды. Единственное средство борьбы с неполучением денег в мирное время, это бунт или дезертирство с оружием к хунхузам. Интереснее всего то, что во время бунта никто из виновников невыплаты жалования не страдал, а страдали местные жители, грабежом которых солдаты стремились наверстать потерянное. Часто в бунте солдат принимал участие и командный состав до командира полка включительно, который в большинстве случаев и из того, что генералом отпускается на солдат, часть присваивали себе.
Возможность пополнить недополучение жалования во время войны у солдат имелась полная, т. к. грабежи неизбежные спутники китайской войны, вот почему к началу войны в части возвращались дезертиры и почему, вообще, китайские солдаты предпочитали войну мирному времени.
Значение и влияние высшего комсостава в китайских армиях очень хорошо учитывалась китайскими политиками, почему у каждого более или менее значительного генерала в каждой группировке противники старались иметь кого-либо из своих сторонников, чаще всего, таковым является один из советников генерала. Наибольшее количество своих сторонников среди советников у генералов до 1926 года имел У Пэйфу. Отличительная черта агентов У Пэйфу была та, что они все были лишь пассивными осведомителями, а не активными проводниками идей У Пэйфу, именно это сыграло немаловажную роль в поражении У Пэйфу.
«Детальное изучение китайских генералов, – считал он – для нас играет огромнейшую роль, и на это изучение разведчикам в Китае необходимо обратить самое серьёзное внимание.
Для того чтобы изучить китайского генерала необходимо знать не только его политическую окраску, его родственные связи, привычки, характер, но изучить политическую окраску его советников /особенно первого/. Если среди советников будет кто-нибудь другой окраски, чем окраска всей клики, то такового можно вербовать для работы на ту клику, которой он сочувствует или уже работает. Советников у генералов и их адъютантов охотнее всего вербуют японцы и англичане, т. к. от них можно получить наиболее правдоподобные сведения о генералах.
Если не удастся завербовать у интересующего нас генерала советника или адъютанта, то можно получать очень ценные сведения по всем вопросам, завербовав старшего боя генерала».
Институт старших боев в Китае был очень интересен и влиятелен. Часто случалось, что очень важные персоны прежде чем обратится к кому-либо из власть имущих с просьбой, долго обхаживали через подставных лиц его старшего боя. Это делалось не только с целью узнать наиболее подходившую для просьбы минуту, но и для предварительной подготовки генерала к выполнению просьбы. «Японские разведчики используют для работы не только старших боев, но и младших, – отмечал Лебедев, – последние выполняют всегда роль наблюдателей за более крупными агентами, работающими по заданиям японцев и чем крупнее агент, тем большее количество за ним наблюдающих /за агентом японцев в штабе У Пэйфу следили три наблюдателя/. Этот способ организации агентуры избавлял японцев от неверных сведений, а стоит он очень недорого, младшему бою-наблюдателю японцы платили от пяти до восьми мексиканских долларов».
«Рассчитывать на то, что старшего боя легко завербовать совершенно нельзя. – отмечал Лебедев. – Нам, например, ни за какие деньги не удалось завербовать старшего боя Чжан Цзолиня, хотя на его вербовку было затрачено очень много энергии. При вербовке боев необходимо прибегать к шантажированию их, что может дать положительные результаты.
Полезно вокруг старшего боя создать такую атмосферу, будто его скоро собираются увольнять, а при известных условиях есть, мол, способ этого избежать». Таким способом лично Лебедевым был завербован старший бой генерала 2-й Народной армии Ли Цзисая. В деле облегчения вербовки боев большую роль мог сыграть игорный или публичный дом, куда ходил намеченный для вербовки бой.
«Изучение генералов и знание их намерений избавляло бы нас от многих не только военных ошибок, но и от ошибок политических и дипломатических. – Утверждал Лебедев. – Взять хотя бы выступление Го Сунлина в 1925 г. именно в тот момент, когда войска цицикарской провинции должны были перевозиться на фронт для подавления восстания. Мы не знали тогда, что У Цзюньшэнь только делал вид, что собирается послать войска, подняли целую бурю на КВЖД, только для того, чтобы помешать мнимой перевозке войск. Это повлекло за собой массу неприятных для нас последствий. И У Цзюньшэнь, от вагонов которого отцепили паровоз, нанеся ему этим самым несмываемое оскорбление, и Чжан Цзолин с этого момента сделались заклятыми врагами Союза и, увидев нашу покладистость в разрешении конфликта, в дальнейшем с нами не стеснялись и дошли до нахальства».
«Японцы и американцы, поддерживая какую-либо одну из враждующих группировок, – писал Лебедев, – никогда, подобно нам, не прерывают связи с противниками поддерживаемой ими группировки. Так во всех Народных армиях в момент их борьбы с мукденской и чжилийской кликами, одновременно с нашими военными советниками, были японские советники и обязательно американские „коммерсанты“».
В одной из мукденских газет про Фэна (Фэн Юйсяна – Авт.) было написано: «Фэн – на большевистских штыках, американском кресте и японских деньгах думает забраться на президентское кресло Китая. Думал ли Фэн, действительно, занять президентское кресло – не знаю /полагаю, что был бы не прочь сделаться президентом/, а то, что у Фэна были наши и японские советники и американские проповедники христианских принципов одновременно, это факт неоспоримый.
Преимущества в данное время такой политики японцев и других иностранцев в Китае ясны, полагать надо, что правильность такой политики для всех иностранцев в Китае будет оправдывать себя ещё очень долго».
«Слагаемые, определяющие полностью политическую физиономию и деятельность лидера /генерала/ той или другой милитаристической клики составляются, прежде всего, из влияния иностранцев, затем из влияния и стремления его приближенных китайских политических деятелей, несколько от влияния торговых палат, подчинённых ему провинций, и, наконец, от целеустремлённости самого лидера, последнее, как правило, редко совпадает со всем предыдущим.
Можно с уверенностью сказать, что все китайские генералы, под чьим бы влиянием они не находились, всеми силами стараются перехитрить своих покровителей и выбраться, в конечном счёте, из под их опеки. Другое дело, что им этого не удаётся сделать, но факт остаётся фактом.
Этим и объясняется, что у каждого крупного милитариста во всякое время имеются представители и советники всех тех стран, коих иметь этих представителей у него выгодно. Так, у Чжан Цзолиня при полном его подчинении японцам, очень крупную роль играет генерал Соттен, англичанин. Проследив всю политику Чжан Цзолиня за последнее время мы видим, как он старается при помощи англичан избавиться от влияния Японии или хотя бы ослабить его и в то же время Чжан не прочь под благовидным и выгодным для него предлогом завязать и с СССР вновь дружественные отношения, зная наперёд, что если около него будут трое, то ему проще будет закрепить своё положение, играя на противоречиях указанных стран и, в конце концов, может быть избавит от всякого влияния».
«Отсюда ясно, – приходил к выводу Лебедев, – что для уяснения политики китайских генералов мало знать политику самих генералов, а нужно знать также и политику /задания/ тех иностранных правительств, под чьим влиянием генерал находится. Военная мощь каждой китайской клики может быть установлена только в том случае, когда установлено будет, какие внутри этой клики имеются политические группировки и к кому они тяготеют, а также их сепаратные связи с иностранцами. В отношении последнего китайская компартия всегда сможет дать отправные данные, уточнять и углублять которые не так трудно.
Для определения экономической мощи той или другой китайской клики нужно изучать экономику всей подчинённой ей территории. Для этого необходимо иметь агентуру:
1) в торговых палатах; 2) всевозможных налоговых учреждениях /каковые в разных провинциях различны/ и 3/ на предприятиях и фабриках. Можно иметь агента в управлении дубаня, где по всем отраслям экономики имеются управления, но они смогут, и то не полностью, дать то, что попадёт, непосредственно в казну главы клики, а не действительную экономическую мощь клики».
«Нужно знать, – подмечал И. В. Лебедев, – что ни один из китайских генералов не тратит своих личных средств на ведение войны, если не считать покупки оружия. Война всегда ведётся на средства, выколачиваемые из населения. Нужно отдать должное китайским генералам, средства на ведение войны они умеют выколачивать, как никто, и не останавливаются ни перед какими средствами для добывания нужных средств. Подати с крестьян взимаются за несколько лет вперёд, торговые классы облагаются непомерно высокими налогами, выпускаются на миллиарды бумажные деньги с обязательством для всех их принимать, а всех сопротивляющихся принятию этих денег без долгих разговоров вешают и конфискуют имущество.
Свои же личные средства, каждый китайский генерал держит как резерв на своё пропитание, на случай эвакуации в Европу, Японию или Америку. Первый признак плохих дел у китайского генерала, это отправка денег за границу, чего ни один генерал не старается скрывать, а даже афиширует. Часто случается, что тот или другой генерал не может продолжать борьбу из-за отсутствия средств и в то же время переводит личные средства от 2-х и более миллионов за границу, куда и удаляется на покой, пока не настанет подходящий момент для возвращения на родину с тем, чтобы вновь принять в никогда не прекращающейся борьбе участие».
«Политические интриги, проще всего, узнавать пользуясь сведениями официальных представителей при „так называемых правительствах“ какой-либо клики, либо от другой дружественной клики /иногда случается, что и враждебные клики имеют своих официальных представителей/. Представительства эти всегда очень многочисленны и среди них можно найти осведомителей. Обычно второстепенные члены представительств ничего не делают, выполняя изредка незначительные поручения. От безделья они либо пьянствуют, либо, что бывает гораздо чаще, целые сутки играют в мадзян.
Уловить момент наиболее острой нужды, кого-либо из играющих представителей в деньгах и его по-приятельски выручить даст огромный шанс на то, что такого представителя через неделю-другую можно будет завербовать для работы. И когда он привыкнет получать деньги на первых порах, даже за пустячные, часто придуманные им самим сведения, тогда можно заставить его работать и как следует, т. е. заставить выполнять определённые задания.
Нужно заметить, что игорные дома в мадзян более высокого разряда, являются наиболее подходящим местом, где при случае можно завербовать для работы крупного чиновника или даже более влиятельное лицо. Конечно, все это нужно проводить через опытного китайца-вербовщика. Наиболее ценным осведомителем о всех посетителях игорных домов являются китаянки, прислуживающие за мадзяном, у которых нередко проигравший китаец перехватывает небольшие суммы денег и которые знают всё про всех. Эти китаянки и сами могут служить агентами, а не только наводчиками для вербовки. В большинстве это европеизированные китаянки, говорящие на двух и более европейских языках. Их часто после игры приглашают выигравшие поужинать, а за ужином можно услышать такие политические новости, которых нигде узнать нельзя, т. к. в игорных же домах высшего разряда бывают все самые высокие чины китайской знати.
Для того, чтобы быть всегда в курсе всех политических и военных событий, очень полезно иметь агентов из среды сотрудников редакций газет, которые могут давать все то, что не печатается в газетах по цензурным или политическим соображениям. Во всех этих материалах всегда имеется много ценных сведений по всем вопросам китайской общественности. Некоторые опытные агенты из белых и китайцев покупают эти материалы и продают за большие деньги. Пользование этими материалами служит также средством проверки сведений агентов.
Вербуются сотрудники редакций очень легко для работы на газету другого направления, чем та, где они служат».
«Для того, чтобы знать о перебросках войск по железным дорогам во время войны, – демонстрировал глубокое знание обстановки Лебедев, – не следует доставать приказы и распоряжения на этот счёт. Это дорого стоит и всегда не соответствует действительности, гораздо проще, достовернее и дешевле иметь на узловых станциях агентов из простых конторщиков или сцепщиков, которые все эти сведения дадут».
В части используемой агентуры, Лебедев подмечал: «Пользоваться нашими белогвардейцами в качестве агентов, за очень редким исключением, не следует, т. к. очень легко нарваться на провокатора или двойника, но пользоваться маскировкой под белых для агентов и агентов-резидентов в Китае пока очень легко и полезно.
Через Китай под маской белых легко пробраться в Тибет. Небольшая часть белых ведёт с Тибетом торговлю стрихнином, который покупается там, как контрабанда туземцами для травли зверей. Белые покупают в Шанхае 2–3 кило стрихнина и едут по лунхайской дороге до конечного западного пункта этой дороги Шанчжоу, а дальше – по границе Сычуани и Шэнси на лодках и пешком до Тибета. Есть и другой путь по Янцзы до Вэйсяня на пароходе, а дальше на джонках, но белые предпочитают первый путь, как наиболее безопасный. Некоторые из белых совершили этот путь по три-четыре раза.
Под маской белых мне удалось устроить в мукденский арсенал русских агентов, один из этих агентов сначала устроился на немецком бомбометном заводе в Гирине, скоро перешёл на завод по оборудованию мукденских арсеналов, тоже немецкий, и был назначен надсмотрщиком по оборудованию главного мукденского арсенала паровым отоплением. Нужно заметить, что в главный арсенал в Мукдене устроить, кого бы то ни было, невероятно трудно. Все рабочие этого арсенала военнослужащие и держатся администрацией как пленники. Допуск в арсенал по специальным пропускам, получение которого можно только с особого разрешения после представления целой кучи различных удостоверений и рекомендаций.
В отделы арсенала, где происходит приёмка сырья, выдача оружия и т. п. попасть легче, но можно только китайцу по рекомендации трёх влиятельных чиновников».
Оставил свои наблюдения Лебедев и по вопросу организации связи с агентами:
«Связь агентов с резидентами-разведчиками в Китае поддерживать и устанавливать очень легко. Во всех общественных и увеселительных местах, посещаемых китайцами, каждый вечер набирается такая уйма народа и такой стоит всё время шум, что самый опытный сыщик не сможет уследить за тем, за кем ведёт слежку. На китайских базарах легко можно даже европейцу получать от китайца сведения и давать ему задания.
Китайские базары кишат мелкими компрадорами, которые по два, по три человека увязываются за европейцем, в качестве посредников при покупке у китайцев. Под видом компрадора агент может свободно говорить с европейцем сколько угодно, не вызывая подозрений.
Связь между провинциями посредством китайцев поддерживать также легко. Самым безопасным способом перевозки донесений и документов будет, когда агент-связист везет документы не сам, а едущая с ним женщина-китаянка, которых никогда не обыскивают и ими очень мало интересуются. При этом необходимо помнить, что китаянки модернизированные [европеизированные – Авт.] для этой цели не годятся. Лучше всего для перевозки донесений и документов через опасные участки использовать старозаветных китаянок – с забинтованными ногами и с китайской причёской. Особо секретные документы с гарантией можно провести, если их спрятать в бинт ноги китаянки. Даже при обыске китаянки, его вообще то не бывает, её ног не разбинтуют.
Связь из Китая с Союзом и обратно проще всего поддерживать через китайцев-контрабандистов. Контрабандист за самую незначительную взятку пройдёт через китайские посты без всякого обыска в любом месте в одну и другую сторону. В 1927 году мы переправили через контрабандиста огромный свёрток на толстой бумаге чертежей и планов секретных сооружений по КВЖД, обмотав все это для видимости соломкой на дамские летние шляпки, выбрав эту маскировку как сезонный контрабандный товар.
Нужно лишь опасаться, чтобы не попасть на организацию контрабандистов наших белобандитов, которые дёшево берутся за пронос всего, что им поручается, но одновременно обделывают свои контрреволюционные делишки. Во избежание этого лучше всего иметь дело с одиночками, чем с организацией контрабандистов.
Для наших русских товарищей, которые иногда попадают под обыск китайцев или англичан, безопаснее всего держать секретные бумаги, если таковые имеются, вместе с деньгами в портмоне или бумажнике, каковые никогда не осматриваются».
«Страны Дальнего Востока, особенно Китай, в отношении военной разведки обслуживаются у нас гораздо слабее, чем Запад. – утверждал Лебедев. – Это понятно. Запад представляет для нас постоянную угрозу войны, и здесь мы должны быть во всеоружии. Но необходимо помнить, что в случае войны на Западе, наши противники через нашего приятеля Чжан Цзолина постараются нападать на наш глубокий тыл – Дальний Восток.
Стремление же Японии наложить лапу на наш Дальний Восток не вызывает ни у кого сомнения (выделено мной. – Авт.). Япония, конечно, не преминет воспользоваться нашим затруднительным положением и постарается отрезать у нас возможно больший кусок, в случае нашей войны на Западе.
Япония, даже в мирное время, не стесняется при всяких наших затруднениях втиснуться на Дальний Восток. … Англия уже сейчас стремиться захватить влияние в Маньчжурии, использовав это влияние прежде всего против нас уже сейчас. А в случае войны у нас на Западе, Англия не поскупится в выдаче средств мукденской клике и ютящимся около неё белобандитским организациям на организацию налётов на наше Приморье и Забайкалье».
Остановился Лебедев и на подходах, позволявших «знать о всех замыслах империалистов, направленных против СССР на Дальнем Востоке или хотя бы часть из этих замыслов». «И эти замыслы легче и проще узнавать в Китае, чем в Европе». – считал Лебедев.
«В Китае через различных официальных и неофициальных представителей европейских стран, все замышляемые против нас козни империалистов на Востоке, а также и политика европейских правительств в отношении самого Китая при умелом подходе могут быть узнаны. – утверждал Лебедев. – Дело в том, что представители различных стран в Китае очень редко бывают согласны с мероприятиями, проводимыми их правительствами в Китае. Почти ни одно изменение в политике правительства не проходит без обсуждения его среди представителей этого правительства. Нередко случается, что вокруг того или иного вопроса подымались целые дебаты, отражение которых иногда проникали даже в прессу. Больше всех этим отличаются англичане.
Представители Англии в Китае почти поголовно стоят за самую жёсткую политику в отношении Китая, а английское правительство под влиянием тех или других соображений бывает вынуждено делать иногда те, или иные послабления. Это англичан, живущих в Китае, по вполне понятным причинам доводит до бешенства, и они, не стесняясь ничего и ни с чем не считаясь, в своём кругу критикуют всё и вся.
Проникнуть в их среду и сделаться там своим человеком легко может проделать русская женщина. Русские женщины в данное время очень и очень ценятся всеми иностранцами, в том числе и англичанами. Если взять шанхайский иллюстрированный журнал, то в каждом номере можно видеть фото новобрачных иностранцев, женившихся на наших белогвардейках».
«При этом огромное большинство выходящих за иностранцев замуж белогвардеек раньше служили в барах и кабаре для развлечения гуляк. Кроме этого, каждый иностранец в Китае считает своим долгом иметь для холостых пирушек знакомых русских дам, а так как эти дамы все белогвардейки и, следовательно, враги Советской России, то при них не стесняются говорить о всем, касающемся СССР, разговоры о политике англичан в отношении Китая, англичане не стесняются, вообще, при них говорить, рассчитывая, что это их не интересует, и, кроме того, они ничего не поймут».
«Характерно для всех иностранцев, живущих в Китае, то, что обычно сдержанные люди, пожив некоторое время в Китае, делаются страшно болтливыми. – тонко подмечал И. В. Лебедев. – Я полагаю, что это происходит от того, что иностранцы привыкли на китайцев смотреть, как на животных, стесняться с которыми просто не прилично. Это постепенно приводит к тому, что они перестают, вообще, быть сдержанными и часто говорят такие вещи, за которые у нас поставили бы сказавшего к стенке.
Огромное большинство наших белогвардеек состоят агентами у иностранцев и используются именно для этой роли, о которой говорю я. Но в виду полнейшего разложения их и повального пьянства и употребления наркотиков, агентки-белогвардейки не могут дать более или менее приличных результатов своей работы».
В этой связи Лебедев считал, что вербовка агентов из надёжных и вполне преданных женщин (для работы в Китае среди иностранцев) в Москве и отправка их в Китай после предварительной тщательной подготовки дала бы для разведки огромную пользу.
«Отправить в Китай женщину очень легко, – указывал он, – и ни для кого не будет подозрительным. В Китай ежемесячно из Приморья и Забайкалья эмигрируют по две-три женщины, которые в таких городах как Харбин, Шанхай, Тяньцзин и частью Пекин поглощаются бесследно. Во всех этих городах во всех ресторанах, кабаре, кофейнях, столовых и т. п. теперь прислуживают женщины, которым хозяин ничего не платит, они должны работать за право получать на „чай“. Для принятия в одно из этих учреждений новой кельнерши требуется лишь то, чтобы она не была уродом и умела танцевать фокстрот, что также является её обязанностью.
В Тяньцзине и Шанхае постоянными посетителями разного рода учреждений, где можно потанцевать с хорошенькой женщиной фокстрот является, прежде всего, военная публика из экспедиционных войск, которые очень осведомлённый народ о всех событиях в Китае, а также и по многим чисто политическим вопросам, выспросить которые у них довольно легко». «Очень интересные сведения можно получить от иностранцев в то время, когда они кончают срок своего пребывания в Китае и возвращаются на родину. – Делился своим опытом советских военный разведчик. – Обычно за месяц отъезжающие начинают пьянство, устраивая попойки у кого-либо из товарищей, с дамами обязательно. Во время этих попоек и у отъезжающих и остающихся развязываются языки и опытная агентка, не прилагая никаких усилий, сможет добыть самые ценные сведения.
Особо ценные сведения можно получить, когда устраиваются всевозможного рода выпивки по поводу вновь прибывших на службу в Китай. Здесь все друг перед другом стараются преподать максимум политической мудрости новичку и показать себя наиболее осведомленным во всех текущих событиях».
Отдельно И. В. Лебедев остановился на привлечении к сотрудничеству с советской военной разведкой китайцев. «Существует общепризнанное мнение, что за деньги в Китае можно сделать всё, что угодно, и купить, кого угодно. – Писал Иван Васильевич. – В общем-то, конечно, правильно. В Китае деньги играют гораздо большую роль, чем в других странах, но нужно знать, что нигде, ни в одной стране не приходится преодолевать трудностей, как в Китае для того, чтобы деньги за нашу работу дать и дать их так, чтобы не уронить „лица“ берущего. Сохранение же „лица“ для китайца, это всё – это гораздо больше, чем буржуазное понятие – потеря чести. С этой особенностью китайцев разведчикам необходимо очень и очень считаться и всегда помнить, что китайцы при всей их продажности страшно щепетильны и нужно большое умение и знание китайцев, а главное терпение, чтобы заставить китайца взять в первый раз деньги за разведработу, не обидев его. Конечно, это не относится к проходимцам и самовербующимся, побывавших в руках европейцев. От вербовки таких типов кроме расходов и вреда ничего получить нельзя».
Вербовка в Китае, особо трудная и сложная задача для разведчика, утверждал Лебедев. «Дать рецепт для вербовки китайца невозможно, как невозможно дать его и для всех остальных стран, т. к. вербовка агентов прямо пропорциональна индивидуальности вербуемого, а поскольку не существует двух совершенно одинаковых индивидуумов, постольку и при вербовке нельзя пользоваться одним и тем же методом, а в каждом отдельном случае изыскивать различные подходы и применять новые методы».
Задача вербовки китайцев усложняется ещё и тем, что китайцы мыслят иначе, чем мыслим мы, отмечал Лебедев. «Китаец мыслит, также, как и пишет, образами. Когда разговариваем мы, то наименование предметов и отвлечённых понятий, мы у себя в голове не воспроизводим, китаец же должен всё, что ему говорят представить у себя в голове в виде изображения, иначе он ничего не поймёт. Пока с китайцем говорят о вещах и предметах, которые он легко воспроизводит у себя в голове, китаец всё понимает и усваивает, но как только заговорят об отвлечённых понятиях, так китаец только делает вид, что понимает. Разведчикам в Китае поэтому нужно выработать у себя способность все отвлечённые понятия в разговоре передавать так, чтобы китаец мог всё сказанное представить у себя в голове в виде образа».
В этой связи Лебедев, сформулировал рекомендации, которые следует использовать при работе с китайцами: «Как правило, при разговоре с китайцами рекомендуется говорить возможно короткими фразами и, закончив одну мысль, незаметно задать вопрос, из ответа на который можно заключить, понял ли вас китаец, а главное, понял ли он вас так, как вы хотели. Это особенно важно, ещё и потому, что большинству разведчиков приходится разговаривать с китайцами через переводчиков, а почти все переводчики /исключения очень редки/ при передаче вставляют много отсебятины, разбавляя вашу мысль возможными пояснениями». Отчего очень часто случались «большие ляпсусы».
«В Пекине был такой случай. Нам нужно было узнать, в каких районах Хэнани расположены отряды „Красных пик“ и связаны ли они с Фан Шимином /Фан Жэн Сю/. Для выполнения этой задачи был выбран агент-китаец, окончивший трёхмесячные курсы разведки и уже работавший месяцев пять самостоятельно. Переводчиком при задании был товарищ, говоривший по-китайски, лучше, чем по-русски, работавший сам агентом и выросший в Китае». Понадеявшись, что и агент и переводчик достаточно опытны, Лебедев без проверки, как понято его задание, отправил агента на его выполнение. Агентом был бывший студент пекинского университета, коммунист. Агент, получив задание, уехал и пропадал полтора месяца. Его уже посчитали пропавшим. Вдруг он появляется и подаёт целый доклад о проделанной работе. Оказалось, что он был занят организацией отрядов «Красных пик» и связью их с Фан Шимином. Донесение заканчивалось просьбой дать ему оружие, которое он обещал достать для отряда у левых гоминьдановцев /последнее было сказано в целях конспирации/. Когда разобрались, почему всё это произошло, то оказалось, что переводчик во время передачи задания, был настроен философски и вместо того, чтобы передать задание, пустился в пространное объяснение того, какую пользу могут принести «Красные пики» и как важно их организовывать для пользы китайской революции.
«Из этого примера, – писал И. В. Лебедев, – легко представить, до чего можно договориться с незнакомым китайцем и слабым переводчиком, если уже достаточно опытный интеллигентный агент и хороший переводчик смогли так исказить простое задание. Я уверен, что огромное большинство нелепостей и ляпсусов, которые бывали у нас с китайцами за всё время нашей работы, происходили именно оттого, что китайцам не умели объяснить того, что хотели, а переводчики, не умея передать то, что требовалось, стеснялись об этом сказать и передавали так, как им казалось, будет понятнее для китайцев».
Незнание китайского языка разведчиками, лишало их возможности вести вербовку самим лично. Обычно в качестве вербовщиков использовались переводчики, зачастую люди ограниченной специальности и совершенно неподготовленные к такого рода работе. «В результате такого способа вербовки ни у нас, ни у соседей нет ни одного приличного агента китайца, исключая нескольких коммунистов. Пользовать же коммунистов в качестве агентов, которые не прерывают связи с организациями, опасно и главное не выгодно политически, в случае провала.
Лучшими вербовщиками китайцев являются, конечно, сами китайцы. Они друг друга скорее понимают и сговариваются. Китайцам в этом отношении нужно отдать справедливость, как вербовщики они очень приличные, но при непременном условии – постоянного и непрерывного наблюдения.
Для разведчика в Китае, найти более или менее честного китайца-вербовщика – это всё, это основная задача.
Найти вербовщика проще всего через парторганизацию. И если парт[ийный] комитет выделит для работы товарища, то его нужно обязательно увести в другую провинцию и ни в коем случае не связывать с партией на месте. /Нужно иметь в виду, что, кто бы ни был, по своему положению китаец, его нельзя выпускать на работу прежде, чем ему втолковать, что от него требуется/. Если же через парторганизацию почему-либо не удастся получить вербовщика, то тогда приходится приспосабливать для этой роли одного из имеющихся агентов, но тогда этого агента непременно нужно снять с агентурной работы и сделать исключительно вербовщиком».
Разведчику в Китае необходимо было знать, что все китайцы-агенты стремятся сделаться вербовщиками и редкий китаец-агент не занимается вербовкой. «Я не знаю ни одного случая, – писал Лебедев, – когда бы китаец-агент, проработав 3–4 месяца, не завербовал бы кого-нибудь и не предложил бы его на работу. Завербованные, таким образом агенты, обычно никуда не годятся, т. к. вербуются не те лица, которые могли бы что-либо дать, а просто согласившиеся работать. Так, агент работающий по добыванию сведений из какого-либо министерства, никогда не завербует нужного чиновника, от которого получает сведения, считая, что тогда его самого, как ненужного уволят, а вербует просто китайца, который не прочь подзаработать».
Причина, почему все китайцы-агенты стремились вербовать новых агентов, заключается в следующем. В Китае абсолютно ничего не делалось даром /бесплатно/, а все, хотя и мизерно, должно быть оплачено.
«Рикша, на котором вы, даже случайно подъедите к магазину и что-либо купите, получит с хозяина магазина несколько дзыр /одна восьмая копейки/ комиссионных. Если вы на дому закажете что-либо сапожнику или портному, то ваш бой, хотя бы он не принимал в заказе никакого участия, получит свои комиссионные. Не заплатить бою комиссионных рассматривается китайцами как воровство. Китаец, давший другому службу или какой бы то ни было заработок, непременно получит с жалования или заработка определённый процент. Вот это то и заставляет всякого китайца-агента завербовать нового агента, „втереть“ его на службу, и тем самым увеличить своё содержание.
Нужно отметить, что нет ни одного китайца, который бы не стремился увеличить своего заработка всякого рода комбинациями, не зависимо от размера прямого заработка. Эту особенность без всякой натяжки и преувеличения можно считать в Китае национальной».
Если агент особо настойчиво предлагал принять на службу нового агента, это означало, что ему нужна прибавка к жалованию, попросить каковую прямо, китаец считает не этичным, роняющим его достоинство и никогда не попросит. Прибавка к жалованию и запрещение вновь заниматься вербовкой, ни к чему не поведёт. Китайцу невозможно втолковать, что он не должен заниматься вербовкой, а должен выполнять свою работу, он поймёт, что не приняли на работу его протеже, только потому, что он плох и будет выбиваться из сил, чтобы найти такого агента, который окажется подходящим и будет принят на работу.
Лучшим и уже испытанным средством заставить китайца-агента продуктивнее работать и не заниматься вербовкой, являлась оплата агента не месячным жалованием, а сдельно, т. е. платить ему за каждое сведение отдельно. При такой оплате все стремления агента направлены к количеству и качеству даваемых сведений, и ему просто некогда заниматься вербовкой. Такая оплата, между прочим, наиболее подходящая к понятиям китайца получения денег за разведработу.
В Пекине нами была установлена оплата сведений за каждый иероглиф донесения. Платили от четверти цента до десяти центов за иероглиф, смотря по важности донесения. И чем больше мы варьировали оплату (назначая по 1.3/4, 2.1/2, 3.1/4 и т. д. цента за иероглиф), тем больше проникался агент уважением и к работе, и к самому себе.
Такой метод оплаты, кроме того, давал возможность оплачивать агента по заслугам, а не платить ему жалование, при отсутствии с его стороны, какой бы то ни было работы, что случалось очень часто, и, если агент действительно в тот или другой период времени не может дать никаких сведений, то лучше давать ему авансом на жизнь вперёд.
Понятно, что всех агентов перевести на сдельную работу никогда не удавалось и поэтому пришлось изыскивать другие пути заставить агентов и лучше работать и не заниматься вербовкой.
И. В. Лебедев с успехом применял следующий способ. Агенту сверх положенного жалования выдавалась ещё небольшая сумма денег на работу, т. е. агенту давалась возможность вербовать агентов, но не для того, чтобы предлагать их на службу, а для того, чтобы он использовал их для работы сам. Такой агент, получающий жалование и плюс на работу, считает себя важной птицей и старается сделать возможно больше, прикарманивая в свою пользу из денег, отпускаемых на работу. На это прикарманивание нужно рассчитывать с самого начала и при назначении жалования, и при определении суммы денег на работу. Приблизительный расчёт таков, что не меньше 10 % и не более 20 % из денег на работу попадёт, как комиссия в карман агенту. Такого рода оплата дала хорошие результаты. Этот способ оплаты даёт возможность заставить агента прилично работать и без особых затрат удовлетворяет китайскую особенность приработать к своему жалованию из денег, отпускаемы на работу.
При общении с китайцами следовало помнить только одно, что китайцы не любят и не понимают поспешности, как в разговоре, так и в решениях каких бы то ни было вопросов. Быстрый ответ на вопрос, по китайским понятиям, вовсе не обозначает знакомства собеседника с предметом разговора или остроту ума, а как раз наоборот. Быстрый ответ означает непроходимое легкомыслие и глупость. Солидность и медленность разговора в глазах китайцев означает положительность и солидность собеседника.
Сами китайцы никогда не позволят себе, ни при каких обстоятельствах, горячиться или нервничать, это признак плохого тона, неумение владеть собой, что китайцами расценивается очень высоко и возведено в добродетель. Такого же умения владеть собой, китаец ищет и у своего собеседника.
При самом незначительном разговоре китаец зорко наблюдает за собеседником и потому, как он себя держит, он делает вывод о положительности и удельном весе собеседника.
Мало знающий китайцев никогда не поймёт и не заметит, как реагирует китаец на то или другое положение. Лицо китайца никогда ничего не покажет.
Выразителем внутренних переживаний у китайцев являются руки, а главным образом, пальцы. Руки китайца всё время, чем-нибудь заняты. Незаметно наблюдая за руками и пальцами собеседника, по их движению можете видеть, как реагирует китаец на разговор.
Медленное поглаживание колен служит признаком довольства и уверенности китайца, но если это поглаживание делается быстрым и при этом, пришли в движение пальцы, то это значит, что китаец или растерялся, или чем-то недоволен. Большой палец у китайцев особо подвижен и больше других служит выразителем их настроений. Следить за пальцами китайцев не так легко, как может показаться, прежде всего, потому, что китайцы при разговоре стараются руки спрятать и затем потому, что нужно слишком хорошо самому владеть собой, чтобы не обнаружить того, что вы за руками китайца следите. Возможно в связи с этим, все важные разговоры китайцы стараются вести, сидя за столом визави с собеседником, что, вероятно, делается с целью скрыть свои руки от наблюдения. У интеллигентных китайцев пальцы не выделывают различных движений, а лишь слегка вздрагивают, что уловить очень и очень трудно.
Деловые разговоры с китайцами никогда нельзя вести за едой. Еда сама по себе считается у китайцев делом и дело очень важным. Едой /чуфан/ у китайцев всякое дело начинается и едой кончается. Китаец, которого угощают, может знать или догадываться, почему его угощают, но за угощением о деле говорить не следует. После еды китаец, посидев 5–10 минут, уйдёт. Это требование этикета. Вот эти десять минут лучше всего употребить на то, чтобы договориться о времени новой встречи уже для беседы. Во время беседы необходимо подавать чай, лучше китайский без сахара.
Нужно помнить, что, если китаец во время разговора с вами откинется на спинку стула или сядет на весь стул /как правило, китайцы при деловых разговорах сидят на кончике стула, тем меньшим, чем большим уважением пользуется собеседник/, это будет обозначать, что всякие дальнейшие разговоры с этим китайцем нужно прекратить, из этого ничего не выйдет, ибо подобный жест обозначает полное неуважение к собеседнику и даже презрение.
Все сказанное, по мнению Лебедева, разведчику нужно знать и применять в отношении агентов до вербовки и во время вербовки. С завербованными же агентами на все это не нужно обращать внимания и нужно только следить, чтобы не потерять своего авторитета, а потерять его очень легко.
Знакомясь с проведёнными советскими разведчиками вербовками, Лебедев пришёл к выводу, что привлечение к сотрудничеству велось так, как будто агента агитировали для вступления в партию. Будущему агенту подробно объяснялись задачи и роль СССР, значение коммунистической партии, бедственное положение китайцев, зверства и издевательства империалистов над китайским народом, паразитическую деятельность китайских милитаристов и т. д. А вывод? – «Нужно работать в пользу СССР, друга и защитника всех угнетённых. Такой метод вербовки, как оказалось, никуда не годился. Вербовались, таким образом, только проходимцы, которым решительно не было дела до всего того, о чём с ними говорилось, для них важно было одно, поскорее закончить все эти разговоры и перейти к более существенному – оплате работы. Всех агентов завербованных таким методом смело можно отнести к разряду „самовербующихся“, как это на деле и оказалось».
«При вербовке агента-китайца, не исключая и коммунистов, – утверждал Лебедев, – никогда нельзя говорить о том, что агент будет работать на СССР. У китайцев нет чувства патриотизма, в буржуазном смысле этого слова, но ни один более или менее приличный китаец ни за что не согласится вести разведработу по Китаю для иностранца, безразлично, кто этот иностранец, англичанин, японец или русский.
Рядовые киткоммунисты, работая по существу на нас, были уверены, что работают для кит[айской] компартии. Кому и куда поступают результаты работы агентов, китайца мало интересует, для него важно быть уверенным, что он непосредственно работает для Китая, а не для иностранца, а главное, это то, чтобы китаец знал, что и тот, кто его работой руководит, будь это даже иностранец, думал, или делал вид, что думает то же самое. Такова психология китайцев и с ней, конечно, нужно считаться».
Обычно применялся следующий способ вербовки. Вербовали агентов для работы на Гоминьдан, на углубление китайской революции. «Всякий же китаец, не исключая и Чжан Цзолина, и ему подобных, самым искреннем образом считает себя „революционером“. На работу для китайской революции, направленной в первую очередь против иностранцев, проще всего завербовать приличных агентов /коммунисты вербуются для работы на военный отдел китайской компартии/».
Такой способ вербовки, конечно, проще всего было проводить при наличии вербовщика китайца. Иногда случалось, что агент, завербованный таким образом, очень долго не знал, на кого работает. «У нас был завербован таким способом бой японского военного атташе, молодой парень, гоминьдановец. Сведения он давал всегда очень ценные и, несмотря на постоянную опасность и очень частые обыски, таскал документы. О том, что работал для нас, он, быть может, узнал лишь перед смертью. Во время пекинского налёта он был раскрыт и, как мне передавали, убит японцами».
Некоторых агентов удавалось завербовать и под другим «соусом». В тех провинциях, где власть находилась в руках Чжан Цзолина, там легко было найти сторонника У Пэйфу и завербовать его для работы в пользу последнего, а там, где власть принадлежала У Пэйфу, наоборот.
«Все, что здесь говорилось о способах и методах вербовки нужно лишь до того момента, пока агент вербуется. – отмечал И. В. Лебедев. – А как только он завербован, начал давать сведения, а самое важное, привык получать за это деньги /мы называли это – „принюхаться“ к деньгам/, так можно было прекращать игру в прятки, но так, чтобы это происходило, по возможности, незаметно. Узнав всю истину, китаец не обижается и делает вид, что он продолжает верить всему тому, что ему говорили при вербовке. Нужно лишь иметь терпение выслушать все самые нелепые разговоры агента о его старании сделать возможно больше ради идеи и т. п.
Я твердо уверен, что большинство вербуемых сразу понимают, в чём суть дела и во время вербовки, не столько убеждаются вербовщиками, сколько стараются при помощи вербовщика убедить самих себя. Всё это делается для сохранения пресловутого „лица“.
Несмотря, однако, на общепризнанную продажность китайцев и среди них нередко встречаются такие типы, которых невозможно купить за деньги».
Среди китайцев очень редко попадаются агенты-двойники. Этому существовало следующее объяснение: «Китайцы всех иностранцев считают своими врагами и не делают между ними никакой разницы, а совместные выступления иностранцев против китайцев во время различных конфликтов, убедили китайцев, что все иностранцы представляют из себя одно целое. Поэтому, когда кто-либо из иностранцев вербует китайца для работы, уже работающего у кого-либо из иностранцев, то китаец считает это за ловушку и не соглашается работать, боясь потерять имеющийся заработок».
«Работа разведчиков в Китае только тогда даст положительные результаты, когда они сумеют быть объективными, что в китайской обстановке очень трудно выполнить. – писал Лебедев. – Обычно, все работники в Китае примыкают к какому-либо определённому взгляду на развитие китайских событий, уверуют в него и из всей массы данных начинают подбирать лишь те, которые подтверждают их взгляды, все же остальные сведения рассматривают как негодные и недостоверные. „Легко верится в то, чего хочется“. Но разведчику этого нельзя допускать, он должен быть фотографом и передавать все то, что знает, а не то, что ему подходит для подтверждения его, быть может, очень правильного взгляда теоретически, но часто очень далёкого от действительности».
При исследовании деятельности советской военной разведки в 1922–1929 гг. использовался материал введенный в научный оборот В. Н. Усовым.
1.7. «1. Обязанностью каждого инструктора является: …б) постоянно и систематически собирать точную и новую информацию…». (Из «Инструкции военным советникам в Китае касательно их отношений с Разведывательным управлением»)
Особую роль в получении разведывательной информации, в том числе и агентурного характера, должны были сыграть военные советники – военные инструктора, направляемые советским правительством в китайские армии на Юге, Севере и в центральной части страны. Должны были, но не сыграли. Работа войсковых инструкторов НРА и национальных армий должна была вестись совершенно самостоятельно по линии военного атташе. При этом на ряд должностей военных советников направлялись специалисты по линии Разведупра.
Предполагалось, что сотрудники IV управления Штаба РККА, посылаемые в составе группы военных советников на Север и в Центральную часть Китая (здесь не предусматривалось создание разведывательного отдела), будут вести работу под видом инструктора официально, входя в состав китайского штаба. Подчиняться они должны непосредственно разведывательному центру, находившемуся в Пекине, от которого и будут получать соответствующие директивы и деньги.
Однако на деле ничего подобного не произошло. И причин тому было несколько. Во-первых, развал 2-й и 3-й Национальных армий произошёл раньше, чем там удалось развернуть намеченную работу (1-я армия прекратила существование ещё раньше). Во-вторых, инструкторы, имея иные цели и задания, выполняли разведывательную работу спустя рукава. В-третьих, соображения политического и этического характера не всегда позволяли советским инструкторам вести разведывательную работу в армиях «наших друзей». В-четвёртых, в некоторых случаях советских инструкторов отстраняло от объектов разведки само командование национальных армий.
Мешала разведработе и позиция некоторых руководителей групп советских военных советников, которые препятствовали передаче информационного материала своих подчинённых «на сторону». И, наконец, военные, выпускники академий, участники Гражданской войны, отобранные для работы по линии разведки на должностях инструкторов (советников), не имели опыта разведывательной деятельности и проведённый в Центре инструктаж (если он и проводился) был явно недостаточен. В свою очередь, руководитель центральной резидентуры в Пекине не был в достаточной степени проинструктирован сам в части организации руководства деятельностью прибывавших разведчиков и не имел необходимых рычагов, чтобы воздействовать на них в нужном направлении.
В такой обстановке разведчики, попавшие в штабы китайских армий на должности инструкторов, так и не создали на местах агентурной сети из китайцев. А вернее, и не пытались, так как не представляли себя, как это делать. В лучшем случае они пользовались всякого рода осведомителями, которые с поражением национальных армий прекратили контакты.
Показателен в этом отношении доклад о ведении разведки в калганской группе военных советников летом – осенью 1925 г. начальника штаба группы Н. В. Корнеева (находился в распоряжении Разведупра штаба РККА):
«Разведывательная работа группы мыслима в двух направлениях: 1) на пользу армии ФЫНА (Фэн Юйсяна. – Авт.), 2) на пользу государства, к которому принадлежат инструктора. По первому направлению… можно вести советническо-организаторскую работу в штабе ФЫНА (к чему мы допущены не были) и прямо передавать разв[едывательные] данные, полученные штабом группы от своих источников. Последнее имело место в видах „завоевания делового доверия“ и немало способствовало поднятию престижа группы сотр[удников] штаба ФЫНА.
Здесь роль дачи таких сведений соответствовала роли снабжения оружием в отн[ошении] всей армии: она делала „стоящим“ терпимое отношение к нашему проникновению в штаб. Однако, несмотря на лично хорошие отношения со штабом и его н-ком, никогда не удавалось заблаговременно проникнуть в планы ФЫНА, и все беседы в его штабе были чисто платоническими, безо всякого влияния на ход дела.
По второму направлению морально обязательное содействие соответствующим органам, вполне возможно… приведёт к столкновению с принципом „завоевания доверия“, коль скоро необходимо становится вести аг[ентурную] разведку против той армии, в которой группа работает.
Вопрос решается возможностью надёжно обеспечиться от провала, который неминуемо прорвёт доверие ко всей группе. В данном случае в маленьком городе, где никто не может укрыться от наблюдения провала, и потому в группе твердо проводится отказ от аг[ентурной] работы против армии ФЫНА».
Под выражением «морально обязательное содействие соответствующим органам» автор понимал добывание информации в интересах Разведупра. Скорее, это был не доклад о ведении разведки, а отстранённые размышления неглупого человека в части касавшейся, объяснявшие, почему разведка с позиции военных советников (инструкторов) невозможна, а поэтому не организовывалась и не велась. И более того – вестись не будет. Причиной тому были не только далеко не бесспорные рассуждения Корнеева, но и отсутствие должного руководства со стороны центрального резидента в Пекине и каких-либо инструкций на данный счёт. Хотя, возможно, устный инструктаж в Москве перед отправлением в Китай был получен.
Ещё более удручающую оценку положению советских инструкторов в «народных» армиях даёт помощник военного атташе при советском полпредстве в Пекине В. А. Трифонов, описывая отношения Фына (Фэн Юйсяна) к нашим инструкторам: «Какую работу они несут в фыновской армии? Обучают одиночных бойцов, выполняют обязанности артиллерийских техников по ремонту оружия, строят поезда. Основные отрасли военного дела – штаб, снабжение и оперативное руководство – являются заповедными для нас отраслями, куда наших инструкторов не подпускают и близко. Политработа разрешается в армии в минимальных дозах (в течение очень короткого времени существовало три клуба) под сугубым контролем и руководством фыновской администрации». Зато, подчеркивал Трифонов, Фэн Юйсян «…разрешает нашим инструкторам заниматься преподавательской деятельностью в школах». Именно к этому роду деятельности наши инструктора были менее всего пригодны, так как подбирались для активной оперативной работы. Они, хорошие бойцы с большим стажем Гражданской войны, были совсем не готовы к педагогической деятельности. На родине «…большинство из них не подпустили бы к военной школе на пушечный выстрел». А в Китае они преподавали через плохих переводчиков, что отчасти спасало их от совсем конфузного провала. «Следует отметить, – указывал В. А. Трифонов, – что, как общее правило, наших инструкторов пускают в китайскую армию, за исключением Кантона, как бы в оплату за материальную помощь с нашей стороны. Даём мы оружия на миллион рублей – и китайцы разрешают нескольким нашим инструкторам работать у себя в армии, причём ставят в такие условия, чтобы они были минимально активны и полезны китайской армии».
Тем не менее, находясь в штабах 1-й и 2-й Национальных армий, военные советники (инструкторы) могли добывать ценную информацию на доверительной основе, не прибегая к использованию агентуры. Но, как пишет Корнеев, все беседы в штабе Фэн Юйсяна были «чисто платоническими». Что в этом превалировало: объективные препятствия, чинимые китайским командованием, незнание, неумение или нежелание вести разведку, сказать трудно. Скорее, всё вместе взятое.
Поступавшие из Пекина от военного атташе указания никоим образом не настраивали военных советников на серьёзную работу по добыванию разведывательной информации. Так, 21 декабря 1925 г. руководитель группы советских военных советников в Кайфыне Г. Б. Скалов получил от военного атташе при советском полпредстве в Пекине комкора А. И. Егорова распоряжение «умерить активность наших советников». Их дальнейшая активность, по мнению А. И. Егорова, была чревата опасными последствиями, которые могли «…серьёзным образом повлиять и даже нарушить хорошо отлаженные и вполне установившиеся взаимоотношения всего нашего состава группы с руководящими кругами 1-й Народной армии и, в частности, с самим маршалом Фыном». О какой организации разведки после таких распоряжений могла идти речь?
В ходе налёта на советское полпредство в Пекине в начале апреля 1927 г. среди захваченных документов была и инструкция военным советникам от 6 сентября 1926 г., регламентировавшая их отношения с Разведывательным управлением. Инструкция была разработана на месте – в центральной пекинской резидентуре.
Имелся специальный секретный документ, который обязывал их выполнять определённые разведывательные функции на месте. Он назывался «Инструкцией военным советникам в Китае касательно их отношений с Разведывательным управлением» и был найден при захвате советского посольства в Пекине. Данный документ, который строго регламентировал деятельность военных советников (инструкторов) в Китае, приводится почти целиком:
«1. Обязанностью каждого инструктора является: а) делать всё возможное для знакомства с военной организацией и силой армии, в которой он работает, а также и с армией противника; б) постоянно и систематически собирать точную и новую информацию относительно этих армий, в соответствии со специальной программой агентов-резидентов Разведывательного управления; в) передавать эту информацию лицам, которые будут её отсылать в Разведывательное Управление; г) всегда оказывать любую помощь лицам, которые отсылают информацию в Разведывательное управление.
2. Как правило, согласно инструкции, они не выполняют работы секретных агентов и не принимают участия в такого рода работе, но их обязанностью является указывать на тех, кто может быть использован как секретный агент „резидентуры“ Разведывательного управления и в каком-то отношении помочь их представителям в дальнейшем, строго соблюдая правила секретности.
3. Инструкторы должны доставать и передавать через своих старших „резидентов“ Разведывательного управления все официальные уставы, инструкции и законы, бюджеты, книги, журналы военно-политического и военно-экономического характера, карты, технические характеристики артиллерии и т. д., как только они будут опубликованы, либо новые дополнения к уже имеющимся документам такого рода, указывая на изменения, которые были сделаны, и имеющиеся отличия между новым и предыдущим изданиями.
4. Инструкторы должны всеми возможным способами быть информированы обо всех новых военно-технических изобретениях и улучшениях (модификациях) в сфере военно-технического оборудования, вооружения и т. д., и они должны информировать своих высших руководителей об этом, давая детальное описание, фотографии, эскизы (наброски), а по возможности и образцы.
5. Созданная „резидентура на местах“ контактирует со старшим инструктором местного отряда или региона и поддерживает тесные связи и обменивается информацией с ним.
6. Разведывательная работа инструктора выполняется следующим образом:
а) он должен вести подробный дневник всего, что он делает, всех людей, с кем он встречается, со всеми его беседами и впечатлениями;
б) он должен составлять короткие изложение (конспект) и доклад (не менее одного раза в месяц) относительно его собственных отрядов и их противника, так же как и общей ситуации относительно различных военных группировок, их взаимных отношений, и их отношений с иностранцами. Он должен также сообщать своё мнение по всем вопросам, в том числе как они могут влиять на усиление или ослабление военной силы;
в) он должен писать отчёты (даже не приведённые в должный порядок, сырые материалы) как только он получит и аккумулирует информацию (не реже чем один раз в три месяца) военно-статистического и географического характера, с детальным описанием региона (провинции), занятого армией и соседних провинций, уделяя специальное внимание коммуникациям (железнодорожным конструкциям, описанию дорог и обзору их);
г) он должен периодически делать короткий доклад (не реже одного раза в месяц) относительно революционного движения крестьян (бандитов и „красных пик“, и т. д.) в этом регионе, относительно буржуазных организаций (секретных сил армий) и т. д.;
д) он должен готовить специальный доклад относительно шпионских организаций (руководящих органов, руководителей, сети, работы) и контрразведывательной работы в его армии и армии противника;
ж) он должен записывать в форме отчётов все свои официальные беседы с различными людьми – китайцами и иностранцами.
7. Все такого рода сообщения и уведомления посылаются инструкторами через своего начальника группы (старший офицер местного отряда или региона), который передаёт это местному „резиденту“ для обобщения, или, когда нет времени сделать это, то посылает их в Пекин военному атташе (центральная резиденция Разведывательного управления в Китае).
8. Расходы на покупку уставов, карт, образцов и т. д. делаются за счёт Разведывательного управления. Инструктор должен, тем не менее, первоначально получить согласие „резидента“. Он может послать свои образцы без заранее полученного разрешения только в случаях, когда они могут быть получены бесплатно.
6 сентября 1926 г.
Пекин».
Итак, инструкция, регламентировавшая деятельность военных советников (инструкторов) в интересах сбора разведывательной информации, была разработана в Пекине только в сентябре 1926 г. – на «закате» пребывания советских представителей в Китае. А когда она была доведена до сведения самих инструкторов и была ли доведена – неизвестно. Мало было провести инструктаж, надо было ещё наладить получение информации и организовать её передачу, а в ходе повседневной деятельности выявить возникающие при этом недостатки и внести соответствующие коррективы. А для этого требовалось время, которого уже не было. Что же касается IV управления Штаба РККА, оно почему-то оказалось в стороне от этой важной работы и только сетовало на недостаток информации.
Главный штаб кантонской армии к этому времени почти не имел никакой разведки. Южнокитайская группа военных советников вела спорадическую разведывательную работу, посылая агентов в тыл противника в исключительных случаях. Наряду с этим существовала налаженная разведка китайских генералов (и довольно широкая).
«Генеральская разведка» была построена «не столько на платных агентах, сколько на друзьях», которые информировали его «о всём важном». Это была личная агентура конкретного генерала, и кроме него никто другой не был посвящён в её детали. «Поэтому, когда Су Шун Чи[142] убрали, его разведка, которая, безусловно, была самой обширной, осталась неиспользованной и пропала для нас».
«Какой бы разведотдел мы ни создавали, офицер, стоящий во главе, его не будет в состоянии иметь такое осведомление, как известный всем генерал. – „Отмечалось в Докладе о разведывательной работе в Гуандуне за ноябрь месяц 1925 г.“. – То же ещё в большей степени можно сказать о наших (русских) возможностях разведки. Восполнить этот пробел можно, лишь объединив в один аппарат разбросанные везде организации и отдельных членов Гоминдана, и получать от них нужную информацию. Причём, учитывая психологию китайцев, нужно полагать, что организовать это в виде работы какого-либо учреждения едва ли удастся, а, вероятно, придётся сделать в виде осведомления кого-либо из популярных членов Гоминдана, которому будут писать в порядке дружеской информации».
Попытки создания объединённой резидентуры в Центре нашли своё отражение на Юге Китая, правда, только в конце 1925 г. и, конечно, в весьма специфичной форме.
Ставилась задача создать организацию типа советского ГПУ, способную защитить страну от контрреволюции, шпионажа, бандитизма, крупных должностных преступлений, контрабанды и пр. В результате была создана коллегия в составе пяти человек, в том числе четверо китайцев: председатель – Тан Пин Сан, Фу Ли (секретарь военной комиссии), Ян Ин и «Чен» (помощник начальника политотдела 3-го корпуса) и один советский представитель, собственно организатор всей работы, – военный советник В. Е. Горев (псевдоним «Никитин»).
Кроме вопросов контрразведывательных коллегия занималась и вопросами разведки, которые были включены в программу деятельности, так как заниматься этим делом было больше некому.
Владимир Ефимович Горев, как никто другой, подходил к выбранной роли: участник Гражданской войны, в недавнем прошлом уполномоченный особого отдела 16-й армии Западного фронта, заместитель начальника особого отдела Московского ВО, выпускник Восточного отдела Военной академии РККА, в распоряжении IV управления Штаба РККА.
«Организация секретной работы, – утверждал Горев, – базируется на трёх вопросах, а здесь, в Китае, – на четырёх. При отсутствии хотя бы одного из условий она идти не может». К первому условию были отнесены деньги, второму – личный состав, третьему – поддержка парторганизаций и четвёртому – переводчики.
В части выполнения первого и третьего условий недостатка не чувствовалось, в то время как второе и четвёртое условия совершенно не выполнялись.
Вопрос личного состава играл первостепеннейшую роль и отражался на всей работе. Если в отношении китайского личного состава и принимались какие-то меры, то в части русских сотрудников возникли проблемы. «В отношении инструкторского состава повторилась обычная история, – отмечал Горев в „Отчётном докладе о контрразведывательной работе в Кантоне за ноябрь 1925 г.“ – Когда я уезжал, мне было обещано и даже подтверждено честным словом, что… будут немедленно посланы Браиловский и Катюшин по линии Г.П.У. и кто-либо [из] работников по линии Разведупра. Я позволил себе ещё в Пекине высказать своё сомнение в выполнении этого обещания. Сейчас я принуждён убедиться, что поступил неправильно, уехав, не дождавшись обещанных людей. По меньшей мере, странно думать, что можно работу Г.П.У. организовать, не дав ни одного человека». В этой связи Горев докладывал, что, если не будут срочно присланы обещанные люди, он будет «…принуждён считать, что работа Г.П.У. считается второстепенной» и обратиться «…к выполнению работы более важной (видимо) военной», где он найдёт, «вероятно, большее применение». В последней фразе заключались все приоритеты в работе Горева.
Налаживание контрразведывательной и разведывательной деятельности в Кантоне требовало подготовки китайских кадров. И здесь снова возникала проблема инструкторов. И не только инструкторов.
Без инструкторов школу открыть нельзя, замечал Горев, «…без школы нельзя получить китайских работников, без работников нельзя организовать дела». С переводчиком дело обстояло ещё хуже: «Здесь переводчиков нет, а те, которые есть, загружены работой и выделены быть не могут. Обещаемый Ли не едет». Разговоры об английском языке – «чепуха», считал Горев. «Из партийцев по-английски говорят очень мало», – отмечал советский советник. А спекулянта для переговоров, не говоря уже об агентурных материалах, привлекать он не решался.
В докладе о разведывательной работе в Гуандуне за ноябрь 1925 г. Горев отмечал, что к концу отчётного месяца уже имелось «а) две резидент[уры] в пров. Гуанси, куда посланы окончившие краткие курсы коммунисты, местные (Гуанси) работники, б) резидентура в пров. Цзянси, полученная через китайский штаб, но ещё не достаточно проверенная, в) резидентура в Гонконге, тоже новая, но организованная нами через нашу контрразведку».
Была начата информационная работа: приступили к обработке английской гонконгской прессы, были выписаны китайские газеты из Гонконга, Макао, Юньнаня, Гуанси, Гуйчжоу, Хунаня, Цзянси и Фуцзяня. Газеты обрабатывались только в военном отношении.
«До тех пор пока нам не удастся создать сильного руководящего аппарата в штабе, вернее, не подберём подходящего начальника, разведдело будет вестись под руководством коллегии, созданной для организации контрразведки. Затем функции будут поделены», – подчёркивал В. Е. Горев.
Им же был разработан «План организации разведывательной работы в провинциях Южного Китая и сопредельных районах», по которому ставились задачи: собрать «сведения, интересные для СССР» и «необходимые для нашей работы в Гуандуне материалы» по районам и провинциям Южного Китая.
С этой целью предлагалось послать 15 резидентов по Южному Китаю (по 1 человеку-резиденту на провинцию, столичный район и пограничный район), в первую очередь, в Юньнань, Гуйчжоу, Гуанси, Хунань, Хэбэй, Цзянси, Фуцзянь и 3 человека в другие районы (Гонконг, Макао и Ханой-Хайфын). В этом случае нашей агентурой должны были быть «…накрыты важные для нас провинции [и] столичные районы, откуда идёт политика провинции, и пограничные районы, важные для нас». В «Плане» говорилось, что к «организации резидентур надо приступить немедленно, организуя по мере возможности, рассчитывая на то, что вначале мы будем иметь: во-первых, плохую агентуру и, во-вторых, двойников». Причём эта резидентура, видимо, должна была находиться в новых консульствах на Юге Китая. О желании открыть такие консульства (всего 14) в ближайшие шесть месяцев говорят «Предложения подкомиссии Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) об открытии новых консульств в Китае». В них прямо говорилось, что данные «консульства, как преследующие, главным образом, информационно-разведывательные цели, могут быть ограничены минимальным штатом в 3 человека: консул, секретарь и переводчик».
Выпуск школы контрразведывательной и разведывательной службы в Кантоне 15 марта 1926 г. должен был решить проблему дефицита кадров – «покроет эту нужду».
Согласно разработанному Горевым плану организации школы, предусматривалось одновременные проведение 3-месячных курсов на разведывательном (12 человек) и контрразведывательном (48 человек) отделениях из расчёта восемь часов в день, не считая строевой подготовки, всего около 624 часов (астрономических). Преподавание должно было быть организовано чтением лекций, проведением семинаров и практических занятий. Предметы подразделялись на общие для всей школы и специальные по отделениям. К общим предметам были отнесены следующие: политграмота, политпартии и политзадачи (100 ч); элементы военного дела (оружие, стрельба, подрывное дело) (50 ч); элементы гражданского управления страной (14 ч); правила конспирации, основы разведки и контрразведки (4 ч); организация (4 ч); основы информационной службы (30 ч) и тайнопись (20 ч).
Среди специальных дисциплин, подлежавших изучению на отделении разведки, были названы: военное дело и войсковая разведка (114 ч); агентурная разведка (110 ч); информация (60 ч); организация (6 ч); контрразведка (60 ч); противник (40 ч); запасные часы (22 ч).
На отделении контрразведки изучались следующие специальные дисциплины: служба охраны контрразведки (4 часа); наружное наблюдение (115 часов); информация (60 часов); осведомление (91 час); бандитизм (20 часов); вспомогательные службы (20 часов); официальные службы (30 часов); история действий наших врагов в Гуандуне (20 часов); разведка (20 часов); запасные часы (22 часа).
«Каждый слушатель должен будет изучать один из европейских языков, причём предпочтение будет отдаваться русскому, затем английскому и французскому языкам. Примерно будет 6 групп по 10 человек, 3 группы русского, 2 группы английского и 1 группа французского языка». «Занятия языком и политработа идут вне часов программы».
При приёме слушатели должны были проходить испытательную комиссию: «а) их политические взгляды; б) образование на китайском языке; в) знание европейских языков; г) память и сообразительность».
Главным руководителем по школе Горев видел самого себя – «Никитина», который предусматривал взять на себя «чтение лекций в школе, составление инструкций, организационная работа, руководство агентурой, информационная работа по английской прессе».
Главным руководителем по разведывательному отделению он предложил назначить Терещатова, прибывшего одним из первых в Китай в 1923 г. Проведение занятий по специальным предметам он рассчитывал поручить «Михайлову» (ведение всех дел, вербовка и связь с иностранной (не китайской) агентурой, учебная часть школы, часть лекций в школе, ведение финансовой отчётности).
Предусмотрел Горев и привлечение к учебному процессу и 17-летнего Фёдора (Фрэда) Михайловича Бородина[143] (использование только в свободное время, «так как имеет постоянную работу: ведёт работу как английский секретарь коллегии, информационная обработка английских материалов»). Фрэд (Фёдор) Бородин – старший сын Михаила и Фаины Бородиных, родился и вырос в Америке и по-английски говорил лучше, чем по-русски. В семье его на американский манер назвали Фрэдом (Фёдор), в 1925 г. ему было 17 лет и официально он учился в американской школе в Шанхае.
По-прежнему не доставало «главрука по контрразведывательному отделению» и трёх человек для преподавания специальных дисциплин.
«Всего мы имеем 24 человека, пропущенных через наши курсы. – Отмечалось в Справке „Основные положения организации и развития (охранной) контрразведывательной работы в Гуандуне“, датированной, судя по всему, ноябрём 1925 г. – В дальнейшем надо пропустить более слабый состав, но через 3-х месячные курсы.
Первые курсы мы можем начать примерно 15 декабря и выпустить к 15 марта –95 чел. Вторые начать 1 апреля и выпустить к 1 июля – 120 чел., и третьи начать 15 июля и выпустить, примерно, к 15 октября 1926 года».
Таким образом, к 1 ноября 1926 г. планировалось выпустить 360 чел.
Какая судьба постигла это, безусловно, необходимое, своевременное и здравое начинание, неизвестно. Вызывает лишь удивление предлагаемый дисбаланс слушателей на отделениях школы: 12 – на разведывательном и 48 – на контрразведывательном.
Опять же сказались приоритеты Горева. Он отмечал, что вся конттразведывательная работа в Кантоне на первых порах велась секретно под маркой разведки при гарнизоне. Ввиду ликвидации этой разведки в дальнейшем «официальной маркой» должно было стать «бюро детективов 1-го корпуса». Имелось также «…предположение Политбюро Гоминьдана по проекту Ван-Цин-Вея (Ван Цзинвэя. – Авт.) организовать „политическое сыскное бюро“, которое окажется полностью нашим, т. к. руководителем его намечается т. Тан-Пин-Сан…» Эти проекты так и не были реализованы. Странно, что, по мнению Горева, только контрразведка должна была быть организована секретно, а значит – конспиративно, и не распространял свои представления на организацию и ведение разведки.
В январе 1926 г. здесь было принято «Положение о южнокитайской группе военно-политических работников», разработанное под эгидой начальника группы военных советников Н. В. Куйбышева.
Согласно положению, в состав штаба южнокитайской группы советников входил Информационно-разведывательный отдел, задачи которого были определены следующим образом:
– сбор всесторонних сведений из китайской и английской прессы о положении в Китае и, в частности, на Юге его:
– обработка сведений, поступающих от советников о состоянии НРА и армиях сопредельных государств;
– налаживание агентурной разведки в частях НРА, соседних Гуандуну провинций и в сопредельных колониях и обработка агентурных сведений;
– ведение карт боевых действий;
– статистическое и экономическое изучение Юга Китая;
– регулярная информация советников группы и военного атташе в Китае.
Информационно-разведывательный отдел, в свою очередь, подразделялся на два отделения: информационное и разведывательное. При отделе был также штат переводчиков и чертёжников.
За рамками положения остался такой немаловажный вопрос: какова организация передачи собранной информации военному атташе в Пекине и руководству – в Москве. Средства связи с Москвой (радиостанция, шифровальщик, шифры) находились в руках М. М. Бородина, которыми никто, кроме него, не мог пользоваться. Что касается телеграмм, направляемых В. К. Блюхером через Бородина, то на большинство из них начальник южнокитайской группы не получал ответа. Складывалось впечатление, что телеграммы вообще не отправлялись. Только 19 мая 1927 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило послать В. К. Блюхеру одного шифровальщика и выделить необходимые для телеграфных расходов суммы.
Положение прописывало (вернее сказать, пыталось прописать) и характер взаимоотношений начальника южнокитайской группы, который являлся одновременно и главным военным советником при национально-революционном правительстве и главном командовании НРА, с главным политическим советником: «Получая все директивные указания от военного атташе в Пекине, начальник группы по вопросам политического характера координирует свои решения с главным политическим советником при кантонском правительстве».
Судя по обмену письмами наркоминдела СССР Г. В. Чичерина с полпредом в Пекине Л. И. Караханом, примерно в конце марта 1926 г. Китайская комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) внесла изменения в «Положение о южнокитайской группе военно-политических работников» в сторону расширения прав главного военного советника. Возможно, новый вариант положения готовился под Блюхера, на повторной командировке которого в Китай настаивал Чан Кайши (Блюхер прибыл в Китай в конце мая 1926 г.); предусматривалось некоторое ограничение прав главного политического советника вмешиваться в военную работу.
Л. М. Карахан решительно возражал против тезиса о том, что начальник группы военно-политических работников имеет право самостоятельного решения чисто военных вопросов. Полпред утверждал: «нет чисто военных вопросов», поскольку они связаны с комсоставом, с взаимоотношениями генералов, коммунистов и комсостава в армии. Он настаивал на том, чтобы политический руководитель имеет право вмешиваться в военную работу, давать указания на любой стадии по любому вопросу, иначе это означало бы «…отнять у политического руководителя возможность влиять и маневрировать в Кантоне». Все эти соображения являлись отражением позиции Карахана в части отношений полпреда и военного атташе в Пекине, предусматривавшей ограничение самостоятельности последнего.
Окончательный вариант положения не известен. Как бы то ни было, главный политический советник продолжал вмешиваться в военные дела, включая перемещение военных советников. Так, по указанию М. М. Бородина без согласования с главным военным советником В. К. Блюхером в начале января 1927 г. был снят с должности старшего советника при начальнике Главного штаба НРА генерале Ли Цзишэне М. Г. Ефремов[144] (псевдоним «Абнольд»), а на его место назначен Г. Б. Скалов (псевдоним «Синани»).
К лету 1926 г. функции информационно-разведывательного отдела в составе штаба южнокитайской группы в Кантоне сводились исключительно к информированию начальника группы и местных военных советников. Вся агентура была сосредоточена в руках спецотдела, созданного В. Е. Горевым как прототип ВЧК – ОГПУ. Связь со спецотделом (начальник «Петров») поддерживалась через начальника информационно-разведывательного отдела, который являлся одновременно заместителем начальника спецотдела.
Подобное положение разведывательного отдела на вторых ролях, никоим образом не связанного с Разведупром, не могло не оцениваться как ненормальное в силу целого ряда причин.
Во-первых, специфические задачи, стоявшие перед спецотделом, соответственно определяли и то направление, по которому он шёл в подборе своей агентуры и расширении сети, сосредоточивая, конечно, своё внимание на своих вопросах (контрразведывательных) в ущерб интересам военной разведки.
Во-вторых, сама агентурная работа спецотдела протекала все время в условиях постоянного, бессистемного освещения тех или других вопросов, ежедневным фиксированием совершенно случайных слухов, в дальнейшем не проверяемых и не разрабатываемых.
К этому времени безденежье, с которым столкнулся спецотдел, привело к расформированию «подпольного китайского ЧК» и, как следствие, к свёртыванию его агентурного аппарата. На базе бывшего спецотдела была создана резидентура ИНО в составе двух человек с очень ограниченным кругом вопросов, подлежащих разработкам, и ещё более ограниченным числом агентов, которые никак не могли обеспечивать военную разведку необходимыми сведениями.
Часть агентуры спецотдела получил и информационно-разведывательный отдел. Это были в основном коммунисты, но они были перегружены своей непосредственной работой в армии, поэтому сбору интересовавших сведений времени уделяли мало. В военном отношении эти агенты были совершенно безграмотны. Они были не в состоянии оценить важность и срочность получаемых материалов и в конечном итоге оказались малопригодными для военной разведки.
В июне 1926 г. начальником информационно-разведывательного отдела штаба южнокитайской группы был назначен Н. А. Семёнов («Алексеев»)[145]. Прибыв в Кантон, он приступил к ликвидации связей со старыми агентами и налаживанию новой агентурной сети.
В результате проведённой реорганизации аппарат информационно-разведывательного отдела, который в переписке с Москвой проходил как «разведотдел», а Семёнов называл его «кантонской резидентурой», был сокращён до начальника, двух помощников, информатора, переводчика, чертёжника и машинистки. Причём информатор в скором времени подлежал сокращению.
Свою работу, по мнению Семёнова, разведотдел должен был выполнять различными путями: использованием сведений агентуры и агентурных данных, поступавших из китайских штабов; получением сведений из китайских документов и разговоров с осведомлёнными китайцами; получением докладов военных советников южнокитайской группы; обработкой английской и китайской прессы интересующих провинций и иностранной литературы по актуальным вопросам.
Реагируя на доклад Семенова, Центр отметил, что основной задачей, стоявшей перед разведотделом штаба южнокитайской группы в Кантоне, должно быть выяснение боеспособности «…вооружённых сил кантонского правительства и враждебных, а также союзных милитаристских группировок». Одновременно обращалось внимание на организацию и ведение военно-политической разведки, что предполагало всестороннее освещение основных направлений внешней политики иностранных держав в Китае, их позиции по отдельным вопросам. Предписывалось также уделять сугубое внимание агентурной разработке совещаний милитаристов, их соглашений, и тех военных сил противоборствующей стороны, которые могли быть использованы Кантоном.
Для выполнения этих задач, по мнению Центра, агенты-ходоки являлись несостоятельными. По этим вопросам необходимо было иметь постоянных агентов, которые «…постоянно вращаются в кругах, посвящённых в вопросах текущей политики (соглашения между милитаристами, их планы действий на ближайшее будущее, их связь с империалистами и т. д.)».
В действительности все взвешенные предложения по организации агентурной работы и разумные замечания Центра к ним свелись в основном к получению разведывательных сведений путём личных связей, через парторганизации и советников.
Более того, Блюхер пытался подмять под себя в конце 1926 г. (в ходе противостояния уханьского правительства и Чан Кайши) резидентуру в Ханькоу, настаивая на том, чтобы её руководитель Д. Ф. Попов стал советником по разведке при штабе НРА. Попова удалось отстоять; для постановки же разведки в Кантонской армии и непосредственного получения материалов о нацревармии «…был поставлен в штаб Галина, как и было решено ранее, т. Струмбис». Назначение Струмбиса (Жигура Яна Матисовича) состоялось в начале 1927 г. С ним было обусловлено, что он будет поддерживать связь с Пекином через резидентуру в Ханькоу. Через Струмбиса передавалась «штабу нацревармии» информация, которой располагала пекинская резидентура.
Первые результаты были весьма многообещающими: Струмбисом был своевременно передан план ведения боевых действий Чан Кайши, а также материалы советников VI и VIII корпусов. Запоздалая заинтересованность во взаимном обмене информацией должна была создать здоровую атмосферу. Однако времени для такого сотрудничества было отмерено не много.
Отказавшись от организации агентурной работы, опираясь на аппарат военных советников как на Юге, так и на Севере Китая руководители групп не сумели или не пожелали обобщать имевшийся в их распоряжении обширный разведывательный материал и своевременно передать его в Центр. В результате Москва пребывала в неведении относительно происходящего в Китае и плелась в хвосте событий.
9 августа 1926 г. «Яворский» – И. С. Уншлихт телеграфировал в Кантон «Уральскому» – В. К. Блюхеру, что Китайская комиссия обращает его внимание на отсутствие информации о Кантоне и в этой связи обязывает Блюхера систематически информировать Москву обо всех событиях на Юге Китая. В первую очередь требовалось срочно информировать о военном и общеполитическом положении в связи с Северным походом.
24 августа телеграмма подобного содержания была отправлена и в Пекин полпреду СССР Карахану.
Таким образом, Центр, имея своих военных и политических представителей в руководстве Гоминьдана, в штабах НРА, корпусов и дивизий, не располагал информацией о происходившем на Юге Китая, отсюда и неадекватная реакция в ВКП(б) и Коминтерне сначала на Северный поход, а позднее на противостояние в национальном правительстве.
Основная беда на Юге Китая, сетовал Берзин в одной из телеграмм Лонгве, заключается в том, что военные советники, имея даже достаточное количество материалов и сведений, не могли их ни обобщить и использовать, ни передать в Москву. Для этого у них не было ни времени, ни желания, а в ряде случаев и возможности.
Возможность добывания разведывательной информации имелась и через советских военных советников в школе Вампу. В школе, по словам В. К. Блюхера, был создан отдел военно-политической разведки, задачей которого «…являлся учёт революционного движения в армиях дружественных Гоминьдану не только в Гуандуне, но и в Среднем, и в Северном Китае, где для связи со школой устанавливались так называемые корреспондентские бюро». Этот же отдел вёл разведку и наблюдение во враждебных Гоминьдану армиях. Фактическим руководителем отдела военно-политической разведки являлся коммунист Чжоу Эньлай[146], начальник политотдела школы. Однако и эта возможность получения информации в интересах Разведупра не была реализована.
В 1925–1927 гг. в Шанхае военным советником при Военном отделе (Военной комиссии) ЦК КПК работал советский разведчик А. П. Аппен под псевдонимом А. П. Хмелев.
В Шанхай Аппен прибыл 23 ноября 1925 г. По решению, принятому в Москве, он непосредственно не подчинялся начальнику южнокитайской группы военных советников В. К. Блюхеру, поскольку он являлся официальным советским работником в Китае. Военно-партийная работа КПК началась с осени 1925 г. по инициативе Москвы и в соответствии с проектом директивы в ЦК КПК под названием «Организация вооружённых сил китайской революции», подготовленной в августе 1925 г. Восточным отделом ИККИ. В директиве говорилось, что от КПК требуется очень внимательное отношение и самая упорная работа по организации вооружённых сил революции и подготовке народных масс к боям «…с иностранными империалистами и реакционными китайскими милитаристами».
В этой связи ЦК и крупнейшим местным комитетам предлагалось создать военные отделы во главе с наиболее авторитетными членами бюро этих комитетов. Работа военных отделов должна была строиться «…на началах самой строгой конспирации, как для внешнего мира, так и внутри самой партии и внутри самого аппарата В.О.». Военные отделы должны были организовывать свою деятельность по двум направлениям: «Работа по накоплению и организации собственных сил и работа по разложению и использованию сил враждебных». В части работы по накоплению собственных сил предлагалось на ближайшее время серьёзнейшее внимание обратить на организацию частей армии Гоминьдана и народных армий. Дезорганизация вражеских сил должна была быть направлена, в первую очередь, на разложение армия Чжан Цзолиня. Гоминьдан рассматривался как союзник КПК. Поэтому ни осенью 1925 г., ни позднее вопрос о разложении Народно-революционной армии не ставился, а вопрос о накоплении и организации собственных сил напрямую связывался с НРА.
Хотя среди функций Военного отдела и значились такие, как распространение и закрепление своего влияния во всех военных группах и группировках, и в особенности в революционных (в первую очередь в народных армиях и в армии Гоминьдана), и организация и подготовка партийных и рабочих отрядов в наиболее важных промышленных центрах страны. Однако эти функции являлись одними из многих и были далеко не основными. Переход КПК от союза с Гоминьданом к конфронтации с ним требовал изменения задач, стоявших перед военными отделами, с вынесением на первый план такой задачи, как распространение и закрепление влияния КПК в Народно-революционной армии и проведение курса на её разложение. Однако этого не было сделано, отсюда и беспомощность компартии Китая в последующем развитии событий.
Хмелев (Аппен) участвовал в подготовке трёх вооружённых восстаний в Шанхае, последнее из которых 21–22 марта 1927 г. завершилось успехом. Однако в целом он в своей работе проявил пассивность, если не беспомощность.
Существование Военного отдела ЦК КПК, советником которого являлся Аппен, предполагало ведение «партийной разведки». В постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 6 декабря 1926 г. в этой связи, в частности, отмечалось: «Разрешить нашим разведорганам пользоваться материалами партийной разведки там, где таковая существует (Финляндия, Германия, Китай) при условии передачи этих материалов через специального товарища по связи, назначенного ЦК данной партии». В задачу Аппена входило наладить ту самую партийную разведку, чтобы пользоваться материалами, добытыми с её помощью. Однако организовать такую разведку в полном смысле этого слова не удалось, хотя о её наличии было доложено в Москву.
6 мая, уже находясь в Москве, А. П. Аппен представил Я. К. Берзину «Докладную записку о работе Военного отдела при ЦК КПК» «о недостатках работы и перспективах на будущее!». «Основание работе по военно-партийной линии было положено октябрьским пленумом ЦК Киткомпартии в 1925 году. Фактически же работа была начата в январе [19]26 года».
«За этот срок ВО проделана следующая работа:
…2. Работа проводилась по двум основным направлениям: организационному и информационному. Под организационной работой мы понимали организацию боевых дружин, организацию крестьянских партизанских отрядов, активную работу и работу в армии реакционных милитаристов и армии Национального правительства.
3. В связи с тем, что почти за весь отчётный период почти беспрерывно происходили боевые действия между войсками Северной экспедиции и войсками реакционных милитаристов, основное внимание ВО было обращено на помощь Северной экспедиции. В качестве помощи Северной экспедиции проделано следующее:
а) Выпушено значительное количество листовок, прокламаций и воззваний к солдатам реакционных милитаристов и реакционного флота.
б) Велось разложение солдат реакционных милитаристов путём устной пропаганды и через комсостав, связанный с партией.
в) Производилась беспрерывная дезорганизация тыла противника путём взрыва мостов, подрыва железнодорожного пути, взрыва пароходов с боевыми припасами и пр.
г) Снабжалось командование войск Северной экспедиции информационными материалами, добытыми ВО о противнике.
4. По всей стране, где это было возможно по условиям наличия парторганизации или условиям политического режима, везде были сформированы рабочие дружины, численность коих доходила в крупных пунктах, как, например Шанхай, до 2000 чел. По всей же стране было соорганизовано до 10000 дружинников.
5. Велась работа по вооружению дружинников, где возможно, огнестрельным оружием, преимущественно же холодным.
6. Везде, где это было возможно, положено начало формированию крестьянских партизанских отрядов: в Гуандуне при крестьянском союзе…
…
8. Установлены связи с целым рядом политических организаций Северной Маньчжурии. Здесь же установлены связи с корейской военной организацией. Развёртывание работы в этих обоих направлениях стоит в зависимости от приближения к Северу войск Нацпра.
9. Взят курс на закрепление партвлияния в войсках Нацармии, для каковой цели с декабря [19]26 года приступлено к формированию в частях Национально-революционной армии комячеек. Достижения в этой области не проверены…
…
11. Вполне удовлетворительно поставлена информационная работа».
Довольно скромные результаты за полтора года работы, и что удивительно – никакой реакции на происшедший раскол Гоминьдана. Однако тому у Аппена были свои объяснения:
К недостаткам в работе были отнесены, в том числе из наиболее существенных следующие:
«2. Отсутствие подготовленных и квалифицированных военных китайских работников.
…
4. Слабый состав Военного отдела ЦК. временами доходивший до одного члена комиссии, к тому же малоопытного товарища.
…
3. Трудно разрешимый вопрос с вооружением как для дружинников, так и для крестьянских партизанских отрядов, причём последние, в большинстве случаев имея оружие, не имеют патрон(ов)».
И, наконец, самое основное: «Весьма слабые проникновения в Нацармию вследствие того, что директива о проникновении в армию поздно была дана от ЦК Военному отделу».
Подобная формулировка свидетельствовала о попытке оправдать собственную безынициативность и снять с себя ответственность за провал работы в этом направлении. Недостаток квалифицированных кадров, отсутствие оружия для «дружинников» и средств для «активной работы» – подобных ограничений не знала помощь, оказываемая Советским Союзом Гоминьдану и НРА. Только военных советников в южнокитайской группе в мае 1927 г. насчитывалось 93 человека.
Казалось бы, кого как ни Аппена следовало привлекать к разведывательной работе. «Вопрос этот нас тоже весьма волнует, – писал Берзин в Пекин в ноябре 1926 г. – Мы получили от него недавно письмо, в котором он указывал на свою полную оторванность и независимость от военного аппарата. Происходило это по причине особого курса, которого придерживался в этом вопросе Карахан и Войтинский, которые, как оказывается, не разрешали ему даже передавать нам информационный материал. Между тем материал у него был, и довольно интересный. Кое-что он нам сейчас прислал». Итак, материал был, а передавать «не разрешали». Весьма наивное объяснение Аппеном собственной беспомощности, а вернее, нежелания руководящего сотрудника военной разведки (последняя должность перед направлением в командировку – помощник начальника агентурного отдела Разведупра Штаба РККА) выполнять разведывательные задачи.
Тем не менее, Берзин отмечал, что вопрос о связи Аппена с военной разведкой и использовании его весьма широких возможностей оставался открытым. В этой связи руководитель разведки предлагал военному атташе в Пекине Лонгве установить с Аппеном, как с нашим «старым работником», единый фронт и всецело его использовать. Предусматривалось, что Аппен, «как старый агентурщик», сможет наладить работу. Непонятная деликатность со стороны начальника IV управления Штаба РККА и члена Китайской комиссии Политбюро ЦК ВКП(б). Ситуация требовала указаний, которым следовало неукоснительно следовать, а не высказывания пожеланий. Тем более, что выдачи подобного рода указаний и контроля за их исполнением к тому времени не было никаких препятствий.
Советский Союз оказал значительную помощь правительству Гоминьдана в период с 1924 по 1927 гг., включая военную, финансовую и организационную поддержку. Менее значимая, но, тем не менее, существенная была помощь армиям Фэн Юйсяна и Юэ Вэйцзюня.
Выделение помощи Китаю было далеко не всегда безвозмездно.
28 сентября 1925 г. на заседании Киткомиссии Политбюро ЦК ВКП(б) (Присутствовали: «тт. У., К., В., Б-ов, Б-н, Б-ий, Як., Дол. и Б.» – Уншлихт, Карахан, Васильев, Бубнов, Берзин, Бортновский, Донецкий, Баранов, личность Як. не установлена. – Авт.) постановили выделение средств, в том числе и на содержание инструкторов:
«1) Смета на военно-политическую работу на 1-е полугодие и дополнительный отпуск средств на поддержку В.П. (военно-политические. – Авт.) школ и новых формирований – на общую сумму – 1374896 руб. 28 коп. (сношение Ns 031326) с).
2) Об отпуске средств на отряды в размере 1400000 руб. (сношение Ns 031324) с).
3) Об отпуске средств на отправку и содержание по 1/Х.1925 инструкторов сверх нормы (протокол № 10) 52000 руб.».
Участники Заседания киткомиссии постановили также: «2. а) Заявку на 35 самолётов для Кантона, Фэна и Юэ Вэйцзюня принять к исполнению. Поручить УВВФ (Управление Военного Воздушного Флота. – Авт.) срочно подготовить к отправке 12 самолётов: 6 для Кантона и 6 для Фэна. К самолётам придать необходимый лётный состав из расчёта, чтобы при отправке каждая группа из себя представляла вполне законченный авиаотряд».
Советские советники в Кантоне включали группу лётчиков, которые «совершили ряд важных разведывательных и бомбардировочных полётов» и сыграли важную роль в захвате городов Хуэйчжоу и Вучан. Советский Союз не только помогал кантонскому правительству авиацией, но и предоставлял им лётчиков для непосредственного участия в боевых действиях.
На этом же заседании киткомиссии Политбюро ЦК ВКП(б) от 28 сентября 1925 г. был заслушан:
– «7. Вопрос о помощи оружием и снаряжением Кантону, Фэну и т. д.».
«Постановили: а) Принять представленный РВС план с добавлением на организацию у Фэна кав[алерийского] отряда в 3000 сабель в общей сложности на сумму 12777157 руб. сверх отпущенного в 1925 бюджетном году.
б) Возбудить перед Политбюро ходатайство о срочном отпуске этой суммы в сверхсметном порядке на восстановление кредитов Военведа.
в) Срочно выяснить через наших инструкторов возможность увеличения боеспособности кантонской армии путём создания подвижной, технически хорошо снабжённой части (отряд мотоциклетистов, пулемётчиков, бронетанковый отряд и т. п.)».
Кроме того, членами киткомиссии были заслушаны:
– «8. Запрос т. Кангелари относительно посылки Фэну 20 орудий. Постановили: 8. Посылку орудий подтвердить»;
– «9. Требование Кантона об отправки оружия и орудий. Постановили: 9. Отправить в распоряжение Кантона находящийся во Владивостоке запас, дополнив таковой по возможности мелким техническим имуществом в счёт принятой программы»;
– «10. Запрос Юэ Вэйцзюня о помощи вооружением. Постановили: 10. Вопрос оставить открытым до выяснения обстановки на месте».
По данным военного советника А. Я. Калягина, только в октябре 1926 г. Москва поставила 24 самолёта, 157 полевых пушек, 48 горных пушек, 128 миномётов, 295 станковых пулемётов, 73 993 винтовки, 110 тыс. ручных гранат, 124 млн винтовочных патронов, 50 тыс. снарядов артиллерийских, 500 пудов пороха. Причём, вооружение, предоставляемое СССР, по данным Калягина, соответствовало высшим стандартам того времени, обладало отличными техническими данными и во многом превосходило аналогичные образцы вооружения милитаристских армий. Так, армии китайских милитаристов в те годы самолётов вообще не имели, а станковый пулемёт только начали осваивать. В Кантон также пароходами из Владивостока и Батуми доставлялись бензин, керосин, мазут, уголь, лес. Советское правительство отпустило Гуанчжоускому правительству кредит на сумму 10 млн юаней на создание Центрального банка.
«Начиная с 1924 г. все дела Киткомиссии велись особым Секретариатом, который при т. Фрунзе входил в состав Общего Секретариата РВС СССР, а после его смерти в состав Секретариата Заместителя председателя РВС СССР. …В июле 1926 года было решено передать аппарат Киткомиссии в IV Управление Штаба РККА, однако, сама передача состоялась лишь 10 сентября, т. е. после отъезда т. Лонгва в Китай. До этого момента аппаратом Киткомиссии ведал т. Лонгва и его заместитель т. Гайлис».
Развитие событий в Китае в 1927 г. перечеркнуло все эти запоздалые планы.
1.8. «Пока этот подводный риф [СССР] не будет взорван, мы не сможем пойти быстро вперёд…» (из «Меморандума Танаки»)
25 декабря 1926 г. умер император Японии Ёсихито, ушла в прошлое эра Тайсё. На престол вступил молодой император Хирохито. Началась новая эра – эра Сёва. Нового императора необходимо было посвятить во внешнеполитические планы империи. 25 июля 1927 г. премьер-министр Японии генерал Гиити Танака[147] вручил «сыну неба» меморандум «Об основах позитивной политики в Маньчжурии и Монголии», известный как «Меморандум Танака».
Карьера Гиити Танака, совмещавшего премьерство с должностями министра иностранных дел и министра по делам колоний, была тесно связана с Россией и её армией. В 1887–1902 гг. Танака проходил стажировку в Новочеркасском полку на должностях командира роты и батальона, в ходе которой решал поставленные перед ним разведывательные задачи – изучение русской армии, её вооружения, морального духа солдат и офицеров. За это время он приобрёл блестящие знания русского языка, что в совокупности с вышесказанным предопределило его дальнейшее использование – подполковник Танака был назначен начальником русской секции Генерального штаба японских сухопутных сил. Эта должность предполагала его постоянные контакты с русскими военными разведчиками на должностях военных агентов. В течение 1903 г. и с 1906 г. до начала Первой мировой войны Гиити Танака поддерживал тесную связь, выходившую за рамки официальных отношений, с военным агентом России полковником В. К. Самойловым[148].
В 1906 г. Самойлов направил в Главное управление Генерального штаба рапорт с ходатайством о награждении Танака орденом св. Станислава II степени со звездой, установленной для иностранцев (ранее японский офицер уже был награждён орденом св. Анны II степени).
В представлении отмечалось, что Танака уже длительное время сотрудничал с русским военным агентом, предоставляя тому различные сведения, не подлежавшие оглашению, в том числе о работе японских военных комиссий, тексты лекций о войне для японских офицеров и т. д.
Новый посланник в Токио Ю. П. Бахметьев поддержал представление к ордену Гиити Танака, разделяя мнение В. К. Самойлова, что подобное поощрение позволит расширить перечень информации получаемой от японского офицера. Последний не был агентом русской военной разведки, однако передаваемые им Самойлову на доверительной основе сведения представляли несомненный интерес для русского Генерального штаба. Никто и представить не мог, сколь блестящая карьера ждала этого человека, «японского Бисмарка», ставшего всего через 12 лет военным министром. Невероятно, но факт – премьер-министр Японии некогда предоставлял услуги русской военной разведке!
Меморандум «Об основах позитивной политики в Маньчжурии и Монголии» вышел далеко за заявленные рамки и говорил о стратегических устремлениях империи и самого автора – Гиити Танака, который постарался вытравить свои русофильские настроения (если, конечно, эти настроения у него были).
В Маньчжурию входили провинции Фынтянь, Гирин, Хэйлунцзян. Под Монголией понимались районы Внутренней Монголии Китая и территория Монгольской Народной Республики – Внешняя Монголия.
Маньчжурия привлекала к себе внимание не только своей обширностью и незначительной плотностью населения, но и тем, что она была важным рынком сбыта и источником минерального сырья и сельскохозяйственных продуктов для Японии. Основные иностранные капиталовложения в Маньчжурии принадлежали Японии. Для использования богатств Маньчжурии в своих интересах Японией была создана Южно-Маньчжурская железнодорожная компания, которая эксплуатировала южное направление КВЖД – Южно-Маньчжурскую железную дорогу, отошедшую к Японии после войны 1904–1905 гг. Всего было инвестировано 40 млн иен в судоходные, горнорудные, лесные, сельскохозяйственные и животноводческие предприятия.
Северо-восточные провинции Китая и Монголия, вдаваясь клином в территорию Советского Союза, обеспечивали выгодное стратегическое положение по отношению к районам Забайкалья, Приамурья и Приморья. Одновременно Маньчжурия и Внутренняя Монголия могли служить выгодным плацдармом для дальнейшей экспансии Японии в Китае.
Японской армии был нужен большой плацдарм на континенте, где можно было бы развернуть базу для последующей агрессии. Ляодунский полуостров, полученный Японией в аренду после Русско-японской войны, для этих целей явно не подходил.
«Меморандум» характеризовался жанровой эклектикой и отсутствием внутренней логики. Так, в «Меморандуме» излагался конкретный план покорения Маньчжурии и Монголии и управления ими. В первую очередь это был целый комплекс мер (всего 14 позиций) по закреплению и расширению экономического присутствия Японии в этом регионе. Предусматривалось также выделение из «секретных фондов» военного министерства одного миллиона иен для отправки во Внешнюю и Внутреннюю Монголию 400 отставных военных, которые, «…одетые, как китайские граждане, или выступающие в роли учителей, должны смешаться с населением, завоевать доверие монгольских князей». Предполагалось довести число проживавших в Маньчжурии корейцев до двух с половиной миллионов, чтобы в случае необходимости их можно было бы «подстрекнуть к военным действиям».
Планировалось строительство в Северной Маньчжурии железных дорог на случай военной мобилизации и военных перевозок. При этом сам факт открытого признания Японией суверенитета Китая над Маньчжурией и Монголией в документе рассматривался как «крайне печальное обстоятельство».
Но рамки экономического освоения Маньчжурии и Монголии были явно тесны и недостаточны для документа. Поэтому впервые в «Меморандуме Танака» были сформулированы стратегические задачи, стоявшие перед страной, которые, однако, не были сведены в один раздел, а были рассеяны по тексту документа. Были обозначены и основные противники империи.
Так, в разделе «Позитивная политика в Маньчжурии и Монголии» отмечалось, что «…Япония не сможет устранить затруднения в Восточной Азии, если не будет проводить политику „крови и железа“». При этом признавалось, что, проводя подобную политику, Япония неизбежно окажется лицом к лицу с Америкой, которая «натравливает» на нее Китай, «…осуществляя политику борьбы с ядом при помощи яда». Получение же контроля над Китаем неизбежно требовало «…сокрушить Соединенные Штаты, то есть поступить с ними так, как мы поступили в Русско-японской войне».
Планы, излагаемые в «Меморандуме», были грандиозными – сначала создание азиатской континентальной империи, а затем обеспечение мирового господства: «Но для того, чтобы завоевать Китай, мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. Для того, чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай. Если мы сумеем завоевать Китай, все остальные азиатские страны, Индия, а также страны Южных морей будут нас бояться и капитулируют перед нами. Мир тогда поймёт, что Восточная Азия наша, и не осмелится оспаривать наши права».
Этапы агрессии Японии после захвата контроля над Маньчжурией и Монголией выглядели следующим образом: «Овладев всеми ресурсами Китая, мы перейдём к завоеванию Индии, стран Южных морей, а затем к завоеванию Малой Азии, Центральной Азии и, наконец, Европы». Район Маньчжурии и Монголии предполагалось рассматривать «…как базу для проникновения в Китай под предлогом использования нашей торговли».
В «Меморандуме» указывалось, что экспансию следует проводить под предлогом угрозы со стороны России: «Под предлогом того, что красная Россия готовится к продвижению на юг, мы, прежде всего, должны усилить наше постепенное продвижение в районы Северной Маньчжурии, захватить таким путём богатейшие ресурсы этого района страны, не допустить на юге продвижения Китая на север, а на севере не допустить продвижения красной России на юг».
Хотя с севера Стране восходящего солнца никто не угрожал, война с Советским Союзом в этом документе представлялась неизбежной: «Продвижение нашей страны в ближайшем будущем в район Северной Маньчжурии приведёт к неминуемому конфликту с красной Россией. В этом случае нам вновь придётся сыграть ту же роль, какую мы играли в Русско-японской войне. Китайско-Восточная железная дорога станет нашей точно также как стала нашей Южно-Маньчжурская, и мы захватим Гирин, как тогда захватили Дайрен (японское название г. Далянь, бывшее русское название – Дальний. – Авт.). В программу нашего национального развития входит, по-видимому, необходимость вновь скрестить мечи с Россией на полях Южной Маньчжурии. Пока этот подводный риф не будет взорван, мы не сможем пойти быстро вперёд по пути проникновения в Маньчжурию и Монголию».
«Меморандум» определил двух основных противников на пути Японии к мировому господству: Соединённые Штаты и Советский Союз. Подготовка к войне с Советской Россией была переведена в практическую плоскость уже с сентября 1931 г. Однако воевать одновременно с этими двумя державами Япония не могла. В конце 1941 г. Япония, после долгих и мучительных колебаний и подготовки к войне с каждым из этих государств, повернула свою военную машину против Америки.
«Меморандум Танака» был секретным. Однако в 1929 г., спустя два года после его представления императору, «Меморандум» попал в руки китайских журналистов и был опубликован. Японское правительство отрицало подлинность текста «Меморандума», но всё последующее развитие событий подтверждало его достоверность.
Глава 2. 1927 год – переломный в организации и ведении военной разведки. «Только плавая, научишься плавать» (Мао Цзэдун)
«XII. Использование шпионов
<…>
4. Качество, которое обеспечивает просвещённому государю и хорошему полководцу возможность вести военные действия и побеждать, – это способность предвидения.
Это предвидение не может быть получено гаданием; его нельзя построить ни по аналогии, ни путём дедуктивных рассуждений…
<…>
Знание человеческих нравов и настроений может быть получено только от других людей.
Отсюда использование шпионов, которых можно условно разделить на пять категорий: 1) местные шпионы; 2) внутренние шпионы; 3) обращённые (или обратные) шпионы; 4) обречённые шпионы; 5) уцелевшие шпионы.»
Сунь-Цзы. Искусство войны
2.1. От разрыва с Чан Кайши до Кантонского восстания (март – декабрь 1927 г.)
«Не важно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей»
Дэн Сяопин
В Ухане после занятия города НРА сразу же развернулись забастовки на многочисленных иностранных предприятиях, шли антииностранные митинги и демонстрации. 4 января 1927 года городские массы совместно с бойцами НРА захватили территорию английской концессии в Ханькоу. 7–8 января также была освобождена территория английской концессии в Цзюцзяне. Национальное правительство добилось от Англии официального подтверждения возвращения этих концессий Китаю.
Оформление в Южном Китае двух центров, двух Гоминьданов, двух правительств и, значит, двух армий было признано руководством ВКП(б) «опасным и недопустимым».
В самом же Китае у руководителя центральной пекинской резидентуры складывавшаяся ситуация не вызывала особой тревоги:
«МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Пекин, 9-го марта 1927 г.
…
Конфликт между коммунистами и Чан Кайши обостряется. Полученные нами документальные данные (доклады британского и японского посланников своим правительствам) свидетельствуют о полном падении их веры в дело северных милитаристов, вследствие чего возможность материальной поддержки ими Мукдена становится сомнительной. Сведения из штаба Галина и Ханькоуской резидентур получаю регулярно, основное передаётся Мезенцеву Лонгвой. Мною приняты меры для точного выяснения участи арестованных дипломатических курьеров агентурным путём. Ввиду последних недоразумений в Нанкине, сведения о северных войсках для Галина переданы мною Хмелеву для передачи нелегальным путём. № 072/ш.
Александр.
Копии:
тт. Ворошилову, Уншлихту, Карахану, Сталину, Тухачевскому и IV отдел».
Псевдонимы «Галин», «Мезенцев», «Хмелев» и «Александр» были присвоены В. К. Блюхеру, К. Е Ворошилову, А. Аппену и А. И. Огинскому, соответственно.
28 февраля войска генерала Чжан Цзунчана, подчинённого Чжан Цзолиня, захватили под Нанкином советский пароход «Памяти Ленина», вышедший из Шанхая и державший курс в Ханькоу. Находившиеся на борту парохода трое советских дипкурьеров, а также супруга главного политического советника в Китае Фаина Бородина вместе со всем экипажем судна, составлявшем из 47 человек, были арестованы и брошены в Цинаньфускую тюрьму.
После ареста Бородиной Чжан Цзунчан попытался надавить на М. М. Бородина[149] с целью добиться заключения перемирия между Югом и Севером. Однако торг не состоялся и в первой половине мая Ф. С. Бородина была переведена в Пекин и брошена в следственную тюрьму. Трудно найти аргументы в поддержку позиции Бородина, отказавшегося способствовать заключения перемирия.
III-й (Уханьский) Пленум ЦИК Гоминьдана (10–17 марта 1927 г.) принял ряд постановлений, направленных на восстановление коллегиального начала в партийном строительстве, на упрочение партийной и гражданской власти, ограничение власти военных в партии и государстве. Эти решения не были направлены исключительно против Чан Кайши. Была предпринята лишь попытка ограничить власть военных структур. Вместе с тем под давлением КПК и М. М. Бородина были приняты решения, ограничивающие единоличную власть Чан Кайши в ЦИК Гоминьдана, – был упразднён пост председателя Постоянного комитета ЦИК, который он занимал. Чан Кайши был также освобождён от должности председателя Военного совета и заведующего Орготделом. На пленуме Коминтерну и КПК удалось совершить прорыв в части внедрения коммунистов в национальное правительство – туда было введено два коммуниста: министр сельского хозяйства и министр труда.
Решениями пленума власть Чан Кайши была ослаблена, но лишь в малой степени. Он по-прежнему оставался главнокомандующим, верные ему войска контролировали значительную часть районов Восточного Китая.
Однако сразу же после Пленума ЦИК Гоминьдана глава уханьского правительства Тань Янькай подписал (с подачи Бородина) секретный приказ об аресте Чан Кайши. При этом Тань Янькай и другие уведомили главкома телеграммой, что «идут его разоружать». И в этой ситуации Чан Кайши выглядел стороной оборонявшейся. Данное решение не соответствовало политике Москвы в отношении Чан Кайши. Это могло означать только одно: разрыв с ним был личной инициативой главного политического советника М. М. Бородина.
21–22 марта 1927 г. в Шанхае, который занимали войска милитариста Сунь Чуаньфана, началась всеобщая забастовка, а затем и вооружённое восстание, что явилось результатом политики сотрудничества КПК с Гоминьданом. Дата восстания определялась представителем Чан Кайши с учётом хода военных операций. 22 марта 1927 г. было создано временное городское правительство народных представителей. Войска НРА под командованием Бай Чунси[150] вступили в Шанхай 23 марта 1927 г., когда город был полностью освобождён от войск Сунь Чуаньфана собственными силами повстанцев.
Идея новой формы власти под названием «собрания народных представителей» «по советской системе» принадлежала представителям Коминтерна (Альбрехт), Профинтерна (Мандалян), КИМа (Насонов и Фокин). По их мнению, шанхайский пролетариат «…при соответствующей форме власти мог бы оказывать громаднейшее влияние на дальнейшее революционизирование всего нацправительства». Создание демократической власти напрямую связывалось советскими представителями с всеобщей забастовкой и восстанием. Именно в Шанхае, считали они, у пролетариата создаются условия «…для действительного обеспечения его гегемонии и через государственную власть, формы которой быстро были бы усвоены остальными крупными городами Китая». Фактически это была чисто умозрительная схема, в которой желаемое выдавалось за возможное.
Генерал Бай Чунси, командовавший гоминьдановскими войсками, приказал всем нерегулярным частям (имелись в виду в первую очередь отряды рабочей самообороны) сдать оружие, а руководству профсоюзов прекратить всеобщую забастовку в Шанхае. Части НРА начали разоружать отдельные пикеты и арестовывать их руководителей, не желавших сдавать оружие. В ответ шанхайская организация КПК и генсовет профсоюзов при деятельном участии советских представителей приняли решение о вооружённой борьбе с чанкайшистскими войсками, всеобщей забастовке и немедленном захвате концессий.
Москва была в большом затруднении относительно событий, разворачивавшихся в Шанхае, понимая, что западные державы не остановятся перед прямой интервенцией ради сохранения своих позиций в этом городе. К началу апреля 1927 г. в Шанхае насчитывалось 22,4 тыс. иностранных солдат, в том числе 16 тыс. английских, 3 тыс. американских, 2 тыс. японских и 1 тыс. французских, а также 42 военных корабля (14 японских, 13 американских, 8 британских и 7 французских). Кроме того, не было никакой уверенности, что части НРА и их командиры встанут на сторону повстанцев.
23 марта войсками НРА был занят Нанкин. Во время боёв в городе произошли инциденты, пострадали несколько иностранцев. 24 марта военные корабли Англии и США подвергли массированной бомбардировке занятый НРА Нанкин. В порту сконцентрировались военные корабли и других держав. 11 апреля 1927 года Англия, США, Япония, Франция и Италия направили в ставку Чан Кайши и уханьскому правительству совместный ультиматум, требуя наказать виновных в инцидентах, происшедших при занятии Нанкина, принести извинения, уплатить весьма высокую компенсацию и запретить антииностранные действия на подвластных им территориях. Создалась угроза военной интервенции держав.
24 марта предпринимается попытка как-то выправить ситуацию, бесплодная попытка. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение послать «Политбюро ЦК Гоминьдана и т. Бородину, копия делегации ИККИ следующую телеграмму»:
«По имеющимся у нас запоздалым сведениям Чан Кайши обратился в своё время к ИККИ с выражением желания повидаться с делегацией ИККИ. Ввиду того, что эта телеграмма Чан Кайши нами не была своевременно получена, мы сообщаем, что со своей стороны считаем необходимым свидание делегации ИККИ с Чан Кайши. Если вы считаете это свидание целесообразным, передайте от имени ИККИ эту его директиву делегации ИККИ». Опять Бородину представляется пусть ограниченная, но всё-таки свобода действий.
На этом же заседании Политбюро принимается постановление о награждении целого ряда (весьма ограниченного) советников и инструкторов:
«Наградить орденом Красного Знамени тт.: I) Горева (Никитин) – советника 4-го корп[уса), 2) Полло [Палло] – советника 12 дивизии 4-го корпуса], 3) Тера (Теруни) – пом(ошника) нач[альника] юж[но]кит[айской] группы, 4) Черепанова – советника 1-го корпуса, 5) Сергеева – нач(альника) лётной группы, 6) Кравцова – лётчика, 7) Тальберга – лётчика – наблюдателя, 8) Безенау [Базенау] – лётчика-наблюдателя, 9) Коврижникова – механика. 10) Кихтенко – механика».
Чан Кайши прибыл в Шанхай 26 марта 1927 г., когда город уже был освобождён повстанцами. Находясь в Шанхае, Чан Кайши игнорировал решение уханьского правительства, признавшего временное городское правительство народных представителей в качестве революционного органа власти в Шанхае, и не дал ему возможности осуществлять свои полномочия.
По свидетельству очевидцев, после взятия Шанхая не проходило и одного дня, чтобы Чан Кайши не прислал телеграммы тов. «Галину» – Блюхеру с просьбой о приезде последнего в Шанхай. В. К. Блюхер утверждал, что ехать необходимо, что Чан Кайши «…перебрасывает мостик, чтобы не рвать отношений с нами». Однако все его попытки выехать в Шанхай пресекались Бородиным.
28 марта 1927 г. Политбюро ЦК ВКП(б) по предложению Сталина, Бухарина и Карахана постановило направить директиву ЦК КПК «…о недопустимости в данную минуту общей забастовки или восстания с требованием возврата концессий (т. е. с передачей под управление китайских властей. – Авт.)».
Документ был направлен в ответ на решение шанхайской организации КПК и генсовета профсоюзов о вооружённой борьбе с чанкайшистскими войсками, всеобщей забастовке и немедленном захвате концессий.
Любая поступавшая из Китая информация немедленно расписывалась руководству страны и наркоминдела:
«МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Пекин, 2 апреля 1927 года.
…
Наш резидент из Ханькоу (Сухоруков В. Т. – Авт.) сообщает, будто по настоянию Галина, Постановление Пленума Центрального Комитета Гоминьдана об ограничении прав Чан Кайши сейчас отменено и Военный Совет сведён к совещательному органу.
…
АЛЕКСАНДР
СПРАВКА:
Копии разосланы:
тов. ВОРОШИЛОВУ,
тов. УНШЛИХТУ,
ЦК ВКП(б) тов. СТАЛИНУ,
Наркоминдел, тов КАРАХАНУ,
тов. ПЕТРОВУ,
IV отдел IV Управления Штаба РККА.
Нач. Шифрчасти (ЗАКИС)»
Накануне, 1 апреля, в Шанхай из Владивостока приехал Ван Цзинвэй. Он возвращался из Франции через Советский Союз, где встречался с И. В. Сталиным. От этого приезда ожидали многое. И Чан Кайши всё ещё был открыт к компромиссу: 3 апреля 1927 г. за его подписью была отправлена телеграмма командному составу НРА, в которой он заявлял о своём подчинении Ван Цзинвэю. Считалось, что Ван Цзинвэй, авторитет которого в массах был невероятно велик, сумеет примирить Ухань с Чан Кайши, правда, на позициях Уханя. Однако этого не произошло.
Во время пребывания в Шанхае Ван Цзинвэй встречался с некоторыми видными представителями Гоминьдана и с самим Чан Кайши. Последний пытался убедить Ван Цзинвэя избавиться от Бородина и разорвать союз с коммунистами. В этот раз безуспешно. Напротив, Ван Цзинвэй встретился с генеральным секретарём КПК Чэнь Дусю. Результатом встречи явилось их совместное заявление, опубликованное в газетах 5 апреля, где указывалось на необходимость сохранения единства в революционном лагере и отрицалось, что коммунисты когда-либо считали необходимым свергнуть «дружественную партию» Гоминьдан.
Разрыву с Чан Кайши в немалой степени способствовала позиция, занятая М. М. Бородиным.
«МОСКВА, тов. МЕЗЕНЦЕВУ.
Пекин, 5 апреля 1927 года.
1) По данным нашего резидента в Ханькоу от 2–3 апреля, полученным в беседах с Галиным, внутренняя борьба обостряется. Группа Бородина, опираясь на Тана и РВС, стоит за разрыв с Чан Кайши, она против выступления Тана с 4 и 11 корпусами на фронт, если бы даже это привело к общему поражению и отступлению. Это тормозит наступление главной восточной группы. РВС силы не имеет, постановлением Пленума пункт по ограничению прав Чан Кайши отменён. Бородин об этом постановлении не знал. Галин прибыл в Ханькоу и торопит выступление войск на фронт. Тан пока согласился дать 6 полков вместо необходимых 20. …
2) Между Галиным и Бородиным разногласия. Галин против тактики Бородина и открытой борьбы с Чан Кайши. Бородин, помимо Галина, привлек Теруни (В. Х. Таиров. – Авт.) и отдельных советников.
3) Лично считаю, что своеобразное пораженчество неверно. Надо поскорей вывести Фына, чтобы его и Тана противопоставить Чан Кайши. Военное поражение может вызвать разброд.
4) Наш резидент в политике слаб, возможно, преувеличивает и неточен, но официальных сведений нет. № 0121/ш.
ЛОНГВА
СПРАВКА:
Копии разосланы:
тов. ВОРОШИЛОВУ,
тов. УНШЛИХТУ,
ЦК ВКП(б) тов. СТАЛИНУ,
Наркоминдел, тов КАРАХАНУ,
тов. ПЕТРОВУ,
IV отдел IV Управления Штаба РККА.
Нач. Шифрчасти (ЗАКИС)».
А Чан Кайши всё ещё ждал ответа на своё требование отозвать М. М. Бородина из Китая. Бородин же, несмотря на все свои заверения, и не думал покидать Китай. Чан Кайши, как фигура во многом компромиссная, был готов пересмотреть сложившееся положение и в чём-то снова «отработать» назад. Но его уже никто не хотел рассматривать как серьёзного партнёра и потенциального союзника в будущем.
Коммунисты же (не без подталкивания со стороны членов Дальбюро) вывели вооружённых рабочих на улицы Шанхая.
Речь И. В. Сталина на собрании актива московской организации ВКП(б) 5 апреля 1927 г., посвящённая проблемам китайской революции, свидетельствовала о том, что даже в первой декаде апреля руководство партии и Коминтерна не ставило вопроса о разрыве с Чан Кайши: «Чан Кайши ведёт армию или нет против империалистов? Да, ведёт. Что сделает Чан Кайши завтра и куда повернёт, мы увидим это, а пока факт, что он ведёт, он вынужден вести войска против империалистов».
7 апреля 1927 г. в Шанхае была установлена блокада генерального консульства СССР. 9 апреля Чан Кайши официально объявил военное положение в Шанхае. В этот же день был распущен старый состав Дальбюро ИККИ и, по сути, форпост Коминтерна на Дальнем Востоке прекратил своё существование, хотя формально продолжал действовать в лице его члена – главного политического советника Бородина и находившегося ещё в пути в Китай представителя ИККИ индуса Роя.
Противостояние Уханя с Чан Кайши достигло «критической массы» после выступления последнего, получившего название «переворот Чан Кайши». На рассвете 12 апреля вооружённые силы НРА под командованием генерала Бай Чунси, назначенного комендантом Шанхая, и отряды шанхайских тайных обществ и преступных организаций, сотрудничавших с Чан Кайши (в том числе «Зелёная банда»), начали атаки на районы Шанхая, где позиции КПК были наиболее сильны; сторонники Гоминьдана разоружили отряды Красной гвардии (при этом убиты и ранены до 300 человек). 13 апреля была расстреляна демонстрация студентов и профсоюзов (убиты до 100 человек), собравшихся в поддержку КПК. Временное правительство Шанхая, профсоюзы и иные организации под контролем КПК были распущены приказом Чан Кайши; около 1000 коммунистов были арестованы и около 300 казнены; без вести пропали более 5 тыс. человек. Схожие события произошли и в других городах: в течение 20 дней в Гуанчжоу, Сямыне, Фучжоу, Нинбо, Нанкине, Ханчжоу и Чанша были арестованы и казнены около 10 тыс. коммунистов. Данные события часто трактовались КПК как «белый террор». Офицеры НРА, связанные с КПК, были вынуждены покинуть армию или объявить о разрыве с коммунистами.
Решение о несостоявшемся аресте Чан Кайши в марте 1927 г., принятое по личной инициативе Бородина, явилось одним из факторов, ускорившим выступление Чан Кайши против коммунистов и «левых» в Гоминьдане. Второй раз после событий 20 марта 1926 г. главную роль сыграл субъективный фактор, который в случае, когда речь идёт об исключительных личностях, весьма существенно влияет на ход истории. По сути, Чан Кайши был вынужден не только разорвать отношения с уханьским правительством, но и выступить против китайских коммунистов, а значит, и порвать с Советским Союзом и Коминтерном. Разрыв с Гоминьданом был объективно подготовлен всеми действиями советской стороны и Коммунистического интернационала – запрограммированностью стратегии и тактики Коминтерна определёнными, достаточно ограниченными рамками выборов конкретных решений в нестандартных и незнакомых ситуациях, что проявилось в неоправданном переносе советского опыта на совершенно чуждую китайскую почву. Разрыв с Гоминьданом, когда рекомендуемая модель революции приняла форму, несовместимую с программой и стратегией политической партии, как представляется, должен был произойти, но случился бы в другой обстановке, при других условиях и, вероятнее всего, с другими последствиями.
15 апреля 1927 г. на VII расширенном заседании Постоянного комитета ЦИК (уханьского) Гоминьдана было принято решение об исключении Чан Кайши из партии, снятии со всех постов и «наказании по закону». Однако это решение не возымело никакого действия на Чан Кайши.
18 апреля 1927 г. состоялось учреждение нового национального правительства со столицей в Нанкине во главе с Ху Ханьмином. объявившее о прекращении сотрудничества с СССР, высылке военных советников во главе с В. К. Блюхером и нелегитимности уханьского правительства. Власть нанкинского правительства распространялась на четыре провинции: Цзянсу, Чжэцзян, Фуцзянь, Аньхой. Чан Кайши провозгласил верность заветам Сунь Ятсена и целям национальной революции и призвал к чистке Гоминьдана от коммунистов.
В выступлениях Чан Кайши и других лидеров нанкинского правительства говорилось о борьбе как с «белым империализмом» (Западные державы), так и с «красным империализмом» (СССР).
21 апреля в «Правде» были опубликованы тезисы для пропагандистов, одобренные ЦК ВКП(б) и отражавшие, следовательно, точку зрения Сталина. В них, в частности, говорилось: «Переворот Чан Кайши знаменует собой отход национальной буржуазии от революции, нарождение центра национальной контрреволюции и сделку правых гоминдановцев с империализмом против китайской революции».
В этот же день – 21 апреля, – заслушав информацию К. Е. Ворошилова и Л. М. Карахана, Политбюро ЦК ВКП(б) принимает постановление:
«2.– а) Всех военно-политических работников, кои не могут продолжать легальную работу в тех районах, где они работают в настоящее время, перебросить в другие районы; не представляющих ценности работников отозвать.
б) Ввиду отъезда из Китая военного атташе (Р. В. Лонгва. – Авт.) общее руководство военными работниками временно возложить на тов. Уральского (В. К. Блюхер. – Авт.).
…
л) Запросить т. Лашевича (товарищ Председателя Китайской Восточной железной дороги и руководил КВЖД до 1928 г. – Авт.), как он оценивает создавшееся положение и какие у него сведения о планах Чжан Цзолиня.
…
н) Послать Бородину, Ван Цзинвэю и Галину телеграмму следующего содержания:
„Мы считаем целесообразным отзыв наших советников при Чан Кайши из его военных частей. Так как они числятся откомандированными в ваше распоряжение, если вы с нашим мнением согласны, отзовите их и сообщите нам, в каком порядке вы это осуществите“».
22 апреля Чан Кайши направил письмо, представителю III Интернационала М. Рою. В какой-то степени он попытался не оправдаться, объясниться:
«Я узнал, что Вы не смогли приехать в Шанхай для встречи с нами из-за другого сообщения. Это достойно сожаления.
Проблемы внутри нашей партии не идут в сравнение с обычными осложнениями. Они касаются жизни и смерти Гоминьдана. Последние события показали, на ком лежит ответственность за разрыв национально-революционного блока. Те, кто монополизирует власть в нашей партии в Ухане, не могут не нести ответственности за это. Ещё большее сожаление вызывает то, что Вы прислушиваетесь к словам одной стороны и не знаете истинного положения вещей. …».
В апреле с предложением о поиске соглашения с Чан Кайши выступил генеральный консул в Шанхае Ф. В. Линде.
27 апреля Политбюро ЦК ВКП(б) отреагировало на рекомендацию генконсула и сообщило о своем решении по поводу советников в ставке Чан Кайши и верных ему частях: «…2) Ваше предложение о соглашении между Ханькоу и Чан Кайши считаем политически вредным. 3) Советники считаются прикомандированными к национальному правительству в Ханькоу, куда они и должны направиться за указаниями. Ваше вмешательство считаем ненужным». Тем самым фактически прерывались связи Коминтерна и Москвы с той частью Гоминьдана, которая примкнула к нанкинскому правительству. Одновременно отвергалась в принципе возможность урегулирования отношений с Чан Кайши. Остаётся напомнить, что Ханькоу, равно как Ханьян и Учан, составляли трёхградье Уханя, поэтому в равной степени использовались словосочетания «национальное правительство в Ухани» и «национальное правительство в Ханькоу».
В Ухане продолжалось сотрудничество левого крыла Гоминьдана с коммунистами. В первых числах апреля 1927 года Национальное правительство вновь возглавил Ван Цзинвэй. Территория Уханьского центра включала провинции Хунань, Хубэй, Цзянси. Со всех сторон этому району угрожали враждебные силы: с севера – войска фэнтяньской клики, с юга – армия гоминьдановского генерала Ли Цзишэня, с востока – войска Чан Кайши, с запада – армия сычуаньского милитариста Ян Сэня. Экономическое положение района, блокированного врагами, ухудшалось с каждым днём. С отъездом в Ухань главного политического советника в Кантоне остался его заместитель Скалов – Синани, однако его полномочия не были подтверждены перед китайцами М. М. Бородиным.
30 апреля 1927 г. в Москве было приняло решение «в) Прекратить всякую доставку оружия в Китай кому бы то ни было впредь до особого решения Политбюро».
В конце января 1927 г. с целью разобраться во взаимоотношениях, складывавшихся между руководящими работниками на Юге Китая, видимо, по указанию К. Е. Ворошилова, выступавшего в качестве председателя Китайской комиссии Политбюро ЦК ВКП(б), в Ханькоу был отправлен М. Юшкевич, секретарь полпредства в Пекине. Юшкевич выехал из Ханькоу в Пекин 3 апреля 1927 г., а его доклад был направлен в Москву спустя месяц. Ворошилов адресовал поступивший к нему документ И. В. Сталину, А. И. Рыкову, Н. И. Бухарину[151], Л. М. Карахану и Петрову (Ф. Ф. Раскольникову), сопроводив запиской от 8 мая 1927 г. следующего содержания: «Мною уже неоднократно отмечалась крайняя ненормальность в политическом руководстве на Юге – в Ханькоу. Доклад т. Юшкевича подтверждает высказывавшиеся мною неоднократно соображения о глубоких разногласиях между тт. Банкиром (М. М. Бородин. – Авт.) и Уральским (В. К. Блюхер.], что пагубно отражается на работе. Вместе с тем документ подтверждает, что эти разногласия приняли форму, исключающую возможность нормальной работы».
27 мая сотрудник IV управления П. Ю. Боровой, находившийся под прикрытием должности вице-консула генконсульства СССР в Шанхае, доложил письмом Я. К. Берзину: «Победила точка зрения Б[ородина]… В большинстве военные товарищи были и остаются против разрыва с Чан Кайши, ибо с чем мы остались после этого?» На разрыв идти вообще не следовало, отмечал Боровой, опираясь на точку зрения большинства военных советников, включая В. К. Блюхера. А надо было бы продолжать маневрировать, писал он, «…ещё некоторый период, измеряющийся неделями, может быть, парой месяцев до занятия Пекина». Но эти рассуждения уже ничего не могли изменить.
Телеграммы Политбюро с запросами мнения Блюхера по ряду вопросов не доводились до его сведения Бородиным. О разногласиях Бородина и Блюхера по ряду вопросов их работы в Китае знали китайцы, это подрывало в целом высокий авторитет корпуса советских военных советников. Причём указания от Бородина иногда шли вразрез действий Блюхера. Так, во время Чжэцзян – Нанкинской операции, когда Блюхер, планировавший эту операцию, находился в госпитале, из Ханькоу направлялись директивы военным советникам на срыв военных операций войск Чан Кайши. Подтверждением этому является доклад советского специалиста Л. А. Радкевича (артиллерийский инженер-механик) К. Е. Ворошилову, сделанный в первой половине июля 1927 г. Из доклада следовало, что военный советник «Коми» (Панюков[152]), отправляясь с Бай Чунси в поход, «кажется, в начале января 1927 г. получил задание способствовать победе и взять Ханчжоу. После этого, разрывая с Чан Кайши, наше руководство давало ему телеграммы способствовать поражению Чан Кайши, т. к. это было выгодно Уханю. Телеграмм этих Коми не получал, китайцы их задерживали, прекрасно осведомлённые об этих директивах. И когда был взят Ханчжоу, Бай (Чунси) на банкете, в присутствии генералитета и советника Коми заявил, что вот мол, несмотря на все директивы Бородина, мы всё же победили». На вопрос Ворошилова, «кто давал директивы», Радкевич ответил: «Бородин и заместитель Галина – Теруни».
Теперь милитаристским группировкам Северо-Восточного и Северного Китая противостояли два враждующих между собой центра расколовшегося национально-революционного лагеря: нанкинский, власть которого распространялась на провинции Цзянсу, Чжэцзян, Фуцзянь и Аньхой, и уханьский, территория которого включала в основном провинции Хубэй и Хунань и в меньшей степени провинцию Цзянси. Уханьское правительство до середины июня признавали и поддерживали группировки Фэн Юйсяна и Янь Сишаня в Северном Китае. Все расчёты Москвы на проведение своей политики в Китае были связаны с действиями Уханя и Фэн Юйсяна, а также с КПК, продолжавшей сотрудничество с уханьским Гоминьданом.
Существование двоевластия усиливало тенденцию к размежеванию с Коминтерном и китайскими коммунистами в уханьском Гоминьдане.
Объективно сохранение сотрудничества с коммунистами продлевало уханьскому Гоминьдану возможность получения поддержки с советской стороны. Но дни сотрудничества Коминтерна с Гоминьданом были сочтены. В политике Коминтерна по-прежнему сохранялась установка на поддержку «левых» и борьбу с «правыми», на «демократизацию» политической системы на местах силами общественных движений на данном революционном этапе и т. д.
Второй же такой фигуры, как Чан Кайши, которая могла бы попытаться внести коррективы в советский курс или временно согласиться с ним, пойти на компромисс и заставить принять его во имя продолжения сотрудничества с Советским Союзом, в уханьском Гоминьдане и правительстве не было.
Ван Цзинвэй, на которого в Советском Союзе возлагали большие надежды, на эту роль не подходил. В Ухане он стал председателем национального правительства. Однако, несмотря на всю свою популярность и тот факт, что на протяжении многих лет он занимал первые посты в государстве и партии, Ван Цзинвэй никогда не был истинным лидером и последовательным борцом. Скорее, он был инертной личностью, пасовавшей при первых же трудностях, и использовался заинтересованными лицами в качестве прикрытия в своих комбинациях.
После разрыва с Чан Кайши перед советскими советниками встал вопрос, кого можно было выдвигать вместо него. Тан Шэнчжи, который являлся основной силой после Чан Кайши и с кем связывались определенные надежды, как выяснилось не представлял собой политически приемлемую фигуру, с которой революционное движение в Китае могло «идти достаточно долго». И тогда очень нерешительно и очень несерьёзно была взята установка на подготовку второй фигуры, более революционной и более живой, для того, чтобы в удобном случае он мог сменить Тан Шэнчжи. Вопрос о втором представителе из милитаристов в Китае ставился много раньше, но со всей определённостью он был поставлен только после разрыва с Чан Кайши. В качестве второй фигуры после Тан Шэнчжи был выбран Чжан Факуй – «Молодой парень, 28 лет, который вышел из Гуандуна, командовал дивизией и через год с лишним стал командующим фронтом, причём имел силу, достаточную для того, чтобы занять первое место во всей группе в Ухане».
Единственной дорогой, по которой он мог пойти, считалась та, которая ему оставалась, которая не зависела от его симпатии или антипатии, – это дорога «влево». Для каждого разумного китайского генерала было ясно, что Чан Кайши был выдвинут русскими коммунистами, и Чжан Факуй, считалось, тоже решил: а почему бы ему не попробовать, тем более он отлично понимал (китайские генералы «не такие дурачки»), что компартия имеет дисциплину и офицеров-коммунистов. И если им прикажут драться за такого-то генерала, они будут драться честно. И поэтому командующий 4-м корпусом, потом командующий фронтом Чжан Факуй пошёл по линии – брать в свои части левых и коммунистов. В результате такой политики к настоящему времени положение в частях Чжан Факуя пришло к тому, что у него было 8 командиров полков – коммунистов, т. е. 30 % коммунистов, командиров батальонов было около такого же процента, командиров рот было меньше, но в отдельных полках насыщенность офицерами-коммунистами была весьма солидная. Группа Чжан Факуя таким образом стала пополняться войсками, на которые можно было рассчитывать при разворачивании. Это была реализация директивы ИККИ относительно разворачивания революционной армии. И в основу разворачивания новой революционной армии, как это было указано в Директиве, должны были быть положены части Чжан Факуя. Собственно, объективно, это было бы вполне возможно, если бы Чжан Факуй был тем, кем он представлялся в ИККИ и советским военно-политическим советникам. Оценки Чжан Факуя и надежды на него оказались беспочвенными.
Чан Кайши, утвердившись на Нижней Янцзы, зажал Ухань в кольце блокады. Туда не пропускались даже уголь и медикаменты. Было прервано и большинство торговых связей с другими районами. Непосильным бременем для Уханя стало огромное количество войск на подконтрольной ему территории. Ухань мучительно искал выход из положения. И таким выходом представлялось продолжение Северного похода, одной из целей которого считалось вырваться за пределы Хубэя. В конце апреля 1927 г. войска уханьской группировки начали поход на Север Китая через провинцию Хэнань, рассчитывая тем самым убить двух зайцев: разбить Чжан Цзолиня и вывести в Хэнань Фэн Юйсяна.
Одновременно на Север Китая двинулась и нанкинская группировка. Цель её операции состояла в том, чтобы овладеть провинцией Шаньдун.
В мае 1927 г. в Ухане была созвана Тихоокеанская конференция профсоюзов. На ней было отмечено, что национальная революция в Китае является ближайшей ступенью к мировой революции и тесно связана с интересами пролетариата всего мира, что китайский пролетариат должен выполнить свой долг для успеха китайской и мировой революции.
«Левые» гоминьдановцы и до 12 апреля не возражали против опоры на массовое рабоче-крестьянское движение, чтобы не быть игрушкой в руках гоминьдановского генералитета. В этом, вероятно, прежде всего, и заключалось политическое различие между гоминьдановскими течениями, которые персонифицировались с Ван Цзинвэем и Чан Кайши. Однако реальная политическая ситуация в Ухане поставила их перед трудным выбором. С одной стороны, рабочее движение оказалось бессильным перед выступлениями правых в Шанхае, Кантоне и других городах, а крестьянское движение, кроме Хунани и Хубэя, – разгромленным гоминьдановскими войсками. Расчёты на развёртывание аграрной революции – взрыв спонтанной борьбы крестьян за землю – и создание на этой основе собственных вооружённых сил отчётливо отразили стремление перенести на Китай опыт российских революций, опыт большевиков периода Гражданской войны. Руководители и идеологи Коминтерна не сознавали, что особенности социальной структуры, землевладения и землепользования в китайской деревне делают здесь невозможной аграрную революцию по российскому образцу.
Тем временем рост рабочего и крестьянского движения, инициированный коммунистами на территории, которую контролировало уханьское правительство, сопровождался различного рода эксцессами – самочинными действиями рабочих пикетов и профсоюзов, захватами земли и имущества, в том числе собственности солдат и офицеров уханьской армии, самосудами над представителями деревенских верхов. Все это лишало уханьский Гоминьдан поддержки большинства генералитета НРА (и не только генералитета, но и части офицеров и солдат), делая тем самым Ван Цзинвэя и его сторонников бессильными перед угрозой со стороны Чан Кайши.
И уханьский Гоминьдан действительно сделал выбор. В середине мая на территории уханьского правительства началась полоса военных мятежей, сопровождавшихся арестами и требованиями изгнания коммунистов, разгоном и подавлением профсоюзов и крестьянских организаций. 17 мая 1927 года командир дивизии НРА Ся Доуинь поднял мятеж, требуя обуздать крестьянские союзы. 21 мая 1927 года командир полка НРА Сюй Кэсян в главном городе провинции Хунань Чанша разоружил рабочие пикеты и изгнал коммунистов. То же самое совершил в Наньчане командир корпуса НРА Чжу Пэйдэ.
По существу, между двумя националистическими центрами, находившимися в Ухане и Нанкине, не существовало большой разницы. Левизна Уханя носила поверхностный характер, поскольку господствовавшее положение в нем занимали милитаристские элементы, власть которых постоянно росла, делая отчётливой тенденцию к примирению с Чан Кайши.
30 мая 1927 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение направить «тт. Бородину, Рою и Люксу (О. Ю. Пличе, генконсул СССР в Ханькоу. – Авт.)» телеграмму, в которой китайским коммунистам предлагалось принять решительные меры, чтобы избежать поражения: «Первое. Без аграрной революции победа невозможна… С эксцессами нужно бороться, но не войсками, а через крестсоюзы. Мы решительно стоим за фактическое взятие земли снизу… Второе. Необходимы уступки ремесленникам, торговцам, мелким землевладельцам. Союз с этими слоями необходим. Конфисковать нужно землю только у крупных и средних землевладельцев. Землю офицеров и солдат не трогать. Если обстановка требует, можно пока не конфисковывать землю средних землевладельцев. Третье… Надо вовлечь в ЦИК Гоминьдана побольше новых крестьян и рабочих лидеров снизу. Их смелый голос сделает стариков решительными или выведет их в тираж. Четвёртое. Надо ликвидировать зависимость от ненадёжных генералов. Мобилизуйте тысяч двадцать коммунистов, добавьте тысяч 50 революционных рабочих и крестьян из Хунани – Хубэя, составьте несколько новых корпусов, используйте курсантов школы для комсостава и организуйте, пока не поздно, свою надежную армию… Пятое. Организуйте реввоентрибунал во главе с видными гоминьдановцами, не коммунистами. Наказывайте офицеров, поддерживающих связь с Чан Кайши или натравливающих солдат на народ, на рабочих и крестьян. Нельзя заниматься только уговариванием. Пора начать действовать. Надо карать мерзавцев (выделено мной. – Авт.)…». Оговорки, сделанные в части категорий лиц, у которых земля не должна конфисковываться, свидетельствовали о многочисленных нарушениях в этой части.
Частичное признание работниками ИККИ и КПК непонимания ситуации в китайской деревне, наличия ряда «трудных проблем» в решении аграрного вопроса в Китае, существование специфики социальной структуры китайского крестьянства нашло свое подтверждение только год спустя – в июне – июле 1928 г. на VI-м съезде КПК, состоявшемся в Москве, и только в выступлении Н. И. Бухарина, а не в решениях съезда. В своём выступлении пока ещё один из руководителей Коминтерна Бухарин специально остановился на проблеме, связанной с отсутствием во многих районах Китая собственных помещичьих хозяйств и наличием огромной массы безземельной бедноты, люмпенов, бывших и настоящих солдат. В этих условиях в результате уравнительного передела и наделения землёй всех желающих её получить, говорил Н. И. Бухарин, может получиться так, что после революции в среднем на душу крестьянин будет иметь меньше земли, чем ранее. Н. И. Бухарин считал, что такого положения вещей нужно избегнуть, так как в противном случае «…крестьянина, который мало что выиграл от революции в смысле земли», не удастся сделать её активным участником и защитником. Готовых решений, признал Н. И. Бухарин, у него нет. После победы революции, говорил Н. И. Бухарин, следует организовать крупномасштабные общественные работы – промышленное и дорожное строительство и т. п., чтобы обеспечить работой массу безземельных. Но что следовало делать в ходе развёртывания борьбы за землю до победы революции?
Единственным козырем в руках новой власти, по Бухарину, могла в этих условиях быть ссылка на то, что крестьянин, несмотря на уменьшение количества земли, будет жить лучше, так как будет платить гораздо меньшие налоги. Но этот аргумент, видимо, и самому Н. И. Бухарину представлялся весьма слабым. «При всех условиях, – заключал он свои размышления по этому поводу, – считаю своим долгом обратить ваше внимание на то, чтобы не выставлять легкомысленно таких требований, которые повели бы к большему, еще большему измельчанию земли на круг».
Что-то очень похожее уже предлагал в свое время Сунь Ятсен: «…уравнение прав на землю, т. е. проведение постепенной национализации земли», путём выкупа помещичьей земли государством с последующей её арендой крестьянами, широкое железнодорожное и шоссейное строительство и т. д.
Навеянные опытом большевиков представления о возможности в короткие сроки создать собственные вооружённые силы из революционных рабочих и крестьян не учитывали особые трудности в Китае на пути формирования таких частей. В Китае было традиционно негативное отношение населения к военной службе. У подавляющей массы китайцев отсутствовали навыки владения даже простейшим огнестрельным оружием. Нереальным было и разложение наёмных милитаристских армий по русскому образцу – путём противопоставления солдат офицерам.
Для создания собственных и надёжных крупных воинских частей, способных противостоять профессиональным наёмным армиям, нужно было то, чем в блокированном и контролировавшемся военными Ухане КПК в достаточной степени не располагала: костяком командных кадров, материальными средствами, оружием и временем.
Представителям Коминтерна в Китае и ЦК КПК давались инструкции, направленные фактически на осуществление государственного переворота в Ухане, хотя по-прежнему не снимался тезис о поддержке уханьского Гоминьдана.
Между тем на заседаниях Политбюро ЦК КПК 6 и 7 июня 1927 г. генеральный секретарь ЦК КПК Чэнь Дусю отверг указание Москвы по китайскому вопросу. Он заявил, что крестьянское движение в Китае еще не набрало должной силы, что единый антикоммунистический фронт реакционных сил еще не сформировался и поэтому не следует торопиться с решением аграрного вопроса. Указание Коминтерна о создании коммунистами собственных вооружённых сил Чэнь Дусю назвал утопией, равно как и предложение об учреждении военно-революционных трибуналов. К началу 1927 г. в КПК было уже около 25 тыс. членов, причём более половины составляли рабочие. Однако преобладающее большинство её членов лишь недавно приобщилось к политической борьбе, и было мало знакомо с коммунистическими идеями. Костяк профессиональных революционеров был малочисленен, связи руководящего ядра партии с низовыми местными организациями слабы.
С конфиденциальной телеграммой Политбюро ЦК ВКП(б), полученной 31 мая, находившийся в Ухане представитель Исполкома Коминтерна М. Н. Рой самовольно ознакомил Ван Цзинвэя, собиравшегося на встречу с Фэн Юйсяном в Чжэнчжоу. Ван Цзинвэй, в свою очередь, в последующем сообщил о содержании телеграммы Фэн Юйсяну, а затем и Чан Кайши.
Указания Коминтерна дали Ван Цзинвэю официальный предлог для разрыва уханьского правительства с КПК и, как следствие такого шага, – для разрыва с Коминтерном и Советским Союзом.
Неспособность объективно оценить складывавшуюся обстановку представителями многочисленных структур в Китае и, в первую очередь IV-го управления РККА и ИНО ГПУ привели к тому, что в Политбюро ЦК ВКП(б) продолжают приниматься постановления о «накачивании» китайских милитаристов оружием:
«ИЗ ПРОТОКОЛА № 111 (ОСОБЫЙ № 89)
ЗАКРЫТОГО ЗАСЕДАНИЯ
ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б)
Москва, 16 июня 1927 г.
Слушали: 2. – О Китае, (тт. Ворошилов, Карахан).
Постановили: 2. – а) Разрешить отпуск Фэн Юйсяну из специальных запасов в Урге:
1) винтовок 3000,
2) винтпатрон[ов] 5000000,
3) 3-х дм. снарядов 5000,
4) орудий 4.
б) Поручить Киткомиссии соблюсти особые меры предосторожности и конспирации при отправке оружия
…
ж) Принять предложение т. Ворошилова об отправке уханьскому правительству, согласно принятому ранее решению, из установленных сумм».
В июне 1927 г. о поддержке Чан Кайши заявил считавшийся просоветской фигурой христианский милитарист Фэн Юйсян, распространивший «белый террор» на территории, подконтрольной своим армиям. После этого Политбюро ЦК ВКП(б) решило послать телеграмму в Ханькоу, в которой указывалось:
«Блок Фына с Чан Кайши есть фактический блок против действительно народной революции… мы считаем необходимым: 1) Фыну заявить, что ввиду занятой им позиции… Коминтерн прекращает с ним отношения…».
И. В. Сталин требовал непримиримой борьбы с Чан Кайши и финансирования лево-гоминьдановского правительства в Ухане. Он писал: «Стоит… отдать Ухану лишних 3–5 миллионов, лишь бы… Ухан не сдаётся на милость Нанкину и деньги не пропадут зря».
В начале июня уханьские войска ценой больших потерь вышли в Хэнань и соединились с частями Фэн Юйсяна. Войскам Чжан Цзолиня было нанесено серьёзное поражение. Для похода на Нанкин Ухань запросил ещё 15 млн рублей.
19 июня 1927 г. Фэн Юйсян встретился с Чан Кайши. В результате переговоров были достигнуты следующие договорённости: М. М. Бородин должен был покинуть Китай; члены ЦИК Гоминьдана в Ухане должны были присоединиться к ЦИК Гоминьдана в Нанкине, а тем, кто отказывался от этого шага, разрешалось взять «отпуск» и выехать за границу; Тан Шэнчжи со своими войсками должен был перейти под командование Чан Кайши.
Тем временем была проведена замена представителя Коминтерна – проштрафившегося индуса М. Роя. Он «был отозван лишь ввиду одной организационной ошибки», изложенной в следующим образом сформулированном постановлении Политсекретариата ИККИ от 22 июня 1927 г.: «Немедленно отозвать т. Роя с его поста представителя ИККИ за показанную им некоторым членам ЦК Гоминьдана телеграмму, которая была адресована только тт. Б[ородину], Р[ою] и Л[юксу] (Пличе, советский консул в Ханькоу. – Авт.). И которую ни в коем случае нельзя было показывать никому другому».
М. Н. Роя заменил В. В. Ломинадзе, прибывший в Ханькоу в июне 1927 и настроенный и действовавший в духе наступательной тактики. Новое руководство КПК отказалось от тактики политического манёвра и предприняло отчаянную попытку контрнаступления на Гоминьдан.
После перехода Фэн Юйсяна на сторону Чан Кайши военно-политическая обстановка в противостоянии Уханя Нанкину резко изменилась в пользу Нанкина. Размежевание происходило и внутри руководства уханьского Гоминьдана. Однако Москва всё ещё питала иллюзии, связанные с Ван Цзинвэем и была готова к финансовым вливаниям в Ухань.
Противостояние двух гоминьданов сходило на нет. Однако по-прежнему принимались постановления о переводе денег, на сей раз в Ухань.
«ИЗ ПРОТОКОЛА № 112 (ОСОБЫЙ № 90)
ЗАСЕДАНИЯ ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б)
Москва, 23 июня 1927 г.
Слушали.5. – О Китае, (тт. Ворошилов, Карахан).
Постановили: 5. – а) Перевести в распоряжение уханьского правительства ещё 2 миллиона рублей.
б) В отношении просьбы о новом займе в размере 15 миллионов долларов сообщить, что в настоящий момент не можем удовлетворить этой просьбы, но не отказываемся вновь обсудить её в дальнейшем. Просим на ближайшее время рассчитывать на постепенную реализацию первого займа, который необходимо оформить. Дополнительные посылки денег связываем особенно с созданием надёжных военчастей. Потребовать сообщения, что делается для этого.
в) Поручить Киткомиссии на основе этих директив составить ответ Политбюро ЦК Гоминьдана и внести на утверждение Политбюро
г) Поручить Киткомиссии точно подсчитать, сколько уже реализовано из займа уханьскому правительству, и составить ориентировочный план дальнейшей его реализации, согласовав его с Наркомфином и Наркомторгом.
д) Утвердить предложение т. Бухарина о посылке следующих телеграмм
от ИККИ:
„Бородину, Галину, Рою.
Предлагаем Рою вернуться [в] Москву. Посылаем вместо него другого товарища как представителя КИ. Роя отзываем за нарушение дисциплины. Бородину вменяем в обязанность проводить директивы, а не тормозить их. Старые директивы полностью подтверждаем и категорически настаиваем [на] их выполнении“».
Но принятые вскоре – в первой половине июля 1927 г. – постановления Политбюро ЦК ВКП(б) и ИККИ положили конец надеждам, связанным с уханьским правительством и практически с уханьским Гоминьданом. В этих документах говорилось, что Ухань становится контрреволюционной силой, что верхушка Гоминьдана прикрывает контрреволюцию.
Во всех документах той эпохи и в последующем период с 1925 по 1927 г. обозначен как национальная революция. Начало революции предлагается отсчитывать от событий 30 мая 1925 г. – расстрела английской полицией демонстрантов в Шанхае. Логичнее, если уже появляется желание найти точку отсчёта, начало революции вести от 1 июля 1925 г., когда в Гуанчжоу было провозглашено создание национального правительства Китайской Республики, которое объявило о приверженности трём приниципам Сунь Ятсена. Определять же завершение национально-освободительной революции декабрём 1927 года, когда шли «арьергардные бои национальной революции», которые будто бы привели только к временному поражению демократических сил, или же «восстановление национальной государственности как важнейшего рычага национально-освободительной революции» некорректно. К тому же «арьергардные бои» и «восстановление государственности» – вещи не одного порядка. Более того, общеизвестно, что восстановление китайской государственности произошло не в 1927 г., а в конце 1928 г., и было оно далеко не полным и отчасти формальным, так как борьба за объединение страны продолжалась потом ещё долгие годы.
Возникает резонный вопрос: насколько вообще корректен подобный термин – «национальная революция 1925–1927 гг.» – для обозначения характера тех событий? А почему не этап в гражданской войне, которая, преследуя цель объединения страны, сотрясала Китай до 1925 г. и продолжала потрясать страну после 1927 г. и завершилась фактическим объединением Китая значительно позднее?
Несомненно, одно: именно в эти годы (1925–1927) при непосредственном участии Советского Союза было положено начало формированию двух непримиримых идейно-политических течений – «националистического» и «коммунистического», смертельная борьба между которыми фактически отодвигала на второй план задачи завершения национального освобождения и обновления Китая.
8 июля 1927 г. в Москве собирается экстренное заседание Политбюро ЦК ВКП(б), на котором заслушивается сообщение о положении в Китае. На нём принимается постановление: «Банкиру (М. М. Бородину. – Авт.) советуем выехать, чтобы не быть высланным. Отъезд Банкир должен обставить наиболее подходящими формальностями и мотивами».
В создавшейся ситуации И. В. Сталин считает, что ещё сохраняется возможность попытаться овладеть «периферией гоминьдана». В своём письме из Сочи В. М. Молотову от 8 июля 1927 г. он пишет:
«Мы использовали уханьскую верхушку, как только можно было её использовать. Теперь ее надо отбросить. Надо сделать попытку овладеть периферией Гоминьдана и противопоставить её нынешней верхушке. То, что периферия Гоминьдана преследуется военными выскочками, говорит о том, что эта задача имеет почву. Поэтому, если есть возможность, следовало бы не связывать пока уход из Нацпра (он необходим сейчас) с уходом из Гоминьдана (который может стать необходимым в ближайшее время)».
18 июля 1927 г. Политбюро ЦК принимает текст телеграммы в Ухань дублировавший в какой-то степени предыдущую телеграмму: «Галину, Банкиру, Люксу (Блюхеру, Бородину, Пличе. – Авт.). В порядке партдисциплины Банкиру предлагается немедленно выехать Москву. Банкир не может назначить себе заместителя без разрешения Инстанции. Деньгами с настоящего момента должен распоряжаться Уральский (Блюхер. – Авт.) по предварительным указаниям отсюда. Инстанция».
15 июля 1927 г. уханьский ЦИК Гоминьдана принял решение о прекращении сотрудничества с КПК. Объявлялся неприемлемым взятый коммунистами курс на конфискацию помещичьих земель «без приказа национального правительства», на создание революционной армии из рабочих и крестьян, на внедрение коммунистов в руководящие органы Гоминьдана и на изменение организационной структуры Гоминьдана. КПК вынуждена была уйти в подполье. Однако принятое решение ещё не привело к объединению уханьской группировки гоминьдана с нанкинской группой, позиции которой в это время усиливались.
12 июля 1927 года Бородиной и дипкурьерам, арестованным в феврале на советском пароходе «Памяти Ленина», за взятку судье, был вынесен оправдательный приговор. После чего они были освобождены. Судья Хо, зная, что ему придётся отвечать головой за такой приговор, исчез. В те годы в Пекине ходили слухи, что судья получил взятку в 200 тыс. долларов, эти слухи подтверждает сама Ф. С. Бородина в своей книге «В застенках китайских сатрапов». Гнев милитаристов обратился на родных судьи – его жену, двоих детей и брата. Они были задержаны и брошены в тюрьму. Выпущенная на свободу Бородина некоторое время скрывалась в Пекине, а потом верблюжьими тропами через Синьцзян была вывезена в СССР.
16 июля 1927 г. днём М. М. Бородин в сопровождении трёх десятков сотрудников и журналистов из Ханькоу выехал в Советский Союз, а в 2 часа ночи генерал Хань Цзянь устроил налёт на его квартиру, рассчитывая расправиться с ним. Сначала они ехали по железной дороге, затем на автомашинах по провинциям Шэньси и Ганьсу, через зыбучие пески Гоби на Улан-Батор. Обычный тракт через Калган был закрыт: там стояли войска Чжан Цзолиня. В Чжэнчжоу к Бородину присоединился советник Лапин. В Верхнеудинске Бородин появился только 29 сентября 1927 г.
Какое-то время из старых кадров в Ухани оставался только Блюхер, который вплоть до своего отъезда выполнял наряду с Ломинадзе функции представителя Коминтерна при ЦК китайской компартии. Именно через Блюхера в этот критический момент Москва готова была направлять деньги в Китай.
21 июля Политбюро ЦК ВКП(б) постановило «предложить т. Галину сжечь свой архив», и одновременно в дополнении к этому: «6) Послать т. Галину телеграмму следующего содержания: „При создавшейся обстановке считаем нецелесообразным дальнейшую работу наших советников в армии Уханя. Просим сообщить Ваше мнение об этом, а также способы и формы отзыва. В частности сообщите, как думаете относительно целесообразности Вашего дальнейшего пребывания в Ухане и Вашей дальнейшей работы там“».
КПК в это время ориентируется Москвой на вооружённую борьбу с Нанкинским правительством. Из постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 25 июля 1927 г.:
«Слушали: 31. – О Китае.
Постановили: 31. – Послать следующую телеграмму в Ханькоу
Вернеру (В. В. Ломинадзе. – Авт.), Уральскому:
„На спец. 434. Ваш план (Имеется в виду план восстания в Наньчане и последующего похода на Гуандун. – Авт.). считаем приемлемым при условии, если есть несомненные шансы на успех. В противном случае считаем более целесообразным уход коммунистов с соответственной военной работы и использование их для политической работы. Участие Уральского и других наших крупных легальных военработников считаем недопустимым. Инстанция“.
Выписки посланы: тт. Ворошилову, Карахану».
Из телеграммы следует, что именно Блюхер с Ломинадзе составили план Наньчанского восстания или, что вероятнее, инициировали разработку плана и в последующем принимали участие в его разработке. Более того, они ошибочно считали, что есть «несомненные шансы на успех». Вместе с тем, своевременный уход коммунистов из партии, индивидуальное членство в Гоминьдане, приостановление революционной деятельности (или, по крайней мере, заявление об этом), возможно, не привёл бы к столь оглушающему поражению.
Фраза из телеграммы Инстанции: «Участие Уральского и других наших крупных легальных военработников считаем недопустимым» однозначно не запрещала участие всех советников, независимо от занимаемой должности в восстании. В последующем из Центра не поступило разъяснений на этот счёт. Что же касается Блюхера, то он отдал распоряжение военным советникам никакого участия в восстании не принимать.
26 июля Ван Цзинвэй издал указ об исключении всех коммунистов из гоминьдановских партийных и государственных учреждений.
В этот же день члены ЦК КПК приняли решение об организации восстания верных, как считалось, компартии частей НРА в Наньчане.
29 июля, т. е. накануне Наньчанского восстания (началось 1 августа 1927 г.) Политбюро исходя из посыла, что «есть несомненные шансы на успех» принимает постановление:
«Слушали: 37. – О Китае.
Постановили: 37. – Направить немедленно 300 тыс. долл, для Вернера и Уральского.
Предложить т. Уральскому захворать (здесь и далее выделено мной. – Авт.).
Выписка послана: т. Ворошилову.
Слушали: 39. – О КВЖД.
[на]счет Сватоу и прочее считаем правильными,
б) Директива Карахану:
Немедля сговориться с Гамарником и направить надёжного конспиративного человека из Владивостока с 300 тыс. ам. долл.
Выписки посланы: тт. Ворошилову, Карахану.
Политбюро своим постановлением предложило Блюхеру „захворать“. Имелось в виду таким способом как бы дезавуировать какую бы то ни было причастность Москвы к Наньчанскому восстанию. Одновременно Политбюро ЦК ВКП(б) уже не поощряло подготовку к восстанию, а выделяло деньги на поддержку восставших.
Утром 1 августа 1927 г. части под командованием Е Тина, Хэ Луна и других военоначальников, находившихся под началом Чжан Факуя[153], командира 4-го корпуса, ставшего командующим фронтом, начали вооружённое выступление. Повстанцы разоружили гоминьдановский гарнизон Наньчана Был создан Революционный комитет Гоминьдана, в состав которого вошли 17 коммунистов (Чжоу Эньлай, Чжан Готао, Ли Лисань, Тань Пиншань, Чжу Дэ, Хэ Лун, Линь Боцюй, У Юйчжан, Не Жунчжэнь, Го Можо и другие) и 8 левых гоминьдановцев.
На сей раз речь шла о разрыве с „левым“ уханьским правительством. Сам Чжан Факуй на такой шаг не отважился. Восстание не привело, однако, к созданию центра революционной борьбы, как на это рассчитывали. С севера на Наньчан шли войска Чжу Пэйдэ. Следовало принимать экстренные меры. И в этой ситуации восставшие провозгласили верность революционным заветам Сунь Ятсена, стремление вернуться в провинцию Гуандун, возродить революционную базу и подготовить новый Северный поход. Наряду с этим они выдвинули лозунги аграрной революции и создания органов крестьянской власти, практически предусматривая конфискацию земель крупных землевладельцев. Предполагалось под этими лозунгами поднять крестьянские восстания по пути следования в Гуандун и прийти в Кантон на волне крестьянского движения, на волне аграрной революции.
Наряду с запретом советникам принимать участие Политбюро, опираясь на донесения главного военного советника, поощряло движение восставшей армии в Гуандун, на старую революционную базу. Об этом свидетельствует постановление инстанции от 5 августа 1927 г. послать Блюхеру телеграмму, в которой предписывалось сообщить: „Все Ваши советы [на]счет Сватоу и прочее считаем правильными“. Трудно сказать, кому первоначально принадлежала идея движения на Сватоу – китайским коммунистам, Блюхеру или Г. И. Семёнову.
Директива этой группе была дана следующая. Как можно скорее уходить из Наньчана, оторваться от северной группы Чжу Пэйдэ, дойти до Гуандуна и там, врастая в крестьянское движение, составить ядро вооружённой регулярной армии. К этому моменту крестьянское движение ожидалось в восточной части Гуандуна.
Перед самым началом похода оставалось ещё выбрать маршрут движения, так как возможных путей было два, но каждый из них имел свои преимущества и недостатки.
Первый маршрут проходил по берегу судоходной реки Ганьцзян, через крупные промышленные города и далее на юг по густонаселённому району, в котором в прошлом было значительное крестьянское движение и можно было рассчитывать на поддержку местного населения. Река могла быть использована как водный путь для передвижения войск и перевозки грузов, что имело большое значение, так как в восставших частях не хватало носителей-кули для переноски снаряжения, орудий и продовольствия. В это время в Южном Китае был возможен только такой способ транспортировки. Для переноски самых минимальных запасов требовалось около 10 тысяч носильщиков. Однако по этому маршруту нельзя было двигаться быстро и кроме того трудно было избежать столкновения с крупными силами противника.
Другой возможный вариант проходил в направлении на юго-восток – на Сватоу (Шаньтоу) через Фучжоу-Гуанчан-Хуйцзинь по малонаселённому гористому району с труднопроходимыми перевалами. Этот маршрут представлял большие трудности для движения войск: значительное количество боеприпасов и оружия перевозить было не на чем, а носильщиков не хватало, даже с привлечением освобождённых из городской тюрьмы. Но, двигаясь по этому маршруту, восставшие могли рассчитывать, что до провинции Гуандун удастся пройти без крупных боёв. Эти соображения сыграли решающие роль, но не только они.
5 августа повстанческая армия (12–14 тыс. человек, командующий Хэ Лун, начальник штаба Лю Бочэн) – 20-й корпус Хэ Луна, 24-я дивизия Е Тина, а также 10-я – ушла из Наньчана в направлении на юго-восток – на Сватоу (Шаньтоу). В районе Чаочжу – Шаньтоу (морской порт) восставшие намеревались получить помощь от СССР.
8 августа принимается очередное постановление Политбюро:
Постановили: 52.
Уральскому:
Послать следующую телеграмму Вернеру:
„Ближайшие директивы о советах таковы: поднять массы левого Гоминьдана против верхов; если не удастся завоевать Гоминьдан и революция будет идти на подъём, необходимо выставить лозунг советов и приступить к их организации; пропаганду советов начать теперь же; дела у вас поправляются, не забывайте о связи [воинских] частей с массовым движением. Рады успехам.
Благодарим [за] точную информацию. Политическое заявление Уральского считаем излишним. В случае небезопасности рекомендуем Уральскому выехать в Москву. Инстанция“».
Подобная телеграмма являлась реакцией на дезинформацию Центра представителем ИККИ, совершенно не владевшим ситуацией. Переписка шла через Блюхера, странно, что он пропускал подобное. Объяснение только одно: представитель ИККИ Ломинадзе передавал для передачи в Центр уже зашифрованные телеграммы.
В связи с начатым движением повстанцев на Юг Китая Политбюро ЦК ВКП(б) приняло следующее постановление:
«ИЗ ПРОТОКОЛА № 119 (ОСОБЫЙ № 97)
ЗАСЕДАНИЯ ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б)
Москва, 11 августа 1927 г.
Постановили: 3. – 1) Считать необходимым удовлетворить заявку т. Уральского, исходя из расчёта снабжения примерно одного корпуса. Для этой цели выделить до 15000 винтовок, 10 млн винтпатронов (в счёт Ургинского запаса), 30 пулемётов и 4 горных орудия при 2000 снарядов, всего на сумму 1100000 руб. 2) Переброску во Вл[адивосток] грузов начать только с особого разрешения Инстанции. 3) Тов. Микояну в самом срочном порядке выяснить возможность организации в Сватоу отделения торгпредства или какого-либо другого хозяйственного органа».
Политические катаклизмы сопровождались сменой руководства КПК, проведённой на чрезвычайном совещании ЦК КПК 7 августа по требованию Москвы. С поста генерального секретаря ЦК КПК был снят Чэнь Дусю и ряд китайских руководящих товарищей. Был образован Постоянный комитет временного Политбюро ЦК КПК в составе пяти человек: Цюй Цюбо[154] (генсек ЦК КПК), Чжан Готао, Чжоу Эньлай, Чжан Тайлэй[155] и Ли Лисань[156].
11 августа 1927 года Ханькоу нелегально покинули загримированные В. Блюхер и его жена, В. В. Ломинадзе и А. Л. Разумова, работавшая по линии Коминтерна инструктором по женскому движению при ЦК Китайской компартии. «Василий Константинович, – вспоминала А. Л. Разумова, – оставался в Ханькоу, когда город покинули почти все русские советники. К Блюхеру приезжало много лиц, предлагавших ему свои услуги. Китайцы, зная, что генерал Галин плохо себя чувствует, особенно знойным летом, предлагали ему поехать в Куньмин, славившийся ровным мягким климатом круглый год, или в любое другое место. На приглашение Блюхер отвечал, что климат Китая вреден для его здоровья и что ему необходимо поехать в Кисловодск. Чан Кайши предлагал Василию Константиновичу крейсер, чтобы доехать до Шанхая, но Блюхер отказался воспользоваться этим предложением. Было ясно, что Блюхеру не вырваться из Ханькоу – так плотно он был окружен „вниманием“ сторонников Чан Кайши. Тогда было решено, что Блюхер выедет нелегально. Василия Константиновича загримировали (загримировали и его жену). Это было необходимо сделать потому, что Блюхера слишком хорошо знали в городе. Он разъезжал по Ханькоу свободно и на машине, и на мотоцикле. Один из советских генералов организовал объявление в местной газете о том, что на таком-то пароходе такого-то числа выезжает генерал Галин со своим штабом. К указанному времени стали подъезжать машины, велась погрузка багажа на пароход, создавалась полная картина, будто Блюхер действительно уезжает. А когда подошёл момент отъезда, то Блюхера не оказалось. Советский генерал объявил, что Галин заболел. Капитан сказал, что он ждать не может, и пароход отчалил».
На самом деле, В. К. Блюхер отплыл в Шанхай на японском пароходе на следующий день. По версии П. Балакшина, якобы «по дороге в Москву Галин – Блюхер заехал в Шанхай повидаться с Чан Кайши. У Чан Кайши отношения с Блюхером были такие, каких он не имел ни с кем из коминтерновских и красноармейских советников. Он считал его выдающимся военным, человеком положительным по своим качествам, совсем не похожим на других советских представителей. …При расставании с Чан Кайши в Шанхае Блюхер чувствовал себя подавленным. Чан Кайши сказал ему: „У нас ещё будет возможность работать вместе, не стоит огорчаться“. Блюхер ответил: „Надеюсь, что видимся не в последний раз“.
„Ещё до того, как корпус советников при Блюхере выехал из Китая, – вспоминал И. Винаров, – наша группа незаметно „растаяла“ и исчезла, превратившись в группу из нескольких бизнесменов, срочно открывших небольшие торговые предприятия и начавших „делать деньги“. Разумеется, группа поддерживала связь с Центром, с управлением Берзина, через нашу шифровальщицу Галину, имевшую в то время „официальный статут“ в Пекине. Встречи с Галей и обмен секретной корреспонденцией с Москвой осуществлялись по всем правилам разведывательного искусства“. Была открыта шанхайская импортно-экспортная фирма во Французском сеттльменте Шанхая и такая же фирма в Пекине, хозяевами последней официально были поляк, немец и два бывших белогвардейца из армии Колчака.
19 августа уханьское правительство переехало в Нанкин и вскоре объявило о самороспуске.
22 августа „Опросом членов Политбюро“ принимается постановление:
„21. – Направить т. Веймана для работы в Китай.
Выписки посланы: тт. Уншлихту, Карахану, Пятницкому
СЕКРЕТАРЬ ЦК И. СТАЛИН“.
„т. Вейман“ – Гейнц Нейман[157], направленный представителем ИККИ в Китай.
Насколько в Москве всерьёз рассчитывали на положительный исход похода восставших в Гуандун и, более того, предпринимались определённые шаги, чтобы способствовать этому, свидетельствует постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 25 августа 1927 г.:
„Слушали: 2. – О Китае. (ПБ от 18.VIII.27 г., пр. № 120, п. 2). (тт. Микоян, Карахан, Уншлихт, Шацкин).
Постановили: 2.
1/ а) Утвердить кандидатуры тт. Степанова и Нилова для отправки на работу в Гуандун, приурочив таковую к моменту окончательного выяснения судьбы похода Наньчанской группы.
б) Киткомиссии наметить кандидатуры для отправки в Наньчанскую группу следующих специалистов: связи, пулемётчика, артиллериста и сапёра и пяти общевойсковых начальников дивизионного масштаба.
в) Пять человек, вполне надёжных, использовать для нашей работы в Китае.
…
3/ РВС в двухнедельный срок сосредоточить во Владивостоке 5 млн винтпатронов и 1000 снарядов. Наркомфину на восстановление отпущенного имущества немедленно ассигновать Военведу 549000 руб. Распорядительному заседанию СТО рассмотреть вопрос о порядке погашения Военведом этой суммы.
…
5/ Утвердить для посылки т. Андрею (Г. И. Семёнову. – Авт.) тт. Штальмана и Франке.
6/ Принять предложение т. Л. Шацкина о посылке в Китай т. Абугова в помощь Бергу (Р. М. Хитарову. – Авт.).
7/ Принять к сведению сообщение т. Микояна о Сватоу“.
Все вышеперечисленные решения принимаются накануне разгрома „Наньчанской группы“, что свидетельствовало об отсутствии в Центре достоверной информации о происходившем на Юге Китая, отсюда и крайне затратные планируемые мероприятия.
После 50-дневного марша через восточный Цзянси и западный Фуцзянь, пройдя около 600 км революционные войска вступили в район Чаочжоу – Шаньтоу (восточный Гуандун). Здесь они были разбиты 29–30 сентября превосходящими силами противника. Небольшая часть повстанцев пробилась в район крестьянского движения в восточном Гуандуне (около 1000 бойцов Е Тина) и в северный Гуандун, затем в южную Хунань и оттуда – в горный район на границе Хунани и Цзянси (около 2000 бойцов Чжу Дэ и 8000 крестьян-повстанцев из южной Хунани). Несмотря на поражение, наньчанское восстание занимает важное место в истории китайской революции: оно положило начало созданию китайской Красной армии. 1 августа отмечается в КНР как день Народно-освободительной армии.
Советник командующего 20-м корпусом Хэ Луна Михаил Фёдорович Куманин[158] при подавлении восстания попал в плен, и год провёл в тюрьме Гоминьдана. Хэ Лун же вступил в Коммунистическую партию (был принят в КПК в начале сентября 1927 г. в г. Жуйцзинь), принимал участие в создании Красной армии, а в 1955 году получил звание маршала НОАК.
14 октября Р. М. Хитаров, представитель Исполкома КИМ в Китае, писал в Москву: „Под Сватоу нас разбили, разбили так основательно, что армия, на которую мы возлагали столько надежд, перестала существовать, если не считать несколько разрознённых отрядов. Причины? Их много: противник оказался сильнее и умнее, чем ожидали; армия была уставшая и голодная; руководство её в военном отношении было достаточно бесталанным; и, наконец, мы не сумели, не успели поднять крестьянство в достаточной степени, чтобы оно смогло встать защитной стеной вокруг армии“.
14 сентября 1927 г. в Москве в IV управлении Штаба РККА было проведено совещание „по разбору Наньчанского восстания“. Среди участников совещания в его стенограмме значились вчерашние военные советники в Китае, вернувшиеся на родину: В. Е. Горев, М. М. Чхеидзе, А. Н. Черников, И. И. Василевич, Е. В. Тесленко, И. Я. Зенек[159], Г. Б. Скалов, К. Я. Волдин, С. С. Чекин (Сергеев), А. Н. Грэй, И. К. Мамаев, М. Г. Ефремов, В. П. Рогачев. Председательствовал на собрании помощник начальника 4-го отдела IV управления Штаба РККА Мамаев.
С основным докладом выступил Горев. „Я не знаю, – заявил он, – конечно, целого ряда деталей политико-социальных, которые в этот момент имелись, поскольку от нас, военных работников, хотя бы даже и работавших в группе Чжан Факуя, держались в секрете и скрывались, но из тех данных, которые я имею, я могу прийти к следующему выводу: во-первых, с самого начала в руководящих кругах было абсолютное неверие в успех этого дела, считалось, что коммунистическая партия настолько слаба, настолько безвольна, настолько небоеспособна, что она всё равно провалит это дело, что масса в Китае настолько небоеспособна, настолько не может вести борьбы, что всё равно это безнадёжная вещь, и чувствовалось во всех разговорах, которые пришлось вести с нашими вождями, что идут на это просто так, как на отчаянный шаг, другие – как на шаг, чтобы покрыть свои старые оппортунистические грешки. Шли на это, говорили об этом очень много, но чувствовалось, что не было уверенности в успехе этого дела“. И вот это неверие в массы, неверие в силы коммунистической партии сказалось крайне болезненно на всём техническом проведении этого дела. Во-первых, всё это дело было затянуто. Тянули все: и китайцы, и русские. И здорово тянули. Сначала решили идти в одном направлении, потом в другом направлении. Был целый ряд планов о деталях этого восстания».
Серьёзную дискуссию вызвал вопрос о том, присоединится ли Чжан Факуй или нет к восстанию. Выгодно это или нет. «Когда говорили о том, что он присоединится к восстанию и что нужно, необходимо, чтобы он повёл части на Гуандун, причём шли на целый ряд уступок, чтобы он не выпускал никаких политических деклараций, что ему даётся в этом отношении свобода. Кроме того, предполагали назначить его председателем правительства. Одним словом, давали ему целый ряд уступок. Но это был не новый милитарист, а новейший». Один из «вождей» (личность которого не была установлена) выдвинул предложение, что во время движения сделают остановку и вызовут переворот в большинстве частей Чжан Факуя. «Делать ему будет нечего и ему придётся присоединиться к восстанию». Но этот предложение не было принято. «Но всё это рассчитывали без него. Рассчитывали люди, которые никогда не видели Чжан Факуя и не знали, что из себя представляют китайские генералы, китайские милитаристы. В результате получилось, что восстание было устроено, а он стал ярым врагом восстания и не присоединился к нему».
Мнение большинства выступавших выразил Г. Б. Скалов, который отметил следующее:
«… считаю, что быстрое продвижение этой группы в район Сватоу не означает, что эта группа сильна, а означает, что противник не считает выгодным этот момент, чтобы начать операции. Эта группа ушла примерно с 12000 винтовок. Конечно, завоевать Гуандун с таким количеством довольно рискованно. Для этого нужно усилить намного материальную базу. Таким образом, перспектива нашего ура-завоевательного движения совершенно не обоснована, и здесь нужно быть очень осторожными».
«Повторяю ещё раз: успех этой группы зависит чем дальше, тем больше от крестьянского движения. – подчёркивал Скалов. – Без поддержки крестьян не только в смысле симпатии с их стороны и в смысле снабжения продовольствием, продуктами и пр., без активной поддержки, без крестьянского восстания эта группа обречена на ликвидацию и в материальном, и в военно-политическом отношениях. Она без крестьянского восстания или будет разбита совсем, или отдельные части уйдут в горы и потеряют свою силу. Это политическое уничтожение этого предприятия. Его нужно связать обязательно с успехом крестьянского движения. Только перспектива возможного роста крестьянского движения могла позволить организовать это восстание». Ожидаемого советскими советниками и китайскими коммунистами восстания крестьян, так и не произошло, что и предопределило последующее развитие событий. Однако никто из присутствующих на совещании в IV управлении Штаба РККА не смог предвидеть скорый разгром «Наньчанской группы», а даже допускал возможность (с целым рядом оговорок) положительного исхода движения восставших в Гуандун.
Совещание также показало разброс в оценках, как сил восставших, так и сил противника, в расстановке которых у бывших советников ясности не было. Различия также возникли и в оценке личностей руководителей восстания Е Тина и Хэ Луна – бандиты или партизаны (или это одно и то же), и насколько на них можно рассчитывать. В целом же военные советники, в равной степени, как и представители Коминтерна, в августе 1927 г. оказались за бортом происходивших событий. Они не только не смогли воспрепятствовать авантюре, предпринятой по призыву КПК (ряд из них даже участвовал в разработке планов этой авантюры), которая привела к истреблению коммунистических кадров в войсках НРА, но и поддержали её (пусть и с оговорками), по крайней мере, в лице главного военного советника В. К. Блюхера, который даже поднял перед Москвой вопрос о материальном снабжении восставших. Запрос Блюхера попал на благодатную почву. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло целый ряд постановлений, направленных на поддержку восставших оружием, финансами и проведением целого ряда организационных мероприятий. Подобная реакция Центра, явилась следствием неадекватной оценки обстановки, исходившей из дефицита информации.
Отдельные разрознённые, потрёпанные в боях воинские части дошли из Наньчана до Сватоу, где и были в 10-х числах октября окончательно разбиты. В походе «наньчанцев», вплоть до Сватоу, принимал участие М. Ф. Куманин, советник 20-го корпуса Хэ Луна.
Главный просчёт оказался в оценке готовности крестьянства к аграрной революции, не говоря уже о понимании общей ситуации в стране.
Общая антикоммунистическая настроенность гоминьдановских лидеров и гоминьдановского генералитета оказалась недостаточной базой для подлинного политического единства. Казалось бы, разрыв с китайскими коммунистами и стоявшими за ними Советским Союзом и Коминтерном с их неприемлемыми рецептами революции должен был устранить постоянный источник раздражения между Уханем и Нанкином и открыть путь к объединению враждующих сторон. Причём, как представлялось, существовало только два полюса: один группируется вокруг Чан Кайши, другой – вокруг Ван Цзинвэя и Тан Шэнчжи, случайно и ненадолго оказавшихся в одном лагере. Однако обстановка в Китае оказалась многополярной. И с уходом советских военных и политических специалистов, которые, как выяснилось, выступали в том числе и в роли стабилизирующего, сдерживающего фактора в Южном и Центральном Китае, эта обстановка мгновенно проявилась, положив начало длительной полосе милитаристских междоусобиц и непрекращающихся раздоров в самом Гоминьдане.
Прежде всего заявила о себе крупнейшая (помимо уханьской и нанкинской) гуансийская региональная военно-политическая группировка Гоминьдана во главе с генералом Ли Цзунжэнь[160], которая контролировала Гуандун. К ней примыкали также генералы Бай Чунси и Ли Цзишэнь[161]. И гуансийцы, и уханьцы добивались ограничения власти Чан Кайши. Гоминьдановские генералы проявляли самостоятельность и в других провинциях. Все эти группировки имели в целом общую и достаточно аморфную социальную базу, однако некоторые политические различия и в большей степени личные амбиции вели к острой межгрупповой борьбе. Учитывая, что Гоминьдан пытался продолжать Северный поход и вёл войну с северными милитаристами, в стране сложилось положение «война всех со всеми».
В июне 1927 г. Чжан Цзолинь объявил об образовании военного правительства в Пекине и провозгласил себя «генералиссимусом всех сухопутных и морских сил Китая». Принципы политики Чжан Цзолиня в отношении иностранных держав были особо объявлены в Манифесте о международных отношениях, в котором Чжан Цзолинь заявлял, в частности, следующее: «Я хочу, чтобы Китай занимал место в семье наций, на которое он имеет право в силу масштабов его территории, его населения и ресурсов. Я хочу, чтобы суверенитет Китая уважался другими нациями. Неравноправные договоры должны исчезнуть навсегда и должны быть заменены другими, которые лучше соответствуют современной обстановке. Я не вижу причин к тому, чтобы эти вопросы не могли быть урегулированы мирным путем на мирной конференции… Мы, китайцы Северного Китая, являемся такими же националистами, как наши южные соотечественники. На самом деле мы являемся ими гораздо больше, ибо наша политика в следующем: Китай – китайцам, но не Китай – красным».
Таким образом, Чжан Цзолинь адаптировал в своей политике опыт национальной революции. Под флагом национализма Чжан Цзолинь проводил и кампанию борьбы против коммунизма. Его программа, как во внутренней, так и во внешней политике обнаружила значительное влияние программы Гоминьдана. Национализм Чжан Цзолиня являлся также и тактическим средством для достижения мира с Чан Кайши.
Вскоре после образования военного правительства Чжан Цзолинь издал указ о прекращении военных действий и восстановлении мира. Одновременно в циркулярной телеграмме он впервые заявлял о единстве своих взглядов с «народными принципами» Сунь Ятсена, объявляя себя продолжателем его дела, а свою антикоммунистическую кампанию – последовательным завершением этого дела. Принимая «три народных принципа», Чжан Цзолинь предупреждал, что они ни в коем смысле не могут быть идентифицированы с коммунизмом, и это было его главным условием урегулирования отношений с Чан Кайши.
Однако Чан Кайши не принял условий мира с Чжан Цзолинем, так как ни с кем не собирался делить власть и не сомневался в своей победе.
Гоминьдановские генералы настаивали на полном примирении Чан Кайши с уханьским правительством и на совместном отпоре северянам. Со своей стороны, Ван Цзинвэй предложил Чан Кайши во имя национального единства уйти в отставку, что и было сделано. Чан Кайши 12 августа 1927 г. демонстративно подал в отставку с поста главкома и уехал в Японию устраивать свои личные дела. Выражать свой протест отъездом было любимой манерой Чан Кайши (и не только, достаточно вспомнить Ван Цзинвэя). Всё зависело лишь от сроков отсутствия.
Чан Кайши, разведясь с первой женой Мао Фумэй, снова женился – на своей верной политической сподвижнице Сун Мэйлин[162], сестре вдовы Сунь Ятсена Сун Цинлин. Новая жена была христианкой и, выполняя условие, поставленное её матерью, Чан Кайши сам принял христианскую веру. Сун Мэйлин являлась представительницей влиятельной в Китае семьи Сун. Все четверо детей (сестры Айлин, Цинлин и Мэйлин и брат Цзывэнь) основателя семьи Суна Чарльза, составившего состояние на торговле Библией, получили образование в США.
Старшая сестра, Сун Айлин, помогала Сунь Ятсену в работе в качестве секретаря. Сунь Ятсен, по словам современников, был натурой очень романтичной. Пребывая изо дня в день в обществе Айлин, он почувствовал привязанность к своей секретарше. И настал день, когда доктор попросил у Суна Чарльза руки его дочери. Сунь был женат и имел несколько детей, но утверждал, что добьётся развода без проблем. Однако ему отказали, и Айлин прекратила встречи с Сунь Ятсеном. Вскоре она дала согласие на брак с молодым бизнесменом Кун Сянси, ставшим впоследствии крупным шэньсийским финансистом. Его семья имела отдалённое отношение к клану самого Конфуция.
Сун Цинлин[163] заняла место своей сестры в качестве секретаря у Сунь Ятсена. Он стал для неё кумиром, когда она была ещё совсем маленькой. Будучи в США, Цинлин много слышала от своих родителей о Сунь Ятсене. Революция 1911 г. наполнила её гордостью от сознания того, что она знакома с известным китайским революционером, и она ощутила страстную потребность служить ему. На сей раз Сунь Ятсен развёлся, и Сун Цинлин стала его спутницей на всю оставшуюся жизнь, пропагандистом и наследницей его идей. Все члены семьи Сун приняли кандидатуру нового члена клана – Чан Кайши. Все, кроме Сун Цинлин.
Её младшая сестра – Сун Мэйлин, невеста Чан Кайши, как утверждают биографы, выделялась среди своих сестёр большой самостоятельностью, легко входила в контакт с окружающими, постоянно увлекалась новыми веяниями. За время пребывания в США она настолько американизировалась, что это позволило ей сказать: «Единственное восточное, чем я обладаю, это моё лицо». Мэйлин блистала в высшем свете Шанхая. Окружающие обращали внимание на высокий уровень её образования и модные наряды. Её расположения добивалась толпа нетерпеливых и настойчивых поклонников.
Брат Сун Цинлин – Сун Цзывэнь[164] являлся видным гоминьдановцем; в разное время он занимал в правительстве ответственные посты.
1 декабря 1927 г. Чан Кайши отпраздновал в Шанхае свадьбу с Сун Мэйлин, причём обряд бракосочетания был совершён в соответствии с христианскими традициями, которых придерживалась семья Сун, а затем повторён в традиционном китайском обряде. Это был третий брак гоминьдановского лидера. Женитьба на Сун Мэйлин укрепила позиции Чан Кайши не только в Гоминьдане, но и в Китае в целом. А связи семьи Суна Чарльза открывали двери на Запад, сулили поддержку и помощь со стороны крупного китайского бизнеса.
После разрыва с Советским Союзом и Коминтерном только три высокопоставленных представителя уханьского гоминьдана решили покинуть Китай, и только эти трое могли по праву называться левыми гоминьдановцами в правительстве Уханя. Это были Сун Цинлин, вдова Сунь Ятсена, Чэнь Южэнь (Евгений Чэнь)[165] и Дэн Яньда[166].
Вслед за уходом Чан Кайши с политической арены между Нанкином и Уханем начались усиленные переговоры об объединении обеих группировок. Однако только во второй половине сентября было создано новое национальное правительство, которое без Чан Кайши просуществовало, правда, недолго. В сентябре 1927 г. против Нанкина начал военные действия контролировавший войска уханьской группировки генерал Тэн Шэнчжи. Его наступление удалось остановить только в ноябре, вынудив Тэн Шэнчжи бежать в Японию. Контроль над Уханем перешел в руки лидера гуансийской группировки Ли Цзишэня.
В связи с событиями 1927 г. в Китае, связанными с «переворотом Чан Кайши» и налётом на Генеральное консульство СССР было решено «неблагонадёжных студентов» и «правых гоминьдановцев» высылать через Владивосток-Шанхай на родину.
Так в пункте 2/ закрытого заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25 августа 1927 г. говорилось следующее:
«Разбить всех окончивших в этом году нормальные школы на три группы:
а) Не поддающихся политической обработке и выявивших контрреволюционные взгляды отправить в Китай в свои части (23 чел.).
б) Окончившим обучение в школе Каменева (Высшая объединённая военная школа им. Главкома РККА С. С. Каменева, г. Киев. – Авт.) и поддающимся политической обработке дать возможность продолжать обучение при „Выстреле“ (высшие командные курсы, основанные в 1918 г., г. Солнечногорск, Московскаая обл. – Авт.), создав для них специальную группу (7 чел.)
в) Пять человек, вполне надёжных, использовать для нашей работы в Китае».
Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 15 сентября 1927 г. в Китай также отправлялись пять слушателей Академии – правых гоминьдановцев.
Решением Политбюро от 29 декабря 1927 г. была поддержана позиция руководства Университета им. Сунь Ятсена по очистке его от «правых гоминьдановцев». В следующем году на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) от 22 марта 1928 г. было предложено «ввиду наличия большого количества чуждых нам элементов среди киткурсантов в военных школах, поручить Киткомиссии провести немедленно чистку с целью удаления всех гоминьдановцев, беспартийных фэновцев и сомнительных либо нежелательных комсомольцев». Всех удаляемых из военных заведений направлять в Китай. «Из числа оканчивающих в этом [1928 г.] году военно-учебные заведения оставить в СССР тех киткомандиров, которые при соответствующей политической обработке могут быть использованы в дальнейшем Киткомпартией для военной работы в Китае», – говорилось в документе.
2.2. Принятие решения о переводе разведки на «нелегальные рельсы»
Ещё до прорыва дипломатической изоляции СССР военная разведка получила некоторые возможности направлять своих сотрудников за рубеж на официальные должности в учреждениях Красного Креста, Центросоюза, Совфрахта, Российского телеграфного агентства (РОСТА) и других организаций. Однако использование подобных прикрытий носило эпизодический характер.
Учреждение полпредств и торговых представительств позволило военной разведке посылать своих работников на штатные должности в аппарат совзагранучреждений. В 1921 г. Центр направил первых своих резидентов в качестве сотрудников официальных советских учреждений в Финляндию, Латвию, Литву и Эстонию.
Разведка велась и с позиций аппаратов военных представителей (атташе). Первые военные атташе были назначены в 1920 г. в Финляндию, Литву, Латвию, Персию. Аппараты военного (военно-морского) атташе были учреждены к концу 1926 г. в 12 странах: в Финляндии, Швеции, Прибалтике (один аппарат военного атташе на Латвию, Литву и Эстонию), Польше, Германии, Италии, Англии, Турции, Иране, Афганистане, Китае и Японии.
Складывавшаяся в начале 20-х годов обстановка в странах мира в целом была благоприятной для ведения разведывательной работы. Широкие слои населения многих государств с большой симпатией относились к молодому Советскому государству. Представители зарубежных коммунистических и рабочих партий готовы были встать на его защиту.
Эти настроения, по словам русского философа, публициста Николая Бердяева, были очень точно выражены одним французским коммунистом: «Маркс сказал, что у рабочих нет отечества, это было верно, но сейчас уже не верно, они имеют отечество – это Россия, это Москва, и рабочие должны защищать своё отечество».
Революционный энтузиазм Гражданской войны, неиссякаемая вера в мировую революцию, подкрепляемая всплесками революционных выступлений на Западе и Востоке, подталкивали к выводу о необходимости поиска агентов, в первую очередь среди естественных союзников в борьбе против контрреволюции и буржуазии.
В резолюции совещания Разведывательного управления Штаба РККА по вопросам агентурной работы от 7 апреля 1921 г. отмечалось:
«1. Классовый характер войны, которую ведёт Советская Россия с окружающими её белогвардейскими государствами, создаёт необходимость постановки агентурной работы по отношению к государствам, обладающим развитым рабочим классом, на классовых началах.
Положение это не исключает, конечно, использование и чуждых нам элементов в зависимости от местной обстановки и времени и означает, главным образом, общую тенденцию нашей работы.
2. Классовый характер агентурной работы выражается:
а) в подборе агентов на основе партийности и классового происхождения;
б) в самом широком содействии коммунистических организаций воюющих с нами государств».
Неудивительно, что один из первых начальников разведывательного органа Я. Д. Ленцман считал, что «…сеть агентов Региструпра во всех странах должна состоять из людей, выделенных коммунистическими организациями этих стран». «Единственно при такой постановке вопроса, – утверждал он, – ведение агентурной работы может быть поставлено на широкую ногу и дать результаты, которые удовлетворяли бы наши органы как в политическом, так и в военном отношении».
Вопрос о взаимодействии разведки с зарубежными компартиями был рассмотрен 6 августа 1921 г. на совещании представителей Коминтерна (Г. Зиновьев, И. Пятницкий), ВЧК (И. Уншлихт) и Разведуправления (А. Зейбот). В результате был подписан документ, уточняющий характер взаимоотношений Разведуправления и Иностранного отдела ВЧК с зарубежными компартиями. В частности, представители Разведупра и ВЧК не могли больше непосредственно обращаться к заграничным партиям и группам с предложением об их сотрудничестве. Впредь обращаться за помощью к компартиям можно было только через представителя Коминтерна, который, впрочем, был «…обязан оказывать ВЧК и Разведупру и его представителям всяческое содействие». Однако на практике ни представители Разведупра, ни ИНО ВЧК (ОГПУ) не следовали букве принятого решения и в ряде случаев напрямую апеллировали к ЦК соответствовавших иностранных компартий.
Вопрос о привлечении к сотрудничеству с разведкой членов зарубежных компартий был вновь поднят после провала в Праге в октябре 1926 г. Провал повлёк за собой арест некоторых руководящих работников ЦК КПЧ.
27 ноября 1926 г. начальник IV управления Я. К. Берзин докладывал Председателю РВС СССР т. Ворошилову:
«1. 30 октября, вечером, в Праге нарядом полиции на улице при встрече с агентом Шимунеком, был задержан наш пражский резидент т. Русев (Христо Боев[167], Христо Боевич Петашев, в Чехословакии работал под фамилией Дымова – Авт.) и один из работников агентуры, болгарский студент (Илья Кратунов – Авт.), который в дальнейшем должен был с Шимунеком иметь постоянные связи. Полиция, несмотря на протест т. Русева, как пользующегося правом экстерриториальности, объявила всех арестованными и отправила в полицейское управление, где продержала его несколько часов. Т. Русев себя обыскать не позволил, и поэтому в руки полиции не попал ни один документ, который мог бы изобличить его в разведывательной деятельности. Т. Русев был освобождён ночью. На другой день чешское министерство иностранных дел на основании имеющихся у него агентурных данных, потребовало отъезда т. Русева. Весь провал по линии Разведупра ограничился арестом агента Шимунека и болгарского товарища, который служил для связи».
Из объяснения Берзина следовало, что агент Шимунек был передан Русеву представителем ИККИ в Праге Гасперским, которому его, в свою очередь, рекомендовал член коммунистической партии Чехословакии, некто Бартек. Бартек был рекомендован Гасперскому членом политбюро ЦК КПЧ, т. Нейратом. В Чехословакии, как и во всех других государствах, отдельные чины местной компартии, продолжал Берзин, привлекались к разведывательной работе лишь с согласия и ведома ЦК этой партии. «В данном случае этот порядок не был нарушен, тем более, что Шимунек не был завербован нашей резидентурой, а через представителя ИККИ рекомендован членом политбюро ЦК коммунистической партии Чехословакии».
В процессе выяснения причин провала оказалось, что Бартек, который познакомил т. Гасперского с Шимунеком и которого Нейрат рекомендовал, как весьма надёжного, был на подозрении компартии Чехословакии и как подозрительный, «был ранее снят с комсомольской, а затем военной работы в партии».
«Продолжающиеся аресты по партийной линии, а не по линии разведки, показывают, что в данном случае провокация началась по партийной линии. – Докладывал начальник Военной разведки. – Если учесть, что провал произошёл при второй встрече нашего резидента с Шимунеком и что никто из многих агентов, с которыми встречался наш резидент, не арестован, надо полагать, что причиной провала была не наружная слежка, а провокация». Сопоставляя все данные: арест резидента Русева при второй встрече с агентом, продолжающиеся аресты по партийной линии, а не по линии разведки, подозрения о Бартеке, имевшиеся у компартии Чехословакии, и то обстоятельство, что Шимунек, «так сказать сам навязался разведке через свои партийные связи». Берзин пришёл к выводу, что в данном случае чешская полиция использовала имеющегося в рядах партии провокатора для того, чтобы нащупать нашу разведку, увязать её с партией и, провалив, использовать как причину для репрессий против партии.
«Сам резидент – т. Русев – старый болгарский коммунист, рекомендованный нам центральным комитетом болгарской коммунистической партии. В разведке он работает с 1921 года, многократно проверен на подпольной работе и никаких сомнений не вызывает», – таким образом, характеризовал своего резидента руководитель военной разведки. Осталось добавить, что, находясь в Праге, Русев (он же, Христо Боев), занимал должность вице-консула.
«До сих пор мне неизвестны постановления, воспрещающие использовать членов компартий других государств для разведки. – Доносил Берзин Ворошилову. – Известное постановление директивной инстанции, принятое весной 1925 года (Постановление Политбюро ЦК РКП(б) „о Разведупре“ от 25 февраля 1925 г. – Авт.), конкретно говорит лишь об активной разведке, причём и в этом постановлении нет пункта, конкретно возбраняющего пользоваться услугами членов компартий. На практике же, начиная с 1920 года, установился порядок, согласно которого, в случае надобности, разведка получает содействие и работников от ЦК соответствующей партии. В свою очередь, компартии на местах довольно часто пользуются результатами нашей разведки /предупреждение арестов и репрессий, выяснение провокаторов/. Не использовать имеющиеся у некоторых партий весьма ценные для разведки связи не только среди членов партии, но, главным образом, среди околопартийных кругов, – было бы не правильно».
Однако широкие аресты руководящих и рядовых членов КПЧ нельзя было оставить без внимания.
Причины пражского провала были рассмотрены специальной комиссией, на основании выводов которой 8 декабря 1926 г. было принято Постановление ЦК ВКП(б). Постановление обязывало руководство Разведупра принять ряд мер, изолирующих работу военной разведки от партийных аппаратов и партийной организации. Разведка не должна была использовать членов иностранных коммунистических партий в качестве агентов. Вместе с тем, «в тех случаях, когда отдельные члены партий могут принести особые заслуги», допускалось «исключение с разрешения ЦК соответствующей партии, причём товарищ, передаваемый для работы, должен формально выйти из партии и порвать всякие партийные связи». При вербовке новых агентов требовалось «всестороннее обследование, которое должно, в первую очередь, выяснить отношение данного агента к партийным организациям и должно, таким образом, исключить всякую возможность провокации и неожиданного соприкосновения с партийным аппаратом».
В случаях же «пользования достижениями и материалами партийной разведки там, где таковая существует, связь и передача должна происходить через специальное лицо, уполномоченное на это соответствующим органом партии».
8 января 1927 всем резидентурам был разослан Циркуляр № 10:
«Во избежание провокационных выпадов и следующих за ними репрессий против иностранных коммунистических партий, основанных на вымышленной связи этих партий с нашей разведкой, высшая инстанция в особом постановлении предложила нам принять ряд мер, изолирующих нашу работу от партийных аппаратов и партийных организаций.
В основу этих мероприятий должны лечь следующие правила.
1. Мы не должны пользоваться членами иностранных коммунистических партий в качестве агентов. В тех случаях, когда отдельные члены партий могут принести особые услуги, допускается исключение – с разрешения ЦК соответствующей партии, причём товарищ, передаваемый нам для работы, должен формально выйти из партии и порвать всякие партийные связи.
2. При вербовке новых агентов необходимо всестороннее обследование, которое должно, в первую очередь, выяснить отношение данного агента к партийным организациям и должно, таким образом, исключить всякую возможность провокации и неожиданного соприкосновения с партийным аппаратом.
3. В случаях пользования достижениями и материалами партийной разведки там, где таковая существует, связь и передача должна происходить через специальное лицо, уполномоченное на это соответствующим органом партии».
В развитии указанных положений резидентурам предписывалось:
«1. Просмотреть наличную сеть и выяснить существующее отношение каждого из Ваших агентов к партии и партийной работе и, в случае обнаружения одновременной работы агента в партии, согласовать с партийными органами вопрос об изоляции данных агентов от партии.
2. Обследовать с той же точки зрения сотрудников, работающих в Вашем руководящем аппарате, не допуская работы лиц Вашего аппарата в партии или же связи с партией. Для осуществления постоянной связи с соответствующими органами партии Вами уполномочивается определённое лицо.
3. Новые связи, предлагаемые Вам партийными органами, должны быть Вами каждый раз особо тщательно проверены и лишь после этого использованы для доставки материалов.
Практика показывает, что при провокации, имеющей целью скомпрометировать партию, провокаторы подсылаются чаще всего через партию к нам.
4. Необходимо проинструктировать его в смысле не допущения личного общения с партийной средой, личных знакомств и связей с лицами партийного аппарата. В прошлом мы можем отметить весьма частые случаи совершенно не нужной болтовни иностранных товарищей, работающих в нашем аппарате, об их участии в нашей работе.
Такие товарищи должны немедленно увольняться.
5. О принятых Вами мерах срочно уведомите нас».
Однако, по утверждению Я. К. Берзина, реализация этого Постановления ЦК РКП(б) на практике была сопряжена с большими трудностями, так как сама по себе изоляция зарубежных органов советской военной разведки от связей с компартиями ещё не избавляет их от провокационных обвинений в шпионаже, если политическая обстановка в данной стране делает это удобным и выгодным для правящих кругов. Кроме того, необходимо было считаться с тем обстоятельством, что ряд партий был организационно не оформлен и вопрос о партийности того или иного кандидата на вербовку сразу трудно было определить. К тому же некоторые иностранцы стремились подчеркнуть свою идейную близость к представителям советской страны, выдавали себя за членов компартий, не являясь таковыми.
Вышеперечисленные факторы, а также сделанная в постановлении оговорка по-прежнему сохраняли за разведкой возможность, правда, уже не в тех глобальных масштабах (определённая преграда всё-таки была поставлена), привлечения иностранных коммунистов к сотрудничеству, невзирая на происходившие время от времени провалы и развёртываемые вслед за ними антисоветские кампании в средствах массовой информации.
Характеризуя основные направления работы военной разведки по созданию зарубежных агентурных органов, начальник Разведупра Я. К. Берзин докладывал председателю Реввоенсовета СССР Наркомвоенмору К. Е. Ворошилову: «До 1927 года наши заграничные резидентуры за небольшим исключением в качестве прикрытия использовали официальные представительства нашего Союза за границей; так, например, в полпредстве или торгпредстве под видом сотрудника находился руководитель нашей агентуры в данной стране, его помощники, фотолаборатория и т. д., в полпредстве часто принимались агенты, получались от них сообщения и документы, выплачивались деньги и т. п. В первые годы нашей работы, примерно до 1923 года, работа шла более или менее гладко, ибо тогда, во-первых полиция западноевропейских стран не была объединена для борьбы с большевизмом и пропагандой, во-вторых, полиция ещё не изучила наших методов работы и слежка за представительствами носила обычный характер.
Но, начиная с 1923 года, работа агентуры из полпредства (торгпредства) становится всё труднее. Эти обстоятельства побудили нас ещё в 1923 году искать пути к удалению резидентур из официальных представительств нашего Союза …».
Между тем, численный состав разведчиков в советских загранучреждениях быстро увеличивался, а их стремление как можно быстрее решить стоящие перед ними задачи приводили к включению в агентурную сеть непроверенных людей, в результате чего возросло число подстав контрразведки.
Срывы в агентурной разведывательной работе, осуществляемой с позиций официальных прикрытий, серьёзно компрометировали советские официальные представительства. Количество провалившейся агентуры в эти годы было достаточно велико. Так, в 1924/1925 гг. было арестовано 33 агента, в 1925/1926 гг. – 19 агентов и в 1926/1927 гг. – 27 человек. В рассматриваемый период отчётный (операционный) год не совпадал с календарным: начинался он с 1 октября текущего года и заканчивался 30 сентября следующего года.
Провалы разведки антисоветские круги использовали как повод для выступлений против развёртывания политических и экономических связей с СССР, обвиняли наши дипломатические представительства в диверсионно-разведывательной деятельности и подрывной пропаганде. В условиях напряжённой борьбы Советского Союза за ликвидацию экономической и политической блокады неудачи в агентурной разведывательной деятельности под официальным прикрытием были особенно опасны, так как подрывали престиж советского государства.
Руководство военной разведки в целом понимало недостатки и опасность всё усиливавшегося крена в сторону ведения разведки с легальных позиций. Однако, хорошо представляя, какого рода трудности возникнут при создании нелегальных резидентур и обеспечении надёжной и бесперебойной связи с ними, оно не решалось отойти от существовавшей практики, несмотря даже на целый ряд провалов. И только серьёзные инциденты в апреле – мае 1927 г., такие как полицейский налёт на советское полпредство в Пекине, провал в Париже, а также обыск в помещениях общества «Аркос» и торгового представительства Советского Союза в Великобритании, привели к кардинальным изменениям организации и ведении разведки.
Территория пекинского полпредства СССР делилась на две части: на территорию собственно полпредства, где помещались, помимо квартир сотрудников, канцелярия посольства, кабинет военного атташе, аппарат резидентуры ИНО, консульская часть, и на так называемый «военный городок», где в одном доме с канцелярией военного атташе размещался и аппарат резидентуры. Здесь же находились китайские коммунисты. Сама экстерриториальность «военного городка» вызывала большие сомнения.
Обе территории соединялись между собой внутренними воротами, и каждая из них имела свой выход для связи с внешним миром.
6 апреля 1927 г. полицейские и солдаты из воинских частей Чжан Цзолиня ворвались в ворота «военного городка» в тот момент, когда они были открыты для въезжавшего автомобиля. Одновременно были заблокированы ворота, соединявшие «военный городок» с остальной территорией полпредства. Из полпредства успели только передать распоряжение по телефону об уничтожении документов. Китайская полиция свои действия оправдывала тем, что, по имевшейся у неё информации, в советском представительстве скрываются китайские граждане, причастные к антиправительственной деятельности.
Нападавшие приступили к вылавливанию китайских коммунистов, а затем к захвату документов в помещениях «военного городка», в том числе в помещении резидентуры. Сотрудники резидентуры успели бросить документы в одну из комнат, облиты их керосином и поджечь. Однако прибывшая пожарная команда быстро потушила не успевший разгореться пожар. Поэтому документы сгорели только частично.
Обыску и ограблению подверглись торгпредство и большая часть квартир сотрудников полпредства.
Руководитель центральной пекинской резидентуры А. И. Огинский с ключом от своего сейфа во время нападения находился вне территории «военного городка». Его попытки добраться до помещения резидентуры или передать туда ключ, ни к чему не привели. В результате сейф резидента со всем его содержимым попал в руки полиции. В остальных помещениях на территории собственно полпредства документы сжигались в течение нескольких часов.
«Получив документ, сфабрикованный соседями, и перейдя благополучно границу», согласно «телеграфного распоряжения» Центра, резидент центральной пекинской резидентуры прибыл в Москву. Судя по всему, ещё накануне им был подготовлен рапорт на имя начальника IV Управления (датирован апрелем 1927 г.), в котором он попытался смягчить последствия нападения китайцев на «военный городок». В числе документов, хранившихся «в моём сейфе, – доносил А. И. Огинский, – были переписка с Москвой, которая может провалить наших резидентов в Харбине, Мукдене, Калгане, Шанхае, Ханькоу и, возможно, в Сеуле и Дайрене; моя переписка с резидентурами, с изъятием агентурного материала (выделено мной. – Авт.), который вырезался из писем и передавался т. ИЛЬЯШЕНКО, переписка, которая, не давая ничего конкретного, обнаруживает лишь наш метод работы; партийные и китайские материалы /небольшая папка/ и предпоследний Хмелевский материал, имеющийся в Москве, – оба последние, главным образом, информационного характера, но в них затрагиваются и организационные вопросы, касающиеся преимущественно территории, уже занятой в настоящее время национальной армией; список наших инструкторов в армии Фына; небольшой последний информационный материал соседей /из Харбина/, адресованный на имя т. ЧЕРНЫХ (поверенный в делах полпредства. – Авт.), может быть, ещё некоторые незначительные материалы».
Ф. Е. Ильяшенко[168] являлся сотрудником аппарата военного атташе. «Хмелевский материал» – материал, подготовленный военным советником при Военном отделе (Военной комиссии) ЦК КПК А. П. Аппеном, действовавшим под псевдонимом «Хмелев».
«Из всего указанного я делаю вывод, – Докладывал Огинский, – что изъятие документов из нашего учреждения должно было дать провал наших резидентов, кроме тяньцзинского и некоторых маньчжурских, показать метод нашей работы и раскрыть организационную структуру нашей разведки, дать некоторый информационный материал, обнаружить некоторые секреты киткомпартии, главным образом, по территории, занятой уже южанами и, может быть, привести к частичному провалу нашей агентуры; в отношении последней я не считаю, однако, проваленными тяньцзинскую, цзинаньскую, шанхайскую, ханькоускую, харбинскую, мукденскую и шансийскую агентуры /согласно моего личного доклада/, а пекинская агентура, возможно, лишь частично провалена по посольствам/ вернее всего, лишь по японскому посольству/ (выделено мной. – Авт.). Похищение же партийных материалов из моего сейфа вряд ли может иметь какое-либо практическое значение, поскольку гораздо большее количество их, насколько мне известно, взято из архива самого Ли ТаЧао». Так что, пытался убедить начальника IV Управления Огинский, беспокоиться не следовало.
Результатом налёта были разгром Северного комитета компартии, арест китайцев, проживавших на территории полпредства, а также 15 советских граждан, в том числе сотрудников аппарата военного атташе – И. В. Тонких[169] и Ф. Е. Ильяшенко, которые до сентября 1928 года находились в тюрьме.
28 апреля 1927 г. по приговору военного суда был казнён один из основателей КПК Ли Дачжао[170], арестованный 6 апреля в «военном городке». Вместе с ним мучительной казни были преданы 19 руководителей Северного бюро КПК и Гоминьдана (среди них одна женщина).
В ходе проведённого расследования выяснилось следующее:
«О готовящемся налёте (не то белогвардейцев, не то полиции) в полпредстве узнали за недели полторы-две. Было принято решение, сводящееся к следующему:
1/ Организовать наблюдение вокруг посольства и постоянные дежурства; дежурный у ворот должен был дать сигнал в случае нападения; организовать вооружённый отряд, который при нападении белогвардейцев, должен был сопротивляться до конца, а в случае налёта полиции задержать её всеми способами до уничтожения документов.
2/ Перевести китайских коммунистов в более безопасное место.
3/ Сосредоточить архивы всех органов, помещавшихся в посольстве, в одном месте и подготовить всё для их сожжения в необходимый момент.
4/ Уничтожить все излишние материалы.
Эти совершенно правильные решения не были, однако, проведены в жизнь.
Второй и третий пункты не были выполнены совсем; четвёртый пункт был выполнен только частично; по первому же пункту не было организовано наблюдение и поэтому накопление шпиков у ворот посольства осталось не замеченным».
Ориентировочно в мае 1927 года Я. К. Берзин направил И. С. Уншлихту агентурный материал, относившийся к налёту на советское полпредство в Пекине:
«ЗАМ ПРЕД РВС СССР т. УНШЛИХТУ
Перевод с французского.
Представляю агентурный материал хорошо информированной япон- ской разведки.
Агентурное сообщение из Парижа.
Яп. агентура.
В настоящий момент специальная комиссия пекинского правительства, в состав которой входят эксперты Генерального Штаба Чжан Цзо-Лина, представители полицейских органов, китайского МИД и эксперты английского, японского, французского и американского генеральных штабов и целый ряд переводчиков, главным образом, бывших русских офицеров, служащих в частях Чжан Цзо-Лина, занята разборкой, систематизировкой и фотографированием всего того материала, который был найден при обыске советских учреждений, всюду, где таковой имел место. Весь этот обширный материал, часть которого зашифрована, систематизируется в таком порядке, чтобы давалась бы наибольшая ясность о всей деятельности русских коммунистов в Китае. Фотографии всех документов представляются в распоряжение английского, французского, американского и японского правительств. В руках китайских властей находится не только ряд шифров, но и целые схемы коммунистических организаций, предписания и распоряжения из Москвы, распоряжения, даваемые официальными советскими лицами китайским коммунистам, обширная переписка делового характера между ответственными работниками большевиков в Китае, донесения агентов и списки большевистских агентов и т. д. Весь этот материал разбирается на две основные группы: таковой, который по самому своему характеру может быть использован для открытого выступления против СССР, основываясь именно на нем, и таковой, который по своей форме может быть использован лишь для чисто полицейских целей.
Первая группа, в свою очередь, разделяется на различные группы с таким расчётом, чтобы не только установить деятельность Коминтерна и правительства СССР в Китае, но чтобы осветить, вообще, деятельность Москвы в том смысле, поскольку эта деятельность в принципе и по смыслу своему является вмешательством во внутренние дела других государств со стороны СССР. Эта последняя часть особенно интересна для великих держав, и она содержит в себе большие данные для обвинения Москвы. Из этой части с особенной яркостью обрисовывается борьба Москвы с великими державами и средствами, которыми Москва при этом пользуется.
… между прочим, Чжан Цзо-лин желает использовать материал и для той цели, чтобы скомпрометировать Чан Кайши и Фына. Однако, все великие державы до сего времени против опубликования именно этой части материалов/.
Что касается второй группы материалов, то они послужат основанием для дальнейшей работы китайской полиции против коммунистов и русских агентов. Эта их часть, поскольку она касается именно этой работы, будет передана и Чан Кайши через английское посредничество. Ему же будет передано всё то, что указывает на то, что советское правительство подготовляло заговор на его жизнь и что, следовательно, Чан Кайши в лице большевиков имеет своих главных врагов /По некоторым данным английское командование в Шанхае уже сообщило Чан Кайши, что найдены материалы, которые указывают, что Москва подготовляла его устранение/.
Англия принимает все меры к тому, чтобы использовать всё найденное для нанесения решительного удара против Москвы, основанного на том, что через захваченные документы, действительно, представляется возможным создать единство великих держав против Москвы. …».
Первые документы, захваченные при нападении на советское посольство, были опубликованы в Пекине уже 19 апреля 1927 г. К концу июня было опубликовано уже около 30 таких документов.
«В аутентичности публикуемых в иностранной печати материалов сомневаться не приходится. Встречается ряд неточностей и искажений в цифрах и в тексте, кои, очевидно, объясняются техникой публикования их различными корреспондентами различных газет. Но в основном даже искажённые и неточно передаваемые в печать захваченные документы указывают, какие именно материалы попали в руки противника». – Отмечалось в одной из докладных, подготовленных в IV-м Управлении.
После знакомства с рядом документов, обнаруженных в советском полпредстве, английские власти обнаружили копии нескольких совершенно секретных английских дипломатических документов. В отчёте Министерства иностранных дел говорилось, что среди этих документов были «два особо важных сообщения» из всех, подготовленных за несколько месяцев британским послом М. Лэмпсоном. Сам же посол в оправдание утверждал, что утечка информации из дипломатических представительств Италии и Японии была ещё более серьёзной.
«Документы, полученные из итальянского представительства, включали в себя главным образом расшифровки наиболее важных телеграмм, посылаемых из Пекина в Рим и обратно. А документы из японского представительства носили настолько детализированный характер, что в них была даже точная рассадка гостей на официальных приёмах и записи бесед между официальными представителями миссии и их посетителями». В результате захвата документов в Центральной пекинской резидентуре «в шпионской деятельности в пользу русских» были уличены начальник канцелярии и ещё один представитель китайского персонала при британской миссии.
Среди документов, полученных в результате обыска советского представительства, присутствовала и инструкция по вербовке младшего китайского персонала иностранных представительств (посыльные, сторожа, садовники и тому подобное). В инструкции, в частности говорилось: «Самые подходящие завербованные агенты – это те члены (коммунистической) партии, которые имеют достаточную подготовку по вербовке тайных агентов на основе идеологических убеждений». Привлечённые к сотрудничеству с разведкой агенты должны были собирать разорванные и выброшенные в мусорные корзины документы, «испорченные машинописные страницы, первые корректурные оттиски, оставшиеся после работы на различного рода множительных машинах, и так далее». Особое внимание следовало уделять трафаретам, которые использовались на множительных аппаратах.
«Агентов, которым удастся добыть подобные материалы, – предписывала инструкция, – следует поощрять денежным вознаграждением – оно, однако, должно быть небольшим по двум причинам: во-первых, крупная сумма денег в руках агента может вызвать подозрения у других сотрудников данного представительства, а через них об этом могут узнать их хозяева; во-вторых, если по какой-либо причине агент заподозрит, что его информация носит ценный характер, он может при удобном случае начать торговаться с нами. Поэтому вы должны постоянно указывать ему на то, что мы ждём от него более важной информации, и если мы платим ему больше, так это потому, что надеемся на то, что в будущем он будет работать ещё более успешно. Следовательно, вознаграждение таких агентов должно быть немногим больше, чем их зарплата, которую они получают от своих хозяев». И далее: «За хорошую работу тайных агентов вознаграждение должны получать также те агенты, которые их завербовали, пёоскольку именно они являются движущей силой этой работы». «Тайных агентов» следовало ориентировать на то, чтобы они проявляли «рвение, пунктуальность и не скрывали своей преданности и привязанности» к своим хозяевам, а также делали вс, чтобы избежать подозрений с их стороны. Их связные должны были «постоянно быть начеку, помня о ложной информации», и отдавать себе отчёт в том, что агент может быть раскрыт сотрудниками представительства и использован для передачи дезинформации.
3 ноября 1932 г. в IV Управлении была подготовлена справка «Пекинский провал (налёт на посольство) 1927 г.»:
«6-го апреля 1927 года полицейские и военные части Чжан-Цзо-Лина совершили налёт на наше полпредство в Пекине, захватив большое количество секретных документов и арестовав ряд сотрудников посольства, а также скрывавшихся там видных работников Китайской компартии, во главе с тов. Ли-Та-Чжао.
В числе захваченных документов были:
– во-первых, материалы о нашей разведке в Китае (материалы, помещавшейся в полпредстве центральной резидентуры) – отчёты резидентур на местах, переписка с ними, переписка центральной резидентуры с Москвой, расписки агентов в получении денег, добытые агентами документы в иностранных посольствах и др.;
– во-вторых, материалы о нашей связи с Кантоном и с Фын-Юй-Сяном – документы о снабжении оружием и другим имуществом „национально-революционной армии“ Юга и „народных армий“ Севера, список наших военных и др. работников в Китайских армиях с настоящими и вымышленными их именами, доклады Советских представителей в „народных армиях“, доклады Галина, и переписка с Галиным и Бородиным, протокол переговоров Карахана с представителями Фына, документы, в которых фигурируют подписи Карахана и других официальных деятелей СССР, протокол заседания „Китайской комиссии“ в Москве и др.;
– в третьих, материалы о военном положении „Национально-революционной армии“;
– в-четвёртых, материалы Китайской Компартии – протоколы заседаний Северного Областного Комитета ККП (помещавшегося в полпредстве), секретные адреса коммунистов и др.
Из захваченных документов, китайские милитаристы и империалистические державы могли составить себе более или менее полную картину всей нашей секретной работы в Китае.
Эти документы, во-первых, вскрывали методы работы и организационную структуру нашей разведывательной сети в Китае и давали материал для провала ряда резидентур;
во-вторых, они давали обильный материал империалистическим державам для использования в дипломатических, политических и военных целях;
в-третьих, они передавали в руки милитаристов информацию о военном положении в Национально-революционном лагере;
в-четвёртых, эти материалы раскрывали тактику Китайской Компартии в соответствующий период и давали ключ к провалу ряда работников.
Кроме того, результатом налёта был разгром Северного Комитета Компартии, казнь его руководителей, арестованных в полпредстве, временная дезорганизация всего нашего секретного аппарата. …
Заключение:
1) использование нашего посольства, как базы разведывательного аппарата, связано с рядом чрезвычайно отрицательных моментов: посольство является таким учреждением, за всей деятельностью которого и за всеми сотрудниками постоянно ведётся слежка; посольство является пунктом, привлекающим внимание разведки других стран; провал агентуры компрометирует наши дипломатические учреждения и вызывает политические осложнения; в случае войны, или внезапного разрыва дипломатических отношений ликвидируется и база разведывательного аппарата, вся сеть может остаться временно без руководства.
Ещё большей ошибкой было размещение центральной резидентуры в здании военного атташе, экстерриториальность которого находилась под сомнением.
2) Посольство в Пекине являлось не только центром нашей разведывательной работы, но и центром всей нашей секретной работы в Китае; через посольство проходила связь с нашими советниками, с компартией, с гоминьданом, с „народными армиями“ и т. д.; в посольстве находился областной комитет Компартии, скрывался ряд солидных работников партии и т. д. Все это не могло не привлечь так или иначе внимание соответствующих органов, представляло большие трудности в отношении законспирирования всей работы и являлось огромной опасностью в случае провала. Обнаружение нитей по одной линии работы могло легко привести к обнаружению других нитей, идущих из посольства.
3) Сама агентурная сеть построена была абсолютно неправильно. Центральная резидентура в Пекине, опиравшаяся на посольство, руководила (или во всяком случае держала связь) со всеми резидентурами в северном и центральном Китае, в Маньчжурии и в Корее (Сеул). В результате такой централизации налёт на посольство поставил под угрозу провала всю нашу агентурную сеть в Китае (выделено мной. – Авт.).
4) Сосредоточение всей секретной работы в посольстве создало громоздкий секретный архив, разбросанный по различным помещениям полпредства; возможность обыска в полпредстве и меры к уничтожению архива заранее не были предусмотрены. Между тем, надо было вообще держать в посольстве только совершенно необходимый материал, сосредоточив его в одном месте и приняв соответствующие меры, позволяющие уничтожить его в максимально короткий промежуток времени.
5) Даже после получения сведений о готовящемся налёте не были приняты самые необходимые меры: эвакуация китайских коммунистов в более безопасное место, уничтожение лишних материалов, организацию наблюдения, охраны и связи, концентрация всех секретных материалов, точное расписание кому, что делать в случае налёта и готовность к налёту в любой момент. Только в результате неприятия этих элементарных мер, могло создаться такое положение, когда полиция ворвалась в посольство неожиданно, военный городок был сразу отрезан от посольства, значительную часть бумаг не успели сжечь, работники китайской партии были арестованы, а сейф начальника резидентуры целиком попал в руки полиции.
Общий вывод: пекинский провал нанёс существенный удар нашей работе в Китае, главным образом, благодаря неправильному организационному построению этой работы и не принятию необходимых предупредительных мероприятий».
Начальник сектора 2-го агентурного отдела Фрид[171] счёл необходимым сделать следующий комментарий к данному документу:
«… в общем, согласен, но пункт первый его выводов нуждается в следующей поправке: использовать все легальные возможности, которые нам работа в Китае давала в определённый период, была нашей священной обязанностью. Но надеяться, что обстановка останется на вечные времена было, по крайней мере, легкомыслием. При построении агентурной сети нужно чутко относиться к изменяющейся обстановке. Вот почему, её изучение (т. е. обстановки) – есть наша повседневная задача».
Мукденские инициаторы налёта на представительство СССР в Пекине, однако, не пошли на полный разрыв отношений между Маньчжурией и СССР.
В определённой степени участь полпредства в Пекине постигла советское генеральное консульство в Шанхае. 6 апреля генконсульство, находившееся на территории английской концессии, было окружено вооружёнными белогвардейцами и отрядом английских войск, которые пытались обыскивать всех входящих и выходящих, даже комиссара по иностранным делам китайского управления Шанхая, и, поскольку он отказался подвергнуться унизительной процедуре, его не пропустили к генконсулу Линде. Осада продолжалась две недели. Перехватывались все письма и телеграммы, посетители шанхайского консульства бесцеремонно фотографировались.
Менее чем через две недели после «пекинского провала» 21 апреля 1927 года в IV-м Управлении состоялось совещание начальников разведотделов штабов военных округов и сотрудников 3-го (информационно-статистического) отдела. Присутствовали начальник Штаба РККА М. Н. Тухачевский и его заместитель С. А. Пугачёв, Я. К. Берзин, начальник 3 (информационно-статистического отдела), помощник начальника Управления А. М. Никонов, сотрудники 3-го отдела IV-го Управлении, начальники РО штабов приграничных военных округов: Ленинградского (Б. В. Петрусевич), Белорусского (М. Н. Рябинин), Украинского (Г. И. Баар), Сибирского (А. Ф. Заколодкин) и Среднеазиатского (Рачковский). Речь шла о состоянии информационной работы IV-го Управления и на местах в РО штабов приграничных военных округов.
В своём вступительном слове М. Н. Тухачевский отметил, что опыт проведённой за последние годы разведывательной деятельности показывает, что в области изучения политико-экономических проблем «мы далеко ушли вперёд». Но в изучении оперативных вопросов, составлении экономических, военно-географических и статистических описаний, а также уяснении вопросов тактики «мы недостаточно ещё воспитаны» и мало имеем разработанных материалов. «Мы не имеем» ценных материалов в отношении железных дорог на театрах наших вероятных противников. Хотя в исследовании железных дорог «мы уже достигли некоторых успехов, но они ещё недостаточны», в этом вопросе у нас отсутствует определённая культура, недостаточно правильно практикуется построение заданий и оценка данных. Надо признаться, что в части изучения этой проблемы как стратегического элемента на войне «наша разведка только становится на ноги». Нам надо взять под лупу, отметил начальник штаба РККА, ряд основных вопросов, связанных с западным театром военных действий. Этот театр с его дорогами и болотами должен стать объектом наших особых исследований. Вопросы особенностей польского театра должны стать объектом тщательных изучений не только в общем, но и в деталях. Только при таком отношении к работе, товарищи, мы овладеем многим, что нам нужно для войны. Приближение войны возлагает на нас определённые обязанности. «В настоящее время не так важны ошибки в отношении учёта дивизий противника, но недопустимы ошибки в изучении театра». Весьма спорный тезис при всей необходимости изучения вероятного театра военных действий.
Вся подготовка нашей армии, указывал М. Н. Тухачевский, упирается в эти вопросы, и наша разведка на эти вопросы должна дать ответ. Для достижения этих целей нам нужно искать не только секретные документы и поставить на ноги агентуру, но и культивировать в себе навыки изучения легальных изданий: труды, отдельные выступления с кафедр, речи и т. д.
Всё сказанное было, безусловно, правильно. Следует досконально изучать вероятные театры военных действий. Но, поводов для утверждения, что в области изучения политико-экономических проблем «мы далеко ушли вперёд» было не достаточно. По, крайней мере, на Дальнем Востоке. Пример тому, неадекватная характеристика внутриполитической остановки в Китае, приведшая к провалу всех советских планов в поднебесной.
Руководитель военной разведки согласился с «рядом недостатков» в разведывательной работе, отмеченных Тухачевским. Объективно это вполне понятно, отметил Берзин, так как наша разведка ещё молода; она имеет всего лишь 5–6 лет. Если до сего времени в нашей работе мы и имели неправильные уклоны, то они объяснялись главным образом тем, что жизнь страны в это время и международная политическая обстановка ставили специфические задачи разведке и таким образом давали разведывательному аппарату своеобразную установку. Но начиная с 1926 года, подчеркнул Берзин, мы уже взялись за военизацию нашей разведки, проведя это через ряд организационных мероприятий, построение плана добычи и обработки материалов. Конкретно в круг нашей деятельности сейчас уже входят оперативные вопросы, изучение службы связи, железных дорог. Ещё один важный вопрос – изучение того, что даёт военная разведка. В этом вопросе приходится отметить, что у нас ещё нет единого метода и системы использования материалов для изучения иностранных армий.
А. М. Никонов специально остановился на разведке в странах Востока. «По этим странам накоплен огромный материал, который лишь частично обработан и непрерывно пополняется новыми материалами. Страны Востока уже на основании имеющихся материалов могут быть освещены в достаточной мере. Однако развивающаяся на Востоке национально-освободительная борьба и наступление мирового капитализма с каждым днём затрагивает всё больше и больше непосредственно СССР, и странам Востока будет уделено должное внимание и в будущем. – заявил Никонов. – Необходимо освещение во всех деталях вооружённых сил Японии, которая в силу политических и иных условий до сих пор охватывалась нашим агентурным аппаратом в недостаточной мере, но которая представляет огромный интерес как страна, имеющая первоклассные сухопутные, морские и воздушные силы. На основании изложенных данных, характеризующих информационную работу IV Управления, можно сказать, что в настоящее время Управление располагает достаточными данными для того, чтобы поставить на должную высоту дело изучения иностранных армий в войсковых частях и штабах РККА…».
Всё так, но, где же реальная оценка, происходящего в Китае, с учётом имевшихся на тот момент у военной разведки сил и средств.
В заключение совещания заместитель начальника штаба РККА С. А. Пугачёв подвёл итог: «Использование всех способов разведки, я надеюсь, будет поставлено на ноги под руководством IV Управления. Не надо забывать, что на горизонте тучи начали сгущаться: нападение на погранпосты поляков в 1925 г., вопрос о КВЖД и, наконец, нападение на наше посольство в Пекине и консульство в Шанхае. При другой нашей политике мы уже давно бы вступили в войну, но мы этого не хотим. Что касается Центра, то мы постараемся всё сделать, чтобы облегчить вашу работу». Наконец, вспомнили о Китае.
Мы становились свидетелями провала всей нашей стратегии в Китае, построенной на ошибочной оценке оперативной обстановки в поднебесной. Чрезвычайно затратного провала. И этот факт попытались молчаливо обойти.
Широкое использование действовавших членов партии, а также связь агентуры с советскими представительствами стали источником провала в апреле 1927 г. во Франции.
Полученная Разведупром из Парижа телеграмма сообщала об аресте 9 апреля 1927 г. «нелегального сотрудника для связи тов. Узданского[172] /по паспорту литовский студент Гротницкий [Grodnicki]/, связиста, русского эмигранта Абрама Бернштейна и двух французских источников рабочих Прево и Менетрье».
Помощник резидента Узданский («Дени») находился на нелегальной работе в Париже с марта 1926 г. по паспорту литовского студента Гродницкого. Псевдонимы «Абрам», «Бернштейн» были присвоены агенту-связнику А. Г. Немировскому.
Газетные же телеграммы из Парижа сообщали о двух провалах, которые, однако, друг с другом пока не связывались: во-первых, арест помощника секретаря Парижской организации Компартии Дадо, рабочих Прево и Менетрье и, во-вторых, литовского студента Гродницкого и «художника Бернштейна», которых полиция неоднократно видела вблизи авиационных и артиллерийских парков. Наконец, сообщалось об обыске на квартире члена ЦК Компартии Креме, якобы, в связи с арестом Дадо. Причиной ареста первых троих указывалось соучастие в шпионаже на национальных оружейных заводах. Связь между этими двумя сериями арестов была установлена очень быстро.
«Дени» и «Бернштейн» были арестованы на встрече при передаче материалов. Накануне задержания Узданский получил «два документа о порохах» от агента Кошлена и передал их «Бернштейну».
Эти документы подлежали передаче представителю Разведупра в советском торгпредстве.
«Причина провала пока еще не совсем ясна, – докладывал парижский резидент Кирхенштейн Р. М.[173] в Центр, – но уже более или менее уверенно можно сказать, что разработка полиции велась по двум направлениям: с одной стороны – слежка велась ещё с 1925 года за 26 и 43 товарищами, поддерживающими связь в провинции. С другой стороны – наблюдение было установлено за Абрамом. Из дела, представленного адвокатам, видно, что шпики следили за свиданиями Абрама и Дени. Отмечено точно несколько свиданий, на которых они присутствовали. Я полагаю, что слежка велась, главным образом, за Абрамом. Если так же тщательно следили бы и за Дени, то арестов было бы ещё больше. Но пока основная сеть совершенно не задета и, несмотря на алармистские сообщения некоторых газет, нет основания полагать, что дело разрастётся». «Из посылаемых вырезок газет, вам станет ясно, – писал Кирхенштейн, – что удар полиции, в первую очередь, направлен против партии. Из провала наших людей стараются организовать широкую кампанию против партии и для того, чтобы получилось более внушительное впечатление, к этому делу стараются пристегнуть побольше народа. арестовывают партийцев и работников профдвижения, не имеющих никакого отношения к нам… С целью напугать обывателя был произведен обыск и в ЦК партии, с той же целью газеты пишут всякие небылицы про Креме. Из арестованных наших людей, как вам известно, более видную роль в партии играл только 37, 26-й же является рядовым членом партии.
Во вторую очередь провал будет использован против торгпредства, главным образом, против инженерного отдела, с целью доказать, что не может быть никакой экстерриториальности наших учреждений во Франции. Пока следствие ведётся с целью установления причастности обвиняемых к Инж[енерному]отделу (Масленникову, Попонину, Минову)».
Кремэ организовал многочисленную сеть информаторов в арсеналах, на военных складах, в портовых городах и типографии, выполнявшей заказы центров французской военной промышленности. Сеть Жана Кремэ была разветвлённой и эффективной, но не очень профессиональной в плане конспирации. В конечном итоге осведомлёнными оказалось слишком много людей, что не могло не таить в себе опасности провала. В апреле 1927 г. во Франции было арестовано около 100 человек. Однако суд признал виновными лишь восьмерых, из которых двое – сам Кремэ и его гражданская жена – успели выехать в СССР.
Остаётся ещё сказать несколько слов о поведении арестованных. Все, за исключением «Абрама», вели себя прекрасно. Необходимо здесь отметить, что «Дени» и «Абрам» были избиты. Наверно под впечатлением побоев, «Абрам» показал, что носил в инженерный отдел торпредства Масленникову какие-то материалы, которые получал от «Дени». За свою работу он получил известное вознаграждение в долларах. «Одним словом, он стал топить Дени». Только после переговоров с адвокатом, «Абрам» переменил свои показания, заявил, что «Дени» встретил случайно и никаких материалов не носил. Он отрицал также, что в момент ареста имел при себе какие-то документы. Посредством адвокатов удалось вполне согласовать показания «Абрама» и «Дени».
Узданский Стефан Лазаревич был осуждён к пяти годам тюремного заключения с содержанием в центральной тюрьме Пуасси. «На следствии и суде Узданский вёл себя стойко и нашей работы не раскрыл. Тюремные застенки отбывал в чрезвычайно тяжёлых условиях, в результате чего получил серьёзную психическую травму». «Бернштейн» был осуждён на 3 года.
Скандал, как и в Праге, был грандиозный. Наряду со ставшим уже привычным обвинением о связи советской разведки с представителями французской компартии присутствовало обвинение в том, что нити шпионажа ведут в советское представительство.
Вопрос внесения кардинальных корректив в организацию и ведение разведки, в том числе и военной, был поставлен на повестку дня.
В принятом 5 мая 1927 г. постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) говорилось: «Обязать ИККИ, ОГПУ и Разведупр в целях конспирации принять все меры к тому, чтобы товарищи, посылаемые этими организациями за границу по линии НКИД и НКТорга, в своей официальной работе не выделялись из общей массы сотрудников полпредств и торгпредств. Вместе с тем обязать НКИД обеспечить соответствующие условия для выполнения возложенных на этих товарищей специальных поручений от вышеназванных организаций». Эта была прелюдия к принятию более серьёзных решений.
Следствием публикации документов, захваченных во время налёта китайской полиции на советское полпредство в Пекине явилось постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 12 мая 1927 г., в котором, в частности, говорилось: «…г) Поручить комиссии в составе тт. Косиора, Ягоды, Литвинова и Берзина пересмотреть все инструкции НКИД, ИККИ, РВСР и ОГПУ по вопросу о порядке хранения архивов, рассылки и хранения шифровок и др. конспиративных материалов, посылаемых за границу в направлении максимального обеспечения конспирации… ж) Считать необходимым посылку специального человека в Китай с целью обеспечить уничтожение всех сколько-нибудь компрометирующих документов и предотвратить возможность провала остальных. Обязать ОГПУ выделить для этой цели ответственного работника, согласовав его кандидатуру с НКИД и Секретариатом ЦК…»
В тот же день, 12 мая, в помещениях общества «АРКОС Лимитед» и торговой делегации Советского Союза в Великобритании был произведен обыск, который, по утверждению английского правительства, «…окончательно доказал, что из дома № 49, расположенного на улице Мургейт, направлялись и осуществлялись как военный шпионаж, так и подрывная деятельность на всей территории Британской империи». «АРКОС Лимитед» – акционерное англо-русское кооперативное общество, через которое осуществлялась большая часть торговли СССР с Англией. Акционерами АРКОС были главным образом советские государственные организации. Полиция, по утверждению английской стороны, не обнаружила сколько-нибудь заметного разграничения комнат или функций между членами торговой делегации и сотрудниками «АРКОС».
Премьер-министр Великобритании Болдуин, выступая в палате общин 24 мая 1927 г. в ходе дебатов по вопросу англо-советских отношений, пространно ссылался на документы, захваченные английской полицией при налёте на помещения «АРКОС» и советского торгового представительства, а также на телеграммы, посланные и полученные советской дипломатической миссией в Лондоне.
27 мая министр иностранных дел Великобритании Чемберлен вручил советскому поверенному в делах Розенгольцу ноту о расторжении английским правительством торгового соглашения 1921 г. и о приостановлении дипломатических отношений между СССР и Великобританией.
Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 28 мая 1927 г. было знаковым. Оно было жёстким и однозначным в части использования представителями спецслужб и других международных организаций советских официальных представительств за рубежом в качестве «крыши». Предписывалось, в частности, следующее:
«а) Совершенно выделить из состава полпредств и торгпредств представительства ИНО ГПУ, Разведупра, Коминтерна, Профинтерна (Красный интернационал профсоюзов. – Авт.), МОПРа (Международная организация помощи борцам революции. – Авт.)…
в) Проверить состав представительств ИНО ГПУ, Разведупра, Коминтерна, Профинтерна, МОПРа.
г) Строжайше проверить состав сотрудников полпредств, торгпредств и прочих представительств за границей.
д) Безусловно отказаться от метода шифрпереписки телеграфом или радио по особо конспиративным вопросам. Завести систему конспиративных командировок и рассылки писем, каковые обязательно шифровать.
е) Отправителей конспиративных шифровок и писем обязать иметь специальные клички, запретив им подписываться собственным именем…
з) Ещё раз проверить архивы представительств с точки зрения строжайшей конспирации и абсолютного обеспечения от провалов».
Во исполнение Постановления Политбюро «относительно полного перевода всей нашей зарубежной работы на нелегальные рельсы» была создана комиссия под председательством члена Оргбюро ЦК ВКП(б) Кубяка Н. А., которой вменялось в обязанность рассмотреть возможность оставления на местах или отзыва действующих резидентов в основных странах.
В июле 1927 г. Я. К. Берзин направил в комиссию «тов. К У Б Я К А» «Краткую характеристику работы зарубежной агентуры IV-го Управления Штаба РККА». В разделе, посвящённом Китаю, начальник IV Управления Штаба РККА счёл нужным отметить следующее:
«Разведывательная работа в Китае развёрнута была в больших размерах лишь за последние два года и тесно связана с нашей военно-политической работой. Наши резидентуры, расположенные в главных центрах севера и юга, работали, главным образом, для обслуживания нашего военно-политического руководства в Китае и лишь, во вторую очередь, для нужд нашей обороны. По этой причине информационный аппарат на местах очень разбух, а прочная агентурная сеть не налаживалась в достаточной степени. Работники заняты были, главным образом, текущей информационной работой. Наличие военных советников давало нам в отдельных районах достаточно ясную картину обстановки без необходимости строить особую агентуру. Произошедшие за последнее время события вынуждают нас целиком перестраивать работу, существовавшую ранее вполне официально или полуофициально. В первую очередь, приходится создавать новый аппарат в Северном Китае для освещения района с точки зрения нашей обороны».
Результаты работы комиссии были изложены в «Постановлении комиссии тов. Кубяка о резидентах IV Управления Штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии за рубежом» от 15 июля 1927 г.
Следует отметить, что выводы комиссии, сделанные на основании представленных материалов IV управлением, были отнюдь неоднозначны. Всего из 17 рассмотренных кандидатур резидентов, не считая их помощников, решением комиссии тов. Кубяка семь человек отзывалось в связи с реорганизацией, двое оставлялись на месте до реорганизации, а восьмерых комиссия не возражала оставить на месте.
Отзывались следующие резиденты:
Аулицем Петр Петрович[174] – резидент в Гельсингфорсе (Финляндия) с июня 1926 г. (член РКП(б) с 1918 г.). В выводах комиссии было сказано: «Работает по агентурной разведке с 1921 г. За рубежом с 1923 г. Был резидентом в Афинах в 1925 г… Агентурную работу знает и может работать. Характер самостоятельный. Имеет инициативу. Результаты работы удовлетворительные. Морально и политически устойчив. Отзывается в связи с реорганизацией. Против оставления на разведработе не возражать».
Завадский Леон Николаевич[175] – резидент в Ревеле (Таллине) с июля 1926 г. (член РСДРП с 1910 г.). «В разведке с 1920 г. на различных должностях Разведупра Штаба РККА и разведота штаба Западного военного округа… Был на подпольной партийной работе в Польше с декабря 1918 г. по апрель 1920 г. Продолжительной практической работой приобрёл достаточный навык в агентуре, но применить эти познания на самостоятельной работе в качестве резидента не сумел. Нет чёткости и уверенности в работе. Страдает некоторой рутиной и инертностью. Заграничная обстановка отражается плохо на его состоянии. Отозвать и дать возможность передышки на работе в СССР».
Витолин Алексей Мартынович[176] – резидент в Варшаве с июля 1925 го-да (член РКП(б) с 1919 г.). «В разведке с 1922 г. В политическом отношении развит хорошо, усидчиво работает над своим развитием. Спокойная и настойчивая натура. При отправке в Варшаву не имел агентурного опыта и в первое время выполнял обязанности посредника между нелегальным аппаратом. Постепенно, благодаря весьма добросовестному отношению к делу и собственной инициативе, вырос до опытного резидента. Минусом в работе является отсутствие военного образования, особенно – при условиях работы в Польше. Отзываются все в связи с реорганизацией. Не возражать против оставления на разведработе». Ко «всем», которые отзывались вместе с Витолиным, были отнесены «технические помощники» Озолин и Крекшин.
Кирхенштейн Рудольф Мартынович – резидент в Париже с 1927 г. (член РСДРП с 1907 г.). «Был резидентом в Берлине с 1924 г. до 1926 г. До того – начальник разведота ЛВО и ККА (Кавказской краснознамённой армии. – Авт.). В разведке – с 1919 г… Опытный агентурник (так в тексте. – Авт.) с достаточной политической и военной подготовкой. За всё время работы в агентуре зарекомендовал себя с хорошей стороны. Весьма подвижный и настойчивый. Подходить к людям и руководить ими умеет. Морально и политически вполне устойчив. Отзывается в связи с реорганизацией. Не возражать против дальнейшего использования на разведработе». Нелегальные «технические сотрудники» Килачицкий, Богуславский, Черняк, Рязанова, Давидсон оставлялись на месте. Килачицкого предлагалось «проверить через ОГПУ».
Песс Август Яковлевич[177] – резидент в Вене с мая 1927 г. (член Социал-демократии латышского края с 1913 г.). «В агентуре с 1920 г. был резидентом в Ревеле, Гельсингфорсе до июня 1923 г. В Берлине с 1924 г. в качестве сотрудника для связи… Имеет большой практический опыт в агентуре. Ценный разведчик. Старый стойкий революционер. Его работа отличается чёткостью и ясностью поставленных задач. В руководстве твёрд и весьма настойчив. Обладает большими организационными способностями. Не имеет военного образования, что, однако, на работе не отражается. Отозвать в связи с реорганизацией и болезненным состоянием». Зильберштейн, Рапопорт, Фридрих – нелегальные технические сотрудники оставлялись на месте.
Биркенфельд Янис Христофорович[178] – резидент в Риме с августа 1925 г.(член РСДРП с 1912 г.) «В агентуре с 1920 г. Работал резидентом в Ревеле в 1921 г. В 1923 г. – в Берлине в качестве сотрудника резидентуры. Резидентом в Праге – в 1924 г… Старый опытный разведчик. Характер твёрдый и выдержанный. Политически развит хорошо. Проявляет инициативу. Тяготится долгим пребыванием за границей. Намечен к отзыву в связи с реорганизацией. Морально и политически устойчив… Против дальнейшего использования на разведработе не возражать».
Москович (он же Акулов) Леонид Абрамович[179] – резидент в Праге с ноября 1926 г. (член РКП(б) с 1919 г.). «В разведке – с ноября 1923 г… Был послан пом[ощником] резидента (в Прагу. – Авт.). После вынужденного отъезда резидента вступил в исполнение обязанностей последнего. За это время показал, что ещё не имеет достаточного навыка для руководства резидентурой. Не умеет достаточно оценить людей. Послана смена. Принять к сведению сообщение о предстоящем отзыве».
На месте до реорганизации были оставлены двое:
Альтман-Буков Борис Яковлевич[180] – резидент в Ковно (Каунас) (Литва) с августа 1926 г. (член РКП(б) с 1919 г.). «В разведке с 1921 г., за рубежом – с 1922 г. Был арестован в Польше, где просидел 2½ г. Пом[ощник] резидента в Берлине – с середины 1925 г. до лета 1926 г… Опыт агентурной и подпольной работы (служил по связи ИККИ) большой. При аресте в Польше проявил большую выдержанность. Весьма живой и энергичный. Работает с большим увлечением, проявляя широкую инициативу и организационный размах. Умело разбирается в обстановке. Морально и политически устойчив. Оставить на месте до реорганизации».
Касванд Эдуард Оттович[181] – резидент в Берлине с января 1926 г. (член РКП(б) с 1919 г.). «До того служил в Разведупре Штаба РККА пом[ощником] н-ка III отдела. Окончил курс Военной академии в 1923 г… Известен по работе как энергичный и развитый работник с инициативой. Обладает твёрдым характером, умением руководить подчинёнными. Широкий политический кругозор. До отправки в Берлин не имел агентурного опыта; в данное время в его лице имеем выдающегося агентурного работника. Умеет быстро распознавать людей и подходить к ним. Оставить на месте до реорганизации. Не возражать против дальнейшего использования в другой стране. Нелегальных сотрудников берлинской резидентуры Лозовского, Яновского, Зозовского, Маркина (они же – „технический состав“) предлагалось оставить на месте.
К числу тех резидентов, против оставления на разведывательной работе которых „комиссия тов. Кубяка“ не возражала, были отнесены следующие:
Страздынь Ян Мартынович[182] – резидент в Стокгольме с марта 1927 г. (член РКП(б) с 1918 г.). „Служит в разведке с сентября 1923 г. С февраля 1925 г. по ноябрь 1926 г. – начальник Разведота Монг[ольской] армии… Имеет солидный строевой стаж и удовлетворительные военные познания. Опытный работник разведки вообще. В агентурной разведке большой практики не имеет, но обладает достаточной инициативой и пониманием дела. Отрицательная сторона – некоторый недостаток общего развития. Морально и политически устойчив. Не возражать против оставления на месте как секретаря военного атташе“.
Фрейман Ян Янович[183] – резидент в Риге с июня 1926 года (член РКП(б) с 1918 г.). „В разведке – с ноября 1920 г. С апреля 1922 г. до августа 1923 г. работал в составе резидентуры в Риге в качестве пом[ощника] резидента… Обладает хорошим общим кругозором, политически развит. Хотя с военным делом знаком лишь по опыту и не имеет теоретической подготовки, знает его для агентурной работы вполне удовлетворительно. Прекрасно ориентируется в латвийской обстановке. Настойчив. Весьма осторожен в работе и умело применяет конспирацию. Отрицательная сторона – боязнь самостоятельной ответственной работы. Не возражать против оставления на месте, как секретаря военного атташе“.
Тылтынь Ян Альфредович (Ян-Альфред Матисович)[184] – резидент в Северо-Американских Соединенных Штатах» (так до 40-х годов XX в. в ряде официальных документов России и СССР назывались Соединённые Штаты Америки) с конца 1926 г. (член РСДРП(б) с 1917 г.). «В разведке с 1922 г. До того слушатель дополнительного курса Академии. Пом[ощник] резидента в Париже до середины 1926 г… Весьма способный, дисциплинированный и преданный делу работник. Показал большие успехи и организационный талант в агентуре на совершенно нелегальной работе. В короткий срок сумел организовать достаточно прочный и чёткий агентурный аппарат в С.-А. С. Ш., удовлетворяющий нашим требованиям. Настойчиво работает над своим общим и специальным образованием. В его лице имеем одного из ценнейших работников. Не возражать против дальнейшего использования на месте». Нелегальные помощники – А. И. Гурвич (Гурвич-Горин)[185] и Смоленцев также оставлялись на месте.
Крымов Маргазиан Галиулович[186] – резидент в Константинополе с мая 1927 г. (член РКП(б) с 1919 г.). «Окончил курс Военной академии в 1924 г., Восточный отдел академии в 1926 г., после чего прибыл в наше распоряжение. В ноябре 1926 г. командирован в Константинополь пом[ощником] резидента. Аттестация за время пребывания в вкадемии во всех отношениях хорошая… Изучил страну, местные условия работы и приобрёл достаточный опыт для самостоятельной работы. Не возражать против оставления на месте вместе с помощниками» (Таканаевым и Кинсбурским).
Смагин Василий Васильевич[187] – резидент в Токио с октября 1926 г. (член РСДРП(б) с 1917 г.). «Окончил курс Военной академии в 1924 г. и Восточный факультет в 1926 г., после чего прибыл в распоряжение Разведупра Штаба РККА. Командирован в Японию в октябре 1926 г… Аттестация за время пребывания в академии хорошая во всех отношениях. Опыта в нашей работе не имеет; первые шаги говорят за то, что с течением времени может выработаться толковый работник. Не возражать против оставления на месте как секретаря военного атташе».
Сухоруков Василий Тимофеевич – резидент в Ханькоу (Китай) с июня 1927 г. (член РСДРП(б) с 1917 г.). «До ноября 1924 г. слушатель восточного отдела Академии РККА. С 1925 г. резидент в Мукдене до мая 1927 г… Как в военном, так и в политическом отношении вполне подготовленный работник. Агентурную работу любит и приобрёл некоторый опыт за время нахождения в Мукдене. Отрицательная черта – некоторая прямолинейность и неуживчивость. Не возражать против оставления на месте».
Рахманин Влас Степанович – резидент в Шанхае (Китай) с июня 1927 г. (Китай) (член РКП(б) с 1918 г.). «Окончил курс Военной академии в 1925 г., после чего прибыл в распоряжение Разведупра Штаба РККА. В 1926 г. резидент в Харбине… В политическом отношении подготовленный и выдержанный партиец. Имеет хорошую работоспособность и настойчивость. За время руководства резидентурой в Харбине зарекомендовал себя с хорошей стороны и приобрёл довольно богатый агентурный опыт. Не возражать против оставления на месте».
Кучинский Николай Макарович – резидент в Харбине (Китай) с 1927 г. (член РКП(б) с 1918 г.) «Окончил академию в 1924 г. и Восточный отдел академии в 1926 г. С октября 1926 г. был в командировках в Харбине в качестве сотрудника резерва… Аттестация за время пребывания в Академии во всех отношениях удовлетворительная. Имеет некоторый агентурный опыт и в данное время вступил в исполнение обязанностей резидента. С работой справляется. Не возражать против оставления на месте».
Как ни странно, при вынесении вердикта учитывалось всё (краткие сведения по службе, партстаж, характеристика), кроме основного – причастности к работе советских представительств за рубежом. Из всех резидентов, по которым было принято решение «не возражать против оставления на месте», только один (Тылтынь Ян-Альфред Матисович) находился на нелегальном положении. Все остальные были связаны с официальными советскими представительствами за рубежом. Поэтому говорить о «нелегальных позициях» военной разведки не приходилось.
Более того, четверо из числа тех, кого рекомендовали оставить на своих постах (В. С. Рахманин, В. В. Смагин, Н. М. Кучинский и В. Т. Сухоруков), имели минимальный агентурный опыт. Трое из четверых находились в Китае, и более того, двое из них – Рахманин и Сухоруков – были уже «засвечены». Первый – после захвата документов центральной пекинской резидентуры, второй – после провала в мае 1927 г. в Мукдене. И только уникальная обстановка Китая позволяла производить переброску проваленных резидентов на не существовавшие должности в советских генконсульствах.
Такое впечатление, что свои выводы «комиссия тов. Кубяка» никоим образом не связывала с майским постановлением «директивной инстанции»; более того, не прониклась важностью принятых в этой связи решений о переводе разведки на нелегальные рельсы.
Весь комплекс мероприятий по реорганизации военной разведки, вытекавший из постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 28 мая 1927 г., получил название «перевода всей нашей зарубежной работы на нелегальные рельсы».
2 августа 1927 г. начальник IV управления Берзин докладывал Заместителю Председателя РВС СССР Уншлихту:
«В связи с последним постановлением П/Б относительно полного перевода всей нашей зарубежной работы на нелегальные рельсы, перед нами стоят следующие основные задачи, проведение коих должно нам обеспечить безболезненную перестройку нашей работы за рубежом на новых началах:
1. насаждение сети связистов в наших официальных органах и интересующих нас странах;
2. создание работоспособных и совершенно изолированных от нашего официального мира нелегальных агентурных аппаратов;
3. подготовка нелегальных баз агентуры на мирное и военное время;
4. подготовка и установление каналов связи для агентуры в военное время и организация агентурной техники;
5. проведение и внедрение среди наших зарубежных работников агентурной конспирации.
По линии осуществления этих задач нами намечены к проведению ещё в текущем 1926/27 операционном году ряд мероприятий, которые, являясь исполнением последней директивы П/Б, в то же время дадут нашей агентуре возможность бесперебойно действовать во время реорганизации наших аппаратов на местах».
В разделе «Насаждение сети связистов в наших официальных органах и интересующих нас странах», в частности, отмечалось:
«Токио – связистом является секретарь Военного атташе.
Харбин – связистом является технический работник на КВЖД».
В части «Создания нелегальных агентурных аппаратов» в докладной на имя Уншлихта указывалось, в т. ч.: «Харбин – нелегальным резидентом едет туда на днях ГРИГОРИЙ, помощником его будет находящийся в Харбине ФРИЦ. Для поручений при нём по агентуре будут находиться тт. ГАНС, ЦЕЗАРЬ, ШВАРЦ и БАРОН».
Задача «Насаждение сети связистов в наших официальных органах и интересующих нас странах» находилась в противоречии с требованием майского постановления Политбюро – «…совершенно выделить из состава полпредств и торгпредств представительства» Разведупра и ИНО ГПУ – и выше сформулированной задачей – создание «совершенно изолированных» от «официального мира» нелегальных резидентур.
В очень важном разделе «Подготовка нелегальных баз агентуры на мирное и военное время» к Китаю имел отношение следующий пункт: «3/ Намечено всемерное развитие фирмы д-ра Г. В случае благоприятных перспектив, доассигновать 10000 долларов. Человека для контроля над этой фирмой подбирает т. АРТУР. Предполагается открытие филиалов этой фирмы в городах Араде, Кишинёве и Черновицах».
Под сокращением владельца фирмы «д-ра Г.» скрывался доктор Гольпер, с которым, а также с его братом, начиная с 1928 г., на протяжении многих лет будет связана деятельность нелегальной резидентуры в Шанхае.
В разделе «Подготовка и организация связи и агентурной техники» содержалось явное преувеличение достигнутых в этом направлении результатов:
«По этому пункту, немедленно же по получению нами директивы Политбюро, мы разослали по всем резидентурам указания, имеющие общий характер для всех. Эти общие задачи сводятся к тому, что каждой резидентуре предложено в кратчайший срок создать нелегальные фото и подобрать необходимые конспиративные квартиры для явок, хранилищ и техники. Кроме того, всем резидентурам предложено установление достаточного количества действующих и резервных адресов для агентурной переписки. По линии этого задания во всех основных резидентурах имеются значительные успехи. Это объясняется тем, что и до директивы Политбюро все наши серьёзные резидентуры имели частичные нелегальные аппараты, а также тем, что для проведения наших указаний в жизнь мы каждой резидентуре даём последние месяцы, примерно, по 1000 долларов сверх сметы на этот предмет».
Особое внимание в связи с «переводом всей агентурной работы на нелегальные рельсы» обращалось на выполнение на местах зарубежными работниками требований конспирации. Так, параллельно докладу Уншлихту в августе 1927 г. из Центра в зарубежные резидентуры был направлен Циркуляр, в котором констатировалось следующее:
«В связи с последними решениями директивных инстанций резиденты на местах приступили к переводу всей агентурной работы на нелегальные рельсы. Однако, этот переход не увенчается успехом, если товарищи на местах не пересмотрят и в корне не изменят всей системы и методологии работы агентуры в области применения к таковой основных правил конспирации» (выделено мной. – Авт.).
Благополучная и сравнительно бесперебойная работа ряда наших крупных резидентур, отмечалось в Циркуляре, свободные, на первый взгляд, полицейские условия в ряде отдельных стран, создают у большинства наших работников состояние беспечности и приводит к игнорированию принципов конспирации.
«Настроения эти постепенно переносятся и в такие страны, где мы периодически подвергаемся тяжёлым ударам, где обстановка требует сугубой осторожности, где необходимы методы работы глубокого подполья. В результате, наши нелегальные работники далеко не всегда снабжаются достаточно прочными паспортами и необходимыми для легализации документами; они без нужды посещают наши официальные органы; без достаточных оснований общаются друг с другом, встречаются, гуляют, бывают друг у друга на дому, устраивают прогулки, вечеринки и проч. Нелегальные сотрудники резидентур поддерживают явную связь с родственниками и знакомыми, проживающими в данном пункте, или работающими в качестве официальных сотрудников в Соворганах и т. п.».
Далее констатировалось: «Свидания с агентами обставляются и устраиваются подчас непродуманно; выбор места для свидания сплошь и рядом бывает случайным; зачастую в одном и том же месте в течение более или менее длительного срока, в определённые часы и дни устраивается встреча одних и тех же лиц; эти встречи подчас происходят без особой надобности и т. д. Приход на свидание и уход с такового недостаточно обследуется, „хвосты“ и подозрительные явления при свиданиях недостаточно учитываются, сама возможность слежки, зачастую, забывается. Таким образом, даже случайная возможность провала того или иного сотрудника не предвидена и не продумана, поэтому каждый провал, как это и было на практике, может развернуться до размеров, совершенно не поддающихся учёту резидентуры».
Работники зарубежных органов военной разведки, говорилось в Циркуляре, совершенно упускают из вида два момента.
Момент первый. Иностранные разведки с каждым годом всё больше и больше изучают «наши методы, наши аппараты, наш личный состав и неизбежно в том или ином пункте, под той или иной маскировкой, проникают к нам». И момент второй. «Методы контрразведок и сыска, направленного против нас, с каждым годом совершенствуются и в данное время контрразведка и полиция противника почти нигде не применяет методов прямого нажима, пресечения и ликвидации наших организаций, а действует методами длительных разработок, дезинформации проникновения и внедрения у нас своих провокаторов, откладывая заключительную операцию до подходящего, наиболее опасного для нас момента».
В конечном итоге, «мы можем неожиданно очутиться под ударами, которые нанесут нам непоправимый вред. В особенности, в момент возникновения новой войны, когда противник, несомненно, использует все имеющиеся у него данные для ликвидации нашей разведки – мы можем подвергнуться серьёзному, если не полному разгрому».
Указанные выше грехи, отмечалось в Циркуляре, несомненно, относятся в большей или меньшей степени ко всем нашим резидентурам.
Имевшие место отдельные провалы и ряд других признаков, свидетельствующих об усилении противника, ставили перед агентурной военной разведкой неотложную задачу решительного и окончательного изживания отмеченных недостатков в работе резидентур, а там, где это будет необходимо, полной реорганизации применявшихся до сих пор методов и принципов работы.
В этой связи предписывалось принять следующие общие правила к «безусловному руководству и исполнению».
«1. Сотрудникам нелегального аппарата категорически запрещается посещение наших официальных органов.
2. Нелегальным сотрудникам запрещаются встречи между собой, также как и с сотрудниками официальной резидентуры, без особой деловой необходимости. Категорически запрещается посещение друг друга на квартирах, а также совместное посещение театров, кабаре, кафе и т. д.
3. Решительное изживание случаев, когда сотрудники нелегального аппарата имеют близких родственников в наших официальных органах и поддерживают с ними связь. На будущее, безусловно, воспрещается устройство семейств нелегальных сотрудников в наших официальных органах.
4. Запрещается устройство бывших секретных сотрудников на должности в наши официальные органы.
5. Нелегальным сотрудникам запрещается поддерживать связь с семьями, проживающими постоянно в данной стране.
6. Необходимо воспитание во всех сотрудниках нелегального аппарата привычки при всякой обстановке проверять наличие наружного наблюдения.
7. На основе практики прошлых провалов предлагается при устройстве свиданий и в процессе работы соблюдать следующие правила:
а/ Не устраивать ни в коем случае конспиративных встреч в центральных, людных частях города. Установить для каждого города такие районы, где наблюдение не может незаметно производиться. Районы встреч возможно чаще менять.
б/ Запретить устройство встреч в одном и том же месте с разными лицами, хотя бы это происходило и в разное время.
в/ Всемерное избежание непосредственного перехода с одной встречи на другую, а в случае крайней необходимости применение мер особой осторожности.
г/ Рекомендовать пользование автомобилями для избежания слежки, но при условии лишь длинных маршрутов или пересадки из одного автомобиля в другой.
д/ Рекомендовать устройство важнейших встреч на конспиративных квартирах, а второстепенные в городе, но ни в коем случае ни в тех кафе и помещениях, где встречающиеся ранее известны.
8. Сотрудники нелегального аппарата должны всемерно стараться, действительно, ассимилироваться в данной стране, т. е. иметь действительное занятие или систематически учиться, создать себе круг легальных знакомых из местных жителей и среди окружающих возбудить к себе полное доверие.
9. Со всеми сотрудниками аппарата и агентуры резидент обязан возможно чаще обсуждать те последствия и меры, которые вытекают из возможного провала данного нелегального сотрудника. Резидент должен иметь возможность всегда знать, чем грозит ему, как может развиваться провал того или иного лица агентурного аппарата. Это, конечно, возможно лишь при условии безусловного дисциплинированного проведения указанных положений».
Перечисленные в этих нескольких пунктах мероприятия, оговаривалось в Циркуляре, естественно, «не исчерпывают всех запросов конспирации во всей широте».
Полностью постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 28 мая 1927 г. так и не было выполнено. Необходимо было сохранить позиции разведки – «крышевые» должности – в официальных советских представительствах, конечно же, не в тех масштабах и не с тем пренебрежением к требованиям конспирации, чем раньше. И «совершенное выделение» происходило насильственным путём только в результате разрыва межгосударственных отношений.
Для перевода военной разведки за рубежом на нелегальные рельсы необходимо было, прежде всего, сменить весь руководящий состав переводимых на нелегальное положение резидентур. Нельзя было перевести на нелегальное положение людей, работавших ранее в официальной миссии в той же стране, и поэтому «основательно учтённых полицейскими властями».
При назначении новых руководителей приходилось считаться не только с качествами назначаемого, характеризующими его пригодность для нашей работы, но и данными, благоприятствующими или препятствующими легализации этого работника в данной стране.
Перечисленные в этих нескольких пунктах мероприятия, оговаривалось в циркуляре, естественно, «не исчерпывают всех запросов конспирации во всей широте». А эти «запросы конспирации во всей широте» требовали глубокого изучения стран предназначения, культуры, образа жизни и психологии её жителей.
«Разведывательная работа в Китае, – писал в своём докладе от мая 1928 г. И. В. Лебедев, – гораздо в большей степени, чем в других странах, требует специальной подготовки, или хотя бы, возможно, полного знакомства с особенностями Китая. Китайцы с их своеобразной культурой, общественностью, укладом жизни, очень мало понятны европейцам.
Умерший дубань Хэнани Ху Цзиньи, большой поклонник СССР, видя, по его мнению, бесполезные старания русских инструкторов изучить и понять китайцев, сказал: „Из этого ничего не выйдет. Я сорок лет живу в Китае, сам китаец и всё-таки, совершенно не знаю китайцев“. Конечно Ху Цзиньи говорил о своём полном не знании китайцев из скромной вежливости, но в его словах заключалась большая доля истины. Никогда, никто из европейцев и очень часто сами китайцы не могут ни понять, ни объяснить поступков и действий отдельных китайцев.
Изучая общественное развитие Китая, мы, пользуясь марксистским методом, можем, почти безошибочно, наметить тенденции общественного развития и даже, хотя приблизительно, определить действия тех или других классов Китая, но мы абсолютно ничего не можем сказать положительного об отдельных китайцах, к какому бы они классу и партии не принадлежали.
На это разведчикам повсюду, а в Китае особенно, необходимо обратить самое серьёзное внимание, т. к. разведчикам приходится непосредственно иметь дело с отдельными лицами, а не с классами. У нас же очень часто различие между классом и отдельными представителями класса забывают, и, изучив общественное развитие Китая, считают, что изучили и самих китайцев. Это большая ошибка. Разведчик, изучая Китай, должен стремиться, прежде всего, изучить психику и сущность китайцев как типов. Это может быть достигнуто изучением литературы, характеризующей быт, нравы и обычаи Китая, на что у нас, к сожалению, очень мало обращают внимания (выделено мной. – Авт.)».
Лебедев привёл множество рекомендаций и советов, построенных на базе курьёзных случаев, произошедших с иностранцами, и, в первую очередь, с русскими, которые начинали осваивать Китай, только тогда, когда вступили на его землю. И все рассказанные случаи остались бы только занимательными, если бы они не вели к расконспирации представителей советской разведки и Коминтерна. «До апреля месяца 1927 года разведработа в Китае, в значительной степени облегчалась тем, что мы имели большие официальные возможности и пользовались популярностью. – Вспоминал Лебедев. – В большинстве провинций Китая советские работники пользовались особым покровительством и уважением со стороны кит[айских] властей, а главным образом, снисходительным их отношением к нашей работе среди рабочих, крестьян и даже в армии.
Наличие всего сказанного мало того, что давало разведчикам возможность маскировки, но давало также и возможность встречаться и знакомиться с огромным количеством различных китайских общественных деятелей /в большинстве симпатизирующих СССР/, а также с немалым количеством просто китайцев, стремящихся подзаработать около наших учреждений. Как среди первых, так и среди вторых, даже малоопытный разведчик мог завербовать ценных агентов и хороших вербовщиков».
После пекинского налёта ситуация в корне изменилась и разведчики были лишены всех «этих возможностей и всего того, что эти возможности давали разведчикам». Переход на нелегальное положение в Китае настоятельно требовал применения других подходов. Хотя в этом Лебедев, справедливо находил и положительные стороны: «Переход на нелегальное положение усложнит на первых порах разведработу и не будет давать тех результатов, кои были при наличии официальных возможностей, но зато нелегальное положение разведчиков обеспечит непрерывность работы при любых политических и дипломатических осложнениях, а главное, нелегальные работники смогут оставаться на местах и во время войны, когда разведданные особенно ценны, а если нельзя будет оставаться самим резидентам, то их сеть, не связанная с официальными учреждениями, свободно может продолжать работу».
«Переход на нелегальное положение резидентов-разведчиков, – подчёркивал Лебедев, – вынудит их обратить самое серьёзное внимание на самих себя в том отношении, что они должны будут ПРИМЕНЯТЬСЯ к установившимся для европейцев в Китае ТРАДИЦИЯМ (выделение Лебедева. – Авт.) и им следовать, чем мы все, имея официальные возможности, пренебрегали.
Пренебрежение к этим традициям, с первых же шагов, всех русских расконспирировало и главное до смешного делало лёгким слежку за нами контрразведчиков. Особого вреда до пекинского налёта всё это не принесло, благодаря совершенно особого положения, которое мы тогда занимали в Китае. Но теперь для нелегального работника обратить на себя внимание – значит провалить и себя и всю работу».
«Первое, с чем столкнётся нелегальный работник Китая – это с соответствующей там оплатой труда – рикш, носильщиков, ресторанной и домашней прислуги. – Отмечал Лебедев. – Все, исключая русских, платят указанным категориям гроши, зато мы платим слишком щедро, и это с первых шагов пребывания в Китае расконспирирует наших работников.
Рикша, на котором приезжает в гостиницу с вокзала незнакомый с этим работник, и вместо положенных 40–50 центов платит доллар, от гостиницы не уйдёт, а будет ждать щедрого пассажира, чтобы вновь его свести и заработать. При этом он расскажет своим коллегам, стоящим тут же у гостиницы, что он привёз большевика. Кроме того, рикша должен ещё заплатить за право стоять у этой гостиницы постовому полицейскому, конечно, объяснив и ему причину.
И как только щедрый пассажир появится в дверях гостиницы, на него набрасываются все стоящие здесь рикши с предложением услуг, при этом подымается невероятный шум, а часто и драка. Попробуйте уйти пешком, и за вами 5–6 рикш со своими повозочками пойдут вслед, продолжая ругаться, поминутно забегать вперёд с предложением посадить в свою коляску. Шум у гостиницы и сопровождение европейца рикшами по улице для всех понятен, и щедрый пассажир сразу попадает под наблюдение».
Опасность для приехавшего иностранца представляли и носильщики. «На всякого приезжающего в Китай по железной дороге, на вокзале набрасываются китайцы-носильщики и форменным образом рвут вещи у пассажира и друг у друга. Нередки случаи, когда у пассажира вместе с вещами отрывается и рукав пальто, что было с одним из наших дипкурьеров, которого опоздали встретить из полпредства.
Необходимо, во что бы то ни стало, отстоять свои вещи от китайцев-носильщиков, дождаться комиссионеров гостиниц и им поручить свой багаж. Если же этого не удастся почему-либо сделать, то ни в коем случае нельзя позволять носильщику положить ваши вещи на рикшу, а только в автомобиль или карету. Нужно знать, что носильщик, захватив багаж, сколько бы ему не заплатили, останется недоволен и будет скандалить, собрав своим криком вокруг зевак. В таких случаях не нужно останавливаться, а добавив немного денег постараться поскорее уехать. Это можно сделать только на машине или карете, а не на рикше, т. к. рикша будет стоять, и вы невольно сделаетесь центром внимания всё возрастающей толпы зевак. Полицейский в таких случаях не ваш защитник, а самый заинтересованный исходом дела зритель, т. к. чем больше носильщик выкричит у вас, тем больше получит с него полицейский».
«Щедрые чаевые прислуге в гостинице в Китае также редкость. – подчёркивал Лебедев. _ Удивительнее всего то, чем больше китайской прислуге дают на чай, тем хуже она к таким жильцам относится. Неопытному человеку может показаться, что прислуга, получив щедро на „чай“, как будто и вежливее и внимательнее относится, но стоит только повнимательнее посмотреть, как увидишь сначала какую то снисходительность, а после вызывающую небрежность. Нужно знать, что в гостиницах на „чай“ нужно давать только старшему бою, который уже сам распределит между младшими.
При найме домашней прислуги, нелегальный работник, ни в коем случае не должен применять в Китае кодекса законов о труде, – это дело официальных лиц. Нелегальный работник в отношении оплаты домашней прислуги ничем не должен отличаться от иностранцев. Это очень важно для конспирации, т. к. китаец может понять и переварить всё, что угодно, но только не расточительность (выделено мной – Авт.). А оплату за один и тот же труд большую, чем платят другие, китаец иначе не назовёт, как расточительность. Повышенная оплата китайцу кажется подозрительной и даже опасной, он постарается доискаться причины щедрости и будет спрашивать у всех, кто ему попадётся, советов, при этом будет немилосердно врать, и всё время преувеличивать. Ясно, что это вызовет со стороны властей сначала подозрительность, а после и слежку.
В пекинском полпредстве в целях пропаганды для боев была установлена помесячная плата в полтора раза дороже, чем во всех иностранных посольствах, был установлен восьми часовой рабочий день, и один день в неделю давался выходной, и несмотря на то, что среди боев /прислуга из китайцев/ велась усиленная политпросветительная работа и многие из боев были коммунистами, они никак не могли понять, почему им платят за выходной день, когда они не работают. Интересно, что среди полпредских боев и рикш, стоявших у ворот посольства было твёрдое убеждение в том, что большевики потому щедро платят, что у них деньги не свои, а ворованные и поэтому с большевиков можно и должно брать за всё возможно больше. Рикши на основе этого из-за оплаты подымали у ворот полпредства такие скандалы, что полпред несколько раз отдавал приказы не нанимать рикш у ворот, а лишь пройдя русский квартал».
Роль полпредских боев, которым, как было сказано, платили больше, чем они могли предполагать, во время налёта, как известно, за очень малым исключением была самая гнусная. От них больше всех пострадал тов. Майский, ведший политкружок с боями и относившийся к ним с большой любовью и вниманием.
Не обошёл вниманием Лебедев и китайских нищих: «Нищим в Китае на улице нельзя давать милостыню ни в коем случае. Давший один раз, будет всякий раз сопровождаться целой оравой нищих, которые будут преследовать его, куда бы он ни пошёл. Отделаться от преследования подачкой – это, значит, ухудшить положение, т. к. нужно оделить всех, а стоит только остановиться и начать давать деньги, как из-за каждого угла, как из под земли, начнут выползать все новые и новые экземпляры.
Лучшим способом отделаться от приставаний нищих на улицах, это через боя давать ежемесячно старшему нищему на вашей улице небольшую сумму денег, но с условием, чтобы на улицах к вам не приставали. Китайские нищие организованы в своеобразные союзы, имеют своего главу – „царя нищих“, приказания и распоряжения которого всегда свято выполняются. На каждом участке улицы имеются подручные этого „царя“, заплатив которому вы будете избавлены от просьб милостыни на вашей улице. На других же улицах к вам будут приставать очень мало и редко.
Китайские и иностранные контрразведчики часто пользуются нищими или переодетыми в нищих шпиками для слежки за подозрительными лицами. Эту слежку очень трудно обнаружить, т. к. нищие разбиты по участкам и не могут заходить в чужой участок. Поэтому за наблюдаемым с каждой почти остановки нищих будет следовать новый нищий, который, прося милостыню, не будет даже скрываться от наблюдаемого. Нужно очень хорошо знать все уловки нищих, чтобы разобраться, просят у вас милостыню или за вами следят. Почему лучше всего откупиться, от просьб на улице милостыни и, если, когда вы откупились, за вами на протяжении двух-трёх улиц будут идти нищие, которым вы ничего не дадите, это, наверняка, покажет, что за вами началась слежка».
Расконспирировались советские работники не только своей щедростью, но и неумением одеваться и незнанием, а просто пренебрежением к тому, что называется «хорошим тоном».
В Китае европейцев было не так уж много и поэтому на них обращалось больше внимания, хотя бы в силу того, что «они приметнее». В Китае все привыкли видеть европейцев одетыми сообразно требованиям моды и «всегда чисто и аккуратно». «Все же те, кто одет небрежно или не по сезону и моде», являлись исключением, и «для таких в Китае установилось название „русский большевик“, большевик обязательно, т. к. русские белогвардейцы либо одеваются под европейцев, либо ходят в лохмотьях».
Часто бывало, «что наш работник одет вполне прилично и даже по моде, но костюм на нем небрежно одет, что сразу определяется – „наш парень“». Особая небрежность у советских работников проявлялась «к завязке галстуков и к их расцветке». «То слишком скромный, то настолько яркий, что за сто шагов виден только галстук выделяющийся, благодаря полному несоответствию костюму».
«Неумение одеваться ни в одной стране не бросается так в глаза, как в Китае, – отмечал Лебедев, – и нигде на это не обращают такого внимания, как в Китае, почему нелегальному работнику на это счёт необходимо быть подкованным. В 1926 году один из инструкторов, дельный работник по линии ГПУ, приехал в Пекин в закрытом френче. В Пекине купил костюм и вместо верхней рубашки под пиджак одел ночную сорочку „гейша“. Приколол булавкой галстук и в таком виде днём пришёл в полпредство. Другой наш товарищ вышел обедать в столовую фешенебельной гостиницы в пижаме и по требованию, обедавших здесь иностранцев, ему администрацией столовой было предложено из столовой удалиться».
Знание всех или хотя бы самых элементарных правил этикета, в том числе, «как держать себя „в обществе и за столом“ для всех едущих в Китай обязательно». Впрочем, это требование распространялось на всех нелегальных работников, отправлявшихся за границу. / В Китае же на это обращалось «почему-то особое внимание». И главным образом со стороны прислуги. Стоило кому-либо сделать хоть малейший промах, как бои это сейчас же подмечали и прилагали старания сделать из такого человека посмешище для иностранцев.
Особенно это важно было знать для едущих с иностранными паспортами. На японском пароходе от Дайрена до Шанхая Лебедеву пришлось быть свидетелем такого инцидента:
«Публики на пароходе было очень много, кроме меня ехали ещё двое русских, мне незнакомые. За первым обедом эти двое русских товарищей, не зная названия блюд по-английски, после закуски, показали бою на первый номер. Бой принёс суп. Съев суп, ребята вновь ткнули в карточку. Им опять принесли суп, благо его дают очень мало. Боясь ещё раз попасть на суп, ткнули наугад в конец карточки. Им приносят фрукты. Смущённые ещё больше, ребята быстро съели по груше, и ушли из столовой».
Все старания Лебедева прийти на помощь в перерывах между едой успеха не имели. За вторым обедом он, игнорируя правила, занял место рядом с местами, на которых сидели советские товарищи, ехавшие по иностранным паспортам, и решил отмечать на карточке карандашом все, что будет есть. «Но мерзавцы бои, как только товарищи закончили закуску, сразу принесли им по два супа и крем. Сконфуженные донельзя товарищи поспешили съесть поданное, ушли в свою каюту и больше оттуда не выходили. В Тяньцзине я сошёл с парохода и не знаю, как дальше ехали товарищи, но зато я на палубе и в столовой наслушался слишком много острот и анекдотов о том, как обедали два большевика. Какие у товарищей были паспорта, я не знаю. Но, судя по фамилиям пассажиров на пароходе, они ехали, если не с иностранными паспортами, то фамилии их были иностранные, т. к. ни одной русской фамилии в списке пассажиров не было. Ехали они в Шанхай. Важно то, что где бы они после этого не встретились со спутниками на пароходе, кличка БОЛЬШЕВИКОВ (выделено Лебедевым. – Авт.) за ними останется. Ясно, что, если подобное случится с нелегальным работником, то ему лучше работы и не начинать».
Поведал Лебедев и ещё одну историю с расконспирацией: «В маньчжурском поезде в 1927 г. ехал один русский товарищ с польским паспортом. Парень довольно хорошо говорил по-английски и держался вполне прилично. Но в ресторан-вагоне, совершенно не известно почему, делал неимоверные усилия есть куропатку одной вилкой, помогая кусочком хлеба, а осетрину из солянки доставал вилкой прямо из супника и резал на тарелке ножом. Из нас на это никто не обратил внимания, но ехавшие семь человек иностранцев это подметили и когда товарищ ушёл из столовой, одна из дам /немка/ сказала своему спутнику, что едет БОЛЬШЕВИК, он даже есть не умеет».
Нелегальному работнику, кроме того, «очень важно» было «предусмот- реть целую серию мелочей, т. к именно мелочи очень часто ведут к провалу (выделено мной. – Авт.)».
У одного довольно крупного нелегального работника летом 1927 г., только что приехавшего из Латвии, Лебедев «совершенно случайно увидел на кепке клеймо: „МОСКВОШВЕЙ, МОСКВА, ИЛЬИНКА“. Конечно, и иностранцы могли покупать в России всё что угодно, но чтобы иностранец покупал в Москве платье, поверить было очень трудно. „Увидеть такое клеймо на платье иностранца, даже для неопытного контрразведчика, будет вполне достаточным, чтобы за таким иностранцем установить наблюдение“».
«В настоящее время у нас принято на нелегальную работу в Китай посылать товарищей с иностранными паспортами. – подмечал Лебедев. – Это правильно, поскольку их посылают в Шанхай, Тяньцзин и Харбин. В этих городах иностранцев очень много и легко замаскироваться, но если с иностранным паспортом посылать во все другие города Китая, то там мнимому иностранцу замаскироваться невозможно. В провинциальных городах Китая живут по 15–20 иностранцев, а часто и меньше. Все они друг друга знают, как облупленных, знают всё про всех до десятого поколения и всякий вновь прибывший иностранец, становится предметом всеобщего внимания и расспросов, особенно со стороны компатриотов, что неизбежно приведёт к провалу. Для нелегальной работы в провинциальных городах Китая лучше и проще перекрашиваться в наших белобандитов.
Под видом белого можно заниматься мелкой спекуляцией, предлагать от совершенно несуществующих фирм кому угодно, всё, что угодно. Особенно много белых комиссионерствуют по продаже оружия. Конечно, для того, чтобы не вызвать ни у кого подозрений нужно хорошо знать китайские условия и быть знакомым со всякого рода коммерческими делами, ведущимися нелегальными путями между провинциями и с иностранцами.
Работать под иностранца в целях паспортной маскировки лучше с паспортом лимитрофов, безопаснее Эстонии и Литвы, хуже Латвии, к латышам в Китае относятся недоверчиво. При отправке с паспортами лимитрофов, необходимо иметь в Харбине и в Шанхае агентов, близких к представителям этих стран, под поручительство которых можно легко получать визы. В Харбине у меня был завербован агент, работающий и сейчас /литовец/, при помощи которого я получал очень недорого не только польские визы, но и польские паспорта.
В каждом городе Китая с иностранным паспортом можно прожить 2–3 месяца без всякого дела, не вызывая никаких подозрений. После можно начать подыскивать себе службу во всевозможных конторах и предприятиях. Ознакомившись с посетителями кофеен и столовок, можно в таких городах, как Харбин, Тяньцзин и Шанхай создать себе ложный источник доходов от различного рода спекуляций.
Иметь представительства от какой-либо иностранной фирмы несколько хуже, т. к. нужно будет, обязательно, провести две-три операции, иначе вызовет подозрение, что представительство дутое (конечно, если представительство настоящее, тогда картина меняется).
В указанных городах так много всякого люда, торгующего воздухом, что прибавка ещё одного-двух таких же, ничьих подозрений не вызовет, а общительный и ловкий разведчик под этой маркой сможет работать гораздо успешнее, чем под какой другой. Лучшей дутой спекуляцией в Китае является игра на курсе денег. Прочтя в газетах, что курс доллара пал, можно с большим успехом и не вызвав ни у кого подозрения, пустить слух, что вами было куплены иены тогда, когда курс местного доллары был выше и что на этом вы заработали».
Невзирая на всё вышесказанное, подобное положение разведчика никак нельзя было рассматривать как успешную «легализацию», и требовались более продуманные и просчитанные подходы к этому непростому делу, от которого зависели вопрос выживания разведчика в стране пребывания и эффективность его работы.
2.3. «Такие предприятия дадут возможность легального проживания в данной стране сотрудникам агентуры, дадут широкий круг связей для развития работы …» (Из доклада в Совет Труда и Обороны)
Разведывательное управление полагало, что «единственно правильным и солидным способом маскировки… будет создание собственных торговых предприятий, руководимых надёжными лицами».
Общие принципы организации коммерческих предприятий были разработаны на основе уже имевшего у разведки опыта. С начала 20-х годов в этом направлении уже предпринимались первые шаги. Так, 24 апреля 1921 г. Региструпром было принято решение о создании в Польше «экономического фундамента для материального снабжения закордонных агентурных групп». Решение этой задачи предполагало организацию на отпущенную единовременно сумму торгового предприятия и установление связи с официальными и торгово-промышленными кругами. Причём предприятие должно было «носить не характер спекулятивной лавочки, а именно торгового предприятия», приносившего определённую прибыль.
Отсутствуют какие-либо документы, дающие основание утверждать, что это решение было претворено в жизнь, по-видимому, оно так и осталось на бумаге. Зато можно говорить о результатах работы «Русева» (Христо Боев), направленного в Софию в августе 1921 г. в качестве резидента Разведупра. К маю 1922 г. Русеву удалось создать небольшое коммерческое предприятие для торговли с Советской Россией, купить в Турции пароход «Иван Вазов» с целью использовать его для поддержания связи через Чёрное море с представителем Разведупра в Севастополе.
Наряду с задачей создания коммерческих предприятий и фирм для «маскировки наших агентурных органов» и возможного финансирования разведывательных органов, ставилась и другая, не менее важная и независимая от первой – «обеспечение успешного выполнения задач военведа за рубежом – как в области информации, так и в области военных заказов во время войны (выделено мной. – Авт.)» посредством создания за рубежом «собственных» коммерческих структур. Выполнение второй задачи, безусловно, включало в себя и «маскировку» сотрудников нелегальных резидентур.
Необходимость создания таких предприятий обосновывалась следующим образом: «Чтобы обеспечить себя на время войны необходимыми базами для агентурной работы, необходимо было ещё в мирное время создать соответствующие коммерческие предприятия и торговые фирмы. Эти предприятия должны завоевать себе соответствующее положение в торговом мире уже сейчас, имея в виду, что при объявлении войны условия не только затруднят создание новых предприятий, но и не дадут возможности развиваться уже созданным, но не успевшим развернуть свою коммерческую работу фирмам».
Создание торговых предприятий предполагалось не только в тех странах, «где эти конторы исключительно необходимы для маскировки агентуры, а именно в Польше, Румынии, Прибалтике», но и в тех государствах, где производились закупки в интересах оборонной промышленности и РККА – в Германии, США, Норвегии и Франции. Предусматривалось также насаждение «контор в Голландии и Австрии с задачей работы на другие страны» и «на основных транспортных и транзитных путях, а именно, – в Турции, Италии, Дании, Японии и Швеции». При этом подчёркивалось, что создаваемые коммерческие предприятия смогут существовать и выдержать конкурентную борьбу лишь при условии «поддержки со стороны аппарата внешней торговли». «Простое предпочтение, оказанное нашим комиссионным конторам, при наличии равных торговых условий, обеспечило бы им торговый оборот … простая информация … о нашем спросе и внимательное отношение к предложениям этих контор уже обеспечили бы их развитие…».
По оценке руководства IV-го Управления, организационные расходы, оборудование, содержание и некоторый оборотный капитал могли бы уложиться для одной фирмы в сумму 15.000 ам. долларов. Всего же для этих целей на 1926/1927 гг. было выделено 105.000 долларов вместо 160.000 запрашиваемых. Все вышеперечисленные соображения были включены в проект постановления Советского правительства, который был утверждён в марте 1927 г. председателем Совета Труда и Обороны А. Н. Рыковым.
Следует оговориться, что эти предложения были сформулированы и проведены через правительство ещё до принятия решения о переводе разведки на нелегальное положение.
Далеко не каждая попытка создания коммерческих структур за границей приносила положительные результаты. И виной тому были далеко не всегда нерадивые или неспособные исполнители.
В апреле 1926 г. IV-м управлением был направлен в Китай коммерсант Гальтрехт, получивший псевдоним «Художник», с задачей открыть в стране фирму, что и было им сделано.
С самого начала организации руководитель проекта столкнулся с непредвиденными моментами, повлиявшими на развитие этого дела. На создание фирмы, получившей название «ОТЦ», было ассигновано 25.000 долларов, которые её организатор должен был получить в Харбине сразу же после своего прибытия на место. Однако, «пришлось ждать целых два месяца до получения первых 5000 долларов, причём получение этих денег было связано со значительными расходами на длинные телеграммы и разъезды между Харбином и Пекином». «С остатком этой незначительной суммы, – писал в своём отчёте организатор фирмы, – трудно было предпринять, что-нибудь серьёзное, так как и дальнейшие суммы прибывали частично и с большим опозданием».
Местом для развёртывания ОТЦ был выбран Тяньцзинь, так как этот город являлся главным рынком по пушнине. Был создан соответствующий аппарат, открыто несколько заготовительных пунктов в разных провинциях Китая.
Отсутствие оборотного капитала и военные действия в стране сильно отразились на создававшемся деле. Товары прибывали из заготовительных пунктов с большими опозданиями и облагались непредвиденными военными налогами.
В конечном итоге было принято решение искать другие подходы к организации работы и остановиться на экспорте заячьего меха и кишок. Однако в целом с апреля 1926 г. по 1 сентября 1929 г. фирма понесла большие убытки.
Руководитель фирмы неоднократно обращал внимание руководства в Москве, что для этой работы нужен человек с большим коммерческим опытом. Речь шла о помощнике, который должен был бы замещать организатора фирмы на время его отсутствия. На все эти просьбы IV управление отвечало, что такого работника он получит в Харбине, что там имеются даже два кандидата – сотрудники нелегальных резидентур.
В Харбине Гальтрехт застал только одного из них – «тов. Вилли», который ни в коей мере не отвечал такому назначению. Оставался другой – «Гарри», который находился в Тяньцзине. И этот кандидат оказался неподходящим. При отъезде из Москвы организатору фирмы была обещана помощь «Воствага»[188] с его коммерческими возможностями и связями.
В своё время такая же помощь ему была обещана при посылке в Ургу (Монголия) в 1925 г. На протяжении семи месяцев Гальтрехт, посланный открыть фирму в Урге, «не получал ответов ни на свои письма с предложениями, ни на свои телеграммы, и только на телеграфное заявление, что, не получив ответа до известного срока», он выезжает из Урги – «получил ответ с разрешением выехать».
Концессионное общество «Востваг», название которого на русский язык переводилось как «Восточное торговое общество», было образовано Разведупром в 1922 г. в Берлине для создания прикрытия агентурным работникам и решения финансовых задач. Фирма учреждалась с санкции Троцкого и Дзержинского как немецкая с основным капиталом 100 тыс. рублей. Первоначально в качестве её учредителей выступили братья Яновские (настоящая фамилия Эренлибы)[189], сотрудники советской военной разведки польского происхождения. «Во главе фирмы фактически стоит тов. Мрочковский[190] (член партии с 1904 года, не троцкист); директорат состоит из д-ра Злочевера (бывш. Поалей-Сионист) и Девингталя (бывш. Директор АЭГ и бывш. С.-д) (возможно, Жан Федорович Девингталь[191]. – Авт.).. Во главе важнейших отделений стоят партийцы».
«Востваг» был целой эпохой в деятельности военной разведки, и с этой фирмой ещё придётся встретиться в последующем.
Изначально концессионное общество «Востваг» специализировалось по отдельным второстепенным статьям сырьевого и промышленного экспорта – яйцу, птице (пух, перья) и кишкам. С этой целью на территории Советского Союза был создан заготовительный и производственный аппараты (переработочные предприятия). Предприятие приносило прибыль, но не IV-му управлению, а Наркомфину. С 1923 по 1928 г. «Востваг» отчислил Наркомфину 50 % прибыли – 1 522 696,41 руб., а Мосфинотделу – подоходный налог (158 880,58 руб.), многократно окупив вложенные в своё создание деньги.
3 марта 1927 г. начальник Штаба РККА М. Н. Тухачевский направил докладную в Совет Труда и Обороны «тов. Рыкову». «Наша разведка не имеет возможности использования частного капитала, поскольку таковой не имеет выхода на заграничный рынок. – Писал Тухачевский. – Она принуждена создавать для каждого сотрудника индивидуальную маскировку, что затрудняет проникновение к противнику, или же пользоваться официальными, государственными органами за границей. Поскольку нелегальная работа неизбежно связана с периодическими провалами, то это влечёт за собой всякие неприятности и осложнения для данного органа и для государства в целом.
Единственно правильным и солидным способом маскировки, при невозможности использования частного капитала, будет создание собственных торговых предприятий, руководимых надёжными лицами.
Такие предприятия дадут возможность легального проживания в данной стране сотрудникам агентуры, дадут широкий круг связей для развития работы, обеспечат пути связи на военное время и изолируют нашу агентуру от официальных учреждений».
И далее, Тухачевский в своём ходатайстве указывает, что всё-таки основное предназначение «таких предприятий» это обеспечение военных закупок и, в первую очередь, в военное время: «Вопрос маскировки наших военных заказов имеет особое значение. Мы и в настоящее время зачастую не можем совершать военных закупок открытыми официальными путями и принуждены пользоваться посредническими услугами. В военное время мы должны считаться с перспективой полного закрытия для нас иностранных рынков и необходимостью совершать все наши военные закупки посредническим путём, давая грузам фиктивное направление, используя ряд подставных лиц и пр.». «Исходя из этого, следует считать и для этой работы необходимым наличие собственных посреднических и комиссионных контор, созданных на наши средства и руководимых надёжными лицами». – Приходит к выводу Начальник Штаба РККА.
«Задачей таких контор, – отмечает М. Н. Тухачевский, – являлось бы:
а/ маскировка наших агентурных органов;
б/ подготовка нужных связей для проведения импортных операций военведа в военное время;
в/ разработка плана и подготовка путей доставки грузов в СССР во время войны;
г/ информация о состоянии данной отрасли рынка;
д/ содействие в организации связи по линии информации в военное время».
Исходя из вышесказанного, начальник Штаба РККА сформулировал следующие предложения:
«а/ утвердить план создания сети частных контор, способных выполнять импортные заказы военведа во время войны;
б/ приступить в текущем году к организации контор в Берлине, Гамбурге, Амстердаме, Стокгольме, Париже, Лондоне и Варшаве;
в/ выделить для этой цели из кредитов военведа на 1926/27 год 210.000 рублей /105.000 долларов/;
г/ организацию контор возложить на аппарат военведа за границей;
д/ обязать персонально торгпредов реально содействовать развитию экспортно-импортных операций, дающих возможность постепенного укрепления и роста контор, не вынося при этом вопроса об их работе на обсуждение организаций торгпредства или даже членов совета торгпредства».
Докладная в Совет Труда и Обороны была составлена на базе адресованного Тухачевскому письма за подписью Берзина.
На этом документе Тухачевский после доклада его Наркому наложил резолюцию:
«IV [Управление]
Нарком согласен. Мотивировку дать в том числе, что это необходимо, чтобы разгрузить торгпредства от опасного соседства агентуры (Чехословакия).
Тухачевский. 3.III».
«В связи с состоявшимся постановлением ПБ о прекращении отправки за границу оружия в страны Востока, впредь до создания частной фирмы, маскирующей торговлю оружием, – докладывал 7 апреля 1927 г. в Политбюро ЦК ВКП(б) тов. Сталину заместитель председателя РВС СССР и заместитель наркомвоенмора И. С. Уншлихт, – считаю необходимым изложить нижеследующие соображения:
1. Целями маскировки не соответствует ни одно государственное торговое предприятие, так как вывоз оружия от имени такого учреждения не снимает ответственность с правительства СССР.
2. Организация частной фирмы в условиях монополии внешней торговли по тем же причинам не отвечает цели.
3. Не отвечает цели и смешанные общества, поскольку официальным акционером таковых является НКТ.
4. Единственно приемлемой формой, маскирующей вывоз оружия в наших условиях, является иностранное концессионное предприятие[192], за операции которого государство ответственности не несёт».
«Исходя из срочности задания для указанной цели считаю, – указал Уншлихт, – что наиболее подходящим является существующее в СССР с 1923 г. (1922 г. – Авт.) концессионное общество „Востваг“, созданное [с ведома и санкции тов. тов. Троцкого и Дзержинского – зачёркнуто в проекте докладной. – Авт.] для наших разведывательных целей. Это общество пользуется хорошей репутацией на заграничном рынке, имеет солидные торговые связи на внешних рынках и руководящий состав его подобран из надёжных товарищей. [Минусом данного общества является то обстоятельство, что на территории СССР оно вследствие отрицательного отношения к нему, как к концессионному обществу аппарата НКТорга и не конспиративности некоторых ответственных товарищей последнего, частично уже расшифровано – зачёркнуто в проекте докладной. – Авт.]. … в виду не конспиративности некоторых ответственных работников аппарата НКТорга не исключена возможность расшифрования».
В случае использования для маскировки вывоза оружия обществом «Востваг», Уншлихт отметил необходимость реализации следующих мероприятий:
«[а/ Состав правления общества должен быть изменён в соответствии с поставленной ему задачей и необходимости маскировки – вычеркнуто. – Авт.].
а/ Обществу должно быть оказано полное содействие со стороны ответственных товарищей, руководящих нашими советскими органами, в особенности со стороны НКТорга.
б/ Должен быть изыскан способ покрытия неизбежных убытков его по торговле оружием со странами Востока в условиях острой конкуренции с более развитыми в военно-промышленном отношении странами Европы и САСШ. Последнее могло бы быть осуществлено предоставлением ему возможности совершать выгодные операции по импорту и экспорту других товаров.
В виду срочности данного вопроса в скором времени операциями по вывозу вооружения в Китай, Турцию и др. восточные страны. Прошу указаний, не встречается ли со стороны ПБ препятствий к использованию упомянутого общества на изложенных основах».
На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) от 30 апреля 1927 г. было принято решение:
«1. – а) Операции по торговле оружием возложить на концессионное общество ВОСТВАГ.
б) Поручить тт. Уншлихту и Микояну в недельный срок согласовать как взаимоотношения этого общества с Наркомторгом и военной промышленностью, так и способы покрытия его убытков, связанных с продажей оружия ниже себестоимости».
И, действительно, «Востваг» был задействован в организации торговли оружием с Китаем и Монголией, что ставило концессионное общество и его сотрудников под угрозу «засветки», хотя к этому времени данное общество было «частично уже расшифровано».
В первую очередь, расшифровке способствовала торговля оружием концессионным предприятием, расположенным на территории СССР, плюс наличие информации о связи руководства фирмы с разведкой. Проведённая вскоре – в 1929 г. – первая ликвидация фирмы в том виде, в котором она существовала, ситуацию выправить не смогла. В результате спустя десятилетие последовала вторая, на сей раз, окончательная ликвидация структуры (с многочисленными фирмами), созданной на базе «Востваг».
Начало перевода разведки на нелегальные позиции было связано, в том числе, и с последствиями налёта на пекинское посольство. Оно поразительным образом совпало с разрывом отношений Советского Союза сначала с Чан Кайши (апрель 1927 г.), а затем с уханьским правительством (июль 1927 г.) в Центральном Китае и в то же время – с маршалом Фэн Юйсяном на Севере страны. Такой резкий поворот в советско-китайских отношениях привёл в течение 1927 г. к отзыву военных специалистов, что лишило Разведупр широких легальных возможностей по ведению разведки в Китае.
2.4. Тем временем в Китае
Складывавшаяся к маю 1927 г. обстановка (ещё до принятия майских решений Политбюро ЦК ВКП(б)) привела к необходимости реорганизации агентурной сети в Китае:
«20 апреля 1927 г. Заместителю Председателя РВС СССР
тов. Уншлихту
В связи с имеющимися сведениями о возможности захвата КВЖД Чжан Цзо-лином и закрытии наших консульств в Китае, а также приходом к власти правого кабинета в Японии, нами намечен следующий план реорганизации агентурной сети в Китае.
А. В Северном Китае.
1. Все резидентуры переводятся на нелегальное положение (частично уже переведены).
2. Центральной нелегальной резидентурой становится Харбинская – с подчинением ей подрезидентур в Мукдене, Тяньцзине, Пекине, Хайлар и в Дайрене.
3. Для освещения приграничной полосы создаются (организация уже почти закончена) агентурные пункты в районе ст. Пограничная со связью на Владивосток и ст. Маньчжурия – со связью на Читу.
4. Харбинская резидентура устанавливает нелегальную связь с Владивостокским разведпунктом и запасную связь /нелегальную/ с Читой.
5. В качестве личного состава, поскольку работники с советскими паспортами не могут оставаться в пределах Северной Маньчжурии, решено использовать работников, которые могут жить по иностранным паспортам, а также образовавшийся на Западе некоторый резерв иностранцев (немцев, французов). Меры к переброске работников уже приняты.
Б. По Югу Китая.
1. Шанхайская резидентура, находящаяся в районе влияния Чан Кайши, переводится на нелегальное положение.
2. В Кантоне будет создана нелегальная резидентура.
3. Ханькоуская резидентура делается центральной, объединяющей работу Шанхая, Кантона, Чанша и других подрезидентур, поскольку таковые удастся создать.
4. Связь с резидентурами устанавливают по радио – с Москвой, а нелегальную – почтовую – с Владивостоком.
5. В качестве работников используется, по возможности, уже имеющийся там состав и выделяется тов. Семёнов (Николай Александрович Семёнов. – Авт.) (бывший Начальник I отдела IV Управления), в качестве объединяющего всю разведку по Югу Китая лица.
В. Владивосток.
Владивостокский разведывательный пункт делается Центральным пунктом связи, как с севером, так и с югом Китая. …
Начальник IV Управления Штаба РККА
/Берзин/».
В преамбуле донесения Уншлихту «забыли» упомянуть недавний провал в Пекине, который должен был привести к необходимости изменения подходов к организации и ведению разведывательной работы в Китае.
Между тем резидентуры под официальным или полуофициальным (структуры КВЖД) прикрытием продолжали вести разведку в Северном, Северо-Восточном и Центральном Китае, невзирая на все ранее принятые решения Центра.
Захват документов центральной пекинской резидентуры провалил резидентов в Харбине, Мукдене, Калгане, Шанхае, Ханькоу. Провал не сказался только на положении одного Д. Ф. Попова, резидента в Ханькоу при генконсульстве (без занятия официальной должности), которое было открыто при уханьском правительстве (Ханькоу, Учан и Ханьян составляли мегаполис Ухань).
Остальные же резиденты подлежали немедленному отзыву во избежание провокаций со стороны китайских властей. Одновременно требовался тщательный анализ имевшейся агентурной сети, чтобы избежать возможного провала.
В первые апрельские дни, последовавшие за «пекинским провалом (налётом на посольство)» из Харбина в Центр поступали телеграммы за подписью Рахманина и Винарова:
– «МОСКВА, тов. Берзину.
Харбин, 7-го апреля 1927 г.
… в Пекине в настоящее время находится мой сосед, вернётся на днях, пока посылаю туда письмо тайнописью. Художника (Гальтрехт. – Авт.) в Мукдене мы не знаем, связаться с ним не можем. Здесь архив уничтожили, нужное вчера отправили во Владивосток, часть храним наравне с шифром. На места даны соответствующие указания. № 0106.
… В местной обстановке угрожающих признаков пока нет. Прошу сообщить возможные перспективы развития конфликта.
Харбин, 8-го апреля 1927 г. Центральный сосед (Огинский. – Авт.) в Пекине в сохранности, телеграммы нашего полпредства приходят в искажённом виде. … Произведён обыск в Дальбанке и Торгпредстве в Тяньцзине на французской концессии. Приняты меры на случай перехода на нелегальное положение. 9-го или 10-го из Пекина возвращается мой сосед. Информируйте о возможном развитии конфликта. Попробуйте установить связь с Пекином через Тяньцзин …
Марк».
– «МОСКВА, тов. Берзину.
Харбин, 9-го апреля 1927 г. Запасы надёжно скрыты вне консульства.
ВАНКО».
– «МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Харбин, 10 апреля 1927 года. Ожидаются обыск и аресты, возможно (в банке), к личной безопасности меры приняты. Произвели отбор сети, надёжные связи переданы Кучинскому[193], как моему заместителю и Ди[е]душок (Василь. – Авт.)[194], которых считаем не проваленными. Установить, кто провален и степень – затруднительно. Возможный выезд коснётся, в первую очередь, меня и Киевского, и Ванко. Донецкому (Сухоруков В. Т. – Авт.) предложил ускорить выезд. Старых связей в Мукдене Адольф брать не будет. Налаживается связь с Владивостоком, тайнописью поездной прислугой и контрабандистами, для чего в Тародейково и на Пограничной сажаем резидентов, с Читой идёт медленнее.
Марк».
В Харбине в это время находились два брата Дидушок, Василь и Петро[195], и оба сотрудники IV Управления Штаба РККА.
– «МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Харбин, 13-го апреля 1927 года. Кречетов (возможно, П. Е. Скачков, советник в Калганской группе. – Авт.) прибыл в Дайрен, следует во Владивосток; Киевский выезжает завтра во Владивосток. Я выезжаю 16 или 17, меры против внезапного моего (ареста?) принял. Аресты остающихся работников, в результате провала в Пекине, мало вероятны, выезд их поставлен в зависимость от развития конфликта и ваших взглядов на организацию аппарата здесь в дальнейшем. Кроме шифрсвязи, вся работа пойдёт мимо консульства, прошу связать нас с Художником или срочно выслать другого с иностранным паспортом. Телеграфируйте ответ.
Марк»;
– «МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Харбин, 16-го апреля 1927 года. Выехал сегодня в Читу Огинский. Он считает меня проваленным, в провале других работников сомневается. Его мнение, что сеть не провалена. Выезжаю завтра во Владивосток, временно резидентуру передал Кучинскому, но считаю его слабым, связи с агентурой передал Фридриху. Прошу срочно выслать Шмидта. лучше с иностранным паспортом. надеемся устроить его в иностранной фирме, тогда Ван[к]о выедет в Шанхай. Телеграфируйте краткую характеристику китайца из Пекина (Омска. – Авт.), в частности, знает ли он русский язык и наречия китайского, его опыт на нашей работе.
Мильда выезжает 19-го в Дайрен.
Марк»;
11 апреля китайцы, сославшись на телеграмму, полученную из Пекина, предложили руководителю мукденской резидентуры В. Т. Сухорукову выехать из Китая. У Центра были свои виды на Сухорукова, его предполагали использовать для работы в Шанхае – внутриполитическая обстановка в стране пока ещё позволяла перебрасывать проваленных резидентов с Севера и Северо-Востока Китая в его центральную часть.
13 апреля отбыл пароходом во Владивосток через Шанхай резидент в Тяньцзине «К. Силин».
Находившийся в эти дни в Шанхае военный атташе Р. В. Лонгва телеграфировал в Центр:
«Москва, тов. БЕРЗИНУ.
Шанхай, 16-го апреля 1927 г.
1) При настоящем положении для продолжения нашей дальнейшей работы считаю: Гришку (Салнынь. – Авт.) временно оставить в Шанхае резидентом, ему в помощь из Ханькоу вызвать Борового. Тяньцзин послать Петерсона из Ханькоу. Гришке ехать туда не следует, его там знают… 2) Хмелеву и Чусову надо уехать, хотя на время. Если раньше думали, что им можно переехать в китайский город, то сейчас в связи с событиями это бесцельно.
3) Работу Хмелева с удалением коморганизации в глубокое подполье, отъездом руководителей в Ханькоу и прекращением работы В.О. (Военного отдела. – Авт.) надо считать временно парализованной. Её придётся возобновлять новыми путями и людьми, договорившись с ЦК в Ханькоу. Хмелеву пробраться туда вряд ли удастся, лучше всего передать эту работу Галину или Теру в Ханькоу.
4) Если Тонких арестован, то и Железняку в Пекине оставаться не следует. Работу на Пекин может взять Петерсон из Тяньцзина. Прибывший из Ханькоу Григорий (Салнынь. – Авт.) считает, что при такой политической обстановке ни мне, ни Хмелеву сейчас туда ехать не следует».
Фамилия Петерсона, вновь назначенного резидентом в Тяньцзине, неоднократно упоминалась в перехваченной китайцами переписке с центральным пекинским резидентом Огинским, однако это никоим образом не повлияло на решение Центра.
16 апреля 1927 г. из Пекина в Читу выехал «центральный» пекинский резидент А. И. Огинский (до этого Пекин разными маршрутами покинули сотрудники резидентуры). На следующий день во Владивосток выехал харбинский резидент Рахманин («Марк»).
После пекинского провала и отъезда Рахманина во Владивосток, а потом в Читу, удалось сохранить часть харбинской агентуры и даже завербовать новых агентов.
7 мая 1927 года «Маркус» (Касьянов), «временный агент» РСФСР в Харбине, заменивший Марка, докладывал в Москву:
«МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Харбин, 7 мая 1927 года.
ОРГАНИЗАЦИЯ. Из старых сотрудников работает: молодой человек, Александр Иванович, Искандер, завербован в Главном Полицейском Управлении сотрудник, от которого получаем данные о предстоящих арестах, ценный тем, что может получать паспорта русским, советским подданным в Китае. используем это на случай нашего выезда, снабдив остальных для дальнейшей работы сотрудников китайскими паспортами, кроме того, можно любого прибывшего из СССР снабдить паспортом китайского подданного и для легального пребывания здесь. Начали подход и имеется уверенность завербовать Начальника Административного Отдела Управления Главноначальствующего генерала лан, – он же Заместитель Чжан-Хуан-сяна.
СВЯЗЬ. Имеется три проводника из Харбина, Владивостока и Маньчжурии туда и обратно каждых пять дней, перевозка материалов 4–5 листов. Они уже испытаны и пробные посылки удачны. Связь от Маньчжурии к Чите будет лучше налаживаться из Читы или 86 разъезда. Адрес и явку в Маньчжурию по вашему требованию дадим. С Мукденом Семён связь установит почтой – из Мукдена, в случае выезда направляется в Дайрен. Конспиративная квартира и человек для связи имеются, он, равно как и проводники, в случае выезда, будут снабжены китайскими паспортами.
Иностранец прибыл и знакомится с аппаратом. Он через германского консула может устроиться компаньоном одной германской фирмы здесь, которая пока занимается перевозкой и поставкой оружия Мукдену. 10 мая наш иностранец знакомится с делами фирмы и должностью, оформит своё участие в ней. Для этого понадобится 2000 долларов, как пай. Если одобрите этот план, прошу срочно перевести для этой цели указанную сумму.
Мы перешли совсем на нелегальную работу. Подробный доклад и схема организации посылаю Вам через Владивосток. Разрешите вопрос нашего подчинения. Сейчас получаем распоряжение от Вас, из Читы и Владивостока, получается путаница, очень вредная для работы. Также прошу указаний относительно средств, так как у нас часть сотрудников будет оплачивать Владивосток, часть – мы, а часть – не знаем даже кто.
…
Маркус».
Об агенте с псевдонимом «Иностранец» речь пойдёт далее.
С переводом харбинской резидентуры на нелегальное положение она стала центральной. Ей были подчинены резидентуры в Мукдена, Цицикаре и Дайларе и восстановленные резидентуры в Дайрене и Чанчуне.
Шаткое положение уханьского правительства вызывало обеспокоенность резидента в Ханькоу Д. Ф. Попова («Горайского»). Обеспокоенность была связана с отсутствием у него официального статуса в генконсульстве, что могло привести к самоликвидации резидентуры. В начале июня 1927 г. Попов в очередной раз призвал Центр поднять вопрос перед Наркоминделом о выделении ему должности вице-консула, указывая, что данная должность освободилась, и договорённость в консульстве по этому вопросу у него имеется. Однако в связи с начавшейся в июне 1927 г. публикацией его личных и служебных писем А. И. Огинскому (после захвата документов в пекинском посольстве) Д. Ф. Попов счёл своё дальнейшее пребывание в Китае невозможным и запросил разрешение немедленно покинуть Китай.
Центр не возражал против срочного отъезда Попова. Ему предлагалось покинуть Ханькоу ещё до приезда замены.
В июле 1927 г. в исполнение обязанностей нелегального резидента в Харбине вступил Н. М. Кучинский. Считалось, что выпускник Восточного отдела Военной академии РККА 1926 г. Кучинский имел «некоторый агентурный опыт». В помощь Кучинскому планировался находившийся в Харбине «Фриц» – Е. Г. Шмидт[196]. Потом планы Москвы переменились и нелегальным резидентом был назначен Салнынь, которого перебросили из Шанхая. Однако Салнынь в Харбине не задержался и руководство нелегальной резидентурой перешло к Шмидту.
В качестве «пожарника» в этот период выступил напарник Салныня по «активке» – Винаров («Ванко»). 13 мая он направил из Харбина в Москву телеграмму на имя Берзина, в которой сообщил: «Сухоруков в панике бежал из Мукдена, бросил налаживаемую в течение года работу… На днях выезжаю в Мукден по этому делу…». Насколько соответствовало истине, что Сухоруков, вынужденный срочно покинуть город в результате провала в резидентуре, бросил налаживаемую работу – судить трудно. Так же неизвестен и результат посещения Мукдена Винаровым, который собирался ещё посетить Дайрен для ликвидации конфликта и по возможности проехать в Шанхай «для установления связи и тайнописи». Известно только одно – до Шанхая Винаров так и не добрался. Да в этом и не было уже никакой необходимости.
Мукденский резидент «Василий» – В. Т. Сухоруков прибыл в Ханькоу из Харбина в начале июля 1927 г., ещё до отъезда Попова. 14 июля Сухоруков приступил к исполнению обязанностей резидента, а спустя четыре дня его предшественник выехал в Москву. Со стороны Галина – В. К. Блюхера новому резиденту было оказано широкое содействие, что резко контрастировало со всем его предыдущим, в целом негативным, отношением к представителям Разведупра. Так, Блюхер передал Сухорукову трёх китайских переводчиков, имевших связи в местных кругах, ему были переданы также связи с Военным советом и Военным отделом китайской компартии. Открывшиеся возможности позволили Сухорукову уже к 16 августа 1927 г. завербовать агентов в Цзюцзяне, Наньчане и Чанше. Одновременно он попытался организовать агентурную сеть в группе Фэн Юйсяна, но добраться туда оказалось невозможно из-за перерыва железнодорожного сообщения.
В отличие от Блюхера В. Т. Сухоруков не владел ситуацией и не понимал, что после разрыва уханьского Гоминьдана с КПК в июле 1927 г. отношениям с уханьским правительством практически пришёл конец, а значит, и военные специалисты доживали последние дни в Китае.
Такая же участь ждала и советско-китайские отношения на Юге и в Центре Китая. Ничем иным, как элементарным непониманием ситуации, нельзя было объяснить запросы Сухорукова в Центр готовиться ли ему к переезду в Нанкин «…с национальным правительством или туда будет послан специальный резидент». Более того, Сухоруков поставил вопрос об оказании содействия выезду его жены в Китай. Жена в итоге приехала, и не одна, а с трёхлетним сыном.
В сентябре у Сухорукова, наконец, наступило прозрение, и он приступил к ликвидации старой агентурной сети как совершенно непригодной для работы в новых условиях. Относились ли завербованные Сухоруковым агенты к старой сети, сказать трудно. За истекший месяц Сухорукову, как это следовало из его докладов, удалось привлечь к сотрудничеству нового хорошего вербовщика, завербовать агента в ЦК Гоминьдана для работы в Нанкине. Агент был снабжён кодом и должен был направлять информацию в Ханькоу. Была предпринята попытка завербовать начальника Оперативного отдела Военного совета. Сухорукову пришлось ослушаться Блюхера и посылать информационные телеграммы в Москву без его предварительного просмотра.
К 20 сентября 1927 г. Китай покинули последние ответственные представители Москвы – В. К. Блюхер и В. В. Ломинадзе. К тому времени на Родину уже вернулись военные советники при штабах соединений и частей армии уханьского правительства. Часть из них связала в дальнейшем свою жизнь с военной разведкой: В. М. Акимов[197], И. Г. Герман, В. Е. Горев, И. Я. Зенек, И. И. Зильберт, И. К. Мамаев, Ф. Г. Мацейлик, В. Н. Панюков[198], М. Ф. Сахновская[199], Д. А. Угер[200].
В конце сентября в Ханькоу упорно циркулировали слухи о том, что китайские власти предполагают ликвидировать консульство, сотрудников арестовать и выслать во Владивосток. Так как высылка из Китая должна была коснуться всей советской колонии, то Сухоруков на случай своего отъезда решил оставить конспиративную квартиру и резидента-китайца, который должен был присылать информацию в Шанхай тайнописью.
Опасения по поводу закрытия советского генконсульства в Ханькоу не подтвердились. Тем временем Центральный комитет китайской компартии переехал в Шанхай, и Сухорукову по согласованию с Центром была поручена связь с оставшимися членами ЦК. Одновременно он взял на себя обязанности консультанта по военным вопросам.
После восстания в Кантоне (11–13 декабря 1927 г.) в генконсульстве в Ханькоу оставалось несколько сотрудников с семьями, в том числе и В. Т. Сухоруков (всего 10–12 человек). В ночь на 27 декабря Сухоруков получил телеграмму из Владивостока, сообщавшую о перехваченном приказе ханькоуским военным властям разгромить «этой же ночью» генеральное консульство СССР в Ханькоу и арестовать сотрудников консульства. Телеграмма из Владивостока позволила заблаговременно уничтожить все оставшиеся документы и материалы. Сухоруков дал указание радистам привести аппаратуру в полную негодность.
Дальнейшие события, со слов самого Сухорукова, развивались следующим образом. Весь советский коллектив с семьями размещался в трёх небольших двухэтажных зданиях, окружённых двухметровым кирпичным забором. Около полуночи китайские солдаты проникли на территорию консульства. В подъезд дома, где жил Сухоруков, ворвалось не менее взвода солдат, однако взламывать двери в квартиру они не решились, а разместились на лестничной площадке, ожидая рассвета.
Около 8 часов утра солдаты начали бить прикладами винтовок в дверь, сопровождая удары истошными воплями. Пришлось открыть дверь. В квартиру ворвалось с десяток вооружённых солдат, которые бросились обыскивать комнаты, шарить в столах, сейфе, чемоданах. Личные вещи тут же были разграблены. В одном из ящиков письменного стола нападавшие обнаружили свёрток с серебряными китайскими долларами. Начался жадный делёж денег. Во время этой сцены Сухоруков, насколько позволяли ему небольшие познания в китайском языке, пытался объяснить солдатам всю недопустимость их поведения, угрожая сообщить о происходившем в Шанхай. Но его призывы не возымели никакого действия. Разграбив всё, что попалось под руку, и не найдя ни оружия, ни документов, солдаты покинули квартиру.
К счастью, в Ханькоу обошлось без арестов и расстрелов. Сотрудники же генконсульства были высланы в СССР.
Сухоруковым так и не были предприняты попытки создать нелегальную резидентуру, которой можно было бы передать имевшиеся связи.
2.5. Попытки сохранения и развития агентурной сети в Шанхае
События в Пекине имели отголоски и в Шанхае. Был провален шанхайский резидент, сотрудник Генконсульства «Марк» (Ракитин). Против Генерального консульства ожидались провокации.
8-го апреля 1927 г. Ракитин докладывал Берзину: «Вчера вечером наше консульство по распоряжению властей сеттльмента было окружено полицией и белыми волонтёрами. Материал уничтожил, шифр держу в готовности к уничтожению».
Нападению советское Генконсульство в Шанхае так и не подверглось, но Ракитин вскоре выехал в Москву.
Выход из сложившейся ситуации был найден назначением временным резидентом, прибывшего по документам американского гражданина Христофора Лауберга в Шанхай Салныня.
Ханькоуская резидентура, находившаяся под прикрытием генерального консульства при уханьском правительстве должна была послужить объединяющим звеном для нелегальных резидентур, которые только предполагалось ещё создать. Руководящих работников предполагалась искать среди уже имевшихся на месте. А выбор был весьма и весьма ограничен.
Сроки существования самого уханьского правительства были крайне ограничены – всего несколько месяцев, генеральное консульство в Ханькоу при несуществовавшем уханьском правительстве просуществовало несколько дольше – до конца 1927 г. Всё это свидетельство о том, что в Центре не владели информацией о складывавшейся обстановке в Китае в связи с неспособностью оценить её на месте всеми имевшимися на тот момент многочисленными структурами, в т. ч. и разведкой.
Объединить всю разведку по Югу Китая был уполномочен решением Центра в апреле 1927 г. Николай Александрович Семёнов («Алексеев»), направленный в июне 1926 г. начальником разведывательного отдела штаба южнокитайской группы военных советников. Объединять, по сути, было нечего, так как нелегальные резидентуры в Кантоне и Чанше существовали только на бумаге, а деятельность резидентуры под прикрытием генконсульства в Шанхае в течение продолжительного времени вызывала серьёзные и обоснованные нарекания Центра. Сам же шанхайский резидент был провален.
Как бы то ни было, внутриполитическая обстановка в Китае подтолкнула IV-е управление к переводу резидентур на нелегальное положение, ещё до майского постановления Политбюро ЦК ВКП(б).
21-го апреля 1927 г. Салнынь посылает свою первую телеграмму в качестве резидента в Москву Берзину:
«… Наш аппарат временно бездействует, причина – реорганизация передачи сведений. Шифрсвязь Шанхай – Ханькоу работает с перебоями и опозданием на несколько дней. Средства вышлите срочно нам по телеграфу, сообщите нам сколько. Со слов советника Коми, 18-го апреля на банкете в Нанкине в честь конференции выступал Чан Кайши и другие. Содержание речей: обвинение Бородина в захвате власти в Ханькоу, задержание выезда Галина в Нанкин, перехват телеграмм и в расколе Гоминьдана. Борьба не против СССР, но Бородина, его клики и удаления коммунистов из Гоминьдана. Союз с Сун Чуан-Фаном против коммунистов и северян.
С фронта сведений нет. Положение в Шанхае: общее преследование парт и профорганизаций, регистрация и обыски у коммунистов по заводам. Открытие жёлтого генерального профсоюза и ликвидация забастовки. Усиленное посещение штаба Бая японцами. Гри».
Учитывая определённые позиции Военного отдела ЦК КПК в рядах Национально-революционной армии, естественным, казалось, передать наиболее ценные связи в войсках шанхайской резидентуре. Однако, этого не произошло. И виной тому был Г. Н. Войтинский («Григорий»), видный сотрудник Коминтерна, Председатель Дальневосточного бюро ИККИ в Шанхае в 1926 г. В апреле 1927 г. Войтинский находился в Шанхае и 3 мая выступил на V-м съезде КПК в Ханькоу.
Именно он воспрепятствовал передаче связей военной разведке, о чём и докладывал в Центр 22-го апреля «Гри» (Салнынь):
«Лонгва, Хмелев и Чусов 17-го апреля уехали во Владивосток. Остатки аппарата Хмелева расформированы Григорием (Войтинским. – Авт.), люди уехали в Ханькоу. Причина – нежелание Григория доверить нам связь с военными. Григорий был в Шанхае и избегал встречи, 19-го апреля уехал в Ханькоу вместе с китайским переводчиком. Военная организация в Тяньцзине и наша сеть уцелела. Резидент выехал в Москву, связь передал мне.
… Без людей, один не сумею сохранить и реорганизовать аппарат в Тяньцзине и Шанхае. Моё положение здесь считаю не вполне надёжным».
Говоря о китайском переводчике, Салнынь имел в виду И. М. Ошанина[201], проработавшего почти год переводчиком Военного отдела ЦК КПК, а с 1927 г. занимавшего должность драгомана (переводчика устной речи) в генконсульстве Шанхая.
В этот шанхайский период Салнынь чувствовал себя физически и морально опустошённым: принимал «всяческие порошки» и ощущал себя «не нужным никому человеком в Шанхае». Следовало срочно искать ему замену.
Для этого в Шанхай был направлен П. Ю. Боровой, который оформился сотрудником местного генконсульства. Салнынь докладывал Берзину, что передаёт дела шанхайского аппарата Боровому:
«МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Шанхай 1 мая 1927 г.
Познакомил и передаю дела шанхайского аппарата Боровому. Положение его в консульстве оформлено, обстановку работы знает лучше меня, связи имеет большие, с работой справится. Средства оставляю ему минимум на два месяца. Моё присутствие в Шанхае лишняя трата средств. Разрешите выехать во Владивосток наладить связь, а потом в Москву. № 082.
Гри.
II
Гришку нужно освободить;
по всем отзывам он совершенно болен.
До приезда Марка поработает Бородин.
3/VI Берзин».
Апрельский «переворот Чан Кайши» не мог не повлиять на обстановку, складывавшуюся вокруг советских советников в Кантоне:
«МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Шанхай 4 мая 1927 г. Из Кантона приехал советник Елин, связь Кантон – Ханькоу бездействует. Положение советников в Кантоне ненормально, реакция против коммунистов свирепствует, идут аресты. Ли Ту-син заявляет дружбу СССР. Советникам предлагается вести военную работу, не вмешиваться в борьбу против красных. Атмосфера работы невозможная. Советники просят срочно инструкции, что делать: работать, воздерживаться или уезжать. Ответ срочите в Шанхай. № 010.
Гри».
«Приехал человек из Тяньцзина, наш аппарат провален Пекином, китайский переводчик Ду и агент связи Ли скрылись благополучно». – Докладывал «Гри» в Центр из Шанхая 20-го мая 1927 г.
Салнынь, несмотря на своё плачевное физическое состояние, прорабатывал вопрос переброски радиостанций для нужд Военного отдела ЦК КПК в Ханькоу:
«Шанхай 9-го июня 1927 г. На № 806*. Есть возможность за счёт КВЖД и Уссурийской через агентаппарат в Шанхае организовать переброску груза Владивосток – Ханькоу на иностранных пароходах. Наш груз будет замаскирован углем парохода. Для прикрытия операции необходимо забронировать во Владивостоке любой легальный груз на Японию. По выгрузке легального груза в Японии пароход берет японский уголь на Ханькоу. Иностранным пароходом, зафрахтованным агентством КВЖД в Шанхае, Владивосток должен выдать наш и легальный груз по телеграмме Горбатюка[202]. Наши расходы – только компенсация нужных людей, смотря по количеству груза, от 300 до 2.000 рублей. Срочите, одобряет ли проект Громов. Детали переброски груза Владивосток – Ханькоу этим путём в будущем урегулирую во Владивостоке. Сообщить во Владивосток мы шифром не можем. № 022.
Гри.
*№ 806. Об организации отправки радиогруза в Ханькоу.
IV.
Дайте во Владивосток телеграмму с
подробным изложением проекта и просите
срочный ответ.
10/VI Берзин».
«Громов» – сотрудник агентства КВЖД в Шанхае Горбатюк.
Горбатюк не являлся кадровым сотрудником разведки. В Китай он был направлен Народным комиссариатом путей сообщения и уже здесь предложил свои услуги разведке. Горбатюк имел знакомство с Берзиным и при случае ссылался на «приятельство» с ним. В августе 1927 г. он обратился к Берзину с письмом, в котором среди прочих проблем, в основном относившихся к коммерческой деятельности КВЖД, поднимал вопрос своего назначения на должность заведующего агентством КВЖД в Шанхае. В ноябре 1928 г. Горбатюк уже занимал эту должность. «Что касается Шанхая, – писал Горбатюк, – то сообщаю, что поставленные себе задачи – экономическое освещение района, содействие нашим работникам, организация связи – почти осуществлены».
24 июня Салнынь доложил Берзину:
«Выезжаю завтра во Владивосток. № 024.
Гришка».
В начале мая в Шанхае появился ещё один сотрудник IV управления Григорий Иванович Семёнов[203], яркая и незаурядная личность, человек необычайной судьбы. Семёнов признавал за собой: «В своё время он был руководителем боевой организации при ЦК ПСР и организовал покушение на убийство Ленина и, кроме того, организовал убийство Володарского».
Приезду Г. И. Семёнова в Китай предшествовало заседание Политбюро ЦК ВКП(б) от 3 марта 1927 г., на котором среди прочих было принято решение: «Считать возможным командировать в Китай тов. Семёнова для работы в Военном отделе ЦК КПК». Принятие такого решения состоялось «при активной поддержке Бухарина», с которым Семёнова связывали приятельские отношения. В Китае Семёнов действовал под псевдонимом «Андрей». Он заменил Аппена в качестве советника Военного отдела ЦК КПК.
В Китае Семёнов находился считанные месяцы (с начала мая 1927 г. по январь 1928 г.), будучи назначенным «при активной поддержке Бухарина» советником при Военном отделе ЦК КПК. В этой связи «Гри» сообщает Берзину 3-го мая следующее:
«Андрей приехал благополучно. Кое-что установим по линии Хмелева. … За мною усиленно следят хвосты».
Григорий Семёнов развернул в Китае бурную деятельность по подрыву позиций нанкинского правительства:
«МОСКВА, тов. БЕРЗИНУ.
Шанхай 10 июня 1927 г. Срочите Ваше мнение, желательно ли в настоящее время поднять восстание в районе Шанхай – Нанкин в пользу Ханькоу. Командир 26 корпуса Чжоу Фен-чжи предлагает выступить совместно с рабочими, имеет 2 дивизии, около 6.000 бойцов, вооружены, недостаток патронов. Уверяет, если Ханькоу может послать надёжный корпус на Нанкин, то, возможно, занятие Шанхай – Нанкин. № 023.
Андрей.
Копию можно в 2 адреса:
т. Ворошилову и в ЦК
т. Молотову.
10/VI Берзин».
Своей директивой от 30 июня Москва запретила поднимать восстание в Шанхае.
25 июня Семёнов отправил доклад о проведённой работе с момента своего прибытия в Шанхай. «Здесь я работу немного наладил. В общем, состояние военки далеко не отрадное. Нужно ещё проделать большую работу. Я дал только некоторую зарядку», – писал Г. И. Семёнов, давая оценку работы своего предшественника.
Семёнов приступил к организации «рабочих пятёрок» на шанхайских заводах. За короткий срок им было сформировано 30 таких пятёрок. Однако остро не хватало оружия. Чувствовался и недостаток в людях. Семёнов просил направить из Москвы человек восемь китайцев, а также для закрепления организационных связей он дважды просил «прислать сюда двух девиц – Алексееву Женю и Шиф (работает в немецкой секции Коминтерна)». В случае отказа последних или наличия препятствий к их отправке Семёнов настаивал на присылке других сотрудниц, «но приблизительно такого типа». Требовалось знание французского и английского языков. Он также просил немедленно направить в своё распоряжение семью Бейтель (возможно, Петр Августович Бейтель[204]) «для организации бара и для техники». Семёновым были подобраны квартиры для явочных встреч и помещение для размещения фотолаборатории.
Вёл Семенов, по его выражению, и «антиработу» – организовывал выпуск прокламаций на английском и французском языках, рассчитанных на разложение иностранных частей, дислоцированных в Шанхае. Регулярное их издание произвело сильное впечатление на местное общество и подняло на ноги всю полицию.
Пытался Г. И. Семёнов наладить информационную работу, которая, по его признанию, «хромала на все ноги». При каждой встрече с китайскими членами Военного отдела он настойчиво доказывал им необходимость создания «…правильно налаженного информационного аппарата», чтобы «…знать все, что делается в лагере противника». Семёнов даже направил в Центр доклад «…французского товарища о состоянии и условиях жизни французских военных сил». Одновременно он приступил к налаживанию информационных связей с корпусом Чан Кайши.
«Напоминаю в третий раз о важности направить в армию Фына (Фэн Юйсяна. – Авт.) в качестве полномочного советника т. ЗЕЙБОТА. Думаю, что его пребывание там было бы чрезвычайно полезно», – докладывал в Центр Семёнов.
Налицо был разительный контраст с аморфной деятельностью его предшественника. В одном из своих писем Семёнов назвал свою деятельность «дворцовым переворотом».
Тем временем у Семёнова зрели новые планы. «Сегодня вернулся в Шанхай. Моя ошибка, что слишком задержался в Шанхае. Выезжаю 18-го в Кантон, Сватоу для организации восстания. – Докладывает он в Москву 16 августа. – Уверен в успехе красной экспедиции. Нужна только своевременная переброска оружия и денег. Требуется (немедленно?) 5.000 долларов. Хочу 2.500 взять в Кантон. …».
На сей раз запрета на организацию восстания не поступило.
Вопрос о деньгах для Семёнова к этому времени был решён положительно. 21 июля 1927 г. Политбюро ЦК ЦКП(б) приняло решение: «…3) Отпустить 5 тысяч долларов в распоряжение т. Андрея».
Влас Степанович Рахманин («Марк») прибыл в Шанхай только 2 августа 1927 г. и был назначен секретарём генконсульства вместо Борового. Последний рвался работать в китайских частях и выражал желание поехать в Кантон. Себя он в Шанхае не видел. «Пусть едет в Кантон», – наложил резолюцию по этому поводу на телеграмме из Шанхая Берзин.
В середине августа в Шанхае находился агент Тяньцзина Ли, владелец лавки. Через него Боровой начал устанавливать связи с тяньцзинской агентурной сетью. До сих пор не было ясности провалена последняя или нет. Как выяснилось впоследствии, отдельные агенты тяньцзинской резидентуры не были затронуты провалом (включая и вышеупомянутого Ли) и были включены в шанхайскую агентурную сеть.
«Марк» тем временем запрашивает о выезде нелегального помощника резидента Рихарда Штальмана («Рихарда»)[205] и сообщает явку для него: «Центрсоюз к Ваксману с целью найма помещения для конторы, явится от имени господина Портера». Одновременно он просит о помощи: «Необходимо начать разведку у англичан и японцев, людей абсолютно нет. Прошу вербовщика с опытом работы».
В состав всё ещё легальной резидентуры под «крышей» генконсульства в Шанхае входили (помимо Рахманина) переводчики Портнов (сотрудник генконсульства) и вновь прибывший Яранцев (сотрудник торгпредства), а также сотрудник агентства КВЖД в Шанхае Горбатюк («Громов»).
Был ещё один сотрудник резидентуры, из недавно прибывших, переводчик, некий «Ещ.», которого «Марк» предпочитал не привлекать к агентурной работе в силу его полной неподготовленности. К Портнову у «Марка» были большие претензии, связанные как с отсутствием у него агентурного опыта, так и неудовлетворительным знанием китайского языка.
8-го сентября 1927 г. «Марк» информирует Центр: «За Портновым постоянная слежка – результат полутора годовой несовершенной конспирации. Строить на нём новые связи рискованно. Помимо того, он малограмотен, не знает местного наречия, почему не может непосредственно руководить агентами. Необходимо ускорить командирование сюда Кречетова, который будет устроен в штат Консульства. Портнов более подходит для работы на север».
Кречетов это тоже переводчик, который, по мнению «Марка», знал китайский язык много лучше Портнова и был бы полезнее в Шанхае.
Странно, в Шанхае не пригоден работать, а для работы на Севере Китая вполне соответствует.
О каком-либо переводе зарубежной работы на «нелегальные рельсы» говорить не приходилось.
14-го сентября «Марк» продолжает настаивать на присылке Кречетова, который ему необходим именно в Генконсульстве, так как он не может доверять перевод всех материалов имеющемуся переводчику-китайцу. Одновременно он сообщает, что им посланы два агента-вербовщика в Нанкин, а также в Шандунь «для организации работы по части местной сети». В качестве «запасного» резидента Марк просит срочно командировать иностранца с опытом работы.
22-го октября 1927 г. «Марк» присылает в Центр описание агентурной сети Шанхайской резидентуры:
«Шанхайская резидентура. Агенты: № 1 – фамилия Чен, кличка Жорж, секретарь командира 2 корпуса, имеет хорошие связи в верхах, образован, владеет английским и французским, принят от Ханькоу с окладом 350 мекс. долл., ценный информатор. № 2 – фамилия Ду, кличка Петров, бывший переводчик из группы 2 народной армии, вербовщик, Связан с № 3 и 4, с окладом 125 мекс. долл. плюс 25 на боя, работал в Тяньцзине. № 3 – Бу Клю-тай, кличка Гай, знаю его по Харбину, куда он был командирован Пекином летом 1926 г. по делу организации хунхузов с окладом 100 кит. долл., информатор, начал работать в конце августа, имеет связи в военных кругах, командирован в Нанкин. № 4 – Гао Тун-чжу, кличка Тан, советник 33 корпуса, брат № 2, в настоящее время пробуем перевести на службу в Штаб Хо Ин-цина или Бай Сун-чи, работает с 1 октября, оклад пока не установлен, имеет хорошие связи. № 5 – Чжан, кличка Блюм, коммунист. Работает здесь около года, оклад 70 кит. долл., информатор, переводит письма тайнописи из Шандуна, связи в военных кругах слабые, проверен. № 6 – Ли Цзо-чи, рекомендован Блюмом, связист, пока связан с №№ 2,5 и 8. № 7 – кличка Учитель, работает около года, находится в Нанкине, слабый, оклад условный в 40 кит. долл. № 8 – Ли, кличка Миша, работал в Тяньцзине, теперь через него связаны с Шандунским звеном, оклад 60 кит. долл. № 9 – в Главном Штабе в Цзинани, информатор, оклад 40 кит. долл. № 10 – в Штабе 3 Корпуса шандунской армии, оклад 40 кит. долл. № 11 – Ли, начальник Шандунского звена, бывший военный, оклад 80 кит. долларов, находится в Цзинани.
Ликвидированы: 1) Фамилия Ню, переводчик, приходивший в консульство, оклад 105 кит. долл. 2) По-видимому, фиктивный агент в Ханькоу, оклад 50 кит. долл. Оба – 1 ноября.
Вербуются: стенографистка ЦК Гоминьдана в Нанкине посредством № 1 и бывший советник 33 корпуса, теперь переходит служить к Хэ Инцину (в 1925 г. – командир 1-й дивизии 1-го корпуса НРА, в 1926–1927 гг. – командующий 1-го корпуса НРА – Авт.)».
Среди агентов был и агент № 3 (Гао), лично привлечённый «Марком» к сотрудничеству летом 1927 г.
Состав агентурной сети поначалу производил определённое впечатление. Однако в подавляющем своём большинстве это были «бумажные тигры» – впоследствии сам Рахманин признал невысокую эффективность своих агентов.
С агентами была предусмотрена следующая организация связи, пока ещё не опробованная. Донесения №№ 2, 5 и 8 и связанных с ними агентов должны были передаваться № 6 в парикмахерскую (мужская и дамская), откуда доставлять эти донесения «Марку» должна будет Мария. Связь с № 1 через вновь прибывшего переводчика Яранцева («Ухмов»). Личные встречи предусматривалось проводить на «2 наших квартирах». Системой связи предусматривалось посещение Портновым («Поге») квартир агентов №№ 2 и 8.
Таким образом, поступление агентурных материалов осуществлялось через сотрудников официальных советских представительств в Шанхае, к тому же не имевших опыта агентурной работы. Портнов, невзирая на замечания, высказанные в его адрес Рахманиным, по-прежнему привлекался к организации агентурной связи.
В связи с оживлением коммунистического движения в Центральном и Южном Китае отношение нанкинского правительства к СССР всё ухудшалось. Работа советских консульств протекала в особо тяжёлых условиях: исходящая и входящая почта задерживалась военной цензурой, консульства фактически лишены были связи с Центром.
В то же время иностранной прессой была развернута кампания против консульств СССР с призывами организовать антисоветские выступления в день десятилетия Октябрьской революции.
7 ноября 1927 г. советское генконсульство в Шанхае, находившееся на территории международного сеттльмента, подверглось налету русскими белоэмигрантами.
Парадную дверь генконсульства, как вспоминал один из очевидцев, закрыть, почему-то не успели. Со стороны речки Сучжоу под стенами генконсульства на барке, стоявшем на канале, соорудили виселицу и подожгли подвешенное чучело «коммуниста». Электричество было отключено, и на одном из окон верхнего этажа от керосиновой лампы вдруг загорелась портьера. Это придало смелости разъярённой толпе, и несколько человек ринулись к парадным дверям, намереваясь ворваться в здание генконсульства.
Спасла сотрудников счастливая случайность. Напротив парадного входа был установлен неисправный пулемёт «максим», который незадолго до этого оставили в здании спасавшиеся от преследований повстанцы-коммунисты. При виде пулемёта белогвардейцев-эмигрантов охватила паника, и они отпрянули назад, началась давка, в которой раздавили несколько человек. Воспользовавшись замешательством и страхом нападавших, сотрудники генконсульства сумели закрыть парадную дверь, забаррикадировать её железным щитом и припереть толстыми стальными стержнями, а наверху тем временем удалось потушить огонь.
Не обошлось и без применения оружия сотрудниками генконсульства. Это, по всей видимости, и явилось решающим фактором в обороне советского учреждения. Заведующий бюро информации генконсульства Людвиг Мадьяр (настоящее имя – Лайош Мильхофер или Мильгорф), вооружённый револьвером, был в числе нескольких сотрудников, державших передовую линию обороны – непосредственно у входа в здание. Был момент, когда тяжёлые двери подались и погромщики ворвались внутрь. Мадьяр и его товарищи не дрогнули и продолжали стрелять. Это создало перелом, толпа обратилась в бегство. Только когда всё было кончено, появилась английская полиция сеттльмента.
Во время налёта Рахманиным были уничтожены имевшиеся у него агентурные материалы и шифры.
15 ноября Б. Б. Бортновский, помощник начальника IV управления и одновременно начальник 2-го (агентурного) отдела, сообщил в Шанхай, что человек, намеченный для Ханькоу, выехал. Кличка – «Алексеев». Установить кто скрывался под псевдонимом «Алексеев» («Алексей», «Густ», «Август») не удалось (не путать с «Алексеевым» – Николаем Александровичем Семёновым). В одном из отчётов, о нём можно прочитать следующее: «Алексеев-Семёнов, которого мы все считали скромным юношей, показал себя там (Шанхай. – Авт.) как довольно распущенный и легкомысленный человек».
Спустя четыре дня, 19 ноября, новая телеграмма в Харбин, предназначенная для Ольги: «Когда Вам явится Алексеев передайте ему, что его обе явки не годятся. Сообщите ему новую: должен явиться агентство КВЖД заведующему Горбатюку, адрес Сечен-Род, 29. Должен сказать, что пришёл продавать грузовой пароход, после чего спросить Михаила».
«Ольга» – Ольга Александровна Миткевич[206] (Александрович) в 1927–1928 гг. была представителем Профинтерна в Китае.
Подобные указания являлись попиранием требований конспирации: нелегальному работнику предписывалось установить связь с официальными советскими представителями в Китае.
Широкое использование представлявшихся легальных возможностей за рубежом, в том числе и в Китае, привело в 1927 г. к тесному переплетению связей представителей международных организаций и разведки. Такое переплетение связей было основано на давнем знакомстве, предыдущей совместной работе, землячестве и, наконец, на осознании своей высокой миссии как представителей передового отряда коммунистов молодого Советского государства.
И все эти отношения продолжали сохраняться и после 1927 г., невзирая на запреты Центра, что являлось основанием для расконспирации сотрудников разведки, в первую очередь со стороны представителей международных организаций в Китае. И более того, Москва в лице руководящих органов разведки и международных организаций, в первую очередь Коминтерна, сама принуждала использовать сформировавшиеся связи для решения рабочих вопросов. Разрубить подобный «гордиев узел» в Китае не удалось никому ни в 1927 г., ни на протяжении последующего пятилетия.
Подобная ситуация представляла собой мину замедленного действия. И ещё одна особенность, вытекавшая из переплетения связей представителей Москвы в Китае, – сложность идентификации их принадлежности к военной разведке: в лучшем случае выявленные посланцы Москвы проходили в глазах полиции как представители Коминтерна.
Встреча с Ольгой Миткевич в Харбине состоялась, и в начале декабря 1927 г. «Алексеев» прибыл в Шанхай.
8 декабря 1927 г. Рахманин подвёл итог своего четырёхмесячного пребывания в Шанхае. «Срок, по его оценке, достаточный, чтобы добиться известных результатов, однако последние ещё очень малы».
«За истекшее время», с 22-го октября, «I. а/ Обратно выехал в Хубэй – Жорж, б/ От ЦК получен законспирированный коммунист, толковый работник, он человек здесь новый, без связей, которого теперь мы вводим в Гоминьдан с последующим устройством его в одном из местных парткомов /на техническую работу/, – кличка „Сынок“, жалование – 60 д.в./Завербован упоминавшийся ранее советник 33-го корпуса, которому, однако, ещё не удалось устроиться здесь на службу в одном из местных Штабов. Жалование – 100 д. г/ Взят на нашу работу бывш. переводчик З-та, в качестве переводчика материалов, работает вне нашей главной конторы, оклад – 100 д., кличка „Джон“. д/ Договорились о работе с женой „Жоржа“, она проживёт в Нанкине, состоит преподавательницей гимназии, одновременно работает в полит. комитете /какой-то правит. ком-т, точно выяснить не удалось/, имеет связи, кличка „Куня“. оклад – 100 д. е/ Начал работать один компрадор Громова, достаёт документы и отвечает на задания, но дать ему оценку ещё преждевременно. Работает одну неделю, запрашивает к тому же солидное жалование, которое может и не оправдать. Пока пробуем без всяких условий.
В общем, число с/с (секретных сотрудников. – Авт.) достигло приличной цифры, на этой основе уже можно работать и развивать дело в дальнейшем, но понадобиться ещё известное время, чтобы прилично организовать работу».
«Марк» считал, что «те условия, в которых мы находимся теперь, не только не нормальны, но прямо не возможны». По-прежнему связь с большей частью агентов производилась через Портнова (Поге). «Из имеющихся здесь двух других переводчиков /Ещ- и Яр[анцев]/», которые продолжали «оставаться нашими работниками», «Марк» частично привлекал второго для связи с «Сынком» и «Джоном». «Но и Е. и Я., – вынужден был признать Рахманин, – плохо говорят по-китайски, в частности, совсем плохо по-шанхайски. Они понимают китайца и бывают поняты последним только „приблизительно“, а это создаёт недоговорённости, недопонимание, отношения делает напряжёнными. Этим же страдает и Поге, для него беседа с китайцем на политическую тему непосильна, не свободно ориентируется в местной обстановке и не знает военно-политической китайской терминологии. Это обстоятельство мы частично начали преодолевать тем, что задание на пиш[ущей] машинке поступают к Джону, он переводит на китайский язык для дальнейшего направления. Это медленно и сложно, но будет продолжаться до приезда Кре-ва (переводчика Кречетова. – Авт.)».
Использование Портнова с 7 ноября на агентурной работе стало затруднительным. Его фамилия была опубликована в местной газете «Россия», «как стрелявшего, как работающего „по разложению белой эмиграции, … как одного из виновников взрыва собора в Софии, с такими выпадами: „Этот негодяй“ и т. п.“. Оснований к этому не было никаких. Однако Портнову пришлось перебраться с частной квартиры в Генконсульство. „Неудобства“ этого были очевидны. Но „Марк“ продолжал его привлекать к обеспечению связи с агентами, хотя и допускал, что „его выезды не могут быть часты“. Генконсул же настаивал на срочном откомандировании Портнова. В конечном итоге, Портнов был отправлен в Тяньцзин в качестве „нелегального резидента“, где очередной раз в 1929 г. был провален.
Рахманин признавал, что в течение последнего месяца заметно снизилось количественно и качественно получаемая информация. „К тому же, такой запутанной, скорее беспорядочной обстановке здесь как в настоящее время трудно представить. Она буквально не по силам нашим молодым, не натасканным сотрудникам, почему сведения зачастую противоречивы, малозначительны и даже маловероятны. В этих сведениях источники отзываются на злобу дня или отвечают на задания. Важнейшее я передаю по телеграфу, из остального, что не теряет своего значения буду составлять периодические информ[ационные] доклады, в духе сделанных Вам указаний. В настоящее время я этого послать не в состоянии, т. к. во время налёта было всё уничтожено и до последнего времени я возился с восстановлением шифрсвязи“.
В одной из телеграмм „Марк“ указал, что его устроила бы ежемесячная смета в 2.000 ам. долл., поскольку же из Центра не последовало никаких возражений, он и исходил из этой цифры при развёртывании работы. Рахманин обращал внимание, что крупные суммы у него „съедают иждивенцы /по отчётам 2.000 р./“. Таковым, в частности, являлся Рихард, который ожидал в Шанхае Андрея. „Использовать Рихарда для работы не представляется возможным, – докладывал „Марк“, – он не знает ни английского, ни китайского яз[ыков], сделать его „квартирой“ нет смысла“. К иждивенцам Марк отнёс и приехавшего „Алексеева“, которого он задержал в Шанхае до его отъезда в Ханькоу, „чтобы натаскать на технике работы“.
9 декабря 1927 г. была перехвачена телеграмма Ван Цзинвэя (того самого „левого“ гоминьдановца, с которым на протяжении многих лет заигрывали советские представители в Москве и в Китае), направленная из Шанхая в Кантон: „Советское консульство является штаб-квартирой коммунистов. Мы ждём, что вы произведёте обыск и выгоните советского консула. Все коммунисты подлежат аресту. Это важнейшая задача момента“.
Такой резкий выпад в сторону советского консульства был обусловлен тем, что Ван Цзинвэй получил сообщение о готовящемся восстании.
Подготовка к выступлению в Кантоне началась с момента „наньчанского похода“ – 5 августа 1927 г. Судя по всему, расчёт строился и на поддержке, которую должны были оказать восставшим части, отправившиеся из Наньчана в направлении провинции Гуандун.
В ноябре – декабре вооружённую борьбу за контроль над Гуандуном и его столицей против гуансийских войск Ли Цзишэня и Хуан Шаосюна вели гуандунские генералы Чжан Факуй и Хуан Цисян (поддержанные Ван Цзинвэем они захватили власть в Кантоне 17 ноября 1927 г.).
Взаимное ослабление соперничавших друг с другом милитаристских группировок в Гуандуне породило миф о лёгкости и успешности совершения восстания в Кантоне и установления там советской власти.
Следуя этому мифу, Политбюро ЦК ВКП(б) санкционировало предлагавшийся представителем ИККИ в Китае Г. Нейманом, план восстания, считая, что в Китае сохраняется „непосредственная революционная ситуация“ и „революционный подъём“.
Эти установки питали путчистские взгляды и настроения, охватившие большинство руководства КПК. В свою очередь представители ИККИ черпали в этих настроениях и соответствующих оценках китайских лидеров, чьей информацией они по преимуществу располагали, аргументы в пользу таких оценок ситуации и рекомендаций по тактике действий КПК.
Подобные взгляды разделяли далеко не все советские представители в Китае. 29 ноября 1927 г. генконсул СССР в Кантоне Б. А. Похвалинский[207] (в 1932–1934 гг. – начальник сектора 2-го отдела IV управления Штаба РККА) телеграфировал Л. М. Карахану:
„Курс на немедленное восстание ошибочен, ибо на захват и организацию власти в Кантоне сил у партии нет. Попытка же восстания может привести, кроме бесцельной резни, только [к] ликвидации теперешних переворотчиков (имелась в виду группировка Ван Цзинвэя – Чжан Факуя. – Авт.), которые, несмотря на свою реакционность, являются обособленной группой в Гоминьдане, судьба которых и так сомнительна в борьбе против стягивающегося вокруг них гуансийского кольца… Веселов“.
В организации восстания видную роль играл и „Андрей“. „Ещё в сентябре было организовано Информационное бюро при Военной комиссии (Военный отдел ЦК КПК. – Авт.)“, которое, по утверждению Семёнова, „…прекрасно наладило свою работу“.
Копии всех приказов и планов по организации захвата власти Чжан Факуем в Кантоне 17 ноября 1927 г. были заблаговременно получены разведкой. Важная информация поступала и в последующем.
Так, в телеграмме Неймана, направленной в Москву 9 декабря, среди прочего говорилось:
„Шансы на захват значительные, удержать Кантон чрезвычайно трудно. Но надеемся справиться, пользуясь борьбой милитаристов, размахом [выступлений] рабочих, разложением солдат и крестьянским восстанием. …
Прошу настоятельно ваших немедленных указаний, считаю восстание вполне назревшим, отсрочка изменит к худшему соотношение сил, так как войска железных возвратятся, наши же будут отосланы и будет создано серьёзное правительство Ван Цзинвэя вместо теперешнего междуцарствия. Победа рабочих имела бы неизмеримое значение для всего Китая.
Здешнее консульство ведёт гнилую паническую линию переговоров с Чжан Факуем и отказа от восстания“
В тот же день и ранее приведённой выше телеграммы получена следующая шифрованная информация:
„Если не получим ответа на сегодняшнюю телеграмму, выступаем в понедельник утром (12 декабря. – Авт.)
Н О Й М А Н“.
И Политбюро приняло решение поддержать предложение о немедленном выступлении:
„ОПРОСОМ ЧЛЕНОВ ПОЛИТБЮРО
от 10.XII.1927 г.
Слушали: 5.
О Китае.
Постановили: 5. – Послать следующую телеграмму:
„Кантон Морицу, копия Шанхай Ольге.
Телеграммы о кантонских делах получены. Ввиду наличия определённого настроения в массах и более или менее благоприятной обстановки на месте, не возражаем против вашего предложения и советуем действовать уверенно и решительно“.
СЕКРЕТАРЬ ЦК И. СТАЛИН“.
„Мориц“ – Г. Нейман; „Ольга“ – Ольга Миткевич.
10 декабря была получена информация о состоявшемся в этот день совещании в штабе Чжан Факуя, на котором было принято решение: „Перебросить немедленно 2-ю дивизию и часть 26-й дивизии в Кантон для разоружения этого полка (учебного полка, который готов был перейти на сторону „красных“. – Авт.) и для полной ликвидации профсоюзных и коммунистических организаций“.
Однако эта информация не только не остановила подготовку к выступлению, но, наоборот, подстегнула заговорщиков. Восстание началось на день раньше – на следующий день, 11 декабря, – при „благославлении“ Москвы.
Кантонское восстание, как и наньчанское выступление, было чистой авантюрой и не могло не потерпеть поражения. Правда, на этот раз организаторы восстания с советской стороны (и представитель ИККИ „Мориц“ – Нейман, и „Андрей“ – Семёнов) были информированы о намерениях противника и даже сделали соответствовавшие выводы, но всё равно подняли китайских коммунистов и рабочих на самоубийственное выступление.
11 декабря 1927 г. в Кантоне началось восстание рабочих, к которым присоединились солдаты учебного полка. На следующий день весь город был в руках повстанцев. Созданное народное правительство Кантона (Совет народных комиссаров) во главе с коммунистом Су Чжаочжэнем приняло декреты об аннулировании неравноправных договоров, о безвозмездной передаче крестьянам помещичьей земли, введении 8-часового рабочего дня, создании из рабочих дружин частей Красной армии.
В момент восстания произошло то, что происходило всегда в подобных случаях: противоборствовавшие стороны временно объединились – Ли Цзишэнь прекратил боевые действия против Чжан Факуя и направил части подчинённого ему генерала Ли Фулиня, против восставшего города. То же сделал и Чжан Факуй, повернув часть своих войск на Кантон. 13 декабря войска Ли Фулиня, переброшенные на судах под английским флагом, захватили столицу Гуандуна. Началась кровавая расправа над восставшими. В течение трёх дней было казнено семь тысяч человек. Часть повстанцев сумела уйти из города, и соединилась с партизанскими отрядами.
В то же время, в последний день восстания (как выяснилось впоследствии), в докладе начальника IV управления Штаба РККА Я. К. Берзина всё ещё допускался благополучный его исход. В докладе отмечалось:
„Рабоче-крестьянская власть поставлена под угрозу разгрома контрреволюционными силами Гуандуна и вооружённых сил Гонконга. Положение может спасти героическое напряжение рабочих и крестьян, а также своевременность нашей поддержки оружием, деньгами и людьми.
Необходима немедленная поддержка с нашей стороны инструкторами. В первую очередь должны быть использованы наши резиденты (3 чел.).
Необходима поддержка деньгами, имеющимися в Шанхае.
Необходима поддержка оружием.
Необходима немедленная мобилизация общественного мнения рабочих и крестьян всего мира в целях противодействия возможной интервенции империалистов. Помимо общеплановой работы в этом направлении, необходимо, чтобы ИККИ, Профинтерн и Крестинтерн выпустили воззвания с призывом к поддержке рабоче-крестьянской власти Кантона.
Необходимо дать отчётливые политические директивы Центральному комитету ККП, в частности в вопросе о крестьянском движении, дать лозунг полного разворачивания крестьянского движения под лозунгом „национализация земли““.
Причина неадекватной оценки подготовки и хода восстания – отсутствие источников информации, по словам самого Берзина – „отрывочные данные наших источников“. А информация докладывалась тогда, когда ничего изменить уже было нельзя – восстание в Кантоне было разгромлено.
Если Семёнов и располагал информацией, то он, как и его предшественник Аппен, не считал нужным докладывать её в IV-е управление. А от него, как и в случае с его предшественником, никто этого и не требовал.
Уже после подавления Кантонского восстания С. С. Иоффе, секретарь наркома по военным и морским делам и председателя РВС, в своём письме от 6 января 1927 г. В. И. Соловьёву (настоящая фамилия Райт), заместителю заведующего Восточным отделом ИККИ, сделал два вывода:
„1) Мы не собирались справлять именины и на Антона, и на Онуфрия[208]. У нас была определённая точка зрения, мы её защищали. Вместе с тем, когда началось восстание, мы никогда не говорили: не надо браться за оружие.
2) (События показали, что мы плохо информированы. Теперь источники информации почти иссякли. Важнейшая задача – наладить информацию“.
Первый вывод свидетельствовал о том, что военное ведомство не подталкивало китайских коммунистов к выступлению, но и не отговаривало от восстания. Второй вывод не нуждается в комментариях – это прямой упрёк, в том числе и в адрес разведки. Первый же вывод свидетельствовал о недостаточной информированности С. С. Иоффе – военное ведомство и ИККИ как раз подталкивали китайских коммунистов к выступлению.
15 февраля 1928 г. по возвращении в Москву Семёнов выступил на расширенном заседании Президиума Коминтерна с докладом „О Кантонском восстании“, специально посвящённом причинам поражения „Кантонской коммуны“.
Г. И. Семёнов постарался сформулировать ответы на поставленные им же самим вопросы: „Что послужило причиной поражения? Почему Кантонское восстание было неудачным?“. „Андрей“ счёл нужным сформулировать объективные и субъективные факторы, приведшие к провалу восстания, и связь между этими факторами.
„Здесь, конечно, есть ряд объективных факторов“, отметил Семёнов и перечислил их:
1) большой перевес военных сил противника; 2) неумение рабочих владеть оружием (процентов 75) и строить баррикады, во время атаки рабочие, за неумением владеть оружием, стреляли по своим солдатам; 3) в момент восстания объединились все реакционные силы. Ли Цзишэнь временно прекратил военные действия против Чжан Факуя. Колоссальную помощь оказывали белогвардейцам империалисты. Открыто под английским флагом перевозились лифулиневские войска с одного берега на другой и т. д.; 4) слабость нашей военной организации. Работа среди армии противника всё время была архи-скверной. Это один из больших недостатков в работе Киткомпартии. Военная работа всегда стояла на заднем плане и 5) жёлтая профорганизация Союз механиков, насчитывающий до 5 тысяч членов».
Однако, «учитывая эти объективные факторы», тем не менее, Семёнов счёл возможным утверждать: «Ревком правильно сделал, что решил выступить». «Решающим моментом поражения, – по мнению Семёнова, – были факторы субъективного характера, которые зависели от нас, а не от общего положения вещей. Понятно, если бы объективных факторов не было, то тогда субъективные факторы не сыграли бы такой решающей роли в поражении».
Такими субъективными, чрезвычайно важными факторами, по утверждению Семёнова, в том числе явились следующие:
«1) План восстания не был продуман до конца. Были сделаны две важные ошибки, которые сыграли очень важную роль: во-первых, нужно было в начале восстания взять Дуншань (пригород Кантона, где живёт кантонская буржуазия) и захватить мозг реакции, т е. Чжан Факуя и его штаб. Этого сделано не было, что дало возможность головке реакции перебраться на остров Хэнань, снестись со своими частями и организовать наступление на красный Кантон.
…
3) Слишком долгая задержка по осаде 4-х пунктов. Они были взяты только к середине второго дня. Необходимо было, оставив маленькие отряды красной гвардии около этих пунктов, все свои силы бросить на атаку против острова Хэнань, арсенала и т. д., не давая противнику собраться с силами.
Задержка в 1–1,5 дня дала возможность противнику собраться с силами перейти в атаку. Это была одна из основных ошибок. Нужно было в первый день с утра начать атаку противника. Из 30 пушек удалось пустить в ход только 5 пушек – было очень мало артиллеристов. Но и этого было бы вполне достаточно. С этой артиллерией можно было бы неожиданной атакой взять остров и разоружить части Ли Фулиня. Потеря инициативы и переход от нападения к обороне было смертью восстания.
4) Неумелое использование пленных и рабочих отрядов. Ревком вечером первого дня восстания принял вполне правильное решение о необходимости влить пленных в отряды рабочих в наш полк, чтобы таким образом получить вместо 1–1,5 тысяч ударный отряд 5–6 тысяч человек. Это решение, благодаря преступной халатности Е Тина, не было выполнено.
5) Около Кантон-Ханькоуского вокзала находился большой склад артиллерийских снарядов, бомб и оружия, там было около 5 тысяч винтовок. Несмотря на решение Ревкома, этот склад не был взят. Возможность к этому была полная.
6) Назначение Е Тина главнокомандующим было очень большой ошибкой. Я возражал против этого назначения, но несу полную ответственность за это назначение. Даже большую, чем другие члены Ревкома, ибо я сознавал опасность этого назначения и не смог переубедить Ревком. Более неудачного главнокомандующего, чем Е Тин, трудно было выдвинуть. Этот „китайский генерал“ не имеет никаких данных быть генералом. …
Оборона для всякого восстания – смерть. Ответственность за переход от нападения к обороне, главным образом, ложится на Е Тина».
«Вот эти субъективные факторы оказались роковыми для восстания. – Настаивал Г. И. Семёнов. – …они были основными причинами поражения Кантонского восстания». Они, а не объективные причины, о которых говорил сам «Андрей».
Безусловно, это была авантюрная и ошибочная акция, которая поставила окончательный крест на отношениях Советского Союза с нанкинским правительством и привела к закрытию советских консульств на подконтрольных ему территориях. Тем самым на шесть лет (до установления советско-китайских дипломатических отношений в 1933 г.) Разведупр был лишён возможности вести разведку с легальных позиций.
13 декабря 1927 г., после подавления «Кантонской коммуны», был совершён налёт на генеральное консульство СССР в Кантоне и арестован весь его штат вместе с лицами, находившимися в консульстве. На следующий день вице-консула А. И. Хассиса[209], секретаря В. А. Уколова, делопроизводителей Ф. И. Попова, К. С. Иванова и переводчика П. П. Макарова вывели на улицу и к каждому из них прикрепили надпись: «Русский коммунист! Каждый может делать с ним, что хочет». Со связанными руками их провели через весь город и на одной из площадей расстреляли на глазах огромной толпы китайцев.
Оставшиеся в живых генконсул Б. А. Похвалинский, четыре женщины и двое детей содержались под арестом в тюрьме в исключительно тяжёлых условиях. 30 декабря 1927 г. их посадили на пароход и через Гонконг направили в Шанхай, где они пересели на японский пароход и через Японию возвратились на родину.
На следующий день после ареста и расстрела сотрудников генконсульства в Кантоне, 15 декабря, генеральному консулу СССР в Шанхае была вручена нота от имени нанкинского правительства о разрыве дипломатических сношений с СССР.
Парадокс ситуации заключался в том, что у Советского Союза не было дипломатических отношений с нанкинским правительством, сформированным в апреле 1927 г. Как, впрочем, таковых отношений у нанкинского правительства не было ни с одним западным государством, которые продолжали признавать только пекинское правительство. Международное признание нанкинского правительства произошло лишь в 1928 г.
Советские консульства в Южном, Центральном, Северном Китае и Маньчжурии и китайские посольства в СССР существовали на основании соглашения с пекинским правительством.
Нота НКИДу СССР была направлена дипломатическим комиссаром провинции Цзянсу Го Тайци, а не министром иностранных дел национального правительства в Нанкине. В ноте, в частности, говорилось:
«Уже в течение некоторого времени национальное правительство получало различные сообщения о том, что советские консульства и советские государственные коммерческие структуры на территории, находящейся под юрисдикцией национального правительства, использовались в качестве центров для красной пропаганды и как убежище для коммунистов. Ввиду международных отношений, существующих между Китаем и Россией, мы до сих пор воздерживались от публичного изложения этих фактов. 11 декабря в Кантоне произошло восстание, закончившееся насильственным занятием города коммунистами, прервавшими средства сообщения и учинившими по всему городу пожары, грабежи и убийства. Это неслыханное происшествие со всеми сопутствующими трагическими последствиями приписывается главным образом тому обстоятельству, что коммунисты пользовались в качестве базы для руководства своими операциями советскими консульствами и советскими государственными коммерческими агентурами. Существуют опасения, что происшествия аналогичного характера могут иметь место и в других местах. … Ввиду этого настоящим устанавливается, что предоставленное консулам СССР, находящимся в различных провинциях, признание будет аннулировано, что советские государственные коммерческие агентуры в различных провинциях должны будут прекратить свою деятельность, с тем чтобы можно было уничтожить в корне дурное влияние и произвести тщательное расследование. …».
В ответной ноте от 16 декабря 1927 г. народного комиссара иностранных дел Г. В. Чичерина всё тому же Го Тайци разъяснялось существо ситуации:
«1. Советское правительство никогда не признавало так называемого национального правительства в Нанкине, от имени которого советскому консульству в Шанхае вручена нота от 15 декабря. „Национальное правительство“ в Нанкине не может не знать, что все консульства СССР существуют на территории Китая на основании договора между Китаем и Советским Союзом, подписанного в Пекине в 1924 г., и каждое назначение консулов в Шанхай, так же как и в любой другой пункт Китая, происходило с ведома и согласия пекинского правительства. Шанхайские власти, так же как и другие местные китайские власти, принимали лишь к сведению эти назначения. Поэтому заявление в ноте „национального правительства“ в Нанкине об аннулировании признания консулов в различных провинциях может означать только то, что захватившие власть генералы в Нанкине под давлением империалистов признали удобным иметь в районе своего господства главным образом консулов тех стран, которые сохранили с китайцами „неравные договоры“…»
Но подобная констатация факта ничего изменить уже не могла. Советские консульства и коммерческие представительства на Юге и в Центральном Китае надо было закрывать.
Только в Шанхае за время с 15 декабря по 18 декабря распоряжением временного суда были закрыты отделение торгпредства, отделения Совторгфлота, Центрсоюза, Дальбанка, Текстильсиндиката, КВЖД, Госторга, Чаеуправления и Дальлеса.
17 декабря генеральное консульство СССР в Шанхае передало нанкинскому правительству ответную ноту Советского правительства о разрыве дипломатических сношений и защиту интересов советских граждан на Юге Китая взяло на себя германское правительство.
В октябре-декабре 1927 г. подверглись налётам советские консульства и представительства хозяйственных и торговых организаций в Шанхае, Чанша и Амое. В декабре 1927 г. были незаконно задержаны советское торговое судно «Симферополь» и звфрахтованное Совторгфлотом китайское судно «Сыпингай».
Такая же участь постигла и состав Генерального консульства в Шанхае.
14-го декабря 1927 г. «Марк» докладывал Берзину: «В связи с ожидающимся уходом консульства, считаю целесообразным:
1/ Алексеева послать в Ханькоу принять агентурную сеть; явку в Ханькоу запросил.
2/ На время резидентом здесь оставить Горбатюка, связь с агентами будет держать переводчик – китаец-коммунист, остается и Яранцев.
3/ Спецкод передать резидентам в Харбине и Ханькоу, условие работы с цитатами книги будет сообщено немедленно во Владивосток, Харбин и Ханькоу». Центр не возражал против такого подхода.
На следующий день «Марк» внёс коррективы в свои же предложения:
«Отъезд Консульства намечен 20 декабря. Но так как Ханькоу не сообщило явки, Алексеев остаётся резидентом в Шанхае, ему переданы: 4-я часть 26-го Кода, условия перешифрования цитатами, книга и средства тайнописи. Почтовую и курьерскую связь строим на Харбин. Приобретение фотографии стоит 600 мексиканских долларов, мастер подыскан заблаговременно. Он желает принять всю сеть, кроме одного агента, однако, все зависит от сметы [последняя?] теперь 1.500 долл. в месяц. Как Вы смотрите на нашу работу здесь в новой обстановке? Определите смету. Телеграфируйте ответ».
На телеграмму была наложена резолюция:
«Алексеев пусть останется. 1500 долл. можно дать.
Надо справиться с созданием нелегального аппарата и связи на Харбин и Владивосток. Создание аппарата Ханькоу надо подготовить».
16 декабря «Марк» информировал Центр о намерении отправить своего нелегального заместителя «Рихарда» в Москву, если оттуда не поступит никаких распоряжений. Распоряжение поступило: «Ни в коем случае не отправлять».
Шанхай, 19-го декабря 1927 г. из Шанхая была отправлена последняя телеграмма от «Марка»:
«Заместителем оставил Алексеева, ему сообщены полные сведения об агентах, лично связан с переводчиком, приезжим китайским коммунистом и Блюмом. Эти держат связь с агентами непосредственно через связного, Алексеев ждёт владельца фотографии, крыша устройство её на ходу. Рихард, возможно, возьмёт отдельную связь [серьёзным?], но новым агентом Горбатюка, который пока остаётся, обсудят, явку в Харбине имеем, возможность перенять работу Ханькоу выяснится после встречи с Василием».
Эта телеграмма была последней не только от «Марка», но и из Шанхая, так как с отъездом Генконсульства прекратилась радиосвязь с Центром. Отныне связь организовывалась только курьерами через харбинскую резидентуру.
В резолюции на письме, обращённым к Берзину, в связи с предполагаемой заграничной командировкой Марка, начальник IV-го Управления писал 8 марта 1934 г.: «т. Артузову. т. Рахманин, член партии, окончил Военную Академию. Ранее 25–27 г. работал у нас на Дальнем Востоке в Харбине и в Шанхае. Английский язык знает, но недостаточно хорошо. Кое-какую агент[урную] работу проводил, но в нелегальных условиях не работал. Подходит для консульской должности на Востоке или для другой подобной работы. Его следовало бы прощупать и на всякий случай иметь в виду».
13 декабря 1927 г., наконец, благополучно разрешилась судьба экипажа судна «Памяти Ленина» и его пассажиров, захваченных 28 февраля 1927 г. войсками генерала Чжан Цзунчана и брошенных в тюрьму. Все они попадали под амнистию и после уплаты штрафа были выпущены. Специальным решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 января 1928 г., подписанным И. Сталиным, разрешалось «отпустить НКИД 280 тыс. долл. сверх уже переведенных 120 тыс. долл. для уплаты штрафа за экипаж парохода „Память Ленина“».
Закрытие официальных и полуофициальных представительств Советского Союза в Центральном и Южном Китае не оставляло перед Центром иного выбора, кроме перевода разведки на нелегальное положение.
В январе 1928 г. Я. К. Берзин представил, судя по всему в Коминтерн, записку «Оценку текущего положения в Китае», подготовленную 3-м (информационно-статистическим) отделом IV-м Управления. «В качестве предварительного замечания к оценке экономического положения в Китае, – счёл нужным оговорить начальник Разведупра, – следует отметить, что, имея в своём распоряжении многочисленные материалы по данному вопросу как и в иностранной, так и русской литературе, мы лишены возможности дать исчерпывающую картину экономки Китая, основанную на хотя бы примерных статистических данных. Все материалы по интересующему нас вопросу носят преимущественно описательный, а не точно статистический характер». А как же информация, добытая разведкой, или перед ней не стояла такая задача?
В своих оценках Берзин отстаивал неверный тезис о сохранении непосредственной революционной ситуации в Китае. Так, в частности, он писал: «Что же касается непосредственно текущего данного момента, то ближайшие 5–7 месяцев будут периодом накапливания и организационного сколачивания сил революции. Отсюда, как из анализа всей обстановки в Китае, с императивной неизбежностью вытекает положение, что развитие революционного движения в Китае будет расти и шириться».
Позднее итоги вооружённых выступлений второй половины 1927 г. Коминтерном были квалифицированы как спад и тяжёлое поражение «первой волны» революционного движения рабочих и крестьян. В тексте нет ни одного слова о последних событиях в Китае, о полном провале советской политики в поднебесной. Зато записка радует теоретическими рассуждениями: «Апрельская конференция московского партактива правильно отметила это второе противоречие, заменив трафаретный термин „феодал-милитаристы“ термином „феодал-капиталисты“». Итак, в итоге предлагалось заменить термин «феодал-милитаристы» термином «феодал-капиталисты». Не говоря уже о том, что сам термин «феодал-милитаристы» в части использования понятия «феодал» не совсем характеризовал аграрные отношения в Китае, так как слой крупных земельных собственников, сдававших в аренду землю крестьянам был весьма ограничен.
«Основным фактором в понимании китайской обстановки, отмечалось в „Записке“ Я. К. Берзина, – является то, что в результате временного поражения китайской революции власть в Китае не попала в руки буржуазии, также как она не попала в руки пролетариата. Власть в Китае находится в руках феодально-капиталистических клик. Китайская буржуазия как класс оказалась на поводу у этих клик. Однако здесь следует подчеркнуть, что феодально-капиталистические группировки таят в себе не только противоречия в борьбе друг с другом за территории, за право бесконтрольного грабежа, но и противоречия между феодально-крепостными элементами, которые они в основном отражают, и между тенденциями буржуазного характера».
Необходимость консолидации сил для противостояния и продолжения борьбы с северными милитаристами побудила лидеров Гоминьдана пойти на компромисс для создания дееспособного правительства и военного командования. После переговоров с лидерами различных группировок, проведённых в декабре 1927 г., Чан Кайши вновь занял в январе 1928 г. пост главкома НРА и председателя Военного совета.
Нарком иностранных дел Г. В. Чичерин считал, что политика СССР в отношении Китая в 1927 г. была ошибочной. Так, в письме И. В. Сталину 20 июня 1929 г. он подчёркивал, что «ложная информация из Китая повела к нашим колоссальным ошибкам 1927 г. (после прекрасной политики 1923–1926 гг.), вследствие которых так называемый „советский период китайской революции“ уже два года заключается в её полной подавленности». Вопрос, насколько советская политика в Китае в 1923–1926 гг. была «прекрасной», насколько поступавшая в этот период информация была адекватной складывавшейся в стране обстановке?
РСФСР [с декабря 1922 г. СССР] через Политбюро ЦК РКП (б) [с 1925 ЦК ВКП(б)] осуществляло руководство китайской политикой, опираясь на поступавшую информацию (казалось бы независимую) от целого ряда источников (казалось бы независимых) и в первую очередь, от Исполнительного комитета Коммунистического интернационала; от народного комиссариата иностранных дел; от Разведывательного управления штаба РККА с 1921 г., Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА с 1922 г., Разведывательного управления Штаба РККА с 1924 г., IV-го управления Штаба РККА с 1926 г.; от Иностранного отдела (ИНО) Государственного политического управления НКВД РСФСР с 1922 г.), ИНО Объединённого государственного политического управления при СНК СССР с 1923 г.
С первого момента своего проникновения в Китай Москва стремилась «не складывать яйца в одну корзину». Каждому потенциальному партнеру в Китае подыскивалась альтернативная фигура. Первоначально наряду с Сунь Ятсеном ставка делалась и на У Пэйфу. С появлением Чан Кайши в качестве противопоставления ему рассматривались кандидатуры генералов-милитаристов первоначально Тан Шэнчжи, в последующем – Чжан Факуя. И ещё – большие надежды возлагались на Ван Цзинвэя. Это – на Юге.
В Центральной части страны взращивался генерал-милитарист Фэн Юйсян с его национальными армиями, который благодаря советской помощи стал новым самостоятельным фактором военно-политической борьбы в Китае и мог быть противопоставлен Чан Кайши. Одновременно рядом с Фэн Юйсяном пестовался командующий 2-й национальной армии генерал Юэ Вэйцзюнь, в штаб армии которого были направлены советские военные советники. И на поддержку каждой кандидатуры помимо военных советников направлялись немалые финансовые и материальные средства. Результат такой поддержки известен.
Так ли был неизбежен разрыв с Гоминьданом? Чан Кайши являл собой противоположность генералам-милитаристам, он был партийным генералом, главнокомандующим армией, ядро которой было создано с помощью советских инструкторов и на советские деньги. Военные и политические специалисты, советская помощь были не просто нужны Чан Кайши, а жизненно необходимы. Он же был вынужден от всего этого отказаться, как представляется, не только из-за идеологических мотивов, но и из-за того, что ему не оставили, как он совершенно справедливо полагал, другого выхода. Чан Кайши не предвидел всех последствий такого шага, да и просчитать их было тогда невозможно.
А последствия эти таковы: многолетняя кровопролитная гражданская война всё с теми же врагами, которые время от времени становились союзниками, – с бывшими попутчиками по Северной экспедиции, с бывшими соратниками по Гоминьдану и, наконец, с бывшими боевыми товарищами – китайскими коммунистами, создавшими Красную армию в освобождённых районах.
Благодаря той помощи, которую в течение нескольких лет оказывали Советский Союз и Коминтерн Южному Китаю в различных областях партийного, военного и государственного строительства, а в последующем – политической и финансовой поддержке Америки, заменившей СССР, Чан Кайши оказался «на плаву». Нанкинское правительство стало правопреемником пекинского, получив право выступать в этом качестве на мировой арене, но никак не в своей стране. А Чан Кайши всю свою ненависть обратил на КПК и китайскую Красную армию, на Советский Союз. В первой половине 30-х годов во имя уничтожения коммунистов он готов был смотреть сквозь пальцы на японскую агрессию. Чан Кайши не сумел выступить в качестве компромиссной фигуры, примирителем и объединителем враждовавших группировок. Ему так и не удалось добиться ликвидации политического хаоса в стране, прекращения «войны всех со всеми».
И именно поэтому десять лет спустя Чан Кайши вынужден был пойти на долгие и трудные переговоры о создании единого антияпонского национального фронта с участием коммунистов. Среди тех, кто выступал инициаторами создания антияпонского фронта либо был его противником, были всё те же знакомые персоналии. На III Пленуме ЦИК Гоминьдана (открылся 15 февраля 1937 г.) группа членов ЦИК, среди них Сун Цинлин (вдова Сунь Ятсена), Сунь Фо (сын Сунь Ятсена), Фэн Юйсян, внесли проект резолюции «О восстановлении трёх основных политических установок Сунь Ятсена: союз с Россией, сотрудничество с КПК и поддержка крестьян и рабочих». Ван Цзинвэй и его сторонники выступили за принятие резолюции, требовавшей подавления коммунистов.
Именно создание национального антияпонского фронта и отказ Чан Кайши по целому ряду причин заключить мирный договор с Японией в 1941 г. способствовали, в том числе, тому, что Япония не напала на Советский Союз ни летом, ни осенью 1941 г., ни в следующие два года, как этого от Страны восходящего солнца добивалась Германия. А значит, невзирая на разрыв в 1927 г. с Чан Кайши и Гоминьданом, все усилия советских военных и политических советников, финансовая и материальная помощь СССР были не напрасны.
Глава 3. Первый опыт по созданию нелегальной резидентуры в Шанхае (1928–1929)
«Отступить, чтобы потом лучше прыгнуть»
Александр Мартынов[210]
«XII. Использование шпионов.
Если все пять видов шпионов выполняют свою работу, то никто не сможет раскрыть эту секретную систему. Это называется „божественной манипуляцией нитями“. Это настоящее сокровище для государя.
Местные шпионы вербуются из жителей того или иного района. [Ду Му говорит: „В стране противника следует завоёвывать сердца людей хорошим обращением и использовать их в качестве шпионов“. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса.]»
Сунь-Цзы. Искусство войны
3.1. Создание нанкинского правительства (1928)
«В общем, Китай объединился, и одновременно готовятся новые войны»
А. Е. Альбрехт
5 декабря 1927 г. представитель ИККИ в Китае Дж. Пеппер[211] в письме, адресованном в Коминтрен, сделал попытку указать на более глубокие причины, влиявшие на развитие обстановки в Китае или, как признал сам автор, «…долженствующие замедлять темп революционного развития Китая».
Среди таких причин Пеппером были выделены следующие:
«Размеры территорий. Здесь количество переходит в качество… Одним из важнейших различий в развитии Японии и Китая является то обстоятельство, что Япония представляет собой морское побережье, в то время как Китай является морским побережьем плюс колоссальный материк.
Китай не единая страна, у него нет национального рынка, нет единой валюты и т. д.
Ни в какой стране мира провинциализм не достигает таких размеров, как в Китае. Не только отдельные провинции, но и различные части отдельных провинций живут самостоятельной политической и экономической жизнью. Налицо также громадные различия в степени социально-экономического и политического развития в разных провинциях.
Китай – нецентрализованная страна. У него нет центрального правительства с централизованной бюрократией, которая путём вмешательства в экономическую и общественную жизнь оказывала бы единое давление, равномерно распределяющееся во всех частях страны.
Роль китайской деревни, которая, всё ещё продолжая вести во многих отношениях изолированную экономическую и социальную жизнь, не воспринимает в себя и не передаёт дальше „национальные события“.
Отсутствие средств сообщения и дорог, не достигающее ни в одной другой стране мира столь огромных масштабов, как в Китае, что ещё Маркс отметил, как один из важнейших признаков азиатского способа производства. Громадные расстояния плюс отсутствие путей и средств сообщения придают фактору ВРЕМЕНИ (выделено автором документа. – Авт.) в Китае совершенно иное значение, нежели в странах, стоящих на более высоком уровне развития.
Общественные классы в Китае ещё далеко не выкристаллизовались и не оформились в европейско-капиталистическом смысле этого понятия. Ни буржуазия, ни пролетариат в Китае ещё не сконструировались в современном европейском смысле. Соответственно этому и политические партии, а также общественное мнение, пресса и т. д. обнаруживают лишь зачатки развития в национальном масштабе, и всё ещё находятся в состоянии децентрализации».
Сформулированные Пеппером причины свидетельствовали о глубоком проникновении представителя ИККИ в обстановку в стране. Именно в таких условиях разыгрывалась гражданская война в Китае.
В начале февраля 1928 г. состоялся IV Пленум ЦИК Гоминьдана, образовавший новое национальное правительство во главе с председателем правительства Чан Кайши, который был также утверждён главнокомандующим НРА. Столица страны официально переносилась в Нанкин.
Когда в Нанкине было сформировано третье по счёту гоминьдановское правительство, на Севере Китая всё ещё существовало признававшееся всеми державами пекинское правительство Чжан Цзолиня. Поэтому первой задачей нанкинского правительства было свержение пекинского режима и завоевание власти во всей стране. IV-й пленум ЦИК Гоминьдана объявил о неотложном завершении начатого в 1926 г. Северного похода с целью объединения всего Китая.
Одновременно Гоминьдан продолжал проводить в жизнь политику искоренения коммунизма. В марте нанкинское правительство приняло закон о контрреволюции, по которому все лица, выступающие за свержение гоминьдановского правительства, подлежали смертной казни или пожизненному заключению.
Говорить о консолидации сил, которые выступали под флагом Гоминьдана, было преждевременно. Усугублялись разногласия между гуансийской и гуандунской кликами. Фактически наблюдалось стремление всех генералов расхватать себе для кормления города и провинции. Доходы большинства наиболее процветающих провинций (Шанхай, Хубэй, Хунань, Гуандун) в центральную кассу национального правительства не поступали. Чан Кайши не удалось взять под свой контроль даже Шанхай, безраздельным хозяином которого являлся Бай Чунси. Провинции Хубэй и Хунань также находились в руках гуансийцев. Гуандун открыто заявлял, что он стремится к определённой самостоятельности. К Фэн Юйсяну все относились с большой подозрительностью.
На Севере Китая консолидация выглядела не лучшим образом. В Шаньдуне Сунь Чуаньфан выгнал Чжан Цзунчана. У Чжан Цзолиня, по утверждению экспертов, даже его сын не прочь был «дать пинка своему папаше», и заговоры следовали один за другим. Войны между отдельными генералами как на Севере, так и на Юге Китая не прекращались. Численность армий возрастала. Налоги становились непосильными. Под предлогом налога на роскошь ими облагались почти все предметы первой необходимости.
Пленум Гоминьдана не сумел объединить все группировки и всех генералов, выступавших под гоминьдановским флагом, но всё-таки способствовал временной консолидации власти. 10 апреля было объявлено о продолжении Северного похода против милитаристов на севере страны. Кроме гоминьдановских войск, которыми командовал Чан Кайши, в нём участвовали также части Фэн Юйсяна и отряды шаньсийского милитариста Янь Сишаня, объявившего о присоединении к Гоминьдану.
Однако им пришлось столкнуться с непредвиденными трудностями. Японские войска, высаженные в апреле в Циндао, под предлогом защиты японских подданных в начале мая атаковали части НРА, занявшие Цзинань – столицу провинции Шаньдун и нанесли им серьёзный урон, сильно разрушив город, был расстрелян весь состав китайского дипломатического представительства в Цзинани.
Гоминьдановское командование было вынуждено принять японские условия – вывести свои войска не только из Цзинаня, но и по всей линии Шаньдунской железной дороги. «Инцидент» был ликвидирован лишь 28 марта 1929 г., после чего Япония вывела свои войска из Шаньдуна.
По мере продвижения южан на Север и по мере того как всё более проявлялся успех, антагонизм между различными милитаристскими кликами, примыкающими к нанкинскому правительству, всё более и более обострялся. Так, в первую очередь, борьба между Чан Кайши и Фэн Юйсяном за право первым войти в Тяньцзинь и Пекин велась совершенно откровенно.
Японская интервенция в Цзинане формально преследовала цель защитить войска фэнтяньской группировки от южан. Но к этому времени японский кабинет, опасаясь распространения влияния НРА и Гоминьдана на Северный Китай и Маньчжурию, принял решение рекомендовать Чжан Цзолиню отказаться от притязаний на власть во всём Китае и отозвать свои войска обратно в Маньчжурию для охраны северо-восточных провинций, которые Япония рассматривала сферой своих первоочередных жизненных интересов, от «революционной заразы», столь быстро распространявшейся по всему Китаю, и от возможного наступления НРА не только на Северный, но и на Северо-Восточный Китай.
Чжан Цзолинь, однако, не внял недвусмысленным советам японского кабинета и продолжал вести оборонительные бои в Северном Китае. Более того, Чжан Цзолинь решил перехитрить японцев, и сам обратился к Чан Кайши с предложением прекратить «внутрисемейную ссору» и объединить вооружённые силы Севера и Юга Китая для противодействия угрозам со стороны Японии.
В ночь на 4 июня 1928 г. спецпоезд Чжан Цзолиня отправился из Пекина в Шэньян (Мукден). Когда состав подошёл к пригородам Мукдена, под вагоном Чжан Цзолиня раздался мощный взрыв, в результате которого он был смертельно ранен в грудь и через несколько часов скончался в мукденском госпитале.
Поскольку мина была заложена в виадуке на стыке Пекин-Мукденской и Южно-Маньчжурской железных дорог, который охранялся не китайскими, а японскими солдатами, все посчитали, что покушение было организовано японцами, которые были недовольны контактами Чжан Цзолиня с Вашингтоном через ставшего его советником американца Свайнхеда, опасаясь потерять контроль над Маньчжурией.
Долгое время версия о ликвидации Чжан Цзолиня японцами никем не оспаривалась. Более того, в 1946–1948 гг. на Международном военном трибунале над японскими военными преступниками в Токио эта версия получила подтверждение в показаниях свидетеля генерала Танака Рюкити. Последний в годы Второй мировой войны служил в военном министерстве, возглавляя бюро военной службы и дисциплины (бюро осуществляло контроль и наблюдение за моральным состоянием и поведением армии).
Говоря о гибели главы всех северных милитаристов, Танака показал:
«Убийство Чжан Цзо-линя планировалось старшим офицером квантунской армии полковником Кавамото… Квантунская армия, в соответствии с политикой кабинета Танака (Танака Гиити, премьер-министр, однофамилец Танака Рюкити. – Авт.) должна была обеспечить быстрейшее улаживание „маньчжурского вопроса“… Целью являлось избавиться от Чжан Цзо-линя и установить новое государство, отделённое от „нанкинского правительства“ во главе с Чжан Сюз-ляном. Другими словами, создать новое государство под японским контролем, государство мира и порядка, которое стало бы чем-то вроде Маньчжоу-го в дальнейшем. …
В результате, 4-го июня 1928-го года поезд, шедший из Пекина, был взорван в точке пересечения „Южно-Маньчжурской“ и „Пекин-Мукденской“ железных дорог, взрывом Чжан Цзо-линь был убит. В этом покушении, в котором использовался динамит, участвовали часть офицеров и неофицерский состава „20-го Сапёрного полка“, прибывшего в Мукден из Кореи и среди них капитан Одзакки».
Для того, чтобы дезавуировать показания Танака Рюкити была обнародована «информация», что генерал, находясь в советском плену, был завербован в качестве осведомителя МГБ СССР, и на токийском процессе давал показания, продиктованные советской стороной, за что был переведён из обвиняемых в свидетели.
Уже в конце 40-х гг. японцы категорически отказались от своей причастности к убийству Чжан Цзолиня, утверждая, что для ликвидации маршала у них не было никаких причин. Существует версия, что полковник Дайсаку Комото, младший офицер Квантунской армии, без приказа Токио самостоятельно принял решение о ликвидации Чжана, считая, что убийство последнего будет самым быстрым способом поставить во главе страны нового лидера, более сговорчивого с японцами. За выполнение плана отвечал подчинённый Комуро, капитан Канео Томия. Сама бомба была заложена на мосту первым лейтенантом-сапёром Садатоши Фудзи.
В начале 90-х годов Волкогонов, имевший доступ к закрытым советским архивам, признал причастность к убийству Чжан Цзолиня советских спецслужб. Однако, документально подобное «разоблачение» подтверждено не было.
В показаниях на допросах и Берзина, и Салныня нет никаких упоминаний не то, что на причастность военной разведки к покушению на Чжан Цзолиня, а на сам имевший место факт подрыва поезда 4 июня 1928 года. Будь такое событие в действительности, допрашиваемые не обошли бы его молчанием.
В последнее время высказывается также мнение, что единственный кто пожал плоды убийства Старого Маршала был Чан Кайши, у которого был и мотив, и оперативные возможности, и союзники в стане Чжан Цзолиня, то есть всё необходимое для организации покушения.
5 июня 1928 г. части Янь Сишаня вступили в Пекин, и было объявлено об успешном завершении Северного похода. С этого момента центральное – пекинское – правительство страны прекратило своё существование. Взятие Пекина в Гоминьдане «рисовалось» совершенно иначе. В Пекине и Тяньцзине оказались не Чан Кайши и даже не Фэн Юйсян, а Янь Сишань.
После занятия Пекина войсками союзника Чан Кайши большинство китайских милитаристов в различных провинциях Китая признали нанкинское правительство.
20 июня 1928 г. Пекин (Бэйцзин – буквально «Северная столица») был переименован в Бэйпин (Северное спокойствие). Это было отнюдь не новое название: до XIV в. Пекин был известен как Бэйпин.
Столицей Китая стал Нанкин (Наньцзин – буквально «Южная столица»). Возможно, имели определённое значение и исторические традиции – в конце XIV в. Нанкин уже являлся столицей империи. Чан Кайши уповал и на преимущества новой столицы перед Пекином. Нанкин был расположен ближе к Шанхаю, где находилась экономическая опора Чан Кайши. Да и преданные ему войска состояли в основном из южан.
Сын Чжан Цзолиня – молодой маршал Чжан Сюэлян[212], участвовавший в 1926–1928 гг. в гражданской войне против Юга Китая во главе фэнтяньских войск, унаследовал после гибели отца власть в Маньчжурии. Милитарист новой формации, он, не отказываясь от собственных политических амбиций, но памятуя тем не менее о виновниках гибели отца, признал верховную власть национального правительства на территории Трёх Восточных Провинций и особого округа Жэхэ. В Мукдене был образован Северо-восточный политический комитет как высший административный орган на территории Восточных провинций и особого округа. Во главе его стал сам молодой маршал. Япония, таким образом, теряла надежду на мирную аннексию Маньчжурии. Восточные провинции продолжали пользоваться известной долей автономии в административных, финансовых и других вопросах. Чжан Сюэлян имел право напрямую сноситься с Японией и СССР, который по-прежнему называл возглавляемое им правительство мукденским.
В марте 1929 г. духовный и светский руководитель Тибета далай-лама также признал власть Нанкина. Тем самым Нанкин формально распространил свою власть почти на всю страну.
Признание нанкинского правительства в 1928 г. в качестве центрального никоим образом не означало действительного объединения Китая. Во многом оно оставалось формальным – страна по-прежнему был разделена между враждовавшими милитаристскими группировками. И с повестки дня не снималась неизбежность наступления новой полосы милитаристских усобиц.
Подобная ситуация давала некоторым советским представителям в Китае основание совершенно обоснованно утверждать о длительности и «перманентности» таких междоусобных столкновений. «В общем, Китай объединился, и одновременно готовятся новые войны». – Пророчески предрекал представитель ОМС в Шанхае Альбрехт.
Основные принципы внешней политики нанкинского правительства были зафиксированы в решениях уже упоминавшегося IV Пленума ЦИК Гоминьдана. В них торжественно декларировалась в качестве главной цели Китая отмена всех неравноправных договоров мирным путём, а в случае отказа держав от переговоров – путём одностороннего аннулирования их самим Китаем. При этом в разряд неравноправных договоров относили: контроль иностранцев над китайскими таможнями; низкие пошлины на ввозимые в Китай из-за рубежа товары; существование в Китае иностранных концессий и сеттльментов.
Жизнеспособность нанкинского правительства в последующем во многом объяснялась его признанием со стороны западных государств. Разрыв Чан Кайши с Советским Союзом дал основание для нормализации отношений Нанкина с западными державами. 25 июля 1928 г. правительства США и Китая заключили договор о предоставлении последнему таможенной независимости. Это автоматически означало и официальное признание Соединёнными Штатами нанкинского правительства как единственного законного в Китае.
В 1928–1930 гг. ещё 12 западных государств подписали с Китаем аналогичные соглашения о новых таможенных тарифах. Япония позже других признала таможенную автономию Китая. Это случилось 6 мая 1930 г. Однако повышение экспортно-импортных тарифных ставок было крайне умеренным (7,5–10 %), а наиболее важных и массовых товаров оно так и не коснулось (за исключением предметов роскоши). Были упразднены лицзинь – внутренние пошлины, уплачивавшиеся при провозе товаров из одной провинции в другую, а подчас из одного уезда в другой, учреждён государственный банк. Начался некоторый подъём национальной китайской промышленности.
С 8 по 15 августа 1928 г. в Нанкине проходил V Пленум ЦИК Гоминьдана, на котором было решено обратиться с просьбой к Ван Цзинвэю, Евгению Чэню (Чэнь Южэнь), вдове Сунь Ятсена (Сун Цинлин), Гу Мэнъю[213] и ряду «левых» деятелей вернуться в Китай из-за границы. Одновременно были приглашены вернуться на родину «правые» Ху Ханьминь[214], Сунь Фо и Си Си Ву[215].
Тем временем в Бэйпине объявился Бай Чунси и был тотчас назначен командующим войсками специального округа Бэйпин – Тяньцзинь. В руках гуансийской милитаристской клики оказались провинции Гуандун и Гуанси, Хунань, Хубэй, а также города Бэйпин и Тяньцзинь. Отдельным советским представителям в Китае такая ситуация давала основание считать, что положение Чан Кайши «крайне критическое», и даже утверждать, что «он поедет скоро лечиться за границу». Из тех же источников следовало, что не лучшее положение складывалось и у Фэн Юйсяна: «Его постепенно вытесняют из захваченных им северных провинций. Уже тот факт, что он вынужден был приехать в Нанкин и что здесь ему предлагают должность военного министра и председателя Военного совета … показывает, что и он оказался не у дел».
Численность китайской армии к концу 1928 г. выросла до 2 млн человек. Это была самая большая по численности армия в мире. Подтверждалась давно известная в стране истина: «Винтовка рождает власть». Однако к этому моменту власть была формально в одних руках – в руках Чан Кайши. На повестке дня встал вопрос о сокращении личного состава армии. Первостепенное значение приобрёл также вопрос о сокращении армий милитаристов. Оставивших военную службу предполагалось использовать на строительстве дорог, в шахтах и на других общественных работах. Однако уменьшение численности армии вскоре превратилось в фикцию. Распускались армии тех генералов, которые не в состоянии были их оплачивать, но одновременно с этим создавались и вербовались значительные контингенты в армии богатых генералов. Всё шло по-старому, и недалёк был тот час, когда все так называемые «друзья» начнут драться между собой.
Формальные успехи военного объединения Китая позволили ЦИК Гоминьдана к концу 1928 г. заявить о завершении (в соответствии с программой Сунь Ятсена) военного этапа революции и вступлении страны с начала 1929 г. в период «политической опеки», рассчитанный на шесть лет. ЦИК Гоминьдана принял «Программу политической опеки» и «Органический закон национального правительства». На период опеки верховным органом власти объявлялся Национальный конгресс Гоминьдана. В промежутках между конгрессами политическую власть в стране должен был осуществлять ЦИК Гоминьдана, которому непосредственно подчинялось национальное правительство. В основу новой государственной структуры была положена разработанная Сунь Ятсеном система пяти властей (юаней – палат) – законодательной, исполнительной, судебной, экзаменационной и контрольной. Однако «партийное правление» складывалось в условиях раскола Гоминьдана и продолжавшейся междоусобной борьбы провинциальных милитаристов.
Говорить о завершении военного этапа революции было преждевременно. Ситуация коренным образом не изменилась и в последующие годы.
Нанкинское правительство, тем не менее, благодаря признанию и финансовой поддержке западных держав, и в первую очередь США, стало наиболее влиятельной политической и военной силой в Китае.
Ещё в августе 1927 г. начальник Политуправления НРА во время Северного похода Дэн Яньда выдвинул идею создания собственной организации, названной «Третья партия», которая продолжала бы сотрудничество с КПК с условием, что коммунисты не смогут претендовать на руководство ни в этой новой организации, ни в национальной революции в целом. Дэн Яньда создал такую партию в 1928 г., находясь в эмиграции в Берлине. Партия начинала завоёвывать всё большую популярность среди масс, которые сначала шли за китайской компартией. К лидерам «Третьей партии», помимо Дэн Яньда и Тань Пиншаня[216], оставшегося в Китае, относили также Евгения Чэня (Чэнь Южэнь), Сун Цинлин и одно время даже Тан Шэнчжи.
А на вдову Сунь Ятсена в Коминтерне были свои виды. 23 марта 1928 г. заместитель заведующего Восточным лендерсекретариатом Исполкома Коминтерна П. А. Миф[217] представил Л. М. Карахану «в связи с решением Киткомиссии» «…предложения Дальневосточного секретариата по вопросу о Сун Цинлин».
В качестве перспективы для будущей политической деятельности Сун Цинлин Миф предлагал наметить следующие направления:
«а) …По общественной линии. Выдвинуть план создания в Китае антиимпериалистической лиги с её инициативным участием в работе последней, при этом обеспечить возможность использования этой широкой организации как некоторого легального прикрытия для работы коммунистов.
б) По линии Гоминьдана. Признать возможным использование Сун Цинлин для разложения гоминьдановско-милитаристских верхов и отпочкования всех действительно левых элементов для работы их при контакте с компартией.
в) По государственной линии. Использовать Сун Цинлин для оказания давления на нанкинский, уханьский и фэновский центры в деле возобновления дипломатических отношений с СССР. В частности, выдвинуть идею создания в Китае „Общества друзей СССР“».
В случае успешных результатов работы с Сун Цинлин П. А. Миф считал необходимым вызвать в СССР Дэн Яньда и воздействовать на него с целью обеспечить его реальное сотрудничество с Китайской коммунистической партией.
Как и в предыдущие годы, существовала тесная взаимосвязь между внешней политикой СССР и линией, проводившейся Коминтерном, в том числе и в Китае. На практике переход к политике конфронтации с нанкинским режимом по государственной линии имел своим первоначальным импульсом и определялся вплоть до середины 30-х годов развитием конфликта по линии «коминтерновской политики» – выдвижением и поддержкой курса КПК на свержение Гоминьдана.
В январе 1928 г. завершился начатый 1 августа 1927 г. Наньчанским восстанием период организации (в соответствии с решениями ВКП(б), Коминтерна и КПК) вооружённых выступлений под лозунгом создания советов, вылившихся в полосу путчистских выступлений в городах и сельских районах. Эти выступления нанесли тяжёлый урон КПК: резко сократилась численность партии, было разрушено большинство её организаций, утрачены связи компартии с профсоюзами и другими массовыми организациями.
В жизни и деятельности компартии Китая начался новый период – существование преимущественно в деревне, в тесной связи с сохранившимися и создававшимися здесь её вооружёнными формированиями. В конце 1927 г. Цюй Цюбо, возглавлявший тогда руководство партии, развивал идею о том, что особые условия Китая – экономическая и политическая раздробленность, милитаристские войны, слабость центральных и местных властей – «…порождают специфическую тактику борьбы, а именно партизанскую войну», которая поначалу может охватывать несколько уездов и стать первоначальным этапом вооружённого восстания. В отличие от более развитых стран, в том числе и России, утверждал Цюй Цюбо, революция в Китае не может развиваться в форме одного решающего штурма, в форме захвата столицы. Возможность создания небольших советских районов и партизанских баз связывалась в то время с якобы наличием в стране революционной ситуации, и считалось, что в ближайшее время выступления в деревне соединятся с восстаниями в городах.
Эти идеи были позднее – на VI съезде КПК – трансформированы в тезис: в условиях Китая возможна победа революции первоначально в одной или нескольких провинциях. Из-за гоминьдановских репрессий съезд пришлось проводить вне пределов Китая. Он проходил с 18 июня по 11 июля 1928 г. под Москвой. Съезд сформулировал три основные задачи революции: завоевание национальной независимости и объединение страны; ликвидация феодальных пережитков; свержение власти Гоминьдана и установление революционно-демократической диктатуры рабочего класса и крестьянства в форме Советов. Впервые КПК приняла развёрнутую аграрную программу, выдвигавшую требование конфискации всей помещичьей земли и передачи её малоземельному и безземельному крестьянству.
Новая тактическая линия, принятая на VI съезде КПК, намечала различные подходы к деятельности партии в городе и деревне. Установки, касавшиеся работы в городах, ориентировали партию на восстановление и развитие её организаций путём «закрепления в основных слоях рабочего класса», на завоевание решающего влияния в профсоюзах и в конечном итоге на завоевание большинства рабочего класса в целом. Подобные установки содержали завышенные представления о степени развития и уровне борьбы китайского рабочего класса и о его «особой революционности».
В деревне был взят курс на «…расширение советских очагов и закрепление районов, могущих стать базой развития более мощного движения». Расширение партизанских отрядов рассматривалось как путь к созданию китайской Красной армии.
Первый Пленум ЦК КПК избрал Политбюро в составе: Сян Чжунфа[218], Су Чжаочжэн, Сян Ин[219], Чжоу Эньлай, Цюй Цюбо, Цай Хэсэнь[220], Чжан Готао и Ли Лисаня. Генеральным секретарём был избран Сян Чжунфа.
С учётом провалов вооружённых выступлений в Китае в марте 1928 г. при Восточном секретариате ИККИ была создана Военная комиссия под председательством Я. К. Берзина. В задачу комиссии, костяк которой составили сотрудники IV управления Штаба РККА, входила выработка рекомендаций по организации военной работы ЦК КПК. 22 марта состоялось первое заседание Военной комиссии, в работе которой приняли участие Миф, Берзин, Блюхер, Аппен, Гайлис (заместитель начальника 4-го отдела IV управления), Б. А. Васильев (в 1927–1928 гг. член Латинского (Романского), Ближневосточного и Восточного секретариатов), Мамаев, Су Чжаочжэн и Сян Чжунфа.
В начале мая 1928 г. комиссия приняла разработанный по её резолюции проект инструкции для Военного отдела ЦК КПК. Согласно инструкции, для непосредственного руководство военной работой партии при Центральном комитете КПК сохранялся Военный отдел, состоящий из трёх членов ЦК. На местах создавались местные военные комиссии. Военный отдел и местные военные комиссии организовывались с таким расчётом, чтобы в случае вооружённого восстания они могли в кратчайший срок развернуться в военный штаб руководства восстанием.
1 марта 1928 г. Танака Гиити от имени японского правительства передал на имя советского посла в Японии А. А. Трояновского ноту. В ней японское правительство от имени 12 государств, в том числе Великобритании, США, Франции, Италии, предложило СССР присоединиться к соглашению о запрещении ввоза оружия в Китай, заключённому ими в апреле 1919 г. в Париже.
По этому поводу 15 марта 1928 г. в Москве состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б). Из Протокола № 15 заседания Политбюро:
«3. – Предложение японцев1, (тт. Чичерин, Карахан).
Признать необходимым ответить японскому правительству нотой.
б) Поручить НКИД составить на основе обмена мнений в Политбюро проект текста ноты и разослать всем членам Политбюро. Включить в ноту заявление о том, что мы не ввозим и не имеем намерения ввозить оружие в Китай».
В опубликованной части ответной ноты А. А. Трояновского на имя Танака Гиити от 26 марта 1928 г. это положение отсутствовало.
Однако реакция на ноту Японии последовала в начале 1929 г. и была связана с концессионным обществом «Востваг», на которое постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 30 апреля 1927 г. были возложены операции по торговле оружием со странами Востока, в том числе с Китаем. Следовало проводить очередную кардинальную реорганизацию общества, которая была названа «ликвидацией».
К этому времени «Востваг» развернул широкие импортно-экспортные операции во многих странах, занимаясь вывозом из Германии, Франции и США «преимущественно колониальных протекционных» товаров и ввозом в эти государства российских (и не только российских, но и монгольских) пушнины, кишок и ниток, фактически монополизировав продажу этих видов сырья.
В январе 1929 г. начальник IV Управления Штаба РККА Берзин «Председателю Революционного Военного Совета СССР Тов. Ворошилову»:
«Долголетнее существование и связь нашего торгового общества „Востваг“ с СССР привело постепенно к его расконспирированию и поставило перед нами вопрос о необходимости постепенной его ликвидации с передачей нужных коммерческих связей и средств новым фирмам, построенным на иной базе, т. е. не связанным с СССР. Произошедшие в прошлом году конфликты правления О-ва с представителями Наркомторга ещё более усугубили эту необходимость. Происходящее в связи с этими конфликтами обследование О-ва Комиссией РКИ подтвердило необходимость ликвидации, причём последнее решение этой Комиссии устанавливает срок окончательной ликвидации О-ва к 1-му июня.
Поскольку высшими инстанциями возлагались на общество время от времени некоторые специальные задачи и таковые могут возникнуть и в будущем – прошу Вашей санкции на намеченную выше ликвидацию.
Вместе с тем докладываю, что Общество согласно основной идее своего существования приступило в прошлом году в связи с намеченной ликвидацией к энергичному выделению средств и сил для создания новых фирм, совершенно независимых от советского рынка и в достаточной мере законспирированных. Для этой цели О-вом выделены были постепенно следующие суммы:
для новой фирмы в Монголии – 195.000 дол.
для Парижской фирмы – 150.000 —//—
для Константинопольской фирмы – 55.000—//—
для китайской фирмы – 90.000 —//—
для румынской фирмы – 31.000 —//—
А всего – 511.000 долларов».
Простое сложение, однако, дает иную сумму – 521.000 долларов. Куда пропало 10.000 долларов? Вероятнее всего, что речь идет об ошибке в подсчете, а не о продуманном «выводе» этих денег.
«Кроме того, с ликвидацией О-ва „Востваг“ в Берлине создаётся необходимость организации на германской территории достаточно крупных фирм, могущих завязать сношения с другими странами, содействовать косвенно развитию всех других наших предприятий. Для этого намечено создание солидного транспортного предприятия в Гамбурге, одной станочно-инструментальной экспортной фирмы, одного химического экспортного предприятия. Для этой цели частично выделены средства в размере 235.000 долларов, находящиеся в банках.
Вновь создаваемые фирмы должны служить для оперативной работы исключительно в военное время.
Наряду с ними необходимо за отсутствием сметных ассигнований на создание маскировочных предприятий наличие таких предприятий, которые могли бы в дальнейшем по примеру „Воствага“ служить нам финансовой базой для поддержки вновь строящихся предприятий. Для этой цели отчасти могут быть использованы существующие, связанные с „Воствагом“ ячейки, в первую очередь на Востоке, где конъюнктура позволяет ожидать благоприятных финансовых результатов».
«Мы полагаем необходимым подчеркнуть, что основной предпосылкой для успешной деятельности фирмы в военное время является действительная (здесь и далее подчёркивание документа. – Авт.) деятельность фирмы по таким же линиям торговли ещё в мирное время. Только тогда возможен естественный и безболезненный переход фирмы на работу в условиях военного времени, имея готовые связи, опыт, знание рынков, путей и каналов данной отрасли промышленности. …». – Счёл необходимым добавить Я. К. Берзин.
На финансовой базе концессионного общества, за счёт получения от его коммерческой деятельности прибылей, начиная с 1928 г., начала создаваться т. н. «мобилизационная сеть коммерческих предприятий», которая должна была представлять собой ряд независимых друг от друга анонимных акционерных организаций. Предполагалось, что эти предприятия должны были «врастать в нужный нам участок хозяйственной жизни» страны, «чтобы обеспечивалась возможность легального существования их во время войны и использования приобретённых в мирных период связей». Использование этих фирм «по прямому назначению» предусматривалось только в мобилизационный период и с началом войны. В мирное время такие фирмы должны были служить исключительно целям извлечения прибылей из своих операций.
Однако установить связь этих создаваемых предприятий с «засвеченной» фирмой – донором не представляло труда, что и привело в последующем к окончательной ликвидации отпочковавшихся предприятий.
3.2. Конфликт на КВЖД – 1929 г. «„Красный“ империализм является… более трудным, чем империализм „белый“» (Чан Кайши)
В Китае тем временем намечалась новая вспышка гражданской войны. Иностранные державы блокировались с различными группировками милитаристов, последние же снова укрепляли свои позиции в различных провинциях. Объединение Китая нанкинским правительством и Гоминьданом было только формальным и прикрывало собой фактическую раздробленность страны, оно было только передышкой в войне вследствие истощения сил милитаристов.
Соединённые Штаты Америки наиболее последовательно поддерживали нанкинское правительство, стабилизация которого отвечала интересам Америки, экспансии её капитала. Американцы приняли участие в развитии целого ряда государственных проектов, в том числе в реорганизации железных дорог, установлении воздушных путей сообщения, подготовке рекомендаций по реформированию денежно-финансовой системы Китая.
Франция, с её специфическими интересами на Юге Китая и старинными связями с северными милитаристами, не видела для себя никакой пользы в торжестве Нанкина.
Англия тоже не была заинтересована в создании сильной центральной власти, способной отменить неравноправные договоры, и не хотела, в частности, пожертвовать своим специфическим положением в Кантоне, где политическая погода определялась английской колонией Гонконгом.
Японцы выступали в поддержку Чжан Сюэляна, Янь Сишаня, Чжан Факуя и Ван Цзинвэя, а также других милитаристов в зависимости от обстоятельств. Одновременно японский империализм совместно с английским поддерживал гуансийскую группировку, выступавшую против Чан Кайши.
Каждая из иностранных держав в Китае стремилась удержать или привести к власти своих ставленников, что предполагало переманивание некоторых милитаристов с одной стороны на другую как до вооружённых конфликтов, так и в ходе таковых. Влияние этих империалистических держав само по себе представляло серьёзнейший фактор, усугублявший развал в Китае.
Территория, контролируемая нанкинским правительством в начале 1929 г., включала в себя фактически только пять провинций. Чан Кайши, без сомнения, являлся выразителем интересов национальной буржуазии, стремившейся к стабилизации положения в стране и получавшей в этом поддержку, прежде всего, от США.
Соперничество гуансийской милитаристской группировки Ли Цзунжэня и Бай Чунси, укрепившейся в среднем течении Янцзы, Гуандуне и Гуанси, и нанкинским правительством Чан Кайши, которое опиралась на провинции Нижнего Янцзы, не могло не вылиться в войну. В марте 1929 г. Чан Кайши направил свои войска против гуансийских милитаристов. Группировка Чан Кайши в политическом и военном отношении была, несомненно, сильнее гуансийской клики и поэтому могла бы относительно быстро одержать победу. Но в силу целого ряда факторов война могла затянуться, и исход её становился неопределённым. Однако Англия и Япония отказались на этот раз от тактики открытой мобилизации китайских милитаристских сил и предпочли ценой нейтралитета добиться определённых уступок от нанкинского правительства. Поэтому победа Чан Кайши в этом противостоянии стала более чем вероятной. Война с гуансийскими и поддерживавшими их гуандунскими милитаристами завершилась поражением последних в июле 1929 г., и они были вынуждены признать власть Нанкина. Но ненадолго.
Все решения Гоминьдана о подчинении провинций центральному правительству, о ликвидации отдельных милитаристских армий и т. д. остались на бумаге. Ни один генерал этого решения не исполнил. Гоминьдан пробовал оставить строптивых без финансовых средств, но те старым и проверенным способом собирали деньги в своих провинциях, лишая этим самым Нанкин финансовой подпитки. Иностранные державы отказали в предоставлении Гоминьдану ссуды на разоружение армии.
Тем временем в Китае стали учащаться враждебные СССР акции различных милитаристских клик. При покровительстве властей в городах Китая активизировались выступления военизированных белоэмигрантских организаций, рассчитывавших при поддержке иностранных держав обеспечить вооружённое свержение советской власти на Дальнем Востоке. Белогвардейцы сформировали многочисленные вооружённые отряды в северо-восточных провинциях Китая, где пользовались особым покровительством властей. Мукденское правительство ещё при жизни Чжан Цзолиня систематически проводимой им политикой провокаций подготавливало захват Китайско-Восточной железной дороги. Первым актом мукденских властей была конфискация у КВЖД земельных участков и принадлежащей дороге речной флотилии. После убийства Чжан Цзолиня его сын Чжан Сюэлян продолжал проводить враждебную СССР политику.
22 декабря 1928 г. отряд китайской полиции захватил в Харбине телефонную станцию, принадлежавшую КВЖД и находившуюся в совместном советско-китайском управлении. Все говорило о надвигавшейся угрозе правам и интересам СССР в Маньчжурии.
Положение на Китайско-Восточной железной дороге к тому времени было отнюдь не безоблачным. Следствием отвратительного хозяйничанья советских представителей явилось финансовое неблагополучие на дороге. КВЖД стала превращаться в чисто китайское предприятие, коррумпированное снизу доверху, где взяточничество, разгильдяйство и хищения стали системой, которую старались не замечать, и с ней никто не боролся.
Штаты дороги неимоверно разбухли. Китайские просьбы об увеличении числа китайцев в аппарате безотказно удовлетворялись. Причём этот процесс происходил преимущественно за счёт создания заведомых синекур. Одновременно шло увеличение в абсолютных цифрах числа русских служащих. В результате было создано «…отвратительное, типично китайское массовое „кормление“, разлагающе действовавшее на весь аппарат».
Однако последующие события имели политическую подоплёку и не были напрямую связаны с развалом на КВЖД, к которому приложили руку и советские, и китайские чиновники дороги. Нагнетанию антисоветской кампании во многом способствовали действия Японии, Англии и Франции, которые стремились оказать нажим на китайские власти с целью захвата КВЖД, устранения там советского контроля и распространения на дорогу своего влияния. Весной 1929 г. положение на КВЖД ещё более осложнилось. Претензии китайцев день ото дня становились всё более настойчивыми. Местная пресса проводила в Северной Маньчжурии систематические кампании против советской части администрации дороги, выдвигая требования захвата дороги, её принудительного выкупа и т. д.
27 мая 1929 г. китайская полиция устроила налёт на помещение советского генерального консульства в Харбине. Это событие следующим образом описывалось в книге «Великая Маньчжурская империя»: «В час дня 27 мая наряды полиции внезапно оцепили здание советского консульства в Харбине, и пока полиция требовала открыть двери, пока обе стороны сносились со своими начальниками, в многочисленных кабинетах и архивах консульства его чиновники во главе с консулом Мельниковым, поспешно жгли списки, протоколы, приказы… Много было сожжено, но и того, что досталось в руки полиции, было достаточно, чтобы получить представление о характере и размерах „коммерческой“ деятельности Дороги в Северной Маньчжурии. Обыск дал в руки властей столь компрометирующие советское консульство материалы, улики были так серьёзны, что большевистская дипломатия не рискнула даже выступить с протестом». Как говорилось в книге «Великая Маньчжурская империя», «обыск дал доказательства того, что целый ряд видных советских сановников (Лашкевич, Геккер, Грант и др.) вели специальную работу военного характера».
После проведённого обыска полиция задержала генерального консула Мельникова, вице-консула Знаменского, генерального консула в Мукдене Кузнецова, управляющего Дальневосточным торгпредством Цимбаревича, инспектора советского торгового флота Таранова, служащего Коммерческого отдела КВЖД Станкевича. Всего же было арестовано около 80 человек, захвачена консульская переписка. Служащие харбинского консульства после допроса были освобождены. А 39 человек, находившиеся в этот момент в консульстве, были арестованы, как «не имевшие никакого отношения к советским консульствам и Управлению КВЖД», и были увезены в Мукден, где были отданы под суд. Все арестованные являлись проживавшими в Маньчжурии советскими гражданами.
Одновременно с налётом на харбинское генеральное консульство были произведены налёты на советские консульства в Сахаляне, Цицикаре (Северо-восточный Китай) и Маньчжули (станция Маньчжурия).
В «манифесте» о данном налёте, выпущенном в Нанкине, утверждалось, что в харбинском консульстве захвачены документы о «тайных заговорах против объединения Китая», об организации «корпуса убийц для производства покушения на нанкинских и мукденских деятелей», о «создании тайной армии для разрушения КВЖД». Кроме того, в советском генконсульстве были найдены «официальные конверты японского генерального консульства и две печати американского консульства в Харбине».
На состоявшейся 8 июля 1929 г. в Пекине встрече Чан Кайши и Чжан Сюэляна было принято решение о вооружённом захвате КВЖД. Хотя в решениях IV Пленума ЦИК Гоминьдана подтверждалось, что иностранная собственность в Китае не будет принудительно экспроприирована, но к Советскому Союзу подход был иной. Толкая Чжан Сюэляна на этот шаг, Чан Кайши стремился поставить молодого маршала в полную зависимость от Нанкина и одновременно поднять свой престиж и получить в распоряжение национального правительства большую часть прибылей от эксплуатации КВЖД. Чан Кайши также надеялся помешать формированию направленной против него коалиции Чжан Сюэлян – Фэн Юйсян. Чжан Сюэлян, в свою очередь, полагал, что захват Китайско-Восточной железной дороги укрепит его позиции на Северо-востоке Китая, позволит лично распоряжаться прибылями КВЖД в полном объёме, обеспечит ему независимость от Нанкина.
Решимости китайцам придавал тот факт, что Москва проявила беспомощность после налётов китайской полиции на советское полпредство в апреле 1927 г. и на ряд её консульств в последующем, ограничившись лишь протестами. Поэтому в Мукдене и Нанкине полагали, что в случае захвата дороги Советский Союз в очередной раз не предпримет жёстких ответных мер. Инициатором конфликта выступал Чан Кайши, который не имел в своём распоряжении никаких реальных средств, чтобы довести задуманный план до конца.
Утром 10 июля 1929 г. китайские власти произвели налёт на Китайско-Восточную железную дорогу и захватили телеграф КВЖД по всей линии, прервав телеграфное сообщение с СССР, закрыли и опечатали без объяснения причин торговое представительство СССР, а также отделения Госторга, Текстильсиндиката, Нефтесиндиката и Совтогфлота. Советские сотрудники дороги, занимавшие руководящие должности, были отстранены и заменены главным образом русскими белогвардейцами. По всей линии КВЖД были закрыты и разгромлены профессиональные и кооперативные организации рабочих и служащих дороги, были также произведены обыски и аресты более 200 граждан СССР.
В эти же дни стала известна подоплёка решений нанкинского правительства, касавшихся КВЖД. Её озвучил лично Чан Кайши, выступив 15 июля 1929 г. на заседании ЦИК Гоминьдана. Вот отдельные тезисы из его речи: «Между Китаем и Россией имеется много неразрешённых проблем, ожидающих теперь своего решения. Относительно КВЖД советское правительство неоднократно заявляло о своём намерении передать эту дорогу Китаю, но фактически оно только стремилось закрепить своё положение на ней. „Красный“ империализм является поэтому более трудным, чем империализм „белый“, так как наличность первого более трудно установить… Кроме КВЖД, имеются и многие другие важные китайско-русские вопросы, подлежащие разрешению между двумя правительствами. Вопросы относительно Внешней Монголии и коммунистической пропаганды подлежит немедленно обсудить. Мы хотим, однако, взять сначала КВЖД, прежде чем приступить к другим вопросам».
Таким образом, захватывая КВЖД, китайские власти стремились поставить СССР перед свершившимся фактом и на основе изменившегося положения повести переговоры о других неразрешённых вопросах.
Подобные действия никак не устраивали советское правительство, которое своей нотой от 17 июля 1929 г. было вынуждено заявить о принятии ответных мер. В частности, было принято решение отозвать всех советских дипломатических, консульских и торговых представителей с территории Китая; отозвать всех лиц, назначенных советским правительством на КВЖД; прекратить всякую железнодорожную связь между двумя странами; предложить дипломатическим и консульским представителям Китайской Республики в СССР немедленно покинуть пределы Советского Союза. Наряду с этим советское правительство заявляло, что «…оно сохраняет за собой все права, вытекающие из Пекинского и Мукденского соглашений 1924 г.».
Общих точек соприкосновения в позициях сторон пока не просматривалось.
С момента образования нанкинского правительства в апреле 1927 г. Советский Союз не предпринимал никаких попыток вступить с ним в договорные отношения.
Советские консульства в Южном и Центральном Китае были закрыты нанкинским правительством ещё в конце 1927 г.
Советские же консульства в Северном Китае и Маньчжурии и китайские в СССР, а также китайское посольство в Москве, продолжали действовать на основании соглашения с пекинским правительством от 1924 г.
Стороны не отзывали оставшиеся представительства в Китае и Советском Союзе, сохраняя при этом видимость наличия дипломатических отношений, разорванных де-юре в 1928 г.
Де-факто двусторонние дипломатические отношения с Китаем были прерваны советским правительством только летом 1929 г. В июле 1929 г. в Китае были закрыты генконсульства СССР в Пекине, Тяньцзине, Харбине и Мукдене, а также консульства в Маньчжурии (пограничная станция с китайской стороны), Суйфыньхэ, Сахаляне, Калгане, Хайларе и в Цицикаре. Защиту интересов Советского Союза в Китае и Китая в СССР по согласию сторон взяла на себя Германия.
Одновременно началась «война нервов» на советско-китайской границе. Красная армия приступила к концентрации боевых частей, развернулись интенсивные учения. Китайские власти начали подтягивать свои войска к советско-китайской границе, однако никаких серьёзных приготовлений ни к вторжению на территорию СССР, ни к отражению возможного выступления советской стороны не проводилось.
Когда на границе запахло порохом и стало очевидным, что на этот раз Советский Союз не оставит без внимания китайские провокации, маньчжурские власти стали искать компромиссные пути выхода из кризиса.
Уже 22 июля мукденское правительство сформулировало свои предложения по урегулированию советско-китайского конфликта на КВЖД и через своего представителя вручило их всё ещё находившемуся в Харбине генеральному консулу СССР Б. Н. Мельникову. Москва, подкорректировав выдвинутые Чжан Сюэляном предложения, согласилась на их принятие в том случае, если будут приняты встречные советские предложения и это будет подтверждено не только мукденским правительством, но и «национальным» – нанкинским.
Предложения Советского Союза были сформулированы следующим образом:
– освобождение арестованных советских рабочих и служащих;
– назначение правительством СССР управляющего КВЖД и его помощника;
– созыв конференции для урегулирования в кратчайший срок конфликта на КВЖД;
– признание обеими сторонами того факта, что создавшееся после конфликта положение на КВЖД подлежит изменению в соответствии с Пекинским и Мукденским соглашениями 1924 г.
Наибольшую дипломатическую активность в этот период проявили Соединённые Штаты Америки. 25 июля 1929 г. американский государственный секретарь Стимсон пригласил к себе послов Англии, Франции, Италии, Японии, Германии и предложил им создать нейтральную комиссию, которая взяла бы на себя управление Китайско-Восточной железной дорогой. То, что предложил Стимсон, означало, по сути, захват КВЖД иностранным капиталом и подчинение этой дороги международному контролю. Преамбулой к такому режиму эксплуатации КВЖД должно было служить назначение той же комиссией «временного» иностранного управления дорогой. Реализация плана интернационализации КВЖД неизбежно повлекла бы за собой расширение присутствия американского капитала в Маньчжурии.
Иного мнения придерживались японское и германское правительства. Японцы считали, что если дорога будет находиться в руках маньчжурских или русских властей, то это не будет представлять угрозы для интересов Японии. У Страны восходящего солнца были свои виды на Маньчжурию, и она не была намерена допускать сюда конкурентов. Германия, со своей стороны, полагала нежелательным для себя ухудшение отношений с СССР и дала неблагоприятный отзыв на предложение Стимсона.
Интернационализация КВЖД была на руку правительству в Нанкине, которое до сих пор никакого непосредственного отношения к железной дороге не имело. При таком режиме то, что вообще осталось бы на долю Китая, перешло бы под контроль именно центральной власти, а не мукденского правительства, именуемого «правительством Автономных Трёх Восточных Провинций Китайской Республики».
6 августа 1929 г. путём опроса членов Политбюро ЦК ВКП(б) было принято предложение Сталина и Ворошилова об образовании Особой Дальневосточной армии (ОДВА):
а) Образовать на Дальнем Востоке особую армию.
б) Командующим армией назначить т. Блюхера.
в) Санкционировать немедленное издание нижеследующего приказа РВС СССР: «Августа 6-го дня 1929 г. 1) объединить все вооружённые силы, ныне расположенные на Дальнем Востоке, присвоив ей наименование „Особая Дальневосточная армия“. 2) Командующим „Особой Дальневосточной армией“ назначается т. Блюхер. 3) Тов. Блюхеру немедленно вступить в исполнение своих обязанностей.
Народный комиссар по военным и морским делам
и Председатель РВС СССР Ворошилов».
27 августа со стороны нанкинского правительства последовало предложение урегулировать конфликт путём подписания совместной декларации, полностью соответствовавшей советским требованиям. Казалось, что конфликт будет разрешён путём переговоров. Однако советская сторона неожиданно стала настаивать на восстановлении в должности прежнего управляющего КВЖД и его помощника. Это был явный отход от старых требований, оттягивавший возможность немедленного начала переговоров. Надуманный предлог для отклонения китайских предложений, вероятно, был продиктован стремлением проучить зарвавшихся китайцев. Пойти с Китаем на переговоры означало капитулировать в очередной раз и выдать китайцам карт-бланш на проведение новой провокации. К сожалению, проявленная твёрдость заставила томиться в тюрьмах сотни советских граждан, арестованных в связи с конфликтом на КВЖД.
В начале августа Чан Кайши опубликовал манифест о насущной необходимости немедленного сокращения армии. По словам Чан Кайши, армию следовало довести до 800 тыс. человек. Он указывал, что центральное и провинциальные правительства не в состоянии покрывать расходы на содержание армии и различных военных учреждений, доходившие до 396 млн долларов при национальном доходе в 450 млн долларов. Даже в случае сокращения армии до указанной цифры расходы на армию, по словам председателя национального правительства, должны были составлять 60 процентов всего бюджета.
Что собой представляла на тот момент маньчжурская армия? Формально она находилась под командованием диктатора Маньчжурии – маршала Чжан Сюэляна; на деле войска, дислоцированные на территории провинций Хэйлунцзян и Гирин, подчинялись в первую очередь дуцзюням – губернаторам, ставшим с 1928 г. председателями правительств этих провинций, которые проявляли вполне определённую самостоятельность.
Текст присяги любой армии, в том числе и китайской, наиболее ярко характеризовал её суть. В 1927 г. в армии Чжан Цзолиня (отца Чжан Сюэляна) буквальный текст присяги был следующий:
«Клянусь защищать моего дуцзюня, поддерживать мир и порядок, исполнять свои обязанности, не исполнять приказаний других дуцзюней и убивать изменников моего дуцзюня. Если я нарушу данную клятву, пусть пуля пронзит моё сердце. Если я буду неверен моему дуцзюню, пусть дети мои станут ворами».
Из этой присяги совершенно ясно следовало, что задача армии одна – быть орудием в руках её хозяина – генерала. Никаких сообщений о замене этого текста другими не было, и, очевидно, эта присяга и в 1929 г., и в последующих годах была моральным заветом мукденских войск.
С самого начала конфликта на КВЖД при непосредственном содействии китайских войск белогвардейцы систематически обстреливали советские пограничные заставы и мирное население. Белогвардейцы Сибири, Урала, Туркестана не смогли выйти на европейский горизонт. Гонимым Красной армией и красными партизанами, им был один путь – в Китай. Колчаковцы, семёновцы, анненковцы и другие в массе своей в Китае и осели. Вместе со «штатской» эмиграцией, купцами и царскими чиновниками, проживавшими в Маньчжурии и ранее, они образовали «белый остров» на территории Китая.
Всего их собралось в Китае около 95–100 тыс. разного пола и возраста, из которых до 75 тыс. человек осело в Маньчжурии, главным образом в северной её части с центром в Харбине. Как жили в Маньчжурии эти люди? Часть из них, обосновавшаяся там до революции или вывезшая во время бегства какие-нибудь солидные ценности, в целом жила неплохо. Многие торговали, успешно эксплуатируя местное население, кое-кто служил, некоторые из них имели работу на государственных должностях. Но это была только верхушка эмиграции. Большинство же из них, главным образом бывшие офицеры и казаки, искалеченные войной, ничем не владевшие и ничего не знавшие, кроме военного ремесла, стали деклассированными элементами и влачили, по сути, нищенское существование. За пару долларов, за хорошую выпивку эта категория людей готова была на любую авантюру.
Именно из них бывший маршал Чжан Цзунчан (в 1926–1927 гг. – главнокомандующий объединёнными войсками провинций Чжили и Шаньдун) формировал свои лучшие наёмные части: бригаду Нечаева, дивизион бронепоездов. Этот же контингент служил маньчжурским милитаристам основным источником для формирования подразделений жандармерии, полиции, контрразведки, провокаторов. Наиболее удачливые наёмники сумели устроиться в армию Чжан Сюэляна на должности военных инструкторов, преподавателей, советников, лётчиков. Отсюда же набирались наёмники для участия в налётах на советское полпредство в Пекине в 1927 г., на консульство в Тяньцзине и для последних захватов, обысков и арестов советских работников в Харбине.
Политически маньчжурская эмиграция не была однородна. В ней оказались люди с разной политической окраской – от продолжавших «эсерствовать» до ярых монархистов. Впрочем, монархистов разных оттенков и ориентаций было подавляющее большинство. Общее настроение было резко антисоветским. Выражение малейшей симпатии к СССР пресекалось жесточайшим образом. Белоэмигранты продолжали лелеять мечту о восстановлении в России павшего режима. Они издавали свои газеты, постоянно организовывались и реорганизовывались, горячо обсуждали будущие формы правления и планы военного похода на СССР.
Всего в Маньчжурии насчитывалось не менее 50 белых организаций. Многие из них вели свою работу конспиративно, вербовали «пятёрки», «тройки», создавали отряды для налётов на советскую территорию. Впрочем, основная их деятельность направлялась обычно на добывание денег откуда только возможно: продажа «разведывательных» материалов китайским властям, «подряды» на карательные экспедиции и т. п. Наиболее крупных организаций было две – генерала Хорвата и атамана Семёнова. Хорват (весной 1929 г. признанный Нанкином), бывший управляющий КВЖД при царском правительстве, сторонник покойного великого князя Николая Николаевича, воплощал собой «национальную идею». Его резиденцией являлся Бэйпин, а центром деятельности – Харбин. В крупных пунктах у Хорвата имелись свои уполномоченные. Он был тесно связан с Чжан Сюэляном.
Соперником Хорвата был известный атаман Семёнов. Его организации, такие как «кружок последователей атамана Семёнова» и другие, были малочисленнее, чем у Хорвата, но активнее и авантюристичнее. В поисках средств Семёнов был готов на всё. С большим упорством он добивался выдачи ему сумм, депонированных в своё время Колчаком, в чём так и не преуспел. Имелись достаточно веские сведения, что некоторые державы оказывали Семёнову финансовую помощь. Сам же Семёнов пользовался гостеприимством Японии и проживал в Нагасаки, хотя и имел известный вес в кругах Нанкина и Мукдена. Он выдвинул план военного похода в Забайкалье через Ургу.
В месяцы, последовавшие после захвата китайцами КВЖД, белая эмиграция буквально ожила. Ещё весной, когда китайцы только готовились к захвату КВЖД, они стали всячески обрабатывать белогвардейцев. Семёнова в марте того же года даже приглашали в Шанхай на особую конференцию, где в присутствии членов нанкинского правительства обсуждались антисоветские планы, в первую очередь план похода против Внешней Монголии.
После захвата железной дороги активность белых достигла апогея. Мукденские генералы, не верившие в свои собственные войска, снабжали бывших белогвардейцев оружием, деньгами, всячески покровительствовали им. Разрабатывались планы вхождения белых отрядов в состав китайских частей для их укрепления.
Нанкинское правительство планировало послать в Маньчжурию 60 тыс. солдат, входящих в армию Тан Шэнчжи. Но оно не учло, что временное затишье на внутренних фронтах окажется недолгим. В сентябре начались события, продолжавшиеся до января 1930 г. В Центральном Китае Чжан Факуй (имел свою базу в Ухани) в союзе с гуансийцами и некоторыми хунаньскими генералами выступил против нанкинской группировки. Своё выступление против центральных властей Чжан Факуй предварил опубликованием циркуляра, в котором указал на неспособность нанкинского правительства добиться упразднения неравноправных договоров и потребовал отставки Чан Кайши и передачи власти Ван Цзинвэю.
Октябрь и ноябрь 1929 г. характеризовались резкой вспышкой борьбы на Северо-Западе Китая между кликой Фэн Юйсяна и национальным правительством. Началось всё, как это бывало уже не раз в подобных случаях, с освобождения от занимаемых высоких постов союзника – Фэн Юйсяна и его сторонников с последующим их преследованием. Фэн Юйсян занимал должность заместителя председателя Исполнительного юаня, в 1928–1930 гг. командовал 2-й армейской группой НРА. Союзники в одночасье стали противниками.
10 октября нанкинское правительство издало несколько распоряжений, направленных против Фэн Юйсяна и его соратников. По особому приказу были уволены и подлежали аресту виднейшие сторонники Фэна. Одновременно был издан приказ об аресте некоторых «левых» гоминьдановцев.
А на советско-китайской границе в Маньчжурии не прекращались вооружённые стычки, в подавляющем большинстве случаев спровоцированные китайцами.
12 октября 1929 г. части ОДВА нанесли свой первый удар по Лахасусу – крепости, там, где Сунгари впадает в Амур, с целью разгрома китайской Сунгарийской речной флотилии. В ходе десантной операции флотилия была полностью уничтожена. Второй удар был нанесён 30 октября по китайским частям в районе Фугдина, расположенного на Сунгари в 70 км севернее Лахасусу. Противнику был нанесён серьёзный урон в живой силе и технике. В дальнейшем было принято решение о развёртывании более масштабной наступательной операции в глубь китайской территории, в районе Маньчжурия – Чжалайнор с последующим продвижением на город Хайлар. Чжалайнор был занят войсками Блюхера 18 ноября 1929 г. Противник потерял около полутора тысяч человек, свыше восьми тысяч были взяты в плен. 27 ноября без боя был захвачен город Хайлар.
Практически одновременно с Сунгарийской операцией войска Отдельной Дальневосточной армии вели боевые действия и на другом фланге – в Приморье. 17 ноября 1929 г. была разгромлена группировка китайских войск в районе Мишаньфу.
Создавшееся положение становилось нестерпимым для мукденского правительства, которое было не в состоянии поддерживать группировку войск в районе советско-китайской границы. Нанкин же, занятый экспедицией против Гоминьцзюня (Национальной армии) Фэн Юйсяна, так и не отправил в Маньчжурию обещанное подкрепление и не прислал несколько миллионов долларов на военные нужды. Между тем нанкинское правительство рекомендовало Мукдену организовать вооружённое сопротивление СССР и ожидать помощи от национального правительства, чтобы после ликвидации гражданской войны в Китае передать вопрос в Лигу Наций.
Чжан Сюэлян, войска которого понесли большие потери, вынужден был в одиночку искать пути для мирных переговоров. 3 декабря 1929 г., несмотря на все ухищрения противников переговоров, стремившихся к дальнейшему затягиванию конфликта, в Никольск-Уссурийске был подписан представителями мукденского и советского правительств протокол о восстановлении статус-кво на КВЖД. Этот протокол был предельно лаконичен и состоял всего из двух пунктов. Первый содержал положение о смене руководящего состава КВЖД. (Куда делась былая принципиальность по вопросу восстановления в должностях бывших управляющего и его помощника?) Согласно второму пункту, стороны обязались строго соблюдать Мукденское и Пекинское соглашения 1924 года. (И ни слова об освобождении арестованных).
Нанкинское правительство, явно растерявшись в первые дни после подписания протокола в Никольск-Уссурийске, вынуждено было примириться с совершившимся фактом. Пытаясь выйти из создавшегося положения с наименьшим уроном, Нанкин сначала заявил, что советско-мукденские переговоры велись с его ведома, а затем выступил с заявлением, что одобряет подписанный протокол и назначает Цай Юньшэна (подписавшего протокол от имени мукденского правительства) своим представителем для проведения последующих переговоров, но уже от имени национального правительства.
22 декабря 1929 г. в Хабаровске был подписан протокол, основные положения которого сводились к восстановлению положения на КВЖД, существовавшего до конфликта и основывавшегося на советско-китайских соглашениях 1924 г. Одновременно был определён круг вопросов, решение которых предполагалось осуществить незамедлительно. Вот перечень этих вопросов:
– все без исключения советские граждане, арестованные китайскими властями после 1 мая 1929 г. и в связи с конфликтом подлежали немедленному освобождению. Такой же подход был объявлен и по отношению к арестованным в связи с конфликтом китайским гражданам и интернированным китайским солдатам и офицерам;
– всем рабочим и служащим КВЖД – гражданам СССР, уволенным или самоуволившимся начиная с 10 июля 1929 г., предоставлялось право и возможность немедленно вернуться на занимавшиеся ими до увольнения должности;
– китайские власти обязались немедленно разоружить русские белогвардейские отряды и выслать из пределов «…Трёх Восточных Провинций их организаторов и вдохновителей» военной провокации;
– оставляя открытым вопрос о возобновлении в полном объёме дипломатических и консульских отношений между СССР и Китаем, обе стороны сочли «…возможным и необходимым немедленное восстановление советских консульств на территории Трёх Восточных Провинций и китайских консульств в соответствующих пунктах советского Дальнего Востока».
Все спорные вопросы, возникшие в период совместного управления дорогой, должны были быть разрешены на предстоящей советско-китайской конференции, которая созывалась в Москве 25 января 1930 г.
В дополнение к подписанному документу, стороны «…условились в том, что пункт 4 означенного протокола предполагает немедленную высылку из пределов „Трёх Восточных Провинций“ в числе организаторов белогвардейских отрядов следующих лиц: Макаренко, Пешкова, Сахарова, Нечаева, Назарова, Шильникова, Плотникова, а также Хорвата и Остроумова. Отсутствие инициалов вышеперечисленных белогвардейцев было использовано в последующем как предлог для саботирования выполнения принятого протокола.
Советско-китайская конференция была открыта в 1930 г. с большим опозданием. Переговоры с центральным правительством носили формальный характер, ибо Нанкин в русле своей политики ликвидации неравноправных договоров настаивал на возвращении КВЖД Китаю в той или иной форме, включая выкуп железной дороги.
Урегулирование конфликта на КВЖД не привело к восстановлению советско-китайских дипломатических отношений. Однако в начале января 1930 г. Чжан Сюэлян уведомил нанкинское правительство о восстановлении деятельности советских консульств в Харбине и Мукдене и о возвращении китайского консула в Читу. В последующем было открыто советское консульство на пограничной станции Маньчжурия.
Тяжёлая и кровопролитная война между армиями Фэн Юйсяна и Чан Кайши закончилась в конце ноября 1929 г. перемирием, которое было вызвано чрезвычайным истощением обеих сторон в борьбе, не давшей ни одной из них решающего перевеса. Этот военный конфликт стал ещё одним подтверждением продолжавшегося процесса разложения китайской государственности и необоснованности претензий Нанкина на объединение страны.
Не успел, однако, Нанкин заключить это малопочётное перемирие, как он оказался перед лицом новых, ещё более опасных врагов. Против него открыто выступил бывший фэнюйсяновский генерал Ши Юсань, получивший незадолго до этого назначение на пост председателя провинциального правительства в Аньхой. Восстание Ши Юсаня на северном берегу Янцзы, напротив Нанкина, создало непосредственную угрозу столице нанкинского правительства. Восстание охватило значительную часть провинции Аньхой. Общая численность войск, выступавших против Нанкина на этом участке фронта, составляла, по данным иностранных источников, от 30 до 50 тыс. человек.
Примеру Ши Юйсяня последовал недавний союзник Чан Кайши генерал Тан Шэнчжи (в 1929 г. – командующий 5-й армией НРА), ставший после отступления фэнюйсяновских войск одной из главных сил в провинции Хэнань. Пока шла война между Фэн Юйсяном и Чан Кайши, Тан Шэнчжи оставался на стороне Нанкина, рассчитывая использовать общую победу для того, чтобы утвердиться самому в Центральном Китае. Дождавшись своего часа, Тан Шэнчжи объявил о своём отходе от Нанкина и начал самостоятельные боевые действия. Хэнань, большая часть Шаньдуна, северная часть провинции Аньхой были заняты новоиспечёнными врагами центрального правительства. Фактически весь Китай к северу от Янцзы не был подчинён центральному, нанкинскому правительству. Что касается Южного Китая, то Кантон по-прежнему находился под угрозой захвата гуаньсийцами и Чжан Факуем, войска которых находились у самых подступов к этому городу.
Янь Сишань тоже играл важную роль в этом противостоянии, поскольку его „нетронутая“ армия находилась в тылу у всех остальных противников нанкинского правительства. Он укрепил своё положение в районе Пекина и Тяньцзина, назначил своих людей на посты, занимавшиеся до этого ставленниками центрального правительства. Однако избегал открытого выступления и предпочитал дожидаться, пока Нанкин и его противники в достаточной мере ослабят друг друга, чтобы затем выступить в качестве решающей силы и получить на свою долю как можно больше от нанкинского правительства.
Янь Сишаню, как и многим другим милитаристам, предстояло разрешить ещё и политическую проблему, так как каждый генерал, желавший играть заметную роль на китайской сцене, обязан был иметь свою политическую платформу, которую должны были венчать соответствующие лозунги. Правда, они никоим образом не отражали социальной сущности милитаристской клики. Проблема состояла в том, чтобы политические лозунги были понятны и привлекательны.
Нанкинское правительство выступало под лозунгами: „За единство Китая, долой империализм, долой милитаризм“. Лозунги гуансийской группировки были значительно слабее и были направлены в основном против Чан Кайши. Отсюда и формулировка этих лозунгов: „Против диктатуры Чан Кайши, против использования III съезда Гоминьдана как оружия Чан Кайши“. Агитация и пропаганда группировки Чан Кайши, разумеется, была более успешна. При этом и нанкинское правительство, и гуансийцы обвиняли друг друга в том, что они способствуют развитию коммунизма.
Следует отметить, что лозунг национального правительства, призывавший к борьбе против империализма и милитаризма, был весьма сомнительным. Все антиимпериалистические лозунги как при Сунь Ятсене, так и после него имели некий виртуальный характер, так как они ни в коем случае не были обращены против конкретных империалистических держав. Предполагалось лишь, что за каждой милитаристской кликой стоит та или иная держава, интересам которой наносился ущерб при поражении поддерживаемой ею группировки. А все бесконечные войны между враждующими группировками никогда не переносились на территории международных сеттльментов и концессий в китайских городах, которые, в свою очередь, служили убежищем для разбитых генералов. Армии милитаристов являлись не только противниками, но и союзниками, поэтому вторая часть лозунга – „долой милитаризм“ – вообще не имела никакого смысла.
В начале 1929 г. Ван Цзинвэем была создана „Партия реорганизации Гоминьдана“. Сам Ван Цзинвэй прибыл в Китай в конце 1929 г. из Франции, где находился в эмиграции. „Реорганизационисты“ распространяли своё влияние на значительные слои землевладельцев, главным образом мелких и средних, на слои мелкой буржуазии города, на часть интеллигенции, а также и на какую-то часть рабочих. В аграрном вопросе „реорганизационисты“ выдвинули программу конфискации крупного землевладения с выкупом этой земли государством и продажей или сдачей в аренду крестьянам; предполагалась также реформа налогов и арендной платы. В этом требовании „реорганизационисты“ не были новаторами, они повторяли положение по земельному вопросу Сунь Ятсена.
Это был сильный и опасный враг не только для Чан Кайши, но и для китайских коммунистов. Ван Цзинвэй считал, что китайские крестьяне не отличаются от русских. Последние же, утверждал он, перешли на сторону большевиков только потому, что Деникин отказался признать вызванные революцией изменения в отношениях собственности.
В рабочем вопросе „реорганизационисты“ выступали в поддержку свободы организации профсоюзов, социального страхования и сокращения рабочего дня.
Призывы „реорганизационистов“ оказались услышанными, в том числе и гоминьдановцами Чан Кайши. Активная политика Гоминьдана в области нового фабричного законодательства в сочетании с жёстким полицейским контролем привела к ликвидации практически всех профсоюзных и других массовых организаций, связанных ранее с КПК. Большинство работавших на крупных предприятиях в основных промышленных центрах оказались втянутыми в профсоюзы, создававшиеся гоминьдановскими властями и партией „реорганизационистов“ (в переписке и в выступлениях деятелей Коминтерна и КПК эти профсоюзы, в отличие от тех, что контролировались властями, получили название „жёлтых“).
„Реорганизационисты“ выступали за подчинение военной власти партийной, за введение принципа демократического централизма. В начале декабря партия „реорганизационистов“ объявила о создании на севере страны „Армии спасения нации и защиты партии“ под руководством Янь Сишаня, Чжан Сюэляна, Хань Фуцзюя и Тан Шэнчжи. Чжан Сюэлян был включён в руководство для придания веса этой разношёрстной компании и без его на то согласия.
В своих политических выступлениях „реорганизационисты“ были марионетками милитаристов, боровшихся против Чан Кайши (в 1929 г. – Чжан Факуя; в 1930 г. – Янь Сишаня и Фэн Юйсяна; в 1931 г. – кантонских и гуансийских генералов), а сам Ван Цзинвэй в очередной раз становился одной из главных фигур, выдвигаемых оппозиционными силами.
12 декабря 1929 г. ЦИК Гоминьдана исключил Ван Цзинвэя из рядов партии. Издан был также приказ о его аресте. Принятые решения окончательно похоронили надежду на консолидацию гоминьдановских лидеров для борьбы с северными генералами.
События, происшедшие в Китае во второй половине 1929 г., свидетельствовали о катастрофе и провале объединительных планов и претензий Нанкина. Насильственное устранение национального правительства не состоялось лишь потому, что противники Нанкина представляли собой не какую-либо организованную силу, а совершенно разномастный и, по существу, случайный блок враждебных и Нанкину, и друг другу элементов. Война, которую этот конгломерат несовместимых между собой сил вёл против Нанкина, не разрешала проблемы борьбы за власть и не завершала собой период гражданской войны в Китае, а, напротив, развязывала и делала неизбежными длинную серию новых милитаристских столкновений.
Авантюра в отношении КВЖД способствовала напряжению всех внутриполитических отношений и, в частности, обострила противоречия между Нанкином и Мукденом.
В конце 1929 г. были проведены переговоры о создании античанкайшистского блока между Янь Сишанем, Фэн Юйсяном и „реорганизационистами“ во главе с Ван Цзинвэем.
Декларация нанкинского правительства от 31 декабря 1929 г. о предстоящей с 1 января 1930 г. отмене прав экстерриториальности иностранцев в Китае носила чисто формальный характер и не изменила в целом сложившуюся ситуацию. Англия на определённых условиях лишь отказалась от своих концессий и военных баз в Вэйхайвэе, Сямэне, Чжэньцзяне и Тяньцзине. Формально к середине 1931 г. из 33 прежних концессий иностранные державы сохранили в Китае только 13 территорий. Англия по-прежнему удерживала Гонконг и концессию в Кантоне, контролировала международный сеттльмент в Шанхае. Япония сохраняла за собой Порт-Артур и Дальний, а также контроль над Циндао.
Во всех провинциях, особенно в районах, ставших ареной милитаристских войн, с конца 1928 г. нарастала стихийная борьба против милитаристского гнёта, налогов и поборов, сливавшаяся с выступлениями крестьянства из-за неурожая и голода. Организаторами и участниками этой борьбы выступали самые различные слои деревни, активную роль повсеместно играли тайные общества.
В 1928–1930 гг. произошло самое крупное движение различных ответвлений уже упоминавшихся „Красных пик“ Хэнани, вызванное сначала войнами Нанкина с северными милитаристами, а затем голодом и серией войн между Фэн Юйсяном и Нанкином. В 1929 г. отряды „Красных пик“, объединяясь в армии по 20 и 40 тыс. человек, совместно с войсками различных милитаристских группировок захватывали и месяцами удерживали уездные центры. На периферии крупных крестьянских армий действовали более мелкие отряды, часто насчитывавшие 1–2 тыс. человек.
Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 28 мая 1927 г. коренным образом изменило работу не только разведки, но и Коминтерна, Профинтерна, МОПРа и других организаций, связанных с Коминтерном или примыкавших к нему. Представительства этих организаций были выделены из состава полпредств и торгпредств СССР. Приходилось в срочном порядке переходить на работу в нелегальных условиях, в своей деятельности опираться на новые методы работы, основанные на конспиративных началах.
Местом пребывания представительств Коминтерна в Китае был избран Шанхай, чему благоприятствовала обстановка в городе, а также нахождение в городе подпольного ЦК КПК, что было обусловлено теми же причинами.
В Шанхае с 1926 года действовало Дальневосточное Бюро Исполнительного комитета Коминтерна (Дальбюро ИККИ), которое являлось опорным пунктом Ближневосточного секретариата ИККИ. Формально, наряду с другими, существовал единый Секретариат (лендерсекретариат) для Ближнего и Дальнего Востока, однако на практике действовали два секретариата: Ближневосточный и Дальневосточный. В сентябре 1928 г. лендерсекретариат Ближнего и Дальнего Востока был реорганизован в Восточный лендерсекретариат, который подразделялся на секции, в том числе Дальневосточную (заведующий П. Миф).. В сферу ответственности этой секции входили Китай, Япония, Корея, Монголия, Филиппины. Функции лендерсекретариатов, а соответственно и секций сводились к следующему: изучение положения в странах и компартиях, оказание помощи в работе партий, подготовка вопросов к заседаниям руководящих органов ИККИ – Президиума, Политсекретариата, Политкомиссии Политсекретариата, реализация решений перечисленных выше руководящих органов Коминтерна и контроль над выполнением этих решений соответствующими партиями. В то же время секретариаты, а тем более их представительства на местах „не являлись инстанцией, принимающей решения“, что являлось причиной не прекращавшихся коллизий на местах между представительствами различных органов Коминтерна в странах пребывания.
В период легального существования Дальбюро (до середины 1927 г.) его состав был излишне раздутым, существовала даже „русская делегация“ в бюро. В дальнейшем, в состав Дальбюро, как правило, входили представители ИККИ (руководитель), Профинтерна (представитель Профинтерна являлся одновременно и секретарём Тихоокеанского секретариата профсоюзов (ТОС) и Коммунистического интернационала молодёжи (КИМ), а также предполагалось вхождение представителей зарубежных компартий. Так, в 1927 г. в Дальбюро входило „по 1 представителю от Компартий Китая, Кореи и Японии“.
В Шанхае также находился пункт Отдела международной связи ИККИ, через представителей которого осуществлялись все финансовые операции, связь – курьерская и радио – с китайской компартией. Таким образом, пункт связи ОМС в Шанхае являлся „независимой“ инстанцией от Дальбюро. Через пункт связи ОМС в Шанхае была налажена связь не только с КПК, но и с компартиями других стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии.
В Китае непросто складывались взаимоотношения между представителями ОМСа и ИККИ. Об этом свидетельствовал документ, датированный сентябрём 1927 г. и называвшийся „О взаимоотношениях отделения ОМС с уполномоченными ИККИ“. В документе речь шла об отделении ОМСа в Китае. В нём, в частности, говорилось, что это отделение „имеет целью установить связь между ИККИ и Китаем“ и оно „не подчинено уполномоченным ИККИ в Китае“, а ответственно за свою работу перед ОМС ИККИ». Более того, любые сношения уполномоченного ИККИ с отделением ОМСа должны были производиться «исключительно через заведующего ОМСом или его заместителей», финансовые операции – «лишь по указанию ОМС ИККИ», то же касалось паспортов, прохождения всей переписки с заграницей. Наконец, «все конфликты между уполномоченными ИККИ и отделением разрешаются ОМСом».
Представителем ОМСа в Шанхае с начала 1927 г. был А. Е. Альбрехт (настоящая фамилия – Абрамович-Чугуев, псевдонимы – Арно, Вудро, Макс). В Шанхае Альбрехт находился под фамилией «Хабер». Пункт связи ОМСа в Шанхае действовал с 1928 года под прикрытием экспортно-импортной фирмы «Чайна Трейдинг Ко» («China Trading Co»), одним из руководителей которой являлся он сам. Эта компания была тесно связана с берлинской «Метрополитен Трейдинг Ко» («Metropolitan Trading Co») с советско-германским капиталом (возможно, была её филиалом), которая являлась прикрытием для пункта связи ОМСа Исполкома Коминтерна в германской столице.
«У нас здесь имеется довольно солидное предприятие, – писал 14 августа1928 г. Альбрехт „Михаилу“ – Пятницкому (член Президиума и Политсекретариата ИККИ), имея в виду „Чайна Трейдинг Ко“, – которое мы используем для получения средств и некоторых материалов. Это предприятие нам уже сейчас ничего не стоит или стоит очень мало». На основании образцов, которые поступали от европейских фирм, сотрудниками предприятия формировались заказы от местных китайских компаний и передавались в Берлин через представителя «Метрополитен Трейдинг Ко» в Шанхае для их исполнения. «Чайна Трейдинг Ко» фактически работала не со своим капиталом, а с залогом, который вносили заказчики в гарантию своих заказов и за счёт банковских кредитов, «который всегда к услугам, когда имеешь хорошие контракты».
Альбрехт подошёл к пониманию сути бесперебойного функционирования «крышевого» предприятия и поднял проблемы, с которыми сталкивалась и будет сталкиваться военная разведка. «Вообще, здесь возможно двояко организовать наше учреждение. – Сообщал он „дорогому другу Михаилу“. – Или мы всё получаем наличными не через банки и нам остаётся поддерживать лишь маленькое коммерческое предприятие – проформа для того, чтобы иметь некоторое оправдание для своего жительства здесь, или же мы солидно торгуем и тогда можно все деньги переводить через банки. Первый путь, конечно, очень опасен и, кроме того, не известно, как долго мы сможем пользоваться проездом через Маньчжурию. Второй путь, – если его юридически очень хорошо обставить, – может быть почти на все 100 % безопасным».
Для претворения в жизнь второго пути, по мнению Альбрехта, требовалось выполнение следующих условий: прислать в Шанхай «очень солидного европейца» (не подмоченного) со знанием торгового дела и который мог бы юридически в качестве одного из совладельцев зарегистрировать это предприятие; «установить, сколько будет ежемесячно тратиться на наши непосредственные цели»: «дать в Европе несколько солидных торговых референций» – «найти в какой угодно стране – Германии, Франции, Англии или Америке, в Швеции и Голландии – дружественного человека, имеющего солидных коммерческих стаж»; «через третьих людей передать представительство некоторых наших фирм, как например Текстильсиндиката или Совторгфлота». Всё то, что предлагал Альбрехт для создания «солидного» предприятия требовало больших вложений и поддержку государства, что и было реализовано в случае с «Воствагом».
Альбрехт сформулировал также «уже непосредственно касающиеся к нашему делу правила»:
«1. Присылайте сюда только людей, которые могут сойти за европейцев (немцев, французов, англичан и т. д.), но ни в коем случае „чехов, болгар, югославян“ и т. д.
2. Инструктируйте этих людей, что они подальше должны держаться от всех „соседей“ и что[бы] они не имели никакого права вмешиваться в денежные дела….
3. Посылайте регулярно нам все выписки из протоколов БК (Бюджетной комиссии – Авт.), чтобы у нас были ясные директивы.
4. Не давайте нам чрезвычайно тяжёлых поручений о выплате сразу разных „экстренных“ субсидий. … Всякий приезжий должен сначала останавливаться в отеле „Палас“ или „Плаца“. Может также остановиться в „Барлингтон Отеле“. Затем по телефону 188–24 в течение дня позвонить и справиться о каком-нибудь товаре, но только у Хабера (Альбрехта. – Авт.) и, между прочим, должен сказать, что он [от] Мишеля из Парижа или что-либо вроде этого. Ни в коем случае не нужно, чтоб он прямо пошёл в предприятие или на квартиру».
К числу «всех соседей», от которых следовало держаться подальше, Альбрехт относил и сотрудников IV-го Управления Штаба РККА.
Однако ни самому Абрамовичу, ни тому, кто сменил его на посту представителя ОМСа в Шанхае – «Анри» – Я. М. Рудник[221], никак не удавалось следовать рекомендации «держаться» подальше от «соседей» – сотрудников военной разведки, что представляло собой постоянную угрозу провала для тех самых «соседей».
Всё то, что предлагал представитель ОМСа в Шанхае для создания «солидного» предприятия, требовало больших вложений и поддержку государства, и было частично реализовано в случае с берлинской «Метрополитен Трейдинг Ко» и в полной мере реализовано с «Воствагом».
Деньги на развитие фирмы Абрамович, выступавший за создание полнокровного прибыльного предприятия с целью обеспечения финансирования китайских коммунистов и комсомольцев, получил и достаточно преуспел в этой сфере деятельности.
Представителем же «Метрополитен Трейдинг Ко» в Шанхае являлся сотрудник ОМС ИККИ Фридрих Карлович Фейергерд[222], который под фамилией «Шнейдер» бывал в Китае наездами. Насколько он являлся специалистом с «солидным коммерческим стажем», сказать трудно. Фейергерд отвечал сугубо за вопросы финансирования китайских (и не только) коммунистов и комсомольцев и вместе со своей женой нередко использовался в качестве курьера по доставке денег. Иных задач перед Фейергердом в Китае не стояло.
А революционное движение на Востоке стоило Москве немалых денег. Так, 12 июня 1928 г. член Исполкома Коминтерна и Политсекретариата ИККИ И. А. Пятницкий направил Абрамовичу телеграмму с указанием выделить ЦК КПК «в счёт их сметы на второе полугодие» 46 000 американских долларов. Через полгода от Пятницкого поступило новое распоряжение: выдать «…на первую четверть 1929 года взрослым китайцам 49 743 и взрослым японцам 7307, молодым китайцам 4120 и молодым японцам 256 ам[ериканских] долларов». Под «взрослыми» китайцами и японцами понимались ЦК соответствующих компартий, а под «молодыми» – ЦК комсомольских организаций.
В марте 1929 г. Дальневосточное бюро Исполнительного комитета Коминтерна после двухлетнего перерыва вновь возобновило работу. В состав опорного пункта Коминтерна на Дальнем Востоке вошли И. А. Рыльский[223] (руководитель) и Г. Эйслер[224], являвшиеся представителями (делегацией) ИККИ при КПК, Дж. Харди[225] – представитель Профинтерна и секретарь Тихоокеанского секретариата профсоюзов и А. Масси[226] – представитель КИМ, а также ряд представителей зарубежных компартий. В целом эта группа представителей занималась вопросами организации работы компартий Китая, Кореи, Японии, Индокитая и Филиппин. Предполагалось, что Дальбюро будет действовать с нелегальных позиций. К заседаниям Дальбюро привлекался и представитель ОМСа в Шанхае А. Е. Альбрехт.
В июне 1929 г. был арестован и выслан в Японию член Дальневосточного бюро ИККИ Като[227]. После ареста Като китайская полиция и полиция сеттльментов в Шанхае стали уделять пристальное внимание коммунистическим нелегальным организациям. И сразу же в ежедневной газете «Форвертс» (орган СДПГ, издававшийся в Берлине) была напечатана заметка, что «Герхард» (партийный псевдоним Г. Эйслера) находится в Китае.
В этой связи на заседании Дальбюро 12 июля И. А. Рыльский и Дж. Харди приняли резолюцию с требованием немедленного отзыва Коминтерном Эйслера из Китая, а до его отъезда – «полного отстранения от работы ответственного члена Бюро».
Эйслер признал справедливость принятого решения. Однако до приезда из Москвы своей замены посчитал возможным «продолжать работу, но с величайшими мерами предосторожности» – не встречаться больше с китайцами; участвовать лишь в особо важных заседаниях Бюро, прибегать к тщательной организации необходимых встреч с остальными членами Бюро.
При этом Эйслер отметил, что эта заметка в «Форвертс», если вообще на неё обратили внимание, вряд ли способна оказать быстрое действие. «Об этом говорит и тот факт, что около 3,5 месяца тому назад мы в телеграмме Коминтерна получили сообщение, что брандлеровская пресса пишет о моей посылке в Китай, – настаивал представитель ИККИ при КПК. – Это то же самое, как если бы это было напечатано в „Форвертс“, ибо социал-демократы и полиция читают брандлеровскую прессу, чтобы черпать в ней материал для борьбы против партии и Коминтерна. Несмотря на это, Коминтерн в вышеупомянутой телеграмме выразил мнение, что я могу продолжать работу, и протекшие с тех пор месяцы доказали правильность этого взгляда».
23 декабря 1929 г. Политкомиссия Политсекретариата ИККИ приняла решение: «Отложить рассмотрение этого вопроса до выяснения его с приехавшим из Китая товарищем (возможно, А. Масси. – Авт.)».
1929 г. был ознаменован нарастанием левацкой тенденции в китайской политике ВКП(б) и Коминтерна. Нарастанию левизны в немалой степени способствовал проходивший 3–19 июля 1929 г. Х Пленум ИККИ, в материалах и решениях которого появились выводы о «международном характере нового революционного подъёма» и «правой опасности» как главной во всех партиях Коминтерна. В «Политической резолюции» пленума при анализе факторов, способствующих развёртыванию революции в Китае, выделялось «нарастание угрозы войны империализма и китайской реакции против СССР» – тезис, занявший позднее важное место в левацкой платформе члена Политбюро ЦК КПК Ли Лисаня.
Начиная с июля в связи с конфликтом на КВЖД, установку на пропаганду лозунга «защиты СССР» руководство КПК рассматривало как призыв к практическому осуществлению вооружённой защиты СССР. Вплоть до декабря 1929 г. оно исключало возможность мирного разрешения конфликта. В документах ЦК КПК получил хождение тезис о том, что «…война империализма против СССР станет моментом взрыва мировой революции, будет способствовать ещё более быстрому наступлению революционного подъёма в масштабах всей страны».
Под воздействием решений Х Пленума ИККИ, октябрьских установок Коминтерна в обстановке междоусобной войны и прямых вооружённых столкновений между частями Красной армии и войсками Чжан Сюэляна на территории Маньчжурии в руководстве КПК в ноябре 1929 г. сформировалась концепция, включавшая в той или иной форме практически все основные элементы платформы, получившей в 1930 г. название «лилисаневщины». В выступлениях Ли Лисаня были обозначены основные моменты его концепции (о взаимосвязи мировой войны, мировой и китайской революции, о роли Китая и китайской революции в развязывании всемирной революции и т. п.), тезисы об объективном характере наступления революционного подъёма и прямой революционной ситуации, о возможности и необходимости в условиях Китая ускорить приход революции активными действиями немногочисленного авангарда путём организации политических стачек, солдатских бунтов и наступления частей Красной армии. По оценке Ли Лисаня, в Китае уже возник революционный подъём, между которым и прямой революционной ситуацией не было принципиальных различий.
9 октября 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) была принята Директива делегации ИККИ в Китае:
«Наши предварительные указания: всемерно используйте начавшуюся генеральскую борьбу, отражающую общее обострение политикоэкономического положения, для дальнейшего развёртывания массового движения. Организуйте попытки выхода революционного профдвижения из подполья в районах заметного ослабления реакционной власти и нарастающего массового движения. Укрепляйте и расширяйте партизанское движение, в особенности в районах Мао Цзэдуна, в Маньчжурии. Старайтесь максимально вооружить свои силы за счёт милитаристических частей, разоружая отдельные их отряды и овладевая их обозами. Захватывайте и укрепляйтесь в оставляемых милитаристами районах. Стремитесь к созданию там советских очагов, основная задача которых – конфискация помещичьей земли, вооружение крестьян и организация советов. Добивайтесь координации разрознённых выступлений наших партизан в Хунани, Хубэе, Фуцзяни, Гуандуне. Максимально разверните в прессе, листовках, воззваниях, устной агитации разоблачение контрреволюционности всех групп Гоминьдана. Партия должна подрывать власть всякой милитаристической группы, господствующей на данной территории. Вместе с тем основная борьба за влияние в массах должна быть заострена против левых гоминьдановцев и реорганизационистов, пытающихся использовать недовольство масс. … Больше, чем когда либо, – ставка на самостоятельную борьбу рабочих и крестьян под руководством нашей партии. Особое внимание стачечной борьбе рабочих. При сочетании экономической и политической борьбы необходимо напрячь усилия для развития политических стачек».
Во многом, «предварительные указания» были невыполнимыми и свидетельствовали об отсутствии достоверной информации о происходивших процессах в Китае. Тем не менее, КПК стремилась реализовывать отдельные из этих указаний (в т. ч., в части расширения партизанского движения, создания «советских очагов») и добилась определённых успехов.
Фактическая раздробленность страны, отсутствие сильной центральной власти, войны со старыми и новыми милитаристами, раскол внутри самого Гоминьдана, а с сентября 1931 г. жизнь в условиях нарастающей японской агрессии создавали ситуацию политического хаоса в центре и политического вакуума – на периферии страны. Вот этот вакуум и стремилась заполнить КПК, создавая революционные базы и Красную армию, с которыми и было связано развитие гражданской войны на новом этапе.
Пример и опыт Наньчанского восстания – откол от НРА частей, находившихся под влиянием коммунистов, – оказали решающее воздействие на методы организации Красной армии. Именно отколовшиеся от НРА части делались ядром новых революционных сил, именно они могли оказать помощь и крестьянскому движению в создании вооружённых сил и революционных баз.
Уже в начале 1928 г. остатки войск Кантонского восстания под руководством Чжу Дэ[228] вышли из Гуандуна в Южную Хунань. В ходе партизанских действий отряд Чжу Дэ значительно пополнился за счёт крестьянских отрядов и превратился в значительную военную силу. Приход сильного и хорошо организованного отряда Чжу Дэ позволил создать на стыке провинций Хунань и Цзянси первую революционную базу. Объединённые партизанские части получили наименование 4-го корпуса Красной армии (командующий – Чжу Дэ, комиссар – Мао Цзэдун).
Советский район Китая образовался летом 1928 г. на стыке провинций Хунань – Хубэй – Цзянси после восстания в гоминьдановских войсках, посланных на подавление крестьянского мятежа. Командир полка Пэн Дэхуай возглавил это восстание и стал командиром 5-го корпуса Красной армии, образованного из восставших солдат и крестьян. В конце 1929 г. революционная база возникла в провинции Гуанси после организованного Чжан Юньи и Дэн Сяопином восстания в местных милитаристских войсках. Восставшие создали 7-й корпус Красной армии. Другое восстание в гуансийских войсках позволило в феврале 1930 г. создать 8-й корпус Красной армии.
Революционные базы были созданы и на стыке провинций Хунань и Хубэй, а также Цзянси и Фуцзяни.
Однако при количественном росте Красной армии КПК столкнулась со значительными трудностями при попытке обеспечить надёжный социальный состав – привлечь в её ряды рабочих и трудовое крестьянство, как того требовали решения VI съезда КПК. Разгром рабочих организаций в городах, формирование частей Красной армии в отдалённых сельских районах практически лишили её рабочего пополнения. Но и трудовые слои деревни оказались весьма пассивными по отношению к лозунгам советской власти и не спешили пополнять ряды Красной армии.
Красная армия состояла в основном из бывших солдат наёмных милитаристских армий, давно, как правило, порвавших связи с крестьянством. Это были солдаты, а не «крестьяне, одетые в солдатские шинели». Пополнялась армия и выходцами из самых низов деревни, т. е. именно теми пауперско-люмпенскими элементами, которые лишились всех трудовых средств заработка и окончательно опустились до положения деклассированных людей. Такие люди шли в отряды крестьянской самообороны, тайные союзы, бандитские отряды и т. п.
В командном составе (особенно высшем) преобладали выходцы из привилегированных слоёв деревни, бывшие гоминьдановские офицеры. Такой социальный состав Красной армии создавал определённые препятствия для реализации лозунгов советской власти.
3.3. Наследство «Алексеева»
В начале января 1928 г. на усиление создаваемой шанхайской нелегальной резидентуры из Владивостока через Харбин выехал поляк Гогуль Станислав Николаевич («Стиф», «Станислав»), являвшийся сотрудником РО ОКДВА. Гогуль проживал в Шанхае с перерывами с 1915 г. Раньше он «служил в частной строительной конторе, но в связи с его вызовом во Владивосток, потерял службу». Отъезд во Владивосток состоялся в связи с его провалом в июне 1926 г., вызванным захватом шанхайской дипломатической почты. Гогуль был далеко не лучшим приобретением для резидентуры, но, учитывая его столь длительное пребывание в Шанхае, от него можно было не только ожидать, но и требовать ощутимых результатов в работе.
Следом за Гогулем, в конце января, в Шанхай из Харбина по коммерческим делам выехал сотрудник харбинской нелегальной резидентуры Василь Дидушок – «Барон», работавший под прикрытием торговой фирмы с австрийским паспортом. Берзинем перед ним и была поставлена задача: «в Шанхае выяснить дела организации Алексеева».
В интересах легализации «Алексеев» снял помещение и оборудовал его для производства фотографических работ. Для работы в фотоателье был нанят специальный сотрудник, который, судя по всему, догадывался об истинной деятельности шанхайского резидента.
9 февраля «Алексееву» было направлено через Харбин 2500 долларов. В Центре посчитали, что для работы в «теперешнем» масштабе этой суммы вполне достаточно. Для расширения сети выделялось 2000 долларов в месяц. Район охвата резидентуры был определён городами Шанхай, Ханькоу и Кантон.
В конце февраля в Харбин из Шанхая возвратился Дидушок («Барон»). Он открыл текущий счёт «Алексееву» в банке «Equistern», чем значительно облегчил перевод денег. Однако отчёта о состоянии дел резидентуры «Алексеева» он не сделал. В Шанхае Дидушок встречался с представителем ОМСа ИККИ в Китае (Шанхае) А. Е. Альбрехтом (Александр Емельянович Абрамович).
Альбрехт просил его срочно передать в Коминтерн: «Весь Ц. К. Компартии в Шанхае арестован, за исключением двух товарищей. Ожидаются жестокие расправы. Однако, есть возможность спасти арестованных, срочно нужны деньги».
В конце марта в Харбин сообщили из Москвы, что из «Шанхая по линии ИККИ получена телеграмма о расконспирировании ряда товарищей, в том числе пом. Алексея Рихарда». В этой связи предлагалось запросить немедленно «Алексея» («Алексеева») и предложить, в случае «расконспирации» «Рихарда» (Штальмана), откомандировать его в Харбин или Владивосток.
Неясно, зачем было усложнять задачу, когда шанхайский резидент поддерживал связь с Ольгой Миткевич, а та, в свою очередь, с Абрамовичем. Последней мог, если не хотел этого делать напрямую, через Миткевич передать настораживающую информацию о провале, не привлекая лишних людей и не теряя драгоценного времени. Может, это была рекомендация в действии – держаться от «соседей» подальше? Как бы там ни было, Штальман выехал из Шанхая в Харбин.
Шанхайского резидента продолжали использовать для связи с с представителями Коминтерна, а через них с коммунистической партией Китая. 21 марта 1928 г. из Харбина курьером был направлен «Алексееву» тайнописный текст с инструкциями, адресованными КПК, для передачи Ольге Миткевич. Помимо инструкций китайским коммунистам, Миткевич должна была передать Абрамовичу и деньги, предназначавшиеся на обеспечение деятельности шанхайской резидентуры, «в надежде на скорый возврат» их Коминтерном. Однако этого не произошло, и «Алексеев» оказался без средств.
9-го мая из Харбина сообщили: «Сегодня выезжают в Москву Рихард и Ольга. Ольга сообщает, что Алексеев сидит без денег. Выданные работникам ИККИ деньги Альбрехтом не возвращены. Сделайте распоряжение по линии ИККИ возвратить Громову наши деньги …».
Результатом этой ненормальной ситуации явилось обращение начальника военной разведки к заведующему отделом международной связи Коминтерна:
«Совершенно секретно. Лично. ИККИ, тов. Пятницкому.
Нашим представителем в Шанхае т. Алексеевым одолжено в своё время т. Альбрехту 4000 дол. Тов. Алексеев, вследствие этого, остался сейчас без денег и просит срочно телеграфировать по Вашей линии т. Альбрехту о возврате ему долга. Кроме того, в Харбине из наших средств по Вашему поручению были выданы Вашей линии 2000 дол., каковы до сих пор нам не возвращены.
Прошу Вас в срочном порядке дать соответствующее распоряжение в Шанхай, а также вернуть нам здесь на месте 2000 дол.
Начальник IV Управления Штаба РККА Берзин».
Альбрехт защищался как мог. Он, со своей стороны, указывал, что деньги «оседали» у представительницы Профинтерна Ольги Миткевич. 1 мая 1928 г. в своём письме заведующему ОМСа ИККИ И. А. Пятницкому он очень нелицеприятно отзывался об Ольге: «Она всеми правдами и неправдами вымогала и сейчас продолжает вымогать деньги, где только может (так, например деньги от берзинских соседей она получила и никому об этом не говорила). Благодаря её вмешательству в денежные дела, мы никак не можем рассчитаться с китайцами, – сообщал Альбрехт. – … Абсолютная не конспиративность, таскание китайцев повсюду, провал всех наших помещений, связь со всеми соседями как берзинскими, так и другими, выхватывание денег, путчизм безграничный и, наконец, поддержка терроризма в самой анархической форме …»
Кто «придержал» деньги, сказать трудно, но ясно одно, что «Алексеев» по указанию Центра поддерживал связь с представителями Коминтерна в Шанхае, имевшими очень отдалённое представление о конспиративной работе, что ставило под угрозу существование самой резидентуры.
Тем временем у «Алексеева», прибывшего в Шанхай в начале декабря 1927 г., уже 1 июля 1928 г. истекал срок действия литовского «сапога» (паспорта). Поэтому он запросил Центр через харбинскую резидентуру разрешения прибыть в Харбин для продления паспорта. Разрешение было получено, и 3 июля «Алексеев» выехал на Север Китая.
Не успел он приехать в Харбин, как сюда из Шанхая поступило письмо, датированное 6 июля. В письме сообщалось о провале «Алексеева», о том, что руководство резидентурой принял на себя «Станислав» (Гогуль), и что «по-видимому, аппарат не провален». Требовалось срочно направить резидента в Шанхай.
Пробыв 20 суток в пути, «с трудом пробираясь», Алексеев прибыл в Харбин. Из разговоров с ним сложилось впечатление, что агентурный аппарат невредим. Алексеев считал целесообразным новому резиденту дождаться его приезда в Москве для разрешения важных организационных вопросов.
На это предложение Берзин 26 июля прореагировал резолюцией: «Я думаю, что Джим может подождать приезда Алексеева».
Временно руководство шанхайской резидентурой принял на себя Гогуль, который передал его «Громову» (Горбатюку) после возвращения последнего из служебной командировки (по делам КВЖД) в Москву. Уже в конце августа 1928 г. резидентуру возглавил «Громов», заведующий агентством Китайско-Восточной железной дороги в Шанхае.
С 26 сентября по 10 октября 1928 г. в Шанхае находился В. Дидушок («Барон»), которому было поручено оценить состояние резидентуры и принять организационные меры, если в этом появится настоятельная необходимость. «Барон» дал обстоятельную оценку положения дел. Во-первых, он остановился на причинах провала «Алексеева» (в отчете «Барон» называл его псевдонимом «Густ»).
«Представьте себе внешнюю фигуру Густа, приезжающего в Шанхай с литовским сапогом. Как должно себя такое лицо вести, принимая во внимание специфические условия Шанхая, где почти каждый европеец на счету. – Вопрошал Дидушок и сам же отвечал. – Ответ один, скромно, сообразуясь со своим амплуа, стараться потеряться в общей массе, ничем внешне не выделяясь. В мой первый приезд, весной этого года, я такую приблизительно картину и застал. Но, видно, шанхайская обстановка произвела своё действие, палку перегнули, в результате чего появилась шикарная квартира и ещё шикарнее автомобиль. Относительно автомобиля могут быть двоякие мнения, по-моему, автомобиль в Шанхае нужен /Шанхае нет биржевых уличных машин/ для деловых удобств, специально и по нашей линии и для поднятия престижа в обществе машину желательно иметь, т. к. в Шанхае почти каждый клерк, получающий больше трехсот долларов в месяц, имеет собственную машину. Но в данном случае можно поступить иначе и купить за несколько сот долларов маленькую подержанную машину, которая вполне отвечала бы всем требованиям и которую можно было бы в любой момент без убытка ликвидировать, а не выбрасывать кучу денег на большую двухместную машину».
«Трудно установить, что в данном случае сыграло большую роль в вынужденном отъезде Густа, – продолжал „Барон“, – внешнее неумение устроить себе прочный фундамент, или предательство одного из технических сотрудников фотографии. Кстати, ещё о фотографии, также легкомысленно было взяться за это дело, не имея ни малейшего понятия в этом деле, но тут Густ ни при чём, весьма жаль, что мы посылаем людей в свет на роли резидентов и не знакомим их с техникой фотографии, что должно являться элементарным познанием каждого нашего работника».
В настоящее время автомобиль, по словам «Барона», находился в распоряжении «Громова», который им пользовался, как для личных, так и для деловых поездок. После приезда нового резидента предполагалось передать его или ликвидировать. Квартирная обстановка «Алексеева» и оборудование фотографии, частью были расхищены, частью находились у «Станислава». При распродаже можно было рассчитывать только на пару сотен долларов. «Заканчивая главу о Густе, – заключал „Барон“, – я лично не склонен его особенно обвинять во всех его ошибках; вина ложится на тех, кто его послал. Нельзя посылать заграницу людей без стажа и опыта. Как результат, мы видим не нужные расходы и не выходим из стадии организации и переорганизации».
Раздел об агентурной сети в Шанхае «Барон» озаглавил, как «наследство Густа».
«Алексеев» по прибытии в Шанхай, писал «Барон», получил от «Громова» источник, которому он присвоил псевдоним «Иностранец». Материалы последнего использовались «Густом» при составлении сводок. «Попросту их переводили на русский язык и без указания источника, переотправляли в Харбин или в Центр. Других источников у Густа не было». Кроме этого «Иностранца», Алексеев, по словам Барона, имел ещё шесть китайцев, которых он набрал по рекомендации ЦК КПК. «Китайцы являлись, частью, бывшими мелкими офицерами, или учителями и нигде не служили, пробовал он их отправлять в разные пункты для пристраивания на службу в интересующих нас учреждениях, но из этого ничего не выходило, китайцы или сами не желали устраиваться, или, вернее, не могли. Китайский аппарат, одним словом, кроме сильного обременения нашего бюджета никакой пользы не принёс». «Почему Густ, видя всю бесполезность китаппарата, его своевременно не ликвидировал, – задавался вопросом „Барон“, – на это трудно ответить, но, по-моему, тут, коротко говоря, была построена ошибка многих резидентов, строящих аппараты на количестве, а не качестве».
«Барон» вынес впечатление, что руководство «иностранцем», было весьма слабое, «чтобы не сказать больше, почти никаких заданий ему не давалось, за исключением генерального характера, ни один вопрос не разрабатывался, да и не мог быть разрабатываем по причинам, кроющимся в самом резиденте». «Бароном» китайская агентура была ликвидирована. Оставлен был только один человек для связи с ЦК, причём этот человек представлялся самым надёжным.
Горбатюк («Громов») произвёл на Дидушка выгодное впечатление: «энергичный, развитой, с силой воли человек, умеет держать конспирацию, осторожный и имеет понятие о технике работы по нашей линии». К моменту приезда «Барона» в Шанхай под руководством «Громова» находились «Наталья /связь/, Станислав /хранение/» и «Иностранец». Китайский агент был на связи у «Станислава». «Громов налаживал выполнение, полученных от центра заданий, в том числе и составление бюллетеней английской и китайской прессы». С первым номером этого бюллетеня «Барон» ознакомился, сличая содержание бюллетеня с содержанием английских газет, которые он прочитывал, будучи в Шанхае. «Бюллетень довольно слаб», вынес суждение «Барон»: «слабо освещена политическая часть печати по разным вопросам, совершенно нет информации о приездах и отъездах официальных лиц». По одним этим последним сведениям, систематически их обрабатывая, считал «Барон», можно составить, если не дислокацию частей китайской армии, то, по крайней мере, можно узнать фамилии и места жительства многих китайских военачальников, до командира дивизии включительно. Возможность у «Громова» поставить бюллетень на широкую ногу есть, указывал «Барон», причём без всяких расходов с нашей стороны. Достаточно было послать ему, как образец, бюллетень Правления КВЖД, с указанием, в какую сторону расширить. По мнению «Барона», Громов налаживал эту работу, «но в первый раз его надо было инструктировать».
Официальное положение «Громова» имеет для нас ещё ту выгоду, отмечал «Барон», что при опытном руководстве им, его можно использовать как первичного вербовщика. «Мы знаем по опыту, что люди, ищущие связь с нами, легче всего находят её через наших официальных или полуофициальных людей, вариантов много, некоторые из них были между мной и Громовым обсуждены и будут проводиться в жизнь. Конечно, нажим на Гр[омова]».
На положительную оценку Горбатюка Дидушком не повлияли и сведения, полученные о нём в Шанхае. «Барон» встретил здесь одного своего харбинского знакомого, русского, вращавшегося в артистических кругах. Как выяснилось, приятель этого знакомого служил шофером у «Громова». Наводящими расспросами «Барон» выяснил, что, со слов шофера, «будто бы Громов широко живёт, имеет двух баб кроме жены и собственный автомобиль, будто бы кутит часто». Насколько это верно, в короткий срок проверить было трудно, но надо было принять во внимание, что об отрицательных сторонах советских официальных деятелей, как эмиграция, так и другие любили преувеличивать, и часто из мухи делают слона. В этой связи «Барон» напрямую спросил «Громова», какое амплуа он придумал для своей частной жизни, дабы не было мнения, что он кроме официальной работы, ещё какую-то другую делает. «Громов» на это заявил «Барону», что он ведёт «линию такую, чтобы за ним установилась репутация человека пустого, любящего покутить, интересующегося женщинами и катающегося на автомобиле». Ответ «Громова» показался «Барону» резонным. Хотя он и отметил, что «в таких случаях трудно установить, где кончается маскировка, и где начинается человеческая слабость».
«Наталья» (Нелли, Эльза, Сузи) в шанхайской резидентуре поддерживала связь с «иностранцем» и с «Громовым». «Наталья» – Никандрова Наталья Алексеевна, уроженка Ленинграда, с марта 1928 г. работала связником в шанхайской резидентуре. До этого привлекалась по линии НКВД во Владивостоке.
«Барон» видел «Наталью» два раза, и она оставила о себе положительное впечатление. «Барон» писал о ней: «женщина не ветреная, ибо уже не молодая, довольна спокойной обеспеченной жизнью, изучает английский язык». О ней, отмечал «Барон», думают, «как обо всех русских женщинах, что она приехала устраиваться в Шанхай, т. е. найти себе любовника». «Барон» ей посоветовал для маскировки ходить иногда в дансинг танцевать, «этим она будет иметь две выгоды: не будут в ней сомневаться, а также сможет приобрести нужные знакомства». И «Громов» и «Иностранец» посещали «Наталью». В этой связи «Барон» указал «Громову», что ему надо бывать у «Натальи» только в исключительных случаях.
«Станислав» произвёл на «Барона» «впечатление среднее: мало развитой, может быть использован только, как вспомогательный технический работник, его предполагают использовать как складочное место». «Станислав» в указанный период «открывал техническую контору». Это выразилось в том, что он заказал вывеску и купил несколько отвёрток за свой счёт, из выданного ему в счёт жалования аванса. «Громов» отказал «Станиславу» в деньгах на контору, выдать же деньги авансом в счёт жалования было необходимо, «ибо он теперь без определённых занятий и, если уже не попал, то может попасть под сомнение». «Барон» пытался указать «Станиславу», что ему, как старому шанхайцу, может быть можно где-либо по специальности пристроиться на службу, хотя бы на маленькое жалование. Разница в деньгах бы ему компенсировалась, и «это было бы для нас удобнее с точки зрения его легализации». На эти соображения последовал ответ, что это очень трудно. По мнению «Барона», это была отговорка: просто обеспеченный ежемесячный оклад и отвыкание от регулярной работы сделали своё дело – спокойнее иметь свою техническую контору. «Громов» же на этот счет высказался однозначно: «вряд ли новому резиденту Станислав будет нужен, т. к. тратить на него около 300 долл. в месяц и пользоваться как складочным местом, дорого, тем более, что его репутация, как будто, немного подмочена, хотя это он и отрицает».
Дидушок был сначала против знакомства с «иностранцем», но Горбатюк заявил, что было бы крайне желательно, чтобы «Барон» с ним познакомился, «ибо у него, как завербовавшего его, может быть о нём субъективное мнение». Он же, «Барон», может быть, вынесет другое впечатление. Кроме того, теперь у «иностранца» такое психическое состояние, когда его надо подкрепить и морально подбодрить, говоря, что к нему мы относимся не как к простому покупному источнику, а как к своему человеку. Одним словом, дать ему почувствовать почву под ногами. Ясно, что, это чувство у «иностранца» лучше всего мог подкрепить представитель Центра.
О встрече с «иностранцем» «Барон» не пожалел, «ибо вынес из этой встречи очень положительное впечатление». «Иностранца» Дидушок, как оказалось, знал по Берлину и Варшаве. В 1920 году он несколько раз встречал «Иностранца» в Берлине в Украинском посольстве на приёме у Порша, где он и ещё два французских офицера-лётчика, получали от Петлюровского правительства маленькие субсидии. Их держали для связи с Антантой. «Иностранец» Дидушка не узнал. «Иностранец» приехал в Россию, как авиатор с французской военной миссией в 1915 году. Во время войны оказался на территории, занятой Петлюрой, и остался служить до 1920 года.
Для «Барона» было совершенно ясно, как «Иностранец» «докатился до Китая и стал советником националистического правительства и их шпионом». «Он – чистейший продукт военного времени, который, вкусив немного у Петлюры дипразведочной работы, уже окончательно переменил руль аэроплана на более интересную „интелидженс сервис“. Так как война почти везде кончилась на больших ролях маленьких людей в Европе не садят, то, естественно, для него открылось поле работы в Китае». По словам «Громова», как в Харбине, так и в центре к «иностранцу» относились с предвзятым мнением. Это обстоятельство заставило «Барона» во время подготовки отчёта взвесить каждое слово, относящееся к «иностранцу». И Дидушок вынес впечатление, что «Иностранец» «относится к нам искренне и желает у нас работать». «Просто он потерял базу. – Отмечал „Барон“. – Китай таковой ему дать не может. Сталкиваясь с практической китайской действительностью, ни один европеец, всецело материально и морально завися от них, этим довольствоваться не может; у него всегда будет тяготение к европейским интересам. В данном случае у него все мосты к другим европейцам разобраны, остались мы, Он к нам и пришёл, тем более, что он всю европейскую войну провёл в России и свыкся с нашей обстановкой и видит, что работая у нас, у него могут открыться такие перспективы, которых он у других иметь не будет. Я не знаю, был ли капитан Садуль раньше в партии, он ведь тоже осколок какой-то французской миссии, а что из него сделала наша революция, мы знаем, не исключено и здесь то же самое. Сознательного предательства с его стороны ожидать нельзя. В его использовании надо до мелочей им руководить, потому что он не старый разведчик, а лётчик, имеющий все данные быть хорошим работником по нашей линии. Также не следует переоценивать его, как крупную „голову“, вообще, он просто средний человек с приличным образованием и хорошими манерами. Кроме информационной работы, мы можем через него ввести в нужные китместа своих людей. Моё мнение, что через него можно было бы многое достичь. Всё зависит от нас, кто и как будет им руководить».
Подводя итог инспектирования «организации Алексеева», «Барон» пришёл к заключению, «что наша работа в Шанхае велась совсем плохо, не говоря о налаживании таковой». «Мы даже не сумели использовать то, что у нас имелось, а возможности были и есть. Кроме того, надо ещё иметь в виду, что при умелом кооперировании нашей нелегальной деятельности с работниками, занятыми в разных наших торговых учреждениях, мы можем извлечь пользу и иметь результаты, которые без таковой нам часто не доступны. Такую кооперацию работы я понимаю, как первичная вербовка, частичная её обработка нашими официальными лицами на предмет передачи её для дальнейшей разработки нелегальному аппарату».
К неиспользованным возможностям Дидушок совершенно ошибочно отнёс легальные возможности, которые предоставляли всё ещё сохранившиеся в Шанхае разные наши торговые учреждения. И, искажая существо нелегальной работы, он предлагал осуществлять «умелую» кооперацию нелегальной деятельности с легальной служебной деятельностью советских представителей, находившихся под «крышей» официальных и полуофициальных учреждений. К таким учреждениям относились в первую очередь представительства КВЖД в различных городах Китая. Под «кооперацией работы» Дидушок понимал «первичную вербовку» и «частичную её обработку» советскими официальными и полуофициальными лицами на предмет передачи её для дальнейшей разработки нелегальному аппарату.
Дидушок обошёл молчанием вопрос, готовы ли советские представители за рубежом проводить, пусть даже «первичную вербовку»? Ответ, за редким исключением, отрицателен. В результате в нелегальную резидентуру передавался уже «засвеченный» человек, находящийся под контролем спецслужб.
Дидушок всё никак не мог понять настоятельной необходимости перерезать пуповину, соединявшую нелегальные резидентуры с сотрудниками разведки под «крышей» сохранившихся официальных и полуофициальных советских представительств в Китае. Нелегальные резидентуры должны были становиться по мере возможности совершенно автономными, хотя заведомо предполагалось одно исключение – продолжала сохраняться связь с официальным представительством в этой стране (в данном случае в консульстве в Дайрене и генконсульстве в Харбине) или в соседней – для приёма и передачи почты курьерами.
3.4. Первый нелегальный резидент в Шанхае
Спустя пять дней – 15 октября 1928 г. – после отъезда «Барона» в Шанхай прибыл по сути первый нелегальный резидент «Джим» – Александр Иосифович Гурвич (Гурвич-Горин)[229].
Путь в Шанхай у Гурвича лежал через САСШ (Северо-Американские Соединённые Штаты). Выехав из Москвы 20 августа 1928 г. он уже 5 сентября был в Нью-Йорке, где и приступил к выполнению намеченного плана по обеспечению своей дальнейшей дальневосточной работы.
Было сделано следующее:
«1. От Бостонской экспортной конторы, ведающей также и внешними банковскими операциями, добыто представительство, причём эта фирма может пересылать мне и деньги, как своему представителю, на мой Шанхайский текущий счёт, о котором Альфред уже телеграфно поставлен мной в известность.
2. Приобрел приемно-передаточную коротковолновую станцию на ходу, мощностью 50 ватт. Согласно журналу этой станции, имевшимся в наличии корреспондентским карточкам, эта станция нормально развивала дальность в 1500–2000 км, при наличии выброшенной снаружи антенны. Официальные позывные этой станции я передал для использования Альфреду, что облегчит им испытание их станции.
Уговорился в Бостоне с т. Целмсом[230] о переезде на помощь мне в Шанхай. Дядя Павел (Берзин Я. К. – Авт.) его знает, и он бы мне здесь очень пригодился. Расход с его переездом будет очень небольшой, а зато старый опытный работник будет сохранён за нами».
При прибытии в Шанхай производился только таможенный досмотр. Согласно китайской таможенной декларации в Китай было запрещено ввозить, какие бы то ни было радио принадлежности, наряду с оружием и опиумом. Естественно, что чиновник, получив небольшую взятку, пропустил два чемодана с радиостанцией без досмотра и разговоров.
Обстановка к приезду «Джима», по его словам, была следующая. «Полная растерянность в связи с провалом Августа (Алексеева. – Авт.) и безответственная ликвидация этого провала». Единственно, что реально сохранилось, это полученные деньги по чекам Августа и автомобиль у Громова, зарегистрированный на его имя. Обстановка квартиры Августа, обошедшейся кассе в 1200 мексиканских долларов и которая, как выяснилось, провалена не была, куда-то исчезла. Ни одна из явок Августа Джимом не были использованы, т. к. «они никуда не годились». «Ликвидация фотоателье, произведённая Станиславом и его прежним фотографом, ничего не дало». Машину же «Джим» предложил «Громову» немедленно продать и деньги внести в кассу.
«Джимом» была дана следующая оценка наличного аппарата резидентуры:
«а) Станислав (назовём его Чарли) – чрезвычайно не развитый человек, неграмотный, как общественно, так и грамматически. Не имеет инициативы и требует неослабного надзора. Временно будет применён для оказания услуг технического характера. Откроет своё небольшое дело по специальности механического монтажа.
б) Эльза (назовём её Сузи) – общественно очень мало развита и вследствие того, что она знает только русский язык, как технический работник непригоден. Сейчас держит связь с Иностранцем.
в) Громов. Воздерживаюсь от всесторонней оценки его. Считаю его безответственным в смысле расходования денег. Несмотря на то, что в Центре было уговорено до моего приезда и санкции никаких повышений в окладах не производить и, вообще, никаких расходов крупных не делать, я по приезде встретился с этим, как уже свершившимся фактом.
Покупка им машины для нелегального аппарата и регистрация её на его имя, тоже весьма неясная комбинация».
Из агентов «Джим» принял «Иностранца», которому первоначально дал далеко не блестящую характеристику:
«Иностранец (назовём его 5001) – работает исключительно по денежным мотивам. Пока мало себя оправдывал и с 1000 мекс. дол., положенных ему Громовым, будет урезан до 300 д. месячн[ого] оклада и выдачей премиальных за хорошую работу. Считаю возможным развить его, т. к. связи у него, безусловно, имеются».
По приезде «Джим» установил, что китайской сети, как таковой, уже не существует. Оставлен был только один человек, якобы, для связи с ЦК, причём, предварительная проверка этой связи показала, что и этой связи нет. Джим высказал сомнение в существовании этой сети и прежде, т. к. «никто её не проверял и выплачивались деньги одному китайцу, которого знал Чарли (б. Станислав), а материалов, которых было очень мало, могли брать просто из китайской печати». Этот вопрос «Джим» ещё собирался выяснить.
Вновь приобретённым агентом был «коммерсант» – настоящее имя Лурье – Эттингоф, заведовавший коммерческой частью Шанхайского агентства КВЖД. Коммерсант был рекомендован «Громовым» «как вербовщик за небольшие деньги». На Джима произвёл «впечатление ловкого дельца», к которому он собирался присматриваться и «развивать его».
В свою очередь, «коммерсантом» был рекомендован курьер – настоящее имя Илья Аграчев. Курьер представлял собой мелкого торговца, постоянно курсирующего из Шанхая в Харбин и обратно. Связь с курьером поддерживалась через «коммерсанта». Аграчев мог провозить небольшие пакеты один раз в шесть недель, получая оплаченным проезд третьим классом (около 80 мексиканских долларов за поездку). Первую поездку он уже сделал с малоценным материалом. По дороге в Харбин «Джим» смог наблюдать за ним при проведении таможенного досмотра, т. к. тот его не знал. Аграчев произвёл впечатление подходящего для этой цели человека, но требовал ещё дополнительной проверки.
В двадцатых числах октября в Харбин пришло сообщение из Москвы: «Готовим к поездке к Вам восточника Лядова[231], нужно его устроить на дороге, вне Харбина, желательно, Шанхае». Речь шла об устройстве на КВЖД выпускника восточного факультета Военной академии РККА. И спустя несколько дней поступила более категоричная телеграмма: «Лядова надо устроить в Шанхае».
Как раз в эти дни решалась участь Горбатюка («Громова»). Советское руководство КВЖД приняло решение об освобождении его от занимаемой должности и последующем отзыве. Оказывается, что накопилось целое дело с материалами о том, что Громов пьянствует и развратничает с таким недопустимым «размахом», что он компрометирует СССР. «С ним долго канителились, так как он спекулировал на „особых заданиях“, которые он имеет от ряда лиц, в том числе, от Павла (Берзин Я. К. – Авт.). Последнее имя он особенно трепал». Одна из местных газет опубликовала статью о дебоше с участием Громова. «Он где-то в пьяном виде наскочил с автомобилем на какой-то английский авто, разбил его, перевернул какую-то леди и т. д.».
«В общем, надо считать установленным, что Громов наделал таких дел, что оставлять это без последствий нельзя. Кроме того, он так замарал наше имя, что отмыть будет трудно. Не говоря уже о том, что мы, вообще, здесь очень слабы, – неизмеримо слабее, чем соседи». – подвёл итог в своём докладе в Центр харбинский резидент «Семён» 27 ноября 1928 г.
В результате по согласованию с руководством Китайской Восточной железной дороги было принято решение о назначении Лядова в Шанхай на должность заведующего агентством КВЖД. Лядова, которому был присвоен псевдоним «Сян», предполагалось использовать как помощника «Джима», который «будет заниматься использованием имеющихся, несомненно, больших легальных возможностей, и разрабатывать тех людей, которых ему Джим укажет». Во второй половине ноября 1928 г. Лядов был уже в Харбине.
Тем временем, «Джим» собрал рацию, которую пока «устроили» у «Станислава», и сообщил о готовности приступить к работе Шанхай-Владивосток в любое время. Через Харбин в Центр была направлена программа, по которой «Джим» собирался работать.
25 октября 1928 г. в Шанхай прибыл Кассони Бела Белович («Имре»), 1895 г. рождения, венгр по национальности.
«Имре» решено было направить в Кантон, «положив этим начало в построении треугольника, намеченного Центром, т. е. Шанхай, Кантон и Ханькоу». Однако, время внесло свои коррективы.
В декабре 1928 г. в Шанхай прибыл К. Е. Даниленко[232] («Райнис»), предназначенный нелегальным резидентом в Ханькоу. Организация руководства и связи, а также обеспечение «крышевого» прикрытия возлагались на «Джима».
В «Докладе о работе агентуры IV Управления col1_0А. за 1927/28 г. и состоянии её к 1 января 1929 г.» отмечалось, что одна из стоявших перед агентурным отделом Управления к началу отчётного года важнейших организационных задач сводилась к следующему;
«Необходимо было осуществить на практике начатое ещё в конце предыдущего отчётного года переведение на нелегальное положение всех резидентур, в первую очередь – в главнейших странах».
Переход на нелегальное положение поставил перед военной разведкой проблемы, о которых уже в той или иной степени говорилось и к решению которых приступили со второй половины 1927 г. Так, если при осуществлении руководства агентурной сетью резидентуры с позиций сотрудников наших официальных миссий вопрос о легализации и маскировке «руководящей головки» и обслуживающего технического аппарата решался сравнительно просто и легко, то при вынесении всей её работы «на улицу» этот вопрос вызывал большие затруднения. Необходимо было, прежде всего, сменить весь руководящий состав всех переводимых на нелегальное положение резидентур. Нельзя было оставить на нелегальной работе в той же стране людей, работавших ранее в официальной миссии, и поэтому основательно учтённых полицейскими властями. При назначении новых резидентов приходилось считаться не только с качествами назначаемого, характеризовавшими его пригодность для работы, но и данными, благоприятствовавшими или препятствовавшими легализации этого работника в данной стране.
«Чтобы сам резидент и его ближайшие помощники имели, где просматривать поступающий агентурный материал, фотографировать и сохранять его до отправки в центр, написать организационное письмо, вести хотя бы самый упрощённый учёт оперативных денежных средств и т. д., не проваливая при этом себя и всей сети, нужно было организовать целый ряд контор, лавочек, фотоателье и конспиративных квартир. Все это нужно было соответствующим образом легализовать перед местными властями, для чего опять-таки требовались надёжные и не скомпрометированные люди и денежные средства. Без этого резидентуры, конечно, существовать и работать не могли. Эту сложную работу, естественно, легче было проделать в крупных странах с развитой экономикой и мировыми связями – с тем, чтобы постепенно переноситься оттуда в более мелкие, отсталые страны».
Перевод на полное нелегальное существование резидентур на Дальнем Востоке по плану был отнесён на вторую очередь.
«Однако, в связи с изменением обстановки в Китае, пришлось форсировать это дело и здесь. Параллельно с существующими резидентурами, замаскированными органами КВЖД, нами были приняты меры по созданию достаточно солидных баз для безболезненного перевода на нелегальное существование китайских резидентур, когда это окажется необходимым.
Для этой цели нами было создано солидное коммерческое предприятие в Мукдене под видом представительства солиднейшей американской фирмы, с которой заключён соответствующий коммерческий договор. Другая менее солидная фирма имеется в Харбине. Третья – небольшая лавочка – имеется в Тяньцзине, не считая другую, весьма солидную, нашу коммерческую фирму там же, которую мы пока что не используем для агентурной работы, так как рассматриваем её, как запасную базу на случай войны.
Во всех этих трёх пунктах имеется и квалифицированный руководящий состав, который в случае отъезда наших официальных учреждений может принять на себя руководство резидентурами».
«Для Южного Китая нами создана совершенно нелегальная резидентура в Шанхае. – Отмечалось в Докладе. – Резидентура хорошо замаскирована, и во главе её стоит опытный и энергичный работник с двумя квалифицированными помощниками, окончившими Востфак Академии. Резидентура существует всего несколько месяцев и находится в стадии развёртывания. Помимо создания прочной агентурной сети в Шанхае, резидентуре дано задание организовать подрезидентуры в Ханькоу и Кантоне».
В данном случае, желаемое выдавалось за действительное. Нелегальная резидентура начинала только формироваться вокруг недавно прибывшего нелегального резидента Гурвича («Джима»). Что же касается одного из двух выпускников академии, то возникает вопрос, как можно включать в состав нелегальной резидентуры заведующего агентством КВЖД в Шанхае? О какой «маскировке» резидентуры может идти речь.
Не менее важной организационной задачей, поставленной перед агентурным отделом IV-го Управления Штаба РККА¸ являлось создание «запасных баз и линий связи на военное время». «Чтобы обеспечить себя на время войны необходимыми базами для агентурной работы, – отмечалось в Докладе, – необходимо было ещё в мирное время создать соответствующие коммерческие предприятия и торговые фирмы. Эти предприятия должны завоевать себе соответствующее положение в торговом мире уже сейчас, имея в виду, что при объявлении войны условия не только затруднят создание новых предприятий, но и не дадут возможности развиваться уже созданным, но не успевшим развернуть свою коммерческую работу фирмам. Торговая жизнь в воюющих странах замрёт, произойдёт перестройка существующих фирм на военный лад, и для этого нужны будут коммерческие связи и имя, что завоёвывается нелегко и требует много времени. К создаваемым вновь фирмам, особенно к иностранным, будут относиться недоверчиво и ими будут слишком интересоваться местные власти».
К числу таких фирм была отнесена «Самостоятельная фирма в Китае – в Тяньцзине. Существует уже около года и точно так же развивается вполне удовлетворительно. Будет большим подспорьем в случае войны на востоке. Уже теперь фирма работает бездефицитно и имеет прекрасные коммерческие перспективы. Коммерчески связана с Берлином». Речь шла о фирме «ОТЦ», коммерческая деятельность которой была связана с Берлином, всё с тем же «Воствагом».
Переход на нелегальное ведение разведки нашёл отражение в «Инструкции военным и морским атташе при полномочных представителях СССР в иностранных государствах» от 23 марта 1928 г. Основные обязанности военных и морских атташе в новой Инструкции были определены следующим образом:
«Военные и морские атташе несут полную ответственность за правильную и всестороннюю обоснованную оценку сухопутных, морских и воздушных вооружённых сил в смысле их боевой мощи, оперативной и тактической подготовки как рядового и унтер-офицерского состава, так и личного состава офицерского корпуса, мобилизационной и военной готовности армии и страны к войне и военной политики командования и правительства тех государств, в коих они аккредитованы».
В отношении организации и ведения агентурной работы в инструкции указывалось, что там, где будет признано целесообразным и возможным, таковая может быть возложена на военных и морских атташе. В странах же, где агентурная работа возглавлялась другими лицами, военные атташе обязаны были знакомиться с заданиями по линии резидентуры, чтобы принять участие в их выполнении, используя официальные и легальные возможности. В странах, где резидентура находилась не в столице страны, задача по осуществлению связи между Центром и резидентурой возлагалась на аппараты ВАТ. Военные и морские атташе, а также их помощники подчинялись председателю РВС СССР. По текущим служебным вопросам, а также по вопросам агентурной работы (если руководство ею возлагалось на военных атташе) они руководствовались указаниями начальника IV-го управления.
Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) вывести сотрудников разведки из официальных представительств СССР трактовалось слишком узко. Резидентуры под прикрытием органов КВЖД предпочитали к таковым не относить. Более того, считали возможным продолжать связывать их с создаваемыми нелегальными резидентурами.
Организационная схема резидентур IV-го Управления Штаба РККА по состоянию на 1-е января 1929 года выглядела следующим образом.
В Харбине существовали две резидентуры: под легальным прикрытием генконсульства СССР и нелегальная резидентура.
В агентурную сеть харбинской резидентуры под прикрытием генконсульства (по схеме Главная резидентура под легальным прикрытием, которая «имеет своё фото предприятие») к этому времени были включены:
«а/ № 1701 „АИ“ – Осведомитель по воинским перевозкам на КВЖД.
б/ № 1705 „Степанчук“ – Японский переводчик при правлении КВЖД. Обрабатывает японскую прессу и добывает секретную военную и экономическую литературу, карты и т. п.
в/ № 1706 „Мори“ – Японец. Служащий в Харбинском отделе правления ЮМЖД. Доставляет экономический материал по ЮМЖД, иногда секретный. Ценный осведомитель.
г/ № 1707 „Сяньшин“ – Японец. /// Имеет связь с японскими военными кругами и журналистами.
д/ „Эк.б.“ „Дедушок“ – Пом[ощник] харбинского резидента по агентуре. Имеет самостоятельную группу эконом[ических] осведомителей без №№.
е/ „УПР“. „Андреев“. Паспортный стол. Связан с полицией. Достаёт кит[айские] паспорта.
Под псевдонимом „А. И.“ проходил бывший колчаковский генерал, Александр Тимофеевич Сукин[233], который начать сотрудничал с военной разведкой с 1925 г. Сукин являлся „на дороге начальником Отдела военных перевозок“.
С отзывом сотрудников харбинской резидентуры под прикрытием генконсульства весь агентурный аппарат был потерян, за исключением „А. И.“ – Сукина.
К сотрудничеству с разведкой А. Т. Сукин был привлечён своим братом Николаем[234], тоже бывшим генералом, служившим в армии Колчака. Николай Сукин в своей автобиографии писал, что в начале 1924 г. в Харбине по предложению „особоуполномоченного т. Ракитина“ он составил доклад „О системе и характере китайской охраны КВЖД и об охранных войсках Японии на Южно-Маньчжурской железной дороге“. Доклад был отправлен в Москву.
В феврале 1924 г. Ракитин предложил Н. Т. Сукину организовать „по заданию Москвы агентуру в Южной Маньчжурии“ и „обследовать армию Чжан Цзолиня“. Переговоры о деталях операции бывший генерал, по его свидетельству, вёл „с секретарём тов. Ракитина – тов. Мельниковым Борисом Николаевичем“. Так Н. Т. Сукин воспринял должность Мельникова. Он привлёк к сотрудничеству с военной разведкой своего брата Алексанра Тимофеевича (псевдоним „Искандер“), своего бывшего адъютанта Николая Васильевича Евсеева и жену брата[235], которая исполняла роль курьера.
11 мая 1925 г. Н. Т. Сукин выехал из Харбина в Москву в распоряжение Реввоенсовета СССР. В скором времени он был принят на службу в РККА. Его же брат, Александр Тимофеевич, продолжил сотрудничество с разведкой. Он выехал в СССР только в 1933 г., так как дальнейшее пребывание в Харбине грозило ему репрессиями со стороны китайских властей. Отъезд А. Т. Сукина из Харбина был организован нелегально.
„Дедушок“ – „Помощник харбинского резидента по агентуре“ Василий Дидушок был включён в агентурную сеть ошибочно, т. к. входил в состав нелегальной харбинской резидентуры.
2. Нелегальная резидентура в Харбине (по схеме замыкается на харбинскую резидентуру под легальным прикрытием и обозначена как Главная нелегальная резидентура) выглядела следующим образом:
„Резидент – Фриц.
Фирма – Барон.
ж/ № 1702 „Молодой“ – Главный осведомитель. Русский. Работает в штабе охранных войск КВЖД. Доставляет много ценного военно-политико-экономического материала.
з/ № 1709 „Александр“ – Осведомитель по белому движению. Связан с Сербиновичем и Кирилловцами. Малоценный сотрудник.
и/ № 1715 Андогский – Освещает деятельность русских монархических организаций.
к/ № 1716 „Американец“ – Американское генконсульство в Харбине. Присылает доклады американских консулов в Китае, адресованные Вашингтону и директивы последнего“.
Харбинскую нелегальную резидентуру возглавлял „Фриц“ – Евгений Густавович Шмидт. В Китае он находился по документам на имя Отто Грюнберга и занимался торговлей галантереей и „дамскими принадлежностями“. Его жена легализовалась под „крышей“ организации, поддерживавшей связи с католическими монахинями и обеспечивавшей их питанием.
Среди сотрудников нелегальной резидентуры значился уже упоминавшийся „Барон“ – Василий Дидушок, который имел самостоятельную группу экономических осведомителей. Дидушок возглавлял небольшую фирму, о которой уже шла речь выше.
В агентурную сеть нелегальной резидентуры Шмидта входили № 1702, 1709, 1715 и 1716.
Белоэмигрант № 1702 „Молодой“ (Поляков) получил китайское подданство и служил драгоманом в Главном штабе охранных войск в Харбине. К сотрудничеству с военной разведкой его привлёк А. Т. Сукин. Поляков располагал большим кругом знакомств из разных слоёв населения, начиная с „мелкого шпика“ и кончая сотрудниками иностранных консульств и руководителями Белого движения. Поляков был лично связан с атаманом Семёновым, его адъютантом Слуцким и пользовался у них большим доверием.
Несмотря на то что он не имел постоянного доступа к документальным данным, от него поступало много ценного военно-политикого и экономического материала. Информация его почти всегда была своевременна и достоверна. Именно поэтому Поляков характеризовался как главный осведомитель. Получаемые от него военные сводки „дислокационного характера“ наполовину принадлежали А. Т. Сукин.
№ 1709, „Александр“, являлся осведомителем по Белому движению, был связан с Сербиновичем и кирилловцами, характеризовался как малоценный сотрудник.
Под № 1715 скрывался бывший генерал Андогский Александр Иванович[236]. Он освещал деятельность русских монархических организаций; его информация была воспринята как не актуальная, и от услуг Андогского пришлось отказаться.
Агент № 1716, „Американец“ – Лиллестром, был вице-консулом американского генконсульства в Харбине. Он передавал доклады американских консулов в Китае, адресованные Вашингтону, и директивы государственного департамента, поступавшие в Китай.
Нелегальная резидентура в Харбине не была радиофицирована и замыкалась на харбинскую резидентуру, находившуюся под легальным прикрытием. Эта была мина замедленного действия, которая ждала своего часа.
На начало 1929 г. разведка велась и с позиций консульства в Цицикаре (по схеме замыкается на Главную Харбинскую резидентуру под легальным прикрытием). В число агентов-источников цицикарской резидентуры под легальным прикрытием входили:
„а/ № 1742 – Связист (по схеме на „Связиста“ замыкаются № 1743 и Н[иколай] – Авт.).
б/ № 1743 – Военный осведомитель. Даёт сведения по воинским перевозкам.
в/ Николай – даёт сведения по белому движению. Малоценный источник.
г/ № 1747 ВАН – Китаец – адвокат. Имеет связь с чиновниками и военно-служащими. Давал ценный материал.
д/ № 1748 Юнь – Китаец. В щтабе 18 дивизии. Доставлял шифртелеграммы и секретный материал.
е/ „У“ – Адъютант дубаня Ван-Фу-Лина. Ценный осведомитель. Доставляет ценный военный материал“.
Буквально через полгода, в июле 1929 г., в связи с конфликтом на КВЖД сотрудники советского консульства в Цицикаре, равно как и все сотрудники советских дипломатических, консульских и торговых представительств в Северном и Северо-Восточном Китае, были отозваны. И ценная агентура цицикарской резидентуры была потеряна, так как её некому было передать.
Нелегальным резидентом в Мукдене был „Генрих“ – Генрих Б. Шварц.
Созданная им агентурная сеть состояла из: вербовщика-осведомителя № 1751 („Старик“); немца, служащего немецкой фирмы; он поставлял ценный военный и политико-экономический материал, имевшего связь с крупными китайскими чиновниками; агентов-источников. По схеме на него замыкаются №№ 1752 и 1755.
К числу агентов-источников относились:
„б/ № 1752 – Китаец. Служащий китайской фирмы. Доставляет ценный военный материал.
в/ № 1756 – Инженер. Немец. Доставляет ценный материал заказов арсенала иностранным фирмам.
г/ № 1755 – Инженер. немец. Работает в арсенале. Даёт ценный технический материал.
д/ № 1753 – Русский. Даёт материал по белому движению. Малоценный сотрудник.
е/ № 1754 – Русский. Служащий арсенала. Малоценный сотрудник (по схеме №№ 1753. 1754 замыкаются на связиста. – Авт.)“.
Здесь же, в Мукдене, имелось „маскировочное предприятие“, которое возглавлял „Франц-Иосиф“ – Франц Глот.
В Пекине имелся некий Тамберг – „Кит[айский] подданный. Связь с чиновниками дип[ломатического] корпуса. Доставлял сведения политического характера, но очень редко – из-за отсутствия связи“.
Информация передавалась им очень редко из-за отсутствия связи.
Проваленный шанхайский сотрудник Портнов („Поге“), проявивший полную неспособность к агентурной работе, числился нелегальным резидентом тяньцзиньской резидентуры. О его деятельности было известно, что он имел четырёх осведомителей, лавочку для прикрытия. „Сведения присылает, но достоверность их сомнительна“.
О наличии агентов в Дайрене „сведений нет“.
В том, что касается Южного Китая, в Центре считали, что в Шанхае уже была создана совершенно нелегальная резидентура. Согласно схеме, нелегальная шанхайская резидентура состояла из Гурвича, нелегального резидента, двух его помощников (Кассони и Лядов) и технического сотрудника (Гогуль), а также двух „связистов“ – связников (Никандрова и Лурье) и единственного осведомителя-источника – „Иностранца“. Таким образом, изначально было допущено нарушение заявленных принципов перевода на нелегальные позиции из-за включения в состав нелегальной резидентуры Лядова, находившегося в Шанхае под прикрытием заведующего агентством КВЖД в Шанхае.
Шанхайская резидентура помимо прямой радиосвязи с Москвой (установлена в начале января 1929 г. через Владивосток) была связана с резидентурой под легальным прикрытием – генконсульство в Харбине, через которое в Шанхай поступали указания и деньги. Сюда же направлялись курьеры с материалами для передачи в Центр.
С представительством бостонской экспортной конторы у Гурвича дело не заладилось. Он установил связь с „Эмерсоном“ – доктором Гольпером, человеком, лично известным руководству IV управления. Оказывается, Салнынь вырос с братьями Гольпер. Он же и привлёк братьев к разведывательной работе, представив одного из них лично Я. К. Берзину. Отсюда и привилегированность положения Гольпера, и его завышенные требования, и претензии к Центру, и личные обращении к Берзину. Доктор Гольпер, проживавший в Китае по бразильскому паспорту, был представителем шанхайского отделения „Воствага“. В последующем фирма Гольпера, получив определённую самостоятельность от „Воствага“, продолжала сохранять связи как с самим „Воствагом“, так и с Москвой.
Именно эту фирму „Джим“, как он считал временно, „на первых порах“, предполагал использовать как „крышу“ для себя. 16 декабря 1928 г. из Харбина пришла телеграмма, в которой сообщалось о полученном письме от „Джима“: „С Эмерсоном связь установлена, пока пользуюсь его крышей лично для себя, числясь по книгам на службе у его брата, потом использую его для крупных операций. Ни в коем случае на его адрес не посылайте людей или корреспонденцию“. Но нет ничего более постоянного, чем временное.
Фирма „Эмерсона“ – Гольпера в Шанхае имела агентство в Берлине, что позволяло безболезненно осуществлять переводы в Шанхай.
Однако использование фирмы в качестве крыши требовало дальнейшее продолжение вложений со стороны Центра и ни малых. „Джим“ должен был внести 10 тыс. долларов. Центр согласился на выделение такой суммы. Было принято решение передать „Эмерсону“ 10 тыс. долларов и ещё 2.500 долларов, выделенных „Эмерсоном“ для открытия „Райнисом“ (Даниленко. – Авт.) фирмы в Ханькоу, когда тот должен был поехать в марте через Москву за товаром в Европу.
20-го февраля 1929 г. „Джим“ запросил Центр „…Срочите, сможете ли дать Эмерсону проездом платину и камни“. Уже 22 февраля поступил ответ: „Платину Эмерсу выдадим. Бортновский“.
В конце апреля Эмерсон был в Москве, привёз с собой доклад и отчёт Джима о работе. Ему „выдали 10.000 на дело и вернули 2.500 взятых … для Ханькоу“. Были также выданы 4.000 долларов на резидентуру для перевода из Берлина в Шанхай.
В течение лета товар был закуплен и отправлен в Шанхай. Доверие к Эмерсону было безграничным. Через него были переданы (через Берлин) огромные по тем временам суммы для шанхайской резидентуры. 13 августа в Шанхай поступила телеграмма следующего содержания: „Всего передано Эмерсону для Вас 2500, возврат за Ханькоускую фирму, и 4000 на работу конце апреля, 4000 в июне, 5000 23/VII и 4000 30/VIII, не считая 5000 посланных в январе через Америку и 10.000 Эмерсону на фирму. Сообщите сколько Вами получено через Эмерсона“.
20 августа 1929 года Гурвич доложил в Москву: „За всё время получено от Эмерсона 17350, кроме 10000 фирме“.
5.000 долларов, переведённых Центром из Америки, были получены Джимом ещё в январе из Харбина. Получалось, что переведённые через Эмерсона деньги, дошли до адресата.
Помимо денег на резидентуру через него Джим намеревался получить из Центра шифрблокнот.
21 сентября 1929 г. „Джим“ сообщал Берзину: „Закупленный Эмерсоном товар продан с хорошей прибылью. Дайте ему обещанные платину и камни. Райнис закупил товар и уехал обратно в Ханькоу“. На сей раз уже Берзин отрицательно отреагировал на просьбу о „платине и камнях“: „Никакого обещания Эмерсону не давать“.
Но „Джим“ был настойчив и продолжал бить в одну точку. „Уже продано больше половины привезённого Эмерсоном товара. – Сообщал он в телеграмме от 4 ноября 1929 г. – Несмотря на большие расходы, связанные с приездом семьи Эмерсона и ещё два брата, уже сейчас на нашу долю чистой прибыли триста американских долларов. Кроме того, я из кассы за год на крышу расхода не имел. Эмерсон хочет срочно поехать в Европу для закупки нового товара, иначе станет дело. На имеющиеся 7 тысяч американских долларов поездка не окупится, нужно минимум столько же. Дайте ему обещанные платину и камни. Сезон закупки проходит. Строчите ответ“.
„Отказом Эмерсону Вы лишаете меня крыши и подрываете работу; прошу разрешить ему ехать в Европу и по пути заехать к Вам“, – телеграфировал 12 ноября „Джим“.
„Помочь Эмерсону ни деньгами, ни камнями не можем“, – последовал 13 ноября ответ из Москвы.
Однако „Джим“ не успокоился и продолжал политику ультиматума.
„Москва, тов. Берзину.
Шанхай, 25 ноября 1929 года. Эмерсон ставит вопрос о ликвидации фирмы, во избежание траты основного капитала. Прошу ускорить решение вопроса о поездке за товарами, здесь покупать нечего. Считаю фирму здоровой и безубыточной, которую можно использовать также и в Европе. Джим“.
„Ещё раз – более того, что вложили, не можем. Пусть прекратят посылки телеграмм по этому вопросу. Мы никогда не ставили себе цель организации большой фирмы, а лишь крыши для Джима, для чего и выделено было (более 10.000 ам. дол.)“. – Раздражённо прореагировал 26 ноября Таиров Р. А., начальник 2-го агентурного отдела.
Но „Джим“ был глух к призывам Москвы, не сознавая, что его пытаются превратить в дойную корову. От всей этой переписки отдавало нечистоплотностью партнёра. И новая депеша из Шанхая от 4 декабря 1929 года: „Эмерсон едет 12 декабря с отчётом. Полагаюсь на Ваше обещание дать ему платину и меха для реализации, он привлёк к делу брата. Сейчас не сдержанием обещания, мы их посадили на мель, я им не даю поедать основной капитал или взять ещё компаньонов, а имеющийся оборотный капитал не оправдает поездки за товаром. Лучшей крыши моему заместителю здесь не найти, и без поддержки она провалится. Эмерсон надеется получить через вас какой-нибудь товар. Помогите ему, чем сможете, если в дальнейшем фирма в Шанхае и агентство в Берлине нужны. Срочите мне Ваше решение. Шлю с Эмерсоном отчёт за три месяца и фильмы. Джим“.
Как выяснилось впоследствии, подавляющая часть всего товара для фирмы в Ханькоу, созданной для прикрытия „Райниса“ (Даниленко), была получена из Шанхая от Гурвича и Гольпера в счёт денег, выделяемых для Даниленко. Около 90 % всего товара, поступившего к Даниленко, было получено от Гольпера – „Эмерсона“. Но это было ещё не всё. Гольпер (с ведома Гурвича) преднамеренно пытался сбывать в Ханькоу большую часть залежавшегося и неходового товара. Так, Даниленко было передано большое количество шерсти очень плохих цветов. Эта шерсть пролежала у Даниленко полтора года мёртвым грузом, не смотря на попытки продать её ниже себестоимости. В результате Даниленко был вынужден вернуть шерсть обратно в Шанхай.
Подобная история произошла и с шёлком, который был прислан из Шанхая не того артикула и „не тех цветов“. Поступавший товар не находил сбыта в Ханькоу даже по бросовым ценам. А Гурвич приказывал „жить и вести работу“ на деньги, полученные от продажи шёлка.
Создалось критическое положение. Даниленко был, как и Гурвич, никудышный коммерсант. Все его старания, беготня по городу в течение многих недель не дали никаких результатов. Он был вынужден дважды ходить на квартиру к представителю Центрсоюза и просить у него в долг деньги, что не могло не привлечь к нему внимания. Ещё бы: нелегальный сотрудник разведки обращался за помощью к советскому представителю. Затем Даниленко стал занимать деньги у индусов. Наконец, ему удалось убедить Гурвича, что присланный товар неходовой, и непроданный товар был возвращён в Шанхай.
4 ноября 1929 г. Даниленко получил письмо от Гурвича, что ему посылается партия одеял. А в начале декабря был получен ящик фланели и другие товары. В апреле 1930 г., во время ликвидации фирмы, Даниленко продавал шёлк и фланель за половину цены, потеряв при этом около 1000 американских долларов. Кто должен нести ответственность за эти потери, горе-коммерсант Даниленко не знал: Гурвич категорически отрицал, что ему специально посылался плохой товар.
Ясно было одно, что ни тот, ни другой не были готовы к коммерческой деятельности, отсюда и столь плачевные результаты. Однако в ситуации противостояния прав, как всегда, оказался руководитель, который был связан со своим подчиненным ещё и по коммерческой работе.
Таким образом, в нарушение всех правил конспирации создаваемую фирму в Ханькоу, по сути, превратили в филиал шанхайской фирмы. В такой ситуации провал одного звена неизбежно должен был повлечь провал другого.
Показательны в этом отношении рассуждения „Кости“ (Анулов Л. А.)[237], являвшегося нелегальным резидентом Харбинской резидентуры с мая 1929 г. по март 1931 г. и имевшим негативный опыт использования небольшой коммерческой фирмы в качестве прикрытия. „Создавая фирму на какие-нибудь три тысячи долларов, писал Костя, наш работник этой фирмой не маскируется, а расшифровывается. Обыватель легко определит, существуют ли материально такие люди, как наши на прибылях такой фирмы, или же у него ещё имеется и побочных доход. Начинаются разные догадки, и наш работник попадает в поле подозрений. Уж одно то, что он этой фирмой вылезает из малого круга знакомых на главную коммерческую улицу, где все начинают им интересоваться, начинают его расшифровывать. Так было с моими предшественниками, так было со мной и, если мы от этих карликовых фирм не откажемся, наши работники, оставшиеся сейчас в Харбине, не избегнут этой участи“.
Анулов, опираясь на свой собственный опыт и опыт своих предшественников, пришёл к выводу, что следует раз и навсегда отказаться от практики создания карликовых фирм в качестве прикрытия.
В Харбин, по мнению Анулова, надо приезжать либо представителем какой-нибудь иностранной фирмы, либо служащим нашей крупной иностранной фирмы. Руководителем второй фирмы надо назначать человека коммерчески развитого, и чтобы он мог лет пять там жить безвыездно. Такая фирма может служить прикрытием для „нашего резидента и связиста“. Вербовщик, в виду имеющихся у него больше шансов на провал, не должен иметь отношения к этой фирме. Отношение между руководителем фирмы и работающим у него резидентом и „связистом“ должны быть чисто деловые и, если можно выразится, число служебные и не давать повода расшифровывать себя. Если даже резидент или „связист“ в своей работе провалятся, фирма от этого не пострадает, хотя бы по той причине, что во всяком деле может служить „нечестный“ человек.
„Райнис открыл лавку в Ханькоу с заданием дачи сводок, I поступила“, – докладывал „Джим“ в Центр 20-го февраля 1929 г.
„Джим“ передал „Райнису“ агента-китайца Чэнь (бывшего агента № 1), владевшего английским и французским языками и находившегося здесь же, в Ханькоу, где он работал корреспондентом английской газеты. В своё время его характеризовали как „ценного информатора“. Это был первый и единственный агент Даниленко, которым, по мнению „Джима“, он только „пользовался и нисколько не разработал его возможностей“. Судя по всему, этот агент был весьма ценен. „Связи моего единственного осведомителя, – докладывал „Райнис“, – я старательно использовал; по моему настоянию он, не оставляя работы в редакции, устроился в штаб 18 див[изии] Лу Дипина во время её пребывания в Ханькоу, затем он делал попытки поступить на службу в ханькоуский офис пров[инциального] Правительства“.
В течение 1929 г. „Райнисом“ были отправлены в Шанхай следующие материалы в виде сводок по следующим проблемам:
„1. …по коммунистическому движению в Хубэе, Хунани, а иногда и Цзянси. Основной источник: Штаб жандармерии пров. Хубэй и связи с отдельными коммунистами. Примерно с октября пр[ошлого] года (1929 г. – Авт.) я стал освещать все сколько-нибудь значительные выступления красных. … С конца прошлого года я стал регулярно доставать журналы Жандармского Управления. Дважды посылались выдержки доклада комдива 22 об итогах борьбы с красными.
2. Рядом с этим материалы по организации милиции – мин-туаней: обзор их состояния и численности по Хубэю; характеристика милиции по нескольким отд. уездам как образец. Положение, штаты и вооружение милиции, предложенные Хубэйским правительством и утверждённые Нанкином.
3. Информация о левогоминьдановских организациях, вернее группах в Ухане. Эта информация в период повышения их активности становилась очень точной“.
Основная проблема заключалось в отсутствии не то, что бы налаженной связи между Ханькоу и Шанхаем, а на первых порах вообще какой бы то ни было связи.
„До августа 1929 г. она не была налажена. – Вспоминал К. Е. Даниленко. – Сперва была ставка на курьеров. После моих многократных просьб тов. ДЖИМ дважды сообщал мне, что курьер выезжает. В первый раз курьер совсем не приехал, а во второй раз приехал тов. ЛЯДОВ, сообщивший, что он никаких материалов с собой не возьмёт. Затем мне было приказано посылать сводки на кусочке бумаги – бандероли газеты. Это была просто отписка, так как кусочек слишком мал и очень плох по качеству. Я сделал несколько попыток, они оказались неудачными. Только с половины июля была найдена единственно возможная в тамошних условиях форма: химические письма на обратной стороне. Таких сводок /две-три страницы очень убористого текста/ я посылал сперва 4–5 в месяц, а затем по директиве Шанхая, 8 в месяц. Ни одно из моих писем /а их было около 50/ не было утеряно или задержано. Через полтора месяца после приезда нового начальника, впервые за 1½ года, приехал новый курьер, увезший много ценного материала“.
Тем временем уже 11 июля 1929 года „Джим“ докладывал в Центр: „Материалы Ханькоу обесцениваются вследствие плохой связи со мной и Вами. Райнис показал себя слабым работником и рацию ему доверить не могу. Расход Ханькоу около 40 амдолларов. …ставлю вопрос о ликвидации Райниса домой“.
Отсутствие реакции со стороны Центра подвигло Гурвича на новую депешу.
19 сентября 1929 года на имя Берзина поступила новая телеграмма: „Из Ханькоу прибыл Райнис с докладом. Перспективы его работы малые и ограничиваются пока материалами по коммунистическим отрядам. Связь с ним плохая, только два раза в месяц поступают материалы. В Ханькоу он легализован прилично. В Шанхае его держать не могу. Ликвидация его лавки займёт не менее трёх месяцев“. Центр отрицательно отнёсся к предложению „Джима“ о „ликвидации“ „Райниса“.
Между тем Даниленко продолжал присылать информацию Гурвичу, на основании которой в резидентуре составлялись телеграфные сводки и отправлялись в Москву.
„Имре“ (Кассони) так и не был отправлен в Кантон. Ему на руководство был передан „Иностранец“, названный впоследствии „5001“.
По резолюции А. Я. Песса, заместителя начальника 2-го Отдела IV-го Управления, от 6 ноября 1928 г. шанхайскому резиденту через Харбин была направлена оценка деятельности „Иностранца“ и определены основные направления его деятельности:
„Материал, представленный „Иностранцем“, очень ценный. Надо серьёзно начать работу над этим источником. Ко всем его материалам давайте Вашу оценку. Из его материалов вытекают следующие вопросы, ответы на которые источник должен уточнить и аргументировать фактами:
1/ Нарастание конфликта между Нанкином и Ханькоу. Дать дислокацию войск той и другой стороны. Дать оценку политической ориентировки отдельных войсковых частей армий той и другой стороны, как это сделал источник по отношению к Е-Кай-сину, Ся Доуиню и др. Следить за политическими группировками в Нанкине и Шанхае с точки зрения их отношения к этому конфликту.
2/ Нарастание конфликта между Фэн Юйсяном и Ханькоу. Оценка этого конфликта и источника слабо обоснована, в частности, не дано соотношение военных сил.
3/ Проверить помимо источника позицию Чэнь Гунбо и его связь с источником.
4/ Проверить помимо источника позицию, занимаемую Су Ченом, его отношение к Фэну.
5/ Данные источника об англо-французском соглашении имеют исключительный интерес. Надо эти данные уточнить. Следует добиваться документа, связанного с выполнением англо-французского соглашения.
6/ Уточнение положения в Гуандуне очень важно. Надо следить за борьбой Чэнь Миншу против Ли Ти-сина.
7/ Через источника дать более полную картину хода реорганизации армии.
По характеру представленных материалов видно, что источник наиболее осведомлен в действиях иностранных консулов и в настроениях правящих китайских кругов. В этих двух направлениях и нужно с источником вести работу, освещая попутно и другие вопросы /в первую очередь, военные“.
Казалось бы, эта оценка должна была разрешить вопрос о доверии Центра к „Иностранцу“, однако этого не произошло. Высказывалось мнение, что помимо советской разведки он, наверняка, сотрудничает и с другими иностранными разведками. Далее утверждалось, что „…он не даёт всех материалов, к которым имеет доступ“. И, наконец, в вину „Иностранцу“ вменялось то, что он знает всех сотрудников шанхайской резидентуры.
У Кассони, правда, подобных сомнений не было, хотя „Иностранец“ находился на связи с ним в течение года. Кассони считал его преданным работником, которого следовало использовать в будущем. В ходе общения у Кассони установились доверительные отношения с „Иностранцем“. Ему удалось сделать то, что не удалось ни Горбатюку, ни Дидушку, – собрать о личности „Иностранца“ достаточно исчерпывавшую информацию и разобраться в мотивах его поступков.
Настоящая фамилия „Иностранца“ была Зусман. В Китае он был известен под фамилией Дэкросс (Декрос). Родился в 1891 г. в Польше, отец – польский еврей, мать – иностранка („будто бы англичанка“). Воспитывался и учился во Франции. Владел свободно французским, английским, немецким, испанским языками и плохо – русским. Утверждал, что во время Первой мировой войны служил во французской армии лётчиком; это подтверждали фотокарточки в форме французского военного лётчика, заснятого на аэроплане. В 1918 г. вместе с французской военной миссией при гетмане П. П. Скоропадском был на Украине, вероятно, в качестве переводчика. Впоследствии он несколько раз посещал Америку – бывал в Мексике и США. По его словам, всё это время был связан с разведывательной и политической деятельностью. В Мексике „Иностранец“ сотрудничал с одной из революционных партий. В США был рабочим на разных предприятиях, в том числе в Детройте у Форда; работал на одной из киностудий в Голливуде в качестве специалиста по лётному делу (даже снимался в картине „Крылья“). В Калифорнии „Иностранец“ познакомился с членами отдела Гоминьдана в Сан-Франциско и получил рекомендательное письмо к видным гоминьдановским деятелям в Китае. Он оставил Америку и, нанявшись матросом, прибыл в Китай как раз в то время, когда советские военные советники были отозваны из страны.
Имея рекомендательные письма, „Иностранец“ легко устроился военным советником при главной квартире Чан Кайши и установил дружеские отношения в первую очередь с деятелями, говорившими по-французски, такими как Ху Ханьминь, Ло Вэньгань и другими.
„Иностранец“ последовательно занимал несколько официальных должностей – от советника до директора бюро советников, в том числе и в Департаменте разведки и подготовки». К концу 1927 г. он стал начальником разведки Шанхай-Вузунского гарнизона и имел «…хорошо организованное и сильно развитое учреждение в Шанхае». Число сотрудников и агентов отдела «Иностранца» превышало 200 человек. Это была наивысшая точка его карьеры и влияния в Китае, и к этому времени относятся его первые контакты с шанхайской резидентурой. По его собственному признанию, он уже на Украине свёл знакомство с большевиками и хотел сотрудничать с ними, а в Шанхае сам стал искать связи с советской разведкой.
Так «Иностранец» вышел на Горбатюка. Связь с ним была закреплена настолько, что «Иностранец» «…считал себя нашим работником, органически связанным с шанхайской резидентурой», а свою работу на китайцев по мере возможности подчинял указаниям резидентуры. Никаких фактов, свидетельствовавших о его связях с другими иностранными разведками, выявлено не было.
В обязанности его «Департамента» входили выявление китайских коммунистов и слежка за деятельностью иностранцев в Шанхае. Для этой цели «Иностранец» имел несколько бюро в международном сеттльменте и во французской концессии. «Но первую задачу китайцев – борьбу с коммунистами – он выполнял очень вяло, аресты и расстрелы первоначально были сокращены до минимума, а потом совсем прекратились /после его ухода с этой должности и по сей день в Лунхуа ежедневно расстреливают в среднем 5–8 товарищей/». Вследствие этой деятельности «Иностранец» всё же вызвал гнев местной коммунистической организации, и его жизнь в течение двух недель была в серьёзной опасности до тех пор, пока шанхайский резидент «Марк» не предупредил КПК и ему не придали молодого коммуниста Чжана, как секретаря, через которого «Иностранец» мог всегда сообщить о готовящихся налётах. После этого расстрелы китайских коммунистов фактически прекратились. «Всё это не могло не вызвать подозрения со стороны китайского начальства, – отмечал Имре, – и „Иностранец“ начал терять их доверие. Полиция Иностранного Сеттльмента, которой вторая часть его деятельности, естественно, не нравилась, воспользовалась этим и летом 1928 года … закрыла его бюро, обвинив его в связях с коммунистами. Китайцы его тогда уволили, и с этим он потерял около 90 % своего влияния и возможностей для полезной работы для нас». Весь последующий год, до сентября 1929 включительно, «Иностранец» был занят тем, что «врабатывался» опять в доверие китайских кругов, «но по сей день он далеко не достиг того, что он имел в начале – весной 1928 г.». «Он начал с того, что укрепил свои связи с деятелями левого крыла ГМД и с радикальной группой /Жорж Сю-чен/ и устроился на неофициальную службу в Мининдел /Ван Чен-тин в то время был сторонником Фына/».
Изменения в возможностях «Кассони» не было учтено ни Гурвичем, ни IV Управлением, хотя в течение 1929 г. «Имре» неоднократно об этом докладывал «Джиму».
Ещё занимая официальную должность (весна 1928 г.) и являясь влиятельным человеком в китайских кругах, «Иностранец» («5001» с момента начала работы с «Имре») попросил прикомандировать к нему одного из «наших работников», которого он мог бы официально устроить у себя помощником, «чтобы в случае его отъезда в СССР работа продолжалась без перерыва». Это было обещано Горбатюком.
Приехав в Шанхай 25 октября 1928 г., Кассони получил от Гурвича распоряжение познакомиться с «5001» и «поступить к нему на службу». Ситуация к этому времени была следующая: «5001» только что начал свою работу с Министерстве иностранных дел «не официально» и поэтому не мог устроить советского разведчика в МИД. Все же он свёл «Имре» со своими китайскими друзьями и с большинством своих источников, как своего старого друга. Вскоре всем стало известно, что «Имре» работает с «5001» в качестве его помощника и советника по военным вопросам, являясь в прошлом майором австрийского Генерального Штаба. Это «полуофициально» было признано также Министерством иностранных дел во время первой поездки «5001» на Север /январь 1929 г./, в течение которой «Имре» представлял доклады Мининделу /за подписью майор Лао/. В дальнейшем эти доклады составлялись совместно, а военные вопросы отрабатывались специально «Имре». Первоначально «5001» «получал от Мининдела на работу скромный бюджет в размере 500 мексиканских долларов в месяц». По мере роста заинтересованности в работе «5001» и «Имре» со стороны Министерства эта сумма была увеличена до 1000 долларов, а по возвращении из Харбина после конфликта на КВЖД было обещано выплачивать ежемесячно по 1700 долларов, начиная с 1-го октября «за ценную работу Дэкросса и Ласло», как говорили в Министерстве. В случае выделения таких средств можно было бы «расширить работу без особых растрат средств резидентуры».
В отношении агентурной работы с «5001» деятельность «Имре» «первоначально выражалась в инструктировании „5001“ и контролировании его источников». «В дальнейшем сведения собирали оба, и доклады составлялись „5001“ после сопоставления и корректирования сведений». С лета 1929 г. большинство донесений /за исключением августа, когда Имре был на Севере/, а главным образом, обзоры обстановки были составлены Кассони.
В первые три месяца совместной работы главное внимание было уделено военным вопросам. Освещались подробно дислокации и состав всех армейских групп. Но получив в январе 1929 года директиву, «согласно которой работа „5001“ должна была быть направлена на выяснение настроения китайских руководящих кругов и политических деятелей и приказ от Джима, по которому должны были освещаться военно-политические и широкие стратегические вопросы, вся работа до конца сентября была поглощена этими заданиями, тем более, что после января никаких общих инструкций не получали». Попутно с этим, главным образом, из материалов, добытых для Министерства иностранных дел, высылались сведения контрразведывательного характера, как, например, о деятельности Семёнова, белых, о движении советских агентов, о намерении полиции выступить против коммунистов и т. д.
«Кроме китайских связей для работы были использованы 2–3 русских агента французской полиции и японской разведки /они все двойники и тройники/, ген. Власьевский, доктор Крайтнер, провокатор Лебедев и последнее время начальник разведки агентства ЮМЖД /в процессе вербовки/. Русские агенты давали японские и белогвардейские сведения. Власьевский поддерживал связь с Семёновым и давал материалы „Братство Русской Правды“ о советских агентах. Крайтнер представил все материалы, разработанные германской военной миссией. Лебедев давал старые /1½ –2 года/, частично выдуманные материалы о Красной Армии, в том числе и организацию и методы работы Владивостокского развед[ывательного] бюро. Связь с японской разведкой была во время моего отъезда (Кассони. – Авт.) в стадии разработки и обещала хорошие результаты».
«Давая характеристику 5001, – докладывал Берзину Кассони, – в первую очередь, возникает вопрос, почему он стал работать с нами. Материальная заинтересованность не могла явиться исключительной причиной, так как сумма, уплачиваемая нами не покрывала полностью его расходов по добыванию для нас сведений, он должен был доплачивать из средств министерства. Кроме того, даже при его полуофициальной связи с китайским Мининделом, любая иностранная разведка дала бы ему гораздо больше, чем мы. По крайней мере, помимо нас он мог бы ещё связываться с другими странами и получать хорошую оплату, чего он не сделал, о чем я убедился в течение года совместной работы. Во время скитаний по всему миру он растерял подданство /кит[айские] визы он получает как человек „без национальности“/, никакого паспорта не имеет, со своими старыми хозяевами по развед[ывательной] работе по неизвестным причинам порвал, его судьба в Китае зависит сильно от частых и неожиданных перемен в полит. обстановке и поэтому он ищет страну упора, где он мог бы найти себе „родину“ /см. перевод его письма в приложении/.Он для этой цели избрал СССР, революционный характер которого даёт ему полную возможность применять свои способности, как знание иностранных языков, умение общаться с людьми и приспосабливаться к любой обстановке, находчивость и т. д. Его желание совершенно искренне и при умелом обращении с ним мы будем иметь в его лице хорошего и вполне благонадёжного работника – „попутчика“».
По утверждению «Имре», в течение 1929 года «5001» работал кроме китайцев только с советской разведкой. Его связи с сотрудниками других разведок были «более или менее случайными и всегда с нашего ведома и разрешения, а часто по нашим заданиям». Его работа для Министерства иностранных дел самими китайцами «оценивалась отлично», «но она производилась под нашим контролем». Все сведения, передаваемые «5001» китайцам, предварительно проверялись Кассони, а зачастую и Гурвичем. Эта информация могла целенаправленно меняться «при наличии хорошей дезинформации, о чем неоднократно, но напрасно запрашивали Центр».
Отметает «Имре» и другое обвинение против «5001», что «он частенько не давал нам сведений, несмотря на то, что он имел их».
В этой связи Кассони отмечает, что информационные возможности «5001» не были постоянны и «сильно реагировали на всякое изменение в китайских руководящих кругах». Так, в частности в начале работы с «Имре» «его влияние среди китайцев было близко к нулю». «5001» «в это время и, пожалуй, всё время нашей совместной работы ставку ставил на возможность прихода к власти левого ГМД». В этом случае и «5001» и «Имре», оба, без всякого сомнения, получили бы хорошие официальные назначения. Когда в ноябре 1928 года «его /а потом и наш общий (с Кассони. – Авт.) / хороший друг Тан Юй-лу устроился секретарём Военного Министерства, и он через него познакомился с другими сотрудниками /как, напр., полковник Лю, секретарь Ло Чун-лина/, он мог получать хорошие сведения».
После ухода Фэна и отставки военного министра Ло Чунлина связи с военным министерством прервались. Когда в августе 1929 г. Ло Чунлин вернулся на пост военного министра, «5001» опять восстановил связь с полковником Лю, познакомился с Ло Чун-лин. В результате «намечалось назначение по линии Военмина /см. снимок кит[айского] письма Ло Чунлина 5001, привезенное мною/». В Министерстве иностранных дел, «несмотря на хорошую оценку работы», «5001» «особым доверием никогда не пользовался и только в последние два месяца мог получать сведения о намерениях Мининдела и то в виде инструкций для дальнейшей работы /см. условие для сов. – кит. переговоров/».
На работу «5001» повлияло ещё и другое обстоятельство. По словам «Имре», причиной сотрудничества с советской военной разведкой «было желание устроиться у нас, стать „нашим“ работником». Ему была обещана ещё при «Громове» поездка в СССР, для установления непосредственной связи с Центром, а потом даны неоднократные заверения «Джима» в том, что летом 1929 года он поедет в отпуск в Москву. Когда, подходя к этому вопросу вплотную в мае 1929 года, «5001» получил отказ, «он в этом усматривал недоверие и считал, что наше сотрудничество в скором времени подойдёт к концу». «Естественно, что при таком убеждении он нашу работу выполнял постольку, поскольку и искал опоры в другом направлении». Об этом «5001» сказал «Имре» «только постфактум, сообщая, что он связан продолжительное время с Кит[айской] Компартией через своего секретаря Чжан … а после неудачи с нами он решил укрепить эту связь до сотрудничества и вступления в Кит[айскую] Компартию включительно».
В конце концов, Центр принял решение направить «5001» в Москву. «Получив приказ об отъезде, конечно, его убеждения изменились, хотя первоначально по известным соображениям он и отказался от долгожданной командировки».
Несправедливым, по мнению Кассони, было и обвинение в том, что «5001» «была известна вся шанхайская резидентура, и он ждал только удобного момента для провокации». Что касается собственной безопасности, то «Имре» был «уверен, что за весь год не подвергался никаким опасностям и мог бы продолжать службу в том же духе, не ограничивая времени, без угрозы провала, конечно, при умелой организации связи с резидентом».
Оценку Кассони разделял и Гурвич, правда, достаточно взвешенно. 23 октября 1929 года он докладывал Берзину: «В связи с уходом 5001 в Мекку (Москву. – Авт.), даю оценку его работы: считаясь с шанхайской обстановкой, он был нужным работником, двойником я его не считаю и, во всяком случае, не трусом. При условии руководства может быть использован и в дальнейшем».
Кассони предлагал использовать «5001» в одной из стран Западной Европы или возвратить обратно в Китай после поездки в Москву. Однако, ни того, ни другого сделано не было. В учётной карточке «5001» было записано: «ликвидирован как двойник в 1930 г.».
Таким образом, в течение 1928–1929 гг. «Иностранец» – «5001» был основным источником шанхайской резидентуры.
Выступал он и в качестве вербовщика. В частности, им был привлечён к сотрудничеству Ли («Лева»), «местного агента Ван Цзинвэя», который информировал шанхайскую резидентуру о взаимоотношениях последнего, находившегося на тот момент в Германии, с Фын Юйсяном. Оба являлись основными оппонентами Чан Кайши в Южном Китае.
21 ноября 1929 г. Гурвич доносил из Шанхая, что «Лева» получил письмо от Фэн Юйсяна для Ван Цзинвэя, в котором Фэн обещал поддержку последнему. Информация, полученная от «Левы», оценивалась как ценная.
До Шанхая, между тем, докатывались провалы, происходившие за многие сотни километров от города.
5 февраля 1929 г. из Центра поступило указание: «нужно изолировать Эльзу и Станислава» – Никандрову и Гогуля. Никандрова в переписке проходила ещё как «Сузи».
Только 2 марта 1929 г. последовала реакция «Джима»: «… Сузи пошлю при наличии заместителя. Как Роберт и Лидия из САСШ?». И каких-либо радикальных мер по отношению к Никандровой и Гогулю в этот раз принято не было.
Однако, 2 апреля 1929 г. уже в Шанхай поступило новое предупреждение и опять по поводу «Эльзы» и «Станислава»: «По имеющимся сведениям в Шанхай выехал провокатор Лебедь, бывший сотрудник Владивостока. Знает Эльзу и, возможно Станислава, Будьте осторожны и примите меры. Бортновский». Речь шла о бывшем сотруднике разведывательного пункта во Владивостоке Лебедеве, «перешедшем на службу японцам и выдавшим владивостокскую сеть».
Уже 19 апреля Центр сообщал «Джиму», что «провокатор Лебедь прибыл в Шанхай» и запрашивал, «уехали ли Станислав и Эльза, которых Лебедь знает?»
Никандрова выехала в Центр в начале мае. Не так просто получилось с Гогулем. Тот отказался выехать во Владивосток, что заставило Центр «думать, что он работает с Лебедевым по выявлению Вашего („Джима“. – Авт.) аппарата».
Гурвич считал, что Центр сгущает краски в отношении «Станислава» («Стива»). 7 мая 1929 г. он телеграфировал в Москву: «Стиф просто деклассирован, но с Лебедевым не связан, не едет из-за семьи и лучшей жизни. Рвать с ним нельзя. Думаю настоять на его отъезде. Пока изолировал его. Имеет должность, только приплачиваю. В Шанхае деревня, переменой адреса ничего не достигнуть. Против опасности только отъезд разумен. Моё мнение – пока опасности нет».
Центр успокоился и 6 июня сообщил в Шанхай: «Приехала Сузи (Никандрова. – Авт.). Провокатором стал не Иван Лебедь а один из сексотов Владивостока, имеющий такую же фамилию. Стифа он, несомненно, знает». Однако, уже без призывов отправить Станислава во Владивосток. Тем не менее, «Джим» ограничил привлечение «Станислава» к агентурной работе и в конце 1929 г. Гогуль переброшен во Владивосток.
7-го мая 1929 г. «Джим» проинформировал Москву: «Поступил из полиции список 38 лиц, за коими следят с фото и характеристиками. Там есть Сян, Сузи и коммерсант. Расследую, кому Сян дал фото. Список шлю». Итак, в списки были уже известная «Сузи» (Никандрова), «Сян» (Лядов) и «коммерсант» (Лурье). Однако это не означало ещё, что их принадлежность к разведывательной деятельности в целом и к шанхайской резидентуре, в частности, была раскрыта.
4-го мая Джим запросил присылки помощников: «В связи с уходом Сузи и изоляцией Стифа, моя внутренняя связь нарушена, работа замедляется, сможете ли дать техработников из САСШ?».
7 мая в Шанхай поступило сообщение о направлении нового человека в резидентуру:
«В ближайшие дни высылаем к Вам связистку Бенет[238]. Имеет настоящие американские сапоги. Сможете использовать для внутренней и внешней связи. День отъезда и явку сообщим дополнительно».
11 мая Раиса Беннет («Джо») выехала из Москвы. Предусматривалось, что на «пару дней» она задержится в Харбине. «Остановится в „Модерн“ и будет обедать в ресторане этого отеля с 2 до 3 часов и ужинать с 7 до 8 часов на первый и второй день после прибытия». «Зайдите, свяжитесь. Она последует за Вами при выходе из ресторана», – давалось указание харбинскому резиденту. В Шанхае Беннет должна была остановиться в отеле «Plaza». Условия встречи по явке были следующие: «Спросить Рэй Бенет. Пароль: „Привет от Томаса“, она ответит: „Я слыхала, что он женился. Разговор по-английски“».
30 мая Гурвич доложил в Москву о прибытии Беннет в Шанхай. Ей была поручена шифровальная работа, она также занималась обработкой англо-американской прессы. Прикрытием Беннет являлось преподавание английского языка в открытой ею студии, где обучалось четыре ученика.
28 августа Гурвич сообщил в Центр, что женщина измучена местным климатом, больна, настаивает на работе вместе со своим мужем И. Е. Овадисом (Черновым[239]) здесь или по месту его назначения. В 20-х числах октября Джим запросил Москву не может ли она «дать хорошего востфаковца в масштабе Имре, смогущего быть после моим заместителем»? И сам же предложил Овадиса, мужа «Джо».
Но уже 12 ноября «Джим» писал в Центр: «… В первую очередь дайте заместителя Джо, врач запрещает ей здесь оставаться из-за непрекращающихся сердечных припадков. Она хороший работник, и мы можем её потерять. Предлагаю посылать сюда работников со здоровыми лёгкими и сердцем, а также обучать их радиоделу».
«А если муж поедет, она может остаться», – вопрошал В. Х. Таиров, начальник 2-го (агентурного) отдела. «В случае приезда сюда мужа, Джо останется, но летом на два месяца жары придётся уехать», – поступил ответ из Шанхая. Однако состояние здоровья Джо продолжало ухудшаться. «… У Джо добавление к сердечным припадкам обнаружен местный туберкулёзный процесс в правом лёгком, подтверждён рентгеном. Врачи определяют её пребывание здесь опасным при 4-х месячном дождевом периоде и последующей жаре. Ещё раз принуждён ставить вопрос об отзыве её, не высылая сюда её мужа», – писал из Шанхая «Джим» 21 декабря 1929 года. «Очевидно, нужно будет отзывать, пригодится в другом районе», – прокомментировал сложившуюся ситуацию Берзин.
20 июля 1929 года «Джима» проинформировали, что в его распоряжение через Владивосток направлен «Джон» – Альберт Фейерабенд: «…Это тот латыш, который прошлом году из Америки выехал к Людвигу. После 5-го августа он будет отеле Plaza фамилия Фейерабенд. Пароль: „Привет от Августа“, ответ: „Я на него сердит“. Присмотритесь к нему и используйте в одном из пунктов, предположительно, Кантоне». Спустя четыре дня пришло уточнение: «Полагаем, что Джону как американцу можно жить Кантоне и без особой крыши. Дрянная лавочка может его только скомпрометировать». 7 сентября «Джон» выехал в Кантон. Было решено сначала изучить обстановку, а потом принимать решение о «крыше» Фейерабенда. Однако «Джим» уже тогда высказал мнение, «что для нашей работы он мало подходит».
«Джон» вернулся из Кантона 4-го октября. Сообщил, что город на военном положении и переполнен войсками. «Основаться в Кантоне нельзя, можно в Гонконге, но обязательна крыша. Прошу ассигнования». – Доложил шанхайский резидент. «Прошу ответить, что в Гонконге нам нечего делать, надо в Кантоне. Требование крыши неосновательны. С таким паспортом можно жить сколько угодно». – Дал указание Таиров своему заместителю А. Я. Пессу.
«Если Джона не пошлём в Гонконг с крышей, то ставлю вопрос об его отзыве, он малограмотен, и здесь применить его не могу. Его нахождение без дела может его провалить», – ответил Гурвич.
2 августа в Шанхай из Америки прибыл японец «Жорж» – Кито Гинити (G. Kito) с указанием остановиться во всё той гостинице «Plaza» и прожить там до 7 августа. «Джиму» предписывалось дать японцу «задание найти интересующие нас военные связи в Корее и наладить работу». Одновременно предлагалось поручить Кито выяснить «возможность своего переезда в Японию для ведения нашей работы в будущем». Для вступления в контакт предлагался следующий пароль: «Японец скажет пришедшему к нему товарищу по-английски „Я привёз Вам привет от Мартенса“, на что последний ответит, что это его старый друг и знает его жену Мери».
Встреча состоялась, и вскоре японец убыл в Корею с намерением «там искать старые связи». Японец считал безопасным поехать в Японию, «когда понадобится». Ознакомившись с телеграммой, сообщавшей об убытии Кито в Корею, Берзин написал: «… 2) А кто дал указание послать японца в Корею?». 20 августа 1929 года Гурвич сообщил в Москву, что получил письмо японца Кито из Сеула, в котором тот просит 1200 американских долларов. «Как видно, для крыши, считает, что может осесть там», – высказал предположение «Джим». К этому прилагались «адрес и явка» в Сеуле.
Уже в начале сентября Центр сообщил «Джиму», что связать Кито с аппаратом Токио пока не может. «Джиму» предлагалось по-прежнему держать с ним связь и финансировать его работу. Выделение денег «для крыши» было сочтено «не целесообразным пока мы не увидим, насколько он подходит для нашей работы». И, наконец, говорилось, что нет надобности в том, чтобы он постоянно сидел в Корее. На сей раз, в отличие от первоначальных указаний, было высказано мнение, что Кито «может жить и в Шанхае и вести работу оттуда».
В октябре японец уже был в Шанхае. «Кито легализуется служащим в японской фирме, даёт мне сводки японской прессы. – Докладывал Гурвич 12 октября 1929 года. – Он способный парень, и ему надо дать возможность развернуться как на нашей работе, так и в местной японской колонии, что облегчит его работу на Корею».
В этой связи Таиров наложил на телеграмме следующую резолюцию: «Относительно Кито – надо оставить в Шанхае для работы по Китаю. Сейчас надо дать задание Кито легализоваться и приобрести знакомства среди японцев в Шанхае. Особенно часто Джиму не встречаться, и ни в коем случае не знакомить его ни с кем с аппарата и, особенно, с 5001. Надо иметь в виду его передать Улановскому, когда приедет последний в Шанхай».
3.5. Макс Клаузен – верный соратник Рихарда Зорге. «Одной рукой в ладони не хлопнешь» (кит. пословица)
4 января 1929 г. с Владивостоком состоялся радиообмен, который Гурвич квалифицировал, как «блестящий». Отныне устойчивая радиосвязь с Москвой (через Владивосток) была установлена.
Уже 19-го февраля 1929 г. «Джим» отрапортовал: «могу обслуживать и друзей и соседей». «Пусть пока обслуживает себя», – отреагировал Берзин. А четыре дня спустя «Джим» уже пожаловался на трудности одному обслуживать рацию: «Работать самому на рации весьма опасно, дайте радиста …».
22 марта 1929 г. радист прибыл. Это был «Ганс» – Макс Готфрид-Фридрих Клаузен[240]. Он родился 27 февраля 1899 г. в Нордштранде, на маленьком острове в Северном море у западного берега земли Шлезвиг-Гольштейн. Его отец был мелким торговцем велосипедами. Мать умерла, когда Максу было всего три года. И он перебрался к своему дяде по отцовской линии, у которого и проживал до 1914 г. – до окончания начальной школы. Мечтой Макса было стать механиком, но началась Первая мировая война, которая нарушила все его планы. Идти учиться было некуда. Поэтому Макс стал помогать отцу, занимаясь ремонтом велосипедов. В 1915 г. он поступил в обучение к кузнецу. В 1917 г. Клаузена призвали в армию, в войска связи, и в начале 1918 г. он был отправлен на французский фронт.
«До этого времени я не имел ни малейшего понятия о политике и поэтому был исправным солдатом. Но агитация старых солдат и страшное убийство людей заставили меня переменить взгляды. Во время заключения мира я стал революционером. Но тогда я не знал, что между социалистами и коммунистами была разница», – писал о себе Макс Клаузен.
В марте 1919 г. он обратился с просьбой о демобилизации из армии, так как его отец возражал против продолжения службы. После ухода из армии Макс решил продолжить обучение ремеслу кузнеца, но оказался физически не способным для этой профессии из-за последствий отравления газами на фронте. Он год проработал помощником воспитателя в исправительной школе. И только после смерти отца Клаузен почувствовал себя свободным человеком и в 1921 г. уехал в Гамбург.
Там он поступил моряком на небольшое судно и через два года стал настоящим «морским волком». Весной 1922 г. Клаузен вступил в Союз моряков в Штеттине. А уже летом того же года был арестован за участие в забастовке судовых механиков и приговорён к трёхмесячному тюремному заключению. В 1923 г. Клаузен снова вернулся в Гамбург, где стал членом Союза моряков Гамбурга, но всё ещё не имел связи с коммунистической партией. В последующие годы Макс плавал на различных судах; он всё больше и больше приобщался к политике. Этому способствовало и посещение коммунистической ячейки моряков в Гамбурге.
Поворотным в судьбе Макса, как он сам считал, оказался 1927 г., когда он на большом танкере «Нептун» попал в Батуми, где команда была очень тепло встречена местными жителями, что и подтолкнуло его к решению вступить в коммунистическую партию. По возвращении в Гамбург он направился в коммунистическую ячейку моряков, где и заявил о своём желании вступить в партию.
Кандидатский билет Клаузен получил от Августа Рата, одного из руководителей ячейки, а через шесть месяцев стал полноправным членом компартии Германии. С этого момента жизнь Клаузена определялась указаниями партии. Круг его обязанностей был достаточно широк – от привлечения в партию новых членов и проведения пропагандистской работы среди сочувствующих до сбора денег в пользу Международной организации помощи борцам революции. Когда Клаузен оказался без работы, ему поручили распространять листовки, газеты, организовывать собрания.
Летом 1928 г. на вечеринке, которую Клаузен устроил для своих друзей, он сказал присутствовавшему там Августу Рату, что во время войны служил в войсках связи. Вскоре его пригласили в помещение коммунистической ячейки моряков и представили человеку, назвавшемуся Сигизмундом, который сказал, что хочет послать Клаузена в Москву, где он получит хорошую работу. Это был советский разведчик Сигизмунд Абрамович Скарбек[241], работавший в Германии под именем Сигизмунда Крейцера.
Макс Клаузен начал готовиться к поездке в Москву. 28 сентября 1928 г. у него на руках был настоящий паспорт, полученный в городском управлении Гамбурга. Объяснение, что он собирается в Голландию на работу по приглашению друга, удовлетворило полицейского чиновника.
Спустя несколько дней Клаузен вместе со Скарбеком выехали в Берлин, где встретились с человеком по имени Георг, который забрал паспорт Макса и дал ему другой. Это был австрийский паспорт на имя Генриха Рихтера. Клаузену также сообщили адрес, куда он должен был явиться по прибытию в Москву. Его Макс должен был выучить наизусть. Но так как он не знал русского языка, ему это не удалось. Поэтому ему был передан роман Томаса Манн, где были отмечены буквы, составлявшие название адреса: Большой Знаменский переулок, дом № 19.
В начале октября Клаузен выехал из Берлина в Москву. Оказавшись в столице СССР, он сразу же направился на Большой Знаменский. Тогда он ещё не знал, что по этому адресу находилось IV-е Управление Штаба РККА. После нескольких формальных вопросов его отвели в комнату, где уже находились три человека. Как впоследствии выяснилось, один из них был преподавателем радиодела, венгром по национальности, а двое других – будущие ученики: Вильгельм Максимович Тель (Георг Максимович Шульце)[242] и Келлерман. Вместе с ними он должен был обучаться специальности радиста-коротковолновика.
В течение первых двух месяцев М. Клаузен проходил на конспиративной квартире подготовку по теории и практике радиосвязи с использованием азбуки Морзе. Несколько недель спустя, Макс был снова вызван на Большой Знаменский, как выяснилось, для опознания только что прибывшего человека. Это был Йозеф Вейнгарт[243], проживавший в СССР под именем Йозефа Иогановича Манеса. Он также был членом коммунистической ячейки моряков в Гамбурге. Макс знал его очень хорошо. Зеппель, как называли его окружающие, также присоединился к начинавшим радистам.
После двух месяцев подготовки Клаузена и его товарищей перевели в Кунцево, где им отвели маленький деревянный домик, в котором были установлены радиопередатчик и приёмники. Здесь он под руководством А. У. Филимонова[244] настойчиво приобретал навыки в сборке радиостанций и работе на них. Обучение давалась нелегко. И всё же Макс Клаузен первым из троих учеников-радистов успешно выдержал экзамен. И почти сразу же был командирован за границу, в Китай.
В Шанхае он остановился в отеле «Плаза», как ему было указано в Москве. Уже на следующий день в его комнату зашёл человек и спросил: «Как поживает Эрна?» «С Эрной всё в порядке, от неё привет», – ответил Клаузен.
Гостем оказался шанхайский резидент «Джим» – Гурвич, который отвёл Макса Клаузена к «Мише» – Константину Мишину, белоэмигранту, «офицеру старой русской армии». Мишин покинул Россию в 1918 г. и поселился в Шанхае. Здесь он испробовал множество разных профессий: с мандолиной в руках ходил по улицам и ресторанам Шанхая; много лет был офеней – торговал в разнос перочинными ножами, бритвами и другим мелким товаром. Целыми днями, летом и зимой, бродил Мишин со своим коробом. В результате такой жизни здоровье его сильно пошатнулось – он заболел туберкулёзом. «Я должен сказать, что Мишин был замечательным человеком, – напишет в 1946 г. о русском эмигранте Клаузен в своём отчёте по поводу своей нелегальной деятельности за рубежом в пользу СССР. – Он делал все, что только было в его силах. Он всегда сожалел, что эмигрировал во время революции. Я думаю, о нём следует помнить, как об одном из людей, которые отдали свою жизнь за пролетарскую революцию».
В Шанхае Мишин проживал в трёхэтажном жилом доме на улице Даумер, № 9. В нём Клаузену отвели две комнаты на третьем этаже, но рации там ещё не было. Спустя несколько дней, Гурвич познакомил его с Гогулем, который жил на ул. Фош. Именно у него на квартире находилась радиостанция, и отсюда Гурвич проводил радиосеансы. Через некоторое время радиостанцию перенесли в квартиру Мишина. Передатчик, на котором работал «Джим», был системы «Харлей» в 50 ватт, приемник был 4-х ламповый, типа «Пилот». Первые недели Макс провёл в изучении работы на станции, а также приступил к изучению английского языка, так как совсем не говорил по-английски. Освоив сам работу на собранной рации, Клаузен стал обучать Мишина этому ремеслу.
Макс Клаузен в переписке проходил под псевдонимом «Ганс». Псевдонимы были, как правило, незатейливыми и совпадали с именами разведчиков (агентов) или наиболее распространёнными именами той или иной национальности (в данном случае «Ганс» или «Фриц»). Самих же немцев в переписке по странной ассоциации нередко называли «колбасниками».
17 мая 1929 г. «Джим» сообщил в Москву, что китаец «Джон», работавший ранее с Густом (Громовым) и Стифом (Станиславом) «путается здесь зря». Бывший переводчик китаец «Джон» был привлечён к сотрудничеству еще «Марком» – Ракитиным ещё осенью 1928 г. «Просит направить на курсы, знает русский, английский. Едет женой Харбин курьером, явкой Семёна. – Докладывал в Москву Гурвич. – Срочите Харбину отправкой дальше или использовать там. Срочите согласие».
Среди арестованных во время налёта китайской полиции на генконсульство в Харбине 27 мая 1929 г. был и «Семён», ответственный служащий КВЖД, он же резидент харбинской «легальной» резидентуры. Все попытки добиться его освобождения ни к чему не привели. В конечном итоге, «Семён» и другой сотрудник IV-го Управления «Новиков» получили по семь лет каторжной тюрьмы.
Обеспокоенный известиями о происшедшем налёте на советское Генконсульство в Харбине, Джим запрашивал Москву: «Срочите, прибыл в Харбин Джон с почтой, выехал 28. Не провалилась ли почта при налёте, что грозит провалом 5001 и Имре…». Шанхайская почта в руки полиции не попала, так как налёт консульство произошёл на день раньше выезда Джона в Харбин.
5 июля Джим проинформировал Москву, что по заданию национального правительства «5001» выехал на 10 суток на разведку в Мукден и для ведения переговоров с Семёновым. Семёнов добивался формирования русской бригады в Маньчжурии через «5001». Последний готов был провести переговоры с белогвардейцем в нужном IV-му Управлению русле. «Ясно, что в организации русской бригады мы не заинтересованы», – пришёл ответ из Москвы.
15 июля приказом из Харбина был уволен со своей должности заведующего агентством КВЖД «Сян» (Лядов). Его было предписано отправить в Читу для получения дальнейших указаний.
С закрытием Генконсульства в Харбине прерывалась радиосвязь с Москвой, так как харбинская нелегальная резидентура до сих пор не была радиофицирована и продолжала поддерживать связь с Москвой через советское представительство.
Опыт предыдущих налётов на советские консульства в Китае, с их последующим отзывом ничему не научил. Оказались невыполненными и решения Центра о переводе разведки на нелегальные рельсы, что предполагало безусловную радиофикацию нелегальных резидентур.
Накануне описываемых событий, в мае, в Харбин прибыл «Костя» – Л. М. Анулов, назначенный нелегальным резидентом вместо «Фрица» (Шмидта).
15 июля 1929 г. Центр потребовал от резидента в Шанхае усилить информацию по Китаю в связи с китайской акцией на КВЖД. «Информируйте о позиции Нанкинского правительства и военных мероприятиях. Кто поддерживает китайцев – позиции иностранных держав?», – указывала Москва.
Тем временем ситуация в Маньчжурии обострялась, а у нелегального резидента «Кости» в Харбине не было ни рации, ни радиста, который только готовился в Москве к отправке в Китай.
В этой тупиковой ситуации Центром было принято решение поручить Гурвичу развернуть рацию в Харбине и обеспечить связь с Москвой до прибытия харбинского радиста. К выполнению этой сложной задачи «Джимом» были привлечены «Имре», «Стиф» и «5001».
21 июля 1929 года Гурвич доложил в Москву: «Ваши телеграммы за №№ 61 и 62 приняты к исполнению. Получены визы и билеты. Еду вместе со Стифом. Имре всегда был изолирован от рации и Эмерсона и за ним сильная слежка, поэтому заместителем оставляю Джо, который в курсе всего дела. Считаю свою поездку крайне неподготовленной. Явок не имею, и Лурье о моей поездке знать не должен. … 5001 ещё не приехал». Речь шла не о китайце «Джо», а о «Джо» – Раисе Беннет.
Одновременно он сообщил: «Харбин на Военном положении. Проезд с рацией или частями обречён на провал. Постараюсь приобрести рацию на месте. Самое трудное – подыскать квартиру для установки. Рацию в Шанхае трогать нельзя, иначе теряем связь. Если рация в Харбине удастся – организую информацию на Шанхай. Мне оставаться в Харбине можно максимум 10 суток, не возбуждая подозрение консула. Срочите согласие моему обратному приезду».
Вскоре в Шанхай вернулся «5001». Он «получил задание от мининдела установить рации в Шанхае, Мукдене, Пекине и Харбине для связи с агентами». Ему также предписывалось министерством иностранных дел Китая «расширить сеть на севере в штабах и правительственных органах китайскими и иностранными агентами». Для выполнения этой задачи требовались «радисты и агенты с иностранными и белыми паспортами». Такое совпадение заданий насторожило Центр.
6 августа Центр запретил, какие бы то ни было «коалиции с 5001 по устройству радиосвязи Харбине». Запрещалось ему показывать и радиста. Он не должен был «знать также, что у нас существует радиосвязь».
У Центра не было доказательств в двурушничестве «5001». Однако, подозрения имелись, 23 августа в Шанхай в ответ на поступивший ранее запрос пришла телеграмма:
«Конкретных материалов против 5001 не имеем. Подозрительны его предложения и сведения. Мы предложили Вам организовать рацию Харбине и наладить там информацию, 5001 получает такое же предложение, якобы, от китайцев и предлагает нам участвовать. Создаётся впечатление полной осведомлённости его о наших мероприятиях».
Однако события развивались своим чередом и запоздалые предупреждения Центра ничего изменить не могли. План, который разработал Джим, должен был способствовать преодолению существующих трудностей и опирался на возможности «5001», а также веру в него. В 20-х числах июля Гурвич и Гогуль выехали в Харбин для организации связи с Центром, выехали без рации. В Харбине «Джим» подобрал квартиру для рации, встретился с «Костей», уже месяц бывшим без связи, и взял от него «депеши». В начале августа «Имре», «Ганс» и «5001» с рацией, «специально построенной в Шанхае» «Джимом», выехали следом. Привлечение «5001» было продиктовано необходимостью провоза рации и он «был крышей в поездке». У «5001» было письмо от министерства иностранных дел, разрешавшее провоз рации. Как утверждал «Джим», «5001» не знал радиста, и, пробыв несколько дней в Харбине, вернулся назад.
В своём Отчёте о работе в Китае Клаузен уточняет некоторые детали этой операции. Летом 1929 г. он сам начал монтировать передатчик. Посоветовавшись с «Джимом», он купил специализированный американский журнал и нашёл там схему передатчика Армстронг. Но, так как к тому времени у него не было достаточной практики такого рода работы, передатчик, который он сделал, оказался очень громоздок, но был удобным для переноски, так как Макс вмонтировал его в чемодан. Поэтому, когда из Москвы поступило указание ехать в Харбин и установить там радиосвязь с Висбаденом (Владивостоком) было решено взять с собой передатчик, который был уже собран Клаузеном. Гурвич объяснил Максу, что передатчик в Харбин повезёт его приятель, французский дипломат, которого Клаузен не знал (в своём Отчёте «Макс» ни разу не упомянул Кассони). Этим дипломатом оказался «5001». Когда пароход, на котором Клаузен, «Имре» и «5001» прибыли из Шанхая в Дальний пристал к берегу, Макс увидел свой чемодан с передатчиком среди других чемоданов на палубе парохода. Он сильно перепугался, так как тогда ещё не знал, что «дипломаты могут провозить свободно всё, что хотят».
Не дожидаясь прибытия передатчика, Гурвич, оставив Гогуля для связи с Ануловым, убыл 6 августа в Шанхай. Путь назад занял десять дней – задержался в пути из-за наводнения в Маньчжурии и холерного карантина шанхайских пароходов в Дайрене.
По прибытию в Харбин Макс остановился в отеле «Модерн». Здесь его нашёл знакомый по Гамбургу Зигмунд (Сигизмунд) Скарбек, известный под псевдонимом «Бенедикт». В последующем телеграммы для отправки в Центр Клаузен получал именно от него. Спустя два дня Скарбек познакомил его с «венгерцем по имени Костя» (Л. А. Анулов, настоящая фамилия Московичи). «Костя» был высок и очень худощав. Он научил Макса ориентироваться в Харбине ночью. «Крышей» Кости являлась торговля галантереей и дамским бельём, так же как и «Фрица» – Евгения Густавовича Шмидта. Особой легенды пребывания Клаузена в Харбине разработано не было. Людям, которые интересовались, что он делает в Харбине, Макс отвечал, что приехал на несколько месяцев, чтобы познакомиться с городом. Сомнительная легенда.
По приезде в Харбин он снял комнату в пансионате, подобранном ему «Джимом». Пансионат находился в 200 метрах от радиостанции. Так как тогда Клаузен не знал ещё о комнатных антеннах, то должен был просить администрацию пансионата разрешить ему развернуть антенну на крыше, объяснив, что хочет установить приёмник. Разрешение от директора было получено.
Первой задачей было смонтировать приёмник. Это была нелёгкая задача, так как магазины, где он мог купить радиодетали, принадлежали японцам, которые проявляли повышенный интерес к покупателям, особенно иностранцам. И когда один из владельцев спросил Макса, что он собирается делать с коротковолновым приёмником, Клаузен сделал вид, что не понимает вопроса, и покинул магазин. Больше там он никогда не показывался. Несмотря на трудности, Клаузен достал необходимые детали для приёмника и закончил его монтирование в один день.
Теперь встал вопрос о передатчике. Сам передатчик у него уже был, но не хватало ключа, выпрямителя и даже трансформатора. Макс обошёл весь Харбин, но смог найти только трансформатор. Но и это был не трансформатор для радио, а трансформатор для электрических звонков в домах. Ему требовалось по 450 вольт на анод лампы, но он нигде не мог купить такой трансформатор. Тогда Клаузен стал покупать батареи для приёмных ламп, десять штук по 45 вольт каждая. В Харбине было только три магазина, где можно было купить такие батареи. Установив все батареи, он получил 450 вольт.
На крыше дома Макс установил большую антенну Цеппелин. Так как он не мог купить ключа для передатчика, то сделал его сам из лезвия небольшой пилки, прикрепив его к куску железа. Это сооружение мало напоминало ключ, но работать с ним было можно. Теперь для работы было все готово, но где же прятать все громадное оборудование при выходе из дома? 10 батарей Макс положил в чемодан, который запирался. Передатчик он спрятал в другой чемодан, который поставил под кровать. Приёмник же всегда держал на столе.
Клаузен был готов к работе.
21 августа 1929 г. Клаузен впервые вышел на связь с Москвой. Уже 22 августа он получил телеграмму, предназначенную «Имре»: «Рацию передайте Косте, а сами возвращайтесь Шанхай. Ганс остается Харбине до приезда радиста после чего возвращается Шанхай». Тем временем Кассони, не имея никаких источников, пытался информировать Центр о происходящих событиях. 27 августа последовал окрик за подписью Таирова, обращённый уже к «Косте»: «Несмотря [на] недельную связь, мы никакой информации от Вас не получаем. Предлагаю принять все меры выяснения переброски китвойск, политобстановки. Пусть „Имре“ выезжает обратно Шанхай. Его газетная информация нас не удовлетворяет».
Клаузен вспоминает, что ему приходилось работать почти каждый день. О себя он отзывался, как о человеке с крепкими нервами. Особенно тогда, в Китае, Макс не был нервным. Но эта война отличалась от фронтов Первой мировой войны. Во время войны ему часто приходилось находиться среди разрывающихся снарядов. Но тогда он мог видеть, где находился противник и куда падали снаряды. Положение же в пансионе было ужасно. Клаузен занимал комнату, которая выходила непосредственно в коридор, где все время находился народ. Он не испытывал страха, но страшно нервничал, так как ответственность была велика. Незначительный шум ключа мог испортить всю работу. И эта работа, страшно трепавшая нервы, продолжалась около шести недель.
Другая трудность заключалась в том, куда девать вышедшие из строя батареи. В комнате он их хранить не мог, поэтому укладывал по пять-семь штук в чемодан, выносил их в парк и в темноте выбрасывал. Всегда приходилось проверять, нет ли посторонних людей рядом.
Однажды положение сильно усложнилось. Как-то, возвратившись домой рано вечером, Клаузен заметил двух человек, которые выглядели необычно. Они прохаживались вдоль дома и рассматривали антенну на крыше. Лифтёр пояснил, что один из незнакомцев директор радиостанции, а другой – «офицер в гражданском платье», – ответил он. На следующее утро Макс пошёл на радиостанцию и зарегистрировал свой приёмник. На вопрос, какой у него приёмник, он ответил, что длинноволновый, так как полагал, что коротковолновые приёмники в Харбине были запрещены. У Макса для приёмника имелось две катушки, одна для коротких волн, другая – для длинных. По окончании работы он всегда вставлял в приёмник длинноволновую катушку. На радиостанции Клаузену выдали железный жетон, который он должен был повесить на дверях своей комнаты. Макс жил в ожидании, что кто-нибудь придёт с радиостанции осмотреть его приёмник, но так никто не пришёл. По мнению Клаузена, ему «всегда в жизни везло».
28 августа 1929 года Джим телеграфировал в Москву: «За отличную работу в связи с установкой рации в Харбине, представляю Имре и Ганса к ордену Красного Знамени, Джо к благодарности в приказе».
29 августа в Харбин прибыл немец-радист, Келлерман, знакомый Макса по радиошколе. Рация была переведена на новую квартиру только 26 сентября. Эта квартира принадлежала Лилиестрому, американскому вице-консулу в Харбине и агенту харбинской резидентуры. Максу пришлось самому установить радиостанцию, и только после этого он был отправлен обратно в Шанхай, куда прибыл 14 октября.
В конце сентября и в первой половине октября китайцы совместно с белогвардейцами предприняли военные действия на Амуре и в устье Сунгари против советских частей. Китайским войскам был дан решительный отпор Особой дальневосточной армией (ОДВА) и Амурской флотилией, и 12.X.1929 г. положение здесь было восстановлено.
Новый руководитель резидентуры никогда не был не то что в Китае, а на Дальнем Востоке вообще со всеми вытекавшими отсюда последствиями.
Анулов вынужден был констатировать почти «…полное отсутствие технических элементов аппарата: как-то явочных квартир, фотографии, курьерской связи и т. д.». Судя по всему, наличие до последнего времени «под боком» резидентуры «крыши» (генконсульства) расслабляюще действовало на нелегального резидента Шмидта. Из-за отсутствия явочной квартиры Анулову приходилось носить при себе в течение недели огромную сумму – 17 тыс. американских долларов.
Вербовать новых источников в тот период нагнетания напряжённости, по оценке нового резидента, не было возможности. Во-первых, отсутствие сочувствия со стороны большей части «…общественного мнения, которое считало, что большевикам в Маньчжурию не вернуться». Во-вторых, из-за отсутствия специальных подготовленных для этой работы людей. Непосредственно самому резиденту, Анулову, заниматься вербовкой источников было невозможно из-за перегруженности чисто технической работой и по причине малой его осведомлённости о местной обстановке в силу кратковременного пребывания здесь, в Харбине. Более того, «принцип агентуры», утверждал Анулов, «…не рекомендует резиденту заниматься личной вербовкой ввиду лёгкости провала по этой линии».
В ситуации надвигавшегося китайско-советского вооружённого конфликта было принято единственно правильное и единственно возможное решение – опереться на уже имевшуюся агентуру и восстановить старые связи, одновременно усиливая её качественную сторону.
Анулов («Костя»), получив рацию, в сентябре – октябре восстановил связь с имевшейся ранее агентурой и стал направлять в Центр столь необходимую информацию.
Среди агентов, доставлявших ценную информацию, были «1702» («Молодой») и «Ал. Ив.» («Александр Иванович»), «А.И.» («1701»), входившие в состав агентурной сети ещё в бытность резидентом «Марка» (Рахманина).
«1702», белоэмигрант Поляков, являлся китайским подданным и служил драгоманом в Главном штаба охранных войск в Харбине. «Весьма ценный осведомитель. В период конфликта почти ежедневно доставлял ценную и достоверную военно-политическую информацию».
«Ал. Ив.», китаец, служил подполковником на должности адъютанта дежурного генерала Штаба Охранных войск «Старый агент, работу возобновил во время конфликта». «Ал. Ив.» работал «из-за сочувствия к нам», имел доступ к документальным данным, однако не использовал эту возможность «…по причине отсутствия опыта в работе и малограмотности», хотя считался одним из лучших офицеров. Агент часто выезжал на инспекции с генералами, но не мог «…изложить на бумаге сущность этой инспекции». От него поступали копии документов, сделанные от руки. При этом «Ал. Ив.» всегда делал отметку на передаваемой информации – достоверна она или нет. Анулов писал: «…В работе ленив и нуждается в частом подталкивании…» Чтобы его научить работать, полагал Анулов, нужно было «ещё потратить год» и связать его с человеком, который говорит по-китайски.
«А.И.», белоэмигрант Сукин, бывший колчаковский генерал, являлся агентом седьмой год. Работал на дороге начальником Отдела военных перевозок. До начала Первой мировой войны окончил военное училище и школу фехтования. Его брат служил в Красной армии в Киеве. Получаемые «от источника „1702“ военсводки дислокационного характера наполовину принадлежат А.И.». Судя по всему, к сотрудничеству с разведкой китайца «Ал. Ив.» привлек «А. И.» – А. Т. Сукин.
Псевдонимы «А. И.», «Ал. Ив.», под которыми скрывался А. Т. Сукин, и китайский агент соответственно, свидетельствовали о небрежности резидентов на месте, что создавало предпосылку к путанице. И тот, и другой агенты в отдельных документах проходили как «Александр Иванович», и это притом, что одно время в состав агентуры харбинской резидентуры входил Александр Иванович Андогский.
Продолжала поступать информация и от № 1716, вице-консула генконсульства США в Харбине.
С объявлением военного положения местные условия работы значительно ухудшились. В такой стране, как Китай, «человек с ружьём» имел все права. Поспорив с китайским солдатом в автобусе, № 1702 при выходе был ранен этим солдатом из маузера. И это притом, что он имел «офицерский значок из штаба» и прекрасно говорил по-китайски. В результате ранения агент около двух недель находился на излечении. Что касается рядового населения, то оно было в сильной степени терроризировано, что в значительной степени затрудняло работу. Движение по улицам разрешалось до 11 часов вечера. С наступлением темноты даже в тех районах города, которые считались относительно безопасными для проведения встреч, встречаться всё-таки было нельзя из-за патрулей, которым «принадлежала вся власть». Встречаться с работниками аппарата приходилось под видом знакомых коммерсантов, а с источниками – вечером, до 23 часов. Но в обоих случаях встречи были сопряжены со значительным риском.
27 ноября 1929 г. «Костя» получил телеграмму за подписью Берзина:
«…2. Ваши телеграммы ценны. Придавайте им более систематизированный вид.
3. Ваша основная задача: следить за дислокацией войск, переброской подкреплений из Мукдена, взаимоотношений генералитета, особенно Чжан Цзосяна и Чжан Сюэляна, политико-моральным состоянием частей.
Дайте оценку прессы нашего наступления. Уточните позицию торгово-промышленных кругов. Следите отношениями Нанкина и Мукдена».
Чжан Цзосян в 1928–1932 гг. являлся председателем правительства провинции Цзилинь, заместителем командующего пограничными войсками Северо-Восточного Китая. Чжан Сюэлян – после гибели своего отца – Чжан Цзолиня – в июне 1928 унаследовал пост верховного правителя трёх восточных провинций.
В «Докладе о работе агентуры IV Управления Штаба РККА за 1929 г. и состояние её к 1 января 1930 г.» в подразделе «Китай» отмечалось: «Резко изменившиеся условия работы за отчётный период поставили агентуру в Китае в условия боевой действительности. За этот период в Харбине бесперебойно функционировала нелегальная резидентура, удовлетворительно освещавшая оперативные переброски кит[айских]войск и политическую жизнь края. Вскоре после конфликта в Харбине была установлена рация, безотказно работающая до последних дней, благодаря чему мы имели и имеем возможность в течение нескольких часов получать донесения о положении в Маньчжурии. Опыт работы рации в Харбине и Шанхае дал положительные результаты и поэтому в 1930 году предположено организовать рации в Кантоне и Ханькоу. Во главе харбинской резидентуры стоит товарищ с большим агентурным опытом; резидентура находится в абсолютно нелегальных условиях и вне всякой связи с советскими учреждениями в Маньчжурии. За весь период конфликта по линии харбинской резидентуры провалов не наблюдалось. За отчетный период из Харбина прислано 180 донесений, из них 165 ценных».
И ещё одна высокая оценка работы харбинской резидентуры: «Работа стратегической тайной агентуры в Маньчжурии, проверенная опытом Маньчжурского военного конфликта 1929 г., показала и блестяще подтвердила, что правильно организационно построенная агентура при наличии достаточного её разветвления по интересующим нас узлам и учреждениям, будучи оснащённой современными быстродействующими средствами связи /рации/, позволяет нашему Командованию быть своевременно осведомленным, как о[бо] всех стратегических и оперативных мероприятиях противника, так равно и о предварительных шагах, предпринимаемых в подготовке таковых».
За обеспечение боевых действий в Маньчжурии развединформацией Леонид Анулов был награждён орденом Красного Знамени, а Сигизмунд Скарбек – серебряными часами.
Однако деятельность шанхайского резидента Гурвича и сотрудников резидентуры Макса Клаузена, Кассони, Гогуля, а также агента «501», которыми в совершенно незнакомой и непривычной для них обстановке был налажен канал бесперебойной передачи информации от имевшейся агентуры и были достигнуты столь впечатляющие результаты, оказалась обойдённой вниманием.
В письме на имя начальника Разведупра Урицкого С. П. от 5 декабря 1935 г. Гурвич А. И. позволил себе высказать глубокое разочарование низкой оценкой свой деятельности в Китае и, в частности, в Маньчжурии: «В 1928 г. я был переброшен резидентом в Шанхай, где к тому времени у нас ничего не было, даже легального представительства. Приблизительно через два месяца после моего прибытия в Шанхай впервые была установлена связь с Владивостоком в агентурных условиях на материальной части, привезённой мной лично из САСШ. Помощник и радист прибыли ко мне на подмогу только через полгода. За всё время пребывания в Шанхае связь с Владивостоком была бесперебойной и на ней базировалась вся оперативная работа. Во время конфликта на КВЖД я находился в Харбине и разведывательная оперативная работа во время этой операции прошла на построенной мной в Харбине рации для связи с Владивостоком и даже радиста своего из Шанхая на 6 недель передал Харбину. Впоследствии эта рация послужила основной для развёртывания разведывательной радиосети в Маньчжурии. По прибытии в Москву из Шанхая в 1930 г. я с удивлением узнал, что за отличную работу радиосвязи в Харбине тамошний резидент т. Анулов награждён Орденом Красного Знамени. Кстати, он палец о палец не ударил даже, чтобы помочь мне хотя бы в квартирном устройстве рации, которую нужно было развернуть и развернули в 10 сут[ок]. Представленный мной к награде немец-радист, вынесший на своих плечах всю оперативную связь Харбинской операции, ничего не получил, а мне были даны именные золотые часы, от которых я отказаться не имел права, так как награда Реввоенсовета была для меня святыней».
Использование рации в Харбине и Шанхае дало положительные результаты. В 1930 г. было решено организовать рации в Кантоне и Ханькоу.
7 сентября 1929 года «Джим» доложил, что «японскому секретному агенту Мията Рутвалон» было поручено следить за «5001» и «Имре». Информация была получена от агента. Задание, как выяснилось, было «не местное», а поступило из Японии. Французская же полиция, в свою очередь, запросила Бухарест о подданстве «Имре».
«Отозвать Имре в СССР», – отреагировал Таиров. 3 октября Кассони уже выехал в СССР через Японию, при нем была почта из Шанхая. А 24 октября в Москву выехал «5001», выехал своевременно, так как «у него был обыск, но ничего не нашли».
Вернувшись в Москву, Кассони, имея за плечами годичный опыт пребывания в Шанхае, решил поделиться с коллегами своими соображениями по организации агентурной работы с китайцами. Он считал, что подход здесь «должен быть иной, чем в других странах».
«Совершенно ошибочный тот взгляд, что китайский агент – дешёвый», – считал Имре. Правда, всегда можно найти за 40–75 мексиканских долларов в месяц профессионального агента-детектива, который будет давать сведения и ответы на любой запрос, «но эти сведения также дешёвы, взяты из китайских газет или просто выдуманы из головы». Имре в этом несколько раз убедился, «запрашивая вещи, которых нельзя было узнать в Шанхае».
«Хорошие сведения, – утверждал Кассони, – можно получить только от чиновников, особенно от секретарей высокопоставленных лиц, которые обыкновенно молодые люди, тратят много денег и любят хвастаться, особенно при понимающем кит[айские] события иностранце, своим знанием и влиянием в высокой политике». Несмотря на всю продажность китайской бюрократии, указывал Имре, почти невозможно, или же потребуется очень большой срок для того, «чтобы перейти к вознаграждению прямой уплатой». Они получали жалованье около 250–300 мексиканских долларов /секретари/, воровали сколько можно и, кроме того, все являлись родственниками влиятельных и богатых людей /один Чан Кайши имел в учреждениях национального правительства в Нанкине по неполному подсчёту 53 родственника/, поэтому невозможно было к ним подойти с 50-ю долларами.
«Наши работники, выполняющие вербовку, – продолжал „Имре“, – должны хорошо говорить по-английски, должны быть хорошо знакомы с Китаем, современными китайскими событиями и очень выгодно иметь даже некоторое знание китайского языка и письменности, чем очень легко заинтересовать китайцев». Сам Кассони приобрёл несколько ценных «друзей» посредством умения писать 1,5 тыс. иероглифов. «Лучше всего отправлять работников под видом людей, изучающих Китай, его язык или экономику и политику. Такая маскировка даёт хороший предлог и возможность связываться первоначально с молодыми китайскими профессорами, окончившими колледжи в Америке или университеты в Англии. При умелом обращении эти знакомства переходят в дружбу, представляется возможность знакомства с их родственниками и друзьями и, таким образом, врабатываясь медленно, но упорно в китайскую среду, можно подобрать людей, которые ценны для нас как источники». На это потребуется много времени, признавал «Имре», так как китайцы относятся с подозрением ко всякому иностранцу и даже при хороших «деловых связях редко допускают их в свою частную жизнь». Для этого, конечно, требуется быть всё время с ними, ходить вместе в кино, в дансинг, играть в мачжон (маджонг[245]) (особенно важно, т. к. все китайцы играют без конца и очень ценят иностранца, который хорошо играет), и, вообще, вести такую жизнь, как ведёт европеизированный молодой китаец. Для этого, замечал Кассони, наш работник, конечно, должен иметь навыки «джентльмена».
Получение сведений долгое время будет выражаться в словесных сообщениях, которые получаются во время разговоров и дискуссий. При умелом ведении разговора китаец, который всегда готов спорить о политике, заговорит об интересующей теме и если ему противоречить /но чтобы он не усматривал в этом невежества, а расходящееся мнение разбирающегося в проблеме человека/, он обязательно расскажет всё, что ему известно от начальства, влиятельных родственников и друзей. Если, таким образом, будут получены ответы из 2-х, 3-х независящих друг от друга источников на один и тот же вопрос, то после их сопоставления в результате будут более или менее достоверные сведения. Такой сбор сведений может продолжаться довольно долго /до одного года/, «тем более что в Китае, как правило, документов почти нет и даже официальные телеграммы, декларации и протоколы большой частью служат маскировкой истинных намерений». В этот период вознаграждение не должно производиться прямой оплатой, а дружескими услугами в виде небольших займов /которые никогда не отдаются/, приглашений на обеды, посещений кино и кабаре, игры в мачжон /где китаец проигрыша никогда не оплачивает, а выигрыш всегда берет/, «вплоть до приглашения для них женщин /среди китайцев много любителей иностранок, а в Шанхае много такого товара с белой эмиграции/». «Если источник ценен, можно перейти к следующему этапу работы, где он будет давать письменные доклады по интересующим нас темам, а в уплату будет требовать более смело разные суммы „взаймы“. Эти сведения, конечно, должны быть также проверены из других источников, хотя бы „словесных“». К такому этапу работы к концу года Имре, по его словам, смог перейти только с двумя «друзьями» – источниками.
Дальнейшее развитие дела, т. е. установление прямой оплаты и взаимоотношений разведчик – агент /источник/, едва ли является рациональным в Китае, пришёл к выводу Имре. От регулярного агента очень трудно избавиться, а при часто и неожиданно меняющейся обстановке в Китае, когда при смене начальника меняется и весь состав учреждения, сегодня хороший агент, может стать завтра совершенно бесполезным.
«Имре» утверждал, что «такой метод работы должен быть правилом в Китае и только в исключительных случаях будет возможной вербовка источника на западноевропейский лад, где он может дать регулярно настоящие документы, не требующие почти никакой проверки».
По мнению Кассони, он первый сформулировал такой подход к работе с китайцами и считал его оправданным в существующих условиях Китая – «Метод, который я считаю правильным при существующих условиях нац[ионального] правительства, может потребовать коррективы, в случае изменения „режима“».
В связи с отъездом «5001» Джим «усилил вербовку новых агентов». «Коммерсант» (Лурье) привлёк к сотрудничеству бывшего кавалерийского офицера Гаруцо («Тенор)», недавно прибывшего из Харбина. Друг Гаруцо – Темецкин, «бывший штабной офицер Фына (Фэн Юйсяна. – Авт.) работает во французской полиции, имеет связь с Нанкином». По заданию «Джима» «Тенор» стал членом «Братства русской правды» и «Казачьего союза». Первый материал, который поступил от Темецкина, был об армии Чан Кайши.
Телеграммы, составленные на основании данных, полученных от «Тенора» часто оценивались как «ценные» и даже «весьма ценные».
Помимо установленной радиосвязи с Центром и действовавшей курьерской связи между Харбином (далее шанхайские материалы направлялись диппочтой из Генконсульства и, наоборот, почта из Москвы поступала в консульство) и Шанхаем «Джим» пытался наладить ещё один канал для связи. «Срочите адрес посылки книг, в обложки которых будем вкладывать негативы в уменьшенном виде», – писал он в Москву 19 июня 1929 г.
Уже 28 июня «Джим» получил ответ: «Московский адрес для высылки книг: Москва, Центр, Никольская 1/3, Книгоиздательство „Прометей“. Для пробы пришлите малоценный материал. Вышлем еще один берлинский адрес». И выслали. Этот канал оказался действующим. 19 октября Москва получила через Берлин книги с негативами, направленные Джимом. Интересовало одно: наличие тайнописи в книгах.
Механизм подготовки книг к отправке по известным адресам описал Клаузен. Он получил от резидента фотоаппарат, «который был страшно больших размеров». Это была цейсовская камера. Именно этим фотоаппаратом он должен был фотографировать документы. Так как это был аппарат, производивший снимки на удалённом расстоянии, Макс прикреплял шесть документов на стене и делал снимок. Затем он проявлял плёнку, которую помещал в переплёт книг, разрезая переплёт острым ножом. Для этой цели Клаузен покупал книги с особенно толстыми переплётами. После некоторой практики он стал специалистом в этой области. Эти книги отправлялись с китайской почты в книжный магазин в Гамбурге.
Каждый раз почтовый чиновник заставлял Клаузена вскрывать бандероли и внимательно просматривал книги, но никогда ничего так и не обнаружил. Макс гордился «чистотой» своей работы, и, действительно, она была высокого качества. Опыт с книгами показал, что на получение корреспонденции из Шанхая до Гамбурга требовалось 1 ½ месяца.
Следует отметить, что использование шанхайской резидентурой тайнописных текстов наряду с негативами не всегда давало положительные результаты. Так, из Харбина телеграфировали в Москву 20 мая 1929 г.:
«1/ Джим прислал только денежный отчёт и информационное сообщение. Ни слова о работе, поэтому всё это мы посылаем дип[ломатической] почтой Вам.
2/ Сообщите Джиму, что денежный отчёт проявился хорошо, но письмо Кассони почти не вышло. Пусть Кассони внимательно пишет тайнописью».
В ноябре 1929 г. от Гурвича, проводившего «Имре» – Кассони, избавившегося от «Джона» – Фейерабенда и оставшегося с больной «Джо» – Беннет, потребовали выехать в Кантон для налаживания там работы.
В ответ «Джим», сам страдавший болезнью горла и ожидавший замены, ответил Москве:
«С 15 ноября работаю с Владивостоком только комнатной антенной пяти метров, с хорошей слышимостью, что облегчает устройство рации в любом месте. Срочите Харбину об этом. Вопрос Кантона этим решается, нужно только дать туда хорошего парня, которого снабжу рацией и, если у Вас нет радиста, дам своего, временно. Но разорваться на части нельзя. Вы знаете, что я здесь один. Мне ехать в Кантон нельзя, так как состояние моего горла всё время угрожающее. В Шанхае я ещё могу держаться до смены.
Срочите оценку материалов Тенора, также оргвыводы по докладу Имре».
Спустя три дня Центр прореагировал на этот крик души: «… 3) Мы имели в виду Вашу кратковременную поездку Кантон после прибытия смены».
А 24 декабря сообщил насчёт выезда в Шанхай замены:
«1) Выехал Ваш заместитель. Останавливается Plaza под фамилией Киршнер по чешскому сапогу. Зайдите 10–15 января и свяжитесь. Пришедший должен сказать: „Привет от Августа“. Киршнер ответит: „Я знаю его жену“.
2) Срочно телеграфируйте явку для отправляемого вам корейца качестве связиста китайскими источниками.
3) По приезде вашего заместителя Джо можно откомандировать к нам».
Известие о направлении корейца в резидентуру похоже не обрадовало Джима. И на то были свои основания. Шанхайская корейская колония была очень мала и находилась под строгим надзором японской консульской полиции, которая прибегала к частым арестам даже без формального повода. Легализоваться корейцу в Шанхае тоже было очень трудно, так как требовало много времени.
В этой связи Гурвич предложил направить в Шанхай «китайца со знанием английского». Корейца же следовало обучить радиоделу, «с целью посылки его с нашим японцем („Жоржем“. – Авт.) в Корею». Однако с учётом неизбежности направления корейца в Шанхай «Джим» предложил ему направить письмо на китайском языке на адрес почтового ящика японца «Жоржа», с указанием своего адреса и места встречи. В конечном счёте, кореец мог остановиться и в Бурлингтон отеле. «Пароль тот же, что и для моего заместителя».
Однако предложения «Джима» не устраивали Центр. Кореец, носивший фамилию Ветлин, предназначался для нового агентурного аппарат. Поэтому «Джиму» запрещалось втягивать его в работу, а предписывалось отдать своему заместителю «Шерифу».
Глава 4. «Если бы я жил в мирных общественных и политических условиях, я, вероятно, стал бы учёным, но, несомненно, не стал бы разведчиком» («Рамзай» о себе)
«Человек может сделать великим путь, которым идёт, но путь не может сделать человека великим».
Конфуций
4.1. Зонтер Ика Рихардович
Поразительный факт, но все дошедшие до нас документы, освещавшие деятельность Рихарда Зорге в ранний период его жизни, да и не только, как правило, скупы, фрагментарны, не всегда хронологически верны и объективны, более того, отличаются друг от друга. Может быть, виной всему халатность (или умысел) исполнителей и отсутствие должного контроля со стороны ответственных лиц за содержанием подобного рода материалов. А может, какую-то роль сыграло и качество перевода с немецкого языка, на котором была написана часть документов.
В «Архивной справке» Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) со всеми вышеперечисленными изъянами приведён коминтерновский период деятельности Зорге:
«Зорге Ика Рихард родился 4 октября 1895 г. в г. Баку.
С 1919 г. член компартии Германии, в 1925 г. переведён в члены ВКП(б), партбилет № 0049927.
7 октября 1924 г. был принят на работу референтом в Информационный отдел Исполкома Коминтерна.
1 мая 1925 г. переведён на должность заведующего контроля Информационного отдела ИККИ.
С 1 августа 1925 г. по 6 января 1926 г. – референт секретариата Д. Мануильского.
С 6 января 1926 г. по 9 декабря 1927 г. – инструктор Орготдела ИККИ.
В 1928 г. по заданию Исполкома Коминтерна находился на партработе в Дании, Швеции, Норвегии.
С 17 июля по 1 сентября 1928 г. принимал участие в работе VI конгресса Коминтерна.
С 4 апреля 1929 г. по 31 октября 1929 г. работал референтом в секретариате Д. Мануильского.
31 октября 1929 г. освобождён от работы в Исполкоме Коминтерна».
В 1935 г. Рихард Зорге, приехавший в командировку из Токио в Москву, лично заполнил формуляр-анкету и написал автобиографию под своим литературным псевдонимом – Зонтер. Очевидно, что в 1935 г., как и в 1933 г., находясь в Москве, он проходил по документам, как Зонтер Ика Рихардович.
«Краткая записка о службе Зонтер Ика Рихардович
Родился в 1895 году 4 октября.
Какой местности уроженец (город или губерния, уезд, волость и т. д.) // гор. Баку.
1) Какой национальности, 2) какой язык считает родным и 3) какими другими языками владеет // 1) немец, 2) немецкий, 3) немецкий, русский, английский, норвежский.
IV. Социальное происхождение: 1) профессия до поступления на военную службу // партийн. работник.
V. Образование: 1) Общее, специальное и партийное: сколько классов (курсов), какого учебного заведения, когда и где кончил. а) низшее, б) среднее, в) высшее // германский Университет. 2) Военное // нет. 3) Высшее военное // нет.
VI. Партийное положение:
1) С какого времени состоит членом или кандидатом ВКП // член КП Германии с 1919 г., член ВКП(б) с 1925 г.
Какой организации и № партийного билета или кандидатской карточки // № 0049927.
Принадлежал ли к другим партиям и каким именно и с какого времени и по какое // независимая соц. – демокр. партия Германии 1917–19 г.
Какую партийную и политическую работу вёл с Февральской революции.
5) Какую партийную и политическую работу вёл с Февральской и до Октябрьской революции // агитатор, парт. пропагандист, редактор парт. газеты, инструктор Коминтерна.
<…>
8) Подвергался ли партийным взыскания, когда, где, кем и за что // не имел.
VII. Холост или женат, имя, отчество, фамилия и возраст жены; имена и время рождения детей // женат – Максимова Екатерина Александровна.
VIII. Состояние здоровья и к какому роду службы пригоден // здоров.
IX. Награды и поощрения в Красной армии, объявленные в приказе по части (учреждению) // награждён Народ. Комиссаром Обороны СССР золотыми имен. часами – 1935 г.
X. Взыскания по суду и дисциплинарные, объявленные в приказе по части и выше // нет.
XI. Краткие сведения о прохождении службы в Красной армии // в распоряжении Разведыват[ельного] Управления РККА – 1929 г. (выделено мной. – Авт.).
XII. Бытность в походах и делах против неприятеля в составе Красной армии… // нет.
Участие в политических занятиях и степень политической подготовки // нет
Когда вступил в службу в старой армии // —
XV. Пребывание в белых или иностранных армиях … // служил рядовым в Германской армии с 1914 до марта 1916 г.
XVI. Краткие сведения о служебной деятельности (советской, партийной и профессиональной) // агитатором в Киле и Гамбурге – 1917–19 г. агитатором в Рейнской области 1919–1920 г. чернорабочим в Аахене и Голландии 1920–1921 г. преподаватель парткурсов и редактор партгазеты 1922–25 г. Инструктор коминтерна 1925–1929 год».
В автобиографии, датированной 28 июля 1935 г. и подписанной именем Зонтер Ика Рихардович, Рихард Зорге писал:
«Родился в 1895 г. 4 октября в Баку. Отец немец, работал там как техник по нефтяному делу. Трёх лет я с родителями уехал в Германию в Берлин и там учился в школе до начала войны. В ноябре 1914 г. был призван в армию, был на фронте до марта 1916 г., когда, раненный, был помещён в госпиталь. В госпитале впервые связался с левыми социалистами. С 1917 г. по 1919 г. был членом независим. соц. – дем. партии, работал агитатором в Киле и Гамбурге и принимал активное участие в революц. движении. В декабре 1919 г. вступил в Гамбурге в члены КПГ.
В 1920 г. работал в Рейнской оккупированной области.
В 1921 г. принимал активное участие в подавлении Капповского путча. Должен был скрываться и стал работать в горной промышленности около Аахена и в Голландии в качестве чернорабочего.
В 1922 г. работал в Вупперталь в качестве преподавателя партийных курсов.
В 1923 г. работал редактором партийной газеты в Золингене.
В 1924 г. во Франкфурте на Майне пропагандистом, работал нелегально (напр. скрывал у себя на квартире делегатов Конгресса Коминтерна тт. Пятницкого и Мануильского).
По приглашению тт. Пятницкого и Мануильского приехал в январе 1925 г. в Москву и стал работать в аппарате Коминтерна до мая 1927 г. С этого времени начал работать в различных компартиях за границей в качестве инструктора Коминтерна.
В октябре 1929 г. перешёл в IV Управление Штаба РККА, где и работаю до сих пор.
28.7.1935 г.».
Зорге считал себя состоявшим «в распоряжении Разведыват[ельного] управления РККА» с 1929 г. Такая формулировка свидетельствовала о том, что «состоявший в распоряжении» являлся сотрудником Разведывтельного управления, имел воинское звание и находился в заграничной командировке.
Однако, начальник отделения кадров полковой комиссар Туляков Т. засвидетельствовал 26 августа 1936 г.:
«т. Зонтер Ика Рихардович приказом НКО СССР по л/с (личному составу. – Авт.) Армии состоящим в распоряжении РУ не зачислен и звание ему не присвоено».
Имя «Ика» одно или в сочетании с именем «Рихард» Зорге использует практически во всех официальных документах, которые ему довелось собственноручно написать в Советском Союзе. Так, в анкете «Сотрудника Исполкома Коминтерна», заполненной Зорге 17 декабря 1924 г. (на немецком языке), он указывал, что его имя и отчество «Ika – Richard». А в учетной карточке «Члена ячейки РКП(б)» в Коминтерне, заполненной на русском языке, по-видимому в конце 1926 г., в графе «Имя, отечество» было записано «Ика Рихардович».
Так же он подписывает свою автобиографию и в 1935 году.
Свои же работы, опубликованные в журналах «Коммунистический интернационал» и «Красный интернационал профсоюзов» в 1925–1929 гг., Зорге подписывал Зорге И. (Ика) и Зонтер Р. (Рихард).
Более развёрнуто своё жизнеописание в докоминтерновский период Рихард Зорге даёт в «Тюремных записках», которые были переведены на русский язык. Однако и здесь присутствуют существенные лакуны и неточности. Следует оговориться, что «Тюремные записки», написанные на немецком языке, переводились на русский с японского языка, так как полного оригинала рукописи записок, как, впрочем, и других подлинных документов по делу Зорге, не сохранилось (сохранились лишь копии судебных материалов на японском языке).
Пожалуй, единственным источником, по которому с определённой степенью достоверности можно восстановить детали жизни Зорге от его рождения до отъезда в Москву, является книга Юлиуса Мадера. Коминтерновский же период достаточно полно освещается Ю. В. Георгиевым на основе материалов РГАСПИ, им же даётся обстоятельный анализ публицистической и исследовательской деятельности Рихарда Зорге в 1922–1929 годах. Фрагментарные архивные материалы о деятельности Зорге в этот период содержатся и в публикации А. Г. Фесюна. Отдельные биографические данные были почерпнуты также из книги Ф. Дикина и Г. Стори.
Большинство из исследователей разведывательной деятельности Зорге опираются на материалы, относящиеся к следствию и судебному процессу над участниками разведывательной группы Зорге, опубликованные в Японии, и на уже упомянутые «Тюремные записки».
Вся партийная и научная деятельность Зорге включительно до его перехода на службу в IV Управление Штаба РККА носит не поступательный характер, а отмечена неожиданными поворотами, отбрасыванием назад, «топтанием» на месте, движением уже в новом направлении, правда, без особых результатов.
4.2. Кавалер «Железного креста», доктор наук и дисциплинированный солдат КПГ
Итак, Рихард Зорге родился 4 октября 1895 г. в Баку. Его отец, прусский подданный, Густав Вильгельм Рихард Зорге, инженер-технолог («техник по нефтяному делу», по словам самого Зорге), был признанным специалистом по глубокому бурению. Он приехал в Россию в 1882 г. после многих лет работы в Америке и обосновался на Апшеронском полуострове, где в посёлке Сабунчи (Чёрный город) открыл мастерскую буровой техники. В мастерской выполняли заказы, поступавшие с нефтепромыслов, принадлежавших братьям Нобель. Мать Рихарда Зорге – Нина Семеновна Кобелева, дочь простого железнодорожного рабочего и фабричной работницы, в раннем возрасте потеряла родителей. Она, как и её пять младших братьев и сестёр, воспитывалась в приюте. В момент рождения сына старшему Зорге было сорок три, а его жене – двадцать восемь лет.
Великий русский писатель Максим Горький, побывавший в те годы в Сабунчах, оставил яркое описание этого промысла: «… Среди хаоса вышек прижимались к земле наскоро сложенные из рыжеватых и серых нетесаных камней длинные, низенькие казармы рабочих, очень похожие на жилища доисторических людей. Я никогда не видел так много всякой грязи и отбросов вокруг человеческого жилья, так много выбитых стёкол в окнах и такой убогой бедности в комнатах, подобных пещерам».
Семья Зорге проживала неподалёку от посёлка Сабунчи в двухэтажном доме на берегу соляного озера.
Рихард был пятым, младшим ребёнком в семье. У него было две сестры – Натали и Анна и два брата – Герман и Вильгельм. И, действительно, на одной из опубликованных семейных фотографий изображены пятеро детей: три мальчика и две девочки. По подсчётам Юлиуса Мадера, Зорге был младшим из десяти детей (судя по всему, половина из них умерла в раннем возрасте ещё до рождения Рихарда). Второй из братьев – Вильгельм – «до мировой войны был революционным социал-демократом», следы его теряются во время Второй мировой войны. Старший брат Герман был инженером-химиком, жил в Майнце, умер в 1958 году. Сестры Рихарда пережили Вторую мировую войну, но дальнейшая их судьба неизвестна. Его мать дожила до 1952 г. и скончалась в Германии в возрасте 85 лет.
Своё имя «Рихард» Зорге не любил, оно представлялось ему жёстким и холодным. В детстве он не выговаривал многие звуки и предпочитал объясняться жестами. Отсюда и имя «Рихард» стало звучать как «Ика», которое сам Зорге воспринимал как своё первое имя. Именно этим именем он представлялся своим знакомым, так называли Зорге близкие к нему люди.
Мать Зорге, простая женщина, не могла не крестить своего сына. Выбор имени среди сонма святых, празднуемых православной церковью 4 октября, был не малый: Иерофей, Гурий, Варсонофий, Аммон, Павел, Петр, Давит, Гаий, Фавст, Евсевий и Херимон. На каком имени остановилась Нина Семеновна Скобелева – Павел, Петр?
Свою родословную Зорге вели от лютеранского пастора Георга Вильгельма Зорге из местечка Бетау округ Торгау. У него было трое детей: Фридрих Адольф, Герман Генрих и Готтхольд Вильгельм. Сыном последнего и был отец Рихарда Зорге, родившийся в 1852 году.
Учитель музыки Фридрих Адольф Зорге[246] (1828–1906 гг.) был знаменитым соратником Карла Маркса и Фридриха Энгельса, видным деятелем американского рабочего движения, секретарём Генерального совета I Интернационала. Таким образом, Зорге являлся внучатым племянником известного человека, вошедшего в историю международного социалистического движения.
Вот что написал в 1927 г. Рихард Зорге в ещё одной краткой биографии, сохранившейся в архиве Коминтерна: «Семья моего отца является потомственной интеллигентной семьёй и в то же время семьёй со старыми революционными традициями. И мой дед, и оба моих двоюродных деда, в особенности Фридрих Адольф Зорге, были активными революционерами накануне, во время и после революции 1848 года». Убеждения же отца Рихарда Зорге были диаметрально противоположны взглядам его деда. Густав Вильгельм был «ярым националистом и империалистом».
В 1898 г. многочисленная семья Зорге переехала в Германию, в Берлин. Зорге-старший принял предложение возглавить немецкий банк. Большой семье это гарантировало обеспеченную жизнь респектабельных буржуа. В 1902 г. родители отдали шестилетнего Рихарда в реальное училище, расположенное в районе Лихтерфельд, где он учился до начала мировой войны. По воспоминаниям Рихарда, он «кое в чём» отличался от своих сверстников, так же как и все его братья и сестры. Отличие это, писал Зорге, состояло в том, что все они родились «на южном Кавказе». И ни слова о русской матери, с которой Рихард был близок. Хотя, видимо, именно из-за русских корней матери, его семья «во многом отличалась от обычных берлинских буржуазных семей» и была «несколько чуждой для клана Зорге». Эту ситуацию юный Зорге «остро переживал». В одном из писем своему другу Эриху Корренсу он как-то признался: «Я, может быть, слишком русский, я русский до мозга костей!»
В декабре 1907 г. умер отец Рихарда. После его смерти остались земельный участок в Берлине и крупная сумма денег, из которой семья какое-то время выделяла определённые средства Зорге.
В училище Рихард блистал отнюдь не по всем предметам. «Я был плохим учеником, – рассказывал о себе Зорге, – недисциплинированным в школе, упрямым, капризным, болтливым ребёнком». По истории, литературе и философии и, «конечно же, по гимнастике», а также по уровню политических знаний он намного превосходил других учеников. Зато по другим предметам его успехи были «ниже среднего уровня».
В пятнадцать лет Зорге начал запоем читать Гете, Шиллера, Лессинга, Клопштока, Данте и других «трудных» авторов. Однако все его попытки постичь историю философии и учение Канта оказались тщетными.
Любимыми историческими темами Рихарда были Французская революция, наполеоновские войны и эпоха Бисмарка. В социальных проблемах Германии он разбирался лучше большинства взрослых. Год за годом юный Зорге внимательно следил за развитием политических событий. Поэтому в училище его даже прозвали «премьер-министром». Он был не по годам развит, на каждом шагу проявлялось его стремление к самостоятельности.
Летом 1914 г. началась Первая мировая война. Рихарду уже исполнилось 18 лет. Оставался еще год учебы в десятом классе (в 1908 г. из-за болезни ему пришлось остаться на второй год). Однако романтика армейских приключений была слишком привлекательна. И Рихард, не посоветовавшись ни с матерью, ни с другими родственниками, не сообщив в училище, ушёл добровольцем на войну. «Если говорить о причине, побудившей меня решиться на такое бегство, то это горячее стремление приобрести новый опыт и освободиться от школьных занятий, желание освободиться от бездумной и совершенно бессмысленной жизни 18-летнего юноши, а также всеобщий ажиотаж, порождённый войной», – объяснял впоследствии Зорге своё решение пойти в армию.
После неполной шестинедельной подготовки в запасном батальоне 91-го пехотного полка он был отправлен на фронт. Боевое крещение Зорге принял на Западном фронте в составе студенческого батальона 3-го полка полевой артиллерии в сражении на реке Изер в Бельгии. Летом 1915 г. в боях под Ипром на Западном фронте он был в первый раз ранен. Спустя годы Зорге писал: «Это кровопролитное, ожесточённое сражение впервые возбудило в сердцах – моём и моих товарищей-фронтовиков – первую и потому особо глубокую психологическую неуверенность. Наше горячее желание драться и искать приключений было быстро удовлетворено. Потом наступило несколько месяцев молчаливых раздумий и опустошения». В берлинском госпитале Рихард познакомился и подружился с другим раненым солдатом – двадцатилетним Эрихом Корренсом. Переписка между ними будет продолжаться долгие годы. Эриху Корренсу суждено было пережить Вторую мировую войну и стать видным государственным и общественным деятелем, крупным учёным.
«Рихарда интересовало всё, – свидетельствует Корренс, – он был живой, увлекающийся человек. Особенно притягивали его политика и литература. Он часто говорил, что не хотел бы „жить только для себя“. Он намеревался посвятить себя служению великой цели, которая бы целиком, без остатка захватила все его существо. Рихард страстно искал эту идею, искал своё место в жизни».
Оправившись после ранения, Рихард, получивший к тому времени ефрейторские лычки, был отправлен в Галицию, на Восточный фронт, где он провоевал меньше месяца, пока в очередной раз, в начале 1916 г., не получил ранение. Армейское начальство произвело его в унтер-офицеры и наградило за храбрость Железным крестом II степени. Его удаль и отчаянная храбрость, граничившие с бесшабашностью, соседствовали с агрессивностью. Воздействовать на подчинённых за допущенные нарушения дисциплины он предпочитал кулаками, а не убеждением.
В 1916 г. в знаменитой битве под Верденом Зорге, участвовавший в разведывательной вылазке, получил тяжёлое осколочное ранение обеих ног. В течение трёх суток он пролежал в лихорадочном бреду на колючей проволоке. Его военные испытания и непосредственное соприкосновение с ужасами массовой бойни подошли к концу, и вместе с ними развеялись и иллюзии его поколения школьников, студентов-добровольцев призыва 1914 года. Начиная с 1916 г., его воззрения во многом изменились. Как выразился он сам, «я погрузился в сильнейшее смятение души».
Когда тяжелораненый Рихард Зорге лежал в одном из кёнигсбергских госпиталей, за ним ухаживала медсестра, симпатичная молодая девушка, отец которой, врач этого же госпиталя, был социалистом. Услышав от дочери фамилию Зорге, достаточно редкую, доктор поинтересовался, а не приходится ли раненый солдат родственником Фридриху Адольфу Зорге, соратнику Карла Маркса и Фридриха Энгельса? Так оно и оказалось. Медсестра принесла из отцовской библиотеки подшивку журнала немецких социал-демократов «Ди Нойе Цайт» со статьями Ф. А. Зорге. Так Рихард впервые узнал о революционном движении в Германии и о международном революционном движении. Благодаря своим новым знакомым Рихард начал постигать философию Канта и Шопенгауэра, обратился к истории искусств, одновременно у него появился интерес к экономическим проблемам. В силу стечения обстоятельств начался процесс политического самообразования, проходившего в атмосфере физических страданий, доставляемых ранами.
От своих новых друзей Рихард впервые также услышал о Ленине и его деятельности в Швейцарии. «Я почувствовал, что если глубоко изучу коренные проблемы империалистической войны, о чём размышлял на фронте, то обязательно сумею найти и ответы на них. И я твердо решил найти эти ответы или хотя бы поставить вопросы. У меня уже появилось желание стать апостолом революционного рабочего движения», – напишет Зорге в своих «Тюремных записках».
Чрезмерно высокая планка, которую он поставил перед собой и которой стремился соответствовать. Несмотря на страшные боли, которые приходилось испытывать, Зорге был, как он сам писал, «…счастлив, как никогда в последние годы». Тяга к исследованиям, по его словам, «сформировалась именно тогда».
О последнем ранении первая жена Рихарда, Кристина Герлах, впоследствии вспоминала: «Из-за простреленного колена он ходил прихрамывая… Он никогда не мог медленно спускаться по лестнице – бежал вприпрыжку и при этом безжалостно подтрунивал над собой». Хотя по натуре своей Зорге был оптимистом, он в течение всей последующей жизни не мог забыть ужасов верденского ада, который ему пришлось пережить.
В 1916 г. Зорге, несмотря на пропущенный им из-за участия в боевых действиях 10-й класс, по результатам экзаменов, сданных им экстерном ещё в 1915 г., получил аттестат зрелости, который свидетельствовал о хороших знаниях по истории, географии, математике, физике, химии и удовлетворительных – по закону Божьему, немецкому, английскому и французскому языкам. Путь к получению высшего образования был открыт.
Длительные отпуска для восстановления здоровья после полученных ранений Зорге, как и многие другие фронтовики, использовал для начала университетской учёбы. В 1916 г. он поступает на медицинский факультет Берлинского королевского университета им. Фридриха Вильгельма, а затем переходит на философский факультет (факультет философии и государственной экономики) того же университета.
Знакомство с марксизмом он начал с самостоятельного изучения работ К. Маркса и Ф. Энгельса. Несмотря на русское происхождение своей матери, он не знал русского языка, и работы русских марксистов и оппонентов марксизма читал в немецком переводе: «Я прочитал Энгельса, а затем и Маркса, что попадало в руки. Я изучал также труды противников Маркса и Энгельса, т. е. тех, кто противостоял им в теории, философских и экономических учениях, и обратился к изучению истории рабочего движения в Германии и в других странах мира. В течение нескольких месяцев я приобрёл фундаментальные знания и овладел основами практического мышления».
Для бывшего унтер-офицера, ставшего инвалидом в 21 год, наступила пора радикальных перемен во взглядах и убеждениях, что в конечном итоге привело его в ряды тех, кто поставил своей целью борьбу за переустройство мира на коммунистических началах.
«В то время летом и зимой 1917 года я начал особенно остро ощущать, что мировая война бессмысленна и бездумно всё обрекает на запустение. С каждой стороны уже погибло по несколько миллионов человек. И никто не скажет, сколько ещё миллионов разделят их судьбу. Хвалёная экономическая машина Германии лежала в руинах… Капитализм распался на свои составные элементы – анархизм и спекулянтов. Я видел крах Германской империи, которая, как считали, имеет прочный и незыблемый политический фундамент… И военно-феодальный правящий класс, и буржуазия оказались не способны указать курс для государства и способ спасения его от полного разрушения», – вспоминал Зорге многие годы спустя.
И он, как и сотни тысяч других немецких солдат, находит выход из этой ситуации. Отречение российского царя и Октябрьская революция 1917 г. обозначили для него «путь, по которому нужно идти международному рабочему движению». Рихард Зорге решает не только поддерживать движение теоретически и идеологически, но и самому стать на практике его частью.
В январе 1918 г. Рихарда демобилизовали из армии. Из-за укорочённой ноги он стал непригоден для военной службы. Зорге перебирается из Берлина в Киль. На такой шаг его толкнули отчасти неурядицы в семье. Мать, братья и сестры ссорились из-за остатков отцовского наследства, большую часть которого съела инфляция, и на часть которого Рихард имел право. Но главной причиной переезда в Киль была неудовлетворённость содержанием лекций, которые читались в Берлинском королевском университете. И вообще ему стало казаться, что философия – не его призвание.
В Киле Рихард приступает к изучению экономики и социологии на факультете общественных наук в тамошнем университете, основанном ещё в 1655 г. Здесь Зорге начал искать близкую ему по духу политическую партию. Такой ему представлялась Независимая социал-демократическая партия Германии (НСДПГ). Эта партия образовалась в апреле 1918 г. на базе левого крыла германской социал-демократии, отколовшегося от Социал-демократической партии Германии ввиду несогласия с проводимой партией политикой «классового мира».
Во главе новой партии стали Г. Газе, К. Каутский и др. В том же году Рихард Зорге был принят в НСДПГ. «Я не вступил в группу „Спартак“ (в последующем „Спартака Союз“ – леворадикальное крыло социал-демократической партии. – Авт.), – вспоминал Рихард, – но только по той причине, что в Киле не смог установить связи с этой организацией».
Вскоре он получил первое партийное задание – вместе с двумя-тремя товарищами организовать группу студентов-социалистов и в последующем стать руководителем этой группы. Спустя некоторое время он стал председателем комиссии партийной учёбы по месту жительства, курировал работу нескольких партийных инструкторов. На занятиях рассказывал об истории рабочего движения, объяснял различие между революционным и контрреволюционным движением.
Предпринятое германским командованием весной 1918 г. крупное наступление на Западном фронте окончилось неудачей. Рухнули надежды на переброску войск с Восточного фронта после заключения 3 марта 1918 г. Брестского мира. Аннексионистская политика по отношению к Советской России и авантюра на Украине заставили германское командование оставить на востоке около миллиона солдат. В сентябре войска Антанты перешли в общее наступление. Стало совершенно ясно, что союзники имеют решительное превосходство в живой силе благодаря помощи Америки, перебрасывавшей через океан ежемесячно свыше ста тысяч военнослужащих. К этому добавлялся и подавляющий технический перевес стран Антанты, «шедших к победе на волнах нефти», как выразился позднее лорд Керзон, имея в виду значение её при массовых автомобильных перебросках войск. Большому количеству танков англо-французских войск Германия могла противопоставить только их незначительное число.
Германские войска были разбиты. 4 октября Германия обратилась к президенту США Р. В. Вильсону с просьбой о перемирии. В стране сложилась революционная ситуация.
30 октября капитулировала союзница Германской империи – Турция, а 3 ноября – Австро-Венгрия, распавшаяся на части.
В тот же день в Киле вспыхнуло вооружённое восстание матросов, положившее начало Ноябрьской революции 1918 года. Поводом к восстанию послужило решение германского морского командования о выводе боевых кораблей в открытое море для сражения с английским флотом. 28 октября матросы линейного корабля «Маркграф» отказались выполнить приказ, их поддержали команды других кораблей. В связи с этим начались массовые аресты. В ответ на это по городу прокатились многотысячные демонстрации матросов и присоединившихся к ним рабочих. На сторону восставших перешел военный гарнизон.
Рихард принимал активное участие в партийной работе среди кильских матросов. «Я тайно читал лекции по социализму группам рабочих порта и матросов, – пишет Рихард Зорге в „Тюремных записках“. – Таким образом, я содействовал и революции в Кильской военной гавани, начатой восставшими матросами. Даже сейчас я помню одну из этих лекций. Одним ранним утром я был вызван и приведён в незнакомое до того место. Придя туда, осмотревшись, я понял, что это была подземная матросская казарма, где меня попросили тайно прочитать лекцию при плотно закрытых дверях».
Рихард был избран в первый Объединённый совет рабочих и матросских депутатов Киля. Ему также было поручено организовать в городе первый народный университет.
Весть о Кильском восстании распространилась по все стране. 9 ноября объявили всеобщую забастовку рабочие Берлина. Их поддержали солдаты столичного гарнизона. Монархия была свергнута. Германия была объявлена республикой. Стали создаваться революционные Советы. Движущей силой Ноябрьской революции были рабочие, солдаты и матросы. Однако 10 ноября берлинский Совет фактически передал власть в стране «Совету народных уполномоченных» – правительству, состоявшему из социал-демократов – правых и независимых социал-демократов, так называемых «независимцев».
11 ноября 1918 г. в Компьене было подписано перемирие[247] между Германией и Антантой.
С подписанием перемирия в Париже была начата подготовка к мирной конференции, которая должна была выработать условия мирного договора.
Как бы то ни было, компьенское перемирие устранило одну из главных причин недовольства масс – затягивание кровопролитной войны.
12 ноября 1918 г. Совет народных уполномоченных обратился к народу с воззванием, в котором, в том числе, провозгласил отмену военного положения, свободу коалиций и собраний, религиозную свободу, политическую амнистию, восстановление охраны труда. Новое правительство обещало также установить 8-часовой рабочий день и предоставить помощь безработным.
«Сразу после революции моя работа в партии заключалась в разборе бесчисленных заявлений о приёме в партию (НСДПГ. – Авт.), пропагандистской и преподавательской деятельности», – писал об этом периоде своей жизни Зорге.
На Учредительном съезде, состоявшемся 30 декабря 1918 г. – 1 января 1919 г., была создана Коммунистическая партия Германии (КПГ). Среди участников съезда были приверженцы «Спартака Союза», а также группа левых радикалов, не входившая в НСДПГ. Независимая социал-демократическая партия Германии позднее раскололась, и её левая фракция вошла в состав КПГ в декабре 1920 г. Единственным человеком, кто представлял Советскую Россию на Учредительном съезде, был К. Б. Радек[248], уроженец Галиции, подданный Австро-Венгрии, член СДПГ и РСДРП, один из ближайших соратников В. И. Ленина.
Новая партия приняла название «Коммунистическая партии Германии (Спартака Союз)». В последующем словосочетание «Спартака Союз» из названия коммунистической партии Германии было опущено.
В начале января 1919 г. был смещён со своего поста популярный в массах левый «независимец», берлинский полицай-президент Эйхгорн, который приступил к вооружению революционных рабочих Берлина. На этот акт берлинский пролетариат ответил грандиозными демонстрациями и захватом правительственных зданий. Вооружённые силы, на которые в то время могло рассчитывать правительство, были ничтожны. Численный перевес на стороне революционных сил в Берлине был несомненным. Но силы эти были не организованы.
Представители Независимой социал-демократической партии Германии, составившие большинство в созданном рабочими Революционном комитете, проявили пассивность, приступив к переговорам с правительством. Районные организации коммунистической партии в Берлине лишь начали создаваться. Солдатский союз компартии охватывал всего несколько сотен человек.
Социал-демократ Носке, назначенный правительством военным комиссаром и главнокомандующим, сколотил под Берлином вооружённое формирование из нескольких тысяч бывших солдат и офицеров кайзеровской армии. Вступив в Берлин, части под командованием Носке выбили рабочих из занятых ими зданий, расстреляли сдавшихся в плен и приступили к разоружению рабочих. 15 января были убиты руководители революции Карл Либкнехт и Роза Люксембург.
Так было подавлено так называемое первое восстание «спартаковцев», которое в действительности не было восстанием, организованным «Спартака Союзом», а стихийной грандиозной демонстрацией революционных берлинских рабочих.
Зорге позднее вспоминал: «В конце того года я с двумя товарищами с партийным заданием выехал в Берлин, где работал в местном штабе. Развернулась непримиримая борьба между фракцией во главе с Носке и Шейдеманом (одним из самых влиятельных членов Совета народных уполномоченных. – Авт.) и революционным движением. Армия же стала на сторону Носке и выступила против революции. Партия нуждалась в помощи, но, когда я приехал в Берлин, было слишком поздно что-либо сделать. После жестокого кровопролития восстание „Спартака“ было подавлено. Нас загнали в гараж и обыскали, но, к счастью, моё оружие не обнаружили. Тот, кто имел оружие и отказывался отдать его, тут же расстреливался. Пробыв с товарищами несколько дней в здании гаража, мы вернулись в Киль. Но нельзя было назвать это триумфальным возвращением».
В Киле Зорге знакомится с человеком, оказавшим заметное влияние на духовное формирование Рихарда и ставшим впоследствии, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, его другом. Курт Альберт Герлах, 30-летний доцент, впоследствии профессор, доктор философии, был преподавателем экономических дисциплин. Как и Рихард, Курт был выходцем из буржуазной среды, с которой он, впрочем, порвал всякие связи. В бытность приват-доцентом Лейпцигского университета Герлах занимался изучением профсоюзного движения. Здесь же, в Киле, он работал над циклом лекций, объединённых общей темой «Социализм и коммунизм».
Курт Альберт Герлах был близок по политическим взглядам к НСДПГ и переписывался с Каутским по поводу создания «Союза социалистических учёных».
В доме профессора часто собиралась студенческая молодёжь. Приходил туда и Рихард. Много лет спустя первая жена Зорге, вдова Герлаха, вспоминала: «Много молодых людей собиралось в нашем уютном, утопавшем в глициниях доме, где я, двадцатилетняя супруга профессора, разливала чай и без устали вслушивалась в жаркие споры… Художники говорили о новом искусстве, поэты ломали устаревшие традиции; среди наших гостей сидел молчаливый молодой человек, один из студентов моего мужа Рихард Зорге… В аудиториях и на семинарах он, наверное, вёл себя менее сдержанно, чем у нас в салоне, так как я вскоре стала замечать, что мой муж выделяет его из всех остальных. Между обоими завязалась дружба; мы называли его „Ика“».
В течение зимы и весны 1919 г. революционные выступления пролетариата имели место в Рейнско-Вестфальской области, Руре, Саксонии. 13 апреля в Баварии была провозглашена Советская республика, продержавшаяся до 1 мая 1919 г.
Но все эти революционные выступления пролетариата, проходившие в разное время и проводившиеся без чёткого плана и при отсутствии единого революционного руководства, были обречены на провал.
6 февраля 1919 г. в Веймаре открылось Национальное учредительное собрание. Социал-демократ Эберт был избран президентом Германии, а социал-демократ Шейдеман – рейхсканцлером (главой правительства). Одержавшая верх контрреволюция начала преследовать участников вооружённых выступлений осени 1918 – зимы 1919 гг.
Зорге решает перебраться из Киля в Гамбург. Гамбург, второй по величине город Германии и крупнейший морской порт, был известен как центр рабочего движения на севере страны и традиционный оплот социал-демократии. Однако основной побудительной причиной переезда было желание продолжить там учёбу.
Невероятно, но факт, не имевший диплома о высшем образовании, Зорге получил место ассистента в только что образованном Гамбургском университете. Одновременно он записался как соискатель учёной степени (а не как студент) на факультет государства и права. Порядки, существовавшие в ту пору, позволяли получать учёную степень без наличия диплома о высшем образовании. Соискатель учёной степени для того, чтобы быть допущенным к защите, должен был выдержать устные и письменные экзамены, чем и воспользовался Зорге.
Свою диссертацию Зорге посвятил потребительским обществам. С тех пор, как рабочее движение получило широкий размах, в Германии, начиная со второй половины XIX в., возникло множество союзов потребителей – организаций рабочего класса, предлагавших своим членам доброкачественные и недорогие товары. Его диссертация должна была стать для фабрично-заводских рабочих советов в определённой степени руководством к действию в вопросах, касавшихся труда и заработной платы. Социал-демократически ориентированный Центральный союз немецких потребительских обществ предоставил Рихарду возможность работать в своём архиве.
Зорге обладал фантастической работоспособностью: на то, что другие соискатели тратили долгие годы, он успел сделать за месяцы.
8 августа 1919 г. в Гамбургском университете, на факультете государства и права, Рихард Зорге, которому не исполнилось ещё 24 лет, защитил диссертацию, озаглавленную «Имперские тарифы Центрального союза немецких потребительских обществ» (объёмом более 200 страниц) и ему была присвоена учёная степень доктора государственного права. Так Рихард Зорге стал учёным, не получив полноценного университетского образования. Однако это «упущение» было в полной мере компенсировано активным самообразованием, которое продолжалось всю жизнь.
Работая над докторской диссертацией, Зорге, по его собственным словам, «работал в качестве консультанта в штабе парторганизации (НСДПГ. – Авт.)». В это же время он являлся консультантом в коммунистических газетах Гамбурга.
К тому времени произошли два события, предопределившие развитие Германии более чем на десятилетие.
28 июня 1919 г. Германией был подписан мирный договор в Версале, привёдший к переделу мира победителями и заложивший основы для его пересмотра вооружённым путём. Германия лишалась всех ранее ею приобретённых территорий как в Европе, так и в других частях света.
Согласно этому договору, левый берег Рейна и 50-километровая полоса на правом берегу Рейна демилитаризировались, но оставались в составе Германии и под её суверенитетом. В течение 15 лет ряд пунктов этой зоны должен был находиться под оккупацией союзных войск.
Франция вступала во владение Саарским угольным бассейном (точнее, угольными копями этого бассейна) на 15 лет. В течение этого периода Саарский бассейн должен был управляться комиссией Лиги наций. Через 15 лет народный плебисцит должен был решить дальнейшую государственную принадлежность этого региона.
Германия обязалась признать полную независимость Польши и отказаться в её пользу от части Верхней Силезии. Германия уступала свои права на территорию Данцига и его округа. Мемель отделялся от Германии без установления государственной принадлежности (был передан Литве в 1923 г.). Эльзас и Лотарингия возвращались под французский суверенитет со дня перемирия. Германия признавала независимость всех территорий, входивших в состав бывшей Российской империи к 1 августа 1914 г., а равно отмену как Брест-Литовского, так и всех других договоров, заключённых ею с советским правительством.
Версальский договор регулировал и вопрос о правах Германии в Китае. Германия отказывалась в пользу Китая от всех привилегий и преимуществ, вытекавших для неё из прежних германо-китайских договоров. Германия передавала Великобритании принадлежавшее ей имущество на территории британской концессии в Кантоне. Германия отказывалась в пользу Японии от всех прав и привилегий на территории Цзяочжоу, от железных дорог, копей и подводных кабелей, которые Германия приобрела «…в силу договора с Китаем от 16.III.1898 и от всяких иных актов, касающихся Шаньдунской провинции».
Версальский договор устанавливал вину Германии и её союзников за развязывание войны 1914–1918 гг. Размер убытков, которые Германия обязана возместить, должен был быть установлен Репарационной комиссией.
Германская армия не должна была превышать 100 тыс. человек и служить исключительно для поддержания порядка внутри страны. Офицерский корпус в этой армии был ограничен 4 тыс. человек. Оружие (по строго определённой номенклатуре) могло производиться лишь на определённых заводах, находившихся под контролем союзников. Ввоз в Германию оружия и военных материалов запрещался. Всеобщая воинская повинность отменялась. Воспрещалось обладание тяжёлой артиллерией свыше установленного калибра и танками. Германский военно-морской флот интернировался (летом 1919 г. он был пущен ко дну своими собственными экипажами). В будущем Германии разрешалось иметь ограниченное количество боевых кораблей.
Это далеко не полный перечень Версальского мирного договора, состоявшего из 440 статей и одного протокола. В каждом пункте – Германия «отказывалась», «признавала», «возвращала» и т. д. Германия не то что была поставлена на колени, она была раздавлена.
Версальский договор был намного «похабнее» Брестского мирного договора. Этот договор лишил Германию более ¾ залежей железной руды, 1/3 угля, 15 % посевной площади зерновых культур. Версальский договор вынудил Германию в последующем вывести за пределы страны значительное количество материальных ценностей. Страна была лишена перспектив мирного социально-экономического развития. Был заложен мощный фундамент грядущим социальным катаклизмам. И социальные потрясения следовало ожидать уже в ближайшем будущем.
В 1919 г. в стране появились десятки добровольных вооружённых корпусов – «фрайкоров», состав которых рекрутировался из 200 тысяч безработных капитанов и лейтенантов рейхсвера. Кроме фрайкоров размножились традиционные для Германии «юношеские союзы» и «фёлькишские» (народные) организации с националистической и антисемитской окраской. Все они стали питательной средой для возникновения и национал-социалистических и национал-большевистских объединений.
На этом фоне широкого националистического брожения путём переименования Рабочей партии Германии («Deutsche Arbeiterpartei») в феврале 1920 года возникла Национал-социалистическая рабочая партия Германии (НСДАП – по аббревиатуре немецкого названия «Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei»), в короткое время вобравшая в себя и подчинившая своему влиянию разнообразные слои немецкого общества, привлечённые боевой и ясной идеологией, а также безукоризненной организацией партии. С самого начала в идеологии НСДАП присутствовала яркая социалистическая составляющая. В мае 1919 г. центральный орган Рабочей партии Германии газета «Мюнхенер Беобахтер», сообщала, что её текущие тенденции «укладывались в рамки требований других левых партий». Особенно сильные социалистические тенденции среди партийцев проявлялись на Северо-Западе Германии и в Рурской области. Но лишь с середины 1920-х годов оформилась левое крыло НСДАП, соперничавшая с мюнхенским руководством партии.
Существовавший наряду с национал-социализмом, национал-большевизм[249] возник в Веймарской Германии как синтез правого национализма, уязвлённого Версальским договором, французской оккупацией и еврейским доминированием в экономике и политике, с революционным пролетарским социализмом. Национал-большевизм стремился под красным флагом социальной революции, в военном союзе с Советской Россией решить национальные проблемы Германии. Его сторонники надеялись, что большевизм в Германии не будет носить ярко выраженный деспотический характер, если придёт к власти при поддержке состоятельных и образованных людей.
С приходом к власти в Германии национал-социалистов были ликвидированы и организации, имевшие отношение к национал-большевизму и лево-национал-социалистическая фракция НСДАП. Часть руководителей этих организаций были физически устранены, отдельным лицам позволили эмигрировать.
Одним из таких эмигрантов стал Стеннес[250], второе лицо в партии до 1932 г. Ему позволили выехать в 1934 г. в Китай, где по контракту стал работать в группе военных советников при гоминьдановском правительстве. Вскоре стал начальником личной охраны и разведки Чан Кайши, а с 1939 г. советским агентом ОГПУ под псевдонимом «Друг». Стеннес оговорил за собой право передавать поступавшую к нему информацию американцам, англичанам и французам и позиционировал себя как германский националист.
Вальтер Стеннес был знаком с Рихардом Зорге и начало этому знакомству было положено ещё в Германии. Ну а пока, в начале 20-х годов, бывшие военные, бывшие солдаты, унтер-офицеры и офицеры, люди из разных социальных слоёв общества искали себе место в борьбе за новую Германию среди разных политических партий и движений, нередко переходя от одной партии в другую. Бывших фронтовиков объединяло в какой-то степени чувство воинского братства, которое они сохранили, невзирая на политическую окраску.
По меткому определению В. И. Ленина, Версаль создал для Германии условия, невозможные для существования. «И при таком положении Германия, естественно, толкается на союз с Россией… Единственное для неё средство спасти себя – только в союзе с Советской Россией, куда она и направляет свой взгляд… Немецкое буржуазное правительство бешено ненавидит большевиков, но интересы международного положения толкают его к миру с Советской Россией против его собственного желания». Приведённые выше слова произнесены В. И. Лениным 21 декабря 1920 г. на VI Всероссийском съезде Советов. А за полгода до этого начальник управления сухопутных сил рейхсвера генерал Х. фон Сект[251] в памятной записке по «русскому вопросу» подчеркнул, что, по его мнению, именно в развитии отношений с Россией «…лежит единственная надежда на будущее Германии».
Советская Россия также была заинтересована в сотрудничестве с Германией по ряду причин внешнеполитического, экономического и военного характера.
Советская республика после окончания Гражданской войны остро нуждалась в хотя бы временном союзнике, который усилил бы её позиции в условиях дипломатической блокады РСФСР государствами Антанты. Очевидная бесперспективность политики «военного коммунизма» поставила на повестку дня задачу развития экономических связей с передовыми капиталистическими странами. Естественным союзником в этой области могла стать только Германия. Тяжёлое состояние военной экономики делало Советскую Россию заинтересованной в получении военно-технической помощи из Германии и использовании передового немецкого военного опыта.
Первые неофициальные контакты с немецкими представителями по вопросу политических и военных связей состоялись уже в 1919 г. по линии репатриации военнопленных, а также через К. Б. Радека и Энвер-пашу, бывшего военного министра Турции, игравшего в то время роль посредника между Москвой и Берлином.
31 июля 1919 г. Учредительное собрание приняло в Веймаре конституцию Германии. Страна стала парламентской республикой (Веймарская республика), состоявшей из 15 земель (республик) и трёх «вольных городов».
Однажды в Гамбурге Зорге посетил знаменитый социалист Шейдеман. С момента своей отставки с поста главы германского правительства в июне 1919 г. (отказался подписать Версальский договор) он фактически перестал играть активную политическую роль, так как руководство социал-демократической партией перешло в другие руки. Филипп Шейдеман спросил, не хочет ли Рихард как потомок Адольфа Зорге примкнуть к их движению. Но Рихард, по его словам, «решительно» отверг сделанное предложение.
Осенью 1919 г. Зорге переезжает в Аахен, где получает по протекции доктора Герлаха, возглавлявшего с весны того же года кафедру экономических наук Высшей технической школы, должность ассистента. Здесь 15 октября 1919 г. Рихард Зорге становится членом Коммунистической партии Германии, созданной менее года назад.
Левобережье Рейна, где находился Аахен, продолжало оставаться оккупированным странами-победительницами, и оккупационные власти запрещали там деятельность компартии. Поэтому Зорге создавал для властей видимость, что партийную работу он ведёт как член НСДПГ.
Днём он работал на кафедре, вечерами в доме супругов Герлахов вёл обучение коммунистических кадров, занимался пропагандой среди шахтёров и участвовал в руководстве местным отделением компартии. Зорге пишет Корренсу: «Люди хорошо слушают меня. Если бы они догадывались, сколько, собственно, мне лет! К счастью, мне почти всегда дают лет на пять больше, так что они мирятся с зелёным учёным мужем там, на кафедре».
И в том же письме несколько фраз, характеризующих целеустремлённость, кипучую энергию и научную хватку Рихарда: «В следующем семестре с головой уйду в новую, более серьёзную проблему, чтобы как следует развить кое-какие мысли, которые меня занимают. Если удастся, то это будет работа на соискание звания доцента. Собственно говоря, я должен был бы заняться этим только года через три, но мне предложили попробовать написать работу уже сейчас, и, может быть, в один год… Ты видишь, люди, главным образом мой профессор, имеют всевозможные планы на мой счёт. Надеюсь, что не перечеркну расчеты этих добрых людей поступками. Я начинаю мало-помалу верить, что у меня есть все предрасположения стать доцентом. Однако это ещё не основание, чтоб стать оным…»
Все письма другу были написаны без помарок и поправок, на одном дыхании. Чёткий, энергичный и уверенный почерк – уже в нем чувствуется незаурядная натура Зорге.
В детстве у Рихарда выработалась потребность соответствовать определённому уровню жизни. В тюремных записках он без обиняков констатировал: «До войны я провёл достаточно благополучное детство, присущее классу зажиточной буржуазии. Наша семья не испытывала никаких материальных затруднений».
С тех пор Зорге неуклонно ориентировался именно на такой жизненный стандарт. В 1920 г., когда вся Германия голодала и переживала все «радости» галопирующей инфляции, он писал своему другу Эриху Корренсу: «Зарабатывать я сейчас могу столько, что я с моей невзыскательностью могу жить хорошо и порядочно. Моё жалованье повысили; кроме того, я в разных местах получаю гонорар за мои статьи». В неизменном материальном благополучии Рихард Зорге была и ещё одна, невидимая сторона, которая, однако, чётко отделяла его положение от жизни «товарищей по партии»: благодаря доле наследства, полагавшейся ему после смерти отца, Рихард Зорге имел возможность держаться «на плаву». Его имущественный статус проявлялся и в привычках и пристрастии к дорогим вещам.
Зельма Габелин, близко знавшая Рихарда в тот период времени, отзывалась о нём так: «Рихард Зорге был очень элегантным мужчиной. Буржуазные люди – по тогдашним понятиям – даже не предполагали, что он коммунист. Он был чрезвычайно внимателен к другим людям и обладал большим искусством слушать. Очень весёлый, имевший всегда наготове анекдоты и шутки, он был очень, очень молод. В то время по сравнению с нынешним мужчины лет двадцати шести, двадцати семи были уже стариками. Он был не таков… Он был чрезвычайно симпатичным».
Уже весной 1920 г. в Германии был совершён контрреволюционный переворот. Возглавившие переворот генералы Э. Людендорф, В. Лютвиц, адмирал Тирпиц и крупный помещик Вольфганг Капп, связанный с промышленными и финансовыми кругами страны, выступили против мирного соглашения с Антантой, за реставрацию монархии и за полную ликвидацию демократических завоеваний пролетариата. 13 марта войска, примкнувшие к восставшим, вошли в Берлин. Правительство было объявлено низложенным, а парламент – распущенным. Эти события получили впоследствии название Капповского путча. В ходе борьбы против путча по инициативе компартии Германии были созданы первые пролетарские сотни (в последующем они представляли собой форму организованной рабочей самообороны). Всеобщая забастовка более чем 20 млн германских трудящихся и боевые успехи созданных коммунистами вооружённых отрядов, и в особенности рурской Красной армии, позволили ликвидировать Капповский путч в течение четырёх дней.
Зорге принимал активное участие в этих событиях, входя в забастовочный комитет и занимаясь организацией вооружённых рабочих отрядов. Однако это ещё не означало поражение реакции. И в конце марта 1920 г. ректор Высшей технической школы, получив уведомление полиции о том, что ассистент Зорге являлся одним из организаторов забастовки, уволил его с работы. Таким образом, кипучая деятельность Зорге на партийном поприще не осталась незамеченной – его имя уже проходит по документам полиции.
И в этот момент Зорге решился на неожиданный для всех шаг. Он не стал подыскивать работу в другом университете, а по указанию партии пошёл работать чернорабочим на шахту. «По согласованию с партией я активнее стал работать среди шахтёров. При этом, трудясь в угольных районах Аахена, я мог покрывать и свои расходы на жизнь. Не вызывая подозрений о своём членстве в партии, я нанялся разнорабочим на шахту недалеко от Аахена. Работа была тяжёлой, а из-за последнего ранения, полученного мной на фронте, она порой становилась просто невыносимой. Однако я не отступил от своего решения. Опыт работы шахтёром был очень ценен для меня, ничуть не уступая опыту, полученному мною на фронте. К тому же моя новая работа отвечала интересам партии», – писал Зорге в камере токийской тюрьмы.
Невероятно, но факт. Интеллектуала и инвалида войны отправляют работать чернорабочим на шахту. Другого применения доктора наук будто бы найти было просто невозможно. Не выдерживает никакой критики одно из объяснений, что он скрывался от преследований полиции (здесь же рядом с Аахеном, где работал в Высшей технической школе). Удивительно, как только его взяли на физическую работу! Не убедительно и объяснение, что именно таким образом Рихард смог обеспечить своё существование.
На рудниках Рура и голландской провинции Лимбург Зорге проработал 11 месяцев. Его деятельность в рабочей среде вскоре принесла плоды. На первой шахте, где он трудился, им была создана коммунистическая ячейка. Когда Рихард почувствовал, что ячейка «встала» на ноги, он перешёл на другую шахту и организовал ячейку там. И ещё раз сменил шахту с той же целью. Но попытка перенести партийную работу на угледобывающий район Голландии провалилась. Подпольная деятельность Зорге была раскрыта, а он сам уволен и депортирован из страны. Дальше в Руре оставаться было бессмысленно, так как он уже был «засвечен».
В марте 1921 г. на фабриках и заводах Средней Германии были введены наряды полиции, которые проводили обыски, сопровождавшиеся избиением рабочих. В ответ по призыву компартии рабочие Мансфельда объявили забастовку, переросшую в ряде мест в вооружённую борьбу с полицией. В Мансфельдском округе были сформированы партизанские отряды. Мартовское выступление рабочих Средней Германии было жестоко подавлено; активность КПГ была парализована.
Из обнаружившейся в мартовские дни недооценки предпосылок вооружённого восстания партия построила особую теорию для будущих своих выступлений – «теорию наступления». Один из руководителей компартии Германии, впоследствии названный «левым» и «ультралевым» и исключённый из её рядов, Аркадий Маслов[252] писал в журнале «Коммунистический интернационал»: «Если спросить, что было нового в мартовском выступлении, то на это приходится ответить следующее: как раз то, что порицают наши противники, а именно, – что партия вступила в бой, не заботясь о том, кто за ней последует».
Таким образом, это теоретическое обоснование наступательной политики партии было попыткой оправдать всякое наступление, совершенное независимо от наличия объективных и субъективных предпосылок для него. В тот момент объективные предпосылки сводились, прежде всего, к завоеванию большинства рабочего класса. В. И. Ленин в своём выступлении на III конгрессе Коминтерна (22 июня – 12 июля 1921 г.) подчеркнул: «Эта теория („теория наступления“. – Авт.) в применении к мартовскому выступлению в Германии в 1921 г. была неверна, но вообще-то теория революционного наступления отнюдь не ложна».
Таким образом, закладывались двойные стандарты. В случае поражения выступлений пролетариата искали виновных и находили тому теоретическое обоснование. А в случае победы, победителей не судили. Подобный подход обосновывал войну с «уклонами», прикрывая, по сути, внутрипартийную борьбу за власть, в ходе которой проигравших добивали – исключали из ЦК, изгоняли из рядов коммунистических партий. Подобная ситуация насаждалась в зарубежных компартиях из Исполкома Коминтерна и являлась отражением процессов, происходивших в ИККИ. Более того, изначально в руководстве компартий закладывался страх перед обвинениями в различных уклонах, сковывая изначально активность коммунистических лидеров.
В начале мая 1921 г. государства Антанты сформулировали, наконец, план выплаты репараций Германией. Общая сумма германских платежей была определена в 132 млрд марок с немедленной уплатой первого взноса в 1 млрд марок. Эти условия были навязаны Германии ультиматумом, приведшим к правительственному кризису. К власти пришёл кабинет во главе с деятелем католической партии «Центра» Й. Виртом, который вынужден был проводить политику выполнения обязательств, наложенных на Германию Версальским договором.
Выплата странам Антанты первого миллиарда марок в конце августа 1921 г. уже привела к такому потрясению на денежном рынке, что курс доллара, равнявшийся в первой половине 1921 г. около 60 марок, подскочил к концу года до 190 марок. Для взноса этого миллиарда Германии пришлось заключить на крайне тяжёлых условиях краткосрочные займы в Швейцарии и Голландии, заложить запас серебра Государственного банка и скупать на заграничных биржах золото и иностранную валюту, выбрасывая для этого в больших количествах бумажные марки. В декабре 1921 г. германское правительство вынуждено было обратиться с просьбой о моратории, который и был предоставлен в январе следующего года.
Из Лимбурга, в Голландии, по заданию партии Зорге отправился в землю Северный Рейн-Вестфалия – одну из крупнейших земель Германии. Там он вступил на журналистское поприще в газете «Бергише Арбайтерштимме», популярном органе компартии Золингена (под Кёльном), став одним из редакторов этого издания. Далеко не все статьи он подписывал своим подлинным именем, а использовал псевдонимы «Адомль», «Хайнце», «Петцольд» и «Зонтер».
Журналистскую деятельность Зорге совмещал с преподаванием в одной из партийных школ промышленного центра Вупперталь, читал лекции в народном университете города Олигс. Его курсы лекций «Философские основы общественных наук», «Курс экономики для фабричных советов» и, прежде всего, «Что необходимо знать о законе о фабричных советах» пользовались определённым успехом.
Среди рабочих 19-го и 20-го округов КПГ имя доктора Зорге (партийный псевдоним «Роберт») получило известность, поэтому он и был избран делегатом на Йенский съезд КПГ, проходивший с 22 по 26 августа 1921 г. Съезд признал правильной критику мартовского выступления в Средней Германии, данную III конгрессом Коминтерна.
Подлинные интересы Зорге были связаны не с партийной и организационной работой, а с публицистической и исследовательской деятельностью. Вскоре после возвращения с Йенского съезда Зорге завершил работу над своей первой монографией, названную им «Роза Люксембург. Накопление капитала. Популярное изложение Р. И. Зорге»; монография вышла в свет в 1922 г. в Золингене.
В «Тюремных записках» Зорге назвал свой первый теоретический труд «памфлетом», «в котором критиковал её (Розы Люксембург. – Авт.) теорию». Зорге критически оценил свою первую книгу, отметив, что «…мои методы обращения с трудными вопросами были грубыми и незрелыми». Поэтому по прошествии почти двух десятилетий Рихард Зорге был рад, что не осталось ни одного экземпляра книги, которая была сожжена нацистами. Здесь он ошибался – его книга была опубликована на русском языке в 1924 г. в Харькове.
Помимо прочего в Золингене произошли перемены и в личной жизни Рихарда: в 1921 г. он стал жить гражданским браком с Кристиной Герлах, супругой своего профессора Курта Герлаха, который к этому времени был неизлечимо болен и знал, что дни его сочтены.
К тому времени молодые люди уже несколько лет были знакомы друг с другом. Ради брака с Рихардом Кристина развелась со своим прежним мужем и стала Зорге-Герлах. Сама она писала об этом периоде спустя несколько десятилетий: «Ика никогда ни на чём не настаивал, люди сами тянулись к нему – и мужчины, и женщины. У него был глубокий пронизывающий взгляд, привлекающий к себе и от которого нигде, казалось, нельзя скрыться. Если женщина попадала в обозримое им поле, она была уже в его плену. В плену лёгком, туманном, обаятельном». В разладе сама с собой, и, по её словам, разрываясь от любви к обоим, Кристина уехала к мачехе в Южную Германию. А Зорге и профессор Герлах продолжали оставаться друзьями даже после того, как последний узнал об отношениях своей жены с Рихардом.
Кристина родилась 27 октября 1887 г. в Мюнхене. Её отец был географом-геологом и умер в 1912 г. А умершая в 1891 г. мать работала бухгалтером в одном из мюнхенских кафе. Кристина окончила гимназию, а затем университет. В 1918 г. она вступила в Независимую социал-демократическую партию Германии, а в 1919 г. – в только что образованную Коммунистическую партию Германии.
В интеллектуальном отношении Кристина не уступала Рихарду. В 1922 г. она, не без его помощи, защитила в Кёльнском университете диссертацию на соискание учёной степени доктора социологических наук на тему: «Лев Толстой как социальный политик» (Leo N. Tolstoi als Sozialpolitiker). «Просто удивительно, как его острый ум мгновенно схватывал самую суть», – писала о периоде работы над своей диссертацией Кристина.
После того, как Зорге привёл в дом женщину, с которой у него не были оформлены отношения, против него началась настоящая травля. Дошло до того, что их потребовали выселить из Золингена, где они жили. Прокуратура города, в свою очередь, возбудила против Рихарда дело о якобы незаконном ношении им докторского титула, его даже несколько раз вызывали на допрос. Этим дело и ограничилось, но из Золингена надо было уезжать.
По рекомендации партии Зорге и Кристина осенью 1922 г. переехали во Франкфурт-на-Майне, где, судя по всему, и зарегистрировали свой брак.
Во Франкфурте той же осенью 1922 г. было создано Общество социальных исследований, номинальным председателем которого стал Герман Вайль-старший, фактическим же руководителем являлся его сын, Феликс Вайль. Соучредителями общества выступили Рихард Зорге, Курт Альберт Герлах, Макс Хоркхаймер и Кете Вайль.
Герман Вайль являлся владельцем крупной зерноторговой компании в Буэнос-Айресе. Во время войны он расширил сферу своей предпринимательской деятельности за счёт военных поставок, торговли мясом и спекуляцией земельными участками. Сын миллионера, Феликс Вайль, в 1920 г. защитил докторскую диссертацию на факультете экономики и общественных наук Франкфуртского университета и был связан с Коминтерном. В 1920–1921 гг. в ходе своего пребывания в Аргентине он по прямому поручению Зиновьева занимался созданием компартии в этой стране. В начале 1920-х Феликс свёл отца через Клару Цеткин с находящимся в Берлине Радеком. Следствием этого знакомства стало соглашение об участии компании Вайля-старшего в импорте украинского зерна в обмен на финансовое обеспечение издания международного собрания сочинений Карла Маркса и Фридриха Энгельса в Германии. Феномен сотрудничающего с компартией миллионера не был единичным. Достаточно вспомнить Арманда Хаммера, шведского «красного банкира» Улофа Ашберга.
Общество социальных исследований явилось отправной точкой для создания при факультете экономики и социальных наук Франкфуртского университета Института социальных исследований, ставшего «колыбелью западного марксизма». При этом институт оставался организационно и финансово независимой структурой. Финансирование его деятельности на первых порах осуществлял уже упомянутый Герман Вайль, а в последующем его сын Феликс.
Марксистский, идеологический, а значит – и политический, характер деятельности будущего Института социальных исследований был тогда очевиден только для его непосредственных организаторов – для внешних инстанций речь шла исключительно об академическом освоении ранее неисследованных областей в социальных науках. Следует отметить, что объяснительная записка Курта Альберта Герлаха и Феликса Вайля о целях деятельности института не выходила (на словах) за рамки поставленной Вайлем-старшим задачи изучения современного положения социального вопроса, происхождения антисемитизма и истории рабочего движения в самом широком смысле.
Курт Герлах, сочетавший благополучную преподавательскую карьеру с мировоззрением «аристократического коммуниста», идеально подходил для должности директора Института социальных исследований. Однако он умер в октябре 1922 г. из-за обострения диабета в возрасте 36 лет, и первым директором института стал австрийский марксист Карл Грюнберг.
В качестве причин, сделавших возможным открытие Института социальных исследований, помимо средств Германа Вайля и наличия подходящей кандидатуры профессора левосоциалистических взглядов на пост директора, исследователи выделяют позицию социал-демократически ориентированного прусского Министерства науки, культуры и народного образования. Существенную роль сыграли и те обстоятельства, что сам Франкфурт-на-Майне являлся городом со второй по величине после Берлина еврейской общиной, самым высоким процентом еврейского населения и давними традициями меценатства.
В 1921 г. страны Антанты предложили Советскому правительству принять участие в международной конференции для урегулирования спорных вопросов, связанных с экономическими претензиями Запада к России. В случае их принятия европейские страны обещали официально признать Советскую Россию. В открывшейся в апреле 1922 г. Генуэзской конференции участвовало 29 государств – Россия, Англия, Франция, Германия и др.
В ходе конференции советскому правительству удалось заключить Рапалльский договор 1922 г. с Германией. Со стороны России (РСФСР) договор был подписан Георгием Чичериным, со стороны Германии (Веймарская республика) – Вальтером Ратенау. Рапалльский договор предусматривал немедленное восстановление в полном объёме дипломатических отношений между РСФСР и Германией (ст. 3). Стороны взаимно отказывались от претензий на возмещение военных расходов и невоенных убытков и договаривались о порядке урегулирования разногласий между собой. Германия признавала национализацию германской государственной и частной собственности в РСФСР и отказывалась от претензий, вытекающих из мер, принятых «РСФСР или её органами против подданных Рейха или их частных прав, при условии, что правительство РСФСР не удовлетворит аналогичные требования третьих государств» (ст. 2).
Оба правительства также выразили согласие, «что принцип режима наибольшего благоприятствования должен применяться к общему правовому статусу членов одной части на территории другой части и к общему регулированию взаимных торгово-экономических отношений» (ст. 4).
Договор был заключён без указания срока. По соглашению, подписанному 5 ноября 1922 г. в Берлине, он был распространён на другие советские республики.
Рапалльский договор означал окончание международной дипломатической изоляции РСФСР. Для России это был первый полномасштабный договор и признание де-юре как государства, а для Германии первый равноправный договор после Версальского мира.
Незыблемость положений Рапалльского договора 1922 г. была подтверждена Берлинским договором 1926 г.
В течение 1922 г. в правящих кругах Германии всё более укреплялись элементы, настаивавшие на саботаже репарационных платежей. До 1923 г. Германия смогла уплатить странам Антанты репараций деньгами только 1700 млн марок золотом и поставками – 3634 млн марок золотом. В стране не хватало хлеба, чтобы прокормить население. Из-за границы приходилось ввозить не только железную руду, но и уголь. Государственный долг вырос многократно по сравнению с 1914 г. Материальное положение пролетариата было ужасным: потребление хлеба упало на 41 %, картофеля – на 36 %, мяса – на 63 %, сахара – на 26 %. Страна катилась к экономическому банкротству.
В ноябре 1922 г. было образовано новое правительство «малой коалиции» (без социал-демократов) под руководством В. Куно, которое взяло курс на прекращение уплаты репарационных платежей. Воспользовавшись этим, Франция и Бельгия в январе 1923 г. оккупировали Рурский бассейн.
Лейпцигский съезд компартии Германии (28 января – 1 февраля 1923 г.) проходил в обстановке ожесточённой борьбы с левой оппозицией, во главе которой стояли Аркадий Маслов, Рут Фишер[253] и Эрнст Тельман[254]. Основные разногласия оппозиции с большинством партии сводились к вопросу о тактике единого фронта и о лозунге рабочего правительства. Левая оппозиция рассматривала понятие рабочего правительства как синоним пролетарской диктатуры, что решительно отвергалось партийным большинством во главе с Генрихом Брандлером[255] и Августом Тальгеймером[256].
Существовали также разногласия по вопросу об условиях, при которых компартия может пойти на образование рабочего правительства вместе с социал-демократией. Спустя шесть лет, в 1929 г., в первом издании Большой советской энциклопедии будет написано: «В то время как в порядке дня стояла задача подготовки и развертывания непосредственной борьбы за власть, и компартии необходимо было выступить подлинным авангардом быстро революционизирующихся масс, Лейпцигский съезд совершенно не понял наступившего перелома в соотношении классовых сил…» Вспоминая этот период внутрипартийной борьбы, Зорге напишет в «Тюремных записках», что он «…был втянут в ожесточённые политические дискуссии».
Правительство Куно объявило кампанию «пассивного сопротивления», призвав население Рура к невыполнению распоряжений оккупантов, отказу от работы на шахтах и заводах, продукция которых предназначалась для Франции и Бельгии.
22–28 февраля 1923 г. в Москве находилась большая группа представителей Рейхсвера во главе с начальником Генштаба генералом О. Хассе. Они вели переговоры с высшим руководством Красной Армии (Э. Склянский, П. Лебедев, Б. Шапошников, Г. Чичерин, А. Розенгольц и др.). На этих переговорах обсуждались в сущности два основных вопроса: 1) о поставках вооружения немецкой стороной для Красной Армии, в чём, прежде всего, было заинтересовано руководство РККА; 2) о совместных боевых операциях Рейхсвера и Красной Армии против Польши, в чём наибольший интерес проявляла германская сторона. Переговоры не достигли ожидаемых результатов. Как выразился Г. Чичерин, «гора родила мышь». Однако вопрос о военной помощи Германии со стороны СССР весьма волновал германское руководство. В начале марта 1923 г. германский посол в СССР граф У. фон Брокдорф-Ранцау вновь поставил вопрос перед Г. Чичериным: поможет ли Советская Россия Германии в её борьбе против Франции, если Польша не предпримет против Германии никаких активных действий. Нарком иностранных дел заверил, что Россия не будет договариваться с Францией за счёт Германии. Камнем преткновения оказывался вопрос о поставках со стороны Германии вооружения в РККА.
Очевидно, именно этой ситуацией и было обусловлено направление командующего Западным фронтом М. Н. Тухачевского и ряда высокопоставленных командиров РККА (А. И. Виноградова, П. Дилакторского, В. Солодухина) с секретной миссией в Берлин с 15 по 29 марта 1923 г.
«Миссия» М. Тухачевского, видимо, была успешна. Об этом свидетельствует письмо генерала О. Хассе члену РВС СССР А. Розенгольцу[257] от 25 марта 1923 г., в котором он обещал РККА помощь военным снаряжением и вновь упоминал о предстоящей «освободительной войне».
Невзирая на то, что В. Куно являлся активным проводником курса на тесные военно-политические отношения с СССР и Красной Армией, коммунистическая партия Германии, поддерживаемая Исполкомом Коминтерна, заявила о себе как о противнике политики «гражданского мира», выдвинув лозунг: «Бейте Пуанкаре в Руре и Куно на Шпрее».
Средства на оплату «пассивного сопротивления» давало правительство, финансируя его и предоставляя огромные кредиты капиталистам на закупку угля за границей, заработную плату и т. д. Германское хозяйство пришло в полное расстройство. Курс марки с момента занятия Рура начал стремительно катится вниз: с 2 тыс. за доллар в декабре 1922 г. до 4 млн в начале августа 1923 г. Катастрофическое падение марки происходило и далее: 18 октября 1923 г. один доллар стоил 8 млрд марок.
В мае 1923 г. сотрудниками почти полностью завершившего своё формирование Института социальных исследований была проведена «Марксистская рабочая неделя» в Гераберге (Тюрингия). Непосредственным организатором недели выступал Рихард Зорге. Сохранилось едва ли не единственное документальное свидетельство этого мероприятия – приглашение на участие в нем за подписью Зорге, в котором содержалась программа встречи: «I. О способах истолкования проблем современного кризиса (вступительное слово – Людвиг); II. К вопросам метода (Лукач и Корш); III. Организационные проблемы марксистского исследования (Фогараши)».
Эдуард Александер («Людвиг») был редактором экономического отдела «Die Rote Fahne». Карл Корш и Дьёрдь («Георг») Лукач являлись основоположниками неомарксизма, т. е. интерпретировали учение Маркса в духе новейших веяний начала XX в.: неогегельянства, фрейдизма, философии жизни (а позднее – экзистенциализма и структурализма). Политические взгляды венгерского коммуниста Лукача, которого хорошо знал Рихард, основывались в 20-е годы на уверенности особой предначертанности пролетариата. Венгр Бела Фогараши к тому времени был уже известным философом-марксистом.
Бешеный темп обесценивания марки вызвал неслыханный рост цен, поголовное разорение мелкой буржуазии и такое обнищание рабочего класса, что в августе 1923 г. разразилась всеобщая забастовка, которая смела правительство Куно и привела к созданию правительства большой коалиции. Правительство возглавил лидер Немецкой народной партии Г. Штреземан.
13 августа 1923 г. он сформировал правительство большой коалиции с участием СДПГ и изменил внешнеполитический курс, отказавшись от односторонней «восточной ориентации» и приступив к поиску «модуса вивенди» с Францией. Уже 15 сентября 1923 г. вопреки настроениям Рейхсвера и его командования, германского послу в СССР было дано указание прекратить переговоры с советской стороной по «тесному» военно-политическому сотрудничеству и направить их в сугубо экономическое русло. 26 сентября «пассивное сопротивление» в оккупированном Францией и Бельгией бассейне Рура было прекращено.
В Москве, в свою очередь, верх взяли политики, которые выступили сторонниками иного пути развития двусторонних отношений, а именно – активной поддержки революции в Германии. Эти два события были вызваны резким обострением социально-политической обстановки в стране. Трудно было удержаться от соблазна не использовать складывавшуюся в стране революционную ситуацию и не связать с ней перспективы мировой социалистической революции в Европе.
Тем не менее, единства по данной проблеме у советского партийного и государственного руководства не существовало. Ещё 25 июля руководители Коминтерна Г. Е. Зиновьев и Н. И. Бухарин в ответ на запрос ЦК КПГ послали директиву, нацеливавшую немецких коммунистов на немедленное вооружённое столкновение с властями. Эта директива была задержена К. Б. Радеком и О. В. Куусиненом, а затем отменена решением Политбюро ЦК РКП(б).
31 июля Зиновьев писал Сталину: «Кризис в Германии назревает очень быстро. Начинается новая глава герм[анской] революции. Перед нами это скоро поставит грандиозные задачи, НЭП войдёт в новую перспективу. Пока же, минимум, что надо – это поставить вопрос 1) о снабжении нем[ецких] ком[мунистов] оружием в большом числе; 2) о постепенной мобилизации чел[овек] 50 наших лучших боевиков для постепен[ной] отправки в Германию. Близко время громадных событий в Герм[ании]».
И. Сталин в своих оценках был куда реалистичнее. 7 августа 1923 г. он ответил Зиновьеву: «…Должны ли коммунисты стремиться (на данной стадии) к захвату власти без с.-д., созрели ли они уже для этого, – в этом, по-моему, вопрос… Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадёт, а коммунисты её подхватят, они провалятся с треском. Это „в лучшем“ случае. А в худшем случае – их разобъют вдребезги и отбросят назад… По-моему, немцев надо удерживать, а не поощрять».
К середине августа Г. Е. Зиновьев подготовил тезисы, которые нацеливали КПГ на «неизбежность и необходимость в ближайшем будущем вооружённого восстания и решающего боя». Сталин, неделей ранее, считавший, что не следует поощрять революционный пыл германских коммунистов, в замечаниях к зиновьевскому документу не выдвинул принципиальных возражений. Он акцентировал внимание, с одной стороны, на вероятность войны революционной Германии и Советской России по крайней мере с Польшей и Францией, с другой – на взаимоотношениях с социал-демократами. «Нужно ясно сказать немецким коммунистам, что им одним придётся взять власть в Германии», – писал И. В. Сталин.
В связи с приездом в Москву делегации компартии Германии было созвано экстренное заседание Политбюро ЦК 21 августа 1923 г. На нем Л. Троцкий, оценивая перспективы развития революционной ситуации в Германии и опираясь на выводы специалистов, выразил мнение, что Германскую Коммунистическую партию «характеризует её военное бессилие». «Доклады военного спеца, о которых я говорю, проникнуты тем, что мы будем не готовы к революции. Тот же доклад с чисто военным чутьём говорит о том (и это верно), что революция – дело ближайших месяцев или даже ближайших недель».
К. Радек также «отозвался с большими сомнениями о пригодности германской коммунистической партии к роли гегемона». Он опасался и непригодности «будущих членов германского совнаркома, импортированных из Москвы», боялся, что «московские товарищи, склонные направлять каждую революцию по образцу российской, не смогут дать пригодных для германской обстановки директив». По мнению К. Радека, «в Германии сейчас не коммунизм придёт после фашизма, а фашизм после коммунизма. Мы удержать массы не можем». Он считал, что «не только не надо входить в столкновения с фашистами, но надо всячески избегать их, пока экономическая обстановка не разложит фашизм».
Более того, Радек не исключал и временного союза с национал-социалистами. У К. Радека ещё с 1919 г. были доверительные отношения с генералами из близкого окружения Э. Людендорфа. Последний в 1923 г. считался одним из лидеров молодой НСДАП наряду с Гитлером. Эти близкие политические и личные контакты отчасти объяснял и сам К. Радек. Он считал, что «немецкая социал-демократия гораздо опаснее для нас, чем националисты». «Она (социал-демократия. – Авт.), – отмечал Радек, – отнимает у нас рабочие массы, без которых мы не можем раскачать революционного движения в Германии. Националисты сыграют положительную роль. Они мобилизуют большие массы и бросят их на Рейн против французского империализма вместе с первыми красногвардейскими отрядами немецкого пролетариата». Данная позиция не нашла поддержки в Политбюро ЦК РКП(б).
«Лучшие представители левых и правых, – вспоминал один из лидеров левых национал-социалистов О. Штрассер об обстановке летом и осенью 1923 г., – могли бы составить прекрасный союз. В попытках прийти к взаимному согласию не было недостатка, но все они оказались иллюзорными и безрезультатными. Последняя подобная попытка, предпринятая по инициативе Гитлера, провалилась, как и все остальные. Я хорошо помню неудачное сближение между Гитлером и Третьим Интернационалом. Депутат-националист граф фон Ревентлов, который вскоре стал ярым поклонником Гитлера, выпускал тогда правую „Reichswacht“ (Рейхсвахт»), а Радек из Третьего Интернационала «Rote Fahne» («Роте Фане»). При активном посредничестве нацистской партии эти двое нашли общий язык и договорились о сотрудничестве. Даже лозунги были доведены до максимального смыслового единства. Лозунгом Коминтерна был: «Война Штреземану и Пуанкаре!», а лозунгом нацистов и националистов – «Война Пуанкаре и Штреземану!».
В принятом 22 августа постановлении Политбюро ЦК РКП(б) констатировалось следующее: «На основании имеющихся в ЦК материалов, в частности, на основании писем товарищей, руководящих германской компартией, ЦК считает, что германский пролетариат стоит непосредственно перед решительными боями за власть». В связи с этим делался вывод, что «…вся работа, не только ГКП и РКП, но и всего Коммунистического интернационала, должна сообразовываться с этим основным фактом».
В случае прихода КПГ к власти и как следствие этого аннулирования Версальских договорённостей, интервенция в Германию стран Антаны и, в первую очередь, Франции была неизбежна. В этой ситуации весьма вероятным было вмешательство Польши на стороне Франции, имея ввиду стремление Варшавы к территориальному приращению за счёт Восточной Пруссии. Тем не менее, на повестку дня, ставилась «революционная война» против Франции, в которой германские коммунисты, не располагая организованной вооружённой силой, и не рассчитывая даже на нейтралитет Рейхсвера, победить, никак не могли. Надежда была одна – на вооружённое вмешательство Красной Армии. Решался вопрос, как это осуществить, не испортив войной отношения с враждебной Польшей. Председатель РВСР Л. Троцкий уже в конце августа 1923 г. требовал от политического руководства занять определённую позицию по отношению к Польше, заключив договор о невмешательстве в дела Германии. Эту позицию он подтвердил и в письме к членам ЦК и ЦКК от 23 октября 1923 г., считая, что «политика в отношении Польши» должна вестись «в плоскости переговоров о транзите и военном невмешательстве». Сам по себе транзит был чреват войной между СССР и Польшей.
Вопрос советско-польских отношений обсуждался на заседаниях Политбюро 3, 11 и 18 октября 1923 г. На основании принятых решений, специальный советский представитель В. Копп, во второй половине октября 1923 г. отправившийся на переговоры с поляками, пытался «уговорить» польское правительство «предоставить свободный транзит по польским железным дорогам из советской России в Германию». Польскому руководству намекали и на то, что «возможен проход нескольких советских кавалерийских бригад в Германию через узкую полосу так называемого Виленского коридора, но что это отнюдь не явится враждебным по отношению к Польше актом». С советской стороны было оговорено: «Убытки населению будут немедленно покрыты, а вся операция продлится не дольше трёх дней. Формально поход будет самочинным актом, и ни советское, ни польское правительства не будут нести за него никакой ответственности». В обмен на согласие, польской стороне обещали «свободу рук» в Восточной Пруссии.
Так, одна авантюра порождала другую. Фантасмагорические планы переводились в реальную плоскость. Подобные переговоры к положительным результатам привести не могли. Оставалось идти с боями через Польшу на помощь революционной Германии.
План вооружённого выступления, принятый ЦК КПГ в сентябре 1923 г., в основном сводился к следующему. Пролетариат начинает выступление в Саксонии, поднимаясь на защиту «рабочего» правительства, в которое коммунисты должны были войти, и пытается использовать государственную власть в целях собственного вооружения. Одновременно под руководством компартии народные массы начинают борьбу по всей Германии. Всеобщая забастовка должна была перерасти во всегерманское вооружённое восстание. Весьма аморфный план вооружённого восстания. Из всего вышесказанного, как покажет развитие событий, удалось осуществить только вхождение коммунистов в правительство Саксонии.
Для руководства восстанием в Германии в конце августа была создана оперативная группа ЦК КПГ – Центральный революционный комитет («Копф»), который в начале октября переехал из Берлина в Дрезден.
21 сентября в Москве состоялось совещание ИККИ по германскому вопросу с участием представителей компартий Германии, Польши, Чехословакии, Франции и РКП(б). Выступивший на совещании сопредседатель ЦК КПГ Генрих Брандлер нарисовал слишком оптимистическую картину. Он явно преувеличил степень подготовленности КПГ к революционным боям, заявив, что пролетарские сотни насчитывают уже 250 тыс. человек и из них формируется 15 дивизий. Брандлер утверждал далее, что вопрос об оружии в основном решён. Захват власти ему казался делом лёгким и несомненным. Всего в рабочих боевых организациях по состоянию на октябрь 1923 г. насчитывалось 133 тыс. человек. Только от 10 до 20 % дружинников располагали огнестрельным оружием. В их распоряжении было всего 10–12 тыс. винтовок и 15–20 тыс. пистолетов.
Тем не менее, участники сентябрьского совещания приняли решение войти в «рабочее правительство Саксонии», «на деле провести вооружение 50–60 тысяч», а также «игнорировать генерала Мюллера» (назначен главнокомандующим рейхсвером в Саксонии). То же самое предлагалось сделать и в Тюрингии. По оценке участников совещания, положение в Германии было таково, что «…решающий момент наступит не позже, чем через четыре-пять-шесть недель».
Выступая на Пленуме ЦК КПГ в ноябре 1923 г. Эрнст Тельман скажет: «Мы очень серьёзно говорили в „М“, что нельзя играть с пролетарской революцией, если подготовка как политическая, так и военная не проведены как нужно. Брандлер говорил о дивизиях, а в действительности дело обстояло так плохо, что у нас даже не было возможности вооружить наших бойцов». Комиссией «М» («милитаристская») называлась Постоянная комиссия по работе в армии при Орготделе ИККИ. Представители так называемых «ультралевых» (ярлык «ультралевые» появился спустя несколько лет после описываемых событий) Рут Фишер и Аркадий Маслов потребовали поставить перед КПГ задачу борьбы не за рабочее правительство, а за диктатуру пролетариата в форме Советов. Зиновьев поддержал их призывы, которые позже будут названы «сектантскими и ошибочными».
Вернувшийся из Германии член РВС СССР и начальник снабжения РККА И. С. Уншлихт писал в своём отчёте от 29 сентября: «Реввоенсовет (Центральный революционный комитет. – Авт.) пока существует на бумаге. Нет ни политического, ни военного руководителя. Ни Брандлер, ни Вальтер (Ульбрихт – Авт.), не работают, а Гуральский[258] – лишь отрывочно». Представитель ИККИ А. Я. Гуральский под псевдонимом «Август Кляйне» с сентября 1921 г. находился в Германии (в 1923 г. введён в состав ЦК КПГ).
Отголоски выступления Тельмана, видимо, нашли свой отзвук в постановлении Политбюро ЦК РКП(б) от 4 октября. В тот день было принято решение послать в Германию «тт. Пятакова, Радека, Рудзутака и Куйбышева». Решение о включении в «четвёрку» Я. Э. Рудзутака не было выполнено из-за болезни последнего, а вместо В. В. Куйбышева в её состав был включён нарком труда В. В. Шмидт. Посылаемые товарищи должны были отдавать себе «…ясный отчёт в том, что главной опасностью в настоящий момент является несоответствие между революционной ориентировкой верхушки германской компартии, с одной стороны, и объективным положением и настроениями рабочих масс, с другой». Последующее развитие событий подтвердило правильность сделанных выводов.
Однако последующие фразы постановления Политбюро перечеркнули взвешенную оценку обстановки в Германии. Наиболее острой и неотложной задачей подготовки к восстанию была признана «…постановка перед верхушкой ГКП определенного срока и… подготовки восстания к этому сроку». И такой срок был назначен – «9 ноября с.г.», правда, с оговоркой, что этот срок является «лишь ориентировочным» и вопрос окончательного выступления должен решаться на месте германской компартией. Допускалась возможность и назначения «решающего выступления» раньше предусмотренного срока. Разве одного месяца было достаточно, чтобы подготовить вооружённое выступление по всей Германии?! Следовало говорить о серьёзной подготовке к выступлению, а уже потом вести речь о его сроках.
Во исполнение решения Политбюро в сентябре в Германию была направлена в секретную командировку от Разведупра группа лиц. Критериями для их отбора являлись наличие опыта командования частями и соединениями в годы Гражданской войны, а также высшего военного образования, полученного уже в советское время. Двое из них, А. Ю. Гайлис (Валин) и Я. М. Жигур, окончили Военную академию РККА в том же году. В. А. Кангелари[259] выпустился из Военной академии за год до этого. Э. К. Эсбах[260] только начинал учиться в Военной академии РККА. Комдив В. Р. Розе[261] Военную академию им. М. В. Фрунзе окончил только в 1930 г. А. И. Гурвич, входивший в число командированных в Германию, в 1923 г. выпустился из Высшей военной школы связи. В состав группы вошли также командиры РККА Стецкий[262], Карпов[263], Медведев[264], Оханский[265] (данные об их военном образовании отсутствуют).
Решение о направлении в Германию группы советских военных инструкторов было явно запоздалым, учитывая оговорённый ориентировочный срок восстания, и опять-таки скоропалительным и неподготовленным. Рассчитывать на достижение положительного результата в течение месяца от столь ограниченного числа командиров, ни разу не бывавших в Германии и не знавших ни языка, ни специфики страны, было чистейшей авантюрой.
Командированные прибыли в Германию с советскими паспортами, где перешли на нелегальное положение. Причём переход этот далеко не для всех был подкреплён легализационными документами. Командиры РККА были распределены по провинциям в качестве военных инструкторов при областных комитетах Компартии Германии. В. Р. Розе оказался в качестве военного инструктора при ЦК КПГ и в последующем вошёл в состав так называемого Центрального революционного комитета и стал известен как «генерал Скоблевский».
А. Ю. Гайлис попал в Саксонию, где состоял военным инструктором при областном комитете партии. Он находился в подчинении Я. М. Жигура, который был назначен «главным инструктором по средней Германии, т. е. Саксонии, Тюрингии и Галле – Мерзебург».
27 сентября в стране было объявлено осадное положение (отменено в конце февраля 1924 г.). Все это только подстегнуло развитие событий, которые, казалось, были уже просчитаны руководством КПГ.
12 октября в Саксонии и 16 октября в Тюрингии были образованы коалиционные правительства из коммунистов и левых социал-демократов. Вошедший в состав правительства Саксонии руководитель КПГ Генрих Брандлер и член Президиума ИККИ Карл Радек вполне серьёзно видели в земельных правительствах реальный инструмент готовящегося восстания против центральной власти. Брандлер рассчитывал с помощью государственного аппарата завладеть оружием и развернуть борьбу под лозунгом защиты демократически избранного «рабочего правительства». В Саксонии оказались сконцентрированными более трети всех пролетарских сотен Германии. Коммунистическая фракция ландтага Саксонии потребовала вооружения пролетариата, рассчитывая вооружить от 50 до 60 тыс. человек. Однако времени на это руководителю компартии Германии отпущено не было, что не оправдывает его серьёзных просчётов в подготовке к вооружённому выступлению германского пролетариата.
Уже 13 октября правительство Штреземана приняло указ о чрезвычайных полномочиях, на основании которого генерал Альфред Мюллер, главнокомандующий рейхсвером в Саксонии, приказал распустить пролетарские сотни. Когда премьер-министр правительства Саксонии левый социал-демократ Эрих Цейгнер ответил отказом, было объявлено о введении частей рейхсвера в Саксонию. 16 октября Мюллер подчинил себе саксонскую полицию, под руководством которой, по идее правительства Цейгнера, эти сотни должны были действовать.
20 октября в Дрездене состоялось заседание оперативной группы ЦК КПГ «Копф», где был уточнён и окончательно утверждён план вооружённого выступления. Сначала должно было последовать объявление всеобщей забастовки по всей Германии. Далее через два дня, в ночь на 23 октября, рабочие Гамбурга должны были подняться на восстание в защиту Саксонии, подвергшейся нападению войск рейхсвера. Вооружённая борьба в Гамбурге должна была послужить сигналом к выступлению рабочих всей страны – перерастанию всеобщей забастовки во всегерманское вооружённое восстание. Тактический замысел, по мнению авторов плана, заключался в том, что восстание в Гамбурге дезориентирует имперское правительство, которое с тревогой ожидало «крупных беспорядков», прежде всего в Саксонии.
Восставшие рабочие Гамбурга должны были отвлечь часть войск рейхсвера, направлявших из Северной Германии в Саксонию и Тюрингию. Весьма неубедительное обоснование. Почему Гамбург, а не собственно Саксония (с её столицей Дрезденом), где руководитель компартии входил в правительство, и где имелось наибольшее число дружинников в пролетарских сотнях? Тем более что в Гамбурге, как показало развитие событий в ближайшие дни, были совершенно не готовы к выступлению. Странная логика: подносить спичку к пороховой бочке не у себя в Саксонии, где все под рукой, а за тридевять земель, где и спичек-то нет.
Впоследствии, критически анализируя план вооружённого выступления, Вальтер Ульбрихт[266] писал, что этот план «…предусматривал проведение восстания только в Средней Германии и приостановку железнодорожного движения в направлении Саксонии и Тюрингии». «В качестве опорного пункта восстания рассматривался Гамбург, – отмечал Ульбрихт, – но недооценивалось значение Рурской области и Берлина».
21 октября в Хемнице (под Дрезденом), в Саксонии, на совещании представителей организаций КПГ и партийных курьеров было оглашено принятое накануне решение Центрального ревкома о начале вооружённого восстания. И партийные курьеры разъехались по местам. В Гамбург отправился член ЦК КПГ Г. Реммеле[267]. Участники совещания не сомневались, что проходившая в тот же день, здесь же – в Хемнице, конференция фабрично-заводских комитетов, организаций компартии и других пролетарских организаций Саксонии примет решение об объявлении всеобщей забастовки, «как сигнала к началу борьбы». Однако когда Г. Брандлер от имени КПГ выступил с этим предложением, левые социал-демократы отказались поддержать его. В результате Брандлер снял своё предложение и после окончания конференции сообщил представителям организаций КПГ, что вооружённое восстание откладывается. Как потом скажет Радек, «…мы были слабы, партия была безоружна, нам грозило страшное поражение».
Коммунистам не удалось поднять германский пролетариат на всеобщую забастовку в поддержку саксонского «рабочего» правительства ни в одном из крупнейших промышленных центров страны. Потом это «списали» на происки социал-демократов.
Существует распространённая версия, что всех курьеров вернули назад, лишь один инструктор для Гамбурга Реммеле успел доехать до места назначения. Согласно этой же многократно тиражируемой версии, в Гамбург был послан второй курьер с новой директивой, но он прибыл туда, когда восстание уже началось. Какая-то насмешка над здравым смыслом – всех вернули, лишь один добрался. Версия не состоятельная, так как изначально планировалась, что восстание начнётся сначала в Гамбурге, а уже потом поднимется вся страна.
Развитие событий свидетельствовало о полной беспомощности руководства КПГ и появившихся совсем недавно советских военных инструкторов, комдивов и выпускников Военной академии, чрезвычайно далёких от вопросов нелегальной работы и конспирации. Как можно было не предусмотреть обыкновенные каналы связи – телефон, телеграф, если не с Реммеле, то с находившимся в Гамбурге Тельманом?!
События же в Гамбурге шли своим чередом. Не озаботившись получить подтверждение из Саксонии, Эрнст Тельман и его соратники приступили к претворению в жизнь разработанного ранее плана восстания. При этом, по словам Тельмана, они исходили из ленинского указания о том, что дружинники не должны ждать оружия, а вооружаться сами, более того, не ставить создание повстанческих отрядов в зависимость от наличия оружия. Главный упор в плане был сделан на внезапность восстания, на вооружение рабочих в результате одновременного нападения на полицейские участки города. Без этого нельзя было развернуть восстание, так как до начала боёв повстанцы имели в своём распоряжении всего 19 винтовок и 27 пистолетов, причём половина из них была в негодном состоянии. Однако и боевые силы повстанцев были невелики. Они состояли из небольшого числа пролетарских сотен, существовавших на некоторых предприятиях. Каждый такой отряд насчитывал в среднем 40–60 дружинников. Командиры избирались самими дружинниками. Пролетарские сотни не только были безоружны, но и плохо подготовлены в военном отношении. Поднимать пролетариат на вооружённую борьбу при такой расстановке сил – настоящее самоубийство. Восстание продолжалось несколько дней, с 23 по 25 октября, и, не найдя поддержки со стороны широких рабочих масс, было прекращено.
В эти дни Гайлис вместе с руководителем пролетарских сотен в Саксонии, председателем постоянного Военного совета при ЦК КПГ Эрнстом Шнеллером[268] выехал в Хемниц для инструктажа военных работников Южной Саксонии. Во время собрания, проводившегося в пивной в пригороде Хемница, появились солдаты рейхсвера во главе с лейтенантом, которые арестовали всех присутствовавших. Гайлис, по его собственным словам, как не имевший паспорта, попал в тюрьму, в которой содержался до марта 1924 г.
Спустя много лет, в июле 1937 г., Гайлис «признается», что именно в тюрьме он был «завербован» офицером рейхсвера с заданием – «главным образом, освещать состояние Красной армии и укрепиться в Разведывательном управлении РККА». «Сотрудничать» с японской разведкой Гайлис «начнёт», по его собственному «признанию», с 1932 г.
Арестован был не только Гайлис, в тюрьме оказался и Медведев, который и умер здесь.
29 октября Саксонское рабочее правительство было распущено. Спустя несколько дней пало коалиционное правительство левых социал-демократов и коммунистов в Тюрингии.
В эти дни Карл Радек направил письмо из Берлина в Политбюро ЦК РКП(б) и Исполком Коминтерна, в котором, оправдывая себя, обвинил руководство Компартии Германии в революционном позёрстве и неспособности заниматься практической подготовкой восстания. «Всё, что рассказывал Брандлер о состоянии вооружения, есть сущий вздор, – писал в Москву Радек. – Если бы мы знали, что в партии ничего не подготовлено для восстания, то мы бы в сто раз больше говорили о подготовке, чем о сроке. Мы все срок понимали как средство форсирования подготовки». «Они, – утверждал представитель Политбюро ЦК РКП(б) и ИККИ, имея в виду руководителей германской компартии, – ведут политику „на авось“ и приукрашивают её утверждением, что оружие нельзя купить, что оно добывается в бою».
Странно, что прозрение у кремлёвского представителя наступило только после разгрома Гамбургского восстания. В резолюции Исполкома Коминтерна об уроках германских событий 1923 г. говорилось: «Техническая подготовка: перестройка аппарата на борьбу за власть, вооружение, степень внутренней сплочённости сотен и т. д. – оказались минимальной. Слишком кратковременная и проделанная наспех техническая подготовка практически почти ничего не дала».
В целом, сказалась неадекватная оценка внутриполитической ситуации в Германии и очень плохая подготовка к событиям, которые впоследствии назовут «германским Октябрём». Назовут ошибочно, потому что, как такового «германского Октября» и не было. Имело место лишь изолированное и ограниченное по своим масштабам и времени выступление рабочих в Гамбурге.
Не на высоте положения оказался и Берлинский центр, учреждённый в конце 1921 г. под крышей полпредства РСФСР, который не смог дать правильную оценку внутриполитической ситуации и предупредить военное руководство о несостоятельности германских коммунистов в 1923 г. (руководитель Берлинского центра А. К. Сташевский[269], выступавший в качестве объединённого резидента Разведупра и ИНО ОГПУ).
Даже, если и предположить, что коммунистам удалось бы взять власть в свои руки, удержать бы они эту власть не смогли без вооружённой поддержки извне. Однако и в этом случае дальнейшие перспективы были бы весьма сомнительны.
8 ноября национал-социалисты предприняли в Мюнхене неудачную попытку произвести фашистский переворот (так называемый пивной путч), во главе которого стояли Гитлер и Людендорф. Этот путч не был поддержан баварским правительством и рейхсвером. Поразительное совпадение сроков выступлений: Москва ориентировала немецкий пролетариат на 9 ноября, фашисты выступили на день раньше.
Вслед за разгромом пролетариата началась ликвидация нелегальных фашистских организаций. В конце ноября коалиционный кабинет Штреземана уступил место правительству В. Маркса, составленному из представителей одних буржуазных партий, без социал-демократов.
В начале января 1924 г. по требованию германских властей был отозван сотрудник военного аппарата при полпредстве Советского Союза С. Г. Фирин[270], находившийся в Германии с августа 1923 г. под фамилией М. Петров. Его обвиняли в том, что он организовал закупку оружия, якобы для Красной Армии, а на самом деле, предназначавшегося для пролетарских сотен КПГ.
В мае 1924 г. был арестован «генерал Скоблевский» (Вольдемар Розе[271]). Согласно показаниям одного из членов Центрального ревкома Феликса Неймана, на так называемом «процессе германской ЧК», состоявшемся в феврале-апреле 1925 г., «террористические группы под руководством Скоблевского должны были устранять всех лиц, которые были известны как враги коммунистов». Планы группы были реализованы только в отношении «шпиона Рауша». Следующим на очереди был генерал фон Сект, однако покушение на него не состоялось.
Советское руководство было поставлено в крайне двусмысленное положение, ведь его действия в Германии явно противоречили курсу на военно-политическое сближение с этой страной и начавшемуся процессу советско-германского военного сотрудничества. Пожалуй, эти обстоятельства и обусловили более чем сдержанную реакцию нового германского правительства. Раппальский курс рассматривался им как важнейший фактор внешней политики Веймарской республики. Поэтому официальный Берлин постарался по мере возможности «закрыть глаза» на участие Москвы в октябрьских событиях. Что же касается двустороннего военного сотрудничества, то оно вскоре получило своё дальнейшее развитие.
Крушение расчётов на германскую революцию вызвало определённые изменения в расстановке сил в ЦК РКП(б) и в Политбюро. По существу дела, потерпели поражение безоглядные сторонники «революционной тактики»: Л. Д. Троцкий, Г. Е. Зиновьев и в какой-то степени К. Б. Радек. Представители более прагматического курса в отношении Германии, и, прежде всего, И. В. Сталин, хорошо понимавший, что придётся строить социализм в «одной, отдельно взятой стране», упрочили своё положение, обвинив своих оппонентов в германской неудаче.
К этому времени Зорге и его жена получили места штатных сотрудников в Институте социальных исследований: Рихард – ассистента факультета экономики и социальных наук Франкфуртского университета, при котором был создан институт, а Кристина – библиотекаря института.
В тот период не прекращалась партийная работа Рихарда Зорге. По указанию ЦК он скрывал своё членство в партии и вёл, по сути, нелегальную партийную работу. «Я вёл секретное делопроизводство и регистрацию членов партии, а также обеспечивал тайную связь между ЦК в Берлине и организацией во Франкфурте, – вспоминал Зорге в токийской тюрьме. – Партийные средства посылались на мой адрес. Крупные посылки я скрывал в учебных аудиториях факультета университета, в ящиках для угля или прятал в моём кабинете и библиотеке института [социальных исследований]. Кроме меня там же работали два-три члена партии, потому не было нужды опасаться разоблачения. Таким образом, мы сохраняли деньги и материалы, поэтому в случае необходимости в них руководящих органов их можно было быстро изъять и использовать. Несмотря на то, что компартия была запрещена, благодаря такой системе во Франкфурте деятельность партии ничуть не сократилась».
Первые навыки конспиративной работы Рихард приобрёл именно в эти годы. «Мы были очень дружны, – рассказывал друг Зорге с фронтовых времён Эрих Корренс. – Но Рихард ни разу, ни единым словом не обмолвился со мной о своей партийной работе. Однажды мы встретились с ним в Берлине, на Александерплац. Рихард сказал мне: „Подожди, Эрих, через полчаса я вернусь“. Я-то догадывался, куда он пошёл: в бюро коммунистической партии. Рихард не сказал мне об этом, но и не стал придумывать что-то для отвода глаз. Он был искренен до конца и никогда не кривил душой. Я и не думал обижаться на своего друга. Ведь я знал: дело совсем не в том, что я был выходцем из консервативной буржуазной семьи и что Рихард не доверял мне. Просто он был таким человеком, который не принадлежал себе».
Спустя несколько десятилетий, в 1964 г., Эрих Корренс, профессор, председатель Национального совета Национального фронта ГДР, в своём интервью отметит: «Влияние Рихарда Зорге на всех людей, с кем ему доводилось встречаться, было колоссальным. И кто знает, может, и я не стал бы тем, кто я есть, не будь Рихарда».
Во Франкфурте-на-Майне супруги организовали в помещении бывшей конюшни литературно-научный салон. «В парке возле особняка какого-то франкфуртского патриция нам, несмотря на инфляцию и трудности с жильём, удалось отыскать пустующую конюшню с жилыми помещениями для конюхов, – вспоминает Кристина Зорге. – Мы переделали всё это в оригинальный летний домик; один из друзей, художник, выкрасил в нём комнаты: одну в красный, другую в жёлтый, а третью в голубой цвет. Марксизм Ики, к счастью, не исповедывал аскетизм и бедность, хотя у него никогда не было стремления ни к деньгам, ни к имуществу… Он любил глубокую русскую печаль, был отзывчивым, но без сентиментальности, помогал коллегам в трудные дни и с жаром писал о пролетариях. Разумеется, он приводил с собой гостей из числа коллег по работе в редакции: они выпивали, много курили… Он любил кошек и собак и играл с ними, как мальчишка… Не будучи особо разборчивым в еде, он, тем не менее, с удовольствием готовил. Его меню было не очень обширным, однако, определённо, больше моего… Если блин разваливался, он мрачнел, его не утешало даже, если я называла бесформенное произведение его кулинарного искусства королевским блюдом…»
Постоянными гостями четы Зорге были такие неординарные и очень разные люди искусства, как композитор Пауль Хиндемит, поэт Стефан Георге, художник и карикатурист Георг Гросс, которого друзья называли «Домье или Гойей современности».
В 1923 г. Рихард Зорге знакомится с директором Московского института К. Маркса и Ф. Энгельса Д. Б. Рязановым[272], который занимался в Германии поисками и изучением документов, относившихся к деятельности I Интернационала. Рязанов обратился к Рихарду за помощью, так как предполагал, что в архиве его знаменитого двоюродного деда Фридриха Адольфа Зорге должны были храниться письма к нему Карла Маркса и Фридриха Энгельса.
Незадолго до смерти Фридрих Зорге передал немецкому издателю Францу Мэрингу адресованные ему (и не только ему) письма лидеров международного рабочего движения, которые были опубликованы в Штутгарте в 1906 г. А год спустя, в 1907 г., в Петербурге увидело свет русское издание книги «Письма И. Ф. Беккера, И. Дицгена, Ф. Энгельса, К. Маркса и др. к Ф. А. Зорге и др.». Предисловие к книге было написано Н. Лениным (В. И. Лениным), который подчеркнул, что собрание писем вождей международного рабочего движения «…представляет из себя необходимое дополнение к нашей передовой марксистской литературе».
Из 217 опубликованных писем (всего их в распоряжении Фридриха Адольфа Зорге имелось несколько сотен), подавляющее большинство было адресовано самому Зорге, в том числе 28 писем от Маркса и 112 писем – от Энгельса. Даже «г-жа Маркс» отправила ему из Лондона одно письмо.
Всю переписку сам Фридрих Зорге разбил на две части: одна из них охватывала период «до смерти Карла Маркса» (1867–1883), другая – «до смерти Фридриха Энгельса» (1884–1895).
Оба классика марксизма, обращаясь к своему корреспонденту, не отличались особой оригинальностью и называли его «Дорогой Зорге!», «Дорогой друг!» – Карл Маркс и «Дорогой Зорге!» – Фридрх Энгельс. Более разнообразно свои письма подписывал Маркс: «Вам дружески преданный Карл Маркс», «Весь Ваш Карл Маркс», «Salut. Ваш К. М.». Зато Энгельс, судя по его подписям в письмах, был более близок к Фридриху Адольфу Зорге: «Твой Ф. Энгельс», «Твой Ф. Э.», «Сердечный привет, твой Фр. Энгельс».
По утверждению отдельных источников, два или три письма Маркса к деду Рихарда были «найдены» и переданы гостю из Москвы. Весьма сомнительное заявление, так как обширную библиотеку, а также оригиналы своей переписки с вождями международного рабочего движения видный социалист Фридрих Альберт Зорге завещал Нью-Йоркской публичной библиотеке. «Оригиналы, за исключением одного или двух писем к Больте, будут в недалёком будущем переданы New York Public Library, где их в своё время и можно будет видеть», – писал ещё при жизни сам Фридрих Зорге.
Как бы то ни было, расставаясь, Рязанов пригласил Рихарда Зорге на работу в свой институт.
Между тем в апреле 1924 г. на IX съезде КПГ во Франкфурте-на-Майне произошло событие, которое перевернуло всю жизнь Зорге. После революционных событий октября 1923 г. коммунистическая партия была объявлена вне закона. Хотя запрет и был снят 1 марта 1924 г., съезд проводился нелегально, так как охота на коммунистов велась по-прежнему. Так же нелегально на съезд прибыла и представительная делегация руководства Коминтерна в составе Д. З. Мануильского[273], С. А. Лозовского[274], И. Пятницкого и О. Куусинена.
Центральной темой дискуссии на съезде стал вопрос о поражении в октябре 1923 г. Ещё в январе 1924 г. на бурном заседании Президиума Исполкома Коминтерна виновниками неудачи были объявлены Карл Радек, Генрих Брандлер и главный теоретик КПГ Август Тальгеймер. По мнению Г. Зиновьева, они скатились в болото оппортунизма, слепо доверившись социал-демократам и «единому фронту сверху». На франкфуртском съезде «левые», возглавляемые Аркадием Масловым и Рут Фишер, обвинили руководство КПГ в неспособности организовать подготовку вооружённой борьбы и в неумении в нужный момент возглавить эту борьбу. Они осуждали «октябрьское отступление», доказывая, что необходимо было перейти в наступление. «Провинившиеся» руководители были отправлены в отставку – в Москву, и руководство компартией было передано Аркадию Маслову и Рут Фишер.
Рихард Зорге был не только делегатом съезда, он получил ещё задание опекать советскую делегацию. Зорге обеспечивал их безопасность, подбирал им нелегальное жильё, отвечал за питание. Впоследствии он вспоминал: «Четыре или пять дней они жили на моей квартире». Видимо о них вскользь упоминает Кристина в своих воспоминаниях о франкфуртском периоде жизни: «…В это же время у нас впервые появились русские. Вспоминанию себя сидящей на нашей лиловой софе и грызущей орехи, которые они принесли с собой…»
На партийном съезде Зорге был единственным доктором наук, а ему поручают отвечать за безопасность представителей Коминтерна из Москвы, отвлекая тем самым от участия в партийных дискуссиях в полной мере. Отвечать за безопасность – ответственная задача, но не для человека его масштаба. Его как будто испытывают на прочность и как будто подталкивают к отъезду из Германии. И происходит то, чего от Зорге ожидали.
Знакомство с членами делегации привело к тому, что молодой, высокообразованный, энергичный и обаятельный немец был взят на заметку руководством Коминтерна, и Рихарду было предложено переехать в Москву, где его невостребованные способности и опыт могли пригодиться для работы в Коммунистическом интернационале. Немаловажным для членов делегации было и то, что Рихард был родственником легендарного Фридриха Зорге.
Поездка в Советский Союз для работы в Коминтерне, казалось, сулила самые широкие перспективы и должна была прервать этот «бег на месте». Соблазн был слишком велик, чтобы отказаться, да и вариантов особых не было.
К тому времени известны были только два марксистских научных центра. Один из них – недолго просуществовавший Исследовательский институт исторического материализма в Будапеште (июнь – июль 1919 г.). Другим центром был возглавлявшийся Д. Б. Рязановым Институт Маркса и Энгельса в Москве, который в 1922 г. стал самостоятельным научным учреждением при ВЦИК.
Организация марксистских исследований была воплощена во франкфуртском Институте социальных исследований, сотрудником которого являлся Зорге. Попав в круг научной элиты успешно развивавшейся социологической школы, Рихард Зорге при его аналитических способностях, безусловно, мог бы сделать блестящую научную карьеру. И его имя называлось бы наряду с другими ставшими широко известными именами. Сотрудники Института социальных исследований составили впоследствии знаменитую в социологии «франкфуртскую школу», стоявшую на позиции критической теории современного (индустриального) общества, разновидности неомарксизма.
К «франкфуртской школе», создание которой датируют началом 30-х годов XX в., причисляют Герберта Маркузе, Эриха Фромма, Теодора Адорно, Макса Хоркхаймера (возглавлял Институт социальных исследований с 1931 г.), Юргена Хабермаса. Термин «франкфуртская школа» является собирательным названием, применяемым к мыслителям, связанным с Институтом социальных исследований во Франкфурте-на-Майне. Сами же представители критической теории никогда не объединяли себя под таким наименованием.
Сотрудники института ни по расовым, ни по идеологическим причинам не пострадали от нацистских преследований. В 1934 г. они эмигрировали в Женеву и Париж, а с 1939 по 1946 г. находились в США. Д. Лукач был единственным, кто нашёл пристанище в Советском Союзе. Здесь он занимался исследованием эстетического наследия Маркса и Энгельса, разрабатывал теорию классического реализма, написал многие работы, в том числе «Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества».
И, тем не менее, Зорге, уже заявивший о себе как о специалисте по экономическим проблемам империализма, отказывается от научной карьеры и покидает Институт социальных исследований.
Удивительное совпадение, с отъездом супругов Зорге в Москву, освободившееся место ассистента факультета экономики и социальных наук Франкфуртского университета занимает хорошо знакомый Рихарду Карл Август Виттфогель[275], а библиотекарем в Институте социальных исследований вместо Кристины становится жена Виттфогеля Роза.
Специализировавшийся в синологии Карл Виттфогель не был социологом и ничем к тому времени себя не зарекомендовал. С 1925 г. он являлся редактором отдела культуры в «Die Rote Fahne» и, по крайней мере, до конца 1930-х годов принадлежал к числу последовательных и убеждённых коммунистов. В 1926 г. в Вене вышла его публицистическая книга «Пробуждающийся Китай. Краткий обзор истории и современных проблем Китая», а в 1927 г. в Берлине – монография «Шанхай – Кантон». В 1931 г. в серии трудов Института была опубликована его обширная работа «Хозяйство и общество Китая». Как это ни странно, но Карла Виттфогеля, не являвшегося социологом, относят к «франкфуртской школе», оговаривая при этом, что он – синолог.
После полугодичных согласований в конце 1924 г. семья Зорге выехала в Москву. В столицу СССР Рихард приехал уже как партийный функционер со стажем и определённым опытом нелегальной работы, пропагандист, журналист и исследователь.
В чём же причина таких резких поворотов в судьбе неординарного человека, которому много было отпущено? Безусловно, это сознательное придерживание Зорге, который выделялся как более достойный, будь то на партийной или научной ниве. Слишком проигрышным было сравнение с ним. И это «набрасывание узды» на деятельную натуру Зорге проявлялось в новых партийных назначениях, порой унизительных и непременно незначительных. А если это не удавалось, шли на то, чтобы освободиться, избавиться от него, создавая ситуацию выбора самим Зорге.
А что же сам Зорге? Он неукоснительно следовал партийным указаниям, не подвергая их сомнениям, и на каждом новом месте стремился наилучшим образом решить поставленные задачи.
Ситуация не изменилась и в Коминтерне. Невзирая на то, что он уже показал себя как партийный теоретик, практический работник и организатор с определенным опытом нелегальной работы, в Коммунистическом интернационале не способствуют его росту, не выдвигают на руководящие должности, а просто перемещают с одного низового места на другое. И в каждом случае Рихард Зорге пытается проявить инициативу, показать себя с лучшей стороны. А его не хотят оценивать по достоинствам или, скорее, оценивают и «душат» его инициативу, «давят» жалобами и, в конце концов, избавляются от него. Он был не только неудобен, но и опасен своей инициативностью и неординарностью. Возможно только такое объяснение происходящего, так как любое другое несостоятельно в силу того, что мы знаем, кем впоследствии стал Зорге.
В Коминтерне не было создано и условий для его становления как партийного организатора или партийного теоретика. Всё, чего ему удалось добиться, было вопреки складывавшимся обстоятельствам.
4.3. В «штабе мировой революции»
Инициатива приглашения Рихарда Зорге на работу в Москву исходила от Коминтерна. Член Исполкома (представитель Компартии Германии в Коминтерне) О. Гешке в письме в ЦК КПГ сообщал 1 августа 1924 г., что на последнем заседании Секретариата ИККИ обсуждался вопрос о работе Информационного (Информационно-статистического) отдела и ему было поручено переговорить с руководством германской Компартии о приглашении на работу в отдел Зорге. «Задачей тов. Зорге, – пояснял Гешке, – должно стать отслеживание состояния экономики в группе германоговорящих стран, подготовка этих материалов для докладов на ИККИ и в любом случае помощь в работе представителю КПГ».
6 октября 1924 г. Зорге обратился в Исполком Коминтерна за разъяснениями (судя по всему, письмо попало к О. В. Куусинену) причин задержки его вызова в Москву. При этом он не счёл нужным скрывать своё волнение, пытаясь найти объяснение такой задержке, и ещё раз подчёркивал своё огромное желание работать в Коминтерне. «Уже в середине августа, – писал Рихард, – меня спрашивали, готов ли я работать в Москве. И хотя я сразу ответил, что смогу быть в Москве в начале октября, с тех пор я ничего не слышал от Москвы. Разумеется, сейчас я волнуюсь о том, что, возможно, что-то не в порядке, может быть, существуют какие-то возражения против меня как личности, либо ответ просто потерялся. Короче говоря, я каждый день жду сообщения об этом, так как скоро получу паспорт; есть и другие причины, беспокоящие меня. Например, относительно работы, так как я уже полтора года не являюсь партийным работником, так что, конечно, какое-то время мне надо осматриваться; и т. д. Конечно, это не самое страшное, но всё же это усиливает неясности в отношении меня». Говоря о перерыве в партийной работе, Зорге имел в виду, что он не являлся освобождённым партийным работником и не посвящал себя только партийным делам. Хотя, как известно, он постоянно выполнял те или иные партийные поручения.
В связи с тем, что «…никакие попытки получить ответ из немецкого центра не возымели никакого действия», Зорге просил приложить все усилия, чтобы он получил ответ относительно его переезда в Москву и чтобы всё решилось для него «в хорошую сторону». «Вы, я надеюсь, понимаете, что, чувствуя возможность столь близкой, – подчёркивал Рихард, – я с нетерпением стараюсь осуществить эту возможность. Кроме того, тов. Рязанов высказал пожелание, чтобы, когда я перееду, моя жена в качестве библиотекарши помогала ему в упорядочении библиотеки. Она владеет самыми новейшими методами этой работы. Вы понимаете, что мы здесь делаем всё, чтобы переехать поскорее. Если существуют какие-то возражения против моей кандидатуры, то попрошу вас сообщить об этом – всё можно выяснить по ходу дела… Кроме того, – выкладывал свой последний аргумент Зорге, – сейчас я знаю русский в такой степени, что в течение короткого времени смогу не только читать, но и свободно говорить. Это, вероятно, будет полезно для моей работы в Москве. Надеюсь скоро получить хорошие известия».
Следует остановиться на том, какими языками в то время владел Зорге, так как это имело непосредственное отношение к его работе в Коминтерне. Все сохранившиеся в архиве Коминтерна документы – на немецком языке. Две его книги, изданные за время работы в Коминтерне, а также все его журнальные статьи также написаны на немецком. Судя по всему, Зорге не владел русским языком настолько, чтобы использовать его для изложения своих мыслей и соображений.
Характерно, что и все письма, адресованные в Центр уже во время работы в Разведуправлении, «Рамзай» писал на немецком языке. Телеграммы им составлялись на английском языке. Английский служил ему средством общения с китайскими и японскими агентами, а также с представителями немецкоязычной иностранной колонии в Китае.
Однако жизнь в Москве и работа в Коминтерне настоятельно требовали определённого уровня знания русского языка. И Рихард добросовестно пытался овладеть им. На этом поприще он и познакомился с Екатериной Максимовой, ставшей его второй женой. Кроме того, общественная работа Зорге как члена ВКП(б) также предполагала знание языка страны пребывания. Зорге, по его собственным словам, часто посылали в партийные ячейки на московские заводы для выступлений на политические темы перед рабочими. «В то время мой русский язык был далёк от совершенства, и я много ошибался; однако рабочие относились ко мне снисходительно», – так позднее характеризовал Зорге свои выступления на заводах.
Вот какие показания по поводу владения иностранными языками давал Зорге на допросах в тюрьме Сугамо: «Я могу свободно понимать по-немецки, по-английски и по-русски. Однако я давно не употреблял русский язык и, думаю, что сейчас я могу понимать только английский. Раньше я владел французским языком как немецким, но так как не пользовался им, то в настоящее время основательно подзабыл его. Японский не учил, и могу пользоваться им немного только в обыденном разговоре».
7 октября 1924 г. (на следующий день после того, как Зорге направил полное тревоги письмо в Москву) Бюро Секретариата ИККИ утвердило предложение: «Тов. Зорге принять в Отдел информации (Информационно-статистический отдел. – Авт.) в качестве экономического и политического сотрудника». Хотя Зорге и писал, что последние полтора года он не занимался партийной работой, однако продолжал выполнять ответственные партийные поручения. «Дорогой товарищ, – писал он Куусинену 17 ноября 1924 г. – Несколько дней тому назад я получил ваше письмо с сообщением о том, что наконец-то получен приказ о моём переходе. Я вам очень благодарен за это сообщение, потому что я очень переживал по поводу окончания всего этого дела. Я очень рад тому, что вскоре буду у вас. Я считаю, что должен закончить свою работу в округе и уеду отсюда только после 7 декабря. Надеюсь, вы простите мне это опоздание. Ведь вам должны быть знакомы трудности КПГ в связи с работой на выборах. Но крайний срок, до которого я приеду в Москву, – 15 декабря. Вероятно, на несколько дней раньше».
Одновременно Зорге напомнил, что он приедет со своей женой и что она может работать в библиотеке у Рязанова. «Особо хочу вам подчеркнуть, что моя жена – член партии, причём одна из немногих, входивших в группу „Спартак“». Спартаковцы вместе с «левыми радикалами» создали в конце декабря 1918 г. Коммунистическую партию Германии.
Вот что по поводу отъезда в Москву рассказывала сама Кристина: «Полгода спустя (после разговора с советскими представителями на Франкфуртском съезде КПГ. – Авт.) Ика спросил меня, поеду ли я с ним в Россию. Не колеблясь ни секунды, я сказала „да“. Пришлось уладить много дел, сдать внаем квартиру, получить паспорта, приобрести соответствующую одежду…»
В анкете, которую Зорге заполнил при переходе в Коминтерн, он записал, что приступил к работе в ИККИ 15 декабря 1924 г. и что рекомендовал его О. В. Куусинен. Начал Зорге с должности экономического референта отдела. Его с женой поселили в коминтерновской гостинице «Люкс» на Тверской, 36 в комнате № 20. Сейчас это гостиница «Центральная» (ул. Тверская, 10).
Коминтерн размещался в те годы рядом с Кремлем, в здании по Моховой, 16, напротив Манежа. Сегодня его стены украшают памятные доски, извещающие, что здесь работали такие выдающиеся деятели коммунистического движения, как Антонио Грамши, Бела Кун и Хо Ши Мин.
Члены зарубежных компартий, приезжавшие на работу или учёбу в Советский Союз, как правило, вступали в ВКП(б). По словам самого Зорге, его приняли в российскую компартию в январе, а партбилет выдали в марте 1925 г. Рекомендации ему дали И. Пятницкий, Д. Мануильский и О. Куусинен.
В период работы в Коминтерне Зорге проявил себя как незаурядный человек с непростым характером и большими амбициями, горячий и вспыльчивый, «неудобный подчинённый», что нередко приводило к трениям с непосредственным руководством. Его также отличало развитое чувство собственного достоинства, серьёзное и ответственное отношение к порученному делу, нетерпимость к бюрократическим порядкам и аппаратным играм.
Информационно-статистическим отделом с 3 декабря 1924 по 19 апреля 1926 г. руководил венгерский коммунист Джон Пеппер (Йозеф Погани)[276], а затем швейцарец – Жюль Эмбер-Дро[277].
Основные задачи Информационно-статистического отдела (до IV конгресса назывался Информационным, а в апреле 1926 г. вновь был переименован в Информационный отдел), куда на должность референта был назначен Рихард Зорге, состояли в следующем: подготовка информационных материалов о работе зарубежных коммунистических партий, о политическом положении в отдельных странах; составление информационных документов (главным образом писем) о деятельности ИККИ для посылки в секции Коминтерна; издание информационных бюллетеней и сборников.
С 1924 г. стали выходить «Информационные письма Секретариата ИККИ» для зарубежных компартий. Издавался отделом также справочник «Die Tatsachen» («Факты»). Только в 1925 г. вышло 257 номеров справочника.
«Информационный бюллетень» начал выходить с декабря 1925 г. Выходил два раза в месяц на русском, немецком, английском и французском языках. Содержал три раздела: 1) отчёты о работе исполкома и его органов; 2) отчёты о жизни секций Коминтерна; 3) освещение тактических проблем коммунистического движения. Отдел имел в своём составе подотдел по борьбе со II Интернационалом; подотдел газетного архива и газетных вырезок; библиотеку; штат ответственных референтов по странам.
В качестве представителя Информационно-статистического отдела Зорге принимал участие в работе V расширенного Пленума ИККИ (21 марта – 6 апреля 1925 г.), в частности, был приглашён на заседание политической комиссии, образованной этим пленумом для обсуждения вопросов большевизации компартий. Пленум констатировал известную частичную стабилизацию капитализма и в то же время указал «…на всю относительность, всю непрочность этой стабилизации».
Судя по всему, постановка работы в Информационно-статистическом отделе с самого начала не устраивала Зорге. Во всяком случае, уже 21 мая 1925 г. он в числе пяти референтов отдела обратился к Пепперу с письменными предложениями по улучшению организации его деятельности. В этих предложениях не было ничего сверхординарного и «революционного». Речь шла о расширении политического кругозора сотрудников, что позволяло бы не ограничивать референтов рамками подготовки тех или иных справок по указанию руководства, а по-настоящему отслеживать деятельность закреплённых за ними компартий и при необходимости давать практические рекомендации в той или иной обстановке. Для этого, по мнению авторов записки, от руководства отдела требовалось не так уж много:
– регулярно организовывать собеседования с каждым референтом по проблемам тех стран и компартий, за которыми он был закреплён, и ставить перед ним конкретные политические задачи в зависимости от текущей обстановки;
– постоянно информировать референтов о принимаемых решениях руководством Коминтерна;
– всемерно заботиться об укреплении связей отдела с зарубежными компартиями;
– обеспечить знакомство референтов с материалами, подготавливаемыми в отделе.
Только в случае учёта высказанных предложений, по мнению авторов записки, отдел мог обеспечить руководство Коминтерна необходимыми информационными материалами о положении зарубежных компартий. По сути, предложения были направлены лишь на лучшее выполнение своих функциональных обязанностей референтами отдела.
Очевидно, высказанные предложения не нашли отклика у руководства отдела, так как уже 25 июня 1925 г. Зорге обратился в бюро Секретариата ИККИ с просьбой о переводе на другую работу:
«После разговора с тов. [П. А.] Шубиным[278] (с 21 мая 1925 г. – заместитель начальника Агитационно-пропагандистского отдела. – Авт.), я попрошу Вас перевести меня из Информационного отдела в Отдел агитации и пропаганды. На основе разговоров с тов. [М. Г.] Валецким[279] (польский коммунист, заместитель Пеппера. – Авт.) я могу считать, что он согласен с таким переходом. В этом случае, когда можно будет найти для меня заместителя? Со своей стороны, он обещал вскоре отыскать для меня заместителя и познакомить его с работой. Я уверен, что, основываясь на этих разговорах и в связи с переходом на работу в Отдел агитации и пропаганды, в лице поставленных передо мной задач я смогу успешнее трудиться и выполнять все условия этой работы. В связи с этим прошу вашего согласия на мой переход в Отдел агитации и пропаганды, по крайней мере, до 1 августа 1925 года. Помимо этого, я исхожу из того, что товарищ Пеппер ничего не имеет против моего перехода в другой отдел».
Председателем бюро Секретариата, куда адресовался Зорге, был известный ему О. Куусинен, и поэтому он имел все основания рассчитывать на положительный ответ.
Во главе Агитационно-пропагандистского отдела после V конгресса Коминтерна до апреля 1926 г. находился Б. Кун[280], на этом посту его сменил всё тот же Дж. Пеппер. По решению Президиума ИККИ от 20 декабря 1926 г. отдел должен был оказывать помощь секциям Коминтерна в создании агитационного и пропагандистского аппарата в партиях, в налаживании их агитационной и пропагандистской работы, в наблюдении за содержанием газет и журналов – центральных органов коммунистических партий. На отдел возлагалась также задача оказания помощи компартиям в организации краткосрочных курсов по идейно-теоретической подготовке кадров, в проведении международных политических кампаний, снабжении секций информацией о жизни СССР.
Отдел в своей структуре имел три подотдела: агитационный – заведующий М. Рафес; пропагандистский – заведующий А. Тальгеймер, теоретик КПГ, знакомый Рихарда Зорге по работе в Германии; печати и издательства – заведующие Л. Мадьяр[281], затем, с июня 1925 г., – Г. Б. Смолянский[282].
Казалось бы, что мятежного подчинённого проще было отпустить в другой отдел, чем пытаться подстроить под себя. Однако не тут-то было! Зорге надо было подвергнуть хотя бы частичной экзекуции. Заместитель заведующего Информационным отделом Валецкий письменно предупредил Зорге о том, чтобы тот не публиковал свои служебные материалы в изданиях Коминтерна. Речь шла о материале Зорге «Экономическая депрессия в Германии», который он опубликовал в журнале «Коммунистический интернационал» № 7 за 1925 г.
В июле 1924 г. Президиум ИККИ утвердил редакцию этого журнала в следующем составе: О. Куусинен (ответственный редактор), А. С. Мартынов[283], Ф. Ф. Петров (Раскольников). В декабре того же года редакция была реорганизована.
Главным редактором был назначен Г. Зиновьев, редакторами отделов: общего – Куусинен и Мартынов; партийной жизни – Б. Кун; мировой политики – Д. Пеппер; экономического – Е. С. Варга[284]; профсоюзного движения – Г. Смолянский; романских стран – Ж. Эмбер-Дро; Германии – Г. Нейман; Востока – Ф. Петров; библиографии – Я. Стэн. Ответственным секретарём был назначен Г. Смолянский.
Согласно архивным материалам, в 1925 г. Зорге в рамках выполнения своих служебных обязанностей отвечал за подготовку двух аналитических материалов: «Экономическое положение Австрии» и «Обзор мирового экономического положения». Однозначно нельзя утверждать, что статья «Экономическая депрессия в Германии», опубликованная в «Коммунистическом интернационале», была информационным материалом Зорге, подготовленным по заданию руководства отдела. Большого «преступления» Зорге не совершил, так как весь предлагаемый к публикации в журнале материал проходил через редакцию журнала, редактором отдела «Мировой политики» которого являлся сам начальник Информационно-статистического отдела Д. Пеппер, который мог отклонить эту статью по тем или иным соображениям. Остаётся лишь допустить, что Пеппер не интересовался ничем, выходившим за рамки проблематики «мировой политики», или же не увидел ничего предосудительного в публикации этой статьи.
Но, как бы то ни было, Зорге нарушил внутреннюю дисциплину отдела, не поставив его руководство в известность о передаваемых материалах для открытой публикации в коммунистической печати. Каких-либо административных последствий для Зорге это письменное предупреждение Валецкого не имело, однако продолжения работы в Информационно-статистическом отделе стало весьма проблематичным. Успешный партийный публицист импонировал далеко не всем руководителям.
В открытой же печати Коминтерна Зорге в 1925 г. опубликовал пять статей. В журнале «Коммунистический интернационал» (КИ) – три статьи:
Зорге И. Восемь месяцев «стабилизации» мирового хозяйства // КИ. 1925. № 5;
Зорге И. Экономическая депрессия в Германии // КИ. 1925. № 7;
Зорге И. Германская таможенная политика // КИ. 1925. № 8.
Две статьи были опубликованы им в журнале «Красный интернационал профсоюзов» (КИП):
Зорге И. Дауэсизация Германии // КИП. 1925. № 4;
Зорге И. Германия. Из новейшей хроники стачечной борьбы // КИП. 1925. № 5.
Вопрос о новом месте работы Зорге решался более полугода, пока 6 января 1926 г. его не утвердили инструктором Орготдела ИККИ. До этого момента он какое-то время работал научным сотрудником (фактическим помощником) у одного из руководителей Коминтерна Д. Мануильского (избран на V конгрессе Коминтерна членом Президиума ИККИ).
Организационный отдел представлял собой структуру, непосредственно подчинённую Оргбюро. В его задачу входило оказание постоянного содействия компартиям в их строительстве на основе производственных ячеек, создании коммунистических фракций в непартийных организациях трудящихся и налаживании работы этих фракций, выпуске заводских газет и проведении массовых кампаний.
17 марта 1926 г. Исполкомом Коминтерна были избраны руководящие органы Коминтерна. В состав Президиума ИККИ вошли в качестве членов от СССР – Г. Е. Зиновьев (председатель), Н. И. Бухарин, И. В. Сталин; от Украины – Д. З. Мануильский. Членами нового состава Оргбюро в том числе стали И. А. Пятницкий (председатель), О. В. Куусинен, Д. З. Мануильский и О. Гешке. В составе Секретариата ИККИ среди прочих были уже знакомые фамилии: О. Куусинен (председатель), И. Пятницкий, О. Гешке.
В соответствии с решениями IV пленума в марте 1926 г. началась перестройка всей руководящей структуры и аппарата, продолжавшаяся несколько лет. Не обошлось без кадровых перестановок. Реорганизация Информационно-статистического отдела носила косметический характер: отделу вернули прежнее название – «Информационный отдел» и сменили руководство.
Комиссия бюро делегации ВКП(б) в ИККИ в составе В. В. Косиора, Д. З. Мануильского и И. А. Пятницкого, заслушав 3 и 15 апреля вопрос «О заведующих Информотделом и Агитпропом ИККИ» постановила: «б) Считать возможным назначить зав. Информотделом т. Дро, заместителем т. Зорге» (Пеппера переводили в отдел Агитпропа).
Показательно, что делегация ВКП(б) выступала с инициативой выдвижения Зорге на руководящую должность. Безусловно, это являлось признанием его заслуг – благодаря своим способностям и энергии он выделялся из общей массы. Однако решением президиума ИККИ от 23 апреля 1926 г. вместо Зорге заместителем заведующего был утверждён П. Шубин. А Зорге направили на работу в Секретариат, руководителем которого являлся О. Куусинен.
После VI расширенного Пленума ИККИ наибольшие изменения произошли именно в организационной структуре и функциях Секретариата. До этого времени для подготовки обсуждения важнейших вопросов руководящие органы Коминтерна – Президиум и Секретариат – учреждали временные или постоянные комиссии, которые во многих случаях действовали в течение длительного времени, опираясь главным образом на работу референтов. На VI Пленуме было решено придать этой практике организационное оформление. В резолюции пленума говорилось: «Секретариат ИККИ должен быть расширен и в основу его организации должны быть положены секционные секретариаты».
24 марта 1926 г. были образованы 11 секционных секретариатов (позднее – лендерсекретариаты, региональные секретариаты). Задачи, ставившиеся перед лендерсекретариатами, сводились к следующему: изучение положения в странах и компартиях; оказание помощи в работе партий; подготовка вопросов к заседаниям руководящих органов Исполкома Коминтерна и реализация их решений; контроль за выполнением соответствующими компартиями решений руководящих органов ИККИ.
10 мая 1926 г. функции Зорге были уточнены следующим образом: «В будущем тов. Зорге должен на каждом заседании Секретариата докладывать, как выполняются лендерсекретариатами, комиссиями и отдельными лицами решения, принятые руководящими органами».
С июля 1926 г. Рихард Зорге участвовал в заседаниях Секретариата ИККИ, а с августа ему было поручено докладывать Секретариату ИККИ о ходе контроля и проверки выполнения его решений.
Как работник Секретариата, он выполнял также самые различные поручения. Среди них были весьма ответственные, как, например, подготовка печатного издания о поведении коммунистов в буржуазных судах. Однако было много и рутинной работы: контроль за печатанием материалов пленумов ИККИ, выяснение метража служебных помещений в МОПР и т. д. Так, 16 июня 1926 г. Зорге выдал справку следующего содержания:
«Тов. Я. Н. Голос[285] сдал своё удостоверение, выданное Генеральн[ым] Секретарём (Коммунистической) Уоркерс Парти Америки 21/IV 1926 г. за № 138 о принадлежности его к Амер[иканской] (Комм[унистической]) Уоркерс Парти, в Секретариат ИККИ для разрешения вопроса о переводе его в члены ВКП(б).
Секретариат ИККИ:
(Зорге)».
Я. Н. Голос был одним из основателей американской компартии. В 1926 г. он приехал в СССР. Через два года, в 1928 г., по просьбе генерального секретаря Компартии США вернулся в Соединённые Штаты. В 1930 г. был привлечён к сотрудничеству с ИНО ОГПУ.
13 августа 1926 г. Зорге выступил на внеочередном заседании Секретариата Коминтерна, посвящённого вопросам реорганизации аппарата ИККИ. Он затронул актуальный тогда вопрос об усилении политического содержания в работе аппарата, назвав его вопросом «политизации». Он предложил и пути решения этой проблемы – увеличение численности технического персонала, с тем чтобы разгрузить руководящих сотрудников от чисто бюрократической работы и предоставить им больше возможности сосредоточиться на политической стороне дела.
На этом же заседании выступил член Секретариата ИККИ Пятницкий, который, в частности, положительно отозвался о работе Зорге по контролю за выполнением принятых решений. «Я думаю, – отметил Пятницкий, – нам не стоит продолжать дискуссию о необходимости контроля. Сообщения т. Зорге на каждом заседании секретариата являются лучшим подтверждением необходимости контроля». «Фактически у нас нет агитпропа и очень плохой Информационный отдел», – заявил в том же выступлении Пятницкий. Тем самым он постфактум подтвердил справедливость инициативы Зорге и других по улучшению работы отдела.
Новая работа давала возможность Зорге шире проявить свои возможности. Кроме того, осуществление функций контроля позволяло ему быть в курсе повседневной деятельности Коминтерна, а также устанавливать деловые контакты с руководителями ИККИ.
Архивные документы позволяют установить факты совместной работы Рихарда Зорге и Н. И. Бухарина. Так, на заседании секретариата 4 октября 1926 г. в связи с сообщением Зорге было вынесено решение: «Тов. Зорге должен составить список соответствующих вопросов, которые требуют согласования с тов. Бухариным, и в ближайшие дни организовать их обсуждение с Бухариным». Бухарин в тот момент занимал пост члена президиума ИККИ и одного (из трёх) заместителей председателя Исполкома Коминтерна Г. Зиновьева. Общению Зорге и Бухарина способствовало то обстоятельство, что между ними не было языкового барьера, поскольку Бухарин свободно владел немецким языком и широко пользовался им в повседневной работе Коминтерна. Деловое сотрудничество с Бухариным в конечном итоге и положило конец карьере Зорге в Коминтерне.
Во время своей работы Зорге встречался и с И. В. Сталиным как членом Президиума ИККИ. Зорге сам заявил об этом на допросе в токийской тюрьме Сугамо 19 декабря 1941 г. инспектору особой полиции Хидэо Охаси: «Во время больших совещаний я неоднократно встречался со Сталиным». Это заявление находит подтверждение и в архивах бывшего Коминтерна. В них зафиксировано, в частности, что Рихард Зорге присутствовал на заседаниях Президиума ИККИ 7 мая и 7 августа 1926 г., на которых рассматривались английский и польский вопросы соответственно. В работе обоих заседаний участвовал и Сталин.
Личного общения между ними быть не могло, так как Сталин не владел иностранными языками, а Зорге испытывал затруднения в общении на русском языке. Да и дистанция между ними была «огромного размера», учитывая партийные и государственные посты, занимавшиеся И. В. Сталиным.
Любопытно, что во время пребывания в Токио Рихард Зорге в разговорах с сотрудниками резидентуры иногда вспоминал коминтерновский период своей жизни. Об одном из таких случаев рассказал на допросах Бранко Вукелич: «Вот что произошло на одном из заседаний руководства Коминтерна, на котором я присутствовал сам, рассказывал Зорге. Сталин, сидевший в президиуме рядом с Бухариным, заметил дырку в его брюках. Он зло подшутил над ним, запустив в дырку палец и пощекотав Бухарину ногу. Бухарин, засмеявшись, стукнул Сталина по руке. В ответ Сталин написал записку присутствовавшей на заседании красивой сотруднице с приказом отправиться на дом к Бухарину и заштопать ему брюки». Судя по всему, речь шла о А. М. Лариной, будущей молодой жене Н. И. Бухарина.
В октябре 1926 г. Зорге оставил работу в Секретариате ИККИ. В записке от 8 октября 1926 г. в адрес руководства он предложил вместо себя кандидатуры двух сотрудников аппарата Коминтерна. Была ли это собственная инициатива или рекомендация из числа лиц, покровительствовавших ему, сказать трудно. Но просьба его была удовлетворена, и он был вновь переведён в Орготдел Исполкома Коминтерна.
В октябре – ноябре 1926 г. Зорге уже принимал активное участие в подготовке VII расширенного Пленума ИККИ (22 ноября – 16 декабря 1926 г.). Он был включён в Политическую комиссию ИККИ по подготовке пленума, председателями которой были Н. И. Бухарин и Д. З. Мануильский.
Пленум вынужден был признать «факт капиталистической стабилизации (рост мирового производства, рост международного товарооборота, упорядочение валюты и т. д.)». «Несомненен, с другой стороны, – отмечалось далее, – частичный и непрочный характер этой стабилизации, что находит своё выражение в лихорадочной смене конъюнктуры, в крайней неравномерности развития… в совершенно исключительной по своей величине хронической безработице».
К особо важным факторам, пробивавшим брешь в процессе капиталистической стабилизации, были причислены «…рост социализма в Союзе Советских Социалистических Республик, упадок английского капитализма, неслыханное обострение классовой борьбы в Англии и великая национальная революция в Китае».
VII расширенный пленум обсудил вопрос об оппозиционном блоке в ВКП(б), который сформировался весной – летом 1926 г. из «новой оппозиции» (Зиновьев, Каменев) и Троцкого.
Расширенный пленум утвердил резолюцию XV конференции ВКП(б) об оппозиционном блоке, в которой как одна из особенностей платформы оппозиционного блока была отмечена следующая, относившаяся к вопросам международного движения: «Партия исходит из того, что передовые капиталистические страны переживают в общем и целом состояние частичной, временной стабилизации, что нынешний период является периодом межреволюционным, обязывающим коммунистические партии к подготовке пролетариата к предстоящей революции… Оппозиционный блок исходит из совершенно других предпосылок. Не веря во внутренние силы нашей революции и впадая в отчаяние перед лицом затяжки мировой революции, оппозиционный блок скатывается с почвы марксистского анализа классовых сил революции на почву „ультралевого самообмана“ и „революционного“ авантюризма, отрицает наличие частичной капиталистической стабилизации и сбивается, таким образом, на путь путчизма…»
Отношение к вопросу о стабилизации капитализма явилось, в том числе, одной из причин обвинения в оппозиции к партии и последующего изгнания из Коминтерна сначала Зиновьева с Каменевым, а потом и Бухарина.
Политическая комиссия подразделялась на десять проблемных секций или подкомиссий. Зорге вошёл в первую подкомиссию, прорабатывавшую уже упоминавшийся весьма «критичный» и опасный для оппонентов вопрос о стабилизации капитализма. По предложению Мануильского, он был назначен ответственным за разработку темы новых противоречий в мировом капитализме.
Плодотворно работал Зорге и в пятой подкомиссии по военной опасности. Возглавлял её немецкий коммунист Оттамар Гешке. Зорге был одним из двух секретарей этой подкомиссии. Сохранился протокол её заседания от 16 октября 1926 г., на котором обсуждались основные направления исследований межимпериалистических противоречий и военной угрозы СССР. В дискуссии принял участие и Зорге, сделавший особый акцент на ключевой роли Германии в Европе, исходя из наличия у неё экономического базиса собственного империализма.
Итогом работы Зорге в подкомиссии по военной опасности явился реферат «Военная подготовка вооружённых конфликтов», который предназначался в качестве тезисов для доклада Гешке. В реферате был собран и обобщён обширный фактический материал, свидетельствовавший о том, что главные империалистические державы интенсивно наращивали собственные вооружения и, в свою очередь, активно вооружали ближайших западных соседей СССР, готовя их к нападению на нашу страну. Чёткость систематизации и ёмкость изложения материала уже тогда позволяли предполагать наличие у Зорге качеств хорошего аналитика.
У Зорге, как и у всего Коминтерна, не было тогда сомнений в неотвратимости войны и в том, что её начало было лишь вопросом времени. Поэтому основное внимание в реферате было сосредоточено не на предотвращении войны, а на проблемах её использования в целях свержения капитализма и осуществления пролетарской революции. Зорге писал: «В общем, компартии должны иметь перед собой две перспективы: а) подготовку пролетарской революции из мирной обстановки (до начала войны) и б) подготовку рабочего класса и всех трудящихся масс к превращению будущей войны (империалистической или капиталистического мира против СССР) в войну гражданскую, т. е. в пролетарскую революцию».
Исходя из опыта Первой мировой войны, Февральской и Октябрьской революций в России и Ноябрьской революции в Германии, Зорге считал, что в ходе будущей войны неминуемо создастся непосредственно революционная ситуация, а то оружие, которое получат призванные в армию народные массы, может быть использовано для завоевания власти пролетариата.
Это был важный пленум в истории Коминтерна ввиду серьёзных организационных изменений в руководящих органах ИККИ. Был упразднён институт председателя Коминтерна, который заменялся коллективным органом – Политическим секретариатом. Мотивировалось это решение необходимостью установления коллективного руководства в ИККИ и привлечения к руководству кадров из различных секций Коминтерна. Безусловно, не последнюю, если не решающую, роль сыграла боязнь повторения ситуации, когда председатель ИККИ (до последнего времени им был Г. Зиновьев) становится одним из лидеров оппозиции в ВКП(б) и в Коминтерне. Было ликвидировано Оргбюро ИККИ, а его функции переданы Президиуму, Политсекретариату и Орготделу Исполкома. Таким образом, была предпринята попытка полностью увязать решение организационных вопросов Коминтерна с политическими.
В декабре 1926 г. на заседании Президиума ИККИ был избран первый состав Политсекретариата Исполкома (с одновременным упразднением Секретариата). Его членами стали также Н. Бухарин, Д. Мануильский, И. Пятницкий и О. Куусинен.
Функции Политсекретариата ИККИ были сформулированы следующим образом: «Политсекретариат распределяет между секретарями руководство работой отдельных групповых секретариатов, отделов Исполкома Коминтерна, а также руководство деятельностью коммунистических фракций в международных массовых организациях». Политсекретариат обладал, таким образом, значительно большими правами и функциями, чем прежний Секретариат ИККИ. Он фактически руководил деятельностью секционных секретариатов и отделов ИККИ.
Политсекретариат имел три рабочих органа: Постоянную комиссию, Узкую (или Малую) комиссию и Бюро Секретариата.
Постоянная комиссия, занимавшаяся текущими политическими и основными кадровыми вопросами, рассматривала также многие политические вопросы, которые затем выносились на решение Политсекретариата, заслушивала отделы по ряду вопросов, производила перестановки кадров в аппарате ИККИ. С конца 20-х до начала 1934 г. (т. е. до её роспуска) Постоянную комиссию возглавляя Б. А. Васильев[286]. Постоянная комиссия играла важную роль в «чистке» аппарата от так называемых «правых» и «примиренцев», т. е. от лиц, считавшихся сторонниками Бухарина.
Малая (Узкая) комиссия обсуждала в основном вопросы «конспиративного и важного административного характера». Ею первоначально руководил И. Пятницкий, затем Я. Цируль. В практической работе Постоянная и Малая комиссия соприкасались и даже пересекались, что объяснялось отсутствием чёткого разделения функций. С созданием в августе Политкомиссии Политсекретариата последняя сосредоточила в своих руках оперативное решение политических и кадровых вопросов. Узкая комиссия сохранила за собой вопросы, относившиеся к конспиративным кадрам.
В связи с роспуском Оргбюро функции Орготдела несколько расширились. Теперь, согласно решению Президиума ИККИ от 20 декабря 1926 г., именно Орготдел должен был принимать и анализировать организационные отчёты компартий и после предварительной проработки и согласования с лендерсекретариатами представлять предложения на решение Политсекретариата или Президиума ИККИ, в том числе в виде проектов резолюций. Общее руководство Орготделом осуществлял бывший руководитель Оргбюро Исполкома Коминтерна И. А. Пятницкий. В начале 1927 г. заместителем руководителя Орготдела вместо В. С. Мицкявичуса-Капсукаса стал Б. Васильев, который впоследствии возглавил отдел. Орготдел имел своих инструкторов в компартиях ряда стран, в том числе Германии, Чехословакии, Франции, Италии, скандинавских государств.
С января 1927 г. имя Зорге регулярно появлялось в протоколах заседаний Орготдела ИККИ. Так, 2 марта 1927 г. он участвовал в обсуждении вопроса о компартии Голландии, 27 апреля – о проблемах фашизма, 5 мая – о рабочем спорте в Германии.
18–30 мая 1927 г. состоялся VIII Пленум ИККИ. Зорге активно участвовал в подготовке и работе пленума в рамках комиссии «По вопросу о задачах Коммунистического интернационала в борьбе против войны и военной опасности» в качестве секретаря подкомиссии по специальным задачам компартий. Задача этой подкомиссии заключалась в разработке конкретных организационных рекомендаций для компартий на случай возникновения новой войны.
4.4. Немецкая и русская супруги Зорге
Жена Рихарда Зорге – Кристина Герлах-Зорге была принята на работу младшим научным сотрудником и библиотекарем в Институте К. Маркса и Ф. Энгельса при ВЦИК – ЦИК СССР, директором которого с января 1921 г. по ноябрь 1931 г. был уже упоминавшийся Д. Б. Рязанов.
Кристина вспоминала: «Я получила работу в одном из крупных институтов, где готовилось новое издание трудов Маркса; моей задачей было переводить с английского фотокопии рукописей. Мой начальник, венгр, оказался, по счастью, очень внимательным человеком: дело в том, что мой английский был в то время довольно слаб… Институт размещался в великолепном старом дворце одного из великих князей. Широкая мраморная лестница с роскошными китайскими вазами на парапетах вела наверх. Мне очень нравились пышные палаты, превращённые теперь в читальные залы и библиотечные помещения. Также и… коллеги, с которыми я познакомилась, оказались симпатичными людьми; особенно запомнилась мне молодая, стройная, красивая русская, владевшая четырьмя языками… Во время работы не принято было вести лишние разговоры, однако существовала маленькая комнатка, где всегда можно было немного отдохнуть и выкурить сигарету».
Рихард перезнакомил Кристину со своими друзьями по Коминтерну и сам установил добрые контакты с «батальоном прекрасных библиотекарей и дам», хорошо знакомых с теориями великого Маркса. Кристина безуспешно пыталась приобщиться к общественной жизни немецких политэмигрантов. Её избрали в актив Клуба немецких коммунистов и ввели в состав библиотечной комиссии. Однако дела клуба её так и не увлекли. Впоследствии она писала: «Раз в неделю мы с Икой ходили в немецкий клуб, где имелась небольшая библиотека немецкой классики и романов, в остальном же там царила невообразимая скука, так что обычно мы вскоре отправлялись домой по скрипящему под ногами снегу».
Безусловно, это была субъективная оценка Кристины, тем более что Рихард принимал активное участие в деятельности клуба.
Немецкий клуб был образован в марте 1923 г. Его членами были, главным образом, германские политэмигранты-коммунисты – сотрудники Коминтерна, Международной организации рабочей помощи, учебных заведений (Коммунистический университет национальных меньшинств Запада, Педагогический институт и т. д.) и иных учреждений, работников московских предприятий (фабрики «Юнкерс», «Фридман» и т. д.). В декабре 1924 г. число членов клуба составляло уже 50 человек – сотрудников Коминтерна. Подавляющее большинство иностранцев, приехавших в Советскую Россию в середине 1920-х гг., включая и немцев, рассчитывало на скорую мировую революцию и считало эмиграцию в СССР временной мерой, планируя при первой же возможности вернуться на родину. Это обстоятельство накладывало отпечаток на их поведение и отношение к жизни в Советском Союзе. Не собираясь оставаться здесь навсегда, политэмигранты не ставили себе целью «раствориться» в советском обществе. В определённой степени «половинчатой адаптации» помогал специфический круг общения и атмосфера в клубе. Наиболее яркое выражение данная тенденция находила в вопросе о языке – работа клуба велась исключительно на немецком языке. Более того, согласно данным правления немецкого клуба, даже во второй половине 1920-х гг. от 60 до 75 процентов его членов не умели читать по-русски.
В 1927 г. этот клуб стал называться Немецким коммунистическим клубом, что больше соответствовало действительности. Так, в середине декабря 1927 г. из 230 членов клуба только 19 были беспартийными, остальные состояли в партии или комсомоле. Треть состава членов клуба составляли женщины. Бюджет клуба формировался за счёт членских взносов. О направлениях его политико-просветительной, культурной и воспитательной деятельности красноречиво свидетельствовали названия действовавших при нём кружков, комиссий и уголков. Так, при клубе существовали кружки политический, политэкономии, текущей политики, русского языка, шахматный, музыкальный, хоровой и радио, а также кружки исторического материализма и марксизма-ленинизма.
В 1927–1928 гг. в клубе действовали также культурная, библиотечная, пионерская, театральная, физкультурная, экскурсионная, домовая, шефская комиссии и редколлегия стенгазеты.
Работу клуба курировал подотдел нацменьшинств Агитпропотдела МК ВКП(б). Именно в клубе Рихард Зорге расширил круг своих знакомств среди немцев-коммунистов; с некоторыми из которых ему ещё предстояло встретиться в Китае.
Чтобы разнообразить свою одинокую из-за постоянной занятости мужа жизнь, Кристина посещала театры и музеи Москвы. Но не могла свыкнуться с этим городом. Сказывались неустроенность быта, лишения, которые ей приходилось терпеть. Столица СССР в те годы жила скромно. Хотя, признаться, муж её никогда не был особо разборчивым в еде и мог обойтись одной картошкой, которой он вообще отдавал предпочтение.
Однако сказать, что в то время они сидели на одной картошке, было бы не совсем верным. Как свидетельствует Кристина, «…в однокомнатном гостиничном номере, где мы жили с Рихардом, появлялось всё больше гостей, они часто приходили за полночь, приносили с собой вино и водку, лососину и икру; мы ставили на стол чай или кофе».
Конечно, не в одной еде было дело. Главное – чувство изоляции, от которого она никак не могла избавиться. Собственных глубоких политических убеждений у неё не было. Успехи в русском языке были скромными, поэтому общение с другими людьми было чрезвычайно затруднено.
Летом 1926 г. супруги Зорге получили отпуск. Решили отдыхать порознь. Рихард уехал на Кавказ, в Баку, где он родился. В посёлке Сабунчи сохранился дом его отца, который, как оказалось, был превращён в Дом отдыха, чему Рихард был искренне рад и о чём не преминул сообщить в письме своей матери. Кристина вместе с коллегой по работе Мариной поехали к Чёрному морю, в Сочи. Отпуск доставил Кристине массу удовольствий. Всё в той поездке к морю ей было ново и интересно – и дальняя дорога по Югу России, и черноморские пляжи, и экзотическая пешая экскурсия по Кавказу.
Потом в Сочи приехал Рихард. И это были последние счастливые дни их совместной жизни. В душе Кристины, по её словам, уже созрело решение уехать на родину. И вот настал день их расставания, который она много лет спустя описала так: «В один прекрасный день на втором году нашего пребывания в Москве мне вернули мой паспорт с визой, разрешающий выезд в Германию. Должна ли я была ехать? Почему бы и нет? Ика не сказал мне по этому поводу ни слова: как всегда, он предоставлял мне полную свободу выбора. Поздно вечером он привёз меня на вокзал, помог уладить все дела, связанные с отъездом; мы оба делали вид, что расстаёмся ненадолго. Но когда поезд подошел к перрону, слезы хлынули у меня из глаз. Я знала, что это был конец нашей совместной жизни, знал это и он. Тем не менее, мы переписывались, хотя и очень редко, вплоть до самой его гибели. Он ни разу даже не намекнул о своей настоящей работе, даже во время нашей короткой встречи в Берлине в 1932 году, когда мы официально расторгли наш брак, продолжавшийся пять лет, но сохранили дружеские взаимоотношения».
Так, по воспоминаниям Кристины, написанным много лет спустя после описываемых событий, выглядело завершение совместной семейной жизни.
Официальные документы, подтверждавшие её развод с Рихардом, до сих пор никем не приведены.
По понятной причине в своих воспоминаниях Кристина не указала, что она была привлечена к сотрудничеству по линии советской военной разведки и уехала в 1926 г. из Советского Союза. Явился ли идейный мотив основой такого сотрудничества или к нему подтолкнуло то обстоятельство, что совместная жизнь с Зорге не заладилась, сказать трудно. Кристина работала в Лондоне, работала недолго. В конце 1927 – начале 1928 года, «…когда в последний раз… пришлось ликвидировать работу в Лондоне… ей дали выходное пособие и распрощались с ней, с таким расчётом, что она может найти себе работу, где ей угодно в Германии, тем более что она немка». Больше к сотрудничеству Кристина не привлекалась, хотя была «известна с положительной стороны по прежнему совместному сотрудничеству».
В конце марта 1937 г. начальник 2-го (восточного) отдела Разведупра РККА корпусной комиссар Ф. Я. Карин[287] подал служебную записку, в которой доложил, что «…бывшая жена РАМЗАЯ под фамилией Frau Dr Zorge живёт в Берлине в буржуазной части города (Kaiserdam), работает юрисконсультом в фирме Шеринг». Ей известно, докладывал Карин, что «Рамзай коммунист», а также «…его теперешнее местопребывание, т. к. она поддерживает с ним связь». Служебная записка была составлена со слов А. И. Гурвича-Горина, который видел Кристину «…в Берлине после прихода Гитлера к власти».
В середине тридцатых годов прошлого века Зорге-Герлах уехала в США, где жила в штате Массачусетс, и преподавала немецкий и французский языки в школе. А 4 июля 1965 г. Кристина в статье «Мой муж – шпион доктор Зорге» в западногерманском журнале «Квик» писала: «Я преклоняюсь перед мужеством, отвагой и порядочностью Ики; он никогда ничего не делал ради денег. Следовало бы получше разобраться в его нелёгкой судьбе, оценить его личность не только с точки зрения политики. Я же никогда не была женой шпиона. Я была женой Ики».
В 1927 г. Вильгельм (Вилли) Давыдович Шталь[288], сотрудник IV управления штаба РККА (выполнял отдельные поручения Коминтерна в Польше и Германии в качестве курьера Отдела международной связи ИККИ) познакомил своего друга Рихарда Зорге с Екатериной Александровной Максимовой. Вилли брал у Кати уроки русского языка. По распространённой версии, Шталь и Максимова познакомились случайно, в поезде, в котором оба как-то возвращались в Москву из Ленинграда.
Рихард тоже решил брать у Кати уроки. Опять же по одной из версий, это было удобно, ведь она, хотя и с трудом, но все же могла изъясниться на немецком языке, и они имели возможность понимать друг друга без посредников.
Максимова обучала русскому языку и Кристину, которая вспоминала по этому поводу: «Я продолжала заниматься русским языком с моей очаровательной учительницей Катей… По прошествии года выяснилось, что она научилась бегло говорить по-немецки, в то время как мои успехи в русском были скромны». Не понятно, кто кого обучал языку и как, если отсутствовал общий язык общения. Видимо, Катерина оказалась более способной ученицей, чем учительницей.
Странно одно, как человек никогда не работавший с немецким языком и не занимавшийся до этого преподавательской деятельностью (по крайней мере, это никак не вытекало из известного жизнеописания Максимовой), и более того, не знавший или знавший очень слабо немецкий язык, обучал русскому языку сразу трёх немцев: одного – разведчика, второго – коминтерновца, в последующем сотрудника Разведупра и жену разведчика, ставшую как раз в это время сотрудницей IV управления. И наличие немецких корней у её матери, обрусевшей немки, является слабым тому объяснением.
Постепенно между Рихардом и Катей возникла дружба, переросшая в любовь. В чувствах Зорге сомневаться не приходилось. Любовь к Максимовой он пронес через всю жизнь. И в Советский Союз, уже находясь в Японии, он рвался не только потому, что воспринимал СССР как свою Родину, но ещё и потому, что там жила его Катя.
Безусловно, Рихард Зорге был обаятельным человеком. Добавим к этому еще несколько портретных зарисовок, сделанных людьми, близко его знавших в те годы.
Элизабет Порецки, супруга советского разведчика Игнаса Порецки (Рейса): «Ика был высокий, широкоплечий, его лицо немного желтоватого цвета под густой шевелюрой, все равно было весьма привлекательным и дышало волей. Высокий выпуклый лоб, прямой нос, резко выступающий вперёд, глубоко посаженные глаза придавали его лицу суровое выражение, которое немного смягчали пухлые губы. Он всегда был элегантен, особенно в спортивной одежде, и обладал хорошими манерами».
Любовь Ивановна Римм, бывшая одно время сотрудницей шанхайской резидентуры Рихарда Зорге, так писала о нём: «Зорге пользовался успехом у женщин, был с ними любезен и обходителен, однако никогда не допускал пошлости. Симпатии у окружающих он вызывал благодаря непринуждённости в поведении, весёлому нраву. Всегда был спокоен, в хорошем настроении. Редко кто видел его в удручённом и подавленном состоянии. Одевался он просто, костюмы менял редко. Имел крепкое телосложение, прихрамывал на одну ногу. Был человеком сильной воли, культурным и образованным. В компании любил рассказывать анекдоты, являлся прекрасным рассказчиком, умел мимикой и интонацией подчеркнуть отдельные моменты рассказа. Увлекался игрой в шахматы. Играл увлечённо и долго. Рихард много курил, часто выпивал, обычно виски с содовой водой, но никогда не бывал пьян, хотя и мог выпить очень много».
А теперь подробнее о самой Екатерине Максимовой. Она родилась в 1904 г. в Петрозаводске. Отец её, Александр Флегонтович Максимов, служил в губернском управлении, мать, Александра Степановна Гаупт, из русских немцев.
После революции Александр Флегонтович вплоть до своей кончины занимал должность секретаря Петрозаводского отдела коммунального хозяйства, а Александра Степановна работала председателем плановой комиссии Петрозаводского городского Совета. Кроме Кати в семье было ещё трое детей – младшие сестры Татьяна, Мария и брат Валентин.
С детства она увлекалась театром. В Петрозаводске посещала театральную студию, где художественным руководителем был Юрий Николаевич Юрьин, а потом, в 1922 г., поступила в Ленинградский государственный институт сценических искусств. Когда она училась в вузе, то узнала, что ее педагог Юрьин заболел туберкулёзом. Друзья больного выхлопотали ему разрешение на поездку в Италию, на Капри, где было солнце и чистый, живительный воздух. Самостоятельно Юрьин, которого к тому времени бросила жена, оставив у него на руках дочку, не смог бы осилить такую поездку. И тогда Максимова, оформив со своим педагогом брак, взялась сопровождать его в поездке на лечение за границу (по крайней мере, так эта ситуация выглядела по рассказам самой Кати). Перед отъездом Екатерине Александровне Максимовой было выдано свидетельство о том, что она поступила в 1922 г. в Ленинградский государственный институт сценических искусств, в котором окончила в 1925 г. курс по «Драматическому отделению» по классу профессора Л. С. Вивьен, сыграв во время обучения роль «Воспитанницы» – Нади.
Медицина и природа оказались бессильны. Юрьин умер осенью 1927 г. в одной из больниц на Капри. Екатерина вернулась в СССР и отдала дочку своего умершего супруга его родственникам.
В ноябре 1927 г. она перебралась в Москву и поселилась в комнате коммунальной квартиры по адресу: Нижне-Кисловский переулок, дом 8/2, квартира 12. Вместо театра она по неведомым причинам устроилась работать на завод «Точприбор» сначала аппаратчицей, затем бригадиром, а потом и начальником цеха.
Сведений, характеризующих личность гражданки Максимовой Екатерины Александровны, 1904 года рождения, уроженки г. Петрозаводска, в Главном разведывательном управлении Генштаба не имелось.
Официальных документов, свидетельствующих о том, что Максимова в 1933 году вступила в брак с Рихардом Зорге (он же ЗОНТЕР И. Р.), также не имелись.
В личном деле Зорге отложились следующие документы:
«СССР
Штаб РККА
IV Управление
№ а/13/2708
18 августа 1933 г.
УДОСТОВЕРЕНИЕ
Дано гражданке МАКСИМОВОЙ Е.А. в том, что она действительно является женой военнослужащего – командира РККА тов. ЗОНТЕР И. Р., находящегося в длительной командировке.
Гербовая печать
IV Управления Начальник 2 сектора IV Управления Штаба РККА Раубо подпись
Завделопроизводством Дубинчик»;
«НКО СССР
Разведывательное
Управление РККА
Отдел 12
16 сентября 1937 г.
№ 4192 УДОСТОВЕРЕНИЕ
Гр-ка МАКСИМОВА Е. А., является женой военнослужащего Разведывательного управления РККА тов. Зонтер И. Р.
Для предъявления по месту работы.
Действительно по 28.9.1937 г.
Гербовая печать. РУ РККА Начальник 12 Отдела Подпись
Завделопроизводством Подпись».
Так, в IV-м Управлении Штаба РККА и в 1933, и в 1937 годах признавали ЗОНТЕРА И. Р. (ЗОРГЕ) военнослужащим, находившимся в длительной команднровке. А в 1936 г. категорически отрицали этот факт.
В одном из писем А. К. Максимовой от конца марта 1934 г. Зорге писал:
«Дорогая Катя. После своего отъезда я пишу уже 10-е письмо. Я не знаю, получила ли ты их. Это очень и очень плохо, ибо я не знаю, остаётся ли, по крайней мере, в силе то, о чём мы говорили и что ты мне сказала перед отъездом. Я много думаю о тебе и убеждён, что мы всё-таки раз увидимся, и будем жить вместе и не только несколько месяцев. Обо мне не беспокойся. Хотя и жизнь здесь собачья, но мне живётся хорошо. Понятно. Тяжело, но это ничего. Заботься о себе и не веди такой собачий образ жизни как я. Это самое важное. Будь довольна, что ты можешь жить в СССР. Пиши».
Скорее всего, Катя была гражданской женой Зорге, что никоим образом не меняло отношение Рихарда к ней. После ареста на одном из допросов Зорге сообщил: «Когда я находился в Москве, у меня был любимый человек – Максимова, советская гражданка (тогда ей было 40 лет). Я думаю, что если бы я был сейчас в Москве, мы бы наверняка оформили наш брак и жили бы вместе».
Семейное счастье их было недолгим…
4.5. «Новый немецкий империализм»
Вывод Германии из экономического кризиса был решён с помощью «плана Дауэса». План восстановления германской экономики, разработанный комитетом экспертов во главе с представителем американских финансовых кругов Ч. Дауэсом и утверждённый 16 августа 1924 г. Лондонской конференцией стран-победительниц, преследовал несколько целей.
Формальной целью его было регулирование выплаты Германией репарационных платежей путём предоставления ей займа в размере 800 млн долларов. Фактически же англо-американский капитал пришёл на выручку германскому капиталу в момент, когда под сомнение, казалось, было поставлено существование капиталистического строя в Германии. Попутно финансовые круги США и Великобритании стремились усилить Германию, чтобы ослабить экономические и военные позиции Франции в центре Европы.
«План Дауэса» устанавливал предельную сумму ежегодных платежей в 2,5 млрд марок. Франция и Бельгия обязывались вывести свои войска с германской территории, оккупированной ими после 11 января 1923 г.
Для германской буржуазии принятие «плана Дауэса» означало, прежде всего, возможность получения американских займов для стабилизации национальной валюты. За 1924–1929 гг. Германия получила до 15 млрд марок долгосрочных займов, около 70 % которых поступило из США, и не менее 10 млрд марок краткосрочных займов. За это же время она выплатила репарации на сумму в 9 млрд марок. Огромные средства позволили германским монополиям за короткий срок осуществить капиталистическую «рационализацию»: был значительно обновлён основной капитал, созданы новые отрасли производства, усилилась концентрация капитала в промышленности и возникли новые монополистические объединения. В химической промышленности это был «ИГ Фарбениндустри» (78 предприятий с капиталом около 1 млрд марок). Крупнейшие промышленные общества (всего 406 предприятий с 174 тыс. рабочих) объединились в январе 1926 г. в Стальной трест, который контролировал 40–50 % продукции металлообрабатывающей промышленности. Был создан Медный трест.
Огромные капиталовложения, источниками которых были иностранные займы, и резкое усиление эксплуатации рабочих позволили германской промышленности в 1927 г. превзойти довоенный уровень производства. За год до этого Германия превзошла также довоенный уровень экспорта, успешно вытесняя своих конкурентов с мирового рынка. Германские монополии снова активно включились в борьбу за «место под солнцем». Однако уже осенью 1929 г. вместе со всем капиталистическим миром Германия вступила в полосу жесточайшего экономического кризиса…
К июлю 1927 г. Зорге закончил свою фундаментальную работу «Новый немецкий империализм». Сохранился протокол от 26 июля 1927 г. заседания редакционной комиссии (была создана решением Президиума ИККИ для плановой разработки издательских заданий и редакционно-идеологического руководства деятельностью Издательского отдела). В пункте 5 протокола «О намеченной к изданию литературе» говорилось: «…б) Зорге. „Новый немецкий империализм“. Считать желательным издание этой книги».
В 1928 г. работа Рихарда Зорге «Новый немецкий империализм» под псевдонимом Р. Зонтер вышла почти одновременно на немецком языке в Берлине и Гамбурге (издательство «Карл Хойм Нахфольгер») тиражом пять тысяч экземпляров. Была опубликована книга и на русском языке тиражом три тысячи экземпляров в Ленинграде (издательство «Прибой») под редакцией Г. Л. Аксельрода и с предисловием А. Тальгеймера.
Монография Зорге была призвана не только описать новый немецкий империализм, но и в то же время доказать его существование. Термином «новый» он называл современный ему германский империализм. А империализм, который существовал в Германии накануне Первой мировой войны, получил у автора книги наименование «императорского империализма».
При анализе империализма как такового Зорге пришел к выводу, что «…и сам империализм, как этап капитализма, тоже видоизменяется в ходе собственного развития». Послевоенный империализм Зорге характеризовал как переход «…от первоначального свежего империализма, с ещё богатыми возможностями в области роста производительных сил и завоевания новых областей экспансии, к империализму, который характеризуется чисто монополистическими чертами, т. е. признаками загнивания и застоя». «Реакционные черты капитализма империалистической эпохи, – отмечал Зорге, – должны приобретать всё большее и большее господство над прогрессивными сторонами, свойственными ещё свежему, молодому империализму».
Своеобразный характер послевоенного империализма вообще Зорге представлял в виде «…неподвижного империализма, по крайней мере, в европейских капиталистических государствах».
Зорге не рассматривал как «неподвижный» на тот момент империализм в США. В рецензии на книгу Ф. Тенцлера «Из рабочей жизни Америки», опубликованной в «Коммунистическом интернационале» за 1927 г., он отмечал, что «…американский капитализм, один из немногих, развивается ещё по восходящей линии». Этот тезис дословно перекликался с аналогичным тезисом Бухарина в отношении японского капитализма, выдвинутым в том же 1927 г.
В своём анализе формирования экономического базиса нового немецкого империализма Зорге исходил из ленинской идеи неравномерности развития капитализма в отдельных странах на империалистической стадии развития. Он считал, что пять ленинских признаков империализма по-разному сочетаются в империалистических структурах различных стран и пришёл к выводу о необязательном присутствии всех пяти признаков, чтобы свидетельствовать о наличии империализма в той или иной стране и, в частности, в Германии. Зорге стремился взглянуть «ленинскими глазами» на современный ему империализм и отметить те его черты, которые не мог видеть В. И. Ленин.
Следует отметить, что Зорге был талантливым марксистским исследователем, глубоко и творчески постигавшим проблемы современного ему империализма. Его критический анализ вызывает интерес и сегодня.
Интеллект и мировоззрение Р. Зорге сформировались в эпоху острейших противоречий империализма, Первой мировой войны и прорыва революционных сил в Советской России. Они позволили Зорге глубоко разобраться в сущности развития экономических и политических процессов, происходивших в первой четверти XX в., и априори предположить их результат в последующие десятилетия.
В книге Зорге прозвучало предупреждение о неминуемости новой мировой войны, которую развяжет именно Германия: «…Пример Германии должен ещё раз показать, как не разрешимы в рамках капитализма все попытки империализма преодолеть свои противоречия, – хотя бы даже путём уничтожения миллионов людей, миллиардов ценностей и целых стран. Даже эта гигантская попытка – при помощи мировой войны как-то выйти на дорогу, т. е. разрешить противоречия, оказалась бесплодной. Через 10 лет Германия вновь начинает выступать в качестве империалистической силы, чтобы дать мощный толчок к расширению тех противоречий, которые и без наличия империалистической Германии ведут к катастрофам; а это значит, что уже одно выступление Германии как новой империалистической силы заново ставит вопрос о новом переделе мира, несмотря на уже совершившийся путём мировой войны раздел его (выделено мной. – Авт.».
Об угрозе развязывания войны против Советского Союза со стороны империалистических государств постоянно напоминал Коминтерн, но никогда в качестве мирового агрессора в его докладах не фигурировала Германия.
В этой связи автор монографии рассмотрел вопрос об отношении II Интернационала (и в особенности германской социал-демократии) к войне. Большое внимание он уделил и тем урокам, которые вынес немецкий и международный пролетариат из последней войны относительно возможности возникновения новых военных конфликтов. Обращение к этим историческим проблемам было обусловлено тем, что Германия вновь выдвинулась на мировой арене в качестве существенного империалистического фактора.
Предостережения Зорге в период расцвета советско-германского сотрудничества, в том числе и в военной области, за 12 лет (от момента написания монографии) до начала Второй мировой войны, оказались пророческими. К сожалению, тогда мало кто принял их во внимание.
В своей монографии Зорге также дал анализ и немецкого фашизма, предсказав возможность установления диктатуры в Германии.
Книга Зорге «Новый немецкий империализм» была переведена также на японский язык и вышла в Токио в 1929 г. в издательстве «Собункаку» под названием «Теория нового империализма». Судя по всему, название было изменено сознательно с целью подчеркнуть более широкое теоретическое значение работы, выходившее за рамки анализа только нового германского империализма. И действительно, книга Зорге являлась, прежде всего, анализом нового послевоенного империализма на примере германского.
В 1988 г. издательство «Дитц ферлаг» осуществило в Берлине переиздание этой книги. В предисловии известного в Германии экономиста Юргена Кучински (брата легендарной советской военной разведчицы Урсулы Гамбургер, литературный псевдоним «Рут Вернер») отмечалось, что более чем за полстолетия, прошедшего со времени первого издания, книга Зорге не потеряла своей актуальности. Критике были подвергнуты только тезисы о социал-демократии, в среде которой Зорге не увидел тогда союзников по борьбе с империализмом и войной.
Социал-демократия и отношение к ней сталинского руководства и, как следствие, руководства Коминтерна – тема, донельзя запутанная в силу своей чрезвычайной идеологизированности. Почему Сталин так решительно требовал от зарубежных компартий, за исключением периода 1935–1939 гг., решительно разоблачать социал-демократов как предателей рабочего класса и бороться с ними? Советские историки, начиная с 60-х годов, а затем и их российские «наследники» объявляли это отношение преступным, утверждая, что таким образом Сталин привёл к власти фашизм.
При этом все почему-то забывают, что у коммунистов и западноевропейских социал-демократов была совершенно разная стратегия. Если социал-демократы считали, что социализм можно построить путём реформ, победы на выборах, то коммунисты тех лет такой путь категорически отрицали, они уповали только на пролетарскую революцию. Соответственно, тех, кто мешал ей, совершенно логично считали врагами рабочего класса, предателями. Об этом, кстати, свидетельствовал и опыт «Германского Октября» 1923 г., когда именно отказ руководства социал-демократической партии поддержать призыв к всеобщей забастовке, сорвал планируемое восстание.
Кроме того, социал-демократы, в отличие от коммунистов, отнюдь не считали СССР своей «подлинной Родиной». В случае интервенции, нападения на СССР Москва не рассчитывала на действенную помощь со стороны социал-демократии в отличие от компартий, которые подняли бы коммунистов на вооружённую защиту первого социалистического Отечества. Более того, предпочитают забывать о том, что сами социал-демократы относились к коммунистам исключительно враждебно. Травили их как агентов Москвы. Не коммунист, а именно социал-демократ, президент полицай-президиума Берлина, отдал приказ расстрелять первомайскую демонстрацию рабочих. А чего стоят многочисленные финансовые скандалы, когда вскрывалось тайное финансирование лидеров социал-демократии со стороны крупных предпринимателей наряду с буржуазными партиями?..
Только в 1935–1939 гг. Сталин призвал компартии пойти на союз с социал-демократами с целью создания народных фронтов. Эти фронты, которые были призваны объединить не только коммунистов и социал-демократов, но и антигермански настроенные буржуазные партии, должны были привести к власти в Европе правительства, готовые пойти на заключение с СССР военных (!) договоров против гитлеровской Германии.
До 1935 г. подобная мысль Сталину в голову не приходила, и только захват в 1933 г. власти в Германии нацистами (когда в одночасье страна превратилась из союзника СССР в его главного противника) побудил его временно сменить тактику. Именно временно, поскольку вскоре выяснилось, что даже возглавляемое социалистом и евреем Леоном Блюмом правительство Народного фронта во Франции на военный союз с СССР не пойдёт. Стало понятно, что демократические страны Запада всеми силами пытаются направить агрессию Гитлера на Восток. Поэтому после подписания вынужденного советско-германского пакта о ненападении Сталин о сотрудничестве с социал-демократами и не вспомнил. Он окончательно убедился в их антисоветской сущности.
Жёсткую критику социал-демократии Коминтерном Рихард Зорге принял на вооружение и применял её во всех своих публикациях.
В «Коммунистического интернационала» № 9 за 1930 г., когда Зорге был уже на разведывательной работе в Китае по линии IV управления, была опубликована его статья «Национал-фашизм в Германии». В ней Зорге вновь предупреждал общественность о том, что «…в целом ряде стран обнаруживается новая вздымающаяся волна фашизма», что «…широкие слои мелкой буржуазии, разочаровавшиеся в политике правительства, поворачиваются спиной к т. н. „государственным партиям“ и вновь переходят в лагерь национал-фашизма».
Новым моментом в статье (по сравнению с «Новым немецким империализмом») было акцентирование на возросшей силе и влиянии партии Адольфа Гитлера. «Наиболее энергично прокладывающей себе дорогу, наиболее активной, оперирующей наиболее демагогическими методами организацией в национально-фашистской Германии является, несомненно, Национал-социалистическая германская рабочая партия Гитлера», – подчёркивал Зорге.
Зорге назвал социал-демократию «социал-фашизмом» по аналогии с «национал-фашизмом» и говорил о «сращивании фашизма и социал-демократии». Термин «социал-фашизм» был введён в политический лексикон лидером Коминтерна Г. Зиновьевым. На заседании Политбюро ЦК РКП(б) 21 августа 1923 г. он говорил о «социал-демократических фашистах», имея в виду часть немецкой социал-демократии. Год спустя этот термин обрёл универсальный смысл. Выступая 18 июня 1924 г. на V конгрессе Коминтерна, Зиновьев заявил: «Самым существенным здесь является то, что социал-демократия стала крылом фашизма. Это большой политический факт». И. В. Сталин в дальнейшем лишь вторил Г. Е. Зиновьеву.
4.6. Инициативный сотрудник Коминтерна
Невзирая на наличие наряду с рутинной и творческой, интеллектуальной работы, той же публицистической деятельности, Зорге в какой-то момент становится «тесно» в Москве, и он начинает рваться на зарубежную работу. И естественно, что он обращается за помощью к тем, кто знает и ценит его деловые качества, и кто до сих пор оказывал ему поддержку. Один из его «ангелов-хранителей» – Пятницкий, занимавший ведущие позиции в Исполкоме Коминтерна, был первым среди тех, кто откликнулся на просьбу Зорге. Однако Пятницкий считал, что Рихард не был ещё готов к самостоятельной заграничной работе, или, видимо, его «убедили» в этом.
В числе высоких должностей, занимавшихся Пятницким («Михаилом»), в то время была и должность заведующего Организационным отделом.
22 апреля 1927 г. он пишет «т. Освальду»: «…3. О Зорге. Ему не сидится и не работается у нас. Он хочет скорее выехать, а мы затрудняемся его послать на самостоятельную работу, ибо опыта практической работы у него почти нет. Самое лучшее было бы, если бы они дали ему возможность научиться практически работать в Орготделе. Если же они этого не хотят или встанет вопрос о жалованье для него, то выясните следующее: будут ли они возражать, если он поедет в Ваше распоряжение и будет работать под Вашим руководством. Ответ пришлите, возможно, скорее. Михаил».
Утверждение Пятницкого насчёт отсутствия у Зорге опыта практической работы несправедливо.
«Освальд», он же Михаил Григорьевич Грольман, короткое время возглавлявший в 1925 г. ОМС, был с 1925 до 1927 г. помощником заместителя заведующего Орготделом В. Мицкявичуса-Капсукаса. Грольман отвечал за обработку материалов скандинавских компартий по организационным проблемам, а также за вопросы командирования коммунистов в СССР и ознакомление их с опытом работы ВКП(б). К моменту написания записки он находился в скандинавских странах в качестве уполномоченного ИККИ.
Вопрос заключался в том, кто такие «они». Однозначно, речь шла о Б. А. Васильеве, заместителе заведующего Орготделом. Он, безусловно, сыграл в последующем заглавную роль в увольнении Зорге из Исполкома Коминтерна. Вторым, а, возможно, и третьим, исключая Грольмана, кто-то из состава Малой коллегии отдела, в том числе, и Эдвард Прухняк[289], и Вальтер Ульбрихт. Пасуя почему-то перед Васильевым и Ко и избегая принятия решения лично, член Президиума ИККИ И. А. Пятницкий пытался решение этого вопроса делегировать своему бывшему подчинённому по Орготделу, поставив его в затруднительное положение. Вопрос финансирования был коренным. Следовало найти должность инструктора ИККИ при зарубежных компартиях, что снимало бы проблему финансирования пребывания Зорге за границей.
Штат разъездных инструкторов ИККИ был ограничен, а подобная категория сотрудников при каждом лендерсекретариате, судя по всему, была введена позже, 21 сентября 1928 г., в ходе очередной реорганизации этой структуры. За полгода до этого, 2 февраля 1928 г., в целях создания более тесной связи между ИККИ и западноевропейскими секциями Коммунистического интернационала в Берлине было создано Западноевропейское бюро (ЗЕБ) Исполкома Коминтерна. Первоначально в состав ЗЕБ были введены О. Куусинен, Д. Мануильский и Эрколи (Пальмиро Тольятти). Штатная структура ЗЕБ включала и должности инструкторов ИККИ, но эти должности открылись только в 1928 г. В последующем Зорге окажется именно на такой должности.
Были ещё должности представителей (уполномоченных) ИККИ в коммунистических партиях за границей, но эти должности, равно как и единичные должности уже упоминаемого Западноевропейского бюро, а также Южноафриканского, Дальневосточного бюро (Дальбюро) Исполкома Коминтерна в Шанхае являлись номенклатурой ИККИ, и на них направлялись руководящие сотрудники Коминтерна решением пленумов ИККИ или решениями Политбюро ЦК ВКП(б), как это происходило каждый раз в случае назначения нового состава в Дальневосточное бюро.
Инструктора также являлись представителями Исполкома Коминтерна, но в первом случае речь шла об уполномоченных, наделённых существенно большими полномочиями. В экстраординарных случаях могло быть принято постановление Секретариата ИККИ о направлении ответственного работника Коминтерна за границу, что автоматически предполагало финансирование его пребывания за границей. Однако это не был случай Зорге, и по поводу его зарубежной командировки никто не собирался принимать специальных постановлений высоких инстанций.
От ротации ограниченного количества кадров инструкторов ИККИ при иностранных компартиях Пятницкий изначально отказался, и решение проблемы направления Зорге в загранкомандировку затянулось на полгода. Совершенно объяснимая затяжка, учитывая противодействие со стороны Васильева и пассивность Пятницкого, и не только его, но и Куусинена, и Мануильского.
8 июля 1927 г. произошла реорганизация секционных секретариатов, которые были укрупнены, что привело к сокращению их числа с 11 до шести. Среди них был образован и Среднеевропейский лендерсекретариат (Германия, Чехословакия, Австрия, Венгрия, Скандинавия).
Тем временем шёл непростой процесс оформления Зорге на заграничную работу. 19 июля член Президиума Исполкома Коминтерна Д. Мануильский написал в ОМС: «Знаю т. Зорге с 1924 г. по работе в Германии и считаю его товарищем, заслуживающим доверия». Свои рекомендации Зорге (видимо, также для работы в ОМСе) дали ещё два человека: немецкий коммунист А. Эверт[290] (знал Зорге по работе в Германии с 1921 г.) и Г. Смолянский, член редколлегии журнала «Коммунистический интернационал» (знал Зорге с 1925 г.). Последний писал: «В течение двух лет встречался часто в ИККИ с т. Зорге (с 1925 г.). На мой взгляд, т. Зорге заслуживает полного доверия». Характеристика А. Эверта, написанная на немецком языке, была такой же лаконичной. На немецком языке иностранными коммунистами исполнялось большинство документов в Исполкоме Коминтерна. На этом же языке шла переписка.
Итак, к моменту направления Зорге на заграничную работу к числу руководящих органов ИККИ были отнесены Президиум, а также Политсекретариат, который являлся «решающим» и «исполнительным» органом Исполкома Коминтерна и его Президиума. Тяжесть всей конкретной работы лежала на Организационном отделе (имел в своём составе, в том числе, Постоянную военную комиссию, Постоянную комиссию по нелегальной работе) и лендерсекретариатах как в Москве, так и за рубежом.
9 декабря 1927 г. Зорге выехал в качестве инструктора ИККИ в Данию. Пятницкий во исполнение своего первоначального замысла решил использовать Рихарда Зорге по линии Среднеевропейского лендерсекретариата, в последующем Скандинавского лендерсекретариата.
Возможно, в первую загранкомандировку Зорге был формально направлен на должность одного из сотрудников пункта Отдела международной связи ИККИ в Стокгольме. Как бы то ни было, Зорге не довелось работать собственно по линии ОМС (хотя, судя по всему, он на это рассчитывал, и отдельные функции, относившиеся к компетенции этой структуры и лежавшие на стыке ОМС и Орготдела, он выполнял – передача инструкций скандинавским компартиям, направление информации и материалов в обе стороны). Спустя два года в перечне «претензий» к своему руководству Зорге напишет: «Отлучение меня от ОМС».
На роль инструкторов ИККИ стремились подбирать профессиональных революционеров из числа иностранцев, чаще всего немцев, поляков, венгров, реже – чехов и французов. Русские коммунисты привлекались мало. Это объяснялось в основном языковым барьером. Обычно для работы в качестве инструкторов выбирались люди, свободно владевшие немецким языком, который в первые годы существования Коминтерна был в его практической работе вторым языком после русского, особенно в Центральной и Северной Европе.
Каждый представитель Коминтерна, направляемый на работу за рубеж, должен был подписать официальное обязательство, приведённое ниже дословно:
«Обязательство.
В связи с настоящей своей поездкой я обязуюсь:
1. Категорически отрицать мою какую бы то ни было связь с Коминтерном.
2. Категорически отрицать, что я прибыл из СССР.
3. Ни в коем случае не иметь при себе лично ничего, могущего в какой бы ни было степени доказывать моё отношение к Коминтерну и пребывание на территории СССР.
4. Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не вступать в связь с советскими людьми и не обращаться в советские учреждения за границей.
5. Ни в коем случае не вести никакой корреспонденции с кем бы то ни было из находящихся на территории СССР.
6. Семье и руководству своей партийной организации [если я член ВКП(б)] сказать, что мобилизован своей партией для работы в стране. Ни в коем случае не указывать куда отправляешься и не условливаться об адресах за границей.
7. Мне известно, что никаких конкретных заданий о какой бы то ни было политической работе мне не дано.
8. По прибытии на территорию… я обязуюсь явиться в полное распоряжение ЦК партии как доброволец, обязанный выполнять беспрекословно любое поручение, и обязуюсь в рядах действующей армии оставаться на посту до тех пор, пока не буду отозван.
9. Я обязуюсь быть примерным бойцом, подчиняющимся военной дисциплине, образцом пролетарской скромности, не пользующимся никакими привилегиями и преимуществами, относиться с величайшим уважением к соратникам по борьбе, не позволяя себе никакого, ни малейшего акта, могущего задеть национальное достоинство других бойцов.
Мне известно, что за нарушении этого обязательства я поставлю себя вне рядов Коминтерна.
Дата Подпись».
Подобные обязательства брал на себя каждый коммунист, командировавшийся заграницу по линии Исполкома Коминтерна.
В связи с упоминавшимся уже Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 28 мая 1927 г. «совершенно» выделялись из состава советских полпредств и торгпредств представительства Коминтерна, Профинтерна, МОПРа, наряду с представительствами ИНО ОГПУ и IV управления Штаба РККА. Спустя несколько дней, 7 июля, было принято ещё одно постановление Политбюро, регламентировавшее деятельность ИККИ за рубежом: «Всякая связь Коминтерна с другими полпредствами, безусловно, в течение июля заканчивается и впредь не производится».
Все эти требования осложняли работу представителей (уполномоченных) Исполкома Коминтерна за рубежом, занимавших до этого должности в полпредствах и торгпредствах. Однако подобные жёсткие ограничения никак не сказались на легендировании нахождения инструкторов ИККИ (посылались в командировки на сравнительно ограниченный срок) на территориях иностранных государств. Легенда их пребывания в стране, как правило, не подтверждалась, да этого, до поры до времени, и не требовалось.
Перед выездом в командировку сотрудники ИККИ увольнялись из Коминтерна, с тем чтобы по возвращении вновь быть принятыми на работу, далеко не всегда на прежнюю должность. Более того, восстановление на работе зависело от политической конъюнктуры и во многом от личностных отношений, сложившихся за время совместной работы. В какой-то степени повторялась ситуация, связанная с командировкой за границу.
О времени зарубежных командировок Зорге можно судить по своеобразному послужному списку Рихарда в Коминтерне, составленному уже после его гибели в 1944 г. Там фиксировались даты зачисления Зорге в штаты ИККИ, когда он возвращался в Москву из командировок, и затем вновь увольнялся при отъезде за рубеж. В соответствии с этими данными, таких командировок было три.
9 декабря 1927 г. Зорге был «освобождён от работы в ИККИ». Его первая зарубежная командировка формально продолжалась с декабря 1927 по сентябрь 1928 г. Тогда он выезжал в Норвегию, Швеция и Данию. Фактически же Зорге вернулся в Москву значительно раньше, так как он принял участие в VI конгрессе Коминтерна, который проходил в Москве 17 июля – 1 сентября 1928 г.
В архиве Скандинавского лендерсекретариата сохранились письма, отправленные Зорге из Осло и Берлина по вопросам, касавшимся деятельности компартий Дании, Норвегии и Швеции. Эти письма были подписаны псевдонимами «Флерис» и «Леонард».
В своём первом письме в Москву от 19 декабря 1927 г. Зорге сообщил, что его приезд явился полнейшей неожиданностью для руководства компартий скандинавских стран, и очертил круг задач, поставленных перед ним лендерсекретариатом:
«Я прибыл 17.12 в Стокгольм. От Освальда никаких новостей с тех пор, как он находится в Осло. По телефону я спрашивал в Осло, но он оттуда уже уехал. Наверное, он не приедет в Стокгольм.
Наши друзья (представители компартий. – Авт.) здесь ничего не знали о том, что я приеду и с какими заданиями. Боюсь, что то же самое будет в Копенгагене. Попрошу вас сделать что-то относительно Копенгагена.
Чтобы мой приезд сюда не был напрасен, я останусь здесь до или до и после праздников. За это время я буду информировать о самых важных вопросах в той мере, в которой могу, в течение 14 дней. Затем я поеду в Копенгаген и буду там некоторое время.
Я буду здесь работать над следующими вопросами: разделение труда в аппарате ЦК; работа отделов; отдел профсоюзов, агитации и пропаганды – они только что созданы и начинают работать; вопрос о руководстве вообще, районы, области, коммуны; работа нескольких функционеров в Стокгольме; подготовка, вероятно, скоро начинающих борьбу за повышение заработной платы в цехах бумажной индустрии; подготовка к конференции профсоюзов в конце января; работа в самых важных цехах заводов в Стокгольме и вопрос заводских газет.
Так как Освальд уже подробно информирован по вопросу Устава, наши друзья должны получить сообщение о том, что Освальд будет с ними подробно говорить об этом. А мне ничего не остаётся, кроме того, чтобы начать работать по этим вопросам, но ничего не предприму, пока не буду точно от вас информирован. Общую информацию я от вас получил, но мне кажется, что этого ещё не хватает. Обращаю ваше внимание на то, что я в данный момент лишь информирую о некоторых поставленных вопросах, может быть, из-за нехватки времени я занимаюсь в основном вопросом разделения труда в ЦК и его отделах вообще.
Краткое сообщение по этим вопросам я смогу передать потом.
Сейчас пройдут собрания по вопросу оппозиции. Основываясь на своих самых свежих сведениях по этому вопросу, я буду информировать товарищей в ЦК. Флерис».
Из вышеприведённого письма следовало, что Зорге получил только самый общий инструктаж, а прибыв в Осло, не застал «Освальда» – М. Грольман, который должен был ввести его в курс событий и представить руководителям компартий. В подобной ситуации Зорге решил действовать по собственному усмотрению, считая себя достаточно полномочным представителем Коминтерна. Произошло то, чего опасался и что не приветствовал Пятницкий: Зорге приступил за границей к самостоятельной работе. Следует отметить, что все его последовавшие за этим поступки воспринимались в Исполкоме как чрезмерно инициативные и излишне независимые.
29 марта 1928 г. из Москвы было отправлено письмо в Копенгаген, по-видимому, адресованное кому-то из местных руководителей компартии, в котором, в частности, говорилось: «…5. Зорге. Когда мы получили ваше письмо, он уже находился в Норвегии, и мы ничего не могли сделать. Куусинен будет писать Освальду и просить его сделать так, чтобы Зорге поскорее вернулся в Копенгаген».
Летом 1928 г. Зорге, судя по всему, самостоятельно, не согласовав этот вопрос с руководством, принял решение о поездке на VI конгресс Коминтерна, который должен был начать свою работу во второй половине июля. Зорге же объявился в Москве много раньше – ещё в июне 1928 г., задолго до прибытия делегатов скандинавских компартий, куратором которых от Коминтерна он выступал. В результате его «вопрос» был поставлен на обсуждение Узкой комиссии Политсекретариата 27 июня 1928 г. Принятое решение гласило: «Товарищу Зорге должно быть поставлено на вид, так как он без предварительного согласования направился в Москву». Это был один из немногих случаев (если не единственный) в истории международного коммунистического движения, когда коммунист получал взыскание за своё стремление принять участие в работе высших партийных органов. Тем не менее, в решении была ещё одна фраза: «Он должен остаться в Москве до окончания конгресса». Это практически означало согласие на его участие в работе высшего форума Коминтерна.
6 июля 1928 г. Политсекретариат ИККИ обратился во временную мандатную комиссию конгресса с просьбой выдать мандаты с правом совещательного голоса ответственным сотрудникам аппарата Исполкома Коминтерна, включая оргинсрукторов, с тем чтобы «…дать им возможность быть в курсе событий конгресса и его комиссий». Подобный шаг Политсекретариата иначе, как следствием «наказанной» инициативы Зорге, не объяснишь.
30 июля 1928 г. мандатная комиссия представила отчет, из которого следовало, что ею «…предоставлены мандаты с правом совещательного голоса, но без материальных обязательств… следующим ответственным сотрудникам ИККИ… 19. Зорге».
Об участии Зорге в работе VI конгресса Коминтерна и о его сотрудничестве в ходе этого конгресса с Бухариным известно только со слов самого Зорге. На допросе в токийской тюрьме Сугамо 19 декабря 1941 г. он, в частности, сказал по этому поводу следующее: «С июля 1928 г. в Москве проходил VI конгресс Коминтерна. Как работник штаба Коминтерна и человек, обладающий информацией по Скандинавии, я приезжал в Москву и участвовал в работе конгресса вместе с делегатами от различных стран… Что касается моей работы на конгрессе, – отмечал Рихард Зорге, – то я (1) был востребован как специалист по Скандинавии; (2) выступая как бы в роли личного секретаря влиятельного политика Бухарина, я участвовал в политических дискуссиях, связанных с Троцким, Зиновьевым и Каменевым; в итоге этих дискуссий все трое окончательно разошлись с Коминтерном; (3) я был делегатом конгресса с совещательным голосом и входил в комиссию по Скандинавии; (4) в этом качестве я участвовал в обсуждении политических вопросов и вопросов, касавшихся Скандинавии; (5) участвовал также в подготовке „Тезисов Коминтерна“ (имеются в виду принятые конгрессом тезисы „Международное положение и задачи Коммунистического интернационала“. – Авт.), помогал вносить в них изменения и дополнения; помогал формулировать их и добиваться их принятия».
Попытки исследователей проверить это заявление Зорге по сохранившимся архивам IV конгресса пока не дали никаких результатов. Возможно, это и закономерно, так как, по словам Зорге, он выступал на конгрессе «как бы в роли личного секретаря Бухарина», подчёркивая тем самым, что его деятельность не была закреплена административно, а сам он участвовал в работе конгресса только с правом совещательного голоса.
Что же касается самих тезисов «Международное положение и задачи Коммунистического интернационала», то в них скандинавским странам и, в том числе, Норвегии было посвящено не так много места.
В частности, в разделе VII «Итоги работ, достижения, ошибки и задачи отдельных секций» говорилось следующее: «51. В отношении скандинавских стран конгресс констатирует наличие обострения классовых противоречий, новый резкий сдвиг вправо социал-демократии, – а в Норвегии полную капитуляцию центризма (транмелизма) перед социал-демократией и непосредственный переход его на сторону министерского социализма. В то же время происходит процесс полевения рабочих масс, которые всё в большей мере следуют за боевыми лозунгами коммунистической партии (забастовка рабочих полиграфической промышленности и забастовка протеста против новых законов о стачке в Швеции, борьба строительных рабочих против закона об обязательном арбитраже, создание вооружённых организаций самообороны работниками земли и леса с целью защиты от штрейкбрехерских организаций в Норвегии). Это полевение масс проявляется в движении в пользу заключения договоров между скандинавскими профессиональными союзами и профессиональными союзами Союза Советских Социалистических Республик и в Копенгагенской норвежско-финско-русской конференции, свидетельствующей о воле масс к международному единству профессиональных союзов. Несмотря на эти успехи, все коммунистические скандинавские партии должны энергичнее прежнего стремиться к организационному закреплению своего политического и идеологического влияния на трудящиеся массы и, в особенности, к расширению и укреплению соответствующими организационными методами процесса полевения пролетариата».
И всё. Так что для выработки пусть важного, но незначительного по объёму материала от Зорге не требовалось особой отдачи и, как следствие, продолжительного нахождения рядом с Бухариным.
Рихард мог оказаться полезным (и, возможно, оказался) при обсуждении близких ему проблем, которые он затрагивал в своём «Новом немецком империализме», в том числе при отработке таких подразделов «Тезисов», как «Техника и экономика мирового хозяйства», «Межгосударственные отношения и проблемы так называемой „внешней политики“», «Классовая борьба, социал-демократия и фашизм», где речь шла, в том числе, и об экономическом, и политическом положении в Германии.
Надо сказать, что проект Программы, вынесенный на VI конгресс (17 августа – 1 сентября 1928 г.) Коминтерна, исходил из анализа мирового капиталистического хозяйства, его внутренних противоречий, развёртывания общего кризиса капитализма. Возражая тем, кто считал, будто капитализм перестал развивать производительные силы, Бухарин подчёркивал: «В действительности же они развиваются, притом довольно быстро, и не исключена даже возможность того, что в некоторых странах производительные силы капитализма могут развиваться чрезвычайно быстро. Мы переживаем такую своеобразную фазу, когда наука теснее, чем когда-либо, связана с техникой, когда технические изобретения принимают грандиозные размеры, когда наука переживает замечательный период большого подъёма… Капитализму суждено погибнуть не потому, что он очень быстро перерождается в паразитический организм, ему суждено погибнуть не от немощи и бессилия, не в этом состоит гниение капитализма, а в том, что последний этап отмирающего капитализма чрезвычайно обостряет внутренние противоречия капиталистического строя и порождает конфликты, которые несут ему гибель».
Анализ черт и особенностей стабилизации капитализма, данный Бухариным в его выступлениях, в отличие от Троцкого и Зиновьева, заявивших в 1926 г., что капитализму пришёл конец, отличался большей реалистичностью. О положении в США он, в частности, сказал: «Пусть те или иные предсказания относительно кризиса в Америке верны. Это не исключено, более того, это даже вероятно, но общий курс развития – это рост промышленности, рост производства… Нам нужно различать между оптимизмом и глупостью. Это две разные вещи. Если мы не хотим быть глупыми, то мы должны с фактами считаться. Это первая обязательная предпосылка для всякой неглупой тактики».
Бухарину, как и другим лидерам коммунистического движения в тот период, были свойственны как уверенность в относительно быстрой гибели капиталистической системы, так и переоценка радикализации рабочего движения. Однако он не считал, что капиталистическая система находится накануне революционного взрыва, и делал упор на накапливание противоречий капитализма в международном масштабе. В связи с этим он подчеркивал, что «…с точки зрения всего экономического анализа нынешнего мирового хозяйства, с точки зрения специфических отношений внутри империалистических государств, с точки зрения общего капиталистического кризиса, – со всех этих решающих точек зрения война означает центральную проблему нынешнего дня. Вот почему мы должны и тактически, и политически поставить этот вопрос на первое место».
Выдвинутое Бухариным положение о том, что капитализм реконструируется, вызвало возражение со стороны Сталина, который внёс поправку, подчёркивающую непрочность капиталистической стабилизации, дальнейшее развитие её противоречий, ведущее к резкому обострению общего кризиса капитализма. Тем самым серьёзная проблема, поставленная Бухариным и отражавшая новейшие процессы развития капитализма, связанные со структурными изменениями в экономике, ростом производства, применением новой техники и т. д., получила традиционное детерминированное истолкование в духе «неизбежного краха капитализма».
Деятельность Зорге, пусть даже и не очень значительная, в команде Бухарина была отмечена, что имело негативные последствия для судьбы Зорге в Коминтерне.
VI конгресс Коминтерна, уделивший основное внимание обсуждению и принятию программы Коммунистического интернационала, принял также и новый устав, в котором закреплялись основные организационные изменения, происшедшие после предыдущего конгресса, и подтверждался курс на дальнейшую централизацию руководства коммунистическим движением.
В уставе был расширен по сравнению с прежней редакцией пункт о правах уполномоченных ИККИ в отдельных секциях Коминтерна. Эти уполномоченные, отвечавшие за свои действия лишь перед ИККИ, могли выступать на съездах, конференциях и совещаниях секций «и против Центрального комитета данной секции, если линия Центрального комитета расходится с директивами ИККИ».
Часть прав и функций, принадлежавших ранее ИККИ, передавались Президиуму, в том числе: право создавать постоянные бюро ИККИ, отделы, постоянные комиссии, посылать уполномоченных и инструкторов ИККИ в секции иностранных компартий.
В сентябре 1928 г. из состава Среднеевропейского секретариата был выделен Скандинавский лендерсекретариат (Швеция, Норвегия, Дания, Исландия). Немецкий коммунист Герман Реммеле и финн Юрьё Элиас Сирола[291] были утверждены соответственно руководителем и заместителем Скандинавского лендерсекретариата.
Ещё в ходе работы конгресса Зорге высказал пожелание продолжить партийную работу в Норвегии.
1 сентября 1928 г. состоялось заседание Секретариата ИККИ (Узкой комиссии Политсекретариата). Из протокола заседания следовало:
«Слушали:
<…>
5. Заявление тов. Сирола в связи с пожеланием тов. Зорге участвовать в партийной работе в Норвегии.
Постановили:
Тов. Римале (Герман Реммеле. – Авт.) рекомендует ЦК КПН перенести партийный съезд, чтобы подготовить его более основательно. Тов. Зорге получает двухнедельный отпуск; если он за это время не уедет из М[осквы], его отпуск автоматически продлится на 2 недели.
Секретарь ИККИ: Пятницкий».
Сами формулировки заседания свидетельствовали о том, что предложение Зорге принято и что ему предстоит обстоятельно заняться подготовкой съезда Норвежской коммунистической партии. Однако то ли до Зорге не довели решений Узкой комиссии, то ли он сам неправильно расставил акценты в полученной информации о прошедшем заседании, но он уехал в отпуск в полном разладе с самим собой.
Сохранилась записка Зорге, адресованная Сироле и написанная на следующий день после заседания комиссии Политсекретариата.
«2 сентября 1928 г.
Дорогой Сирола!
Я все же поехал в отпуск. Сначала на 14 дней, и если я не получу телеграмму, тогда – на четыре недели. (Адрес в секретариате Пятницкого.) Как раз когда решение обо мне должно было быть поставлено в Узкой комиссии, Реммеле предложил перенести принятие решения. Я не знаю, на каком основании, и из каких побуждений он это сделал. Во всяком случае он был очень сердит из-за того, что ты недостаточно обговорил с ним этот вопрос и ругался. Что за этим скрывается на самом деле я, как уже говорил тебе, не знаю.
Ты получишь брошюру в очень сыром виде. Я всё написал так, как следовало написать. Только не очень обработал. Как стилистически, так и по содержанию. Ты должен будешь ещё раз внимательно вникнуть в это дело и переписать начисто. Извини, пожалуйста, что я взваливаю на тебя обременительную работу, но тебе уже ясна тенденция вообще не предоставлять мне отпуска, пока „все не выяснится“, и затем я должен буду немедленно уехать. Это фактически может означать продление навечно почечной болезни у меня, от которой мне может помочь только очень болезненное вмешательство или прогревание, так как она у меня запущена. Поэтому я отдиктовал работу и должен всё остальное передоверить тебе. Может быть, тебе поможет Миленц при проверке и „выправлении языка“, поскольку мой немецкий очень плох.
Сейчас я пускаю вопрос моей командировки в свободное плавание. Мне всё равно, как меня пошлют, под каким именем и в каком качестве. Мне не доставляет никакой радости совать свой нос в тайны лендерсекретариата или „больших политиков“. Пускай они спокойно забавляются своими скорее малыми, чем большими делами. Если понадобится, я поеду хоть на Северный полюс, может быть, там понадобится основать ещё одну партию.
Так что пока жив. Хочу вернуться здоровым через две или четыре недели, как хотят „великие“. Все материалы тебе доставят. Сердечно твой Зорге».
В записке обращает на себя внимание неприятие Зорге той атмосферы, которая сложилась в Коминтерне, и нежелание участвовать в аппаратных играх и интригах.
Исследователям не удалось установить, о какой брошюре идёт речь. Ясно только одно – это не фундаментальная работа Зорге «Новый германский империализм», перевод которой уже на русский язык был закончен в апреле 1928 г.
Только в сентябре Зорге был зачислен в ИККИ и отправлен в отпуск. На работу в Коминтерн зачислен формально, в противном случае отпуск не был бы ему оплачен.
5 октября 1928 г. Зорге был отчислен от ИККИ в связи с отъездом во вторую командировку, которая продолжалась по 4 апреля 1929 г. На сей раз он был направлен в скандинавские страны на должность инструктора ИККИ.
Приехав в Норвегию, Зорге начал свою деятельность с ознакомления дел в местных партийных организациях. Он объездил практически всю страну. Поездки требовали денег. 6 декабря 1928 г. Б. А. Васильев, руководитель Постоянной комиссии Политсекретариата, не скрывая раздражения, докладывал И. Пятницкому о деятельности Зорге:
«Относительно работы т. З[орге].
Ни мне, ни т. Сироле неизвестны и поэтому непонятны планы путешествий т. Зорге. В своё время было условлено, что он должен работать в Норвегии, можно согласиться, чтобы он время от времени наезжал в Данию и, может, даже в Швецию, но на ближайшие месяцы такие поездки, по-моему, не нужны. Т. Сирола такого же мнения. Т. Зорге, по-моему, должен ехать в Норвегию и там остаться, как было условлено.
Что касается предложения о его поездке в Ан[глию], я высказываюсь против. Он слишком слаб для Ан[глии] и не сможет сдержаться, чтобы не вмешиваться в политические дела. Для Ан[глии] это совершенно неприемлемо».
Кому принадлежала инициатива поездки Зорге в Англию, сказать трудно, возможно, самому Пятницкому. Однако на завершающем этапе подготовки съезда компартии Норвегии это было, конечно же, неразумно. Не говоря уже о том, что самостоятельность и инициативность Зорге, безусловно, раздражали Васильева.
Что же касается ссылки Васильева насчёт неведения о планах «путешествий» Зорге, то она была связана с несанкционированным приездом Зорге в Берлин, где находилось Западноевропейское бюро Коминтерна, и куда он приезжал с докладами и для получения денег. Как раз в этот период необычайно остро встал финансовый вопрос, и уже в ноябре Рихард письмом через Берлин по каналам связи ЗЕБ сообщил в ИККИ, что остался фактически без средств.
«Большая часть моих задач в связи со съездом состоит в том, что я должен бывать на различных окружных съездах, чтобы там помогать в подготовке, но сейчас это совершенно исключено, так как я боюсь проехаться даже на трамвае из-за финансовой ситуации», – писал «Леонард» (Зорге) «дорогим друзьям» 20 ноября 1928 г.
«Уверяю Вас, – констатировал Зорге, – что, когда я ежедневно беру у других 3–5 крон только потому, что эти деньги будут переданы только в Берлине, это сказывается очень нехорошо на моих действиях и возможностях». В этой связи «Леонард» просил «срочно телеграфом» передать ему деньги, иначе он потеряет «здесь все возможности работать». Речь шла не о финансировании деятельности норвежской компартии, а об оплате пребывания Зорге за границей.
14 декабря 1928 г. Зорге направил в Скандинавский лендерсекретариат возмущённое письмо, в котором он заявлял, что не приемлет требование согласовывать с Москвой свои передвижения. Далее следовал фактический ультиматум: при несогласии с ним он просил отозвать его из Норвегии и перекладывал в этом случае всю ответственность за подготовку партийного съезда непосредственно на лендерсекретариат.
Спустя некоторое время Зорге, встречая стойкое непонимание Москвы, писал в «Заметках к отчёту»: «После того как я узнал, что у вас некоторые удивляются, что я в течение шести недель потратил двести долларов, а некоторые удивляются ещё больше тому, что я к настоящему времени потратил почти пятьсот, я всем рекомендую хорошенько посмотреть отчёт. Вы можете убедиться, что я указал там лишь деньги, потраченные на билеты и на зарплату, а не для телеграмм и прочих нужд, средства на которые, по правилам, я мог бы указать в отчёте. Далее, должен сказать, что одно путешествие от М[осквы] до Осло через Берлин, как и путешествие от Осло до Берлина и обратно… к сожалению, оба путешествия стоили свыше ста долларов… Если в итоге кто-то имеет против моей поездки из М[осквы] в Осло, – писал с обидой Зорге, – то этим людям следовало бы подумать об этом заранее и приложить все усилия, чтобы эта поездка вообще не состоялась или запретить её».
15 декабря 1928 г. Зорге был отправлен ответ на его финансовый отчёт: «Получили Ваш отчёт и замечания к нему. Отчёт нами проверен, он не противоречит существующим положениям. Что касается поездок в дальнейшем – мы уже Вам писали об этом 6.XII.28. через Линдера в письме № 3026. Полагаем, что нет оснований так нервничать, как Вы это делаете.
Сообщим Линдеру, чтобы за январь выдать Вам жалованье 140 долларов».
Под псевдонимом «Линдер», по-видимому, скрывался Свен Гарольд Линдерут[292], представитель компартии Швеции в Исполкоме Коминтерна.
23 декабря Зорге вновь вернулся к проблеме денег – на этот раз в связи с финансированием подготовки партийного съезда. Он писал, что в том случае, если из Москвы не будет «никакой поддержки», то съезд норвежской компартии не состоится в намеченные сроки из-за отсутствия необходимых финансовых средств. Он жаловался на то, что ему приходится считать каждый пфеннинг и что латание «финансовых дыр» отнимает у него уйму времени.
III съезд компартии Норвегии прошёл в феврале 1929 г.
4 апреля 1929 г. Зорге был зачислен в Секретариат Д. Мануильского. 17 мая он докладывал на Политсекретариате ИККИ вопрос о проекте директивного письма Скандинавского лендерсекретариата в ЦК КПН, посвященного итогам партийного съезда. Проект письма был принят за основу и отправлен в Норвегию уже от имени Политсекретариата. Работу съезда оценили высоко, что означало одобрение работы Зорге в этой стране.
В течение 1928–1929 гг. Зорге опубликовал в «Коммунистическом интернационале» ряд статей по скандинавской тематике, отражавших проблемы, с которыми ему приходилось сталкиваться: Зонтер Р., Липпе И. Борьба против принудительного арбитража в Норвегии // КИ. 1928. № 31–32; Зонтер Р. Советско-скандинавское профсоюзное единство // КИ. 1928. № 37; Р. Зонтер. Поворотный пункт в развитии норвежского рабочего движения и Коммунистическая партия Норвегии // КИ. 1929. № 14; Зонтер Р. Задачи норвежской компартии в новый период развития (к решениям III партсъезда КПН) // КИ. 1929. № 18.
В статье «Поворотный пункт в развитии норвежского рабочего движения и Коммунистическая партия Норвегии» Зорге писал: «Третий партийный съезд КП Норвегии знаменует собой поворотный пункт в истории её развития. Ибо партия оставила за собой пятилетний период отступления – начинается период подъёма». Начало подъёма Зорге связывал с тем, что на съезде КПН порвала с «центризмом» и «реформизмом», а также взяла курс на организационное укрепление и усиление связей с массами. Всё в русле последних решений Коминтерна.
В 1929 г. был опубликован XI том 2-го издания (1926–1935 гг.) сочинений В. И. Ленина с предисловием «Н. Ленина», датированным 6 апреля 1907 г., к русскому переводу книги «Письма И. Ф. Беккера, И. Дицгена, Ф. Энгельса, К. Маркса и др. к Ф. А. Зорге и др.».
«Мы не будем здесь подробно останавливаться на важности этих писем для истории социализма и для всестороннего освещения деятельности Маркса и Энгельса, – писал Ленин. – Эта сторона не требует пояснений… Для русских социалистов в переживаемую нами революционную эпоху особенный интерес представляют те уроки, которые борющийся пролетариат должен вынести из знакомства с интимными сторонами деятельности Маркса и Энгельса на протяжении почти 30 лет (1867–1895)…»
«Да, много ошибались и часто ошибались Маркс и Энгельс в определении близости революции, в надеждах на победу революции (например, в 1848 г. в Германии), в вере в близость германской „республики“», – писал вождь российского пролетариата. – «Но такие (курсив В. И. Ленина. – Авт.) ошибки гигантов революционной мысли, поднимавших и поднявших пролетариат всего мира над уровнем мелких, будничных, копеечных задач, – в тысячу раз благороднее, величественнее и исторически ценнее, правдивее, чем пошлая мудрость казенного либерализма, поющего, вопиющего, взывающего и глаголющего о суете революционной борьбы, о прелести контрреволюционных „конституционных“ бредней…»
4.7. Начало «чисток» в ИККИ и приход в военную разведку
За время отсутствия Зорге в Коминтерне вновь вспыхнула фракционная борьба, на этот раз между сторонниками Сталина и «правыми» – сторонниками Бухарина, фактического лидера Коминтерна. В ноябре 1928 г. Бухарин демонстративно подал заявление об отставке с поста члена Президиума ИККИ (а также с поста ответственного редактора «Правды»). Руководство партии отклонило эту отставку, но Бухарин так и не вернулся к исполнению своих обязанностей. И в конце апреля 1929 г. объединённый Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) отозвал его из Коминтерна и снял с работы в «Правде». Это означало фактическое завершение деятельности Бухарина в международном коммунистическом движении.
В начале апреля Зорге вернулся в Москву. 2 апреля 1929 г. вопрос о его дальнейшей работе обсуждался на бюро делегации ВКП(б) в ИККИ с участием Куусинена и Мануильского. В протоколе заседания бюро было записано: «Слушали: О работе т. Зорге… 4. Считать необходимым оставить т. Зорге до пленума ИККИ в Москве для работы в качестве секретаря Экономической комиссии». Однако уже 4 апреля Постоянная комиссия Политсекретариата ИККИ приняла другое решение: «Определить тов. Зорге секретарём тов. Мануильского (члена Президиума ИККИ. – Авт.) до следующего пленума ИККИ».
В послужном списке Зорге от 22 января 1944 г. появилась еще одна запись: «4 апреля 1929 г. – зачислен в Секретариат т. Мануильского».
6 июня 1929 г. Зорге сделал попытку переломить ситуацию в свою пользу, задействовав все доступные ему рычаги влияния в руководстве Коминтерна. Он написал следующее заявление в Постоянную комиссию Политсекретариата, возглавляемую Б. А. Васильевым:
«Я прошу Постоянную комиссию решить вопрос о моей дальнейшей работе, причём в том плане, чтобы я в дальнейшем, как и прежде, использовался в качестве инструктора ИККИ. Одновременно я прошу определить также партию, в которой я должен работать как инструктор, и тем самым дать мне возможность впредь работать с одной партией.
Я хочу отметить, что эта моя просьба нашла понимание в орготделе. Далее, что тов. Мануильский, к которому я определён секретарём до пленума, поддерживает эту просьбу. И, наконец, я обращаю внимание на то, что сам тов. Куусинен предложил мне самостоятельно определиться относительно его желания использовать меня в Восточном отделе. Зорге».
Речь, безусловно, шла о Китае, компартию которого ИККИ предупреждал, что она «…должна готовиться к широкому подъёму новой революционной волны». И здесь, как нигде в другом месте, требовались верные Коминтерну люди. Член Президиума ИККИ О. Куусинен, на которого ссылался Зорге, к тому времени занимал среди прочих постов и пост заведующего Восточным лендерсекретариатом, в состав которого входила и Дальневосточная секция, возглавляемая П. Мифом.
Через два дня, 8 июня 1929 г., Постоянная комиссия политсекретариата, рассмотрев просьбу Зорге, постановила: «Перенести решение на после пленума ИККИ».
X Пленум ИККИ состоялся 3–19 июля 1929 г. Однако уже 18 июня Зорге, по его собственным словам, «без инструкций и средств» скоропалительно был отправлен в третью (и последнюю) командировку – в Англию и Ирландию в качестве инструктора ИККИ (как мы помним, против подобной поездки Рихарда выступал Б. Васильев ещё в декабре 1928 г.).
Что послужило причиной такого решения, сказать трудно. Представляется, что высокопоставленные покровители Рихарда Зорге просто решили убрать его с глаз долой, чтобы решить судьбу подопечного – удалить из Коминтерна – без нервотрёпки, в его отсутствие.
Формально освобождение Бухарина с поста члена Президиума ИККИ состоялось на X Пленуме ИККИ. Х Пленум повторил сформулированные ранее, на объединённом Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), обвинения против Бухарина и его единомышленников, которые в процессе борьбы «против политики партии» оформились в «…особую оппортунистическую платформу, по существу в платформу правого уклона». Многое из того, что ставилось в вину Троцкому, Зиновьеву и Каменеву, – несогласие с тезисом о частичной, временной стабилизации капитализма, неприятие нэпа – вдруг поменяло знак с минуса на плюс. И то, что два с половиной года назад противоречило курсу партии, теперь, как выяснилось, стало ему соответствовать.
«Недооценивая проводимого ВКП(б) социалистического наступления как фактора подрыва капиталистической стабилизации, – говорилось на Х Пленуме ИККИ, – Бухарин вместе с Эмбер-Дро, Серра, Эвертом и др. на деле подводит идейно-политическое обоснование под политику правых во всем Коммунистическом интернационале.
В противоположность линии партии т. Бухарин скатывается к оппортунистическому отрицанию факта всё большего расшатывания капиталистической стабилизации, что неизбежно ведёт к отрицанию нарастания нового подъёма революционного рабочего движения. В основе этой позиции т. Бухарина лежит его антимарксистская „теория“ о притуплении внутренних противоречий капитализма, протаскиваемая им под фразами о сохранении капиталистической анархии исключительно на мировом рынке. Такого рода „теория“, служащая идейной базой для всех правых элементов в Коммунистическом интернационале, опровергается всем развитием капитализма и, по существу, является капитуляцией перед реформистской идеологией (гильфердинговская теория „оздоровления капитализма“)».
С устранением Бухарина из Коминтерна началась чистка «штаба мировой революции», т. е. от тех работников, которые ему симпатизировали. Решение о чистке было принято на том же X Пленуме ИККИ. В нём, в частности, говорилось: «В целях создания более прочной гарантии проведения решений Коммунистического интернационала Пленум поручает Президиуму принять меры к усилению аппарата Исполнительного комитета Коммунистического интернационала путём привлечения новых, растущих партийных работников из секций и путём его очищения от оппортунистических элементов».
И как следствие решения конгресса появилось постановление Президиума ИККИ: «Постоянная комиссия секретариата (Политсекретариата. – Авт.) должна создать комиссию из политически ответственных товарищей и представителей бюро ячейки (ВКП(б). – Авт.) для проверки состава сотрудников в целях освобождения аппарата ИККИ от неугодных элементов в деловом отношении и от политически невыдержанных товарищей».
Дальнейшее развитие событий показало, что Зорге был зачислен в категорию таких «политически невыдержанных товарищей». Хотя объективных оснований для этого не было. В своих публикациях Зорге придерживался линии партии. Его работа в команде Бухарина по подготовке материалов к VI конгрессу пришлась на её заключительный этап, когда происходило в основном согласование формулировок. Ни до, ни после конгресса Зорге тесных контактов с Бухариным не имел в силу своего пребывания в длительных зарубежных командировках. В каких-либо фракциях и группировках он замечен не был, опять-таки по причине своего отсутствия в Москве.
В своем труде «Новый немецкий империализм» Зорге писал «…о неподвижном империализме (в смысле „загнивания и застоя“. – Авт.), по крайней мере, в европейских капиталистических государствах». Может быть, кто-то из не совсем внимательных читателей истолковал подобную констатацию как признание стабилизации капитализма. Вместе с тем Зорге действительно допустил оплошность, а может быть, и непростительную ошибку. Он позволил себе рассматривать как «не неподвижный» на тот момент империализм в Северо-Американских Соединённых Штатах (так, в отдельных официальных источниках назывались США до конца 30-х годов). Данное допущение противоречило точке зрения ВКП(б) и Коминтерна, сформулированной И. В. Сталиным на заседании Президиума ИККИ 19 декабря 1928 г. в его речи «О правой опасности в германской компартии». Сталин, в частности, сказал, что Коминтерн исходит из того, что нынешняя капиталистическая стабилизация есть стабилизация временная, непрочная, шаткая, гнилая, которая будет всё более расшатываться в ходе дальнейшего развития капиталистического кризиса. «Это нисколько не противоречит тому общеизвестному факту, что капиталистическая техника и рационализация растут, – отмечал генеральный секретарь ЦК ВКП(б) и член ИККИ от ВКП(б). – Более того, именно на базе этого роста развёртывается внутренняя гнилость и несостоятельность стабилизации».
На допросе 20 июля 1938 г. арестованный соратник Рихарда Зорге по работе в Шанхае К. М. Римм показал: «РАМЗАЙ по своим политическим убеждениям примыкал к правым, поддерживал БУХАРИНА и был с ним в близких взаимоотношениях.
Кроме того, мне известно, что отец РАМЗАЯ был старым немецким социал-демократом, оказывал услуги русским эмигрантам, в том числе и БУХАРИНУ. Отсюда и возникло знакомство РАМЗАЯ с БУХАРИНЫМ».
Именно в таком виде – смеси полуправды, искажённой временем, – отложились в памяти Римма, сломленного допросами, рассказы Рихарда Зорге о своём прошлом.
Не следует также забывать, что предисловие к «Новому немецкому империализму» Зонтера (Зорге) было написано первым сопредседателем КПГ, теоретиком партии, «правым» Августом Тальгеймером.
Наряду с борьбой с «правым уклоном» в Коминтерне набирала обороты кампания по очищению рядов от «примиренцев» («примиренцев к правым») в ВКП(б) и других партиях Коминтерна и в первую очередь в КПГ.
С самого основания Коммунистической партии Германии в 1918 г. в ней шла непрекращавшаяся борьба между фракциями и группами. В 1924 г. Г. Брандлер и А. Тальгеймер – основатели «Спартака Союз» и КПГ – были отстранены от руководства партией. На бывших лидеров списали все ошибки после провала «Германского Октября». Но до исключения из партии черёд дошёл лишь через несколько лет, в 1929 г. В последующем «группу Брандлера – Тальгеймера» отнесут к «правому уклону».
Совершённые «политические ошибки и бездеятельность» пришедшей в апреле 1924 г. к руководству КПГ группы Рут Фишер – Маслова вынудили Исполком Коминтерна уже в августе 1925 г. обратиться к Компартии Германии с «Открытым письмом». Исполком Коминтерна указывал в этом письме, что важнейшей задачей германской компартии является завоевание масс, и в частности «масс с.-д. рабочих». В соответствии с оборонительным характером классовых боев, имевших место в то время, «Открытое письмо» подчеркивало, что партия должна сосредоточить всё свое внимание на усиление работы в профсоюзах и, создав себе в них прочную и организационную базу, «…повести борьбу с социал-демократией и организовать единый красный фронт».
Тем не менее, по оценке ИККИ, «группа Рут Фишер – Маслова» оказалась глуха к директивам Коминтерна. И Москва вновь вмешалась во внутрипартийную жизнь, и вновь настояла на смене руководства КПГ.
В октябре 1925 г. председателем ЦК КПГ был избран бывший «левый» Эрнст Тельман. А внутрипартийная борьба не затихала.
В феврале 1927 г. в Эссене состоялся XI съезд КПГ. Он прошел под знаком «…завершения внутрипартийной дискуссии с ультралевыми». К одной из групп «ультралевых» были отнесены Рут Фишер, Аркадий Маслов и примкнувший к ним позднее Урбанс. На съезде происходила также борьба против «правого уклона» (сам термин появился позднее), руководимого Вальхером. Представители этого «уклона» выступили «…против того, что большинство партии видит в „левых“ вождях с.-д. наиболее опасных врагов пролетариата внутри социал-демократии». Во главе партийного руководства был сохранён Э. Тельман.
После VI конгресса Коминтерна (17 июля – 1 сентября 1928 г.) в КПГ возник тяжёлый конфликт, вызванный растратой партийной кассы в Гамбурге («дело Витторфа»).
Группа Брандлера – Тальгеймера, получившая название «правого уклона», а также группа «примиренцев» (т. е. примирительно настроенных к «правым», «правому уклону») Эверта – Майера, старались представить «дело Витторфа» как «…политический и моральный крах партийного руководства во главе с т. Тельманом, с тем чтобы потребовать его снятия».
«Правому уклону» была приписана «ожесточённая фракционная борьба», главным образом против профсоюзной тактики партии в соответствии с резолюциями IV конгресса Профинтерна и VI конгресса Коминтерна. За попыткой «примиренцев» изменить партийное руководство «в действительности» скрывалось, как выяснилось, намерение «…ревизовать всю линию VI конгресса и протащить свои собственные взгляды».
Выступая 19 декабря 1929 г. на заседании ИККИ с речью о «О правой опасности в германской компартии», И. В. Сталин подчёркивал: «Быть или не быть германской компартии, организованной и сплочённой, с внутренней железной дисциплиной, так стоит вопрос, товарищи. Речь идёт не только о правых или примиренцах, а о самом существовании германской компартии. Существует германская компартия. Но наряду и внутри германской компартии существуют две силы, которые разлагают партию изнутри и создают угрозу её существованию. Это, во-первых, фракция правых, которая организует внутри компартии новую антиленинскую партию со своим центром, со своими органами печати и ломает изо дня в день её дисциплину. Это, во-вторых, группа примиренцев, которая усиливает своими колебаниями фракцию правых… Речь идёт теперь о том, что нельзя дальше терпеть подобное положение в германской компартии. Речь идёт о том, что терпеть дальше такие „порядки“, когда правые отравляют атмосферу социал-демократическим идейным хламом и ломают систематически элементарные основы партийной дисциплины, а примиренцы льют воду на мельницу правых, – это значит идти против Коминтерна и нарушать элементарные требования марксизма-ленинизма».
Исполком Коминтерна в «Открытом письме» от 19 декабря 1928 г. заклеймил «раскольническую деятельность» «группы Брандлера и Тальгеймера», скатившейся «…в болото неприкрытого ренегатства и клеветнических нападок против Коминтерна и германской компартии». Заодно была «резко» осуждена позиция «примиренцев», расходившаяся по всем основным вопросам с резолюциями VI конгресса и «…всеми силами борющихся против очищения компартии от оппортунистической скверны». Красивые и неконкретные фразы, кажущиеся сегодня бессмысленными.
По сути своей, «примиренчество» было продуктом фракционной борьбы в руководстве КПГ. Никакой серьёзной теоретической подоплёки под ним не было. Шла банальная борьба за лидерство в партии, а ярлыки на побеждённых навешивались победителями и теми, кто за ними стояли, – кукловодами из Исполкома Коминтерна.
В конце 1928 г. лидеры «примиренцев» были удалены из руководства КПГ. В 16-м томе Большой советской энциклопедии издания 1929 г. по поводу этого события говорилось следующее.
«После исключения брандлеровских ренегатов их роль в борьбе с генеральной линией партии и Коминтерна взяли на себя внутри партии „примиренцы“ во главе с Эвертом, Э. Майером и Герхартом (Герхард – партийное имя Г. Эйслера. – Авт.)». Эти представители «трусливого оппортунизма» не признавали «шаткости и гнилости стабилизации капитализма». Они отрицали «наступательный характер классовых боёв пролетариата», «резко» критиковали «…тактику Коминтерна в вопросах профдвижения, – тактику, посредством которой партия стремилась осуществить самостоятельное руководство экономическими боями и создать самостоятельные органы действия для сплочения организованных и неорганизованных рабочих в борьбе против буржуазии и социал-фашизма». Под «социал-фашизмом» имелись в виду социал-демократия.
Зорге не принимал активного участия во внутрипартийной борьбе. Однако можно предположить, что его, человека молодого и решительного, отталкивал оппортунизм «правых», их тактика союза с социал-демократией, упор на работу в профсоюзах и легальную деятельность. В то же время вряд ли Зорге, как человек высокообразованный и не склонный к бесплодным фантазиям, мог увлечься путчистскими и сектантскими идеями «левых». Как бы то ни было, к моменту пика фракционной борьбы (1925–1926) его в Германии не было, он полностью посвятил себя практической работе в Коминтерне. Да и немецкое представительство в Коминтерне воспринимало Зорге как чужака и креатуру русских.
Однако «примиренцев», в отличие от «правых», которых «выставили» из КПГ в 1928–1929 гг., из партии в основном не исключали, их просто отстраняли от руководящей работы в Германии и отправляли на работу по линии Коминтерна в другие страны. Так, в Китае на нелегальной работе оказались оба лидера «примиренцев» – А. Эверт и Г. Эйслер (Э. Майер к тому времени умер). Там они встретились с Зорге. Был ли Рихард Зорге «примиренцем» – это вопрос. Данному предположению нет подтверждения ни в одном из известных документов, ни в статьях и книгах самого Зорге. Есть только косвенные тому свидетельства: личные связи с «примиренцами» (впрочем, как и с «правыми»); рекомендацию Зорге для работы в ОМС дал Эверт; совпадение времени ухода из Коминтерна Рихарда и тех лиц, которых обвиняли именно в «примиренчестве».
Скорее всего, Рихард Зорге «пострадал» по совокупности причин: за личные связи или сочувствие как к «правым», так и к «примиренцам», за смелое «допущение», сделанное в своей монографии.
В ситуации, сложившейся вокруг Зорге, речь могла идти о попытке избавиться от Рихарда, воспользовавшись развёрнутой компанией против Бухарина и его окружения, а также борьбой с «примиренцами». Кому-то Зорге очень мешал или сильно раздражал кого-то своей инициативностью, неординарностью, высоким интеллектом. Имя одного из таких людей известно – Б. А. Васильев, имевшим псевдоним «Ортодокс».
16 августа 1929 г. на заседании делегации ВКП(б) в ИККИ было принято решение:
«3 <…>
б) О работниках ЗЕБ (Западноевропейского бюро. – Авт.) – Исключить из списка работников ЗЕБ тт. Зорге и Мингунина.
<…>
г) О чистке аппарата. Создать такую комиссию. Сейчас же предрешить вопрос об откомандировании в распоряжение ЦК ВКП(б) и ЦК КП Германии – тт. Вурм, Шумана, Зорге и Майстера».
Следует напомнить, что Зорге являлся с 1925 г. членом ВКП(б). На заседании делегации присутствовали Молотов, Мануильский, Пятницкий, Васильев, Ловицкий[293]. Один экземпляр протокола был послан Сталину. Итак, два «покровителя» Зорге – Мануильский и Пятницкий – против одного недоброжелателя – Васильева ничего сделать не смогли или не захотели. Люди, занимавшие высокие посты в Исполкоме, которых чистка даже не коснулась, – Мануильский, Пятницкий и Куусинен – отступились по какой-то причине от Зорге (скорее всего, из-за его «политической невыдержанности»), отреклись от него. Круг замкнулся: те же лица, которые приглашали Зорге на работу в Коминтерн, проявили безучастие и равнодушие при его увольнении по надуманным мотивам.
Правда, несколько дней спустя кем-то из «доброжелателей» была предпринята попытка оттянуть увольнение Зорге. На заседании Политсекретариата 19 августа 1929 г., членами которого являлась и вышеперечисленная троица, при обсуждении вопроса «Предложения о распределении работ в ИККИ» рассматривался и состав Западноевропейского бюро. «Помимо новых инструкторов, – говорилось в соответствующем параграфе, – которые должны быть предоставлены в распоряжении ЗЕБ, оставить на работе в ЗЕБ тт. Генриховского и Торнера (последний находится сейчас в распоряжении КПЧ)… и т. Зорге, которого оставить до тех пор, пока он находится в Ир.[ландии]». Часть этого параграфа, выделенная автором курсивом, была вычеркнута. Опять-таки не хватило решимости или желания отстоять Зорге, хотя бы на время. А может быть, факт близкого знакомства с Зорге уже начинал компрометировать его покровителей?
Достаточно неуклюжими представляются отдельные попытки представить ситуацию таким образом, что «Пятницкий вывел Р. Зорге из-под удара, который готовился сторонникам „правых“ взглядов в Москве».
В развитии этого тезиса утверждается следующее: «Пятницкий предпочёл бы оставить Зорге у себя в Коминтерне и был уверен, что Коминтерн ещё сможет сыграть свою роль, как только провалится политика Сталина, делавшего упор на победу социализма в одной отдельно взятой стране. Пятницкому удалось сохранить в Коминтерне несколько своих лучших людей, направив их работать за границу. Но он также знал, что в условиях, которые сложились в Коминтерне в 30-е годы, Зорге не мог играть никакой существенной роли. Не говоря уже о том, что в силу своего прямого характера, в том числе, мог угодить под сталинский топор, как многие его сослуживцы по работе в ОМС».
Фантазии на заданную тему, да и только. В 1929 г. об истреблении кадров Коминтерна речи ещё не было. Справедливости ради следует отметить, что именно Пятницкий рекомендовал Зорге на работу в военную разведку.
На допросе в июле 1938 г. К. М. Римм, заместитель Зорге в Шанхае, скажет, опираясь на рассказанное ему Рихардом, что он «…одно время работал в Коминтерне и в 1929 году по протекции ПЯТНИЦКОГО был направлен БЕРЗИНЫМ в Китай».
Уже 24 августа Постоянная комиссия Политсекретариата под руководством Васильева «вычистила» группу из «бухаринцев» в составе Вурма, Шумана, Майстера, Абрамовича и Зорге из рядов ИККИ. При этом не предъявлялось им никаких обвинений и не давалось никаких объяснений. Принятое постановление было предельно кратко: «После возвращения из отпуска эти товарищи должны быть освобождены от работы в ИККИ и направлены в распоряжение соответственно ЦК ВКП(б) и КПГ». Абрамович продержался в ИККИ больше года и то только потому, что в то время являлся представителем ОМСа в Шанхае.
Зорге, блестящий аналитик не мог не отметить странной пассивности своих покровителей, приведшей к его исключению из Исполнительного комитета Коминтерна. Тем не менее, он продолжал относиться к этим личностям с большим пиететом. «Эти люди, – писал Зорге в „Тюремных записках“ о Пятницком, Мануильском и Куусинене, – были моими давними коллегами и старыми друзьями. Они поручились за меня и были моими учителями в области коммунистического движения…». И ни тени обиды. А ведь он не был слепцом! Это характерная черта Зорге – уважение к «большим» и «малым» людям, и в большинстве случаев завышенная их оценка.
10 августа 1935 г. Политбюро ЦК ВКП(б) вынесло следующее решение по «Вопросу делегации ВКП(б) в ИККИ»:
«1. Ликвидировать Политсекретариат ИККИ как орган, не оправдавший себя в практической работе.
2. Признать целесообразным создание должности генерального секретаря Исполкома Коминтерна.
3. Наметить генеральным секретарём Исполкома Коминтерна т. Димитрова.
4. Ввиду заявления тт. Димитрова и Мануильского, поддержанного т. Сталиным, о невозможности совместной работы с т. Пятницким в руководящих органах ИККИ, признать целесообразным перевод т. Пятницкого на другую работу…»
«Другой работой» на пути к аресту Пятницкого стал Политико-административный отдел ЦК ВКП(б).
На июньском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. И. А. Пятницкий открыто выступил против усиления репрессий в стране, в частности, против физического уничтожения Н. И. Бухарина и предоставления наркому внутренних дел Н. И. Ежову чрезвычайных полномочий.
И. А. Пятницкий был арестован 7 июля 1937 г., судебный же процесс над ним состоялся только 28 июля 1938 г. Столь длительный период между арестом и судом объяснялся тем, что Пятницкий долгое время отказывался давать признательные показания, которые, в конце концов, из него были выбиты.
«Предварительным и судебным следствием было установлено, что Пятницкий с 1932 г. являлся одним из руководителей контрреволюционной правоцентристской организации, существовавшей в системе Коминтерна, и через Радека был связан с врагом народа Троцким, которого снабжал денежными средствами из фондов Коминтерна и передавал ему секретные сведения о работе ЦК ВКП(б) и братских компартиях, зная в то же время о связях Троцкого с правительтствами капиталистических стран Германии, Японии, Англии и др.
Через врага народа Бухарина был связан с повстанческой и террористической деятельностью организации правых и проводившимися ими, а также Троцким переговорами с правительствами Германии и Японии о вооружённой помощи для свержения советской власти.
Совместно с другими участниками той же контрреволюционной организации он, Пятницкий, разрабатывал план подготовки террористического акта против Л. М. Кагановича и пытался этот план осуществить».
И. А. Пятницкий «виновным себя признал». Он был приговорен «…к высшей мере уголовного наказания – расстрелу с конфискацией всего личного принадлежащего ему имущества». Приговор был окончательным и подлежал немедленному исполнению. Приговор абсурдный и нелепый, как и сотни тысяч других обвинительных приговоров.
Бывший руководитель Коминтерна изобличался «показаниями» «Кнорина, Абрамова-Мирова, Б. Куна, Мадьяра, Васильева, Смолянского, Волецкого, Краевского, Чемоданова, Платтен-Циммерман, Крепса, Черномордика, Рыльского и ряда других» лиц. К моменту судебного процесса ряд свидетелей был расстрелян, в том числе А. Л. Абрамов (25 ноября 1937 г.) и Б. А. Васильев (26 ноября 1937 г.).
До суда над Пятницким дожил «один из руководителей троцкистско-террористического шпионского центра в системе Коминтерна» Б. Н. Мельников, который был приговорён к расстрелу ещё 25 ноября 1937 г., а расстрелян только восемь месяцев спустя – в день суда над Пятницким. Случай беспрецедентный, так как вынесенный приговор был «окончательным» и на основании закона от 1 декабря 1934 г. подлежал «немедленному исполнению».
Б. Н. Мельников обвинялся в том, что:
«1. Был одним из руководителей троцкистско-террористического шпионского центра в системе Коминтерна.
2. Являлся резидентом японской разведки с 1918 года, завербован японским резидентом АМАЗАКИ, был связан с САТО, ТАНАКА и другими.
3. Передал для японской и германской разведок следующие секретные сведения:
а/ материалы о рыболовной конвенции,
б/ об отношениях СССР с Китаем,
в/ данные о состоянии агентурной сети Разведупра в Японии и на Дальнем Востоке,
г/ шифрованные телеграммы директивного характера,
д/ секретную переписку,
е/ список личного состава консульства с подробными характеристиками,
ж/ список лиц, уезжающих в Советский Союз,
з/ материалы в отношении японской концессии на Сахалине,
и/ данные об агентуре Разведупра по Маньчжурии, Китаю, Италии, Германии, Чехословакии и Америке с указанием кличек, паролей, о времени и месте встреч, о местах работы и подробные характеристики агентов,
к/ ряд приказов штаба РККА по личному составу штаба, а также были переданы сведения о личном составе центрального аппарата Разведупра,
л/ сведения о том, кто из наших командиров и под какой фамилией работал в качестве советников в Китайской армии,
м/ сведения об агентуре Разведупра по Германии и ряд других шпионских материалов.
4. Противодействовал работе нового руководства Коминтерна.
5. Создавал троцкистские кадры на местах и проводил нелегальную работу против ИККИ.
6. Организовал связь Московского троцкистского центра с периферийными троцкистскими организациями за границей.
7. Построил для связи с троцкистскими филиалами радиостанции в Лондоне, Париже, Цюрихе, Польше, Стокгольме и Осло.
8. Использовал средства Коминтерна на финансирование троцкистской организации, т. е. в преступлениях предусмотренных ст. 58 п. 1а, 8, 6, 10 и 11 УК РСФСР».
Б. Н. Мельников «изобличался» «показаниями АБРАМОВА-МИРОВА, БУЙОВИЧ, МИТРОВИЧ, ГАРТМАН-БЕНЦ, ПЛАТТЕН-ЦИММЕРМАН, ПАСКАЛЬ ДЮБИ» и «виновным себя признал».
В ходе следствия Б. Н. Мельников (с 1 февраля 1932 г. по сентябрь 1933 г. являлся заместителем начальника IV управления Штаба РККА – начальником 2-го отдела) дал показания, что «…поддерживал шпионскую связь с японской разведкой, которой передавал сведения о работе Разведупра». Эту связь Мельников осуществлял якобы через А. Б. Аскова[294], который в период с января 1932 по октябрь 1933 г. занимал должность помощника начальника 2-го отдела IV управления. «Как показал МЕЛЬНИКОВ, он через АСКОВА передал японской разведке полные данные об агентуре Разведупра по Китаю, Маньчжурии, Ирану, Германии, Чехословакии и Америке, а также сведения о личном составе аппарата Разведупра». «Арестованный АСКОВ А. Б. на следствии по этому вопросу показал, что он по согласованию с МЕЛЬНИКОВЫМ выдал японской разведке резидента Разведупра в Шанхае – „Рамзай“ и передал ряд сведений о работе Разведупра…».
29 февраля 1956 г. приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 25 ноября 1937 года в отношении Мельникова Бориса Николаевича «по вновь открывшимся обстоятельствам» был отменен.
В процессе дополнительной проверки было установлено, что бывший оперуполномоченный 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР Лангфанг, который вёл следствие по делу Мельникова, применял к арестованным незаконные методы следствия.
По одной из версий, приведение приговора в исполнение по отношению к Б. Н. Мельникову было отложено в связи с подготовкой публичного процесса над деятелями «антисоветского контрреволюционного заговора» в Коминтерне. Этот процесс не состоялся. Однако после длительных избиений и истязаний Мельникова принудили сыграть главную роль в «спектакле», поставленным Ежовым в Кремле для Н. К. Крупской и некоторых членов Политбюро ЦК ВКП(б), сомневавшихся в виновности И. А. Пятницкого. Мельников подтвердил обвинения, выдвинутые НКВД против И. А. Пятницкого.
Как происходил фарс с «разоблачением предательства» Пятницкого, рассказал его сыну старый коммунист М. Г. Менделеев. В мае 1938 г. он на короткое время оказался в камере, где содержался Мельников, который и поведал ему о происшедшем. Раздавленному физически и морально Б. Н. Мельникову предложили дать необходимые показания против одного своего знакомого, «ярого контрреволюционера». В этой связи от него потребовали выучить текст ответов на вопросы, на которые следовало отвечать «без запинки». В течение последующих недель Мельникова проверяли на предмет заучивания текста, запугивали, угрожали, но не били, «ведь он должен был выглядеть свежим». В последний раз Мельникову буквально устроили экзамен и, предупредив, что он должен быть готов «к очень серьёзному вызову и отправили отдыхать». Однажды к нему в камеру принесли его одежду: отглаженный костюм, галстук, ботинки, заставили переодеться и повели к следователю. Присутствовавшие в кабинете люди остались удовлетворёнными увиденным. На следующий день пришёл парикмахер, постриг и побрил Мельникова. После чего его отвезли в Кремль.
Бывшего руководителя разведки и Коминтерна, разведчика и дипломата, а ныне «японского» и «немецкого шпиона» ввели в просторную комнату, «…в которой за большим столом сидел Сталин, а немного поодаль ещё человек десять-двенадцать». Среди присутствовавших лиц он узнал Молотова, Ворошилова, Кагановича и Крупскую. Мельников услышал голос И. Сталина, который сказал, что «…товарищ Крупская утверждает, что не верит, не допускает, чтобы Пятницкий был шпионом».
Ежову было предложено доложить и убедить фактами Надежду Константиновну. Ежов встал, вынул из портфеля лист бумаги, подошёл к Мельникову и начал задавать вопросы. Мельников отвечал согласно полученной инструкции. И вдруг услышал возмущенный голос Крупской: «Он лжет, он – негодяй, фашист…» Потом до него донеслись слова Сталина: «Товарищ Крупская не доверяет показаниям Мельникова, что же, проверим еще…»
Б. Н. Мельникова вывели из комнаты и привезли на Лубянку. Спустя некоторое время он был расстрелян.
Д. З. Мануильскому и О. В. Куусинену удалось избежать участи И. А. Пятницкого и многих других репрессированных сотрудников Коминтерна, сохранив за собой руководящие должности в ИККИ.
Репрессии 1937–1938 гг. стали водоразделом между «коллегами и старыми друзьями» Зорге.
Когда Зорге пришлось уехать из Англии в Германию, он, в ожидании инструкций из Москвы, остановился в Берлине. В этот период смятения, внутреннего протеста, неопределённости по поводу своей дальнейшей судьбы Кристина Герлах-Зорге познакомила Зорге с Константином Михайловичем Басовым (настоящая имя и фамилия – Ян Янович Абелтынь)[295], резидентом IV управления в Берлине. По удивительному стечению обстоятельств псевдоним Басова (Абелтыня) был «Рихард». Видимо, Басов был тем человеком, который ещё в Москве привлёк Кристину к сотрудничеству с разведкой.
Басов и сообщил о состоявшемся знакомстве в Центр. 9 сентября 1929 г. в письме в Центр он указывал:
«1. Телеграфировал относительно предложения Зорге. Он, действительно, очень серьёзно намерен перейти на работу к нам в Англии или Китае. С теперешним хозяином у него очень неопределённое положение, и уже почти целый месяц, как [он] не получил никаких указаний относительно своего будущего. Сидит также без денег. Он достаточно известный работник наших вторых соседей и нет надобности останавливаться на его характеристике и, по всей вероятности, Людвиг (заключённый Людвиг – Авт.) рассказал о нём достаточно подробно. Владеет нем[ецким], англ[ийским], фр[анцузским], русск[им] языками. По образов[анию] – доктор эконом[ики]. Если его положение решится в пользу нас, т. е. теперешний хозяин не будет держать его, то он лучше всего подойдёт для Китая. Туда он может уехать, получив от некот[орых] здешних издательств поручения по научной работе. Хорошо знаком с Витфогелем».
Карл Август Виттфогель был немецкий синолог, известный своими левыми политическими взглядами. Виттфогель с 1925 года являлся членом германо-китайского общества и сотрудником Института Китая во Франкфурте – на – Майне. В 1926 г. в Вене вышла его книга «Пробуждающийся Китай. Краткий обзор истории и современных проблем Китая», а в 1927 году в Берлине – монография «Шанхай – Кантон». Зорге хорошо знал Виттфогеля по совместной работе в Обществе социальных исследований и в одноимённом франкфуртском институте.
«В Англии, – писал Басов о Зорге, – имеет личные связи с нашими друзьями (сейчас был там около 2-х месяцев). Но для Англии он немножко скомпрометирован».
Речь, судя по всему, шла о том, что он не смог сдержаться, чтобы, как предсказывал Васильев, не вмешаться в «политические дела» – пытался давать настоятельные рекомендации по поводу организационной деятельности английской компартии. Утверждали даже, что он якобы задерживался полицией. Не исключено, что и этот факт стал дополнительным аргументом для исключения Зорге из списков Западноевропейского бюро и откомандирования его в распоряжение ЦК ВКП(б) и ЦК КПГ.
«Наши 1-е соседи также желают заполучить его для Англии, – сообщал в Центр резидент IV управления в Берлине, – но он считает, что наше учреждение наиболее серьёзно может использовать его. В положительном случае, он считает необходимым поехать к Вам для личных переговоров».
Первыми соседями на разведывательном жаргоне назывались сотрудники ИНО ОГПУ, а вторыми – Коминтерна.
В «Тюремных записках» Зорге утверждал, что он «…давно, ещё в Германии, лично знал многих сотрудников четвёртого управления». Они навещали его в Рейнланде и Франкфурте. Обсуждая с Зорге политические, экономические и военные проблемы, сотрудники военной разведки стремились привлечь его к сотрудничеству. «Иными словами, Берзин, – писал Зорге, – знал обо мне не только через Пятницкого и мою деятельность в Коминтерне, но и по донесениям двух-трёх своих сотрудников в период моей работы в Германии». Одним из этих сотрудников вполне мог быть Л. А. Борович.
Итак, почему Китай? Следует напомнить, что в сентябре 1929 г. конфликт на КВЖД близился к своему вооружённому разрешению. При этом не исключалось вмешательство иностранных держав. Неясно было, насколько далеко в конфликте пойдёт «центральное» – нанкинское правительство. Складывавшаяся ситуация в Маньчжурии, по сути, не представляла угрозы безопасности Советскому Союзу. Однако сбрасывать со счётов нарастание напряжённости на рубежах нашей страны было нельзя. Отсюда и насущная необходимость усиления нелегальных резидентур в Китае.
А Зорге вполне можно было использовать для установления связей с германскими инструкторами, которые в основном заменили советских в частях и центральных управлениях Национально-революционной армии (НРА).
А вот что по этому поводу писал уже зрелый Зорге в своих «Тюремных записках», спустя двенадцать лет: «Почему я сделал отмеченный выше выбор? И почему этот выбор был одобрен?.. С началом революции в Китае Коминтерн и Советский Союз стали обращать свои взоры к этому новому региону. Тем не менее, опытные и способные кадры в большей или меньшей мере проявляли интерес к Европе и Америке. И только немногие политические наблюдатели почувствовали, что революция в Китае и последовавшее затем продвижение Японии в Маньчжурию являются важными мировыми событиями, обладающими большой силой воздействия. Больше того, весьма мало было таких людей, кто решился бы посвятить Дальнему Востоку все свои силы. Я решил заняться этим делом по двум причинам. Во-первых, потому что это отвечало моему темпераменту. И, во-вторых, потому, что у меня появился большой интерес к новой и очень сложной политической ситуации на Востоке».
При этом Зорге, как и «небольшая группа» лиц, по его словам, исходили из следующих предположений: большие перемены в революционном рабочем движении и внешней политике СССР неизбежно скажутся на новой арене действий – Дальнем Востоке; проблема собственной безопасности Советского Союза должна быть изучена и пересмотрена в соответствии с новой ролью, которую играет Дальний Восток; и, наконец, ситуация на Дальнем Востоке может привести к коренному изменению мирового баланса сил.
Не вызывает уже удивления, что Зорге, автор известного труда «Новый немецкий империализм», не обратился в поисках работы (или обратился и получил отказ) на прежнее место работы – в Институт социальных исследований при Франкфуртском университете. В институт, у истоков создания которого он стоял. И это за год с небольшим до окончательного формирования «франкфуртской школы».
Первый директор Института социальных исследований при Франкфуртском университете Карл Грюнберг привлёк к работе в институте ряд талантливых молодых интеллектуалов с коммунистическими и социал-демократическими убеждениями и основал первый крупный журнал по истории рабочего движения в Европе «Архивы истории социализма и рабочего движения». Грюнберг наладил тесные связи с Институтом Маркса-Энгельса в Москве. Уже до 1930 г. в Институте социальных исследований при Франкфуртском университете были заложены основы будущих направлений работы, а его журнал публиковал новейшие статьи Карла Корша, Дьёрдя Лукача, Генриха Гроссманна и Давида Рязанова. Знакомые имена.
Уже 14 сентября в Берлин был направлен ответ: «… 2. ЗОРГЕ по сообщению его хозяина должен приехать в ближайшее время сюда. По приезде пускай зайдет к нам, мы лично с ним переговорим».
Через два дня на имя Берзина было отправлено очередное письмо от Басова:
«1. Зорге получил телеграмму 2-х соседей (в данном случае: двух представителей Коминтерна. – Авт.), в которой разрешают ему поехать в М[оск]ву для переговоров. Причём, обратно он должен вернуться за свой счёт. Как видно, соседи хотят уволить его. Он зайдёт к Вам и поставит вопрос о переходе на работу к нам. Я наводил справки – чем вызвано такое поведение 2-х соседей по отношению к нему. Получил некоторые намёки, что, он замешан в правую оппозицию. Но, всё-таки, все знающие его товарищи отзываются о нём очень хорошо. Если мы возьмём его, то самое целесообразное будет – послать в Китай; в Англии он слишком тесно связан с партией (Подчёркнуто рукой Берзина, с пометкой „правильно“ – Б. – Авт.)».
В сложившейся ситуации, когда Зорге оказался «вычищенным» из рядов Коминтерна, он и предложил свои услуги военной разведке. Рекомендации на службу в военную разведку от руководства ИККИ Зорге всё-таки получил – «рекомендован нам Пятницким», отмечалось в одной из справок 1937 г.
В соответствии с постановлением Постоянной комиссии Политсекретариата от 24 августа 1929 г. Зорге, который находился в заграничной командировке, предстояло выполнить последнее «задание» Коминтерна – уйти в отпуск. Но и это оказалось не так просто. Пришлось запрашивать Москву «…разрешить ему провести свой отпуск в СССР и выдать въездную визу». 4 сентября 1929 г. Постоянная комиссия рассмотрела просьбу Зорге. Постановили: «Принять. Оплатить дорожные расходы тов. Зорге из средств ИККИ в одну сторону».
Зорге вернулся в Москву 19 сентября 1929 г. Чтобы дать ему возможность использовать свой отпуск, его снова зачислили в штат ИККИ секретарём Мануильского.
И именно в этот момент к Зорге обратились с запоздалой просьбой дать отчёт о его пребывании в Англии. Это переполнило чашу его терпения, и он 26 сентября 1929 г. одну за другой написал две записки в Узкую комиссию Политсекретариата ИККИ, выплеснув всю свою горечь, недоумение и непонимание, связанные с увольнением его из Коминтерна. Одновременно он указал и на плачевное положение, в котором пребывает аппарат Исполкома Коминтерна «в настоящее время», что, безусловно, было связано с происходившей «чисткой». Обе записки, как и вся переписка с Москвой, велась Зорге на немецком языке.
Вот эти записки.
«В Узкую комиссию, лично тов. Пятницкому.
После расспросов и бесед относительно моей последней командировки и связанных с ней вопросов я должен констатировать следующее:
Что товарищи, отправлявшие меня в командировку, совершенно не представляли, куда они меня посылают.
Что, по-видимому, не было никаких решений послать меня в Англию с посещением Ирландии (только Мануильский ещё хорошо припоминает это).
Что во время моей работы в сравнительно тяжёлых условиях меня целых шесть недель держали в неведении относительно здесь задуманного и затем частично осуществлённого увольнения, хотя ранее в отношении меня высказывались другие намерения; в результате я пытался несколько недель работать в Англии без инструкций и средств, будучи убеждён, что я обязан это сделать по поручению Коминтерна; в конце концов я был вынужден уехать в Берлин, не получив на то указаний, и напрасно ожидал там официального, чёткого разъяснения, которое я получил, наконец, здесь, в Москве, лишь при решении вопроса об отпуске, о котором я просил.
4. Что, несмотря на тяжёлое положение, в котором находится Коммунистическая партия Великобритании, мои неоднократные просьбы, а также просьбы ЗЕБ о том, чтобы мне разрешили прибыть сюда с докладом, были отклонены. А теперь, как оказывается, есть потребность в моем докладе.
Я констатирую всё это потому, что рассматриваю происшедшее не просто как случайное стечение обстоятельств, а как характерное проявление того положения, в котором в настоящее время находится аппарат Коминтерна. Поэтому считаю своим долгом указать товарищам на эти факты. Р. Зорге».
Эта «Записка» свидетельствовала ещё и о мужестве, и стойкости Зорге, который без средств и инструкций Москвы, в обстановке антисоветской и антикоммунистической истерии, царившей в Англии, держался до последнего в этой стране, пытаясь по своему разумению предпринимать какие-то шаги по осуществлению взаимодействия с руководством партии.
Во второй «Записке» он всё же выражал готовность отчитаться о своём пребывании в Англии, но для этого требовал выполнения его условий. Нет, не извинений в недопустимом отношении к преданному сотруднику, а всего лишь принятия «особого решения» по вопросу о его заслушивании, чтобы заставить руководство хоть в малой степени признать свои ошибки. И ещё с немецкой педантичностью Зорге отстаивал своё право на законный отпуск.
«В Узкую комиссию.
Ко мне обращаются с просьбами отчитаться о моем пребывании в Англии. Поскольку меня вызвали в Москву лишь в связи с отпуском и поскольку мои неоднократные просьбы, как и просьбы ЗЕБ, о том, что меня вызывали в Москву для доклада, были категорически отвергнуты, я вынужден отказать от отчёта, пока не будет особого решения просить меня об этом.
Обращаю внимание на то, что отлучение меня от ОМС, выяснение удивительных обстоятельств, связанных с моей командировкой, и, наконец, начавшаяся „чистка“ (это слово написано в немецком тексте по-русски. – Авт.) сделали для меня использование отпуска совершенно невозможным. Поэтому я только тогда смогу заняться отчётом, когда вместе с решением по данному вопросу соответственно будет продлён мой отпуск. Р. Зорге».
Официальное решение об отчёте Зорге было всё-таки принято, так как протокол заседания Англо-американского лендерсекретариата от 1 октября 1929 г. зафиксировал, что «…тов. Зорге доложил о ситуации в Британской партии (доклад прилагается)». В обсуждении доклада приняли участие пять членов секретариата, в том числе Мануильский. Какого-либо решения по докладу Зорге принято не было. Договорились лишь о том, чтобы продолжить начатую дискуссию.
А параллельно продолжались интенсивные контакты Зорге с IV управлением.
В письме от 21 сентября Центр информировал Басова (Абелтыня):
«1. Подтверждаем получение Вашего письма от 16.IX с.г.
2. Зорге у нас был. Ведём переговоры о его использовании на Востоке».
Переговоры с Зорге о «его использовании на Востоке» завершились положительно. Зорге должен был выехать в Берлин, с тем чтобы с помощью берлинской резидентуры обеспечить себе прикрытие для поездки в Китай. Основные вопросы его легализации были уже обговорены с Басовым в ходе предыдущего пребывания Зорге в Германии. Осталось претворить в жизнь уже имевшиеся намётки, которые принадлежали самому Зорге. Было решено также, что он поедет в Китай под своей фамилией по имевшемуся у него паспорту.
Агентурная подготовка Зорге в Москве была весьма краткосрочной, но, как предполагалось, достаточной для его использования в качестве «вербовщика-осведомителя». Подготовка проходила параллельно с увольнением из Коминтерна. На допросе после ареста в Токио 19 декабря 1941 г. Зорге показал, что перед тем, как выехать в Китай, он провёл несколько встреч с Пятницким в номере гостиницы «Новомосковская», а также с другими лицами, «по-видимому, из ЦК» и «скорее всего, от Красной армии». Обсуждались вопросы борьбы Чан Кайши с Красной армией и милитаристскими кликами. В «Тюремных записках» Зорге добавляет, что был приглашен Берзинем, «…и мы детально обсудили все проблемы разведывательной деятельности в Азии».
На работу в Китай Рихард Зорге отправлялся на рядовую должность – иначе и не могло быть, исходя из отсутствия у него оперативного опыта, да и просто его неподготовленности к руководящей оперативной работе. Однако в течение очень короткого времени Зорге не только состоялся как разведчик, но и занял руководящую должность в резидентуре. Именно на разведывательной работе он получил возможность полностью реализовать себя и совместить активную практическую деятельность с научной, аналитической и журналистской.
20 октября, накануне формального увольнения из Коминтерна, Зорге прошёл в аппарате ИККИ партийную чистку и получил аттестацию «считать проверенным». Во вступительном слове Зорге признал свои временные «колебания», но заявил, что «активно боролся в немецком клубе против троцкистов»; «не был во фракции (Рут Фишер. – Авт.), а только голосовал вместе»; «не понял»; «не был близок к Самуэльсону»; «против выступления Эверта». О. Самуэльсон конгрессом Коминтерна (июль – сентябрь 1928 г.) был избран членом Исполкома Коминтерна от компартии Швеции.
Очевидна подчёркнутая лояльность Зорге и отрицание какой-либо причастности к «ереси». Он проявил себя прагматиком, предпочитая не испытывать судьбу, вступая в бесплодную полемику.
31 октября Рихард Зорге уволился из Коминтерна и мог уже с 1 ноября приступить к работе в IV управлении.
Однако в Берлин он выехал ещё в конце октября, а увольнение состоялось в его отсутствие. «Чтобы обеспечить себе полную безопасность, я взял партийный псевдоним „Рамзай“», – заявил Рихард Зорге на допросе 19 декабря 1941 г. Конечно же, речь шла не о партийном, а об оперативном псевдониме.
В 1935 г. Рихард Зорге напишет: «В распоряжении Разведыват[ельного] управления РККА – 1929 г.».
Глава 5. Под руководством «Шерифа» (январь – август 1930 г.) Никто не спотыкается, лежа в постели (япон. пословица)
«XIII. Использование шпионов.
10. Внутренних шпионов можно найти среди чиновников противника.
[Ду Му перечисляет категории людей, которых можно привлекать к этого рода деятельности: достойные люди, уволенные со службы; подвергнувшиеся наказанию преступники; жадные до золота наложницы; люди, которые болезненно переживают своё подчинённое положение, или те, кого обошли при распределении чинов; люди, стремящиеся проявить свои способности и таланты; и, наконец, просто склонные в силу особенностей своего характера к предательству.
Надо искать таких людей, соблюдая осторожность, а найдя их, склонить к своим интересам посредством дорогих подарков. Таким образом, мы получим представление о положении дел в их стране, будем знать о планах, направленных против нас, а кроме того, сможем посеять разлад в стане противника и, в частности, между государем и его министрами. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса]».
Сунь-Цзы. Искусство войны
5.1. Стабилизация «навыворот» в Китае
Ещё сравнительно недавно – год или полтора назад – некоторые эксперты добросовестно задавались вопросом, не происходит ли в Китае под эгидой американского империализма нечто в роде стабилизации нанкинского режима. По истечении времени от этих иллюзий ничего уже не осталось: буржуазная стабилизация в Китае не состоялась и каких-либо положительных перспектив на будущее не просматривалось. Китай не только не вышел из состояния тяжёлого экономического кризиса, но этот кризис, наоборот, достиг совершенно неслыханных даже в этой стране размеров, где периодическое вымирание целых районов от голода представляло собой вполне нормальное явление. Политически страна, которая формально, но только формально, числилась в начале 1929 г. объединённой под властью нанкинского правительства, ныне жила в ожидании возврата к первоначальному милитаристскому хаосу. Нанкин точно также, как в своё время Пекин, был признан державами и заведовал нехитрой китайской дипломатией, но он не распространял своей власти больше, чем на несколько прилегающих китайских провинций, и из 18 месяцев, прошедших со времени занятия Пекина, в течение большей части времени продолжалась гражданская война. Более того, ожидалась новая вспышка милитаристской междоусобицы гражданской войны.
«… Что определяет сейчас положение в Китае в целом? Я думаю, что это положение определяет кризис. – Утверждал И. К. Мамаев, сотрудник IV-го Управления, в докладе на расширенном заседании коллегии Восточного секретариата ИККИ 15 апреля 1930 г. – Общее состояние китайской экономики, наблюдавшееся в течение всего 1929 г. 23 декабря 1929 г. разразилось бурным биржевым кризисом. В оценке ряда экономических буржуазных органов этот кризис граничит с состоянием полного хаоса. … Кризис начался с биржевой паники и затем перешёл в кризис промышленности. О том, какие размеры принял этот кризис можно судить по двум-трем данным …».
«К сожалению, при оценке процессов в китайской экономике, – вынужден был признать Мамаев, – мы (IV-е Управление. – Авт.) не располагаем теми статистическими данными, которые есть в руках товарищей, изучающих экономику капиталистических стран. Это не значит, что вообще по Китаю нет цифровых материалов. Они есть, но они не систематизированы, не обработаны. Мы ещё не создали такой экономической ячейки, которая обрабатывала бы все разрозненные данные по Китаю и давала бы их нам в виде научно-обработанных конъюнктурных сводок. Бюллетень Научно-исследовательского института при КУТК (Коммунистический университет трудящихся Китая. – Авт.) этому требованию не удовлетворяет. Поэтому приходится пока что прибегать к отдельным необобщённым фактам при оценке экономического положения Китая. …
Но нас интересует не только сам факт кризиса, но и все проблемы, которые этот кризис, по-моему, заострил и которые я здесь вкратце позволю себе упомянуть, поскольку эти особенности китайской экономики, выявленные кризисом, помогут нам легче уяснить и общеполитическую оценку положения в Китае. Это, прежде всего, проблема колониальных ножниц. … Следующие цифры падения цен на колониальное сырьё: чай упал на 20 %, олово – на 19 %, хлопок на 24 %, шерсть на 32 % и т. д. Сущность колониальных ножниц, как известно, сводится к расхождению цен на колониальное сырьё в сравнении с ценами на ввозимые фабрикаты.
Затем кризис выявил – это необходимо особо подчеркнуть – процесс денационализации китайской промышленности. Если до настоящего времени было правильно утверждать, что командные высоты в китайской экономике (в области финансов, транспорта, угольной, металлургии и т. д.) находились в руках империализма, а в руках национального капитала находится лёгкая промышленность, то сейчас кризис выявил признаки денационализации даже лёгкой обрабатывающей промышленности в Китае. Так, например, табачная промышленность под нажимом конкуренции, под нажимом со стороны американского капитала в лице своих крупнейших компаний… перешла в руки иностранного капитала. Этот процесс денационализации китайской промышленности надо особо подчеркнуть, поскольку он нам представляет возможность дать оценку тем реформам, тому „объединению“ Китая, о котором так шумливо, с таким шумом и треском кричит нанкинское правительство.
Параллельно кризису в капиталистическом секторе экономики идёт кризис в её колониальном секторе – в сельском хозяйстве.
Особенно кризис ударяет по крестьянству. Недобор в 30–70 % по продовольственным культурам представляет, по существу, результат того гнёта всех феодальных пережитков, которые давят китайское крестьянство, ставя его перед перспективой их медленной смерти или борьбы за землю. Борьба за уничтожение ряда повинностей, неимоверных налогов и феодально-крепостнических отношений приводит крестьянство в итоге к борьбе за землю. В этом отношении положение в Китае надо определить таким образом, что крестьянство сегодня встало с оружием в руках и взялось за разрешение аграрного вопроса. Крестьянство взялось за чёрный передел земли. Боюсь, что я не могу более подробно аргументировать, более выпукло подчеркнуть, доказать, иллюстрировать этот момент, ибо мы располагаем не особенно большими материалами, но для меня установка о том, что крестьянство взялось своими силами за разрешение аграрной проблемы, представляется такой непреложной, так отчётливо выраженной, что я не подвергаю её никакому сомнению. Крестьянство взялось за разрешение аграрной проблемы, и в этом вся суть. …
Вот оценка общеэкономического положения Китая, которая даёт нам возможность заявить, что Китай находится в состоянии острейшего кризиса, граничащего с состоянием полного хаоса. Этот кризис бросает свет на классовую расстановку сил в Китае, он говорит нам о том, что тот господствующий блок, который образовался в Китае, оказался, по существу говоря, полнейшим банкротом, полнейшим импотентом разрешить какие бы то ни было проблемы китайской революции и, в первую очередь, он оказался неспособным разрешить аграрную проблему. Неспособность разрешить эти проблемы, с одной стороны, и те противоречия … внутри самого господствующего блока – с другой, приводят нас к заключению, которое можно было бы сформулировать следующим образом: господствующие классы, господствующий блок находятся в состоянии кризиса. Кризис господствующего блока – вот в чём суть».
Крестьяне и рабочие в городах оказывались перед угрозой физической голодной смерти. Миллионы людей умирали от голода в северо-западном районе Китая и, в частности, в провинции Шэньси. По всему Китаю то и дело прокатывалась волна голодных бунтов, сопровождаемых разгромом продовольственных лавок. Кризис в Китае достиг той степени остроты, когда не только содействовал развитию революционной ситуации, но непосредственно побуждает десятки тысяч крестьян браться за оружие и становиться в ряды партизанских отрядов.
Политически страна, которая формально считалась объединённой под властью нанкинского правительства, жила в ожидании возврата к первоначальному милитаристскому хаосу. Нанкин точно так же, как в своё время Пекин, был признан империалистическими державами и заведовал нехитрой китайской дипломатией, но он не распространял своей власти больше чем на провинции, прилегавшие к столичной провинции Цзянсу.
Итак, 1930 г. начался в обстановке жестокого кризиса во всех областях жизни Китая. Складывались новые коалиции, шла усиленная подготовка к выступлению против «национального» правительства в Нанкине. Готовился и Чан Кайши к нанесению удара по своим противникам.
8 января 1930 г. Центр сформулировал перед шанхайским резидентом (ещё перед «Джимом» – Гурвичем) информационные задачи, подлежавшие освещению:
«1. Проверьте занятие Чжэнчжоу частями Янь Сишаня. Укажите, какими дивизиями.
2. Проверьте дислокацию войск Тана (Тан Шэнчжи – Авт.).
3. Сообщите расположение войск Хань Фуцзюя.
4. Проверьте занятие Фэном (Фэн Юйсян – Авт.) Лояна и Лаохэкоу.
5. Сообщайте все новые формирования и назначения в армии Чан Кайши.
6. Тщательнее ведите дислокацию войск. Сопоставляйте разновременно посылаемые вами телеграммы.
Берзин».
Эти задачи были тактического, сиюминутного характера.
В начале января 1930 г. Ван Цзинвэй выпустил манифест, в котором протестовал против поддержки, оказываемой германскими военными «национальному» правительству. Ван Цзинвэй утверждал, что эти лица были рекомендованы Нанкину германским правительством и что Германия снабжала Чан Кайши оружием и боеприпасами, вопреки запрету Версальского договора. «Левое крыло Гоминьдана видит в этом вмешательство во внутренние дела Китая».. – подчёркивал глава партии «реорганизационистов».
В ответ газеты Веймарской республики опубликовали официозное сообщение, в котором говорилось, что бывшие германские офицеры, живущие за границей, как, например, полковник Бауэр, предложили свои услуги Чан Кайши, несмотря на отрицательное отношение германского правительства к этому. Германия же не снабжала Китай «военными припасами», лишь «временами» германские пароходы «перевозили транспорты оружия для других стран». Подобное опровержение уже ни у кого не оставляло сомнений в военной помощи, которую Берлин предоставлял Нанкину.
5.2. Шанхай – рай для подпольщиков и разведчиков
Что представлял собой Шанхай конца 20-х – начала 30-х гг. XX в. и насколько обстановка в этом городе оказывала своё влияние на организацию разведывательной деятельности?
Шанхай – главный океанский порт Китая. Само слово «Шанхай» означает «На море». Он располагается на берегах р. Хуанпу, одного из притоков могучей р. Янцзы, в 20 км от последней и в 72 км от берега моря. Там находится центр плодородной дельты, пересечённой многочисленными судоходными протоками и системой сточных озер.
Шанхай был крупнейшим индустриальным и коммерческим центром Китая, да и Восточной Азии в целом. При средней годовой температуре плюс 13 градусов по Цельсию климат Шанхая отличался сравнительной равномерностью: наименьшая температура в январе – минус 3,50 С, наибольшая температура летом – плюс 370 С. Реки никогда не замерзали, и снег выпадал только на самое непродолжительное время. Находясь в области юго-восточных муссонов, район Шанхая имел влажные, с обильными осадками весну и лето и сухие осень и зиму.
Экономико-географическое положение Шанхая было чрезвычайно благоприятным. Расположенный в устье реки Янцзы, в бассейне которой проживало около 200 млн человек, Шанхай находился в начале величайшего внутреннего водного пути Китая, доступного для морских судов почти на 1000 км, а для речных пароходов – на 1700 км.
Главными предметами импорта являлись ткани, металл, машины, керосин, хлопок, пшеница и продовольствие – мука, рис, сахар. Из Шанхая вывозились шёлк-сырец, чай, яйца, растительные масла и семена и отчасти продукция шанхайской промышленности – хлопчатобумажной, табачной и других. Именно Шанхай был центром, куда стекались почти все иностранные инвестиции, направляемые в страну. Такой Шанхай был очень удобен для связей с внешним миром.
По количеству перерабатываемого хлопка он был одним из крупнейших текстильных центров мира. В 1930 г. в Шанхае была 61 хлопчатобумажная фабрика, в том числе 30 японских, 28 китайских и три английских предприятия. Количество рабочих на хлопчатобумажных фабриках в 1930 г. составляло свыше 127 тыс. человек. Главный контингент рабочих составляли женщины (66,2 %); 3,2 % рабочих мест занимали дети.
Следующей важной отраслью промышленности Шанхая были шёлкомотальные (свыше 58 тыс. рабочих), табачные и папиросные фабрики (до 25 тыс. человек). Остальные производства были представлены многочисленными (около 1700), но мелкими фабриками и заводами: мельницы, машиностроительные и чугунолитейные заводы, консервные, мыловаренные, стекольные и другие предприятия.
Общая численность фабрично-заводских рабочих составляла около 250 тыс. человек. Весь же шанхайских пролетариат, включая ремесленных рабочих (около 280 тыс.), рикш и кули, исчислялся 700–800 тыс. человек. Отмечался постоянный рост безработицы. За 1929–1930 гг. официальная китайская статистика указывала по Шанхаю цифру до 100 тыс. безработных, а в 1931 г. – уже свыше 300 тыс.
Небольшой по площади город, не считая его пригороды, был чрезвычайно перенаселён. В 1930 г. в Шанхае проживало около 3 млн 100 тыс. жителей.
Для внешней торговли Шанхай был открыт по Нанкинскому договору 1842 г., после так называемой «опиумной войны». 17 ноября 1843 г., согласно одному из пунктов этого договора, в Шанхае был заложен иностранный (английский) сеттльмент общей площадью 138 акров (1 акр =4046,86 м2). Уже через несколько лет Англия потребовала расширения территории сеттльмента. А потом ещё раз.
Международный сеттльмент, управлявшийся англичанами, был образован в 1863 г. путём слияния двух концессий – английской и американской (американская концессия создана в 1848 г.). Французская концессия была основана в 1849 г. Ни в одном другом населённом пункте Китая иностранцы не владели такой обширной земельной собственностью, как здесь.
Шанхай был поделён на восемь основных районов. Семь из них – Наньдао, Чапэй (Чжабэй), Баошань, Хонкью, Усун, международный сеттльмент и французская концессия – находились на левом, западном, берегу Хуанпу, а один (Пудун) – на правом, восточном.
Наньдао (Наньши) включал в себя наиболее старые кварталы китайского города. Он исторически состоял из двух территориальных образований: собственно города Чэнсян (буквально – «Город») и самого Наньдао, который дал название всему району и представлял собой нечто вроде пригородной слободы. На юге Наньдао располагался южный железнодорожный вокзал.
Вблизи северного железнодорожного вокзала, на левом берегу притока Хуанпу, небольшой речки Усун (или по-другому Сучжоу), находился индустриальный, рабочий Чапэй. К северу от Чапэя располагался промышленный район Баошань.
В Пудуне имелись многочисленные пристани, доки и фабрики.
К югу от Чапэя и к северу и западу от Хуанпу тянулся международный сеттльмент. С юга к международному сеттльменту примыкала французская концессия. Таким образом, владения иностранцев как бы перерезали левобережную часть Шанхая посередине, втискиваясь двумя широкими полосами между китайскими районами Наньдао и Чапэя.
К западу от международного сеттльмента и французской концессии, в верховьях речки Усун, располагался ещё один китайский район с одноимённым названием.
Наряду с этим делением существовал также образованный в 1927 г. так называемый Большой Шанхай, который охватывал все упомянутые части и прилегающий к ним район общей площадью до 830 тыс. км2. Большой Шанхай находился под управлением китайского мэра, но власть этого мэра ни в коей мере не распространялась на территории международного сеттльмента и французской концессии и не затрагивала интересы большей части иностранцев.
Селиться китайцам в этих районах не возбранялось, и этим спешили воспользоваться как зажиточные китайские буржуа, так и оппозиционно настроенные к китайским властям интеллигенты-разночинцы. Политическая атмосфера здесь была куда либеральнее, чем в целом в Китае, да и уровень жизни значительно выше. В международном сеттльменте и во французской концессии располагались филиалы крупнейших банков Европы и США.
На территории международного сеттльмента с населением свыше одного миллиона человек находились все основные предприятия Шанхая. Иностранцы составляли менее 3 % населения этой территории. Китайцы, подавляющая часть населения сеттльмента (свыше 97 %), были лишены каких-либо избирательных прав.
Управление международным сеттльментом находилось в руках совета (шанхайского муниципалитета), избиравшегося из ограниченного числа налогоплательщиков-иностранцев с высоким имущественным цензом. Активным избирательным правом пользовалось лишь 11 % иностранцев, проживавших на территории сеттльмента. В совет, помимо англичан, входили несколько американцев и японцев, а также, начиная с 1927 г., несколько представителей китайской буржуазии. Фактически же управление целиком находилось в руках англичан, которым принадлежала вся земельная собственность сеттльмента. Шанхайский муниципалитет имел свою собственную армию (так называемый «волонтёрский корпус») под командованием английского полковника.
На территории французской концессии проживало 435 тыс. человек, в том числе 12,5 тыс. иностранцев. Концессия также находилась под управлением совета и была подчинена французскому генеральному консулу. В противоположность международному сеттльменту французская концессия не получила большого промышленного развития. Если сеттльмент являлся деловой частью Шанхая, то концессия была преимущественно «жилой» его частью. Здесь находились также сотни курилен опиума и игорных домов.
На территории международного сеттльмента и французской концессии размещались иностранные войска, а на р. Хуанпу, напротив набережной сеттльмента, стояли на якоре военные корабли иностранных держав.
В старом китайском городе Наньдао располагались главным образом магазины, ремесленные заведения и жилые дома китайского населения. Здесь же размещались основные местные административные учреждения.
В Шанхае сложилась и самая большая по численности колония иностранцев в Китае. На территории международного сеттльмента и французской концессии действовало право экстерриториальности. Были своя полиция, собственные законы, свои суды, которые при рассмотрении дел своих граждан, когда речь шла об ущербе, нанесённом местному населению или интересам Китая в целом (раскрытые случаи шпионажа), выносили смехотворно мягкие приговоры.
Полиция международного сеттльмента называлась шанхайской муниципальной полицией. Руководили ею британские подданные, а сотрудники комплектовались из китайцев, индийцев, русских, японцев.
Формально Шанхай был китайским городом. Китайцы составляли подавляющее большинство его трехмиллионного населения, но хозяевами города были иностранцы, а коренное население относилось к третьеразрядным гражданам. Всего в Шанхае тех лет проживало около 50 тыс. европейцев (в том числе до полутора тысяч немцев) и американцев.
В 1930 г. нанкинское правительство попыталось отменить право экстерриториальности для иностранцев в Китае. Однако это постановление признала только Мексика. Другие страны проигнорировали его. Правда, всё это мало касалось граждан Германии. Дело в том, что ещё в 1921 г. Веймарская республика, стремясь вернуться на китайский рынок, отказалась от прав экстерриториальности для своих граждан в Китае.
Иностранцы в Шанхае были привилегированным сословием, но не все они в правовом отношении занимали одинаковое положение. К первой категории относились граждане государств, пользовавшихся правами экстерриториальности, ко второй – все остальные. Некое промежуточное положение между иностранцами и китайцами занимали довольно многочисленные в Шанхае русские белогвардейцы, которых, впрочем, не рассматривали как настоящих иностранцев.
Первыми временными русскими жителями Шанхая были чайные торговцы, поселившиеся в г. Ханькоу, на реке Янцзы. Они основали там фирмы, торговали чаем и даже владели чайными плантациями. С 1865 г. в Шанхае существовало внештатное русское консульство, в котором на должностях внештатных консулов числились англичане. И только в 1880 г. пост внештатного консула был занят русским подданным Ю. А. Редигером.
Официально российское генеральное консульство в Шанхае было открыто в 1896 г. На должность генерального консула был назначен П. А. Дмитриевский. В том же году в Шанхае было открыто отделение Руско-китайского банка. Через два года там была открыта русская почтовая контора. Из других официальных должностей в Шанхае в то время следует назвать должность второго военного агента, которую занимал полковник Генерального штаба К. Н. Десино (с 1899 по 1906 г.). Тогда же была учреждена должность агента министерства финансов. Именно 1896 г. можно считать годом основания русской колонии в Шанхае. В конце XIX века в Шанхае уже существовала постоянная русская колония, насчитывавшая несколько десятков человек.
В годы Первой мировой войны численность русской колонии Шанхая составляла уже несколько сотен человек. Среди них были и представители чиновничьего мира, главным образом чины российского генерального консульства и некоторых правительственных министерств (военного, финансов, торговли и промышленности), богатые владельцы чайных фирм и плантаций. Были и скромные банковские служащие.
Социальная структура русской колонии в Шанхае существенно изменилась после окончания Гражданской войны в России. Эвакуация лиц Белого движения из Приморья происходила в двух направлениях – сушей на китайскую границу и морем. Русские беженцы, перешедшие китайскую границу, как-то рассосались и разъехались по различным городам Китая, главным образом сосредоточившись в Харбине. В 1923 г. русское население Харбина возросло до 200 тыс. человек.
Судьба людей, эвакуированных морем, сложилась иначе, чаще – тяжелее, а в некоторых случаях трагичнее – не всем довелось ступить на сушу. Состоятельные люди (до 400 человек), способные оплатить проезд, были вывезены на пассажирском пароходе в Шанхай. Остальные были погружены на находившиеся во Владивостоке старые военные корабли. В начале ноября 1922 г. русская флотилия адмирала Старка вошла в устье реки Янцзы и остановилась у фортов Узуна. Всего на кораблях было три тысячи человек, из которых около 700 кадетов.
Приход разношёрстной флотилии кораблей был полнейшей неожиданностью для шанхайской администрации. Международный муниципалитет встретил флотилию адмирала Старка весьма неприязненно. Да и местная небольшая русская колония старожилов из весьма состоятельных семей также была недовольна появлением нескольких тысяч оборванных, нищих беженцев, прибытие которых угрожало нарушить установленный порядок колониальной жизни.
Шанхайский муниципалитет отдал приказ адмиралу Старку убираться восвояси вместе с его заржавленными кораблями. Старку пришлось подчиниться. Вся флотилия вновь вышла в море и направилась в Манилу. Но предварительно Старк, несмотря на протесты англичан, высадил с кораблей на берег всех пассажиров – гражданских лиц и кадетов (в последующем большинство из них уехали в Югославию).
Эти русские беженцы и явились ядром новой русской колонии Шанхая, выросшей в многотысячный русский город на территории международного сеттльмента.
В сентябре 1923 г. в устье р. Янцзы вошли три корабля под российским флагом с чинами Дальневосточной казачьей группы генерал-лейтенанта Ф. Л. Глебова на борту (всего около тысячи человек). До этого они прожили девять месяцев в бараках беженского лагеря в Гензане (Корея). Шанхайский муниципалитет отдал генералу Глебову решительный приказ – убраться вон из Шанхая куда угодно в течение 48 часов. На этот раз, однако, муниципалитет напал не на того человека. Три корабля остались стоять на якорях, несмотря на угрозы англичан. Тогда англичане потребовали, чтобы русские корабли спустили трёхцветные флаги уже не существовавшего государства и сдали оружие. Энергичный генерал и на это ответил отказом. Начались продолжительные переговоры о возможности переселения казаков на территорию Шанхая. Казаки просидели на двух кораблях и в занятой ими карантинной станции более трёх лет. Третий корабль с казаками на борту вернулся в Советскую Россию.
Положение основной массы беженцев было весьма незавидным. Оно было хуже и тяжелее положения русских беженцев в Европе главным образом потому, что белым людям, даже готовым взяться за физический труд, невозможно было конкурировать с китайцами, работающими за гроши.
Установление в 1924 г. советско-китайских дипломатических отношений и подписание соглашения по КВЖД породило новую волну беженцев в Шанхай. Соглашение явилось ударом для эмигрантов, работавших на железной дороге, так как там теперь могли служить только китайские и советские служащие. В то время почти все русские, служащие дороги, имели эмигрантские паспорта. Им приходилось уходить с хорошо оплачиваемой работы и становиться безработными, если только они не принимали советского или китайского подданства.
В январе 1927 г. закончилось сидение казаков на кораблях, и они стали полноправными жителями Шанхая. Этому предшествовал разгром кантонской армией Чан Кайши войск Сунь Чуаньфана, контролировавшего Шанхай. Международный сеттльмент жил в ожидании массовых грабежей и насилий. Срочно под командованием полковника Гордона был мобилизован шанхайский волонтёрский корпус, состоящий из банковских клерков и служащих коммерческих предприятий. В его состав и был включён русский отряд, сформированный генералом Глебовым. Позже русский отряд стал русским полком шанхайского волонтёрского корпуса.
Советско-китайский конфликт 1929 г. на Китайско-Восточной железной дороге послужил толчком для нового исхода русских из Маньчжурии. Если события 1924 г. вызвали отъезд в Шанхай лишь нескольких сотен русских эмигрантов, то конфликт 1929 г. сорвал с насиженных мест тысячи людей, которые прибыли в Шанхай в поисках не только обеспеченной, но и спокойной жизни. К концу 1929 г. русская колония Шанхая насчитывала уже 13 тыс. человек, а ещё через два года в результате агрессии Японии в Маньчжурии русский Шанхай увеличился до 20 тыс. человек.
Уже с первых лет эмиграции некоторые бывшие кадеты начали устраиваться в шанхайскую муниципальную полицию, становились сержантами и инспекторами полиции. Многие бывшие военные устроились в полицию французской концессии. Часть русских нашли себе работу в иностранных фирмах. Но больше всего выходцев из России служило в русском полку.
Немало русских в Шанхае устраивались «бодигардами» – телохранителями к богатым китайским коммерсантам, банкирам и крупным генералам, которые не доверяли своим китайским охранникам.
Была ещё одна профессия, в которой преуспели русские в Шанхае. Это профессия моряка. Русские моряки служили капитанами и офицерами на судах каботажного флота, совершавших рейсы по Жёлтому, Восточно-Китайскому и Южно-Китайскому морям.
Тем не менее, большинство белоэмигрантов вело неясное существование, перебиваясь случайными заработками и живя в маленьких мастерских. И среди них было много людей, завербованных разведывательными службами крупнейших государств мира. О русских, оказавшихся за пределами своей родины, очень нелицеприятно и не совсем справедливо писала в 1930 г. Агнес Смедли: «Белые русские шатаются по всему китайскому побережью. Они попрошайничают, грабят, воруют, всем подряд предлагают свои услуги в качестве шпионов, занимаются контрабандой опиума, они фальшивомонетчики или убийцы; во время забастовок китайских рабочих они становятся в ряды китайских штрейкбрехеров. В составе британского военного контингента в Шанхае имеются белогвардейские полки; они носят британскую военную форму и поют царские гимны. В шанхайских публичных домах и ночных ресторанах полно белогвардейских женщин».
Тюремная стража в Шанхае, состоявшая прежде из индусов, была заменена бывшими белогвардейцами. К началу тридцатых годов центр расселения русских переместился из международного сеттльмента во французскую концессию, где главной торговой артерией сделалась авеню Жоффр.
В городе издавались русский журнал «Современные записки» и три русские газеты: «Шанхайская заря», «Слово» и «Шанхайская жизнь». Утверждали, что последняя субсидировалась большевиками и поэтому была откровенно левой, в то время как остальные издания придерживались резко антикоммунистической ориентации.
А вот что писала о Шанхае американская писательница Гарриет Сержант: «В двадцатые и тридцатые годы Шанхай стал легендой. Его имя было окутано тайной, вызывая в памяти истории о приключениях и безудержной вольнице. На кораблях, плавающих по Дальнему Востоку, его жители интриговали пассажиров рассказами о „Публичной девке Востока“. Они пугали слушателей китайскими гангстерами, описывая никогда не закрывающиеся ночные клубы и отели, в которых героин приносили по первому требованию клиента. Однако Шанхай превосходил все ожидания. Как только вы сходили на берег, неповторимый шанхайский аромат и смесь дорогих духов и чеснока обволакивали вас. Беспризорные дети висли на вашей одежде. Американские машины гудели на вашего рикшу. Мимо, громыхая, проносились трамваи. У ваших ног китайские попрошайки выставляли напоказ свои раны. Чуть дальше по улице русская женщина средних лет и несовершеннолетняя китаянка дрались из-за моряка. Китаец, толкающий тачку, полную серебряных украшений, обливал на тротуаре проклятиями изысканно одетых англичан, выходящих из клуба. Даже ослепнув, вы узнали бы Шанхай по невероятной, почти истерической энергии этого места».
В 30-х годах XX в. Шанхай пользовался репутацией «всемирной столицы греха». В городе насчитывалось более 3 тыс. борделей, которые были открыты круглые сутки. Некоторые заведения подобного рода предоставляли свои услуги иностранцам и китайцам отдельно, другие же были смешанными. В районе, где располагались «дома удовольствия», было расположено около 200 танцевальных залов, которые считались вполне респектабельными, по крайней мере, внешне.
На авеню Жоффр в 1929 г. русским владельцем был открыт большой сад-ресторан, имевший сцену, на которой выступали лучшие артистические силы Шанхая. Сюда часто захаживали известные представители финансового, торгового и промышленного мира, высокопоставленные чиновники, иностранные дипломаты, разведчики разных мастей и скромные русские эмигранты. Недалеко был ещё один ресторан с уютной танцплощадкой у Кащенко…
Казённый, чиновничий Пекин, лишенный промышленности и, следовательно, крупных отрядов рабочего класса, а также в силу своего географического положения, не выглядел перспективным ни для Коминтерна, ни для ЦК Коммунистической партии Китая, которые работали в подполье, ни для иностранных разведок.
Не представлял интереса и Нанкин, который по всем затронутым параметрам значительно уступал Шанхаю, хотя и являлся номинальной столицей Китая и здесь располагалось «центральное» правительство.
Именно поэтому Шанхай присмотрели для своих нужд коммунисты, разместив здесь подпольный ЦК КПК, который руководил коммунистическими организациями в других городах и поддерживал постоянно рвущиеся связи с недавно освобождёнными районами Китая. Именно поэтому здесь обосновались представительства Коминтерна. Именно поэтому здесь нашли себе пристанище и представители иностранных разведок.
Таким образом, в Шанхае существовал мир подпольщиков (своих – китайских и чужих – коминтерновских), а также разведчиков (советских и иностранных), чувствовавших себя достаточно безопасно и комфортно в границах международного сеттльмента и французской концессии.
В Шанхае того периода действовал целый «полицейский интернационал»: тут были и шанхайская муниципальная полиция (полиция международного сеттльмента, руководимая англичанами), и французская, и китайская полиции. С мая 1932 г. в месте компактного проживания японцев, в районе Хонкью, входившем в состав Большого Шанхая и получившем фактически статус концессии, действовала японская полиция. Деятельность китайской полиции на территории международного сеттльмента и французской концессии была запрещена.
Общей характерной чертой полиции международного сеттльмента и французской полиции была враждебность к китайскому народу, высокомерное отношение ко всему китайскому. Задачей полицейских органов было охранять и обеспечивать интересы иностранных государств и их граждан, а интересы Китая и его народа им были абсолютно безразличны.
Контроль над иностранцами со стороны полиции, который представлял столь большую и сложную проблему для нелегала в других странах, здесь, на первый взгляд, отсутствовал. Не требовалось разрешения на продолжительное пребывание в городе. Никто не интересовался, зачем вновь прибывший появился в Шанхае, что он тут думает делать и на какие средства собирается жить.
Единственной реальной формой контроля над иностранцами был контроль соответствующих консульств за своими гражданами. Особенно эффективным он был у англичан и подданных Британской империи – им полагалось регистрироваться в своём консульстве. Регистрация в консульстве требовалась и от граждан Германии. Американцы такого жёсткого контроля за своими гражданами не осуществляли. Консульства других стран не придавали серьёзного значения регистрации, а небольшие страны, такие, например, как Латвия, не имели в Шанхае своих консульств или были представлены «почётными консулами», обычно другой национальности.
При такой вольнице не приходилось удивляться, что в Шанхае было полно тёмных дельцов, мошенников и спекулянтов всевозможных мастей. Здесь проживало большое количество лиц без определённых профессий. Отсутствие определённых занятий не являлось фактом, вызывавшим подозрение полиции и делавшим невозможным пребывание в стране. Полиция не считала нужным вникать в подробности источников существования иностранцев.
В целом в стране, раздираемой непрекращающейся борьбой милитаристских клик, отсутствовала настоящая централизованная власть, которая могла бы взять, наконец, в свои руки борьбу с инакомыслящими и иностранными разведками. Это касалось любого крупного города Китая, где продолжали существовать концессии, и имело прямое отношение к Шанхаю.
Казалось, что условия в Шанхае предоставляли нелегалу такие возможности проникнуть в страну и обосноваться в ней, о которых в других государствах можно было только мечтать. Визу на въезд можно было беспрепятственно получить в любом китайском консульстве в Европе или США. Приезжие прибывали сюда на комфортабельном океанском пароходе и оставались в городе, ни у кого не испрашивая на это разрешения.
Все это создавало у Центра и у большинства направляемых сюда разведчиков упрощённое представление об обстановке в Китае в целом и в Шанхае – в частности. Следствием этого были недооценка сложности обстановки в Китае, недостаточно серьёзное отношение к подбору людей, недопонимание необходимости продуманной легализации в стране пребывания, и, наконец, отсутствие со стороны разведчиков строжайшего соблюдения требований конспирации при нахождении в Китае.
Все вышесказанное в равной мере относилось и к руководящим органам Коминтерна, а также к его сотрудникам, не говоря уже о представителях тесно связанных с ним организаций – Профинтерна, КИМа и т. д., направляемых на работу в Шанхай. Дело в том, что в Шанхае, в отличие от западноевропейских столиц, имелись свои специфические особенности.
Во-первых, все шанхайские полиции, относясь либерально к иностранцам, были настроены крайне враждебно ко всему, что было связано с Советским Союзом и коммунизмом (китайским и международным – Коминтерном).
Во-вторых, отношения муниципальной, французской и с 1932 г. японской полиций с китайской полицией, а также между собой отражали состояние межгосударственных отношений Англии, Франции и Японии с Китаем и носили далеко не безоблачный характер. Тем не менее, конфликтуя между собой, иностранные полиции, и в первую очередь муниципальная и французская полиции, тесно сотрудничали друг с другом и с китайской полицией в борьбе против Советского Союза и коммунистов. Это сотрудничество заключалось в выявлении на территории сеттльмента и концессии лиц, заподозренных в причастности к руководящим структурам Коминтерна и китайской компартии, а также к сотрудничеству с советской разведкой, их аресту с последующей передачей китайской полиции, если эти лица не являлись гражданами тех стран, на которых распространялось «право» экстерриториальности.
Японская полиция отслеживала «своих» коммунистов или симпатизировавших компартии Японии лиц на территории Китая, включая Шанхай, арестовывала их и в большинстве случаев отправляла в Японию для последующего разбирательства, чаще всего завершавшегося тюремным заключением. У японской полиции не просматривалось сотрудничества с китайской полицией.
В-третьих, в Шанхае иностранцу действительно легко было устроиться на длительное проживание. Но если полиция брала кого-нибудь на контроль, то следить за ним было легко, а иностранцу весьма трудно было уходить от её наблюдения. При огромных масштабах город для иностранцев, не считая русских белогвардейцев, был мал, ибо район проживания иностранцев был ограничен, да и процент белого населения в Шанхае был незначительным.
Таким образом, в Шанхае было значительно легче не попасть «под колпак» полицейских органов, чем, скажем, в Париже или Берлине. Но если такое происходило, то иностранцу труднее было, находясь в городе, уйти от «зоркого глаза» полиции.
В-четвёртых, наличие в рядах английской, французской и китайской полиций определённого количества сотрудников из числа русских белоэмигрантов способствовало их особому рвению и целеустремлённости по выявлению «советских агентов» из представителей иностранных колоний и китайцев.
5.3. Новые люди в Шанхае и «слом» резидентуры «Джима»
В «Докладе о работе агентуры IV Управления Штаба РККА за 1929 г. и состояние её к 1 января 1930 г.» констатировалось, что «начиная ещё с 1927 года, создание и организация нелегальных резидентур было и остаётся главнейшей организационной задачей агентурного аппарата Управления».
Необходимо было решить следующие главнейшие задачи:
«1/ Довершить переход на нелегальное положение резидентур по всем странам.
2/ Организовать и обновлять нелегальные линии почтовых и других связей.
3/ Снабжать резидентуры и, в первую очередь, резидентуры дальних стран коротковолновыми радиостанциями для связи с центром.
4/ Подготовить аппарат и организовать запасные базы и специальные линии связи на военное время, в виде торговых предприятий и фирм.
5/ Подготовить кадр для нелегального аппарата с высшим военным образованием».
Трудности, связанные с переходом военной разведки за рубежом на нелегальное положение, не позволили совершить его быстро, и вначале ограничились лишь «выселением» руководящих товарищей из официальных учреждений, и то не во всех странах.
«Выход на улицу» потребовал от Центра в первую очередь нового «кадра» работников, не связанных с советскими официальными учреждениями, знавших иностранные языки, способных жить в данной стране по иностранному паспорту и т. д.
Надо было, кроме того, организовать целый ряд контор, лавочек, фотоателье и конспиративных квартир, чтобы дать возможность нелегальным сотрудникам легализоваться и работать в стране пребывания.
Несмотря на все указанные трудности и препятствия, всё же удалось, по оценке Центра, «…с большими усилиями перевести полностью на нелегальное положение и обеспечить всем необходимым» следующие резидентуры: в Америке, Англии, Франции, Чехословакии, Румынии, Польше («самостоятельная подрезидентура»), прибалтийских странах, Финляндии («самостоятельная подрезидентура»), Китае (Харбин, Шанхай, Мукден, Ханькоу и Кантон).
Отмечалось, что эти резидентуры «…абсолютно не связаны с нашими миссиями и даже их почтовой связью, а пользуются лишь своими нелегальными средствами».
В отношении резидентур в Германии, Польше («подрезидентура военного атташе»), Италии, Австрии, Турции, Персии («подрезидентура военного атташе»), Афганистане и Японии, констатировало руководство IV управления, «…удалось добиться нелегального положения лишь частично, в том смысле, что городские нелегальные аппараты в этих странах пользуются лишь отправкой добытых материалов через связистов, сидящих в официальных учреждениях».
Однако положение с переводом военной разведки «на нелегальные рельсы», если судить по ситуации в Китае, было не настолько радужно, как это следовало из оценки Центра. Об этом ещё пойдёт речь отдельно.
Проблема подготовка аппарата и организация специальной линии связи на военное время получила свое дальнейшее развитие и переосмысливание.
Была развёрнута работа по организации «…мобилизационной сети коммерческих предприятий, которые во время войны должны служить опорными пунктами как по снабжению, так и по связи». Предприятия этой сети, в отличие «…от наших ячеек текущей разведывательной работы, сопряжнёной с постоянным риском расконспирирования и потери их в процессе текущей работы», виделись как мощные структуры с «…коммерческими предпосылками врастания в нужный нам участок хозяйственной жизни». Выполнение подобного требования должно было обеспечивать возможность легального существования таких «мощных предприятий» во время войны и позволять использовать связи, приобретённые ими в мирный период.
Таким образом, фирмы «мобилизационной сети коммерческих предприятий» должны были использоваться по прямому назначению только во время войны, и связь этой сети с другой, уже существующей сетью, служащей для прикрытия текущей разведывательной работы, должна была устанавливаться только в мобилизационный период. Непосредственная связь между фирмами также должна была исключаться.
Финансовой базой для создания указанной сети являлся «Востваг», размер выделенных прибылей которого дал возможность поставить в практическую плоскость реализацию этой задачи.
К концу 1930 г., по утверждению руководства военной разведки, была запланирована «…стройка и укрепление 16-ти основных предприятий сети со следующим распределением их по странам»:
– во Франции (в Париже, Марселе, Гавре и Руане);
– в Польше (в Варшаве, Вильно, Львове и Данциге);
– в Румынии (в Браилове, Кишинёве – с сетью мелких закупочных организаций в Бессарабии).
Было запланировано создание трёх пунктов в Монголии (Урге) и Китае (Тяньцзине и Шанхае), не менее двух пунктов по побережью Чёрного моря: (Константинополь и Самсун) и один пункт в Нью-Йорке.
Руководителем «пункта» – филиала «Воствага» в Тяньцзине в конце 1930 г. был назначен сотрудник IV управления Штаба РККА А. И. Пурпис-Звиргздынь[296].
Использование в качестве финансовой базы «засвеченного» «Воствага» в «строительстве» мобилизационной сети коммерческих предприятий было чревато негативными последствиями, так как прослеживалась связь создаваемых фирм на случай войны с «финансовым донором». В результате ликвидация в последующем всей сети.
Существовавшие и запасные нелегальные линии связи к началу 1930 г. получили дальнейшее развитие. К действовавшим линиям связи Америка – Берлин, Париж – Берлин, Бухарест – Вена прибавилось несколько новых: Амстердам – Берлин, Вена – Прага и Рига – Берлин. Связь между Берлином и рижской подрезидентурой поддерживалась по двум линиям:
«смотря по обстоятельствам» – почта в Берлин отправлялась нелегальными курьерами, следовавшими по железной дороге, или же с матросом, работавшим на пароходе, курсировавшим между Гамбургом и Ригой.
«по мере надобности» – поступавший из Англии агентурный материал направлялся нелегальными курьерами в Берлин, где этот материал «попадал» берлинскому резиденту.
Замыкание зарубежных нелегальных резидентур на Берлин, т. е. на резидентуру под прикрытием полпредства в Германии было возможно только в обстановке особых советско-германских отношений того периода, которые к 1934 г. сошли на «нет».
Кроме того, особое внимание было уделено организации запасных линий связи на военное время. Для обеспечения надёжной связи в военное время были приняты меры к созданию запасных нелегальных линий связи между Стокгольмом и Мурманском, с одной стороны, и Стокгольмом и Финляндией, с другой.
К началу 1930 г. была налажена связь из Стокгольма на Вардэ. Этот участок линии был уже проверен, оставалось ещё проверить участок Вардэ – Мурманск.
Одновременно действовала исправно линия связи, связывавшая Гельсингфорс – Стокгольм через Або.
И, наконец, имелась третья линия: Стокгольм – Хапаранда – Торнео – Гельсингфорс, также работавшая без перебоев.
Почти полная невозможность определения местонахождения радиостанций, работавших на коротких волнах, незначительные размеры их и, вместе с тем, простота маскировки этих станций, сделали возможным применение радио в широких размерах в практической работе агентуры.
К началу 1930 г. уже была установлена двусторонняя связь с Берлином, с двумя пунктами в Китае (Шанхай и Харбин) и с Кабулом, не считая Минска, Владивостока и Ташкента, служивших промежуточными пунктами. Радио оказалось единственно надёжной формой связи в военной обстановке, существовавшей в Маньчжурии, так как с началом советско-китайского конфликта на КВЖД курьерская связь была сильно затруднена, действовала крайне медленно и очень ненадёжно.
Одновременно при управлении была установлена в отдельном помещении за городом специальная радиостанция со своей лабораторией. При станции были организованы курсы для подготовки радистов, «…как иностранных товарищей, так и наших». В течение 1931 г. планировалось выпустить не менее 10 человек (трёх немцев, двух французов и пятерых русских). Взята была также установка на обучение радиоделу отправляемых вновь на работу «товарищей по агентуре».
Проблема подготовки кадров для работы на нелегальных радиостанциях приобретала «особо важное значение».
С одной стороны, для выполнения задач, стоявших перед IV-м управлением, уже не хватало старых агентурных работников с опытом нелегальной работы. Часть из них была провалена на заграничной работе и известна полиции. Другая часть из старых кадров была арестована и продолжала сидеть в тюрьмах. И, наконец, значительное число разведчиков, измотанных на нелегальной работе, ушли из управления.
С другой стороны, международная обстановка усложнилась, и эффективно решать поставленные задачи можно было только в том случае, если резидентуры возглавлялись разведчиками с высшим военным образованием, знавшими иностранные языки и страны, в которых им предстояло работать.
Основным источником подготовки разведывательных кадров для стран Востока, откуда Управление черпало квалифицированных работников, был Восточный факультет, давший за время своего существования около 30 выпускников (подобного факультета для подготовки работников для Запада на тот момент не существовало).
В результате несерьёзного отношения округов к подбору кандидатов, а также неопределённости служебного положения окончивших факультет, получился значительный отсев и только 50 % восточников осталось на агентурной работе. Следовало принимать меры по сохранению за Управлением всего контингента выпускников.
Резко изменившиеся условия работы во второй половине 1929 г. поставили агентуру в Китае в «условия боевой действительности». За этот период в Харбине «бесперебойно функционировала нелегальная резидентура, удовлетворительно освещавшая оперативные переброски китайских войск и политическую жизнь края». За весь период конфликта по линии харбинской резидентуры провалов не наблюдалось.
Нелегальная харбинская резидентура на начало 1930 г. выглядела следующим образом:
«Костя» – Московичи (он же Анулов) – резидент;
«Бенедикт» – Скарбек – помощник резидента;
«Фриц» – Шмидт был «понижен» с должности резидента до «связиста» – связника. Связисткой была ещё и «Роня» – Розенфельд. Радистом почему-то по документам Центра проходил не немец Келлерман, прибывший в Харбин в конце августа 1929 г., а «Кунст» – Дони Альберт.
В Харбин переводился «Вернер» («Вили») – Цейзер.
Агентурный аппарат мукденской нелегальной резидентуры состоял из двух «осведомителей» – «Старика» (бывший номер 1751) и «Стахова» – Морозова, который являлся заведующим агентством КВЖД в Мукдене. Каким образом советского служащего можно было отнести к нелегальной резидентуре, непонятно.
Руководителем «фирмы» в Мукдене оставался «Фран-Иосиф» – Франц Глот. Судя по всему, здесь нелегальным резидентом оставался «Генрих» – Генрих Б. Шварц.
В Тяньцзине руководителем «фирмы» (небольшой лавочки) был некий «Гарри» («Ганс»).
Руководство IV-м управлением констатировало, что созданная в 1929 г. нелегальная резидентура в Шанхае с рацией и «маскировочным предприятием» (фирма «Эмерсона» – Гольпера) не получила должного развития по линии агентурной сети из-за отсутствия работников, достаточно разбиравшихся в китайской обстановке.
Как положительный факт Центр отмечал то, что рация в Шанхае работала безотказно и служила основным средством связи с Москвой. Подчёркивалось, что за последнее время в Шанхай были командированы другие работники, которые должны были обновить почти весь руководящий и технический состав резидентуры. Их перебросили через Европу, что замедлило темп разведработы и потребовало значительных дополнительных расходов.
По сути, считало руководство военной разведки, в Шанхае следовало создавать агентурную сеть заново, причём особое внимание было обращено на использование немецких инструкторов в армии национального правительства, для этого имелись необходимые связи. Попытки наладить работу в Кантоне успеха не дали из-за отсутствия средств связи. В ближайшее время было предположено организовать там, равно как и в Ханькоу, нелегальные резидентуры с рациями, для чего подготавливались «соответствующей квалификации работники».
Шанхайская резидентура согласно «Списку личного состава резидентур и агентурной сети по Востоку на 1.1.30 г.» была представлена 11 фамилиями и псевдонимами (кореец Ветлин был указан без псевдонима):
«1/ ШАНХАЙСКАЯ РЕЗИДЕНТУРА.
1. Гурвич-Горин. Джим Резидент
2. Улановский. Шериф —//– Вместо Джима
3. Зорге Рамзай Вербовщик-осведомитель
4. Ветлин Ветлин —//—
5. Даниленко Райнис Резидент в Ханькоу
6. Фенерабенд Фан, Фридман, Джон Вербовщик-связист
7. Бенет Юзя, Жозефина Связистка
8. Кито Вербовщик-осведомитель
9. Ганс Радист
10. Гаруцо Тенор Осведомитель
11. Ли Лева —//—.»
Таким образом, согласно Списку в Шанхае уже имелись два резидента: Александр Гурвич-Горин («Джим») и Александр Улановский[297] («Шериф»), который должен был заменить «Джима». Третий резидент – Константин Даниленко («Райнис») находился в Ханькоу.
Однако далеко не все к 1 января 1930 г. были на своих местах. Улановский, Зорге и Вейнгарт (радист, не включённый в состав резидентуры) только следовали в Китай (их морской маршрут пролегал на Восток через Суэцкий канал). А кореец «Ветлин», который позже, уже в Шанхае, получил новый псевдоним «Вили», ещё находился в Москве. В то же время «Джон», он же Фенерабенд (в телеграфнорй переписке Фейерабенд) еще 18 ноября 1929 г. выехал из Китая в Америку. Не был учтён радист Мишин, русский эмигрант.
Улановский Александр Петрович («Шериф») прибыл для работы в Китае под фамилией Киршнер. Сотрудники резидентуры и Рамзай, и Клаузен, и Зеппель его знали как Алекса, видимо, производное от имени «Александр». Так, Зеппель в одном из разговоров в Центре 2 июля 1933 г. сообщал: «Приехал в Ш. с Алексом (пасп. Киршнер) и с Рамзаем. Резидент – Алекс. Дела приняли от Джима…». В документах Центра более позднего периода Улановский проходит в отдельных документах как Алекс, что привело к изрядной путанице при установлении его личности исследователями.
Улановский имел за плечами небольшой опыт подпольной работы в годы Гражданской войны и нелегальной разведки (в течение года) по линии ГПУ в Германии (1921–1922 гг.). Причём организация командировки в Германию оставляла желать лучшего. Об этом свидетельствовала следующая переписка.
7 июня 1921 г. на имя Г. В. Чичерина и М. М. Литвинова поступила шифртелеграмма из Ревеля, в которой сообщалось, что «некто УЛАНОВСКИЙ /он же Елисеев/ и БУЛАНОВА явились в нашу миссию за указаниями, т. к. будучи командированными Региструпром в Германию через Эстонию и, перейдя нелегально границу, не знают, что им дальше делать». На поступивший запрос в Наркомат иностранных дел был направлен ответ за подписью начальника Разведуправления Штаба РККА А. Я. Зейбота, в котором говорилось, что, начиная с января месяца, Разведупром «…никто нелегально через эстонскую границу не направлялся». Отмечалось также, что указанные фамилии Разведупру не известны, и что «…никаких обязательств в отношении названных лиц РУ на себя не брало и что здесь налицо попытка спровоцировать нашу миссию и явившихся нужно гнать в шею».
На службу в Разведуправление РККА был принят в 1923 году, состоял в распоряжении начальника южного сектора РУ, и в том же году откомандирован в ЦК водников.
Работал в Профинтерне (Красный интернационал профсоюзов) с 1923 по 1928 гг. Приезжал с делегацией ТОС (Тихоокеанского секретариата профсоюзов) в 1927 г. на конференцию, проходившую в Ханькоу. Вместе с делегацией ТОС посещал Шанхай. ТОС активно действовал в Китае с 1927 г. как орган солидарности моряков и докеров Тихоокеанского бассейна.
В октябре 1929 года Улановский вновь был «принят на службу» в IV-е Управление и вскоре был послан на нелегальную агентурную работу в Шанхай.
Таким образом, в Китай был направлен резидент, практически не имевший ни опыта зарубежной агентурной работы, ни военного образования и не знавший ни самой обстановки в Китае, ни специфики работы в стране. А времени на подготовку было катастрофически мало, да и посещение им Шанхая в 1927 г. в составе официальной советской делегации Тихоокеанского секретариата профсоюзов под своим именем было миной замедленного действия. И только срочность в выполнении решения об обновлении руководящего и технического состава могла оправдать спешку Центра в подборе и направлении новых работников в Китай.
Позднее агент военной разведки, американский коммунист Уиттэкер Чэмберс, работавший вместе с Улановским в его бытность нелегальным резидентом в США в 1931–1934 гг., вспоминал: «Было что-то обезьянье во взгляде его карих глаз, то озорных, то тоскливых… Они смотрели на всё спокойно, проникая за пределы, очерченные политическими теориями и доктринами, с безотчётным милосердием, замаскированном под иронию, с мудростью человека, знающего, что насмешка над безумием жизни начинается с насмешки над самим собой. Он был скромным человеком (из-за чего люди помельче неспособны были его достаточно оценить), хорошо знающим пределы своих возможностей и нисколько этим не озабоченным. Но его жизненный опыт был огромен, он прекрасно понимал людей, хотя частно поступал по отношению к ним вразрез с тем, что подсказывал разум. Потому что человечность была сильнее других его качеств. И он обладал редкой способностью видеть вещи с точки зрения другого человека…».
«И, однако, – продолжал свою характеристику Улановского Чэмберс, – его любимым выражением было: „Я бы тебя шлёпнул!“ Я нисколько не сомневался, что в случае надобности он так бы и сделал – застрелил бы меня ради безопасности дела или подчиняясь приказу. Он знал по опыту, что все мы живём под властью необходимости, против которой его природное сострадание к людям бессильно. Но я не сомневался также, что он сделал бы всё возможное, чтобы спасти меня или любого другого, потому что он ненавидел железную хватку необходимости…».
«Памятуя, что на Востоке основным моментом для легализации является не приобретение хорошего паспорта, а наличие какой-нибудь „крыши“, я уже в Берлине начал работать в этом направлении», – писал Улановский в «Организационном отчёте о работе в Китае». Вся подготовка к поездке проходила при поддержке и участии резидента в Берлине «Рихарда» – К. М. Басова (Абелтынь Я. Я.), который информировал Центр о проделанных шагах.
В двух газетах – «Берлинер Тагеблат» и «Берлинер Цайтунг» – Улановский поместил объявление, что коммерсант, следующий в Китай, принимает представительства от фирм, предпочтительно металлургических. Результат получился несколько неожиданным. Из Роттердама и от немецкой фирмы «Шельда Консорциум» поступили предложения явиться для переговоров о представительстве по сбыту оружия в Китай. Перспективы, вытекавшие из этих предложений, показались Улановскому очень заманчивыми. Открывалась возможность нелегально сбывать в Китай с согласия французского и бельгийского правительств, а также Рейнской межсоюзной комиссии немецкое оружие с возможным последующим транзитом в Индию или Индокитай. Уже тогда было ясно, объяснял позднее Улановский, что в случае провала скандал получился бы крупный, но «…мы остались бы совершенно в стороне».
Центр одобрительно отнёсся к идее Улановского, отметив в письме «Рихарду», что «мы точно также полагаем, что Шерифу заниматься торговлей оружием не только можно, но и нужно, что даст ему хороший способ проникновения в соответствующие круги».
Здесь же, в Германии, Улановский встретился с Зорге и радистом Вейнгартом. Их подготовкой к поездке также занималась берлинская резидентура. Пребывание в Германии Улановского и Зорге, по мнению Басова, было использовано с максимальной пользой для получения необходимого прикрытия.
29 ноября 1929 г. Басов доложил, что «подготовка к отъезду и будущей деятельности окончательно закончена» и что его подопечные «уедут 7-го декабря и будут на месте 10-го января». Пребывание в Германии Улановского и Зорге, по мнению Басова было «использовано с максимальной полезностью для получения отсюда прикрытия на месте».
Дела у Зорге, по докладу берлинского резидента в Центр, обстояли следующим образом:
«Ика. Получил официальное поручение от имеющ[егося] здесь института по изуч[ению] Китая по сбору научного порядка материалов и даже ряд рекомендат[ельных] писем. Кроме того, он взял договор (фиктивный и ни к чему не обязывающий) от одного издательства – написать труд по Китаю и взял представит[ельство] (быть корреспондентом) для здешней „Getreide Zeitung“. Все эти комбинации дают хорошую легализацию, а главное, богатые возможности для завязывания политико-экономич[еских] связей на месте. Ика думает серьёзно заняться корреспонденцией с указанными учреждениями, что даст действительно прочное прикрытие. С самого начала он сразу войдет в немец[кую] колонию и через их связи получит соприкосновение с кит[айской] интеллигенцией, а представит[ельство] института даст ему возможность получить связи в … кругах».
Что стояло за этими скупыми строчками? Приехав в Берлине, Зорге остановился по адресу Шарлоттенбург, Рейхсканцлер плац, 1. Как и планировал, он разыскал своего старого знакомого Виттфогеля. Последний, узнав, что Зорге собирается в Китай, свёл его со своим коллегой, синологом профессором Рихардом Вильгельмом, возглавлявшим институт Китая. Благодаря этому знакомству, Зорге вскоре подписал договор о подготовке исследования «Происхождение и развитие банковского дела в Китае» для влиятельного Германо-Китайского общества. Договор отличался ещё и тем преимуществом, что был исполнен на немецком и китайском языках и заверен нотариусом.
Берлинская газета сельскохозяйственной направленности «Дойче гетрайде цайтунг», место штатного корреспондента которой в Китае удалось получить Зорге, выходила шесть раз в неделю. Издавал газету «Гетрайде кредитбанк АГ». Издатель газеты доктор Юстус Шлосс через германский МИД получил рекомендательное письмо к генеральному консулу Германии в Шанхае барону Рюдту фон Колленбергу-Бедигхайму. В рекомендательном письме сообщалось, что доктор Зорге «направляется в Шанхай, чтобы изучить положение в китайском аграрном секторе» и что он «напишет серию статей для „Дойче гетрайде цайтунг“. В этой связи излагалась просьба „оказать содействие г-ну доктору Зорге в сборе информации и материала во время его пребывания в Шанхае“».
Проведённая подготовка в Берлине к последующей легализации в Китае оправдала себя и выдержала проверку временем. Подобная продуманная легализация была исключением на общем фоне формального отношения к этому существенному элементу безопасной и плодотворной деятельности разведчика.
Зорге оказал помощь и Улановскому, обеспечив его представительством от двух фото агентств, снабжавших немецкую прессу фотохроникой из Китая.
Центр дал согласие на перевод из Берлина в Шанхай на имя Зорге ежемесячного жалования. В том, что касается радиста, Вейнгарта («Зеппель»), для него в части обеспечения легализации ничего не удалось сделать. В Китай он выехал по своим документам.
Биография во многом похожая на биографию Макса Клаузена, с которым они пересекались и в Германии, и в Москве.
Перед отъездом Улановский получил адрес для направления писем в Германию. От пересылки почты в книжках из Китая, как «это один раз проделал Джим», хотя на это уходило 1 ½ месяца Центр, «пока что отказываться» счёл «нецелесообразным».
Резидент берлинской резидентуры Басов («Рихард», Абелтынь) докладывал в Центр в феврале 1930 г.: «Под легализацией мы ещё не научились понимать такое устройство наших основных работников, при котором они имели бы возможность не только жить в стране, но и соприкасаться с соответствующими общественными слоями страны и таким образом обрастать собственными знакомствами и связями. Под легализацией мы часто понимаем наличие у работников сносной липы, сплошь и рядом без необходимых дополнительных документов: свидетельства о рождении, воинских документов и т. п. Условия работы требуют, чтобы работники… имели настоящие документы. Это дорого, но, в конечном счёте, это оказывается дешевле и даёт значительные выгоды в работе».
Разведчики-нелегалы в Германии в этот период легализовывались, главным образом, по линии учёбы в связи с тем, что студенческая карточка, даже вольнослушателя (принимались без сдачи экзаменов в германские университеты при предъявлении копии свидетельства об окончании среднего учебного заведения), являлась документом для получения разрешения на жительство в Германии. А на возраст «студентов» никто не обращал внимание.
Один из нелегальных сотрудников IV управления А. Л. Шипов[298] отмечал, что за период своей нелегальной работы с 1928 по 1935 г. он неоднократно выезжал в Европу. По полгода, по году и даже свыше двух лет с паспортами разных национальностей, жил в разных странах один и с женой, «…но никогда не имел никакого прикрытия и не был по-настоящему легализован».
Итак, в Шанхай были командированы новые работники, которые должны были заменить почти весь руководящий и технический состав резидентуры. А новому резиденту была поставлена задача – заново создать агентурную сеть.
На допросе 23 июня 1942 г. в Токио Зорге так объяснил распределение обязанностей в составе группы сотрудников советской военной разведки, командированных в Шанхай: «В разведгруппе, направленной в Китай, я отвечал за политические вопросы, а за технические и военные вопросы отвечал Алекс (под этим псевдонимом „Рамзай“ знал Улановского. – Авт.)». И уточнял: «Вначале организационными вопросами в разведгруппе занимался Алекс. Когда он осенью 1930 г. вернулся из Шанхая в Европу, я должен был взять на себя организационную работу, которую выполнял Алекс».
Из Марселя Улановский, Зорге и Вейнгарт отплыли вместе. Безусловно, это было грубым нарушением требований конспирации, но «Шериф» впоследствии попытался объяснить такое неоправданное решение тем, что «…ожидание следующих подходящих пароходов отняло бы у меня ещё 2–3 недели». Объяснение, по меньшей мере, странное.
По дороге в Шанхай Гурвич познакомился с группой агентов «Криминал департамент», возвращающихся в Шанхай из отпуска. После обильного возлияния, по случаю наступающего Нового года, они рассказали ему «друг о друге, чем каждый из них специально занимается». Как вскоре выяснилось, не держал язык за зубами на этой пирушке и Гурвич.
Итак, 10 января 1930 г. два германских гражданина и один чешский прибыли в Шанхай. Это были доктор Зорге, м-р Вейнгарт и м-р Киршнер (Улановский).
Остановились в гостинице «Plaza». По непонятному стечению обстоятельств из всех гостиниц города представители советской разведки и Коминтерна почему-то больше всего облюбовали этот отель. Не один и не два, а с десяток человек в различное время приезжавших в Шанхай неизменно останавливались в «Plaza». «В конце концов, слава „Плазы“, как приюта большевиков распространилась по всему городу», – писал впоследствии Улановский. – Очевидно, что эту гостиницу следовало избегать. В любом Бедекере можно было найти список шанхайских гостиниц с подробным указанием цен и выбрать себе подходящую. «Очень приличен „Палас отель“, в нем останавливается много американцев и немцев. Хорош „Астор хауз“, против бывшего сов. консульства, но очень чопорен, и там нужно быть очень прилично одетым». – Рекомендовал Улановский.
Но это были рассуждения «задним числом». А пока Улановский ждал Гурвича. 14 января 1930 г. Последний получил телеграмму из Москвы: «Ваш заместитель прибыл Шанхай и остановился Plaza № 420. Немедленно установите ним связь. Таиров». «Пришедший должен был сказать: „Привет от Августа“. Ответ Киршнера: „Я знаю его жену“».
Гурвич обошелся с Улановским очень сурово. С порога «Джим» заявил, что ему ничего не известно о том, что «Шериф» приехал ему на смену и что он до марта не собирается никуда уезжать, и что до тех пор он будет начальником «Шерифа». «В порядке практики» Гурвич поручил Улановскому «помогать в шифровке телеграмм, поддерживать связь с „Левой“ (китаец Ли. – Авт.) и каким-то русским осведомителем». Это резко расходилось с полученными Улановским инструкциями «не связываться ни с кем из старой сети», и поэтому он отказался от его поручений и предложений. Отказался Улановский также сдать привезённые с собой деньги, т. к. приехал не один и не мог знать, когда ему удастся связаться с Москвой. Со своей стороны, он передал «Джиму» «предложение» Центра выехать в Кантон.
Итак, у Улановского была инструкция не принимать никого из старой сети.
Уже на следующий день после встречи с Улановским, 15 января, Гурвич получил из Центра подтверждение его слов: «До особого распоряжения не связывайте Вашего заместителя ни с кем из Вашего аппарата кроме Вас. Вероятнее всего, ему не придётся использовать ваших источников. По приезде корейца свяжите только заместителем».
В этот же день Гурвич с обидой апеллировал к Берзину:
«Разноречию данных инструкций моему заместителю и мне создаётся неясность передачи аппарата. Он получил задание построить новый аппарат, не перенимая ничего от старого. Я считаю необходимым передачу Левы, Жоржа, радиста Ганса. Стифа отправить во Владивосток, а кома (Коммерсанта – Авт.) и Тенора не передавать – их сможет перенять впоследствии новый человек в агентстве. С Эмерсоном нужно связаться для крыши и контроля вложенных денег. Это единственный путь по сохранению непрерывности в высылке Вам информации. Если в дальнейшем высылка информации не нужна и мой заместитель не принимает связи, то прошу инструкции о моем немедленном отъезде домой. Привезённые моим заместителем деньги мне не сданы в ожидании Ваших инструкций».
«Эмерсон» – псевдоним, под которым проходил владелец фирмы Гольпер. К сотрудничеству с разведкой был привлечён и его брат.
Одновременно Гурвич указывал Москве: «Шлите срочно компетентного военного помощника моему заместителю с тем, чтобы и я мог выехать в марте к сроку моего сапога, который возобновлю здесь». Итак, некомпетентность Шерифа в военном вопросе бросалась в глаза.
В эти же дни Гурвич дал ответ на упрёки Центра в том, что «в последних информационных телеграммах много противоречий и неясностей», и на высказанное требование «сообщать проверенные и достоверные сведения»: «Все посланные Вам материалы проверены и ни в коем случае не являются газетными. Нормально в прессе спустя некоторое время появляются заметки о текущих событиях, но в очень искажённом виде. Проверка материалов проходит сопоставлением донесений. К примеру, вопрос выступления северной коалиции с Яном вчерне я донёс уже в ноябре по материалам Левы, Райниса и Тенора, в печати это появилось в январе. Возможны противоречия в дислокации отдельных частей, но это неизбежно, ибо мы не можем вести здесь полный учёт, а только сокращённый. Противоречия о выступлениях отдельных генералов естественны, ибо они часто меняют свои шкуры».
18 января произошёл интенсивный обмен шифртелеграммами между Шанхаем и Центром.
Гурвич доложил о встрече, которая произошла с Вейнгартом на улицах Шанхая:
«Радист прибывший с моим замом сообщил, что он встретил на улице одного из прибывших с ним на пароходе английских секретных агентов, который спросил его, не знает ли он подробнее о заме и где он сейчас. Этот агент сказал, что они его все равно найдут и что оружие ему здесь не продавать. Они, как видно, считают его контрабандистом, но возможно и другое. Опасаюсь дальнейшей слежки». Этим «другим» могло быть подозрение в принадлежности к Коминтерну или разведке. Результатом такого провала явилась активность, развитая «Шерифом», на пароходе по пути следования в Китай. Не разобравшись в ситуации на месте, никоим образом не следовало привлекать к себе внимания, как потенциального продавца оружия.
Начальник IV-го Управления эмоционально отреагировал на это сообщение:
«Не везёт!! Я всё же думаю, что ему можно остаться, не ведя ни с кем переговоров относительно оружия. 19.I. Берзин».
18 января помощник начальника IV управления Штаба РККА В. Х. Таиров учёл предложения Гурвича (но далеко не все) и внёс ряд корректив в инструкции для Улановского. «Джиму» предписывалось следующее:
«1) Если Шериф нуждается крыше определить фирме. 2) Джо откомандировать нам. 3) Стифа отправить Владивосток. 4) Ганса и Жоржа передать Шерифу. 5) Корейца по приезде сейчас же передать Шерифу. 6) Джиму ликвидировать фирму Райниса передать суммы Шерифу и выехать нам. 7) Райниса перевезти Шанхай поступить распоряжение Шерифа. 8) Леву отшить. 9) Жена Шерифа будет готова через месяц и выедет. Принимаем меры отправки денег». В телеграмме речь шла о фирме «Эммерсона», как возможном «крышевом» прикрытии для «Шерифа». В телеграмме не были упомянуты агенты «Лева», «Коммерсант», «Тенор» и радист Мишин.
Упоминаемый в телеграмме «Жорж», как вскоре выяснилось, был вовсе не ценный ханькоуский агент со времён «Марка» – В. С. Рахманина (на сохранении которого в составе сети настаивал Гурвич), а японец Кито Гинити, которому Центр присвоил такую же «кличку».
Гурвич никак не мог принять решение Центра о ликвидации агентурного аппарата шанхайской резидентуры. В этот день он телеграфировал в Москву:
«Очевидно, Вы базируете Ваше решение о свёртывании моего аппарата на том, что я здесь провалился. Это абсолютно неверно, что Вам станет ясно из доклада Джо и моего личного доклада. Вопрос о передаче фактически сводится к Леве и радисту. С радистом временно, до приискания своей квартиры для рации, связь возможна через Ганса, а Леву нужно передать заму. С отъездом Стифа и разрывом с комом (Коммерсантом. – Авт.) нарушится связь с Ханькоу, но это со временем наладится с приисканием новых адресов. Ввиду истории со слежкой, заму не рекомендую войти фирму Эммерсона, но можно лично связать для контроля вложенной суммы и если нужно для перевода денег».
Решение Центра о ликвидации резидентуры, видимо, было связано с выводами, сделанными после беседы в Москве с «Иностранцем („5001“), когда было вынесено не оправданное решение о том, что он „двойник“. Не говоря уже о том, что такие агенты, как „Тенор“ и „Коммерсант“ ему не были известны. Не был известен ему и радист Мишин.
Депеша Центра о порядке передачи аппарата была принята Гурвичем к исполнению, но не в полном объёме. Он попытался по ходу внести какие-то коррективы в уже принятые решения. Так, он указывал в переписке с Центром, что для него неясным остаётся вопрос о радисте Мишине, на квартире которого уже год как находилась рация и проживал „Ганс“ – Клаузен. „Ввиду трудного подбора квартиры и людей“ Гурвич настаивал на своём предложении о передаче Мишина. А Центр просто упустил из вида существование в Шанхае русского радиста.
Гурвич также указывал, что ликвидация фирмы Даниленко займёт два-три месяца „во избежание больших потерь“. Хотя следует напомнить, что именно „Джим“ выступал инициатором ликвидации фирмы „Райниса“ и его отзыва. Сейчас же он напоминал Центру, что от последнего поступали „материалы Чэна, его китагента, работающего корреспондентом английской газеты и имеющего доступ в военные штабы и Гоминьдан“. В этой связи „Джим“ считал, что „Райнис может пока держать с ним связь, по крайней мере, для освещения борьбы Нанкина с Ян Сишанем“. Для „Левы“ „на всякий случай“ сохранялась явка.
29 января 1930 года Гурвич докладывал в Центр: „Джо выехала в Харбин, имея при себе лампы и ключ Косте и мой отчёт за декабрь. Ваш приказ отшить Леву фактически отрезал нас от текущей китайской информации. Шериф хочет на свой риск связаться с ним. Без вашего согласия считаю это недопустимым, ибо у Вас, наверное, есть повод. Дайте указания“.
Таиров запретил Улановскому личную связь с „Левой“, разрешив, однако, связаться с ним через „корейца“ или Зорге.
Улановский же впоследствии утверждал, что встреча с „Левой“ имела место по настоянию Гурвича. Как бы там ни было, но встреча состоялась. „Сведения, которые он дал „Рамзаю“, оказались выпиской из левогоминьдановской „Геминьжибао“, сильно брешливыми к тому же“.
Зорге встречался с „Левой“ 14 февраля, а затем ещё один раз. Убедившись, что „его материалы не имеют ценности“, „Шериф“ его „отшил“.
Неоднозначность указаний, данных Гурвичу и Улановскому, привела к тому, что в Шанхае до марта существовало две параллельные резидентуры, и Центр ничего не сделал, чтобы нормализовать создавшуюся ситуацию. Противостояние двух резидентов сказалось и на оценке информации, поступавшей от „Левы“, которая не могла не быть негативной.
Как уже отмечалось, информация, поступавшая от „Левы“ в 1929 г. оценивалась как ценная. Оценку „весьма ценная“ получила его информация, поступившая из Шанхая 8 января 1930 г. Так высоко оценивалась не вся поступавшая от „Левы“ информация, но, тем не менее, среди сведений, которые он давал, были и ценные.
Приказание его „отшить“ со ссылками „на дополнительные сведения“ поступило вскоре и из Центра 21 февраля. Происхождение дополнительных сведений, разъяснялось следующей фразой телеграммы, подписанной В. Х. Таировым: „Установка отшить всех, о ком знал 5001 („Иностранец“. – Авт.)“. И следующая телеграмма от 26 февраля: „Коммерсанта и Тенора отшить. Жоржа рекомендуем как хорошего партийца надо загрузить работой“.
И здесь же: „Необходимо Кантоне организовать рацию, для чего Джиму вместе с одним из радистов выехать Кантон. После выполнения этого задания Джиму донести и выехать нам“.
Слом шанхайской резидентуры Гурвича подходил к концу.
Пока Улановский не развернул свою радиостанцию, его шифртелеграммы отправлял радист Гурвича – „Ганс“ (Макс Клаузен). В эти дни состоялась встреча Макса с Зеппелем. Вот как бурно протекала встреча двух старых знакомых по воспоминаниям Клаузена: „Первая встреча с Зеппелем была для меня праздником. Однажды „Вили“ („Джим“ – Гурвич. – Авт.) пришёл ко мне и сказал, что меня хочет видеть друг, который остановился в отеле Анкер на Бродвее. На следующий день в 10 часов утра я отправился к нему. По случаю его приезда я не возвращался домой до следующего дня. Мы выпили вместе 62 бутылки немецкого пива. Вилли был напуган, что я пропал. Он рассердился на меня, но, увидев, обрадовался и чуть ли не расцеловал меня“.
В дальнейшем, до установки собственной рации Улановского, по его словам, всецело зависел от Гурвича, который вначале подвергал цензуре его телеграммы и до конца неизменно слушал и проверял все, что он отправлял и получал из Центра. Демонстрируя своё недоверие, Гурвич, получив от Улановского его фамилию и адрес, сам же запретил Клаузену, который помогал в установке рации, сообщать свой телефон или адрес.
За это время был подыскан пустой дом под станцию во французской концессии на улице Лафайет, его оборудовали и купили мебель. Из этого дома обеспечивался хороший приём и передача.
Шанхай, как и другие, так называемые договорные порты, являлся прекрасным местом для установки и использования рации. Помимо большого количества радиостанций других разведок, радиостанции имелись и на военных кораблях, и на торговых судах, часто заходивших в порт. Причём все они работали в различное время и почти всегда шифром. В таких условиях найти какую-то работавшую станцию путём радиоразведки было очень трудно. Китайская контрразведка была связана, кроме того, по рукам и ногам особыми правами сеттльмента и концессии.
Англичане, господствовавшие в шанхайском муниципалитете, были не особенно заинтересованы в выявлении радиоустановок, потому что у них была своя широко разветвлённая радиосеть. Единственное, чего китайцы добились к тому времени, – это запрещения ввоза радиооборудования, что удорожало работу, но не могло её прекратить.
От найденного помещения для рации в последующем пришлось отказаться, потому что в соседнем доме оказалась другая „дикая“ рация и при работе радиостанции друг другу мешали, создавая, таким образом, предпосылки для провала. Но это произошло спустя некоторое время, а пока обживали подобранное помещение на улице Лафайет. Оставалось „заполучить на некоторое время Ганса“, чтобы не только закрепить практические навыки Вейнгарта в приёме и передачи сообщений, но „и строить“ – монтировать радиостанции. Установка рации была завершена в 20-х числах февраля. Но связь продолжал обеспечивать Ганс. Зеппелю потребовалось ещё три недели для того, чтобы войти в курс дела. И только, когда он смог сам сесть за радиостанцию, только тогда Клаузен и Мишин выехали в Кантон. Произошло это 12 марта 1930 г. Гурвича с ними не было. К этому времени он сделал операцию на горле, которая не дала желаемых результатов, и врач настоятельно не рекомендовал ему выезжать в Кантон.
Удивительно, но в переписке с шанхайской резидентурой Центр ни разу не упоминает Мишина, как будто его не существовало вовсе. Сказывалось недоверие Центра к бывшим белогвардейцам, имевшее, впрочем, на то все основания. Клаузен тем временем много занимался с Мишиным „по Морзе и работе с рацией“.
Организация работы на юге Китая была необходима, но развёртывание рации в Кантоне, втором по значению после Шанхая открытым порте и индустриальном центре Китая, до появления в нем агентурного работника было явно преждевременным. Но Центр не намерен был отступаться от решения создать агентурную группу в Кантоне.
Так как Клаузену до этого не доводилось бывать в Кантоне, он не имел представления об условиях приобретения радиодеталей в этом городе. Необходимо было взять с собой передатчик, выпрямитель и трансформаторы. Но как это было сделать? Таможенные порядки в Кантоне были очень жёсткими, особенно в отношении компонентов радиостанций.
Решено было взять с собой как можно больше чемоданов, чтобы спрятать радиодетали между одеждой. Ликвидировав „хозяйство в Шанхае“, Клаузен и Мишин сели на пароход „Баттерфильд эдн суйр“ и отплыли в Гонконг. Оттуда на пароме они переправились в Коулун. В Коулуне, по словам Макса, ему пришлось испытать, пожалуй, самый неприятный момент в его жизни. Таможенники приказали им открыть все чемоданы. Радисты изрядно струхнули, но не подали вида. Таможенники приказали вынуть все из чемоданов. Но так как чемоданов было много, они устали пересматривать каждую вещь. Таможенники ограничились тем, что только поднимали одежду и ощупывали чемоданы руками. Во всех карманах костюмов и пальто были спрятаны радиодетали, но их не обнаружили. Тогда Макс „пришел к заключению, что небо способствует коммунистам“. Таможенники удалось найти только большой трансформатор, который было невозможно спрятать. Таможенники довольствовались объяснением, что трансформатор нужен для фотографической работы. Пришлось заплатить за него пошлину, так же как и за фотоаппарат Мишина.
В Шамине – иностранной концессии в Кантоне – Клаузен, Мишин и прибывший к этому времени в город, несмотря на запреты врача, Гурвич нашли дом, принадлежавший индусам. Но те отказались сдавать его в аренду, пока Клаузен не достанет удостоверения от немецкого консула, что он является немецким подданным. Решили, что Макс обратится в немецкое консульство. На вопрос, что Клаузен намеревается делать в Кантоне, он ответил, что является специалистом по фотографии и приехал для съёмок „китайского народа и его жизни“. Получив удостоверение от консула, Макс и Мишин сняли дом у индуса. Это был большой и пустой особняк. Они закупили подержанную мебель и только после этого переехали сюда из отеля.
Уже из Шанхая 8 апреля 1930 года Гурвич отрапортовал в Москву: „В Кантоне организовал фирму имени Ганса, защитой немконсула. Рация установлена. Владивосток хорошо слышен, но Шанхай пока нет. Ганс слушает; пусть Владивосток опытным изменением волны и времени добьётся Кантона. В Шанхае добиваюсь Кантона. Выеду Вашем согласии домой 16 апреля“. На телеграмме стояла резолюция начальника IV Управления: „II отдел. Хорошо, что связь с Владивостоком, даже это нас удовлетворит, и пусть Джим едет домой, он здесь очень нужен. 9. IV. Берзин“. Итак, задание не было выполнено до конца – связь с Владивостоком была односторонняя, Владивосток ещё не слышал Кантон, но „Джим“ посчитал, что Клаузен завершит начатое дело.
Из Шанхая в Европу (через Суэцкий канал) Гурвич выехал 18 апреля, имея при себе материалы шанхайской резидентуры „в четырёх книгах“. А в Центре его действительно ждали. После недолгого, четырёхмесячного, пребывания в Москве Гурвич в конце 1930 г. опять был переброшен за рубеж для организации европейской радиосвязи. При его непосредственном участии были установлены радиостанции в Берлине, Париже, Риме, Вене, Стокгольме. Подобная попытка была предпринята в Варшаве.
А Клаузен и Мишин продолжали в Кантоне налаживать связь с „Висбаденом“ (Владивостоком). Но „Висбаден“ их не слышал. Передатчик в 7,5 ватт оказался недостаточно мощным для обеспечения радиосвязи на расстоянии 2 тыс. км.
Макс решил отправиться в Шанхай, чтобы купить запчасти и лампы для передатчика в 50 ватт. Гурвич к тому времени уже выехал в Европу. Через несколько дней Макс вернулся в Кантон с необходимыми радиодеталями. На этот раз ему повезло, так как на таможне его чемоданы осматривать не стали. Спустя некоторое время связь с Владивостоком была установлена.
А в это время в Шанхае Улановский приступил к ликвидации фирмы Даниленко („Райниса“). Единственное, в чём Гурвич и Улановский были единодушны, так это в требовании отозвать Даниленко не только из Ханькоу, но и вообще из Китая.
9 февраля 1930 г. Улановский телеграфировал в Центр: „Видел Райниса, считаю, что он Шанхае бесполезен, предлагаю медленную ликвидацию его и отправку летом домой. Срочите Ваше решение. Райнис здесь Шанхае“. А вот, как Улановский в то время оценивал информацию, поступавшую от Даниленко: „В Ханькоу сидел Райнис, у которого, как я знал, имелся ещё осведомитель Чэн. Письма, посылаемые Райнисом, мне давались Джимом на прочтение. Мне они казались страшно путанными и сугубо „военными“. Я ничего не мог понять в бесконечных перечислениях названий частей и их командиров. Попытки найти указываемые им места расположения этих частей, хотя бы на больших подробных картах, всегда оказывались неудачными. Я, в конце концов, махнул на них рукой“. Как видно, отсутствие военного образования у Улановского сказывалось на оценке информации, поступавшей из Ханькоу.
Как раз в это время Центр предлагает временно перебросить Даниленко в Кантон до присылки специального человека.
1 марта в оценке Даниленко Улановскому вторит Гурвич: „Вы в своей депеше перепутали имена и даёте согласие переброски Райниса в Кантон. Он вообще не годен, и поэтому я всё время просил дать нового человека в Кантон“. Но Центр был непреклонен: „Относительно Райниса не перепутали, считаем, поскольку быстро для Кантона не можем перебросить человека, временно приспособить Райниса“.
Разрешило спор о судьбе „Райниса“ сообщение Улановского из Шанхая от 10 апреля о провале Даниленко в Ханькоу, где „его называют советским агентом“. 11 мая 1930 г. Даниленко выехал из Шанхая через Харбин в Москву, где был уже в начале июня. После бесед с ним Центр запросил Улановского о том, что „говорят сейчас Райнисе в Ханькоу“, „действительно ли он там провален“ и откуда были получены сведения, что „Райнис советский агент?“». Последовавший ответ был не убедительным: «Сведения о провале Райниса в Ханькоу получили от фирмы, а подтверждение от частного лица, который в разговоре сообщил, что Райнис подозрительно дёшево продаёт, и что о нём говорят, что он советский».
Тем временем уже в Москве Даниленко отказался принять обвинения в бездеятельности в свой адрес. По указанию помощника начальника IV Управления штаба РККА Таирова В. Х. помощником начальника II-го отдела Сухоруковым В. Т. была «обследована вся поступившая информация и Джима и Шерифа о работе Райниса». При этом было установлено, Даниленко присылал информацию Гурвичу, на основании которой последний отправлял Москву телеграфные сводки. Всего за период с 14 июня 1929 г. по 1 февраля 1930 г. было направлено 23 таких сводки. «Вся поступавшая информация из Ханькоу оценивалась III (информационным. – Авт.) Отделом, как ценная, а иногда и весьма ценная». «Оценка Джима и Шерифа, данная Райнису, как работнику находится в явном противоречии с поступившей от него информацией», – отмечалось в рапорте Сухорукова. И далее: «Мне кажется, что мы имеем все основания для пересмотра нашего отношения к Райнису, признав его работу в Ханькоу удовлетворительной, т. к. наиболее ценная и полная информация поступала от Райниса о положении в районе Уханя, а от Джима о Шанхае и Кантоне».
Однако такая оценка, данная III-м отделом информации, поступавшей от Райниса, оказалась весьма отличной от оценки Начальника IV Управления и на это были все основания. На рапорте Сухорукова им была поставлена следующая резолюция:
«Т. Таирову. Вся Шанхайская резидентура, включая сюда и Райниса, за истекший период работала неудовлетворительно.
Оценка III отдела благоприятна только потому, что по Среднему Китаю у нас, вообще, материала не было, а потому материалы Шанхая приобретали относительную ценность: „на безрыбье и рак рыба“.
Райниса необходимо ещё основательно „школить“, чтобы сделать самостоятельным работником.
24/VI БЕРЗИН».
5.4. «Даю дружественную беседу Рамзая с шанхайскими генералами и генконсулами» («Джим» – Центру)
«Приезжающим по настоящим паспортам, – как сообщал впоследствии Улановский, – нужно, по-моему, обязательно являться для регистрации к консулу. В Китае регистрация у консула, кстати сказать, обязательна. Консул на Востоке более доступен, чем в Европе. Его задача оказывать содействие отечественной промышленности и торговле обязывает его оказывать помощь приезжающим соотечественникам. Консул может рекомендовать в клуб, ввести в общество и оказать массу других услуг. Рамзаю, например, его консул оказал неоценимую помощь в нашей работе».
17 января 1930 г., неделю спустя после прибытия в Шанхай, Зорге был принят германским Генеральным консулом, на которого произвёл самое благоприятное впечатление, не лишним оказалось и рекомендательное письмо. Генконсул с готовностью пошёл навстречу желаниям Зорге и рекомендовал его посланнику Герберту Куно фон Борху и вице-консулу доктору Гейнцу Лаутеншлагеру в дипломатическом представительстве в Пекине, советнику дипломатической миссии в Нанкине Мартину Фишеру и генеральному консулу в Кантоне доктору юриспруденции Вильгельму Вагнеру.
Через Генеральное консульство Зорге получил доступ в архив шанхайского филиала «Германского синдиката азотных удобрений», содержавший обширный материал по сельскому хозяйству Китая. Генконсул способствовал и вхождению Рихарда в немецкую колонию и облегчил знакомство с представителями бизнеса в германском землячестве в Шанхае.
Видимо, не без содействия консула Рамзаю удалось стать членом престижного Китайского автомобильного клуба, президентом которого числился сам Чан Кайши.
Характеризуя информационную работу резидентуры в первые месяцы 1930 г., Улановский докладывает: «Единственным источником информации, не считая газет и случайно подслушанных разговоров, для нас в это время являлся Рамзай. Он прекрасно вошёл в немецкое общество. В качестве доктора общественных наук он, пользуясь своими берлинскими рекомендациями, был принят германским консулом, который, в свою очередь, порекомендовал его в немецкие и китайские исследовательские и коммерческие организации, как молодого немецкого учёного, готовящего книгу о Китае. Информация Рамзая, получаемая им в разговорах с консулом, советником Торговой палаты и пр. была настолько односторонняя, явно пронанкинская и нуждалась в проверке».
Поселившись в Шанхае, Зорге официально зарегистрировался под своим подлинным именем. Оно было напечатано и на его визитках. В Книге адресов немцев, проживавших на Дальнем Востоке, был указан его адрес: «Д-р Рихард Зорге, П.О. (почтовый ящик. – Авт.) 1062, Шанхай».
Германское консульство в последующем не располагало особыми сведениями о деятельности Зорге, за исключением лишь того, что он предпринял длительную поездку вглубь Китая и что по ходившим одно время смутным слухам имел связи с китайскими левыми. Но всё это выглядело довольно естественным на фоне его журналистских контактов, поскольку Зорге не делал видимых попыток скрывать свои левые взгляды. Да и другое поведение могло бы только вызвать подозрения.
Журналистика и научная деятельность были удачным прикрытием для разведывательной деятельности Зорге. Свою «крышу» он отрабатывал со свойственной ему основательностью и быстротой. В течение первых тридцати пяти дней своего пребывания в Шанхая Зорге передал по телеграфу в редакцию «Дойче гетрайде цайтунг» пять статей. Это были следующие публикации: «Экспорт сои через Дайрен» от 9 января 1930 г. (отправлена с борта теплохода); «Урожай сои в Маньчжурии» от 10 января; «Экспорт сои» от 8 февраля; «Трудности китайского экспорта арахиса» от 14 февраля; «Хороший урожай кунжута» от 15 февраля. Свои статьи он, как правило, не подписывал или же ставил вместо подписи одну букву «Д» (Джонсон) или «И» (Ика). В феврале он, как бы, между прочим, занёс в отдел торговли германского генерального консульства свои первые публикации.
Внешнему виду Зорге и его манерам был присущ дух природного аристократизма – шарм, несовместимый с пролетарским или коминтерновским аскетизмом, открывавший перед ним гостиные лучших домов, кабинеты посольств, престижных клубов.
Макс Клаузен оставил воспоминания о внешнем облике Рамзая: «Рихард предпочитал носить удобные костюмы с брюками-гольф. При этом из правого кармана его пиджака обычно торчала толстая газета, да так, что её название ещё можно было отчасти разглядеть, а дату выпуска – нет. Если он бывал в кругу немцев – военных или штатских – это были, как правило, „Дойче гетрайде цайтунг“ или „Франкфуртер цайтунг“, в англо-американской компании – лондонская „Таймс“. Не особо проницательным он казался постоянно озабоченным, „неистовым“ репортёром».
Тот же Макс Клаузен так описывал внешнюю сторону жизни Зорге в Китае (в Шанхае, Нанкине, Кантоне), в той части, насколько она лично ему была известна. В большей же степени в своей характеристике Макс опирался на слова самого Рихарда: «Ради нескольких отрывочных сведений ему приходилось иногда проводить целые ночи в таких нанкинских увеселительных заведениях, как „Клабхауз“, „Интернэшнл клаб“ или „Ротари клаб“, накачивать вином своих собеседников, развязывая им, таким образом, языки.
При этом он всегда знал о тех, с кем говорил, больше, чем они о нём. Ещё во время своего пребывания в Германии Зорге собрал персональные данные главным образом на тех военных советников, у которых можно было предположить в дальнейшем наилучшую осведомлённость; эти данные, как он не раз говорил нам, давали ему возможность в итоге в дружеской беседе „выпотрошить“ их, как жирного рождественского гуся. Человек он был сверхобаятельный, отличный собутыльник, так что неудивительно, что многие не прочь были провести время в компании этого известного журналиста и не менее известного светского льва. И нельзя сказать, что этот стиль жизни и работы был так уж противен самому Рихарду. Он с удовольствием занимался разведкой подобного рода – ходил по ресторанам, много пил и много говорил – правда, надо отдать ему должное, никогда не говорил лишнего! – время от времени в пьяном виде ввязывался в драки, иной раз позволял себе и более отчаянные авантюры».
26 января 1930 г. Улановский докладывал в Центр: «Организую резидентуру. Рацию установлю с помощью Джима в две недели. Рамзай отлично входит в руководящих кругах немецкой колонии. …».
В этот же день из Шанхая была отправлена информационная шифртелеграмма за подписью Гурвича: «… Даю дружественную беседу Рамзая с шанхайскими генералами и генконсулами (выделено мной. – Авт.): Чан Кайши встречает сильную оппозицию в шанхайских деловых кругах. Национальное правительство величают династией Сун. Однако, возможная победа Яня только усилит влияние последнего, не изменив политики национального правительства. Генконсул, со слов немецких инструкторов, заявил, что Чан Кайши усиленно готовится к отражению военного выступления Янь Сишаня весной. Инструктора оптимистичны к исходу кампании и положению нацпра. Дал задание Рамзаю выяснить позицию немцев к китайско-советским отношениям. Надеюсь на скорую связь в китайских немецких кругах в Нанкине».
Тем временем на юге боевые действия шли уже полным ходом: объединённые войска Чжан Факуя и гуансийцев (возглавлялись генералом Ли Цзунжэнем, но фактически руководились генералом Бай Чунси) продолжали развивать военные операции на границе провинций Гуаньдун и Гуанси. По некоторым данным, им удалось занять Вучоу, вновь угрожая Кантону, который являлся их конечной целью. Официально было объявлено, что Чан Кайши выезжает в Кантон для руководства операциями.
9 февраля 1930 г. из Шанхая была отправлена телеграмма, составленная на основе информации, полученной от Зорге:
«Объявленная поездка Чан Кайши расценивается германским консулом (выделено мной. – Авт.) как попытка примирения с Чжан Факуем, создания блока Чан Кайши – Ван Цзинвэй. Вместе с Рамзай считаю это правдоподобным в связи с ростом разногласий в лагере Нанкина, оппозиции шанхайской буржуазии Чан Кайши, требующей сокращения периода опеки гоминьдана, установления демократии и неприкосновенности собственности от реквизиции и национализации. Даю мнение англичанина в службе экономбюро нац[ионального] пра[вительства] в Шанхае: „Чан Кайши едет помешать сепаратному соглашению Кантона с Чжан Факуем“.
Шериф.
II, III, IV … т. Штерну
для наркома.
Ценный [материал].
12/II-30».
Что касается создания блока Чан Кайши – Ван Цзинвэй германский консул не ошибся, но речь шла о долгосрочной перспективе, а пока Чан Кайши и Ван Цзинвэй не могли договориться и находились по разные стороны баррикад. В ходе поездки Чан Кайши не удалось достигнуть пока компромисса и с Чжан Факуем.
22 декабря 1929 г. между СССР и Китаем был подписан Хабаровский протокол об урегулировании конфликта на КВЖД. Протокол восстанавливал на КВЖД положение, существовавшее до конфликта, и совместного управления дорогой. Арестованные в связи с конфликтом советские и китайские граждане освобождались. Китайские власти обязались разоружить белогвардейские отряды на территории Северо-Восточного Китая (Маньчжурия) и выслать их организаторов из этих райнов. Восстанавливались консульства: советское – в Северо-Восточном Китае, китайское – на советском Дальнем Востоке.
8 февраля 1930 г. нанкинское правительство опубликовало заявление, в котором отказывалось от обязательств, принятых на себя по Хабаровскому протоколу и объявляло его недействительным.
Китайскому делегату на переговорах в Хабаровске Цай Юньшэну, говорилось в заявлении, было поручено лишь начать предварительные переговоры «об урегулировании вопросов, вытекающих из конфликта на КВЖД, и о процедуре предстоящей конференции». Задачей конференции в Москве, говорилось в заявлении нанкинского правительства, является исключительно разрешение вопросов, касающихся полного урегулирования положения на КВЖД. «Если Советское правительство сочтёт вести переговоры с национальным правительством по вопросам общего характера, касающимся торговли между двумя странами и другими вопросами и отправит для этой цели своего делегата в Китай, то национальное правительство готово вступить в переговоры с указанным делегатом».
Эта позиция нанкинского правительства в отношении Хабаровского протокола сказалась в том, что полномочия китайского представителя на конференции, которая должна была открыться ещё в январе этого года в Москве, сначала были ограничены исключительно вопросами о КВЖД.
Таким образом, пункт хабаровского протокола о разоружении отрядов белых и высылке нанкинским правительством был дезавуирован.
Тем не менее, генеральный консул в Харбине Б. Н. Мельников в ноте 26 марта 1930 г., адресованной дипломатическому комиссару министерства иностранных дел Китая в Харбине Цай Юньшэну, довёл до сведения последнего «имена и отчества лиц из числа организаторов белогвардейских отрядов, предназначенных к немедленной высылке из пределов Трёх Восточных Провинций по Хабаровскому протоколу». Речь, в частности, шла о Сахарове Николае Павловиче, бывшем генерале; Шильникове Иване Федоровиче, бывшем генерале; Макаренко Павле Дмитриевиче, бывшем генерале; Назарове Фёдоре Дмитриевиче, бывшем полковнике; Плотникове Владимире Владимировиче, бывшем есауле; Пешкове Иване Александровиче; Нечаеве Константине Петровиче; Остроумове Борисе Васильевиче и Хорвате Дмитрии Леонидовиче. Одновременно Мельников просил сообщить ему «о всех реальных мерах, которые будут предприняты мукденскими властями по выполнению принятых обязательств для доклада моему правительству».
Мукденские власти формально выразили готовность следовать букве Хабаровского протокола. 5 мая Мельников получил ответ, в котором отмечалось следующее: «Во исполнение Хабаровского протокола нами уже отправлены циркуляры властям Гиринской и Хэйлунцзянской провинций и Особого района в г. Харбине о выявлении указанных в Хабаровском протоколе белогвардейских организаторов и об их выселении. Более того, Остроумова уже заставили покинуть Шэньян». Однако, как показал дальнейший ход событий, сделанное заявление от имени правительства Особого района Восточных провинций оказалось ничего не значившей отпиской.
В середине февраля Янь Сишань, заручившись поддержкой Фэн Юйсяна (не получив ответа на свою инициативу от Чжан Сюэляна, Хань Фуцзюя и Ши Юсаня, к которым тоже обращался), отправил телеграмму Чан Кайши с требованием подать в отставку.
В 20-х числах февраля группа бывших генералов Гоминьцзюня (Народной армии Фэн Юйсяна) развернула активную деятельность по сколачиванию антинанкинской группировки. Они обратились с телеграммой к Янь Сишаню с просьбой занять пост Главнокомандующего объединёнными силами, а генералов Чжан Сюэляна, Ли Цзунжэня и Фэн Юйсяна – его заместителями. Северные милитаристы всячески хотели перетянуть на свою сторону Мукден.
Нанкин прореагировал на телеграмму сообщением, что вскоре опубликует манифест о том, что будет вынужден силой оружия подавлять восставших генералов, не пожелавших подчиняться центральному правительству.
Уже в конце февраля 1930 г. из Шанхая с почтой ушли первые информационные материалы, переданные Зорге. Их последовавшая оценка Центром выглядела следующим образом:
«29/II-30 (дата отправления почты. – Авт.), п. 4, Рамзай. 4-я пленарная сессия центр. исполнительного комитета. МАЛОЦЕННЫЙ. Все сведения мы имеем из прессы. Пусть даёт нам подробный анализ IV пленума с точки зрения борьбы на нём различных группировок, в первую очередь, между Хуханьминовской и Чанкайшистской.
29/II-30, п. 8, Рамзай. (Объяснительная оценка к карте). ЦЕННЫЙ. Обработку материалов по советскому движению считаем нужной, но не в ущерб прямой работе по изучению, в первую очередь, Нанкинской армии, и почти ничего не даётся нам по армии. А задания нами давались.
29/II-30, п. 17, Рамзай. МАЛОЦЕННЫЙ. Телеграфная информация о борьбе красных достаточна. Ему нет надобности увлекаться описанием статей на эту тему. Пусть тщательнее изучает войска противника – Нанкина, в первую очередь.
29/II-30, п. 18, Рамзай. ЦЕННЫЙ. Такого рода информацию о взаимоотношениях между группировками с оценкой их сил считаем ценной и полезной и просим давать впредь.
29/II-30, п. 14, Рамзай. МАЛОЦЕННЫЙ. Нам не нужны отрывочные сведения о переходах солдат к красным. Это мы имеем из других источников, но было бы ценно, если бы этот вопрос изучался систематически и представлял связные обобщающие доклады на эту тему».
Из поступивших оценок материалов Зорге, находившегося всего два месяца в Китае, следовало, что Центр требовал серьёзного анализа тем, затрагиваемых в передаваемых материалах, и что вооружённое противостояние «красных» и милитаристов пока не находилось в центре внимания Москвы, а может быть, информация по этой проблеме поступала по другим каналам.
Налаживавшееся к этому времени военное сотрудничество Чан Кайши с Германией привело к образованию достаточно многочисленной группы немецких военных советников. Именно через них Зорге получал ценную информацию военного и политического характера.
14 марта 1930 г. Улановский отправил телеграмму из Шанхая, начинавшуюся словами «по заявлениям немецких инструкторов Рамзаю». Этот материал был оценён как «в[есьма]ценный».
В течение конца февраля-марта в Китае шла интенсивная подготовка к возобновлению гражданской войны между нанкинским правительством и объединением враждебных ему генералов: гуансийцы и Чжан Факуй – на юге; Фэн Юйсян, ряд номинально «отколовшихся» от него генералов, бывшая армия Тан Шэнчжи (ушёл в отставку в январе 1930 г.) – на севере, во главе с председателем шаньсийского провинциального правительства Янь Сишанем.
18 марта 1930 г. войска Янь Сишаня заняли Бэйпин, разоружили находившиеся там гоминьдановские части. 22 марта Янь Сишань и Фэн Юйсян вступили соответственно в должности главнокомандующего и его заместителя т. н. «Союзных армий китайской республики».
23 марта 1930 г. из Шанхая была отправлена телеграмма:
«По заявлениям немецких инструкторов Рамзаю, в Нанкине Чан Кайши готовит поход на север в конце марта. В случае начала войны раньше левое крыло и центр отступит на юг, правое крыло будет опираться на Лунхай и Пукоу ж.д. В дальнейшем охват северян обеими крылами. Нанкин выигрывает время, усиливает вооружение и разлагает северный блок. Пример: подкуп Ши Юсяня и Хань Фуцзюя. В Нанкине образцовая дивизия числен. 20 тыс. человек. Имеет три пехполка, один полк полевой артиллерии и полк горной, инструкторский полк и химотряд. Вооружение: автоматические ружья с воздушным охлаждением скорострелки Эрликона калибр 2 сант. Дальность боя 3 км. Полевые орудия типа улучшенных немецких, дальность боя 13 км, радиосвязь между частями. Обмундирование новое суконное, без ваты. Начата организация дивизии Ханькоу. Инструктора высоко ценят боеспособность образцовой дивизии. Глав[ный] воен[ный] инструктор сейчас Меллёнхоф. Все инструктора фашисты, сильно антисоветски настроены, лелеют планы нападения на Сибирь, опираясь на монгольских князей и областников. Инструктора тесно связаны с кругами тяжёлой индустрии в Германии, содействуя сдаче им военных заказов. Немецкие инструктора у Яня (? – поставлен по тексту) связаны с нанкинскими.
Шериф
в[есьма] ценный [материал].
Подпись».
Не следует забывать, что до разрыва с Нанкином Янь Сишань занимал пост заместителя главнокомандующего вооружёнными силами национального правительства (а также посты члена Государственного Совета и члена ЦИК Гоминьдана), поэтому не удивительно присутствие немецких инструкторов в его войсках, которые в последующем были отозваны.
Для приобретения китайских связей и Улановский, и Зорге вступили в «Союз Христианских молодых людей». Однако это не дало никаких результатов.
В «Отчёте о деятельности с 10 января по 12-е апреля 1930 года» Улановский дал оценку деятельности Зорге за этот период: «С Рамзаем мы сработались хорошо. Я уже сообщал Вам о его успехах в обществе. Ряд телеграмм, составленных им на основании его информации, или проверенных его информацией и доклады, посылаемые сейчас и посланные раньше, отражают его работу. Больше о нём писать тут неудобно».
В июне Центр прислал оценку информационных материалов, отправленных из Шанхая ранее, по-видимому, в апреле-мае 1930. Среди оценённых материалов были и полученные Рамзаем от немецких инструкторов.
«В Шанхай Тов. Шерифу
18/VI 1930 г.
1/ Золоте захваченном белогвардейцами – ценные [материал]. Добудьте снимки документов.
2/ Немецких советниках – ценный. Добудьте сведения распределении нем. инструкторов частям и штабам зпт штаты формируемых ими частей.
3/ Подготовке переворота Нанкине при участии нем[ецких] инструкторов – весьма ценный. Срочно проверьте.
4/ Гоминьдан – материал пересылайте курьерской связью Косте.
А. Песс».
Материал об участии немецких инструкторов в подготовке переворота в Нанкине не нашёл своего подтверждения, равно как и опровержения.
Как только выяснилось, что Даниленко «провален» и «реально не годен для Кантона», Улановский 10 апреля телеграфировал в Центр: «Предлагаю: временно послать Рамзая. Ему полезно для легализации как учёного, он согласен».
15 апреля из Шанхая была отправлена новая депеша, в которой в том числе отмечалось: «Отвечайте срочно на предложение о замене Райниса Рамзаем для Кантона. Ганса (Клаузена. – Авт.) оставлять одного опасно. Он посылает по адресу нашей рации открытые телеграммы, которые провалят его и нас».
Но Москва уже 12 апреля дала своё согласие «временно» направить Зорге в Кантон, пояснив, что для постоянной работы в этом городе «срочно подыскиваем работника».
3 мая 1930 года Зорге выехал в Кантон. К этому времени рация в Кантоне усилиями Мишина и Клаузена была уже развёрнута. Из Кантона пошла в Центр телеграфная информация о положении на юге Китая.
Шансы Чан Кайши в предстоящей войне определялись не сколько большей степенью единства в рядах его армии, но главное, существенными преимуществами иностранной техники, стоявшей на вооружение его элитных частей, и достаточными запасами оружия, накопленными за это время. Эта техника и это оружие были получены, благодаря активной поддержки иностранных держав – САСШ (Северо-Американские Соединённые Штаты) и Германии.
В конфликте между нанкинским правительством и северными генералами Мукден с его сравнительно хорошо организованной и снабжённой армией легко мог бы сыграть решающую роль. В кругах маньчжурских милитаристов и политиков имелись влиятельные элементы, которые мечтали снова играть роль в общенациональном масштабе. С другой стороны существовали не менее влиятельные силы, которые возражали против возобновления авантюр в собственно Китае, которые неизбежно ослабили бы обороноспособность Маньчжурии по отношению к Японии. Выступление на стороне Янь Сишаня не могло дать мукденцам территориальных приобретений. Что же касается Нанкина, то за вооружённую поддержку он готов был обещать чуть ли не весь Северный Китай. Однако в Мукдене отдавали себе отчёт в том, что как только Нанкину удастся ликвидировать Янь Сишаня и Фэн Юйсяна, следующий его удар будет направлен по Чжан Сюэляну. Равнодействующей всех этих внутренних и внешних сил, воздействовавших на главу мукденского правительства, в тот момент являлся нейтралитет. Вместе с тем, Мукден собирался зорко следить за развитием событий, и возможность его вмешательства в перспективе отнюдь не исключалась.
Тем временем нанкинское правительство изъявило готовность предоставить Чжан Сюэляну 1,5 миллиона долларов и помочь мукденцам с поставкой оружия. Чжан Сюэлян, в свою очередь, должен был атаковать шансийцев Янь Сишаня с тыла.
29 марта был опубликован приказ ЦИК Гоминьдана, предлагавший всем армиям, подчиненным Нанкину, готовиться к «истреблению Янь Сишаня и Фэн Юйсяна». Вскоре был издан декрет о посылке карательной экспедиции против северных генералов.
Словосочетание «карательная экспедиция» было любимым у китайских военачальников. Кем только не организовывалась и против кого только не направлялась эта экспедиция! Но она практически никогда не достигала своих конечных целей.
В апреле – сентябре 1930 г. произошла наиболее крупная по количеству участников и жертв милитаристическая война между северной коалицией Фэн Юйсяна и Янь Сишаня, с которыми блокировались «реорганизационисты» (во главе с Ван Цзинвэем и Чэнь Гунбо) и Чан Кайши. На Юге к антинакинской коалиции поспешили примкнуть гуаньсийские генералы и их временный союзник генерал Чжан Факуй.
Нанкин, рассчитывая, по-видимому, на немедленный раскол в лагере своих противников, занял более выжидательную и оборонительную позицию. В мае, однако, он переменил тактику. Боевые действия войск Чан Кайши начались 13 мая наступлением на Гуйдэ, вдоль Лунхайской ж.д. В армии «национального» правительства служило несколько тысяч белогвардейцев, принимавших участие в боях против северной коалиции.
В середине мая части 5-го корпуса Красной армии Пэн Дэхуая из северо-восточной Хунани двинулись на административный центр провинции Чанша. Положение рассматривалось как очень серьёзное, так как было чревато опасными последствиями для района Бэйпин – Ханькоуская железная дорога.
В самом конце мая северяне перешли в контрнаступление, переманив на свою сторону кое-кого из нанкинских генералов, и вынудили нанкинские войска отступить. Ожесточённые бои шли в районе Цзинань (административный центр провинции Шаньдун).
16 мая Зорге прибыл в Кантон, где он находился по 3 сентября 1930 г. Отсюда он организовал радиосвязь с Центром.
Тем временем гуаньсийцы и Чжан Факуй, которые весь последний год воевали на юге Китая против нанкинского генерала Чэнь Цзитана[299] (командующего 8-й армией, возглавлявшего провинциальное правительство Гуандуна), оставили свои попытки взять Кантон и прошли форсированным маршем в провинцию Хунань.
Зорге докладывал из главного города Гуандуна о происходившем на юге страны.
«Москва, тов. Таирову.
Кантон, 3-го июня 1930 года. Гуансийские союзники Чжан Факуйя занимают север Гуанси и юг Хунани ближе к гуандунской границе. Германский консул утверждает соглашение между Чжан Факуем и Янем [Янь Сишанем] о походе Чжан Факуя на север.
Рамзай.
III.
Карахану».
6 июня 1930 года Зорге сообщал из Кантона: «Гуансийцы на юге Хунани соединились с Чжан Факуем на севере. Части Кантонских [войск] на севере Гуандуна перешли Хунаньскую границу. Создание двух новых дивизий в Кантоне.
Рамзай.
Ценный [материал]».
События развивались стремительно. В начале июня в ходе успешного продвижения в глубь провинции Хунань к Чанше подошли войска гуансийцев под командованием генерала Ли Цзунжэня. Председатель хунаньского провинциального правительства и одновременно командир 4-го корпуса НРА Хэ Цзянь123, не оказывая сопротивления, 5 июня оставил Чаншу. Это создавало угрозу всему тылу нанкинских войск.
Занятие гуансийцами Чанши дало возможность Чжан Факую предпринять наступление на провинцию Цзянси, откуда он мог прервать сообщение по Янцзы между Ханькоу и Нанкином. Его войска наступали в направлении на Наньчан и Цзюцзян. Гуансийцы же должны были предпринять наступление на уханьские города (Учан, Ханьян и Ханькоу).
13 июня 1930 года Рамзай доложил своё видение развития событий: «Левые считают возможным, что Ван Цзинвэй создаст правительство в Учане-Ханькоу после завоевания этих мест Чжан Факуем.
Р.
II, III
Штерну
т. Карахану.
Ценный».
Однако гуансийцы были отброшены от Уханя и планам Ван Цзивэя здесь, в центральном Китае, не суждено было осуществиться. Следовало отправляться дальше – на Север.
26 июня Зорге продолжал докладывать из Кантона о планах Ван Цзинвэя: «Передаю окончание разговора с Ку Минью (Зам. Ван Цзинвэя – Авт.):
„… Группа Ван Цзинвэя против оживления антиимпериалистического движения и политики, за – восстановление дипломатических отношений с СССР, при условии невмешательства“. Влияние английской Лейбористской партии очевидно. Китайский редактор иностранного отдела органа Ван Цзинвэя в Гонконге член Лейбористской партии и корреспондент Дейли Геральда.
Рамзай.
Ценный.
Будет дано задание.
28/VI-30».
В июне 1930 г. нанкинские войска находились под угрозой с двух сторон. На Севере страны продолжалось наступление войск союзников Янь Сишаня и Фэн Юйсяна как на фронте около Цзинани (главный город провинции Шаньдун), так и районе к югу от Сучжоу (в провинции Хэнань). Нанкинские войска откатывались по линии Бэйпин-Ханькоуской железной дороги. В Центральной части Китая гуансийские войска захватили Иочжоу (на полпути между Ханькоу и Чанша. Падение Уханя ожидалось к 20-м числам июня. Войска Чжан Факуя вторглись в провинцию Цзянси.
Описанная ситуация осложнялась развитием революционно-повстанческого движения во всём центральном и южном Китае. Повстанческие отряды красной армии развили энергичные военные действия в провинциях Хунань, Цзянси и Хубэй, направляя свои усилия к захвату центров этих провинций: Ухань, Чанша, Наньчан и Цзюцзян. В целом ряде мест этих провинций, номинально подчинявшихся Нанкину, правительственная власть существовала лишь в местах фактического расквартирования войск и вдоль железных дорог. На всей остальной территории этих провинций господствовали повстанческие отряды красной армии.
Иностранная печать предсказывала неминуемое падение правительства Чан Кайши.
В конце июня напомнил о себе У Пэйфу, заявив о своей подготовке к выступлению из Сычуани (на стороне Янь Сишаня и Фэн Юйсяна) по направлению к Ханькоу. Дело однако не пошло дальше деклараций.
Невзирая на то, что положение Нанкина за последние недели конца мая – первой половины июня значительно ухудшилось, военные ресурсы «национального правительства», армии которого находились под руководством квалифицированных иностранных инструкторов и снабжались в изобилии иностранным оружием, были далеко ещё не исчерпаны.
В начале июня Янь Сишань направил письмо в Лигу наций, в котором он протестовал против того, что нанкинское правительство использовало услуги германских советников. Жалобы Яня ни к чему привести не могли, так как правительство Чан Кайши, являлось единственным официально признанным правительством в Китае и могло приглашать иностранных военных советников по своему усмотрению. Германское правительство на всякий случай заявило, что оно не ответственно за использование германских подданных Нанкином.
Уже в 20-х числах мая Центр высказал Улановскому неудовольствие по поводу информации, поступавшей в Москву шифртелеграммами, а спустя месяц – 28 июня – повторил свои претензии:
«За последнее время от вас не поступает почти никакой информации. О событиях которые развиваются Вашей стране мы узнаем лишь из прессы. Такое положение по понятным причинам нас не удовлетворяет. Инстанции требуют от нас этой информации. Примите все меры освещению военно-политических вопросов, связанных деятельностью внутри гоминьдановских группировок и генеральских клик. Срочную информацию телеграфируйте и примите меры налаживанию курьерской связи через Костю.
А. Песс».
Улановский в начале июля попытался объяснить, что спад в работе вызван целым рядом обстоятельств: нежеланием повторять телеграммы ТАСС, Рейтера, Рэнго Цусин (японское информационное агентство); потерей всей старой китайской сети; поездками в Ханькоу и Кантон, которые отняли целый месяц. Вместе с тем Улановский высказал претензии к Центру ввиду отсутствия каких-либо указаний и отзывов на посылаемые материалы.
Кроме того, он сообщил об изменении обстановки в Китае, что повлияло на сбор информации о происходивших событиях. Так, по его словам, в начале 1930 г. газеты в Китае представляли собой «наиболее полный и надёжный источник информации». В то время возможность вооружённого конфликта между национальным правительством и северным блоком только намечалась. Газеты, в особенности китайские, откровенно обсуждали шансы сторон, давая подробнейшую информацию о численности и дислокации частей обеих враждующих сторон. Само собой разумеется, что среди этой информации была масса «мусора», но было и много ценного материала.
И вдруг, начиная с весны текущего года, картина резко изменилась. Угрозой лишения права пересылок по почте, отказа от размещения «казённых» объявлений, подкупом и, поскольку речь шла о китайских газетах, угрозой их закрытия нанкинскому правительству (в переписке «нацпра») удалось ввести фактическую цензуру. Причём не только на китайскую, но и, в какой-то мере, на иностранную прессу. Так, американская «Ивнинг пост» в продолжение нескольких месяцев была лишена права рассылки по почте. В этих условиях пресса, независимо от своего направления и национальной принадлежности, стала воздерживаться печатать любую информацию, которую можно было бы подвести под категорию секретной. Газета «Геминь жибао», например, орган левых, находившийся на нелегальном или полулегальном положении, практически перестала быть источником информации.
Однако и в этих условиях иностранцы продолжали пользоваться большими преимуществами в получении информации. В закрытых клубах совершенно откровенно обсуждались и упоминались факты, которые в прессу не попадали. Но и среди иностранцев предпочтение отдавалось американцам и немцам. Они имели возможность добывать нужные сведения через китайско-американские и германо-китайские экономические организации и через инструкторов и советников при нанкинском правительстве.
Улановский сообщал также, что национальное правительство стало прибегать к самым свирепым методам борьбы со шпионажем и дезертирством. Проезд китайца по железной дороге или на пароходе в Нанкин или из Нанкина стал весьма затруднён, а провоз багажа почти невозможен. Для проезда необходимы были специальные пропуска. Иностранцы, не состоявшие на службе национального правительства, находились под самым бдительным наблюдением. Почта в Нанкине и других городах, особенно по Янцзы, вся просматривалась. Массовые обыски, аресты и расстрелы наводили панику и очень мешали разведывательной работе. К тому же национальное правительство пользовалось широкой поддержкой полиции сеттльмента и концессий Шанхая.
Шанхайский резидент в своих информационных телеграммах был немногословен, избегал деталей и предпочитал цитировать прессу. Однако на «безрыбье» эти материалы получали в Москве высокую оценку.
30 июня перед «Рамзаем», находившимся в Кантоне, были поставлены следующие информационные задачи:
«Сообщите: 1) дислокацию войск Гуандуна, 2) как идёт формирование новых двух дивизий, их коман[дный] состав, кто командует, 3) какие авиачасти имеются в Кантоне, 4) где и сколько работают немецких инструкторов, 5) вашу оценку крестьянского движения Гуандуне.
БЕРЗИН».
27 июля части китайской Красной армии под командованием Пэн Дэхуая заняли город Чаншу. 1 августа в Чанше было объявлено о создании советского правительства под председательством Ли Лисаня. Однако уже 12 августа «красные» части под давлением превосходящих сил противника были вынуждены оставить город. По утверждению агентства Рейтер, в операциях против «красных» войск при взятии Чанши частями генерала Хэ Цзяня принимали участие британские и американские военные корабли. После того как пала Чанша, начался жесточайший террор в отношении коммунистов. По некоторым данным, было казнено свыше 2 тыс. человек.
Однако потеря Чанши не снизила накал борьбы красных частей против правительственных войск. Красные войска держали под угрозой Ухань и Наньчан.
В начале августа Москва дала оценку информационных телеграмм шанхайской резидентуры за июль месяц.
«В Шанхай Тов. Шерифу
2/VIII 1930 г.
Сообщаются оценки В/телеграмм за июль:
1/ информационная от 9/VII – ценная;
2/ о получении займа из Америки – весьма ценная;
3/ о падении местной валюты, о борьбе среди немецких инструкторов и поставке оружия из Японии – ценная;
4/ о подготовке восстания Сунь Чуаньфана (в 1925–1927 гг. – военный губернатор провинции Цзянсу. В 1926–1927 гг. разбит частями НРА. С 1929 г. – в отставке – Авт.) [в] Шанхае – ценная;
5/ об отступлении Хань Фуцзюя из Шаньдуня – ценная.
остальные – к сведению.
…
В. Сухоруков».
Тем временем Нанкин и империалистические державы принимали все меры к ликвидации угрозы долине Янцзы со стороны красных армий. Крупные подкрепления Нанкина, в том числе и военно-речные его силы, были направлены в Ухань и Чанша. В этих пунктах были сосредоточены и военные суда империалистов. Англичане готовы были высадит в Ханькоу десант «для защиты своих граждан».
В Ухане было объявлено военное положение.
К этому времени Центр очередной раз выразил своё недовольство передачей телеграфной информации из Шанхая. «Мне непонятно Ваше молчание такой серьезный момент. – Телеграфировали из Москвы 3 августа Шерифу в разгар боёв за Чаншу. – Нам крайне нужно более или менее правильное освещение движения красных, между тем я от вас получил только одну депешу. Необходимо получать ежедневные Ваши сводки хотя бы только по газетным данным с вашей оценкой, это поможет разобраться путанице Тасса и даст представление размахе движения.
Берзин».
Захват Чанши коммунистами, прежде всего, вызвал в обоих враждебных лагерях суматоху, связанную с попытками возложить на своих противников ответственность за успехи красных частей.
Северные милитаристы поспешили выступить с декларацией, в которой обвинили Чан Кайши в «примиренческом отношении к коммунистическому движению и в том, что он непосредственно расчистил дорогу победоносному наступлению красных отводом всех войск из Центрального Китая на северный фронт».
Со своей стороны военный министр нанкинского правительства, правая рука Чан Кайши – Хэ Инцинь ещё 15 августа публично объявил, что захват Красной армией Чанши был организован не кем иным, как Ван Цзинвэем, возглавляющим ныне гоминьдановскую оппозицию. Вслед за этим нанкинский МИД опубликовал текст двух якобы перехваченных им телеграмм Ван Цзинвэя к Ли Цзунжэню и Фэн Юйсяну, в которых прямо говорилось о союзе с коммунистами и о совместных с ними действиях. Само собой разумеется Ван Цзинвэй, являлся таким же, как и они, заклятым врагом КПК и в «примиренчестве» и, более того, в сотрудничестве с ними мог быть повинен не более, чем то же нанкинское правительство.
Северные милитаристы, перечисляя преступления Чан Кайши в своей пропагандистской кампании, указывали, что он своей политикой безответственных авантюр втянул Китай в конфликт с СССР. Северные милитаристы высказались также за возобновление дипломатической отношений с СССР.
В первой декаде августа руководству Коминтерна была представлена «Записка Я. К. Берзина и Г. Т. Туммельтау о военно-политическом положении в Китае».
Туммельтау являлся заместителем начальника 3-го (информационного) отдела IV-го Управления. В Записке была дана по имевшимся разведывательным данным, полученным, в том числе, и от шанхайской резидентуры «Военно-политическая обстановка в Китае (по данным на 5/VIII-30 г.)». Первый раздел Записки был посвящён борьбе между Нанкином (Чан Кайши) и северным блоком (Янь Сишань, Фэн Юйсян и др).
Состав и группировка войск обеих сторон на фронте представлялась в следующем виде:
«Войска северного блока:
1) Янь Сишань: из общего числа 10 пехотных корпусов и 1-го кавалерийского корпуса Янь выдвинул на фронт две группы:
а) первую – в составе 3-х пехотных корпусов в район Дунмэнь-Каочэн (северо-восточнее и восточнее Кайфэна) для действий в направлении на Сюйчжоу (север Цзянсу);
б) вторую – в составе 1-го пехотного корпуса и нескольких отдельных частей под командой Фу Цзои – в районе Дэчжоу (на северной границе провинции Шаньдун) для действий на Цзинань (столица Шаньдуна).
2) Фэн Юйсян: из всех своих основных войск (12–14 дивизий и 2-х кавалерийских дивизий) Фэн выдвинул:
а) группу в 6–7 пехотных дивизий и 1 кавалерийскую дивизию в район Чжэнчжоу-Кайфэн-Сюйчжоу (последний пункт на Пекин-Ханькоуской ж.д. – южнее Чжэнчжоу). Указанная группировка войск предполагала одновременные действия и в направлении на Сюйчжоу (север Цзянсу) – вдоль Лунхайской ж.д. и на Хубэйском направлении – Пекин-Ханькоуской ж.д.;
б) группу в 3–4 дивизии в район Лаохэкоу (северо-запад провинции Хубэй) для действий в направлении на Ханькоу – вдоль р. Хань;
в) группу в 1–2 пехотные дивизии в район Наньян (юго-запад провинции Хэнань) с очевидной задачей поддерживать оперативную связь между указанными выше двумя основными группами.
В состав войск блока входили так называемые „серые“ войска – войска различных генералов провинции Хэнань, не входящие в состав основных войск, как северного блока, так и Нанкина, но примыкавшие к той или иной стороне.
Из „серых“ войск к моменту перехода Чан Кайши в наступление на стороне северного блока выступали:
а) войска Сунь Дяньина – около 2-х пехотных дивизий, группировавшихся в районе Бочжоу (южнее Гуйдэ в провинции Аньхуй);
б) войска Вань Сюаньцая – около 2-х пехотных дивизий, расположенных в районе Гуйдэ;
в) войска Фань Чжунсю (или иначе – Фань Синминя) – до 3-х пехотных дивизий, занимавших район Сюйчжоу (на Пекин-Ханькоуской ж. д, южнее Чжэнчжоу);
г) войска Ши Юсаня – 2 пехотные дивизии в районе Дунмина (вместе с войсками Янь Сишаня).
Войска Чан Кайши (Нанкин)
Войска Чан Кайши группировались:
а) до 11–12 пехотных дивизий, в состав которых входили лучшие дивизии (1, 2, 3-я и др.) Чан Кайши – в районе Сюйчжоу. Этой группой, имевшей задачей наступление на Кайфэн-Чжэнчжоу, командовал Чан Кайши;
б) 8 пехотных дивизий – в районе Яншань – Синьян (в Хэнани) с задачей действовать в направлении на Чжэнчжоу, вдоль Пекин-Ханькоуской ж.д. Из состава этих войск около 1–2-х дивизий оставлены были в районе Ханькоу;
в) около 3-х пехотных дивизий Чэнь Тяоюаня – в Цзинаньфу (Тэньдун) против дэчжоуской группы войск Янь Сишаня.
Из „серых“ на стороне Чан Кайши выступали:
а) войска Хань Фуцзюя – до 2-х пехотных дивизий, располагавшиеся в районе Цзинина (юго-запад Шаньдуна);
б) до 5 пехотных дивизий, занимавшие район Сянъяна (Северо-Западный Хубэй) и оборонявшие Ханькоу с северо-запада.
… Как видно из указанной общей группировки, северный блок к 15/V имел перевес в силах на главном и решающем направлении, каковым являлось направление Чжэнчжоу-Сюйчжоу.
В общем же северный блок выдвинул на фронт около 400–410 тыс. чел, имея, кроме того, в резерве … 6 пехотных корпусов и 1 кавалерийский Яня и 1–2 пехотные дивизии Фэна.
Чан Кайши противопоставил северному блоку около 390 тыс. чел, т. е. примерно равные силы, имея, помимо того, во фронтовом резерве 2 образцовые дивизии в Бэнпу и 1 (по одним сведениям) в Ханькоу.
В качестве общих стратегических резервов Чан Кайши располагал, правда весьма условно, местными войсками провинций Хунань, Цзянси, Гуандун и др., численность который доходила до 200 с лишком тыс. чел. Эти войска были втянуты в борьбу с красными армиями и использование их на фронте против войск северного блока представлялось маловероятным. Помимо того, войска провинции Гуандун (до 6 пехотных дивизий, 60–70 тыс. чел.) скованы войсками Чжан Факуя и гуансийцев, занимавших северную и восточную часть провинции Гуанси и готовившихся к операциям против Кантона и вторжению в Хунань».
«Последние данные, – отмечалось в Записке, – указывают на наступившее относительное затишье на фронтах. Ни одна из враждующих сторон не добилась пока решительных успехов. Вместе с тем, сведения указывают, что Чан Кайши в конце июня готовился к переходу в решительное наступление на Хэнань и сосредоточивал крупные силы (до 10 дивизий) в районе Тяньцзинь-Пукоуской ж.д.
Последние события в Чанша – занятие его красными армиями и угроза вторжения их в район Уханя – по-видимому, помешают Нанкину возобновить наступление против северян в настоящий момент».
Во втором разделе Записки давалось «Общее состояние враждующих группировок, их силы и средства»:
«Северный блок».
Главной фигурой в блоке является Янь Сишань, располагающий и лучшей территориальной базой, и сравнительно хорошо обеспеченной армией. Янь Сишань продолжает усиливать её и в настоящее время формирует, по некоторым данным, резервные части в Пекине. Наряду с этим идёт пополнение оружием, усиление артиллерии и авиации. Тайюаньский арсенал расширяет производство винтовок и налаживает производство лёгких орудий.
Противоречивость интересов, входящих в блок группировок характеризует в основном нынешнее состояние блока. Необходимость в сплочении этих противоречий и трудность их устранения заставляет Янь Сишаня постоянно вести переговоры, заключать временные соглашения с тем или иным генералом и т. д.
В количественном отношении армия Яня, по некоторым данным возросла до 200 тыс. чел. Вместе с резервными и пр. (охранными) частями. Артиллерийское вооружение сводится к свыше 300 орудий, годных для действий. Материальное обеспечение войск (денежное и др. довольствие) поставлено более или менее удовлетворительно.
Фэн Юйсян в силу материальной зависимости от Янь Сишаня (деньги, оружие и боеприпасы получает в значительной мере от Яня) и слабой территориальной базы (пров. Шэньси в 1929 г. была охвачена голодом, пров. Хэнань занимается им частично – он занимает лишь полосу Лунхайской ж.д.), поэтому он является менее влиятельной фигурой в блоке и, по некоторым данным, выполняет роль военного руководителя объединённых войск, действующих против Чан Кайши в Хэнани.
Вооружённые его силы насчитывают свыше 200 тыс. чел, основные кадры – около 150 тыс. Боевые их качества довольно высоки, войска Фэна (основные части) в этом отношении стоят несравненно выше войск «серых».
Входящие в блок «серые» генералы – Ши Юсань и др. – являются второстепенными фигурами. Они неустойчивы, их дальнейшая позиция будет зависеть от того, насколько успешно будет протекать вооружённая борьба блока с Чан Кайши. Неудачи в этом направлении всегда будут приводить «серых» к колебанию, переходу на сторону Чан Кайши.
Чжан Факуй и гуансийцы как в силу слабости и малочисленности своих войск и территориальной отдалённости от главного театра военных действий, не могут оказывать существенного влияния на политическую и военную деятельность блока. Узкая их территориальная база, отсутствие должной связи с севером Китая сводит их военную деятельность к выполнению второстепенных пока задач. Вооружённые их силы насчитывают не более 40–50 тыс. чел, причём основное ядро их – войска Чжан Факуя были значительно потрепаны в последних боях в Хунани и плохо вооружены.
В поисках политической базы для борьбы с Нанкином и сильных союзников для дальнейшего укрепления своей военной мощи Янь Сишань вошёл в блок с так называемыми реорганизационистами – левым крылом Гоминьдана – на предмет создания в Северном Китае (Пекине) правительства и вёл и ведёт переговоры с Мукденом (Чжан Сюэляном) о привлечении его на свою сторону.
…Приезд (в конце июня) в Пекин Ван Цзинвэя в пекинских политических кругах расценивается как факт, свидетельствующий об окончании подготовительного периода в организации северного правительства.
Переговоры с Мукденом положительных результатов Яню пока не дали. Чжан Сюэлян занимает выжидательную и вместе с тем двойственную позицию, помогая, с одной стороны, Яню оружием и снаряжением (путём продажи) и, с другой – продолжая поддерживать связи с Нанкином и также снабжая его оружием. В то же время Чжан принимает на всякий случай меры по обеспечению границ Маньчжурии с Внутренним Китаем, усиливая свои войска в районе Шаньхайгуаня – Цзиньчжоу.
Пресса (конец июля) сообщает, что Мукден посетили представители Ван Цзинвэя с целью привлечь его к участию в предстоящем съезде Гоминьдана и будущем Национальном собрании. По мнению Вана, согласие Мукдена на это облегчит ему вступление в будущее северное правительство.
Внешняя ориентация и поддержка блока идёт по линии Японии. Последняя с целью укрепления своих позиций в Северном Китае и в противовес САСШ, поддерживающих Нанкин, активно помогает Янь Сишаню оружием и пр.
«Нанкинская группировка Чан Кайши, отмечалось в Записке, – представляет собой такой же „блок“ различных группировок с самыми противоречивыми интересами. Устранение этих противоречий составляет самую трудную задачу Нанкина. Более широкая материальная база Нанкина, поддержка его со стороны САСШ и частично Англии и Японии являются преимущественной стороной Нанкина в сравнении с северным блоком.
Вооружённые его силы, насчитывающие в общей сложности около 700–800 тыс. чел, в части касающейся основных кадров (около 15–16 пехотных дивизий, 350–400 тыс. чел.), хорошо обеспечены материально и лучше, чем войска северного блока, оснащены техникой. Иностранный инструктаж в лице германских офицеров дал свои положительные результаты и некоторые так называемые „образцовые“ дивизии (2–3 дивизии) представляют войсковые единицы, близкие и по вооружению, и подготовке к таковым в европейских армиях.
Остальные войска Чан Кайши – „серые“ и др. – хуже и обеспечены, и вооружены. Генералы-командиры их не всегда надёжны и в любой момент, под влиянием хотя бы неудач на фронте, могут перейти к противнику (пример: поведение Хэ Цзяня в мае-июне текущего года, восстание Ши Юсаня и пр.).
По последним данным, Нанкин продолжает получать из САСШ, Японии, Германии большие партии оружия, боеприпасов, самолётов и пр. военного имущества. Шанхайский арсенал расширил производство оружия до размеров: 64 пулемётов в месяц, до 300 снарядов и до 300 тыс. патронов в день. Его авиация насчитывает сейчас до 90 боевых современных самолётов. Предполагается получение танов из САСШ.
В данный момент Нанкин, в связи с неудачами на фронте (занятие шаньсийцами Цзинаньфу и поражение у Гуйдэ в июне с.г.) и продвижением красных армий в долину р. Янцзы, поставлен в тяжёлое положение. В Нанкин-Шанхайском районе враждебные Нанкину элементы пытаются организовать вооружённые выступление против Чан Кайши. Указывается на подготовку восстания в Шанхае со стороны Сунь Чуаньфана (выделено мной; согласно телеграмме „Шерифа“. – Авт.), бывшего лидера пяти приморских провинций (в 1925–26 тг.); восстание приурочивается к августу с.г. и связывается с французскими кругами в Шанхае».
В третьем разделе были рассмотрены «Операции Красных армий и их влияние на военно-политическую обстановку в Китае», которые давались «по данным китайской и иностранной прессы». Предлагались три возможных сценария развития событий, однако не один из них не получил своего развития. Хотя в ней и упоминалось о двойственной позиции Мукдена, вместе с тем не была дана оценка его вооружённых сил, и совершенно был опущен вариант выступления Чжан Сюэляна на сторону, одной из воевавших коалиций, что и произошло в дальнейшем. И, конечно, не Мукден снабжал оружием Нанкин, а, наооборот, получал оружие и деньги от «национального правительства». Не предусматривалась также возможность выступления У Пэйфу. Данные серьёзные просчёты в оценке военно-политической ситуации в Китае и перспектив её развития были связаны в первую очередь с недостатком достоверной информации, поступавшей из резидентур военной разведки в стране.
26 августа Зорге телеграфировал из Кантона:
«1/ Укрепление позиции гуансийской группы. Поражение Кантонской 63 дивизии …(неразборчиво по тексту. – Авт.), юньнаньской дивизии в Наньнине (сообщение об этом факте появилось в прессе только 12 сентября. – Авт.). Гуансийская группа заказала у французов один миллион патронов и одну тысячу винтовок. 2/ Убийство многих коммунистов в Кантоне. Оживление действий красных на острове Хаинан. Р.
ценный.
Подпись. 31/VIII – 30».
В начале сентября Зорге вернулся из Кантона в Шанхай. Всего за период его пребывания в Кантоне – с 16 мая по 3 сентября 1930 г. – Зорге было направлено 14 информационных шифртелеграмм, из них были оценены как «ценные» – 10 телеграмм, «к сведению» – три и «малоценная» – одна (первая телеграмма).
Уже находясь в Шанхае, Зорге продолжал информировать через свои источники о событиях, происходивших на Юге Китая. Так, 8 сентября 1930 г. он сообщал о сформировании Чэнь Цзитаном новой дивизии под номером 16; о намерении Чэнь Миншу увеличивать число войск «корпуса для сохранения мира» от 5200 до 10 000 человек (при этом Зорге высказал сомнение в осуществлении такого увеличения из-за плачевного финансового положения); о закупке Кантоном пяти новых «воздушных машин», три из них (лёгкие) были английского производства и две (тяжёлые) – американского.
5.5. Пассионарная Агнес Смедли
Ещё в Берлине Зорге порекомендовали связаться с Агнес Смедли, шанхайским корреспондентом «Франкфуртер Цайтунг», чьи статьи отличались резкой антиимпериалистической и антимилитаристской направленностью, что не оставляло никакого сомнения в идеологических пристрастиях её автора. Уезжая из Германии, Рихард взял в редакции газеты шанхайский адрес Смедли и, прибыв в Китай, вскоре нанёс ей визит.
Агнес Смедли появилась на свет в последнем десятилетии XIX в. (в 1894 г., по некоторым данным) в бедной семье на одной из ферм близ Осгуда, штат Миссури (США). Её отец, по происхождению индиец (происходил из Индии), был разнорабочим, а мать – прачкой. С ранних лет девочке пришлось работать посудомойщицей, официанткой, подёнщицей на табачных плантациях, продавщицей газет.
С журналистикой она познакомилась, работая машинисткой и распространителем подписки в редакции одной из газет. Благодаря поддержке родственников, ей удалось получить кое-какое образование: вначале она училась в педагогическом училище в штате Аризона, затем на вечернем отделении Нью-Йоркского университета и в педагогическом институте в Фениксе. Впоследствии она посещала летние курсы при Калифорнийском университете в Беркли.
Какое-то время она работала учительницей в деревенской школе в штате Нью-Мексико, где большинство населения говорило по-испански.
В Сан-Франциско вышла замуж за инженера Эрнеста Брендена. Замужество было неудачным и коротким. В годы Первой мировой войны она вела активную профсоюзную работу во Всемирной ассоциации промышленных рабочих и была репортёром ведущей нью-йоркской утренней газеты социалистов «Колл».
В это время она познакомилась с индийским революционером Вирендранатом Чаттопадьяя, а через него установила контакт с индийской националистической группой в США. В 1918 г. её арестовали за эту деятельность и поместили в нью-йоркскую городскую тюрьму. Вскоре после подписания перемирия обвинения против неё были сняты. В те годы она всерьёз заинтересовалась проблемами национально-освободительных движений в Индии и Китае.
В 1919 г. Смедли отплыла из США в Европу и поселилась в Германии. Здесь она возобновила отношения с Чаттопадьяя, став его подругой жизни и боевой соратницей. В 1921 г. Смедли сопровождала Чаттопадьяя во время его поездки в Москву на III конгресс Коммунистического интернационала. Это была её первое посещение Советского Союза. Вернувшись в Берлин, Агнес усиленно занялась изучением азиатской истории и политики, оказывая активную помощь Чаттопадьяя, на которого китайская революция произвела глубокое впечатление.
Более трети своей сознательной жизни Агнес Смедли жила и работала за пределами Соединённых Штатов, из них 13 лет она провела в Китае и восемь – в Германии. К немецкому народу, его обычаям и языку, который она изучила, Агнес испытывала особые чувства: Германия стала её второй родиной. За годы жизни в Германии она от умеренно-социалистических убеждений перешла к коммунистическим взглядам, приобрела фундаментальные знания по проблемам Индии и Китая, написала большое количество статей для левых и пролетарских газет и завершила работу над рукописью своей первой книги.
В 1928 г. в Индии вышла её монография «Индия и будущая война». В Германии появился и первый перевод на иностранный язык её романа «Дочь земли».
В предисловии к книге Смедли «Рассказы о Китае», изданной в 1934 г. в Харькове, об этом произведении написано: «…Это горячо и смело написанная повесть о жизни девушки, выросшей в полунищей фермерской семье и своими силами пробившей себе дорогу к знанию и к революции, – повесть, содержащая страстные нападки на капиталистическую Америку. Как читатель, вероятно, знает, тема выбивающегося на дорогу одиночки, автобиографически окрашенная, характерна для большого круга писателей, выходцев из неимущих классов, в капиталистических странах. Герой или героиня таких романов, сильная личность, на голову возвышающаяся над своей средой, уже в силу самого факта своей неудовлетворённости существующим порядком вещей, противостоит своему классу и относится к нему чрезвычайно критически. Довольно типичным образцом такого рода произведения является автобиографический роман Джека Лондона „Мартин Иден“. В заключение герой или героиня или ренегатствуют и примыкают к лагерю „хозяев жизни“, либо в лучшем случае, не принятые имущими, остаются деклассированными бунтарями-одиночками, отрезанными ломтями, потерянными навсегда для своего класса.
Иное у Смедли. Жизнь героини её книги ни на мгновение не отрывается от жизни той социальной среды, в которой она выросла. Это тяжёлая, невыносимая жизнь. Нужда, невежество, жестокий, звериный быт, непосильный труд и чудовищная эксплуатация – через это проходит молодая сильная девушка, падая под тяжким бременем и вновь поднимаясь, ожесточаясь, порой отчаиваясь, но стремясь всё вперёд и вперёд в поисках правды, справедливости. Вот недавняя батрачка становится учительницей и пытается передать другим свои крохи знаний, вот она сама попадает в высшую школу, чужая среди весёлой студенческой молодёжи из состоятельных буржуазных семей. И всё ищет, ищет, ищет ощупью, не умея разгадать тайну буржуазного общества. „Я глубоко чувствовала, горячо действовала, но плохо мыслила“, – пишет она».
«Героиня книги Смедли, – сообщалось далее в предисловии, – находит свою правду в революционном рабочем движении. Она растёт вместе с ним и ищет разрешения мучащих её вопросов не внутри себя, а в реальной действительности, в практике революционной борьбы. Своеобразие развития революционной идеологии героини книги Смедли определилось тем, что оно откристаллизовалось под сильным влиянием группы индусов-революционеров, искавших в Америке убежища от английской охранки. Молодая социалистка с первых же шагов проникается убеждением в том, что борьба за освобождение угнетённых народов есть неотъемлемая часть борьбы рабочего класса. Это убеждение помогло ей, невзирая на репрессии, занять боевую интернационалистскую позицию в годы войны. Оно сделало её заклятым врагом „стопроцентного американизма“, шовинистической расовой идеологии, националистического фанфаронства… Героиня книги Смэдли овладевает пролетарской идеологией, идя от антиимпериалистического протеста».
В этой же книге Смедли в обобщённом виде поднимает вторую близкую ей тему – жизнь женщин из низов общества. «На опыте всей своей тяжёлой жизни героиня книги Смэдли делает тот вывод, что женщина, которая желает бороться, не должна выходить замуж, не должна иметь детей, что сочетать семейную жизнь с революционной борьбой нельзя и поэтому надо жертвовать первой. „Любовь, брак, материнство – враги женщины… Это – болезненная реакция на уродливую действительность капиталистического строя. Это – бунт рабы, служащей всю жизнь объектом двойной эксплуатации – капиталистической машины и домашнего очага“», – отмечалось в предисловии к повести.
В 1928 г. Агнес Смедли приняла предложение поехать в Китай в качестве специального корреспондента «Франкфуртер Цайтунг унд Хандельсблатт» и нескольких итальянских газет. С Чаттопадьяя она к этому времени уже рассталась. Смедли отправилась в Китай через СССР, где на несколько дней задержалась в Москве, с тем чтобы принять участие в VI конгрессе Коминтерна, проходившем с 17 июля по 1 сентября 1928 г.
После нескольких месяцев, проведённых в Харбине, Тяньцзине, Пекине и Нанкине, Агнес Смедли в мае 1929 г. поселилась в Шанхае. Она поддерживала связь с леворадикальными организациями китайской интеллигенции и особенно тесно была связана с представителями литературно-писательских кругов. Агнес была связана и с Коммунистической партией Китая, находившейся в подполье, и с представителями Коминтерна в Шанхае, причём инициатива установления таких контактов исходила от неё. В коммунистической партии она, тем не менее, никогда не состояла.
20 марта 1930 г. руководитель Дальневосточного бюро И. А. Рыльский писал в Восточный секретариат: «…В Шанхае живёт корреспондент („Франкфуртер Цайтунг“) г. Смедли. Посылаемые через неё корреспонденции очень хорошие. Она как-то изъявила желание получать информацию о насилии империалистов из наших источников. Мы считаем, что нужно ей такую информацию давать, ибо как империалистические, так и гоминьдановские газеты не дают всего того, что в Китае происходит. Когда выделенный… товарищ встретился с ней, она заявила, что у неё мандат корреспондентки является только легальным прикрытием и что в действительности она является представительницей Антиимпериалистической лиги и что имеет деньги для передачи коммунистам для этой работы».
«Киттоварищи» потребовали инструкций от Рыльского, который не решился самостоятельно дать ответ и запросил в начале января 1930 г. Восточный секретариат ИККИ, правда ли сказанное Смедли и как ему поступить. Ответа, однако, из Москвы так и не поступило ни на телеграмму, ни на письмо. Более того, сама январская телеграмма Рыльского впоследствии не была обнаружена. Такое случалось – представитель ОМС в Шанхае не всегда отправлял телеграммы Дальбюро по назначению.
Как бы то ни было, ещё до приезда Рихарда Зорге Смедли вышла на контакт с представителями Коминтерна, а через них – с китайскими коммунистами. Вероятно, что с представителями Антиимпериалистической лиги («Всемирная лига борьбы против империализма, против угнетения колониальных народов и за национальное освобождение») Смедли была связана, ещё находясь в Германии. Секретарём Антиимпериалистической лиги в Берлине с 1927 по 1933 г. был Вильгельм Мюнценберг[300]. Факт наличия у неё денег и их возможной передачи коммунистам ничем не подтверждается, как, впрочем, и не отрицается. Однако с большой долей вероятности можно считать, что Смедли начала получать информацию от китайских товарищей. Дальбюро в Шанхае, не получая ответа из Москвы, обычно действовало по своему усмотрению, а в данной ситуации оно сочло целесообразным передачу Смедли интересовавшей её информации.
Сразу же после её прибытия в Шанхай обнаружился повышенный интерес к Смедли со стороны полиции. Как следует из конфискованного американцами после Второй мировой войны досье, заведённого шанхайской муниципальной полицией на Агнес Смедли, за ней тотчас организовали слежку. Внимание полиции к своей персоне зафиксировала и сама Смедли, которая отмечала, что в сентябре 1931 г. за её домом вели наблюдение «китайские и русские белогвардейские сыщики».
Было установлено её активное участие в работе таких левых отделениях берлинских политических организаций, как «Индостанская ассоциация» и «Индийское революционное общество», а также обществ левой ориентации – «Друзья Советского Союза», «Всекитайская федерация труда», «Китайская лига защиты прав человека». А вот её членство в Антиимпериалистической лиге полиция не отследила, хотя в Китае с августа 1928 г. действовал аналог или отделение лиги – Антиимпериалистическая лига Шанхая (ликвидирована в июле 1932 г. гоминьдановскими властями).
Смедли чувствовала себя как дома среди представителей китайских левых, ставших для неё преемниками индийских революционеров Калифорнии и Берлина. Левые же стекались в Шанхай потому, что международный сеттльмент предоставлял убежище от китайской полиции Нанкина.
Агнес никогда не делала тайны из своих взглядов и суждений, охотно делилась ими в дискуссиях с китайскими студентами, профсоюзными активистами, представителями интеллигенции.
Энергия, излучаемая этой неистовой натурой, притягивала инакомыслящих китайцев и иностранцев. Выступая в роли друга китайских обездоленных и будучи объектом систематических и злобных нападок со стороны правительственной прессы, Агнес Смедли становилась ближе тем китайцам и японцам, которые симпатизировали Советскому Союзу, что значительно облегчало подбор людей для разведки. Среди них были сочувствовавшие коммунизму или бывшие члены партии, которые по тем или иным причинам потеряли с ней связь. Смедли стала широко известной и в прогрессивных кругах иностранной колонии Шанхая. Другими словами, Агнес общалась с таким невероятным количеством людей, что установить, кто из них сотрудничал с разведкой, было практически невозможно.
Автор русского предисловия к изданию её «Рассказов о Китае» дал характеристику этих рассказов, которая в полной мере может быть отнесена и к корреспонденциям Агнес, отправляемым на Запад:
«В них нет лживой экзотики, дешёвых побрякушек, которыми украшают буржуазные художники свои „романтические“ повествования о „голубом востоке“. Смэдли принадлежит к славной школе революционных журналистов джон-ридовской складки. Она не пишет свои очерки в редакционном кабинете. Она сама видит всё, о чем пишет.
Вооружённая революционным методом изучения жизни, она проникает всюду, где эксплуатируемые борются за своё освобождение.
Она проникает в рабочие кварталы и выслушивает рассказы коммунистов, скрывающихся от агентов Чан Кайши, она беседует с вдовами и детьми растерзанных палачами революционных рабочих и крестьян, она едет в советские районы Китая и в серии правдивых ярких очерков даёт отпор гнусной клевете мировой буржуазной прессы, представлявшей Красную армию Китая в виде разбойничьих анархистских банд. Она не обходит и господствующие классы. Она показывает гоминьдановских генералов, циничных милитаристов, прикрывающих разговорами о национальном освобождении действительно бандитскую деятельность в прошлом и в настоящем. Она показывает китайских купцов, ползающих на брюхе перед иностранным капиталом и лицемерно отрицающих существование классовой борьбы в Китае: „Мы здесь все бедны!“ Она показывает, наконец, иностранцев, „экстерриториальных“ господ китайского народа, полных чувства своего исконного расового превосходства».
Вот одна из её зарисовок под названием «Шанхайский калейдоскоп»: «Немецкий коммерсант, сидя за обеденным столом, обращается к своему соседу:
– И вы согласны дать свободу и кули-рикше? – на лице его написано отвращение при одной мысли об этом.
– Кули – получеловек, – заявляет доктор-француз, врачующий богатых. – Мои пациенты-китайцы также скажут вам это…
Редактор-американец, который благодаря своему огромному брюху не может вплотную подсесть к письменному столу, восклицает:
– О, боже! Как я ненавижу этот отсталый, некультурный народ! – лицо его горит ненавистью…
Английский редактор с длинным, как у лошади, лицом рассказывает о бесчисленных жертвах, принесённых Англией ради Китая, а японский редактор утверждает, что Япония охраняет господство Китая в Маньчжурии…
Китайский финансист, получивший образование в Гарвардском университете, излагает причины, не позволившие Китаю развить государственную промышленность.
– Посмотрите на Америку, – говорит он решительно. – Вся беда в том, что у нас, в Китае, никто не желает пожертвовать своим благополучием. Китаю нужен Ганди, который довольствуется куском материи для прикрытия своих чресел и чашкой риса. Китаю нужны люди, которые не думали бы о деньгах.
Произнеся эту тираду, он идёт и садится в лимузин, на дверце которого стоят его инициалы, и отъезжает, продолжая бормотать о духовных нуждах Китая».
Конечно, далеко не всех могли устроить подобные корреспонденции из Китая…
В секретном донесении от 12 ноября 1931 г. об Агнес Смедли, полученном резидентурой из американского консульства в Шанхае в июне 1933 г., говорилось следующее: «Агнес Смедли арестовали в Кантоне в 1926/27 г., когда она приняла участие в китайской политике… Её другая фамилия Адамс. Когда Эрл Браудер[301] был в Китае, она некоторое время была секретарём последнего, но любовницей Браудера была г-жа Робинсон, которая также работала в качестве его секретаря. Агнес Смедли ежегодно около 4 месяцев проводит, путешествуя по Китаю, помогая коммунистам в их работе. Путешествовала она под различными именами.
…В настоящее время Агнес Смедли живёт с китайцем Фэн, который считается её секретарём».
В 1927–1928 гг. Браудер был секретарём Тихоокеанского секретариата профсоюзов и находился в Китае, в Тяньцзине. Донесение грешит фактическими неточностями – Агнес Смедли появилась в Китае только осенью 1928 г., именно тогда она и могла познакомиться с Браудером. Однако сам факт подготовки такого донесения свидетельствовал о том, что деятельность Агнес Смедли в Китае находилась в поле зрения иностранных консульств. И не только их.
Её репортажи на английском языке, подписанные лишь инициалами «А. С.», поступали в Германию с задержкой от двух недель до двух с лишним месяцев в зависимости от способа их пересылки. В отдельных случаях для передачи материалов во Франкфурт Смедли пользовалась телеграфом «Трансрадио», а когда в середине 1931 г. открылась авиалиния Шанхай – Берлин, она стала прибегать к услугам авиапочты.
В период с 1929 по 1932 г. только газета «Франкфуртер Цайтунг» опубликовала более шестидесяти статей, написанных Смедли; из них двадцать статей – в 1929 г., двадцать две статьи – в 1930-м, пятнадцать – в 1931-м и четыре – в 1932 г.
Предметом пристального внимания Агнес Смедли всегда были внешняя и внутренняя политика правительства; борьба за власть между генералами и фракциями Гоминьдана; китайская военная машина; экономика и внешняя торговля; наука и искусство; акты агрессии и торговые санкции США, Великобритании, Германии, Франции и Японии; социальная обстановка в стране; формирование китайской Красной армии и создание советских районов в Китае.
Определив для себя, что в современном Китае традицией стало «постоянное противоборство военных, располагающих огромными армиями, набранными из крестьян», Агнес постоянно держала в поле зрения высшие военные чины. Со скрупулёзной тщательностью она собирала специальную картотеку и не жалела своего времени на обновление информации, содержавшейся в ней. В этой картотеке содержались сведения о 218 генералах, как официально произведённых, так и самозванных. Этот материал она затем широко использовала в своих статьях, ошеломляя европейских читателей все новыми и новыми подробностями о жизни китайского генералитета.
Нетрудно представить, какую ценность не только как наводчик, вербовщик, но ещё и как информатор представляла Агнес Смедли для Рихарда Зорге.
Это была чрезвычайно экзальтированная особа, стилем поведения которой был эпатаж буржуазного общества. Она любила Китай, раздираемый внутренними противоречиями, и униженных китайцев и в проявлении этой любви готова была пойти на крайности, на вызов обществу, в котором вращалась.
Вот, что писала по этому поводу Рут Вернер (настоящее имя Урсула Кучински), ставшей её большой подругой: «Агнес выглядит как интеллигентная работница. Просто одета, редкие каштановые волосы, очень живые, большие тёмно-зелёные глаза, отнюдь не красавица, но черты лица правильные. Когда она отбрасывает волосы назад, виден большой, выступающий вперёд лоб. Ей здесь нелегко. Европейцы её не приемлют, поскольку она их глубоко оскорбила. По случаю её приезда американский клуб с феодальными замашками устроил чай. Агнес пришла и, интересуясь всем, что имеет отношение к Китаю, спросила, есть ли здесь кто-либо из китайцев. „Нет, – ответили ей, – среди членов клуба китайцев нет“. „А среди гостей?“ – спросила она. Ответ: „Китайцам не разрешено посещать клуб“. После этого она поднялась и ушла». И ещё: «… настроение её часто менялось, подчас она была весела, заражала всех окружающих своим юмором, но чаще пребывала в подавленном, мрачном настроении, которое сказывалось на её здоровье». Подчас она была несносна. Поведение этой неординарной натуры было отмечено «печатью её озлобленности, неустойчивости и стихийных поступков». И приручить такого человека являлось непростой задачей.
Поначалу «Рамзай» использовал только информационные возможности Смедли, да и то частично. Но постепенно лёд в их отношениях был растоплен, они стали доверительными. Поэтому когда встал вопрос о временном направлении Зорге в Кантон, Агнес согласилась также перебраться в этот город. «Я уже ряд месяцев работала с Зорге и поехала с ним в Кантон», – лаконично сообщала об этом сама Смедли.
Итак, 3 мая 1930 г. Рихард Зорге в сопровождении Агнес Смедли выехал в Кантон. К этому времени усилиями Мишина и Клаузена там уже была развёрнута рация. 27 мая в Центр была отправлена первая информационная телеграмма из Кантона о положении на Юге Китая. Большинство из материалов «Рамзая» из Кантона получили высокую оценку.
По телеграммам были видны и источники получения информации Зорге: это и германский консул в Кантоне, и китайский редактор иностранного отдела органа Ван Цзинвэя в Гонконге, и корреспондент «Дейли геральд». И, конечно же, Агнес Смедли.
В июне Кантон посетил «Шериф» – Улановский. О результатах своей поездки он докладывал в конце июня из Шанхая: «Вернулся из Кантона. Рамзай легализован хорошо. Может работать не меньше полгода». Улановский сообщил в Центр о просьбе «Рамзая» прислать ему помощницу – Фриду Шифф, которая работала раньше в Коминтерне. По словам «Рамзая», Шифф была известна «нашим работникам Людвигу и Зигмунду». Поразительно, но именно Фриду Шифф просил прислать в Шанхай «для закрепления организационных связей» ещё летом 1927 г. Г. И. Семёнов. Знакомство с ней «Рамзая», а вероятнее всего, развитие этого знакомства, произошло при подготовке к изданию на русском языке его монографии «Новый немецкий империализм».
Макс Клаузен вспоминал, что из всех начальников, с которыми ему приходилось работать, Рихард Зорге был лучше всех. Он был очень требовательным в работе и лучшим другом в свободное время. Но жили они в Кантоне недолго. Первым уехал обратно в Шанхай «Рамзай», спустя некоторое время, обучив Мишина работе, туда же вернулся и Макс.
Характеризуя этот период работы Зорге, Шериф писал: «Связи Рамзая обширны, но не агентурного характера». Шериф был не доволен характером своих взаимоотношений с Рамзаем кантонского периода. Так, в «Оргдокладе» за май, июнь и июль 1930 г., отправленном в Центр он с обидой писал: «В этом докладе я должен остановиться также на взаимоотношениях с Рамзаем. При отъезде Рамзаю вами была обещана полная независимость от меня в работе. Пока Рамзай работал в Шанхае, все было прекрасно. Мы виделись ежедневно, обсуждали всю работу и делились информацией. После отъезда Рамзая положение изменилось к худшему. Мы не ссоримся, конечно, Рамзай делится со мной при случае всякими организационными новостями, но, основываясь, очевидно, на этой независимости упорно отказывается делиться этой информацией, не считая, конечно, его докладов, которые он сдаёт мне для пересылки, но перед самой отправкой. Между тем, регулярный и частый обмен информацией, необходим как мне, так и ему. Я думаю, вам следовало бы сделать ему соответствующее указание, иначе мне придётся поставить в его городе параллельную работу».
Улановского обижало, что «Рамзай» направлял информацию в Москву, минуя Шанхай. Но, видимо, иначе и быть не могло при прямой радиосвязи Кантона с Центром и отсутствии таковой между Кантоном и Шанхаем. Каких-либо организационных вопросов с Зорге Центр в это время не решал, а Рихард ничего и не запрашивал по этому поводу.
5.6. По улицам Шанхая «бродит» «капитан Пик»
С первых дней перед Улановским стояла задача создания «крыши» на период пребывания в Шанхае. Неосмотрительность в высказываниях на борту теплохода при следовании в Китай привела к тому, что с самого начала пришлось отказаться от роли потенциального продавца оружия. Но, видимо, такая деятельность и не могла прикрывать пребывание «Шерифа» в Шанхае, учитывая столь негативное отношение к ней со стороны английских властей в Китае. Первые же попытки «Шерифом» использовать мандаты и рекомендательные письма, полученные им в Роттердаме и от Шельда Консорциум, были бы пресечены английской полицией.
В качестве фотокорреспондента Улановский безрезультатно обошёл редакции некоторых англо-китайских журналов. Попыток же по обеспечению фотохроникой из Китая фотоагентств в Германии, представителем которых он являлся, «Шериф» не предпринимал. До сих пор не известно, имел ли он, вообще, навыки фотографирования или в тот момент не считал это необходимым. Вот и всё.
Оставалась фирма «Эмерсона» – Гольпера, которая уже служила «крышей» «Джиму». Тем более, что Центр дал на то своё согласие. Гольпер, по словам Улановского, «весьма холодно отнёсся к моему запросу, заявив, что ему нужно две-три недели, чтобы подумать и посоветоваться с братом». Результат переговоров не мог не оказаться положительным, и «Шериф» стал сотрудником фирмы, в которую были вложены деньги Центра. Как бы то ни было, помимо представления прикрытия для руководящих сотрудников резидентуры, братья «Эмерсон» по дороге в Европу для закупки товара, продолжали доставлять в Москву почту шанхайской резидентуры. Через них также обеспечивался перевод денег из Берлина в Шанхай.
Так, 11 января 1930 г. в Шанхай пришла телеграмма: «Эмерсон прибыл и привёз Вашу почту исправности». 29 января в Шанхай поступило сообщение: «1) Отдано распоряжение Берлину перевести от имени приехавшего Эмерсона адрес фирмы для Вас 5000 ам. д. …». 19 марта «Шериф» доносил в Москву: «Числа 24-го посылаю с братом Эмерсона в книге дислокацию, денежный отчёт и китматериалы. Устройте визу». И спустя месяц материал был доставлен в сохранности. 9 мая Шериф телеграфировал в Центр, что он использует, на сей раз, «для посылки материала» Стелу, дочь «Эмерсона».
Посещение Александром Улановским Шанхая и Ханькоу в 1927 г. с делегацией ТОС (Тихоокеанского секретариата профсоюзов), который активно действовал в то время в Китае как орган солидарности моряков и докеров Тихоокеанского бассейна, дало о себе знать в первых же месяцах пребывания «Шерифа» – Улановского в стране. Он, как следовало из его доклада в Центр, совсем уже было приготовился «войти» в немецкое общество, как совершенно случайно на улице столкнулся с немцем-купцом, с которым ехал в 1927 г. во Владивосток из Москвы в одном вагоне. Этот немец не только видел Улановского вместе с генеральным секретарём Профинтерна А. Лозовским, но и слышал его выступление под своим настоящим именем на Тихоокеанской конференции профсоюзов, состоявшейся 19 мая 1927 г. в Ухане. Поэтому от вхождения в немецкое общество пришлось воздержаться.
Но, как вскоре выяснилось, по Шанхаю «бродил» ещё один знакомый Улановского, далеко не последний – «капитан Пик», который должен был помнить его по Ханькоу. Чешский «сапог», по словам самого Улановского, был у него «паршивый», но менять его уже было поздно. На всякий случай у Улановского был на руках «железный», немецкий паспорт, но на другое имя и без китайской визы. Когда Улановский сообщил в Центр о том, что по улицам Шанхая «бродит» «капитан Пик», видимо, встреча с этим человеком, который знал его в 1927 г. по Ханькоу под настоящей фамилией, у него уже состоялась.
Более одиозной и авантюристичной фигуры, чем «капитан Пик», в Китае второй половины 20-х – начала 30-х гг. найти было трудно. Он был известен под десятком фамилий – Кожевников, Хованский, Хованс, Пик, Клюге, Петров и т. д. Е. М. Кожевников, сын астраханского купца, участвовал добровольцем в Первой мировой войне, был взят в плен. Вернувшись в Россию в 1918 г., он поступил в Красную армию, был принят в РКП(б) и направлен на учёбу в школу ГПУ НКВД. Одновременно обучался в одной из московских театральных школ под именем Хованского.
После окончания школы ГПУ Кожевников был направлен для прохождения службы в Туркестан, затем на Украину, в район польско-румынской границы. Одно время был прикомандирован к особой советской миссии в Турции и Афганистане. В 1925–1926 гг. в качестве сотрудника ОГПУ состоял при советской миссии Бородина – Блюхера в Китае. В 1927 г. он какое-то время подвизался в Ханькоу, продолжая поддерживать связь с работниками аппарата советских советников. Однажды он выкрал у М. М. Бородина его дневник и некоторые секретные бумаги и продал их французскому консулу. Позже он объяснял своё предательство тем, что его семья пострадала от большевиков, отец был арестован и сидел в тюрьме, а брат расстрелян.
Затем Кожевников с помощью англичан бежал из Ханькоу в Шанхай, где начал сотрудничать с английской разведкой. Опубликовал серию статей под псевдонимом «Евгений Пик» в газете «Норд Чайна Дэйли Ньюз» («Nord China Daily News»), разоблачавших «подрывную» деятельность сотрудников Коминтерна и военных советников в Китае. Почти одновременно с публикацией его статей полиция Шанхая получила письмо, подписанное инициалами Н. Н., в котором сообщались имена 62 коминтерновских агентов, якобы работавших в Шанхае. Полиция установила, что автором письма был Кожевников.
В августе 1927 г. вышла брошюра Кожевников на английском языке «Китай в когтях красных». В результате за Кожевниковым закрепилась репутация человека, хорошо осведомленного о тайной деятельности Советской России в Китае. Его услугами пользовались в Шанхае как французские, так и английские спецслужбы.
Попутно Кожевников создал себе репутацию незаурядного актёра и режиссёра. Его фигура с головой, прикрытой татарской тюбетейкой, скрывавшей шрам, и лицо с лисьей хитростью в глазах были хорошо знакомы русским театралам.
Встреча с «Пиком» едва не стала роковой для М. Е. Шасса, находившегося в 1926–1927 гг. в Китае в качестве финансового советника уханьского правительства. В июле 1927 г. было принято решение отправить М. М. Бородина на родину из Ханькоу через монгольские степи, минуя ставшим небезопасным Шанхай. Для этого требовались большие средства, которые можно было собрать только в том же Шанхае. Наиболее подходящей фигурой для подобной миссии без долгих колебаний был признан финансовый советник Шасс. Его первая поездка прошла успешно. С тяжёлым чемоданом, наполненным американскими долларами, М. Е. Шасс на английском пароходе благополучно вернулся в Ханькоу. Деньги быстро кончились, и финансового советника (уже после отъезда Бородина) вновь направили за деньгами в Шанхай. Это было достаточно авантюрное задание, поскольку его действия не могли не попасть в поле зрения той или иной полиции.
В Шанхае М. Е. Шасс поселился в пансионе на территории французской концессии. Спустя несколько дней французская полиция произвела в его квартире обыск. Белогвардейская газета «Шанхайская заря» от 9 августа 1927 г. откликнулась на это событие следующей заметкой: «В воскресенье чинами французской полиции был произведён обыск у находящегося проездом в Шанхае советского агента Шасса, проживающего в бординг-хаузе на Рю-Бурже, № 257. Полиция произвела тщательный просмотр всех бумаг, документов и переписки Шасса и, не найдя ничего нелегального, удалилась».
В связи со сложившейся обстановкой Шассу было предписано возвращаться в Советский Союз вместе с другими советниками. Но прежде ему следовало дождаться прибытия жены из Ханькоу. В день прибытия парохода с женой на борту Шасс увидел на пристани «Пика» с представителями английской разведки. Как только пароход ошвартовался, они бросились в каюту жены Шасса и произвели обыск её вещей. Не найдя ничего подозрительного, «Пик» и сопровождающие его полицейские удалились. Когда советский пароход с супругами Шасс на борту готовился к выходу из Шанхая, «Пик» в очередной раз появился в сопровождении английских полицейских и попытался проникнуть на борт, но, получив отпор от советских моряков, оставил эту затею.
Склонность к лицедейству и страсть к наживе толкали Кожевникова на постоянные авантюры. В 1928 г. он совместно с двумя напарниками «взял в оборот» богатого китайца, который собирался открыть казино. Кожевников выдал себя за начальника уголовного отдела шанхайской муниципальной полиции, а одного из своих подельников, Левитского, – за служащего американского генерального консульства. Получив от китайского предпринимателя задаток 15 тыс. долларов, Кожевников сбежал в Мукден. Через год по возвращении в Шанхай он был арестован.
«Пик» обвинялся в вымогательстве денег, а также в подделке американской и английской консульских печатей, документов, подписей и т. д. Сам обвиняемый утверждал, что дело против него «сфабриковано» полицией международного сеттльмента. По его словам, полиция мстила ему за то, что он требовал уплаты вознаграждения в размере 5000 таэлей (около 12 000 руб.) за организацию им по поручению полиции беспорядков на территории международного сеттльмента против существующего режима и национального правительства. «Пик» признался, что именно по заданию разведки он написал свой нашумевший труд под названием «Китай в когтях красных».
В конечном счёте, Пик был осуждён к нескольким месяцам тюремного заключения. Выйдя из тюрьмы, он восстановил связь с иностранными разведками, и работал в интересах нанкинского правительства в качестве вербовщика русских эмигрантов для службы в китайской армии. С тем же Левитским он провернул ещё одну аферу. Они выдали себя за офицеров немецкой армии («Пик» назвался капитаном К. Клюге, а его приятель – майором Левиц) и стали вести переговоры о приобретении контрабандного оружия для китайского правительства на сумму около двух миллионов долларов. В эту аферу оказались втянутыми несколько человек, в том числе богатый китайский коммерсант, который должен был финансировать сделку (Кожевников уже вытянул из него 70 тыс. американских долларов). Однако мошенников изобличили, и «капитан Пик» вновь был арестован.
И вот с этим человеком Улановский, чех Киршнер по паспорту, встретился на улицах Шанхая. Такая встреча не могла сулить ничего хорошего.
17 февраля 1930 г. Шериф доложил в Москву: «Начал организацию сети. Имею вербовщика, назовём „Кур“, он же будет давать о белых. Дайте точную смету. Сообщите день отъезда жены и больше пока не посылайте».
Месячная смета Шанхайской резидентуры была определена в 2000 ам. долларов. Жена Улановского – «Шарлотта» (Надежда Марковна Улановская) должна была выехать в Шанхай в конце февраля. В последующем на неё возложили обязанности связника и курьера.
А вот, что из себя представлял вербовщик «Кур», настоящее имя которого было Рафаил (Фоля) Курган[302]. «Недели через три после моего приезда, – писал в 10-х числах апреля 1930 г. Улановский, – я случайно на улице встретил старого своего знакомого. Он бывший член ВКП с 17-го по 24 г., бывший член подпольного Крымревкома, работал со мной в Крымподполье и в партизанской армии. Занимал впоследствии ответственные должности, проигрался, растратил казённые деньги и очутился в Китае. В отличие от многих других, он не занялся тут „разоблачениями“, хотя в своё время работал и у нас и у соседей. Я встречал его и в 27 г. здесь же и при отъезде передал его нашим. Парень он ловкий и энергичный и, главное, грамотный. От дальнейших встреч всё равно уйти невозможно было бы, и я взял его в работу. Об этом я нисколько не жалею. У Кура большой круг нужных нам знакомых. Это он подбирает нам китсеть … Кур имеет опыт в нашей работе. Он работал у нас и встречал его на Западе (в Берлине. – Авт.), кроме того, он уже в прошлом году работал у нас же в Харбине».
Как-то уж слишком много случайных встреч, хотя если учесть, что вся жизнь разведчиков проходила на территории международного сеттльмента и французской концессии, то рано или поздно они должны были друг с другом встретиться.
Совершенно иная тональность звучит в Отчёте «Шерифа» от 11 октября 1930 г.: «Положение на этот раз получилось такое, что я оказался проваленным этой встречей раньше, чем я начал работать. Уехать домой после всех совершённых расходов на поездку и разгар организации рации, я считал совершенно невозможным. Вот почему, я, подумав, решил использовать Кура для работы. Я знал его, как вполне грамотного политически человека и собирался использовать его при разборе легальных материалов по экономике Китая, например, по вопросам борьбы империалистов на китайском рынке. Но в ходе работы, убедившись, что у Кура имеется масса полезных знакомств и связей и, поговорив с самим Куром, я решил поручить ему привлечь для начала Моравского».
Таким образом, Улановский задним числом сознавал, что был провален первой встречей с «Куром», но предпочёл привлечь его к работе. Центр, со своей стороны, получив первый отчёт «Шерифа», не запретил работу со «старым знакомым».
Итак, свою деятельность вербовщика «Кур» по поручению Улановского начал с привлечения к сотрудничеству Моравского. IV Управление принципиально не возражало против использования последнего, «но без явки для вербовщика и связи Харбином». При этом Москва предупредила особенно не увлекаться последним и запросила сведения о нём. Вот что сообщал Улановский 22 марта 1930 г.: «Даю сведения о Моравском: член [правительства] Сибири, председатель областников, личный друг многих руководителей Минсейто; я сам видел рекомендательные письма к членам национального правительства. Снимок одного письма сделан мною, высылаю 25-го. Немецкие инструктора хотят использовать его для антисоветских планов. Представители Ван Цзинвэя ищут с ним связи. Имеет возможность и желание работать для нас вплоть до открытого выступления, если нужно.
Условия: свободный приезд в СССР в случае провала, 1000 мекс. долларов в месяц. Для нас очень дорого. В ожидании Вашего ответа использую частично».
Минсэйто (япон. – Партия народного управления) – буржуазно-помещичья партия Японии, тесно связанная с крупным финансовым капиталом, в частности с крупнейшим японским концерном Мицубиси, существовала с 1 июня 1927 г. по 15 августа 1940 года.
Через два дня пришёл ответ, составленный по резолюции Берзина:
«Нашему мнению Моравский – японский агент. Не возражаем против его использования, но учитывайте что он двойник. Приезд СССР можно гарантировать, плата – не больше 300 мекс. (мексиканских долларов. – Авт.)».
Но уже 22 февраля Улановский сообщал, что «Зав. японской разведки Монабе даёт копии своей информации. Плата 500 иен в месяц, решил взять на пробу 1 месяц». Японец был «дан вербовщику Моравским». Вербовщиком, естественно, являлся Кур. Так же усилиями Моравского и «Кура» были взяты «на пробу по полсотни мексов» два китайца – «один в Нанкине Адмюане, другой – Шанхае, в Гоминьдане».
Уже через месяц Улановский принял решение «отшить» японца. Во-первых, в силу того, что последний «запросил громадную сумму – 500 иен (равняется 716 мексов) в месяц», во-вторых, «обеспеченный жалованием, он более ценные документы придерживал». «Если бы у нас тут было диппредставительство, ведущее нормальную дипработу, – рассуждал Улановский, – его информация была бы очень ценна, так как она на три-четыре дня опережает прессу. В настоящих же условиях он нам бесполезен».
26 июня 1930 г. Улановский принял оценку Центра и написал в телеграмме: «Моравского отшил в связи с попыткой работать двойником против нас».
«Кур» убеждал «Шерифа», что «надеется хорошей работой, если не загладить свою вину и вернуться домой, то, по крайней мере, обеспечить себе длительную работу за границей». «Куром» был привлечён к работе «Чанг» – «сын содержателя первоклассного игорного клуба». «Это был человек с солидным общественным положением, сын богатого купца, имевший родственные связи среди нанкинских чиновников». При помощи этих связей «Чангу» нетрудно было найти доступ к людям, владевшим информацией. Так, «Чанг» «подобрал» двух осведомителей в Шанхае и Нанкине и «нашёл» технического секретаря исполнительного Юаня в Нанкине «для постоянной работы». Это совпало по времени с декларацией Янь Сишаня против Чан Кайши, и положение национального правительства многими чиновниками расценивалось как очень критическое. Момент для вербовки был самый подходящий.
20 апреля 1930 г. Улановский докладывал из Шанхая: «Техсекретарь исполнительного Юаня в Нанкине предлагает: годовые ведомости всех китарсеналов за 1928 год, фотографии ведомостей 6-ти арсеналов за январь, февраль 1930 года; фотографии всех ведомостей за 1929 год, папки всех исполненных заказов, фотографии действующих договоров на вооружение с инофирмами, фотографии инспекторских докладов о состоянии вооружения, всего 11-ти дивизий. Также наличный материал об образцовой дивизии. Требует единовременно 5, можно взять за 3 тысячи мексов. За дальнейшую работу и выполнение наших заказов месячный оклад в сумме 250 мексов. Рекомендую согласиться. Согласие срочите. Обещаю уложиться в пределах годовой сметы, имею возможность получения любых документов за отдельную плату».
«Это серьёзнее, чем сообщения о Моравском», – прокомментировал Центр предложение шанхайского резидента и дал согласие на выдвинутые условия.
Столь высокая сумма за документы, по словам «Шерифа», рассматривалась вновь приобретённым агентом, как обеспечение на случай провала. Безусловно, получение документов от «секретаря» и его последующее сотрудничество с разведкой явилось бы крупным успехом.
Однако 12 июня 1930 года из Шанхая поступила тревожная депеша:
«Сообщаю о крупной неудаче. Три недели назад вербовщик Кур, получив деньги для оплаты и получения материалов, скрылся. Погибло свыше тысячи амдолларов. Связь с китсетью всё ещё не восстановлена».
О том, что произошло три недели назад рассказал Улановский, уже в конце 1930 года.
«Секретаря я ожидал числа 22-го мая. Кур явился ко мне 20-го мая и. сообщив, что секретарь приезжает 21-го, просил приготовить деньги. Вечером 21-го снова явился, сообщил, что секретарь приехал с документами, что ему срочно необходимо вернуться в Нанкин и предложил сейчас же принести документы, если деньги при мне. Тут я совершил величайшую ошибку, выдав ему 2.500 мексов для оплаты документов. Объяснением, если не извинением этому может служить нервное напряжение ожидания важнейших, по моему, документов в продолжении трёх недель. Кур ушёл и не вернулся. Как я потом узнал, он уехал в Тяньзин, но с дороги вернулся обратно. Вызвав на свидание Шарлоту, он ей рассказал историю, которую я сейчас считаю совершенно вымышленной, о предательстве Моравского и о необходимости, якобы, для него уехать, чтобы не быть вынужденным стать невольным предателем в случае ареста».
В ожидании документов «Кур», по предположению Улановского, «видимо, успел вновь предаться карточной игре, проиграться и, как это среди белых принято в Шанхае, выдать вексель на крупную сумму денег».
Под угрозой провала оказалась вся китайская «сеть», созданная при участии «Кура». Во все подробности отношений последнего с «Шерифом» была посвящена и жена «Кура», они оба знали фамилию, под которой проживал Улановский и его жена, Шарлота, в Шанхае, а также их адрес жительства.
«Кур», истратив деньги, вновь дал о себе знать. «Шериф» не избегал встреч с ним, так как всё ещё надеялся получить документы секретаря. «Кур» продолжал кормить обещаниями, а Улановскому хотелось, очень хотелось, верить в эти обещания.
И в этой ситуации он предпринимает героическую попытку создать в короткие сроки новую агентурную сеть. Прежде всего, он делает ставку на корейца «Ветлина» – «Вили», прибывшего в Шанхай во второй половине февраля, на легализацию которого было выделено 500 долларов США.
На первых порах Улановский с учётом знания «Вили» китайского языка использовал его для обработки китайской прессы и документов. В дальнейшем Шериф планировал «загрузить» его «полностью для возможных поездок и связи с источниками партизан[ского] движения». А пока первые три-четыре месяца он только и делал, что переводил Улановсому содержание китайских газет.
В ожидании провала «Шериф» решил использовать «Вили» в качестве вербовщика. И он «оказался очень толковым и энергичным работником». В короткие сроки «Вили» удалось завербовать «Цзяна», бывшего коммуниста, работавшего «с т.т. Елком и Оскаром в Ханькоу» и потерявшим с ними связь в 1927 г. Не исключалось, что от услуг Цзяна в то время отказались. К моменту встречи с Вили он работал в шанхайском представительстве гуансийцев. Цзян, бывший курсант в Вампу, был связан со своими однокашниками в Нанкине. И от них начала поступать информация и документальные материалы в Шанхай. Никто из бывших однокашников не знал, кому предназначается эта информация, они полагали, что помогают гуансийцам, левым и т. д. Прочных и постоянных связей в Нанкине за короткий период установить не удалось, но, тем не менее, в Нанкин регулярно посылали за материалом. Таким образом, якобы для гуансийцев «была получена схема организации и вооружения первой образцовой, приказы по ней, материалы о военных школах и пр.». В целом, через «Цзяна», как считал «Шериф», удалось привлечь к сотрудничеству три человека в Шанхае и два в Нанкине.
В это же время Улановский съездил в Ханькоу и восстановил связь с «Чэнем», работавшим ранее с Даниленко. На сей раз, «Шериф» признал, что «Чэнь очень опытный и полезный работник, которого мы использовали только процентов на 10–15, так как в Ханькоу у нас никого кроме Чэня нет, и некому обрабатывать доставляемый им материал, и за отсутствием надёжной связи нельзя передавать более секретной и срочной информации». При установке рации в Ханькоу, ценность «Чэня», по мнению «Шерифа», должна была возрасти ещё больше.
От старой резидентуры он принял, кроме радистов Макса Клаузена, Константина Мишина и «японского товарища» Кито Гинити, которому Центром был присвоен такой же псевдоним, как и работавшему долгое время китайскому агенту, – «Жорж». Его Улановский использовал в незначительной мере, поручая ему только составлять сводки из японской прессы.
Потенциально Кито, по оценке Улановского, представлял большую ценность «для нашей работы в Шанхае». Он был легализован служащим японской транспортной конторы. Благодаря хорошему знанию английского языка и общей интеллигентности японский «Жорж» быстро продвигался по службе. Не желая без нужды проваливать его, даже в столь форс-мажорных обстоятельствах, Улановский всячески его берёг, рассчитывая, что в дальнейшем, по мере повышения его по службе, Кито Гинити будет оказывать разведке более ценные услуги.
С трудом налаженная агентурная сеть в Нанкине и Шанхае была вскоре провалена: один из осведомителей, арестованный, правда, по другому делу, был расстрелян в Нанкине, а троих пришлось спешно отправить в деревню, выдав им по 50 мексиканских долларов на дорогу.
10 июля Улановский сообщил в Центр, что имеет на руках подробную схему организации и вооружения образцовой дивизии, задача на добывание которой была поставлена Центром, и вышлет её с курьером «Шарлоттой» с первым пароходом. Сообщил Улановским и о том, что сегодня-завтра ждёт «все материалы секретаря»: он всё ещё надеялся их получить. Однако уже через несколько дней убедился в тщетности своих надежд.
Не дождавшись материалов «секретаря», Улановский отправил с курьером в Харбин схему организации и вооружения образцовой дивизии, составленную одним из командиров; два доклада на китайском языке о реоорганизационистах и приказы по образцовой дивизии. Эти материалы Улановский отправил «в открытую», так как выяснилось, что от влажной шанхайской жары эмульсия на плёнках сползает, и фотографировать текст не представляется возможным.
В письме, прилагавшемся к материалам, Улановский писал, что другие дела его поправились: созданы новые и восстановлена часть старых связей. Потери, понесённые от жульничества «Кура», он покрывает экономией.
Москва, как ни странно, весьма сдержанно отнеслась к происшедшему в Шанхае. В письме от 3 августа, адресованном Улановскому, отмечалось, в частности, что все последние неудачи объясняются исключительно неопытностью «Шерифа» в агентурной работе и чрезмерной доверчивостью к вербуемым агентам. Поэтому в будущем резиденту предлагалось подходить к людям на Дальнем Востоке, «где всяких шарлатанов хоть отбавляй», осмотрительнее. Не рекомендовалось сразу принимать таких предложений, которые вызывают естественную подозрительность и настороженность.
Центр справедливо замечал, что он всё время указывал Улановскому на опасность увлечения белогвардейскими эмигрантами, которые работали у японцев или у англичан. Моравский оказался именно из таких типов, а «Кур» превзошёл даже и его. Настоятельно рекомендовалось брать курс в первую очередь на китайцев и немцев и воздерживаться от установления связи с «белыми».
В письме отмечалось также, что требуется «исчерпывающая и своевременная информация» о событиях в Центральном Китае. В этой связи предлагалось принять все меры к тому, чтобы в Центр направлялись трёхдневные сводки и внесрочные донесения обо всех важных событиях. Кроме того, предписывалось каждые три-четыре недели посылать материал с курьером к «Косте» – харбинскому нелегальному резиденту Леониду Анулову.
Письмо из Москвы пришло в Шанхай, когда события приняли неожиданный оборот. 16 июля Улановский сообщил в Москву, что «Кур» шантажирует и грозит выдать его и «Шарлотту». «Рамзай и Зеппель также провалены отчасти», – докладывал он без каких-либо на этот счёт комментариев. Работать, по мнению Улановского, было пока можно, но следовало подготовить замену.
На одном из свиданий «Кур» заявил, что документов через «секретаря» он достать не может (видимо, таких документов или самого «секретаря» не существовало в действительности) и что ему необходимо уехать. В связи с этим он потребовал выдать ему 1200 долларов США на проезд в Южную Америку. В противном случае он пригрозил, что выдаст «Шерифа» с его женой «Шарлоттой» полиции.
В течение месяца, последовавшего за отказом Улановского, «Кур» вызывал несколько раз на свидание «Шарлоту», истерически угрожал самоубийством в доме «Шерифа», предательством, убийством и прочим.
Отказавшись финансировать поездку в Южную Америку, Улановский предпринял попытку отправить «Кура» с женой в Харбин. Как и следовало ожидать, «Кур» взял деньги на билеты (300 мекс. долларов) и никуда не уехал.
5.7. «Шерифу»: «Выехать немедленно к нам» (Центр – Улановскому)
Неизбежность провала в Шанхае была очевидна. И в этот критический момент на сцене появился «капитан Пик». Тот самый «Пик» – Кожевников.
Телеграмма из Шанхая от 21 августа 1930 г. сообщала: «Кур выдал. Дело в руках Пика. Он меня знает по Ханькоу. Пик уже приходил к нам домой. Продолжать работу нельзя. Неизбежен общий провал. Необходимые первые меры принял. Срочите указания».
«Пик» не счёл нужным скрывать, что он является сотрудником китайской контрразведки (Бюро общественной безопасности), «одновременно числясь и во французской разведке». Он объявил, что «Кур», якобы, арестован за подделку векселя и что его выпустят только в том случае, если «Шериф» оплатит этот вексель. И тогда все образуется, «и даже он, Пик, сам согласен на нас работать». «Пика» Улановский выставил за дверь, но остаться после этого работать в Шанхае, означало бы неизбежный провал всей резидентуры.
23-го августа «Шериф» подгонял Центр: «Поторопитесь с указанием кому сдать дела. Предлагаю пока Рамзая. За Шарлотой слежка, постараюсь сплавить. Провалены пока только я и Шарлота. Остальные обеспечены деньгами и будут продолжать работу».
Улановский забыл, что он предупреждал Центр, что «Рамзай и Зепель также провалены отчасти». В чем заключалась суть предупреждения «провалены отчасти» «Шериф» в последующем так и не объяснил, а дальнейший ход событий показал, что Зорге и Клаузен никак не были затронуты провалом.
Несколько месяцев спустя Улановский пояснял, с чем было связано его требование о скором отзыве: «Пик знает лично меня по 1927 г., когда я приезжал туда с делегацией ТОС. Номера наших с Шарлотой паспортов зарегистрированы в китайской полиции. Установить, что паспорта фальшивые чрезвычайно просто. Выдача нас китвластям поэтому была обеспечена. Как мы потом при последующих посещениях Кура узнали, они имели ввиду связать нас с занятием Чанши Красной армией. В этом случае наши фальшивые паспорта и то обстоятельство, что я незадолго до занятия Чанши ездил в Ханькоу, дало бы им возможность раздуть громкое дело о „руке Москвы“ в захвате Чанши. Работа при таких условиях стала явно невозможной».
23 августа Центр отреагировал на сообщения Улановского: «Если Кур не знал по имени и адресу Рамзая, оставьте его своим заместителем, а сами с женой выезжайте на его место Кантон, до приезда нового работника. Если находите это невозможным, выезжайте немедленно нам. Незатронутые связи передайте Рамзаю».
Улановский посчитал, что ехать в Кантон не безопасно, и принял решение, не теряя времени, выбираться из Шанхая. «Работать мне сейчас в Кантоне невозможно. Постараемся выбраться завтра из Шанхая через Гонконг и Японию домой. Связи передал. Рамзая встречу в Гонконге. Неизбежен перерыв связи с Вами до его приезда. Рамзай будет работать по своему шифру». – Телеграфировал 26 августа «Шериф».
Перед отъездом из Шанхая Улановскому с женой пришлось перейти на явочную квартиру, что и помогло беспрепятственно выбраться из города. Такая квартира существовала у резидентуры с самого начала работы, но после «ухода Кура», её сменили и перенесли «в другой отдалённый район». Открытым для резидента с женой остался только путь через Гонконг на Европу, им они и воспользовались, отплыв из Гонконга 31 августа 1930 года.
Одновременно Улановский запросил указаний, сохранять ли ему рацию в Кантоне или ликвидировать. Центр принял решение станцию сохранить.
Что же касается «Пика», то тот так и не ушёл со сцены. Следующим громким его делом стали вымогательство и шантаж. Теперь он связался с неким Израелевичем, проходившим под фамилией Бомонт и выдававшим себя за бельгийца. Дело касалось американки, содержательницы публичного дома, и её девицы, русской, Ани Залевской. Последняя вчинила своей хозяйке иск на 18 тыс. долларов, которые она после получения должна была поделить с Бомонтом. «Капитан Пик», на каком-то ему одному известном основании, потребовал себе часть из этих ещё неполученных денег. На отказ Бомонта отдать деньги Кожевников пригрозил передать на него компрометирующие материалы прокурору американского консульского суда, что вскоре и сделал. Однако делу не был дан ход, так как Бомонт не являлся американским гражданином.
По слухам, Кожевников шантажировал также члена американского консульского суда, обвиняя его в гомосексуальных связях, что привело последнего к самоубийству. Теперь перед «капитаном Пиком» открылась новая область для шантажа – он открыто заговорил, что готовит к печати книгу с разоблачениями частной жизни многих видных и состоятельных жителей города, включая членов шанхайского муниципального совета и других административных учреждений. Более того, Кожевников расширил круг разведок, которым предоставлял свои услуги. Это были шанхайский отдел гестапо и японское Военно-морское бюро (военно-морская разведка) в Шанхае.
Кожевников дружил с другой примечательной личностью, именовавшей себя принцессой Сумейр и заявлявшей, что приходится дочерью индийского магараджи из Патальи. Эта молодая женщина никак не соответствовала традиционному представлению о красоте, но привлекала всеобщее внимание своей экстравагантностью, необычностью нарядов, загадочностью и скандальным образом жизни. Она также работала на японцев.
Летом 1941 г. в Шанхае появилась брошюра на русском языке, озаглавленная «Кто Вы, Евгений Хованс?», изобличавшая главного героя как бывшего чекиста и советского агента-провокатора. Через два месяца автор этой брошюры некий Мамонтов-Рябченко был смертельно ранен. Однако перед смертью он успел указать на Кожевникова как на организатора покушения. «Капитан Пик» был признан виновным и осуждён к 15 годам тюремного заключения.
После вступления японцев во Вторую мировую войну, японцы освободили Кожевникова и снова взяли его к себе на службу. Кожевников приготовил для японской военно-морской разведки списки иностранцев, которых он считал врагами Японии или связанными с иностранными спецслужбами и поэтому опасными и подлежавшими заключению в концентрационный лагерь.
Перед самым окончанием войны Кожевников бежал из Шанхая в Японию. Пароход, на котором он плыл, подорвался на мине. Кожевников со сломанной ногой был подобран и доставлен в Японию. Там под именем немецкого гражданина К. Клюге (эту фамилию он уже использовал при своих авантюрах) он попал в госпиталь в Киото, где пролежал несколько месяцев. С прибытием американских оккупационных войск на японские острова «капитан Пик» был арестован и препровождён в тюрьму для преступников войны Сугамо в Токио. После нескольких месяцев расследования его деятельности Кожевников был освобождён американскими властями, не нашедшими в его деятельности ничего, что могло бы нанести ущерб интересам США. Или, что вероятнее всего, очередной раз стал агентом очередной разведки, на сей раз американской. Не исключено, что таковым он и являлся ещё с шанхайских времён.
Находясь уже в Москве, Улановский в «Организационном отчёте о работе в Китае» от 11 октября 1930 г., а также в отдельном документе, озаглавленном «Условия работы в Китае», «Шериф» подвёл итог своему девятимесячному пребыванию в Шанхае и на основании полученного опыта дал ряд выводов и «внёс ряд практических предложений по работе».
Первый и основной вывод: «На моей работе очень невыгодно отразилась спешность моей отправки и моя неподготовленность». «О китайской обстановке, – отмечал Улановский, – я до своего отъезда знал только то немногое, что помнил со времени своего краткого пребывания в 1927 г. и то, что вычитал из газет и случайных журнальных статей. У меня совершенно не было военной подготовки, я плохо разбирался даже в элементарной военной терминологии, что сильно отразилось при работе хотя [бы] при оценке материалов. Я ничего не знал о рации, и мне приходилось всецело полагаться во всех вопросах снабжения и расположения станции на своих радистов. В дальнейшем работников необходимо подготовлять до посылки их на работу».
Признавая, необходимость развёртывания работы на юге Китая, Улановский отмечал, что «организация рации в Кантоне до обеспечения Кантона работником, явилась преждевременной, т. к. уход Рамзая из Шанхая, ослабил нашу работу». Этот город не являлся, по мнению Улановского, центром интриг южно-китайских группировок. Напротив, Гонконг, обеспечивавший безопасность оппозиционных организаций и банковских вкладов борющихся групп, являлся центром всех политических комбинаций, в том числе, английских на юге Китая. Не в Кантоне, а Гонконге, поэтому, считал Улановский, «необходимо ставить нашу работу». К тому же, и легализация агентурных работников в Гонконге была несравненно легче, чем в Кантоне. При этом Улановский оговаривал, что рацию в Гонконге поставить будет невозможно, но её очень легко установить в Макао – всего четыре часа езды от Гонконга.
Работа в Китае, отмечал «Шериф», касаясь информационной работы, знает трудности, неизвестные в других странах: «Задача резидента не сводится, конечно, только к тому, чтобы получить какой-либо документ, запечатать его в конверт и направить в Центр. Резидент, не разбирающийся сам в военно-политической обстановке, не сможет, прежде всего, разобраться в груде предлагаемых ему материалов и выбрать из кучи мусора и подделок, нужный, ценный документ. Для того чтобы хотя бы оценить полученный материал, необходимо его прочесть. Незнание китайского языка, при отсутствии грамотного переводчика, является поэтому крупнейшим препятствием в работе. Я полагаю, что, посылая резидента на работу в Китай, необходимо обеспечить его хорошим переводчиком, грамотным политически и подготовленным в вопросах военных. Бесполезно держать человека как бы в должности почтальона для пересылки получаемого материала и требовать от него».
Трудности и очень большие, указывал Улановский, возникают при подборе вербовщиков. Задача удачной вербовки среди китайцев, отмечал он, сводится к тому, чтобы найти хорошего вербовщика или вербовщиков, китайцев же, которые вели бы работу от своего имени или от имени какой-нибудь китайской политической группировки. «Иностранцы сейчас не являются единственными покупателями информации. – Утверждал Улановский. – Напротив, Нанкин и, в особенности, Шанхай буквально кишат агентами Яня [Янь Сишаня], Фэна [Фэн Юйсяна], гуансийцев, Ван Цзинвэя и пр. Агенты эти, китайцы, часто связаны личной дружбой со многими старыми чиновниками по совместной службе в старом пекинском правительстве. Наконец, землячество – крупная сила в Китае, а среди крупных нанкинских чиновников много уроженцев Гуанси и северян, которые охотно работают со своими земляками».
Высказал «Шериф» и свои соображения по поводу организации «регулярной и надёжной связи» между работниками резидентуры, работавшими в разных городах. «В условиях обострившейся гражданской войны и генеральской драки», обычная почта не являлась надёжной. Улановский упомянул о том, что в начале он попытался пользоваться при переписке с Ханькоу симпатическими чернилами. Однако, вскоре убедился в том, что этот способ имел «крупные неудобства». Так, он получал из Ханькоу от осведомителя («Чэна») еженедельно подробные доклады на шести-восьми «густо напечатанных» страницах. Писать такие доклады от руки «невидимыми» чернилами, да ещё на тонкой бумаге, не представлялось возможным. Письмо такого же объёма на толстой бумаге не вошло бы ни в какой конверт. Само по себе получение информации, даже сугубо военной, в Китае в случае провала, указывал Улановский, не могло иметь серьёзных последствий для адресата, если он европеец. То же письмо, написанное симпатическими чернилами, если оно почему-либо вызовет сомнения и его положат под кварцевую лампу, послужит серьёзной уликой и может «скверно отразиться на последующей работе». Переписка от руки, вообще, неудобна, так как сличением почерков можно добраться до автора письма и, если он китаец, ему грозит неизбежная расправа. По уговору с «Шерифом» «Чен» всегда начинал каждое своё письмо следующей фразой: «Дорогой сэр, согласно нашего уговора, посылаю вам статью для германской прессы». В начале статьи шли патриотические рассуждения о неизбежной победе национального правительства и пр., а только далее – уже информационные сведения, «конечно, вперемежку с патриотическими замечаниями». «Чен» посылал свою корреспонденцию в Шанхай «воздушной» почтой. Письма эти иногда получались на другой день после отправки из Ханькоу, а иногда задерживались на три-четыре дня, очевидно, для просмотра, но никогда не пропадали. Способ этот, признавал Улановский, конечно, очень не совершенный. Наряду с полезной информацией приходилось писать и читать массу всякой трухи. Оценка даваемой информации, естественно, получалась путанной. Другого же пути, однако, установить не успели.
Но такие пути существовали, утверждал «Шериф»: пароходы в Ханькоу и Кантон «ходили» часто. При наличии связей среди команд, работавших на этих линиях, нетрудно было установить регулярную и сравнительно надёжную связь. Улановскому это сделать не удалось – не хватило времени в связи с провалом. Хорошим способом связи, по его мнению, являлась пересылка негативов писем, предварительно снятых лейкой. Негатив можно было незаметно вклеить в переплет книги. Этим способом шанхайская резидентура пользовалась при пересылке материалов в Центр. Применить же его внутри Китая для связи с Рамзаем «не успели по причинам чисто случайного технического характера, главным образом, из-за неумения работать с Лейкой в условиях шанхайской летней жары, когда снимки на плёнках расползались». Перед отъездом из Китай Улановский начал налаживать связь с моряками иностранных судов, приходящих в Шанхай. Этот способ связи, а также пересылка негативов, отмечал он, заслуживал внимания.
В части организации встреч с агентурой в Шанхае, «Шериф» на основании приобретённого опыта работы затруднился предложить какие-нибудь «твёрдые правила, где и как встречаться работникам между собою». Все зависело, по его словам, «от того, кто и с кем и когда встречается». В момент полного провала и слежки за явочной квартирой Улановский счёл удобным проводить встречи в публичной купальне. При ежедневном посещении купальни, указывал он, естественно, заводятся «поверхностные» знакомства. Разобраться, кто является случайным знакомым и кто агентом, на основании разговоров при купальне не представлялось возможным. При встречах европейцев между собой в кафе и ресторанах, если речь идёт о краткой беседе, лучше всего, считал «Шериф», выбирать полуденный перерыв и 5-ти часовой чай /файф о клок/. Для встречи с китайцем или японцем рекомендовалось выбирать подходящий район, где такие встречи не вызовут удивления. Так, встречи с японским агентом проводила Шарлотта, соответственным образом одетая. Они обычно встречались в кино или в парке, не привлекая ничьего внимания.
Остановился Улановский и на вопросах положения иностранцев в Китае, оговорив при этом, что «условия работы в Шанхае – величина не постоянная». К моменту приезда «Шерифа» в Китай в январе 1930 г., иностранцы, «кроме русских, конечно», пользовались различными привилегиями, делавшими почти невозможным контроль за ними китайской контрразведки. Сотрудничество полиций сеттльмента и концессии с китайскими властями уже было на лицо, но это сотрудничество не распространялось на иностранцев и сводилось к совместной охоте за китайскими коммунистами. Иностранцы свободно разъезжали из города в город, задавали какие им угодно вопросы и провозили всё, что им угодно. Улановский не знал случаев обыска европейцев, «опять таки, не считая русских».
Не обошёл вниманием Улановский и вопрос легализации или, как он назвал «маскировки». К области «маскировки» он счёл нужным отнести «не только приобретение хорошего паспорта, но и обеспечение настоящим и правдоподобным занятием».
Прежде всего, о паспорте. Для проезда в Шанхай и для проживания в нём в описываемый период не нужно было ни паспорта, ни визы, утверждал Улановский. Вопрос о паспорте возникал только при отъезде, и, главным образом, при поездке в Дайрен, Харбин и на КВЖД. За время пребывания Улановского в Шанхае и при поездке в Ханькоу никто не требовал от него паспорта.
Приезжавшим по настоящим паспортам нужно было обязательно являться для регистрации к консулу, если таковой имелся. Подданные стран, не имевших своих консулов, обязаны были регистрироваться в китайской полиции. Эта регистрация была необходима для получения выездной визы. «Шериф» зарегистрировался, но с учётом приобретённого опыта, «другим бы этого не советовал». Лучше уплатить при отъезде небольшой штраф, считал Улановский, «чем иметь копию своего паспорта и номер его, в особенности, если паспорт фальшивый, в полиции». В этой ситуации возможны были всякие сюрпризы, когда полиция, что-то заподозрив, «без вашего ведома наводит справки на месте выдачи паспорта и явится прямо с готовым приказом об аресте». Поэтому Улановский считал, что следует «перейти на настоящие паспорта». При наличии свидетельства о рождении и прописке, получение паспортов во многих странах, например в Германии, являлся очень не сложной формальностью. Таким образом, «Шериф» получил паспорт в Гамбурге и ещё раньше в Эстонии.
Важен был также подбор национальности направляемого в Шанхай разведчика. Европейцы везде на Востоке жили обособленно от туземного населения. В таких мировых центрах, как Шанхай, Гонконг и пр. в виду большого числа европейцев, они разбивались по национальным группам или клубам, причём, «мелкая сошка, всевозможные служащие, чиновники и работники христианских миссий помельче», строго придерживались своих национальных клубов. «Люди побогаче и с общественным положением» входили в закрытые клубы или создавали, как в Шанхае, особые объединения с высокими вступительными и постоянными взносами. Вне клубов были только русские белогвардейцы. Таким образом, без преувеличения можно было сказать, что все иностранцы одной национальности и приблизительно одного общественного положения знали друг друга и легко могли найти общих знакомых. «Хорошо поставленный работник, общественное положение которого не вызывает вопросов, – утверждал Улановский, – может собрать массу нужного материала, не прибегая даже к осведомителю. В клубе можно найти дорогу к ценным источникам».
Вопрос о паспорте был «тесно связан с вопросом о „крыше“, т. е. о роде занятий». «Дело не в том, чтобы убедить постового полицейского, что вы чем-то занимаетесь. – указывал Улановский. – В этом большой нужды нет, но „крыша“ необходима для работы, для обеспечения твёрдого общественного положения. Вопрос не может быть разрешён бумажкой от какой-нибудь фирмы. Такая бумажка, конечно, пригодится на случай провала, но для работы нужно нечто большое».
Как устраивать себе «крышу», – задавался вопросом «Шериф», приобретший в этой области отрицательный опыт. И здесь же признавал, что «выработать общее всем нашим работникам занятие или единообразный способ легализации невозможно». Вместе с тем, он предлагал учитывать следующие обстоятельства. В Шанхае имелся ряд крупных европейских и американских фирм, служащие которых прекрасно знали друг друга и «ссылаться на службу, например, на водопроводе, телефонной компании, электрической станции, у Карловица и т. п. и в других крупных фирмах», не рекомендовалось. Точно также, не следовало называть себя корреспондентом, журналистом и пр. и даже, если у вас имелось соответствующее удостоверение. Вся эта публика также хорошо знала друг друга.
Выходом из положения могло явиться представительство от фирмы – европейской или американской. Получать такие представительства, считал Улановский, очень легко. Русские белогвардейцы даже создали себе недурной заработок на подобных представительствах. Наняв на «60–70 мексов» контору, они рассылали предложения взять на себя представительство десяткам фирмам, европейским и американским, по адресам, взятым из журнальных реклам. В ответ они часто получали не только представительство, но одновременно и образцы товаров. Продажей этих образцов и жило большинство белых.
«Нашим работникам лучше всего, по-моему, начать заботу об устройстве „крыши“ ещё в Европе. На помещение в газетах объявления о том, что я еду на Восток, я получил десятки предложений от различных фирм. Чтобы обеспечить лучший сбыт своих товаров, фирма, если вы произведёте на неё благоприятное впечатление, не только поручит вам продажу её товаров, но и снабдит вас рекомендательными письмами по своим связям на месте». – Описывал свою попытку легализации «Шериф». – «Если основательно подготовиться и использовать знакомства в Европе, если таковые имеются, можно добиться содействия и рекомендации для получения службы в каком-нибудь шанхайском отделении крупной европейской фирмы».
Однако паспорт и «крыша», по словам «Шерифа», далеко не исчерпывали задачу маскировки: «Смешно подумать, от каких мелочей зависит положение работника. Я совершенно серьёзно включил бы в план подготовки каждого едущего на работу товарища обязательное знание некоторых общераспространённых видов спорта, например, теннис и гольф и, прежде всего, танцы, в особенности, для женщин. Без преувеличения можно сказать, что умение играть в теннис, в бридж и умение танцевать, так же необходимо, как и обладание хорошим паспортом. Всё это я испытал на собственном опыте. Разговоры о политике и даже о коммерческих делах не приняты среди мало знакомых людей, неизбежным вступлением в любую беседу при завязывании знакомств, являются разговоры о спорте и спортивные новости. Всё это очень важно, так как научиться этому на месте трудно. Взрослый „джентльмен“, учащийся танцевать или играть в теннис или в бридж, чрезвычайно странное явление».
Остановился Улановскй и на деятельности иностранных разведок в Шанхае. На территории сеттльмента и концессии иностранные разведки действовали почти легально. Предосудительным являлась только работа для СССР. Работа для других стран велась «очень широко и открыто». В Шанхае, помимо иностранных консульств, имелись ещё многочисленные частные бюро информации, торговавшие «материалом на вольный рынок». Центрами торговли информационными материалами являлись, кроме того, редакции газет, особенно японских. Сдельной продажей различных документов, большей частью фальшивых, занимались русские белогвардейцы. Ближе всех «Шерифу» удалось подойти к японской контрразведке. Она, как выяснил Улановский, была «поставлена очень широко», причём, японцы интересовались «не только всякого рода сенсациями, но и мельчайшими подробностями, характеризующими политическое и экономическое положение страны и работой других иностранных организаций». Широко у японцев было поставлено систематическое изучение китайской прессы и взаимоотношения китайских группировок. Японцы изучали не только деятельность центральных правительственных китайских учреждений, но и имели «своих осведомителей в революционных рабочих организациях». Примером такой осведомлённости японцев, служил виденный Шерифом, «доставленный из японской контрразведки список последнего состава и активных работников ЦК кит[айской] компартии». Шанхайская английская полиция через, так называемый Криминал департамент, также занималась военной разведкой, причём больше всего внимания они, по мнению Шерифа, уделяли американцам. Так, обязанности одного из агентов Криминал департамента, заключались в том, что он по утрам обходил подведомственных ему шанхайских проституток и собирал у них сведения о разговорах их гостей – пьяных американских моряков. Он же подробно инструктировал проституток, на какую тему и как они должны были задавать вопросы пьяным своим посетителям. Криминал департамент имел осведомителей во всех без исключения белогвардейских группах, даже самых незначительных.
Наличие такого большого числа разведчиков в городе, конечно, упрощало вербовку среди иностранцев. «Несмотря на лёгкость завербовать и работать с двойниками, я бы лично рекомендовал бы воздержаться от какой бы то ни было связи с ними», – вынужден был признать «Шериф», учитывая свой горький опыт. – Численно русские белогвардейцы составляли «основную группу шпиков, работающих во всех разведках». «Все решительно, утверждал Улановский, работают двойниками, продавая и выдумывая для продажи информации. Найти осведомителя среди русских белых, конечно, очень легко, но даваемая ими информация малоценна и часто фальшива». В Шанхае находилось также «много беглых, бывших советских работников, в том числе и стоящих близко к нашей работе». Типичным для этой группы являлся «широко теперь известный капитан Пик». «В Шанхае в поисках „работы“ шатается некто Лебедев, работавший ранее от Разведупра и выгнанный теперь из японской контрразведки. Кроме них, в Шанхае находится бесчисленное множество промышляющих предательством, как подсобным заработком».
Требование Центра «правильного освещения движения красных» подвигли «Шерифа» на выдвижение предложений в связи с этим. «Громадные размеры повстанческого движения, выход его на Янцзы ставит перед нашей резидентурой новые задачи. Необходимо не только освещать это движение, но возможно и оказание очень ценной помощи ему».
В Шанхае находились в это время представительства ИККИ, Профинтерна и ТОС, тесно связанные с руководящими органами ЦК Китайской компартии. Через их руки проходил «богатейший материал о повстанческом движении», который ими очень мало использовался и поступал в Центр с большим опозданием. «Нам бы копии этих материалов, – писал „Шериф“, – при наших возможностях контролировать, сравнивая их с материалами наших источников и контролируя наши источники при сопоставлении с этими материалами, принесли бы громадную пользу. Наиболее срочную информацию мы могли бы, конечно, передавать по рации».
Красные армии к моменту отъезда Улановского концентрировались, главным образом, в провинциях Хэнань, Хубэй, Цзянси и Фудзяне. Центральным направлением всех отрядов, очевидно, был район Ханькоу и среднее течение Янцзы. Связь между отдельными армиями в этом районе, по-видимому, существовала, но недостаточно прочная и регулярная, судя по сводкам с фронтов. «В этих условиях, – утверждал „Шериф“, – мы, несомненно, могли бы оказать партии существенную помощь снабжением через них отрядов радиоустановками». Соответствующее предложение он в своё время сделал, но не получил ответа. Наконец, при некоторой связи с Красной армией через партию, полагал Улановский, «мы могли бы оказать содействие в захвате транспортов с оружием, направлявшихся в адрес нацпра». План такого захвата у Шерифа имелся, «но благодаря отсутствию связи, провести его невозможно было». Одно время у Шерифа имелась «не официальная связь на почве личного знакомства с отдельными работниками ТОС, но в виду нелегального характера этой связи и без разрешения нашего управления и ИККИ использовать её не пришлось». Из вышеизложенного вытекало, что Шериф не совсем точно представлял, какие задачи стояли перед военной разведкой.
Существует байка, что когда после провала в Китае ему вынесли выговор по партийной линии, оказалось, что этот выговор некуда занести. Странно, но факт: Улановский не являлся членом ВКП(б).
Феномен Улановского был уникальным и единственным в своём роде – его работа в качестве нелегального резидента военной разведки сопровождалась постоянными провалами (за исключением пребывания в США в 1932–1934 гг.): Китай (1930), Германия (1931), Дания (1934–1935).
При направлении Улановского на копенгагенскую резидентуру, ему категорически запрещалась вербовка членов партии. Однако Улановский этому указанию не следовал, и вербовка производилась им из среды членов партии. Один из завербованных оказался провокатором.
Улановский, будучи нелегальным резидентом, пренебрегал требованиями конспирации. Со всеми своими агентами он встречался на одной и той же конспиративной квартире, которая одновременно служила и конспиративным адресом для получения писем. Поэтому «…достаточно было полиции напасть на след, как в период с 17 по 27 февраля 1935 года все агенты резидентуры, в том числе и Улановский, были переловлены и именно на этой квартире».
О причинах провала были и другие предположения. Ясно одно, что провал стал возможен «…благодаря неумелой, неряшливой работе резидента Улановского и слабого руководства им со стороны Центра».
Привлечённый к суду Улановский сознался в нелегальной разведработе и был осуждён в Копенгагене к 18 месяцам тюремного заключения за шпионаж.
Следствием последнего провала А. П. Улановского явилось освобождение Я. К. Берзина от должности начальника Разведывательного управления РККА.
Библиография
Источники
Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦА МО РФ) Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).
Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).
В. К. Блюхер в Китае. 1924–1927 гг. Новые документы главного военного советника / Составитель, отв. редактор, автор введения и примечаний А. И. Картунова. – М., 2003.
Документы внешней политики СССР. 1917–1939: В 22-х томах. – М., 1957–1993.
Внешняя политика СССР: Сборник документов. Т. 3. 1925–1934. – М., 1945.
ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае. Документы. Т. I. 1920–1925 гг. – М., 1994.
ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае. Документы. Т. II. 1926–1927. В двух частях. Ч. 1 и 2. – М., 1996.
ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. III. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. 1927–1931. В двух частях. Часть 1-я и 2-я. – М.,1999.
ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. IV. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. 1931–1937. В двух частях. Часть 1-я и 2-я. – М., 2003.
ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. V. ВКП(б), Коминтерн и КПК в период антияпонской войны. 1937 – май 1943. – М., 2007.
ВКП(б), Коминтерн и Япония. 1917–1941 гг. – М., 2001.
Военные архивы России. 1-й выпуск. 1993.
Из китайского архива В. А. Трифонова // Проблемы Дальнего Востока. № 3. 1990.
ИККИ и ВКП(б) по китайскому вопросу (Основные решения). – М.; Л., 1927.
Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. Решения «Особой папки». 1923–1939. – М., 2001.
Решения, тезисы и воззвания конгрессов Коммунистического Интернационала и пленумов ИККИ. – Л., 1932.
Российская эмиграция в Маньчжурии: военно-политическая деятельность (1920–1945). Сборник документов. – Южно-Сахалинск, 1994.
Русско-китайские отношения. 1689–1916. Официальные документы. – М., 1958.
Системная история международных отношений в четырех томах 1918–2000. Том второй. Документы 1910–1940-х годов. – М., 2000.
Советско-китайские отношения. 1917–1957. Сборник документов. – М., 1959.
Советско-китайский конфликт 1929 г. Сборник документов. – М., 1930.
Шестой расширенный Пленум Исполкома Коминтерна (17 февраля – 15 марта 1926 г.). Стенографический отчет. – М.; Л., 1927.
Литература
Аблова Н. Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае: международные и политические аспекты истории (первая половина XX в.). – М., 2004.
Абрамов В. В. Тагеев Б. Л. – писатель, путешественник, разведчик (Из семейной хроники) // Из глубины времен. 2005.
Аджибеков М., Шахназарова Э. Н., Шириня К. К. Организационная структура Коминтерна. 1919–1943. – М., 1997.
Антонов В. С., Карпов В. Н. Расстрелянная разведка. – М., 2008.
Балакшин П. Смутное время Китая // Проблемы Дальнего Востока. № 1–3. 1992.
Балакшин Петр. Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке. – Сан-Франциско, Париж, Нью-Йорк, 1958.
Бармина В. А. Советский Союз и Синьцзян. 1918–1941. – Барнаул, 1999.
Большая советская энциклопедия. Издание первое.
Благодатов А. В. Записки о китайской революции. 1925–1927. – М., 1979.
Воронцов В. Б. Судьба китайского Бонапарта. – М., 1989.
Галенович Ю. М. «Белые пятна» и «болевые точки» в истории советско-китайских отношений (1917–1991 гг.). В 2-х тт. – М., 1992.
Галенович Ю. М. Цзян Чжунчжэн, или неизвестный Чан Кайши. – М., 2000.
Григорьев А. М. Борьба в ВКП(б) и Коминтерне по вопросам политики в Китае (1926–1927 гг.) // Проблемы Дальнего Востока. № 2, 3. 1993.
Григорьев А. М. Революционное движение в Китае. 1927–1931 гг.: Проблемы стратегии и тактики. – М., 1980.
Горбунов Е. А. Схватка с черным драконом. Тайная война на Дальнем Востоке. – М., 2002.
Далин С. А. Китайские мемуары. 1921–1927. – М., 1982.
Дипломатический словарь. Т. I. – М., 1948.
Дипломатический словарь. Т. II. – М., 1950.
Журавлев С. В. «Маленькие люди» и «большая история»: иностранцы Московского электрозавода в советском обществе 1920–1930-х гг. – М., 2000.
История дипломатии. 2-е издание. Т. 3. Дипломатия на первом этапе общего кризиса капиталистической системы. – М., 1965.
История Китая: Учебник / Под редакцией А. В. Меликсетова. – М., 2004.
История Северо-Восточного Китая XVII–XX вв. В 2-х кн. Кн. 2: Северо-Восточный Китай. 1917–1949 гг. – Владивосток, 1989.
Капица М. С. Советско-китайские отношения. 1917–1958. – М., 1958.
Каретина Г. С. Военно-политические группировки Северного Китая: Эволюция китайского милитаризма в 20–30-е годы XX в. – Владивосток, 2001.
Каретина Г. С. Чжан Цзолинь и политическая борьба в Китае в 20-е годы XX в. – М., 1984.
Каткова З. Я., Чудодеев Ю. В. Китай – Япония: любовь или ненависть? К проблеме эволюции социально-психологических и политических стереотипов взаимовосприятия (VII в.н. э. – 30–40-е годы XX в.). – М., 2001.
Китайские анекдоты и притчи // Проблемы Дальнего Востока. № 2. 1991.
Китайская военная стратегия / Составитель, перевод, вступительная статья и комментарии В. В. Малявина. – М., 2002.
Крюков М. В. Улица Мольера, 29. Секретная миссия полковника Попова (документальная повесть). – М., 2000.
Линдер И. Б., Чуркин С. А. Красная паутина: Тайны разведки Коминтерна. 1919–1943. – М., 2005.
Линь Цзюнь. Советская дипломатия и Китай в 20-е годы. По документам Архива МИД России // Новая и новейшая история. № 3. 1997.
Лурье В. М., Кочик В. Я. ГРУ: дела и люди. – СПб, 2002.
Малявин В. В. Китайская цивилизация. – М., 2000.
Мамаева Н. Л. Коминтерн и Гоминьдан. 1919–1929. – М., 1999.
Маомао. Мой отец Дэн Сяопин. – М., 1995.
Милитаристы на скамье подсудимых. По материалам Токийского и Хабаровского процессов. – М., 1985.
Мировицкая Р. А. Советский Союз в стратегии Гоминьдана (20–30-е годы). – М., 1990.
На китайской земле. Воспоминания советских добровольцев. 1925–1945. – М., 1974.
Очерки истории российской внешней разведки. В 6-ти томах. Т. 2: 1917–1933 годы. – М., 1996.
Пантелеев Михаил. Агенты Коминтерна. Солдаты мировой революции. – М., 2005.
Панцов А. В. Мао Цзэдун. – М., 2007.
Панцов А. В. Тайная история советско-китайских отношений. – М., 2001.
Пескова Г. Н. Становление дипломатических отношений между Советской Россией и Китаем. 1917–1924 гг. По материалам Архива внешней политики России // Новая и новейшая история. № 4. 1997.
Пескова Г. Н. Становление дипломатических отношений между СССР и Китаем в 1924–1929 гг. // Новая и новейшая история. № 1, 2. 1998.
Петров В. Русский Шанхай // Проблемы Дальнего Востока. № 4. 1991.
Погребецкий А. И. Денежное обращение и финансы Китая / Предисловие С. М. Измайлова. – Харбин, 1929.
Подалко П. Э. Из истории российской военно-дипломатической службы в Японии (1906–1913 гг.) // Япония. Ежегодник. 2001–2002. С. 362–387.
Попов И. М. Россия и Китай: 300 лет на грани войны. – М., 2004.
Порецки Элизабет. Тайный агент Дзержинского. – М., 1996.
Пятницкий В. И. Осип Пятницкий и Коминтерн на весах истории. – Минск, 2004.
Руа Клод. Ключи к Китаю. – М., 1954.
Рябиков В. В. Н. Н. Яковлев – председатель Центросибири. – Новосибирск, 1955.
Сад камней. Мудрость Китая и Японии. – СПб, 2005.
Сапожников Б. Г. Китай в огне войны (1931–1950). – М., 1977.
Системная история международных отношений в четырех томах. 1918–2000. Том первый. События. 1918–1945. – М., 2000.
Славинский Д. Б. Советский Союз и Китай: история дипломатических отношений. 1917–1937 гг. – М., 2003.
Сунь-Цзы. Искусство войны. – Ростов-на-Дону, 2002.
Сунь Ятсен. Избранные произведения. – М., 1985.
Snow E. The Battle for Asia. – N.-Y., 1941.
Тихвинский С. Л. Путь Китая к объединению и независимости. 1898–1949. – М., 1996.
Усов В. Н. Советская разведка в Китае. 20-е годы XX века. – М., 2002.
Фирсов Фридрих. Секретные коды Коминтерна. 1919–1943. – М., 2007.
Черепанов А. И. Записки военного советника в Китае. – М., 1976.
Чуйков В. И. Миссия в Китае. Записки военного советника. – М., 1981.
Широкорад А. Б. Россия и Китай. Конфликты и сотрудничество. – М., 2004.
Юрьев М. Ф. Вооружённые силы КПК в освободительной борьбе китайского народа (20–40-е годы). – М., 1983.
Экономическое бюро Китайской Восточной железной дороги. Маньчжурия. Экономическо-географическое описание. Ч. I. Энциклопедия военной разведки России / Автор-составитель А. И. Колпакиди. – М., 2004.
Периодика
Правда. 1919–1930.
Известия. 1919–1930.
Библиография работ Р. Зорге (1921–1930 гг.)
Книги
Sorge R. I. Rosa Luxemburg's Akkumulation des Kapitals / Bearbeitet fuer Arbeiterschaft. – Solingen, 1922.
Роза Люксембург. Накопление капитала / Популярное изложение Р. И. Зорге. – Харьков, 1924.
Sorge I. K. Das Dawes-Аbkommen und seine Аuswirkungen. – Hamburg: Verlag Karl Hoym Nachfolger, 1925.
Sonter R. Der neue deutsche Imperialismus. – Hamburg-Berlin: Verlag Karl Hoym Nachfolger, 1928.
Зонтер P. Новый германский империализм / Пер. с рукописи под ред. Т. Л. Аксельрода. Предисловие А. Тайльгеймера. – Л., 1928.
Sorge Richard. Der neue deutsche Imperialismus. – Berlin: Dietz Verlag, 1988.
Дзонтер. Синтэйкокусюги (Теория нового империализма) / Пер. с япон. Риндзо Фува (Тоехико Масуда). – Токио: Издательство «Со- бункаку», 1929.
Зорге Рихард. Статьи. Корреспонденции. Рецензии. – М., 1971.
Дзоргэ Рихард. Футацу-но кики то сэйдзи. 1930 нэндай-но Нихон то 1920 нэндай-но Доицу. (Два кризиса и политика. Япония 30-х и Германия 20-х годов // Сборник работ Зорге. Предисловие Гэн Себо, послесловие Киемото Исидо). – Токио: Издательство «Отяномидзу себо», 1994.
Статьи, корреспонденции, рецензии
Лондон и Вашингтон // Бергише Арбайтерштимме (в сборнике: Зорге Р. Статьи. Корреспонденции. Рецензии). – Золинген, 1921.
Die Mehrheitler – Fuehrer der Christlichen und Stinnes // Bergishe Arbeiterstimme (далее: BAS). 1921. № 275.
Weinachten 1921 // BAS. 1921. № 281.
Kapital und Gewinnbeteiligung der Werksangehorigen // BAS. 1921. № 284.
Zu Einandersetzungen in der Parte // BAS. 1922. № 10.
Eisenbahnerstreik und die Gesamtsituation des deutschen Kapitalismus //BAS. 1922. № 32.
Vierfache Preissteigerung // BAS. 1922. № 34.
Arbeitgebertag in Koeln // BAS. 1922. № 60.
Einheitsfront – Einheitsparte // BAS. 1922. № 73.
Weshalb demonstriert heute in der ganzen Welt die Arbeiterschaft? // BAS. 1922. № 92.
Arbeiter fordert lauter: Weltarbeiterkongress // BAS. 1922. № 102.
Sozialdemokratische antibolschewistische Liga // BAS. 1922. № 128.
Зорге И. Восемь месяцев «стабилизации» мирового хозяйства // Коммунистический Интернационал (далее: КИ). 1925. № 5.
Sorge I. К., Otto Neurath: Wirtschaftsplan und Naturalrechnung // Die Kommunistische Internationale (далее: Die КЗ.). 1925. № 6.
И.К.З., Отто Нейрат. Хозяйственный план и расчеты натурой. О социалистическом строе и будущем человеке (рецензия) // КИ. 1925. № 6. 1
Sorge I. K. Die wirtschaftliche Depression in Deutschland // Die KI. 1925. № 7.
Зорге И. Экономическая депрессия в Германии // КИ. 1925. № 7.
Зорге И. Германская таможенная политика // КИ. 1925. № 8.
Sorge. Die bisherige Auswirkung des Dawes-Plans auf die kapitalistische Wirtschaft //Die Rote Gewerkschaftsinternationale (далее: RGI). 1925. № 4.
Зорге И. Дауэсизация Германии // Красный интернационал профсоюзов (далее: КИП). 1925. № 4.
Sorge. Die Streikbewegung in Deutschland // Die RGI. 1925. № 5.
Зорге И. Германия. Из новейшей хроники стачечной борьбы // КИП. 1925. № 5.
Sorge I. Die Stellung der KPD zur Einheitsfronttaktik (von Jenaer bis zum Berliner Parteitag. 1925) // Die KI. 1926. № 1.
Зонтер P. Позиция КПГ и тактика единого фронта // КИ. 1926. № 1.
Зонтер Р. Принципиальные основы текущей борьбы (Юбилейное подношение Эдуарду Бернштейну от сотрудников «Бреслауер фольксвахт») (рецензия) // КИ. 1926. № 4 (8).
Sonter. Die Sozialdemokratie im Deutschen Reichstag // Die KI. 1926. № 4(13).
Зонтер P. Социал-демократия в германском рейхстаге в 1925 г. (Отчет о деятельности социал-демократической фракции в рейхстаге с января по август 1925 г.). Издание ЦК Германской СДП (рецензия) //.КИ. 1926. № 4 (62).
Sonter, Max Adler. Helden der Sozialen Revolution // Die KI. 1926. № 6(15).
Зонтер P., д-р Макс Адлер. Герои социальной революции (рецензия) //КИ. 1926. № 6.
Sonter, Julius Hirsch. Das Amerikanische Wirtschaftswunder // Die КЗ. № 7.
Зонтер P., Юлиус Гирш. Экономическое чудо Америки (рецензия) // КИ. 1926. № 7.
Sonter. Der eigentuemliche Charakter des wiederauflebenden deutschen Imperialismus (Diskussionsartikel) // Die КЗ. 1926. № 8 (17).
P. Зонтер. Своеобразный характер возрождающегося германского империализма // КИ. 1926. № 8 (17).
Зонтер P. Pan-Europe //Die KI. 1926. № 9 (18).
Зонтер Р. Пан-Европа (журнал пан-европейского движения, издаваемый Р. Н. Куденхофен-Каллерги) (рецензия). Год издания второй (1924–25, Вена) // КИ. 1926. № 9 (18).
Р. 3. Рост крестьянского движения в скандинавских странах // Крестьянский интернационал. 1926. № 1–2.
Кризис германского хозяйства // Бюллетень мирового хозяйства. 1926. № 1.
Зорге И. Кризис немецкого хозяйства и план Дауэса // Большевик 1926. № 5.
Зонтер Р. Концентрация и рационализация германской промышленности // Мировое хозяйство и мировая политика. 1926. № 10–11.
Sonter. Die imperialistische Politik im Femen Osten // Die KI. 1927. № 4.
Зонтер P., Эрнест Рейнгард. Империалистическая политика на Дальнем Востоке (Берн – Лейпциг, рецензия) // КИ. 1927. № 4.
Sonter. Die Stellung der II Internationale nach dem Kreig zum Imperialismus // Die KI. 1927. № 3.
Зонтер P. Позиция Второго Интернационала в отношении послевоенного империализма // КИ. 1927. № 3.
Sonter, Louis Fischer. Petrolium-Imperialismus // Die KI. 1927. № 30.
Зонтер P., Луи Фишер. Империализм нефти (рецензия) //КИ. 1927. № 30.
Sonter. Dollar-Diplomatie //Die KI. 1927. № 49.
Зонтер P., Скот Ниринг, Иозеф Фримен. Дипломатия доллара / Пер. с англ., (рецензия) // КИ. 1927. № 49.
Sonter. Aus dem Arbeitsleben Amerikas // Die КI. 1927. № 51.
Зонтер P., Фриц Тенцлер. Из рабочей жизни Америки (рецензия) // КИ. 1927. № 51.
Sonter. Die materielle Lage der Arbeiterschaft in Deutschland Ende 1927 // Die KI. 1927. № 52.
Зонтер P. Материальное положение пролетариата в Германии в конце 1927 г.//КИ. 1927. № 52.
Зонтер P., Jlunne И. Борьба против принудительного арбитража в Норвегии // КИ. 1928. № 31–32.
Sonter. Die skandinavisch-russische Gewerkschaftseinheit // Die KI. 1928. № 39.
Зонтер P. Советско-скандинавское профсоюзное единство // КИ. 1928. № 39.
Sonter. Werner Sombarts Hochkapitalismus // Unter dem Banner des Marxismus.1929. № 4.
Sonter, Olaf Scheflo. Lenin als Politiker und Mensch // Die KI. 1929. № 5.
Зонтер P, Олаф Шефло. Ленин как политик и человек (рецензия) // КИ. 1929. № 5.
Зонтер Р. Поворотный пункт в развитии норвежского рабочего движения и Коммунистическая партия Норвегии //КИ. 1929. № 14.
Национал-фашизм в Германии // КИ. 1930. № 9.
Примечания
1
Игнатьев Николай Павлович (17 (29) января 1832, Санкт-Петербург – 20 июня (3 июля) 1908, Киевская губ.) – государственный деятель, дипломат-панславист. Граф. Генерал от инфантерии (1878). Его крестным отцом был будущий император Александр II. Окончил Пажеский его величества корпус (1849), Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду с большой серебряной медалью (1851).
Из Пажеского корпуса вышел в лейб-гвардии гусарский полк (1849), штаб-ротмистр (1851). По Генеральному штабу службу проходил при штабе главнокомандующего гвардейским и гренадерским корпусом (1852), квартирмейстер 2-й легкой гвардейской кавалерийской дивизии, капитан (1854), флигель-адъютант (1855).
Военный представитель в Лондоне (7.06.1856–16.10.1857). Был отозван из Англии из-за того, что при осмотре военной выставки «по рассеянности» положил в карман ружейный патрон новейшего образца.
Генерал-майор (1858). Возглавлял военно-дипломатическую миссию в Хиву и Бухару (1857–1858), которая явилась одной из самых крупных и хорошо подготовленных за всю историю взаимоотношений России со среднеазиатскими ханствами. В состав миссии входили офицеры Генерального штаба, военные топографы, гидрографы, переводчики, астроном, ориенталист, фотограф (всего 119 человек). Миссию поддерживали суда Аральской флотилии.
Чрезвычайный посланник в Китае (17.05.1859–21.08.1961). Генерал-лейтенант (1860). Директор Азиатского департамента МИДа (21.08.1861–14.07.1864), чрезвычайный посланник и полномочный министр в Константинополе (25.03.1864–14.01.1877). Командировка в Берлин, Лондон, Париж и Вену (февраль – март 1877 г.) с целью добиться нейтралитета европейских держав в Русско-турецкой войне. Подписывал Сан-Стефанский мирный договор с Турцией (1878).
Министр государственного имущества (25.03–4.05.1881), министр внутренних дел (4.05.1881–30.05.1882), член Государственного совета (с 3.12.1877 г.). Генерал-адъютант (1882). Почетный член Николаевской академии Генерального штаба, президент Славянского благотворительного общества (1888).
Похоронен в имении Крупнодерницы Киевской губернии. На его мраморном саркофаге были высечены две даты: «Пекин 14 ноября 1860 г.» и «Сан-Стефано 19 февраля 1978 г.».
(обратно)2
Сунь Ятсен (кит. Сунь Исянь, также известен как Сунь Вэнь и Сунь Чжуншань) (12.11.1866–12.03.1925, Пекин). В 1883 17-летний Сунь Ятсен принял христианство. По этому случаю он выбрал себе имя при крещении «Ят-сун», что означает «ежедневно обновляться».
Китайский революционер, основатель партии Гоминьдан, один из наиболее почитаемых в Китае политических деятелей. Родился недалеко от Кантона. Происходил из простой крестьянской семьи, положение которой несколько улучшилось после того, как старший брат Суня эмигрировал на Гавайские острова, где составил себе состояние, основав преуспевающую скотоводческую ферму. Когда Суню исполнилось 12 лет, старший брат взял его к себе, решив дать ему образование в одной из миссионерских школ на Гаваях. Спустя три года, Сунь Ятсен, воспитанный в христианских воззрениях, вернулся на родину, где продолжил образование в одной из миссионерских школ в Гуандуне. Затем поступил в медицинский институт в Гонконге, который окончил в 1892 г. Занимался медицинской практикой в Макао.
Сформулировав программу возрождения Китая. Во время японо-китайской войны перешёл на радикальные антимонархические и антиманьчжурские позиции, создал в эмиграции партию «Синчжунхой» (Союза возрождения Китая) (1894). После провала восстания в Гуанчжоу 1895 Сунь Ятсен эмигрировал в Японию, откуда отправился в США и Европу. В Лондоне была предпринята попытка его похищения цинскими властями, вызвавшая большой общественный резонанс. В 1905 основал в Японии революционную группу Чжунго гэмин Тунмэнхуэя (Китайский революционный объединенный союз), программой которой были сформулированные Сунем «три народных принципа», трактовка содержания которых существенно менялась со временем. В период 1905–1911 организовал около десяти локальных восстаний в разных провинциях Китая.
Основатель и руководитель Гоминьдана (Национальной партии). Избран первым временным президентом Китайской Республики (1912). Президент Китайской Республики, формально объединившей пять южных провинций (1921–1922). Глава республиканских правительств в г. Гуанчжоу (Кантон, пров. Гуандун; 1917–1918 и 1923–1925). Генералиссимус. Умер от рака печени. В 1940 г. Сунь Ятсен посмертно получил титул «отца нации».
Город, в котором он родился, был переименован в Чжуншань.
(обратно)3
Юань Шикай (16 сентября, 1859, Хэнань – 6 июня, 1916) – китайский военный лидер и политический деятель эпохи заката династии Цин, наместник в Корее (1885–1894), первый президент Китайской Республики. Генералисимус. Во второй половине 90-х гг. XIX в. – командир корпуса Бэйянской (Северной) армии, возглавил подготовку Бэйянской (Северной) армии. Основал более 11 специализированных военных школ, в которых была принята система обучения по западным стандартам. Губернатор провинции Шаньдун (1899–1901), активно участвовал в подавлении Ихэтуаньского восстания. Наместник столичной провинции Чжили (1901–1908), в которой провел ряд реформ, ориентированных на европеизацию Китая. В 1909 г. уволен в отставку. После начала Синьхайской революции – главнокомандующий и глава правительства (2 ноября 1911 г.) при императоре Пу И. Проводил политику лавирования между революционным лагерем и монархией.
Временный президент Китайской Республики (с 15 февраля 1912 г.). Избран постоянным президентом Китайской Республики (6 ноября 1913 г.). В декабре 1915 г. Собрание народных представителей проголосовало за конституционную монархию. Юань Шикай издал декрет, в котором объявил, что, «подчиняясь народной воле», он «вынужден» стать императором. Планы Юань Шикая по восстановлению монархии и занятию императорского трона встретили бурный протест со стороны противников и не нашли поддержку среди его сторонников. 8 мая 1916 г. Юань Шикай восстановил разогнанный им парламент. Спустя месяц, 6 июня 1916 г., Юань Шикай скончался.
(обратно)4
Чжан Цзолинь (Чжан Юйтин) (19.03.1875, г. Хайчэн провинции Фэнтянь (ныне Ляонин – 4.06.1928) – военный и политический деятель Китая. Родился в крестьянской семье. Во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. хунхузы («краснобородые», представители тайного общества, разбойники) под началом Чжан Цзолиня использовались как русской, так и японской армиями в качестве разведчиков. С этого времени берут начало связи Чжан Цзолиня с Японией. Боевые успехи и дерзость хунхузов Чжан Цзолиня сделали имя их предводителя широко известным во всей Маньчжурии, и он был принят со своим отрядом на военную службу в ряды китайских регулярных войск.
Генерал-губернатором провинции Фэнтянь (с 1911 г.). Отношения Чжан Цзолиня с Японией характеризовались постоянным возникновением противоречий и его борьбой за получение как можно большей самостоятельности. Но так как Чжан Цзолинь использовал для своего укрепления японские капиталовложения, японское оружие и японских советников, то ему приходилось расплачиваться за это всё большей экономической и политической зависимостью от Японии, которой он пытался противиться, но в большинстве случаев был вынужден покоряться. Через посредничество японских советников Чжан Цзолинь стал совладельцем многих японо-китайских предприятий на северо-востоке страны.
В 1916–1928 гг. – глава фэнтяньской (мукденской) клики милитаристов. В сентябре 1918 г. назначен генерал-инспектром северовосточных провинций и получил возможность увеличить численность своих войск. В конце мая 1922 г. Чжан Цзолинь провозгласил автономию северовосточных провинций и объявил об учреждении управления главнокомандующего по обеспечению спокойствия северовосточных провинций. Пекин официально признал власть Чжан Цзолиня над Маньчжурией – правитель «Автономных Трех Восточных Провинций Китайской Республики Маньчжурии».
В 1920–1922 и 1924–1928 гг. контролировал пекинское правительство. С декабря 1926 по июнь 1927 г. – главнокомандующий объединенными вооруженными силами северных милитаристов – Аньгоцзюнь (Армия умиротворения государства). С июня 1927 г. – генералиссимус Аньгоцзюня. Убит в результате покушения, организованном японцами.
(обратно)5
Фэн Гочжан (7.01.1859–12.12.1919) – китайский военный и политический деятель. Во главе императорских войск участвовал в подавлении революционных выступлений (1911). После образования Китайской Республики был назначен главой Военного совета при президенте Юань Шикае. Участник подавления Антиюаньшикайского восстания (1913). В 1914 г. произведен в фельдмаршалы.
Военный губернатор в провинции Цзянсу (1912–1916). Один из основателей чжилийской милитаристкой клики, которая получила свое название от столичной провинции, выходцами из которой было большинство её членов. Из 24 дивизионных командиров 12 человек были родом из провинции Чжили. Территория, контролировавшаяся чжилийской группировкой, всегда включала в себя столичную провинцию Чжили, а также несколько провинций бассейна р. Янцзы. Организация чжилийской клики была очень похожа на китайский клан.
Не поддержал попытку Юань Шикая объявить себя императором. После смерти Юань Шикая занял пост вице-президента (1916), затем стал временным президентом Китайской Республики, до проведения выборов (июль 1917 – сентябрь 1918 г.).
(обратно)6
У Пэйфу (22.04.1878–4.12.1939) – военный правитель Центрального Китая, глава так называемой чжилийской клики северных милитаристов. Окончил первый курс офицерской школы в Баодине по специальности «разведка и картография».
В ходе Русско-японской войны по заданиям японцев вел разведку русской армии в Маньчжурии. Здесь был захвачен в плен и отправлен в Мукден. Спустя два месяца был признан виновным в шпионаже и приговорен к смертной казни. Но при перевозке из Мукдена в Харбин ему удалось бежать.
Служил верой и правдой Юань Шикаю. Выступил против подписания Китаем мирного договора, за аннулирование тайных японо-китайских соглашений и поддержал патриотические выступления студентов против антинациональной политики аньфуистского правительства.
Генерал-инспектор провинций Хубэй и Хунань (с 6 августа 1921 г.). Неординарным шагом генерала было его сотрудничество с китайскими коммунистами. Когда в мае 1922 г. разразилась первая Чжили-Фэнтяньская война, китайские коммунисты и рабочие активно помогали У Пэйфу в транспортировке войск, благодаря чему он одержал стремительную победу над Чжан Цзолинем. После победы У Пэйфу были восстановлены старая конституция и старый парламент с Ли Юаньхуном на посту президента. Обеспечил себе контроль во вновь сформированном правительстве. После войны сотрудничество с коммунистами было продолжено. Однако предоставленные коммунистам свободы были весьма ограничены и вылились в расстрел полицией бастующих рабочих и казни профсоюзных деятелей в ходе всеобщей забастовки, начавшейся 4 февраля 1923 г.
Правитель Хубэя и Шаньдуна (1923–1926). Потерпев поражение от НРА в ходе Северного похода в 1926 г., нашел убежище у своего бывшего подчиненного – сычуаньского милитариста Янь Сэня, перешедшего к этому времени на сторону национального правительства. Объявил об уходе с политической арены. Четыре года оставался в Сычуани, изучая буддийские каноны и конфуцианскую классику.
В 1930 г., когда Янь Сишань выступил против Чан Кайши в Бэйпине, У Пэйфу взял на себя миссию миротворца, но на самом деле безрезультатно пытался образовать «третью силу». Публично критиковал Чжан Сюэляна и нанкинское правительство за пассивность в организации отпора японскому агрессору. В январе 1938 г. ему был предложен пост советника во временном правительстве Китайской Республики на Севере Китая, который он отверг. В начале 1939 г. под нажимом японцев У Пэйфу согласился стать «комиссаром умиротворения» на переговорах с Чунцином, куда переместилось правительство Чан Кайши после захвата Японией Нанкина и Уханя. Однако он выдвинул предварительное условие – вывод японских войск из Китая.
В середине ноября 1939 г. У Пэйфу поранил десну во время еды, после чего у него развилось серьезное воспаление. Японский военный врач сделал ему операцию на дому, в результате которой он умер.
(обратно)7
Цао Кунь (1862–1938) – дуцзюнь (военный и гражданский губернатор) провинции Чжили, второй по значимости после Фэн Гочжана лидер чжилийской милитаристской клики. После смерти Фэн Гочжана в 1919 г. Цао Кунь формально оставался главой группировки, но вскоре её фактически возглавил генерал У Пэйфу, которому Цао Кунь передал командование армией.
Президент Китайской Республики (1922 г., октябрь 1923–1924 гг.). Во второй раз был избран при известных обстоятельствах подкупа членов парламента. Предпринял бесплодную попытку поставить под контроль Пекина все вооруженные силы Китая и ликвидировать систему дуцзюната.
Навсегда покинул политическую арену Китая после того, как Чжан Цзолинь взял реванш и нанес поражение силам чжилийцев (1924).
(обратно)8
Дуань Цижуй (6.03.1865, Хэфэй, провинция Аньхой – 2.11.1936 Шанхай) – китайский военачальник и политический деятель. Генерал, глава прояпонской аньхойской клики милитаристов. В 1885 г. поступил в военную академию в Тяньцзине, которую окончил в 1889 г. За проявленное рвение в учении получил почетное прозвище «тигр». После выпуска был отправлен в Люйшунь для наблюдения за строительством укреплений. В 1888–1891 гг. изучал военное дело в Германии. После возвращения в Китай (1891) преподавал в военной академии в Вэйхайвэе. В 1896 г. был назначен Юань Шикаем начальником артиллерии армии; стал ближайшим его помощником.
Юань Шикай, став президентом, назначил Дуань Цижуя главнокомандующим армией и военным министром (1912). Дуань не поддержал планов Юань Шикая по восстановлению монархии. Имея в своем распоряжении значительную военную силу, он, однако, не использовал её против Юань Шикая, а предпочел уйти в отставку «по болезни». 8 мая 1915 г. Юань восстановил парламент и назначил Дуаня премьером Государственного совета (кабинета министров) и главнокомандующим армией.
После смерти Юань Шикая Дуань Цижуй был наиболее влиятельным генералом в бэйянской армии. Вокруг него сформировалась аньхойская милитаристкая клика, контролировавшая пекинское правительство в 1917–1920 гг.
Премьер-министр китайского правительства в Пекине (1916–1920 гг. с небольшими перерывами). Правительство Дуаня получало всемерную поддержку Японии, и практически вся его политика, как внутренняя, так и внешняя, была под контролем Японии. Подписал соглашение с Японией об участии Китая в интервенции против Советской России (1918).
После поражений армии аньхойской группировки от войск Чжан Цзолиня, У Пэйфу и др. (весна 1920 г.) Дуань Цижуй пытался застрелиться, но остался жив и вскоре удалился на территорию японской концессии в Тяньцзине и занялся изучением буддизма.
Временный правитель Китая (1924–1926). Не имея военной силы, Дуань Цижуй был номинальным главой государства. Подал в отставку (апрель 1926 г.) и снова отправился на отдых в посольский квартал Тяньцзиня.
Принял предложение нанкинского правительства переехать в Центральный Китай и поселился в Шанхае (начало 1933 г.).
(обратно)9
Президенты Китая – представители группировок, составлявших Бэйянскую милитаристскую клику:
– Юань Шикай (10.03.1912–22.121915);
– Юань Шикай (22.03.1916–06.06.1916);
– Ли Юаньхун (07.06.1916–01.07.1917);
– Ли Юаньхун (12.07.1917–17.07.1917);
– Фэн Гочжан (06.08.1917–10.10.1918);
– Сюй Шичан (10.10.1918–02.06.1922);
– Чжоу Цзыци (02.06.1922–10.06.1922);
– Ли Юаньхун (11.06.1922–13.06.1923);
– Гао Линвэй (14.06.1923–09.10.1923);
– Цао Кунь (10.10.1923–30.10.1924);
– Хуан Фу (31.10.1924–23.11.1924);
– Дуань Цижуй (24.11.1924–20.04.1926);
– Ху Вэйдэ (21.04.1926–12.05.1926);
– Янь Хуэйцин (13.05.1926–22.06.1926);
– Ду Сигуй (23.06.1926–30.09.1926);
– Гу Вэйцзюнь (01.10.1926–18.06.1927);
– Чжан Цзолинь (18.06.1927–04.06.1928.
(обратно)10
Янь Сишань (1883–1960). Учился сначала в военном училище в Тайюане (столице Шаньси), а затем – в Японии. В годы учебы стал членом организованного Сунь Ятсеном общества Тунмэнхуй («Союзная лига», основана Сунь Ятсеном в 1905 г.) и в период Синьхайской революции выступил со своей бригадой на стороне революционных войск. После этого (с 1912 г.) получил пост военного губернатора Шаньси, а с сентября 1917 г. исполнял обязанности и гражданского губернатора провинции. Получил от центрального правительства в Пекине титул «образцового дуцзюня» (1918). В сентябре 1927 г. перешел на сторону Чан Кайши. Командующий 3-й армейской группой НРА, министр внутренних дел (1928–1929).
После разгрома северных милитаристов представлял одну из значительных сил оппозиции Чан Кайши, выступая против него в союзе с Фэн Юйсяном, Чжан Сюэляном и др. После неудачного выступления в 1930 г. Янь Сишань вместе с Фэн Юйсяном ненадолго укрылся в Маньчжурии. Когда Япония захватила Маньчжурию, он поддержал Чан Кайши в его политике не сопротивления агрессору и вернулся в Шаньси в качестве председателя правительства провинции. В 1930 г. – заместитель главнокомандующего сухопутными, морскими и воздушными силами нанкинского правительства, командующий 3-м фронтом НРА (1930). Принял участие в первом походе Чан Кайши против сил КПК (в конце 1930 – начале 1931 г.), затем до начала 1932 г. находился в отставке.
С 1929 г. член ЦИК Гоминьдана. Командующий войсками НРА в провинции Шаньси (1932–1937).
С приближением победы коммунистов в гражданской войне 1946–1949 гг. ЦК КПК выступил с требованием о наказании главных преступников (43 руководящих деятелей Гоминьдана). Янь Сишань попал в этот список. В марте 1949 г. бежал из окруженного Тайюаня на самолете. Умер на Тайване.
(обратно)11
Тан Цзияо (1883–1927) – военный губернатор провинции Юньнань (1916–1927). Родом из юньнаньского города Хуэйцзэ. В конце 1922 г., после преодоления множества трудностей, в Юньнане открылся Восточный континентальный университет, на строительство и содержание которого Тан Цзияо вложил и собственные средства, за что он был избран почетным ректором. В 1920 г. выступил инициатором создания федерации юго-западных провинций, в противовес провинции Гуандун (1920). В 1927 г. вышел в отставку.
(обратно)12
Морель Николай Михайлович (3.11.1869, Санкт-Петербург – 5.12.1920, Одесса). Окончил Третью Санкт-Петербургскую классическую гимназию, Михайловское артиллерийское училище (1892), Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду (1905).
После выпуска из училища был назначен в Киевскую крепостную артиллерию, позже служил в 37-й артиллерийской бригаде. По окончании академии служил в 198-м пехотном резервном Александро-Невском полку (25.11.1905–02.08.1906 и 1.12.1906–29.01.1907), затем – старший адъютант штаба 9-й сибирской стрелковой дивизии (10.01.1907–23.12.1910), помощник делопроизводителя Главного управления Генерального штаба (23.12.1910–5.04.1913), помощник военного агента в Японии (5.04.1913–10.07.1916), военный агент в Китае (1917). Генерального штаба полковник (6.12.1914). Участник Белого движения на юге России. Ген-майор. Взят в плен красными в конце октября 1920 г. Расстрелян в Одессе (по другим данным – в Херсоне). Награды: ордена св. Станислава III степени (1901); cв. Анны III степени (1909; 21.03.1910).
(обратно)13
Блонский Василий Васильевич (3.05.1875 – после 1945) – востоковед-офицер; знаток японского языка. Окончил Владимирский киевский кадетский корпус, Александровское военное училище, Восточный институт по китайскому и японскому отделению. Проходил службу в 11-м восточносибирском полку во Владивостоке. Участник подавления Боксерского восстания в Китае, Русско-японской войны 1904–1905 гг. Помощник военного агента в Китае (16.11.1910–1.08.1916). Полковник с 6.05.1915 г. Автор статей о русской эмиграции в Китае.
(обратно)14
Кременецкий Константин Александрович (6.12.1868–?). Окончил классическую гимназию, военно-училищные курсы при Московском юнкерском училище (1891).
Выпущен офицером во 2-й пеший батальон Забайкальского казачьего войска. Участник похода в Китай 1900–1901 гг., командир сотни 3-го забайкальского казачьего дивизиона (1900–1902). В 1902 г. командирован штатным слушателем в Восточный институт в г. Владивостоке. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. Командирован в Читу в распоряжение штаба войск Забайкальской области (2.02–12.05.1904). Командирован в распоряжение военного комиссара Мукденской провинции (12.05.1904), исполнял должности секретаря военного комиссара (15.05–1.12.1904), начальника отделения комиссариата (1.12.1904–5.07.1905), помощника военного комиссара 1-й армии в г. Таолу (5.07–20.10.1905), начальника отделения комиссариата (20.10–20.11.1905).
После расформирования комиссариата откомандирован для продолжения курса Восточного института (20.11.1905), который окончил в 1908 г. по китайско-монгольскому отделению по первому разряду. За представленное письменное сочинение «Исторический очерк завоевания Тибета» решением конференции Восточного института награжден золотой медалью. Командирован в распоряжение генерал-квартирмейстера штаба Приамурского военного округа (1.06.1908), назначен в распоряжение военного агента в Китае (18.10.1908–21.08.1913). Переводчик при штабе Приамурского военного округа (21.08.1913–27.05.1917). С 5.10.1913 г. подполковник армейской кавалерии. Помощник военного агента в Шанхае (27.05.1917–1918).
(обратно)15
Афанасьев Сергей Иванович (? – 27 декабря 1934 г., ст. Имяньпо, Китай). Генерал-майор. Сотрудник военной разведки под «прикрытием» консульства в Цицикаре с 1910 г. Директор русской гимназии в Имяньпо. Член Дальневосточного союза военных, который являлся филиалом Русского общевоинского союза (РОВС), существовавшего на Западе. Похоронен на местном кладбище.
(обратно)16
Ли Юаньхун (1864, провинция Хубэй –1928). Окончил военно-морское училище в Тяньцзине, принимал участие в Японо-китайской войне 1894–1895 гг. Командуя дивизией императорских войск в провинции Хубэй, принял предложенное ему восставшими солдатами командование революционными силами (1911). Избран вице-президентом Китайской Республики (февраль 1912 г.).
После смерти президента Юань Шикая стал президентом Китайской Республики (июнь 1916 г.). В 1917 г. вышел в отставку и уехал в Тяньцзинь. В июне 1922 г. вновь вернулся на пост президента. Изгнан войсками генерала Фэн Юйсяна, занявшими Пекин в июне 1923 г. После этого активной роли в политике не играл.
(обратно)17
Чан Кайши (Цзян Цзеши, Цзян Чжунчжэн) (31.10.1887, местечко Сикоу провинции Чжэцзян – 5.04.1975, Тайвань) – военный и политический деятель Китая. Его отцу принадлежала соляная лавка. Получил традиционное конфуцианское образование. В первый раз женился в 15 лет, невеста была на пять лет старше жениха. Брак никоим образом не помешал Чану учиться и делать карьеру. В 1906 г. он выдержал конкурс и поступил на краткосрочные курсы подготовки офицеров при военной академии в Баодине, недалеко от Пекина. Большинство преподавателей были японскими офицерами. Зимой 1907 г. направлен в составе группы китайских курсантов в Японию на учебу в пехотном училище Синбу.
По рекомендации своего шанхайского знакомого Чэнь Цимэя, одного из активных сторонников Сунь Ятсена, в 1908 г. вступил в организацию, созданную последним, – Китайский революционный объединенный союз.
После завершения трехлетнего курса обучения выпущен из японского пехотного училища и направлен на стажировку в качестве кадета в артиллерийский полк японской армии (1909).
Впервые увидел доктора Сунь Ятсена и с энтузиазмом воспринял его размышления о проблемах Китая и о неизбежности революции (1910). После начала антимонархической революции 1911 г. активно помогал Чэнь Цимэю, который возглавил революционное правительство провинции Цзянсу в борьбе против маньчжурской династии. Участвовал в неудачной попытке Чэнь Цимэя свергнуть власть Юань Шикая в Шанхае (1913). Последующие аналогичные попытки также потерпели неудачу (июль 1915 г. и апрель 1916 г.). По рекомендации Чэнь Цимэя в 1914 г. получил возможность познакомиться с доктором Сунь Ятсеном. Благодаря своему положению в Шанхае, Чэнь Цимэй способствовал установлению связей Чан Кайши с представителями национального бизнеса и руководителями тайных обществ. По протекции Чэнь Цимэя Чан Кайши устроился работать маклером на шанхайской бирже.
В 1917 г. назначен консультантом по военным вопросам Ставки генералиссимуса Сунь Ятсена. Началось тесное сотрудничество с Сунь Ятсеном, который вызвал Чан Кайши в Кантон, где находился тогда центр революционных сил под руководством Сунь Ятсена, и назначил его начальником оперативного управления (1918). Однако уже в мае 1918 г. в связи с установлением директории и отстранением Сунь Ятсена от власти Чан Кайши вернулся к работе на шанхайской бирже. По просьбе Чан Кайши доктор Сунь написал ему на память девиз: «Оставаться спокойным и невозмутимым; хранить чувства почтения, благоговения и уважения; сохранять беспристрастность и независимость; быть последовательным и отличаться постоянством» (1919).
Позднее уклонился от данного ему Сунь Ятсеном поручения выехать в Кантон для сотрудничества с Чэнь Цзюнмином, объявившим о восстановлении власти республиканского правительства Юга (октябрь 1920 г.). Лишь через полгода, в апреле 1921 г., после избрания Сунь Ятсена президентом Китайской Республики, наконец, прибыл в штаб Чэнь Цзюнмина, но с самого начала не сработался с ним. После переворота, совершенного Чэнь Цзюнмином, вместе с Сунь Ятсеном и его женой Сун Цинлин покинул Кантон и уехал в Шанхай (лето 1922 г.). Назначен начальником штаба войск правительства Южного Китая в Кантоне, которое возглавил Сунь Ятсен (начало 1923 г.).
Глава делегации Гоминьдана в СССР (1923). С 1924 г. – начальник военной школы Хуанпу, командующий 1-м корпусом НРА (с 1925 г.). Член ЦИК Гоминьдана, председатель Постоянного комитета, член Политсовета, член Военного совета ЦИК Гоминьдана, главнокомандующий НРА, член национального правительства (с 1926 г.). С августа 1927 по январь 1928 г. находился в отставке. Председатель Военного совета, главнокомандующий сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами Китайской Республики (с 1928 г.). Председатель национального правительства (1928–1931), председатель Исполнительного юаня (1930–1931, 1935–1938). Председатель, начальник Генерального штаба Военного совета национального правительства (с 1932 г.). Заместитель председателя, в 1937–1938 гг. – председатель ЦИК Гоминьдана (1935–1937).
Летом 1937 г. вынужден был пойти на прекращение гражданской войны и создание вместе с коммунистами единого национального фронта для борьбы с японскими захватчиками.
После капитуляции Японии в 1945 г. отверг предложение КПК о создании коалиционного правительства и в июне 1946 г. развязал новую гражданскую войну. Потерпев поражение от Народно-освободительной армии, вместе с остатками своих войск бежал на Тайвань (конец 1949 г.), где при военной, политической и материальной поддержке США создал марионеточное государство «Китайской Республики» и стал её президентом.
(обратно)18
Карахан Лев Михайлович (настоящая фамилия Караханян, псевдонимы «Михайлов», «Шах») (20.01.1889, Тифлис – 20.09.1937, Москва) – советский государственный деятель, дипломат. Армянин. Сын присяжного поверенного. Член РСДРП с 1904 г., примыкал к меньшевикам. Оканчил реальное училище.
В 1905 г. переехал в Харбин, где впервые был арестован за партийную деятельность. Основные средства заработка в тот период – репетиторство и репортерство.
В 1910–1915 г. учился на юридическом факультете Петербургского университета. Участвовал в профсоюзном движении (с 1912 г.). В 1915 г. арестован и сослан в Томск. Сдал экстерном экзамен за курс Томского университета (1916).
Освобожден из ссылки после Февральской революцией. В апреле 1917 г. возвратился в Петроград. Был избран членом ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов 1-го созыва (июнь 1917 г.). На 6-м съезде РСДРП(б) вместе с группой «межрайонцев» был принят в члены большевистской партии (август 1917 г.). Член Президиума и секретарь Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов (август 1917 г.). В дни Октябрьской революции – член Петроградского ВРК.
Ноябрь 1917 – начало 1918 г. – секретарь советской делегации на мирных переговорах в Брест-Литовске. Заместитель народного комиссара по иностранным делам (март 1918–1920). Представитель РКП(б) в бюро Исполкома Коммунистического интернационала (1919).
С 1921 г. – полпред в Польше.
Глава миссии РСФСР (1923–1924), полпред (1924–1926) СССР в Китае. В апреле 1925 г. был выбран старшиной дипломатического корпуса в Пекине.
В 1927–1934 гг. – заместитель наркома иностранных дел. Женат на артистке балета Марине Семеновой. Член ЦИК СССР.
До 3 мая 1937 г. – посол в Турции. Отозван в Москву и арестован. Военной коллегией Верховного суда приговорен 20 сентября 1937 г. к смертной казни. Расстрелян в тот же день. Тело кремировано в Донском монастыре. Реабилитирован посметрно (1956).
(обратно)19
Попов Михаил Георгиевич (1884, Астрахань – 17.08.1930, Москва). Русский, дворянин, беспартийный. Окончил Астраханское реальное училище (1901), Алексеевское военное училище (1903), Восточный институт во Владивостоке (1912). Выпущен младшим офицером 1-й роты 13-го восточно-сибирского полка. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. Попал в японский плен (декабрь 1904 г.). Впоследствии Попов напишет: «Пребывание в плену в Японии толкнуло меня на изучение восточных языков». В Восточном институте изучал японский и китайский языки; проходил практику в Японии и дважды в Китае (с 1906 по 1912 г.).
По окончании института произведен в чин штабс-капитана и возвращен в свой полк.
Участник Первой мировой войны в составе 13-го Сибирского полка (который был переименован в Восточно-сибирский полк), начальник команды конных разведчиков, командир роты (с сентября 1915 г.). Дважды тяжело ранен, в том числе в голову. За личную храбрость, проявленную в боях в Польше, удостоен Золотого Георгиевского оружия. Командир 13-го Сибирского полка, полковник (1916). В декабре 1917 г. на общем собрании полка был переизбран на своей должности.
В марте 1918 г. демобилизован и получил назначение в Наркоминдел, в Восточный отдел.
Направлен в Шанхай консулом «в качестве частного лица» (конец 1918 г.). Пробыв в Китае два месяца, вернулся во Владивосток, где был причислен к большевикам и арестован правительством Автономной Сибири генерала Иванова-Ринова. Освобожден из-под ареста (март 1919 г.); работал переводчиком в одной из американских фирм. Весной 1920 г. командирован Приморской областной земской управой в Шанхай, где встречался с Сунь Ятсеном. По возвращении из Китая был назначен товарищем управляющего (заместителя министра) по внутренним делам. Заведующий китайского отдела МИДа ДВР (июнь – июль 1921).
Зачислен на Восточный факультет Военной академии преподавателем японского языка и экономики Японии (1921), преподаватель китайского языка Института востоковедения.
23 декабря 1929 г. арестован органами ОГПУ. В обвинительном заключении от 10.08.1930 г. утверждалось, что им велась подготовительная работа в расчете, «…с одной стороны, на совершение индивидуальных террористических актов над тт. Сталиным, Бухариным, а в свое время над т. Дзержинским и др., а с другой – на совершение такого террористического акта, который повлек бы за собой уничтожение почти всего советского правительства, вождей и руководителей РКП(б)…» М. Г. Попов, указывалось далее, был связан в течение ряда лет (с 1905 г.) с японскими спецслужбами на почве шпионажа в пользу Японии. 13.08.1930 г. М. Г. Попов был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу, 17.08.1930 г. расстрелян. Реабилитирован 16 января 1989 г.
(обратно)20
Юрин Игнатий Леонович (настоящая фамилия – Гинтовт-Дзевалтовский Игнатий Людвигович-Маринович, польск. Gintowt-Dziewałtowski Ignacy) (1888, Плишки Виленской губ. – декабрь 1925 г.) – польский революционер, участник Октябрьской революции. Учился в Львовском политехническом институте и Петербургском психоневрологическом институте, но учебы не окончил.
С 1908 г. – член Польской партии социалистов, в апреле 1917 г. вступил в РСДРП(б), занимался революционной агитацией в войсках.
Участник Первой мировой войны. В апреле – августе 1915 г. – курсант Павловского военного училища. Штабс-капитана гвардейского гренадерского полка, командовал ротой. После Октябрьской революции перешел на службу в РККА.
В октябре 1917 г. – член Петроградского ВРК. С 26 октября (8 ноября) 1917 г. – комиссар Зимнего Дворца. C 27 октября (9 ноября) 1917 г. – заместитель командующего войсками Петроградского военного округа. В 1918 г. – главный комиссар Управления военно-учебных заведений Всероссийского Главного Штаба. С октября 1918 г. – комиссар Всероглавштаба. В июне – августе 1919 г. – заместитель народного комиссара по военным и морским делам Украинской ССР. В августе – октябре 1919 г. – народный комиссар по военным и морским делам Украинской ССР. С октября 1919 по март 1920 г. – помощник командующего Восточным фронтом, член Реввоенсовета 5-й армии.
В 1920 г. член Дальбюро ЦК РКП(б), военный министр Дальневосточной Республики, министр иностранных дел Дальневосточной Республики. В этот период использовал псевдоним «Игнатий Юрин».
В августе 1920 – мае 1921 г. – дипломатический представитель ДВР в Китае. По согласованию с НКИД РСФСР в июне 1920 г. в Китай была послана из столицы ДВР Верхнеудинска (Улан-Удэ) дипломатическая миссия во главе с Юриным (Дзевалтовским). Юрин предложил установить консульские отношения между Китаем и ДВР, заключить торговый договор и решить проблему КВЖД. Однако миссия в Пекине была принята только в качестве торговой делегации.
С января 1922 г. – уполномоченный народного комиссариата Рабоче-крестьянской инспекции РСФСР на Юго-Востоке. В апреле 1922 – марте 1923 г. – член Экономического совета Юго-Востока РСФСР. В марте 1923 – мае 1924 г. – заместитель председателя правления Российского общества добровольного воздушного флота. В 1924 г. – представитель Исполнительного комитета Коминтерна при Болгарской коммунистической партии.
В марте – ноябре 1925 г. – резидент Разведывательного управления Штаба РККА в Прибалтике.
В ноябре 1925 г. бежал в Польшу. Был советником маршала Пилсудского. Умер в 1925 г.; предположительно, отравлен советскими агентами.
(обратно)21
Виленский-Сибиряков Владимир Дмитриевич (настоящая фамилия Виленский.) (8.07.1888, г. Томск – 2.07.1942 г., Соловки). Русский. После окончания Томского ремесленного училища работал литейщиком на металлургических заводах Сибири. Профессиональный революционер. Арестован на станции Иланская по делу о революционной пропаганде среди железнодорожников и осужден на четыре года каторжных работ (1908). По окончании срока каторги сослан на поселение в Якутскую область, где находится до Февральской революции 1917 г. Назначен Временным правительством комиссаром в Вилюйском крае. Позднее был избран председателем Якутского совета рабочих и солдатских депутатов.
После Октябрьской революции редактирует «Известия Иркутского революционного комитета», избирается в ЦИК Советов Сибири. После разгрома чехословаками советской власти в Сибири переходит на нелегальное положение. Перейдя фронт в апреле 1919 г., прибывает в Москву с докладом о положении дел в Сибири. Назначенный в Комиссию по сибирским делам при СНК, Виленский совершает обратный путь вместе с Красной армией. С занятием Иркутска Виленский командируется в качестве первого полномочного представителя на Дальний Восток, где он ведет переговоры с японцами в Дайрене. В Москву Виленский возвращается через Китай и Монголию. На VIII съезде Советов (декабрь 1920 г.) избирается во ВЦИК от Сибири и получает назначение на должность политического комиссара Академии Генерального штаба, где он принимает деятельное участие в подготовке плана реформирования академии.
Член дипломатической миссии РСФСР в Китае (1922). С конца 1922 г. в Москве. Состоял секретарем редакции «Известий»; был одним из организаторов Общества политкаторжан и редактором «Каторги и ссылки»; был также одним из инициаторов образования Общества изучения Урала, Сибири и Дальнего Востока и редактором журнала «Северная Азия».
В период 1926–1927 гг. стоял на платформе Троцкого и вел активную фракционную борьбу, за что был исключен в ноябре 1927 г. из РКП(б), выслан в Пермь на три года. В 1929 г. сделал заявление об отходе от оппозиции и в 1930 г. снова принят в ряды партии. В 1936 г. вновь исключен из членов РКП(б), на сей раз окончательно. В последние годы занимался главным образом журналистикой, был редактором газеты «Известия ЦИК СССР» и историко-революционного журнала «Каторга и ссылка».
Репрессирован. 22 июня 1936 г. Виленский-Сибиряков снова был арестован, приговорен к восьми годам тюрьмы с дальнейшим поражением в правах на 5 лет. Забрали и жену, Марию Митрофановну, и дочерей – Марию и Лидию. До освобождения Владимир Дмитриевич не дожил. Он умер 2 июля 1942 г. от истощения и болезней в той же тюрьме, где сидел в царское время. Реабилитирован в 1957 г.
Виленскому-Сибирякову принадлежит ряд работ, посвященных изучению политики и экономики Дальнего Востока: «За Великой Китайской стеной», «Япония», «Китай», «Монголия», «Советская Россия у берегов Тихого океана», «Манчжурская проблема», «Японский империализм», «Сунь Ятсен – отец китайской революции», «Гоминдан» и др. В 1931 г. вышла его книга «Царство Колчака. Сибирская быль» – художественное произведение, основанное на фактах. Редактировал перевод основных сочинений Сунь Ятсена «Капиталистическое развитие Китая», «Записки китайского революционера».
(обратно)22
Войтинский Григорий Наумович (настоящая фамилия Зархин; псевдонимы «Григорьев», «Григорий», «Тарасов») (5(17).04.1893, Невель Витебской губ. – 11.06.1953, Москва) – советский политический деятель, ученый-китаевед. Еврей, сын мелкого служащего, приказчика лесного двора. Окончив в 1907 г. четырехклассное городское училище; три года работал наборщиком в типографии в Витебске, затем еще три года счетоводом в Стругах-Белых. Эмигрировал в Америку (1913), жил в США и Канаде; был студентом, рабочим. Вернулся в Россию в 1918 г. Вступил в РКП(б) и начал работать в Красноярском совете рабочих депутатов, участвовал в Гражданской войне на Дальнем Востоке. В 1919 г. во Владивостоке приговорен белогвардейцами к пожизненной ссылке на Сахалин (1919), где принимал участие в установлении советской власти – товарищ председателя ревкома в г. Александровске (1920).
Представитель Иностранного отдела Дальбюро ЦК РКП(б), секции восточных народов Сиббюро ЦК РКП(б) в Китае, член Президиума Дальневосточного секретариата Коминтерна (1920–1921), заведующий Дальневосточным бюро Восточного отдела ИККИ (1922–1923), председатель Дальневосточного бюро Восточного отдела ИККИ (1923).
Представитель ИККИ в Китае (1924–1927, с перерывами). Председатель Дальбюро в Шанхае (1926–1927). Член Восточного лендерсекретариата ИККИ (1927).
Заместитель председателя плодоовощного центра Всероссийской сельскохозяйственной кооперации (1927–1929). Секретарь Тихоокеанского секретариата Профинтерна (1932–1934). С 1934 г. на научно-педагогической работе.
(обратно)23
Чэнь Дусю (настоящее имя – Чэнь Цяньшэн, «Старик») (8.10.1879, г. Хуайнин (ныне Аньцин) провинции Аньхой – 27.05.1942, г. Чианчинь, провинция Сычуань) – китайский политик, основатель и первый генеральный секретарь Коммунистической партии Китая. В 1898 г. поступил в академию Циши (в настоящее время Чжэцзянский университет) в Ханчжоу. В 1900 г. переехал в Шанхай, а в 1901 г. отправился продолжать образование в Японию.
Лидер движения за новую культуру в Китае (1915). В 1915 г. начал издавать в Шанхае ежемесячный журнал «Циннянь» («Юность»), позднее переименованный в «Синь циннянь» («Новая молодежь»), выходивший до 1926 г. В 1917 г. Чэнь занял пост заведующего отделением гуманитарных наук в Пекинском университете, где также преподавал литературу. Один из лидеров «Движения 4 мая» (1919).
Летом 1920 г. Чэнь основал марксистскую организацию. В 1921 г. на I съезде, на котором была основана Коммунистическая партия Китая, Чэнь был избран секретарем Центрального бюро. Организационную помощь ему оказывал заведующий дальневосточным сектором Восточного отдела Исполкома Коминтерна Григорий Войтинский. В 1922–1925 гг. – председатель ЦИК КПК, в 1925–1927 гг. – генеральный секретрь ЦИК (ЦК) КПК. Член ИККИ (1924–1928).
После разрыва в 1927 г. всех отношений между КПК и Гоминьданом и начала преследования коммунистов, в неудачах коммунистов обвинили Чэнь Дусю. В 1927 г. он был вынужден уйти с поста руководителя партии. Исключен из КПК за «троцкистскую деятельность» (1929). В дальнейшем – лидер китайских троцкистов.
В 1932 г. арестован гоминьдановской полицией. Освобожден по амнистии в 1937 г. после начала японо-китайской войны. Уехал в небольшой городок Чианчинь в провинции Сычуань, где изучал философию и древнекитайскую филологию.
(обратно)24
Полевой Сергей Александрович (2.09.1886, г. Пирятин, Украина – 16.09.1971, Майами, штат Флорида, США) – российский востоковед, профессор Пекинского и Тяньцзиньского университетов. В 1899 г., после смерти родителей, его забрали родственники в Польшу. Во время учебы отличался прекрасными способностями к языкам. Из Польши Сергей приехал в Москву, где окончил гимназию одним из лучших учеников.
В возрасте уже более 20 лет уехал учиться во Владивосток в Институт восточных языков. Изучал разные предметы востоковедения: китайский язык и литература, история Китая, религия и обычаи; география и история Восточной Азии; маньчжурский, монгольский, а также английский языки; посещал курсы японского и корейского языков. Дипломную работу Сергей Александрович защитил в 1913 г. Этот труд был опубликован. Сергей Полевой стал широко известен среди китаеведов разных стран, а в России за эту работу он получает золотую медаль. Учебу продолжил в Петербургском университете. В 1915 г. получил степень магистра и был приглашен военной цензурой на должность главного цензора, так как владел европейскими и многими восточными языками.
В начале сентября 1917 г. Сергей Александрович женился; решили с женой провести медовый месяц в Японии. Однако после Октябрьской революции в России деньги обесценились. Благодаря помощи друзей, Сергей Александрович получил должность преподавателя русского языка и литературы в Нанкинском университете. Вскоре его пригласили в Пекинский университет.
Отказ стран Антанты рассматривать на Парижской мирной конференции в начале 1919 г. вопрос о предоставлении суверенитета Китаю вызвал взрыв стихийного возмущения в стране. Первыми выступили студенты Пекинского университета. Профессор Полевой вместе с другими преподавателями принял активное участие в демонстрации протеста 4 мая 1919 г. На митинге он призвал китайский народ к сплочению и национальной независимости. Работа на факультете стала невыносимой: денег не платили, курс Полевого под любым предлогом пытались закрыть, чтобы не допустить распространение «красной чумы». Чтобы обеспечить материально семью и заниматься любимым делом, Полевые открыли курсы русского языка и литературы на дому. Помимо этого, Сергей Александрович становится представителем московской компании «Международная книга».
Дальнейшие события в Китае едва не стали трагическими для семьи Полевых. В начале декабря 1937 г. в Пекин ворвались японские войска. Университет был закрыт. 17 декабря арестовали сначала Сергея Александровича, а затем и жену, Веру Степановну. Дети, Леонид и Тамара, остались одни под домашним арестом. Сергея Александровича освободили спустя 17 месяцев, в 1939 г., при условии, что он покинет Китай. Благодаря помощи профессора Гарвардского университета Сергея Григорьевича Елисеева, гражданина Франции, родившегося в России, семья Полевых выехала в США.
В Кембридже (Массачусетс) Полевой подписал контракт о преподавании на факультете восточных языков Гарвардского университета и начал работу над составлением «Большого китайско-английского словаря».
В 1956 г. С. А. Полевой вышел на пенсию и уехал с женой в Майами (Флорида). Скончался Сергей Александрович 16 сентября 1971 г. в возрасте 85 лет. Тело его кремировали. В апреле 1988 г. писатель из Владивостока Лев Князев, друг семьи Полевых, развеял прах С. А. Полевого на родине, в Украине.
(обратно)25
Иванов Алексей Алексеевич (псевдоним А. Ивин) (1885–1942) – китаевед-историк, экономист, филолог. Первый советский доктор наук по истории Китая. В молодости принимал участие в революционной деятельности, был арестован, затем уехал в Париж, где учился в Школе живых восточных языков (ШЖВЯ). Свободно владея французским и китайским языками. В 1917 г. вернулся в Россию. С 1917 г. – переводчик дипломатической миссии Временного правительства в Китае. После Октябрьской революции перешел на сторону советской власти, в связи с чем был уволен с дипломатической службы.
В 1918–1921 гг. фактически являлся редактором ежедневной французской социалистической газеты «Journal de Pekin», выходившей в Пекин. Одновременно являлся профессором Пекинского университета (1917–1927). Корреспондент газеты «Правда» в Китае (1927–1930). В дальнейшем – на исследовательской и педагогической работе. Репрессирован. Арестован в Москве 13.01.1935 г. по обвинению в «систематической антисоветской агитации и распускании клеветнических слухов о руководстве РКП(б)».
(обратно)26
Чэнь Цзюнмин (13.01.1878–22.09.1933) – юрист, боевой командир, соратник Сунь Ятсена. В 1906–1908 гг. учится в Кантонской академии права и политологии (диплом с отличием). В 22 года получил ученую степень сюцай. Один из вдохновителей анархистских террористических группировок времен революции 1910–1911 гг.
Военный губернатор провинции Гуандун, главнокомандующий войсками гуандунской провинции (1920). Военный министр, министр внутренних дел правительства Сунь Ятсена (1921–1922). Был приверженцем федеральных взглядов и противником централистской модели, насаждаемой сверху насильственно. Вследствие разногласий на этой почве поднял мятеж против Сунь Ятсена, изгнав его из Гуандуна (июнь 1922 г.).
Принципиальный противник идеи Северного похода. Вытеснен из Кантона (1923), разбит войсками кантонского правительства в ходе двух Восточных походов (1925).
(обратно)27
Маринг Генрик (настоящая фамилия Хенк Снейвлит – Hendricus Josephus Franciscus Marie Sneevliet, псевдонимы Маринг, Марлинг, Маренг, доктор Саймон, мистер Филип, Брауэр, Андерсен и др.) (13.05.1883, Роттердам – 13.04.1942) – основатель голландской и индонезийской коммунистических партий, один из основателей Коммунистической партии Китая.
После завершения учебы в 1900 г. начал работать на голландских железных дорогах и вступил в Социал-демократическую рабочую партию (СДРП, Sociaal Democratische Arbeiders Partij) и профсоюз железнодорожников. В профсоюзе Снейвлит придерживался радикальных позиций.
С 1913 по 1918 г. Снейвлит жил в Голландской Ист-Индии. В 1914 г. стал одним из основателей Индийской социал-демократической ассоциации (Indische Sociaal-Democratische Vereeniging, ISDV), в которой состояли как голландцы, так и индонезийцы. Работал в железнодорожном профсоюзе, который впоследствии стал основой индонезийского коммунистического движения.
После революции 1917 г. в России влияние Снейвлита на индонезийских рабочих, и особенно на голландских солдат и матросов, стало пугать власти. 5 декабря 1918 г. он был выслан из голландской Индии в Нидерланды. В том же году он участвовал в работе второго конгресса Коминтерна в Москве и Петрограде как представитель Коммунистической партии Индонезии, в которую была преобразована ISDV. После этого Снейвлит был послан Коминтерном в Китай, чтобы помочь организовать Коммунистическую партию Китая.
3 июня 1921 г. Снейвлит прибыл в Шанхай. Он стал одним из организаторов первого съезда Коммунистической партии Китая.
В декабре 1921 г. Снейвлит посетил Сунь Ятсена на юге Китая. Затем вернулся в Пекин и передал советскому представителю Александру Пайкесу два послания для отправки в Москву – одно в Исполком Коминтерна о союзе между КПК и Гоминьданом, другое в Наркомат иностранных дел, предлагавшее назначить советского представителя в Южный Китай. Постоянным представителем СССР на юге Китая был назначен Михаил Бородин.
В 1922 г. Снейвлит организовывал союз между КПК и Гоминьданом.
В апреле 1922 г. Снейвлит отплыл из Шанхая и через Сингапур, Марсель, Амстердам и Таллин прибыл в июле 1922 г. в Москву. Здесь он представил Исполкому Коминтерна подробный доклад о ситуации в Китае. После этого Снейвлит вернулся в Китай и 25 августа 1922 г. встретился в Шанхае с Сунь Ятсеном. После этого китайские коммунисты начали массово вступать в Гоминьдан, оставаясь в то же время членами КПК. Зимой 1922–1923 гг. в Снейвлит снова прибыл в Москву и обсудил с руководством Коминтерна китайские вопросы.
В 1927 г., после ухудшения отношений между Снейвлитом и руководством компартии Голландии, Снейвлит вышел из коммунистической партии и основал свою собственную, Революционную социалистическую партию (РСП, Revolutionair Socialistische Partij), которая после слияния с Независимой социалистической партией (НСП) была преобразована в Революционную социалистическую рабочую партию (РСРП, Revolutionair Socialistische Arbeiders Partij). Эта партия в 1934 г. подписала Декларацию четырех вместе с Международной коммунистической лигой, возглавляемой Львом Троцким, НСП и Социалистической рабочей партией Германии. Однако вскоре РСРП порвала с троцкистами.
В 1933 г. Снейвлит был избран в нижнюю палату Генеральных штатов.
После оккупации Голландии немецкими войсками во время Второй мировой войны Снейвлит организовал ячейку Сопротивления. Два года скрывался от нацистов в подполье, но был пойман и казнен 12 апреля 1942 г.
(обратно)28
Вашингтонская конференция проходила с 12 ноября 1921 по 6 февраля 1922 г. В работе конференции приняли участие девять держав: США, Великобритания, Франция, Италия, Бельгия, Голландия, Португалия, Япония и Китай. Странами – участницами конференции были подписаны: «Договор четырех держав», «Договор пяти держав» и «Договор девяти держав о принципе „открытых дверей“» в Китае, закреплявший иностранное присутствие в стране. Подписавшие его державы обязывались: «Уважать суверенитет, независимость и территориальную и административную неприкосновенность Китая»; «Предоставлять Китаю полнейшую и ничем не стесненную возможность развиваться и поддерживать у себя жизнеспособное и прочное правительство»; «Использовать свое влияние в целях действительного установления и поддержания принципа равных возможностей для торговли всех наций на территории Китая»; воздерживаться от использования существовавшей «…ныне в Китае обстановки в целях получения специальных прав и преимуществ, могущих нанести ущерб правам подданных или граждан дружественных государств, или от поддержания деятельности, враждебной безопасности этих государств». В целом принятые в Вашингтоне решения закрепили итоги Первой мировой войны на Тихом океане и в Азии. Соединенные Штаты сумели добиться больших, по сравнению с другими участниками, преимуществ: равенства флотов с Великобританией, аннулирования англо-японского договора 1902 г. об англо-японском военно-политическом союзе и отказа Японии от «исключительного» положения в Китае.
(обратно)29
Бейка (Бейко) Давид Самуилович (30.08.1885, Добельский p-н, Латвия – 6.02.1946) – деятель латышского и международного рабочего движения, крупный партийный и хозяйственный работник, публицист. По образованию – учитель. Латыш, член Латышской социал-демократической рабочей партии (с 1903 г.). В годы революции 1905 г. был одним из руководителей отрядов «лесных братьев». Находился в эмиграции в США с 1910 по 1917 г.
С 1919 по 1923 гг. – член советского правительства Латвии (в 1919 г. – нарком промышленности), член ЦК Компартии Латвии. Делегат VIII съезда РКП(б). Участник создания III, Коммунистического Интернационала, делегат II и III конгрессов Коминтерна.
После поражения латышских коммунистов был направлен на работу в Коминтерн. Руководитель Конспиративного отдела (с 11 ноября 1920 по май 1921 г.).
Весной 1921 г. неожиданно уходит из Коминтерна, причем на такую работу, которая поневоле вызывает мысль, что его уход из ИККИ был вызван какими-то крупными неприятностями. В дальнейшем – создатель коммун «Сарканайс стрелниекс» и «Дарбс» из бывших латышских красных стрелков в Вяземском уезде. С конца 1922 г. – секретарь Вяземского укома РКП(б), с зимы 1923 г. – секретарь Ярцевского райкома, с 1924 г. – секретарь Смоленского губкома РКП(б). С июля 1926 г. – секретарь Архангельского губкома РКП(б). С 1927 по 1932 г. – председатель Всесоюзного совета промысловой кооперации (Всекопромсовета). С 1932 по 1935 г. – уполномоченный Hаркомтяжпрома СССР в СНК РСФСР.
После возвращения в СССР арестован 20 апреля 1938 г. 22 апреля 1939 г. приговорен к 20 годам исправительно-трудовых лагерей. Срок отбывал в северных лагерях, где и погиб спустя семь лет.
(обратно)30
Мицкевич-Капсукас Викентий Семенович (настоящая фамилия Мицкявичюс-Капсукас Винцас Симанович) (26.03.(7.04).1880, д. Будвечяй, ныне Вилкавишкского р-на, – 17.02.1935, Москва) – один из организаторов и руководителей компартии Литвы, деятель международного коммунистического движения, первый литовский литературный критик-марксист. Литовец, из крестьян. Учился в гимназии в Мариямполе (1890–1897). В 1902–1904 гг. изучал вольным слушателем философию и экономику в Бернском университете.
Член Социал-демократической партии Литвы (с 1903 г.). Кооптирован в члены ЦК партии (1905). Участник революции 1905–1907 гг. в Литве. Возглавил заграничное бюро СДПЛ (1914). Член РСДРП(б) с июня 1917 г. (с зачетом партстажа с 1903 г.). Делегат VI съезда РСДРП(б), II Всероссийского съезда Советов, член Петроградского ВРК, участник Октябрьской революции 1917 г. в Петрограде.
Председатель Центрального бюро литовских секций при ЦК РСДРП(б) – РКП(б) (с октября 1917 г.), комиссар по литовским делам при Наркомнаце РСФСР (с декабря 1917 г.), председатель ЦК Компартии Литвы (с декабря 1918 г.). Председатель советского правительства Литвы (декабрь 1918 – февраль 1919 г.), председатель СНК Литовско-Беларусской ССР (февраль – июль 1919 г.). На партийной нелегальной работе в Вильно (1920–1921).
Делегат II (1920) и III (1921) конгрессов Коминтерна.
В Коминтерне с конца 1923 г. Заведующий (декабрь 1923 – декабрь 1926 г.), заместитель заведующего (декабрь 1926 – июль 1927 г.) Орготдела, член Секретариата ИККИ (февраль 1924 г.), член Постоянной комиссии по работе в армии (Постоянная военная комиссия) и Постоянной комиссии по нелегальной работе при Орготделе (с ноября 1924 г.), член Оргбюро (июль 1924 – декабрь 1926 г.), член Балканского лендерсекретариата и лендерсекретариата окраинных (приграничных) государств (июль 1927 – ноябрь 1932 г.), в редколлегии журнала «Коммунистический интернационал» (с 1926 г.). Заведующий Польско-Прибалтийским лендерсекретариатом (ноябрь 1932 – февраль 1935 г.).
(обратно)31
Гешке Оттомар (1882–1957). Немец, в германском социалистическом движении с 1908 г. Вступил в Коммунистическую партию Германии (КПГ) вскоре после её основания. Примыкал к её левому крылу.
Делегат IV и V конгрессов Коминтерна; на V Конгрессе (июль 1924 г.) избран в Президиум и Секретариат ИККИ. Член Постоянной комиссии по работе в армии (Постоянная военная комиссия) и Постоянной комиссии по нелегальной работе при Орготделе (с ноября 1924 г.). Председатель ЦК Международной организации помощи борцам революции (1924–1933). Кандидат в члены Президиума Исполкома Коминтерна (февраль 1928 г.), представитель ИККИ в Исполкоме Профинтерна (с 22 марта 1926 г.).
В ходе внутрипартийной борьбы в КПГ выступил против Э. Тельмана, в результате чего был лишен руководящих позиций в партии и Коминтерне (1928).
Арестован и заключен в концлагерь Бухенвальд (1933), где находился до 1945 г. В том же году вернулся в Берлин. Являлся президентом ассоциации жертв фашизма.
(обратно)32
Богуцкий Вацлав Антонович («Вацек») (1884, местечке Буракув, Польша – 19.12.1937, Москва) – деятель российского и польского революционного движения. Рабочий-металлист. С 1904 г. член Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ).
Занимался партийной и профессиональной работой. При царском правительстве был восемь раз арестован, просидел в тюрьмах четыре года. В 1910 г. бежал в Америку.
В 1912 г. вернулся в Россию. Участник борьбы за советскую власть в Белоруссии (1918–1919); был членом исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов от армии. Во время немецкой оккупации был арестован, но вскоре бежал из тюрьмы, уехал в Гродно.
В 1919 Богуцкий принимал участие в съезде компартии Литвы и Белоруссии, был избран членом ЦК этой партии и занимал пост председателя ЧК в Минске.
В 1921 г. был членом и секретарем Центрального бюро компартии Белоруссии и зам. председателя Совнаркома Белоруссии до 1924 г.
В 1923 г. Богуцкий был членом ЦИК СССР, в 1924 г. – членом Президиума ЦИК СССР. Был делегатом X, XI и XII съездов РКП(б). Секретарь Центрального бюро КП(б) Белоруссии и заместитель председателя СНК БССР (1922).
Делегаты XIII-й конференции РКП(б) (16–19.01.1924).
Представитель ЦК компартии Польши в ИККИ (с 1924 г.). Кандидат в члены ИККИ (июль 1924 г.). Член Оргбюро ИККИ (июль 1924 г.), В 1925–1930 гг. – член ЦК Компартии Польши.
Член Президиума ИККИ (март 1926 г.), член Секретариата для Польши, Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы (март 1926 г.), член Постоянной комиссии по нелегальной работе при Орготделе (с ноября 1924 г.).
С 1929 г. на профсоюзной работе. Член ЦИК СССР.
Необоснованно репрессирован в 1937 г. Включен в «расстрельный список» 13 декабря 1937 г. Расстрелян 19 декабря 1937 г. Реабилитирован посмертно.
(обратно)33
Эйдукевич Франц Викентьевич (настоящая фамилия Эйдукявичус Пранас Винцович) (25.09(7.10).1869, Кибартай, Литва, – 7.03.1926, Москва) – один из организаторов КП Литвы. Родился в семье рабочего-железнодорожника. Рабочий-металлист.
В революционном движении с конца 80-х гг. – в Каунасе, затем в Риге, Гродно. Участник Революции 1905–1907 гг. в Лодзи, Вильнюсе. Член ЦК Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ), сотрудничал в большевистской печати («Социал-демократ», «Правда»). Подвергался арестам. В 1915–1918 гг. председатель Центрального бюро рабочих профсоюзов в Вильнюсе. Член Коммунистической партии с 1918 г. С мая 1918 г. на подпольной партийной работе; в октябре один из организаторов I съезда КП Литвы, избран председателем ЦК. Участвовал в установлении советской власти в Литве, был председателем Президиума Вильнюсского совета. После падения Советской власти в Литве (1919) на руководящей советской и хозяйственной работе в РСФСР. Делегат X съезда РКП(б). Секретарь Постоянной комиссии по нелегальной работе (1924–1925).
(обратно)34
Красный интернационал профсоюзов (Профинтерн). Международная организация революционных профсоюзов, существовавшая в 1921–1937 гг. Был создан на проходившем в Москве 3–19 июля 1921 г. международном конгрессе революционных профессиональных и производственных союзов, «…которым реформистские лидеры закрыли доступ в Амстердамский интернационал профсоюзов». На конгрессе присутствовало 380 делегатов из 42 государств Европы и Америки, а также от некоторых стран, находившихся в колониальной и полуколониальной зависимости (Китай, Корея. Мексика, Аргентина, Чили, Австралия и др.). Конгресс отверг теорию «нейтральности профсоюзов», высказался за тесные связи с Коминтерном, избрал Центральный совет из представителей 28 стран. Совет избрал Исполнительное бюро. Генеральным секретарем был избран А. Лозовский.
В программе (1921), построенной на основе ленинского учения о профсоюзах, Профинтерн призвал рабочих всего мира бороться за свержение капитализма и установление диктатуры пролетариата, за социализм. Профинтерн выступал «против реформистской политики сотрудничества классов», а также против «левых сектантов», которые требовали выхода из профсоюзов, возглавляемых реакционными лидерами, и создания параллельных союзов. Важнейшей задачей Профинтерна было достижение единства мирового профдвижения на основе совместной борьбы рабочих за повседневные требования, против капиталистической эксплуатации.
Профинтерн стремился активизировать забастовочную борьбу пролетариата, способствовал развитию женского, молодежного, крестьянского движения, созданию просветительных, спортивных и кооперативных организаций рабочего класса, организации помощи бастующим рабочим и политическим заключенным.
Красный интернационал профсоюзов активно участвовал в борьбе против массовых увольнений, за установление пособий по безработице и введения социального страхования. Одновременно Профинтерн энергично включился в антифашистское и антивоенное движение.
В соответствии с линией VII конгресса Коминтерна (1935) Профинтерн стал добиваться вхождения своих небольших профсоюзов в крупные реформистские профсоюзы и объединения крупных левых профсоюзов с реформистскими профсоюзами на равных началах, на платформе борьбы с фашизмом. Во Франции, Чехословакии, США, Румынии, Индии, Испании, Канаде и некоторых других стран в 1935–1937 гг. произошло объединение профсоюзов. К концу 1937 г. значительная часть секций Красного интернационала профсоюзов перестала существовать. В связи с этим и Профинтерн прекратил свою деятельность.
(обратно)35
Коммунистический интернационал молодежи (КИМ). Международная молодежная организация, существовавшая в 1919–1943 гг. КИМ являлся секцией Коминтерна и действовал под его руководством. Идея создания КИМа принадлежала В. И. Ленину. I учредительный конгресс КИМа, на котором присутствовало 29 делегатов из 13 стран (представляли 219 тыс. членов молодежных организаций) состоялся 20–26 ноября 1919 г. в Берлине. Конгресс принял решение о создании КИМа и его вступлении в Коминтерн. КИМ ставил своей задачей создать широкое массовое движение молодежи в защиту её экономических, политических и культурных интересов, содействовать изучению молодежью теории и практики марксизма-ленинизма. Особое внимание уделялось борьбе против милитаризма и войны, в поддержку СССР.
Высшим органом КИМа были конгрессы, в промежутках между ними – Исполком, избиравший Президиум и Секретарниат.
В августе 1928 г. свыше 40 организаций, входивших в КИМ, насчитывали 2157 тыс. членов (из них 2030 тыс. членов ВЛКСМ). В октябре 1935 г. в 56 секций КИМа входило 3773 тыс. человек, в том числе 3500 тыс. членов ВЛКСМ.
В соответствии с решениями VII конгресса Коминтерна (25 июля – 20 августа 1935 г.) VI конгресс КИМа (25 сентября – 11 октября 1935 г.) выдвинул задачу создания широкого единого фронта молодежи для борьбы против наступления фашизма и опасности войны. В обстановке Второй мировой войны деятельность КИМа способствовала организации антифашистской борьбы молодежи.
В мае 1943 г., вслед за роспуском Коминтерна, Коммунистический интернационал молодежи был распущен.
(обратно)36
Международная организация помощи борцам революции (МОПР) (в капиталистических странах Международная Красная помощь). Создана в конце 1922 г. по предложению Общества старых большевиков на основе решения IV конгресса Коминтерна в «…целях защиты трудящихся от белого террора и помощи его жертвам». Оказывала материальную, юридическую, моральную поддержку политзаключенным и их семьям, семьям погибших революционеров независимо от их партийной принадлежности. Была одним из средств осуществления политики единого рабочего и народного фронтов, интернационального воспитания масс.
К 1932 г. МОПР объединяла 70 национальных секций, включавших около 14 млн человек (из них 9,7 млн человек входили в МОПР СССР, взносы которой в фонд помощи жертвам террора были наиболее значительными).
В 1923–1939 гг. МОПР была инициатором и организатором международных кампаний протеста против террора на Балканах, в Польше, Китае, прибалтийских и других странах, в защиту американских рабочих-революционеров Н. Сакко и Б. Ванцетти, проводила совместно с другими международными объединениями интернациональные кампании за освобождение Г. Димитрова, Э. Тельмана, А. Грамши, К. Осецкого и других антифашистов, помогала преследуемым участникам февральского вооруженного выступления 1934 г. в Австрии, октябрьских боев 1934 г. в Испании, Национально-революционной войны испанского народа 1936–1939 гг. Среди активных деятелей МОПР были Ю. Мархлевский, П. Н. Лепешинский, В. Мицкявичюс-Капсукас, К. Цеткин, Е. Д. Стасова, Сэн Катаяма, В. Пик и другие видные деятели коммунистического движении.
В конце 1937 г. руководство МОПРа было переведено из Москвы в Париж, где находилось до сентября 1939 г. С начала Второй мировой войны деятельность МОПР в международном масштабе прекратилась. Секция МОПР СССР существовала до 1947 г.
Работой МОПР руководил Исполком (до марта 1923 г. – Центральное бюро, с марта 1923 по июль 1924 г. – ЦК), избиравший Президиум и Секретариат. Одним из руководителей МОПР являлся Вильгельм Мюнценберг (1931–1938).
Орган Исполкома МОПР – журнал «МОПР» издавался на русском языке в 1923–1926 гг., на немецком, английском, французском языках – в 1926–1938 гг. (с 1936 г. под названием «Единство»). МОПР и его секции проводили значительную и многообразную издательскую работу (только в 1932 г. МОПР издавал свыше 90 журналов, газет, бюллетеней).
(обратно)37
Международная организация рабочей помощи (Межрабпом) – организация пролетарской солидарности. Основана в сентябре 1921 г. в Берлине на Международной конференции комитетов помощи населению голодающих районов Советской России. Впоследствии стала центром организации оказания помощи борющимся в капиталистических странах пролетарским массам и революционерам – жертвам капиталистической реакции. Руководящим органом Межрабпома являлся Центральный комитет. До 1933 г. ЦК находился в Берлине. Одним из руководителей Межрабпома являлся Вильгельм Мюнценберг (1931–1935). Прекратила деятельность в 1935 г.
(обратно)38
Пятницкий Иосиф Аронович (настоящие фамилия и имя – Таршис Иосель Ориолов) (17(29).01.1882, Вилькомир Ковенской губ. – 30.10.1938–29.07.1938) – советский партийный и государственный деятель. Еврей, родился в семье столяра-краснодеревщика. Читать научился самоучкой по газетам и листовкам на еврейском, литовском и русском языках. В 13 лет отдан на обучение к дамскому портному. Работал портным в Паневеже, Ковно и Вильно. В социал-демократическом движении с 1898 г. Вступил в нелегальный профсоюз дамских портных, вскоре стал его секретарем и кассиром.
Агент «Искры» с 1901 г. 14 марта 1902 г. арестован. Через пять месяцев совершил побег из Лукьяновской тюрьмы, в Киеве, вместе с Н. Бауманом и М. Литвиновым и еще семью «искровцами».
В материалах Департамента полиции и Киевского губернского жандармского управления от 5 сентября 1902 г. отмечалось следующее:
«Таршис Иосель:
…П. 18. Место воспитания, образование: ни в каких учебных заведениях не был. Совершенно не грамотен по-русски и малограмотен по-еврейски.
…П. 22. Основания для привлечения к дознанию: агентурная связь и данные наблюдения, из коих известно, что Таршис был знаком с многим крупным деятелям и носил в партии конспиративную кличку „Виленец“».
В марте 1903 г. в Лондоне впервые встретился с Лениным, Крупской и другими членами редакции «Искры». Участвовал в подготовке II (июль – август 1903 г., Брюссель – Лондон) и III (апрель 1905 г.) съездов РСДРП. Член РСДРП с 1903 г.
Участник революции 1905–1907 гг. в Одессе и Москве.
С 1911 г. руководил всей транспортно-технической и конспиративной деятельностью Заграничного центра партии. Неоднократно арестовывался полицией. С 1914 г. находился в енисейской ссылке.
В Москве с 23 марта 1917 г. Направлен на работу среди железнодорожников. Активный участник Октябрьской революции 1917 г. в Москве и Московской обл. Председатель профсоюза железнодорожников РСФСР (с февраля 1919 г.). Член Исполкома Моссовета и ВЦИК РСФСР (1918–1922). Секретарь МК РКП(б) (1920), кандидат в члены ЦК РКП(б) (1920–1921). Член ЦКК (1924–1927), член ЦК РКП(б), ВЦИК и ЦИК СССР (1927–1937).
В марте 1921 – августе 1935 г. находился на руководящей работе в Коминтерне. Член Президиума ИККИ (1931–1935), член Политсекретариата ИККИ (с 1928 г.), член Политкомиссии Политсекретариата Исполкома Коминтерна (с 1933 г.).
10 августа 1935 г. Политбюро ЦК РКП(б) принял решение по «Вопросу делегации ЦК ВКП(б) в ИККИ»: «1. Ликвидировать Политсекретариат ИККИ, как орган, не оправдаший себя в практической работе… 4. Ввиду заявления тт. Димитрова и Мануильского, поддержанного т. Сталиным, о невозможности совместной работы с т. Пятницким в руководящих органах ИККИ, признать целесообразным перевод т. Пятницкого на другую работу».
С августа 1935 г. – в аппарате ЦК РКП(б).
Репрессирован: арестован 7 июля 1937 г., расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован посмертно.
(обратно)39
Вомпе Петер (Павел Александрович) (1890–1925). Кандидат в члены Бюро Исполкома Коминтерна, член Постоянной нелегальной комиссии (с декабря 1922 г.) при Орготделе ИККИ.
Член Бюджетной комиссии ИККИ (с января 1823 г.), заведующий Отделом международной связи (с декабря 1922 г.). Находясь на этом посту, неоднократно выезжал за границу, длительное время – с осени 1923 г. – находился в Германии. По возвращении из зарубежной командировки в начале 1925 г., будучи тяжело больным, лечился в санатории, где скончался в августе того же года. В некрологе, посвященном памяти П. Вомпе, И. А. Пятницкий отмечал его мягкий характер, скромность и тактичность. В то же время, писал Пятницкий, это был сознательный и начитанный марксист, сторонник диктатуры пролетариата.
(обратно)40
Грольман Михаил Григорьевич («Освальд») (31.12.1896, Рига – 25.02.1938). Немец. Из семьи мелкого торговца. Детство провел в Латвии. Окончил восемь классов гимназии в Риге, три курса медицинского факультета Юрьевского университета. Примыкал к меньшевикам (1917–1918).
На военной службе с апреля 1917 г. Член исполкома Совета солдатских депутатов 12-й армии (октябрь 1917 – январь 1918 г.). Статистик районного совета Петрограда.
Член РКП(б) с 1919 г. С того же года в РККА. Участник Гражданской войны в 15-й армии (март 1919 – декабрь 1920 г.).
Сотрудник Регистрационного управления Полевого штаба РВСР (1921).
С 1922 г. на работе в Исполкоме Коминтерна. Заведующий Отделом международной связи (1925). По заданиям ОМС неоднократно выезжал в страны Европы и Америки. Сотрудник Орготдела (1925–1928), помощник заместителя заведующего Орготделом (1925–1928), сентября 1928 г. – заместитель заведующего Латиноамериканским лендерсекретариатом.
В феврале 1933 г. исключен из партии, в апреле того же года осужден по ложному обвинению, приговорен к трем годам тюремного заключяения. В 1937 г. – начальник планово-производственного отдела «Балхашстроя».
Вторично арестован 5.01.1937 г. в Караганде как член руководства «крупнейшей вредительской организации» на «Балхашстрое». Приговорен 25.02.1938 г. к высшей мере наказания (по справке КГБ – к 10 годам ИТЛ без права переписки) выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР в Алма-Ате. Дата смерти 27.03.1939 г., согласно «свидетельству о смерти», выданному КГБ СССР, – фальсифицирована. На самом деле М. Г. Грольман расстрелян сразу после вынесения приговора. Реабилитирован определением Военной коллегии Верховного суда СССР 9 июля 1957 г.
(обратно)41
Абрамович Александр Емельянович (псевдоним – «Альбрехт», «Арно», «Вудро», «Макс», «Хабер») (27.03.1888, хутор Ново-Мацкулы Тираспольского уезда Херсонской губ. – 21.01.1972, Лиепая). Еврей, из семьи крупного землевладельца. Окончил 4-ю гимназию в Одессе (1904). Поступил на медицинский факультет Новороссийского университета, откуда был исключен (1905) за участие в антиправительственных выступлениях. Изгнан из родного дома, вынужен был пойти работать на завод.
Член РСДРП с марта 1908 г. В том же году поступил вольноопределяющимся в 60-й Замосцкий полк, расквартированный в пригороде Одессы.
Спустя полтора месяца был арестован по обвинению в участии в военной большевистской организации и приговорен к четырем годам каторги. Освобожден под поручительство (1911) и отправлен на вечное поселение в Восточную Сибирь.
Бежал за границу в Швейцарию. Работал на часовых заводах. Работу сочетает с учебой на медицинском факультете Женевского университета, который так и не окончил.
В 1911 г. позакомился с В. И. Лениным и вступил в переписку с ним. Участвовал в работе Швейцарской социалистической партии и местного Интернационального рабочего союза (с 1915 г.).
В Россию возвратился вместе с Лениным, Зиновьевым, И. Арманд и другими партийными деятелями (3 апреля 1917 г.) в знаменитом «опломбированном» вагоне. Был ответственным руководителем Охтинской районной организации РСДРП(б), членом Петроградского комитета партии.
Откомандирован на Румынский фронт для работы пропагандистом. Записался добровольцем в 49-й запасной пехотный полку в Одессе (август 1917 г.). Избирается председателем солдатского комитета маршевого полка, председателем Совета солдатских депутатов гарнизона и членом Президиума Румчерода (Исполкома Совета солдатских и матросских депутатов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесского военного округа). Член одесского комитета РСДРП(б). Участвовал в вооруженном восстании, установившем в Одессе советскую власть.
Отозван из Одессы, получил задание формировать части Красной армии. С мая 1918 г. разъездной инструктор ЦК РКП(б). Начальник отряда особого назначения Московского ВО. Участвовал в боях против восставшего чехословацкого корпуса (лето – осень 1918 г.).
С целью налаживания связей «с революционными элементами в Европе» нелегально перебрасывался в Германию (февраль 1919 г.) и Францию (август 1919 г.).
Представитель ИККИ в романских странах (Франция, Италия, Бельгия, Испания, Португалия и французская Швейцария) (с августа 1920 г.). С чешским паспортом на имя Франтишека Залевского прибыл во Францию, имея на руках около 600 тыс. франков для передачи представителям западноверопейских левых и коммунистических партий. В конце января 1921 г. арестован в Ницце по обвинению во въезде в страну по подложным документам. По «делу Залевского» было арестовано 18 французских граждан. Выпущен из тюрьмы для депортации в Швейцарию (май 1921 г.).
В Советскую Россию возвратился в июле 1921 г. С 24.07.1921 г. – заместитель управляющего делами ИККИ, уполномоченный в Балканской коммунистической федерации в Вене (с начала 1923 до сентября 1924 г).
В сентябре 1924 г. по собственной просьбе, считая, что «оторвался от масс», увольняется из аппарата ИККИ и по направлению ЦК РКП(б) полгода работает инструктором Екатеринославского губернского комитета партии.
В 1925 г. возвратился на работу в Организационный отдел Исполкома Коминтерна. В 1925 – сентябре 1926 г. – заведующий Отделом международной связи. Сентябрь 1926 – январь 1927 г. – референт Орготдела ИККИ. Январь – апрель 1927 г. – представитель ИККИ в Шанхае. С декабря 1927 по январь 1931 г. – представитель ОМСа в Шанхае. В августе 1931 г. уволен из аппарата Коминтерна по собственному желанию.
В 1931–1932 гг. учится в Московском институте красной профессуры на агробиологическом факультете, по окончании которого был направлен на партийную работу в Сибирь. Секретарь парткома завод и шахты. Заведующий кафедрой марксизма-ленинизма в Томском государственном университете (с 1934 г.). В июле 1949 г. освобожден от занимаемой должности «за плохое руководство кафедрой». Доцент кафедры марксизма-ленинизма Томского электромеханического института инженеров транспорта (1949–1953). В 1954–1956 гг. – консультант Томского горкома КПСС. Переехал на постоянное место жительства в Латвию.
Награжден орденом Ленина (1947).
(обратно)42
Сярэ Артур Янович (Мэнни, «Эдуард») (1896 г., г. Юрьев, ныне Эстония —?). Эстонец, из семьи рабочего пивоваренного завода. Член РСДРП(б) с 1.09.1917 г.
В 1912–1916 гг. работал конторщиком на телефонной фабрике в г. Юрьеве.
Участник Первой мировой войны. В царскую армию призван в 1916 г.; служил нижним чином в 180-м пехотном запасном полку в Петрограде (до мая 1917 г.).
С июля 1917 по август 1918 г. работал помощником заведующего счетной частью Управления городского железнодорожного транспорта в Петрограде.
В 1918–1919 гг. – комиссар финансов Эстонской Советской Республики.
Уполномоченный политотдела 7-й армии (1919).
В 1920–1921 гг. – сотрудник Регистрационного управления Полевого штаба РВСР – Разведупра Штаба РККА. Помощник резидента под прикрытием советского представительства в Эстонии под фамилией Мэнни.
С ноября 1922 г. на работе в Исполкоме Коминтерна. В мае 1924 – мае 1927 г. – представитель ОМСа ИККИ в Пекине.
Помощник заведующего финансовым отделом Наркоминдела (вторая половина 1927 – май 1928 г.).
В мае – августе 1928 г. проходил сборы командного состава запаса при IV управлении Штаба РККА.
Резидент в Дайрене (1932) под прикрытием консульства, резидент в Нанкине (с сентября 1933 г.) под псевдонимом «Эдуард». Советник Синьцзянского дубаня (1937). Вместе с ним в Китае работала его жена Юлия Гансовна в качестве шифрработника.
Из служебной записки: «Из работников Разведуправления Сярэ хорошо знали Берзин, Аппен, Сулацкий и Рогачев. Сярэ характеризовался в то время как политически развитый, выдержанный, устойчивый, имеющий навыки штабной работы офицер».
(обратно)43
Ломинадзе Виссарион Виссарионович («Бесо») (25.05.(6.06).1897, г. Кутаиси – 19.01.1935 г.) – советский партийный деятель. Грузин. Родился в семье учителя. С 1913 г. участвовал в работе студенческих социал-демократических организаций (Кутаиси, Петербург). Член коммунистической партии с марта 1917 г.
С апреля 1917 работал в Военной организации Петербургского комитета РСДРП(б). С августа 1917 г. – секретарь Кутаисского комитета партии. Летом 1918 г. арестовывался меньшевистскими властями. В 1918–1919 гг. председатель Тбилисского комитета, в 1919–1920 член Бакинского комитета РКП(б), член Президиума ЦК КП Азербайджана, член исполкома Бакинского совета. В 1920–1921 член бюро Орловского губкома РКП(б). В 1921–1922 партийный организатор Выборгского р-на в Петрограде, участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа.
В 1922–1924 секретарь ЦК КП Грузии.
В 1924–1925 слушатель курсов марксизма при Коммунистической академии.
Секретарь Исполкома КИМа (1925–1926). Представитель КИМа в Исполкоме Коминтерна (с мая 1925). Член Президиума ИККИ от КИМа (март 1926 – июнь 1927). Представитель Коминтерна в Китае (август 1927).
1928–1929 – завотделом агитации и пропаганды Нижегородского губкома партии.
Первый секретарь Закавказского крайкома РКП(б) (1930).
Разочаровавшись в политике Сталина, в 1930 году вместе с Л. А. Шацкиным образовал оппозиционную группу, позже установившую контакты с оппозиционно настроенным председателем СНК РСФСР С. И. Сырцовым, что было квалифицировано Сталиным как создание «право-левацкого блока»; 1 декабря 1930 г. появилось совместное постановление ЦК и ЦКК «О фракционной работе Сырцова, Ломинадзе и др.». Сырцов и Ломинадзе были выведены из ЦК и сняты со своих постов. В «Кратком курсе истории ВКП(б)» Ломинадзе и Шацкин именуются «левыми крикунами и политическими уродами».
В 1931–1932 начальник научно-исследовательского сектора Наркомснаба СССР. В 1932–1933 парторг машиностроительного завода в Москве. Август 1933–19 января 1935 1-й секретарь Магнитогорского районного комитета РКП(б).
В 1932 году вместе с Шацкиным образовал новую «лево-правую» группу, где правое крыло уже было представлено Я. Стэном; группа распалась после ареста Стэна осенью того же года.
В 1935 году под угрозой ареста пытался по дороге из Магнитогорска в Челябинск покончить жизнь самоубийством выстрелом в сердце, на следующий день – 19.01.1935 г. – умер после операции по извлечению пули. Заместитель Ломинадзе тотчас продиктовал по телефону в Москву предсмертное письмо:
«Просьба передать тов. Орджоникидзе. Я решил давно уже избрать этот конец на тот случай, если мне не поверят… Мне пришлось бы доказывать вздорность и всю несерьёзность этих наговоров, оправдываться и убеждать, и при всём том мне могли бы не поверить. Перенести всё это я не в состоянии… Несмотря на все свои ошибки, я всю свою сознательную жизнь отдал делу коммунизма, делу нашей партии. Ясно только, что не дожил до решительной схватки на международной арене. А она недалека. Умираю с полной верой в победу нашего дела. Передай Серго Орджоникидзе содержание этого письма. Прошу помочь семье».
Делегат X–XIIV съездов партии; на XIV–XV съездах избирался кандидатом в члены ЦК, на XVI – член ЦК РКП(б) (13.07–1.12.1930, выведен из состава членов ЦК РКП(б) опросом).
Награжден орденами Ленина (1933) и Красного Знамени (1921).
(обратно)44
Куусинен Отто Вильгельмович (финск. Otto Ville Kuusinen) (22.09.(4.10).1881, с. Лаука, Финляндия – 17.05.1964, Москва) – деятель Коммунистической партии и Советского государства, международного коммунистического и рабочего движения. Герой Социалистического труда (1961), академик АН СССР (1958).
Родился в финской семье портного. Окончил историко-филологический факультет Гельсингфорского университета (1905). Член СДП Финляндии (с 1904 г.). Возглавлял левое крыло финляндской социал-демократии. Во время революции 1905–1907 гг. – командир отряда Красной гвардии в Хельсинки. Редактор центральной газеты СДП «Tyomies» (1907–1916). Председатель исполкома финской СДП (1909–1910 и 1911–1917). Депутат финляндского сейма (1908–1917). Делегат Копенгагенского (1910) и Базельского (1912) конгрессов II Интернационала.
Один из руководителей революции в Финляндии, народный уполномоченный по просвещению в революционном правительстве (1918). Участвовал в создании компартии Финляндии (август 1918 г.). 1919–1920 гг. – на подпольной работе в Финляндии.
Делегат I, III–VII конгрессов Коминтерна. Член ИККИ с III конгресса. Член Президиума, секретарь (1921–1939), член Политсекретариата ИККИ (1926–1935). Заведующий Восточным лендерсекретариатом ИККИ (1928–1935).
Председатель Президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР и заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР (1940–1958). Член ЦК РКП(б), затем ЦК КПСС (с 1941 г.). Член Президиума и секретарь ЦК КПСС (1952–1953 гг. и с 1957 г.). Депутат Верховного Совета СССР (с 1940 г.).
Награжден пятью орденами Ленина, а также медалями.
Автор трудов по истории революционного движения в Финляндии, вопросам международного и коммунистического движения.
«Куусинен мог любую идею изложить просто и понятно, – вспоминает сын И. А. Пятницкого, Владимир Иосифович. – Поэтому он часто писал речи и доклады для других деятелей Коминтерна. Ему поручали обоснование всех зигзагов коминтерновской политики, которые проводились под давлением Сталина, вместе с ними он сам менял свою точку зрения и всегда оставался в фарватере сталинского руководства и никогда не высовывался. По возможности старался находиться в тени. Поэтому и остался жив во время чистки руководства Коминтерна в 30-е годы. Пятницкий посмеивался над ним, называл „флюгером“, Куусинен молча пожимал плечами, и они вместе весело смеялись…»
Находившийся в эмиграции Л. Д. Троцкий писал: «Куусинен – один из тех, которые погубили финляндскую революцию 1918 г. Под напором событий и масс Куусинен, наперекор своим лучшим намерениям, вынужден оказался встать на почву революции, но, как верный себе филистер, он хотел совершить её по самым лучшим вегетарианским образцам. В период восстания он, со свойственным ему одному красноречием, призывал почтеннейшую публику, во избежание жертв, сидеть по домам… Но зато тем более наступательный дух развил Куусинен по отношению к левому крылу в Коминтерне, когда он огляделся и убедился, что он, по шекспировскому выражению, не хуже всех тех, которые не лучше его. Здесь он ничем не рисковал. Он плыл по течению, как и те, которые командовали им. Маленький резонер развернулся в большого кляузника. В той лжи, которою эпигоны за последние годы отравляли сознание международных рабочих, можно сказать, львиная доля принадлежит Куусинену. Это звучит парадоксом. Но бывают условия, когда львиная доля достается зайцу. Как показывает его колониальный доклад на VI конгрессе, Куусинен целиком остался тем же, чем был, когда помог финской буржуазии зарезать финский пролетариата, а китайской буржуазии разгромить пролетариат Китая».
(обратно)45
Абрамов Александр Лазаревич (псевдонимы «Александров», «Миров», «Лазарев») (1895, с. Шавли, бывшей Ковенской губ. – 25.11.1937, Москва). Еврей, из мещан. В детстве испытал сильное влияние со стороны своих братьев – членов Бунда. Образование получил в Германии.
Член РСДРП с 1916 г. Участник Февральской и Октябрьской революций в Москве.
Заведующий пунктом связи Секретного отдела (Конспиративного отдела), Отдела международной связи ИККИ в Берлине под прикрытием должности 2-го секретаря полпредства СССР в Германии (отдел печати). По одному из свидетельств, «Абрамов работал в отделе печати советского постпредства в Берлине с 1921 по 1926 год. На самом деле он ведал распределением денежных средств и следил за тем, чтобы инструкции Коминтерна, предназначенные для Германии и большей части Центральной Европы, доходили по назначению. В самый разгар активизации деятельности Коминтерна в Германии аппарат Абрамова насчитывал 25 человек».
В сентябре 1926 – октябре 1936 г. – заведующий Отделом международной связи.
В 1936-м назначен помощником начальника 4-го (разведывательного) управления Генштаба РККА. В этой должности Абрамов руководил «испанским направлением». Один из главных организаторов разведывательной работы во время Гражданской войны в Испании.
21 мая 1937 г. арестован. 25 ноября 1937 г. приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян. В 1958 г. реабилитирован.
(обратно)46
Требования, предъявляемые к кандидату на занятие должности заведующего Службой связи Секретариата ИККИ, были сформулированы Д. З. Мануильским, одним из руководителей Коминтерна, в запросе от 1 октября 1937 г., адресованным в ЦК РКП(б): «Нужен крупнейший организатор, знающий один из основных языков (немецкий, английский, французский), знающий заграницу, бывавший продолжительное время там, имеющий опыт подпольной работы. Лучше всего подошел бы бывший работник Наркомвнудела или IV управления РККА».
(обратно)47
Мельников Борис Николаевич (21.12.1895, г. Селенгинск Забайкальской обл. –28.07.1938). Русский, из казаков. Член РКП(б) с 1916 г. Окончил городское реальное училище. В 1915 г. поступил на кораблестроительное отделение Петроградского политехнического института. Через год был призван на военную службу и отправлен на учебу в Михайловское артиллерийское училище, которое окончил в 1917 г. Подпоручик. Военную службу проходил в Иркутске.
В 1917–1918 гг. – начальник иркутского гарнизона, член и секретарь местного ревкома, председатель Совета солдатских и рабочих депутатов в г. Троицко-Савске. В октябре 1918 г. был взят в плен японцами на станции Тайга. Вместе с ним в плен попал и С. Г. Вележев, будущий главный резидент ИНО в Китае. Сидел в тюрьме в Хабаровске и после освобождения в декабре 1918 г. эмигрировал в Китай. Добрался до Ханькоу, где проживал его дядя. Отсюда был выслан обратно во Владивосток; здесь опять был посажен белогвардейцами в местную тюрьму. В заключении находился десять месяцев, до конца января 1920 г.
После разгрома Колчака назначен членом Военного совета временного Приморского правительства. 5 апреля 1920 г. был арестован японцами вместе с другими членами Военного совета С. Г. Лазо и А. Н. Луцким. Впоследствии Мельников вспоминал: «Сидели мы под чужими фамилиями… 8-го апреля группа, состоявшая из 4-х человек (Лазо, [В. М.] Сибирцев, Петров и Луцкий), были вызваны по их вымышленным фамилиям и высланы неизвестно куда». Как стало известно позже, они погибли мученической смертью в г. Уссурийске в мае 1920 г. Оставшиеся в живых были освобождены 11 апреля.
Областным комитетом партии Мельников был отправлен на Амур, где был назначен комиссаром штаба Амурского фронта. Участвовал в операциях по ликвидации семеновских войск в Забайкалье, был комиссаром 2-й амурской армии и членом Реввоенсовета Восточного фронта. В феврале 1922 г. был назначен помощником начальника Разведывательного управления штаба помощника Главкома по Сибири.
После реорганизации Разведупра Сибири (июнь 1922 г.) был откомандирован в Москву, где работал в Разведупре штаба РККА начальником 2-го (восточного) отделения агентурной части (с июль 1922 по май 1923 г.). В июне 1923 г. был направлен в служебную командировку в Харбин под «прикрытием» сотрудника управления уполномоченного НКИД СССР. В июне месяце 1924 г. Б. Н. Мельников был отозван в Москву и назначен заведующим отделом Дальнего Востока Наркоминдела. В НКИД он проработал с июля 1924 по октябрь 1928 г. Член Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (1925–1927).
Направлен в Харбин генеральным консулом СССР по линии Наркомата по иностранным делам, член правления КВЖД (1928–1931). Временный поверенный в делах СССР в Японии (1931).
Заместитель начальника IV управления Штаба РККА, начальник 2-го (агентурного) отдела (февраль 1932 – июнь 1933 г.). Уполномоченный НКИД СССР при Дальневосточном крайисполкоме (1933–1935), ответственный инструктор ЦК КП(б)У (1935). Заведующий службой связи секретариата ИККИ под фамилией Мюллер (1936–1937).
Репрессирован: арестован 4 мая 1937 г.; 28 июля 1938 г. расстрелян. Реабилитирован 10 марта 1956 г.
Награжден орденом Красного Знамени (1933).
(обратно)48
Пайкес Александр Константинович (Соколов, Соколов А.) (1873–1958). Учитель. В революционном движении с 90-х гг. XIX в., социал-демократ. С 1902 г. – один из руководителей Красноярской с.-д. организации. После II съезда РСДРП – меньшевик.
7 (20) сентября 1903 г. обыскан в Красноярске, в ноябре скрылся в Женеву. Работал в брошюровочной ЦК РСДРП. В сентябре 1904 г. – уполномоченный ЦК по приему экспедиции РСДРП, затем её заведующий. После Октябрьской революции вышел из меньшевистской партии.
Член РКП(б) с 1918 г. уполномоченный Народного комиссариата продовольствия РСФСР в Саратове (1918). Член коллегии Народного комиссариата (1918–7.02.1920) государственного контроля РСФСР. С 7.02.1920 г. – член коллегии Народного комиссариата рабоче-крестьянской инспекции РСФСР, заместитель народного комиссара государственного контроля РСФСР, член Сибирского революционного комитета. С декабря 1921 г. – уполномоченный СНК РСФСР в Китае. 9.11.1922–7.02.1923 гг. – полномочный представитель РСФСР в Литве. С 1923 г. – в ВСНХ СССР.
(обратно)49
Иоффе Адольф Абрамович (10(22).10.1883, Симферополь, – 17.11.1927, Москва) – участник революционного движения в России; советский партийный и государственный деятель. Еврей, из семьи богатого купца. Член РСДРП с конца 90-х гг. XIX в., примыкал к меньшевикам. Член РСДРП(б) с 1917 г. Кандидат в члены ЦК РКП(б). Член ВЦИК, ЦИК СССР.
По окончании гимназии в 1903–1904 гг. учился на медицинском факультете Берлинского университета, в 1906–1907 гг. на юридическом факультете Цюрихского университета.
Участник Революции 1905–1907 гг. (Севастополь, Одесса). Находясь в эмиграции, являлся членом Заграничного бюро ЦК РСДРП (1906–1907). Вместе с Л. Д. Троцким и М. И. Скобелевым издавал в Вене газету «Правда» (1908–1912). В России неоднократно подвергается арестам и ссылкам.
После Февральской революции 1917 г., приезжает из сибирской ссылки в Петроград и входит в группу «межрайонцев». Совместно с Л. Д. Троцким издает журнал «Вперед».
На VI съезде РСДРП(б) (26 июля (8 августа) – 3 (18) августа 1917 г.) принят в большевистскую партию. Избран в состав Секретариата ЦК и введен в редколлегию газеты «Пролетарий» (одно из названий «Правды») (август 1917).
Член Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Член Петроградского Военно-революционного комитета. Делегат 2-го Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, избран членом ВЦИК. Член Учредительного Собрания (от Пскова).
С 20.11.1917 – по январь 1918 г. председатель советской делегации на переговорах о мире с Германией в Брест-Литовске. В числе других подписывает перемирие с Германией и её союзниками (2.12.1917 г.).
По вопросу о заключении мира с Германией стоит на позициях Троцкого – «ни мира, ни войны». Подает заявление в ЦК о том, что, являясь противником заключения мира, отказывается от участия в работе советской делегации. Однако ввиду «категорического постановления ЦК», считающего обязательным его участие в мирной делегации, вынужден «в интересах сохранения возможного единства партии подчиниться этому решению» и выехать в Брест-Литовск «лишь как консультант, не несущий никакой политической ответственности» (24.02.1918).
Делегат VII съезда РКП(б) (6–8 марта 1918 г.), избран кандидатом в члены ЦК. В марте – апреле 1918 г. – член Петроградского бюро ЦК РКП(б).
В апреле – декабре 1918 г. – полпред РСФСР в Берлине.
Член Совета обороны, нарком госконтроля Украины (1919–1920), член Туркестанского бюро ЦК РКП(б) (1921).
В 1922–1924 гг. – глава делегации РСФСР на переговорах в Китае об установлении дипломатических отношений. Полпред в Австрии (1924–1925).
Зампред Главного концессионного комитета СССР.
Участник «новой оппозиции», сторонник Троцкого (с 1925 г.).
Будучи смертельно больным, покончил жизнь самоубийством.
(обратно)50
Чрезвычайный и полномочный представитель СССР в Китае писал руководителю советского внешнеполитического ведомства Чичерену: «Для Китая вопрос о КВЖД имеет громадное значение и разрешение его осложняется тем, что в Китай неофициальным путем попал проект декларации 1919 года, где пункт о КВЖД был сформулирован в смысле безвозмездной передачи дороги Китаю. В одном из первоначальных проектов такой пункт действительно был, но он был мною вычеркнут. Тем не менее я очень подозреваю, что по невнимательности и халатности Вознесенский, который был тогда заведующим отделом Востока, мог этот проект кому-нибудь дать и, таким образом, он мог попасть в печать. К счастью, экземпляры, которые были подписаны мною, не содержат этого пункта и один из этих экземпляров, который был мною передан через генерала Чжан Сылина в МИД (КР), представляют собою точную копию подлинной декларации за моей подписью и не содержит этого пункта. Но большое распространение в Китае приобрел именно этот неточный текст».
(обратно)51
Геккер Анатолий Ильич (25.08.(6.09).1888, Тифлис – 1.07.1937, Москва) – советский военачальник, комкор (1935). Член Коммунистической партии с сентября 1917 г. Обрусевший немец, из семьи военного врача. Окончил Владимирское военное училище в Санкт-Петербурге (1909), курсы при Николаевской военной академии (1916–1917).
На воинской службе с 1909 г. в Отдельном корпусе пограничной стражи. Участник Первой мировой войны. Ротмистр. Награжден четырьмя орденами.
Активно участвовал в революционном движении. В сентябре 1917 г. – делегат съезда Всероссийского армейского союза от Румынского фронта, в декабре того же года был избран начальником штаба 33-го армейского корпуса, а затем 8-й армии. В январе 1918 г. – командующий этой армией.
Участник Гражданской войны. Один из организаторов Красной армии. Командующий войсками в Донбасе, начальник штаба Украинского фронта (апрель – май 1918 г.). Военно-политический комиссар Беломорского ВО, командующий Вологодским тыловым районом и Котласским районом, комендант Астраханского укрепрайона, командир 13-й стрелковой дивизии, командующий 13-й армией (август 1918 – февраль 1920 г.). Ранен. Начальник штаба войск внутренней охраны РСФСР (апрель – июль 1920 г.), командующий 11-й армией (сентябрь 1920 – май 1921 г.), командующий Отдельной кавказской армией (май 1921 – январь 1922 г.). Начальник Военной акдемии РККА (январь – август 1922 г.).
Военный эксперт дипломатической миссии Иоффе («негласный военный атташе») (август 1922 – август 1924), первый военный атташе при полпредстве СССР в Китае (август 1922 – май 1925 г.), член правления КВЖД (1925–1929).
Военный атташе при полпредстве СССР в Турции (февраль 1931 – ноябрь 1933 г.). В распоряжении Главного управления кадров РККА (1933–1934). Начальник Отдела внешних сношений Наркомата обороны (июнь 1934 – февраль 1937 г.). В распоряжении Главного управления кадров РККА (февраль – июнь 1937 г.).
30.05.1937 г. арестован. 1.07.1937 г. приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян. Реабилитирован 22.08.1956 г.
Награжден орденами Красного Знамени Республики Армения № 1 (1921), РСФСР (1921), Республики Азербайджан (1929).
(обратно)52
Фэн Юйсян (26.09.1882, провинция Аньхой – 1.09.1948) – китайский военный и политический деятель, поэт, эссеист. Родился в бедной семье. Выдвинувшись за время службы в императорской армии, поступил в Баодинскую военную школу, которую окончил в 1910 г.
Будучи офицером, участвовал в революционных событиях 1911–1915 гг. В 1918 г. назначен комиссаром обороны Чандэ в провинции Хунань, где начал претворять в жизнь свою программу «искоренения трех зол» – опиекурения, азартных игр и проституции; программа касалась не только армии, но и местного населения. Еще в последние годы Цинской династии заинтересовался миссионерской литературой по христианству, посещал классы методической церкви по изучению Библии и стал христианином. Начал активно обращать в христианство солдат и офицеров.
Военный губернатор провинции Шэньси (1921); продолжает осуществлять социальные реформы, начатые в Чандэ. Запретил проституцию, бинтование ног женщин.
В конце 1922 г. переведен в Пекин с назначением на должность комиссара-инспектора армии. Примыкал к чжилийской клике милитаристов У Пэйфу, которая действовала в Северном и Центральном Китае и была тесно связана с английским и американским империализмом. Однако в октябре 1924 года под впечатлением успехов национально-революционного движения в Гуандуне Фэн Юйсян откололся от «чжилнйцев» и нанес неожиданный удар по армии У Пэйфу. Фэн Юйсян занял Пекин, а У Пэйфу, бросив свои войска, бежал на английской канонерке в Ханькоу. Вслед за тем Фэн Юйсян заключил соглашение с Чжан Цзолинем, по которому разрешил «мукденцам» расквартировать в столице часть войск.
Из политических соображений Фэн Юйсян отказался от всех должностей и поселился как частное лицо в Сишаие, близ Пекина, однако фактически продолжал держать в своих руках нити большой политики. Войска, принявшие участие в восстании против У Пэйфу, были реорганизованы Фэн Юйсяном в три армии, получившие название национальных (гоминьцзюнь). Сам стал главнокомандующим и командующим 1-й национальной армией. Фэн Юйсяну было ясно, что в ближайшее время предстоит жестокая борьба за власть с «мукденцами». Он вступил в переговоры с гоминьданом, принял решение реорганизовать свою армию и для этой цели, по примеру Сунь Ятсена пригласил советских военных инструкторов.
Калганская группа советников при 1-й национальной армии начала работать в мае 1925 года. Первым ее начальником очень недолго был Витовт Казимирович Путна его сменил Виталий Маркович Примаков (Лин).
Еще раньше приступил к обязанностям политического советника при командовании 2-й и 3-й национальных армий в Кайфыне Анатолий Яковлевич Климов. Однако группа военных советников образовалась там лишь во второй половине июня 1925 года. Возглавил ее Георгий Борисович Скалов.
В связи с необходимостью создать противовес сильной коннице Чжан Цзолцня по инициативе наших советников встал вопрос о формировании новых и переформировании старых кавалерийских частей. В октябре 1925 года в 1-ю национальную армию уже входило пять конных бригад. К декабрю их свели в корпус и дополнительно организовали новую, 6-ю бригаду. Весной 1926 года, когда в провинции Ганьсу были сформированы три мусульманские бригады, конница Фэн Юйсяна насчитывала 12 тысяч всадников.
Наши советники многое сделали для организации и обучения 1-й национальной армий. Заметно улучшилось политическое ее состояние, за 1925 год в армию влились революционные элементы: студенты, гоминьдановцы. Кое-где под видом гоминьдановцев работали коммунисты, поскольку компартия на Севере была запрещена.
Упрочившиеся контакты Фэн Юйсяна с гоминьданом и коммунистической партией, его поездка в дальнейшем в СССР – прямой результат влияния наших советников.
Маршал Фэн Юйсян, «христианский генерал», как его обычно называли в империалистической печати, был набожным христианином и требовал того же от своих подчиненных. Он был несомненно выдающейся личностью, человеком большой силы воли и прогрессивного образа мыслей. Его организаторские способности не вызывают сомнений, точно так же как н личное обаяние, которого не избежали и некоторые наши товарищи. У нас, например, говорили, что Примаков «влюблен» в Фэн Юйсяна. Но были товарищи, которые смотрели на Фэн Юйсяна иначе. Считали, что он излишне самоуверен, никого не посвящает в свои планы, не терпит равных себе и, главное, что он непоследовательный политик, часто колеблется, поступает вразрез с ранее принятыми решениями.
Поддержка Гоминьдана и воинствующий антиимпериализм Фэн Юйсяна были причиной того, что его стали называть «красным генералом». Однако Фэн не принял идеологии коммунизма и всячески отмежевывался от подобных подозрений.
Осенью 1925 г. борьба за передел контролируемых территорий обострилась. У Пэйфу объединился с Чжан Цзолинем против Фэн Юйсяна, обвинив последнего в «большевизме» и образовав против его армий «антикрасный союз». Оказавшись в изоляции, Фэн решил на время покинуть арену политической борьбы. В начале 1926 г. уезжает в Советский Союз, где встречался с советскими руководителями. Одновременно объявляет о своем вступлении в Гоминьдан.
Из Москвы возвратился осенью 1926 г. Авторитет Фэн Юйсяна и помощь СССР способствовали быстрому восстановлению сил национальных армий.
Во время разрыва Чан Кайши с коммунистами в апреле 1927 встал на его сторону. Вследствие разрыва отношений с Гоминьданом администрация и партийное руководство Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (УТК) приняли решение исключить из университета детей Фэна: сына Фэн Хунго и дочь Фэн Фунэн (жену старшего сына Чан Кайши Цзян Цинго, псевдоним – Нежданова) (как детей маршала Фэн Юйсяна, совершившего антикоммунистический переворот в Китае) и ряд других студентов. Однако руководитель УТК Миф предлагал их не высылать в Китае, а рассматривать в «качестве заложников». Но наверху были против этого, и вынужденный смириться с поступившими указаниями, 25 мая 1928 г. дети Фэн Юйсяна выехали в Китай.
Военный министр, заместитель председателя Исполнительного юаня (1928–1929). Командующий 2-й армейской группой НРА (1928–1930). В это время армия Фэн Юйсяна являлась самой большой по численности и фактически независимой военной силой в северных провинциях. В декабре 1928 г. было принято решение сократить войска под его командованием. Это привело к обострению отношений между Фэн Юйсяном и Чан Кайши. Военные действия между НРА и национальной армией Фэн Юйсяна (октябрь – декабрь 1929 г.) закончились поражением Фэн Юйсяна. В октябре 1930 г. нанкинские войска заняли опорную базу Фэн Юйсяна – г. Кайфын и разбили его армию, которая потеряла после этого значение важного военного фактора в Китае. Решающим оказалось выступление Чжан Сюэляна в поддержку Чан Кайши.
Член ЦИК Гоминьдана (1928–1929, 1931–1948). Главнокомандующий объединенной антияпонской народной армией провинции Чаха (май – сентябрь 1933 г.). С 1936 г. – заместитель председателя Военной комиссии ЦИК Гоминьдана.
После победы над японцами выступил против узурпаторской политики Чан Кайши и развязанной им гражданской войны в Китае. Направлен в США в качестве специального уполномоченного по изучению ирригационных работ (сентябрь 1946 г.). Со своими единомышленниками создал в Нью-Йорке «Зарубежную ассоциацию за мир и демократию в Китае», которая потребовала прекратить военную и финансовую помощь Чан Кайши, вывести американские войска, не предоставлять Чан Кайши политических займов, невмешательства во внутренние дела Китая (ноябрь 1947 г.). Летом 1948 г. ему было предложено покинуть США в связи с истечением срока действия паспорта.
Из США отплыл 1 июля 1948 г. вместе со всей семьей на советском пароходе «Победа». 1 сентября, когда судно вошло в Черное море, на нем вспыхнул пожар. Фэн Юйсян и его младшая дочь погибли.
(обратно)53
Бородин Михаил Маркович (настоящая фамилия Грузенберг, он же Александр Гринберг, Александр Хумберг, Майкл Берг, Георг Браун, М. Браун, Никифоров, псевдонимы «Англичанин», «Банкир») (9.07.1884, Яновичи, Витебский район, Белоруссия – 29.05.1951). Еврей. Член РСДРП с 1903 г.
В 1907–1918 гг. находился в эмиграции в США. В 1918–1920 гг. работал в Мексике и Западной Европе по линии НКИД. Секретарь Агитационно-пропагандистского отдела ИККИ (1921). Ответственный за русское и английское издания «Коммунистического интернационала» (1923). Главный политический советник ЦИК Гоминьдана и кантонского (затем уханьского) правительства Китая. С октября 1923 по июль 1927 г. – член Дальбюро ИККИ. По возвращении из Китая в СССР вскоре был назначен заместителем наркома труда РСФСР (1927–1932). Заместитель ответственного руководителя ТАСС (1932–1934), главный редактор Совинформбюро (1934–1949), главный редактор газеты «Moscow news» (1949–1951).
Арестован 26 января 1949 г. в ходе начавшейся кампании по борьбе с «космополитами»; умер 29 мая 1951 г. в исправительно-трудовом лагере в Сибири. По другим данным, сидел в Лефортовской тюрьме и был расстрелян. Посмертно реабилитирован в 1956 г.
(обратно)54
Чжан Тайлэй (1898–1927) – деятель Коммунистической партии Китая (КПК). Родился в семье торгового служащего в города Чанчжоу (провинция Цзянсу). В 1919 году окончил юридический факультет Бэйянского университета в городе Тяньцзине. Принимал активное участие в «движении 4 мая» (1919). Был одним из основателей Социалистического союза молодежи Китая (1920). Член КПК с 1921 года. В 1921 году прибыл в Москву в качестве делегата КПК на III конгресс Коминтерна, участвовал в работе съезда народов Дальнего Востока. Встречался с В. И. Лениным. В 1923 году входил в состав военной делегации, направленной Сун Ятсеном в СССР. В то время Чжан Тай-лэй был членом Социалистического союза молодежи Китая (с 1922 года – член КИМ) и член Исполкома КИМ. В 1923–1924 годы вел пропагандистскую работу (участвовал в редактировании шанхайской газеты «Миньго жибао»), опубликовал в партийной печати, в том числе в журналах «Цяньфын», «Сяндао» и других, много статей. На IV съезде КПК в 1925 году избран кандидатом в члены ЦК КПК, работал в Гуандунском провинциальном комитете КПК и был редактором журнала «Жэньминь чжоубао». На V съезде КПК в 1927 году избран членом ЦК КПК, был секретарем Хубэйского провинциального комитета КПК. Чжан Тай-лэй принимал участие в Наньчанском восстании 1927 года. На чрезвычайном совещании ЦК КПК 7 августа 1927 года избран кандидатом в члены Временного Политбюро ЦК КПК и назначен секретарем Гуандунского провинциального комитета КПК. В декабре 1927 года – главный организатор и руководитель вооруженного восстания в Гуанчжоу (см. Гуанчжоуское восстание). 12 декабря 1927 года на пути с массового митинга был убит контрреволюционерами.
(обратно)55
Герман Иоганн Гансович (1894, г. Нарва, Эстония – 3.09.1938). Полковник (13.12.1935). Эстонец. Окончил гимназию и бухгалтерские курсы в Петербурге (1913), школу прапорщиков военного призыва в г. Гатчина (1916). Владел английским языком.
Участник Первой мировой войны в составе 439-го пехотного полка.
Член РКП(б) с 1919 г. В РККА с того же года. Помощник начальника штаба по оперативной части в Эстонской стрелковой бригаде, затем дивизии (1919–1920); воевал против войск генералов А. И. Деникина, П. Н. Врангеля и вооруженных формирований Нестора Махно.
С 1920 г. слушатель Военной академии РККА, окончил ее основной курс и Восточный отдел (1923).
Военный советник в южнокитайской группе советников, участвовал в организации школы Вампу и подготовки там специалистов для НРА. Принимал участие в подготовке боевых операций НРА в Гуандуне (июнь 1923 – март 1926 г.).
Начальник сектора 3-го (информационно-статистического) отдела, помощник начальника того же отдела (сентябрь 1926 – март 1933 г.). В распоряжении Разведывательного управления РККА (1933 – февраль 1936 г.), начальник отделения 1-го (западного) отдела Разведупра (февраль – октябрь 1936 г.).
Военный советник республиканской армии в Испании (1936–1938). Награжден орденом Ленина (17.07.1937).
Арестован 8.06.1938 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 3.09.1938 г. к высшей мере наказания по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Расстрелян 3.09.1938 г. Реабилитирован 28.06.1957 г.
(обратно)56
Поляк (псевдоним «Поллак») В. Е. (1890–1947) – старший советник школы Вампу, в составе южнокитайской группы военных советников в Кантоне (1923–1924). В Секретариате РВС СССР (1924–1927), в Управлении делами Штаба РККА. В дальнейшем – на службе в РККА. Полковник, репрессирован.
(обратно)57
Смоленцев Павел Иванович (1896–1937). Полковник (1936). Русский. Из крестьян. Учился в Политехническом институте. Окончил Военную академию РККА (1921–1923). Владел немецким и английским языками.
Участник Первой мировой войны. Окончил школу прапорщиков (1915). Младший офицер пулеметной команды, подпоручик.
Член РКП(б) с 1919 г. В РККА с 1918 г. Инструктор батальона по пулеметному делу, помощник коменданта г. Смоленска, командир роты, начальник команды пешей разведки, помощник начальника оперативного отдела Оперативного управления Полевого штаба РВСР (1918–1920). Военный советник в Китае, в распоряжении Разведупра Штаба РККА, помощник начальника отдела Разведупра (октябрь 1923 – апрель 1928 г.).
В резерве РККА, заместитель (помощник) начальника Специального управления Всесоюзного электрообъединения ВСНХ СССР (апрель 1928 – апрель 1931 г.).
Начальник 1-го сектора Военно-технического управления РККА, начальник 1-го сектора, помощник начальника Управления связи РККА (апрель 1931 – сентябрь 1932 г.).
В сентябре 1932 – августе1934 г. заведующий авиационным отделом Амторга (США), торговой организации, занимавшейся как комиссионер-посредник экспортом советских товаров в США и импортом товаров из США в СССР.
В вгусте 1934 – январь 1935 г. находился в распоряжении Разведывательного управления штаба РККА. С января 1935 г. начальник 2-го отдела Технического управления РККА.
Репрессирован, реабилитирован посмертно.
(обратно)58
Терещатов Николай Илларионович (1886, г. Кишинев – 2.02.1940, г. Москва). Русский. Окончил Военную академию РККА.
Участник Первой мировой и Гражданской войн.
Член РКП(б). Сотрудник военной разведки. В 1923–1926 гг. находился в Китае в составе гуанчжоуской группы военных советников. Участник реорганизации Народно-революционной армии Китая и боевых операций в Гуандуне. Один из организаторов школы Вампу, руководил организацией тактической, стрелковой и строевой подготовки.
В дальнейшем сотрудник 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР. Капитан госбезопасности. Награжден орденом Красного Знамени (22.02.1938) в связи с XX годовщиной образования РККА.
Арестован 23 ноября 1938 г. по ложному обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации в органах НКВД. Включен под номером 294 в «Сталинский расстрельный список категории 1» от 16.01.1940 г. 1.02.1940 г. приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян 2.02.1940 г. Реабилитирован 30.11.1955 г.
(обратно)59
Черепанов Александр Иванович (21.11.1895, с. Кислянское ныне Юргамышского р-на Курганской обл. – 1984, Москва). Генерал-лейтенант (1943). Русский. Член КПСС с 1926 г. Сын крестьянина. В 1916 г. Окончил 1-ю Иркутскую школу прапорщиков, Военную академию РККА (1923), Курсы усовершенствования высшего начсостава (1928).
С мая 1915 г. – в русской армии. Участвовал в Первой мировой войне, командовал ротой. Штабс-капитан.
С декабря 1917 г. в Красной гвардии. В РККА с 1918 г. Во время Гражданской войны воевал на Северо-Западном и Западном фронтах; командир полка, затем начальник штаба и командир бригады.
С лета 1923 по 1927 г. работал военным советником в Китае. С июня 1924 г. возглавлял группу советников в школе Вампу, руководил организацией тактической, стрелковой и строевой подготовки, был советником при 1-й пехотной дивизии.
С 1927 г. находился на строевых должностях в РККА: помощник командира стрелковой дивизии, командир дивизии, участвовавшей в боях на КВЖД. С октября 1933 г. – командир стрелкового полка. С июля 1935 г. – помощник начальника, затем начальник Группы контроля НКО.
С августа 1938 по ноябрь 1939 г. вновь находился в Китае – главный военный советник при нанкинском правительстве.
После возвращения в СССР занимал должность старшего преподавателя Военной академии Генштаба.
Участник Великой Отечественной войны: главный инспектор при главнокомандующем Северо-Западного направления (с июля 1941 г.), командующего 23-й армией (с сентября 1941 по июль 1944 г.). С ноября 1944 г. – помощник, затем заместитель председателя Союзной контрольной комиссии в Болгарии, с мая 1947 г. – председатель этой комиссии и главный советник Болгарской народной армии.
С мая 1948 г. – заместитель начальника Управления высших военно-учебных заведений.
С ноября 1955 г. в запасе. Был награжден орденом Ленина, пятью орденами Красного Знамени, орденом Кутузова II степени, медалями, иностранными орденами.
Сочинения: Боевое крещение. – М., 1960; Первые бои Красной армии. – М., 1961; Под Псковом и Нарвой. Февраль 1918 г. – М., 1963; Северный поход Национально-революционной армии Китая. (Записки военного советника). – М., 1968; В боях рожденная. Изд. 3-е. – М., 1976; Записки военного советника в Китае. Изд. 2-е. – М., 1976.
(обратно)60
Принцип «национализма», по утверждению Сунь Ятсена, имел две стороны: «Национальное освобождение всего Китая; равноправие всех национальностей на территории Китая». Второй принцип – «народовластие» – предусматривал: «Предоставление народу как косвенных, так и прямых прав». Таким образом, народу предоставлялось «…не только избирательное право, но и право законодательной инициативы». Формы народовластия должны были определяться конституцией, основу которой составляло учение Сунь Ятсена «О раздельном функционировании пяти властей: законодательной, судебной, исполнительной, экзаменационной и контрольной». Третий принцип Сунь Ятсена – «народное благосостояние» – мог трактоваться как «государственный социализм». Этот принцип предусматривал «уравнение прав на землю и ограничение капитала». Государство взимало налоги согласно объявленной владельцем цене на землю, а в случае необходимости по той же цене могло выкупить землю. Все принадлежавшие китайцам и иностранцам предприятия, которые имели монопольный характер или были очень велики по своим масштабам, как, например, банки, железные дороги, воздушное сообщение и т. п., должны были управляться государством. Только с учетом этих требований «…частный капитал не мог держать в своих руках средства существования народа». Именно в этом, считал Сунь Ятсен, состоял основной смысл ограничения капитала.
(обратно)61
В период военного правления все государственные институты должны были находиться под контролем военной администрации. В ходе «военного периода» предусматривалось взятие власти Гоминьданом в результате вооруженной борьбы (военного похода на Север Китая). В период «политической опеки» (воспитательный этап) предусматривалось господство диктатуры Гоминьдана, подготавливавшего конституционный строй. Когда же на территории большинства провинций полностью осуществится местное самоуправление, предполагалось созвать Национальное собрание, которому надлежало утвердить и обнародовать конституцию.
Дальнейшее совершенствование программы Сунь Ятсена нашло отражение в цикле «Лекций о трех народных принципах», прочитанных им в 1924 г. Отвергая марксистскую концепцию классовой борьбы, он видел движущую силу исторического прогресса в «…примирении интересов громадного большинства общества». Разрабатывая свой социальный идеал, Сунь Ятсен подчеркивал, что «…народное благоденствие – это и есть социализм или, как он по-другому называется, коммунизм». Он связывал происхождение социалистических и коммунистических идей с китайской традиционной (во многом конфуцианской) концепцией «великой гармонии» (датун). Говоря о своем социальном идеале, Сунь Ятсен подчеркивал связь времен: «Если все будет принадлежать всем, то наша цель – народное благоденствие – будет действительно достигнута и воцарится мир „великой гармонии“, о которой мечтал Конфуций». В Сунь Ятсене весьма своеобразно уживались утопист-мыслитель и прагматик-политик.
(обратно)62
Павлов Павел Андреевич (1892–1924) (псевдоним «Говоров»). Русский. Родился в семье генерал-лейтенанта. Учился в Петербургском политехническом институте; будучи студентом, увлекся социалистическими идеями.
Участник Первой мировой войны. Призван в армию в 1914 г., окончил школу прапорщиков и произведен в офицеры лейб-гвардии Волынского полка. Штабс-капитан.
В РККА с 1918 г. В Гражданскую войну командовал Правобережной группой 12-й армии и дивизией на Южном фронте. В 1920–1921 гг. командовал Сводно-курсантской дивизией в боях против Врангеля и Махно. Принимал участие в подавлении басмачества в Средней Азии. Комкор. Награжден орденом Красного Знамени за борьбу с бандитизмом.
Командирован по линии РВС СССР начальником южнокитайской группы военных советников в Кантон (апрель 1924 г.). Утонул при переправе через р. Дунцзян (16 июля 1924 г.).
(обратно)63
Блюхер Василий Константинович (19.11.(1.12).1889, д. Барщинка Ярославской губ. – 9.11.1938) – советский полководец. Маршал Советского Союза (1935). Русский, из крестьян. Член РСДРП с 1916 г.
Работал слесарем в Петрограде и под Москвой. Отбывал тюремное заключение за призыв к забастовке (1910–1913). Участвовал в Первой мировой войне рядовым, затем младшим унтер-офицером. Был награжден двумя Георгиевскими крестами и медалью. Тяжело ранен и уволен из армии (январь 1915 г.). Работал слесарем в Сормове и Казани.
После Февральской революции 1917 г. по решению Самарской партийной организации вступил добровольцем в 102-й запасной полк в Самаре для организации революционной работы среди солдат. Избран товарищем председателя полкового комитета, членом Самарского совета солдатских депутатов. В марте 1918 г. был избиран председателем Челябинского совета и назначен начальником штаба Красной гвардии. С конеца 1918 г. председатель Челябинского ревкома.
Участвовал в борьбе с дутовщиной. После мятежа чехословацкого корпуса, возглавил окруженные в районе Оренбурга советские войска и совершил с ними 1500-километровый рейд по Уралу. Награжден первым орденом Красного Знамени (28.09.1918). Состоял в должностях начальника 30-й и 51-й стрелковой дивизии и помощника командующего 3-й армией, участвовал в боях против войск Колчака.
В августе – ноябре 1920 г., командуя 51-й стрелковой дивизией, участвовал в обороне Каховского плацдарма и штурме Перекопа.
Военный министр, главнокомандующий Народно-революционной армией и председатель Военного совета Дальневосточной республики (1921–1922). Руководил разгромом белогвардейских частей под Волочаевкой. Командир 1-го стрелкового корпуса (с июня 1922 г.), затем командующий Ленинградским укрепрайоном. Прикомандирован к Реввоенсовету СССР для выполнения особо важных поручений (1924).
Руководитель южнокитайской группы военных советников в Гуанчжоу. Решение командировать Блюхера в Китай было принято советским руководством 2 августа 1924 г. по просьбе Сунь Ятсена, последовавшей после трагической гибели 18 июля 1924 г. комкора П. А. Павлова, первого начальника южнокитайской группы военных советников. Прибыл в Пекин 27 сентября 1924 г., а спустя месяц – в Кантон (в конце октября). Блюхером была подготовлена «Общая записка перспектив ближайшей работы», с которой он ознакомил Сунь Ятсена. В записке были изложены разносторонние мероприятия по обороне Кантона, подготовке к Восточному походу с целью очищения той части территории провинции Гуандун, которая была занята войсками генерала Чэнь Цзюнмина, что должно было послужить укреплению революционной базы Гоминьдана на Юге Китая. Поскольку у Сунь Ятсена на первом плане продолжала оставаться подготовка к Северному походу, Блюхер настаивал на предварительном упрочении позиций в Гуандуне. Сунь Ятсен оказал Блюхеру полное доверие. Главные усилия В. К. Блюхера на первом этапе его работы были направлены на укрепление обороны Кантона и строительство армии. Много внимания уделял также военной школе Вампу.
Работая на Юге Китая, внес неоценимый вклад не только в реформирование и строительство армии кантонского правительства, но и сыграл выдающуюся роль в разгроме войск Чэнь Цзюнмина (первый Восточный поход, февраль – март 1925 г.). Благодаря его огромным усилиям, удалось также отстоять Кантон, разбив мятежных юньнаньских и гуансийских милитаристов (конец мая – середина июня 1925 г.). Все это укрепило в 1925 г. позиции Гоминьдана и его правительства в Гуандуне, создало предпосылки для подготовки НРА к Северному походу.
В период первой командировки работал в Китае в общей сложности в течение года – с октября 1924 по сентябрь 1925 г. Причем в Кантоне находился по 7 июля 1925 г. Затем выехал в Шанхай и Пекин. Вероятно, по заданию Москвы провел не менее месяца в Калгане, в распоряжении Национальной армии Фэн Юйсяна, где работала калганская группа советских военных советников.
Вторая командировка в Кантон состоялась по настоятельной просьбе Чан Кайши, готовившегося в качестве главкома НРА предпринять Северный поход, для успешного осуществления которого ему был необходим талант Блюхера как военного стратега и полководца. Прибыл в Кантон в конце мая 1926 г. Его предложения коренным образом изменили стратегический план Северного похода. К концу ноября 1926 г. НРА успешно завершила первый этап Северного похода. Блюхером были разработаны планы наиболее значительных военных операций (взятие Учана, Хубэйская, Цзянсийская, Хэнаньская и др.), в руководстве которых он принимал непосредственное участие.
После апрельских событий 1927 г. являлся главным военным советником уханьского правительства. По плану, составленному Блюхером, войска уханьской группировки в конце апреля начали поход на Север Китая (третий этап Северного похода), в ходе которого было нанесено крупное поражение Чжан Цзолиню.
Раскол с уханьским правительством и уханьским Гоминьданом привел к отзыву всех советских военных специалистов из Китая. В. К. Блюхер покинул Китай во второй половине сентября 1927 г.
6 августа 1929 г. назначен командующим Особой Дальневосточной армией (впоследствии ОКДВА – Особая краснознаменная Дальневосточная армия).
Кандидат в члены ЦК РКП(б) (1934–1938), член ВЦИК, ЦИК СССР.
Необоснованно репрессирован. Ареста 22 октября 1938 г. в Сочи. Умер в тюрьме на допросе 9.11.1938 г. Реабилитирован посмертно (1956).
Был награжден 2 ордена Ленина (1931, 1938); 5 орденов Красного Знамени (1918, 1920, дважды в 1921, 1928); орден Красной Звезды (1930); медаль «XX лет РККА» (1938).
В 1938 г. Чан Кайши, еще не зная, что В. К. Блюхера нет в живых, трижды обращался к советскому руководству с просьбой снова командировать советского маршала в Китай в качестве главного военного советника. По оценке Чан Кайши, приезд в Китай В. К. Блюхера «…равнялся бы присылке стотысячной армии».
(обратно)64
Таиров Владимир Христофорович (настоящее имя Рубен Артемьевич Тер-Григорян; пс.: Таиров, Тер, Теруни).
14.09.1894-с. Испаганджук Нагорного Карабаха Елисаветпольской губернии – 22.08.1938-Коммунарка Московской области.
Армянин. Из крестьян. В РККА с 1918. Член компартии с 1915. Окончил Бакинское коммерческое училище (1903–1914), Военно-академические курсы высшего комсостава РККА (1922–1924). Владел грузинским, французским и английским языками.
Учился в Киевском коммерческом институте (июнь 1915 – май 1916), вместе с ним эвакуирован в Саратов, где был арестован и два месяца сидел в тюрьме за участие в социал-демократической сходке. Студент Московского коммерческого института (июнь 1916 – май 1918) и одновременно (декабрь 1917 – май 1918) после Октябрьской революции, в которой он принимал активное участие, назначался комиссаром четырех московских банков и членом Финансового совета Президиума Моссовета.
Участник Гражданской войны на Южном фронте. Красноармеец Камышинского коммунистического отряда (май – июнь 1918), комиссар 1-го стрелкового полка, 1-й Камышинской дивизии, штаба 10-й и 9-й армий, начальник Северного боевого участка 10-й армии, член РВС Камышинского укрепленного района, 10-й и 9-й армий, помощник начальника штаба Северо-Кавказского ВО, комиссар штаба 1-й Конной армии (июнь 1918 – июль 1922). Слушатель восточного отделения Военной академии РККА (октябрь 1924 – февраль 1925), находился в резерве РККА и работал в Нефтесиндикате СССР (февраль – декабрь 1925).
И одновременно командировка по военной линии в Италию – Милан, Рим (ноябрь 1924 – июнь 1925), в Китай (сентябрь 1925 – октябрь 1927), политический советник в Южно-Китайской группе советников под фамилией Теруни, побывал во всех крупных городах страны. Командировка по военной линии во Францию – Париж (май 1928 – апрель 1929), из них два месяца был в Москве. Помощник начальника РУ Штаба РККА, и он же начальник 2-го (агентурного) отдела (июнь 1929 – февраль 1932), побывал «в большинстве стран Европы» (май – июль 1930).
Член РВС ОКДВА (февраль 1932 – январь 1935). Полпред СССР и уполномоченный ЦК ВКП(б) по Монголии (январь 1935 – июнь 1937).
Награжден орденом Ленина (1937) «за выдающуюся работу в области внешней политики», орденом Красного Знамени (1928) «за заслуги и отличия периода Гражданской войны».
Репрессирован 05.08.1937. Реабилитирован 14.04.1956.
(обратно)65
Юэ Вэйцзюнь (1883–1932). Командующий 2-й Национальной армией (1925–1926), военный и гражданский губернатор провинции Хэнань (1925–1926), главнокомандующий объединенными силами национальных армий южного направления (1926), член правительства Шэньси (1927). Заместитель командира 3-го корпуса (1928–1929), командир 34-й дивизии НРА (с 1930 г.). Взят в плен частями Красной армии (март 1931 г.). Казнен коммунистами.
(обратно)66
Петров Федор (Раскольников Федор Федорович, настоящая фамилия Ильин) (28.01.(9.02).1892, Петербург, – 12.09.1939, Ницца, Франция) – советский военный и государственный деятель, писатель и журналист, дипломат. Из семьи священника. По окончании реального училища (1908) студент Петербургского политехнического института.
С 1910 г. член РСДРП, большевик. В 1911–1912 гг. сотрудник газеты «Звезда», секретарь редакции «Правды». В 1914 г. призван на флот, учился в Отдельных гардемаринских классах (окончил в 1917 г., 25 марта произведён в мичманы). Участник Февральской и Октябрьской революций 1917 г. Заместитель наркома по морским делам, член РВС Восточного фронта, член РВСР (1918–1919). Командующий Волжско-Каспийской военной флотилией (1919–1920), командующий Балтийским флотом (1920–1921).
Полпред РСФСР в Афганистане (1921–1923).
Член Оргбюро, заведующий Восточным отделом ИККИ, член редколлегии журнала «Коммунистический Интернационал» (1924–1926). Воглавлял Постоянную комиссию по работе в армии при Орготделе (конец 1922 г.). Руководитель Постоянной военной (антивоенной или военно-конспиративной) комиссии при Орготделе (с 1924 г.). Ответственный секретарь Ближневосточного секретариата (1926), руководитель Восточного лендерсекретариата (1927). Был ответственным редактором журналов «Молодая гвардия», «Красная новь» и издательства «Московский рабочий».
Полпред СССР в Эстонии, Дании, Болгарии (1930–1938). Отозван с зарубежной работы (1938). В виду угрозы ареста остался за рубежом. Выступал с обвинением И. В. Сталина в массовых политических репрессиях. Заочно исключен из партии, объявлен «врагом народа», лишен советского гражданства. Скончался при не выясненных обстоятельствах. Реабилитирован 10 июля 1963 г.
(обратно)67
Уншлихт Иосиф Станиславович (19 (31).12.1879, г. Млава Плоцкой губ., ныне Польша – 29.07.1938, Москва) – советский государственный, партийный и военный деятель. Поляк, по другим анкетным данным – еврей. Из мещан. Окончил Высшие технические курсы в Варшаве по специальности «элетротехник». Член партии Социалдемократия королевства Польши и Литвы (СДКПиЛ) с 1900 г. (с этого же года засчитан стаж в РСДРП). Участник революции 1905–1907 гг. Член Варшавского, Лодзинского окружного партийных комитетов и Краевого правления СДКПиЛ (1907–1911).
Сослан на поселение в с. Тунгура Иркутской губернии (1916). После Февральской революции 1917 г. член Иркутского исполкома Совета и комитета РСДРП.
С апреля 1917 г. в Петрограде. В июле 1917 г. арестован и заключен в «Кресты». Делегат VI съезда РСДРП(б) (апрель 1917 г.). Во время Октябрьской революции 1917 член Петроградского ВРК и исполкома Петроградского совета. Депутат Учредительного собрания от Петрограда.
Член коллегии НКВД (декабрь 1917 г.). Во время немецкого наступления на Петроград в феврале 1918 г. был одним из организаторов обороны Пскова. Председатель Центральной коллегии по делам пленных и беженцев (Центропленбеж).
Нарком по военным делам и член ЦИК, заместитель председателя Совета обороны Литовско-Белорусской Советской Социалистической Республики (существовала в феврале – августе 1919 г.), член Президиума ЦК КП Литвы и Белоруссии (февраль – апрель 1919 г.). Член РВС 16-й армии (с 27 апреля 1919 г.), Западного фронта – с декабря 1919 г. Член Польскогог бюро ЦК РКП(б), Временного ревкома Польши (июль – август 1920 г.).
Первый заместитель председателя ВЧК – ГПУ (1921–1923). Начальник Секретно-оперативного управления (СОУ), в состав которого входил Иностранный отдел ВЧК – ГПУ.
Член РВСР и начальник снабжения РККА (1923–1925).
Первый заместитель председателя РВС СССР и заместитель наркомвоенмора (1925–1930). В этом качестве курировал деятельность советской военной разведки. По совместительству с 1927 г. заместитель председателя Осоавиахима. Член китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (1925–1927).
Член Ревизионной комиссии РКП(б) (1924). Кандидат в члены ЦК РКП(б) (1925–1937). Заместитель председателя ВСНХ СССР (1930–1933), главный арбитр при СНК СССР, начальник Главного управления ГВФ (1933–1935). Член ВЦИК и Президиума ЦИК СССР. Секретарь Союзного Совета ЦИК СССР (с февраля 1935 г.).
Награжден орденом Красного Знамени.
Арестован НКВД СССР 11 июня 1937 г. по обвинению в причастности к руководящему центру шпионско-диверсионной так называемой «Польской организации войсковой» (ПОВ) и проведении активной вражеской деятельности против СССР.
На следствии виновным себя признал и показал, что в организацию ПОВ он был вовлечен в 1917 г. Возглавил московский центр ПОВ (1918), являясь наркомвоеном Литвы и Белоруссии, подготовил сдачу Вильно полякам (1919). Показал, что, будучи заместителем председателя Реввоенсовета Республики и заместителем председателя ВЧК, «…проводил активную шпионскую и другую вражескую деятельность против СССР».
Признал себя виновным в том, что им были вовлечены в организацию ПОВ Славинский, Будзинский, Пестовский, Ленский-Лещинский, Бортновский-Бронковский, Сташевский, Медведь, Муклевич и другие.
28 июля 1938 г. при рассмотрении дела в Военной коллегии Верховного суда СССР от ранее данных им показаний отказался и виновным себя ни в чем не признал. Заявил при этом, что «в организации ПОВ» он никогда не состоял, и все показания дал исключительно потому, что не мог переносить длительного допроса.
По ст. 58–1а, 58–8 и 58–11 УК РСФСР осужден к высшей мере наказания. Растрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован 17 марта 1956 г.
(обратно)68
Чичерин Георгий Васильевич (12(24).11.1872, с. Караул Кирсановского уезда Тамбовской губ. – 7.11.1936, Москва) – политический деятель, дипломат. Родился в дворянской семье. Окончил историко-филологический факультет Петербургского университета (1896) и с 1897 г. работал в архиве Министерства иностранных дел.
С 1904 г. – участик в революционном движении. В том же году эмигрировал в Германию, где в 1905 г. вступил в РСДРП, меньшевик. Вел активную работу среди социалистической молодежи. В конце 1907 г. был арестован в Берлине и выслан из Пруссии (1908). Жил в Германии и во Франции. В 1915 г. переехал в Лондон; был одним из организаторов и секретарь Комитета помощи русским политкаторжанам и ссыльнопоселенцам.
После Февральской революцией занимался отправкой политэмигрантов в Россию. В Лондоне вел антивоенную пропаганду, за что 22 августа 1917 г. был арестован английскими властями. 28 ноября 1917 г. Наркоминдел направил ноту советского правительства Великобритании с требованием освободить Г. В. Чичерина. 3 января 1918 г. Г. В. Чичерин был освобожден. 6 января 1918 г. прибыл в Петроград, вступил в РСДРП(б). 8 января 1918 г. назначен заместителем народного комиссара иностранных дел РСФСР.
24 февраля 1918 г. возглавил советскую делегацию на переговорах о мире с Германией. 3 марта 1918 г. участвовал в подписании Брестского мира. С 30 мая 1918 г. народный комиссар иностранных дел.
В трудных условиях Гражданской войны и интервенции проявил себя талантливым дипломатом. Руководитель советской делегации на Генуэзской (1922), Лозаннской (1922–1923) конференциях. Подписал Раппальский мирный договор с Германией (1922), договоры о ненападении и нейтралитете с Турцией (1925), Ираном (1927) и др.
Член Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (1925–1927).
В 1925 г. тяжело заболел и в последующие годы вынужден был на длительное время отвлекаться на лечение. В июле 1930 г. освобожден от обязанностей наркома иностранных дел.
В 1925–1930 гг. – член ВЦИК и ЦИК СССР, член ЦК РКП(б).
Советник германского посольства Густав Хильгер, неоднократно встречавшийся с Чичериным, писал в своей книге: «Этот маленький человечек умел представлять интересы своей страны на международных конференциях с таким большим достоинством, такой замечательной эрудицией, блестящим красноречием и внутренней убежденностью, что даже его противники не могли не относиться к нему с уважением».
(обратно)69
Лонгва Роман Войцехович (27.6 (9.07).1891, г. Варшава – 8.02.1938). Поляк. Вступил в Союз молодых социалистов (1910), член Польской партии социалистов (ППС) (1910–1918). В марте 1912 г. арестован, находился до сентября 1913 г.
На военной службе с 1914 г. Окончил Алексеевское военное училище (1915). Штабс-капитан 66-го Бутырского пехотного полка.
Участник подавления корниловского мятежа (август 1917 г.), Октябрьской революции. Комендант почты и телеграфа, заведующий военным отделом польского комиссариата Наркомнаца (декабрь 1917 – август 1918 г.).
Член РКП(б) с 1918 г. В РККА с 1918 г. Участник Гражданской войны. Начальник штаба Западной стрелковой дивизии (июнь – август 1918 г.), командир 1-й стрелковой бригады (август 1918 – февраль 1919 г.) этой же дивизии. Участник боев против войск генералов П. Н. Краснова и А. И. Деникина. Начальник Западной (52-й) пехотной дивизии на Западном фронте (февраль – сентябрь 1919 г.), 2-й стрелковой дивизии (сентябрь 1919 – август 1920 г.) на фронте под Петроградом. Командующий формирующейся 1-й Польской Красной армии (август – октябрь 1920 г.), с октября 1920 г. начальник 5-й стрелковой дивизии.
Начальник отделения Разведывательного управления Полевого штаба РВС Республики (ноябрь 1920 – ноябрь 1921 г.), начальник Разведывательного управления штаба Вооруженных сил Украины и Крыма, член коллегии ГПУ УССР (с ноября 1921 г.). Начальник и комиссар Разведотдела (1922–1925), помощник (с 1923 г.), исполняющий должность начальника штаба Украинского военного округа (с ноября 1924 г.).
Секретарь Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (1925), секретарь комиссии А. С. Бубнова в Китае (1926). Военный атташе при полпредстве СССР в Китае (сентябрь 1926–1927 г.).
Командир и комиссар 43-й стрелковой дивизии (1927–1930), инспектор войск связи РККА (1930–1932), заместитель начальника (1932–1935), начальник (1935–1937) Управления связи.
Комкор (20.11.1935).
Награжден орденами Красного Знамени (1920), Красной Звезды (1936).
Арестован 21 мая 1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда 8 февраля 1938 г. по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 15 сентября 1956 г.
(обратно)70
Бортновский Бронислав Брониславович (Бронек, Петровский, в Коминтерне – Бронковский) (12.04.1894, Варшава – 3.11.1937). Поляк, из семьи чиновника. Владел польским и немецким языками.
Активист Союза социалистической молодежи, член партии Социал-демократия Королевства Польши и Литвы (СДКПиЛ) (1912), с этого же года засчитан стаж в РСДРП. Учился в Политехническом институте в Варшаве.
Занимался партийной работой в Варшаве и в Домровском бассейне. Арестован и заключен в тюрьму (1914); сослан в Саратов. После Февральской революции 1917 г. один из создателей Саратовского комитета СДКПиЛ, сотрудник изданий «Социал-демократ» и «Трибуна». Позднее красногвардеец в Петрограде, сотрудник польского комиссариата Наркомнаца.
Сотрудник ВЧК: секретарь Ф. Э. Дзержинского, следователь Отдела по борьбе с контрреволюцией (с начала 1918 г.). Тяжело ранен при штурме английского посольства в Петрограде (30 августа 1918 г.), лечился до конца 1919 г., но правая рука навсегда осталась парализованной.
В РККА с января 1920 г. Заведующий информацией Региструпра Полевого штаба Западного фронта, заместитель начальника, начальник Разведотдела штаба Западного фронта (1920–1921).
Объединенный резидент в Берлине ИНО ГПУ и Разведупра в Штаба РККА (февраль 1922 – декабрь 1924 г.). Курировал журнал «Война и мир», созданный по инициативе Разведупра через частное немецкое издательство.
В декабре 1924 – апреле 1925 г. – в резерве 2-го отдела, апрель 1925 – июль 1929 г. – помощник начальника Разведывательного управления (IV управления) Штаба РККА и одновременно с октября 1926 г. начальник 2-го отдела того же управления. Член Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (1925–1927).
В июле 1929 г. назначен состоящим в распоряжении Главного управления РККА в связи с болезнью, а в январе 1930 г. зачислен в резерв РККА.
Работал в аппарате Компартии Польши: представитель компартии Польши, член Секретариата Политбюро и Политбюро ЦК Компартии Польши. Член Постоянной военной комиссии при Орготделе ИККИ (1926–1928), член Президиума ИККИ (1931–1932), член Политсекретариата ИККИ (1933), член ИККИ от КП Польши, член Президиума ИККИ (1935). В 1930–1934 гг. работал в Германии и Дании. С 1934 г. руководил Польско-Прибалтийским секретариатом ИККИ, кандидат в члены Политкомиссии Президиума ИККИ. 14 июня 1937 г. исключен из списков сотрудников аппарата Исполкома Коминтерна.
Награжден орденом Красного Знамени (23.02.1928).
Репрессирован как «враг народа». Арестован 10 июня 1937 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 3 ноября 1937 г. был признан виновным в том, что в 1916 г. был завербован в польскую шпионскую и диверсионно-вредительскую организацию «ПОВ». Якобы по заданиям этой организации он в 1918 г. внедрился в ЧК – ОГПУ и использовал там свое пребывание для парализации оперативных мероприятий; передавал 2-му отделу польского Главного штаба шпионские сведения, выдал польской разведке всю известную ему агентуру по линии ОГПУ и Разведупра РККА и проводил провокаторскую работу внутри Коммунистической партии Польши, для чего внедрился на работу в Коминтерн.
На предварительном следствии виновным себя признал и дал подробные показания в отношении своей контрреволюционной деятельности и назвал большое количество своих соучастников. В суде виновным себя не признал, от своих показаний на предварительном следствии отказался и заявил, что оговорил не только себя, но и всех названных им лиц.
Произведенной в 1955 г. дополнительной проверкой установлено, что Бортновский-Бронковский был осужден необоснованно по сфальсифицированным органами НКВД материалам. Проверкой также установлено, что следствие в отношении поляков проводилось с грубейшим нарушением социалистической законности, с применением мер физического и психического воздействия к арестованным.
Реабилитирован в июле 1955 г.
(обратно)71
Берзин Ян Карлович (Павел Иванович) (настоящая фамилия Кюзис Петер Янович) (25.11.1889, хутор Клигене Яунпилсской волости Курляндской губ. – 29.07.1938) – один из создателей и руководитель советской военной разведки. Армейский комиссар 2-го ранга (27.06.1937).
Латыш, из семьи батрака. В 1902 г. поступил в учительскую семинарию в г. Гольдингене Курляндской губернии, которая была закрыта в ноябре 1905 г. в связи с революционными событиями.
Член РСДРП с 1905 г. Весной 1906 г. вступает в отряд «лесных братьев», действовавший в Мадленском районе. В ходе одной из перестрелок были убиты несколько стражников. Раненный Кюзис был арестован. Военным судом г. Ревеля приговорен в июле 1907 г. к смертной казни, замененной восемью годами тюрьмы ввиду несовершеннолетия. В тюрьме (все по той же причине) провел два года, работая в тюремной аптеке.
Выйдя из тюрьмы в 1909 г., включается в нелегальную партийную работу.
Арестован и сослан в Иркутскую губернию (1911), откуда совершил побег весной 1914 г., используя документы на имя Яна Карловича Берзина. С тех пор стал носить эти имя и фамилию.
Призван в армию (1915), агитатор на Северо-Западном фронте.
Участвует с отрядом латышских стрелков во взятии Зимнего дворца (1917). Член Выборгского и Петроградского комитетов РСДРП(б).
Сотрудник аппарата ВЧК; участвует в подавлении выступления левых эсеров в Москве и Ярославле (1918). Секретарь отдела Управления делами НКВД, член редколлегии «Вестника НКВД РСФСР» (1918 – начало 1919).
В марте – мае 1919 г. – товарищ наркома внутренних дел Латвии. Начальник политотдела 11-й Петроградской стрелковой дивизии, начальник особого отдела ВЧК Армии Советской Латвии (позднее 15-й армии) (1919). Участник боевых действий на петроградском направлении, в составе войск Западного фронта дошел до Варшавы (1920).
По рекомендации Ф. Э. Дзержинского переходит на работу в Регистрационное управление Полевого штаба РВСР. Начальник оперативного (агентурного) отдела (декабрь 1920 – декабрь 1921 г.), заместитель начальника Разведывательного управления Штаба РККА (в последующем Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА) (декабрь 1921 – март 1924 г.).
Начальник советской военной разведки: Разведота (март – апрель 1924 г.); Разведывательного управление Штаба РККА (апрель 1924 – сентябрь 1926 г.); IV управления Штаба РККА (сентябрь 1926 – август 1934 г.); Информационно-статистического управления Штаба РККА (август – ноябрь 1934 г.); Разведывательного управления РККА (ноябрь 1934 – апрель 1935 г.). Член Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП(б) (1925–1927).
Весной 1934 г. нарком внутренних дел Г. Г. Ягода направляет секретарю ЦК РКП(б) И. В. Сталину записку о работе IV управления Штаба РККА, в которой сообщает о провалах военной разведки за период с первой половины 1933 по начало 1934 г. В связи с этим 26 мая 1934 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает специальное постановление об агентурной работе IV управления. С целью устранения выявленных недостатков предлагается, в том числе, «… в кратчайший срок перестроить всю систему агентурной работы на основе создания небольших, совершенно самостоятельно работающих и не знающих друг друга групп агентов», связь между Центром и каждой группой организовать «самостоятельно», «максимально усилить» конспирацию «во всех звеньях агентурной системы».
Секретным приказом от 15 апреля 1935 г. наркома обороны СССР К. Е. Ворошилова Берзин освобождается от руководства Разведупром. В приказе выражалась уверенность в том, «…что и в будущей своей работе т. Берзин вполне оправдает свой заслуженный авторитет одного из лучших людей Рабоче-крестьянской Красной армии». Приказ об освобождении от должности явился следствием провала в феврале 1935 г. в Дании резидентуры во главе с А. П. Улановским.
С апреля 1935 г. – начальник Разведотдела Особой краснознаменной Дальневосточной армии – «второй заместитель по политической части командующего войсками ОКДВА (для руководства работой разведки)»; занимает эту должность до мая 1937 г., несмотря на то что в это время (с октября 1936 по май 1937 г.) находился в Испании главным военным советником (псевдоним – генерал Гришин).
В мае – августе 1937 г. – начальник Разведывательного управления РККА.
Награжден орденом Ленина (1927), двумя орденами Красного Знамени.
Арестован в ночь на 29 ноября 1937 г.
Обвинялся в том, что:
«1. Являлся членом центра латышской фашистско-шпионской организации.
2. По заданию английской и немецкой разведок, агентом которых являлся в течение ряда лет, организовал в Разведывательном управлении РККА фашистско-шпионскую организацию и через членов этой организации [О. А.] СТИГГУ, [К. М.] БАСОВА-АБЕЛТЫНЯ, [И. А.] РИНКА, [Ю. И.] ГРОДИСА и других передавал английской, немецкой, японской, польской и др. разведкам особо важные сведения об СССР и РККА.
3. По заданию руководства антисоветского военного заговора, через участников фашистско-шпионской организации, работающих за границей, установил связь с генштабами и правительствами Японии, Германии и Польши, а также с антисоветскими зарубежными организациями.
4. Организовал террористическую группу в составе [Э. К.] ПЕРКОНА, [А. П.] ЛОЗОВСКОГО и др.
5. Находясь в специальной командировке, проводил предательскую работу, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 58 п. 1 „б“, 8 и 11 УК РСФСР».
Приговорен к высшей мере наказания (29.07.1938) (судебное заседание длилось вместе с написанием и оглашением приговора всего 20 минут) и в тот же день расстрелян.
Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 29 июля 1938 г. «…в отношении БЕРЗИНА Яна Карловича, он же Павел Иванович, по вновь открывшимся обстоятельствам» отменен, и дело о нем прекращено «за отсутствием состава преступления» (23.07.1956).
(обратно)72
Бубнов Андрей Сергеевич (псевдоним – «Ивановский») (22.03(3.04).1884, Иваново-Вознесенск – 1.08.1938) – советский политический деятель. Русский. Из семьи купца. Окончил реальное училище, учился в Московском сельскохозяйственном институте (исключен за революционную деятельность).
Член РСДРП с 1903 г. Активный участник Октябрьской революции, член Петроградского ВРК. В годы Гражданской войны – член РВС армий и фронтов.
Кандидат (1919–1920, 1922–1924), с 1924 г. – член ЦК РКП(б) – РКП(б) (с 1924 г.), секретарь ЦК РКП(б) (1925). Заведующий Отделом агитации и пропаганды ЦК РКП(б) (1922–1924). Начальник Политуправления РККА, член Реввоенсовета СССР, член Китайской комиссии Политбюро и одновременно редактор газеты «Красная звезда» (1924–1929). Председатель инспекционной комиссии Политбюро ЦК РКП(б) в Китае (февраль – апрель 1926 г.). С 1929 г. нарком просвещения РСФСР.
Арестован 17 октября1937 г. 1 августа 1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к расстрелу и в тот же день расстрелян. 14 марта 1956 г. реабилитирован. 22 марта 1956 г. КПК при ЦК КПСС восстановлен в партии.
(обратно)73
Путна Витовт Казимирович (31.3(12.04).1893, д. Мацконяй Молетской волости Виленской губ. – 12.06.1937) – советский военачальник, комкор (1935). Литовец, из крестьян.
Участник Первой мировой войны. На военной службе с 1915 г. Окончил школу прапорщиков (1917). Член РСДРП(б) с 1917 г.
В РККА с 1918 г. В Гражданскую войну – военный комиссар г. Витебска и военком 1-й Смоленской пехотной дивизии, командир 228-го Карельского стрелкового полка, командир и военком 2-й бригады 26-й стрелковой дивизии, начальник 27-й Омской стрелковой дивизии (декабрь 1919 – сентябрь 1922 г.).
Окончил Курсы усовершенствования высшего комсостава (1923).
Начальник и комиссар 2-й Московской пехотной школы (май 1923 – апрель 1924 г.), начальник Управления боевой подготовки РККА (апрель – октябрь 1924 г.), помощник инспектора РККА по пехоте (с ноября 1924 г.).
В спецкомандировке в Китае – начальник группы военных советников в Калгане (май – июль 1925 г.).
Заместитель начальника УВУЗ РККА (октябрь 1925 – февраль 1927 г.), командир 2-го стрелкового корпуса (февраль – июнь 1927 г.).
Военный атташе при полпредстве СССР в Японии (август 1927 – октябрь 1928 г.), в Финляндии (ноябрь 1928 – апрель 1929 г.), Германии (май 1929 – июль 1931 г.).
Командир и военком 14-го стрелкового корпуса (июль 1931 – январь 1932 г.), командующий Приморской группой войск ОКДВА (январь 1932 – июль 1934 г.).
Военный атташе при полпредстве СССР в Англии (июль 1934 – август 1936 г.). Награжден тремя орденами Красного Знамени (1920, 1921 – двумя), орденом Трудового Красного Знамени Белорусской ССР (1932).
Репрессирован: 20.08.1936 г. арестован; специальным присутствием Верховного суда СССР 11.06.1937 г. приговорен в высшей мере наказания. Расстрелян. Реабилитирован 31 января 1957 г.
(обратно)74
Климов Анатолий Яковлевич (Арвис) (2.09.1898, Тюмень – 19.02.1970, Москва). Русский. Родился в семье дорожного мастера. Окончил реальное училище в Тюмени (1915). В августе 1915 – декабре 1918 г. студент Восточного института во Владивостоке. В январе 1920 – феврале 1921 г. продолжил учебу и окончил Восточный институт. Окончил Восточный отдел Военной академии РККА (1923). Владел английским и китайским языками.
В революционном движении с 1905 г. Эсер (1916 – сентябрь 1918 г.), состоял в нелегальном рабочем кружке при Дальзаводе.
Член РКП(б) с декабря 1918 г. Член президиума, товарищ председателя, председатель Центрального бюро профсоюзов (декабрь 1918 – январь 1920 г.) во Владивостоке. С апреля 1919 г. находился на нелегальном положении, с августа того же года – в заключении.
В феврале – ноябре 1921 г. – секретарь Дальневосточного секретариата Коминтерна в Иркутске, в течение пяти месяцев был прикомандирован к полпредству СССР в Пекине (1922), заведующий отделом партийной жизни газеты «Красное знамя» во Владивостоке (август 1923 – январь 1925 г.). Участник V конгресса Коминтерна (1924).
В распоряжении Разведуправления Штаба РККА: военный советник во 2-й народной армии, консул в Шанхае и Калгане (январь 1925 – май 1927 г.), 1-й секретарь полпредства СССР в Монголии (май 1927 – декабрь 1929 г.).
В январе 1930 – октябре 1931 г. работал и учился в Международном аграрном институте и в Институте красной профессуры, секретарь Тихоокеанского секретариата профсоюзов во Владивостоке под фамилией Арвис.
В загранкомандировке по линии IV управления Штаба РККА (октябрь 1931 – октябрь 1932 г.), помощник начальника 2-го отдела (октябрь 1932 – октябрь 1933 г.), в распоряжении этого же управления.
Ответственный референт по Монголии и Туве во 2-м восточно-политическом отделе НКИД СССР (октябрь 1933 – июль 1935 г.), работал в Западном Китае в г. Карашаре (июль 1935 – февраль 1937 г.), консул СССР в Львове (Польша) (февраль 1937 – февраль 1939 г.).
Инструктор Главного управления учебных заведений (февраль 1939 – сентябрь 1941 г.), старший научный сотрудник Тихоокеанского института АН СССР (сентябрь 1941 – май 1948 г.), старший преподаватель Института востоковедения.
Репрессирован. Находился в заключении (май 1948 – июнь 1954 г.). Реабилитирован. Доцент МГИМО.
С февраля 1955 г. персональный пенсионер. Похоронен на Новодевичьем кладбище.
(обратно)75
Борис Алексеевич Жилин (4 августа 1900, Котельнич, Вятская губерния – 1968, Москва) – генерал-майор Советской Армии, участник Гражданской и Великой Отечественной войны.
В 1918 пошёл на службу в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию. Участвовал в боях Гражданской войны. После её окончания продолжил службу в частях инженерных войск Красной Армии. Начальный период Великой Отечественной войны служил на должности заместителя начальника инженерных войск 15-й армии Дальневосточного фронта.
С июня 1942 – на фронтах Великой Отечественной войны, воевал заместителем начальника, начальником инженерных войск 3-й армии Белорусского и 1-го Белорусского фронтов. На этих должностях организовывал боевую деятельность инженерных войск армии во время освобождения Белорусской ССР и Польши, боях в Германии, в том числе Берлинской операции. 15 сентября Жилину было присвоено воинское звание генерал-майора инженерных войск.
После окончания войны Жилин продолжил службу в Советской Армии. В 1951–1955 возглавлял инженерные войска Воздушно-десантных войск СССР. В феврале 1955 Жилин по болезни был уволен в запас. Проживал в Москве. Умер в 1968, похоронен на Преображенском кладбище Москвы.
Был награждён орденом Ленина, пятью орденами Красного Знамени, орденами Кутузова 1-й степени (31.05.1945), Суворова 2-й степени и Красной Звезды, а также рядом медалей и иностранными наградами.
(обратно)76
Петкевич Николай Юлианович («Дорен», «Дюфрен») (1895–1936). Участвовал в Гражданской войне, командовал корпусом. В Китае с апреля 1925 г.; был старшим советником по артиллерии. Принимал участие в постройке бронепоездов, формировании пулеметной школы, преподавал тактику. Числился генерал-майором китайской армии. После возвращения в СССР занимал должность командующего артиллерией Московского военного округа.
Был награжден тремя орденами Красного Знамени.
Скончался в 1936 г.
(обратно)77
Каратыгин Петр Петрович («Рагон») (1887–15.02.1940). Русский, беспартийный. Из потомственных почетных граждан. Окончил 1-ю саратовскую гимназию, Алексеевское военное училище (1909), ускоренный 2-месячный курс Академии Генерального штаба. Полковник Генерального штаба старой русской армии. Современниками характеризовался как блестящий знаток художественной литературы.
В Первую мировую войну обер-офицер для поручения штаба 49-й пд. С октября 1918 г. – преподаватель тактики Первых саратовских командных курсов РККА. С декабря 1918 г. – зав. оперчастью пограничной бригады. С апреля 1919 г. – начальник оперативного отделения штаба Туркестанского фронта РККА. С сентября 1919 г. – начальник оперативного управления штаба Южного фронта. С 12 января 1921 г. начальник оперативного управления штаба войск Украины и Крыма РККА.
Находился в группе военных советников в Китае, в Калгане.
В 30-е годы работал помощником начальника отдела Центрального архива Красной армии.
Репрессирован. В соответствии с резолюцией Сталина «За» на «расстрельном списке» от 16.01.1940 г., приговорен Военной коллегией Верховного суда 14.02.1940 г. по «обвинению» в шпионаже и участии в контрреволюционной террористической организации к высшей мере наказания. Расстрелян. Реабилитирован 18.08.1956.
(обратно)78
Скалов Георгий Борисович (псевдоним «Синани») (7.05.1896, Москва – 1940). Русский, сын ученого-агронома, старший из шести детей разорившегося помещика. Семья распалась, когда мальчику было девять лет, и он живет сначала с матерью-учительницей в Петербурге, Рогачеве, Минске, а затем с отцом в Оренбурге и Самаре, где оканчил реальное училище (1912). По его словам, в те годы он «…сочувствовал революции и считал себя анархистом, имея, однако, об анархизме более чем туманное представление». Поступил в Петербургский институт инженеров путей сообщения, но через полгода, весной 1915 г., добровольно ушел в армию на правах вольноопределяющегося. «Патриотического подъема у меня не было, – вспоминал он, – но мне казалось „стыдным“ сидеть в тылу, когда на фронте страдает и умирает народ».
Осенью 1915 г. Г. Б. Скалова производят в прапорщики; он заведует хозяйством запасной батареи, а полгода спустя назначается начальником мобилизационного отделения инспектора артиллерийского округа в Казани. В Казани много читает, знакомится с марксистской литературой, однако «…сколько-нибудь ясного представления о различии большевизма и меньшевизма не имел, сводя их только к вопросу об отношении к войне». Был «оборонцем».
В январе 1917 г. бригада, в которой Скалов проходит службу, направляется во Францию для помощи союзникам по Антанте. Однако воинский эшелон задерживают в Петрограде – началась Февральская революция. 20-летний поручик избирается членом комитета и командиром бригады, членом Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Входит в руководство Совета вместе с трудовиком Керенским, эсерами Авксентьевым, Черновым, меньшевиками Мартовым, Даном, Чхеидзе, Гвоздевым, межрайонцем Троцким и большевиками Сталиным, Молотовым, Зиновьевым, А. Г. Шляпниковым. После I съезда Советов становится членом первого (меньшевистско-эсеровского) ВЦИК от Петрсовета и входит в бюро Военного отдела ВЦИК.
Весной 1919 г. вступает в РККА; член РКП(б) с ноября 1919 г. Участник Гражданской войны в Средней Азии. Входит во Временное правительство Хорезмской Народной Советской Республики, работает уполномоченным Совета интернациональной пропаганды в Синьцзяне. После свержения эмира Бухары назначается помощником Н. В. Куйбышева – полпреда РСФСР и представителя РКП(б) и Коминтерна в Бухаре. В качестве члена Реввоенсовета Ферганской армейской группы координирует борьбу против басмачества (конец 1920 г.). После участия в подавлении Кронштадтского мятежа был награжден орденом Красного Знамени. Затем вновь на Востоке – возглавляет ТуркЧК (1921).
По собственной просьбе отзывается из Туркестана (конец 1922 г.) и по решению ЦК РКП(б) назначают ректором Московского института востоковедения.
По предложению председателя РВС М. В. Фрунзе, знавшего Скалова по Туркестану, направляется в Китай. Здесь под псевдонимом «Синани» руководит кайфынской группой военных советников; инструктор кантонского комитета Компартии Китая, а после отъезда Бородина в Ханькоу стновится советником кантонского правительства.
Вернувшись в 1927 г. в СССР, учится на восточном факультете Военной академии им. М. В. Фрунзе. В 1929 г. направляется в Монголию руководителем правительственной делегации СССР.
В августе 1930 г. Скалов, состоящий в распоряжении IV управления Штаба РККА, постановлением Оргбюро ЦК РКП(б) передан в распоряжение ИККИ, но при этом он оставлен на особом учете в штабе РККА – в IV управлении. В 1930–1931 гг. – инструктор ИККИ. В 1932 г. – заведующий лендерсекретариата Центральной и Южной Америки.
Арестован 29 марта 1935 г. Накануне, 26 марта, на заседании парткома ИККИ, отводя от себя обвинения, Скалов заявил, что его посылали за границу по линии разведки, следовательно, он пользовался доверием. Он проходил по «кремлевскому делу» – существовавшему якобы в Кремле заговору ряда служащих, работников комендатуры, военных и других лиц с целью покушения на В. И. Сталина. Во главе «заговора» был поставлен Л. Б. Каменев. Скалов «признал себя виновным» в антисоветских разговорах и террористических намерениях против Сталина. Основанием для таких обвинений явился разговор с руководящим сотрудником Коминтерна венгерским коммунистом Лайошем Мильгорфом (Людвиг Мадьяр) после демонстрации на Красной площади 7 ноября 1934 г. Мильгорф обратил внимание на то, что советские вожди на трибуне Мавзолея являются удобной мишенью для потенциальных террористов. Он говорил, что в СССР руководство страны слишком «сконцентрировано», тесно связано со Сталиным, и политическое убийство вождей имело бы страшные последствия.
27 июля 1935 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к 10 годам ИТЛ с конфискацией имущества и поражением в правах на три года. Умер в лагере в 1940 г.
(обратно)79
Корнеев Николай Васильевич (8.05.1900, д. Каменка Богородицкого уезда Тульской губ. – июль,1976, Москва). Русский. Член РКП(б) с 1918 г. Окончил Екатеринославскую инженерную школу (1919), Высшую военную школу связи в Москве (1924), Восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1929), оперативный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1935)..
В РККА с 1919 г. Командир взвода инженерного батальона 14-й армии, начальник связи 413-го стрелкового полка, для особых поручений при штабе 138-й стрелковой бригады (июль 1919 – апрель 1921 г.).
Командир отдельной роты связи 3-го стрелкового корпуса (июль 1924 – февраль 1925 г.), начальник связи того же корпуса (февраль 1925 – июль 1926 г.).
С июля 1926 г. в распоряжении Разведывательного управления Штаба РККА, спецкомандировка в Китае – начальник штаба калганской группы военных советников, в последующем – советник при начальнике связи НРА.
На специальной работе в ОКДВА (июнь – декабрь 1929), начальник 1-й части штаба 35-й стрелковой дивизии (декабрь 1929 – март 1930), 2-й части (1931–15.05.1932), помощник начальника (15.05.1932-октябрь 1935) штаба 19-го стрелкового корпуса. Начальник разведотдела штаба Ленинградского ВО (октябрь 1935 – ноябрь 1936 г.).
Окончил Академию Генштаба РККА (ноябрь 1936 – август 1938 г.). Старший преподаватель кафедры оперативного искусства Академии Генштаба РККА (14.08.1938–1940). Доцент.
Участник Советско-финляндской войны 1939–1940 гг., председатель комиссии по её описанию (1940–1941).
Участник Великой Отечественной войны. Начальник штаба Орловского ВО, начальник штаба 20-й (июль – октябрь 1941 г.), 24-й (август – октябрь 1942 г.) армий, исполняющий должность заместителя начальника Северо-Западного фронта по тылу (октябрь – декабрь 1942 г.), начальник штаба 11-й армии (31.12.1942 – декабрь 1943 г.).
Генерал-лейтенант (4.10.1943).
В распоряжении ГРУ Генштаба КА (декабрь 1943 – январь 1944 г.; декабрь 1944 – июль 1945 г.). Начальник советской военной миссии в Югославии (январь – декабрь 1944 г.).
Старший преподаватель кафедры военного искусства Академии Генштаба (июнь 1946 – июль 1947 г.).
С ноября 1950 г. в отставке.
Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Суворова II ст., Кутузова II ст., Красной Звезды, многими медалями.
Некролог: «Красная звезда». 31.07.1976 г.
(обратно)80
Ван Цзинвэй (Ван Чжаомин) (4.05.1883–10.11.1944) – политик Китая, принадлежавший к левому крылу Гоминьдана. Был соперником Чан Кайши. Близкий соратник Сунь Ятсена. В революционном движении с 1904 г. Член ЦИК Гоминьдана (с 1924 г.); председатель национального правительства в Кантоне, председатель Военного совета и председатель Политсовета ЦИК Гоминьдана (1925–1926). В марте 1926 г. выехал из Китая. В апреле – августе 1927 г. председатель Политсовета ЦИК Гоминьдана в Ухани, председатель национального правительства в Ухани. В 1928–1929 гг. в эмиграции во Франции, лидер группировки «реорганизационистов» (1928–1931). Председатель Исполнительного юаня (1932–1935), министр иностранных дел (1932). В октябре 1932 – марте 1933 г. находился на лечении в Европе. В ноябре 1935 г. ранен в результате покушения. В феврале – декабре 1936 г. вновь на лечении в Европе. Заместитель председателя Совета обороны, председатель Политсовета ЦИК Гоминьдана (1937), заместитель председателя Гоминьдана (1938).
В декабре 1938 г. бежит из временной столицы Китая в г. Чунцине и переходит на сторону Японии.
30 марта 1940 г. в Нанкине было создано центральное правительство Китайской Республики (в значительной степени подконтрольное Японии) во главе с Ваном, которое также стали называть «национальным правительством».
9 января 1943 г. объявил войну Великобритании и США от имени Китайской Республики, после чего выступил с совместной японо-китайской декларацией о ведении войны «до победного конца».
Во второй половине 1944 г. тяжело заболел, и был помещен на лечение в клинику университета в Нагое (Япония), где и скончался 10 ноября 1944 г.
(обратно)81
Горев Владимир Ефимович (псевдонимы – Высокогорец, Никитин, Гордон) (10.10.1900, д. Шапорово, ныне Велижского р-на Смоленской обл. – 20.06.1938). Белорус. Комдив (1937). Из служащих. Окончил один курс Петроградского института путей сообщения, Военно-академические курсы Высшего комсостава (1924), Восточный отдел Военной академии РККА (1925).
С 1915 г. в партии анархокоммунистов. Член РКП(б) с 1920 г.
В РККА с марта 1918 г. Участник Гражданской войны. Сотрудник канцелярии Военной академии РККА (март – июль 1918 г.). В июле 1918 – июле 1919 г. боец партизанского отряда «Буревестник». В июле 1919 – март 1920 г. в распоряжении политотдела 2-й армии, особой группы Южного фронта, политотдела Юго-Восточного фронта. Март 1920 – декабрь 1921 г. – военный следователь, в распоряжении командира 51-й бригады, начальник команды пеших разведчиков 153-го стрелкового полка, уполномоченный особого отдела 16-й армии Западного фронта; декабрь 1921 – июль 1922 г. – начальник секретариата особой части; июль 1922 – октябрь 1923 г. – заместитель начальника особого отдела Московского военного округа.
Военный советник в Китае, в калганской (1925–1926) и Гуанчжоуской (1926–1927) группах, при 4-м (железном) корпусе Чжан Факуя, участник Северного похода. Имел псевдонимы «Никитин» и «Гордон».
Военный руководитель Коммунистического университета трудящихся востока им. Сталина (май 1925 – октябрь 1927 г.).
Прослушал курс 2-го созыва 1927/28 учебного года общевойскового отделения Курсов усовершенствования высшего комсостава (КУВКС) при Военной академии им. М. В. Фрунзе. В распоряжении Главного управления РККА (сентябрь 1928 – январь 1930 г.), проходил стажировку в должности командира 99-го стрелкового полка.
В распоряжении IV управления Штаба РККА, нелегальный резидент в США (январь 1930 – май 1933 г.).
Помощник начальника автобронетанковых войск (май 1933 – февраль 1936 г.), командир и военком 31-й отдельной механизированной бригады (февраль 1935 – сентябрь 1936 г.) Ленинградского военного округа.
Военный атташе при полпредстве СССР в Испании (сентябрь 1936 – октябрь 1937 г.). Отозван и зачислен в распоряжение Главного управления по начсоставу РККА (октябрь 1937 – январь 1938 г.).
Печатался в газете «Красная звезда» и военных журналах под псевдонимом «Высокогорец».
Награжден орденом Ленина (1937), Красного Знамени (1937), Красной Звезды (1936), серебряными часами (1920).
Арестован 25 января 1938 г. Расстрелян 20 июня 1938 г. Реабилитирован 13 октября 1956 г.
(обратно)82
Куйбышев Николай Владимирович (13(25).12.1893, Кокчетав – 1.08.1938) – военный деятель, комкор (1936). Брат В. В. Куйбышева. Окончил военное училище (1914), Высшие военно-академические курсы (1922).
Участник Первой мировой войны, командир батальона.
Член РКП(б) с 1918 г. С того же года в РККА. В Гражданскую войну военком 3-й стрелковой дивизии, комбриг (1918–1919), командир 9-й стрелковой дивизии, командир 2-го стрелкового корпуса (1919–1920).
После войны комендант и комиссар Кронштадта (1922–1923), начальник и комиссар Высшей стрелковой школы «Выстрел» (1923–1924), помощник командующего Туркестанским фронтом (1924–1925).
Руководитель южнокитайской группы военных советников в Гуанчжоу (сентябрь 1925-май 1926 г.).
Командир и комиссар стрелкового корпуса (1926). Начальник Командного управления Главного управления РККА (1927), помощник командующего Московским ВО (1928). Командующий Сибирским ВО (1929). Начальник Главного управления РККА (1930).
Руководитель военно-морской инспекции НК РКИ (1931–1934). Член Комиссии партийного контроля (с 1934 г.), член бюро КПК при ЦК РКП(б) (с 1935 г.).
С 1937 г. – командующий Закавказского ВО.
Депутат Верховного совета СССР 1-го созыва.
Награды: четыре ордена Красного Знамени (1920, 1920, 1921, 1922).
2 февраля 1938 г. арестован. Признал себя виновным в участии в антисоветском, троцкистском, военно-фашистском заговоре, а также в том, что он являлся шпионом немецкой, польской, японской и литовской разведок. 1 августа 1938 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.
(обратно)83
Чжан Готао (псевдоним – Спиридонов, Амосов, Попов, Чжан Бяо) (1897, уезд Пинсян провинции Цзянси – 3.12.1979, Торонто, Канада) – китайский политический деятель. Учился в Пекинском университете.
Один из основателей КПК (1921). Член ЦИК (ЦК) КПК (1921–1923, 1925–1938), член Политбюро ЦК КПК (1927–1938).
С августа 1921 г. – генеральный секретарь Всекитайского секретариата профсоюзов. В 1924 г. участвовал в I съезде Гоминьдана, в который вошла КПК.
Кандидат в члены Исполкома Коминтерна и его Президиума (1928–1935), член ИККИ (1935–1938). Член делегации КПК в Коминтерне (1928–1930).
Секретарь Подбюро ЦК КПК Советского района – на стыке провинций Хубэй, Хэнань и Аньхой, председатель РВС района Хубэй – Хэнань – Аньхой (1931). Заместитель председателя ЦИК Китайской Советской Республики (1931–1934). Председатель Северо-Западного РВС (1933–1935), заместитель председателя РВС КСР, главный политкомиссар ККА (1935–1936). Секретарь Северо-Западного бюро ЦК КПК (1936–1938), заместитель председателя правительства Пограничного района Шэньси – Ганьсу – Нинся (1937–1938).
В 1937 г. Чжан Готао был обвинен в предательстве и смещен с руководящих постов в партии. После этого Чжан порвал с КПК (1938) и перешел на сторону Чан Кайши. Жил в Чунцине, не занимая кокой-либо важной должности. После поражения националистов в 1949 г. эмигрировал в Гонконг. В 1968 г. переехал в Канаду. Умер в Торонто в 1979 г.; за год до смерти принял христианство.
(обратно)84
Аппен Александр Петрович (пс.: Александр Хмелев, Венцель).
15.08.1893-дер. Аксеново Торопецкого уезда Псковской губернии – 11.11.1937.
Латыш. Из крестьян. Полковник (22.12.1935). В РККА с 1918. Член компартии с 1919. Окончил церковно-учительскую школу (1906–1908), экстерном 4 класса 2-й Московской гимназии (1916), 2-ю школу прапорщиков в Омске (1917), Вечерние курсы усовершенствования высшего и старшего начсостава при РУ Штаба РККА (1928–1930), основной факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1931–1932).
Учитель церковно-приходской школы (1908–1909), учился в Псковской учительской семинарии, откуда отчислен, жил дома (1909–1911), десятник землемерной компании в Томске (1911–1912), межевой техник Томского округа путей сообщения (1912–1915).
В службе с января 1915. Участник 1-й мировой войны (1915–1916). Служил в санитарном отряде, рядовой пулеметной команды, команды связи 42-го Сибирского стрелкового полка. Завершив обучение в школе был оставлен там полукурсовым офицером, затем служил в 37-м запасном полку. Прапорщик.
Заведующий советскими театрами, секретарь профсоюза в г. Торопец (февраль – июнь 1918).
В Гражданскую войну воевал на Западном и Северном фронтах (1918–1919). Командир взвода пулеметной команды Торопецкого батальона (июль – сентябрь 1918), начальник команды связи полка (сентябрь – ноябрь 1918), полковой адъютант 5-го Псковского стрелкового полка (ноябрь 1918 – январь 1919), помощник начальника, начальник оперативного отделения (январь – ноябрь 1919), помощник начальника, начальник оперативного управления (ноябрь 1919 – март 1920) штаба Армии Советской Латвии – 15-й армии. Награжден золотыми часами от ВЦИК (01.01.1920). Бывший член РВС армии, комиссар ПШ РВС Республики К. Х. Данишевский охарактеризовал его как «очень дельного и хорошего работника» (03.1920).
Начальник оперативного отделения, отдела Региструпра ПШ РВС Республики (март – декабрь 1920), в анкете (октябрь 1920) написал: «изучаю шпионаж». «Исполнительный и аккуратный. Обладает некоторою организаторской способностью, но не имеет достаточного размаха, и поэтому немного кустарничает. Для исполняемой работы не обладает достаточно широким политическим кругозором» (Я. Д. Ленцман, 31.10.1920). Начальник Регистрационного отдела РВС Кавказского фронта, РУ штаба 11-й армии (январь 1921 – май 1922). Побывал в Монголии (1920), воевал при установлении советской власти в Грузии (1921).
Военный атташе при полпредстве РСФСР в Персии (май 1922 – март 1923). Начальник РО 5-й Краснознаменной армии (март 1923 – июнь 1924), исполняющий должность начальника Управления штаба той же армии, в резерве при ГУ РККА (июнь – сентябрь 1924).
В распоряжении РУ Штаба РККА (сентябрь 1924 – март 1930), работал в Монголии (1924); затем был консулом СССР в Хайларе, Китай (1925–1926) под фамилией Хмелев; основной составитель проекта положения о «военке» (военной комиссии при ЦК КПК), В Шанхае под псевдонимом «Хмелев» военный советник при Военном отделе (Военной комиссии) ЦК КПК (ноябрь 1925 – апрель 1927), проживал под фамилией Венцель, организовывал боевые рабочие дружины, под его непосредственным руководством были проведены три восстания шанхайских рабочих, последнее из которых закончилось захватом Шанхая. Вернулся в Москву в апреле 1927.
Помощник начальника 2-го (агентурного) отдела (март 1930 – октябрь 1931), заместитель начальника 3-го (информационно-статистического) отдела (май 1932 – январь 1934) того же управления. «Подлежит использованию по должности начальника штаба стр. дивизии, командира мото-мех. полка и начальника 4 отдела штаба округа. Может быть единоначальником» (аттестация 19.04.1932). Одновременно был преподавателем военных дисциплин в МЛШ ИККИ.
Начальник РО Белорусского ВО (январь 1934 – июнь 1937). Зачислен в распоряжение Управления по начсоставу РККА (07.06.1937).
Награжден орденом Красного Знамени (1928).
Репрессирован 10.08.1937. Реабилитирован 28.04.1956.
Соч.: Танкетные батальоны // Механизация и моторизация РККА. М., 1931. № 11/12. С. 26–29; Проблема нарастания и истощения в гражданской войне 1918–1920 гг. // Война и революция. М., 1932. № 7. С. 44–64; и др.
(обратно)85
Го Сунлин (1883–1925). Окончил Пекинское военное училище и пользовался большим авторитетом в качестве преподавателя военной стратегии у курсантов военной школы в Фэнтянь. В результате реорганизации армии, проведенной после её поражения в войне против чжилийской группировки в 1922 г., внутри фэнтяньской клики выделятся группа из более молодых офицеров, получивших военное образование либо за границей, либо в китайских военных училищах и обладавших знаниями современной воинской науки. Эта группировка противостояла старым мукденским военачальникам, на которых опирался Чжан Цзолинь с самого начала своей военной карьеры.
Го Сунлин являлся одним из выдающихся офицеров новой формации.
Чжан Цзолинь обещал назначить его губернатором Цзянсу, но не выполнил обещания из-за протеста старых генералов, которым доверял больше.
Уже в годы учебы сына Чжан Цзолиня, Чжан Сюэляна, в военной школе между ним и Го Сунлином устанавливаются дружеские отношения. К осени 1925 г. Го Сунлин командует 6-й бригадой мукденских войск, а Чжан Сюэлян – 2-й бригадой. Часто замещает Чжана в его отсутствие. 2-я и 6-я бригады, лучшие в составе мукденских войск, фактически находились под его командованием. Эти бригады располагались на фронте Пекин – Юйгуань и противостояли войскам Фэн Юйсяна, в то время главного противника Чжан Цзолиня.
Го Сунлин никогда не решился бы на восстание против Чжан Цзолиня, авторитет которого в армии был очень велик. Однако Го Сунлин, и особенно Фэн Юйсян, осознавали необходимость демократических преобразований в стране. Вступив в сговор с Фэн Юйсяном, Го Сунлин начинает стремительное наступление на Мукден. Его наступление остановлено только благодаря помощи японских войск.
(обратно)86
Чжан Цзунчан (1881–1932) – военный губернатор провинции Шаньдун (1925–1928), в 1926–1927 гг. – главнокомандующий объединенными войсками провинций Чжили и Шаньдун. Один из ближайшмх соратников маршала Чжан Цзолиня. С 1928 г. – в отставке. Убит в результате покушения.
(обратно)87
Егоров Александр Ильич (13(25).10.1883, Бузулук Самарской губ., ныне Оренбургской обл. – 23.02.1939, Москва) – военачальник, маршал Советского Союза (20.11.1935). Русский, из мещан. Окончил шесть классов Самарской классической гимназии (1901), Казанское пехотное юнкерское училище по первому разряду (1905).
На военной службе с 1901 г. Вольноопределяющийся 1-го разряда в 4-м гренадерском полку Кавказской гренадерской дивизии (май 1901 – май 1902 г.). С 6 октября 1905 г. – офицер 13-го лейб-гренадерского Эриванского полка, нес караульную службу в г. Баку. В ноябре 1905 – январе 1906 г. принимал участие в содействии городским властям по наведению порядка в г. Тифлисе, подавлении мятежа гражданского населения г. Гори (1.10.1906). Награжден орденом св. Станислава III ст. (1907). До перевода на Украину (1911) нес патрульно-охранную службу на железной дороге.
Участник Первой мировой войны. С 7 октября 1916 г. командир батальона 196-го пехотного запасного полка в г. Твери. С 19 декабря 1916 г. помощник руководителя курсов прапорщиков в Риге. С 1 ноября 1917 г. командир полка 33-й пехотной дивизии 12-й армии. Имел шесть боевых наград, в том числе Георгиевское оружие. Полковник (1917).
С конца ноября 1917 г. – член комиссии по демобилизации старой армии в составе Особой комиссии, руководимой В. И. Лениным; участвовал в разработке декрета «Об организации Рабоче-крестьянской Красной армии».
В РККА с 1918 г., инспектор по формированию и обучению Красной армии. С 5 июня 1918 г. заместитель председателя Высшей военной инспекции, врид комиссара Всероссийского Главштаба, председатель Высшей аттестационной комиссии Наркомвоенмора.
Член РКП(б) с июля 1918 г. (в партии эсеров с августа 1917 г.).
В августе 1918 г. назначен командующим войсками, сражавшимися против белоказаков генерала П. Н. Краснова на участке Балашов – Камышин, развернутыми в 9-ю армию (сентябрь – ноябрь 1918 г.), командующий 10-й (декабрь 1918 – май 1919 г.), 14-й (июль – октябрь 1919 г.) армиями. При наступлении войск генерала А. И. Деникина на Москву, Егоров был назначен командующим войсками Южного фронта (октябрь 1919 – январь 1920 г.), ставшим в то время главным фронтом Советской Республики. В январе – декабре 1920 г. командующий войсками Юго-Западного фронта.
Командующий войсками Киевского ВО (январь – апрель 1921 г.).
Командующий войсками Петроградского ВО и одновременно командующий 7-й армией (апрель – сентябрь 1921 г.).
Командующий войсками Западного фронта (сентябрь 1921 – январь 1922 г.), который сохранялся и по окончании военных действий (октябрь 1920 г.) в связи с угрозой со стороны мирового империализма. Поэтому основной задачей А. И. Егорова была поддержка постоянной высокой боевой готовности личного состава войск.
Командующий Кавказской краснознаменной армией (до августа 1923 г. – Отдельная Кавказская) (февраль 1922 – апрель 1924 г.).
Командующий Вооруженными силами и член Реввоенсовета Украины и Крыма (апрель 1924 – май 1925 г.).
Военный атташе при полпредстве СССР в Китае (октябрь 1925 – март 1926 г.). Вместе с В. К. Блюхером и с другими советскими специалистами Егоров оказывал помощь правительству Сунь Ятсена, китайским революционерам в создании Народно-революционной армии Китая и организации национальных командных кадров.
Заместитель и председатель Военно-промышленного управления, член коллегии ВСНХ СССР (май 1926 – май 1927 г.).
Командующий войсками Белорусского военного округа (май 1927 – июнь 1931 г.). В конце 1930 – первой половине 1931 г. находился на стажировке в Германии, где возглавлял группу командиров РККА. По окончании командировки сделал доклад комиссии НКО о состоянии германской армии и её вооружения.
В июне 1931 – сентябре 1935 г. – начальник Штаба, в сентябре 1935 – мае 1937 г. – Генерального штаба РККА. В мае 1937 г. – январе 1938 г. – заместитель наркома обороны.
В конце января 1938 г. снят с должности и назначен командующим войсками Закавказского военного округа (февраль того же года).
Депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва, член ВЦИК и ЦИК СССР.
Награжден двумя орденами Красного Знамени (1919, 1928), орденом Красного Знамени Грузии (1924) и Азербайджана (1921), Почетным революционным оружием (1921).
Репрессирован по ложному обвинению. Арестован 27 марта 1938 г. Расстрелян в день Красной армии – 23 февраля 1939 г. Реабилитирован 14 марта 1956 г.
(обратно)88
Трифонов Валентин Андреевич (27.08(8.09).1888, ст. Новочеркасская области Войска Донского (ныне Ростовской обл.) – 15.03.1938). Русский. Отец – донской казак, купец и промышленник. Родителей потерял в раннем возрасте, воспитывался у родственников.
Член РСДРП с 1904 г. Учился в ремесленном училище в г. Майкопе, выслан на родину за организацию забастовки. Участник вооруженного восстания в Ростове в1905 г. Арестован и выслан в Тобольскую губернию. Бежал из ссылки; занимался нелегальной работой в качестве инструктора боевых дружин. Вновь арестован в Саратове (1906), через год был выслан в Туринск. Из ссылки бежал, работал секретарем екатеринбургского комитета РСДРП. Спасаясь от ареста, уехал на юг. Арестован в Ростове-на-Дону (1908). В тюрьме находился около года. Сослан в Березов, откуда совершил побег. Секретарь тюменской организации РСДРП. Вновь арестован и выслан в Туруханский край (1910) на три года.
По окончании срока ссылки приехал в Петроград (1914). Поддерживал связь с партийной организацией через В. М. Молотова, М. И. Калинина и др. Организовал типографию в Петрограде (1915).
После Февральской революции был избран секретарем большевистской фракции Петроградского Совета рабочих депутатов (февраль – июнь 1917 г.). Секретарь бюро центральной комендатуры Красной гвардии (август 1917 г.), член Главного штаба Красной гвардии Петрограда (с 22 октября г.).
С декабря 1917 г. член коллегии Наркомвоена. Принимал участие в разработке Устава РККА.
Член коллегии ВЧК, начальник формирования Уральской армии, участвовал в формировании Волжско-Камской военной флотилии, начальник укрепленных районов Уральской армии, член Реввоенсовета 3-й армии (июнь 1918 – апрель 1919 г.).
Военком Донского экспедиционного корпуса, член РВС Особой группы Южного фронта, член РВС Юго-Восточного и Кавказского фронтов (1919–1920).
Делегат IX (март – апрель 1920 г.) и X (март 1921 г.) съездов РКП(б).
Заместитель начальника Главного топливного управления (Главтоп), председатель правления Всероссийского нефтяного синдиката (Нефтесиндикат), член Промышленного банка Республики (до ноября 1923 г.).
Председатель Военной коллегии Верховного суда СССР (ноябрь 1923 – ноябрь 1925 г.).
Помощник военного атташе при полпредстве СССР в Пекине (ноябрь 1925 – март 1926 г.).
Торгпред СССР в Финляндии (1926 – весна 1928 г.). Член Президиума Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук (1928–1929). Заместитель председателя (1929–1932), председатель (1932 – июнь 1937 г.) Концессионного комитета при Совнаркоме СССР. Одновременно член Высшего военно-академического совета, член коллегии Госплана СССР.
Арестован 21 июня 1937 г. Приговорен к смертной казни как участник «троцкистской диверсионно-вредительской организации». Сокамерник вспоминал его слова: «Нас всех взяли с прикупом. То ли битьем, то ли со страху наговорите, – но непременно что-нибудь скажите». Расстрелян. Реабилитирован 3.11.1955 г.
Сочинения: Контуры грядущей войны. Работа над книгой завершена в 1937. Не опубликована.
(обратно)89
Еще в 1922 г., являясь дуцзюнем (военным и гражданским губернатором) в Хэнани, Фэн Юйсян сформулировал десять основных направлений свой деятельности:
– помощь людям, пострадавшим от войны, потерявшим кров;
– упорядочение финансовой и налоговой системы;
– регистрация населения с целью борьбы с бандитизмом;
– реорганизация системы таможенного контроля;
– арест коррумпированных чиновников, наведение порядка;
– создание предприятий в целях ликвидации безработицы;
– ремонт и строительство дорог, ирригационные работы;
– запрет азартных игр, проституции и опиекурения;
– введение бесплатного образования, повышение уровня грамотности;
– уничтожение пережитков ношения кос и бинтования ног.
И эти направления деятельности не только декларировались, но и предпринимались попытки их проведения в жизнь.
(обратно)90
Кубяк Николай Афанасьевич (29.07(10.08).1881, Мещовск Калужской губ. – 27.11.1937). Русский. Окончил приходскую школу. Член партии с 1898 г.
После Октябрьской революции – секретарь, с марта 1918 г. – председатель Петроградского губкома партии и зам. председателя губисполкома. С 1920 г. председатель ЦК союза Всеработземлеса, инструктор ЦК РКП(б).
С 1922 г. секретарь Дальбюро ЦК РКП(б) и Далькрайкома партии.
Член ЦК в 1923–1934 гг. (кандидат в 1934–1937 гг.), член Оргбюро ЦК (16.04.1927–26.06.1930), секретарь ЦК РКП(б) (16.04.27–11.04.1928). С 1928 г. нарком земледелия РСФСР. С 1931 г. председатель Ивановского облисполкома. С 1933 г. председатель Всесоюзного совета по коммунальному хозяйству при ЦИК СССР. Член ВЦИК и ЦИК СССР. На июньском (1937 г.) Пленуме ЦК исключен из кандидатов в члены ЦК и из партии.
В июне 1937 г. арестован. Военной коллегией Верховного суда СССР 27 ноября 1937 г. приговорен к расстрелу и в тот же день расстрелян. Реабилитирован Военной коллегией Верховного суда СССР 14 марта 1956 г. 22 марта 1956 г. КПК при ЦК КПСС восстановлен в партии.
(обратно)91
Лепсе Иван Иванович (Lepse Janis) (2(14).07.1889, Рига – 6.10.1929, Москва). Латыш. Окончил начальное училище и образовательные курсы. Член партии с 1904 г.
В 1914–1915 гг. – в русской армии, демобилизован.
В 1917 г. председатель райкома партии в Петрограде. В 1918 г. секретарь Петроградского союза металлистов.
В 1919–1920 гг. на военно-политической работе в Красной армии: член Комитета обороны Петрограда, член РВС 7-й армии, военком 10-й стрелковой дивизии, военком 11-й стрелковой дивизии.
С 1920 г. секретарь, председатель Петроградского совета профсоюзов. Член Центрального правления Союза металлистов, член ЦК с 1924 г. (кандидат с 1922 г.), кандидат в члены Оргбюро ЦК с 2.06.1924 г. В 1921–1929 гг. председатель ЦК Союза рабочих-металлистов, одновременно с 1924 г. член Президиума ВЦСПС и с 1926 г. ВСНХ СССР. С 1924 г. член Исполнительного бюро Профинтерна.
Награжден орденом Красного Знамени.
Похоронен на Красной площади в Москве.
(обратно)92
Тань Янькай (1880–1930) – политический деятель и военачальник. Военный и гражданский губернатор провинции Хунань (1911–1913, 1916–1917, 1918–1920). Член Гоминьдана с 1923 г. Член ЦИК Гоминьдана (с 1924 г.), в 1926–1927 гг. – председатель Политсовета ЦИК Гоминьдана, член Президиума Военного совета ЦИК Гоминьдана, командир 2-го корпуса НРА, председатель кантонского правительства (1926). И. о. председателя Уханьского правительства (1927). Председатель национального правительства (1928), председатель Исполнительного юаня (1928–1930).
(обратно)93
Чжу Пэйдэ (Чжу Ичжи) (1889–1937). Член Гоминьдана с 1920 г. Член ЦИК, член Политсовета ЦИК Гоминьдана (с 1926 г.), член Военного совета ЦИК Гоминьдана (с 1927 г.). Член кантонского правительства (1925–1926). Командующий 3-м корпусом НРА (1926–1927), член уханьского правительства, командующий 5-й армией. Председатель правительства провинции Цзянси (1927–1929). Начальник Генерального штаба НРА (1929–1932). В дальнейшем находился на руководящих военных и партийных постах.
(обратно)94
Разгон Израиль Борисович (псевдоним «генерал Ольгин») (1892, Темир-Хан-Шура (ныне г. Буйнакск), Дагестан – 2.12.1937). Корпусной комиссар (26.11.1935). Еврей. Отец – музыкант. Образование общее среднее, военное – высшее. Учился в вузе, был исключен за участие в революционном кружке. Окончил Военно-академические курсы (до 1924 г.), Военную академию РККА, Курсы усовершенствования высшего начсостава при Военно-морской академии (1928).
Член РКП(б) с 1908 г. (по другим данным – с 1907 г.).
Работал журналистом в различных изданиях. Был знаком с Л. Н. Толстым.
За участие в революционной деятельности был арестован и сослан в Архангельский край.
Участник Первой мировой войны – в 1914 г. добровольцем ушел в армию. В 1916 г. попал в плен к австровенграм в боях под Перемышлем. Бежал из концлгеря и пробрался в Россию. В 1917 г. стал прапорщиком.
В РККА с 1918 г.: командир полка особого назначения; в 1919 г. – военком 17-й стрелковой дивизии; в 1920 г. – член комиссии по обследованию конной группы Д. П. Жлобы, действовавшей летом 1920 г. под его командованием против войск Врангеля; военком 1-го конного корпуса на Западном фронте.
В 1921–1923 гг. – помощник командира 1-го конного корпуса по политической части, военком штаба Петроградского военного округа, помощник военкома Военной академии РККА (одновременно её курсант). В 1923 г. – врид военкома Военной академии РККА.
С апреля1923 г. – заместитель назира (наркома, министра) по военным делам – главнокомандующего Народной армией Бухарской Республики (формально назиром был председатель СНК Ф. Ходжаев, фактически военными делами он вообще не занимался), затем (с января 1925 г.) – военный атташе СССР в Бухаре.
В 1925–1926 гг. – военный советник при правительстве Гоминьдана в Китае («генерал Ольгин»), помощник по политчасти начальника южно-китайской группы военных советников (Н. В. Куйбышева), советник военной школы Гоминьдана (школа Вампу). Отозван из Китая в марте 1926 г. по требованию Чан Кайши.
С декабря 1926 гг. – военком Гидрографического управления Морских сил РККА. С мая 1928 г. – начальник Гидрографического управления Морских сил РККА. В мае 1932 —феврале 1936 г. – помощник (заместитель) командующего Черноморским флотом. С февраля 1936 г. – помощник командующего Балтийским флотом по материальному обеспечению. В марте – августе 1937 г. – начальник Управления вооружения Морских Сил РККА.
Кавалер четырех солдатских Георгиевских крестов. Награжден орденом Красного Знамени (1928), орденом Красной Звезды I степени Бухарской Народной Советской Республики (1924).
Необоснованно репрессирован. Арестован 16 августа 1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 2 декабря 1937 г. к высшей мере наказания по обвинению в участии в контрреволюционной организации. Расстрелян в тот же день. Определением Военной коллегии от 2 июня 1956 г. реабилитирован.
(обратно)95
Рогачев Виктор Павлович.
22.09.1897–06.05.1930.
Русский. В РККА с 1919. Член компартии с 1919. Окончил курс средней школы в Таганроге и Петрограде, 1 курс Петроградского политехнического института, Павловское военное училище (1916), основной курс Военной академии РККА (август 1921 – август 1924). Владел английским, немецким, французским языками.
В службе с 1916. Участник 1-й мировой войны. Начальник команды пеших разведчиков (1916–1917), командир полка. Прапорщик.
Участник Гражданской войны. Секретарь комиссара штаба Наркомвоена Украины (март – июнь 1919), командир батальона 2-й пластунской бригады, командир полка, затем командовал 132-й пластунской бригадой (июнь 1919 – август 1921). «В 1919 году тов. РОГАЧЕВ… получил приказ выбить деникинцев из деревни Дымерки, что на шоссе Киев – Чернигов; тем самым обеспечить эвакуацию наших войск из Киева. Умелым руководством, мужеством и личным примером тов. РОГАЧЕВ блестяще выполнил поставленную задачу…» (из представления к награде, 1928).
Военный атташе при полпредстве РСФСР в Персии (1921).
Одновременно с учебой в Академии – помощник начальника отдела Управления по боевой подготовке РККА (с апреля 1924).
В распоряжении Управления РККА – РУ Штаба РККА (сентябрь 1924 – август 1926), военный советник в Китае (замещал главного военного советника, когда он уехал в Москву), советник, а одно время и начальник Главного штаба Национально-революционной армии в Гуанчжоу, советник Чан Кайши – главнокомандующего 2-м восточным походом, был заместителем начальника Южно-китайской группы в Кантоне (октябрь 1924 – август 1926), помощником военного атташе при полпредстве СССР в Китае (август 1926 – май 1927).
В распоряжении (май – декабрь 1927), помощник начальника 4-го отдела (декабрь 1927 – август 1928) РУ Штаба РККА. Командир и военком 1-го стрелкового полка Московской Пролетарской стрелковой дивизии (август 1928 – май 1930). Одновременно преподаватель, военный руководитель МЛШ ИККИ. «На сборе начальствующего состава Московской Пролетарской стрелковой дивизии случайным выстрелом из револьвера был убит один из лучших боевых командиров РККА – командир 1 стрелкового полка тов. РОГАЧЕВ» (Приказ РВС СССР № 030 от 31.05.1930).
Награжден орденом Красного Знамени (1928).
Похоронен на Новодевичьем кладбище Москвы.
(обратно)96
Сунь Чуаньфан (1885–1935). Военный губернатор провинции Фуцзянь (1923–1924). Отходит от чжилийской клики милитаристов (в конце 1924 г.), ориентируется на США. К 1925 г. частично или полностью установил контроль над провинциями Чжэцзян, Фуцзянь, Цзянсу, Аньхой и Цзянси. Военный губернатор провинции Чжэцзян (1924–1926), провинции Цзянсу (1925–1927). Во время Северного похода НРА (июль 1926 – март 1927 г.) войска Сунь Чуаньфана были разгромлены. 3 марта 1927 г. генерал Сунь Чуаньфан эмигрировал в Японию.
Убит в результате покушения.
(обратно)97
Рафес Моисей (Моше) Григорьевич (Борисов, «Макс», «Вильд») (1883, Вильна – 12.08.1942, Коми АССР) – участник социал-демократического движения в России с 1899 г., видный деятель Бунда (Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России) и Еврейской секции (Евсекции) Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Еврей. Родился в семье виноторговца. Получил традиционное еврейское образование, затем учился в русской начальной школе. Экстерном сдал за пять классов гимназии. Вскоре сблизился с активистами Бунда и занялся партийной работой.
В 1913 г. был сослан властями на север, вскоре бежал в Петербург, где продолжал вести партийную работу. В середине 1916 г. вновь был арестован, освобожден после Февральской революции 1917 г.
В 1917 г. Рафес был секретарем ЦК Бунда и как один из его лидеров вошел в исполком Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. В тот период он примыкал к правому крылу Бунда и призывал к активной борьбе с большевиками.
В конце 1917–1918 гг. – член правительства (министр) Центральной Рады Украины.
В связи с революцией в Германии (ноябрь 1918 г.) и событиями Гражданской войны Рафес круто изменил свои политические позиции. Он возглавил левое крыло Бунда, вступил в резкую полемику с меньшевиками. В 1919 г. перешел на сторону большевиков и вступил в РКП(б). В конце Гражданской войны был комиссаром Красной армии.
В 20-е годы работал в органах Коминтерна и курировал китайскую компартию. В 1920–1930-е гг. считался одним из ведущих теоретиков «китайской революции». С 1920 г. сотрудник отдела агитации и пропаганды ИККИ. В июне 1920 г. активно участвовал в обсуждении тезисов по национальному и колониальному вопросам, представленным В. И. Лениным Второму конгрессу Коминтерна. В марте 1921 – марте 1922 г. – секретарь (зав.) еврейского отдела ЦК Компартии Польши.
В апреле 1922 – сентябре 1924 г. – начальник агитпропотдела Политуправления РККА. Делегат XII съезда РКП(б) от ПУР РККА.
В 1923–1926 гг. сотрудник аппарата Коминтерна: в 1923–1924 гг. – член коллегии Восточного отдела; в октябре 1924 – сентябре 1925 г. – зам. зав. Агитационно-пропагандистским отделом (АПО) – зав. агитационным подотделом АПО ИККИ. В 1926 г. – секретарь Дальневосточного бюро (Дальбюро) ИККИ в Шанхае. В 1926–1927 гг. – на практической партийной работе в революционном Китае.
В 1927–1928 гг. – зав. иностространным отделом ТАСС. В 1930-е гг. – сотрудник Наркомата просвещения РСФСР. В 1934 г. – зам. председателя Среднеазиатского бюро ВЦСПСС; с 26 октября 1934 г. – 1-й заместитель наркома просвещения Узбекистана. Последняя должность – директор учебного комбината «Магнитостроя».
Арестован 11 мая 1938 г. 2 июня 1940 г. осужден Военной коллегией Верховного суда СССР на 10 лет лишения свободы (ст. 58–11, 17–58–8 УК РСФСР). Заключение отбывал в лагерях в Коми АССР, где и умер 12 августа 1942 г. Реабилитирован посмертно.
(обратно)98
Мандалян Татеос (Татес) Гегамович (Марченко Сергей Георгиевич, Черняк, «Профессионал») (1901, Александрополь Эриванской губернии – 28.07.1941, Москва). Армянин. Из семьи торговца. Образование среднее.
Член РСДРП(б) с 1917 г. Находился на профсоюзной работе в Закавказье (1920–1923). С 1923 г. сотрудник Профинтерна. Представитель Профинтерна в Китае (1926 – март 1927 г.). Член Дальбюро ИККИ в Шанхае (июнь 1926 – март 1927 г.). Председатель Воронежского совета профсоюзов (1927–1936).
13.07.1930–26.01.1934 гг. – член Центральной контрольной комиссии ВКП(б.)
Политический помощник генерального секретаря ИККИ Г. Димитрова (1936–1937).
С 1937 до марта 1939 г. поверенный в делах СССР в Испании (под фамилией Марченко Сергей Григорьевич).
Арестован 22 августа 1939 г. Приговорен к расстрелу 7 июля 1941 г. Военной коллегией Верховного суда СССР по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Расстрелян 28 июля 1941 г. Похоронен в Коммунарке Московской обл. Реабилитирован.
(обратно)99
Насонов Николай Михайлович (Назонов, «Чарли», «Юноша») (1902–1938). Русский. Член РКП(б) с 1919 г.
Секретарь Тамбовского губернского комитета комсомола (1921–1922). Член Дальневосточного бюро ЦК КСМ (1922–1923). Секретарь Владивостокского губкома РКСМ (1923–1924). Секретарь Среднеазиатского бюро ЦК КСМ (1924–1925).
Член Дальбюро ИККИ (июнь 1926 – март 1927 г.). С января по 23 апреля 1927 г. представитель Исполкома КИМа в Китае. Член Исполкома КИМа (1927).
Представитель КИМа в США (1927–1928).
Член негритянского бюро (с 25 декабря 1928 по 1932 г.), заведующий негритянской секцией (1932–1933) Восточного лендерсекретариата ИККИ. Перед негритянской секцией ставилась задача объединения всей работы среди негров в рамках Восточного лендерсекретариата. Репрессирован. Реабилитирован посмертно.
(обратно)100
Фокин Николай Алексеевич («Молодой») (1899, Ржев Тверской губ. – 4.03.1939). Русский. Из семьи кустаря-красильщика. Образование высшее. Учился в Ржевской гимназии (исключен за революционную деятельность), Московском электромеханическом училище, окончил Коммунистический институт им. Я. М. Свердлова (1924).
С ноября 1918 г. один из организаторов и секретарь Ржевского горкома РКСМ. С июля 1919 г. член, с сентября 1919 г. председатель Тверского губкома РКСМ; проводил работу по мобилизации молодежи в РККА.
Член РКП(б) с 1919 г. С 1920 г. в ЦК КСМ Туркестана, в 1921–1922 гг. секретарь ЦК КСМ Туркестана, член Среднезиатского бюро ЦК РКСМ.
С ноября 1924 г. инструктор ЦК РЛКСМ, член Исполкома и зав. восточным отделом КИМа. Представитель Исполкома КИМ в Китае (1926 – март 1927 г.), член Дальбюро ИККИ в Шанхае (июнь 1926 – март 1927 г.). Заведующий Восточным отделом ИККИМа (июль 1927–1930 г.). С 1928 г. в Профинтерне. В 1930–1933 г. заместитель заведующего Восточным отделом Профинтерна.
С 1933 г. в Наркомате путей сообщения: зам. начальника политотдела Закавказской железной дороги, зав. сектором партработы Политуправления Наркомата, начальник отделения пассажирской службы Казанской ж.д.
(обратно)101
Делегат IV–VIII съездов ВЛКСМ и IX–X съездов РКП(б).
Репрессирован. 15 августа 1937 г. арестован. 4 марта 1939 г. приговорен Военной коллегией Верховного суда к расстрелу по обвинению в шпионаже, участии в контрреволюционной организации, подготовке террористических акта. Расстрелян 4 марта 1939 г. Реабилитирован 21 декабря 1968 г.
Тан Шэнчжи (Тан Мэнсяо) (1889–6.04.1970). Командир 8-го корпуса НРА, военный губернатор, председатель правительства провинции Хунань (1926). Член Политсовета ЦИК Гоминьдана, член Военного совета уханьского правительства, командующий 4-м фронтом 1-й армейской группы, командующий 4-й армейской группой НРА (1927).
С ноября 1927 по апрель 1929 г. и с января 1930 по апрель 1931 г. находился в отставке. С 1929 г. командующий 5-й армией НРА.
В дальнейшем – на военных и государственных постах.
После падения гоминьдановского режима в 1949 г. занимал пост заместителя председателя правительства провинции Хунань.
(обратно)102
Бакулин Алексей Венедиктович (Буров-второй) (12(24).03.1899, Санкт-Петербург – 7.03.1939). Русский. Из крестьян. Окончил высшее техническое училище в г. Миасский завод (1916), Военно-политические академические курсы в Москве (1925), Восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1927–1929). Депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва.
В 1916–1917 гг. – чертежник металлургического завода, г. Златоуст. В 1917 г. – ученик слесаря напилочного завода в г. Миасский завод, инструктор Всероссийской земской переписи в Оренбургской губернии.
Член РКП(б) с 1918 г. Редактор газеты «Известия» г. Миасский завод (март – май 1918 г.).
В РККА с 1918 г. Участник Гражданской войны. В 1918–1922 гг. – политработник на Восточном фронте: военком дивизии, бригады, начальник политуправлений Приамурского и Дальневосточного фронтов.
В мае 1925 – октябре 1927 г. – в распоряжении РУ Штаба РККА: в составе южнокитайской группы военных советников в Кантоне, преподавал в военной школе Вампу.
В 1926–1927 гг. – вице-консул генерального консульства СССР в Ханькоу.
С июня 1929 г. стажировался в войсках на должности помощника по разведке начальника оперативной части штаба 35-й стрелковой Сибирской дивизии.
В январе 1930 – июле 1931 г. находился в распоряжении РУ штаба РККА; консул в Китае.
Ответственный референт 2-го Восточного отдела НКИД СССР.
В июле 1931 – сентябре 1933 г. – помощник заведующего Организационно-распределительного отдела ЦК РКП(б). Затем на политработе в НКПС. В августе 1937 – апрель 1938 г. – народный комиссар путей сообщения. 5 апреля 1938 г. снят с должности как несправившийся с работой.
Награжден орденом Ленина.
23 июля 1938 г. арестован, осужден и расстрелян 7 марта 1939 г. Реабилитирован 25 августа 1956 г.
Сочинения: Записки об уханьском периоде китайской революции. – М., 1930.
(обратно)103
Е Тин (1896, провинции Гуандун – 8.04.1946) – китайский военный деятель. Родился в крестьянской семье. Окончил военную школу в г. Баодин.
В 1922 г. служил офицером в полку личной охраны Сунь Ятсена. В 1924–1925 гг. на учебе в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ) в Москве; тогда же вступил в Компартию Китая. Во время Северного похода 1926–1927 гг. командовал отдельным полком 4-го корпуса Национально-революционной армии; затем заместитель командира 25-й дивизии 4-го корпуса, командир 24-й дивизии 11-го корпуса НРА. Начальник Учанского гарнизона (1927). Один из руководителей Наньчанского и Кантонского восстаний. В 1928 г. учился в Военной академии в Советском Союзе. В 1928–1932 гг. в эмиграции в Европе. В период антияпонской войны с 1937 г. командовал Новой 4-й армией. В январе 1941 г. был вероломно захвачен гоминьдановцами и по приказу Чан Кайши заключен в тюрьму, где находился до 4 марта 1946 г.
Погиб в авиационной катастрофе.
(обратно)104
Вележев (Ведерников, «Жан») Сергей Георгиевич (1885, д. Ксихонка, ныне Задонского р-на Воронежской обл. – 1972, Москва). Русский. Сын священника. Учился в Горном институте в Петербурге. Окончил Промышленную академию. Работал учителем. Член РСДРП с 1905 г.; в 1917–1918 гг. – меньшевик-интернационалист; с 1918 г. член РКП(б).
Участник Первой мировой войны, прапорщик.
Участник Гражданской войны. Командир взвода казачьей батареи (май 1917 г.), член Омского военно-окружного комитета, помощник командующего войсками Омского военного округа (август – октябрь 1917 г.). Арестован в Петрограде (12.10.1917). Включен в состав Центросибири, член коллегии Сибирского военного комиссариата (апрель 1918 г.).
В октябре 1918 – апреле 1919 г. находился в плену у японских интервентов. Затем (с октября 1919 г.) воевал в партизанском отряде, позднее – помощник командира, командир эскадрона, действовавшего в районе Хабаровска (с октября 1919 г.).
С марта 1920 г. член Хабаровского райвоенкомата, с апреля – начальник штаба Хабаровского (Восточного) фронта. В июле – ноябре 1920 г. член Военного совета Амурского фронта, с февраля 1921 г. – комиссар Оперативного управления, с июня – заместитель начальника, а с октября – начальник Разведывательного управления Штаба помощника главкома по Сибири. Затем находился на штабной работе в армии и в органах ОГПУ – НКВД СССР.
Помощник начальника ИНО ОГПУ (1923–1929). В 1924 г. направлен в Бизерту на приемку от Франции флота Вооружкенных сил Юга России.
Главный резидент ИНО в Китае (1925–1927) под фамилией Ведерников. Работает «под крышей» сотрудника полпредства СССР в Пекине, генерального консульства в Ханькоу. Начальник Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ (апрель – ноябрь 1929 г.), одновременно начальник Высшей пограничной школы (май – ноябрь 1929). В аппарате ЦК РКП(б) (декабрь 1929–1931 г.).
В 1931–1933 гг. – слушатель Промышленной академии. Директор киевского завода «Арсенал». В 1934–1937 гг. находился на хозяйственной работе. Член ЦИК УССР (1935–1937).
В годы Великой Отечественной войны работал в системе Наркомата цветной металлургии. С 1948 г. – инженер Главвольфрамрудмета.
С 1957 г. персональный пенсионер.
Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.
(обратно)105
Минскер Яков Григорьевич (Минский) (6.12.1891, Киев – 24.09.1934, Москва). Еврей. Родился в семье портного. Окончил 4 класса ремесленного училища. В 1903 г. поступил в Киевское художественное училище, из которого отчислен в 1906 г. за участие в забастовке учащихся. Член партии социал-революционеров (1911–1918). Член РКП(б) с декабря 1918 г.
Участник революционного движения в Киеве; арестован в октябре 1912 г. и сослан на поселение в Иркутскую губернию.
После Февральской революции 1917 г. призван в армию, в которой прослужил три месяца. В Красной армии не служил.
Летом 1917 г. работал в Харбине в эсеровском издательском товариществе. В августе 1917 г. назначен комиссаром по учреждениям Союза городов. За сотрудничество с советской властью исключен из партии эсеров, от которых был избран в Совет рабочих и крестьянских депутатов.
На II съезде Советов Сибири избран в ЦИК Советов Сибири (Центросибирь), где заведовал информационным отделом. В августе того же года избран в президиум ЦИК Центросибири.
После поражения советской власти в Сибири ушел в подполье. Избран в подпольный ревком во Владивостоке.
29 января 1919 г. арестован колчаковской контрразведкой в Иркутске, переведен во владивостокскую тюрьму, где находится до 31 января 1920 г.
После освобождения становится уполномоченным Приморского краевого комитета РКП(б), а затем Дальбюро ЦК РКП(б) в полосе отчуждения КВЖД. Руководил работой профсоюзов в Харбине.
На службу в Разведывательное управление поступил в декабре 1920 г. Иностранными языками не владел. Являлся «ответственным руководителем центральной резидентуры Маньчжурии при Управлении политической инспекции Народной революционной армии» и находился в командировке в полосе отчуждения КВЖД «для обеспечения и руководства всей агентурной работой в данном районе» (декабрь 1920 – апрель 1921 г.).
В апреле 1921 – феврале 1922 г. – заместитель уполномоченного ИККИ в Дальневосточном секретариате Коминтерна (Иркутск). Консул и управляющий конторы Наркомвнешторга в городах Персии (июнь 1922 – май 1925 г.).
С 1925 г. в ИНО ОГПУ. Находился на разведывательной работе в Персии – консул и управляющий конторы Наркомвнешторга (июнь 1922 – май 1925 г.). Резидент ИНО ОГПУ в Шанхае под прикрытием должности вице-консула в генконсульстве (ноябрь 1925 – декабрь 1926 г.). Резидент ИНО ОГПУ в Турции под прикрытием должности атташе при полпредстве СССР (с декабря 1926 г.).
В 1929 г. был отозван в СССР и работал в центральном аппарате ИНО ОГПУ. С 1933 г. начальник отделения Дальнего Востока ИНО ОГПУ.
Умер в Москве.
(обратно)106
Тагеев Борис Леонидович (30.11.1871, Петербург – 4.01.1938) – один из известных военных писателей начала XX в. Семейная легенда гласит, что его предок Бакир-ибн-Мухаммад Такхи родился в Персии в 1811 г. и был сыном персидского шаха от одной из его многочисленных жен. Бакир был привезен в Санкт-Петербург к своему дяде, которому стал помогать в торговле коврами. Отец Тагеева – чиновник Петербургского учебного округа. В Петербурге Бакир был крещен по православному обычаю и получил имя Борис, а фамилия была русифицирована из Такхи в Тагеев.
Не ясно, где учится Борис в Петербурге. Впоследствии он будет утверждать, что учился в Морском кадетском корпусе, откуда его отчислили из-за участия в дуэли в роли секунданта. Факты эти не подтверждаются архивными документами. Образование – домашнее. По многим предметам (в том числе рисованию и музыке) его обучал отец и хорошо образованная мать, которая в совершенстве знала немецкий и владела французским языком. Борис овладел и основами английского языка, на котором с 1907 г. писал статьи, позже – и книги.
В 1886 г. переехал с семьей в Среднюю Азию, куда отца назначили на должность члена Ферганского областного суда в г. Новом Маргелане (ныне г. Фергана). Быстро осваил местные языки и обычаи и вскоре ничем не отличался от своих сверстников. Этому способствовал и его внешний облик. В Новом Маргелене Бориса безуспешно пытались устроить на учебу в Ташкентскую гимназию за казенный счет; так он и остался без среднего образования.
В 1891 г. поступил вольноопределяющимся в 15-й Туркестанский линейный батальон, который дислоцировался в Новом Маргелане. В 1892 г. принял участие в Памирской военной экспедиции полковника М. Е. Ионова в качестве охотника (добровольца). Добросовестно служил солдатом, унтер-офицером; сдал экзамен на офицерский чин.
В газете «Варшавский дневник» в 1896 г. опубликовал свой очерк «Памир» впервые под псевдонимом «Рустам-Бек». Был военным корреспондентом на Греко-турецкой войне (апрель – май 1897 г.).
В сентябрне 1897 г. Тагеев переправился с помощью контрабандистов через Аму-Дарью на территорию Афганистана и путешествовал по стране с разведывательными целями под именем Муллы-Магомада-Али-Ходжи, таджика. В Кабуле наблюдал за манёврами афганской армии. Изучал военно-инженерные сооружения в столице Афганистана. Был разоблачен как чужестранец и брошен в тюрьму, откуда его освободили благодаря вмешательству российских властей. Причину разоблачения крылась в незнании Тагеевым в совершенстве местных языков, относившихся к персидской группе, и в нарушении местных обычаев в одежде и поведении.
В начале 1898 г. возвратился в Петербург и продолжил сотрудничество в газетах и журналах («Нива», «Россия», «Исторический вестник»). Выступал в перед офицера Петербургского ВО с лекцией об Афганистане и его армии (1901). В том же году составляет и редактирует «Военный альманах», в 1902 г. – «Альманах армии и флота».
С началом Русско-японской войны 1904–1905 гг. призван в армию из запаса и прикомандирован к Главному штабу. Был направлен в качестве офицера для особых поручений на Дальний Восток для обобщения военного опыта. При себе имел также корреспондентское удостоверение Российского телеграфного агентства. На театре военных действий был прикомандирован к штабу кавалерийской дивизии генерала А. В. Самсонова; принимал участие в сражениях, которые затем описал в очерках, опубликованных в газетах под рубрикой «Вести из армии генерал-адъютанта Куропаткина». Вошел в историю Русско-японской войны как один из первых русских военных корреспондентов.
1 июня 1904 г. Тагеев участвовал в известном сражении под Вафаньгоу под командованием генерала Самсонова, был ранен в ногу. Больше месяца находился в осажденном Порт-Артуре. В июле 1904 г. при попытке покинуть крепость на китайской джонке попал в японский плен. Содержался в лагере Мацуями. В лагере он записывал рассказы и воспоминания своих товарищей.
За время пребывания в пленену в России у него вышли пять отдельных книжек и сборников рассказов.
После подписания Портсмутского мира русские военнопленные начали возвращаться на родину. Одним из первых из Мацуями во Владивосток прибыл Тагеев. 9 ноября 1905 г. он отправился в Санкт-Петербург. Железной дороги через Хабаровск тогда еще не было, поэтому Борис Леонидович ехал через Харбин, но здесь застрял из-за начавшейся всеобщей забастовки. Он активно сотрудничал с демократической местной прессой. Несколько месяцев занимал должность редактора газеты «Новый край» в Харбине. Здесь же опубликовал в 1906 г. книгу «Гибель славного „Рюрика“».
Литературно-публицистическая деятельность Тагеева многим не нравилась: военные и чиновники посчитали его публикации «разлагающими дух армии». В середине 1906 г. по доносу его арестовали, но друзья помоги ему бежать. Побег из-под стражи автоматически причислил Бориса Леонидовича к революционерам. С этого момента он перешел на нелегальное положение.
Из Харбина Тагеев выезхал в Нагасаки, а оттуда через Филиппины, Австралию и Гавайские острова перебрался в США.
В 1908 г. жил на юге Франции, где написал и издал под псевдонимом «Рустам Бек» две публицистические книги: «Панама русского флота (до войны, на войне, после войны)» (1908) и «Корень зла. Царские опричники на Дальнем Востоке» (1909).
Участник Первой мировой войны. Поступил на английскую службу в чине подполковника волонтерских войск; был фронтовым корреспондентом газеты «Дейли экспресс».
После войны возвратился в США, работал в газетном синдикате, принадлежавшем финансовой группе Генри Форда. Сотрудничал в еженедельнике «Советская Россия». Был военным экспертом на советско-американских переговорах об установлении политических и экономических отношений.
17 февраля 1921 г. Тагеев прибыл в Петроград и остался в Советской России. Работал сотрудником журнала «Вестник милиционной армии».
В 1920–1922 гг. сотрудничал с советской военной разведкой. Советник при дипломатической миссии ДВР в Пекине (март – апрель 1922 г.). Был отозван в Москву и 18 июля 1922 г. арестован по ложному обвинению. Спустя месяц его освободили.
Некоторое время являлся косультантом «Союздетфильма». Работал в журнале «Огонек», «Рабочей газете», «Гудке». С 1926-го по 1934 г. написал девять книг, изданных довольно большими тиражами и принесших автору немалые средства. Сочинения эти были сильно политизированы и полны критического яда в адрес буржуазного общества, что в устах автора звучало довольно фальшиво.
19 октября 1937 г. арестован. Приговорен к высшей мере наказания «…за измену Родине, организацию контрреволюционных выступлений и соучастие в совершении террористических актов». Расстрелян в январе 1938 г. Реабилитирован посмертно за отсутствием состава преступления.
(обратно)107
Мартенс Людвиг Карлович (20.12.1874 (1.01.1875), Бахмут Екатеринославской губ., ныне Артемовск, – 19.10.1948, Москва) – участник русского и международного революционного движения, советский учёный, хозяйственный деятель. Доктор технических наук (1935). Родился в буржуазной семье.
Член Коммунистической партии с 1893 г. Будучи студентом Петербургского технологического института, участвовал в марксистских кружках. В 1895 г. вступил в ленинский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». В 1896 г. арестован, после 3-летнего заключения выслан в Германию, где стал членом Германской социал-демократической партии. В 1906 г. эмигрировал в Англию, в 1916 г. – в США; за границей продолжал революционную работу.
В 1919 г. назначен официальным представителем советского правительства в США; организовал «Общество технической помощи Советской России». Ввиду отказа американского правительства признать РСФСР отозван в Москву.
С 1921 г. член Президиума ВСНХ, председатель Главметалла, занимал и другие должности. В 1924–1926 гг. – председатель Комитета по делам изобретений при ВСНХ. В 1926–1936 гг. – директор научно-исследовательского дизельного института, в 1927–1941 гг. также главный редактор «Технической энциклопедии». Автор трудов по двигателям внутреннего сгорания. С 1941 г. – персональный пенсионер, занимался научно-редакционной деятельностью. Один из немногих соратников В. И. Ленина, переживший массовые репрессии 30-х годов.
(обратно)108
Гусев Андрей Поликарпович (1897–?). Русский, из крестьян, родился в г. Егорьевск Рязанской губернии. Образование – двухклассное. По профессии конторщик.
Участник Первой мировой войны (с 1916 г.), рядовой. Член РКП(б) с ноября 1918 г. В феврале 1918 г. вступил добровольно в РККА. Привлечен к сотрудничеству с Разведуправлением Сибири (январь 1922 г.), после расформирования которого «передан на руководство» разведотдела штаба НРА.
(обратно)109
Рандмер Александр Карлович (пс.: Море).
Родился 16.02.1892 в Иевесской волости Эстляндской губернии.
Эстонец. Из крестьян. В РККА 1919–1923. Член компартии с 1909. Окончил трехклассную сельскую школу.
Рабочий-прядильщик, участник революционного движения в Эстонии. На партийной работе (РСДРП) в Нарве (1909–1915), где занимался изданием и распространением газеты «Народное слово», был членом президиума и заведующим литературной комиссии общества «Народное образование» и др. 26.01.1915 арестован и 16.06.1915 приговорен в Петрограде к ссылке на поселение. Отбывал срок наказания в Неванской волости Канского уезда Енисейской губернии (1916–1917), потом на партийной работе в Нарве, один из руководителей местной партийной организации, представитель Эстляндской Трудовой Коммуны в Ямбурге (1917–1918).
Участник Гражданской войны. Сотрудник агентурного отделения РО штаба 7-й армии (август 1919 – май 1920), «в Эстонии выполнял большую и ответственную работу», начальник агентурного отделения того же РО, инспектор Региструпра штаба Западного фронта (май 1920 – май 1921), помощник начальника (май – октябрь 1921), начальник РУ штаба Западного фронта (октябрь 1921 – март 1922), РУ штаба НРА ДВР, РО штаба 5-й армии Восточного фронта (май – декабрь 1922). «Умение, несмотря на незнание русского языка, разбираться в самых трудных вопросах» (характеристика, октябрь 1921).
Управляющий Уршильским стекольным заводом (май 1923 – апрель 1924), заместитель директора – распорядителя фабрики (апрель 1924 – ноябрь 1925), управляющий промторгом Клинского уезда, Московская губерния (с ноября 1925), там же в январе 1927. Член Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев.
(обратно)110
Яковлев Павел Дмитриевич (псевдоним Дунин Лаврентий Михайлович, Н. Сизов; кличка «Маруся») (1891, Москва – 10.1924, Москва). Русский, из семьи военного фельдшера и белошвейки. Окончил Пензенское реальное училище.
С 1909 г. член Поволжской боевой организации партии социалистов-революционеров. За участие в экспроприации (1911) был приговорен к шести годам каторги, по окончании срока которой направлен в ссылку в Киренский уезд Иркутской губернии (1916).
Создал крестьянские кооперативы в Усть-Кутской волости. Избран председателем уездного крестьянского съезда, заместителем председателя окружного бюро Восточно-Сибирского края и председателем губернского Совета крестьянских депутатов (1917). Редактор газеты «Наша деревня».
Председатель губернской земской управы (фактически губернатор Иркутской области) (1917). Убежденный сторонник Временного правительства.
Октябрьскую революцию 1917 г. воспринял как свержение демократии; в Иркутске создал Комитет зашиты родины и Учредительного собрания. Проводил мобилизацию юнкеров, офицеров и казаков для борьбы с большевиками. Поднял восстание против большевиков, которое заканчивается поражением (декабрь 1917 г.). Ушел в подполье.
В март 1918 г. назначен Временным правительством Автономной Сибири, находившимся в Харбине, руководителем эсеровских организаций на территории Восточной Сибири. В апреле 1918 г. арестован вместе с группой офицеров.
После падения власти большевиков в Восточной Сибири в июне 1918 г. становится губернским комиссаром в Иркутске (фактически губернатором). Создает специальное охранное отделение, которое работает и против колчаковской контрразведки. Пользуясь своей властью, сохраняет профсоюзы, разрешает празднование революционных праздников, включая Первомай, отменяет сотни смертных приговоров, в том числе для большевиков, освобождает несовершеннолетних полизаключенных. Сохраняет жизнь комиссарам и чекистам Чудновскому, Янсону, Минскеру, переправляя их во владивостокскую тюрьму, «подальше от военного суда».
Создает в Иркутской губернии земское самоуправление, возрождает кооперацию, открывает Иркутский университет. Поддерживает в Иркутске зачатки демократии, постоянно вступая в конфликты с военными властями, ограничивая самоуправство карателей и борясь с опастностью «справа». Настолько осмелел, что приезжает в Омск и выступает на заседании Совета министров (декабрь 1919 г.) с требованием отстранить Колчака от командования и вернуть власть её законным представителям – эсерам-областникам.
Участвует в заговоре с целью свержения Колчака. В декабре 1919 г. бежит от колчаковской контрразведкой, когда заговор был раскрыт. В январе 1920 г. участвует в боях по обороне Иркутска от подходивших частей каппелевцев.
Когда власть в Иркутске перешла к большевикам, участвовал в формировании дивизии из эсеров, которая в походном порядке ушла в Забайкалье, а затем – в Маньчжурию.
Оказавшись в Харбине, меняет фамилию на «Дунин», становится служащим КВЖД. Избран профсоюзным секретарем рабочих и служащих КВЖД.
С начала 1921 г. до августа 1922 г. сотрудничал с военной разведкой. С разрешения Сибирского бюро и Сибирского ревкома возвратился в Советскую Россию. В августе – марте 1923 г. занимал должность заместителя начальника Разведуправления Штаба НРА ДРВ, затем служил в разведотделе 5-й армии.
В марте 1923 г. арестован в Новониколаевске, однако вскоре был освобожден и вызван в Москву. Сотрудничал с органами ОГПУ, вел работу против эсеров-областников, оказавшихся в столице.
В октябре 1924 г. арестован и расстрелян без суда.
(обратно)111
Логановский Мечислав Антонович (1895, г. Кельцы, Польша – 29.07.1938). Поляк, из семьи адвоката. Окончил гимназию в Ченстохове (1914), Первые Московские артиллерийские курсы красных командиров (1919).
С 1914 г. член Польской партии социалистов (ППС), сотрудничал с «Польской организацией войсковой». В начале 1915 г. арестован и этапирован в Нижнегородскую тюрьму, в которой находится до марта 1916 г. Освобожден под надзор полиции. Бежал от мобилизации в Оренбург, позднее перебирался в Москву. Работал на фабрике фирмы «Крамер».
После Февральской революции активно работает в ППС.
Участник Октябрьской революции 1917 г. в Москве. Член Московского областного комитета ППС. Вышел из Польской партии социалистов и в июле 1918 г. вступил в РКП(б).
Участник Гражданской войны. Служил в Западной стрелковой дивизии, сформированной из поляков. Участвовал в боевых действиях, был ранен. В мае – августе 1920 г. – начальник и комиссар разведки 15-й армии, комендант и военком Белостокского округа, занимался организацией артиллерии формируемой польской Красной армии.
Был отозван в распоряжение Ф. Э. Дзержинского и в феврале 1921 г. направлен на работу в ИНО ВЧК. В апреле 1921 – сентябре 1923 г. – руководитель объединенных резидентур советской разведки в Варшаве под прикрытием представительства РСФСР в Польше. В сентябре 1923 – мае 1925 г. – объединенный резидент в Вене под прикрытием должности 1-го секретаря полпредства СССР в Австрии.
В 1925 г. был переведен на работу в НКИД. В 1925–1927 гг. – руководитель политотдела и член коллегии – заведующий отделом прибалтийских стран и Польши (ноябрь 1925 – август 1927 г.). Поверенный в делах при полпредстве СССР в Персии (сентябрь 1927 – январь 1931 г.). В 1931–1934 гг. – в центральном аппарате НКИДа.
В 1934–1937 гг. – член коллегии Наркомата внешней торговли и заместитель наркома внешней торговли. С апреля 1937 г. – заместитель наркома пищевой промышленности.
Награжден орденом Красного Знамени (1923).
Арестован 16 мая 1937 г. Расстрелян в июле 1938 г. Реабилитирован 12 декабря 1956 г.
(обратно)112
Давтян (Давыдов) Яков Христофорович (10.10.1888, с. Верхние Акулисы Нахичеванского края – 28.07.1938, Москва). Армянин. Из семьи мелкого торговца. Окончил Первую тифлисской гимназии (1907), поступил в Петербургский университет, но был исключен за политическую деятельность. Член РСДРП с 1905 г.
Принимал активное участие в деятельности Петербургской организации РСДРП. Работал в военной организации партии, в редакции газеты «Голос казармы», вел агитацию среди солдат. В конце 1907 г. был арестован полицией. В конце 1907 г. его выпустили из тюрьмы под залог, и он эмигрировал в Бельгию. Учился в Политехническом университете, получил инженерное образование.
Первая мировая война застала Давтяна в Брюсселе. Был арестован оккупационными властями Германии за ведение антигерманской агитации. Свыше семи месяцев просидел в одиночном заключении Аахенской тюрьмы, после чего его переводили в различные концентрационные лагеря. За неоднократные побеги отправили в штрафной лагерь.
После долгих хлопот нашего полпредства в Берлине в сентябре 1918 г. Давтян вернулся в Россию. С сентября 1918 по февраль 1919 г. был членом президиума Московского губернского Совета народного хозяйства (фактически, председателем); одновременно занимался партийной работой, вначале в Замоскворецком райкоме, затем в Московской окружной организации.
В феврале – апреле 1919 г. входил в состав миссии российского Красного Креста, решавшей вопросы возвращения на родину солдат и офицеров Русского экспедиционного корпуса, находившихся во Франции.
В июне 1919 г. направляется на Украину в качестве особоуполномоченного Совета обороны для инспекции политотделов военных учреждений.
В сентябре 1919 – январе 1920 г. – начальник политотдела 1-й Кавказской кавалерийской дикой дивизии, сражавшейся с деникинскими войсками в ходе наступления от севера Царицына до Кавказа.
В начале 1920 г. Я. Х. Давтяна отозвали в Москву для работы в Наркомате иностранных дел. Занимал пост заведующего отделом Прибалтийских стран.
По ходатайству Ф. Э. Дзержинского Оргбюро ЦК РКП(б) 12 ноября 1920 г. принимает решение «откомандировать Давтяна Я. Х. в распоряжение ВЧК». 20.12.1920 г. он становится первым начальником Иностранного отдела ВЧК (внешней разведки), совмещая этот пост с работой в Наркомате иностранных дел. В ИНО он выступал под фамилией «Давыдов» в целях конспирации. Я. Х. Давыдовым было разработано положение об Иностранном отделе ВЧК, были решены вопросы его структуры и штатного состава. Работой ИНО ВЧК он формально руководил до конца 1921 г.
С лета 1921 г. фактически работал в Наркомате иностранных дел. Назначен полпредом РСФСР в Литве (август 1921 – сентябрь 1922 г.). В ноябре 1922 – апреле 1924 г. – советник полпредства РСФСР в Пекине в Китае. Совмещал дипломатическую работу с разведывательной деятельностью: главный резидент ИНО ВЧК в Китае и объединенный резидент ИНО ВЧК и военной разведки. Летом 1924 г. был послан в Танну-Тувинскую Республику (Западная Монголия) в качестве полпреда и председателя полномочной комиссии ЦИК СССР для урегулирования отношений и инспектирования советских учреждений. По возвращении был назначен полпредом в Венгрию, но не поехал ввиду нератификации Венгрией подписанного с СССР договора.
В 1925 г. переводится в НКИД. В 1925–1927 гг. – советник полпредства СССР во Франции. Осень 1927 – декабрь 1929 г. – полномочный представитель СССР в Персии.
С 1930 по 1932 г. находился на партийной и административной работе. Заместитель председателя треста Чаеуправления, организует партийную работу на фабрике «Большевичка». Некоторое время (февраль – июнь 1930 г.) являлся ректором Ленинградского политехнического института. 1 июня 1930 г. Я. Х. Давтян был назначен директором Ленинградского машиностроительного института. Однако уже 23 января 1931 г. был освобожден от этой должности в связи с переходом на работу в ВСНХ СССР.
Затем несколько лет вновь находился на дипломатической работе: в 1932–1934 гг. – полпредом СССР в Греции, в 1934–1937 гг. – в Польше.
В 1935 г. был избран членом ЦИК СССР.
21 ноября 1937 г. Я. Х. Давтян был арестован по обвинению в принадлежности к «троцкистско-зиновьевскому блоку», «антисоветской террористической организации». 28 июля 1938 г. осужден Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение в тот же день в г. Москве. Реабилитирован Военной коллегией Верховного суда СССР 25 апреля 1957 г.
(обратно)113
Зейбот Арвид (Арвед) Янович (Грандт Иван Петрович) (21.08.1894 г., Рига – 9.11.1934, Москва). Латыш из семьи крестьянина, ставшего фабричным рабочим. Окончил Рижское городское реальное училище (1912). Студент механического факультета Рижского политехнического института до мая 1913 г., затем перевелся на физико-математический факультет Петроградского университета. В марте 1916 г. вынужден был оставить университет в связи с провалами в революционных организациях.
Член социал-демократии Латышского края с 1912 г.
До Февральской революции 1917 г. – помощник заведующего статистическим бюро при Латвийском комитете в Петрограде по оказанию помощи беженцам.
Член рижского Совета рабочих депутатов. Редактор газеты «Зинотайс». До захвата немцами Риги был членом правления Лифляндского земского совета. Во время оккупации разрабатывал архив жандармерии. С августа 1917 г. – статистик Союза потребительских обществ Латвии. Был арестован немцами и отправлен в концлагерь, откуда был освобожден в марте 1918 г. после заключения Брестского мира.
В сентябре – ноябре 1918 г. значился секретарем миссии РСФСР в Голландии (до места назначения миссия не добралась).
В январе – мае 1919 г. – комиссар статистики советской Латвии.
В РККА с июня 1919 г. Начальник политотдела 15-й армии (июнь 1919 – январь 1920). С февраля 1920 г. – секретарь Заграничного бюро ЦК Компартии Латвии (Псков).
С 27 сентября 1920 г. – помощник начальника Регистрационного управления Полевого Штаба РККА. С 15 апреля 1921 г. – начальник Разведывательного управления Штаба РККА.
9 февраля 1924 г. обратился в ЦК Политбюро РКП(б) с просьбой о переводе на другую работу. В заявлении А. Я. Зейбот писал: «Я нахожусь на разведывательной работе в штабе с 1920 года. Сначала, пока надо было насаждать агентуру и чистить тот аппарат, который создавался в прежние годы и носил весьма случайный характер, требовалась чисто организационная работа, с которой плохо ли, хорошо ли, но все-таки можно было справляться. В последние годы обстановка резко изменилась в том отношении, что после насаждения работающей агентуры центр тяжести работы переносится на систематическое военное изучение иностранных вооруженных сил, а для этого необходимы глубокие военные знания и узкая специализация в этом направлении. Не питая никакой склонности к военной работе, я поднимал в течение последних двух лет несколько раз вопрос о моем освобождении от этой работы, но напрасно, так как иногда этому мешала напряженная международная обстановка, иногда говорилось, что ввиду бедности в людях отпускать работников РВС не согласен. Сейчас, с одной стороны, условия изменились, так как появились новые работники, есть заместитель т. Берзин, с другой стороны, настало самое последнее время заменить меня и для пользы дела, и для пользы меня самого: сидя четвертый год на работе, к которой не чувствуешь никакого влечения, начинаешь терять инициативу, заражаешься косностью, одним словом, видишь, что начинаешь портиться…»
Решением ЦК РКП(б) направлен в распоряжении ЦК с 22 февраля 1924 г. Сдал дела и должность начальника Разведывательного отдела Управления первого помощника начальника Штаба РККА. Зачислен в резерв Штаба РККА и 5 марта 1924 г. убыл в распоряжение комиссара Штаба РККА. В июне 1924 г. уволен из армии в бессрочный отпуск.
С 21 ноября 1924 г. работает в правление Китайско-Восточной железной дороги под фамилией Грандт Иван Петрович. В 1924–1926 гг. – консул, затем генеральный консул СССР в Харбине.
С 1928 г. работал в Народном комиссариате путей сообщений, Народном комиссариате Рабоче-крестьянской инспекции, Совете народных комиссаров СССР – помощник заместителя председателя СНК СССР Я. Э. Рудзутака.
Умер 9 ноября 1934 г.; похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.
(обратно)114
Ленцман Ян Давидович (17.11.1881, хутор Блайзас Добленского уезда Курляндской губ. – 7.03.1939, Москва). Латыш, из крестьян. Окончил начальную сельскую школу, в последующем занимался самообразованием.
Работать начал слесарем на механическом заводе «Феникс», затем работал на фабрике «Везувий» в Либаве.
Член Либавского комитета Латышской социал-демократической рабочей партии с 1904 г. Принимал активное участие в революционной деятельности, неоднократно подвергался арестам и ссылке. Делегат II съезда ЛСДРП (1905). Член ЦК Социал-демократия Латышского края (новое название ЛСДРП).
В 1906–1908 гг. находился в эмирации в Швеции, Германии, Швейцарии, Дании. Нелегально возвратился в Россию. Работает в Баку на нефтяных промыслах, кочегаром на пароходе, электромонтером на заводе. Член Бакинского комитета РСДРП(б) в Баку вместе с С. Г. Шаумяном и П. А. Джапаридзе.
Из Баку переехал в Вологодскую губернию, где работал на ст. Сухона слесарем-электромонтером писчебумажной фабрики «Сокол».
В 1911 г. возвратился на родину. В 1912–1915 г. играл видную роль в большевизации СДЛК. В январе 1914 г. стал членом ЦК СДЛК. Вел партийную работу в Риге.
В 1915 г. арестован и в 1916 г. сослан в Иркутскую губернию. Совершил побег, непродолжительное время работал в Москве, после чего вновь был направлен на партийную работу в Ригу. Член Рижского комитета Социал-демократии Латышского края.
Был делегатом 7-й (апрельской) конференции и VI съезда РСДРП. На I Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов выдвинут в состав ВЦИК.
После оккупации Риги немецкими войсками был оставлен на подпольную партийную работу. Арестован и после шести месяцев заключения в концлагере выслан в Советскую Россию.
С июля 1918 г. председатель Ярославского губернского Военно-революционного комитета; возглавлял подавление мятежа левых эсеров.
4.12.1918–13.01.1920 гг. – комиссар внутренних дел правительства Латвии, заместитель председателя правительства Латвии. Одновременно 9.04–31.05.1919 г. – член РВС Армии Советской Латвии; 31.05.1919–20.02.1920 гг. – член РВС 15-й армии Западного фронта.
Заместитель председателя Зарубежного бюро Компартии Латвии (февраль – август 1920 г.), действовавшего, как и другие партийные загранбюро, в тесном контакте с военной разведкой.
Начальник Региструпра Полевого штаба РВСР (август 1920–12 апреля 1921 г.). Обратился к руководству РВСР с просьбой о выделении сумм, необходимых для дальнейшей работы. При этом заметил, что «принял Региструпр в нерабочем состоянии»: если какие сведения и добывались, то только войсковой разведкой, причем из-за нескоординированности действий Центра и его местных органов каждый действовал в меру своего понимания дела. Поэтому в Латвию различные органы разведки посылали «примерно 700 агентов», а в Грузию – «не менее 500». Поскольку подходящих людей найти было трудно, то на агентурную работу за рубеж и в местные органы «посылали кого придется». Ленцман утверждал, что среди агентов процветали пьянство, провокации и спекуляции. При нем произошли значительные изменения – были созданы небольшие аппараты, которые давали более ценную информацию, чем прежние громоздкие организации.
Освобожден от занимаемой должности «из-за назначения на хозяйственные работы».
В апреле 1921–1924 г. – начальник Петроградского торгового порта, член Петроградского губкома РКП(б).
В 1924–1925 гг. заместитель председателя правления Китайско-Восточной железной дороги.
В 1925–1931 гг. – председатель правления Совторгфлота, управляющий сибирским филиалом «Гипромеза» в Томске, помощник начальника Управления государственных доходов Наркомата финансов, начальник общей группы отдела кадров строительства Дворца советов.
В 1931–1937 гг. – в латышской секции Коминтерна.
Награжден орденом Красного Знамени (1928).
Арестован 24 ноября 1937 г. приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания (7 марта 1939 г.) по обвинению в шпионской провокаторской деятельности, участии в «латышской фашистско-шпионской организации» и подготовке террористического акта. Приговор приведен в исполнение в этот же день.
Реабилитирован в 1956 г.
(обратно)115
Аралов Семен Иванович (18(30).12.1880, Москва – 22.05.1969, Москва) – первый руководитель советской военной разведки. Русский. Родился в «средней купеческой замоскворецкой семье». Окончил Московское коммерческое училище.
В 1902–1903 гг. – вольноопределяющийся Перновского гернадерского полка. Примкнул к революционному движению. С началом Русско-японской войны призван в армию и зачислен прапорщиком в Ростовский полк (июнь 1905 г.), однако вскоре был демобилизован.
Командирован от Государственного банка Российской империи, где числится бухгалтером, в Харбин. Имел тайное поручение – вручить писателю Н. Г. Гарину-Михайловскому письмо от М. Горького с просьбой передать деньги для РСДРП. Активно выступал в солдатской среде гарнизона Харбина, призывая к вооруженному восстанию и захвату власти. Принял участие в декабрьском вооруженном восстании в Москве (1905) – организовал дома склад оружия.
В 1908 г. поступил на экономический факультет Московского коммерческого института. Без отрыва от учебы служил наставником в Рукавишниковском исправительном приюте для малолетних преступников и вел занятия на Пречистенских вечерних курсах для рабочих. Диплом об окончании института не получил: с началом Первой мировой войны вновь призывается на военную службу (июль 1914 г.).
Прапорщик 7-го гренадерского Самогитского полка, командир роты 215-го Сухаревского пехотного полка 54-й дивизии. Старший адъютант штаба 174-й пехотной дивизии (с 14 февраля 1917 г.), штабс-капитан. За время войны принял учатие в двадцати сражениях. Награжден пятью боевыми орденами.
В май 1917 г. избран председателем комитета 174-й пехотной дивизии, возглавлавил фракцию социал-демократов в комитете 3-й армии; как делегат армии участвовал в августе 1917 г. в заседаниях Государственного совета. Примыкал к меньшевикам-интернационалистам, стоял на позициях оборончества. С август 1917 г. – помощник командира 114-го Новоторжского пехотного полка. В январе 1918 г. демобилизован.
С 1918 г. – член РСДРП.
В феврале – сентябре 1918 г. – начальник оперативного отдела (Оперода) Московского военного округа, Народного комиссариата по военным и морским делам. Назначен членом РСВСР (8 октября), Военно-революционного трибунала (9 октября), военным комиссаром Полевого штаба РВСР (24 октября 1918 г.).
5 ноября 1918–21 июня 1919 г. – начальник Регистрационного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики – первого центрального органа советской военной разведки.
Совмещение нескольких ответственных должностей не могло не сказаться на руководстве разведкой. Являясь комиссаром Полевого штаба и членом РВСР, практически все время находился вне Москвы. Поэтому 23 февраля 1919 г. Аралов направил в Москву телеграмму из Смоленска, где в то время находился Полевой штаб, в которой обосновывал необходимость делегирования своих полномочий: «Штатом Региструпр предусматривался начальник Управления и консультант. На консультанта возлагается специальное хозяйственное внутреннее руководство. На комиссаров и меня – политическое, и выбор агентов в политическом отношении. Инструктирование же агентов и задание и поверка их знаний – на консультантов. Ввиду своих частых отъездов и отсутствием из Москвы я своим приказом, а не штатом, назначил тов. Павулана для решения неотложных политических вопросов. Предлагаю держаться лично штатов и приказа и работать в полном контакте и взаимодействии комиссаров и специалистов, каковое до сих пор было…»
Уже с весны 1919 г. происходит подбор кандидатуры на должность члена РВСР, и как следствие – начальника Региструпра вместо С. И. Аралова.
Председатель РВСР Л. Троцкий передал в ЦК РКП(б) ряд кадровых предложений в связи с реорганизацией Украинского фронта. Аралова он предложил назначить членом РВС 12-й армии (5.06.1919), которую предстояло сформировать из частей 1-й и 2-й Украинских советских дивизий. Назначение состоялось через две недели.
В октябрь 1920 г. С. И. Аралов был назначен председателем делегации Главного командования армиями РСФСР на переговорах с поляками в Бердичеве об установлении демаркационной линии.
В январе – марте 1921 г. – член комиссии по формированию Украинского военного округа и заместитель командующего войсками этого же округа.
Затем находился на дипломатической работе по рекомендации В. И. Ленина. Полпред РСФСР в Литве (март – ноябрь 1921 г.), Турции (декабрь 1921 – апрель 1923 г.), Латвии (май 1923 – ноябрь 1925 г.).
В марте – ноябре 1925 г. – член коллегии НКИД. Заведующий восточным отделом НКИД (ноябрь 1925 – октябрь 1927 г.). Член коллегии НКИД (октябрь 1927 – октябрь 1929 г.).
В октябре 1929 – декабре 1930 г. – член Президиума ВСНХ СССР.
В 1931–1938 гг. – председатель акционерного общества «Экспорт-лес», член коллегии сектора культуры Наркомфина, начальник Главного управления государственного страхования Наркомфина.
В 1938–1941 гг. – заместитель директора Государственного литературного музея.
Участник Великой Отечественной войны. Ушел добровольцем на фронт; прошел путь от рядового народного ополчения Киевского района столицы до полковника. С декабря 1941 г. – начальник отдела управления 33-й армии; в составе армии участвовал в битве под Москвой. Командир отдельной 23-й трофейной бригады (сентябрь 1945 – октябрь 1946 г.).
В 1946–1957 гг. – на партийной работе в Москве.
С 1957 г. на пенсии.
Награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны I ст. и II ст., Красной Звезды, Знак Почета, многими медалями.
Сочинения: Ленин вел нас к победе. – М., 1962; Воспоминания советского дипломата. 1922–1923. – М., 1960.
Похоронен на Новодевичьем кладбище. Некролог: Известия 28.05.1969 г.
(обратно)116
Воронин (Птицын) Николай Михайлович (4.12.1885, д. Сушево Ярославской губ. – после апреля 1942). Комкор. Русский. Из бедной крестьянской семьи. Окончив три класса сельской школы, поступил в Демидовский лицей, но продолжить образование не смог.
В 1896 г., в 12-летнем возрасте, был вынужден отправиться в Петербург на заработки. В столице в течение двух лет работал учеником в булочной, затем в колбасной мастерской. В 1901 г. вернулся в Ярославль и устроился чернорабочим на завод. Работая на заводе, Воронин близко сошелся с эсерами-максималистами и 1907 г. вступил в ПСР и стал одним из партийных активистов.
После покушения на ярославского губернатора А. А. Римского-Корсакова 28 февраля 1907 г., совершенного эсеровским террористом Владимиром Веселовым, Воронин был вынужден покинуть Ярославль и перебраться в Донбасс, в город Юзовку, где устроился на работу в железнодорожные мастерские.
Там Воронин стал членом рабочего кружка, в котором, как позднее он писал в анкетах, «получил первое марксистское воспитание». В 1910 г. был принят в РСДРП, и в том же году за проведение революционной агитации среди рабочих г. Петрозаводска был арестован, девять месяцев находился под стражей, а затем в административном порядке сослан в Енисейскую губернию.
После Февральской революции Воронин в апреле 1917 г. приехал в Петроград, где устроился на работу оптиком-шлифовальщиком и подручным слесаря на Петроградский оптический завод. Одновременно активно занимался партийной работой. В период подготовки Октябрьской революции участвовал в формировании отрядов Красной гвардии. После захвата власти большевиками был направлен на работу в Государственный банк.
Во время наступления немцев под Псковом в феврале 1918 г. вновь занялся формированием рабочих отрядов и их отправкой на фронт.
В марте 1918 г. Воронина посылают на юг страны для организации военных трибуналов. С апреля по сентябрь 1918 г. являлся заведующим отделом юстиции Воронежского губисполкома, одновременно был членом губкома партии и губисполкома. А в начале сентябре того же года его мобилизовали в Красную армию и направили комиссаром в Острогожскую бригаду 8-й армии. 25 сентября был ранен в ногу и попал в госпиталь.
После выздоровления Воронина назначили председателем ревтрибунала 8-й, а затем 13-й армии. А в июне 1919 г. стал членом Реввоенсовета 14-й армии. В сентябре был контужен в боях под Курском и временно потерял память. Поэтому по выписке из госпиталя его отозвали в Москву, где 12 октября 1919 г. он был назначен членом Революционного военного трибунала при РВС Республики.
В конце февраля 1920 г. Воронин откомандировывается на Кавказ в распоряжение председателя Реввоенсовета 1-й Трудовой армии, а в апреле его назначили помощником командующего армии по политической части.
В сентябре 1920 г. Воронина направляют в Ашхабад, где он до мая 1921 г. был членом Реввоенсовета 1-й армии и одновременно входил в состав Закаспийского облисполкома. Затем его перевели в Ташкент и назначили членом Реввоенсовета Туркестанского фронта (23.06.1921–30.10.1922). Как член Реввоенсовета фронта он в конце мая 1921 г. принимал участие в разгроме остатков отряда атамана Дутова, находящихся в крепости Суйдун (современный Шуйдин), в приграничной китайской провинции Синьцзян.
В 1922–1925 гг. – член Реввоенсовета Петроградского (Ленинградского) военного округа.
В августе 1924 г. был назначен членом Совета по наблюдению и руководству учебной и политической жизнью военных академий Ленинграда с оставлением в должности члена Реввоенсовета ЛВО.
С мая по октябрь 1925 г. – начальник группы военных советников в Китае, военный атташе. С октября 1925 г. – в резерве РККА.
В июле 1926 г. Воронина неожиданно вызвали в Центральную контрольную комиссию РКП(б), которая привлекла его к партийному суду «…за попустительство к растратам его подчиненного – военного комиссара штаба ЛенВО тов. Беляева, использование своего служебного положения в личных целях и другие некоммунистические поступки». В результате ему был вынесен строгий выговор с предупреждением и запрещено занимать ответственные советские и партийные посты в течение двух лет.
С октября 1926 г. – в долгосрочном отпуске.
Будучи уволенным из армии, Воронин устроился на работу заведующим учетно-статистическим отделением налогового подотдела Ленинградского губфинотдела, а в сентябре 1927 г. подал апелляцию на решение ЦКК. Назначенное ЦКК дополнительное расследование не только подтвердило ранее установленные факты, но и выяснило новые подробности. Так, при заполнении анкет по советской и партийной линии в период с 1918 по 1921 г. и в автобиографии Воронин указал ложные сведения о вступлении в партию в 1910 г., судимости в 1907 г., ссылке по суду, об участии в подпольной партийной работе. Неправильно указал сведения о своем социальном положении, присвоив рабочий стаж в дореволюционный период. Кроме того, будучи членом Реввоенсовета ЛВО, «…знал о растратах в/к штаба округа тов. Беляева. Несмотря на требования и предложения ряда партийных товарищей о снятии Беляева с должности, сопротивлялся этому, попустительствовал в отношении Беляева и содействовал сокрытию им части растрат выданных 15 000 руб. за счет РВС. Неоднократно совместно с некоторыми подчиненными из штаба округа пьянствовал в общественных местах и на частных квартирах при участии женщин». Поэтому 7 октября 1927 г. Воронин «…за обман партии, выразившийся в сокрытии своего прошлого, за присвоение себе революционного и партийного стажа, за авантюру и использование своего служебного положения» был исключен из рядов ВКП(б).
В дальнейшем Воронин некоторое время работал в Ленинграде. В 1934 г. был назначен помощником начальника Воркутинского отделения Ухто-Печерского ИТЛ НКВД. В системе ГУЛАГа проработал до июня 1940 г., после чего был откомандирован в распоряжение ОК ГУЛАГ НКВД, а в сентябре вышел на пенсию и вернулся в Ленинград.
Зимой 1941/1942 г. находился в блокадном городе; в апреле был направлен на работы в Волховский район, где его дальнейшие следы теряются.
Награжден двумя орденами Красного Знамени (1922, 1924) и орденом Красного Полумесяца I ст. Бухарской Народной Советской Республики (17.08.1922)
(обратно)117
Благодатов Алексей Васильевич (псевд. «Роллан») (1893–?). Генерал-лейтенант (19.04.1945). Русский.
Участник Первой мировой (поручик) и Гражданской войн (принимал участие в уничтожении формирований батьки Махно). Окончил Военную академию РККА (1924).
После учебы в 1925 г. был направлен на работу в аппарат военного атташата полпредства СССР в Китае (занимался вопросами разведки). С апреля 1926 г. был начальником штаба хэнаньской группы Народно-революционной армии Китая. С 1927 г. – начальник штаба и заместитель главного советника гуанчжоуской группы, участвовал Северном походе.
Во время возвращения в СССР был захвачен чанкайшистами и некоторое время находился в тюрьме.
В конце 30-х годов служил в войсках Ленинградского военного округа (командир Балтийского стрелкового полка, затем начальник штаба, командир корпуса). Комбриг. Репрессирован 31.07.1938 г. Освобожден 11.12.1939 г.
После освобождения был старшим преподавателем Военной академии Генерального штаба.
Участник Великой Отечественной войны. Генерал-майор (27.01.43). В 1943–1945 гг. командовал 68-м стрелковым корпусом, был заместителем командующего 57-й армии, представителем 3-го Украинского фронта при Первой Болгарской армии. Исполнял должность коменданта Вены (Австрия).
После войны был начальником факультета Военной академии Генерального штаба Советской армии.
Автор многих работ по военной тематике и книги «Записки о Китайской революции 1925–1927 гг.».
(обратно)118
Лапин (настоящач фамилия – Лапинь, псевдоним Сейфуллин) Альберт Янович (15(27).05.1899, Рига – 21.09.1937) – советский военный деятель, комкор (1935). Латыш, из рабочих. В 1907 г. вместе с семьей переехал в Москву. Окончил коммерческое училище, Военную академию РККА (1927).
Работал на фабрике «Богатырь» в Москве.
Член РСДРП(б) с 1917 г.
Участник октябрьских боев 1917 г. в Москве – красногвардеец Лефортовского отряда, член главного штаба московской Красной гвардии, начальник орготдела Московского военкомата, член Московского комитета партии.
В РККА с 1918 г. В Гражданскую войну 1918–1920 гг. выезжал в июне 1918 г. на фронт, в Казань, для подавления восстания белочехов, был комиссаром разведотдела штаба и Политуправления 5-й армии, командовал полком, бригадой и 30-й стрелковой дивизией на Восточном и Западном фронтах. После тяжелого ранения в позвоночник признан негодным к военной службе.
По личной просьбе был принят командующим 5-й армией М. Н. Тухачевским начальником оперативного отдела штаба армии. Затем командовал 30-й стрелковой дивизией, 80-й бригадой 27-й Омской стрелковой дивизии; дошел в 1920 г. до Варшавы.
В 1921–1922 гг. – командующий войсками по охране железных дорог Дальневосточной республики, начальник Амурской стрелковой дивизии, врид главкома ДВР, командующий восками Приамурского и Забайкальского округов, командир дивизии.
С 1925 по 1926 г. являлся военным советником в Китае. Был начальником штаба в Кайфэнской группе, затем, с февраля 1926 г., после расформирования группы – начальник штаба Калганской группы. В апреле 1926 г. замещал военного атташе, затем стал заместителем главного военного советника Северо-Западной армии.
По окончании Военной академии РККА командовал 19-м Примерным стрелковым корпусом, был начальником штаба Дальневосточной армии, начальником управления Штаба РККА. В 1932–1937 гг. – помощник командующего войсками Белорусского военного округа и Особой краснознаменной Дальневосточной армии по ВВС.
Награжден орденом Ленина и тремя орденами Красного Знамени.
17 мая 1937 г. арестован Особым отделом НКВД как участник «латышской фашистской организации». Подвергался пыткам и избиениям. Покончил жизнь самоубийством в тюрьме. В найденной после смерти записке говорилось: «Мне надоело жить, меня сильно били, поэтому я дал ложные показания и наговорил на других лиц. Я ни в чем не виновен». Реабилитирован посмертно.
(обратно)119
Сухоруков Василий Тимофеевич («Донецкий», «Василий»), (21.03.1898, г. ЛуганскУкраина – 08.1988 г., Москва). Полковник (1935). Русский. Из рабочих. Окончил Макеевское народное училище (1909), Командные курсы связи (1919), основной курс (1922, с перерывами) и Восточное отделение Военной академии РККА (1924). Владел английским языком.
Член РСДРП(б) с июня 1917 г.
В Красной армии с 1918 г. Участник Гражданской войны. Начальник отделения информационно-статистической части РУ при Военсовете НРА ДВР (июль – октябрь 1921 г.).
В сентябре 1924 – февраль 1928 г. находился в распоряжении РУ штаба РККА, работал в Китае: сотрудник для поручений генконсульства СССР в Харбине, вице-консул в Мукдене, генконсульстве СССР в Ханькоу.
В распоряжении отделов РУ штаба РККА (ноябрь 1928 – февраль 1929 г.; июль – декабрь 1933 г.), помощник начальника 2-го (февраль 1929 – май 1931 г.), начальник 4-го отдела (внешних сношений) (май 1931 – июль 1933 г.).
Военный атташе при полпредстве СССР в Латвии (декабрь 1933 – декабрь 1934 г.), в Болгарии (декабрь 1934 – март 1937 г.), резидент военной разведки. Созданная им агентурная сеть охватывала все балканские страны. От нее поступали весьма важные сведения, в частности: «С помощью болгарских офицеров и других специалистов, связанных с „ИГ-Фарбениндустри“, мы получали ценную информацию о состоянии промышленности гитлеровской Германии» (В. Т. Сухоруков).
В 1937–1938 гг. в распоряжении РУ штаба РККА.
28 апреля 1939 г. осужден к 15 годам лишения свободы как «активный троцкист периода 1923 г.». Приговор отменен Военной коллегией 24 июля 1943 г. с прекращением дела, однако 7 октября 1943 г. Пленум Верховного суда СССР возвратил материалы дела на доследование. 8 марта 1944 г. В. Т. Сухоруков вновь был осужден Особым совещанием при НКВД СССР к восьми годам лишения свободы. Освобожден в 1955 г. Реабилитирован, восстановлен в кадрах Советской армии и в январе 1956 г. уволен в запас в звании полковника.
Научный сотрудник Центрального музея Советской армии.
Награжден орденом Красного Знамени (1933) «за исключительную храбрость, мужество и умелое руководство боевыми действиями».
Сочинения: 11-я армия в боях на Северном Кавказе и Нижней Волге.
(обратно)120
Попов Дмитрий Федорович («Горайский»), (24.10.1894, г. Борисоглебск Тамбовской губ., ныне Воронежской обл. – 31.01.1960, Москва). Генерал-майор (1940). Русский, из рабочих. Окончил Чугуевское военное училище (1916), основной курс (1922), Восточный отдел (1924) Военной академии РККА. Владел английским и китайским языками. Член РКП(б) с 1918 г.
В Первую мировую войну командовал ротой, поручик.
В РККА с 1918 г. Участник Гражданской войны. Помощник (июнь 1919 г.), врид командира полка (июнь – август 1919 г.), командира саперной роты (сентябрь 1919 г.), помощник начальника оперативного отдела штаба 13-й армии (сентябрь – ноябрь 1920 г.).
В сентябре 1924 – январе 1928 г. находился в распоряжении РУ штаба РККА – на разведывательной работе в Китае.
В январе 1928 – октябре 1930 г. – начальник сектора 2-го отдела, помощник начальника 1-го отдела РУ Штаба РККА.
Командир 57-го стрелкового полка, комендант г. Владивостока, командир и военком 2-го отдельного резервного стрелкового полка (октябрь 1930 – апрель 1935 г.), старший преподаватель тактики специального факультета Военной академии им. М. В. Фрунзе (апрель 1935 – март 1941 г.).
Участник Великой Отечественной войны. Командир 237-й стрелковой дивизии (март 1941 – август 1942 г.), зам. командующего армией, начальник Управления по подготовке младшего комсостава Главного управления формирования и укомплектования войск Красной армии (август 1942 – июль 1943 г.).
30 июля 1943 г. арестован по обвинению в антисоветской агитации. Осужден Военной коллегией Верховного суда СССР на 10 лет лишения свободы с конфискацией имущества. 27 июля 1953 г. приговор отменен, реабилитирован. С сентября того же года в запасе.
Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Красной Звезды, медалями.
Похоронен на Донском кладбище.
(обратно)121
Военная академия РККА ведет свою историю от Николаевской академии Генерального штаба, основанной 26 ноября 1832 г. (в 1909 г. была переименована в Императорскую Николаевску вонную академию).
Николаевская академия Генерального штаба была военно-научным центром Российского государства. За время существования из её стен выпущено несколько тысяч офицеров с высшим военным образованием, которые занимали практически все высшие административные и командные посты в армии и закладывали основы высшей военной школы России.
3 мая 1918 г. реорганизована в Академию Генерального штаба РККА. В первый набор (ноября 1918 г.) было принято 183 слушателя. В 1921 г. преобразована в Военную академию РККА. Приказом Реввоенсовета Республики от 9 января 1922 г. академия была удостоена ордена Красного Знамени. С 31 октября 1925 по 1998 г. академия носила имя М. В. Фрунзе.
Начальники академии:
Климович Антон Карлович (1918–1919);
Снесарев Андрей Евгеньевич (1919–1921);
Тухачевский Михаил Николаевич (1921–1922);
Геккер Анатолий Ильич (1922);
Лебедев Павел Павлович (1922–1924);
Фрунзе Михаил Васильевич (1924–1925);
Эйдеман Роберт Петрович (1925–1932).
(обратно)122
Снесарев Андрей Евгеньевич (1(13).12.1865, Старая Калитва, ныне Россошинского р-на Воронежской обл. – 4.12.1937, Москва) – русский и советский генерал и ученый-востоковед. Окончил Московский университет (1888), Военно-учебные курсы Московского пехотного юнкерского училища (1889), Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду (1899).
Служил в 1-м лейб-гренадерском Екатеринославском полку.
Первое знакомство А. Е. Снесарева с Востоком происходит в 1899 г. – он совместно с полковником А. А. Полозовым в июне 1899 – феврале 1900 г. находился в Индии с целью военно-географического изучения территорий, лежащих между Русским Туркестаном и Британской Индией, а также для сбора военно-статистических сведений об англо-индийской армии. Маршрут экспедиции пролег из Ташкента через Андижан, Ош, Памирское нагорье, припамирские княжества Хунзу и Нагар, княжество Гильгит, верхнее течение Инда, Сринагар в Лахор. Экспедиция в Индию дает А. Е. Снесареву богатый военно-политический, военно-географический и этнографичекий материал, который им в полном объеме использовался в ряде военно-востоковедных работ – «Северо-Индийский театр» (1903), «Индия как главный фактор в среднеазиатском вопросе» (1906), «Святой город Индии» (около 1906 г.) и др.
В июне 1899 – февраль 1900 г. проходил службу по Генеральному штабу в Туркестанском ВО: и.д. старшего адъютанта штаба округа (апрель 1900 г.), и.д. старшего адъютанта отчетного отделения, обер-офицер для поручений при штабе округа (август 1900 г.).
Осенью 1901 г., находясь в четырехмесячном отпуске, посетил Великобританию, работал в библиотеке Британского музея, собирал материалы к своей будущей книге «Северо-Индийский театр».
Начальник Памирского отряда (1902), старший адъютант штаба округа (1903). Участвовал в рекогносцировках на Памире и в Восточной Бухаре; занимался военно-географическими исследованиями, которые обобщил в работах: «Краткий очерк Памира» (1902), «Памиры» (1903) и др.
Летом 1904 г. командируется для рекогносцировки путей из Ферганы в Восточную Бухару. Материалы поездки были описаны в работах: «Поездка в Горную Бухару» (1904) и «Восточная Бухара» (1906). Редактирует сборник «Сведения, касающиеся стран, сопредельных с Туркестанским ВО», выступает с лекциями на военно-востоковедные темы в Ташкентском офицерском собрании. За время службы в Туркестане самостоятельно овладевает языками индустани (урду), персидским и сартовским (узбекским).
В 1904–1910 гг. проходил службу в Главном штабе и Главном управлении Генерального Штаба (ГУГШ), занимался изучением государств и армий стран Востока. И. д. столоначальника (ноябрь 1904 г.), столоначальник VII отделения Генштаба, помощник делопроизводителя управления генерал-квартирмейстера Генштаба, врид делопроизводителя 3-го обер-квартирмейстера ГУ Генштаба (май 1906), делопроизводитель ГУ Генштаба (14.11.1908–12.09.1910). В этот период он плодотворно работал над рядом военно-востоковедных работ по Афганистану, Индии, англо-русским отношениям в Центральной Азии. Активный член Императорского Общества востоковедния, возглавлял его Среднеазиатский отдел (с 1905 г.). В составе русской делегации принимал участие в работе XV международного конгресса ориенталистов в Копенгагене; сделал два доклада на немецком языке: «Религия и обычаи горцев Западного Памира» и «Пробуждение национализма в Азии» (1908).
В предвоенный период активно публиковался в печати, вел лекционную работу, занимался переводами с иностранных языков.
В 1909 г. был прикомандирован к 3-му Финляндскому стрелковому полку для цензового командования батальоном; в 1910 г. – начальник штаба 2-й казачьей сводной дивизии.
Участник Первой мировой войны. Начальник штаба 2-й сводной казачьей дивизии; командир 133-го пехотного Симферопольского полка (октябрь 1914 г.). Генерал-майор (август 1915 г.). Начальник штаба 12-й пехотной дивизии (декабрь 1915 г.), командир 64-й пехотной дивизии (сентябрь 1916 г.), начальник штаба XII армейского корпуса (январь 1917 г.), командир 159-й пехотной дивизии (апрель 1917 г.), командир IX армейского корпуса. Генерал-лейтенант (октябрь 1917 г.). Кавалер ордена св. Георгия III и IV степени, награжден Георгиевским оружием.
Добровольно перешел на службу к большевикам: военрук Северо-Кавказского ВО (май 1918 г.), начальник Западного района обороны (сентябрь 1918 г.), командующий Западной армии (ноябрь 1918 г.), начальник Академии Генерального штаба РККА (1919–1921). Уволен со службы (1921).
В 1921–1930 гг. – ректор и профессор Института востоковедения, профессор ряда военных академий РККА.
27 января 1930 г. арестован по делу так называемого Национального центра, охватывавшего профессуру гражданских вузов Москвы. Приговорен к высшей мере наказания (13.08.1930), замененной (13.01.1931) на 10 лет ИТЛ. При нахождении под стражей был обвинен в организации и руководстве контрреволюционной офицерской организацией (дело «Весна»). Обвинение признал, и вновь был приговорен к расстрелу (18.07.1931) с заменой на 10 лет ИТЛ. С 1930 по 1934 г. находился в Соловецком лагере особого назначения. Затем в Свирлаге, досрочно освобожден как тяжело больной человек (1934).
Умер в Москве, похоронен на Ваганьковском кладбище.
Реабилитирован в 1958 г. за отсутствием состава преступления.
(обратно)123
Аболтин Владимир Яковлевич (псевдоним Аварин В. Я.) (19.09.(01.10).1899, мест. Руйена Валмиерского уезда Лифляндской губ., ныне г. Руен, Латвия – 8.11.1978, Москва) – видный советский экономист и политик. Латыш. Из крестьян. Окончил четыре класса духовной семинарии, Первые пехотные курсы комсостава (1920), разведывательные курсы (1921), Восточный отдел (турецкий класс) Военной академии РККА (1924) с характеристикой: «Может быть использован на ответственной военной или политической работе на Востоке». Доктор экономических наук (1935), профессор (1955).
Член РСДРП(б) с июня 1917 г.
В марте 1917 – июне 1918 г. – секретарь Наукшенского волисполкома Лифляндской губернии, секретарь профсоюза торгово-промышленных служащих в Риге, корректор в редакции газеты «Рабоче-крестьянский листок» в Нижнем Новгороде. В период немецкой оккупации находился на нелегальной партработе в Северной Латвии; организатор боевой дружины, комиссар краснодобровольческого батальона (июнь 1918 – апрель 1919).
В РККА с 1918 г. Участник Гражданской войны на Дону и Кубани, в районе Петрограда. В составе слушателей пехотных курсов участвовал в боях против белоказаков на Дону, а осенью 1919 г. против армии Юденича под Петроградом.
После окончания пехотных курсов комсостава служил в 9-й армии командиром роты. Уполномоченный РВС в 9-м ударном отряде (март – сентябрь 1920 г.). По окончании разведывательных курсов в марте 1921 г. назначен начальником организационно-осведомительного отдела политотдела армии.
С апреля 1921 г. сотрудник военной разведки. Заведующий информацией, начальник РО штаба дивизии.
В августе 1921 – июне 1922 г. находился в специальной командировке в Турции по линии РУ Штаба РККА.
Август – декабрь 1924 г. – в резерве назначений НКИД по должности секретаря консульства, секретарь делегации пограничной комиссии СССР и Турции.
В январе 1925 – июле 1926 г. – председатель Полномочной комиссии ЦИК по приему Северного Сахалина, агент НКИД на о. Сахалин в г. Александровске; в резерве НКИД.
Апрель 1927 – июнь 1928 г. – консул Генконсульства СССР в Харбине.
Январь 1929 – апрель 1935 г. – проректор Института востоковедения, старший научный сотрудник Института мирового хозяйства и мировой политики.
Апрель 1935 – декабрь 1937 г. – корреспондент ТАСС в Китае; в резерве ЦК РКП(б).
Один из руководителей советской внешней разведки П. А. Судоплатов писал о нем: «Видный аналитик Разведупра Красной армии перед войной, а позднее наш крупный экономист-международник В. Аболтин еще в 1940 году подготовил записку руководству Наркомата обороны о неизбежности внезапного нападения японского флота на стратегические объекты Англии и США на Дальнем Востоке».
Директор Учительского института иностранных языков в Иваново (октябрь 1938 – сентябрь 1939).
С декабря 1942 по май 1943 г. Аболтин находится в составе Резервного Отдельного латышского пехотного полка, но в боевых действиях участия не принимает.
Репрессирован. Реабилитирован в 1946.
После освобождения работал в АН СССР: старший научный сотрудник Института мирового хозяйства (1947), Института экономики (декабрь 1947 – декабрь 1952 г.), заведующий сектором Института экономики (декабрь 1952 – июль 1956 г.), заместитель директора, потом заведующий сектором Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО, июль 1956 – ноябрь 1978 г.). Исполнял обязанности директора ИМЭМО (1965–1966).
Награжден орденами Ленина, Октябрьской революции, медалями.
Похоронен на Ново-Кузнецком кладбище.
В. Я. Аболтиным написано и опубликовано семь монографий (Империализм в Маньчжурии. Т. 1, 2. – М., 1931–1934; Независимая Маньчжурия – М., 1932 (2-е изд., доп. 1934); Борьба за Тихий океан. – М., 1947; Китайская Народная Республика. – М., 1950 и др.), 10 брошюр и около 400 статей. Часть их переведена на иностранные языки (некоторые подписаны псевдонимом Аверин).
(обратно)124
Боровой Павел Юрьевич (04.1902, под Варшавой —?). Еврей, из служащих. Учился в Харбине. Окончил Восточный отдел (китайский класс) Военной академии РККА (1924). Владел английским и китайским языками. Член РКП(б) с 1920 г.
В феврале 1920 – июне 1921 г., после возвращения в СССР, находился на руководящей военной, партийной и комсомольской работе в Приморье, Харбине (нелегально) и Чите.
Затем начал работать в Разведуправлении Народно-революционной армии Дальневосточной республики – заместитель начальника 2-го (агентурного) отдела РУ штаба НРА ДРВ, г. Чита (июнь 1921 – июль 1922 г.).
В июле – сентябре 1922 г г. – в распоряжении РУ Штаба РККА.
По окончании академии – сотрудник Восточного секретариата ИККИ (сентябрь 1924 – апрель 1925; июль – декабрь 1926); секретарь и управляющий консульства СССР в Тяньцзине (май 1925 – июнь 1926 г.).
В январе 1927 – мае 1928 г. – в распоряжении РУ штаба РККА; вице-консул Генерального консульства СССР в Шанхае (апрель – август 1927 г.).
Май 1928 – июнь 1930 г. – консул консульства СССР в Чугучаке, Китай; июль 1930 – декабрь 1931 г. – ответственный референт по Западному Китаю в НКИД СССР.
Январь 1932 – февраль 1933 г. – культорг, заместитель секретаря, секретарь парткома шахты им. Ильича в Кадиевке (Серго), Донбасс.
Март 1933 – февраль 1936 г. – помощник заведующего Западного отдела НКИД СССР; март 1936 – июнь 1938 г. – вице-консул, генконсул генерального консульства СССР в Нью-Йорке.
В июне – октябре 1938 г. – в резерве НКИД СССР. С октября 1938 г. старший научный сотрудник Музея революции в Москве.
Погиб на фронте в начале Великой Отечественной войны.
(обратно)125
Зильберт Иосиф Исаевич (1899, Лодзь, Польша – 15.04.1939). Дивизионный комиссар. Еврей. Из служащих. Окончил основной курс и Восточный факультет Военной академии РККА (1924). Член РКП(б) с 1918 г.
Участник гражданской войны.
По окончании академии в распоряжении Разведупра Штаба РККА. В октябре 1924 – июле 1926 г. военный советник южнокитайской группы воепнных советников в Гуанчжоу, преподавал в школе Вампу. Участвовал в боях в Гуандуне и Северном походе.
В сентябре 1926 – феврале 1927 г. – помощник начальника 4-го отдела РУ РККА. В заграничной командировке в Китае, где был арестован (1927), освобожден по ходатайству правительства СССР (1930).
В феврале 1931 – августе 1932 г. – заместитель начальника 3-го отдела РУ РККА.
Август 1932 – январь 1935 г. – начальник и военком Научно-испытательного института ВВС РККА.
Октябрь 1932 – январь 1938 г. – резидент IV управления (Разведупра) во Франции и США.
Награжден орденами Красного Знамени (1931), Знак Почета (1936).
19 сентября 1938 г. арестован органами НКВД. Осужден как «враг народа» и расстрелян. Реабилитирован 27 июня 1957 г.
(обратно)126
Мамаев Иван Кириллович (1895, д. Трегубовка ныне Петровского р-на Саратовской обл. – 1938). Майор (1936). По другим данным, родился в 1896 г. в Китае, в семье служащих КВЖД. Русский. Окончил Коммерческое училище в Харбине (1914), 1-ю школу прапорщиков в Петергофе (1916), Восточный отдел Военной академии РККА (1924), Вечерние курсы усовершенствования высшего и старшего начсостава при IV управлении Штаба РККА (1930), основной факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1932). Владел китайским и английским языками. Также учился на юридическом факультете Московского университета (1914–1916.).
Член партии социалистов-революционеров (ноябрь 1918 – апрель 1920 г.).
Участник Первой мировой войны, младший офицер.
Январь – май 1918 г. – счетовод Управления КВЖД в Харбине, начальник юридического отдела ревкома в г. Никольске-Уссурийском (май 1918 – апрель 1920 г.), член подпольного ревкома во Владивостоке, командир партизанского отряда в Приморье, начальник штаба и член повстанческого ревкома, секретарь областной палаты труда во Владивостоке.
В апреле 1920 г. входит в состав Иностранного отдела Дальбюро РКП(б) во Владивостоке. Выезжает в Харбин для организации харбинского отделения Дальневосточного комитета Корейской компартии, где предполагалось оборудовать типографии для печатания брошюр, предназначенных для распропагандирования японских войск, находившихся в Приморской области (апрель – сентябрь 1920 г.). Референт Дальневосточного секретариата ИККИ в Иркутске (сентябрь 1920 – март 1922 г.). Преподаватель политэкономии в Коммунистическом университете трудящихся Востока (март – август 1922 г.).
По окончании академии – советский военный советник в южнокитайской группе (август 1924 – январь 1927 г.); преподавал в школе Вампу, участвовал в боях в Гуандуне и Северном походе в качестве военного советника 7-го (гуансийского) корпуса.
В марте 1927 – июле 1929 г. – помощник начальника 4-го отдела IV управления Штаба РККА. В июле – октябре 1929 г. находился в распоряжении РУ Штаба РККА. В октябре 1929 – октябре 1931 г. – начальник сектора, помощник начальника 3-го отдела IV управления Штаба РККА.
После окончания основного факультета академии стажировался в должности командира батальона бригады им. Калиновского в Московском ВО (июнь – октябрь 1932).
В распоряжении Разведуправления РККА: октябрь 1932 – июль 1935; февраль 1936 – март 1937 г. В июле 1935 – феврале 1936 г. помощник начальника 2-го («агентурная разведка на Востоке») отдела Разведуправления Штаба РККА; находился на разведывательной работе в Китае.
С марта 1937 г. – старший преподаватель кафедры страноведения Военной академии им. М. В. Фрунзе. Уволен в декабре того же года.
Награжден оденом Красного Знамени (1928).
В 1938 г. арестован и расстрелян. Реабилитирован посмертно.
(обратно)127
Мацейлик Федор Георгиевич (1.11.1895, д. Тикеевка ныне Волынской обл., Украина – 14.06.1938). Комбриг (1935). Украинец. Из мещан. Окончил учительскую семинарию (1915), Чугуевское военное училище (1916), основной курс (1922), Восточный отдел (1924) Военной академии РККА. Владел английским, урду и польским языками. Член РКП(б) с 1924 г.
На военной службе с июля 1915 г., командир роты, подпоручик.
В РККА с 1918 г. Помощник начальника штаба 3-й бригады, оперативного отдела, начальник штаба 3-й бригады Армии Латвии (октябрь 1918 – сентябрь 1919 г.).
По окончании Восточного отдела академии – военный советник в южнокитайской группе военных советников в Гуанчжоу, преподавал в школу Вампу (октябрь 1924 – август 1927 г.). Участвовал в боевых действиях в Гуандуне и Северном походе в качестве военного советника при 3-м (юньнаньском) корпусе.
Декабрь 1927 – июль 1930 г. – помощник начальника 1-го отдела, начальник 2-го сектора 2-го управления Штаба РККА. Награжден орденом Красного Знамени (1928).
С июля 1930 по январь 1935 г. – в распоряжении Разведывательного управления. Январь – декабрь 1935 г. – начальник отделения 1-го отдела; декабрь 1935 – ноябрь 1937 г. – помощник, заместитель начальника Отдела внешних сношений, одновременно врид начальника этого же отдела (февраль – ноябрь 1937 г.) НКО СССР.
23 ноября 1937 г. был арестован, 10 июня включен в «сталинский расстрельный список» и 14 июня 1938 г. расстрелян. Реабилитирован 21 июля 1956 г.
(обратно)128
Римм Карл Мартынович (Клязь Зельман, «Пауль») (1891, Старо-Анценская волость Веросского уезда Лифляндской губ., ныне окрестности г. Выру, Эстония – 22.08.1938, Москва). Полковник (1935). Эстонец, из крестьян. Начальное образование получил в приходской школе (1907), затем батрачил. Окончил Юрьевскую учительскую семинарию. Слушатель Юрьевского учительского института (с 1915 г.). Военное образование: окончил Алексеевское военное училище (1916), Военную академию РККА (1924). Член РКП(б) с 1918 г.
С 1911 г. работал сельским учителем в д. Леписту.
В 1916 г. мобилизован в армию и направлен на учебу в Алексеевское военное училище, по окончании которого произведен в прапорщики. Служил младшим офицером в 228-м запасном полку (г. Златоуст) (до февраля 1917 г.). С июня по октябрь 1917 г. находился в Латышском запасном полку (г. Вольмар). Последний чин – подпоручик. После Октябрьской революции покидает полк и возвращается домой.
Член местного Совета крестьянских депутатов (1918), организует первый в Эстонии отряд Красной гвардии.
После оккупации Прибалтики Германией переезжает в Вологду. Член райвоенсовета, ответственный за набор пополнения в Красную армию.
Участник гражданской войны. В РККА с 1918 г. Командир пулеметной роты и помощник начальника штаба дивизии. Воевал в Екатеринбурге, Архангельске, под Нарвой. Ранен в руку.
Во время учебы в академии командировался за рубеж – в Германию и Эстонию. Во время вооруженного восстания в Эстонии (Ревель, декабрь 1924 г.) – военный советник восставших.
После возвращения в Советскую Россию назначен начальником командных курсов РККА, затем начальником штаба дивизии.
В марте 1925 – январь 1930 г. – помощник начальника части, начальник сектора 3-го отдела Разведывательного управления Штаба РККА.
Май – октябрь 1927 г. – стажировка в должности начальника оперативной части штаба 57-й Уральской стрелковой дивизии.
В распоряжении IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА (март 1930 – февраль 1936 г.). В 1930–1931 гг. – на разведработе в Австрии, помощник резидента в Италии.
На нелегальной разведывательной работе в Шанхае: помощник резидента «Рамзая» (январь 1932 – ноябрь 1932 г.). Вместе со Г. Л. Стронским руководил шанхайской резидентурой (ноябрь 1932 – август 1933 г.). В 1933–1935 гг. резидент в Тяньцзине. В 1935 г. отозван в СССР в связи с провалом шанхайской резидентуры. С августа 1933 по 1935 г. – помощник резидента «Абрама» – Я. Г. Бронина.
Отозван в СССР в связи с провалом в резидентуре (1935). Начальник отделения 2-го отдела РУ Штаба РККА (с 1935).
Их служебной характеристики К. М. Римма: «В имеющихся в личном деле материалах Римм характеризуется как человек, обладающий средними военными познаниями, общее и политическое развитие тоже среднее, возлагаемую на него работу выполняет добросовестно, но не достаточно быстро, ленив как при выполнении заданий, так и при работе над повышением своих знаний, больших усилий не прилагает.
В 1936–37 годах трижды подвергался дисциплинарному взысканию за формальное, бездушное отношение к делу и за проявленную небрежность в хранении секретных материалов (оставлял в открытой комнате на столе секретные документы и не запертый сейф)».
Уволен из РККА в декабре 1937 г.
Арестован 11 декабря 1937 г. Обвинялся в том, что:
«1. Являлся с 1920 года активным участником эстонской шпионско-фашистской националистической организации.
2. В 1924 году совместно с руководителем эстонской организации АНВЕЛЬТОМ подготовил поражение Ревельского восстания и разгром революционных рабочих организаций Эстонии.
3. Как участник эстонской организации принимал участие в организации диверсионно-повстанческих групп на эстонцев с целью подготовки их к вооруженному выступлению в тылу Красной армии на случай войны.
4. Передавал для эстонской и германской разведок шпионские материалы о состоянии Красной армии, т. е. в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 58, 1-б, 8 и 11 УК РСФСР».
Военной коллегией Верховного суда СССР 22 августа 1938 г. приговорен к расстрелу, приговор приведен в исполнение в тот же день. Реабилитирован 1 июня 1957 г.
(обратно)129
Григорьев Григорий Моисеевич (настоящая фамилия Абрамсон) (1901, Одесса – 1997) – китаист. Подполковник. Еврей. В 1906 г. переехал вместе с семьей в Харбин. Оканчил харбинскую гимназию. Член РКП(б) с июля 1920 г.
В 1919 г. переехал во Владивосток, где поступил на работу в издательство Совета профсоюзов обкома РКП(б). После оккупации города японцами ушел в подполье (апрель 1920 г.) с документами Григорьева. В дальнейшем жил под этой фамилией.
На службе в РККА с ноября 1920 г. В 1922–1924 гг. учился на Восточном отделе Военной академии РККА (специальность – китаист). Затем работал референтом НКИД.
В 1925–1927 и 1931–1933 гг. находился на работе в Китае по линии ИНО ОГПУ под прикрытием должностей секретаря, вице-консула, консула в Цицикаре и Тяньцзине.
В 1934–1938 гг. работал в полпредстве СССР в США.
По возвращению в СССР – сотрудник ГУ ШОСДОР (Главного управления строительством шоссейных дорог) НКВД СССР. В годы Великой Отечественной войны находился на фронте в автомобильно-дорожных войсках.
После войны был назначен зам. начальника кафедры китайского языка Военного института иностранных языков. В 1949 г. уволен из института и из армии.
В декабре 1949 – декабрь 1965 г. – старший редктор китайских словарей в словарной редакции издательства «Советская энциклопедия». С 1966 г. и до выхода на пенсию в 1980 г. работал в Институте востоковедения АН СССР. Один из основных авторов «Большого китайско-русского словаря», который вышел в 1983–1984 гг.
Награжден орденами Красного Знамени, Красной Звезды, четырьмя медалями. Лауреат Государственной премии СССР.
(обратно)130
Эйтингон Наум Исаакович (24.11.(6.12).1899, Шклов Могилевской губ. – 3.05.1981, Москва) – один из руководителей органов государственной безопасности, генерал-майор НКВД (1945). Свободно владел шестью языками.
Еврей, из семьи конторщика шкловской бумажной фабрики. Учится в Могилевском коммерческом училище. Оставляет 7-й класс училища и начинает работать инструктором отдела статистики городской управы и в отделе по выборам в Учредительное собрание (1917).
Член партии социал-революционеров (май – август 1917 г.). Член РКП(б) с октября 1919 г.
В октябре 1917 – марте 1918 г. служил в отделе по пенсиям убитых на войне Могилевского совета. В марте – августе 1918 г., во время оккупации Могилева немецкими войсками, – рабочий, кладовщик на бетонном заводе.
С ноября 1918 г. на работе в Могилевском совете, в Губпродукте. Делопроизводитель 2-го разряда и инструктор по товарообмену губернского продовольственного комитета, занимается организацией продразверстки (зима 1918–1919 г.).
В 1919 г. – на учебе на курсах при Всероссийском совете рабочей кооперации.
С мая 1920 г. – уполномоченный Особого отдела Гомельского укрепрайона – в военной контрразведке. С марта 1922 г. – член коллегии Башкирского отдела ГПУ. С мая 1923 г. помощник начальника отделения Восточного отдела Секретно-оперативного управления ОГПУ. В 1923–1925 г. – на учебе в Военной академии РККА.
Назначен на работу в ИНО ОГПУ. Заместитель руководителя резидентуры ИНО ОГПУ в Шанхае под прикрытием должности вице-консула генконсульства (с конца 1925 г.). Резидент в Пекине. Апрель 1927 – июль 1929 г. – резидент в Харбине под прикрытием должности в генконсульстве.
«Легальный» резидент ОГПУ в Турции (1929–1930).
В 1930–1931 гг. – заместитель начальника Особой группы при председателе ОГПУ.
Начальник 8-го отделения ИНО ОГПУ (научно-техническая разведка) (1931). В командировках во Франции и Бельгии (1931–1933).
Начальник 1-го отделения (нелегальная разведка) ИНО ОГПУ (с апреля 1933 г.). В длительных зарубежных командировках в США, Китае, Иране и Германии.
Заместитель резидента НКВД в Мадриде (с 1936 г.), отвечает за организацию партизанских отрядов и диверсионных групп.
Резидент в Мадриде (1938–1939). Один из руководителей операции (кодовое название «Утка») по физическому уничтожению Льва Троцкого, (1939–1940). 20.08.1940 г. Рамон Меркадер, завербованный Эйтингоном в Испании, выполнил задание по физическому устранению Троцкого.
В мае 1941 г. возвратился в Москву через Китай.
В 1941–1942 гг. – заместитель начальника Первого (разведывательного) управления НКГБ – НКВД СССР по организации разведывательно-диверсионной работы в тылу врага.
В августе 1942 – октябре 1946 г. – заместитель начальника 4-го управления НКВД. Играл ведущую роль в проведении во время войны оперативных игр «Монастырь» и «Березино», которые позволили на протяжении нескольких лет снабжать немцев дезинформацией.
Конец 1946–1947 гг. – командировка в китайской провинции Синьцзян (Восточный Туркестан) для оказания помощи китайским коммунистам в установлении полного контроля над этой провинцией.
С февраля 1947 г. – заместитель начальника Отдела «ДР» (служба проведения диверсий и актов индивидуального террора) – Бюро № 1 МГБ СССР (с сентября 1950 г.).
После войны занимался организацзией борьбы с националистическим подпольем в Литве.
В октябре 1951 г. был арестован по «делу о сионистском заговоре в МГБ» в рамках развернувшейся борьбы с космополитизмом. Обвинялся в том, что обучал врачей-заговорщиков ведению террористических актов против И. В. Сталина и членов советского правительства. Освобожден из заключения после смерти Сталина (март 1953 г.). Восстановлен в органах госбезопасности и назначен заместителем начальника 9-го (разведывательно-диверсионного) отдела МВД СССР. 21 июля 1953 г. вновь арестован, но уже по «делу Берии», и приговорен к 12 годам лишения свободы. Осужден в март 1957 г. к 12 годам лишения свободы.
Освобожден 20 марта 1964 г.
С 1965 г. – старший редактор издательства «Международные отношения».
Реабилитирован посмертно в апреле 1992 г.
Награжден двумя орденами Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденами Суворова II ст. и Отечественной войны I ст., двумя орденами Красной Звезды.
(обратно)131
Алексеев Владимир Павлович (16.04.1900, ст. Ляховичи Барановичского уезда Минской губ. – 1988). Из семьи железнодорожника. После окончания гомельской городской гимназии учился в Харьковском технологическом институте (1918–1919). Оканчил Восточный отдел Военной академии РККА. Член РКП(б) с 1919 г.
Председатель Гомельского уездного комитета комсомола, сотрудник земельного отдела уездного исполкома.
В РККА в 1919–1920 гг. Тяжело ранен.
С 1921 г. в органах ВЧК – ОГПУ – заместитель председателя Гомельской губ. ЧК (1921) и ЧК – ГПУ Башкирской АССР.
В 1923–1925 гг. уполномоченный Восточного отдела ОГПУ.
С 1925 г. находился на заграничной разведработе в Харбине по линии ИНО. С 1928 г. – резидент ИНО в Японии (под фамилией В. В. Железнякова) под прикрытием должности 2-го секретаря полпредства СССР.
В 1932 г. по решению ЦК партии был переведен на работу в Наркомат иностранных дел и направлен в Японию: 1-й секретаря и генеральный консул (1932–1934).
В 1935–1938 гг. работал в Секретариате ИККИ О. В. Куусинена, ответственного за связи с компартиями Японии, Индии, Кореи и Сиама. Референт по Японии.
В 1938 г. арестован, приговорен к 10 годам лагерей. С 1949 г. находился на поселении в Красноярском крае. Из ссылки освобожден в 1954 г. Реабилитирован в 1956 г.
Награжден орденом Красного Знамени (1967).
(обратно)132
Рахманин Влас Степанович («Марк») (10.02.1894, с. Мордово ныне Рязанской обл. – ?). Майор (1936). Русский, из крестьян. Окончил учительскую семинарию в Рязани (1914), Виленское военное училище (1917), военно-исторический факультет Военной академию РККА (1925). В 1936–1938 гг. учился в Военной академии Генерального штаба РККА. Из иностранных языков владел «немецким языком (слабо)». Член РКП(б) с 1920 г.
Участник Первой мировой войны, прапорщик.
В РККА с 1919 г. Участник Гражданской войны.
По окончании академии – для особых поручений 3-го отдела (август 1925 – январь 1926 г.) Резведуправления Штаба РККА, январь 1926 – апрель 1928 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА. Работает в Китае под прикрытием сотрудника консульства в Харбине и Шанхае.
«В политическом отношении подготовленный и выдержанный партиец. Имеет хорошую работоспособность и настойчивость. За время руководства резидентурой в Харбине зарекомендовал себя с хорошей стороны и приобрел довольно богатый агентурный опыт», – значилось в характеристике Рахманина от 15 июля 1927 г.
В резерве РККА, начальник отдела мобилизационного планирования ВСНХ СССР (апрель 1928 – февраль 1931 г.).
В распоряжении IV управления Штаба РККА, прикомандирован к Отделу внешних сношений Народного комиссариата по военным и морским делам (НКВМ) (февраль 1931 – март 1933 г.). Помощник начальника 1-го отдела Управления делами НКВМ и РВС СССР (март 1933 – ноябрь 1933 г.), затем состоял в распоряжении Управления по комначсоставу РККА. Уволен из РККА в мае 1938 г. Репрессирован.
(обратно)133
Салнынь Кристап (Христофор Интович, Христофор Завадский, Христофор Фогель, Христофор Лауберг, «Гришка», «Гри», «Осип», Виктор Хугос) (26.8.1885, г. Рига – 08.05.1939). Бригадный комиссар (13.12.1935). Оканчивает Курсы усовершенствования комсостава по разведке при IV управлении Штаба РККА (1930). Владел немецким и английским языками.
Латыш, сын батрака. Из автобиографии: «Пропитание себе начал зарабатывать с 9-летнего возраста, сперва нанимаясь на лето пастухом у зажиточных крестьян, а потом работая у печников на постройках домов до поступления в школу и во время школьных каникул. В 1900 году я кончил 2-классную народную школу и через некоторое время определился на 4 года учеником в столярную мастерскую Брик и Иогансен в Риге. На втором году обучения поступил в Русское Ремесленное Училище, которое посещал по вечерам после работы в мастерской. Кое-какие понятия о революционном движении я уже получил от своего отца, который… состоял в кружке латвийских социалистов на лесопильном заводе Е. Домбровской, на котором он работал носчиком».
Член социал-демократического кружка «Пристав» (1902). Организует кружок «Боя» (1903), в который входят сплавщики леса на Двине. Приобретает опыт боевой подпольной работы.
Из автобиографии: «Из нескольких членов наших кружков уже в начале 1904 г. была создана небольшая группа, человек 4–5, „боевиков“, обязанностью которых было, кроме другой партработы, еще пойти по требованию в другие районы около заводов и фабрик и „проучить“ дубинкой тех мастеров или лизунов из рабочих, которые делали доносы на наших товарищей… Скоро после январских дней 1905 г. и расстрела рабочих-демонстрантов в Риге у железного моста начали формироваться группы „боевиков“ из наиболее активных молодых рабочих заводов и фабрик… и я целиком ушел на эту работу…»
Среди первых акций группы Салныня – убийство сотрудника рижской жандармерии и по совместительству священника Натауской церкви. Переходит на нелегальное положение. Член Латышской социал-демократической рабочей партии (ЛСДРП).
Участвует в освобождении из Рижской центральной тюрьмы руководителей ЛСДРП (1905), которым грозит смертный приговор за организацию подпольной мастерской по изготовлению «ручных бомб». Переезжает в Петербург, где выполняет поручения городского комитета РСДРП и представляет боевиков Прибалтийского края в Боевой технической группе (БТГ) при ЦК РСДРП. «Все это были совсем молодые люди, но они поражали своим огромным революционным энтузиазмом, боевым опытом, выдержской и дисциплинированностью. Почти всем они прошли школы партизанской борьбы в отрядах боевых дружин и „лесных братьев“. Их опыт и революционная закалка оказались очень ценными для нашей работы» (из воспоминаний одного из членов БТГ о Салныне и его товарищах).
Участвует в ликвидации матроса-провокатора в Баку. Задержан во время экспроприации почтового отделения в Либаве, бежит из под ареста (1906).
Участвует в доставке из Бельгии через Ригу в Петербург большой партии «маузеров», «браунингов» и взрывателей к бомбам (1907).
Живет в Лондоне (с 1908 г), обеспечивает один из каналов транспортировки революционной квартиры в Россию. В США (с 1912 г.), работает в паровозоремонтных мастерских и продолжает политическую деятельность в рядах латышской объединенной организации при Американской социалистической партии.
Возвращается с первой партией политэмигрантов в Россию, оседает во Владивостоке (апрель 1917 г.). Работает в вагоносборочных мастерских и занимается партийной работой во Владивостокской организации РСДРП(б).
В Сан-Франциско (с сентября 1917 г.). Участвует в работе отделения Красного Креста сибирских красных партизан (с начала 1920 г). С первым транспортом медикаметов отправляется в Россию через Китай. В Шанхае передает медикаменты представителю Коминтерна Г. Н. Войтинскому.
Выезжает в Благовещенск, где добровольцем вступает в Народно-революционную армию ДРВ (ноябрь 1920 г.). Из автобиографии: «В 1921–1922 годах до окончания оккупации Дальнего Востока иностранными войсками и белобандитами работал в тылу противника (в Приморье. – Авт.) по заданиям 2-й Амурской армии, потом 5-й краснознаменной армии».
Работает в Разведотделе штаба Петроградского военного округа (1922).
Отправлен с транспортом оружия в Болгарию (1924) для партизанского (четнического) движения. Около четырех месяцев под псевдонимом «Осип» в составе одного из отрядов принимает оружие, поступающее из СССР, совершает диверсии на железной дороге.
Нелегальный резидент, советник 1-й Национальной армии, участник вооруженного конфликта на КВЖД, руководит диверсионной работой в тылу китайских войск (1925 – апрель 1929 г.).
Находится в странах Центральной и Восточной Европы по линии IV управления Штаба РККА (1930–1932), создает боевые группы, главным образом, из болгарских эмигрантов.
Помощник начальника Разведотдела (с октября 1932 г.), начальник 3-го сектора 4-го отдела (1933–1935) штаба ОКДВА. Помощник начальника РО штаба ОКДВА (февраль 1935 – февраль 1936 г.), решает задачи организации в Северном Китае разведывательно-диверсионных и партизанских отрядов, действующих против японской армии.
Выдержка из приказа по ОКДВА от 26.08.1935 г. в связи с 50-летием Х. И. Салныня: «Обладает твердым характером и сильной волей. Специализировался по вопросам партизанской войны и подрывного дела. В трудных условиях не теряется, обладает большим мужеством и личной храбростью, быстро ориентируется в обстановке и быстро принимает решения. Умеет управлять людьми и подчинять их своей воле. Любит дисциплину и сам дисциплинирован. С подчиненными тактичен; пользуется авторитетом и любовью. Все возложенные задачи, по существу требующие большого риска, выполнял безотказно. Заслуженный крупный боевик-партиец с большим стажем партийной работы».
Заместитель начальника спецотделения «А» (активная разведка) Разведупра РККА (февраль 1936 – июнь 1937 г.).
Находится в Испании, советник XIV (партизанского) корпуса под псевдонимом «Виктор Хугос» (июнь 1937 – март 1938 г.).
Награжден орденом Красного Знамени (1928), орденом Ленина (2.11.1937). «За исключительно добросовестную работу при выполнении особо ответственных заданий» награжден золотыми часами (10.10.1935).
Арестован в Москве 21 апреля 1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 14 марта 1939 г. по обвинению в «участии в контрреволюционной, диверсионной, террористической и шпионской организации» приговорен к расстрелу; приговор приведен в исполнение 8 мая 1939 г. Реабилитирован 25 июля 1956 г.
(обратно)134
Винаров Иван Цолов (Иван Цолович, Иван Гаврилович, «Ванко», «Март») (24.02.1896, г. Плевен, Болгария – 25.07.1969). Полковой комиссар (1936). Болгарин, из рабочих.
Участник Первой мировой войны. Член Болгарской социал-демократической рабочей партии («тесняков») с конца 1916 г. По заданию партии занимался изъятием оружия для её нужд со складов Союзной контрольной комиссии, активный сотрудник нелегального канала связи Варна – Севастополь, Одесса. Осенью 1921 г. арестован, а в декабре 1922 г. бежал в СССР.
Член РКП(б) с апреля 1923 г.
В составе группы РУ Штаба РККА занимался переброской оружия для БКП (апрель 1924 – октябрь 1925 г.), которая готовила вооруженное восстание и разворачивала партизанское движение.
После трехмесячного обучения в специальной военной школе в г. Тамбове находился в Болгарии и Австрии, помогал болгарским коммунистам, которые покидали страну из-за репрессий, обрушившихся после покушения в апреле 1925 г. на царя в храме «Света неделя» в Софии.
Окончил Коммунистический университет им. Свердлова, Курсы усовершенствования комсостава по разведке при РУ Штаба РККА (апрель 1929 – июнь 1930 г.).
Находится в Чехословакии, Германии и Австрии в качестве руководителя резидентуры «А» (конец 1930 – ноябрь1932 г.).
Из характеристики Центра о деятельности Винарова в этот период следовало, что «…в Чехословакии на многих военных заводах он организовал рабочие тройки, а на заводе Шкода и на военном комбинате в Брно, выпускавшем пулеметы, танки, самолеты, имел несколько таких троек».
Кроме спецработы выполнял и другие задания Центра. Так, из Бухареста он получал копии румынских шифртелеграмм государственного значения, которые оценивались как «весьма ценные». Им добыто и выслано в Центр несколько образцов авиационной аппаратуры Чехословакии и 17 незаполненных греческих паспортов; представлено большое количество ценных и весьма ценных информационных материалов по авиационной промышленности и средствам связи Чехословакии. Кроме того, в Праге была оборудована радиостанция для связи на случай войны.
Окончил особый факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1933–1936).
В связи с испанскими событиями командирован во Францию (декабрь 1936 г.) «…в качестве резидента по специальной работе против испанских мятежников». В командировке находится до февраля 1938 г.
За период с декабря 1936 по февраль 1938 г. ему удалось подобрать, подготовить и послать нужных людей в Испанское Марокко, Танжер, Португалию, Италию и Германию для организации диверсионных актов на транспортах, идущих во франкистскую Испанию. Кроме того, он добыл и выслал в Центр 45 паспортов разных стран и оборудовал в Париже радиостанцию для связи резидентуры с Москвой.
В июле 1938 г. был отчислен из Разведупра РККА и уволен из РККА. В июне 1940 г. приказ об увольнении был отменен, тогда же назначен преподавателем кафедры общей тактики Военной академии им. М. В. Фрунзе.
Участник Великой Отечественной войны. Занимался подготовкой болгарских политэмигрантов для партизанской войны в Болгарии (1941–1944), выполнял задание в Турции (1941), командир интернационального полка ОМСБОН, неоднократно выполнял задания в тылу врага.
Советник при партизанской армии в Югославии (с мая 1944 г.), в звании генерал-майора командовал 9-й пехотной дивизией болгарской армии (с 1945 по январь 1946 г.). Прикомандирован к Военному министерству Болгарии (с сентября 1946 г).
Находился на командных постах в строительных войсках. Помощник министра, министр путей сообщения и строительства, начальник Главного управления путей сообщения при Совете министров НРБ (1949–1964).
Председатель общества болгаро-советской дружбы.
Герой социалистического труда НРБ (1964).
(обратно)135
Бурлаков Леонид Яковлевич («Аркадий») (27.10. 1897, Бугульма Самарской губ. – 11.07.1957, Москва). Подполковник. Русский. Сын выходца из крестьян, служившего конторщиком на КВЖД. Окончил 2-классное училище, один курс Урало-Казахстанской промакадемии в Свердловске.
Основная профессия – слесарь. Работал во Владивостоке, Свеаборге и Петрограде, примыкал к большевикам. Вступает в красногвардейский отряд союза горняков (июнь 1918 г.), занимается национализацией золотых приисков. В последующем сочетает подпольную работу с работой по специальности. Скрывается от призыва в колчаковскую армию. Арестован во Владивостоке белыми (ноябрь 1919 г.) и приговорен к расстрелу, но бежал из-под ареста. С 31 января 1920 г., после поражения Колчака, назначается адъютантом политотдела Военного совета Приморья (с 31 января 1920 г.). В марте этого же года вступает в РКП(б).
Сотрудник Приморского областного отдела Госполитохраны Дальневосточной Республики (август 1920 г.).
Военный разведчик с 1922 г. Заместитель резидента, резидент Разведотдела штаба Народной революционной армии ДВР (в последующем 5-й армии). Во время эвакуации белых войск Дитерихса из Приморья по своей инициативе организует и перебрасывает на Русский остров отряд рабочих, которые задерживают эвакуацию белыми библиотеки Военной академии и таким образом спасают ценное имущество – до двухсот тысяч томов. За спасение библиотеки был награжден РВС 5-й армии серебряными часами.
Под руководством Салныня работает по переброске оружия в Китай для снабжения кантонской армии. В сентябре 1925 – апрель 1930 г. сидел в китайской тюрьме.
После освобождения из тюрьмы лечится в Москве (апрель 1930 – декабрь 1931 г.).
Помощник начальника разведки 57-й стрелковой дивизии (декабрь 1931 – февраль 1932 г.), РО штаба ОКДВА (февраль – ноябрь 1932 г.), РО Морских сил Дальнего Востока – Тихоокеанского флота (ноябрь 1932 – март 1936 г.); создавал разведпункты в Китае, Корее и Японии, базы на территории Дальнего Востока на случай войны. Начальник отделения Разведотдела Тихоокеанского флота (март – июль 1936 г.).
Из служебного документа: «…Специальную работу любит и является фанатом этого дела. В подборе кадров исключительно грамотен, умеет их не только подбирать, но и воспитывать. Особенно ценен своими знаниями в условиях работы на Дальнем Востоке. Предусмотрителен. Умело использует связи для нашей работы.
Тов. Бурлаков безупречно дисциплинирован и выдержан. Обладает сильной волей. К себе и подчиненным требователен, но в то же время демократичен.
Инициативен и решителен. Беззаветно предан пролетарской революции. Физически вынослив. Личным оружием владеет хорошо».
В распоряжении РУ РККА (июль 1936 – сентябрь 1938 г.), преподает в Центральной школе подготовки командиров штаба (ЦШПКШ) РККА.
20.09.1938 г. арестован, находился под следствием (сентябрь 1938 – декабрь 1940 г.). Особым отделом НКВД Тихоокеанского флота дело прекращено 4.12.1940 г. «за недостаточностью улик». Проживал у родных в Омске, где находилась его семья. Затем переехал в Москву и оформил пенсию.
В июле 1941 г. по мобилизации Леонид Яковлевич попадает в распоряжение НКВД. Занимался подготовкой зафронтовых разведчиков и партизан (июль 1941 – август 1944 г.). Несколько раз сам выполнял задания за линией фронта. В 1943 г. находился в партизанском отряде А. И. Воропаева, сформированном из сотрудников НКВД в 1942 г. для борьбы с «абверкомандой 103».
В запасе с сентября 1945. Работал на заводе.
Награжден орденом Красного Знамени (1931).
«Заслуженный работник НКВД СССР» (июнь 1942 г.).
Похоронен на Новодевичьем кладбище.
(обратно)136
Чусов Иван Григорьевич («Ракитин») (1896, с. Рамонь Воронежской обл. – 25.05.1959). Комбриг. Русский. Экстерном сдал экзамен на звание народного учителя. Окончил Рязанские кавалерийские курсы (1920), основной курс (1922) Военной академии РККА и комвузе Красной профессуры (1924). Русский, из служащих. Член РКП(б) с 1917 г.
Работал в конторе сахарного завода, учителем.
С началом Первой мировой войны призван в армию; служил в 5-м пулеметном полку. Чусов, как наиболее грамотный, производится в унтер-офицеры. Февральская революция застает его в школе прапорщиков; в октябре 1917 г. становится подпоручиком. В связи с распуском старой армии после октября 1917 г. Чусов возвратился в Рамонь, где жил некоторое время у родителей. Однако вскоре вступил в РККА.
Участник Гражданской войны. В 1920 г. как командир взвода участвовал в разгроме отрядов повстанцев Антонова. После ликвидации мятежа Чусов командует подразделением на Дону, на Северном Кавказе, участвует в форсировании Сиваша при штурме Перекопа.
За участие в подавлении мятежа Антонова Чусов был награжден орденом. Из приказа РВСР от 31 августа 1922 г. № 183: «Чусов Иван Григорьевич, начальник автопулеметного отряда, награждается орденом Красного Знамени за подавление банд Антонова на тамбовщине».
По окончании основного факультета академии – начальник оперативного отдела штаба, начальник штаба Бухарской группы войск Туркестанского фронта. Затем отзывается в распоряжение Генерального штаба; учится в вечернем двухгодичном комвузе Красной профессуры.
В разведывательных органах с 1924. Служил на должностях помощника начальника разведотдела и начальника разведотдела штаба Северного военного округа (СВО), находился в длительной служебной командировке по линии Разведывательного управления в Китае, Японии (секретарь ВАТ СССР) и Испании. По оперативной линии был помощником резидента. Во время гражданской войны в Испании был советником войск Каталонии.
По возвращении из Испании И. Г. Чусов был награжден орденом Ленина и вскоре репрессирован. Смертная казнь обошла Чусова, но вышел он из тюрьмы надломленным и преждевременно постаревшим.
Награжден орденами Красного Знамени (1922) и Ленина.
(обратно)137
Позднеев Дмитрий Матвеевич (1865, Орел – 1942) – востоковед. Русский, из семьи священника. Окончил историческое отделение Киевской духовной академии (1889), факультет восточных языков по китайско-монголо-маньчжурскому разряду Петербургского университета (1893). Во время учебы выделялся своими исключительными способностями. Все три его курсовые работы были отмечены золотыми медалями («Историко-географический очерк юго-восточной Монголии по Мэн-гу-ю-муцзи», «История восточного Туркестана в XVIII веке», «Исторический очерк уйгуров»). По окончании университета едет в годичную командировку в Западную Европу, где совершенствует знания в библиотеках Лондона, Парижа. Берлина (1893–1894). Приват-доцент Петербургского университета, лектор по истории Китая (1894–1898).
В 1898–1904 гг. находился в командировке в Китае. Во время восстания ихэтуаней (боксерского восстания) Позднеев с женой и годовалой дочерью находятся в осажденном посольском квартале в Пекине. Здесь ведет дневник, который потом обрабатывает и издает в Орле с приложением перевода императорских указов, печатавшихся в Пекине во время восстания.
С. Ю. Витте, у которого в Министерстве финансов работал Позднеев, обратил внимание на его редкие деловые качества и работоспособность и привлек молодого востоковеда к участию в развитии торгово-экономических связей России с Китаем.
15 марта 1903 г. Д. М. Позднеев от имени России подписал соглашение о новом дополнительном тарифе для русского морского ввоза. Витте назначил его управляющим отделением Русско-Китайского банка, созданного в конце 1895 г., и заведующим Пекинским отделением правления «Общества КВЖД». За плодотворную деятельность китайский император Гуансюй пожаловал ему орден Двойного Дракона 3-й степени.
За четыре годы службы в Министерстве финансов (пока не ушел со своего поста С. Ю. Витте) многократно ездил по Китаю, Маньчжурии и Монголии, изучал природные условия, экономику, обычаи народов. До 1903 г. им была опубликована серия статей по проблемам торговли (порты Маньчжурии, пошлины). В 1904 г. возвратился в Россию.
В 1904–1905 гг. – директор Восточного института во Владивостоке. На этом посту сменил своего старшего брата Алексея. С 1906 г. сотрудник отделения Российского телеграфного агентства; в это время изучает японский язык.
В 1910–1917 гг. – директор Практической восточной академии Императорского общества востоковедения (официального статуса высшего учебного заведения академия не имела), где преподавал японский язык. В это же время пишет свой капитальный труд в трех книгах – «Материалы по истории Северной Японии и её отношений к материку Азии и России».
В 1917–1937 гг. преподавал историю и экономику Японии и Китая в Ленинградском государственном университете, Ленинградском восточном институте и в Военной академии РККА им. М. В. Фрунзе (с 1923 г.) в Москве.
Сотрудничал с Разведывательным управлением Штаба РККА. В марте – сентябре 1926 г. находился в поездке по Маньчжурии с разведывательными целями.
Репрессирован. Реабилитирован посмертно.
(обратно)138
Лебедев Иван Васильевич («Лубе») (27.01.1891, Острожский уезд Воронежской губ. – ?). Полковник. Русский.
Участник Первой мировой войны; подпоручик 6-го Сибирского стрелкового полка. Член ВКП(б) с мая 1918.
В РККА с 1918, доброволец. С июля 1918 по январь 1920 сидел в качестве заложника у Колчака. Командир дивизии Народно-революционной армии Дальневосточной Республики, армейский губвоенкомом в г. Омске. Участвовал в боях с атаманом Семеновым.
В 1925 был командирован Разведупром Штаба РККА на работу в Китай.
После пекинского провала в 1927 – начальник агентурного пункта во Владивостоке.
Получает строгий выговор по партийной линии с формулировкой «за запутанность в денежной отчетности» (1928) и увольняется из IV управления.
После увольнения из разведорганов находился на руководящих должностях в промышленности. Последняя должность – директор Щелковского химического комбината.
В 1931 вновь призван в армию и назначен командиром 57-го стрелкового полка. Обращается к руководству IV управления с просьбой рассмотреть возможность вновь принять на службу (1933). Положительного ответа не получил.
Учился в Военной академии им. М. В. Фрунзе. В 1937 врид военного комиссара Академии Генштаба комбриг Жигур запросил Разведупр РККА отзыв на партработу и поведение слушателя академии Лебедева во время заграничной командировки. Жигура, в частности, интересовало, не было ли у Лебедева троцкистских связей. Жигур также утверждал, что, «…по имеющимся в партбюро материалам, Лебедев имел в то время подозрительные коммерческие сношения с японцами на почве продажи им металлического „лома“». В ответе, подписанном 9.09.1937 зам. начальника РУ РККА С. Г. Гендиным, повторяется причина объявления строгого выговора, а также подчеркивается, что «…Лебедев по своей работе был связан с [К. Ю.] Янелем (репрессирован 31.05.1937 г.) и [Р. В.] Лонгвой (репрессирован 21.05.1937 г.)».
(обратно)139
Сахновский Рафаил Натанович (пс.: Николай Семенович Нилов).
24.11.1898-г. Переяславль Полтавской губернии – 29.10.1937-Магаданская область.
Еврей. Из служащих. В РККА с 1918. Член компартии с 1919. Окончил городское начальное училище (1909), коммерческое училище (1917), артиллерийское отделение 1-х Московских пулеметных курсов (ноябрь 1918 – февраль 1919), Военную академию РККА (октябрь 1921 – август 1924).
В службе с мая 1917. Рядовой 92-го запасного пехотного полка. Член ротного комитета в г. Саратове (июль – сентябрь 1917). Член Совета солдатских и рабочих депутатов, Городского Совета в Саратове (сентябрь – ноябрь 1917).
Участник Гражданской войны. Воевал «против астраханских казаков 1917–1918 г., против немцев на Украине 1918 г., против англичан на Северном фронте 1918 г., против Петлюры на Украине 1919 г., против Деникина на Украине 1919–1920 г., против поляков на Украине 1920 г.». Секретарь штаба Красной Гвардии в Саратове (ноябрь 1917 – февраль 1918), рядовой, орудийный начальник 2-го Московского революционного полка (ферваль – июль 1918), рядовой Московского интернационального легиона, 2-го дивизиона особого назначения (июль – ноябрь 1918).
Помощник командира батареи 1-й Украинской армии, 44-й стрелковой дивизии (февраль 1919 – февраль 1920), командир батареи 131-го дивизиона, взвода 132-го дивизиона той же дивизии (февраль 1920 – октябрь 1921).
В РУ Штаба РККА: в распоряжении, «в командировке по особому заданию» (май 1924 – август 1926), военный советник в Китае в Южно-Китайской и Гуанчжоуской группах, воевал в Гуандуне, преподавал в школе Вампу. Некоторое время работал в аппрате главного политического советника М. М. Бородина. «Серьезный работник. В прошлом замечен в склоке против Галина [В. К. Блюхера]. Сейчас сильно выправился. Был советником 4-го корпуса. Находится в отпуску. Предполагается к использованию в качестве советника по провинции Гуаньси… В Кантоне более полутора лет» (начальник Южно-Китайской группы Н. В. Куйбышев, март 1926). Помощник начальника 4-го отдела (август – октябрь 1926), начальник штаба 43-й стрелковой дивизии (октябрь 1926 – ноябрь 1927), в распоряжении (ноябрь 1927 – январь 1928).
31.01.1928 уволен в долгосрочный отпуск «за невозможностью соответствующего использования с зачислением на учет по г. Москве». «Активный оппозиционер, вел фракционную работу» (12.04.1928). Сначала работал в Москве, затем был начальником инспекции при начальнике строительства Байкало-Амурской железнодорожной магистрали в г. Свободном. Неоднократно арестовывался, в последний раз в Тобольске. В 1932 исключен из партии.
Репрессирован в 1936. Реабилитирован 23.11.1956.
(обратно)140
Жигур Ян Матисович (пс.: Струмбис).
29.01.1895-усадьба Козары Венденского уезда Лифляндской губернии – 22.02.1938-г. Москва.
Латыш. Из крестьян. Комбриг (23.11.1935). В РККА с 1918. Член компартии с 1912. Окончил учительскую семинарию (1911–1913), землемерные курсы (май 1913 – май 1914), 2-ю Петергофскую школу прапорщиков (ноябрь 1915 – февраль 1916), основной курс Военной академии РККА (сентябрь 1920 – сентябрь 1923, с перерывами), оперативный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1933–1934). Владел немецким языком.
Помощник землемера Землеустроительной комиссии Могилевской губернии (май 1914 – май 1915).
В службе с 1915. Рядовой 172-го пехотного запасного батальона (май – ноябрь 1915). Участник 1-й мировой войны. Младший офицер 32-го Санкт-Петербургского стрелкового запасного батальона 196-го пехотного Инсарского полка 49-й пехотной дивизии (февраль 1916 – февраль 1917). Поручик.
Председатель комитета РСДРП(б) 49-й пехотной дивизии на Румынском фронте, член исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов (февраль – октябрь 1917), участник Октябрьской революции.
Участник Гражданской войны на Южном фронте (январь 1919 – март 1920). Комиссар 13-й стрелковой дивизии (январь – февраль 1919), командир 40-й стрелковой дивизии (апрель – июнь 1919), Ростовской караульной бригады (июнь 1919 – сентябрь 1920).
Учебу в Академии время от времени совмещал с работой по информации в РУ Штаба РККА, был помощником заведующего сектором 3-го (информационно-статистического) отдела (1921–1923).
В распоряжении РУ Штаба РККА (август 1923 – февраль 1925), был в заграничных командировках: в качестве эксперта участвовал в подготовке вооруженного восстания в Германии (1923) и Эстонии (1924). Считал, что восстание в Эстонии подготовлено плохо, однако партийное руководство страны к его мнению не прислушалось. «Военный и политический работник крупного масштаба. Обладает большой эрудицией и логическим умом. Дисциплинирован, прекрасный товарищ» (характеристика, октябрь 1924).
Помощник (февраль 1925 – январь 1926), заместитель (январь 1926 – август 1929) начальника 3-го отдела и одновременно начальник военно-политической части того же отдела РУ Штаба РККА. В августе – сентябре 1925 в командировке в Германии «по особым заданиям IV Управления». Военный советник в Китае под псевдонимом «Струмбис», начальник РО штаба Гуанчжоуской группы (1926–1927). В августе – сентябре 1927 был в Германии в учебной командировке (на маневрах рейхсвера и тактических занятиях).
Стажировался в качестве командира и военкома 96-го стрелкового полка им. АССР Немцев Поволжья (август 1929 – май 1930).
Заместитель начальника Военно-химического управления РККА, преподаватель Военной академии им. М. В. Фрунзе, в Академии ГШ РККА – помощник начальника кафедры тактики высших воинских соединений (май 1930 – октябрь 1937).
Награжден орденом Красного Знамени (20.02.1928).
Репрессирован 14.12.1937. Реабилитирован 07.07.1956.
Соч.: Австрия: Обзор вооруженных сил и политического и экономического состояния по данным к 1 августа 1921 г. / РУ Штаба РККА. М., 1921; Восточная Пруссия: Материалы стратегической разведки / РУ Штаба РККА. М., 1922; Литва: Обзор вооруженных сил, военно-статистическое обозрение и обзор политической и экономической жизни по данным к 1 января 1923 г. Материалы стратегической разведки / РО Штаба РККА; Сост.: Е. И. Рея, Я. М. Жигур, Ц. Я. Плоткин. М., 1923; Северо-Американские Соединенные Штаты: Экономическая и военная мощь / РУ Штаба РККА. М., 1925; Мировая экономика и политика / РУ Штаба РККА. М., 1926; Будущая война и задачи обороны СССР. М.; Л., 1928; Размах будущей империалистической войны. М., 1930; Подготовка вооруженного восстания: (Применительно к капиталистически развитым странам и организации восстания в невоенное время) // Сборник статей о военной работе компартий. Б.м., б.г. Л.103а-137; и др.
(обратно)141
Звонарев Константин Кириллович (настоящая фамилия Звайгзне Карл Кришьянович) (21.06.(03.07.),1892, местечко Швиттенское, ныне Баусского района, Латвия – 25.08.1938). Латыш, из крестьян. Полковник (1936). Окончил вечернее отделение Военной академии им. М. В. Фрунзе (1933). Член РКП(б).
С 1908 г. член Социал-демократии Латышского края. Член ВКП(б).
На военной службе с октября 1913 г., прошел подготовку в учебной команде 205-го пехотного Шемахинского полка.
Участник Первой мировой войны в составе 52-й пехотной дивизии. Старший унтер-офицер.
В РККА с 1918 г. В период Гражданской войны находился в рядах 16-й стрелковой дивизии Красной армии, был начальником редакционного отдела Политуправления 15-й армии Западного фронта (1918–1920).
С сентября 1920 г. в Региструпре Полевого штаба РВСР. Заведующий хроникой, начальник отделения прессы Информационного отдела, в оперативном (агентурном) отделе (сентябрь 1920 – январь 1921 г.).
Помощник военного атташе при полпредстве СССР в Литве (1921–1922), военный атташе при полпредстве СССР в Турции (1922–1924).
Помощник начальника Разведывательного управления Штаба РККА, начальник 2-го (агентурного отдела) Разведупра (1924–1926).
Апрель 1927 – апрель 1933 г. – в резерве РККА. Заместитель директора военного завода «Вишхимз» в г. Чердыни (1927), заведующий мобилизационным отделом Наркомата почт и телеграфов, Наркомата связи СССР, заместитель инспектора войск связи РККА по совместительству.
Преподаватель, начальник кафедры разведки Военной академии им. М. В. Фрунзе (апрель 1933 – март 1937 г.).
В марте – ноябре 1937 г. находился в распоряжении Разведупра РККА, временно исполнял должность начальника 8-го отдела Разведывательного управления.
Арестован органами НКВД 29 ноября 1937 г. Расстрелян 25 августа 1938 г. Реабилитирован 16 мая 1956 г.
Сочинения: Агентурная разведка. Т. I. Русская агентурная разведка всех видов до и во время войны 1914–1918 гг. Издание IV управления Штаба РККА. – М., 1929; Агентурная разведка. Т. II. Германская агентурная разведка до и во время войны 1914–1918 гг. Издание IV управления Штаба РККА. – М., 1931.
(обратно)142
Сюй Чунчжи – командующий Гуандунской армией в Гуанчжоу, в июле-августе 1925 г. – военный министр Центрального правительства. В сентябре 1925 г. его войска были разоружены, а сам он выслан из Гуанчжоу по обвинению в контрреволюционной деятельности.
(обратно)143
Бородин (Грузенберг) Федор (Фред) Михайлович (21.01.1908, г. Чикаго – 1941). Еврей, из служащих. Окончил Московскую артиллерийскую школу им. Л. Б. Красина (1930), основной (1935) и специальный (1938) факультеты Военной академии им. М. В. Фрунзе. Капитан (1938). Владел английским и немецким языками.
Вместе со своими родителями и младшим братом находился в Китае (1923–1926), где его отец М. М. Бородин, был главным политическим советником ЦИК Гоминьдана и кантонского (затем уханьского) правительства (1923–1927).
В РККА с 1926 г. Красноармеец 1-го автомотополка (август – октябрь 1926 г.), командир взвода 4-го артполка в г. Бобруйске и артподразделений Московской пролетарской стрелковой дивизии (апрель 1930 – февраль 1932 г.).
В распоряжении IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА. Секретарь военного атташе при полпредстве СССР в Германии (февраль 1932 – апрель 1935 г.), (декабрь 1935 – июль 1936 г.).
С сентября 1938 г. редактор Военного издательства НКО СССР.
Погиб в начале Великой Отечественной войны.
(обратно)144
Ефремов Михаил Григорьевич (27.02(11.03).1897, г. Таруса ныне Калужской обл. – 19.04.1942, в районе Вязьмы) – советский военачальник. Генерал-лейтенант (1940). Герой Российской Федерации (31.12.1996, посмертно). Учился на Пречистенский вечерних рабочих курсах. Окончил школу прапорщиков на Кавказе (1917), Курсы усовершенствования высшего начсостава (1928), Курсы партполитподготовки командиров-единоначальников при Военно-политической академии (1930) и Военную академию им. М. В. Фрунзе (1933).
Работал гравером-инструментальщиком на заводе в Москве.
Участник Первой мировой войны. Призван в армию в 1915 г.
Участник Гражданской войны. Командовал ротой, батальоном, полком, бригадой, дивизией. Участвовал в боях за освобождение Баку, возглавлял группу бронепоездов (1920).
После Гражданской войны командовал дивизией, корпусом.
В 1925–1927 гг. – член южнокитайской группы военных советников, старший советник при начальнике Главного штаба НРА генерале Ли Цзишэне.
С мая 1937 г. командовал последовательно войсками Приволжского, Забайкальского, Орловского, Северо-Кавказского и Закавказского военных округов. С января 1941 г. назначен первым заместителем генерал-инспектора пехоты Красной армии.
В начале Великой Отечественной войны генерал-лейтенант М. Г. Ефремов непродолжительное время командовал 21-й армией, Центральным фронтом, был заместителем командующего Брянским фронтом. 19 октября 1941 г. вступил в командование 33-й армией, действовавшей в районе Наро-Фоминска. При прорыве из окружения с частью сил 33-й армии 19 апреля 1942 г. был тяжело ранен, застрелился, не желая сдаваться в плен.
Указом Президента РФ генерал-лейтенант М. Г. Ефремов посмертно удостоен звания Героя Российской Федерации.
Награжден орденом Ленина, 2 орденами Красного Знамени, орден Трудового Красного Знамени, 2 орденами Красного Знамени Азербайджанской ССР, а также Почетным революционным оружием.
(обратно)145
Семенов Николай Александрович (30.12.1893, Саратов – 25.08.1938). Русский. Окончил Александровское военное училище (1914), Военную академию РККА (1923). Комбриг (1935). Владел немецким, французским и польским языками. Член РКП(б) с 1919 г.
Участник Первой мировой войны. Командир батальона; штабс-капитан.
В РККА с 1918 г. Инструктор, командир сводной роты Саратовской пехотной дивизии, Первых саратовских командных курсов (август 1918 – декабрь 1919 г.). Заведующий Саратовскими окружными военно-хозяйственными курсами (декабрь 1919 – октябрь 1920 г.).
Оперативный адъютант штаба, начальник штаба «группы т. Соколенко», 79-й бригады (май – сентябрь 1921 г.).
Командир роты 9-го Кавказского стрелкового полка (август 1923 – апрель 1924 г.). Помощник начальника 1-го отдела Оперативного управления Штаба РККА (апрель 1924 – декабрь 1925 г.).
Начальник 1-го отдела Разведывательного управления Штаба РККА (декабрь 1925 – июнь 1926 г.). Преподаватель школы Вампу, начальник Информационно-разведывательного отдела штаба южнокитайской группы военных советников (июнь 1926–1927 г.).
Командир 33-го стрелкового полка (декабрь 1927 – октябрь 1928 г.). Начальник 1-го отдела, помощик, заместитель начальника штаба Ленинградского ВО (октябрь 1928 – ноябрь 1932 г.).
Военный атташе при полпредствах СССР в Литве (ноябрь 1932 – октябрь 1933 г.), Польше (октябрь 1933 – октябрь 1936 г.) и Франции (декабрь 1936 – декабрь 1937).
Арестован 8 декабря 1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 25 августа1938 г. по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре к высшей мере наказания. Расстрелян 25 августа 1938 г. Реабилитирован 6 июля 1957 г.
(обратно)146
Чжоу Эньлай (псевдоним – Москвин, Су Гуан, Чэнь Гуан, Шао Шань) (5.03.1898, г. Хуайан провинции Цзянсу – 8.01.1976, Пекин) – политический деятель Китая, первый премьер Госсовета КНР с момента её образования в 1949 г. до своей смерти, видный дипломат.
Член компартии Китая с 1922 г. В 1920–1924 гг. в эмиграции в Западной Европе. В 1924–1926 гг. – член Постоянного комитета, заведующий Военным отделом Гуандунского комитета КПК, политкомиссар Военной школы Хуанпу. В 1925–1926 гг. – глава гражданской администрации района Восточной реки провинции Гуандун.
Член, председатель Военной комиссии ЦИК (ЦК) КПК (1926–1927). Один из руководителей Третьего восстания рабочих Шанхая (март 1927 г.).
Член ЦК КПК (с 1927 г.), кандидат (1927–1928), член Политбюро ЦК КПК (с 1928 г.).
Делегат VI конгресса Коминтерна (1928). Секретарь Военной комиссии ЦК КПК (1929–1930). Кандидат в члены (1928–1931), член ИККИ (1931–1943).
Член Президиума ЦИК (ЦК) КПК (1931–1937). Секретарь Бюро ЦК КПК советских районов (1932–1933), политкомиссар 1-го фронта, генеральный политкомиссар Красной армии Китая, заместитель председателя Реввоенсовета Китайской Советской Республики (1932–1937). Глава делегации КПК на переговорах с Гоминьданом, член Северного бюро КПК (1937).
В 1939–1940 гг. находился на лечении в СССР.
Глава представительства КПК в Чунцине и Ухане, заместитель секретаря Чанцзянского и секретарь Южного бюро ЦК КПК (1940–1945).
Премьер Государственного административного совета КНР (1949–1954). Премьр Государственного совета КНР (с 1954 г). Заместитель председателя ЦК КПК (1956–1966, с 1973 г.), член Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК (с 1956 г.).
(обратно)147
Танака Гиити (6.03.1863, Хаги – 29.09.1929, Токио) – японский государственный и военный деятель. Полный ненерал (1921). Барон (1920).
В 1897–1902 гг. – проходил стажировку в частях армии Российской империи, по возвращении из которой был назначен начальником русской секции в Генштабе Японии. В русско-японскую войну 1904–1905 гг. – в штабе Маньчжурской армии. В годы Первой мировой войны генерал Танака был на некоторое время прикомандирован к японской военной миссии в России. Один из главных организаторов японской военной интервенции на советском Дальнем Востоке. Военный министр (1918–1921 и 1923–1924); премьер-министр, министр иностранных дел и министр по делам колоний (1927–1925). Лидер партии Сэйюкай (с 1925 г.). При нем прошли две волны массовых арестов коммунистов – в марте 1928 г. и в апреле 1929 г.
(обратно)148
Самойлов Владимир Константинович (7.09.1866–1.02.1916 ст. ст). Генерального штаба генерал-майор (1909). Образование получил в Петровском Полтавском кадетском корпусе. В службу вступил 1.10.1884 г. Окончил Николаевское инженерное училище (1887), Николаевскую академию Генштаба (1893; по 1-му разряду).
По окончании инженерного училища выпущен подпоручиком (7.08.1887) в 4-й понтонный батальон. Позже служил в Закаспийской саперной роте командиром роты, помощником старшего адъютанта Приамурского военного округа, обер-офицером для поручений при командующем войсками Амурской области, штаб-офицером для особых поручений при командующем войсками Приамурского военного округа, штаб-офицером для особых поручений при главном начальнике Квантунской области, исполняющим должность начальника штаба 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады. Участник военных действий в Китае 1900–1901 гг.
Военный агент в Японии (28.08.1902–27.01.1904). За небольшой срок, отпущенный ему до начала войны (чуть менее полутора лет), Самойлову так и не удалось завести негласную агентуру из числа иностранцев. Вместе с тем В. К. Самойлов, блестящий аналитик, установил широкий круг знакомств как среди японцев, так и иностранных военных агентов. Сведения, полученные им на доверительной основе от знакомых, а также собранные путем наблюдения и осведомления и почерпнутые из местной прессы, создавали основу для последующих обобщений и выводов. Он своевременно докладывал из Токио о подготовке страны Восходящего солнца к войне с Россией.
После отзыва из Японии находился в распоряжении начальника Генерального штаба – в качестве военного эксперта при графе С. Ю. Витте (председателе Совета министров в 1905–1906 гг.), участвовал в подготовке и заключении Портстмутского мирного договора с Японией. Весьма сдержанный на «добрые слова» Витте в мемуарах писал о Самойлове как «человеке весьма умном, культурном и знающем».
Военный агент в Японии (10.01.1906–1916). Сбору разведывательных сведений Самойлов продолжал осуществлять сформировавшимся ранее методом. Работа по заведению негласной агентуры ограничивалась отпускаемыми на эти цели средствами. В своей деятельности Самойлов пытался найти ответ на вопрос: готовится ли Япония к новой войне, и если да, то против кого направлены эти приготовления. Им были сделаны выводы, что Япония не намерена сокращать издержки на военные расходы, и, в принципе, «…новая война с нами за окончательное преобладание на Дальнем Востоке не представляется совершенно невозможной».
Д. И. Абрикосов, дипломат, служивший с Самойловым в посольстве в Токио в канун Первой мировой войны, отмечает своеобразие личности полковника, хорошее знание им японского языка и местных обычаев. Последнему, по словам Абрикосова, во многом способствовала связь холостяка Самойлова с японской подругой.
Во время Первой мировой войны на связи и руководстве военного агента находился всего один негласный агент.
Умер на борту парохода в пути из Кобе в Шанхай.
Награды: ордена св. Станислава III ст. (1896); cв. Анны III ст. (1898); cв. Станислава II ст. (1899); cв. Владимира IV ст. с мечами и бантом (1900); cв. Анны II ст. с мечами (1901); Золотое оружие с надписью «За храбрость» (высочайшее повеление 20.04.1902); св. Владимира III ст. (1904); св. Станислава I ст. (25.03.1912).
(обратно)149
Однажды утром в Ханькоу, где находился главный политический советник Бородин, ему доложили, что в приемной его дожидается какой-то мандарин, который называет себя посланным от маршала Чжан Цзунчана. Бородин принял неожиданного гостя, который вручил ему письмо и добавил, что имеет передать от маршала также и устное поручение.
«Многоуважаемый высший советник, – говорилось в послании. – В то время, когда ваша супруга проезжала Нанкин, в этом районе происходило усиленное передвижение войск. Я был обеспокоен тем, чтобы она не пострадала от какой-либо несчастной случайности, и поэтому пригласил ее сойти на берег. Так как и на берегу, в Нанкине, безопасность вашей супруги не могла быть обеспечена, я просил ее проехать в Цинаньфу.
Не беспокойтесь за судьбу вашей супруги – она рассматривается нами, как почетная гостья». Устное поручение Чжан Цзунчана, носившее скрытую угрозу, было следующего содержания: «Продолжение военных действий между Югом и Севером может повлечь за собой международные осложнения такого порядка, что создастся угроза, в частности для Китая и Советской России. Тогда может угрожать опасность и вашей супруге. Если бы г-н Бородин мог употребить свое влияние, чтобы добиться заключения перемирия между Югом и Севером, то тем самым была бы оказана большая услуга делу всеобщего мира, в частности, от этого выиграли бы интересы Китая, Советской России и была бы обеспечена безопасность вашей супруге».
«Маршал ставит меня в очень неловкое положение, – ответил Бородин. – Если бы я в данный момент высказался за мир между Югом и Севером, то я навлек бы на себя справедливые обвинения в том, что я желаю спасти свою жену. Если, наоборот, я буду противиться всяким предложениям о мире, то мои действия могут быть истолкованы как личная обида за арест моей жены. Если маршал думает, что, задержав мою жену, он принудит меня занять определенную позицию в вопросах войны и мира между Югом и Севером, то, к сожалению, я должен разочаровать его. Что же касается безопасности Бородиной, – сказал в заключение советник, – то ее судьба находится в руках китайского народа, который, я уверен, сумеет ее защитить». Усов В. Н. Советская разведка в Китае. 20-е годы XX века. – М., 2002. – С. 253–254.
(обратно)150
Бай Чунси (Бай Цзяньшэн) (1893–1966) – китайский военный и политический деятель. Один из руководителей гуансийской милитаристской клики. Член Гоминьдана с 1924 г.
В период Северного похода начальник штаба 7-го корпуса НРА, заместитель начальника штаба НРА (1926–1927), начальник Усун-Шанхайского гарнизона, член Военного совета нанкинского правительства (1927). Заместитель командующего 4-й армией НРА, командир 13-го, затем 15-го корпусов НРА (1928–1932).
Член ЦИК Гоминьдана (с 1931 г.). Председатель правительства провинции Чжэцзян (1936). Заместитель начальника Генерального штаба НРА (1937–1938). В дальнейшем на военных и государственных постах.
После падения гоминьдановского режима бежал на Тайвань (1949).
(обратно)151
Бухарин Николай Иванович (партийный псевдоним – Николай, литературный псевдоним – Н. Б-х-н, К. Твардовский, Nota Bene) (27.09(09.10).1888, Москва – 15.03.1938, Коммунарка Москвской обл.) – советский политический, государственный и партийный деятель, академик АН СССР (1928). Русский. Родился в семье школьного учителя. Окончил гимназию. В 1907–1911 гг. учился на экономическом отделении юридического факультета Московского университета в Московском университете (был исключен в связи с арестом).
Член РСДРП (с 1906), большевик. Член Московского комитета РСДРП (1908–1910). В июне 1911 г. арестован и сослан на три года в Онегу (Архангельская губ.), в том же году бежал из ссылки и нелегально выехал в Ганновер, потом в Австро-Венгрию. В эмиграции продолжал заниматься самообразованием, изучая сочинения как основателей марксизма и социалистов-утопистов, так и своих современников.
В Первую мировую войну поддерживает лозунг В. И. Ленина о превращении «империалистической войны в войну гражданскую».
После Февральской революции 1917 г. возвращается в Россию. Редактор газеты «Социал-демократ» и журнала «Спартак», член Московского областного бюро РСДРП(б) и исполкома Московского совета рабочих и солдатских депутатов. Избран членом ЦК РСДРП(б) (лето 1917 г.).
Принимает участие в Октябрьской революции 1917 г. Лидер группы «леых коммунистов», выступающих против заключения мира с Германией, за революционную борьбу как средство приближения мировой революции (конец 1917 – начало 1918.).
Один из авторов программы партии, принятой VIII съездом РКП(б), и её популярного изложения – работы «Азбука коммунизма».
Один из организаторов и член Президиума Социалистической (с 1924 г. – Коммунистической) академии. Кандидат в члены (с 1919 г.), член (с 1924 г.) Политбюро, член ВЦИК и ЦИК СССР.
В 1919 г. – член Президиума и секретарь ИККИ (с 1919 г.), член Политсекретариата ИККИ и член советской делегации в ИККИ (с 1926 г.).
Ответственный редактор газеты «Правда» (декабрь 1917 – апрель 1929 г.). Утвержает, что победу социализма в СССР должны обеспечить рыночное соревнование, гражданский мир в «двухклассовом обществе» рабочих и крестьян (при сохранении диктатуры пролтариата). Выдвигает лозунг: «Всму крестьянству, всем его слоям нужно сказать: обогащайтесь» (1925). В декабре этого же года отказывается от него. Поддерживает Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева и И. В. Сталина против Л. Д. Троцкого в борьбе за власть после смерти В. И. Ленина, В. И. Сталина – против «новой оппозиции» Зиновьева и Каменева (1926–1927).
Совместно с А. И. Рыковым и М. П. Томским составляет «правую оппозицию» в Политбюро курсу на отказ от НЭПа, который проводит Сталин (1928–1929). Выступает против «военно-феодальной эксплуатации крестьянства» и «создания полицейского государства».
Снят с занимаемых должностей (1929), признает взгляды «правой оппозиции» ошибочными. Несмотря на это «раскаяние», выведен из состава Политбюро ЦК РКП(б), а в следующем году исключен из партии (1930).
В 1929–1932 гг. – заведующий сектором, член Президиума ВСНХ. С 1932 г. – член коллегии и заведующий сектором производственно-технической пропаганды Наркомата тяжелой промышленности.
На XVII съезде РКП(б) (1934) призывает к сплочению «вокруг т. Сталина как персонального воплощения ума и воли партии», после чего избран кандидатом в члены ЦК и назначен главным редактором «Известий».
Член комиссии по разработке новой конституции, предлагает ввести альтернативные выборы в Верховный Совет СССР с участием кандидатов от союза беспартийных. В 1936 г. вновь снят со всех должностей.
На заседании Пленума ЦК РКП(б) (февраль – март 1937 г.) принято решение исключить его из партии и дать санкцию на арест. На судебном процессе по «антисоветскому правотроцкистскому блоку» (март 1938 г.) отверг свою причастность к конкретным преступлениям (шпионаж, диверсии, убийства, намерение убить В. И. Ленина в 1918 г.), но признал «общую политическую ответственность за них».
Приговорен к расстрелу (13.03.1938). Реабилитирован посмертно и восстановлен в партии (1988).
В. И. Ленин в «Письме к съезду» (в так называемом завещании Ленина) дает Н. И. Бухарину достаточно неоднозначную оценку: «Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики».
Можно ли политик быть ценнейшим и крупнейшим марксистским теоретиком, не будучи марксистом? В ленинской оценке (если именно В. И. Ленин был ее автором) содержится и упрек самой партии, которая немарксиста и недиалектика принимает в качестве любимца и теоретика.
(обратно)152
Панюков Владимир Николаевич (пс.: Коми).
12.07.1896-с. Нёбдино Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии – 15.03.1938-Коммунарка Московской области.
Коми. Из крестьян. Комбриг (17.01.1936). В РККА с 1918. Член компартии с 1918. Окончил сельскую школу (1906), гимназию в г. Усть-Сысольске (1914), 1 курс Варшавского Нижегородского политехнического института (1914–1915), 3-ю Петергофскую школу прапорщиков (1915), курсы востоковедения в Ташкенте, Курсы усовершенствования высшего комсостава при Военной академии РККА (октябрь 1924 – февраль 1925).
В службе с мая 1915. Участник 1-й мировой войны. Воевал на Юго-Западном фронте в составе 305-го Лаишевского пехотного полка, командир взвода, роты, батальона. Поручик. Член полкового комитета (1917), демобилизован в конце года. Начальник Усть-Сысольской уездной милиции (1918).
Участник Гражданской войны (декабрь 1919 – март 1921). Воевал на Южном фронте против войск генерала А. И. Деникина, Польском фронте, участвовал в ликвидации восстания в Сибири. Командир Никольского запасного батальона (сентябрь 1918 – май 1919), 1-го стрелкового запасного полка (май – декабрь 1919), 3-й, 139-й бригады 47-й дивизии (декабрь 1919 – август 1920), начальник запасных войск Харьковского ВО (август – ноябрь 1920), командир 1-й Украинской запасной бригады, 21-й дивизии внутренней службы, 139-й бригады 47-й стрелковой дивизии (ноябрь 1920 – сентябрь 1921), начальник штаба частей особого назначения Туркестанского фронта, Ленинградского ВО (сентябрь 1921 – апрель 1924), помощник командира 56-й стрелковой Московской дивизии, в распоряжении начальника штаба Украинского ВО (апрель – октябрь 1924). Начальник Организационно-мобилизационного отдела штаба Украинского ВО (февраль – май 1925).
В резерве РККА «с выполнением особых заданий РВС СССР». Военный советник в Китае (май 1925 – август 1926), работал в Южно-Китайской и Гуанчжоуской группах под псевдонимом «Коми», переводчик, преподаватель в школе Вампу, участвовал в качестве советника в боевых операциях в Гуандуне, к началу Северного похода был назначен В. К. Блюхером советником при командире 26-го корпуса генерале Бай Чун-си. «Советник IV корпуса. Хороший добросовестный работник. Вспыльчив, что мешает установлению соответствующих взаимоотношений с китайцами» (начальник Южно-Китайской группы Н. В. Куйбышев, март 1926). В. К. Блюхер представил Панюкова к награждению орденом Красного Знамени (1927) «за умелое и смелое руководство операциями в Чже-Цзяне и Цзян-су и личное участие в боях под Шанахем».
Помощник командира 6-й Орловской стрелковой дивизии, в распоряжении ГУ РККА, помощник командира 34-й стрелковой дивизии, в резерве РККА, работал в военизированной охране (октябрь 1926 – февраль 1932.)
В РУ Штаба РККА – РУ РККА (февраль 1932 – август 1937), военный советник 3-го отдела Главного штаба Монгольской народной армии (1932–1934). Награжден орденом МНР «Полярная Звезда» (1933). Помощник начальника (июль 1934 – июль 1935), начальник (июль 1935 – февраль 1936) 6-го (внешних сношений) отдела. «К своей работе относится добросовестно, работая по заданиям с полным напряжением в любое время суток, как это вызывается специфическими особенностями работы отдела внешних сношений. Во взаимоотношениях с иностранцами выдержан, тактичен. С работой по Монголии вполне справляется. Дисциплинирован… Достоин продвижения по службе» (А. И. Геккер, 1935).
Начальник 9-го (монголо-синьцзянского) отдела (февраль 1936 – май 1937). С 21.05.1937 в распоряжении Управления по начсоставу РККА.
Награжден орденом Красного Знамени (1923).
Репрессирован 13.08.1937. Реабилитирован 11.04.1956.
(обратно)153
Чжан Факуй (1896–1980) – военачальник гоминьдановкой армии. Командующий 2-м фронтом НРА (1927–1928). В 1928–1929 в отставке. Командир 4-й дивизии 4-го корпуса НРА, затем командующий 3-й армией вооруженных сил провинции Гуанси, член правительства провинции Гуанси (1929–1931). В сентябре 1930 – апреле 1931 г. вновь в отставке.
В 1931 член Военного совета национального правительства в Кантоне. В 1931–1935 г. в отставке. В 1936–1937 командующий войсками на стыке провинций Фуцзянь, Чжэцзянь, Аньхой и Цзянси. В дальнейшем на военных постах.
(обратно)154
Цюй Цюбо (И Тянь, Страхов, Стронг, Цюй Вито, Цюй Вэйто) (1899–1935).
Член ЦИК (ЦК) КПК (с 1925 г.). В руководстве КПК с 1927 г. Генеральный секретарь ЦК КПК с августа 1927 до июня 1928 г., член Политбюро ЦК КПК (1927–1930).
Член Президиума и Политсекретариата ИККИ, глава делегации КПК в ИККИ (1928–1930). Член ЦИК Китайской Советской Республики (1931–1934). Нарком просвещения Китайской Советской Республики (1931–1935). Казнен гоминьдановцами.
(обратно)155
Чжан Тайлэй (1899–1927) – деятель КПК. Кандидат в члены (1925–1927), член ЦК КПК, кандидат в члены Политбюро, секретарь Южного бюро ЦК КПК, секретарь Комитета КПК провинции Гуандун (1927). Погиб во время Кантонского восстания.
(обратно)156
Ли Лисань (Бо Шань, Лапин, Ли Мин) (1899, Лилин, провинция Хунань – 22.06.1967) – китайский партийный и госудаоственный деятель. Родился в семье учителя.
В 1919–1921 гг. учился и работал во Франции, где вступил в коммунистическую партию. В 1921 г. из Франции был выслан.
Возвратившись в Китай, вступил в созданную КПК. В 1922–1925 гг. на партийной работе в Аньюане и Шанхае. Секретарь Уханьского комитета КПК (1923). Секретарь профсоюзной комиссии Шанхайского комитета КПК, председатель Шанхайской федерации профсоюзов (1924–1925). Член делегации КПК в Коминтерне (1925–1926). Член Исполкома Всекитайской федерации профсоюзов (1926–1927). Секретарь комитета КПК провинции Гуандун (1927–1928).
Член ЦК КПК (с 1927 г.). Член временного Политбюро ЦК КПК (1927–1928). Член Политбюро ЦК КПК (ноябрь 1928 – январь 1931 г.).
В 1930–1945 гг. жил и работал в СССР. Член делегации КПК в ИККИ (1932–1935).
В 1938 г. незаконно репрессированн в СССР; по 1940 г. находится в заключении. Реабилитирован.
С 1945 г. член Северо-восточного бюро ЦК КПК. В 1948–1953 гг. первый заместитель председателя Всекитайской федерации профсоюзов. В 1949–1954 гг. министр труда КНР. Во время Культурной революции стал объектом травли хунвэйбинов. Покончил жизнь самоубийством.
(обратно)157
Нейман Гейнц (нем. Neumann Heinz; 6 июля 1902, Берлин – 26 ноября 1937) – деятель германского и мирового коммунистического движения, журналист. Лидер ультралевого крыла Коммунистической партии Германии. В 1922–1924 редактор, с 1929 главный редактор партийного органа КПГ «Роте Фане». В 1924–1928 представитель КПГ при Коминтерне. В 1927 году советник при Коммунистической партии Китая, участвовал в восстании в Кантоне. С 1929 года член ЦК, в 1931–1932 годах кандидат в члены Президиума Исполкома Коминтерна (в 1932 году исключён за фракционную деятельность). Депутат рейхстага в 1930–1932. В 1932–1934 годах инструктор Коминтерна в Испании. В декабре 1934 годах арестован в Швейцарии, в мае 1935 года выдворен из страны. С 1935 года проживал в СССР.
(обратно)158
Куманин Михаил Федорович род.30.10/11.11 1895 ум. 22.07.1965 в Москве. русский, член РСДРП (б) с 1917 г. В РККА с 1918, в ВМФ с 1934. окончил Константиновское артиллерийское училище (ускоренный выпуск 08.1913–07.1914), особый курс при восточном факультете ВА им. Фрунзе (02–05.1926), КУВНАС (1929), КУВНС при ВМА им. Ворошилова (11.1940–04.1941). Участник 1-й мировой воны, младший офицер артбригады на Западном фронте. Подпоручик. Командир 1-й Тульской революционной батареи (01–02.1918). Участник гражданской войны. Инструктор артиллерии в Тульской губ., командир артдивизиона, бригады Московского ВО (02–04.1918) командир ардтдивизиона, бригады (04.1918–08.1919), командир и военком артдивизиона (08.1919–11.1920), командир 143-й стрелковой бригады Западного фронта (11.1920–03.1923). Командир 144-го (03.1923–02.1924), 50-го (02–07.1924) сп, пом командира и врид командира 17-й сд (07–11.1924), командир 18-го сп и врид командира 55-й сд (11.1924–02.1926) Московского ВО. Старший военный советник школы на о. Вампу в Китае (06.1926–05.1928). Военный руководитель коммунистического университета трудящихся Востока им. Сталина в Москве (05.1928–10.1932). Помощник командира 74-й сд Северо-Кавказкого ВО (10.1932–02.1934). Комендант УР и начальник строительства «Советская гавань» ТОФ (02.1934–05.1938). Репрессирован. В мае 1938 арестован; уволен пр. НКВМФ № 0488 от 09.05.1938 г. по ст. 44 «в». освобождён 07.1939 г. Пр. НКВМФ № 02431 от 19.09.1939 г. восстановлен в кадрах, назначен в распоряжение УКНС РК ВМФ (с 01.07.1939). Начальник штаба Северо-Западного УР (10.1939–03.1940), начальник штаба Одесской ВМБ (03–11.1940). Генерал-майор береговой службы (4.06.1940). Командир Батумской ВМБ ЧФ (05–07.1941). Участник Великой Отечественной войны. Командир Потийской ВМБ ЧФ (07.1941–09.1943). Генерал-лейтенант береговой службы (18.04.1943). Зам командующего ЧФ (04.1943–02.1944). начальник тыла ЧФ (09.1943–05.1947). Зам начальника тыла ВМС (05.1947–05.1953), переаттестован – генерал-лейтенант (05.05.1952), зам начальника тыла МО СССР (05.1953–06.1957). В распоряжении начальника тыла МО СССР (06–08.1957), в составе научно-исследовательской группы № 1 при ГШ ВМФ (08.1957–06.1960). С июня 1960 – в отставке.
Награжден орденом Ленина (1945), 4-мя орденами Красного знамени (1928, 1943, 1944, 1948), 2-мя орденами Отечественной войны 1-й ст. (1944, 1945), орденом Красной звезды (1936), именным оружием (1955). Похоронен на Новодевичьем кладбищ.
(обратно)159
Зенек Иосиф Яковлевич (Бачич) (1894, г. Львов – 21.11.1937, Ленинград). Хорват. Полковник (1935). Окончил Военную академию РККА (1925). Член РКП(б) с 1918 г.
Участник Первой мировой и Гражданской войн. В РККА с 1918 г.
В распоряжении Разведупра Штаба РККА, военный советник в Южнокитайской группе в Гуанчжоу (1925–1927). Преподавал в школу Вампу. Участвовал в боевых действиях в Гуандуне и Северном походе в качестве военного советника при 2-м корпусе генерала Тань Янькая.
Сотрудник 2-го управления Штаба РККА (1927–1929).
Помощник военного атташе при полпредстве СССР в Германии (1929–1932).
В 1932–1937 г. – на командных должностях в войсках; начальник Лениградской танкотехнической школы; в распоряжении командного управления РККА.
Награжден орденом Красного Знамени.
Арестован 25 июля 1937 г. Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР 15 ноября 1937 г. приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян 21 ноября 1937 г. Реабилитирован 28 ноября 1956 г.
(обратно)160
Ли Цзунжэнь (13.08.1892, Гуйлинь, провинция Гуанси – 30.01.1969, Пекин) – китайский политический, государственный и военный деятель. Генерал. Сын учителя. Военное образование получил в г. Гуйлинь. В молодости вступил в Гоминьдан. Военный губернатор провинции Гуанси, командир 1-го корпуса Гуансийской армии (1924–1927). Командир 7-го корпуса НРА, член Особого комитета Гоминьдана, член Постоянного комитета Военного совета (1926–1927). Член Военного совета уханьского правительства (1927). Командующий 4-й армейской группой НРА (1928–1929). Главнокомандующий вооруженными силами провинции Гуанси (1929–1930). Командующий 4-й армейской группой НРА (1932–1937).
В 1937–1938 гг. командовал 5-м фронтом в Хайпее. В 1938 г. заместитель командующего, в 1941 г. вновь командующий 5-м фронтом. В 1938–1940 гг. председатель гоминьдановского правительства. 1945–1948 гг. главком гоминьдановскими войсками Северного Китая со штабом в Бэйпине (Пекин).
28.04.1948 г. по предложению Чан Кайши Национальная ассамблея избрала Ли Цзунжэня вице-президентом.
21.01.1949 г. Чан Кайши сложил с себя обязанности президента и передал пост Ли Цзунжэню. Пытался рядом политических манёвров добиться соглашения с коммунистами, но в октябре 1949 г. китайские коммунисты установили полный контроль над территорией Китая. После переезда гоминьдановского правительства на Тайвань Ли Цзунжэнь уехал в Нью-Йорк (США), где лег в клинику для лечения хронического заболевания двенадцатиперстной кишки.
В январе 1952 г. Ли Цзунжэнь возглавил Контрольный юань, а в марте 1954 г. вновь утвержден Национальной ассамблеей вице-президентом.
В 1960-х гг. Ли Цзунжэнь стал открыто выступать за соглашение с коммунистическим Китаем. В июле 1965 г. выехал в КНР, где пользовался покровительством со стороны руководства КПК; выступал с антисоветскими заявлениями. Умер в клинике.
(обратно)161
Ли Цзишэнь (1885–1959) – гоминьдановский военачальник. В 1923–1924 г. – командир дивизии Гуандунской армии.
В 1926–1923 гг. – член ЦИК. В 1926–1933 гг. – кандидат в члены Постоянного комитета ЦИК Гоминьдана.
Командир 4-го корпуса НРА, начальник штаба НРА, начальник военного департамента правительства провинции Гуандун (1924–1926).
Председатель правительства провинции Гуандун, командующий 8-й армией НРА (1927–1929). В декабре 1927 г. был одним из организаторов подавления «Кантонской коммуны».
Член национального правительства, член Постоянного комитета Военного совета (1928).
В 1929–1931 гг. находился под домашним арестом.
Командующий войсками НРА на стыке провинций Хубэй, Хэнань и Аньхой (1932–1933).
Председатель народно-революционного правительства в провинции Фуцзянь (ноябрь 1933 – январь 1934 г.). Один из организаторов и руководителей Национально-революционной лиги Китая в Гонконге (1934–1938).
Основатель Революционного комитета Гоминьдана – античанкайшистской политической организации, установившей союз с КПК (1948).
После провозглашения Китайской Народной Республики (1 октября 1949 г.) избран заместителем председателя Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей.
(обратно)162
Сун Мэйлин (1897, Шанхай – 23.10.2003, Нью-Йорк) – китайский политический деятель, жена Чан Кайши. Образование получила в США: окончила колледж по специальностям «английская литература» и «философия» (1917). После возвращения в Шанхай работала в ассоциации молодых христианских женщин.
В 1927 г. вышла замуж за Чан Кайши. Активно участвовала в политике. Была переводчиком, секретарем и советником своего мужа. Вместе с Чан Кайши в 1934 г. участвовала в организации «движения за новую жизнь», ставившего своей целью обновление и укрепление Китая через восстановление традиционных конфуцианских моральных ценностей.
В 1936–1938 гг. была министром авиации гоминьдановского правительства. Председатель руководящего женского комитета Генсовета «Общества за новую жизнь» (1937). Почетный председатель Ассоциации культуры Китая и США (1939).
После поражения Чан Кайши в гражданской войне Сун Мэйлин продолжала играть важную роль в тайваньской политике. В 1975 г. уехала в США.
(обратно)163
Сун Цинлин (Линь Тай, Цин Линь, Мадам Сузи) (27.01.1893, Шан- хай – 29.05.1981, Пекин) – китайский политический деятель, жена Сунь Ятсена (с 1915 г.). Образование получила в США, в женском колледже Wesleyan College. Один из лидеров левого крыла Гоминьдана. Член КПК с 1981 г.
По возвращении в Китай в 1913 г. работала секретарем у Сунь Ятсена. В 1926 г. на втором Всекитайском съезде Гоминьдана Сун Цинлин была избрана членом ЦК и начальником сектора по работе среди женщин. Членом ЦИК Гоминьдана состояла в 1926–1935 гг. и в 1945–1949 гг. В 1935–1945 гг. – кандидат в члены ЦИК Гоминьдана. Член Политсовета ЦИК Гоминьдана, член уханьского правительства (март – июль 1927 г.). Поддерживала политику союза между Гоминьданом и Коммунистической партией Китая.
После раскола между Гоминьданом и КПК уехала в СССР; в эмиграции находилась с осени 1927 по август 1931 г. В 1929 г. была избрана почетным председателем Второй конференции Антиимпериалистической лиги, образованной в феврале 1927 г. В 1931 г. возвратилась в Китай. Занималась работой в сфере благотворительности. В 1932 г. основала Китайскую лигу прав человека.
В 1936–1945 гг. – член Исполкома Всекитайской ассоциации спасения родины. С 1948 г. почетный председатель Революционного комитета Гоминьдана.
После победы коммунистов в гражданской войне жила в КНР. Заместитель председателя Центрального народного праительства КНР (1949). Заместитель председателя Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей (1954–1959, 1975–1981). С 1954 г. – председатель (затем почетный председатель) Общества китайско-советской дружбы. В 1959–1975 гг. – заместитель председателя КНР. 16 мая 1981 г., за 13 дней до смерти, была избрана почетным Председателем КНР.
(обратно)164
Сун Цзывэнь (Т. В. Сун) (1894 – апрель 1971, Сан-Франциско, США) – китайский политический деятель, один из руководителей Гоминьдана. Выпускник Гарвардского университета. Брат Сун Цинлин, жены Сунь Ятсена, шурин Чан Кайши.
С 1926 г. – член ЦИК Гоминьдана. В 1925–1926 гг. – министр финансов национального правительства в Кантоне, министр финансов уханьского правительства (1927). Министр финансов нанкинского правительства (1928–1931). Заместитель председателя, и.о. председателя Исполнительного юаня, министр финансов (1929–1931, 1932–1933), член Постоянного комитета Экономичесого совета национального правительства (1933–1935). Председатель правления Центрального банка Китая (1932–1933), 1935–1939). Председатель Исполнительного юаня (1945–1947).
В связи с признанием на VI съезд Гоминьдана (май 1945 г.) необходимости улучшения отношений с СССР правительство Китая направило в конце июня 1945 г. в Москву представительную делегацию, которую возглавил Сун Цзывэнь. 14 августаста 1945 г. были подписаны «Договор о дружбе и союзе между СССР и Китаем», соглашения о КВЖД, Порт-Артуре, порте Дальнем и ряд других документов.
В последующем – председатель правительства провинции Гуандун. После разгрома войск Чан Кайши частями НОАК выезхал во Францию. В последующем проживал в США.
(обратно)165
Чэнь Южэнь (Чэнь Евгений) (1879–1944) – деятель Гоминьдана. Родился в Тринидаде. Образование получил в США. Китайским языком не владел.
Советник Сунь Ятсена по международным вопросам (1922), секретарь Сунь Ятсена (1924). Член ЦИК Гоминьдана (с 1924 г.). И. о. министра иностранных дел кантонского правительства (1926–1927). Министр иностранных дел уханьского правительства (1927). С 1927 г. находился в оппозиции Чан Кайши. В эмиграции в СССР и в Западной Европе (осень 1927 – апрель 1931 г.). Участник политической борьбы в Гоминьдане, министр иностранных дел правительства в Кантоне (май – сентябрь 1931 г.). Настаивал на решительном вооруженном сопротивлении японской агрессии в связи с захватом Японией Маньчжурии в 1931 г. Член Юго-западного политического совета (1933). В 1933 г. ушел в отставку в связи с разногласиями с Чан Кайши.
В конеце 1933 – начале 1934 г. – министр иностранных дел Народно-революционного правительства в провинции Фуцзянь. В эмиграции (1934–1938).
Арестован японцами в Гонконге и перевезен в Шанхай (1942). Несмотря на оказываемое давление, от сотрудничества с японцами отказался.
Умер в японской тюрьме.
(обратно)166
Дэн Яньда (1895–1931) – деятель «левого» крыла Гоминьдана. Кандидат в члены ЦИК Гоминьдана (1926–1927). На руководящих постах в Военной школе Хуанпу (1924–1925). Начальник Главного политуправления НРА (1926–1927), сторонник сотрудничества с КПК. В 1927–1930 гг. находился в эмиграции в СССР, Германии и других странах Европы. Председатель правления Временного комитета действия Гоминьдана, оппозиционного Чан Кайши (1930–1931). Вышел из Гоминьдана (1931). Создал партию «Третий путь». Убит по приказу Чан Кайши. После убийства Дэн Яньда партия «Третий путь» распалась.
(обратно)167
Боев Христо (Петашев Христо Боев; в СССР: Петашев Христо Боевич, Русев Федор Иванович; Дымов Христофор Иванович) (25.12.1895, с. Одерне под Плевной, Болгария – 1.10.1968, София). Болгарин, из служащих. Окончил гимназию в г. Габрове (1914), школу офицеров запаса в Софии (1915), Военную академию РККА (1921), промышленный факультет Военной академии механизации и моторизации им. Сталина (1935). Владел немецким, английским, французским и сербским языками. Член БКП с 1919 г.
Преподаватель в родном селе.
Участник 1-й мировой войны. На военной службе с 1915 г. в составе болгарских войск на стороне Германии и Австро-Венгрии. Командир роты, капитан.
Участник Владайского восстания в болгарской армии в сентябре 1918 г. После поражения восстания бежал в Россию.
Сотрудник Болгарской коммунистической группы в Москве. Весной 1919 г. возвратился в Болгарию; в мае того же года организовал канал связи София – Варна – Одесса – Севастополь.
В РККА с октября 1920 г. В распоряжении Разведывательного управления Штаба РККА – Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА – Разведупра Штаба РККА. В августе 1921 – июне 1923 г. – резидент в Болгарии, создал широкую агентурную сеть, которая проникла в государственный аппарат и в среду белой эмиграции. Сотрудничал с разведкой Болгарской компартии.
В июне 1923 – июне 1925 г. – на разведывательной работе в Австрии и Югославии. Резидент в Чехословакии под прикрытием должности вице-консула полпредства СССР под именем Х. И. Дымова (июнь 1925 – декабрь 1926 г.). После провала (ноябрь 1926 г.) выслан из страны. Согласно данным чехословацкой полиции, нити от организации Дымова тянулись в Австрию, Италию и Францию.
Декабрь 1926 – декабрь 1927 г. – начальник сектора 2-го отдела РУ.
Февраль 1928–1931 гг. – на нелегальной работе в Турции под видом австрийского бизнесмена, резидент.
Затем находился в распоряжении IV управления Штаба РККА (1931–1932).
По окончании Военной академии механизации и моторизации – в распоряжении Разведупра РККА (февраль 1935–1938 г.). Резидент в Китае (апрель 1936–1938 гг.). Обосновался в Шанхае под именем немецкого коммерсанта Юлиуса Бергмана.
В 1936 г. Боеву было присвоено воинское звание «военный инженер 2-го ранга».
В июле 1938 г. уволен из РККА.
В 1939–1941 гг. работал военным переводчиком.
С началом Великой Отечественной войны включен в состав омсбон – Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (июль 1941 г.); готовил подпольщиков для работы в Болгарии. Служил в Разведотделе штаба Черноморского флота.
С февраля 1943 г. – редактор болгарской литературы в Москве, в Издательстве иностранной литературы.
В июне 1945 г. возвратился в Болгарию. Занимал ответственные посты в МВД и органах госбезопасности – зам. директора Госбезопасности, зам. министра внутренних дел. Посол НРБ в Великобритании, ГДР, Польше, Японии.
По решению Пленума ЦК БКП в 1962 г. был отстранен «…от ответственной партийной и государственной работы… за грубые нарушения социалистической законности».
Награжден орденом НРБ II ст. (1959), орденом Ленина (1967).
(обратно)168
Ильяшенко Федор Евгеньевич.
1887-г. Хабаровск Приморской области – 1942? – Хабаровск.
Русский. Из служащих. Майор (15.02.1936). В РККА с 1918. Беспартийный. Окончил реальное училище, 6 классов гимназии, Чугуевское пехотное юнкерское училище (1908), курсы Восточного института во Владивостоке.
В службе с 1908. Младший офицер стрелкового полка, младший драгоман разведывательного отделения штаба Приамурского ВО, командир маршевой роты (1914–1917). Штабс-капитан.
Участник Гражданской войны. В РККА: младший драгоман военно-статистического отделения штаба Приамурского ВО в Хабаровске (январь – июль 1918). После захвата войсками интервентов и белогвардейцев Дальнего Востока перебрался во Владивосток, где служил переводчиком в штабе американских экспедиционных войск (ноябрь 1918 – январь 1920).
В органах советской военной разведки с 1920, «был в зарубежной командировке по заданию РУ» (1921–1928). Находился в Китае в составе советской миссии (апрель 1920 – ноябрь 1921), начальник информационного-статистического отдела РУ НРА ДВР (ноябрь 1921 – октябрь 1923). В то же время являлся представителем Военного совета НРА и флота при военном представительстве США (июнь 1922 – апрель 1923). Демобилизован из НРА по личной просьбе (октябрь 1923 – июнь 1925).
В распоряжении РУ Штаба РККА (июнь 1925 – январь 1929), командирован на разведработу в аппарат военного атташе в Пекин (Китай), где был арестован 06.04.1927 при налете китайской полиции на официальное советское представительство и до сентября 1928 находился в тюрьме. Демобилизован по собственному желанию (январь 1929 – июнь 1932).
Служил в РО штаба ОКДВА: начальник агентурного сектора (июнь 1932 – февраль 1935), помощник начальника РО (февраль 1935 – март 1936), начальник агентурного отделения (март 1936 – июль 1937).
13.07.1937 арестован органами НКВД. Приговорен 09.04.1938 к ВМН по обвинению в шпионаже в пользу Японии и Британии. Расстрелян в Хабаровске. Реабилитирован 06.02.1958.
(обратно)169
Тонких Иван Васильевич (25.07.1877, с. Танкой, Читинского уезда Забайкальской обл. – 3.07.1939, Москва). Русский. Окончил Нерчинское уездное училище, Иркутское пехотное юнкерское училище (1897), Николаевскую академию Генерального штаба (1908; по 1-му разряду). Владел французским, немецким, английским и китайским языками.
Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. Был ранен.
По окончании академии служил на различных командных и штабных должностях в 3-м Сибирском армейском корпусе и Иркутском военном округе.
2.03–24.09.1911 гг. – заведующий разведывательным отделением Управления генерала-квартирмейстера штаба Иркутского ВО. 26.06–23.08.1911 г. находился в секретной командировке в Маньчжурии. 24.09.1911–27.01.1913 г. – помощник начальника разведотделения штаба Иркутского ВО. 27.01.1913 г. командирован в Пекин на два года для изучения китайского языка.
Участник Первой мировой войны. Штаб-офицер для поручений управления генкварта штаба Северо-Западного фронта (28.01–23.06.1915). И. д. начальника штаба 5-й кав. дивизии (23.06–03.10.1915). Начальник разведотделения управления генкварта штаба Западного фронта (3.10.1915–11.09.1916). Командир 1-го Верхнеудинского полка (11.09.1916–30.08.1917). 15.08.1916 г. присвоено звание полковника Генерального штаба.
В антибольшевистских вооруженных формированиях являлся начальником штабов Дальневосточной казачьей группы (16–23.09.1918), затем 4-го Восточно-Сибирского армейского корпуса (23.09.1918–3.01.1919), Южной группы войск Западной армии (26.04–23.05.1919), Южной отдельной армии (23.05–18.09.1919), Оренбургской армии (18.09.1919–6.01.1920) войск А. В. Колчака. 16.05.1919 г. присвоено звание генерал-майора. В 1920 г. в вооруженных силах Российской восточной окраины занимал пост начальника штаба походного атамана.
Эмигрант; в 1925 г. проживал в Пекине. Стал сотрудником военного атташе полномочного представительства СССР в Китае – переводчик в аппарате военного атташе А. И. Геккера. Привлечен к сотрудничеству с военной разведкой «…и послан на работу по разложению белых в белогвардейский отряд Нечаева, организованный китайским милитаристом Чжан Цзунчаном».
Затем Тонких работал в белогвардейском отряде Гущина, сформированном из белоэмигрантов, пожелавших возвратиться в Советскую Россию и своей боевой деятельность в интересах СССР доказать преданность советской власти.
Работал в группах советских военных советников в Кайфэне, Калгане и в пекинской резидентуре Разведупра, где обрабатывал иностранную прессу.
В 1927 г. арестован вместе с группой сотрудников полпредства во время нападения на советское полномочное представительство в Пекине. По имеющимся сведениям, на следствии и в тюрьме, в которой он просидел в течение полутора лет, вел себя достойно.
Освобожден из тюрьмы в 1928 г. и выехал в СССР. С 1929 г. находился в распоряжении IV управления Штаба РККА. Затем пенсионер РККА, жил в Москве.
Арестован 22 августа 1937 г. Военным трибуналом Московского ВО по обвинению в шпионаже приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян на Донском кладбище в Москве.
Награды: ордена св. Анны IV ст. (1901); св. Станислава III ст. с мечами и бантом (1904); св. Анны III ст. с мечами и бантом (1904); cв. Владимира IV ст. с мечами и бантом (1904); cв. Станислава II ст. с мечами (1905); св. Анны II ст. (1911).
(обратно)170
Ли Дачжао (Ли Шоучан, Циньхуа) (1889–1927). Один из первых китайских коммунистов. Основатель Пекинского марксистского кружка в 1920 г. Член КПК с 1921 г. Член ЦИК КПК (с 1922 г.). Руководитель Северного бюро ЦИК КПК (с 1921 г.).
Казнен по приговору суда Чжан Цзолиня.
(обратно)171
Фрид Дежё (в СССР: Дезидер Арминович Фрид, парт. пс.: Костоланский).
11.11.1895-дер. Костольна, Чехословакия (в составе Австро-Венгрии) – 20.11.1936-Испания.
Венгр. Из семьи ремесленника. Майор (17.01.1936). В РККА с 1918. Член Социал-демократической партии Венгрии (СДПВ) 1913–1914, РКП(б) – ВКП(б) с 1918. Окончил начальную школу в в мест. Дрьетома (1901–1905) и реальное училище в г. Нове-Место-над-Вагом (1905–1909) в Словакии, Коммерческую академию в Прессбурге (1909–1912), восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1929–1932). Владел английским, немецким и французским языками.
Конторский служащий на паровых мельницах «Виктория» и «Луиза» в Будапеште, Венгрия (1912–1914), там же секретарь 2-го подрайона 5-й районной организации СДПВ (1913–1914). В августе 1914 мобилизован в австро-венгерскую армию, служил в 15-м гонведском пехотном полку поначалу вольноопределяющимся (август – октябрь 1914), окончил школу офицеров запаса в г. Тренчине (октябрь 1914 – январь 1915), кадет-аспирант, командир взвода маршевой роты в том же полку. Участник 1-й мировой войны (январь – сентябрь 1915) в Карпатах, Галиции, Буковине, лейтенант, адъютант батальона.
Попал в русский плен у Черткова в Восточной Галиции (09.09.1915). Содержался в лагере для военнопленных на ст. Сретенск Забайкальской области (1915–1918), участвовал в работе социалистического кружка, а в 1917–1918 вел коммунистическую пропаганду среди военнопленных, занимался организацией в лагере массовых митингов, на которых речь шла о пролетарской революциии в России и задачах пролетариата.
В апреле 1918 на съезде в Иркутске избран членом Сибирского ЦК организации военнопленных-интернационалистов. Помощник начальника штаба Прибайкальского фронта, командующий Байкальской военной флотилии, помощник командующего армией (май – октябрь 1918). Вместе с Б. Н. Мельниковым и С. Г. Вележевым взят в плен японцами (октябрь 1918 – март 1919), сидел в Хабаровске. Поскольку Фриду удалось достать английский (австралийский) паспорт, японцы выслали его в Австралию.
Проживал в Австралии нелегально под фамилией Грей (март 1919 – июль 1920), работал на заводе Кенон Хилл, читал лекции по марксизму для русских эмигрантов, участвовал в создании первой коммунистической организации в Квинсленде, г. Брисбен.
Заведующий агитацией среди иностранцев, затем агитотдела Приморского обкома (губкома) партии во Владивостоке (август 1920 – апрель 1921), литературно-издательского подотдела Дальбюро ЦК РКП(б) в Чите, в распоряжении Дальневосточного секретариата (ДВС) Коминтерна в Иркутске (апрель – октябрь 1921). Представитель ДВС в Японии (октябрь – декабрь 1921), арестован японской полицией в Иокогаме и через 2 недели выслан из страны.
Секретарь уполномоченного НКИД СССР по Сибири и Монголии в Иркутске (январь – февраль 1922), в распоряжении Дальневосточного отдела ИККИ в Москве, политический референт ДВО (февраль – июль 1922).
Выехал в отпуск в Чехословакию в июле 1922, но, несмотря на протесты Коминтерна, привлечен к партийной работе ЦК Компартии Чехословакии. Секретарь профсоюзов, словацкий партийный секретарь в Братиславе (декабрь 1922 – май 1924), редактор партийной газеты «Мункаш» на венгерском языке в г. Кошице (май – сентябрь 1924). В начале 1923 был арестован и 3 недели просидел в тюрьме. Откомандирован в распоряжение ИККИ (ноябрь 1924).
Референт Организационного отдела ИККИ (1924–1928), стажировался по должности командира роты при 1-м стрелковом полку Московской Пролетарской стрелковой дивизии (1928–1929). Руководитель нелегального центра (аппарата) Компартии Чехословакии.
В РУ Штаба РККА – РУ РККА: в распоряжении (март – октябрь 1932), начальник сектора (октябрь 1932 – февраль 1933), помощник начальника (февраль – апрель 1933) 2-го (агентурного) отдела. Командир и военный комиссар 157-го стрелкового полка 53-й стрелковой дивизии в г. Энгельс (апрель 1933 – январь 1935). В распоряжении (январь 1935 – август 1936), одновременно преподаватель, доцент Организационной кафедры МЛШ ИККИ, инструктор в Коминтерне, с сентября 1936 в Испании, военный инструктор Пятого полка Республиканской армии и базы Интербригад в Альбасете, член Военного совета Интербригад, начальник штаба 1-й бригады, которой командовал Э. Листер. Погиб в период обороны Мадрида. Представлен к награждению орденом Ленина (Отдел кадров ИККИ, 17.06.1938).
(обратно)172
Узданский Стефан Лазаревич (Тадеушевич) (пс.: Стефан Андреевич Еленский, Стефан Гродницкий, Дени).
14.02.1898-г. Варшава, Польша – 03.11.1937-Коммунарка Московской области.
Еврей. Из служащих. Полковник (17.01.1936). В РККА с 1918. Член компартии с 1918. Окончил гимназию (1916), 1 курс Московского технического училища (1916–1917), Алексеевское военное училище в Москве (1917), Военную академию РККА (1919–1923, с перерывами), оперативный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1932–1933). Владел немецким и французским языками.
Член студенческого социал-демократического кружка, сотрудничал с московской организацией Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (1916–1918).
В службе с июля 1917. Прапорщик. С октября того же года состоял в отряде Красной Гвардии в Сокольниках в Москве, участник Октябрьской революции.
Участник Гражданской войны на Западном и Южном фронтах. Командир роты особого назначения (август – октябрь 1919), в распоряжении Временного ревкома Польши (август 1920), командир полка (август – сентябрь 1920), помощник начальника оперативного управления штаба 1-й армии (сентябрь – октябрь 1920), принимал участие в подавлении Кронштадтского мятежа (март 1921), секретарь Русско-украинской делегации Минско-Несвижской пограничной комиссии (апрель – сентябрь 1921), помощник редактора журнала «Военный зарубежник» (май – август 1922). Награжден именным портсигаром от РВС Республики.
В РУ Штаба РККА – РУ РККА (август 1922 – июнь 1937), атташе полпредства СССР в Польше, помощник резидента, негласный военный атташе (август 1922 – апрель 1924). Польская пресса сообщала в 1924 году: «1 июля в 12 часов ночи с Центрального вокзала Варшавы на поезде, следующем до Столбцов, выехали высланные [из страны] сотрудники советского посольства… Два других члена этого шпионского товарищества Стефан Еленский [Узданский] и Ян [Иван Николаевич] Каминский находятся сейчас за границей и возвращение их неактуально, поскольку власти не дали им разрешения на приезд в Польшу».
Атташе полпредства СССР в Австрии (апрель – декабрь 1924), резидент, создавал нелегальную резидентуру и на Балканах. В распоряжении (декабрь 1924 – февраль 1925), помощник начальника 5-й специальной части, начальник технического бюро 3-го (информационно-статистического) отдела (февраль 1925 – март 1926), в распоряжении (март 1926 – октябрь 1932), помощник нелегального резидента во Франции (март 1926 – апрель 1927). При нём во Франции активизируется военно-техническая разведка. Для добывания необходимых сведений был задействован муниципальный советник, член ЦК Французской компартии Жан Креме, являвшийся доверенным лицом советской разведки. Работая в должности секретаря профсоюза кораблестроителей и металлургов, он организовал многочисленную сеть информаторов в арсеналах, портовых городах, на военных складах и заводах. Однако, широкое использование действовавших членов партии, а также связь агентуры с советскими представительствами явились источником провала в апреле 1927 г. Полученная Разведупром из Парижа телеграмма сообщала об аресте 9 апреля 1927 г. помощника резидента С. Л. Узданского («Гродницкий», «Дени») и связиста «Абрама Бернштейна») во время получения ими материалов от двух французских агентов-источников, сотрудников оборонных предприятий страны. «Гродницкий» осужден на 5 лет лишения свободы. После освобождения из тюрьмы Узданский вернулся в СССР (ноябрь 1931). «За период работы в РУ РККА Узданский характеризовался исключительно с положительной стороны. За успехи в разведывательной работе и проявленные мужество и стойкость Узданский в марте 1933 г. был награжден орденом Красного Знамени».
Начальник сектора 3-го отдела (октябрь 1932 – январь 1935), одновременно учился в Академии и проходил стажировку в должности командира батальона в 49-м стрелковом полку.
Помощник начальника отделения 1-го (западного) отдела (январь – июль 1935), заместитель начальника того же отдела (июль 1935 – июнь 1937).
Награжден орденом Красного Знамени (1933) «за исключительные подвиги, личное геройство и мужество».
Репрессирован 17.06.1937. Реабилитирован 24.12.1955.
Соч.: Франция: Справочник по вооруженным силам / РУ Штаба РККА. М., 1925. Секретно; Военная система французской армии и новые тенденции ее развития // Война и революция. М., 1925. № 4. С. 180–196; Организация французского пехотного полка // Там же. М., 1925. № 6. С. 134–149; и др.
(обратно)173
Кирхенштейн Рудольф Мартынович (пс.: Князь).
07.05.1891-мест. Салисбург Вольмарского уезда Лифляндской губернии – 25.08.1938-г. Москва.
Латыш. Из крестьян. Полковник (17.01.1936). В РККА с 1918. Член компартии с 1907. Окончил среднюю школу, школу прапорщиков (1915–1916), Курсы разведки и военного контроля Региструпра ПШ РВС Республики (1919–1920), Вечерние курсы усовершенствования высшего и среднего начсостава при РУ Штаба РККА (1928–1930), особый факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1933–1935). Владел немецким, французским и итальянским языками.
Был на партийной работе, жил в эмиграции в Швейцарии (1908–1912).
В службе с 1914. Младший офицер 152-го Владикавказского стрелкового полка (1916–1917), в резерве латышских стрелков (1917), член полкового комитета и комиссар 6-го Тукумского полка (1917–1918). Участник Октябрьской революции.
Участник Гражданской войны. Командир и комиссар 6-го Торошинского полка латышских стрелков, командир роты 4-го Латышского стрелкового полка (1918–1919).
Сотрудник РО штаба 15-й армии (июнь – сентябрь 1919). Заведующий прессой, заместитель начальника, начальник Регистрационного отделения (отдела) – РУ штаба Петроградского ВО (февраль 1920 – май 1922), РВС ПгВО возражал против назначения Кирхенштейна в другой округ и просил оставить его «как вполне соответствующего и великолепно знающего соседей работника» (18.04.1922). Начальник и военком РО, который преобразован в июле 1923 в разведывательную часть, штаба Кавказской Краснознаменной армии (июнь 1922 – май 1924).
Руководящий работник РУ Штаба РККА (1924–1927). Неоднократно выезжал в зарубежные командировки: в Германию, Италию, Австрию, Англию, Чехословакию и другие страны. Резидент в Берлине, Германия (1925–1926), был на связи у С. В. Петренко-Лунева, военного атташе при полпредстве СССР. «Опытный агентурный работник с достаточной политической и военной подготовкой. На работе себя показал с хорошей стороны. Тяготится заграничной жизнью, что убивает энергию и сказывается на работе. Послана замена».
Исполнял должность для особо важных поручений при начальнике РУ Штаба РККА (1926), в распоряжении (сентябрь 1926 – март 1930), резидент во Франции, Италии. 14.10.1927 принято решение назначить «т. Кирхенштейна 2-м секретарем полпредства в Париже, вместо отзываемого атташе полпредства т. Осовского», т. е. С. Р. Будкевича.
Помощник начальника 2-го (агентурного) отдела (март – июль 1930), в распоряжении (июль 1930 – июнь 1931), резидент в Англии. Согласно аттестации от 25.02.1927 «признан соответствующим должности начальника РО Штаба округа». Ходатайствуя о награждении ценными подарками его и других товарищей, которые «в большинстве своем зарубежники», Я. К. Берзин писал (02.02.1928), что они «оказали крупнейшие услуги Командованию своей разведывательной работой».
В РУ РККА: помощник, заместитель начальника 2-го отдела (июнь 1931 – май 1933), в распоряжении (декабрь 1935 —декабрь 1937), резидент в Швейцарии.
Награжден орденом Красного Знамени (1931), ценным подарком – револьвером (1928).
Репрессирован 02.12.1937. Реабилитирован 09.07.1957.
(обратно)174
Краузе Петр Петрович (в СССР использовал также фамилию Аулицем; пс.: Макс).
18.10.1897-Рижский уезд Лифляндской губернии – 20.02.1939-г. Москва.
Латыш. Из крестьян. В РККА с 1918. Член компартии с 1917. Окончил кавалерийскую школу.
В службе 1915–1917, младший унтер-офицер.
Красногвардеец в Петрограде (декабрь 1917 – март 1918), сотрудник штаба Петроградского ВО (март 1918 – июнь 1919).
На зарубежной работе по линии РУ Штаба РККА (1921–1922), затем в центральном аппарате РУ: сотрудник для поручений 2-го (агентурного) отдела (июнь – август 1922), начальник канцелярии 2-го (агентурного), 3-го (информационно-статистического) отделов (август 1922–1923). Для поручений при начальнике управления, в распоряжении РУ (1923–1929), с 1923 работал за рубежом, был резидентом в Афинах, Греция (1925). «Агентурную работу знает и может работать. Характер самостоятельный и твердый, имеет инициативу. До назначения на самостоятельную работу в Афины работал с „прохладцей“ и был неудовлетворен своим положением. В последнее время работу в Греции развил хорошо. Придется, однако, в связи с провалом по линии ОГПУ отозвать». Работал в Хельсинки (Гельсингфорсе), Финляндия (1926–1929). К 10-летию РККА награжден револьвером, как один из разведчиков – зарубежников «оказавших крупнейшие услуги командованию своей разведывательной работой». Начальник сектора 2-го (агентурного) отдела РУ Штаба РККА (март – июль 1929), и вновь в распоряжении того же Управления (июль 1929 – февраль 1931).
В 15.02.1931 уволен в долгосрочный отпуск по собственному желанию, работал в НКИД СССР. Генеральный консул СССР в г. Кобе, Япония и сотрудник легальной резидентуры РУ Штаба РККА – РУ РККА (1934–1937). Отозван из Японии.
Репрессирован 19.09.1938. Реабилитирован 27.04.1957.
(обратно)175
Завадский Леон (Леонид) Николаевич.
1892-пос. Бодзехов Радомской губернии, Польша – 28.02.1938-Бутово Московской области.
Поляк. Из крестьян. В РККА с 1920. Член компартии с 1910.
Участник революционного движения в Польше, где и вступил в компартию. На подпольной партийной работе в Польше (декабрь 1918 – апрель 1920), по взвращении вступил в Красную Армию (май 1920).
Помощник начальника разведотделения штаба 17-й дивизии (1920–1921), в мае 1921 оставлен в Мозыре с секретно-оперативной частью, ему поручено «предварительно опрашивать возвращающихся из-за рубежа секретных сотрудников и представлять добываемые сведения Начальнику Разведывательного Отделения 17-й дивизии, также направлять к нему более важных секретных сотрудников».
В РУ (преобразованного в Разведчасть в ноябре 1922) штаба Западного фронта: сотрудник для поручений при начальнике Агентурного отдела (декабрь 1921 – апрель 1922), начальник оперативного (агентурного) отделения того же отдела, 2-й части, сектора (апрель 1922 – август 1923), помощник начальника (по агентуре) Разведчасти (август 1923 – апрель 1924). В распоряжении РУ Штаба РККА, резидент в Таллине (Ревеле), Эстония (июль 1926 – июль 1927).
Перед арестом – заместитель начальника Главторга Наркомторга РСФСР.
Репрессирован 08.02.1938. Реабилитирован 30.04.1957.
(обратно)176
Витолин Алексей Мартынович (14.11.1893, Рига – 1.09.1938). Бригадный комиссар (1937). Латыш. Окончил основной факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1935). Владел немецким и французским языками.
Член Социал-демократии Латышского края, агитатор Рижского комитета СДЛК (1912–1915), в ссылке в Нарымском крае (1915–1917). Освобожден после Февральской революцией.
В мае 1917 г. приехал в Москву, призван в армию. Службу проходит в 56-м запасном полку.
Участник Гражданской войны. В декабре 1918 г. мобилизован в РККА: телефонист, председатель товарищеского суда, делопроизводитель в частях Латышской дивизии. Воевал против войск генералов А. И. Деникина и П. П. Врангеля.
Демобилизован в сентябре 1921 г.
В военной разведке с февраля 1922 г. Сотрудник, помощник заведующего бюро прессы, начальника 3-й части 3-го отдела (февраль 1922 – декабрь 1924 г.), начальник 2-й части 2-го отдела Разведотдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА – Разведупра Штаба РККА (декабрь 1924 – июнь 1925 г.).
В июле 1925 – ноябре 1927 г. резидент в Варшаве.
В ноябре 1927 – февраль 1929 г. – помощник начальника 2-го (агентурного) отдела Разведупра Штаба РККА. В распоряжении Разведупра Штаба РККА (февраль 1929 – апрель 1931 г.). Помощник начальника 2-го отдела Разведупра Штаба РККА (апрель 1931 – апрель 1934 г.).
Из характеристики деятельности Витолина: «За время работы в тяжелых условиях проявлял неизменное хладнокровие, умело руководил аппаратом».
В июле 1937 г. уволен из РККА.
Арестован 2 декабря 1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 1 сентября 1938 г. по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации к высшей мере наказания. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 13 июля 1957 г.
(обратно)177
Песс Август Яковлевич (пс.: Август, Август Скуя, Август Лиллемяги).
04(16).01.1895-Каркельская волость Валкского уезда Лифляндской губернии – 29.07.1933-г. Москва.
Латыш. Из рабочих. В РККА с 1919. Член компартии с 1913. Окончил приходское училище, курсы Всевобуча (всеобщего военного обучения), двухлетние Вечерние курсы усовершенствования высшего и среднего начсостава при РУ Штаба РККА (1928–1930). Владел эстонским и немецким языками.
Пастух (1902–1908), рабочий кирпичного завода, молотобоец в кузнеце отца, ученик слесаря (1908–1911), слесарь на заводе в Риге (1912–1915), в то же время на технической и организационной партийной работе, проходил партучебу (1913–1915), на вопрос анкеты (1921) «В чем выражалось участие в революции» ответил – «боевик». Арестован (18.01.1915) и находился под следствием 16 месяцев в Рижской и Петроградской тюрьмах, осужден на 4 года каторги, срок был сокращен до 2 лет 8 месяцев «по несовершеннолетию» осужденного, в тюрьме занимался самообразованием.
Освобожден Февральской революцией и отбыл в Ригу, пропагандист районного и Рижского комитетов партии, вел работу среди траншейных рабочих, в 12-й армии (март 1917 – февраль 1918), в период немецкой оккупации работал в подполье. Дважды арестовывался немцами, сидел в Рижской тюрьме (февраль 1918 – январь 1919). В Советской Латвии – член Рижского комитета партии, Совета рабочих депутатов, ЦИК, председатель следственной комиссии Рижского ревтрибунала (январь – март 1919).
Участник Гражданской войны на Западном фронте (май 1919 – март 1920). Организовал отряд и с ним отправился на фронт в качестве рядового бойца – пулеметчика, «при падении г. Митавы (ныне Елгава) и наступлении белых войск находился в отряде рижских рабочих, участвовал в боях под Ригой, Двинском, Режицей, Себежем», стал комиссаром полка (март – апрель 1919). Комиссар 3-й бригады 2-й стрелковой дивизии (апрель – июль 1919), 1-й бригады 4-й стрелковой дивизии, комиссар той же дивизии (июль 1919 – февраль 1920) Армии Советской Латвии – 15-й армии.
В РУ Штаба РККА: в распоряжении (март 1920 – октябрь 1924) и одновременно сотрудник по особым поручениям Заграничного бюро Компартии Латвии (февраль – октябрь 1920), командирован в Эстонию в качестве резидента «по рекомендации Ленцмана и Зейбота» (октябрь 1920 – апрель 1921), помощник секретаря (октябрь 1920 – февраль 1921), комендант (февраль – апрель 1921) полпредства РСФСР под именем Августа Скуя, работал в Австрии (1921), а затем в Финляндии (1922–1923), где находился в качестве помощника военного атташе под именем Августа Лиллемяги (выслан из страны после провала разведгруппы Р. Дрокилло), помощник резидента Б. Б. Бортновского в Германии (1923–1924), работал под дипломатическим прикрытием в полпредстве СССР.
Помощник, заместитель начальника 2-го (агентурного) отдела (октябрь 1924 – июнь 1926), в распоряжении 2-го отдела (июнь 1926 – январь 1928), нелегальный резидент в Вене, Австрия (май – июль 1927), где он работал вместе со своей женой Эмилией Михайловной Фрейман. «…т. Песс в свою работу всегда вкладывал революционную преданность и никогда не уклонялся от самых опасных и сложных поручений» (Я. К. Берзин, представление к награждению орденом Красного Знамени в связи с Х-летием РККА). В служебной характеристике он был назван чрезвычайно ценным работником с большими организаторскими и административными способностями.
Помощник, заместитель начальника 2-го отдела, помощник (по агентуре) начальника Управления, в распоряжении РУ (январь 1928 – июль 1933). С 1931 тяжело болел. Как сказано в некрологе (газета «Красная звезда», 01.08.1933) «он буквально сгорел на работе», а в некрологе Обшества старых большевиков, членом которого он состоял с марта 1933, сказано: «38-ми-летним человеком умер 29-го июля с.г. в 11 час. утра в Кремлевской больнице член Общества тов. ПЕСС».
Награжден орденом Красного Знамени (1928).
Похоронен на Донском кладбище Москвы.
(обратно)178
Биркенфельд Янис Кришевич (Христианович) (Тропин, «Жанис») (29.12.1894, Кольберская волость, Лифляндской губ., ныне Валмиерского р-на, Латвия – 9.02.1967, Рига). Полковой комиссар (1936). Латыш, из рабочих. Окончил учительскую семинарию в г. Вольмаре (1916). Член Социал-демократии Латышского края с 1912 г.
В августе 1916 – мае 1917 г. преподавал в Трикатенском приходском училище в Валкском уезде Лифляндской губ. В апреле 1917 г. стал членом Видземского Совета безземельных, в мае – декабре 1917 г. – председатель Валкской уездной земской управы. Декабрь 1917 – февраль 1918 г. – учитель в приходском училище в Вольмарском уезде.
В феврале – декабре 1918 г. – член партийного Видземского центра и член ЦК Социал-демократии Латвии; декабрь 1918 – август 1919 г. – член Лиепайского комитета компартии Латвии.
В августе 1919 – марте 1920 г. находился в заключении в Рижской центральной тюрьме. В результате обмена политзаключенными выехал в Советскую Россию. Работал секретарем Заграничного бюро Компартии Латвии в Пскове (март – сентябрь 1920 г.).
В РККА с 1920 г.
В октябре 1920 – сентябре 1938 г. – в военной разведке. Резидент в Ревеле (октябрь 1920 – сентябрь 1922 г.). Начальник отделения (1922–1924) агентурного отдела (части) Разведотдела управления 1-го помощника начальника Штаба РККА.
В распоряжении Разведуправления – IV управления Штаба РККА: резидент в Праге (1924 – август 1925 г.), резидент в Риме (август 1925–1929 г.).
В апреле 1929 – марте 1930 г. – помощник начальника 2-го отдела IV управления.
Март 1930 – июнь 1938 г. – в распоряжении IV управления – Разведупра РККА: работал в Италии и Франции.
Репрессирован. В сентябре 1938 – ноябре 1950 г. находился в заключении в северо-восточных лагерях. В ноябре 1950 – августе 1952 г. был на инвалидности: содержался в доме инвалидов в Магадане, позднее проживал в г. Иолатань в Туркмении (на иждивении жены), на ст. Инчукалн Сигулдского района Латвийской ССР (на иждивении сына). С августа 1952 г. нормировщик научно-опытного хозяйства Кримулда АН Латвийской ССР.
Реабилитирован в 1955 г.
Похоронен на кладбище Лесное (г. Рига).
Некролог: «Советская Латвия». 12.02.1967 г.
(обратно)179
Анулов Леонид Абрамович (настоящая фамилия Москович, псевдонимы Акулов, «Костя») (28.07.1897, мест. Ганчешты Кишиневского уезда Бессарабской губ., ныне под г. Кишиневым, Республика Молдова – 5.09.1974, Москва) – организатор нелегальной агентурной сети (так называемой «Красной капеллы») в Швейцарии. Майор (1936). Еврей. Из служащих. Окончил высшее начальное училище, Третьи советские командные артиллерийские курсы в Одессе (июль 1919 г.), Курсы усовершенствования по разведке при Разведотделе Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА, командный факультет Военной академии механизации и моторизации им. И. В. Сталина (1935). Учился на Курсах иностранных языков при Разведуправления РККА. Владел идиш, молдавским, румынским языками.
Член РКП(б) с 1919 г.
На военной службе с мая 1916 г. Рядовой.
Участник большевистского подполья в Бессарабии (1917–1918). Сотрудник Москпленбежа – Московской коллегии по делам пленных и беженцев (1918).
В РККА с 1918 г.
В июле 1919 – октябре 1922 г. – в зарубежной командировке по линии Региструпра Полевого штаба РВСР – Разведупра Штаба РККА.
Октябрь 1922 – октябрь 1923 г. – помощник уполномоченного КРО ГПУ.
Ноябрь 1923 – август 1925 г. – в распоряжении Разведупра Штаба РККА: помощник резидента в Праге.
Заведующий сектором, помощник начальника 2-й части 2-го отдела (август 1925 – ноябрь 1926 г).
В распоряжении IV управления Штаба РККА – резидент в Праге (ноябрь 1926 – октябрь 1927 г.).
В октябре 1927 – июне 1929 г. – начальник сектора 2-го отдела IV управления Штаба РККА. Награжден портсигаром к юбилею РККА (февраль 1928 г.) как зарубежный работник, «имеющий многолетний агентурный стаж».
В июне 1929 – марте 1933 г. находился в распоряжении IV управления Штаба РККА: нелегальный резидент в Харбине (Китай) (1929–1932); нелегальный резидент в Риме (1931–1932).
По окончании академии состоял в распоряжении того же управления (февраль 1935 – июль 1937 г.): нелегальный резидент в Париже (1935–1936), затем был направлен на разведработу в Португалию (ноябрь 1936 г.). В связи с возникшей угрозой разоблачения вынужден был бежать из страны (май 1937 г.) в Париж, где находился до апреля 1938 г.
Отозван из Франции в СССР в связи с арестом двух его братьев органами НКВД, одному из которых он содействовал в получении виз на въезд в СССР.
Арестован в июне 1938 г., находился под следствием в Лефортовской тюрьме. 4 мая 1939 г. осужден на 15 лет исправительно-трудовых лагерей. До 1953 г. отбывал срок в Ухте (Коми АССР) и Красноярском крае. В 1953–1955 гг. находился в ссылке. Реабилитирован в июне и освобожден в июле 1955 г.
Награжден орденом Красного Знамени (1930) «за отличия в боевых операциях при ликвидации конфликта на КВЖД в 1929 г.» и орденом Ленина (1937).
Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.
(обратно)180
Буков (Альтман) Борис Яковлевич («Питер», «Саша»). Полковой комиссар. Еврей. Окончил Курсы усовершенствования комсостава при IV управлении Штаба РККА (1929), военно-промышленный факультет Военной академии химической защиты РККА (сентябрь 1932 – февраль 1935 г.), промышленный факультет Военной академии механизации и моторизации РККА им. Сталина. Владел немецким языком.
Член РКП(б) с 1919 г. Участник Одесского подполья.
В 1921–1941 гг. – сотрудник военной разведки.
В распоряжении Разведупра – IV управления Штаба РККА. На нелегальной работе в Польше (с 1922 г.); арестован, просидел в тюрьме два с половиной года. Помощник резидента в Берлине (с середины 1925 – до лета 1926 г.), резидент в Ковно (Эстония) (август 1926–1928 г.).
С 1928 г. начальник сектора 2-го отдела, помощник начальника 2-го отдела IV управления – Разведуправления РККА.
По окончании академии находился в распоряжении Разведупра РККА. Выехал за границу в 1935 г. Нелегальный резидент в США (1936–1939). Работал чрезвычайно плодотворно.
Преподаватель Центральной школы подготовки командиров штабной службы (июль 1939 – сентябрь 1940 г.), старший преподаватель кафедры разведки 3-го факультета Высшей специальной школы Генштаба Красной армии (сентябрь 1940 – июнь 1941 г.).
С июня 1941 г. начальник кафедры страноведения 2-го Московского государственного педагогического института иностранных языков.
(обратно)181
Касванд Эдуард Оттович (1889, усадьба Микаде, ныне с. Рещено Вольмарского района, Латвия – 2.04.1938). Полковник (1935). Латыш. Окончил Псковский учительский институт (1913), Военную академию РККА (1924).
Член Социал-демократии Латышского края. Член РКП(б) с 1919 г.
На военной службе в 1914–1917 гг., подпоручик.
В РККА с 1919 г. Участник Гражданской войны. Помощник начальника, начальник штаба бригады, служил в политотделе 11-й дивизии и 15-й армии (февраль 1919 – сентябрь 1920 г.).
В июне 1921 – ноябре 1922 г. помощник начальника информационно-статистического отдела Разведупра Штаба РККА.
В декабре 1923 – мае 1924 г. находился на стажировке в войсках в должности командира роты.
Помощник начальника 3-го отдела (май 1924 – январь 1926 г.) Разведупра Штаба РККА. Резидент в Берлине (январь 1926 – январь 1929 г.). Заместитель начальника 3-го отдела Разведупра (январь 1929 – март 1930 г.). В распоряжении IV управления Штаба РККА (март 1930–1933 г.).
Командир и военком 245-го стрелкового полка, начальник штаба 65-й стрелковой дивизии (1933 – февраль 1936 г.).
Начальник отделения Центральной школы подготовки командиров штабной службы Разведупра РККА (февраль 1936 – декабрь 1937 г.).
Арестован 2 декабря 1937 г. органами НКВД по ложному обвинению: «Входил в состав разведупровской шпионской латышской организации в аппарате РУ РККА». Расстрелян в апреле 1938 г. Реабилитирован 11 июня 1957 г.
(обратно)182
Страздынь Ян Мартынович (1894–1963, Москва). Полковник. Латыш, из рабочих. Окончил школу прапорщиков (1916). Член Социал-демократии Латвии с июля 1917 г.
В РККА с 1918 г. Командир отряда, полка, политработник (1918–1923).
В 1923–1925 г. – помощник начальника разведчасти штаба армии, разведотдела штаба Сибирского ВО.
С 1925 г. находился в распоряжении Разведупра – IV управления Штаба РККА: начальник Разведота Монгольской армии (февраль 1925 – ноябрь 1926 г.); резидент в Стокгольме (март 1927 – сентябрь 1928 г.).
Сентябрь 1928 – март 1931 г. – помощник начальника оперативной части штаба 11-го стрелкового корпуса; март 1931 – март 1938 г. – преподаватель Военно-хозяйственной академии.
В марте 1938 г. арестован органами НКВД и уволен из РККА. В апреле 1940 г. восстановлен в кадрах РККА. Преподаватель военной географии Военной академии им. М. В. Фрунзе (1940–1945).
Награжден орденами Ленина, Красного Знамени, «Знак Почета», медалями.
Похоронен на Новодевичьем кладбище.
(обратно)183
Фрейман Ян Янович (Ланге Карлис) (11.04.1899 – не позже февраля 1938). Батальонный комиссар (1936). Латыш, из рабочих. Член Социал-демократии Латвии.
В РККА с 1919 г. Участник Гражданской войны в составе 1-й Латышской бригады 1-й Латышской дивизии.
Сотрудник военной разведки с ноября 1920 г. Заведующий сектором 1-го отделения Регистрационного управления Полевого штаба РВСР (январь 1921 г.). Помощник резидента (апрель 1922 – август 1923 г.).
В распоряжении начальника Разведотдела в Туркестане (1923–1924), для поручений при начальнике Разведупра Штаба РККА (октябрь 1924 – ноябрь 1925 г.). Помощник начальника 4-й части 3-го отдела Разведупра Штаба РККА (ноябрь 1925 – июнь 1926 г.).
В распоряжении IV управления Штаба РККА (июнь 1926 – октябрь 1932 г). Резидент в Риге под прикрытием должности секретаря военного атташе при полпредстве СССР в Латвии (июнь 1926 – май 1928 г.). Вел активную разведывательную деятельность; арестован и выслан из страны.
Октябрь 1932 – январь 1934 г. – начальник сектора 3-го отдела IV управления Штаба РККА.
Январь 1934 – январь 1935 г. – помощник командира батальона 102-го стрелкового полка.
Февраль 1935 – февраль 1938 г. – помощник начальника, начальник отделения, помощник начальника Разведотдела Ленинградского ВО.
Репрессирован как «участник латышской фашистко-шпионской организации», «завербованный» О. А. Стиггой. Как значится в обвинительном заключении, «…работу по предательству агентуры Разведупра в Латвии вели ФРЕЙМАН и СТИГГА, которые систематически выдавали латвийской разведке агентуру Разведуправления по Латвии».
Реабилитирован посмертно.
(обратно)184
Тылтынь Ян Альфредович (Ян-Альфред Матисович) (4.03.1897, Мезотенская волость Бауского уезда Курляндской губ., ныне г. Бауска, Латвия – 11.02.1942). Комбриг (1935). Латыш, из крестьян. Окончил Митавское реальное училище, Алексеевское военное училище (1916), пулеметные курсы в Латышском стрелковом полку (1917), два курса Военной академии РККА (1920–1922). Владел немецким, французским и английским языками. Член РКП(б) с 1918 г.
В россиской армии командир роты 3-го Курземского латышского стрелкового полка, подпоручик.
Участник Гражданской войны. В РККА с 1918 г. Командир роты, батальона, помощник командира полка, начальник штаба партизанских отрядов, командир 85-го стрелкового полка, бригады (1918–1920). В августе 1920 г. попал в плену полякам; вернулся в РСФСР по обмену военнопленных в феврале 1921 г.
В августе 1920 – мае 1930 г. находился в распоряжении Разведупра Штаба РККА. Технический сотрудник венской резидентуры, помощник нелегального резидента, резидент во Франции (1922–1926). Окончил два курса Политехнического института в Париже по специальности «авиамоторостроение». Самостоятельная работа в Берлине (1926–1927). Нелегальный резидент в США (ноябрь 1927–1930 г.), где работал вместе со своей женой Марией Юрьевной Шуль (Тылтынь).
Помощник командира механизированной бригады по технической части (июль 1930 – март 1931 г.), начальник автобронетанковых войск Белорусского ВО (март 1931 – март 1932), командир и военком 5-й отдельной мотомеханизированной бригады в г. Борисове (март 1932 – июнь 1936 г.).
Июнь 1936 – ноябрь 1937 г. – в распоряжении Разведывательно управления РККА; спецкомандировка в США. Участник гражданской войны в Испании.
Награжден орденом Ленина (1936), тремя орденами Красного Знамени (1920, 1922, 1928). Из представления к награждению орденом Красного Знамени (1928): «Тылтынь считается одним из преданнейших, способнейших и лучших нелегальных работников нашей зарубежной сети».
Арестован 27 ноября 1937 г. НКВД СССР по обвинению в принадлежности к германским разведорганам и латышской контрреволюционной организации.
На следствии виновным себя признал и показал, что для шпионской деятельности на германскую разведку он был завербован в 1927 г. в Берлине сотрудником советского полпредства Грикманом, а в 1929 г. нач. Разведупра РККА Берзинем был вовлечен в антисоветскую латышскую организацию, возглавлявшуюся Рудзутаком и Кнориным.
При рассмотрении дела в Военной коллегии Верховного суда СССР от всех своих показаний отказался, в связи с чем дело было возвращено на доследование (26 августа 1938 г.).
В процессе дополнительного расследования Тылтыню было предъявлено дополнительное обвинение в принадлежности к польским и французским разведорганам, однако виновным он себя также ни в чем не признал.
Дело Тылтыня вторично было возвращено Военной коллегией Верховного суда СССР на доследование (31 мая 1939 г.).
При третьем рассмотрении дела в Военной коллегии Верховного суда СССР (15 февраля 1940 г.) по-прежнему виновным себя не признал и пояснил, что сразу же после ареста оклеветал себя в результате «…зверского избиения, которому я подвергался в Лефортовской тюрьме».
В последнем слове Я. А. Тылтынь заявил:
«Все показания, данные на предварительном следствии против меня, совершенно ложны и не соответствуют действительности. Всё мое обвинение шито белыми нитками, и оно при объективной проверке может лопнуть, как мыльный пузырь.
Некоторые лица, я считаю, давали показания, потому что они были врагами, а поэтому давали ложные показания с целью оклеветать честных коммунистов. Другие давали показания после избиений, а третьи, которых я не знаю, почему дают ложные на меня показания, я объяснить не могу.
Прошу подробнее рассмотреть мое дело и покончить с ним, ибо я прихожу к помешательству».
Военной коллегией Верховного суда СССР Я. А. Тылтынь был признан виновным в том, что являлся участником контрреволюционной организации, а «…в 1936–1937 гг. выполнял задания врага народа [С. П.] Урицкого по передаче иностранным разведкам сведений, содержащих государственную тайну Советского Союза». 15 февраля 1940 г. он был осужден по статьям 58–1б, 17–58–8 и 58–11 УК РСФСР к 15 годам ИТЛ.
Реабилитирован 26 марта 1957 г.
(обратно)185
Гурвич (Гурвич-Горин) (Шефтель) Александр Иосифович (псевдоним «Джим») (25.01.1898, Ковенская губерния – 1.09.1938). Бригадный инженер (1935). Родился в многодетной (восемь детей) еврейской семье. Жил в Риге. Окончил городское училище в Риге (1912), Высшую военную школу связи комсостава РККА (1923). Владеет русским, немецким и английским языками. Член РСДРП(б) с июля 1917 г.
С началом Первой мировой войны несколько месяцев работает в аккумуляторном цехе завода «Сириус» (Рига). После эвакуации завода и нескольких месяцев безработицы уехал в Петроград. До марта 1918 г. работал на телефонном заводе шведской фирмы «Л. М. Эриксон» (токарь по металлу и электротехник). Сдал экстерном экзамены за 6 классов реального училища.
С 1916 г. участвовал в работе заводского кружка межрайонников и социал-революционеров-интернационалистов.
После Февральской революции 1917 г. избран старостой автоматного отделения завода и помощником начальника заводской Красной гвардии.
На военной службе в РККА с марта 1918 г. (добровольно по «направлению завкома»). Направлен на учебу на 9-месячные ускоренные курсы – электротехническое отделение Военно-инженерного техникума (бывшее Николаевское инженерное училище). Специализировался по телеграфно-телефонному и радиоделу.
Инструктор в 1-м Советском инженерном полку (ноябрь 1918 г., г. Москва). Начальник 1-го кабельного отделения маршевой 1-й отдельной телеграфной роты и одновременно комиссар роты (декабрь 1918 г.).
В январе 1919 г. вместе с ротой убыл в 8-ю армию Южного фронта, в частях которой провел всю Гражданскую войну.
С июля 1919 г. начальник связи 2-й бригады 40-й Богучарской дивизии 8-й армии. С сентября 1919 г. начальник связи Давыдковского узла связи 8-й армии в Воронежской губернии. 22 октября 1919 г. Назначен начальником связи Анненковского узла 8-й армии. С ноября 1919 г. начальник узла связи в Боброве. С января 1920 г. начальник узла связи 8-й армии, Кавказского фронта и Миллерово-Донской области.
После взятия Красной армией г. Ростов-на-Дону в марте 1920 г. провел экстренные работы по восстановлению связи Кавказского фронта. Тогда же был назначен начальником Тимашевского узла связи 8-й армии.
Участвовал в боях с Мамонтовым на Донском фронте (1919) и под Ростовом (1920), на Терском повстанческом фронте. Награжден комплектом кожаного обмундирования от члена Реввоенсовета Южного фронта И. Т. Смилги (5 марта 1920 г.); часами от начальника связи 8-й армии после взятия Новороссийска за организацию связи Полевого штаба армии (10 апреля1920 г.).
В сентябре 1923 г. направлен в «секретную командировку от Разведупра» в Германию. За выполнение задания в ходе командировки награжден пистолетом «Маузер».
По возвращении из командировки работал в Научно-испытательном институте связи Военно-технического совета Связи РККА (1924–1925).
В письме от 25 декабря 1935 г. на имя начальника Разведупра С. П. Урицкого Гурвич подчеркивал, что с 1923 г., с момента его перехода в ряды Разведупра, он начал «будировать разведчиков» о переходе на радиосвязь в агентурных условиях. В 1925 г., писал Гурвич, тов. Берзин назначил его помощником резидента в США и приказал «…изучить досконально американскую радиосвязь для применения её в агентурной службе».
За свое трехлетнее пребывание в США в качестве помощника резидента Я. А. Тылтыня Гурвич окончил в Нью-Йорке радиоинститут «Radio Corporation of America». По окончании института работал в течение восьми месяцев в испытательной лаборатории фирмы «Price Radio Corporation». Кроме того, при отъезде в Советский Союз он сдал государственный экзамен на «radio operator first class» с правом работы на мощных станциях. Вся эта учеба дала Гурвичу возможность также овладеть в совершенстве английским языком, что открывало перед ним возможности легализации «урожденным американцем».
Гурвич стал первым нелегальным резидентом в Китае (октябрь 1928 – апрель 1930 г.). За успешное выполнение оперативных заданий награжден золотыми часами с надписью «От РВС СССР» (1930).
Начальник 2-й части IV управления Штаба РККА (1930).
Конец 1930–1935 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА (Информационно-статистического управления РККА – август – ноябрь 1934, Разведывательного управления РККА – ноябрь 1934–1935 г.). «Организовывал Европейскую радиосвязь» – под его руководством были развернуты радиостанции в интересах нелегальных резидентур в Берлине, Париже, Риме, Вене, Стокгольме.
В 1935 – декабрь 1937 г. – начальник НИИ по технике связи при Разведупре.
Репрессирован 13 декабря 1937 г. В ходе допроса 9 июня 1937 г. арестованный «немецкий агент» О. О. Штейнбрюк показал: «Осенью 1936 года [А. Х.] АРТУЗОВ составил список якобы бывших троцкистов, к которым, как он сказал, надо присматриваться и хорошенько изучить их, с тем чтобы постепенно подчинить их себе и в случае необходимости использовать для разведки». Из этого списка Штейнбрюку «запомнились» 13 человек. Последним в этом списке был «13. ГУРВИЧ – нач. радиоотдела».
Расстрелян 1 сентября 1938 г. Реабилитирован в 25 июля 1957 г.
(обратно)186
Крымов Маргазиан Галлиулович (Крыймов Миргазиян Галиуллович) (1891, дер. Мукмень Бугульминского уезда Самарской губ., ныне Республика Татарстан – 15.04.1945, г. Самбор, Чехословакия). Генерал-майор. Татарин, из служащих. Окончил учительскую семинарию, школу прапорщиков (1916), основной курс Военной академии РККА (1924), Восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1926), оперативный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1933).
На военной службе, окончил школу прапорщиков (1916). Прапорщик.
Активный участник Октябрьской революции (1917) и Гражданской войны в Башкирии (1918–1921). Один из организаторов и командир 1-го мусульманского полка в Челябинске (1917–1918).
В РККА с 1918 г. заведующий военным отделом Центральной мусульманскогй военной коллегии в Москве (1918). Организатор мусульманских пехотных курсов в Казани, исполняющий должность командира мусульманской стрелковой бригады, начальник штаба экспедиционного корпуса (1918–1921), воевал против Унгерна в Монголии.
По окончании академии находился в распоряжении IV управления Штаба РККА. Помощник резидента (ноябрь 1926 – май 1927 г.), резидент (май 1927 – март 1931 г.) под прикрытием в Константинополе.
Помощник начальника (март 1931– март 1932 г.), начальник (март – октябрь 1932 г.) Разведотдела штаба Кавказской краснознаменной армии.
В распоряжении Управления по начсоставу РККА (октябрь 1932 – март 1933 г.).
Начальник штаба 1-й Казанской стрелковой дивизии (июнь 1933 – апрель 1935 г.). В распоряжении Управления по начсоставу РККА (апрель – июль 1935 г.).
Преподаватель кафедры общей тактики Военной академии им. М. В. Фрунзе (июль 1935 – октябрь 1938 г.).
В октябре 1938 г. уволен из РККА. Статья об увольнении изменена в ноябре 1939 г. с оставлением Крымова в запасе. Работал в Москве.
Участник Великой Отечественной войны (1943–1945), командир 387-й, 127-й, 38-й стрелковых дивизий.
Погиб при освобождении Чехословакии.
(обратно)187
Смагин Василий Васильевич (24.12.1894, Санкт-Петербург – 26.08.1938). Полковник (1935). Русский, из рабочих. Окончил Военно-автомобильную школу (1915), 3-ю Петергофскую школу прапорщиков (1916), основной курс Военной академии РККА (1924) и Восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1926), оперативный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1932).
Военную службу начал в царской армии. Служил в Маньчжурии, начальник команды разведчиков. Поручик.
В РККА с февраля 1918 г. Участник Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке, комиссар Дальневосточной Красной армии (1918–1921).
Обучение в Военной академии РККА совмещал с исполнением должности помощника начальника 4-го оперативного отдела (управления) Штаба РККА.
В октябре 1926 – мае 1930 г. находился в распоряжении Разведупра Штаба РККА – IV управления Штаба РККА. Резидент под прикрытием должности секретаря, помощника военного атташе при полпредстве СССР в Токио.
В мае 1930 – июле 1933 г. – начальник сектора, помощник, заместитель начальника 3-го отдела IV управления Штаба РККА.
В июле 1933 – июне 1934 г. – начальник Отдела внешних сношений Штаба РККА.
В июне 1934 – январе 1935 г. находился в распоряжении Управления по начсоставу РККА.
Январь 1935 – декабрь 1937 г. – старший преподаватель кафедры общей тактики Военной академии им. М. В. Фрунзе.
Арестован 16 декабря 1937 г. якобы за то, что «…во время японской интервенции на ДВ находился в Хабаровске и тогда еще был привлечен к японскому шпионажу. В 1931 году СМАГИН, по прямому заданию японцев составил дезинформационный доклад с явно ложной версией о двух типах японской дивизии и с явным преувеличением технического оснащения японской армии. Это было выгодно тогда японцам, т. к. в связи с начатой ими авантюры в Китае, японцы нуждались в преувеличении своей мощи в глазах европейских стран и СССР. Аналогичную дезинформационную работу СМАГИН проводил в докладах и справках, составленных для НКО и Генштаба РККА».
Приговорен Военной коллегией Военного суда СССР 26 августа 1938 г. к высшей мере наказания по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре. Расстрелян в тот же день, 26 августа. Реабилитирован 18 июля 1961 г.
(обратно)188
«Востваг» – Западно-восточно-европейское товарообменное акционерное общество (так было объявлено в «Известиях» за 1927 г.), а по существу являлось концессионным советско-германским обществом. Организовано в 1922 г. в Берлине с целью создания «прикрытия» для агентурных работников и решения финансовых задач. Её основателями были братья Эренлибы, сотрудники советской военной разведки польского происхождения. Формально пост рукводителя общества занимал С. И. Мрочковский. Общее политическое руководство обществом и распределением средств находилось в руках наркома по военным и морским делам, члена Политбюро ЦК ВКП(б) К. Е. Ворошилова.
В последующем «Востваг» выступал в качестве финансовой базы для организации «…мобилизационной сети коммерческих предприятий, которые во время войны должны служить опорными пунктами, как по снабжению, так и по связи».
Учитывая возможность изменения обстановки в Германии, еще в 1931 г. была создана особая фирма во Франции под названием «Спекомэр», куда к приходу Гитлера, путем различных комбинаций, была переведена значительная часть капитала. Предпринимались меры к постепенной замене «Воствага» другой фирмой и сведению его к такому положению, при котором его можно было бы без больших трудностей ликвидировать.
К маю 1934 г. капитал фирмы составляет 3 млн 10 тыс. золотых рублей. В том же году на покрытие заказов по специальным авиаприборам и обородованию к ним из прибылей Воствага было выделено 612 тыс. долларов. Для закупки образцов вооружения и техники для нужд Красной армии из оборотных средств сети коммерческих предприятий, созданных при участии Воствага, неоднократно изымались суммы до 1 млн долларов.
В начале января 1935 г. Я. К. Берзин донес наркому обороны СССР К. Е. Ворошилову, что состояние фирмы способствует выполнению поставленных перед ней задач:
обеспечение возможности открытия в любом пункте дочерних предприятий или представительств других фирм, под видом которых могла бы работать наша разведка;
обеспечение линии связи и возможности передвижения людей и переброски денег;
накопление достаточного запаса валюты для финансирования агентуры на первый период войны, когда переброска денег из Союза будет чрезвычайно трудна;
завязывание таких коммерческих связей, которые позволили бы фирме во время войны производить для СССР крупные закупки предметов вооружения и сырья, если бы это потребовалось.
В этой связи начальник Разведупра РККА отмечал: «Лично полагаю, что созданную с большими трудностями фирму (весь „куст“) ликвидировать не следует. Необходимо осуществить внедрение фирмы (не под флагом Востваг) в Маньчжурии и, если удастся, в Японии, а также укрепить личный состав фирмы новыми проверенными людьми».
С оставлением Я. К. Берзиным поста начальника советской военной разведки ликвидация «Воствага» и созданных им дочерних фирм стал вопросом времени и занял несколько лет. Сотрудники Разведупра «под крышей» коммерческих структур отзывались в массовом порядке, чтобы быть в скором времени репрессированными. Вырученные многомиллионные суммы были переданы С. И. Мрочковским в конце 30-х годов советскому государству и явились хорошим подспорьем накануне войны. По сути, так и не удалось создать дочерние фирмы, связь которых с фирмой-донором Воствагом, а значит и с Советским Союзом, не прослеживалась бы.
«Востваг» просуществовал до июля 1941 г.
(обратно)189
Яновский Бронислав Болеславович (настоящая фамилия Эренлиб Аарон Лазаревич) (19.05.1897, г. Минск – 25.01.1938, Москва). Полковой комиссар (1937). Еврей, из служащих. Образование среднее. Владел польским и немецким языками. Член РСДРП(б) с 1917 г.
Вместе с братом Абрамом Эренлибом (Сигизмундом Болеславовичем Яновским) основал в Берлине на деньги, выделенные Разведупром, Востваг. Референт полпредства СССР в Германии (1924–1925).
Начальник финансовой части 2-го отдела (сентябрь 1925 – сентябрь 1926 г.), помощник начальника того же отдела IV управления Штаба РККА (сентябрь 1926 – декабрь 1929 г.).
В распоряжении IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА (декабрь 1929 – сентябрь 1937 г.). Работал в Монголии по линии Воствага. Последняя должность – директор АО «Меховая торговля» в Лондоне.
Арестован 11 ноября 1937 г. Приговорен 25 января 1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Расстрелян в тот же день, 25 января. Реабилитирован 10 марта 1956 г.
(обратно)190
Мрочковский Стефан Иосифович (14.08.1885, Елисаветград, ныне г. Кировоград, Украина – 22.02.1967, г. Москва). Корпусной комиссар (1935). Русский, из рабочих. Член РСДРП с 1905 г. Окончил реальное училище, юридический факультет Харьковского университета (1912). Владел французским, английским и немецким языками. Член партии с 1905 г.
Работал присяжным поверенным. Член Елисаветградского совета и Ревкома на Украине (1917–1918). Схвачен деникинцами и посажен в тюрьму, сумел бежать (1919). Член Харьковского губисполкома (1920). Агитатор-пропагандист, сотрудник органов народного образования в Елисаветграде, Кисловодске, Харькове и Москве (1919–1921).
Заместитель главы делегации РСФСР – СССР в Международной комиссии по Рижскому мирному договору (подписан между РСФСР и Польшей 18.03.1921 г.) и одновременно руководитель комитета ВСНХ по реэвакуации иностранных предприятий (1921–1925).
С 1921 г. выполняет отдельные задания Разведупра Штаба РККА.
В РККА с 1925 г. и с того же года в распоряжении Разведупра Штаба РККА. Председатель правления акционерных обществ «Берсоль» и «Метахим» (1925–1927), через которых осуществлялись некоторые из секретных программ советско-германского сотрудничества.
Член правления (фактический руководитель) концессионного советско-германского общества Востваг (1927).
С 1933 г. жил в Париже. Руководитель фирмы «Спекомэр».
В 1939 г. арестован французами и заключен в концлагерь. Освобожден после оккупации Франции немцами.
С 1940 г. находился в Нью-Йорке и Вашингтоне.
В 1942 г. отозван в СССР.
18 января 1943 г. был арестован. Существует легенда, что когда у Сталина спросили, что делать с Мрочковским, тот ответил: «Пусть немного посидит». Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к 15 годам лишения свободы по обвинению в антисоветской деятельности. 23 июля 1952 г. приговор был отменен. Освобожден 20 августа 1952 г. Был восстановлен в кадрах армии, но вскоре вышел в отставку по болезни (26.10.1952).
Персональный пенсионер с 1953 г.
Награжден орденом Красной Звезды (1937) и орденом Ленина (1965).
Похоронен на Новодевичьем кладбище.
Некролог: «Красная звезда». 26 февраля 1967 г.
(обратно)191
Девингталь Жан Федорович, родился в.1892, Баусском уезде Курляндской губ.; латыш, член ВКП(б), обр. высшее, зам. нач. Управления молочно-мясных совхозов центральных районов Наркомата совхозов СССР, прож. в Москве: ул. Б. Почтовая, 18–15–50. Арестован 14.12.1937. Приговорен в ВМН 2.04.1938 по обвинению в участии в к.-р. террористической организации. Расстрелян 2.04.1938, Москва, место захоронения – Коммунарка. Реабилитирован 20.10.1956.
(обратно)192
Концессионное предприятие – это предприятие, организованное на основе договора о передаче в эксплуатацию на определённый срок принадлежащих государству или муниципалитетам природных богатств, предприятий и других хозяйственных объектов частным предпринимателям или иностранным фирмам.
(обратно)193
Кучинский Николай Макарович.
22.12.1896-г. Ревель Эстляндской губернии – 03.10.1937-г. Харьков УССР.
Белорус. Из рабочих. В РККА с 1918. Член компартии с 1918. Экстерном 6 классов средней школы (1914), Электротехнические курсы (1915), ускоренный трехмесячный курс школы прапорщиков (1915), основной (1921–1924), восточный (1924–1926) факультеты Военной академии им. М. В. Фрунзе, Академические курсы технического усовершенствования высшего и старшего комсостава при Военно-технической академии им. Ф. Э. Дзержинского в Москве (1932–1933). Владел английским, немецким, японским, эстонским и финским языками.
Работал электромонтером и телеграфистом.
В службе с 1915. Участник 1-й мировой войны (1915–1917).
Участник гражданской войны. Воевал на Южном фронте с войсками Л. Г. Корнилова, А. М. Каледина, А. И. Деникина (1918–1919), на Восточном фронте – с армией А. В. Колчака (1920), принимал участие в «ликвидации банд Антонова» (1921). Командир-инструктор пулеметного взвода красногвардейского отряда (1917–1918), командир и комиссар автомотороты окружного военкомата, командир автороты 11-й Нижегородской стрелковой дивизии (1918–1920), комиссар 1-го полка Запасной армии, комиссар 29-й отдельной стрелковой бригады (1920–1921).
В РУ Штаба РККА: в распоряжении (июль 1926 – май 1929). В служебной командировке в Харбине, Китай (октябрь 1926 – июнь 1927), там же – резидент (июнь 1927 – весна 1929). «Аттестация за время пребывания в академии во всех отношениях удовлетворительная. Имеет некоторый агентурный опыт и в данное время вступил в исполнение обязанностей резидента. С работой справляется. Не возражать против оставления на месте» (15.07.1927). Помощник начальника 4-го отдела (май 1929 – март 1930), помощник начальника РО штаба Кавказской Краснознаменной армии (с марта 1930).
Командир учебного батальона 2-го танкового полка механизированной бригады, начальник штаба 4-го танкового батальона той же бригады, в распоряжении ГУ РККА (1931–1933). Старший военпред Управления механизации и мотороизации РККА на военном заводе, начальник автобронетанковой службы 7-го стрелкового корпуса Харьковского ВО (1933–1937).
Репрессирован 14.08.1937. Реабилитирован 26.12.1957.
(обратно)194
Дидушок (Дидушек, Дедушок) Василь (В СССР: Василий Федорович; пс.: Барон, Фридрих, Окунь, Толстяк, Людвиг, Гюбнер).
27.09.1889-Княжин, Галиция, Австро-Венгрия – 03.11.1937-Сандармох Карельской АССР.
Украинец. Из крестьян. Капитан армии Австро-Венгрии. Член компартии. Владел семью языками.
Участник 1-й мировой войны (1914–1917). Командир первой сотни, затем куреня Украинских сечевых стрельцов в составе австро-венгерской армии. С 1917 в русском плену. Служил в войсках Центральной Рады Украинской народной Республики, одного из органов госвласти, который сформировался после Февральской (1917) революции на Украине. Он участвовал в формировании куреня сечевых стрельцов в Киеве (1917).
Советский военный разведчик – нелегал (1920–1932), работал в Польше, Румынии, где был осужден за шпионаж (1923) и провел три года в тюрьме. 2-й (разведывательный) отдел Генштаба Польши в совершенно секретном исследовании «Разведка СССР» (01.02.1923) писал о нем: «С берлинским представительством в Гданьске связан Василь Дидушек, галицийский украинец, который организовал разведку в D.O.K. I (дело расстрелянного за шпионаж капитана Хенрика Терка), заместитель Дидушека полковник красного Генштаба Гризенберг, приехавший из Берлина». DOK I – это Командование корпусного округа № 1 в Варшаве.
Сотрудник нелегальной резидентуры в Харбине, Китай (1926–1929), в Финляндии (1929–1930), заместитель резидента в Вене, Австрия (1931–1932), резидент в Берлине (1932). Отозван из-за рубежа, арестован.
Приговорен 02.09.1933 в ВМН с заменой на 10 лет ИТЛ. Отбывал наказание в Соловках. 09.10.1937 вновь приговорен к ВМН.
(обратно)195
Дидушок (Дидушек, Дедушок) Петро (В СССР: Петр Федорович; пс.: Гельмер, Герц).
27.09.1889-Княжин, Галиция, Австро-Венгрия – 03.11.1937-Сандармох Карельской АССР.
Украинец. Из крестьян. Брат-близнец Василя Дидушка. Член Социал-демократической партии Австрии (СДПА) 1912–1919, Компартии Австрии 1925–1927, ВКП(б) с 1927. Окончил гимназию, юридический факультет Львовского университета (1914), экономико-политический факультет Берлинского университета (1921).
Принимал участие в социал-демократическом движении еще будучи гимназистом, состоял членом подпольной студенческой организации. Работал среди студентов и строительных рабочих (1907–1908), состоял членом ЦК студенческой организации «Зедночене» (1908–1912), «которая стояла на платформе СДКПиЛ», в СДПА работал в областной организации Галиции и Буковины.
Участник 1-й мировой войны на Восточном фронте. Рядовой, командир взвода Украинских сечевых стрельцов в составе австро-венгерской армии (1914–1916), попал в русский плен (1916–1917), работал в Киеве в эмигрантских организациях будучи членом Украинской социал-демократической рабочей партии – УСДРП (1917–1918), активно выступал против гетмана П. Скоропадского, в связи с чем летом 1918 арестован и военно-полевым судом приговорен к смертной казни вместе с группой украинских эсеров. Однако уход немцев и взятие Киева войсками Директории спасло его от смерти (декабрь 1918).
Вернулся на родину (начало 1919), от партии участвовал в конференции II-го Интернационала в Люцерне, Швейцария (август 1919), где входил в ее левое крыло. Потом уехал в Берлин, работал среди молодежи, был секретарем закордонного бюро УСДРП (с 1920).
Сотрудник советской военной разведки в Германии (1920–1922), боролся со спекуляцией и взяточничеством в СССР в составе ГПУ-ОГПУ (1922–1924), вновь работал в Германии по линии РУ штаба РККА (1924–1925), где был секретарем полпредства СССР, затем в Вене, Австрия, там главным образом работал по Балканам (1925–1926), сотрудник генконсульства СССР в Харбине от «IV Управления Штаба РККА» (с 1926), потом снова работал в Европе. Среди тех, кто мог бы его рекомендовать для перевода из КПА в ВКП(б) он назвал разведупровцев: Я. К. Берзина, Б. Б. Бортновского, С. Г. Фирина, А. В. Емельянова-Сурика, И. С. Уншлихта, А. К. Сташевского; дипломатов: Н. Н. Крестинского и С. И. Бродовского, сотрудника внешней разведки Э. Такке, видных деятелей КПГ В. Пика и В. Мюнценберга.
Перед арестом, экономист, начальник иностранного отдела ГУ Гражданского воздушного флота СССР (Аэрофлота).
Репрессирован 04.12.1934, Особым совещанием при НКВД СССР приговорен 26.03.1935 к 5 годам ИТЛ, отбывал наказание на Соловках. Особой тройкой УНКВД Ленинградской области приговорен к ВМН 09.10.1937.
(обратно)196
Шмидт Евгений Густавович (настоящая фамилия Кальнын, «Филипс», «Фриц») (1887, Рига, подругим данным в г. Либаве Курляндской губ. – 22.08.1938, Москва). Образование среднее. Латыш. Отец – батрак, мать – крестьянка. Владел русским, английским, латышским и немецким языками. Член Социал-демократии Латышского края с 1908 г.
С четырнадцати лет работае на завод.
За революционную деятельность преследовался полицией. Вынужден был эмигрировать из России (Риги) в Бельгию, а в начале 1914 г. из Бельгии – в США (Нью-Йорк), откуда возвратился на родину только в 1917 г.
В РККА с 1918 г., политический комиссаром, занимал различные командные должности. В 1923–1925 гг. служил в Ленинградском таможенном округе.
С 1926 г. находился в распоряжении IV управления. С июня 1927 г. – в Харбине. По состоянию на 1 января 1929 г. нелегальный резидент, с июля того же года связник в резидентуре нелегального резидента «Кости» – Анулова. В Китае проживал по латышскому паспорту под фамилией Отто Гринберг как бухгалтер часовой фирмы. В Харбине находился три года с небольшими перерывами.
Из характеристики, данной ему резидентом, следует, что он хорошо знает местную обстановку и людей, смелый и вместе с тем осторожный работник в нелегальных условиях, «не разложился и работать в дальнейшем может», что поддерживает связь с большинством источников резидентуры, фотографирует, шифрует, печатает и т. д.
Шмидт не доверяли «на почве интриг в финансовых делах». На него писали доносы, его обвиняли за грехи других и т. п. Считалось, что к роли резидента он мало подходит.
Из Харбина Шмидт переехал в Шанхай на помощь Зорге. Здесь он проходил под псевдонимом «Филипс».
В декабре 1932 г. выехал в Москву.
С 1936 г. состоял в распоряжении РУ РККА.
Арестован 3 декабря 1937 г. По обвинению в «участии в контрреволюционной организации» приговорен к расстрелу 22 августа 1938 г. Приговор приведен в исполнение в тот же день. Реабилитирован 1 июня 1957 г.
(обратно)197
Акимов Владимир Михайлович (Петя Силин, Бе Цзя) (4.11.1901, с. Папузье, ныне Карсунского р-на Ульяновской обл. – 2.1957, Москва). Генерал-майор (1942). Русский. Из крестьян. Окончил 4 класса Кустанайского реального училища (1919), Китайское отделение Туркестанских курсов востоковедения РККА в Ташкенте (1925), восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1930–1932). Владел китайским и английским языками. Член РКП(б) с 1919 г.
Рядовой армии адмирала А. В. Колчака по мобилизации (ноябрь – декабрь 1919 г.).
В РККА с декабря 1919 г. Участник Гражданской войны на Восточном фронте и в среднеазиатских республиках (1919–1920). Красноармеец-телефонист, политрук, секретарь военкома артиллерийского дивизиона 2-й Туркестанской стрелковой дивизии (декабрь 1919 – сентябрь 1922 г.).
Август 1925 – сентябрь 1927 г. – военный советник в Китае в калганской и гуанчжоуской группах; инструктор на курсах офицеров пехоты на севере страны, на юге – в школе Вампу; советник 2-й пехотной дивизии. Участвовал в штурме Учана. За успешное выполнение заданий во время командировки награжден орденом Красного Знамени (1927).
В ноябре 1927 – феврале 1928 г. – помощник начальника 4-го отдела Управления военно-учебных заведений (УВУЗ) Главного управления РККА.
В феврале 1928 – октябре 1929 г. находился в резерве РККА с откомандированием для работ в Коммунистическом университете трудящихся Востока им. Сталина.
В октябре 1929 – июле 1930 г. командовал батальоном 26-го стрелкового Ленинградского полка, 222-го стрелкового Усть-Лабинского полка.
Начальник сектора 3-го отдела (май 1932 – январь 1935 г.), помощник начальника (январь – октябрь 1935 г.), начальник китайского отделения (октябрь 1935 – февраль 1936 г.) 2-го отдела Разведупра РККА. Помощник начальника отдела по кадрам (февраль 1936 – июль 1938 г.) того же управления.
В 1936–1938 гг. восстанавливал по поручению Коминтерна радиосвязь с ЦК КПК, являлся начальником автотрассы по снабжению Китая советской военной техникой (г. Ланьчжоу).
В июле 1938 г. был уволен из РККА, в июне 1939 г. восстановлен в кадрах армии.
В июне 1939 – феврале 1941 г. находился в распоряжении 5-го Управления НКО, занимал должность начальника 1-го отделения отдела спецзаданий, преобразованного в июле 1939 г. в 11-й отдел Генштаба.
Участник Великой Отечественной войны. Командир 209-й стрелковой дивизии (октябрь 1941 – февраль 1942 г.). Снят с должности «за допущенное обморожение личного состава» и отдан под суд военного трибунала. Восстановлен в прежней должности (январь 1943 – апрель 1944 г.).
В апреле – декабре 1944 г. командовал 86-м стрелковым корпусом.
После окончания войны был помощником командующего войсками военного округа.
Награжден орденом Ленина, четырьмя орденами Красного Знамени, тремя орденами Красной Звезды, медалями.
Похоронен на Ваганьковском кладбище.
Некролог: «Красная звезда». 5 марта 1957 г.
(обратно)198
Панюков Владимир Николаевич (12.07.1896, с. Небдино Усть-Сысольского уезда Вологодской губ., ныне Республики Коми – 15.03.1938). Комбриг (1936). Коми, из крестьян. Окончил гимназию в Усть-Сысольске, учился в Варшавском политехникуме. Окончил 3-ю Петергофскую школу прапорщиков (1915), китайское отделение Туркестанских курсов востоковедения РККА в Ташкенте, Курсы усовершенствования высшего комсостава при Военной академии РККА (1925). Член РКП(б) с 1918 г.
На военной службе с 1915 г. Участник Первой мировой войны на Юго-западном фронте в составе 305-го Лаишевского пехотного полка, командир взвода, роты, батальона. Поручик. Начальник Усть-Сысольской уездной милиции.
Участник Гражданской войны. В РККА с 1918 г. Командир батальона, полка, бригады (август 1918 – сентябрь 1921 г.). Начальник штаба, временно исполнял должность командующего частями особого назначения (ЧОН) Туркестанского фронта, начальник штаба ЧОН Петроградского ВО (сентябрь 1921 – апрель 1924 г.).
В апреле 1924 – мае 1925 г. находился на должностях помощника командира 56-й, 44-й, 15-й стрелковых дивизий, начальника Организационно-мобилизационного отдела штаба Украинского ВО.
В мае 1925 – сентябре 1927 г. являлся военным советником южнокитайской группы в Гуанчжоу под псевдонимом «Коми». Переводчик, преподаватель в школе Вампу. К началу Северного похода был назначен советником при командире 26-го корпуса генерале Бай Чунси.
По возвращении из командировки в октябре 1927 – феврале 1932 г. был помощником командира 6-й и 34-й стрелковых дивизий, начальником штаба Главного управления частей по охране промышленности СССР.
В 1932–1934 гг. находился в распоряжении IV управления Штаба РККА. Военный советник Главного штаба Монгольской армии.
1934–1936 гг. – помощник, заместитель начальника 6-го (внешние сношения) отдела Народного комиссариата обороны.
Февраль 1936 – май 1937 г. – начальник 9-го отдела Разведупра РККА.
С мая 1937 г. – в распоряжении Управления по начсоставу РККА.
Награжден орденом Красного Знамени (1923), орденом МНР Полярная Звезда (1933).
13 августа 1937 г. был арестован и 15 марта 1938 г. расстрелян. Реабилитирован 11 апреля 1956 г.
(обратно)199
Сахновская (Чубарева, Флерова) Мирра (Мария) Филипповна (1897, г. Вильно, ныне г. Вильнюс, Литва – 31.07.1937). Еврейка. Окончила Военную академию РККА (1924). Член РКП(б) с 1918 г.
Участница Гражданской войны, подавления Кронштадтского мятежа, политработник 2-й Украинской и 44-й дивизий, Первой конной армии.
По окончании академии являлась военным советником южнокитайской группы в Гуанчжоу, начальником штаба группы, преподавала в школе Вампу.
Начальник сектора 2-го отдела, помощник начальника 4-го отдела, в распоряжении IV-го Управления Штаба РККА (сентябрь 1926 – февраль 1928 г.).
29.12.1928 г. была исключена из ВКП(б) за принадлежность к троцкистам. Репрессирована. Решением Особого совещания при коллегии ОГПУ от 5 января 1929 г. была выслана в Сибирь сроком на три года. 23 декабря того же года решение было отменено.
Февраль 1928 – август 1932 г. – для особых поручений Научно-уставного отдела Штаба РККА, начальник учебного отдела вечерней Военно-технической академии РККА.
В августе 1932 – марте 1934 г. находилась в распоряжении IV управления Штаба РККА, занималась вопросами подготовки партизан для будущей войны и соответствующей подготовкой коминтерновских кадров.
Март 1934 – март 1935 г. – в распоряжении Управления по начсоставу РККА с прикомандированием к штабу Московской Пролетарской стрелковой дивизии.
Март – июнь 1935 г. – в распоряжении Разведупра РККА.
Июнь 1935 – апрель 1937 г. – начальник санаторного отделения Симферопольского военного госпиталя в Кичкинэ, санатория «Кичкинэ» Киевского военного округа.
Награждена орденом Красного Знамени (1921).
Вторично арестована 15 апреля 1937 г. 31 июля 1937 г. приговорена Военной коллегией Верховного суда к высшей мере наказания. Расстреляна в тот же день. Реабилитирована 29 октября 1959 г.
(обратно)200
Угер Давид Александрович (псевдоним «Реми») (30.11.1895, Киев (по другим данным в г. Бердичев) – 29.12.1937). Еврей. Военный инженер 1 ранга (1935). Член РКП(б) с 1918 г. Оканчил автотехнические курсы Высшей военной автобронетанковой школы (1921), инженерный факультет Военно-воздушной академии РККА им. Н. Е. Жуковского (1930).
Красногвардеец, участник Октябрьской революции в Киеве.
В РККА с 1918 г. Политработник в стрелковых частях, медицинских подразделениях, накопительных пунктах (октябрь 1918 – ноябрь 1920 г.).
По окончании военной автобронетанковой школы – командир в военно-учебных заведениях, командир Отдельной учебной автотанковой бригады (1922–1923), военный комендант района Москвы (февраль 1921 – апрель 1924 г.).
В июле 1924 – июле 1926 г. в зарубежной командировке: военный советник по авиации в Китае, начальник авиаотряда и авиации НРА.
По окончании Военно-воздушной академии находился в распоряжении IV управления Штаба РККА. Май 1930 – декабрь 1933 г.: сотрудник IV управления Штаба РККА – инженер-моторист авиаотдела Амторга в США. Затем (до 1935 г.) в загранкомандировке в Германии по линии того же управления.
Ноябрь 1935 – июнь 1937 г. – начальник Научно-испытательного автобронетанкового полигона РККА.
С июня 1937 г. в запасе РККА.
Репрессирован. Расстрелян 29 декабря 1937 г. Реабилитирован посмертно.
(обратно)201
Ошанин Илья Михайлович (22.04.1900, Ярославль – 5.09.1982, Москва) – китаист. Профессор. Лауреат Государственной премии СССР (1982). Родился в семье русского дворянина, юриста. Окончил Варшавскую гимназию с золотой медалью (1918). Владел греческим, латинским, немецким, французским и польским языками.
В РККА вступил добровольцем в Москве. Однако был признан негодным к строевой службе по причине слабого зрения, поэтому его назначили в Высшую военную инспекции на должности письмоводителя, завтем – в Управлении связи РККА, где до 1922 г. работал делопроизводителем. По ходатайству начальства Ошанину разрешили слушать лекции по китайскому языку в Военной академии РККА.
Поступил учиться в Институт востоковедения на дипломатический факультет, который окончил в 1924 г. В том же году направлен на должность переводчика в советское торгпредство в Пекине. Через год был по приказу полпреда включен в аппарат военных советников, работавших во 2-й Национальной армии Фэн Юйсяна. После поражения армии в феврале – марте 1926 г. был переведен в Шанхай, где почти год работал переводчиком Военного отдела ЦК КПК.
Драгоман в генконсульстве в Шанхае (1927) до его закрытия в конце года.
После возвращения в СССР занимался научной и педагогической деятельностью. С 1956 г. заведующий сектором восточных словарей Института востоковедения АН СССР. Редактор 4-томного китайско-русского словаря.
Автор более 50 научных работ.
(обратно)202
Горбатюк родился 24 августа 1891 г. в г. Киев. Украинец. Окончил двухклассное городское училище в г. Овруч, железнодорожные курсы при управлении Юго-Западной железной дороги. На Украине при немецко-гетмановском правительстве в 1918 г. за участие в забастовке был выслан в Кобрин, где находился в заключении. До революции – 1919 г. – работал на Юго-Западной железной дороге.
Член ВКП (б) с 1 февраля 1919 г. В этом же году поступил в Красную армию. Окончил военную академию РККА. В 1926 г. уволился из армии.
С 1 октября 1926 г. до января 1929 г. в Китае (Харбин и Шанхай).
(обратно)203
Семенов Григорий Иванович (пс.: Васильев, Андрей, Андрэ).
29.11.1891-г. Юрьев Лифляндской губернии – 08.10.1937-г. Москва.
Русский. Из семьи акцизного чиновника – коллежского советника (соответствовал чинам полковника и капитана 1 ранга). Получил домашнее образование, владел французским и немецким языками. Вырос в необычной семье, где все пятеро детей пошли по стопам отца, привлекавшегося еще по делу Петрашевского.
Бригадный комиссар (23.11.1935). В РККА с 1919. Член партии анархистов-коммунистов 1906–1912, партии эсеров 1912–1921, РКП(б) с 1921. Участник революцонного движения с 1905. Арестован (1907) и после 10 месяцев заключения выслан из Прибалтийского края. Принимал участие в организации дерзкого освобождения заключённых-смертников из Рижского централа (1908). Его поймали, продержали под следствием около года, но, как несовершеннолетнего приговорили к двум годам ссылки в Архангельскую губернию. Там он познакомился с А. С. Енукидзе, как и с многими другими деятелями различных партий и движений.
После возвращения из ссылки Семенов вскоре вынужден был покинуть Россию из-за преследований полиции. Он поселился во Франции, работал электротехником на юге страны (1912–1915).
В службе с 1915. Инструктор электротехнического запасного батальона в Прибалтике. Участник 1-й мировой войны. Унтер-офицер. Февральскую революцию Семёнов встретил в Риге и сразу же стал одним из организаторов Совета солдатских депутатов расположенной здесь 12-й армии и товарищем председателя исполкома местного Совета.
Перебравшись в Петроград Семенов уже в апреле 1917 становится членом бюро исполнительного комитета Петросовета и руководителем его ключевой – фронтовой коллегии. Избирается делегатом I и II съездов Советов и Демократического совещания (июнь – октябрь 1917), работает во фракциях партии эсеров в Ромнах и Яссах, куда он назначен комиссаром 9-й армии, комиссаром 3-го конного корпуса и помощником комиссара Румынского фронта.
Во время Октябрьской революции входил в бюро военной комиссии при ЦК ПСР. После разгона Учредительного собрания (06.01.1918) стал руководителем боевой группы ПСР (май 1918), главой ее военного комитета.
Организатор покушений на В. Володарского (Моисей Маркович Гольдштейн; в энциклопедиях инициал «В» не расшифровывают; вероятно, он использовался только для газетных публикаций) и В. И. Ленина.
Выступил в числе наиболее активных сторонников идеи физического устранения лидеров большевизма: «Постепенно я приходил к выводу, что террор по отношению к советскому правительству допустим и целесообразен. – Я был убежден, что коммунисты, захватив власть насильственно, правят против воли народа; я был убежден, что они губят дело революции, объективно являются врагами революции, поэтому я считал, что все способы борьбы против них допустимы. Думал, что террористические акты на вождей советской власти подорвут советское правительство, ускорят переворот…».
В мае 1918 по предложению Семенова – в то время руководителя боевой организации эсеров в Петрограде – при ЦК ПСР был организован т. н. «центральный боевой отряд» в количестве около 15 человек с целью проведения террористических актов против большевистских вождей, в первую очередь – Ленина и Троцкого. Отряд поручили возглавить Семенову. Первой его жертвой пал нарком по делам печати В. Володарский, убитый боевиком Сергеевым из состава его отряда 20 июня 1918 г. В Петрограде готовились покушения на М. С. Урицкого (был убит позднее террористом-одиночкой 30 августа 1918) и Г. Е. Зиновьева. Эти покушения, однако, не были осуществлены, так как центральный боевой отряд Семенова был переброшен в Москву в конце июля 1918 г.20 июня 1918.
В августе отряду Семенова было поручено «золотое дело» – взрыв поезда, на котором в соответствии с условиями Брестского мира должно было перевозиться золото в Германию. Эта акция так и не была осуществлена в связи с недостатком времени и отсутствия подрывников в составе группы.
Следующей мишенью был избран Ленин.
По рекомендации одного из членов военной комиссии при ЦК ПСР в отряд была введена Фани Каплан, которая «…прониклась мыслью о необходимости террора». В мае 1918 г. она приехала из Крыма в Москву, где и вступила в контакт с руководителями ЦК Партии социал-революционеров. Каплан, как «внушающая опасность в смысле возможности с её стороны неорганизованного самочинного выступления», была рекомендована Семенову.
Согласно показаниям Григория Семенова на процессе правых эсеров в 1922 г., слежка за В. И. Лениным дала мало результатов. Но из газет стало известно, что на пятничных митингах в районах обычно выступает в числе других ораторов и Ленин. Чтобы не упустить удобного случая, Семенов разбил Москву на четыре района, в каждый из которых было назначено по одному исполнителю: Коноплева, Козлов, Усов и Каплан. Семенов настаивал, чтобы среди исполнителей были рабочие, каковыми и являлись Козлов и Усов. Боевики, дежурившие на каждом мало-мальски заметном митинге, должны были при приезде Ленина поставить в известность районного исполнителя, которому следовало незамедлительно прибыть в указанное место. Усов в пятницу, предшествовавшую покушению на Ленина, мог выстрелить в него на митинге в Алексеевском народном доме, но стрелять так и не решился, найдя этому и оправдание, и объяснение. В частности, он сказал, что был неуверен в том, что ЦК признает акт партийным делом. Семенов исключил Усова из состава исполнителей, оставив, однако, в своем отряде. В следующую пятницу, 30 августа 1918 г., Каплан, находившаяся у завода «Михельсона», была поставлена в известность о приезде Ленина старым боевиком-эсером Новиковым, пришла на митинг и стреляла в него.
В ходе процесса, однако, не была предпринята попытка внести полную ясность в организацию покушения на Ленина. И обвинители, и обвиняемые (в ходе процесса им было предоставлено право задавать вопросы таким же, как и они сами, обвиняемым) прошли мимо ряда показаний, в том числе и Семенова, и боевиков из его отряда, которые не проясняли ситуацию, а вызывали новые вопросы. Как можно было поручить организацию террористических актов группе случайно подобранных лиц, не имевших опыта проведения таких актов, более того, не имевших опыта обращения с оружием?
В этой связи подруга Семенова Л. Коноплева говорила: «Я никогда в этой области не работала». Ее только в феврале начали обучать стрельбе из револьвера, а Каплан и этому и не пытались обучить. Как можно было возложить организацию терактов на лиц, недавно оказавшихся в Москве и совершенно не знавших города? Почему Семенов согласился включить в состав отряда совершенно не подготовленную, больную, полуслепую женщину, которая лишь недавно приехала в Москву? Разве достаточно было того факта, что Каплан (как и Коноплева) была на каторге, что её характеризовали как «старую революционерку и надежного партийного товарища» и что она имела «…твердое намерение совершить террористический акт против Ленина»? Наверное, для Семенова, именно этот фактор имел первостепенное значение при подборе участников центрального боевого отряда, а профессионализм, умение обращаться с оружием было вторично. Главное было иметь мужество нажать на курок револьвера, чего боевик Усов так и не отважился сделать. Видимо, только единицы готовы были принести себя в жертву идее. Удивительно, что группа дилетантов вообще могла осуществить подобное покушение. Видимо, во многом сказалась личность Семенова, который сумел объединить одиночек, и действовал автономно, на свой страх и риск.
В ночь с 5 на 6 сентября 1918 была сделана попытка организации покушения на Л. Д. Троцкого. Предполагалось, что поезд Троцкого отправится с Казанского вокзала. В этой связи Коноплева дежурила на вокзале и при встрече с Троцким должна была стрелять в него. В противном случае в Подмосковье, у станции Томилино, предполагалось произвести взрыв поезда – бросить под поезд «бомбу» при прохождении его через мост. Исполнительницей теракта опять-таки должна была выступить женщина-каторжанка Иванова. Однако покушение на Троцкого осуществить не удалось, так как поезд Троцкого отправился из Москвы не с Казанского, а с Нижегородского вокзала.
После покушения на В. И. Ленина эсеровские боевики под руководством Семенова провели в октябре 1918 экспроприацию в 9-м почтовом отделении г. Москвы. Было похищено 150 тыс. рублей.
Арестован сотрудниками военного контроля Наркомвоена (22.10.1918). Пытался бежать, был пойман. Обратился с просьбой о помиловании к В. И. Ленину и Ф. Э. Дзержинскому. Выпущен на поруки А. С. Енукидзе.
Арестован сотрудниками военного контроля Наркомвоена (22.10.1918). Как позднее оказалось, задержание было во многом случайным, так как явных улик в отношении Семенова тогда еще не было. Он пытался бежать, ранив двух конвоиров, но был схвачен. В тюреме руководитель эсеровских боевиков содержался до апреля 1919. Он обратился с просьбой о помиловании к В. И. Ленину и Ф. Э. Дзержинскому и был выпущен на поруки по ходатайству А. С. Енукидзе, в то время секретарь Президиума ВЦИК. Судя по всему, в период тюремного заключения этот бесстрашный человек провел переоценку ценностей и осознанно взял на себя ряд обязательств перед советской властью. Семенова, человека сильной воли, не дорожившего своей жизнью, сломать и заставить сотрудничать с властью было нельзя. В одной из архивных справок утверждается, что в 1919–1921 гг. Семенов «работал по линии ВЧК». После его выхода из тюрьмы теракты и «эксы» в Москве прекратились.
С 1919 по декабрь 1920 г. Г. И. Семенов уже выступал в качестве одного из активистов группы меньшинства ПСР – «Народ» (меньшинство партии социалистов-революционеров – МПСР), не порывая со своим прошлым. входил в отряд М. А. Гинзбурга (Магессера), уполномоченный оргбюро МПСР на Южном фронте. Во время наступления А. И. Деникина в 1919 МПСР мобилизовала своих членов в Красную армию. По ряду позиций группа меньшинство ПСР поддерживала большевиков, но выступала против «красного» террора. Именно в этот же период Семенов выдвинул предложение о совершении теракта против Колчака, которое было принято ЦК ПСР. После появившейся информации о планируемой встрече Колчака с Деникиным в Самаре, Семенов предложил готовить теракт сразу против двух руководителей Белого движения. Однако на этот раз покушение на Деникина не нашло поддержки в ЦК партии эсеров, а подготовка покушения против Колчака была отложена.
В июле 1920 в ходе успешного наступления частей Южного фронта вглубь территории Польши Г. И. Семенов был командирован группой меньшинства ПСР (по крайней мере, так это выглядело внешне) в РВС Западного фронта. Перед ним ставилась задача: «Во время войны с Польшей установить связь и ознакомиться с работавшей в тылу нашей армии савинковской организации, а также и для военной подрывной работы по ту сторону фронта». Речь шла о руководимом Б. В. Савинковым «Народном союзе защиты родины и свободы». Самого Савинкова Семенов знал еще по работе в старой армии. В Польшу за линию фронта Семенова и его жену, Наталью Богданову, выводил начальник разведывательного отделения штаба Западного фронта и уполномоченный РВС по ведению секретной работы А. А. Мазалов. Семенов должен был действовать «как подсказывают обстоятельства». Вскоре Семенов был арестован – его документы вызвали подозрение. Из тюрьмы он был выпущен благодаря усилиям Бориса Савинкова. Авторитет руководителя боевиков-эсеров был настолько велик, что Савинков сразу же поручил ему подготовку терактов против советских лидеров, снабдив деньгами и явками.
Лев Троцкий, один из тех, на кого Григорий Семенов еще четыре года назад готовил покушение, в справке от 1 июля 1922 г. для Верховного трибунала пребывание Семенова в Польше характеризовал следующим образом:
«1) Реввоенсовет Республики через соответственные свои органы счел возможным дать в свое время т. Семенову столь ответственное и рискованное задание только потому, что на основании всех тщательно собранных сведений пришел к выводу, что т. Семенов искренне порвал со своим антисоветским прошлым и в интересах обороны рабоче-крестьянской республики готов принять всякое, в том числе и самое трудное, ответственное и рискованное поручение.
2) Работа т. Семенова в Польше вполне отвечала заданию и свидетельствовала о личной добросовестности и преданности т. Семенова делу обороны республики.
3) Работа, выполнявшаяся Семеновым, имела военноконспиративный характер, требовала величайшей осторожности и находчивости и, разумеется, основывалась на введении в заблуждение врагов Советской России, в том числе и Савинкова как одного из наиболее бесчестных и продажных агентов иностранного империализма. Отюда совершенно ясно, что завязывание т. Семеновым контакта с Савинковым вполне вытекало из существа данного ему поручения и представляло собой военную хитрость, продиктованную интересами обороны революции».
В январе 1921, после возвращения из Польши с нелегальной работы, Семенов был принят в члены РКП(б) без кандидатского стажа (партийные рекомендации дали Енукидзе, Л. П. Серебряков, Н. Н. Крестинский). Семенов направил в Политбюро письмо, в котором указал, что, как член партии, хочет разоблачить эсеров за их антисоветскую деятельность. Не исключено, что ему дали понять о необходимости такого шага, и он последовал высказанным пожеланиям.
В феврале 1921 Семенов был зачислен в Регистрационное управление Полевого штаба Реввоенсовета Республики. Спустя год, в феврале 1922 он был откомандирован в распоряжение ЦК РКП(б). В том же месяце одновременно в Германии и Совесткой России была издана брошюра «Военная и боевая работа Партии социал-революционеров в 1917–1918 годах» общим тиражом 20 тыс. экземпляров.
На на судебном процессе над социалистами-революционерами в 1922 (июнь – август 1922) Семенов выступал главным свидетелем, являясь одновременно обвиняемым. Спустя четыре года после проведенных терактов в Петрограде и Москве Семенов сказал: «Суд надо мной начался гораздо раньше этого процесса – еще в 1919 году, когда сознал всю преступность своей деятельности… То, что я убил Володарского (выступал в качестве организатора покушения. – Авт.) и на целые годы сократил жизнь вождя социализма Ильича, будет тяготить меня всю мою жизнь».
Все подсудимые на процессе были разделены на две группы. Первая группа – «это люди высокой политики, члены ЦК, упорно отрицающие свои преступления». Ко второй группе были отнесены «партийные середняки, порвавшие с тактикой своего ЦК и частью вступившие в РКП, частью искренне поддерживающие советскую власть». С общей политической защитой подсудимых второй группы выступал Н. И. Бухарин, который, в частности, сказал: «И вот, если этот громадный процесс социального сдвига, который происходит в нашей стране… если этот процесс учитывать и оценивать вместе с тем каждую отдельную личность, как некоторый кирпич, годный или негодный для построения нового общества, то тогда нам придется сказать, что мы всю группу, которую я здесь защищаю, должны оправдать».
Был осужден, но потом амнистирован. Верховный трибунал ВЦИКа в своем приговоре от 8 августа 1922 посчитал, что ряд подсудимых, в том числе Семенов и боевики из его отряда (Коноплева, Козлов, Усов, Зубков, Ефимов, Ставская), «…добросовестно заблуждались при совершении ими тяжких преступлений… Поняв на деле контрреволюционную роль П. С.-Р., они вышли из нее и ушли из стана врагов рабочего класса, в каковой они попали по трагической случайности». В этой связи Верховный трибунал ходатайствовал перед Президиумом ВЦИК о полном освобождении этих лиц от всякого наказания. Ходатайство Верховного трибунала было удовлетворено в тот же день. Помиловали всех боевиков из отряда Семенова. Доживи Фанни Каплан до процесса и раскайся в содеяном, то и она была бы освобождена.
Инспектор Главэлектро ВСНХ СССР (1922–1923).
В распоряжении РУ Штаба РККА (1923–1924). Семенов находился в Германии, работая по линии военно-технической разведки. Организатор агентурной сети в Германии, которой удалось выполнить поставленную перед ней задачу – получить все необходимые сведения, касающиеся технологии производства вольфрамовой нити для электроламп, а также найти и пригласить на работу в СССР людей знающих эту работу.
В 1924 вернулся в СССР и до весны 1925 работал в той же должности в Главэлектро.
В апреле 1925 его назначили директором авиационного завода № 12 в Москве.
В распоряжении РУ Штаба РККА (март 1927 – май 1929), направлен в Китай (апрель 1927 – январь 1928), советником Военного отдела при ЦК КПК.
Помощник начальника 2-го (агентурного) отдела IV-го управления Штаба РККА (январь 1928 – апрель 1929).
Находясь под идейным и личным влиянием Бухарина, Семенов оказался в числе активных сторонников правой оппозиции, чего он и не скрывал. Он значился в числе партийных оппозиционеров и ранее, подписав, в частности, в 1927 т. н. «Платформу 83-х». «В конце 1928 г., не изжив еще эсеровских иллюзий, особенно по крестьянскому вопросу, и разделяя крестьянскую платформу правых, я вел активную борьбу с партией…», – признавался он позднее. В итоге в 1928 за участие в оппозиции Семенов не только лишился работы в аппарате Разведупра, но и его партячейкой в апреле 1929 был исключен из партии. Судя по протоколу, главные обвинения в его адрес сводились к тому, что он «не изжил эсеровскую идеологию и проявляет колебания по основным вопросам политики партии…» В течение нескольких месяцев Семенов ведет непрерывную борьбу за восстановление в партии. Он безуспешно аппелирует в районную контрольную комиссию, затем во Фрунзенский РК партии, наконец, к парттройке МКК ВКП(б). И только последняя инстанция, учтя его прежние заслуги и выслушав 5 сентября 1929 г. уверения Семенова в «осознании ошибочности своих выступлений», «о полном согласии с решениями 16-й партконференции» и обязательство «в практической работе проводить линию партии», приняла решение оставить его в партии, ограничившись строгим выговором с предупреждением.
На ответственных постах в сельском хозяйстве и на производстве (1929–1930), от должности председателя крупного колхоза «Краснознаменец». Для того чтобы доказать реальным делом свою преданность партии, оказавшийся без работы Семенов пошел в ЦК и попросился именно на колхозную работу. По направлению Колхозцентра он попал в том же 1929 в Хоперский округ Нижне-Волжского края, где был назначен председателем крупного колхоза «Краснознаменец», состоящего примерно из 1 тыс. хозяйств и 24 тыс. га земли. После выхода статьи Сталина «Головокружение от успехов», официально признающей ошибочными допущенные ранее перегибы в ходе коллективизации, Семенов на партконференции Хоперского округа, развивая выводы Сталина, выступил с критикой предшествующей политики партии в области коллективизации, реабилитируя тем самым точку зрения правых. Это выступление было вновь квалифицировано как правый уклон, после чего Семенов в середине 1930 был снят с колхозной работы и вернулся в Москву.
Вслед за возвращением в середине 1930 несостоявшегося колхозного председателя в Москву начинается целая череда перемещений Семенова с работы на работу, с одной должности на другую, в том числе и начальника управления капитального строительства завода им. К. Е. Ворошилова. Каждый раз он устраивался с помощью влиятельных знакомых (так, в МК партии в начале 30-х гг. ему содействовали в этом Г. М. Ратнер и Г. Н. Каминский), и каждый раз его богатая биография вкупе с разрисованным выговорами партбилетом рождала настороженное отношение к такому человеку в коллективе. Откровения же относительно покушения на Ленина становились просто опасны. Нередко местные руководители и не скрывали, что хотели бы, от греха подальше, от Семенова избавиться. Да и сам он, явно не приспособленный к тихой, размеренной жизни и работе, тяготился ею, а потому долго не задерживался на одном месте, пытаясь найти для себя что-то более подходящее.
В распоряжении РУ РККА (апрель 1935 – февраль 1937).
Семенов в докладе начальнику 2-го отдела Разведупра В. В. Давыдову «вызвался возглавить группу инструкторов – специалистов по всем областям военного искусства и техники и перебросить ее на самолетах или на верблюдах через пустыню Гоби на помощь Китайской Красной Армии». Идея была почти фантастическая, как раз в духе Семенова. Тем не менее руководству в принципе она понравилась. И после доклада только что назначенному начальнику Разведупра Урицкому он вплотную приступает к подготовке экспедиции через пустыню Гоби. Подготовка экспедиции Семенова осенью 1935 г. была в основном завершена, ее отложили, официально – из-за «изменения политической обстановки».
Несколько месяцев (конец 1935 – май 1936) работал в Монголии, откуда был отозван из-за расконспирации. Осенью 1936 когда ряд сотрудников РУ РККА, «бывших участников оппозиционных группировок», уволили из армии или перевели на службу в войска, бригадного комиссара Г. И. Семенова решено было «оставить в Управлении для специальной работы». Направлен в Испанию (ноябрь 1936 – январь 1937) с заданием пробраться в тыл мятежников, ликвидировать Ф. Франко и генерала Э. Молу, был советником партизан. Отозван из-за его «неприглядного прошлого».
После соответствующей подготовки в ноябре 1936 г. Семенов едет в Париж, а оттуда в Барселону. Перед ним наконец была поставлена задача, соответствующая основному профилю его военной специализации. Ему надлежало «пробраться в тыл мятежников и ликвидировать некоторых руководителей фашистского движения» – Ф. Франко и генерала Э. Мола. Речь, таким образом, шла именно о востребовании богатого опыта Семенова в области индивидуального террора. Начал же он совсем с другого. Ознакомившись с обстановкой на месте Семенов пришел к выводу, что для пользы дела необходимо срочно приступить к развертыванию партизанского движения в тылу врага. «По прибытии в Испанию Семенов, с санкции нашего резидента, в корне изменил полученное задание и занялся организацией массового партизанского движения в провинции Эстремадура. С этой целью он ездил в Барселону, Мадрид и Валенсию, подбирая людей для будущих партизанских отрядов, оружие, средства и т. д.», – сообщал руководству о первых месяцах деятельности Семенова в Испании бригадный комиссар Салнынь. В конце января 1937 г. он был неожиданно отозван в Москву, как он думал, для расследования обстоятельств гибели своего помощника. 11 февраля сразу же, как только сошел с поезда, Семенов был арестован сотрудниками НКВД, по официальной версии, «ввиду его неприглядного прошлого».
Семенов был обвинен в активном участии в «контрреволюционной организации правых». Уже в первом документе следствия – справке на арест Семенова – фигурируют показания Е. Цетлина от 14 декабря 1936 г. о том, что в начале 1930-х гг. якобы Бухарин дал задание Семенову подобрать людей из числа бывших эсеров-боевиков и организовать покушение на Сталина, Кагановича и других руководителей. Именно его показания стали основанием для ареста Семенова и привлечения его в качестве важного действующего лица к инспирированному НКВД процессу бухаринского центра.
Даже такой опытный и мужественный человек, как Семенов, не выдержал пыток. 15 июня 1937 г. он пишет заявление на имя руководителя НКВД Н. И. Ежова. «В течение четырех месяцев я упорно отрицал свое участие в организованной контрреволюционной террористической деятельности…», – такими словами начал Семенов свое покаянное письмо с обещанием дать обо всем подробные показания. Протоколы его допросов от 26 июня и 4 июля 1937 г. фиксируют обилие фактов и имен, едва прикрытых завесой правдоподобности. Он назвал семь человек – в основном все бывшие эсеры-боевики, оправданные на процессе 1922 Находившийся в тюрьме Семенов не мог знать, что сам Бухарин на допросе 14 июня 1937 г., то есть еще до того, как Семенов окончательно, выдал его. Он, в частности, показал о деятельности якобы руководимой им контрреволюционной организации правых в начале 1930-х гг.: «С эсерами связи были в моих руках. Они шли, с одной стороны, через Семенова на местных эсеров и через Членова на ЦК эсеров в Париже».
7 октября 1937 Семенов получил копию обвинительного заключения, где он обвинялся сразу по нескольким статьям УК РСФСР, а на следующий день его дело слушалось на закрытом заседании Военной Коллегии Верховного Суда СССР. Как видно из протокола, заседание было коротким – с 20.45 до 21.15, то есть длилось всего тридцать минут. Тем не менее, видимо, именно здесь Семенов поставил окончательную точку под вопросом о своей роли в покушении на Ленина. После оглашения обвинительного заключения наступил самый ответственный момент. Семенов встал и заявил, что «виновным себя не признает, что он показания на предварительном следствии дал ложные». Семенов уточнил, что признает за собой только следующее. «В свое время он был руководителем боевой организации при ЦК ПСР и организовал покушение на убийство Ленина и, кроме того, организовал убийство Володарского», – зафиксировал документ слова Семенова. Он признался, что с конца 1928 г. действительно был на идейных позициях правых, все же остальные показания относительно участия в контрреволюционной организации Бухарина им выдуманы под нажимом следствия. «Он утверждает, что в последнее время он активным участником какой-либо контрреволюционной организации, боровшейся с Советской властью и Правительством, не был»69, – говорится в протоколе заседания.
Похоронен в Москве на Донском кладбище в неизвестной могиле (все 43 осужденных не были кремированы).
Реабилитирован 22.08.1961.
Соч.: Военная и боевая работа социалистов – революционеров за 1917–1918 гг. Берлин, 1922.
(обратно)204
Бейтель Петр Августович (1883–01.09.1937), Висбаден (Германия), немец, из рабочих. Член КПГ инженер-механик в системе Наркомата обороны СССР. Арестован 21.07.1937. Приговор – ВМН (02.08.1939). Захоронен на Донском кладбище (г. Москва).
(обратно)205
Штальман Рихард (настоящая фамилия Ильнер Артур, «Рихард») (1891–1975). Немец. Плотник из Кёнигсберга. Слушатель военной школы в Москве (1924–1927).
1927–1928 г. – в распоряжении IV управления Штаба РККА. Помощник нелегального резидента в Шанхае (декабрь 1927 – март 1928 г.).
По возвращении в Москву – инструктор Орготдела ИККИ по антивоенной работе, позже – член Заграничного бюро Германской компартии в Швеции. Сотрудник аппарата Балканской коммунистической федерации, ответственный редактор журнала «La Federation Balcanique» (1931–1936).
Во время гражданской войны в Испании под псевдонимом Рихард Штальманн был заместителем командира 11-го батальона Интернациональной бригады.
В годы Великой Отечественной войны – инструктор Комиссии при ИККИ (с 1943 г. – при Политуправлении Красной армии) по работе среди военнопленных.
(обратно)206
Миткевич Ольга Александровна (1888, Москва – 15 марта 1938, Коммунарка) – профессиональная революционерка, участница Гражданской войны (1918–1922), партийный и советский работник.
Из дворян. Окончила Московский коммерческий институт, химическое отделение Московских высших женских курсов.
Принимала участие в октябрьских боях 1917 года в Москве. Участник Гражданской войны, прошла от Воронежа до Грозного, начальник Политического отдела Курского укреплённого района, 10.1919 – начальник Политического отдела 13-й стрелковой дивизии (8-я армия).
Работала в Средней Азии (член Средне-Азиатского бюро ЦК ВКП(б)), в Интернационале (представитель Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала в Китае, Кантон). Участвовала в съезде компартии Китая.
Выполняла поручения ЦК ВКП(б) по восстановлению народного хозяйства, уполномоченная ЦК РКП(б) по восстановлению Донбасса, управляющая 4-го Селезнёвского куста шахт, директор текстильной фабрики «Красный Перекоп» (Ярославль).
С 1932 года – парторг ЦК на заводе № 22. С 1933 по 1935 год – директор авивационного завода № 22 в Филях. Для получения специальных знаний поступила в Военно-воздушную инженерную академию им. Н. Е. Жуковского. При ней был построен АНТ-35 – пассажирский 2-моторный самолёт. Пооценка современников «Миткевич уважали как умного, волевого и жесткого партийного руководителя. Но представить ее в роли директора крупнейшего в Европе авиационного завода кадровые самолетостроители не могли».
Арестована 29.12.1937. Расстреляна 15.03.1938 на полигоне Коммунарка Московской обл. Реабилитирована 01.10.1955 ВКВС СССР.
(обратно)207
Похвалинский Борис Александрович (пс.: Веселов).
01.01.1893-г. Нижний Новгород – 15.03.1938-Коммунарка Московская область.
Русский. Из служащих. В РККА с 1932. Член компартии с 1918. Окончил гимназию в Томске (1911), военное училище в Иркутске (июнь – декабрь 1916), вечернее отделение курсов марксизма-ленинизма (сентябрь 1932 – октябрь 1933). Владел английским языком.
Студент медицинского (1911–1913), юридического (1913–1916) факультетов Томского университета. Одновременно с учебой работал землемером в Томске (1912–1916).
В службе с июня 1916. Младший офицер 31-го Сибирского стрелкового запасного полка в Ачинске (декабрь 1916 – январь 1918). Прапорщик.
Председатель Революционного трибунала и Комитета юстиции Владивостокского Совета (январь – июнь 1918), находился в колчаковской тюрьме во Владивостоке (июнь 1918 – январь 1920), член Следственной комиссии, Временного Народного Собрания (январь – август 1920), заместитель министра юстиции в правительстве ДВР в Верхнеудинске (сентябрь – ноябрь 1920), директор Государственной политической охраны ДВР, товарищ министра юстиции в правительстве ДВР в Чите (ноябрь 1920 – август 1921), уполномоченный ДВР, НКИД СССР в Маньчжурии, Китай (август 1921 – октябрь 1923), заместитель особоуполномоченного НКИД СССР в Харбине, Китай (ноябрь 1923 – ноябрь 1924).
Референт по Китаю в подотделе Дальнего Востока, заместитель заведующего отделом Дальнего Востока НКИД СССР (декабрь 1924 – март 1927), генконсул СССР в Кантоне, Китай (март – декабрь 1927), находился в китайской тюрьме (декабрь 1927 – январь 1928), в отпуске (январь – июнь 1928), 1-й секретарь полпредства СССР в Мексике (июль 1928 – январь 1930), заведующий секретным архивом НКИД СССР (февраль – сентябрь 1930), дипломатический агент НКИД СССР в Батуми, Алма-Ате (октябрь 1930 – февраль 1932).
Состоящий в запасе старшего начсостава РККА Похвалинский Б. А. определяется в кадр РККА (25.06.1932). Начальник сектора 2-го (агентурного) отдела РУ Штаба РККА (март 1932 – январь 1934), 13.01.1934 зачислен в резерв РККА, дипломатический агент НКИД СССР во Владивостоке (январь 1934 – ноябрь 1935), 1-й секретарь полпредства СССР в Латвии (июнь 1936 – октябрь 1937), «является резидентом Берзина». 16.08.1936 состоящий в резерве РККА Похвалинский Б. А. уволен в запас РККА.
Репрессирован 05.11.1937. Реабилитирован 03.03.1956.
(обратно)208
Из комедии «Ревизор» (1836) Н. В. Гоголя, в которой купцы жалуются на вымогателя-городничего: «Именины его бывают на Антона, и уж, кажись, всего нанесешь, ничем не нуждается. Нет, ему еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? И на Онуфрия несешь».
(обратно)209
Хассис Абрам Исаакович (1894–14.12.1927, Кантон). Член РКП(б) с 1916 г.
В автобиографии отмечалось: «Отец мой – еврейский учитель… мать моя была швея. До 10 лет учился в „Хедере“ (евр. школа). Затем с перерывами в реальном, в прогимназии и коммерческом училище. В последнем дошел до 7 класса… С 14 лет живу на собственные средства»11. О том, как А. И. Хассис пришел к большевикам, он написал в автобиографии следующее: «С революционным движением и социалистической литературой стал знакомиться еще будучи в коммерческом училище». Далее он писал, что дальнейшее формирование его политических взглядов проходило во время службы на Любимовском содовом заводе, но «мобилизованный в армию… был оторван от всякого социалистического движения… по освобождению от воен. службы попадаю на Волгу (в Казани, Астрахани, Царицыне) и благодаря близкому знакомству с некот. товарищами „большевиками“ вступил в начале 1916 года (в апреле) в Р.С.Д.Р.П. (большевик)». Февральскую революцию А. И. Хассис встретил в Подольской губернии, где жил со своей семьей. В 1927 г., накануне своей гибели, в письме в Московский городской суд А. И. Хассис утверждал: «С 1917 по 1920 год я находясь беспрерывно на фронтах сначала в Красной Гвардии, а затем в Красной Армии… я был на Восточном и Туркестанском фронтах. В рядах Красной армии проходил службу в качестве командира и политкомиссара».
В ноябре 1920 «Политуправление реввоенсовета» выдает А. И. Хассису мандат на право административного надзора и общего управления музеем «Жизнь Красной Армии и Флота» до 9 ноября 1921 г. По приказу правительства, А. И. Хассис назначался комиссаром по делам музея. В его обязанности входил надзор за деятельностью музея, а также сохранность представленных экспонатов.
В августе 1924 заканчивает Восточное отделение Военной академии РККА им. Фрунзе. В результате двухлетней учебы он получил высшее специальное образование по специальности востоковед.
По окончанию академии в аттестате у А. И. Хассиса значилось, что он выучил два языка – японский и английский. Но реальных подтверждений о знании японского языка нет. Указания на то, что выпускник японского отделения Академии очень не хотел связывать свою службу с Японией, а на переговорах с японцами пользовался услугами переводчиков, позволяют предположить, что он не получили достаточной японоведческой подготовки. С английским языком, судя по документам, у А. И. Хассиса было лучше.
17 октября 1924 получает удостоверение о зачислении в резерв назначения НКИД на должности помощника референта. С октября 1924 г. работал в отделе Дальнего Востока Наркоминдела. Секретарь генерального консульства в Шанхае, а затем секретарь генерального консульства в Ханькоу (1925). С декабря 1926 г. – вице-консул генерального консульства в Кантоне. Расстрелян гоминьдановцами в декабре 1927 г. во время неудавшегося кантонского восстания, поднятого с целью свержения Гоминьдана.
(обратно)210
Мартынов Александр Самойлович (настоящая фамилия Пикер) (5.01.1865, Пинск, – 5.07.1935, Москва) – член редколлегии журнала «Коммунистический интернационал».
(обратно)211
211 Пеппер Джон (настоящая фамилия Погани Йозеф. Псевдонимы: Ланг, Стронг, Свифт, «Джонс») (1886, г. Будапешт – 8.02.1938, Коммунарка Московской обл.) – венгерский профессиональный революционер, видный деятель Коминтерна. Доктор философских наук. Член социал-демократической партии Венгрии с 1905 г. Член Компартии Венгрии с 1919 г. Кандидат в члены ВКП(б).
Нарком по военным делам Венгерской Советской республики (21 марта – 1 августа 1919 г.).
С 1919 г. – сотрудник аппарата ИККИ. Заведующий информационным отделом (декабрь 1924 – апрель 1926 г.) и Агитационно-пропагандистским отделом (апрель 1926 – сентябрь 1928 г.) ИККИ. Кандидат в члены Оргбюро (январь 1926 г.), член Секретариата ИККИ (март 1926 г.). Ответственный секретарь для Англии, Ирландии, Голландии, Австралии и Южной Африки (март 1926 – июль 1927 г.), член Среднеевропейского и Британско-американского лендерсекретариатов (с июля 1927 г.). Был представителем Коминтерна в Соединенных Штатах под именем Джона Пеппера.
Член редколлегии «Коммунистического Интернационала» (с января 1926 г.)
В 1929 г. был освобожден от работы в Коминтерне и Китае. Работал в Госплане. Последняя должность – начальник бюро рекламы Наркомата пищевой промышленности СССР.
Арестован 29 июля 1937 г. В «сталинском расстрельном списке» от 3 февраля 1938 г. проходил как Пепер-Погань Джон Вильгельмович.
Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 8 февраля 1938 г. к расстрелу как участик контрреволюционной организации. Расстрелян в тот же день. Место захоронения – Московская обл., Коммунарка. Реабилитирован в мае 1956 г. Военной коллегией Верховного суда СССР.
(обратно)212
212 Чжан Сюэлян (3.06.1901, провинции Фэнтянь – 14.10.2001, Гавайи). Окончил Северо-восточную военную академию – одно из лучших учебных заведений страны (1922). Член ЦИК Гоминьдана с 1928 г. Главнокомандующий вооруженными силами Трех Восточных Провинций (Маньчжурия) (1928). Командующий пограничными войсками Северо-восточного Китая (1928–1932). Заместитель главнокомандующего сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами Китайской Республики (1930–1931).
В 1933–1934 гг. находился в отставке.
Заместитель, и.о. командующего войсками НРА в провинции Хубэй и Хунань (1934–1935). Заместитель, и.о. командующего войсками НРА в Северо-западном Китае (1935–1936).
Вошел в историю как главный герой события известного как Сианьский инцидент (12 декабря 1936 г.), во время которого главнокомандующий Гоминьдана Чан Кайши был арестован собственными генералами – Чжан Сюэляном и Ян Хучэном, требовавшими прекратить гражданскую войну и вступить в единый фронт с коммунистами против японской агрессии. Как следствие, Сюэлян более 50 лет провел под домашним арестом на Тайване. В декабре 1993 г. тайваньские власти разрешили ему и жене посетить родных в США. В 1995 г. супруги переехали на постоянное жительство на Гавайи.
(обратно)213
213 Гу Мэнъю (1888–1973). Профессор, декан, заведующий учебной частью Пекинского университета (с 1922 г.). Член ЦИК Гоминьдана (с 1926 г.), член Политсовета ЦИК Гоминьдана (с 1927 г.), заведующий Отделом пропаганды ЦИК Гоминьдана (1927). Один из лидеров группировки «реорганизационистов» (1929–1931). Министр железных дорог (1932–1935).
В дальнейшем – на партийных и государственных постах.
(обратно)214
214 Ху Ханьминь (1879–1936). Член «Объединенного союза» Сунь Ятсена (с 1905 г.). Член ЦИК Гоминьдана (с 1924 г.). Губернатор провинции Гуандун (1924). Министр иностранных дел Кантонского правительства (1925). Глава делегации Гоминьдана в СССР (1925–1926). Председатель Национального (Нанкинского) правительства (апрель – август 1927 г.). Председатель ЦИК Гоминьдана и председатель Законодательного юаня (сентябрь 1928 – февраль 1931 г.). В феврале – октябре 1931 г. находился под домашним арестом. В 1931–1936 гг. жил в Гонконге.
(обратно)215
215 Си Си Ву (У Чаошу) (1887–1934). Член ЦИК Гоминьдана (с 1926 г.), секретарь Политсовета ЦИК Гоминьдана (1924). Министр иностранных дел Национального правительства в Кантоне (1925–1926). Министр иностранных дел Нанкинского правительства (1927–1928). Посол в США (1928–1931). Председатель правительства провинции Гуандун (1931).
В дальнейшем – на государственных постах.
(обратно)216
216 Тань Пиншань (1886–1956). Член КПК с 1921 г. Член ЦИК (ЦК) и Политбюро ЦК КПК (1926–1927). Министр сельского хозяйства в Уханьском правительстве (март – июнь 1927 г.). С 1927 г. отошел от КПК. Один из организаторов Китайской революционной – Крестьянско-рабочей демократической партии (с 1928 г.).
(обратно)217
217 Миф Павел Александрович (настоящие имя и фамилия – Михаил Александрович Фортус) (3.08.1901, Херсонская губ. – 10.09.1939) – советский партийный деятель, историк. Доктор экономических наук (1935). Большевик с мая 1917 г.
Участник Гражданской войны. В 1920–1921 гг. учился в Коммунистическом университете им. Я. М. Свердлова. В 1922–1925 гг. – на партийной работе в Украине. С ноября 1925 г. проректор по хозяйственной части Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (Москва). В 1926–1927 гг., в период острейшей борьбы с троцкизмом, возглавлял университетскую фракцию сталинистов. Резко критиковал тогдашнего ректора Карла Радека и его сторонников, за что в апреле 1927 г. снискал благосклонность И. В. Сталина: был назначен новым ректором университета вместо Радека.
Одновременно с 1927 г. находился на ответственной работе в Исполкоме Коминтерна. В 1927 г. был в Китае, являясь руководителем агитационно-пропагандистского отдела ЦК Компартии. Участвовал в работе V (1927) и VI (1928) съездов Компартии Китая, 4-го Пленума ЦК КПК (1931).
До 1935 г. несколько раз посещал Китай с миссиями Коминтерна. С 1935 г. являлся помощником генерального секретаря Исполкома Коминтерна Г. Димитрова, занимаясь в основном китайскими делами.
Бурный карьерный рост вскружил голову Мифу: по отзывам современников, «…главный коминтерновский китаевед вел себя как высокомерный, властный и самоуверенный чиновник».
Репрессирован в 1938 г.
(обратно)218
Сочинения: Уроки шанхайских событий. – М.; Л., 1926; Китайская коммунистическая партия в критические дни. – М.; Л., 1928; Китайская революция. – М., 1932; 15 лет героической борьбы. К 15-летию Компартии Китая (июль 1921 – июль 1936). – М., 1936.
218 Сян Чжунфа (Тэ Шэн) (1880, г. Шанхай – 24.06.1931) – один из руководителей КПК. Работал на заводе, в судоходной компании. В 1921 г. стал заместителем председателя профсоюза моряков судоходной компании Han Shiping. В том же году Сян вступил в КПК.
Член ЦК, член временного Политбюро ЦК КПК (с 1927 г.), генеральный секретарь ЦК КПК (1928–1931). Член Делегации КПК в Исполкоме Коминтерна (1927–1928). Член Президиума ИККИ (с 1928 г.). Вялый и безынициативный он шел на поводу у Ли Лисаня и Чжоу Эньлая. «Сян Чжунфа, бывший прежде простым рабочим, не обладал ни серьезными политическими знаниями, ни организаторскими способностями, – писала Маомао (Дэн Жун), дочь Дэн Сяопина. – Генеральным секретарем КПК он стал исключительно по протекции Коминтерна… Сян Чжунфа никогда не соблюдал дисциплины, более того, даже взял себе в наложницы женщину из публичного дома».
21 июня 1931 г. арестован во французской концессии французской полицией и передан местным китайским властям. Казнен гоминьдановцами спустя три дня после ареста.
(обратно)219
219 Сян Ин (Сян Дэлун, Хан Ин) (1898–1941) – китайский военный деятель, один из руководителей КПК. Член ЦК КПК с 1923 г. Член Политбюро ЦК КПК с 1928 г.
В 1926 г. стал заведующим Орготдела Федерации профсоюзов провинции Хубэй. Секретарь комитета КПК провинции Цзянсу, член ИККИ (1928). Председатель Всекитайской федерации профсоюзов (1929–1930). Секретарь Чанцзянского бюро ЦК КПК (1930). Член Бюро (1931–1933), в 1931 г. – и.о. секретаря Бюро ЦК КПК советских районов (1931). Заместитель председателя ЦИК Китайской Советской Республики (1931–1934). Секретарь подбюро ЦК КПК в провинции Цзянси, командующий и политкомиссар Центрального военного округа (1934–1937). Секретарь Юго-восточного подбюро, позднее Бюро ЦК КПК, заместитель командующего 4-й армией НРА (1937–1941). Погиб в январе 1941 г. во время разгрома гоминьдановцами штабной колонны армии.
(обратно)220
220 Цай Хэсэнь (1895 – август 1931, г. Кантон) – деятель Коммунистической партии Китая, один из первых китайских сторонников марксизма. Родился в семье крестьянина-бедняка. В 1919 г. выехал во Францию, где организовал среди китайских рабочих и студентов в Париже общество по изучению социализма и ячейку Социалистического союза молодежи Китая. В 1921 г. вступил в КПК. Был выслан из Франции за пропаганду коммунистических идей.
С 1922 г. член ЦИК (ЦК) КПК, член Политбюро ЦК КПК (1927–1928, 1931). В 1925 г. был одним из руководителей антиимпериалистического движения «30 мая» в Шанхае.
Представитель КПК в Исполкоме Коминтерна (1925–1927). Член делегации КПК в ИККИ (1928–1931). Заведующий Отделом пропаганды, и.о. секретаря Северного Бюро ЦК КПК (1927). Заведующий Отделом пропаганды ЦК КПК (июль – ноябрь 1928 г.). Летом 1931 г. направлен КПК для работы секретарем комитета КПК провинций Гуандун и Гуанси. В Сянгане (Гонконге) был схвачен английской тайной полицией и выдан гоминьдановцам. В начале августа 1931 г. казнен в Кантоне гоминьдановцами, которые сначала подвергли его пыткам, а затем распяли на стене камеры.
(обратно)221
221 Рудник Яков Матвеевич («Анри», «Генри», «Генрих», «Марин») (1894, под Киевом – 1963). Капитан административной службы. Еврей. Окончил коммерческое училище, затем учился в Петербургском политехническом институте, откуда был призван в армию, служил рядовым электротехнического батальона. Окончил Петергофскую школу прапорщиков (1917). Член РСДРП(б) с 1917 г.
Участвовал в штурме Зимнего, подавлении восстания юнкеров, мятежа Керенского – Краснова. Организатор Красной гвардии Финляндии.
В начале 1918 г. был членом коллегии ВЧК в Петрограде, работал в политотделе Высшей военной инспекции. Летом 1918 г. руководил нелегальной доставкой оружия в Киев.
В конеце 1918 – начале 1919 г. учился в Академии Генерального штаба, затем был на нелегальной работе в Украине и Крыму. В марте 1919 г., спасаясь от ареста, вместе с демобилизованными французскими солдатами отплыл из Одессы во Францию. Там активно участвовал в коммунистическом и забастовочном движении, за что подвергался преследованиям. В Россию вернулся в сентябре 1920 г., был политработником на Южном фронте, работал в аппарате Коминтерна.
В февраль 1921 г. направлен резидентом советской военной разведки во Францию, где был арестован и осужден на два года.
С 1925 г. сотрудник Отдела международных связей ИККИ сначала в Австрии, а потом в Китае, в Шанхае (с 1928). В Шанхае находился с женой, Татьяной Николаевной Моисеенко-Великой.
В январе 1930 г. сменил А. Е. Абрамовича (А. Е. Альбрехта) на посту представителя ОМС ИККИ в Китае.
15 июня 1931 г. супруги Рудник были арестованы и находились в заключении до 1937 г. Вернулся в СССР в 1939 г. Работал на кафедре китайского языка Института востоковедения.
В 1941–1943 гг. служил в армии, работал в Красном Кресте и преподавал в МГИМО. Цензор Мособлгорлита, вновь в Институте востоковедения.
Похоронен на Новодевичьем кладбище.
(обратно)222
222 Фейергерд Фридрих Карлович (Шнейдер, Фриц Келлер, «Фриц», «Норов») (19.01.1897, г. Кишинев – 27.10.1937). Немец, член КПГ с 1919 г.
Сотрудник полпредства РСФСР – СССР в Германии (1922–1926), секретарь полпреда Н. Н. Крестинского. С 1927 г. сотрудник ОМС ИККИ в Шанхае.
С 1937 г. сотрудник IV управления Штаба РККА, на нелегальной работе во Франции.
Арестован 13 августа 1937 г. Реабилитирован 25 июля 1957 г.
(обратно)223
223 Рыльский Игнатий Антонович (настоящая фамилия Любинецкий Ян Антонович; псевдонимы Аустен, Аустин, Бигман, Остен, Остин, Пауль, Пол, Шоу) (1893, д. Маленец Радомской губ. (Польша) – 26.10.1937, Москва) – ответетственный работник Компартии Польши. Образование низшее.
Член ЦК Компартии Польши (1925–1929). Сотрудник Международной ленинской школы (1927–1928). Руководитель Дальбюро ИККИ в Шанхае с небольшим перерывом (март 1928–1930 г.; август 1930 – август 1931 г.). В 1931–1934 гг. сотрудник, в 1934–1935 гг. заместитель заведующего ОМС ИККИ.
Арестован 20 июля 1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда 26 октября 1937 г. к расстрелу; обвинялся в участии в антисоветской террористической организации. Расстрелян в тот же день, 26 октября 1937 г. Определением Военной коллегией Верховного суда от 29 апреля 1955 г. реабилитирован.
(обратно)224
224 Эйслер Герхард («Герхард», «Роберт», «Робертс») (1897–1968). Австриец. Брат известного композитора Ганса Эйслера и Рут Фишер, немецкой коммунистки, одиного из лидеров Коммунистической партии Германии, а затем Ленинбунда; длительное время была международным коммунистическим курьером. Профессор, доктор наук. Член ЦК СЕПГ с 1967 г.
В годы Первой мировой войны лейтенант австро-венгерской армии. Член компартии Австрии с 1918 г.
В 1920 г. переехал в Германию и вступил в КПГ. Во время «германского Октября» – секретарь Генриха Брандлера в рабочем правительстве Саксонии (1923). Подвергался преследованиям, находился на нелегальном положении.
Кандидат в члены ЦК КПГ (1927–1928). Представитель ИККИ в Китае, член Дальбюро Коминтерна в Шанхае (1929–1931). Учился в Международной ленинской школе. Референт Англо-американского лендерсекретариата ИККИ (1932–1933).
В 1933–1936 гг. под псевдонимом «Эдвардс» был представителем Коминтерна при Компартии США.
В 1936–1937 гг. находился на работе в Загранбюро ЦК КПГ в Праге. Сражается в рядах антифашистов в Испании. Организатор и комментатор подпольной радиостанции КПГ.
В 1941–1950 гг. находится в эмиграции в США, где неоднократно арестовывался. В мае 1950 г., будучи выпущенным под залог, Эйслер бежал из Америки на польском судне «Баторий» в ГДР, где возглавил Госкомитет по радиовещанию.
Умер во время официальной поездки в СССР.
(обратно)225
225 Харди Джордж (Hardy George) («Георг», «Джордж») (1884–1966) – деятель международного профсоюзного движения. Родился в Великобритании в семье бедного сельскохозяйственного рабочего. В 1906 г. эмигрировал в Канаду. Был членом Американской федерации труда. В 1911 г. вступил в организацию «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ), занимал в ней руководящие посты. В 1922 г. был исключен из ИРМ за критику оппортунистической линии руководства этой организации. Участвовал в рабочем и профсоюзном движении Германии, Великобритании, Китая, Южной Африки. Член ЦК и Политбюро КП Великобритании (1922–1926).
В 1924–1926 гг. был представителем КПВ в Профинтерне.
В 1927–1930 гг. – представитель Профинтерна в Китае, в 1929–1930 гг. – секретарь Тихоокеанского секретариата профсоюзов, член Дальбюро Коминтерна в Шанхае.
С 1930 г. инструктор Англо-американской сеции Профинтерна.
Сочинение: Джордж Харди. Те бурные годы. – М., 1957.
(обратно)226
226 Масси Александр («Беренс», «Бернс») (1905–1947). С 1926 г. – член ЦК Компартии Великобритании, член Исполкома КИМ, сотрудник Восточного секретариата ИК КИМ.
Представитель КИМ в Китае, член Дальбюро ИККИ в Шанхае (в 1929 г.). Секретарь ЦК КСМ Великобритании (1929–1932). Секретарь ИК КИМа (1932–1938), с 1937 г. член президиума Исполкома КИМа.
(обратно)227
227 Като (настоящая фамилия Сано Манабу) (1892–1953). С 1923 г. член ЦК КПК.
В начале 1925 г. вошел в созданное Центральное бюро, целью которого являлось воссоздание Коммунистической партии Япония (КПЯ). В декабре 1926 г. на III (восстановительном) съезде КПЯ был избран членом ЦК КПЯ.
Член президиума ИККИ, с сентября 1928 г. член Восточного лендерсекретариата. С марта 1929 г. член Дальневосточного бюро Исполкома Коминтерна в Шанхае.
В июне 1929 г. арестован и выслан в Японию.
7 июня 1933 г. отрекается от веры в коммунизм, заявляет о разрыве с Коминтерном и одобрении действий Японии в Маньчжурии.
(обратно)228
228 Чжу Дэ (Чжу Юйцзе) (6.11.1886, д. Лицзявань уезда Илун, провинция Сычуань – 6.07.1976, Пекин) – китайский военный, государственный и политический деятель. Из крестьян. Окончил военное училище в г. Куньмин. В 1922–1925 гг. учился в Германии, там же в 1922 г. вступил в Коммунистическую партию Китая. В 1925–1926 гг. находился в СССР.
Один из организаторов и руководителей Наньчанского восстания 1927 г. Кандидат в члены ЦК (1930–1934), с 1934 г. член ЦК и член Политбюро ЦК КПК. Член ЦИК, председатель РВС, нарком по военным делам Китайской Советской Республики (КСР, 1931–1937).
Главнокомандующий китайской Красной армией (1931–1937). Командующий 8-й армией НРА (1937–1945), главнокомандующий Народно-освободительной армией Китая (1945–1954).
Секретарь ЦК КПК (1945–1956), заместитель председателя ЦК КПК (1956–1966). Член Постоянного комитета Политбюро ЦК КП Китая (1956–1969 и с 1973 г.).
Заместитель председателя КНР (1954–1959). С 1959 г. председатель Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей.
В период «культурной революции» подвергался нападкам хунвэйбинов.
(обратно)229
Гурвич Александр Иосифович (он же: Шефтель Гурвич-Горин; пс.: Джим).
25.01.1898-Ковенская губернии – 01.09.1938-Коммунарка Московской области.
Еврей. Из рабочих. Бригинженер (25.03.1935). В РККА с 1918. Социал-демократ интернационалист (декабрь 1916 – июль 1917). Член компартии с июля 1917. Окончил городское училище в Риге (1912), экстерном 6 классов реального училища, электротехническое отделение Военно-инженерного техникума (март – ноябрь 1918), Высшую военную школу связи комсостава РККА (май 1921 – сентябрь 1923), радиоинститут Radio Corporation of America в Нью-Йорке, США (1926). Владел английским и немецким языками.
С раннего детства проживал в г. Рига, отец его служил на лесных разработках бракером. Работал в аккумуляторном цехе завода «Сириус» в Риге, после эвакуации завода и нескольких месяцев безработицы уехал в Петроград, затем токарь и электротехник на телефонном заводе шведской фирмы «Эриксон» в Петрограде (август 1914 – март 1918). С 1916 состоял в заводском кружке межрайонников и эсеров-интернационалистов, староста автоматного отделения завода и помощник начальника заводской Красной Гвардии (1917–1918).
Участник Гражданской войны (1919–1920) на Донском фронте, под Ростовом, на Терском повстанческом фронте. Инструктор телеграфно-телефонной роты 1-го Советского инженерного полка (ноябрь – декабрь 1918), начальник 1-го кабельного отделения маршевой 1-й отдельной телеграфной роты и одновременно комиссар роты (декабрь 1918 – январь 1919). В 8-й армии Южного фронта: в распоряжении (январь – июль 1919), начальник связи 2-й бригады 40-й Богучарской дивизии (июль – сентябрь 1919), начальник Давыдковского, Анненковского и Бобровского узлов связи (сентябрь 1919 – январь 1920), начальник узла связи всей армии, Кавказского фронта, Миллеровского узла связи Донской области, Тимашевского узла связи 8-й армии (январь – октябрь 1920), командир отдельной эксплуатационно-телеграфной роты № 30, впоследствии той же роты в 1-й Кавказской трудовой армии, так стала называться 8-я армия (октябрь 1920 – май 1921). Награжден комплектом кожаного обмундирования (март 1920), часами (апрель 1920). Будучи слушателем Высшей военной школы связи, он одновременно являлся редактором журнала, издававшегося там.
«В сентябре 1923 г. был направлен в секретную командировку от Разведупра и по прибытии обратно был назначен в Научно-Испытательный Институт Связи Военно-технического совета Связи РККА». «За выполнение секретной командировки» награжден пистолетом «Маузер» (март 1924 г.).
Вот, что Гурвич писал о себе 25 декабря 1935 г., адресуясь к начальнику Разведупра Урицкому С. П.: «С 1923 г., с момента моего перехода в ряды Разведупра, я начал будировать разведчиков о переходе на радиосвязь в агентурных условиях. В 1925 г. тов. Берзин назначил меня помощником резидента в САСШ и приказал изучить досконально американскую радиосвязь для применения ее в агентурной службе. За свое трехлетнее пребывание в САСШ, впоследствии уже резидентом (в Америке Гурвич был пом. резидента Тылтыня Я. А. – Авт.) я окончил Нью-йоркский радиоинститут „Radio Corporation of America“ и практически работал в течение 8 мес. в испытательной лаборатории фирмы „Price Radio Corporation“, кроме того, при отъезде в Советский Союз сдал государственный экзамен на „radio operator first class“ с правом работы на мощных станциях. Вся эта учеба дала мне также возможность изучить в совершенстве английский язык, что мне дало возможность легализации урожденным американцем».
В распоряжении РО – РУ Штаба РККА (сентябрь 1923 – март 1924), в «секретной командировке от Разведупра» в Германии. Работал в составе резидентуры В. Р. Розе, имел отношение к подготовке вооруженного восстания – «Германского Октября». За выполнение задания награжден пистолетом «Маузер». Из характеристики (1926): «Был в 1923 г. среди командированных в Германию, вел себя хорошо. Послан как специалист по связи».
Помощник военкома Научно-испытательного института связи Военно-технического совета Управления связи РККА, принимал участие в формировании Инспекции связи РККА, занимался организационно-мобилизационной работой, исполнял обязанности военкома Инспекции (март 1924 – апрель 1925).
Зачислен в резерв, в распоряжение 2-го (агентурного) отдела РУ Штаба РККА (апрель 1925 – август 1928), помощник нелегальных резидентов в США: «Феликса Вольфа» – Вернера Ракова, с которым был знаком по Германии, Я. М. Тылтыня, получил в США образование радиоинженера, работал в испытательной лаборатории фирмы Price Radio Corporation of America. Сдал государственный экзамен и получил право работать на мощных радиостанциях (1926).
В распоряжении РУ Штаба РККА (август 1928 – май 1930), первый нелегальный резидент в Китае (октябрь 1928 – апрель 1930), начальник 2-й (производственной) части Управления (май – июль 1930). Награждён золотыми часами «за работу в связи с событиями на Дальнем Востоке» (июнь 1930). В распоряжении РУ Штаба РККА – РУ РККА (июль 1930 – август 1934), переброшен за рубеж с заданием организации европейской связи (июль 1930 – апрель 1934). «С большим и длительным опытом работы за рубежом в различных государствах, именуемых великими державами. Осторожный и умный разведчик. Возглавляет центральное звено связи, организованной на случай открытия военных действий. Надежно прикрыт паспортом и торговым представительством крупной державы», под его руководством радиостанции нелегальных резидентур были развернуты в Берлине (Германия), Париже (Франция), Риме (Италия), Вене (Австрия), Стокгольме (Швеция).
Начальник НИИ по технике связи РУ РККА (август 1934 – декабрь 1937), имел отношение к операции «Х» (помощь республиканской Испании), побывал там в краткой командировке.
Репрессирован 13.12.1937. Реабилитирован 25.07.1957.
(обратно)230
Целмс или Цельмс (Цельнис) Роберт Яковлевич, многолетний сотрудник нелегальной резидентуры в США, 10.10.1935 года награжденный золотыми часами по указанию заместителя наркома обороны Я. Б. Гамарника «за исключительно добросовестную работу при выполнении особо ответственных заданий».
(обратно)231
Толоконский Леонид Михайлович (пс.: Сян; настоящая фамилия Лядов).
01.08.1897-г. Херсон – 08.01.1941-Магадан.
Еврей. Из служащих. Окончил основной (1923–1926) и восточный (1926–1926) факультеты Военной академии им. М. В. Фрунзе.
Участник Гражданской войны. Красноармеец 1-го коммунистического полка (1918–1919), военком 1-й Сибирской бригады красных коммунаров (1919), воевал в составе 5-й армии Восточного фронта (1919–1922). Ответственный сотрудник штаба Сибирского ВО, командир 78-го Казанского стрелкового полка 26-й Златоустовской стрелковой дивизии (1922–1923).
Сотрудник военной разведки и НКИД СССР (1928–1936). В распоряжении РУ Штаба РККА (июль 1928 – ноябрь 1929), работал в Китае по легальной линии – заведующий агентством КВЖД в Шанхае. Проходил практическую подготовку по должности командира батальона в 3-м стрелковом полку Московской пролетарской стрелковой дивизии (ноябрь 1929 – июль 1930).
Заведующий Отделом печати полпредства СССР в Польше (1930–1932), по данным польской разведки (01.03.1932) Толоконский «выдающийся партийный деятель – коммунист, весьма способный и интеллигентный, образованный, хороший оратор». 1-й секретарь, заведующий отделом печати полпредства СССР в Лондоне (1932–1934), генеральный консул СССР в Нью-Йорке (1934–1935), резидент военной разведки. «Он же стал моим первым учителем в США. В Нью-Йорке, в кругах, где ему приходилось вращаться, он пользовался неизменным авторитетом и популярностью» (М. А. Мильштейн).
Как Лядов – Невельский Л. М. уволен в запас РККА 05.09.1936 «за невозможностью использования в связи с сокращением штатов или реорганизацией», как один из «бывших участников оппозиционных группировок». Как Л. М. Толоконский уволен из НКИД. Директор Государственного академического Малого театра (август 1936 – апрель 1937) под фамилией Лядов.
Репрессирован 09.04.1937. Умер в ИТЛ на Магадане. Реабилитирован 18.07.1956.
(обратно)232
Даниленко Константин Емельянович (пс.: Райнис).
04.11.1899-хутор Романовский Кубанской области, впоследствии г. Кропоткин Краснодарского края – 10.02.1938-Коммунарка Московской области.
Русский. Из служащих. Майор. В РККА с 1918. Член партии эсеров (максималистов) с мая по сентябрь 1917. Член компартии с 1919. Окончил классическую гимназию в хуторе Романовском Кубанской области (1918), восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1926–1928), КУКС бронетанковых войск (1935). Владел английским языком.
Участник Гражданской войны. Разведчик бронепоезда № 25 краснопартизанского отряда Золотарева на Кубани (март – май 1918), секретарь кавказского отдела Исполкома хут. Романовский Кубанской области (май 1918 – январь 1919).
Студент историко-филологического факультета Университета в Ростове-на-Дону (январь – март 1919), фельдшер госпиталя Союза городов в том же городе (март – август 1919), в Белой Армии в 1-м легком артдивизионе корпуса генерала А. П. Кутепова (август – сентябрь 1919), где служил под чужим именем, бежал.
Заведующий семинаром курсов Политуправления Орловского ВО (сентябрь 1919 – март 1920), ответственный секретарь ряда окружкомов партии в Кубано-Черноморской области (март 1920 – март 1922), на ответственной партийной работе в 22-й стрелковой дивизии Юго-Восточного фронта, в Политуправлениях Северо-Кавказского ВО и Туркестанского фронта (март 1922 – июль 1926).
В распоряжении РУ Штаба РККА (июль 1928 – ноябрь 1930), нелегальный резидент в Ханькоу, Китай. Его работу в Центре признали удовлетворительной.
Командир роты, батальона, начальник штаба 3-го стрелкового полка Московской Пролетарской стрелковой дивизии (ноябрь 1930 – декабрь 1931), инструктор 3-го отдела Политуправления РККА (январь – март 1932), инструктор отдела военно-технической пропаганды Управления начальника вооружений РККА (март 1932 – январь 1933), на командных постах в войсковых частях 1257 и 1444 Московского ВО (январь 1933 – май 1936).
Перед арестом начальник гаража торфопредприятия Шатурского района Московской области.
Репрессирован 05.12.1937. Реабилитирован 29.09.1956.
(обратно)233
233 Сукин Александр Тимофеевич (23.03.1887, станция Буранная Оренбургского уезда Оренбургской губ. – не ранее 28.03.1938, Узбекистан). Русский. Из дворян, сын есаула. На военной службе с 1904 г. Окончил 2-й Оренбургский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище и Офицерскую гимнастическую школу.
Службу проходил в различных частях Оренбургского казачьего войска. С 1918 по 1920 г. участвовал в Белом движение, генерал-майор. Затем эмигрировал в Харбин, работал на КВЖД.
В 1933 г. выехал в СССР. Жил в Ташкенте. Арестован в 1937 г. По обвинению в измене Родине и шпионажу приговорен к высшей мере наказания. Включен в «Список лиц, подлежащих суду Военной коллегии Верховного суда Союза ССР» от 28 марта 1938 г.
(обратно)234
234 Сукин Николай Тимофеевич (23.11.1878, станция Буранная Тургайской обл. (ныне территория Оренбургской обл.) – 26.11.1937, г. Алма-Ата). Русский. Из дворян, сын есаула. Окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1899) и Академию Генерального штаба (1908). Служил в казачьей конноартиллерийской бригаде. Участник Белого движения. Генерал-лейтенант (1920).
Участник Первой мировой войны. Полковник, старший адъютант отделения генерал-квартирмейстера штаба 1-й армии (в начале 1917 г.). В войсках Временного Сибирского правительства и правительства Директории. 14 июля 1918–3 января 1919 г. начальник штаба Уральского отдельного корпуса (с 26 августа 1918 г. – 3-го Уральского армейского корпуса).
Командир 6-го Уральского корпуса в составе Западной армии войск А. В. Колчака (3 января – 26 мая 1919 г.).
В феврале 1919 г. на 3-й очередной круг Оренбургского казачьего войска подал записку с резкой критикой политики А. И. Дутова и войскового правительства. В результате «за грубую клевету на войскового атамана и правительство» войсковой круг лишил генерал-майора Н. Т. Сукина звания оренбургского казака.
Во главе своего корпуса принимал активное участие в наступательной операции колчаковских войск к Волге весной 1919 г. Приказом Верховного правителя и Верховного главнокомандующего от 14 февраля 1919 г. ему была объявлена благодарность, а приказом от 20 апреля 1919 г. награжден орденом св. Владимира III ст. с мечами.
В результате контрнаступления Красной армии на Восточном фронте многие части корпуса генерала Н. Т. Сукина оказались разгромлены. Поэтому 6-й Уральский армейский корпус был расформирован, а Сукин 1 июня 1919 г. был назначен в распоряжение начальника штаба Верховного главнокомандующего.
30 августа 1919 г. зачислен в резерв чинов Генерального штаба при управлении 1-го генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем. Участник Сибирского Ледяного похода, до середины февраля 1920 г. – начальник Северной колонны 2-й армии. Летом 1920 г. временно занимал пост начальника штаба главкома всеми вооруженными силами Российской Восточной окраины.
Эмигрировал в Китай. В 1933 г. вместе с братом, А. Т. Сукиным, выехал в СССР. Работал преподавателем военных дисциплин. Проживал в Алма-Ате. Арестован 23 апреля 1937 г. отделом УГБ НКВД Казахской ССР. Осужден 26 ноября 1937 г. Особым совещанием НКВД СССР по обвинению по ст. 58–1а УК РСФСР. Расстрелян. Реабилитирован 30 декабря 1989 г. Военнай прокуратурой ТуркВО на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г.
Награды: ордена св. Станислава III ст. (4.12.1909); св. Анны III ст. (13.02.1913); св. Владимира III ст. (20.04.1919).
(обратно)235
235 Сукина Лидия Павловна (30.01.1889 —?). Дворянка, русская, жена А. Т. Сукина.
(обратно)236
236 Андогский Александр Иванович (25.07.1876–20.02.1931). Генерального штаба генерал-майор (сентябрь 1917 г.). Из дворян. Образование получил в Императорском Санкт-Петербургском университете. Сдал экзамены на офицерский чин при Павловском военном училище (1899). Окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду (1905).
На службу вышел в лейб-гвардейский Московский полк (1899).
По Генеральному штабу службу проходил в лейб-гвардейском Московском полку (1905–1907), помощник старшего адьютанта штаба войск Петербургского ВО.
В 1911–1914 гг. – штатный преподаватель военных наук в Императорской Николаевской военной академии (ИНВА; так с 1909 г. стала называться Николаевская академия Генерального штаба). Подполковник (1911).
Участник Первой мировой войны. В августе 1914 г. состоял в штабе 2-й армии. Позже был начальником штаба 3-й гвардейской пехотной дивизии. Полковник (1914). С июля 1915 г. – командир 151-го пехотного Пятигорского полка.
С ноября 1916 г. служил в ИНВА. С 1917 г. – экстраординарный профессор. С июля 1917 г. – начальник академии. В 1918 г. вместе с академией эвакуирован в Казань. После её занятия войсками полковника Каппеля (лето 1918 г.) перешел на сторону белых. Во главе академии и вместе со всем её штатом переехал в Екатеринбург, затем в Томск и Омск (август 1918 – январь 1919 г.).
В январе – июле 1919 г. занимал пост генерал-квартирмейстера штаба Русской армии и Ставки главнокомандующего адмирала Колчака. В июле – октябре 1919 г. – начальник штаба Русской армии Колчака. Затем вернулся на должность начальника Академию Генштаба.
После разгрома армии Колчака в ноябре 1919 г. выехал во Владивосток. В декабре 1919 – сентябре 1922 г. работал в администрации Владивостока (городской голова).
После захвата Владивостока Красной армией убыл в Японию, где проживал до августа 1923 г. Был приглашен в Токио к Хирохито, наследнику императора Японии, как специалист по военным делам.
В 1923 г. выехал в Китай. В эмиграции проживал в Харбине. Был директором 1-го Харбинского смешанного реального училища, заведующим кафедрой финансового и железнодорожного права в Институте ориентальных и коммерческих наук.
Вскоре после оккупации Маньчжурии милитаристской Японией покончил с собой.
Имел награды: орден св. Станислава III ст. (1908); орден св. Анны III ст. (1911).
Находясь на преподавательской работе в академии, занимался изучением Афганистана. Ему принадлежит работа «Военно-географическое исследование Афганистана как района наступательных операций русской армии» (1907).
В эмиграции изучал военно-политическую обстановку на Дальнем Востоке, опубликовал работу «Пути к разрешению тихоокеанской проблемы» (1926). Книга, в основе которой лежало исследование американо-японских военно-политических и экономических противоречий в тихоокеанском регионе, во многих отношениях оказалась пророческой. Андогский ошибся в дате начала войны между США и Японией на несколько лет (в основном из-за невозможности предвидеть начало экономического кризиса в США в начале 30-х гг.). Книга имела большой успех и оказала существенное влияние на умонастроения русской эмиграции в Китае.
Автор трудов:
Военно-географическое исследование Афганистана, как района наступательных операций русской армии. – ЖОРВЗ, 1907, кн. 4;
Служба связи в бою пехотного полка. Выводы о наиболее целесобразных способах связи в бою в руках ротного, батальонного и полкового командиров, по указаниям боевого опыта Русско-японской войны и применительно к «Строевому пехотному уставу». – СПб, 1908;
Учебник элементарной тактики. – СПб, 1909;
Военно-исторические примеры к лекциям по «Службе Генерального штаба». – СПб, 1914;
Встречный бой. Стратегическое исследование способов и примеров ведения встречного боя в современную эпоху на почве военно-исторических примеров. – Пг., 1918;
Академия Генерального штаба в 1917–18 гг. [Омск, 1919];
Как создавалась Красная армия Советской России (уроки недавнего прошлого). Критико-исторический очерк. – Владивосток, 1921;
Пути к разрешению тихоокеанской проблемы (Доклад, прочитанный в ОИМК 22 и 29 мая и 5 июня 1925 г.). – Харбин, тип. КВЖД, 1926; (ОИМК – Общество изучения Маньчжурского края. – Авт.);
Железнодорожное право. (Лекции, читанные на железнодорожных курсах при службе эксплуатации). – Харбин, изд. Железнодорожных курсов при службе эксплуатации КВЖД, 1926.
(обратно)237
Анулов Леонид Абрамович (настоящая фамилия Московичи; пс.: Акулов, Костя).
28.07.1897-мест. Ганчешты Кишинёвского уезда Бессарабской губернии – 05.09.1974-г. Москва.
Еврей. Из служащих. Майор (17.01.1936). В РККА с 1918. Член компартии с 1919. Окончил высшее начальное училище в Кишинёве (1912), 3-е советские командные артиллерийские курсы в Одессе (апрель – июль 1919), КУКС по разведке при РУ Штаба РККА (1923–1924), командный факультет Военной академии механизации и моторизации им. И. В. Сталина (1933–1935). Владел немецким, французским, идиш, молдавским, итальянским, румынским и чешским языками.
В службе с мая 1916. Рядовой. Затем участник большевистского подполья в Бессарабии (1917–1918). Сотрудник Московской коллегии по делам пленных и беженцев (1918).
В зарубежной командировке по линии РУ Штаба РККА (июль 1919 – октябрь 1922), помощник уполномоченного КРО ГПУ (октябрь 1922 – октябрь 1923). В РУ Штаба РККА: в распоряжении (апрель – август 1925), заведующий сектором Агентурного отдела (август – ноябрь 1925), помощник начальника 2-й части 2-го (агентурного) отдела (ноябрь 1925 – март 1926), в распоряжении (март 1926 – октябрь 1927), нелегальный резидент в Чехословакии. Начальник сектора 2-го отдела (октябрь 1927 – июнь 1929). Награжден портсигаром к юбилею РККА (02.1928) как зарубежный работник «имеющий многолетний агентурный стаж». В распоряжении РУ Штаба РККА (июнь 1929 – март 1933), нелегальный резидент в Китае (1929–1932), в Италии (1932). Награжден орденом Красного Знамени (1930) «за отличия в боевых операциях при ликвидации конфликта на КВЖД в 1929 г.». Учился на Курсах иностранных языков при РУ РККА, состоял в распоряжении того же Управления (февраль 1935 – июнь 1938), нелегальный резидент во Франции (май 1935 – ноябрь 1936, май 1937 – апрель 1938), Португалии (ноябрь 1936 – май 1937). «С поставленной задачей справился удовлетворительно», отмечено также, что аттестации 1928–1932 в основном хорошие, но писались они и утверждались «врагами народа» (07.06.1938). Кроме того, Анулов дал «путевку в жизнь» С. А. Скарбеку, другим разведчикам, в частности, знаменитому руководителю группы «Дора» в Швейцарии Шандору Радо. Он же в 1931–1933 годах руководил работой супругов Скарбек в Италии и Австрии.
11.06.1938 состоящий в распоряжении РУ РККА Анулов Л. А. отчислен от Управления «как не могущий быть использованным для дальнейшей работы в РУ РККА».
Репрессирован в июне 1938. Находился под следствием в Лефортовской тюрьме в Москве. Осужден 04.05.1939 на 15 лет ИТЛ. Отбывал срок в г. Ухте и Красноярском крае. В 1953–1955 в ссылке. Реабилитирован в июне и освобожден в июле 1955.
Награжден орденом Ленина (1937), Красного Знамени (1930).
Похоронен на Новодевичьем кладбище Москвы.
(обратно)238
Беннет (Бенет) Раиса (Рэй) Соломоновна (в девичестве: Эпштейн; пс.: Джо, Юзя, Жозефина, Том).
08.04.1899-г. Петрозаводск Олонецкой губернии—09.10.1937-г. Москва.
Еврейка. «Из буржуазии». Отец наборщик в типографии. Жена И. Е. Овадиса. В РККА с 1932. Член Рабочей партии – Компартии США с 1922, ВКП(б) с 1927. Окончила 4 класса Слуцкой женской гимназии (1909–1913), педагогический факультет университета в США (1917–1921).
Училась в Слуцкой женской гимназии, потом переехала к отцу в Америку (ноябрь 1913). Там работала и училась сначала в High School, а потом в Hunter College. По окнчании университета преподавала английский язык для иностранцев. Вышла замуж (1919). Участница рабочего и коммунистического движения в стране. В 1923–1924 гостила у бабушки в Москве. Работала в русском органе КП США «Новый мир», секретарем уполномоченного «Совкино» в нью-йоркском отделении Амторга, корреспондентом (1925–1927).
В 1927 прибыла в СССР. Преподавательница (1927), штатная преподавательница (1928) английского языка на восточном факультете Военной акдемии им. М. В. Фрунзе.
В распоряжении РУ Штаба РККА – РУ РККА (1928–1935). Послана в Китай под именем Рэй Беннет, в шанхайской нелегальной резидентуре Рихарда Зорге находилась на шифровальной и информационной работе (1929–1930), потом – сотрудница в центральном аппарате РУ, весной 1931 ездила с дочерью к мужу в Афганистан, где он работал корреспондентом ТАСС. Присвоено звание «военный переводчик РККА» (июнь 1932). Определена в кадр РККА и назначена состоящей в распоряжении РУ Штаба РККА (09.10.1932). Отправлена в служебную командировку в США для разведывательной работы против Японии (1933–1935). Потом старший руководитель по иностранным языкам РУ РККА.
Репрессирована 10.04.1935 г. Приговорена 15.07.1935 г. по так называемому «кремлевскому делу» к 5 годам заключения в лагере Особым совещанием при НКВД СССР. Отбывала наказание (1935–1937) в 8-м Соловецком отделении Беломоро-Балтийского ИТЛ НКВД. Военной коллегией Верховного суда СССР 09.10.1937 по обвинению в «участии в антисоветской деятельности» приговорена к расстрелу, приговор приведен в исполнение в тот же день. Реабилитирована 19.09.1957.
(обратно)239
Овадис Иосиф Ефимович (пс.: Чернов, Макс, Юзя).
30.11.1900 в г. Кременец Волынской губернии – 1959-г. Москва.
Еврей. Из служащих (отец имел собственную мельницу и был совладельцем механического завода). Батальонный комиссар. Муж Р. С. Беннет. В РККА с 1920. Член компартии с 1919. Окончил двухклассное училище (1912), гимназию в г. Лебедин Харьковской губернии (1918), восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (август 1927 – июнь 1929). Владел английским, французским, немецким, урду, персидским языками.
Учился на первом курсе Харьковского технологического института (1918), статистик уездного отдела труда, технический секретарь укома КП(б)У в г. Лебедин (январь – август 1919), ответственный редактор «Известий Уисполкома» в Ставрополе Самарской губернии (сентябрь – декабрь 1919).
Участник Гражданской войны. «Участвовал в походах против десанта ген. Улагая на Кубани в сентябре 1920 г., в походах против генерала Врангеля в сентябре-декабре этого же года». Агитатор-организатор политотдела Западной армии в Саратове и Ростове-на-Дону (январь – май 1920), комиссар бригады и начальник политотдела 2-й Донской стрелковой дивизии (июнь 1920 – июль 1922), заместитель начальника политуправления Северо-Кавказского ВО (август 1922 – сентябрь 1923), помощник начальника политуправления Туркестанского фонта (октябрь 1923 – октябрь 1924), военком и начальник политотдела 6-й отдельной Алтайской кавалерийской бригады (октябрь 1924 – октябрь 1925). Принимал участие «в походах против басмачей на левом побережьи р. Вакша (Восточная Бухара) с октября 1924 по сентябрь 1925 г.». Старший инспектор политуправления РККА (декабрь 1925 – август 1927). После окончания Академии стажировался в должности помощника начальника оперативной части штаба 3-й стрелковой Туркестанской дивизии им. ЦИК Таджикской АССР в г. Термез (июнь 1929 – январь 1930).
В распоряжении РУ Штаба РККА (январь – апрель 1930), в заграничных командировках: корреспондент ТАСС в Кабуле, Афганистан (май 1930 – декабрь 1931), городах Китая – Нанкин, Мукден, Шанхай (февраль 1932 – апрель 1935), по разведработе в Китае был связан с резидентом «Рамзаем» (Р. Зорге).
Заведующий редакцией радио-телеграфной информации для заграницы ТАСС при СМ СССР (май 1935 – декабрь 1948). Переводил с английского зарубежную литературу.
Дата завершения службы: 17.01.1949.
Награжден орденом Трудового Красного Знамени (1940), медалью «За оборону Москвы», др. медалями.
(обратно)240
240 Клаузен Макс Готфрид-Фридрих («Ганс», «Макс», «Изоп») (27.02.1899, Нордштранде, Германия – 15.09.1979, Берлин). Немец.
Участник Первой мировой войны. Служил в германской армии (1917–1919). Оканчил курсы радистов, службу проходил в корпусе связи на Западном фронте. Демобилизован в 1919 г.
Радист на кораблях торгового флота. Участник рабочего движения, член Союза моряков с 1922 г. За участие в забастовке судовых механиков был осужден на три месяца тюрьмы.
С октября 1928 г. находился в СССР, куда прибыл по приглашению нелегального сотрудника IV управления в Германии С. А. Скарбека. Прошел подготовку в качестве радиста. Сотрудник нелегальной резидентур Гурвича (Горина) и Рихарда Зорге в Шанхае (март 1929 – ноябрь 1931 г.). Обеспечивал бесперебойную связь с Центром.
В декабре 1931 – августе 1933 г. находился на разведработе в Мукдене, радист.
В 1933–1935 гг. под фамилией Раутман жил вместе с женой в СССР под Саратовым в городке Красный Кут (Республика немцев Поволжья), где работал механиком в местной МТС, участвовал в радиофикации МТС и колхозов.
По просьбе Р. Зорге направлен радистом (псевдоним «Изоп») нелегальной резидентуры в Токио (лето 1935 г.). Наладил регулярную связь с Москвой, Хабаровском и Владивостоком.
18 октября 1941 г. был арестован японцами и осужден по пожизненное заключение. Освобожден 9 октября 1945 г.
Проживал в квартире своего бывшего компаньона в Урава, близ Токио. 23 октября 1945 г. по собственной инициативе восстановил связь с резидентурой под прикрытием посольства СССР в Японии.
Из служебной записки: «В начале ноября 1945 г. Центр дал указание нашему резиденту оказать „ИЗОПУ“ материальную помощь и соблюдать в отношении с ним строжайшую осторожность и конспирацию, не строя никаких планов по его использованию на нашей работе в Японии в настоящее время.
Наш резидент считал оставление „ИЗОПА“ и его жены в Японии нежелательным со всех точек зрения. Это объяснялось главным образом тем, что прошлой деятельностью „ИЗОПА“ и его настоящими связями заметно начала интересоваться американская контрразведка, особенно в направлении выяснения обстоятельств успешной деятельности резидентуры „ИНСОНА“ (Зорге. – Авт.) в течение шести лет. КРО американцев толкала „ИЗОПА“ на прямой контакт с нашими представителями в Токио, задабривало его продовольственной и другой поддержкой, держа его под наблюдением и соответственно обрабатывая. „ИЗОП“ ответил американцам, что к советскому представительству он никакого отношения не имеет, а обо всех мероприятиях американцев в отношении его своевременно информировал нашего связника».
Учитывая просьбу «Изопа» и настояния резидента, Центр принял решение осуществить его переброску самолетом 17 января 1946 г. (втайне от американцев и японцев) по тщательно разработанному плану. Переброска прошла благополучно.
Накануне прибытия четы Клаузен в Москву в 10-м отделе (отдел организовывал разведку Японии) 1-го управления Главного разведывательного управления Генштаба КА были сформулированы предложения относительно дальнейшей судьбы военных разведчиков и представлены 19 февраля 1946 г. по команде:
«1. По прибытии в Москву обеспечить всем необходимым, разместив на конспиративной квартире.
2. Рассмотреть возможность представления „ИЗОПА“ к правительственной награде – „Ордену Ленина“, а его жену – к ордену „Красная Звезда“ (при условии сохранения за обоими советского гражданства).
3. Обеспечить трехмесячное санаторное лечение обоих на Кавказе.
4. Рассмотреть возможность выдачи единовременного пособия в размере: „ИЗОПУ“ – 50 000 руб., его жене – 25 000 руб.
5. Устроить на постоянное местожительства в Восточной Германии (согласно решению командования от 27.11.45)…
6. Назначить персональную пенсию обоим в валюте по месту постоянного жительства, обеспечив приличными жилищными и материальными условиями.
7. Обязать „ИЗОПА“ описать историю работы и провала резидентуры „ИНСОНА“ по плану Отдела».
С 1946 г. проживал в ГДР (до 1964 г. под фамилией Христиансен).
Награжден орденом Красного Знамени (1965), оденами ГДР: Карла Маркса и «За заслуги перед Отечеством» в золоте.
(обратно)241
Скарбек Сигизмунд Абрамович (пс.: Бенедик, Бенедикт, Крейцер).
27.06.1897-г. Ленчица Царства Польского – 17.02.1974-г. Москва.
Еврей. Из рабочих. Батальонный комиссар (24.01.1936). В Советской Армии с 1925. Член германского Бунда (1916–1918), Союза Спартак (1918–1919), КПГ (1919–1920), РКП(б) – ВКП(б) с 1920. Владел польским, немецким, итальянским языками.
С 9-ти лет работал в Ленчице (Польша) на гильзовой фабрике «И. Линке» (октябрь 1906 – октябрь 1909), затем там же на плюшевой ткацкой фабрике (ноябрь 1909 – май 1912), ученик в электрослесарной мастерской в Лодзи, Польша (июнь 1912 – июль 1914), ученик электромонтера и разнорабочий в Ленчице (август 1914 – май 1916), помощник электромонтера в монтажной конторе в г. Влоцлавек (май 1916 – ноябрь 1918), принимал участие в рабочем революционном движении (1914–1918). Во время ноябрьской (1918) революции в Германии перебрался в Берлин, где участвовал (в рядах Союза Спартак и КПГ) «во всех выступлениях партии в это время» (ноябрь 1918 – апрель 1920), работал на обувной фабрике помощником электромонтера, в качестве члена завкома, создавал советы рабочих депутатов. Во время капповского путча (март 1920) принято решение о высылке его из пределов Германии как «нежелательного элемента».
Приехал в Советскую Россию с мандатом от ЦК КПГ в распоряжение Коминтерна (май 1920). Заведующий сектором польской литературы в Центропечати (июнь 1920 – ноябрь 1921), электромонтер на заводе «Динамо» (ноябрь 1921 – май 1922), одновременно учился на вечерних курсах Ломоносовского техникума.
Направлен на работу заведующим складом в Минск в Белэвак – Белорусское управление по эвакуации населения. Но Польское бюро ЦК Компартии Белоруссии отправило его на работу в Польшу.
На зарубежной партийной работе: слесарь в Данциге (Гданьске), Польша (1922–1923), сотрудник торгпредства СССР в Берлине и Гамбурге, Германия (1923–1924), уже с января 1924 был связан с советской военной разведкой.
В распоряжении РУ Штаба РККА (январь 1925 – июль 1933): находился на нелегальной зарубежной работе в Германии, Берлин (1925–1929), затем в Харбине, Китай (1929–1931), в Италии, помощник резидента (1931–1932), Австрии, помощник резидента в Вене (1932–1933). Награжден серебряными часами «за работу в связи с событиями на Дальнем Востоке» (13.06.1930). «Тов. СКАРБЕК работает в системе IV Управления с 1925 года. Работает на наиболее ответственных участках и работу выполняет с честью. Держится геройски, признаков разложения нет» (В. В. Давыдов, 03.10.1933).
Слушатель военного факультета Инженерно-технической академии связи им. В. Н. Подбельского (июль 1933 – сентябрь 1935).
В распоряжении РУ РККА – ГРУ Красной Армии (сентябрь 1935 – сентябрь 1944), нелегальный сотрудник миланской резидентуры в Италии, заместитель резидента (апрель 1936 – май 1937), принял созданную до него агентурную сеть. 09.05.1937 арестован итальянской контрразведкой и 25.11.1937 осужден на 30 лет тюремного заключения, срок отбывал в тюрьме на острове Сан-Стефано. Постановлением ЦИК СССР от 17.07.1937 награжден орденом Красной Звезды за участие в операции «Х» (помощь республиканской Испании). В июле 1938 уволен из РККА.
Освобожден десантом американской армии 09.09.1943, связался с командованием Красной Армии и через Югославию добрался до Москвы, где и был арестован 11.09.1944 по прибытии на Центральный аэродром.
28.02.1945 осужден ОСО НКВД к 5-ти годам лишения свободы в ИТЛ. Освобожден по амнистии 09.08.1947, жил в г. Курске, работал там на различных предприятиях (сентябрь 1947 – май 1954). «Постановлением Особого Совещания при МВД СССР от 12.05.1953 года дело СКАРБЕК С.А. прекращено». «Срок службы в кадрах Советской Армии батальонному комиссару запаса СКАРБЕК С.А. считать с 1 января 1925 года по 9 августа 1947 года», всего, с учетом льгот, 32 года. «Работа СКАРБЕКА С.А. в заграничных условиях характеризуется положительно».
С мая 1954 – пенсионер в Москве.
Награжден орденами Красного Знамени (1956), Красной Звезды (1937), медалями.
Похоронен на Новодевичьем кладбище Москвы.
(обратно)242
242 Тель Вильгельм Максимович (Шульце Георг Максович) (23.09.1906, г. Берлин – 22.08.1938, Москва). Интендант 3-го ранга (1936). Немец, из рабочих. Образование неполное среднее. Член КПГ с 1926 г. Член ВКП(б) с 1930 г.
Участник революционного движения в Германии с 1920 г., комсомольский (с 1921 г.), партийный (с 1926 г.) работник. Член Агитационно-пропагандистской комиссии райкома КПГ Берлин – Бранденбург.
С сентября 1928 г. сотрудник IV управления Штаба РККА. В 1928–1934 г. находился в загранкомандировках в Германии и других странах.
В январе – декабре 1934 г. фототехник, инженер по фототехнике отдельной лаборатории при IV управлении. Декабрь 1934 – ноябрь 1937 г. – в распоряжении Разведупра, использовался в качестве радиста.
Арестован 5 ноября 1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 22 августа 1938 г. к высшей мере наказания по обвинению в шпионаже. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 14 октября 1967 г.
(обратно)243
243 Вейнгарт Йозеф (Манес Юзеф Иоганович, он же Зеппель Фридрихович, «Зеппель», «Зепп») (1903, г. Диссен, Германия – 1944, Германия). Немец, из семьи кустаря-портного. Учился в морском училище, окончанию которого помешала революция в Германии. Окончил радиошколу IV управления Штаба РККА (1929). Владел английским языком. Член Компартии Германии (с 1921 г.).
Работал матросом в торговый флот с1919 по 1928 г. Заходил в порты Европы, Африки, Азии, Америки и Австралии. С 1919 г. состоял членом профсоюза моряков в Гамбурге. В 1920 г. вступил в Союз молодежи Независимой социал-демократической партии Германии. За революционную деятельность и участие в Гамбургском восстании подвергался арестам: в г. Гамбурге – в 19121, 1923 и 1924 г., в Бельгии – в 1923 г.
С согласия ЦК КПГ в 1928 г. «…был завербован на разведработу в нашу берлинскую резидентуру Боровичем и Кариным и при их содействии в том же году приехал в СССР».
В СССР Вейнгарт проживал под фамилией «Манес». Под этой же фамилией он проходит по всем документам и переписке.
С 1929 г. находился на зарубежной работе по линии IV управления в Вене. Биография во многом похожая на биографию Макса Клаузена, жизненный путь пересекался с которым и в Германии, и в Москве.
Радист нелегальной резидентуры в Шанхае (январь 1930 – май 1933 г.). В Китае жил по своим документам.
После командировки до 1936 г. служил в аппарате РУ РККА в качестве радиоинструктора и начальника боепитания курсов РУ РККА.
В 1936 г. оформил гражданство СССР (до этого являлся германским подданным).
В 1936 г. командирован в Синьцзян радиоинструктором радиошколы в Урумчи. Одновременно на него была возложена работа по организации радиосвязи с Центром и нелегальными радиоточками «по нашей линии».
По работе в Шанхае в период 1930–1933 гг. и в аппарате РУ РКККА Манес характеризовался исключительно с положительной стороны как хороший работник, в совершенстве владеющий радиоделом. Однако в Синьцзяне «…на практической работе по выполнению наших задач до сих пор достаточно себя не проявил».
В июне 1938 г. наркому обороны было направлено ходатайство об увольнении Ю. И. Манеса из рядов РККА. Приказом НКО СССР (июль 1938 г.) уволен из рядов РККА по ст. 43 пункт «а», в результате чего отозван из Синьцзяна и в декабре 1938 г. направлен на учет в Сокольнический РВК г. Москвы.
Мотивом к отзыву Вейнгарта (Манеса) из зарубежной работы и увольнению из РККА послужил отрицательный ответ 5-го отдела ГУГБ НКВД на запрос бывшего начальника отдела кадров ГРУ полковник Тулякова И. Ф. о наличии на Манеса компрометирующих материалов. В запросе Тулякова говорилось:
«Данные сведения необходимы в связи с тем, что Манес до 1928 года был немецким подданным и проживал в Германии. В 1928 году был завербован врагами народа Боровичем и Кариным, при их содействии в том же году приехал в СССР. Манес по Берлину был знаком с врагами народа Корк, Кариным, Боровичем и Лерманом. За время работы в РУ он тесно был связан с врагами народа Валиным, Риммом и их семьями».
В своем ответе 5-й отдел ГУГБ НКВД сообщил, что «…в соответствии с имеющимися у него материалами, он считает нецелесообразным дальнейшее использование Манес на зарубежной работе по линии РУ РККА».
В отдельных источниках приводятся данные, что Вейнгарт был заброшен на территорию Германии, где был арестован гестапо и погиб в 1944 г.
(обратно)244
244 Филимонов Александр Ульянович (22.12.1898, станица Урюпино, ныне г. Урюпинск Волгоградской обл. – 14.04.1939). Майор. Русский, из рабочих. Окончил высшее начальное училище (1914), радиошколу и класс радионадсмотрщиков электромеханического батальона в Петрограде (1917), Курсы усовершенствования комсостава при Ленинградской военной школе связи (1930), военный факультет Инженерно-технической академии им. Подбельского (1938). Член ВКП(б) с 1920 г.
Работал помощником машиниста нефтяных двигателей. На военной службе с 1916 г. Унтер-офицер.
1917–1927 гг. – радист 1-го разряда, старший радист практической разведывательной радиостанции Туркестанского фронта, командир взвода радиороты, старший радиотехник, помощник начальника радиотелеграфного полигона.
Сентябрь 1927 – июнь 1930 г. – радист, в распоряжении IV управления Штаба РККА; обучал радиоделу сотрудников управления, которые проходили разведподготовку.
Июнь 1930 – апрель 1933 г. – помощник начальника 2-й (производственной) части, инженер по фототехнике; апрель 1933 – январь 1935 г. начальник отдельной лаборатории; январь – июль 1935 г. – начальник мастерских НИИ по технике связи IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА.
Награжден орденом Красного Знамени (1930).
Арестован 3 октября 1938 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 13 апреля 1939 г. к высшей мере наказания по обвинению в шпионаже. Расстрелян 14 апреля 1939 г. Реабилитирован 7 марта 1956 г.
(обратно)245
Маджóнг или мацзян – китайская игра с использованием игральных костей для четырёх игроков (каждый играет за себя). Широко распространена в Китае, Японии и других странах Восточной и Юго-Восточной Азии. Игра ведётся костями, напоминающими костяшки домино, по правилам подобна покеру, требует от играющих таких качеств, как опыт, память и наблюдательность. В игре присутствует также случайный фактор, роль которого, в зависимости от используемых игровых правил, может быть как малой, так и решающей. Цель игры – набрать как можно большее количество очков, собрав наиболее ценную комбинацию из заданного количества костей.
(обратно)246
Зорге Фридрих Адольф (9.11.1828, Бетау, Пруссия – 26.10.1906, Хобокен, США) – немецкий марксист, деятель международного и американского рабочего движения, ученик и соратник К. Маркса и Ф. Энгельса. Участвовал в Баденско-Пфальцском восстании (май – июль 1849 г.). Восстание было одним из проявлений буржуазно-демократической революции 1848–1849 гг. в Германии, главной целью которой было создании единого германского национального государства и ликвидации феодально-абсолютистских порядков.
После поражения восстания Ф. Зорге эмигрировал в Бельгию, а затем в Великобританию. В 1852 г. переселился в Соединенные Штаты Америки. Проездом в Лондоне познакомился с К. Марксом.
В США активно участвовал в пропаганде марксизма. Был один из руководителей Коммунистического клуба в Нью-Йорке (основан в 1857 г.) и ряда других рабочих и социалистических организаций в США.
Активный деятель I Интернационала, организатор его секций в США. Генеральный секретарь I Интернационала (1872–1874). Один из организаторов объединения социалистических организаций Северной Америки и создания Социалистической рабочей партии (СРП) (1876). В силу разнородности состава партии, ее построения на основе национальных федераций, игнорирования работы в профессиональных союзах СРП не стала массовой организацией.
В 1878 г. Ф. Зорге отстраняется от активного участия в социалистическом движении и посвещает всё свое время публицистической деятельности. Пропаганде идей марксизма служит издание им «Писем И. Ф. Беккера, И. Дицгена, Ф. Энгельса, К. Маркса и др. к Ф. А. Зорге и др.». В том же году выходит его книга «Рабочее движение в Соединенных Штатах» в русском переводе. Он также пишет ряд статей, публиковавшихся, главным образом, в журнале германской социал-демократии «Die Neue Zeit» («Новое время»).
В 1966 г. в Москве была издана книга Н. С. Румянцевой «Фридрих Зорге – человек упрямой справедливости». Спустя два года Румянцева защитила диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук «Ф. А. Зорге – видный деятель американского и международного рабочего движения». Не исключено, что интерес к фигуре Фридриха Адольфа Зорге связан с многочисленными публикациями в Советском Союзе и за рубежом о подвиге его внучатого племянника Рихарда Зорге.
(обратно)247
Основные условия перемирия были следующие:
эвакуация германских войск с занятых немцами территорий Бельгии, Франции, Люксембурга, Эльзаса и Лотарингии в течение 15 дней;
очищение от войск левого берега Рейна;
создание нейтральной зоны на правом берегу Рейна;
передача союзникам 5 тыс. паровозов, 150 тыс. вагонов и 5 тыс. грузовиков;
очищение русских территорий в срок, «который будет указан союзниками»;
немедленное возвращение кассовой наличности Бельгийского национального банка, а равно русского и румынского золота, захваченного Германией;
сдача союзникам всех германских подводных лодок;
немедленное разоружение и интернирование надводных германских военных кораблей;
передача союзникам всех русских судов, захваченных немцами в Черном море.
(обратно)248
Радек Карл Бернгардович (настоящая фамилия Собельсон) (1885, г. Лемберг (Львов), – 19 мая 1939, Верхнеуральск). Еврей, из семьи учителя. За участие в нелегальных ученических кружках исключен из польской гимназии. Экзамен за гимназический курс сдал экстерном (1902). С детства читал по-немецки – на «языке просвещения евреев Галиции».
Окончил исторический факультет Краковского университета, учился в Бернском и Лейпцигском университетах.
Член Польской социалистической партии (ППС) (с 1902 г.), член РСДРП (с 1903 г.), член партии «Социал-демократия Королевства Польского и Литвы» (с 1904 г.). Печатался в польской, швейцарской, германской и другой социал-демократической прессе (1903–1917).
Участник революции 1904–1905 гг. в Варшаве. В 1906 г. был арестован и полгода находился в тюрьме, где усиленно изучал русский язык.
С 1908 г. деятель левого крыла Социал-демократической партии Германии.
В Первую мировую войну занимал интернационалистические позиции; вынужден был переехать в Швейцарию.
Участник конференций левых социалистов (Циммервальд, 1915 г.; Кинталь, 1916 г.; Стокгольм, 1917 г.), где сблизился с большевиками и перешел на их сторону.
После Февральской революции 1917 г. – член Заграничного представительства РСДРП в Стокгольме, один из организаторов переезда В. И. Ленина и представителей других партий в Россию через Германию в «опломбированном» вагоне. Вместе с Я. С. Ганецким-Фюрстенбергом организовал в Швеции зарубежные большевистские пропагандистские издания «Корреспонденция „Правды“» и «Вестник русской революции».
С ноября 1917 г. – заведующий отделом внешних сношений ВЦИК. Член советской делегации в Брест-Литовске, один из лидеров «левых коммунистов», противник мира с Германией.
В феврале 1918 г. входил в состав Ревкома по защите Петрограда, с марта руководил отделом Центральной Европы Наркоминдела. После начала германской революции (ноябрь 1918 г.) нелегально въехал в Германию, участвовал в организации первого съезда Компартии Германии.
2 февраля 1919 г. был арестован и посажен в тюрьму Моабит. По инициативе председателя СНК Украинской ССР Х. Г. Раковского назначается послом Украины в Германии и получает возможность прямо в тюрьме принимать немецких политических и военных деятелей.
После освобождения из тюрьмы в декабре того же года возвратился в Россию.
В 1919–1924 гг. – член ЦК РКП(б).
Во время Польско-советской войны (1920) являлся членом Польского революционного комитета, образованного как советское правительство Польши; находился на фронте (июль – сентябрь 1920 г.).
В январе 1923 г. Радек вел переговоры с начальником Генштаба рейхсвера О. Хассе об установлении более тесных военно-политических отношений СССР и Германии в случае возникновения франко-германской и германо-польской войн, что могло при неблагоприятном их исходе привести к выходу вооруженных сил Антанты к границам СССР.
С августа 1920 г. находился в составе ИККИ от России; был членом Малого бюро – Президиума ИККИ (апрель 1920–1923 г.). Член Постоянной комиссии пропаганды при ИККИ (1922), в составе Агитационно-пропагандистского отдела (май 1923 г.). Заведующий отделом Мировой политики Коминтерна (сентябрь 1921 – ноябрь 1923 г.). Член Постоянной нелегальной комиссии при Орготделе ИККИ (с августа 1923 г.). Референт по Германии, Голландии и Швейцарии (январь 1923 г.).
Объявлен виновником поражения «германского октября» 1923 г., выведен из состава ЦК партии и Исполкома Коминтерна.
В 1925–1927 гг. был ректором Университета народов Востока им. Сунь Ятсена в Москве; являлся членом главной редакции Большой советской энциклопедии. Сотрудничал с центральными советскими газетами «Правда», «Известия». Один из самых блестящих и эрудированных партийных публицистов (писал на немецком, польском и русском языках). Выступал в печати и как литературный и театральный критик. Был известен как автор язвительных анекдотов о советской жизни и партаппаратчиках, в том числе и о И. В. Сталине.
В числе 75 активных участников «левой» троцкистской оппозиции был исключен из партии на XV съезде ВКП(б) (1927). Особым совещанием при коллегии ОГПУ за антисоветскую деятельность приговорен к трем годам ссылки (январь 1928 г.). В ссылке находился на Урале, а затем в Томске (январь 1928 – май 1929 г.). Летом 1929 г. вместе с И. Смилгой и Е. Преображенским обратился в ЦК с письмом, в котором признал ошибочность своих взглядов и заявил об отходе от троцкизма. Восстановлен в партии в январе 1930 г.
После возвращения из ссылки продолжал сотрудничество с партийной и государственной прессой. Являлся заведующим Бюро международной информации ЦК ВКП(б), а также заведующим международным отделом газеты «Известия» (1932–1934). Вместе с Н. И. Бухариным принимал участие в составлении проекта «сталинской конституции» 1936 г.
Арестован в сентябре 1936 г. Проходил по сфабрикованному процессу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» (январь 1937 г.). Радек вместе с другими подсудимыми обвинялся в создании «преступной организации», целью которой было свержение советской власти, в измене Родине, вредительской, диверсионной деятельности и других государственных преступлениях. Радек признался в инкриминируемых ему преступлениях, назвал себя «коварным лжецом». Со свойственным ему красноречием играл основную роль в процессе, оговорил большое число партийных деятелей, в том числе и тех, кто в тот момент еще не был арестован.
Из 17 подсудимых 13 были приговорены к расстрелу; двоих позже расстреляют по заочно вынесенному приговору. К. Радека и Г. Сокольникова приговорили к 10 годам тюрьмы (30.01.1937).
Забит насмерть уголовниками в тюрьме (19.05.1939). Реабилитирован в 1988 г.
Перу К. Б. Радек принадлежит ряд работ по вопросам международной политики, среди них: «Пять лет Коминтерна» (в 2-х т.); «Германская революция» (в 3-х т.) и др. В 1934 г. вышел второй том последнего издания сочинений Радека. Том открывался очерком «Зодчий социалистического общества» – это был безудержный панегирик И. В. Сталину.
(обратно)249
Национал-большевизм. У истоков национал-большевизма стоял профессор, доктор права, ректор Берлинской высшей школы коммерции Пауль Эльцбахер (1868–1928), депутат Рейхстага от Немецкой национальной народной партии. Его статья в «Дер Таг» 2 апреля 1919 г. была первым изложением идей национал-большевизма: соединение большевизма и пруссачества, Советская система в Германии, союз с Советской Россией и Венгрией для отпора Антанте. По мнению Эльцбахара, Россия и Германия должны были защищать от агрессии Запада Китай, Индию и весь Восток и установить новый мировой порядок. Он одобрял «беспощадное наказание ленивых и недисциплинированных рабочих Лениным». Эльцбахер ожидал от подобного поворота событий защиты от разрушения старых культур «поверхностной цивилизацией Англии и Америки». «Большевизм означает не смерть нашей культуры, а ее спасение», – обобщал профессор.
Национал-большевики осуждали фашизм и нацизм, «переродившиеся» после 1930 г., пропагандировали классовую борьбу, диктатуру пролетариата, Систему Советов и «Красную армию вместо Рейхсвера». Основной постулат национал-большевизма не уступал в резкой определенности излюбленным формулировкам гитлеровской партии. Он подчеркивал всемирно-историческую роль угнетенной (революционной) нации в борьбе за построение тоталитарного национализма ради грядущего национального величия Германии. Национал-большевики призывали соединить большевизм с пруссачеством, установить «диктатуру труда» (рабочих и военных), национализировать основные средства производства; опираясь на автаркию (политика хозяйственного обособления страны), ввести плановое хозяйство; создать сильное милитаристское государство под управлением фюрера и партийной элиты. Несмотря на ряд совпадений с программой НСДАП, все это далеко отстояло от центральной идеи «Mein Kampf» – искоренения большевизма и завоевания восточных территорий.
(обратно)250
Стеннес Вальтер Мария («Друг») (1886, Германия – 1983, г. Люденшайд, земля Северный Рейн-Вестфалия). Немец, из семьи германского чиновника. Обучался в кадетском корпусе.
Участник 1-й мировой войны. В боях проявил храбрость и был отмечен боевыми наградами. На фронте Стеннес подружился с летчиком из эскадрильи барона Рихтгофена обер-лейтенантом Германом Герингом. Войну Вальтер закончил в чине капитана и в должности полевого адъютанта.
Являлся родственником высокопоставленных особ – канцлера Веймарской республики в 1930–1932 гг. Генриха Брюнинга и кардинала-епископа Кельна.
Заметивший Стеннеса генерал Ганс фон Сект предложил ему должность в штабе рейхсвера, заменившего собой запрещенный по условиям Версальского мирного договора 1919 г. кайзеровский генеральный штаб, но Вальтер предпочел поступить на службу в берлинскую полицию, где стал командовать ротой особого назначения.
В 1920 г. познакомился и сблизился с А. Гитлером. Весной 1923 г. он вступил в Национал-социалистскую рабочую партию Германии (НСДАП). В 1922–1923 гг. – один из организаторов «Черного рейхсвера», добровольческой массовой военизированной организации, созданной в обход требований Версаля для постепенного наращивания военной мощи Германии. Одновременно он вплотную занялся созданием штурмовых отрядов (СА) в Берлине и северных землях Германии. Стеннес стал главой НСДАП северной Германии и получил от Гитлера чин обер-фюрера СА.
Летом 1931 г. между В. Стеннесом и верхушкой НСДАП стали проявляться политические разногласия. Обер-фюрер, опираясь на недовольных штурмовиков, потребовал осуществления Гитлером национал-социалистических идеалов. Фюрер снял Стеннеса со всех постов. Тогда тот вышел из подчинения начальника штаба СА Э. Рема и поднял преданных ему берлинских штурмовиков на внутрипартийный переворот против Гитлера. Путчисты захватили типографию и издательство НСДАП в Берлине.
На подавление переворота фюрер послал Г. Геринга и верных ему бойцов СС и СА из Баварии. Бунт был подавлен. Однако расправы над Стеннесом не последовало. Гитлер предложил Стеннесу продолжить «совместную борьбу». Стеннес не принял предложение Гитлера. Напротив, он начал переговоры с различными правонационалистическими объединениями, организовал антигитлеровский национал-социалистический революционный союз.
После прихода Гитлера к власти в январе 1933 г. В. Стеннес продолжал оставаться опасным для Гитлера.
В мае 1933 г. по приказу Гитлера В. Стеннес был арестован СС и препровожден в гестапо, где подвергался пыткам и издевательствам. Благодаря вмешательству премьер-министра и министра внутренних дел Пруссии Г. Геринга, В. Стеннес был освобожден, и ему разрешили покинуть Германию.
Осенью 1933 г. он выехал в Китай, где по контракту стал работать в группе военных советников при гоминьдановском правительстве. Вскоре стал начальником личной охраны и разведки Чан Кайши.
В 1939 г. Гитлер, заключив союз с Японией, решил отозвать немецких специалистов из Китая. Понимая, что возвращаться на родину опасно, в январе 1939 года Стеннес заявил своему коллеге по группе советников, агенту советской разведки «Генриху», что при возможности, посетил бы Советский Союз. Резидентура сообщила об этом в Москву. Начальник 5-го (разведывательного) отдела Первого управления НКВД П. М. Фитин отдал распоряжение установить со Стеннесом контакт и, в случае необходимости, содействовать его выезду в СССР.
14 марта 1939 года В. Стеннес встретился с оперработником советской резидентуры Н. С. Тищенко. С этого дня он стал агентом советской разведки. «Моя главная цель, – объяснил Стеннес, – свергнуть Гитлера и создать демократическую Германию, но не коммунистическую и не социалистическую. Ни коммунисты, ни социалисты попросту нге смогут удержать власть. В то же время власть будет прочной лишь тогда, когда будет существовать политическая свобода и равенство участий партий в выборах. … Когда Гитлер будет низвергнут, необходимо, учитывая особенности нынешней мировой обстановки, заключить союз, какое-то соглашение между Германией, СССР и Китаем. Этот альянс станет базой их успешного экономического развития, без каких-либо территориальных притязаний, с чьей бы то ни было стороны». По убеждению Стеннеса, работа против Гитлера и антигитлеровское движение в Германии должны начаться с армии, поскольку Гитлер может явиться причиной возникновения новой мировой войны. В этом случае, по мнению «Друга», лидерам немецкой антигитлеровской коалиции следует создать правительство новой Германии и добиваться ее международного признания. Одновременно необходимо сформировать, например, немецкий легион из антифашистов, который принял бы участие в вооруженной борьбе против гитлеровского режима.
Удачно начавшиеся отношения между внешней разведкой и «Другом», однако, внезапно оборвались.
В январе 1941 года для работы с «Другом» в Шанхай выехал представитель Центра В. М. Зарубин. На одной из встреч с Зарубиным «Друг» сообщил следующее: «По сведениям крупного чиновника, прибывшего на днях из Германии, выступление против СССР в военном и экономическом отношении практически подготовлено и намечается на конец мая 1941 года. Все высшие военные и гражданские круги Германии считают, что война с Советским Союзом продлится не более трех месяцев. Гитлер намеревается захватить Донбасс и Украину, обеспечив, таким образом, немецкую промышленность углем и железом. Если война с Англией закончится до осени 1940 года, упомянутые круги сочли бы возможным добиться соглашения с СССР без вооруженного конфликта». Полученную информацию Зарубин передал в Москву 23 февраля 1941 г.
Следом за этим сообщением Зарубин доложил, что «прибывший в Шанхай токийский корреспондент газеты „Франкфуртер Цайтунг“ Рихард Зорге сообщил о крайней напряженности советско-германских отношений и неизбежности вооруженного конфликта в ближайшие недели».
Еще 20 декабря 1941 г. Первое управление НКВД СССР представила руководству аналитическую записку, в которой фамилия Стеннеса фигурировала в числе лидеров антигитлеровской оппозиции. Отмечалось, что он связан с бывшим начальником генерального штаба Германии генерал-полковником Людвигом Беком (тем самым, что благословил полковника Штауффенберга взорвать Гитлера в Растенбурге 20 июля 1944 г.). В 1942 г. П. М. Фитин докладывал, что «Друга» стоило бы переправить в СССР, однако тогда сочли, что в Китае он нужнее. В конце войны в Центр поступила шифровка из Китая, в которой предлагалось включить Стеннеса в деятельность антифашистских организаций, созданных в СССР. Но некий высокий чин НКВД, не оставивший своей подписи, на документ наложил резолюцию: «Он уже не такая крупная фигура, чтобы его местопребывание влияло на политику и взаимоотношения государств».
Во время Великой Отечественной войны связь с «Другом» не прерывалась. Он периодически встречался с сотрудником легальной резидентуры в Шанхае В. Н. Роговым, работавшим под прикрытием корреспондента ТАСС. Стеннес информировал советского разведчика по важнейшим вопросам германо-японских отношений, о политике Германии и Японии в отношении Китая, о перспективах возможного вступления Японии в войну против СССР. Информация «Друга» высоко оценивалась в Москве.
На встрече в конце января 1942 «Друг» сообщил об аресте японцами подпольной группы Р. Зорге.
Получив эту информацию, П. М. Фитин внес предложение эвакуировать «Друга» в СССР. Однако руководство НКВД его не поддержало.
В начале 1947 года на встрече с оперативным работником Роговым «Друг» сообщил, что представители спецслужб США предложили ему ему работать на них во вновь создаваемой немецкой разведке (будущая БНД Рейнгардта Гелена) и даже включили его в список репатриантов, отбывающих в Германию, однако, не чувствуя прежней советской поддержки, он сомневается в целесообразности такого выбора. Появился прекрасный шанс внедрить своего «крота» в Пуллах – создавшийся центр западногерманского шпионажа, но им почему-то не воспользовались.
Стеннес наотрез отказался иметь какие-либо дела с американцами и а 1948 г. с войсками Чан Кайши отбыл на о. Тайвань. Через жену он сообщил Рогову берлинский адрес для возобновления контакта, если он все же вернется на родину.
Только в начале 50-х годов Стеннес прибыл в Германию и поселился у сестры в английской зоне оккупации. С конца 1951 г. начал выпускать еженедельный информационный бюллетень по вопросам внешней и внутренней политики, распространявшийся среди банкиров и крупных промышленников. В нем высказывались идеи экономического возрождения Германии при ее полном отказе от милитаризации.
Представители аппарата уполномоченного КГБ СССР в Берлине провели со Стеннесом несколько встреч. При этом Стеннес заявил, что готов продолжить сотрудничество с советской разведкой на «чисто немецкой основе», действуя, пояснил он, в национальных интересах Германии.
Центр отклонил идею Стеннеса и аппарат КГБ СССР в Берлине прекратил с ним связь в 1952 году.
(обратно)251
Сект (Seeckt) Ханс фон (22.4.1866, Силезия –29.12.1936, Берлин).
Военный деятель, создатель рейхсвера, генерал-полковник (1925). Сын генерала. В 1885 вступил в 1-й гренадерский полк, которым командовал его отец. Окончил Военную академию. С 1897 служил в штабе III армейского корпуса (Берлин). Участник 1-й мировой войны. С июня 1916 начальник штаба армейской группы эрцгерцога Карла. С дек. 1917 – начальник штаба турецкой армии. В 1918 вернулся в Германию. Получил в армии известность как способный офицер Генерального штаба. С 15.6.1920 командующий сухопутными войсками Веймарской республики. В связи с тем, что по Версальскому миру рейхсвер был ограничен 100 тыс. чел., рассматривал его как основу для быстрого развертывания в массовую армию. Создал рейхсвер как резерв офицерских и унтер-офицерских кадров. С. наладил близкие отношения с командованием Красной Армии, по договоренности с которым на территории РСФСР были созданы секретные учебные центры для подготовки кадров танковых войск и авиации (которые Германии запрещено было иметь). В сент. 1923 подвергся яростным нападкам со стороны нацистов на страницах «Фолькишер беобахтер», где он в т. ч. был обвинен в том, что находится под влиянием жены-еврейки. Во время «Пивного путча» 1923 отдал приказ командующему Мюнхенским гарнизонов ген. О. фон Лоссову подавить войсками мятеж. В 1926 разрешил проведение дуэлей в войсках и предложил принцу Вильгельму Гогенцоллерну пост начальника военной подготовки. После этого 8.10.1926 смещен с поста и уволен в отставку. В 1930–32 депутат рейхстага от Народной партии; был сторонником передачи власти нацистам. В 1934–35 главный военный советник в составе германской военной миссии при гоминьдановском правительстве Китая. Руководил реорганизацией китайской армии. Автор теоретических работ по военным вопросам.
(обратно)252
Маслов Аркадий (настоящая фамилия и имя Чемеринский Исаак Ефимович) (9.03.1891, Елизаветград – 20.11.1941, Гавана, Куба). Еврей, из семьи коммерсанта. Вместе с семьей с 1899 г. жил в Германии. Учился в гимназии, затем поступил в консерваторию. С 1912 г. начал изучать естествознание в Берлинском университете. Член КПГ с января 1920 г.
После начала Первой мировой войны интернирован как русский гражданин. Был переводчиком в лагере военнопленных.
С ноября 1920 г. член ЦК КПГ; возглавлял Берлинскую организацию КПГ, принадлежал к «левому крылу» партии. Внешнеполитический редактор газеты «Die Rote Fahne» (1921).
В 1922 г. был задержан немецкой полицией и приговорен к восьми месяцам заключения. Являлся одним из основных критиков курса организаторов спартаковского движения Г. Брандлера и А. Тальгеймера, решивших в конце 1923 г. отказаться от вооруженного восстания. После их отстранения от руководства партией Маслов вместе с Рут Фишер становится сопредседателем ЦК КПГ (1924–1925). Под их руководством партия приняла ультралевый курс.
В 1925 г. был снят с руководящих постов в КПГ.
Вместе с Рут Фишер поддерживал Объединенную оппозицию в ВКП(б) (1926). В 1926 г. вместе со своими сторонниками был исключен из партии. В мае 1928 г. совместно с Р. Фишер и Гуго Урбансом создал Ленинбунд (Союз Ленина). Выступал с критикой различных аспектов политики Коминтерна и ВКП(б), в том числе теории «построения социализма в отдельно взятой стране» и союз КПК с Гоминьданом в Китае.
После раскаяния и восстановления в ВКП(б) Зиновьева и Каменева, активных участников Объединенной оппозиции, Маслов безуспешно пытался восстановиться в КПГ.
С приходом фашистов к власти вместе с Рут Фишер эмигрировал в Париж (1933), где проживал до 1940 г. Активно сотрудничал с Л. Д. Троцким и французскими троцкистами (с 1934 г.). Входил в руководство движения за IV Интернационал (1936–1937).
После поражения Франции в войне с Германией вместе с Рут Фишер выехал на Кубу (1940), где пытался получить американскую визу. Визу получила только Рут Фишер, а Маслов остался в Гаване, где погиб в ноябре 1941 г. в результате несчастного случая.
(обратно)253
Фишер Рут (настоящее имя Эльфрида Эйслер) (11.12.1895, Лейпциг – 13.03.1961, Париж). Член Компартии Германии. Вместе с Аркадием Масловым возглавляла Берлинскую организацию КПГ, принадлежала к левому крылу партии. Вместе с Масловым выступала с критикой курса, проводившегося руководителеми КПГ Брандлером и Тальгеймером. Сопредатель ЦК КПГ вместе с Масловым (1924–1925). Коммунистами-марксистами отнесена к деятелям «догматически-сектантского толка», выступавшим против единого фронта пролетариата и игнорировавшим работу в профсоюзах. В 1925 г. была снята с руководящих постов и за фракционную деятельность исключена из партии (1926).
Принимала активное участие в создании Ленинбунда (1928).
После прихода нацистов к власти вместе с Масловым бежала в Париж через Прагу (1933). Сотрудничала с Троцким и французскими троцкистами. Вместе с Масловым выехала на Кубу после оккупации Франции Германией (1940). Получила американскую визу и выехала в США (1941).
В эмиграции публиковала статьи, в которых выступала против сталинизма. С 1944 г. Фишер выпускала информационный бюллетень «The Network». В 1945 г. по заданию Кембриджского университета занималась исследованиями по истории коммунизма. Результатом этих исследований стал выход в 1948 г. книги «Сталин и немецкий коммунизм». В этой работе Фишер анализировала историю КПГ в 1920–1930-е гг.
С 1955 г. вновь жила в Париже. В 1956 г. в Западной Германии вышли ее книги «От Ленина к Мао. Коммунизм в Бандунгскую эру» и «Трансформация советского общества. Хроника реформ».
(обратно)254
Тельман Эрнст (16.04.1886, Гамбург – 18.08.1944, концлагерь Бухенвальд). Немец. Учится в народной школе (1893–1900). После окончания школы с 14 лет работал упаковщиком, возчиком, портовым рабочим, грузчиком в гавани, затем был корабельным юнгой и помощником кочегара. С юношеских лет примыкал к организованному рабочему движению. В 1904 г. стал членом профсоюза транспортных рабочих. Один из организаторов молодежного профсоюзного движения в Гамбурге. С 1912 г. возглавлял профсоюз транспортных рабочих Гамбурга.
В 1903 г. вступил в Социал-демократическую партию Германии (СДПГ). Накануне Первой мировой войны боролся против оппортунистической политики профсоюзных и социал-демократических деятелей; в важнейших вопросах классовой борьбы разделял позицию К. Либкнехта, Р. Люксембург и других ведущих представителей немецких левых. С началом войны в 1914 г. занимал интернационалистские позиции.
В 1915 г. был мобилизован в армию и отправлен на Западный фронт. За революционную деятельность в армии подвергался преследованиям.
В 1917–1920 гг. являлся членом Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ). Активно участвовал в Ноябрьской революции 1918 г. в Германии; находился в составе левого крыла НСДПГ. С мая 1919 г., возглавляя гамбургскую организацию НСДПГ, выступал за вхождение НСДПГ в Коминтерн. При слиянии в конце 1920 г. левого крыла НСДПГ с Коммунистической партией Германии (КПГ) подавляющее большинство членов гамбургской организации НСДПГ во главе с Тельманом примкнули к КПГ.
С декабря 1920 г. – руководитель гамбургской организации КПГ. Избран в Центр (позднее ЦК) КПГ (май 1923 г.). В 1923 г. играл руководящую роль в Гамбургском восстании.
В 1925 г. избран председателем ЦК КПГ.
Тэльман был одним из ведущих деятелей Коминтерна. Летом 1921 г. в качестве делегата 3-го конгресса Коминтерна впервые посетил Советскую Россию. В 1924 г. стал кандидатом в члены ИККИ, затем заместителем председателя ИККИ, членом Президиума ИККИ (с 8 июля 1924 по август 1935 г.). Член Политсекретариата ИККИ (с декабря 1933 г.). Член ИККИ с август 1935 до 22 июня 1941 г. Решительно отстаивал единство и сплоченность Коминтерна. На Пленуме ИККИ в 1926 г. Тельман заявил: «Решающим вопросом для международного рабочего движения является вопрос об отношении к диктатуре пролетариата в Советском Союзе. Здесь мнения расходятся, и они должны разойтись! Отношение к Советскому Союзу дает ответ и на вопрос, к какому лагерю ты принадлежишь в вопросах германской политики: к лагерю революции или к лагерю контрреволюции?»
Э. Тельман был одим из лучших агитаторов партии, пользовался большим уважением широких масс трудящихся. Председатель Союза красных фронтовиков (с начала 1925 г.). Депутат рейстага (1924–1933). Руководил боевым крылом КПГ – организацией Рот Фронт. В 1925 и 1932 г. выдвигался кандидатом от КПГ на пост президента страны.
По инициативе Тельмана КПГ организует в мае 1932 г. движение антифашистского действия, направленное на достижение единства рабочего класса и объединение всех антифашистских демократических сил против установления фашистской диктатуры. Вместе со своими ближайшими соратниками В. Пиком и И. Шером Тельман вел переговоры с социал-демократами о создании антифашистского единого фронта. По его настоянию ЦК КПГ предлагал руководству СДПГ совместно бороться против наступления фашистской реакции и создания правительства Гитлера. Отказ правых лидеров СДПГ от единства действий рабочего класса способствовал приходу фашистов к власти.
После установления фашисткой диктатуры (1933) Э. Тельман находился в подполье. Однако 3 марта 1933 г. был арестован гестапо. Первоначально содержался в берлинской тюрьме Моабит (1933–1937), затем в тюрьмах Ганновера (1937–1943) и Бауцена (1943–1944). Через свою жену Розу Тельман и дочь Ирму поддерживал постоянную связь с ЦК КПГ. Убит в концлагере Бухенвальд, куда был доставлен в августе 1944 г.
Сочинения: Geschichte und Politik. Artikel und Reden. 1925–1933 – В., 1973; Im Kampf gegen den deutschen und den amerikanischen Imperialismus. Drei Reichstagsreden. – B., 1954; Kampfreden und Aufsätze. – B., 1931; Volksrevolution über Deutschland. – B., 1931; Vorwärts unter dem Banner der Komintern. – B., 1931; Der revolutionäre Ausweg und die KPD. – Moskau, [1932]; Briefe aus dem Gefängnis an seine Angehörigen. – B., 1965; Antwort auf Briefe eines Kerkergenossen. – B., 1961; в рус. пер.: Избранные статьи и речи. Т. 1–2. – М., 1957–1958; Ответ на письма товарища по тюремному заключению в Баутцене // Большевик. 1950. № 21.
(обратно)255
Брандлер Генрих (3.07.1881, Варнсдорф, Северная Богемия – 26.09.1967, Гамбург). Немец, из рабочей семьи. Член Социал-демократической партии Германии с 1901 г.
В Первую мировую войну выступал против курса, проводимого руководством СДПГ в поддержку войны, что привело к исключению его из партии (1916).
В 1916 г. примкнул к «Союзу Спартака». Один из создателей КПГ (1919), член Центра (позднее ЦК) партии (1919–1923). Во время мартовского восстания 1921 г. арестован и осужден на пять лет тюремного заключения. Вплоть до амнистии скрывался в Советском Союзе, где работал по линии Коминтерна. Член ИККИ (март – август 1922 г.), член Президиума ИККИ от КПГ (с марта 1922 г.).
Вместе с Августом Тальгеймером сопредседатель ЦК КПГ (1922–1924).
Входил в состав рабочего правительства Саксонии – начальник государственной канцелярии (октябрь 1924 г.). В 1924 г. был отстранен от руководства КПГ и выехал в СССР. Работал в Коминтерне, однако продолжал заниматься фракционной деятельностью. Расширенный Пленум ИККИ запретил в марте 1925 г. Брандлеру «…всякую работу, связанную с Коминтерном и германской компартией». 11-й съезд КПГ (март 1927 г.) принял во внимание, что Брандлер прекратил фракционную работу, и постановил: «…Допустить пока Брандлера только к литературной работе для партии». До 1928 г. жил в Москве, работал в Крестинтерне.
В 1928 г. возвратился в Германию. Поддерживал правую оппозицию Бухарина, Рыкова и Томского в Советском Союзе. В 1929 г. был исключен из КПГ и вместе с Августом Тальгеймером, Паулем Фрелихом и Якобом Вальхером создает Коммунистическую партию – Оппозиция (КПО).
После прихода Гитлера к власти эмигрировал во Францию (1933), сначала в Страсбург, а затем в Париж, откуда вместе Тальгеймером руководил работой КПО в эмиграции. В 1939 г. был интернирован, а в 1941 г. уехал на Кубу.
В 1949 г. приехал в Западную Германию, где продолжил антикоммунистическую деятельность. Создал Группу рабочей политики (Gruppe Arbeiterpolitik), идеологически являвшейся преемницей КПО.
Умер Генрих Брандлер в Гамбурге в 1967 г. Похоронен на кладбище в Ольсдорфе.
(обратно)256
Тальгеймер Август (18.03.1884, Аффальтрах, Вюртемберг – 19.09.1948, Куба). Немец. Германский социал-демократ, публицист. Он учился в разных университетах, стал специалистом в различных языках, а в 1907 г. – доктором философии.
Во время мировой войны стоял на интернационалистских позициях. В 1914–1916 гг. был редактором социал-демократической газеты «Volksfreund» («Друг народа»).
В 1916 г. Тальгеймер был призван на военную службу и после ранения на фронте использовался как переводчик.
Входил в состав руководства «Союза Спартака». В 1916–1918 гг. участвовал в издании «Spartakusbriefe» («Писем Спартака») – нелегальных агитационных материалов, направленных против империалистической войны и социал-шовинизма. 6 ноября 1918 г. выпустил в Штутгарте первый номер «Rote Fahne», а через день был арестован и заключен в тюрьму.
Один из создателей КПГ, член Центра (позднее ЦК) партии (1919–1923). Редактор информационного бюллетеня ИККИ в Берлине «Интернациональная пресс-корреспонденция» (1921), издававшегося на немецком, английском и французском языках.
В 1922–1924 гг. был сопредседатель ЦК КПГ вместе с Генрихом Брандлером. Теоретик Компартии Германии. В 1924 г. был отстранен от руководства КПГ и выехал в СССР.
В 1925–1926 гг. являлся заведующим пропагандистским подотделом Агитационно-пропагандистского отдела ИККИ. В 1928 г. возвратился в Германию. В 1929 г. исключен из КПГ; вместе с Генрихом Брандлером, Паулем Фрелихом и Якобом Вальхером создал Коммунистическую партию – Оппозиция (КПО).
После прихода Гитлера к власти эмигрировал во Францию (1933), сначала в Страсбург, а затем в Париж, откуда вместе Брандлером руководил работой КПО в эмиграции. Интернирован в 1939 г., затем выехал на Кубу (1941).
(обратно)257
Розенгольц Аркадий Павлович (4.11.1889, Витебск – 15.03.1938, Москва). Еврей, из купеческой семьи. В 1905 вступил в РСДРП. Вел партийную работу в Витебске и Киеве. В 1914–15 служащий страховых касс (Екатеринослав, Москва). В 1917 член Исполкома Моссовета. Вокт. 1917 член Московского военно-революционного комитета, кандидат в члены Центрального штаба Красной гвардии. В сент. 1918 – июле 1919 член Реввоенсовета (РВС) Республики, член РВС Восточного и Западного фронтов, ряда армий. Был близок к Л. Д. Троцкому. В 1920 член коллегии Наркомата путей сообщения РСФСР, в 1921–23 – Наркомата финансов РСФСР. Член РВС СССР, начальник и комиссар Главного управления ВВС РККА (с 1923 по декабрь 1924).
В 1925–27 советник полпредства и полпред в Великобритании. Развернул в Англии широкую шпионскую деятельность, что стало одной из главных причин разрыва дипломатических отношений между Великобританией и СССР. В 1927–34 член ЦКК ВКП(б), одновременно с 1927 кандидат в члены, в июле 1930 – феврале 1932 член Президиума ЦКК. Сфевр. 1928 член коллегии, в декабре 1928 – окттябре 1930 зам. наркома Рабоче-крестьянской инспекции СССР. В окттябре- ноябре 1930 зам. наркома внешней и внутренней торговли СССР. 22.11.1930 назначен наркомом внешней торговли СССР. С февр. 1934 кандидат в члены ЦК ВКП(б). После начала массовых репрессий в партийном и государственном аппарате, когда НКВД уже начало фальсификацию против него дела, Розенгольц 14.6.1937 был снят с поста наркома, а в авг. 1937 назначен на должность нач. Управления государственных резервов при СНК СССР. 7.10.1937 арестован. В качестве одного из обвиняемых «выведен» на открытый процесс по делу «Антисоветского правотроцкистского блока». В последнем слове заявил: «Да здравствует, процветает, укрепляется великий, могучий, прекрасный СССР, идущий от одной победы к другой, над которым сияет прекрасное солнце социализма. Да здравствует большевистская партия под руководством Сталина! В неизбежном столкновении двух миров победит коммунизм». 13.3.1938 приговорен к смертной казни. Расстрелян. В 1988 реабилитирован.
(обратно)258
Гуральский Абрам Якавлевич (настоящая фамилия Хейфец) (10. 04. 1890, Рига – 1960, Москва). Еврей, из многодетной семьи учителя еврейской школы. Окончил коммерческое училище Мирнова в Риге (1910).
Член Бунда (Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России, в последующем Социал-демократической партии Латышского края (СДЛК) (с 1904).
В августе 1910 г. поступил в Киевский коммерческий институт, спустя полгода, в феврале 1911 г., арестован по обвинению в принадлежности к киевскому городскому комитету РСДРП. В июне 1911 г. выслан «в избранное им место жительство за исключением столиц, столичных и Киевской губернии на 2 года». Абрам Хейфец избрал местом ссылки родную Ригу.
Арестован в Лодзи, куда он приехал по заданию ЦК Бунда (февраль 1913), спустя несколько месяцев освобожден под залог ввиду болезни.
Бежит за границу в Вену, где поступает учиться в университет, зарабатывая себе на жтзнь трудом переписчика.
Продолжая участвовать в еврейском рабочем движении, вступил в социал-демократическую партию Австрии.
С началом Первой мировой войны, опасаясь преследований со стороны австрийских властей, бежал в Швейцарию, где продолжил учеьу в Лозаннском университете на факультете социологии, который окончил в 1917 г. Пребывание в эмиграции позволило Хейфецу познакомиться с некоторыми видными деятелями российской социал-демократии, в том числе с Л. Троцким и Г. Зиновьевым.
Февральская революция 1917 г. дала возможность вернуться на родину. В буеде возглавил так называемое интернационалистское движение. С осени 1917 был близок к большевикам. В руководстве бундовской организации Одессы, вошел в состав ревкома после революции 1917 г. Член Центрального комитета и Бюро Главного комитета Бунда Украины.
Член РКП(б) с января 1919 г. Троцкий писал позднее, что Гуральский был среди тех, кто примкнул к большевизму «лишь после того, как в руках большевиков оказалась государственная власть».
Избирается членом городского комитета КП(б)У (февраль 1919), а позже – членом губкома компартии Украины. Одновременно становится заместителем председателя Киевского губернского исполнительного комитета Советов, членом Всеукраинского центрального исполнительного комитета.
В сентябре 1919 г. командирован Исполкомом Коминтерна в Германию. Так начинается коминтерновская карьера Хейфеца, переплотившегося с этого времени в Гуральского. Вскоре был арестован и после двухмесячного заключения выслан из страны. В феврале 1920 г. вернулся в Россию. В августе 1920 г. вновь направлен представителем ИККИ в Германию. Разделяет тактику Бела Куна провоцирования врага как средства разжигания революционного пожара. Участвует в восстании рабочих Мансфельда и Мерзебурга в марте 1921 г. в Центральной Германии.
Возвращается в Москву¸где в качестве делегата с совещательным голосом от РКП(б) участвует в работе III конгресса Коминтерна (июнь – июль) и в очередной раз в сентябре 1921 г. как представитель ИККИ командируется в Германию.
Под псевдонимом Август Кляйне в конце января 1923 года на лейпцигском съезде компартии Германии введен в состав ЦК КПГ. Член Центрального революционного комитета. Карл Радек «под собственную ответственность перед ЦК РКП» снял его «с немецкой работы» с 1 ноября 1923 г. Выступая на V когрессе Коминтерна (июнь-июль 1924 г.) обрушился с критикой на К. Радека и Г. Брандлера: «…В октябре 1923 года положение было не таким, как его описывает сейчас тов. Брандлер… Отступление было ошибкой».
В апреле 1924 г. был назначен представителем ИККИ при компартии Франции. Летом 1925 г. арестован французской полицией. Первоначально Гуральский утверждал, что является гражданином Чехословакии, но после устроенной французской полицией проверки сознался, что имеет советское гражданство. Приговорен к четырем месяцам заключения.
Вернулся в Москву в декабое 1925 г. и сразу же включился во фракционную борьбу на стороне «ленинградской оппозиции». По договоренности с Г. Зиновьевым, продолжавшим пока оставаться главой Коминтерна, вместе с секретарем Исполкома Коммунистического интернационала Молодежи В. Вуйовичем в начале января предложил американке Г. Гесслер выехать в Европу с задачей вступить в контакт с руководителями ряда компартий и убедить их подождать выражать солидарность с новым большинством в РКП. Вскоре он отказался от своего предложения. Однако это предложение получило огласку. В результате возникло «дело Вуйовича-Гуральского», которое разбирала специальная комиссии ИККИ в составе И. Пятницкого, А. Лозовского и Д. Мануильского.
«В виду особо фракционной роли… в этой фракционной попытке» Гуральский был освобожден от работы в Коминтерне и определен на работу в Институт Маркса и Энгельса на должность заведующим отделения права (март 1926).
В мае 1927 г. он подписал «Заявление 83-х». Выступив от имени объединенной левой оппозиции и официально именуя себя «большешевиками-ленинцами», авторы Заявления подвергли критике основные направления как внешней, так и внутренней политики ВКП(б). По их мнению, причиной успеха «переворота Чанкайши» в апреле 1927 г. стали неверные установки ВКП(б) и Коминтерна китайским коммунистам, направленные на «умиротворение» националистической партии Гоминьдан. Серьезнейшей ошибкой считали они и сотрудничество советских профсоюзов с Генеральным советом британских профсоюзов в Англо-русском комитете…
XV съезд ВКП(б), состоявшийся в декабре 1927 г., объявил принадлежность к троцкистско-зиновьевской оппозиции и пропаганду ее взглядов несовместимыми с принадлежностью партии. Исключен из партии и в начале 1928 г. выслан в г. Фрунзе (ныне Бишкек), где был устроен заместителем заведующего Главполитпросветом Киргизской АССР. В этом же году перебрался в Ташкент председателем кафедры социологии в местном Коммунистическом университете. Восстановлен в «правах члена ВКП(б)» (1928) и получил иправо вернуться в Москву.
Возвращен на работу в аппарат Коминтерна, где был назначен в Среднеевропейский лендерсекретариат (август 1929). Вскоре направлен в командировку в Берлин, которую пришлось прервать, так как был опознан на улице полицеским агентом.
В декабре 1929 уехал представителем ИККИ в Южную Америку, где под псевдонимом Рустико работал до февраля 1934 г. Возвратившись на родину получил должность инструктора в Латиноамериканском секретариате ИККИ.
После убийства С. М. Кирова, Сталин объвил Зиновьева идейным вдохновителем убийцы, все бывшие зиновьевцы стали рассматриваться, как потенциальные террористы. Дважды на партийных собраниях Гуральский был вынужден каяться в своих мнимых и реальных грехах.
7 августа 1935 г. он был уволен из аппарта ИККИ и откомандирован в Куйбышев на должность заведующего сектором в краевое плановое управление.
26 августа 1936 г. как «бывший, оставшийся неискренним троцкист» второй раз был исключен из партии, а затем арестован. Осужден «за контрреволюционную троцкистскую деятельность» на восемь лет (27.09.1937).
22 мая 1938 г. дело на А. Я. Гуральского «по оперативным соображениям» было прекращено, а сам он освобожден из под стражи с целью дальнейшего использования в качестве агента органов безопасности. К сотрудничеству с органами МГБ по Москве он был привлечен еще до своего первого ареста в 1936 г., но «о зиновьевцах ничего недал», «скрыл от органов МГБ связи и свою нелегальную троцкистско-зиновьевскую деятельность за границей».
Зато в последующем он наверстал упущенное. «За время моей многолетней работы с органами, – писал А. Я. Гуральский в компетентные инстанции, – я разоблачил большое количество троцкистов, зиновьевцев, правых и буржуазных националистов. К ним в первую очередь следует отнести таких матерых врагов Советского государства, как Петермейгер, Бела Кун, Погани (Пеппер), Пятницкий, Любченко, Хвыля, Чубарь, Хатаевич…». Десятки фамилий.
В 1938 г. Гуральского устроили на преподовательскую работу на исторический факультет МГУ, а в мае 1939 г. – восстановили в партии. Он стал читать спецкурс по истории Франции. Защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук по теме «История Франции в 1919–1924 гг.».
В 1942 г. перешел на работу в Институт истории Академии наук СССР, где занялся изучением истоков нацизма. По заданию органов безопасности под видом переводчека Гонсалеса работал в Елабужском лагере для немецких военнопленных. На связи у Гуральского был некий агент «Браун», который, желая улучшить свое материальное положения, давал ложную информацию на немецких военнопленных и советских сотрудников лагеря. В результате было арестовано 11 человек. В результате проведенной проверки была вскрыта фальсификация, ставшая возможной не без участия Гуральского. Последний, оправдываясь, утверждал, что он выступал исключительно в качестве передающей стороны. Гуральского перевли в Суздальский, а затем в Красногорский лагерь, предназначенный для высшегог командного состава вермахта.
В связи с проходившей в Академии наук аттестации старший научный сотрудник Гуральский был изгнан из Института истории в связи с 14-летнем пребывании в рядах Бунда (1948).
22 ноября 1950 г. был арестован и 19 марта 1952 г. приговорен к 10 годам заключения с конфискацией имущества. Срок наказания отбывал в Иркутской области в Озерлаге.
После смерти В. И. Сталина заявления Гуральского о восстановлении в партии и реабилитации были отклонены.
15 января 1958 г. А. Я. Гуральский, как инвалид, все-таки добился досрочного освобождения из заключения. Умер летом 1960 г. от инфаркта.
(обратно)259
Кангелари Валентин Александрович (1883, Керчь – 26.11.1937). Грек. Окончил медицинский факультет Харьковского университета (1910), Военную академию РККА (1922). Корпусной врач (1935). Член РСДРП(б) с 1917 г.
На военной службе с 1914 г. Участник Первой мировой войны, военврач, прапорщик.
Участник Гражданской войны. Один из создателей Красной гвардии в Сибири и на Урале. Командир отряда омских коммунистов, помощник командира, командир 1-го Камышловского полка, для поручений при начальнике штаба Западного фронта, временно исполняющий должность начальника штаба 3-й армии, управляющий делами Совета 1-й Трудовой армии.
Командир 10-й стрелковой дивизии (октябрь 1920 – январь 1921 г.). Участник подавления Кронштадтского мятежа (март 1921 г.), помощник командующего северной группы войск 7-й армии, начальник штаба ЧОН СССР.
После окончания академии – помощник начальника Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА (с 1923 г.). В «секретной командировке» в Германии (1923–1925), военный инсруктор КПГ. Руководитель группы советских военных советников в Монголии.
Начальник штаба Монгольской народной армии (1925–1927), заместитель начальника штаба Кавказской краснознаменной армии (февраль – июнь 1928 г.), начальник учебного отдела Курсов усовершенствования высшего комсостава (КУВКС) при Военной академии им. М. В. Фрунзе (июнь 1928 – март 1930 г.), Военно-медицинской академии им. М. С. Кирова (1930–1934).
С 1934 г. первый заместитель наркома здравоохранения РСФСР и главный санитарный врач. Член ВЦИК с 1935 г.
Награжден двумя орденами Красного Знамени (1920, 1921), именным золотым оружием.
Арестован 17 июня 1937 г. 26 ноября 1937 г. приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания (расстрел). Посмертно реабилитирован 15 сентября 1956 г.
(обратно)260
Эсбах Эрнест Карлович (Марков) (11.09.1897, Виндавский уезд, Курляндской губ., ныне Вентспилсский район Латвии – не ранее 9.02.1938, Дальневосточный край). Латыш, из крестьян. Окончил рижскую гимназию (1916), Основной факультет (1925) и Восточный факультет Военной академии им. М. В. Фрунзе (1927). Майор (1936). Член РСДРП(б) с 1917 г.
На военной службе с 1916 г. Взводный командир, унтер-офицер.
В РККА с 1918 г.
В «секретной командировке» в Германии (1923–1924). Военный инструктор КПГ.
После окончания академии находился в распоряжение Разведупра (с июля 1927 г.). В 1928 г. стал первым резидентом под «крышей» секретаря генконсульства в Сеул. В Корее работал резидентом до 1933 г.
В мае 1933 – январе 1934 г. – помощник начальника штаба 4-й стрелковой Туркестанской дивизии.
С января 1934 г. в распоряжении IV управления Штаба РККА – Разведывательного управления РККА, помощник начальника Разведотдела штаба ТОФ (1934–1935).
Военный цензор штаба ТОФ (декабрь 1935 – сентябрь 1937 г.).
В сентябре 1937 г. уволен в запас РККА. Репрессирован. Включен в так называемый «сталинский расстрельный список» 9 февраля 1938 г.
(обратно)261
Розе Вольдемар Рудольфович (22 марта 1897 г. Рига-1939). Латыш, из мещан. Отец слерарь, мать швея. Умерли от чахотки. Немец, из рабочих. Комбриг. Окончил Курсы усовершенствования высшего командного состава (КУВКС), Военную академию им. М. В. Фрунзе (1930). Член РКП(б) с 1918 г.
С 1913 г. работал в слесарной мастерской учеником. В 1914 г. механик на моторной лодке, затем был принят в качестве ученика слесаря-механика на Балтийский вагогостроительный завод в автомобильное отделение. Работал на заводе и мастерских до августа 1915 г. После поступил добровольцем в 1 Усть-Двинский Латышский стрелковый батальон.
Окончил школу прапорщиков Северного фронта в 1917 г.
В 1918 г. начальник партизанских отрядов в Могилевской губернии, командир 153 стрелкового полка. В 1919 г. ком. (пом?) 3 бригады 4 стрелковой дивизии. В 1921 г. слушатель академии дополнительного курса. В 1922–1923 гг. слушатель Военной Академии (окончил 2 курса).
Прапорщик царской армии.
Участник Гражданской войны, командир полка, бригады.
Командир 10-й стрелковой дивизии (с 1921 г.). Командир и комиссар 2-й Туркестанской стрелковой дивизии.
В «секретной командировке» от Разведупра в Германии (1923). Военный инструктор при ЦК КПГ. После провала германского Красного Октября продолжал работу в Германии, при этом проживал в Польше на территории советского полпредства. Входил в состав так называемого Центрального революционного комитета.
В мае 1924 г. арестован политической полицией на одной из конспиративных квартир. Был главным фигурантом на «процессе германской ЧК» (февраль – апрель 1925 г.) под фамилией «генерала Скоблевского». На судебном процессе в г. Лейпциге приговорен к смертной казни, замененной тюремным заключением за организацию так называемой «германской ЧК»; в сентябре 1926 г. обменен на группу немцев, арестованных ОГПУ по обвинению в подготовке террористических актов. Был награжден орденом «Красного Знамени», к разведывательной работе больше не привлекался.
По окончании академии командовал 16-й стрелковой дивизией.
С 1932 г. – военрук Северного краевого коммунистического университета, с 1933 г. – Московского коммунистического университета общественных наук.
В декабре 1934 – июне 1937 г. – начальник военизированной охраны Главного управления Гражданского воздушного флота.
28 октября 1937 г. уволен в запас.
Награжден двумя орденами Красного Знамени и Почетным революционным оружием, а также золотыми часами «За храбрость».
В 1938 г. арестован органами НКВД, расстрелян; реабилитирован (посмертно).
(обратно)262
Стецкий Алексей Иванович (3(15).02.1896, с. Боровщина Вяземского уезда Смоленской губ. – 1.08.1938). Русский. Учился в Петроградском политехническом институте (исключен в связи с арестом) и Институте красной профессуры (1921–1923).
Член партии с 1915 г.
С 1917 г. агитатор Петербургского комитета партии, член Выборгского райкома партии.
С 1918 г. на военно-политической и штабной работе в Красной армии.
В «секретной командировке от Разведупра» в Германии (1923), военный инструктор КПГ.
В 1923–1926 гг. – сотрудник органов ЦКК – РКИ, одновременно в 1925 г. редактор «Комсомольской правды».
С 1926 г. зав. отделом Северо-Западного бюро ЦК и Ленинградского губкома партии. Член ЦК – с 1927 г., Оргбюро ЦК – с 10.02.34 г.
В 1930–1938 гг. зав. отделами ЦК ВКП(б), одновременно с 1934 г. главный редактор журнала «Большевик».
Депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва.
Репрессирован: в апреле 1938 г. арестован; Военной коллегией Верховного суда СССР 1 августа 1938 г. приговорен к расстрелу и в тот же день расстрелян.
Реабилитирован Военной коллегией Верховного суда СССР 2 июня 1956 г. 3 сентября 1956 г. КПК при ЦК КПСС восстановлен в партии.
(обратно)263
Карпов. В «секретной командировке» в Германии (1923), военный инструктор КПГ. Командир полка в Средней Азии. Умер в 1925 г.
(обратно)264
Медведев, комдив. В «секретной командировке» Разведупра в Германии (1923–1924), военный инструктор КПГ. Умер в Германии в 1924 г.
(обратно)265
Оханский. В «секретной командировке» от Разведупра в Германии (1923), военный инструктор КПГ. Комдив (июнь 1937 г.).
(обратно)266
Ульбрихт Вальтер (30.06.1893, Лейпциг – 1.08.1973, Берлин) – деятель германского и международного коммунистического и рабочего движения, партийный и государственный деятель Германской Демократической Республики. Немец. Трижды Герой Труда ГДР (1953, 1958, 1963), Герой Советского Союза (1963).
Член Социал-демократической партии Германии (1912–1918), «Спартака Союза» (1918), Компартии Германии (КПГ) с момента ее основания.
Участник Ноябрьской революции 1918 г. в Германии – член корпусного Совета солдатских депутатов, затем Совета рабочих и солдатских депутатов Лейпцига.
В 1919 г. – член окружного комитета КПГ в Средней Германии, редактор газеты «Классенкампф». В 1921–1923 гг. политический секретарь окружной организации КПГ в Тюрингии.
Член Центрального революционного комитета, подготавливавшего «германский Октябрь» (1923).
С 1923 г. – член ЦК, с 1935 г. – секретарь ЦК, член Политбюро ЦК КПГ.
В 1928–1933 гг. депутат рейстага. После прихода к власти Гитлера работал в подполье, в конце 1933 г. эмигрировал и вскоре переехал в Москву.
Секретарь Орготдела (отвечал за вопросы «работы ячеек, печати, информации»), в составе Малой коллегии Орготдела (1925–1928), член Политсекретариата (декабрь 1928–1935 г.) ИККИ. Одновременно работает в германской редакции московского радио. Кандидат в члены ИККИ от компартии Германии (сентябрь 1928–1943 г.), представитель Компартии Германии при ИККИ (1939–1943). Член редколлегии «Коммунистического интернационала» (с августа 1929 г.).
С началом Великой Отечественной войны занимался агитацией среди военнопленных. С осени 1941 по 1943 г. был в составе Комиссии при ИККИ по работе среди военнопленных. Во время Сталинградской битвы через громкоговорители агитировал немецких солдат к сдаче. В 1943 г. участвовал в создании среди военнопленных Национального комитета «Свободная Германия».
Один из основателей Социалистической единой партии Германии (СЕПГ), заместитель председателя (1946–1949), член Политбюро ЦК (с 1949 г.), генеральный секретарь (1950–1953), 1-й секретарь ЦК (1953–1971).
Был известен как сталинист. Провозглашенный им в 1952 г. курс на «планомерное строительство социализма» по советскому образцу вызвал всеобщее недовольство в стране и стал причиной народного восстания в июне 1953 г. В 1971 г. под давлением генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева подал в отставку со всех постов «по состоянию здоровья». После отставки занимал номинальный почетный пост председателя СЕПГ.
Советские награды: Ордена Ленина, Октябрьской Революции, Отечественной войны I ст., Отечественной войны II ст., Дружбы народов.
(обратно)267
Реммеле Герман (1886 – не ранее 3.01.1938, Москва). Немец, рабочий-металлист.
Член СДПГ с 1897 г., член КПГ с 1920 г.
Член ЦК (с 1921 г.), член Политбюро ЦК КПГ(1924–1933). Секретарь ЦК КПГ до 1932 г. Вместе с Х. Нейманом возглавлял так называемую «большевистскую фракцию» в руководстве КПГ, пытавшуюся отстранить Э. Тельмана от руководства партией. Депутат рейхстага (1924–1933).
Член Президиума и Политсекретариата ИККИ (март 1926–1935 г.). Член Дальневосточного секретариата (апрель 1926 – начало 1927 г.), секретариата для Германии (март – декабрь 1926 г.), секретариата для Швеции, Норвегии, Дании, Исландии (март – декабрь 1926 г.). Заведующий Скандинавским лендерсекретариатом (январь – июнь 1927 г.), в составе Среднеевропейского лендерсекретариата (Германия, Чехословакия, Австрия, Венгрия, Скандинавия) (июль 1927 – сентябрь 1928 г.), заведующий Скандинавским лендерсекретариатом (Швеция, Норвегия, Дания, Исландия) (сентябрь 1928–1935 г.). Член Бюджетной комиссии (декабрь 1926–1935 г.). Представитель ИККИ в комфракции Профинтерна (с сентября 1928 г.). Член Постоянной аграрной комиссии (с февраля 1927 г.), редакционной комиссии Издательского отдела (с 1926 г.) Исполкома Коминтерна. Постоянный представитель ИККИ в КИМе.
В 1933 г. эмигрировал в СССР.
В 1935–1937 гг. находился на научной и пропагандистской работе.
Незаконно репрессирован. Включен в «расстрельный список» 3 января 1938 г. Реабилитирован посмертно.
(обратно)268
Шнеллер Эрнст (8.11.1890, Лейпциг – 11.10.1944). Из семьи железнодорожника.
Участник Первой мировой войны, воевал на Восточном фронте. Будучи членом Солдатского совета, вел революционную пропаганду, участвовал в братании с русскими солдатами.
Член КПГ с марта 1920 г. На IV съезде партии был избиран в члены ЦК (1924) и в том же году стал одним из его секретарей. Был известен в партии как пламенный оратор, страстный и талантливый публицист.
Депутат рейстага (1924–1933).
Схвачен нацистами 28 февраля 1933 г. и заключен в тюрьму Моабит, а затем в концлагерь Заксенхаузен. В 1943 г. переведен в концлагерь Маутхаузен, после того как был раскрыт разрабатываемый при его участии план вооруженного восстания в концлагере.
Расстрелян.
(обратно)269
Сташевский Артур Карлович (настоящая фамилия: Гиршфельд; пс.: Верховский, Степанов).
24.12.1890-г. Митава Курляндской губернии – 21.08.1937-г. Москва.
Еврей. Из «мещан». В РККА с 1918. Член Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (1906–1912), компартии с 1918. Окончил экстерном четыре класса гимназии, Лефортовскую школу красных командиров (май 1918 – январь 1919). Владел немецким, французским, английским и польским языками.
Участник революционного движения в России (1905–1909), несколько раз он был арестован. В 1909 эмигрировал. Меховщик-красильщик на фабриках в Париже (1909–1914) и Лондоне (1914–1917). Вернулся в Россию в ноябре 1917.
Участник Гражданской войны. По заданиям «революционного правительства Литвы» работал в Двинске, Вильно, Ковно, где был арестован немцами, а потом выслан на другую сторону демаркационной линии. После окончания школы был начальником партизанского отряда, военкомом бригады 4-й стрелковой дивизии, комиссаром той же дивизии (1918–1919). Награжден золотыми часами.
Начальник агентурного отделения политотдела РВС Западного фронта (ноябрь 1919 – апрель 1920), задача которого – «разложение противника в виде широчайшего распространения в его рядах агитационной литературы», а также «политическая информация о противнике и контроль над всякими сношениями с ним». Начальник Регистрационного отдела штаба того же фронта (апрель – декабрь 1920) под именем Артур Карлович Верховский. Работал в Германии (январь 1921 – декабрь 1924), глава объединенной (ИНО ВЧК-ОГПУ и РУ Штаба РККА) Берлинской резидентуры (февраль 1922 – декабрь 1924), формально – секретарь торгпредства РСФСР, к тому же – сотрудник военной организации КПГ, руководитель ее партизанской группы.
И в дальнейшем числился в распоряжении РУ Штаба РККА. 09.06.1928 представлен Я. К. Берзиным к награждению подарком, в связи с Х-летием РККА, в составе группы «зарубежников-агентурщиков».
Член правления «Совторгфлота» (1925–1926), заместитель председателя правления Пушногосторга и Союзпушнины (1926–1932). Политбюро ЦК ВКП(б) приняло 01.11.1932 решение о награждении А. К. Сташевского орденом Ленина «за исключительную инициативу, громадную энергию и умелое руководство в деле создания в СССР меховой промышленности». Председатель правления Торгсина (декабрь 1932 – август 1934), начальник Главпушнины Наркомата внешней торговли СССР (август 1934 – июнь 1937), член Совета того же наркомата (апрель 1936 – июнь 1937). Торгпред СССР в Испании (октябрь 1936 – июнь 1937).
Награжден орденом Ленина (1932), Красного Знамени (1922).
Репрессирован 08.06.1937. Реабилитирован 17.03.1956.
(обратно)270
Фирин Семен Григорьевич (наст. фамилия Пупко Семен Матусевич) (30.06.1898, г. Вильно, ныне Вильнюс, Литва – 14.08.1937).
Еврей. Закончил реальное училище в г. Вильно и экстерном в Гдове. Вступил в службу в старой армии вольнораспределяющимся. Служил рядовым в 295 зап. полку в гор. Гдове, 56 зап. полку в г. Москве и в 13 особом полку 3 дивизии на Рижском фронте с марта 1917 по март 1918 г. В годы Первой мировой войны призван на воинскую службу, дезертировал.
Добровольно вступил в Красную армию 3 января 1919 г. Январь-апрель 1919 г – командир Партизанского отряда в Вилкомирских лесах (Литва) им. Розы Люксембург. В бою под Кейданами дважды получил пулевое ранение в левую ногу и правую руку. С апреля 1919 г. в 1-й бригаде Литовской Сов. див. военный комиссар бригады. В мае 1919 года в бою у м. Куркли тяжело контужен в грудь. В сентябре 1919 г. военный комиссар снабжения 4 стр. дивизии 15 Армии. В феврале 1920 г. отозван РВС Запфронта и назначен Пом. Нач. агентуры П. У. Запфронта. В июле командирован с боевой группой и секретными заданиями в тыл противника. С сентября 1920 Военком Отдельной Спартаковской бригады особого назначения с оставлением в должности Пом. Нач. агентуры П. У. Запфронта. В середине октября отозван из Спартаковской бригады и назначен в Военную Комиссию русско-польской мирной делегации с состоящим в распоряжении РВС Запфронта. С декабря 1920 г. по май 1925 г. находился в командировках в разных зарубежных странах. В июле 1925 г. зачислен в резерв Разведупра Штаба РККА. С декабря 1925 по январь 1926 Врид. Пом. Начальника Разведупра. С мая 1926 г. Зам. Начальника 2-го Отдела Разведупра Штаба РККА. Исполнял обязанности Врид Пом. Начальника Разведупра с мая по сентябрь 1926 г. и с мая по октябрь 1927 г., май-сентябрь 1928 г.
Принимал участие в Февральской революции в Петрограде и в Октябрьской – в Москве.
Член РКП(б) с 1918 г. Руководил партизанским движением в Литве. Военком бригады 4-й пехотной дивизии, комиссар штаба дивизии. Находился на руководящей работе Разведуправления штаба Западного фронта, руководил партизанско-диверсионными действиями в тылу противника.
С июля 1920 создавал резидентуры военной разведки в Вильне и Ковно. В качестве помощника объединенного резидента Разведупра и ИНО ОГПУ А. К. Сташевского командирован в Берлин (январь 1921). С 1922 г. находился в Болгарии, координировал действия резидентур Разведупра штаба РККА под руководством Х. Боева и Б. Шпака (Базарова). На разведработе в Париже (первая половина 1923 г.)
В августа 1923 г. под фамилией М. Петров вновь направлен на работу в Берлинский центр под прикрытием должности сотрудника военного аппарата при полпредстве СССР в Германии. Отозван в начале января 1924 г.
Направлен в Польшу (первая половина 1923 г.).
По возвращению в СССР заместитель начальника 2-го отдела Разведупра – IV управления Штаба РККА (май 1926 – апрель 1929), в распоряжении Управления.
Работал в органах ОГПУ-НКВД. Начальник отделения КРО (апрель – сентябрь 1930), помощник начальника, временно исполняющий должность начальника отделения особого отдела ОГПУ (сентябрь 1930 – июнь 1932), помощник начальника (июнь 1932 – май 1933), заместитель начальника (май 1933 – май 1937) ГУЛАГ ОГПУ-НКВД, сентября 1933 начальник Дмитлага (по совместительству). Начальник строительства Беломорско-Балтийского канала.
Старший майор Госбезопасности.
Награжден золотыми именными часами (1920), револьвером к 10-летию РККА, орденами Красного Знамени (1925 и 1933).
Репрессирован 09.05.1937. Реабилитирован 02.06.1956.
Один из редакторов книги: Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. Л., 1934.
(обратно)271
Розе Вольдемар Рудольфович (нем. Rose Woldemar; 11 марта 1897, Рига – 20 января 1939 года) – советский военачальник и разведчик, комбриг.
Родился в Риге в семье рабочего. По национальности немец[1], по другим данным – латыш[2]. После окончания школы работал слесарем.
Участник Первой мировой войны с 1914 года, прапорщик. С октября 1917 года по май 1918 года – командир роты в латышском полку.
В РККА с 1918 года, тогда же вступил в ВКП(б). Во время Гражданской войны командовал ротой, отрядом, 153-м стрелковым полком, за бои под Вильно 19–23 апреля 1919 года был награждён орденом Красного Знамени (1919). Позднее командовал стрелковой бригадой 4-й стрелковой дивизии.
В 1920 году окончил Курсы высшего начальствующего состава РККА (КУВНАС), в марте 1921 года – начальник штурмовой колонны войск Южной группы 7-й армии при подавлении Кронштадтского восстания, был награждён Почетным революционным оружием. С 7 июля 1921 года – командир 10-й стрелковой дивизией, с 15 сентября 1921 года – командир и военком 2-й Туркестанской стрелковой дивизии.
В 1921 году – командующий войсками 2-го боеучастка по борьбе с бандитизмом в Тамбовской губернии, участвует в подавлении Тамбовского восстания.
С 1922 года – на нелегальной работе в Германии по линии Разведупра Штаба РККА. В 1923 году он один из руководителей военного отдела ЦК компартии Германии. 24 марта 1924 года был арестован немецкой политической полицией, на судебном процессе в Лейпциге приговорен к смертной казни за организацию германской ЧК. В 1927 его обменяли на группу немцев, арестованных ОГПУ по обвинению в подготовке террористических актов. По возвращению был награждён вторым орденом Красного знамени.
В 1930 году окончил Военную Академию им. Фрунзе и назначен командиром и военком 16-й стрелковой дивизии. С 1932 года военрук Северного краевого коммунистического университета, с 1933 года – Московского коммунистического университета общественных наук. С декабря 1934 года работал в Главном управлении Гражданского воздушного флота (ГУ ГВФ) начальником военизированной охраны. Уволен в запас РККА 28 октября 1937 года.
В 1938 году В. Р. Розе был арестован органами НКВД[3], расстрелян 20 января 1939 года. Посмертно реабилитирован в 1956 году.
(обратно)272
Рязанов Давид Борисович (настоящая фамилия Гольдендах) (1870, Одесса – 21.01.1938, Саратов). Еврей, из религиозной многодетной семьи торговца. Рано порвал с еврейскими традициями. Впоследствии напишет в графе анкеты «национальность»: «Еврей по происхождению и русский по национальности». Был исключен из пятого класса одесской гимназии, занимался самообразованием.
Активно участвовал в революционном движении с 1887 г. Организовал первый в Одессе марксистский кружок. В 1888 и 1890 г. совершил поездки за границу для налаживания связи с группой «Освобождение труда». При возвращении в Россию недолго находится под арестом (1891).
В 1900 г. выехал за границу, где помимо практической партийной работы занялся углубленным изучением теории и истории марксизма. Во внутрипартийных спорах занимал независимую позицию: возглавлял социал-демократическую группу «Борьба» (в 1901 г.), которая безуспешно пыталась объединить соперничавшие группы эмигрантов-марксистов.
С начала революции 1905 г. возвратился в Одессу, затем переехал в Петербург. В Петербурге занимался организацией профсоюзного рабочего движения. После непродолжительного ареста (1907) вновь покинул Россию. Жил в Вене, Цюрихе и других городах Западной Европы.
В 1909 г. был лектором в пропагандистской школе социал-демократической группы «Вперед» на Капри (Италия), однако вскоре отказался от преподавания из-за несогласия с фракционным характером школы. В 1911 г. читал лекции в большевистской партийной школе в Лонжюмо (близ Парижа).
Основное же внимание за границей Рязанов сосредоточил на исследовательской работе по истории марксизма и I Интернационала. Установил тесные дружеские связи с лидерами Социал-демократической партии Германии и получил доступ к ее архивам, в которых хранилась значительная часть неопубликованных рукописей К. Маркса и Ф. Энгельса. Познакомился также с материалами, хранившимися у дочери К. Маркса, Лауры Лафарг. Работал в библиотеке Британского музея и других библиотеках.
Плодом исследовательской работы стал выход в свет книги «К. Маркс и Ф. Энгельс. Собрание сочинений. 1852–1862» (нем. язык, тт. 1–2, 1917). В книге были напечатаны в основном статьи Маркса и Энгельса, опубликованные в газете «Нью-Йорк трибюн». Введение, послесловие и примечания Рязанова к этим статьям дали ему репутацию крупнейшего знатока литературного наследия классиков марксизма.
В тот же период он публикует работы: «Англо-русские отношения в оценке К. Маркса» (нем. язык, 1909; рус. издание, 1918) и «Карл Маркс и русские люди сороковых годов» (нем. язык, 1913; рус. издание, 1918).
Одновременно Рязанов печатает в немецких и русских социалистических журналах и газетах статьи, посвященные малоизвестным сторонам практической и теоретической деятельности Маркса и Энгельса.
Подготовленное Рязановым к печати многотомное собрание источников к истории I Интернационала не вышло в свет в Германии из-за начавшейся Первой мировой войны.
С самого начала войны Рязанов отвергает социал-патриотизм большинства европейских социалистов, но не одобряет и пораженческую тактику Ленина. Выступает за мир без победителей и побежденных, сотрудничает с Л. Троцким и другими интернационалистами, выпускавшими в Париже газету «Голос» и «Наше слово».
Февральская революция 1917 г. застала Рязанова в Цюрихе. Подобно В. И. Ленину и другим партийным эмигрантам, противникам войны, возвратился в Россию через Германию весной 1917 г. В Петрограде входил в так называемую группу «межрайонцев», возглавлявшуюся Троцким, которая формально слилась с большевиками летом 1917 г.
В большевистской партии Рязанов сохранял независимую позицию, неоднократно расходился с линией партийного руководства. Выступал против захвата большевиками власти, а после октябрьского вооруженного восстания как народный комиссар путей сообщения в первом советском правительстве принимал участие в переговорах с другими партиями социалистической ориентации о создании коалиционного правительства, однако переговоры не увенчались успехом.
Выступал против разгона Учредительного собрания (январь 1918 г.), а затем против заключения мира с Германией. В знак протеста против подписания Брестского мира (март 1918 г.) вышел из партии, однако восстанавился в ней после революции в Германии (ноябрь 1918 г.).
В 1918 г. организовал Социалистическую академию общественных наук, в 1921 г. – Институт К. Маркса и Ф. Энгельса, директором которого был до 1931 г.
Под редакцией Рязанова были изданы собрания сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса (тт. 1, 3, 5–7, 1928–1930; последующие тома, подготовленные к печати Рязановым, вышли в свет под официальной редакцией В. Адоратского и др.), Г. Плеханова (тт. 1–24, 1923–1927), Г. В. Ф. Гегеля (т. 1, 1929), «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» (тт. 1–5, 1924–1930), работы Л. Фейербаха, А. Смита, Д. Риккардо, Д. Дидро, Т. Гоббса, П. Лафарга, К. Каутского и др.
Труды Д. Б. Рязанова: «Очерки по истории марксизма» (1923), «Маркс и Энгельс» (1923), «Международное товарищество рабочих. Ч. 1. Возникновение Первого Интернационала» («Архив Института Маркса и Энгельса», кн. 1, 1924).
С 1921 по 1931 г. Рязанов опубликовал около 200 научных работ, в том числе предисловий, комментариев и т. п.
Рязанову приписывают слова, сказанные И. В. Сталину в середине 1920-х: «Коба, не смешите людей, теория – не ваша специальность». Сталин же, в свою очередь, еще в 1921 г. на заседании фракции ВКП(б) на 4-м Всероссийском съезде профсоюзов грубо оброрвал выступление Рязанова, обозвав его «шутом гороховым».
До начала 1930-х Рязанов пользовался в партии всеобщим уважением как крупнейший знаток марксизма. В 1929 г. он был избран в Академию наук. В честь его 60-летия был выпущен сборник статей «На боевом посту» (1930). Он награждается орденом Трудового Красного Знамени. Была учреждена премия имени Д. Б. Рязанова за лучшую марксоведческую работу.
В феврале 1931 г. Рязанов был смещен с поста директора Института К. Маркса и Ф. Энгельса, исключен из партии и арестован.
В марте 1931 г. проходил сфабрикованный процесс так называемого «Союзного бюро меньшевиков», на котором против Рязанова были выдвинуты ложные обвинения в связях с зарубежным меньшевистским центром. Обвинения основывались на показаниях подсудимого И. Рубина, полученных от него пытками и шантажом.
По решению Особого совещания коллегии ОГПУ был выслан на три года в Саратов под гласный надзор. В сравнительно сносных условиях ссылки продолжал научную работу: переводил полное собрание сочинений Д. Риккардо, «Путешествие в Икарию» Э. Кабе (книга печаталась без упоминания фамилии переводчика).
В декабре 1933 г. Особое совещание коллегии ОГПУ постановило продлить ссылку Рязанова еще на два года. В марте 1934 г. это решение было заменено запрещением в течение двух лет проживать в Московской и Ленинградской областях. Осенью 1934 г. с разрешения НКВД временно был зачислен исполняющим обязанности научного консультанта Саратовского университета.
В июле 1937 г. Д. Б. Рязанова вновь арестовывают. Выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР в Саратове приговорила его 21 января 1938 г. к расстрелу за принадлежность к «правотроцкистской организации». Приговор был приведен в исполнение в тот же день.
Реабилитирован (посмертно) в 1958) г.; восстановлен в партии в 1989 г.
Вместе с другими незаконно репрессированными учеными в 1990 г. восстановлен в Академии наук.
(обратно)273
Мануильский Дмитрий Захарович (псевдонимы «Мефодий», «Ионыч», «Фома», «Иван Безработный») (21.09(3.10).1883, с. Святец, ныне Мануильское Хмельницкой обл. – 22.02.1959, Киев) – партийный и государственный деятель, академик АН Украины (1945). Украинец, сын волостного писаря. С 1903 г. учился в Петербургском университете (не окончил). Образование получил на юридическом факультете Сорбоннского университета (1911). Действительный член АН УССР (1945). Член РСДРП с 1903 г.
В 1905–1906 гг. занимался агитационно-пропагандистской деятельностью в Петербурге. Один из организаторов Кронштадтского, затем Свеаборгского вооруженных восстаний матросов и солдат (1906). Был арестован и приговорен к ссылке на пять лет в Якутию. Бежал из пересыльной Вологодской тюрьмы в Киев. Входил в Киевский комитет РСДРП, работал в военной организации большевиков.
Осенью 1907 г. эмигрировал во Францию. В эмиграции входил в группу «Вперед». В мае 1917 г. возвратился в Россию; состол в организации «межрайонцев». На VI съезде РСДРП(б) был принят в партию большевиков.
Во время Октябрьской революции был членом Петроградского ВРК. С декабря 1917 г. – член коллегии Наркомата продовольствия, затем заместитель наркома (с февраля 1918 г.).
В 1918 г. был направлен на Украину; был членом Всеукраинского ревкома, наркомом земледелия Украины (с 1919). Возглавлял советскую миссию Красного Креста во Франции (в начале 1919 г.).
В июле – августе 1920 г. участвовал в работе II конгресса Коминтерна. В декабре 1921 г. избран первым секретарем ЦК КП(б)У. Член Политбюро ЦК КП(б) Украины (1920–1923, 1929–1952).
С 1922 г. находился на работе в Исполкоме Коминтерна. Уполномоченный ИККИ в Италии (1923). Член ИККИ и Президиума ИККИ: от Украины – июль 1924 – сентябрь 1928 г., от ВКП(б) – сентябрь 1928 – июнь 1941 г. Член Оргбюро (январь 1926 г.). Член Секретариата для Польши, Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы (марта 1926 г.). В январе 1926–1941 г. находился в составе редакции журнала «Коммунистический интернационал». Постоянный представитель ИККИ в КИМе (1926). Входил в состав Западноевропейского бюро ИККИ (с 1928 г.). Кандидат (с 3 сентября 1928 г.), член Политсекретариата (июль 1929 – сентябрь 1935 г.). Член Политкомиссии Политсекретариата (1929 – сентябрь 1935 г.). Секретарь ИККИ (сентябрь 1935 – октябрь 1941 г.).
С 22 июня 1941 – по июнь 1943 г. являлся членом «тройки», в которую входили Г. Димитров, Д. Мануильский, П. Тольятти (псевдоним Эрколи). «Тройка» была создана для непосредственного руководства ИККИ.
В июне 1943–1944 г. – заместитель заведующего Отделом международной информации ЦК ВКП(б). Одновременно работал в Главном политуправлении.
С июля 1944 г. – заместитель председателя СНК УССР и наркоминдел УССР. В 1946–1953 гг. – заместитель председателя Совета министров УССР. Возглавлял делегацию УССР на международной конференции в Сан-Франциско (1945) и на Парижской мирной конференции (1946). Участвовал в работе первых четырех сессий Генеральной Ассамблеи ООН.
На XII–XVIII съездах избирался членом ЦК ВКП(б). Член ЦИК СССР, депутат Верховного Совета СССР 2-го и 3-го созывов.
Автор работ по вопросам стратегии и тактики международного коммунистического и рабочего движения, воспоминаний о В. И. Ленине.
С 1953 г. персональный пенсионер. Награжден тремя орденами Ленина, орденом Красной Звезды и медалями.
Мнение Троцкого о Д. З. Мануильском, высказанное в эмиграции: «У него когда-то были задатки, не теоретические, не политические, но литературные. Какой-то внутренний червь, однако, постоянно опустошал его. Убегая от себя, Мануильский всегда искал, к кому бы прислониться. В нем всегда было нечто от человека „для поручений“… Мануильский тихо увядал на Украине в качестве малопригодного администратора, но хорошего рассказчика анекдотов. Он воспрянул и стал подниматься, как и все нынешние руководители, лишь после болезни и смерти Ленина. Трамплином для него послужила интрига против Раковского…
Знакомство Мануильского с „заграницей“ предопределило арену его дальнейших подвигов – Коминтерн. Если бы собрать отзывы о нем Зиновьева и Сталина, то получился бы недурной кодекс политического цинизма… На VI конгрессе Мануильский выступал как главный обвинитель оппозиции».
(обратно)274
Лозовский Соломон Абрамович (настоящая фамилия Дридзó) (16(28).03.1878, с. Даниловка Александровского уезда Екатеринославской губ. – 12.08.1952, Москва) – участник революционного и профсоюзного движения в России; советский государственный деятель, публицист. Еврей, из семьи учителя. Доктор исторических наук (1939).
Проходил военную службу в армии царской России. Находясь на военной службе в Симбирске, сдал экстерном экзамен на аттестат зрелости (1901). Тогда же вступил в РСДРП.
Активный участник Революции 1905–1907 гг. в Казани, делегат 1-й конференции РСДРП в Таммерфорсе (1905). В 1906 г. был арестован. В 1908 г. осужден к административной высылке, бежал за границу.
В 1909–1917 гг. находился в эмиграции в Женеве и Париже. Член Французской социалистической партии, участвовал во французском профсоюзном движении.
Во время Первой мировой войны – интернационалист. В июне 1917 г. возвратился в Россию. На 3-й Всероссийской конференции профсоюзов (июль 1917 г.) избран секретарем Всероссийского центрального совета профсоюзов. В декабре 1917 г. за выступления против политики партии исключен из РСДРП(б). В 1918–1919 гг. возглавлял группу социал-демократов интернационалистов, в составе которой в декабре 1919 г. вновь принят в РКП(б).
В 1918–1921 гг. – ответственный секретарь профсоюза текстильщиков, затем железнодорожников, председатель Московского городского Совета профсоюзов (МГСПС). Генеральный секретарь Красного интернационала профсоюзов (Профинтерна) (1921–1937). Директор Гослитиздата (1937–1939). Заместитель наркома, затем заместитель министра иностранных дел СССР (1939–1946). Одновременно с июня 1941 до 24 июля 1946 г. являлся заместителем начальника Советского информационного бюро при СНК (СМ) СССР. С 24 июля 1946 и до 25 июля 1947 г. – начальник Советского информационного бюро при СМ СССР.
В 1940 – январе 1949 г. – заведующий кафедрой истории международных отношений и внешней политики СССР Высшей партийной школы при ЦК ВКП(б).
Делегат VIII–XVIII съездов партии. На XV–XVII съездах избирался кандидатом в члены ЦК, на XVIII съезде – членом ЦК ВКП(б). Делегат II–VII конгрессов Коминтерна, член ИККИ. Член ВЦИК и ЦИК СССР. Депутат Верховного Совета СССР 1-го и 2-го созывов.
Член (кандидат в члены) ИККИ (с марта 1922 – по июнь 1941 г.), член (кандидат в члены) Малого Бюро (Президиума) (1921–1922, с марта 1926 – по июнь 1941 г.), член (кандидат в члены) Политсекретариата ИККИ (с сентября 1928 – по август 1935 г.).
Один из руководителей Еврейского антифашистского комитета, распущенного в ноябре 1948 г.
Награжден орденом Ленина, орденом Отечественной войны I степени, медалями.
Автор ряда работ о международному и советскому профсоюзному движению.
18 января 1949 г. исключен из ВКП(б).
В январе 1949 г. арестован. В июле 1952 г. руководители Еврейского антифашистского комитета были приговорены к высшей мере наказания или длительным срокам заключения.
С. А. Лозовский был расстрелян 12 августа 1952 г.
В 1955 г. Верховный суд СССР приговор в отношении всех осужденных отменил, признав обвинения беспочвенными.
Находясь в эмиграции, Л. Д. Троцкий напишет о нем: «Лозовский занимает руководящее место в Профинтерне и влиятельное место в Коминтерне… Лозовскому нельзя отказать в известных способностях, в быстроте соображения, в некотором нюхе. Но все эти качества имеют у него крайне беглый и поверхностный характер…
Знание языков и знакомство с жизнью Запада привели его в те годы, когда распределение работников происходило еще очень хаотично, в Профинтерн. Когда в Политбюро наталкивались на этот факт, все мы, и первым Ленин, покачивали головами, и все утешали себя: при первой возможности надо сменить. Но обстановка переменилась. Ленин заболел, потом умер. Началась смена вех, тщательно подготовленная за аппаратными кулисами. Всплыл и Лозовский. Он попал в струю… С маленьким перерывом он опять возобновил борьбу с „троцкизмом“. Это обеспечило его положение в Профинтерне и сразу создало ему положение в Коминтерне… Он может в хлесткой статье порекомендовать рабочим Южной Африки или туземцам Филиппин опрокинуть свою буржуазию, чтобы через час самому забыть о своем совете. Но во всех случаях, где нужно принимать ответственные решения, Лозовский всегда метнется вправо. Это не человек революционного действия, а органический пацифист».
(обратно)275
Виттфогель Карл (1896–1988). Немецкий еврей. Образование получил в Германии. В 1928 г. защитил докторскую диссертацию во Франкфуртском университете. Сравнительный социолог, наиболее известен работами о китайском обществе и спорной книгой «Восточный деспотизм» (1957). Работал в Институте социальных исследований во Франкфурте (1925–1933). В 1934 г. эмигрировал в США. С 1947 г. профессор в Сиэттле. Некорые критики научных исследований К. Виттфогеля причислют его к числу наиболее талантливых и творческих марксистов XX в.
(обратно)276
Пеппер Джон (настоящая фамилия Погани Йозеф, псевдоним «Джонс») (1886, г. Будапешт – 8.02.1938, Коммунарка Московской обл.). Венгр. Доктор философских наук. Член социал-демократической партии Венгрии с 1905 г. Член Компартии Венгрии с 1919 г.
Нарком национальной защиты, иностранных дел и просвещения Венгерской Советской республики (21 марта – 1 августа 1919 г.).
С 1920 г. – в СССР. Заведующий Информационным отделом ИККИ (1924–1926). Член Секретариата ИККИ (с 1927 г.). Представитель ИККИ в Китае (1927–1928). Был представителем Коминтерна в Соединенных Штатах под именем Джона Пеппера.
Член редколлегии «Коммунистического интернационала» (с января 1926 г.)
В 1929 г. был освобожден от работы в Коминтерне. Работал в Госплане (1930–1937). Последняя должность – начальник бюро рекламы Наркомата пищевой промышленности СССР.
Арестован 29 июля 1937 г. В «сталинском расстрельном списке» от 3 февраля 1938 г. проходил как Пепер-Погань Джон Вильгельмович.
Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 8 февраля 1938 г. к расстрелу как участик контрреволюционной организации. Расстрелян в тот же день. Место захоронения – Московская обл., Коммунарка. Реабилитирован в мае 1956 г. Военной коллегией Верховного суда СССР.
(обратно)277
Эмбер-Дро Жюль (Humbert-Droz Jules) (23.09.1891, Ла-Шо-де-Фон – 16.10.1971, Ла-Шо-де-Фон). Швейцарец, из рабочей семьи. Протестантский пастор. Оканчил гимназию. Изучал теологию. Тема дипломной работы – «Христианство и социализм».
С 1911 г. – член социал-демократической партии Швейцарии, входил в ее левое крыло. С 1916 г. редактировал партийную газету «La Sentinelle». Толстовец, пацифист. В 1916 г. отказался служить в армии, за что был осужден на шесть месяцев тюрьмы.
Один из основателей Коммунистической партии Швейцарии (1921). Секретарь ИККИ (1921), ответственный за издание «Ежегодника» Коминтерна. В составе Постоянной комиссии пропаганды при ИККИ, член бюджетной комиссии (1921). Уполномоченный ИККИ в Компартии Франции (с 7 декабря 1922 г.). В составе Оргбюро (1924–1926), Секретариата, Бюро Секретариата ИККИ (1924). Ответственный секретарь Секретариата для Франции (март 1926 г.), руководитель Информационного отдела (с 19 апреля 1926 г.). Кандидат в члены ИККИ от компартии Швецарии (декабрь 1926 г.), член Президиума ИККИ (февраль 1928 – июль 1929 г.), член Политсекретариата (сентябрь 1928 – июль 1929 г.). Член Западноевропейского бюро Коминтерна (с сентября 1928 г.). Представитель ИККИ в Исполкоме КИМа (июль 1924 – май 1926 г.).
Смещен с занимаемых должностей в Исполкоме Коминтерна как сторонник Бухарина. «Признает свои ошибки» (1932).
В 1932–1936 гг. член Политбюро ЦК КП Швейцарии. Депутат национального совета Швейцарии (1938–1939). В 1942 г. был исключен из Компартии Швейцарии. Участник антифашисткого подполья.
В 1947–1958 гг. – секретарь Социал-демократической партии Швейцарии. Участвовал в антивоенном движении.
(обратно)278
Шубин Петр Абрамович (настоящая фамилия – Виленский) (12.12.1878, Ромны, Сумская обл., Украина – 25.12.1937, Москва). Еврей. Образование высшее. Сотрудник аппарата ИККИ (1925–1937). Политический помощник Г. Димитрова (1936–1937). В 1937 г. исключен из ВКП(б). 15 июня 1937 г. уволен с должности пропагандиста в аппарате Коминтерна.
Арестован 5 октября 1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 25 декабря 1937 г. к высшей мере наказания по обвинению в участии в шпионско-террористической организации. В тот же день расстрелян. Реабилитирован 14 июля 1956 г. Военной коллегией Верховного суда СССР.
(обратно)279
Валецкий (Walecki) Хенрик (настоящая фамилия Горвиц (Хорвиц, Horwitz) Максимилиан) (6.09.1877, Варшава – не ранее 15.09.1937). Родился в буржуазной семье. Окончил Гентский университет (1898).
В 1895 г. вступил в Польскую социалистическую партию (ППС), в 1904–1905 гг. один из лидеров ее левого крыла, член Центрального рабочего комитета ППС (1905). После раскола ППС (1906) избран членом ЦИК ППС-левицы. После образования компартии Польши (декабрь 1918 г.) был членом ее ЦК (1918–1919, 1923–25). В 1921–1925 гг. – представитель КПП в Коминтерне. Затем работал в аппарате ИККИ.
В 1925 г. был переведен из членов КПП в члены ВКП(б) (со стажем с 1905 г.).
Член ИККИ от Польши (март – апрель 1922 г.), заместитель члена Президиума ИККИ (март – июнь 1922 г.), в составе Бюджетной комиссии (март 1922 г.). Член Секретариата для Ближнего и Дальнего Востока (март 1926 – июль 1927 г.), член Латинского лендерсекретариата (с июля 1927 г.), член редакционной комиссии Издательского отдела (1926). Заместитель заведующего Балканским лендерсекретариатом (с ноября 1932 г.). Член Интернациональной контрольной комиссии ИККИ (с 20.08.1935 г.). В 1935–1936 гг. был редактором журнала «Коммунистический интернационал».
Репрессирован. 22 июня 1937 г. арестован. Включен в «расстрельный список» от 15 сентября 1937 г. под фамилией Валецкий Максимилиан Густавович. Расстрелян.
(обратно)280
Кун Бела (Kun Béla) (20.02.1886, Силадьчех, Трансильвания – 29.08.1938, Москва). Венгерский еврей, из семьи трансильванского сельского нотариуса. Член Венгерской социал-демократической партии (с 1902 г.).
Среднее образование получил в одном из крупнейших реформатских (кальвинистских) коледжей в Коложваре; во время учебы был награжден премией за лучшую работу по литературе (свой очерк он посвятил Шандору Петефи). Поступил в Коложварский университет на юридический факультет, однако прервал учебу (1904) и начал работать в качестве журналиста в Коложваре и Надьвараде. За журналистскую деятельность несколько раз подвергается судебным преследованиям. В 1907 г. был осужден к шести месяцам заключения, замененным общественными работами.
Делегат съезда Социал-демократической партии (1913).
Во время Первой мировой войны призван в австро-венгерскую армию; прапорщик армии Австро-Венгрии. Принимал участие в боевых действиях на Восточном фронте. В 1916 г. попал в плен; содержался в лагере военнопленных на Урале.
В 1916 г. стал член РСДРП. В марте 1918 г. организовал венгерскую группу РКП(б), председателем которой оставался до ноября 1918 г.
Участник Гражданской войны: сражался против немецких интервентов, чехословацкого корпуса, участвовал в подавлении левоэсеровского мятежа в Москве (1918). В борьбе с противником использовал самые жестокие методы. Разделял взгляды Г. Зиновьева и К. Радека, которые считали, что революция не только «превыше всего», но и приемлет любые методы революционного насилия. Ивестен как один из рганизаторов «красного» террора.
После падения Австро-Венгерскгой империи возвратился в Будапешт (17.11.1918) и уже 24 ноября инициирует создание Венгерской коммунистической партии (первоначально – Партия коммунистов Венгрии), возглавив ее Центральный комитет. Во главе компартии Кун приступил к активной организации рабочих стачек и митингов. В феврале 1919 г. был арестован по обвинению в государственной измене.
После освобождения вошел в состав правительства Венгерской Советской республики (21.03.1919) – нарком иностранных и военных дел. Б. Кун сообщал В. И. Ленину: «Мое личное влияние в революционном правительстве настолько велико, что диктатура пролетариата будет решительно установлена». 14 апреля 1919 г. вошел в состав организованного в Венгрии Бюро III Интернационала.
После падения Венгерской советской республики (1.08.1919) возвратился в Россию. Назначен членом Реввоенсовета Южного фронта (октябрь 1920 г.). Председатель крымского Ревкома (ноябрь 1920 г.). Вместе с Розалией Землячкой организовал массовые расстрелы оставшихся в Крыму офицеров и солдат армии Врангеля, представителей буржуазии и бывших привилегированных классов.
С 1921 г. находился на работе с Исполкоме Коминтерна: член Малого бюро, секретарь, член ИККИ от Венгрии, член Бюджетной комиссии (1921 – август 1922 г.).
В 1921 г. направлен в командировку в Германию. В 1921–1923 гг. – на руководящей партийной работе на Урале. В сентябре 1921 – июне 1924 г. вместе с О. Куусиненом являлся заведующим отделом Вопросов организации Коммунистического интернационала. Редактор отдела партийной жизни КИ (июль 1924 г.).
Уполномоченный ЦК РКП(б) в ЦК Российского коммунистического союза молодежи (с сентября 1923 г.).
Кандидат в члены ИККИ (персонально) (июль 1924 – август 1928 г.). Ответственный Английской комиссии (октябрь 1924 г.). В составе Оргбюро ИККИ (июль 1924–1926 г.). Кандидат в члены Президиума (декабрь 1926 – февраль 1928 г.). Заведующий Агитационно-пропагандистским отделом (июль 1924 – апрель 1926 г.). Член Исполкома Коминтерна, член Президиума (сентябрь 1928 – июль 1938 г.). С 28 сентября 1928 г. член Комиссии по руководству КИМом. Заведующий Балканским лендерсекретариатом (ноябрь 1932–1935 г.). С сентября 1933 по 1935 г. возглавляет Комиссию II Интернационала по борьбе против войны и фашизма.
5 сентября 1936 г. Секретариатом ИККИ освобожден от работы в компартии Венгрии и аппарате ИККИ.
Участвовал в гражданской войне в Испании на стороне республиканского правительства (1936–1937).
По возвращении из Испании работал в издательстве «Гослит»; занимался переводами с венгерского. До июня 1937 г. – заведующий Соцэкгизом.
Награжден орденом Красного Знамени (1927).
Во время «чисток» ВКП(б) в 1936–1938 гг. Кун был арестован (28 июня 1937 г.).
Бела Кун дважды включался в «расстрельный список (Москва-центр)» (под фамилией Кун Бела Морисович) – 30 января 1938 г. и 20 августа 1938 г. В 1989 г. советское правительство объявило, что Кун был расстрелян 29 августа 1938 г.
Вдова Куна, Ирен Гал, сын и его племянник также были отправлены в лагеря.
(обратно)281
Мадьяр Людвиг Игнатьевич (настоящие фамилия и имя Мильхофер (или Мильгорф) Лайош) (25.11.1891, Иштванди, комитат Шомодь – 17.07.1940, возможно, 1937). Венгр, родился в семье торговца. По профессии журналист. Член РКП(б) с 1922 г.
Активно участвовал в борьбе за советскую власть в Венгрии. После падения Венгерской Советской Республики был заключен в тюрьму (август 1919 г.). В 1922 г. передан СССР по обмену. Сотрудник ТАСС, затем газеты «Правда» (1922–1926).
Одновременно (до июня 1925 г.) был заведующим подотделом печати и издательства Агитационно-пропагандистского отдела ИККИ.
Затем находился на дипломатической работе в Китае (1926–1928). После возвращения в Москву – заведующий Восточным отделом Международного аграрного института (1928–1929). Член Ближневосточной секции Восточного лендерсекретариата (1928–1932), заместитель заведующего Восточным лендерсекретариатом (1932–1934). Заведующий кафедрой страноведения (по Ирану) Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ). Читал лекции по национально-колониальному вопросу во многих вузах Москвы.
Автор книг «Экономика сельского хозяйства в Китае» (1928; 2-е изд., 1931), «Очерки по экономике Китая» (1930).
Незаконно репрессирован. Включен в «расстрельный список (Москва-центр)» от 21 октября 1937 г. Реабилитирован посмертно.
(обратно)282
Смолянский Григорий Борисович (1890–1937). Еврей. Член Партии социал-революционеров, затем член РКП(б).
Вместе с эсерами Б. М. Донским и И. К. Каховской занимался подготовкой в Киеве террористического акта против немецкого генерал-фельдмаршала Г. фон Эйхгорна (30 июля 1918 г. Донской совершил убийство Эйхгорна и его адъютанта, бросив бомбу).
С июня 1925 г. – заведующий подотделом печати и издательства Агитационно-пропагандистского отдела ИККИ. Член редакционной комиссии Издательского отдела ИККИ (с 1926 г.). Член редколлегии журнала «Коммунистический интернационал» (редактор отдела профсоюзного движения), ответственный секретарь (с 1924 г.). Заместитель заведующего Среднеевропейским лендерсекретариатом (с ноября 1932 г.).
Незаконно репрессирован (1937). В «расстрельный список (Москва-центр)» был включен 21 октября 1937 г.
(обратно)283
Мартынов Александр Самойлович (настоящая фамилия Пикер) (5.01.1865, Пинск – 5.06.1935, Москва). Еврей, из семьи купца-лесоторговца.
В 1884 г. поступил на юридический факультет Петербургского университета. Участвовал в народовольческих кружках середины 1880-х гг., поддерживал контакты с социал-демократической группой Д. Благоева. После второго ареста (1886) исключен из университета и выслан на родину, там снова арестован и через два года сослан на 10 лет в Восточную Сибирь, где перешел на социал-демократические позиции. Возвратившись из ссылки (1899), вошел в состав редакции газеты «Южный рабочий». После краткого тюремного заключения (1900) эмигрировал.
На 2-м съезде РСДРП (1903) отстаивал позиции «экономизма». После съезда примыкнул к меньшевикам и вскоре вошел в руководящее ядро их фракции. Один из видных публицистов-меньшевиков.
Весной 1906 г. арестован, после освобождения повторно эмигрировал. Делегат 4-го (Объединительного) съезда РСДРП (1906). На 5-м (Лондонском) съезде РСДРП (1907) избран членом ЦК.
В годы Первой мировой войны «интернационалист», член Заграничного секретариата ЦК меньшевиков, примыкал к группе Ю. О. Мартова. После Февральской революции 1917 г. возвратился в Россию. Участвовал в работе Всероссийской конференции меньшевистских и объединенных организаций (7–12 мая). Избран в Комитет Петроградской организации меньшевиков, состоявший в основном из «интернационалистов». Выступал против ленинских «Апрельских тезисов». Октябрьскую революцию не принял. Делегат Всероссийского совещания меньшевиков; избран членом ЦК (май 1918 г.). В июне 1918 г. выехал с семьей на Украину и отошел от партийной работы.
С введением НЭПа заявил об отсутствии разногласий с РКП(б). Активно агитирует за ликвидацию меньшевистских организаций в Грузии (1922). Подвергается резкой критике меньшевистской эмиграцией как ренегат. В свою очередь отождествляет ее лидеров с махровой реакцией.
В апреле 1923 г. принят в члены РКП(б) на XII съезде партии. Работал в Институте К. Маркса и Ф. Энгельса, издательстве «Красная новь».
С 6 февраля 1924 г. редактор общего отдела журнала «Коммунистический интернационал». С 23 августа 1929 г. в составе редакции журнала ИККИ «Под знаменем марксизма».
Сочинения: О меньшевизме и большевизме. – М., 1923; Великая историческая проверка // Красная новь. 1923. № 4.
(обратно)284
Варга Евгений Самуилович (венг. Varga Jenő) (6.11.1879, Будапешт – 7.10.1964, Москва). Венгерский еврей. Из семьи учителя. Советский экономист, действительный член АН СССР (1939), лауреат Ленинской премии (1963), деятель международного коммунистического движения.
Будучи студентом Будапештского университета, участвовал в революционном движении в Австро-Венгрии и Германии. Вступил в Венгерскую социал-демократическую партию, примыкал к ее левому крылу (1906). Публиковал статьи в социал-демократических изданиях.
В 1909 г. стал доктором философских наук. С 1918 г. профессор политэкономии Будапештского университета.
В Венгерской Советской республике народный комиссар финансов, а затем председатель Высшего совета народного хозяйства. После падения Венгерской Советской республики выехал в Советскую Россию.
Член совета Статистико-экономического отдела ИККИ (апрель 1921 г.). С августа 1921 г. руководитель Статистико-информационного института (Информационно-статистическоого бюро) в Берлине, созданного на базе Статистико-экономического отдела.
В августе 1920 г. ИККИ поручает Варге создать экономический отдел в журнале «Коммунистический интернационал». С сентября 1921 г. заведующий отделом «Мировое хозяйство», с июля 1924 г. – Экономическим отделом журнала «Коммунистический интернационал». С декабря 1921 г. ответственный за издание «Ежегодника» Коммунистического интернационала на немецком языке. Один из организаторов выпуска информационного бюллетеня ИККИ для печати «Internationale Press-Korrespondenz» («Инпрекор»).
С сентября 1928 г. кандидат в члены ИККИ (единственный из всего состава Исполкома Коминтерна – «персонально»), кандидат в члены ИККИ от компартии Венгрии (с ноября 1939 г.).
В 1924–1927 гг. возглавлял Институт мирового хозяйства и мировой политики АН СССР. Член Президиума АН СССР, главный редактор журнала «Мировое хозяйство и мировая политика».
Автор более ста книг и множества статей, посвященных проблемам политической экономии, мировой экономики и политики. Среди его трудов – «Мировое хозяйство» (М., 1922), «Кризис мирового капиталистического хозяйства» (М., 1923), «Подъем или упадок капитализма» (М., 1924), «Основные вопросы экономики и политики империализма (после Второй мировой войны)» (М., 1953), «Очерки по проблемам политэкономии капитализма» (М., 1964) и др.
В работе «Изменения в экономике капитализма в итоге Второй мировой войны» (1946) высказал соображения о невозможности тяжелых экономических кризисов в современном капиталистическом мире, за что был осужден советской печатью и отстранен (в 1947 г.) от руководства возглавлявшимся им института. Взгляды Варги были использованы советским руководством как одно из теоретических и прагматических обоснований политики мирного сосуществования с западными демократиями (в конце 1950-х – начале 1960-х гг.).
Награжден тремя орденами Ленина и орденом Трудового Красного Знамени.
(обратно)285
Голос Яков Наумович (настоящее фамилия и имя Рейзен Джейкоб Соломонович) (30.04.1889, г. Екатеринослав – 25.11.1943, США). Из семьи рабочего. Окончил 4 класса школы, сдал экстерном экзамен за курс гимназии. Член партии с 1904 г.
С 13 лет работал в типографии. Участвовал в революции 1905 г., работал в нелегальной типографии. В конце 1906 г. арестован. Приговорен к восьми годам каторги, которая была заменена как несовершеннолетнему на вечное поселение. В 1908–1910 гг. находился в Сибири (Якутская губ.) Бежал в Японию, затем переехал в Китай (1910–1913), позже – в США.
В 1919 г. побывал в Советской России и стал членом РКП(б). С согласия ЦК РКП(б) вновь вернулся в США. Один из основателей американской компартии. В 1919–1921 гг. заведовал типографией в Нью-Йорке. В 1922–1923 гг. – на партийной работе в ЦК Компартии США. В 1923–1926 гг. – секретарь-председатель Общества технической помощи СССР в Нью-Йорке. В 1926 г. выехал в СССР. Некоторое время находился на хозяйственной и редакционной работе.
С 1930 г. разведчик-нелегал ИНО ОГПУ. Работал «под крышей» руководителя туристическим агентством «Всемирный турист» («Уорлд турист»). Через это агентство нужные люди переправлялись в СССР. Кроме того, фирма одно время использовалась для пересылки денег Компартии США из СССР. Являясь членом Комитета помощи Испании, Голос использовал свою фирму для отправки туда добровольцев.
В 1939 г. ФБР произвело обыск в помещениях фирмы «Уорлд турист». За нарушение закона «О регистрации иностранных агентов» был привлечен к судебной ответсвенности. На суде Я. Н. Голос признал себя виновным в нарушении закона и был приговорен к лишению свободы на срок до 12 месяцев условно и к штрафу в размере 1000 долларов.
Скончался Я. Н. Голос 25 ноября 1943 г. от инфаркта.
(обратно)286
Васильев Борис Афанасьевич (настоящая фамилия Гольдберг, псевдонимы «Ортодокс», «Саул», «Леонид») (1889, с. Рассказово Тамбовской губ. – 26.11.1937). Еврей, из семьи агронома, управляющего имением в Тамбовской губ. В возрасте десяти лет отправлен отцом к родственникам в Воронеж, где оканчил шестиклассное реальное училище. Член РСДРП с декабря 1904 г.
К революционному движению примыкает с юношеских лет. Активный участник Воронежской социал-демократической группы учащихся (1904–1907). Один из организаторов забастовки учащихся весной 1905 г. В октябре 1905 г. вступил в боевую дружину. Участвовал в борьбе с еврейскими погромами. Вел пропагандистскую работу среди учащихся и рабочих (1906). В 1907 г. руководил коллективом пропагандистов при Воронежском центральном ююро профессиональных союзов (1907).
В ноябре 1907 г. был арестован и после семимесячного предварительного заключения выслан на три года в г. Вельск Вологодской губ. (1908), откуда спустя месяц бежал. С сентября 1908 г. вел нелегальную работу в Крыму (Мелитополь, Бердянск) и Юзово-Петровском районе.
В январе 1909 г. был арестован с транспортом литературы в Юзовке. Сидел в тюрьмах в Екатеринославе, Воронеже и Тамбове (1909–1911). В июне 1911 г. и отправлен в ссылку в Енисейскую губернию, откуда вскоре бежал и несколько месяцев работал в Москве по организации побегов партийных товарищей из ссылки.
В 1911 г., спасаясь от ареста, эмигрировал за границу. Жил в Женеве (до осени 1913 г.), затем в Париже и других городах Франции. Окончил восьмимесячные курсы электромонтеров и работал по этой специальности.
По возвращении из эмиграции летом 1917 г. поселился в Тамбове, где стал работать электромонтером на городской электростанции.
После Октябрьской революции, в октябре 1917 – октябре 1918 г., – Председатель губернского СНХ, заведующий отделом труда, председатель губпрофсовета, председатель военного совета, секретарь губкома. С осени 1918 г. – председатель Ревкома по борьбе с бандитами, затем начальник политотдела Особой Кремлевской бригады (лето 1919 г.). До осени 1920 г. – председатель губернского ЧОНа. Член бюро губкома, заведующий агитпромом и председатель губЧОНа на Донбассе (по декабрь 1920 г.).
В январе 1921 г. возвращен на работу в Тамбов (по просьбе тамбовского губкома). Секретарь губкома и член комиссии ВЦИК по борьбе с бандитизмом (с января 1921 по май 1922 г.). Член РВС и начальник политотдела Особой Тамбовской армии. Заведующий Орготделом Уральского бюро (затем обкома) ЦК и председатеь областного ЧОНа в Свердловске (с мая 1922 по июнь 1925 г.).
Затем находился на руководящих должностях в ИККИ. Член Ближневосточного секретариата (с 9 апреля до конца 1926 г.). Член Латинского (с июля 1927 г.), позднее Романского (с сентября 1928 г.) лендерсекретариатов. Заместитель заведующего Ближневосточной секцией Восточного лендерсекретариата (с сентября 1928 г.). Заместитель заведующего (с начала 1927 г.), заведующий Организационным отделом (1928 – сентябрь 1933 г.).
28 сентября 1928 г. делегирован от ИККИ для связи со Спортинтерном.
С конца 20-х годов до начала 1934 г. возглавлял Постоянную комиссию Политсекретариата.
Незаконно репрессирован (1937). Реабилитирован (посмертно).
(обратно)287
Карин Федор Яковлевич (настоящая фамилия и имя Крутянский Тодрес Янкелевич, псевдоним «Джек») (09.1896, с. Суслены Оргеевского уезда Бессарабской губ. – 21.08.1937, Москва). Корпусной комиссар (1935). Еврей. Из семьи ремесленника. Образование четыре класса городского училища. Член РКП(б) с 1919 г.
Участник Первой мировой войны. В РККА с 1918 г. В органах ВЧК с 1919 г. Член коллегии Всеукраинской чрезвычайной комиссии. Сотрудник оперативной части Особого отдела ВЧК (с конца 1919 г.).
С 1921 г. – в Иностранном отделе ВЧК – ГПУ – ОГПУ. На нелегальной работе в Румынии (февраль – июнь 1922 г.), Австрии (июнь 1922–1924 г.), резидент в Харбине (март 1924–1926) под прикрытием должности сотрудника генконсульства СССР.
Кариным, как указано в его аттестации, в 1925 г. «…был получен так называемый „большой стратегический план“ – документ, определивший основное направление японской экспансии на материк на много лет вперед».
С 1934 г. – в Разведупре РККА. Начальник 2-го отдела (январь 1935 – апрель 1937 г.). Б. И. Гудзь, бывший заместитель Карина, 15 февраля 1956 г. показал на допросе: «КАРИН очень серьезно относился к выполняемой работе в Разведупре по укреплению нашего заграничного аппарата опытными кадрами разведчиков. Он очень внимательно совместно с подчиненными ему работниками подбирал кандидатуры для переброски в те страны, в которых предстояло работать этим лицам, тщательно подготовлял легализацию перебрасываемых за границу работников, кропотливо и вдумчиво подходил к изготовлению документов для таких лиц с той целью, чтобы уберечь их от провалов».
Репрессирован. Арестован 16 мая 1937 г. Уже 29 мая 1937 г. «добровольно» пишет заявление: «Желая честно порвать со своим преступным прошлым, настоящим заявляю, что, начиная с 1915 года, я работаю в немецкой разведке. Развернутые показания дам об этапе 15–18 год и 29–36 годы с указанием своей роли, всех поручений и заданий, которые я выполнял и всех людей мне известных. В период с 15–18 год я был связан с полковником БЕРГ в гор. Бухаресте и с майором Вальтер ДИТРИХ в Берлине, начиная с 29 по 36 год. Также дам показания о работе немецкой и косвенно итальянской разведки».
Осужден в особом порядке к высшей мере наказания 21 августа 1937 г. Реабилитирован 5 мая 1956 г. Военной коллегией Верховного суда СССР.
Останки перезахоронены на Введенском кладбище в Москве.
(обратно)288
Шталь Вильгельм (Вилли) Давыдович (псевдоним «Гофрид») (24.10 1896–1938). Поляк, из рабочих. Интендант 2 ранга (1935). Окончил два курса электротехникума, Курсы усовершенствования комсостава по разведке при IV управлении Штаба РККА (1931), военный факультет Инженерно-технической академии связи им. Подбельского (1937). Член КПГ – 1920–1926 гг., ВКП(б) – с 1926 г.
В 1902 г. – 1912 г. ученик на заводе, 1912–1915 гг. – работал на заводе, 1915–1918 гг – в Австрийской армии, 1919–1921 гг – техник на заводе, 1921 г – в 4 Управлении, 1921–1923 —в Германии, 1923–1926 – в Коминтерне, 1926–1930–4 Управление.
С января по июнь 1931 г. слушатель Курсов Усовершенствования Комсостава при 4 Управлении Штаба РККА.
Член партии ВКП(б) с 1926 г.
В РККА – с 1921 г. В 1921–1933 гг. находился в распоряжении Разведывательного управления Штаба РККА, работал за рубежом. Друг Р. Зорге.
В октябре 1937 г. исключен из партии и репрессирован.
(обратно)289
Прухняк Эдвард (псевдонимы «Север», «Вебер») (4.12.1888, г. Пулавы, Люблинское воеводство, Польша – 21.08.1937). Поляк. Член партии Социал-демократии Королевства Польши и Литвы (с 1903 г.), с декабря 1918 г. – Компартии Польши (КПП).
Участник революционных выступлений в 1905–1907 гг. рабочих Домбровского угольного бассейна. За революционную деятельность неоднократно подвергается арестам и ссылкам. Учился в руководимой В. И. Лениным партийной школе под Парижем (1911). Выступал одним из организаторов Московской группы СДКПиЛ (1917–1918).
Участник Октябрьской революции 1917 г.
В 1918–1919 гг. секретарь военного отдела ЦК Компартии Польши. Член Временного революционного комитета Польши и Польского бюро ЦК РКП(б) в Белостоке (1920). Участвовал в работе II–VI съездов Компартии Польши.
С 1925 г. неоднократно избирался в Политбюро ЦК КПП, в 1931–1937 гг. – кандидатом в члены Политбюро ЦК.
Член Исполкома Коминтерна от Компартии Польши (август 1921 – июль 1924 г.; сентябрь 1928 – август 1935 г.). Кандидат в члены ИККИ (август 1935–1937). Член Президиума ИККИ (декабрь 1926 – август 1935 г.). Член Интернациональной контрольной комиссии (ИКК) ИККИ (июль 1924–1937 гг.). Член коллегии Орготдела Исполкома Коминтерна (1925–1928) (помощник заведующего Орготделом, осуществлял «контроль за вопросами деятельности профсоюзных франкций компартий», отвечал «за организационную работу в приграничных с СССР странах»). Член Бюджетной комиссии (декабрь 1922 – февраль 1924 г.). Член Постоянной нелегальной комиссии при Орготделе (с декабря 1922 г.). Референт по Польше, Литве, Латвии, Эстонии и Финляндии (январь 1923–1926 гг.).
Арестован в мае 1937 г. Расстрелян в Лефортовской тюрьме 21 августа 1937 г. по приговору Военной коллегии Верховного суда. Реабилитирован в 1957 г.
(обратно)290
Эверт Артур (1890–1959). Немец. Родился в Польше, в семье крестьянина. Член Социал-демократической партии Германии (1908).
В мае 1914 – августе 1919 г. жил в Канаде. После возвращения в Германию вступил в КПГ. Делегат КПГ на Пленуме ИККИ (июнь 1923 г.). Под псевдонимом «Браун» участник VI расширенного Пленума ИККИ (1926), где представлял британскую комиссию. Участник VIII Пленума ИККИ (май 1927 г.), где представляет американскую комиссию. Под псевдонимом «Грей» в качестве эмиссара Коминтерна присутствовал на VI съезде КП США (сентябрь 1927 г.).
В 1927–1928 гг. – член ЦК КПГ. Член Среднеевропейского лендерсекретариата (Германия, Чехословакия, Австрия, Венгрия, Скандинавия) (с июля 1927 г.). В сентябре 1928 г. избран кандидатом в члены Президиума ИККИ от Компартии Германии.
В октябре 1928 г. был снят с постов в КПГ и Коминтерне как сторонник «примиренцев». На XII съезде КПГ выступил с «покаянной» речью (июнь 1929 г.).
В начале 1930-х гг. – представитель Коминтерна в Латинской Америке, затем в Китае (1932–1934).
В 1934 г. был вызван в Москву и отправлен сначала в США (под именем Гарри Бергер) (1934), затем в Бразилию, где работает в Оргсекретариате ЦК бразильской компартии.
Участвует в попытке организовать революцию в Бразилии (1935). Был арестован (декабрь 1935 г.) и приговорен к 13 годам тюремного заключения (май 1937 г.). В тюрьме сошел с ума. Освобожден по амнистии (май 1945 г.).
В августе 1947 г. его переправили в Восточную Германию на советском судне. Лечился в ГДР в различных медицинских институтах вплоть до кончины.
(обратно)291
Сирола Юрьё Элиас (настоящая фамилия Сирен; псевдонимы «Миллер», «Франк») (8.11.1876–18.03.1936, Москва) – деятель финского революционного движения, один из основателей Компартии Финляндии (КПФ). Финн.
Член Социал-демократической партии Финляндии (СДПФ) (1903–1918). Секретарь (1905–1906), член Правления и сопредседатель СДПФ (1909–1911). Член Совета народных уполномоченных во время Финляндской революции 1918 г.
С 1918 г. политэмигрант. Член ЦК КПФ.
Представитель Компартии Финляндии в Бюро ИККИ (1920). Руководящий сотрудник журнала «Коммунистический интернационал» (составлял обзоры по северным странам) (с 1919 г.). Уполномоченный ИККИ в Норвежском бюро Исполкома в Христиании (Осло), представитель ИККИ в Скандинавии (1920). Представитель компартии Финляндии в ИККИ (1921–1922). Член Контрольной комиссии (с 1921 г.), Интернациональной контрольной комиссии (с 20 августа 1935 г.) Исполкома Коминтерна. Заместитель руководителя Скандинавского лендерсекретариата (с 1928 г.).
Партийный публицист, переводчик трудов классиков марксизма-ленинизма на финский и шведский языки.
(обратно)292
Линдерут Свен Харальд (Linderot) (псевдоним до 1917 г. – Ларсон, Larsson) (8.10.1889, Скедеви, Эстерйётланд – 7.04.1956, Стокгольм) – деятель шведского рабочего движения. Швед. По профессии рабочий-стеклодув.
В 1908–1917 гг. член Социал-демократической партии Швеции, примыкал к её левому крылу. В мае 1917 г. участвовал в основании Левой социал-демократической партии (в 1921 г. переименована в Компартию Швеции, КПШ).
Участвовал также в работе Коминтерна. Представитель Компартии Швеции в ИККИ (с 17 августа 1921 г.). В 1927–1929 гг. и с 1951 г. секретарь ЦК КПШ, в 1929–1951 гг. председатель КПШ. В 1938–1949 гг. депутат 1-й палаты риксдага и председатель парламентской фракции КПШ.
Кандидат в члены Президиума ИККИ от Компартии Швеции (с 21 августа 1935 г.).
Автор работ по вопросам шведского и международного коммунистического движения, шведской внутренней политики.
(обратно)293
Попов Николай Николаевич (псевдоним «Ловицкий») (1891–1938). Кандидат в члены ИККИ от Компартии Польши (сентябрь 1928–1935 г.), от ВКП(б) (с 1935 г.). Входил в состав редакции журнала ИККИ «Коммунистический интернационал» (с августа 1929 г.). Исключен Президиумом Исполкома Коминтерна из числа кандидатов ИККИ (3.07. 1938).
Незаконно репрессирован.
(обратно)294
Асков Аркадий Борисович (23.10.1987, г. Чернигов – 2.09.1937). Полковой комиссар (1936). Еврей, из мещан. Окончил консульский факультет англосаксонское отделение Киевского Института внешних сношений (1923) и Восточный отдел Военной академии РККА (1925).
Закончил Черниговскую Классическую гимназию в 1917 году. Там же в 16 лет прошел военную команду. В царской армии не служил.
Член партии эсеров (1915–1917). Член РКП(б) с 1918 г.
В 1918–1919 гг. находился на подпольной работе в Чернигове, занимал должности председателя Военно-революционного комитета Городского района Киева, секретаря Киевского городского парткома, председателя Комиссии по приемке-отправке ценностей, экспроприированных у буржуазии.
В РККА с 1919 г. Участник Гражданской войны. Политработник 57-й дивизии, в Политуправлении Юго-Западного фронта.
Заведующий учраспредотделом Киевского губкома партии, сотрудник киевской конторы Внешгосторга (1922–1923), декан рабочего факультета при Киевском институте народного хозяйства.
С 1923 г. – в Разведывательном управлении Штаба РККА. Референт Отдела Дальнего Востока (1924), секретарь Генерального консульства в городах Японии Нагасаки и Цуруга (сентябрь 1925 – май 1926 г.), вице-консул и генеральный консул СССР в г. Кобе (сентябрь 1926 – январь 1930 г.).
Старший референт 2-го (восточного) отдела НКИД, преподаватель Восточного факультета Военной академии им. М. В. Фрунзе и Московский институт востоковедения им. Н. Н. Нариманова (февраль 1930 – январь 1932 г.).
Помощник начальника 2-го отдела IV управления Штаба РККА (январь 1932 – октябрь 1933 г.). В распоряжении IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА, 1-й секретарь полпредства СССР в Японии (октябрь 1933 – март 1937 г.).
Репрессирован. 26 мая 1937 г. арестован как «японский шпион». «По своей шпионской работе» был связан якобы с Б. Н. Мельниковым, И. А. Ринком, В. В. Давыдовым и др. В суде от «признательных» показаний отказался. Расстрелян 2 сентября 1937 г. Реабилитирован 22 сентября 1956 г.
(обратно)295
Басов Константин Михайлович (настоящее имя Ян Янович Абелтынь; пс.: Рихард).
25.09.1895-г. Рига (по другим данным: 25.09.1896 в Эрласской волости Венденского уезда Лифляндской губернии) –15.03.1938-Коммунарка Московской области.
Латыш. Из семьи сапожника. Полковой комиссар (13.12.1935). В РККА с 1919. Член компартии с 1919. Окончил высшее начальное училище в г. Риге (1914), курс учебной команды Латышского запасного полка (1916), Академические курсы тактико-технического усовершенствования при Военной академии механизации и моторизации им. И. В. Сталина в Москве (1934).
В службе с 1915. Участник 1-й мировой войны (1916–1917). Стрелок 1-го латышского стрелкового полка. Командир отделения. Старший унтер-офицер. Учился в школе прапорщиков в Гатчине (сентябрь – декабрь 1917), 25.10.1917 в составе школы был в Зимнем дворце, но отказался воевать против рабочих. В декабре 1917 демобилизован.
Заведующий Отделом статистики Комиссариата продовольствия в Петрограде (1918), заведующий делопроизводством Комиссариата статистики Советской Латвии (январь – май 1919); статистик (май – июнь 1919), секретарь секретно-оперативного отдела (июнь 1919 – февраль 1920) в ОО ВЧК. Уполномоченный Регистрационного отдела штаба Восточно-Сибирского ВО в Иркутске (1920).
В Регистрационном отделе – РУ помощника главкома по Сибири: инструктор (февраль 1920 – январь 1921), начальник организационно-инспекторского отделения (январь – май 1921), помощник начальника, врид начальника агентурного отдела (май – сентябрь 1921), начальник агентурного отделения того же отдела (сентябрь 1921 – июль 1922). Находился в служебной командировке в Москве (декабрь 1920 – март 1921).
В РУ Штаба РККА: начальник 1-го отделения, заведующий сектором 1-го отделения, в резерве (июль 1922 – июнь 1925), начальник 2-й части (июнь 1925 – сентябрь 1926) 2-го (агентурного) отдела, помощник начальника того же отдела (сентябрь 1926 – октябрь 1927), в распоряжении (октябрь 1927 – октябрь 1930), нелегальный резидент в Германии, где по его рекомендации был привлечен в разведку коминтерноца Рихарда Зорге, к тому же он считал, что этот «достаточно известный работник… лучше всего подойдет для Китая», а еще раньше в Москве Басов привлек к сотрудничеству с разведкой Кристину, тогдашнюю жену Рихарда. Награжден ценным подарком (револьвером) за оказание «крупнейших услуг Командованию своей разведывательной работой» (1928).
В РУ Штаба РККА: помощник начальника 2-го отдела (октябрь 1930 – апрель 1931), в распоряжении (апрель 1931 – октябрь 1932), нелегальный резидент в Австрии. Награжден орденом Красного Знамени в апреле 1931 вместе с другими разведчиками, которые «в исключительно трудных и опасных условиях только благодаря личным своим качествам сумевших дать необходимые и высокоценные сведения».
Разведывательная группа, возглавляемая Басовым (по одному из документов он был Мартином Кляйном, по другому – Альфредом Вецозолем), обосновалась в курортном местечке Баден под Веной. Советские военные разведчики, проживавшие в баденских пансионатах под видом отдыхающих, создали и обслуживали подпольный радиоцентр, который принимал донесения людей РУ из Западной Европы, и передавал их дальше в Москву. Заместителем его являлся А. П. Лозовский («Саша»), который занимался технической стороной дела, в том числе изготовлением документов. В составе группы была Гертруда Браун (она же Рут Кляйн, урожденная Фрейнд, жена Мартина), Карл Михельсон, Адам Мейкис, Карл Максимилиан Афельде. У всех у них были германские паспорта.
Из воспоминаний Н. В. Звонаревой: «Но вот „Рихарду“ стало известно, что в сети появился провокатор [видимо Г. Земмельман]. Одновременно я получила об этом шифровку из Центра, в которой мне предлагалось ни при каких обстоятельствах не признаваться, что это имеет отношение к нашей резидентуре. Найден человек другой национальности из другой страны [видимо Андрия Биклович, прибывший в столицу Австрии в начале июля 1931], который взялся устранить его… Он вошел в квартиру по данному ему адресу, убил провокатора [27.07.1931], а выйти из квартиры не смог. Оказывается, в частных квартирах в Вене надо знать секрет замка, чтобы выйти из квартиры». Он был арестован полицией, но сумел добиться оправдания в суде и скрылся из страны.
Провал группы произошел в начале декабря того же года. Об этом, как сообщала пресса, стало известно 8 декабря. Разведчики (Басов и еще четыре сотрудника резидентуры) были арестованы австрийской полицией при выходе из кафе. Радиоаппаратуру сыщики нашли в комнате у Михельсона. Незадолго до этого Басов докладывал в Москву, что обнаружил за собой слежку. Помощник резидента Василий Дидушок («Фридрих») с санкции Центра через своего «источника» майора («или капитана») Рессинга добился освобождения арестованных, затратив на подкуп полицейских чинов «крупную сумму». Вскоре, в том же месяце они были высланы из страны. Причем в прессе отмечалось, что Рут Кляйн, она же Гертруда Браун – женщина на последнем месяце беременности.
По возвращении Басова в Советский Союз и выяснении всех обстоятельств дела Я. К. Берзин обвинил его в неконспиративном поведении, приведшем к провалу, и признании «себя нашим резидентом»: «Тов. Басов под арестом потерял нервы, не владел собой, делал глупости: признал себя нашим резидентом и, более того, выболтал свою настоящую фамилию (латышскую) АБЕЛТИН (так в тексте. – Авт.), что уж никак не вытекало из обстоятельств дела».
Помощник начальника 2-го (агентурного) отдела РУ Штаба РККА (октябрь – декабрь 1932), учился на командном факультете Военной академии механизации и моторизации им. И. В. Сталина (декабрь 1932 – март 1934), на академических курсах технического усовершенствования комсостава при той же академии (март – октябрь 1934), на основном факультете Военной академии им. М. В. Фрунзе (октябрь 1934 – июль 1935). В РУ РККА: в распоряжении (июль 1935 – февраль 1936), помощник начальника по кадрам 1-го (западного) отдела (февраль – октябрь 1936), в распоряжении (октябрь 1936 – сентябрь 1937) «для использования на спец. работе», действовал в Чехословакии в качестве резидента. 23.09.1937 уволен в запас РККА «за невозможностью дальнейшего использования».
Награжден орденом Красного Знамени (1930).
Репрессирован 02.12.1937. Реабилитирован 20.10.1956.
(обратно)296
Пурпис-Звиргздынь Антон Иванович (1882, Лифляндская губ., ныне Латвия – 1938). Полковой комиссар (1936). Латыш. Член Латышской социал-демократической рабочей партии с 1905 г.
В 1914–1917 гг. рядовой-телефонист в латышских стрелковых частях.
Участник Гражданской войны на Украине, в Латвии, политработник. Заместитель комиссара продовольствия советского правительства Латвии (1919).
Работал в Совторгфлоте, в Наркомвнешторге, «по транспортной линии» и в бумажной промышленности (директором бумажной фабрики «Сокол» в Вологодском районе).
В 1930–1938 гг. находился в распоряжении IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА. Рекомендован А. Пессом. По его рекомендации «был принят на работу как опытный хозяйственник для использования по линии „Воствага“. По агентурной линии или в аппарате РУ никогда не работал». В течание нескольких месяцев 1930 г. проходил стажировку в Германии в «Востваге». Затем руководил филиалом «Воствага» в Тяньцзине, Калгане, в последующем – в Шанхае.
Награжден золотыми часами (1935).
За период работы с 1931–1935 гг. характеризовался как энергичный и человек, способный в сложных условиях японского противодействия в Северном Китае, Чахаре и Внутренней Монголии организовать заготовку и бесперебойную транспортировку товаров из Китая в МНР.
Репрессирован. Арестован как «ярый латышский националист», входящий «…в состав латышской националистической контрреволюционной организации».
(обратно)297
Улановский Александр Петрович (Израиль Хайкелевич) (псевдонимы Сорокин Петр, «Шериф», «Ульрих») (24.12.1891, Керчь – 1971, Москва). Капитан (1936). Еврей, из семьи кустаря-портного. Учился в Городском Училище в г. Одесса. Владел английским и немецким языками.
В царской армии не служил, поступил добровольно в Красную армию в 1917 году.
Имел «богатое» революционное прошлое. Состоял в группе анархо-синдикалистов (1909–1920). За участие в революционной работе дважды сидел в кишиневской тюрьме (в 1910 и 1916 г.) и дважды находится в ссылке в Туруханском крае, первый раз с 1911 по 1913 г., откуда бежал, и второй раз – с 1916 по февраль 1917 г. В промежутке между ссылками находился в эмиграции.
По профессии моряк – судовой кочегар. Плавал на иностранных судах, работал на заводе французской автомобильной компании «Рено». В «Анкетном листе», заполненном в 1929 г., на вопрос «Жили ли Вы за границей» Улановский написал: «Многократно и везде, кроме Австралии, Центральной Америки и Центральной Африки». В этом же «Анкетном листе» указал: «Был анархистом с 1909 по 1920–1921 г.».
С мая по июль 1917 г. работал на заводах в Харькове и Екатеринославле. Состоял в Союзе моряков в Керчи (июль – октябрь 1917 г.), плавал кочегаром на гидрографическом судне «Казбек». С октября 1917 по май 1918 г. занимал должность председателя Совета Управления водного транспорта.
С 1918 по 1920 г. находился на подпольной работе в тылу у Деникина (в Одессе) и Врангеля (в Крыму). В партизанской армии Крыма был помощником командира бронепоезда им. Худякова.
В 1921–1922 гг. – в зарубежной командировке по линии ГПУ в Германии.
В 1923 г. принят на службу в Разведуправление РККА, состоял в распоряжении начальника Южного сектора РУ.
В 1923 г. откомандирован в ЦК водников.
В 1923–1928 гг. работал в Профинтерне. С делегацией Тихоокеанского секретариата профсоюзов (ТОС) ездил на конференцию, проходившую в Ханькоу (1927), посетил Шанхай. С 1927 г. ТОС стал активно действовать в Китае как орган солидарности моряков и докеров Тихоокеанского бассейна.
В октябре 1929 г. – октябре 1930 г. в Разведупре, был направлен на работу в Шанхай.
В 1932 г. направлен в США, помощником одного из работников, где находился до начала 1934 г. В апреле 1934 г он был переведен в качестве организатора в Копенгаген.
Пренебрежение к конспирации Улановского привело к провалу в феврале 1935 г.
Привлеченный датской полицией к суду Улановский во всем сознался и был осужден к 18-ти месяцам тюремного заключения за шпионаж.
Нелегальный резидент военной разведки в Китае (1930); в связи с провалом возвращен в Москву.
В 1930–1931 гг. находился на разведработе в Германии, откуда также вынужден был выехать в связи с провалом.
В 1931–1934 гг. – резидент в США, затем в Дании (1934–1935). Работал вместе с женой Надеждой («Шарлотта», «Элайн»). В 1935 г. был арестован. Отбыв тюремное заключение, в 1936 г. возвратился в СССР.
В 1936–1937 гг. преподавал в школе РУ РККА.
По одной из версий, за неосторожное высказывание, что в Дании безработный живет лучше, чем советский рабочий, в июне 1937 г. был уволен из РККА «как не заслуживающий политического доверия».
1937–1949 гг. – преподаватель английского языка в Военной академии им. М. В. Фрунзе, Артиллерийской академии, научный сотрудник Главсевморпути.
Репрессирован. Арестован 2 февраля 1949 г. Срок отбывал в Карлаге (1949–1956). Реабилитирован.
(обратно)298
Шипов (настоящая фамилия Шапиро) Адам Львович (25.01.1900, г. Варшава —?). Майор (1936). Еврей, из рабочих. Оканчил два курса правового отделения факультета общественных наук МГУ в 1926 году. Беспартийный.
В 1914 году окончил 4-х классное городское училище в Варшаве.
С июня 1914 до осени 1915 года конторщик в магазине по продаже швейных машин. С осени 1915 года по 1916 гг. давал частные уроки. С 1916 по 1918 гг. конторщик немецкой фирмы по поставке для немецкой армии прессованной соломы и сена. С 1918 г. по февраль 1920 г. давал частные уроки до момента мобилизации в польскую армию.
Был мобилизован в феврале 1920 года в телеграфные части. Служил солдатом, а затем унтер-офицер-канцелярист. В марте 1922 года бежал в РСФСР.
С 1916 по 1921 год принимал участие в революционном движении в Польше, не являясь членом СДКПиЛ.
Служит унтер-офицером польской армии (в заполненной 8.03.1934 г. учетной карточке указывает «работал в польской армии в качестве разведчика для Красной армии»).
В РККА с 1922 г.
Свободно говорил на немецком, французском, английском, польском и еврейском языках.
Сотрудник Разведотдела штаба Западного фронта (1922). Хроникер бюро прессы Разведывательного отдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА (1922–1924), помощник начальника 3-й (военно-политической) части (апрель 1924 – сентябрь 1926 г.), начальник сектора 3-го отдела IV управления Штаба РККА (сентябрь 1926 – август 1928 г.).
В августе 1928 – июне 1931 г. находился в распоряжении Разведуправления РККА (на нелегальной работе в Германии). Июнь 1931 – февраль 1932 г. – начальник сектора 3-го отдела IV управления Штаба РККА. Февраль – ноябрь 1932 г. – нелегальный резидент в Швейцарии (в Женеве).
С декабря 1932 г. – в долгосрочном отпуске; как значится в аттестации: «В связи с невозможностью его дальнейшего использования в IV управлении и РККА вообще увольняется из РККА с направлением (по его просьбе) на научную работу в Институт мирового хозяйства».
В 1933–1934 гг. учился в Коммунистической академии.
В 1934 г. вновь «определен в кадры РККА» и зачислен в распоряжение Разведуправления РККА. При направлении А. Л. Шипова на агентурную работу в Швейцарию (март 1934 г.) врид заместителя начальника IV управления Штаба РККА В. В. Давыдов в своем донесении начальнику Спецотдела ОГПУ характеризует Шипова так: «Он наш старый агентработник, безусловно, преданный нам, проверенный на работе на протяжении десяти лет». Затем находился в командировках в Румынии и США.
В 1938 г. был репрессирован. Осужден на 25 лет ИТЛ «за связь с иностранцами». Реабилитирован в 1957 г. Проживал в Москве.
Сочинения: Северо-Американские Соединенные Штаты. Экономическая и военная мощь. В соавторстве с Я. М. Жигуром (1925); Экономическое, политическое и военное положение Италии. В соавторстве с К. Я. Тикком. (1926). Издания Разведуправления Штаба РККА.
(обратно)299
Чэнь Цзитан (1890–1954), гуандунского генерал. 4 мая 1931 г. совершил военный переворот в провинции Гуандун и отстранил от власти губернатора генерала Чэнь Миншу, лояльного нанкинскому правительству.
С образованием 28 мая 1931 г. в Гуанчжоу «национальное правительство» из членов оппозиции режиму Чан Кайши в рядах Гоминьдана вошел в его состав. Оппозиционеры провозгласили образование в Гуанчжоу параллельных ЦИК Гоминьдана и правительства. Однако развернувшаяся японская агрессия и вторжение японских войск в Маньчжурию принципиально изменили политическую ситуацию, резко усилив тенденции к политическому и военному единству. II Пленум ЦИК и ЦКК Гоминьдана принял решение о смещении Чэнь Цзитана с поста губернатора провинции Гуандун.
(обратно)300
Мюнценберг Вильгельм (Münzenberg Wilhelm) (14.08.1889, Эрфурт, Германия – 21.10.1940, Франция) немецкий коммунист, видный деятель Коминтерна. Немец, по профессии рабочий-обувщик.
Секретарь Социалистического интернационала молодежи (1915–1916). В Первую мировую войну стоял на интернациональных позициях.
В 1919–1921 гг. – секретарь Исполкома Коммунистического интернационала молодежи. В 1921–1922 гг. входил в состав Исполкома Коминтерна от КИМа; член Секретариата ИККИ, член Берлинской комиссии помощи голодающим в Советской России (1921). В ходе международной кампании помощи голодающим в Советской России ИККИ и ВЦИК РСФСР создали в августе 1921 г. Заграничный комитет в Берлине во главе с К. Цеткин и В. Мюнценбергом. Возникшие во многих странах местные комитеты провели в Берлине международную конференцию, на которой был избран Центральный комитет как руководящий орган широкого беспартийного движения – Международной рабочей помощи (Межрабпом). Возглавил Межрабпом В. Мюнценберг.
Межрабпом владел собственными киностудиями, в том числе крупнейшей советской киностудией Межрабпом-Русь, десятками журналов и газет по всему миру. «Трест Мюнценберга» приносил хорошую прибыль. Самого Мюнценберга называли «красным миллионером» и отмечали, что жить он привык стильно.
В 1924–1933 гг. был депутатом рейхстага от КПГ. Член ЦК КПГ (1927–1931). Играл важную роль в деятельности тесно связанных с Коминтерном международных организаций, особенно в плане воздействия на демократические и пацифистски настроенные круги общественности Западной Европы. Один из руководителей Международной организации помощи борцам революции (1931–1938), секретарь Антиимпериалистической лиги (1927–1933).
В 1933 г. создал «Всемирный комитет помощи жертвам немецкого фашизма». После поджога фашистами Рейхстага штаб-квартиры этой организации и других международных организаций были переведены в Париж. Там Мюнценберг организовал издание «Коричневой книги», в которой излагалась правда о терроре Гитлера и поджоге Рейхстага. «Коричневая книга» была переводена более чем на двадцать языков и стала «библией антифашистской борьбы».
В 1935 г. Мюнценберг провел в Париже международный антифашистский конгресс деятелей культуры. В 1936 г. участвовал в организации интербригад, предназначавшихся для борьбы с войсками Франко в Испании.
Выступал с критикой отдельных положений внешней политики Коминтерна и следовавших в его фарватере руководстводителей компартий.
К весне 1937 г. Мюнценберг рассматривался в Москве как подозрительная личность; его пытались вызвать в Советский Союз по линии Исполкома Коминтерна, но безрезультатно. Сталину приписывают слова, якобы сказанные им во время встречи с Г. Димитровым 11 декабря 1937 г.: «Мюнценберг – троцкист. Если он приедет, мы непременно его арестуем. Постарайтесь его приманить сюда».
За неподчинение руководству партии в 1938 г. был выведен из состава ЦК КПГ, а затем исключен и из партии (1939).
В 1939–1940 гг. Мюнценберг работал на французском радио, организуя вещание на Германию.
Отказавшись приехать в СССР, Мюнценберг сохранил себе жизнь, но, как оказалось, ненадолго. После начала Второй мировой войны он вместе с другими немецкими политэмигрантами был интернирован. При наступлении немецких войск его, как и других интернированных немцев, освободили, предоставив возможность самостоятельно покинуть пределы Франции. Через два дня (21 октября) он был найден охотниками повешенным на дереве. Французская полиция определила, что он сначала был задушен, а затем уже мертвым повешен.
(обратно)301
Браудер Эрл Рассел (1891–1973). Американец. Член Интернациональной контрольной комиссии (ИКК) Исполкома Коминтерна (с 1924 г.). 1927–1928 гг. секретарь Тихоокеанского секретариата профсоюзов, находился в Китае. Кандидат в члены Президиума ИККИ от КП США (с 1931 г.). Член Политсекретариата ИККИ (с декабря 1933 г.), постоянный сотрудник журнала «Коммунистический интернационал» (с 1935 г.). Генеральный секретарь Компартии США (с 1930 г.).
(обратно)302
Курган Рафаил («Фоля») (?–1930, Шанхай). Из зажиточной еврейской семьи. Окончил гимназию. Член РКП(б). Член подпольного Крымревкома. Работал в крымском подполье вместе с А. П. Улановским, будущим сподвижником Р. Зорге по разведработе в Китае. При Врангеле привез вместе с другом из Москвы в Крым деньги для подпольщиков и был арестован белыми в Симферополе, где проживал по фальшивому паспорту (1920). Освобожден из тюрьмы войсками Красной армии.
Написал книгу о Гражданской войне, в которой рассказывает, в том числе, и об А. П. Улановском.
После Гражданской войны находился на ответственной работе на Дальнем Востоке. Однако растратил казенные деньги и бежал в Китай, обосновался в Шанхае. Запутавшись в больших долгах кредиторам, покончил жизнь самоубийством после неудачного шантажа Улановского.
(обратно)