Библиотека :)

Сними очки, ботаничка 723K - Анастасия Боровик (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Сними очки, ботаничка

Пролог

Свет фонарей в школьном спортзале, превращённом на вечер в танцпол, резал глаза. Искусственные лучи, отражаясь от зеркальных шаров, рассыпались по стенам искрами, но мне казалось, что весь этот блеск сосредоточился на мне одной. Моя розовая кофта с пайетками вспыхивала, как новогодняя гирлянда, а белая юбка, короткая и пышная, делала меня ярким пятном в толпе.

Раньше я растворялась среди школьников — тихая, незаметная Мирослава Воскресенская, но сегодня всё было иначе.

Взгляды были прикованы ко мне, я не знала, куда деваться, как дышать, как справиться с этой неожиданной популярностью.

Я потянулась к переносице, пытаясь поправить очки, которых не было — вместо них сегодня были линзы. Старый нервный жест, привычка, всегда успокаивающая. Пальцы встретили пустоту, и тревожность усилилась.

Кудри, которые мама тщательно накручивала перед зеркалом, казались чужими. Я снова провела рукой по волосам, потом по лицу, словно проверяя, действительно ли это я. Всё было иначе: ни привычных стёкол перед глазами, ни спасительной невидимости за ними.

— Привет! Потанцуем? — кто-то толкнул меня в бок.

Я вздрогнула. Передо мной стоял Столбов из моего класса — мы вместе ездили на олимпиаду по химии. Но в его глазах не было ни капли узнавания. Только любопытство к незнакомой девчонке в блёстках.

— Нет, — пробормотала я и поспешно отвернулась.

А потом увидела его - Митьку Фомина.

Он стоял у стены, перекидываясь словами с кем-то из своих друзей. Его смех, глуховатый и чуть хрипловатый, пробивался сквозь гул музыки. Моё сердце бешено заколотилось. Сейчас или никогда.

Я сделала шаг. Потом ещё один. В голове для успокоения начали проноситься формулы, названия элементов — вольфрам, аурум, аргентум, цезий — мой спасательный круг. Когда между нами осталось всего пару метров, ноги предательски замерли. Нет, не сегодня. Я не смогу.

Развернулась, готовая бежать, но в этот момент он поднял глаза.

И посмотрел на меня.

Не сквозь меня, не поверх, а прямо в глаза.

Мир сполз с оси. Формулы в голове рассыпались, элементы перепутались: золото стало серебром, цезий — ртутью. А я… Я растекалась, как жидкий металл по стеклу.

Митька лениво направился ко мне. Время замедлилось.

— Привет, — он дотронулся до моего завитка, закрученного в тугой локон. — Тебя как зовут? Я тебя раньше не видел.

Голос его был тёплым, чуть насмешливым. Я сглотнула ком в горле. Надо было сказать правду — что мы с ним из параллельных классов. Но вместо этого выдавила:

— Я… Слава. Учусь в другой школе.

Глава 1. Невидимка

Звонок на перемену прозвенел, словно освобождение. Учитель закрыл учебник, начал собирать вещи, а дети уже вскочили с мест, несясь в столовую. Мальчишки, как всегда, сшибали всех на пути, будто стадо голодных буйволов, мчащихся на водопой.

Я поправила круглые очки, аккуратно сложила тетради и достала учебники для следующего урока. Голова раскалывалась с самого утра. Мама твердила, что это магнитные бури, но я-то знала — всему виной бесконечная подготовка к экзаменам. Если хочешь поступить в медицинский вуз, то выбора нет: либо плати за обучение, либо ты должна быть лучшей из лучших. У меня и моей семьи были все необходимые ресурсы, но я хотела доказать себе, что способна пройти на бюджетное образование.

Я одиннадцать лет доказывала, что могу, нося гордое звание «ботаничка». Моя жизнь была предсказуема: учеба, олимпиады, зубрежка. И мне это нравилось.

Но была у меня одна слабость, от которой я не могла избавиться все эти годы. И только моя тихость и незаметность помогали скрывать это. Никто не подозревал, что уже на протяжении одиннадцати лет я тайно влюблена в главного красавчика школы — Митю Фомина.

Мы познакомились в первом классе. Он и тогда был самым заметным мальчишкой в школе. Ни одно выступление не обходилось без его участия: он читал стихи с таким выражением и актерским мастерством, что зал замирал, а у меня бежали мурашки по коже.

Он снимался в рекламе зубной пасты. Я упросила маму записать это видео и потом целыми днями смотрела, как он, улыбаясь во все свои ещё не выпавшие детские зубы, говорил в камеру: «С этой пастой я буду чистить зубы — она вкусная!» И повторяла за ним.

Но больше всего меня восхищало то, как он делал сальто... Поднимал свое тело и крутил его вокруг себя.

Для меня, вечно болеющей и слабенькой здоровьем девочки, это было чудом.

Я уговорила маму отвести меня в ту же секцию, чтобы научиться делать такие же элементы. Мама, кстати, только обрадовалась — она была актриса и всегда следила за фигурой.

Но мои занятия продлились меньше месяца. В последний день тренер развел руками и сказал: «Может, вам лучше в бассейн?»

А всё из-за моего первого кувырка, который закончился истерикой и слезами. Я кричала как потерпевшая, будто мне сломали позвоночник, а не просто перевернули в воздухе.

Больше подойти к матам я не смогла — страх сжимал горло, тело будто парализовало.

Трусиха.

Но что делать, если, чувствуя опасность, мой организм умирал. Я перестала спать, и даже радость от встреч с Митей исчезла.

В бассейн меня так и не повели — у мамы начались съемки. Её наконец заметили как актрису, и она пропадала в бесконечных командировках.

Тогда-то я и решила стать врачом. Мне казалось, что мой страх — это какая-то болезнь, и я смогу вылечить таких же, как я. Потом, правда, выросла и поняла: психиатр из меня не выйдет. Зато зрение подвело — вот я и переключилась на офтальмологию.

— Мира, ну ты чего опять сидишь? Сейчас парни все булки сожрут! — Катька толкнула меня в плечо.

— Иду, иду.

— У нас скоро первая дискотека! — глаза подруги горели. — Я уже наряды примерила: джинсы в обтяжку и кофточку с открытыми плечиками. А ты в чем пойдешь?

Она вся светилась. Неудивительно, потому что Катька уже год пыталась привлечь внимание нашего одноклассника Ваньки Стрельцова. Парадокс в том, что она — хрупкая, светловолосая, изящная, а он — здоровый детина с круглым лицом и вечными глупыми шутками.

— Почему именно он? — как-то спросила я. — За тобой же полшколы бегает.

— Мне нравятся его шутки, — авторитетно заявила Катя. — Если женщине нравится, как мужчина шутит, значит, это её мужчина.

Спорить было бесполезно. У Катиного отца — бывшего военного — юмор был примерно такой же: сухой, с налётом цинизма и вечной готовностью посмеяться над нелепостями жизни.

— Доча, запомни: если солдат говорит, что ему не тяжело — он либо врёт, либо уже мёртв. Так что иди-ка убирай комнату, — командовал он, щёлкая подругу по лбу.

А когда её отец готовил нам чай, то с хитрой ухмылкой бросал в кружку кусочек сахара и изрекал:

— Армейская мудрость гласит: чай — это вода, в которой когда-то утонул сахар. Пей, пока горячий.

Наверное, правда говорят, что мы бессознательно выбираем тех, кто напоминает нам родителей.

Но тогда Митька Фомин должен быть похож на моего отца?

Но тогда Митька Фомин должен быть похож на моего папу?

А мой отец в молодости был красавцем и чересчур творческой личностью. Мама так его и называет — «неудавшимся твАрцом».

Они развелись, когда мне был год, потому что мама устала от его вечных пьянок, одарённых друзей и бесконечных обещаний «написать хит и стать знаменитым». Впрочем, папа особо не расстраивался по этому поводу и просто взял да уехал в другой город. Там встретил продавщицу из магазина на углу, и вскоре у меня появился братик, которого, впрочем, я не видела ни разу. Папу я тоже больше не видела.

Нет, Митька Фомин точно не такой. У него полная семья, чудесный папа, который ходит за ручку с мамой и всегда целует ее нежно в щёчку. В такой семье не может вырасти плохой мужчина.

— Я, наверное, не пойду, — сказала я Кате. — Олимпиада по биологии на носу.

Она резко остановилась и положила руки мне на плечи.

— Мирочка, ты и так не вылезаешь из учебников. Если ты откажешься, я позвоню Татьяне Павловне и расскажу всё.

И я знала, что если подруга выполнит свою угрозу, то мне несдобровать. Мама уже давно пыталась привести мой гардероб в «приличный» вид, скупая красивые, блестящие, модные вещи, но совершенно неудобные.

Когда я в очередной раз надела свои любимые брюки-трубочки и длинную чёрную футболку, она наконец сдалась. Но взяла с меня обещание:

— На дискотеку ты наденешь то, что я скажу.

Я согласилась — и теперь мысль о предстоящей вечеринке вызывала у меня лишь тошнотворный ком в горле.

Кто знает, какой ультракислотный наряд приготовит мне яркая актёрская душа моей матери? Дать ей волю — и я окажусь с ног до головы в пайетках, а на макушке у меня будет красоваться гигантская шляпа с цветком.

А если там будет Митька?

Мне хватало того, что я оставалась для него невидимкой. Тайком наблюдала за его ямочками на щеках, каштановыми волосами, аккуратной родинкой у уголка рта…

— Кислова, ты не можешь так со мной поступить! — возмутилась я.

Моя подруга не знала, что у меня был объект моих несбыточных грёз. А если бы узнала, наверняка заявила бы, что пропускать дискотеку из-за него — верх идиотизма. Ведь он вряд ли вообще меня заметит. Мы общались в разных кругах, и единственное, что нас связывало, — мы оба были отличниками.

— Ещё как могу, — Катя скрестила руки на груди. — Твоя мама велела мне проследить, чтобы ты не слиняла. Так что не отвертишься.

Выбора не было. Но ведь никто не говорил, что я обязана торчать там до конца.

— Ладно… — вздохнула я. — Но ненадолго.

— Ура-а! — Катя чуть не подпрыгнула от восторга. — Мирослава Воскресенская выходит в свет! Может, даже парня тебе найдём…

— Да уж… — я закатила глаза, но в этот момент кто-то резко врезался в меня, едва не сбив с ног.

— Эй, ты вообще смотришь, куда идёшь?! — вспыхнула подруга.

Я поправила сползшие очки и замерла. Перед нами стоял Виктор Клюев — друг Митьки. Мы вместе учились ещё в начальной школе, но я мало что помнила о нём. Хотя он и был популярным, для меня оставался самым заурядным парнем: учился средне, домашку делал через раз, за что регулярно получал нагоняи от учителей. А ещё — слишком часто менял девушек. То ли встречался, то ли просто флиртовал, но, судя по надписи на стене школы «Витя, солнце, я тебя люблю!», дело явно не ограничивалось дружбой.

Меня это раздражало. Вдруг он и Митеньку моего на дурные мысли наводит? Хотя… Нет. Мой идеал не был замешан ни в каких сомнительных историях. Да и отношений у него никаких не было, уж я бы знала.

— Мы случайно, извини, — пробормотал Виктор, поправляя тёмные волосы. Его взгляд скользнул по Кате, и он тут же одарил её заразительной улыбкой.

— Перед подругой извинись! — Катя не унималась, а я уже дёргала её за рукав. Мне ужасно не хотелось, чтобы свидетелем этого концерта был Фомин.

Но он, махнув рукой, схватил Витю за плечо и потянул прочь. Тот ловко выскользнул из-под Катиного гнева, подмигнул мне и бросил на ходу:

— Извини.

— Ну и ну… — проворчала Кислова. — Как такие вообще могут нравиться?

— Они не плохие, — робко вступилась я за Митьку. — Просто я и правда незаметная.

Иногда в мечтах я представляла себя королевой школы. Вот иду я по коридору, а все расступаются, затаив дыхание, — прямо как в старых американских фильмах. А Митька... Он смотрит на меня и шлёт мне воздушные поцелуи. А я томно смахиваю длинные светлые волосы за плечо и отвечаю ему ослепительной голливудской улыбкой.

Катя шагает рядом, нагло жуя жвачку и надувая пузырь, а Ванька Стрельцов идет с нами, как телохранитель. И все шепчут: «Вот это девушка! Ее трудно найти, легко потерять, невозможно забыть».

Прямо как моя мама о себе говорит, — усмехаюсь я про себя.

Но реальность куда прозаичнее.

Я — невидимка.

А он — звезда.

Глава 2. Эксперимент

Родители бывают разные. Кто-то контролирует каждый твой шаг, кто-то отпускает в свободное плавание чуть ли не с пелёнок. Мне повезло, моя мама доверяет мне настолько, что даже не лезет в мои дела. Ну и я не даю повода — целыми днями сижу дома, уткнувшись в учебники.

Я уверенна, что, вернувшись домой на полчаса позже обычного, она бы уже успела накрыть стол и с интересом спрашивала: «Ну что, у тебя наконец-то появилась личная жизнь?»

Если бы мы с мамой были издательствами, она бы точно была глянцевым журналом «Светская жизнь» — с сплетнями, интригами и яркими заголовками. А я солидной газетой «Городской комсомолец» — строгой, информативной и без лишних эмоций.

Мама обожает школьные сплетни. И так как я упорно отказываюсь поставлять ей «контент», она нашла альтернативу в виде моей подруги Кати Кисловой. Раз в неделю они устраивают чаепития, и Катя, как заправский репортёр, выдаёт маме все самые сочные новости школы. Иногда я сама поражаюсь: мы ведь учимся в одном классе, но половину событий я даже не замечаю.

— Татьяна Павловна, помните, я вам рассказывала про местного «короля школы» — ну, этого Митьку Фомина?

— Ну конечно, этот павлин надутый, — фыркнула мама.

Я медленно жую печенье, слушая этот диалог, и думаю: павлин — очень красивая птица, чего стоит одно оперение, чтобы самочек привлекать. А вот мама может быть яркой самкой попугая, пересказывающей новости всех вольеров. Катя — это точно юркая лиса, которая всё знает. А я… наверно, черепаха: все носятся, как хотят, а я своё возьму терпением. И если что — всегда могу спрятаться в книжках, как в панцире.

— Так вот, кажется, он встречается с Ленкой Скворцовой.

Бам!

Моя чайная ложечка с клубничным вареньем падает на пол.

— Как встречается?! — вырывается у меня.

Не может быть! Он ведь собирается поступать в лучший университет страны. Да, я знаю об этом. И о его трудностях с физикой тоже. Я много раз хотела ему помочь, но в итоге поговорила с его учительницей по физике, Тамарой Георгиевной, чтобы она оставляла его на дополнительные занятия. А в обмен я помогаю ей проверять тетради.

А вот Лена? Она совсем не думает о будущем. И ещё она меня дразнит «очкастой занудой» из-за того, что я перестала давать ей списывать. Я думала, что она просто не понимает материал, но оказалось, что ей просто лень учиться. А я, наивная, предложила ей помощь, хотела позаниматься с ней, но она обиделась и, сказав что-то вроде «да кому нужна твоя учёба», бросила в меня тетрадь и перестала общаться.

— Пока не точно, — продолжала Катя. — Но их видели в магазине. Он обнимал её за талию и что-то шептал на ухо.

— Но он же никогда ни с кем не встречался! — не верю я.

Катя и мама переглянулись и рассмеялись.

— Мира, ну ты что? Он постоянно с кем-то замечен. Валя из девятого, Таня из десятого…

— А ещё была его одноклассница… как её…

— Эля!

— Точно! И это не полный список. — Катя покачала головой. — Ой, Мирка, тебе кроме учёбы ничего не интересно.

— Но Ленка же встречалась с его другом Витькой, — удивилась мама.

Я уставилась на неё в шоке. Откуда она вообще знает всех этих людей?!

Значит, я ошибалась. Пока я свято верила, что мой Митенька — невинный ангел, на него уже давно открыта охота. И вполне возможно, что его друг Виктор Клюев поспособствовал этому.

Решила впервые внимательно слушать их разговор.

— Витька её бросил, — объясняла Катя. — Она за ним бегала, а он — ни в какую. Эта зараза потом и к моему Стрельцову подкатывала, но я ей быстро объяснила, чтобы даже не смотрела в его сторону.

— Ох, Катюша, носишься ты с этим Стрельцовым… будто он последняя конфета в СССР, — вздохнула мама с видом мудрой женщины.

Дальше я их не слушала.

В голове вспыхнула идея — ослепительная, как лампочка Ильича в темном подъезде. Я чувствовала себя Джозефом Пристли в 1774 году, только вместо открытия кислорода собиралась экспериментировать и свести снова Ленку и Витьку. Раз уж она за ним бегает, значит, шанс есть, и тогда она отстанет от Мити.

В глубине своего девичьего сердца я всё ещё надеялась, что однажды предмет моих воздыханий обратит на меня внимание. Я верила, что ему просто нужно время. Может быть, когда я поступлю в институт, и ему понадобится помощь врача... Он сразу заметит меня и поймёт, что лучше меня не найти. Но для этого его сердце должно быть свободно и не занято никакими Леночками.

— Мира… Мира, — мама трясёт меня за плечо.

— Что?

— Ты о чём задумалась?

— Да так…

— Когда пойдём за платьем на дискотеку?

В голове щёлкнуло.

А что, если не ждать, подойти к Мите и пригласить его танцевать? Если отвергнет — скажу, что поспорила с Катей. Или что учительница велела пригласить «лучшего ученика». А может, предложить помощь с физикой? Ух, всё из-за этой Ленки Скворцовой!

Моя голова работала, как фермент в цепной реакции: один вариант расщеплялся на два, два — на четыре, и вот уже мысленный эксперимент превращался в хаотичный синтез. Ленка, Витька, Митя — словно молекулы в колбе, сталкивающиеся без всякого порядка. Я все-таки добавлю катализатор, мою гениальную идею, и все пойдет по нужному пути.

Главное — не перегреть систему.

— Мира-а-а! — Катя дёргает меня за рукав.

— Да, да! Пойдём. Можно сегодня.

Мама и Катя переглянулись.

— Ого. Ты точно моя дочь?

— Сегодня я на всё согласна, — твёрдо заявила я.

Потому что пора действовать.

Через час мы уже бродили по торговому центру. Бесконечные примерки, моё отчаяние и мамин азарт. В моей голове четко сформировалась одна мысль: сегодня эксперимент провожу не только я. Моя мамуля явно задумала превратить свою «умную дочь» в «красивую». И, судя по её лихорадочному блеску в глазах, отступать она не собиралась.

— Девонька, ты же сама согласилась надеть то, что я выберу, — торжествующе махнув рукой, она достала из груды вещей розовую блузку, усыпанную блёстками, и короткую белую юбку.

— Мам, ну можно что-то поскромнее…

— Нет! У тебя весь гардероб — чёрная безликая тряпка.

— Тогда хотя бы что-то классическое, потемнее… — попыталась я договориться.

Мама скрестила руки на груди и уставилась на меня взглядом, достойным шекспировского Гамлета.

— Ну… тёмно-синее? — робко предложила я.

— Значит так, — перешла она в наступление. — Или красное платье, или вот этот комплект с белой юбкой. Выбирай.

Пока я раздумывала, мама уже приложила к моим плечам алое платье.

— Мне больше всего нравится красное, — заявила она с видом эксперта. — С твоими светлыми волосами и серыми глазками — изумительно. Ох, да ты прям юная Брижит Бардо!

— Гиппократ, отец медицины! — закатила я глаза. — Я на неё вообще не похожа! И сколько у неё там было мужей, ты в курсе?

— Прекрати ругаться на своем языке, — отмахнулась мама. — Я, во-первых, про внешность говорю, а во-вторых… Этому ещё поучиться надо. Столько мужчин с ума свести — это искусство.

Да уж, подумала я. Этому я могла бы поучиться не у Бриджит, а у Татьяны Воскресенской.

Только вот жаль, что её романы часто заканчиваются слезами. Я никогда не спрашивала об этом прямо, но догадываюсь, плачет она из-за мужчин. Потому что в разгар очередного «воя» она неизменно добавляла: «И все они — козлы!»

Мне было искренне жаль, ей просто очень хочется обычного семейного счастья. Вот бы был каталог идеальных пар, где можно было выбрать подходящего человека по биохимическим параметрам. С другой стороны, вряд ли бы мы с Митькой попали в одну ячейку. Для этого мне надо улучшить свою физическую форму.

— Ну что, красное берём? — Вывела она меня из раздумий.

— Нет, — вздохнула я. — Оно слишком вызывающее, как тряпка для быка.

— Тогда вот это голубое! — Будто фокусник, она из ниоткуда достала ещё одно платье.

Пришлось идти примерять. Смотрю в зеркало и понимаю, что оно слишком обтягивающее, в нём у меня внезапно появляется грудь.

— Ну как? — Доносится из-за двери мамин голос.

Я закрыла глаза. Ещё пара часов в этом аду — и я сойду с ума.

— Берём розовую кофту и белую юбку, — капитулирую я.

— Шикарно! — Сияет мама. — Под них отлично пойдут кудри. А ещё зайдём за линзами — будешь в стиле девушек из 90-х. Моя молодость прямо.

Она уже складывает вещи в корзину. — И голубенькое с красным тоже возьмём. На всякий случай.

Оставляет меня в раздевалке в состоянии полного когнитивного диссонанса и бежит на кассу.

Через полчаса мама, довольная, как слон, прощается со мной — якобы на «важную встречу». Но, зная её, я уверена, что пошла на свидание.

***

Я беру в кафе свой любимый молочный коктейль, но в этот раз почему-то заказываю клубничный. Новая я — новые вкусы. На душе легко и радостно.

Попиваю свою розовенькую прелесть, покачиваю пакетами с обновками и, напевая под нос весёлую песенку, направляюсь домой.

До сих пор не могу поверить: эта вредная Ленка осмелилась посмотреть на Митюшу.… А я даже не могу его защитить от неё или спрятать. Эх...

Сентябрьское солнце пригревает, смягчая острые углы моих переживаний. Мне ещё надо подготовить проект по биологии. Что же подготовить? Может, исследование ферментативных реакций в стрессовых условиях? Или сравнительный анализ адаптационных механизмов у разных видов? А за основу взять Ленку и её адаптацию за счет биологически более умных особей.

Присаживаюсь на скамейку у баскетбольной площадки, ставлю покупки рядом и делаю последний глоток через трубочку. «Шшш-шшш» — звук пустого стаканчика возвращает меня в реальность.

И тут я замечаю его.

Замечаю его.

Высокого, стремительного, с лёгкостью пантеры преодолевающего всех противников и закидывающего мяч в самое кольцо с присущей ему весёлой, беззаботной улыбкой. Витя Клюев запрыгивает на парня из своей команды, а тот его победно хлопает по спине.

У меня тут же случается экзотермическая реакция. Эврика. Он здесь. Я здесь. Это судьба. Нужно срочно использовать катализатор и ускорить реакцию.В моём воображении возникает идеальная картина: я небрежно подхожу к парню, улыбаюсь и говорю что-то вроде «Эй, Клюев, не нужна помощь с уроками? Физика, биология, химия?».

Делаю себе самомассаж плеч и понимаю, что идея отличная, должно получится просто, естественно, без натуги. Вот бы с Митей я была такой же смелой... А если он тоже тут? Паника начинает нарастать, и я усиленно вглядываюсь в площадку.

Похоже, нет, и я радостно выдыхаю. Смотрю снова на Виктора, который продолжает уверенную игру. Рассматриваю его уже с чисто биологической точки зрения: грудная клетка развита хорошо, осанка ровная, таз без перекосов, задняя группа мышц... Довольно крепкая...

Отвожу глаза, смущённо кусая трубочку. Нет, не пойду к нему, как-нибудь в другой раз. Надо создать минимальный риск взрывоопасной ситуации. Подкараулю Тамару Георгиевну, его преподавательницу по физике. Предложу ей провести дополнительные занятия для «отстающих», а там уже, объясняя ему простые знания, заодно разузнаю, почему он расстался с Ленкой Скворцовой.

С наслаждением потираю руки и широко улыбаюсь, от удовольствия даже глаза закрываю, приветствуя свой разум. Какая же я гениальная. Поднимаюсь со скамьи, намереваясь уйти, и уже ступаю на тропу, но внезапно оборачиваюсь. Хочется ещё раз обратить внимание на форму его головы. Одним глазком-то можно, вдруг она у него не такая гармоничная, как всё остальное…

Замираю в изумлении.

К нему, рассекая воздух резкими движениями, направляется Ленка Скворцова. Она орёт на всю площадку, чтобы он подошёл. Виктор на секунду замирает, затем небрежно отшвыривает мяч и направляется к ней, перебирая медленно ногами, с показным безразличием.

Что ж, сейчас будет? Главное, чтобы не эпичный взрыв, а то мои эксперименты закончатся прямо сейчас.

«Школа безнадежности Бека, — мысленно стону я, — дай мне хоть каплю твоего цинизма сейчас!» Мирослава, соображай, включай голову. Рука уже лихорадочно роется в рюкзаке, вытаскивая телефон. На мгновение я представляю себя репортёром жёлтой прессы: «Экс-возлюбленные на грани! Эксклюзивные кадры!». Пальцы дрожат над экраном... Но опускаются. Нет, это недопустимо, это нарушение личного пространства. К тому же, они просто беседуют, но кто знает, возможно, это станет неопровержимым доказательством измены.

В таком случае я лучше сниму видео, чтобы запечатлеть момент поцелуя. Это будет более убедительным доказательством. Мои мысли подкидывают картинки, как Ленка встаёт на носочки, её пальцы впиваются в мощные дельтовидные мышцы Вити, которые, кстати, отлично развиты, с гармоничным соотношением переднего, среднего и заднего пучков... Тьфу!

Однако действительность, как это часто случается, преподносит неожиданный поворот. Вместо страстного примирения — резкий взмах рук Ленки, её яростная тирада, разлетающаяся по всей площадке... И Виктор, который после нескольких секунд напряжённого молчания вдруг разворачивается к ней спиной с таким откровенным презрением, будто перед ним не человек, а надоедливое насекомое. Её лицо искажает гримаса, она резко отворачивается и почти бегом удаляется, высоко подняв подбородок.

Что же, план снова меняется. Сначала придётся предложить помощь с домашкой Ленке и ненавязчиво выяснить, что же на самом деле произошло между ними. Как же всё сложно, лучше бы уроками занимались.

Со страдаюшим выражением лица иду к дому. Может выбрать патологическую анатомию, вместо офтальмологии, чтобы скрыть следы преступления. Беспокоюсь о себе, что-то меня несет не в ту сторону.

— Ну дал эксперимент неожиданные результаты, но это лишь первый этап. В науке, как и в жизни, редко всё идёт по плану с первого раза. Главное — правильно интерпретировать полученные данные и... приготовить новые пробирки.

Глава 3. Сталкер поневоле

Мама садится рядом с моей кроватью и трогает мой лоб холодной ладонью.

— Мирочка, подъем. Что с тобой происходит? Ты заболела?

Я скидываю её руку и злюсь. Посмотрела бы она на себя, если бы всю неделю вместо спокойной размеренной жизни бегала за самым активным человеком в школе. Такой ненависти, какую я испытываю к Виктору Александровичу Клюеву, родившемуся 15 ноября, я не чувствую ни к кому. У него точно в анамнезе синдром гиперактивности и дефицита внимания.

— Всё хорошо, мам. Я просто не высыпаюсь. Сама видишь, день становится короче, а ночь длиннее.

— Ты уверена? Потому что на этой неделе ты постоянно где-то пропадаешь, а в школу прихожу будить тебя я.

— А я, кстати, могу остаться дома и поспать? — Решаю, что заслужила выходной, и накрываюсь с головой одеялом.

Мама тревожно смотрит на меня и, стаскивая одеяло, дёргает меня за плечи.

— Мира, тебя кто-то обижает? Как там у вас это называется… буллинг? — Принимается рассматривать мои ноги, руки, голову. Я отпихиваюсь как могу, но получается вяло.

— Гиппократ, отец медицины, — отбиваюсь я, встаю и выхожу из комнаты под бормотание мамы. — Со мной всё хорошо, просто хочу спать.

— Ты никогда со мной так не говорила… Надо срочно узнать, что происходит у Кати, — добавляет мама, и я замираю в ужасе, что меня сейчас раскроют. Подхожу, обнимаю её крепко и говорю:

— Мам, просто сегодня химия, и там очень сложная тема, а я её до конца не разобрала. Ну, ты понимаешь… Окислительно-восстановительные реакции, передача электронов между молекулами, там ещё ионы или атомы с изменением степени…

— Всё, всё, хватит! Лучше бы ты сказала, что влюбилась в красивого спортсмена. Хочешь — оставайся дома, — поправляет мои волосы мама и, причитая что-то под нос о том, что я «неисправима» и внуков она никогда не дождётся, уходит.

Нет, мама, я не влюбилась в спортсмена. Я мечтаю препарировать одного. Бегаю за ним — и всё равно не успеваю. Утром у него пробежка, в школе постоянные перемещения: то в один класс, то в другой, со всеми пообщаться или провести полперемены в туалете под дикий хохот и шутки Стрельцова. После школы — на баскетбольную площадку, потом в бассейн или наматывать круги по всему району — то с друзьями, то с собакой, то с непонятными девочками, явно старше его.

Этот Витя! Ух, Лена должна радоваться, что он её бросил. Я, кажется, за неделю потеряла два килограмма, пока следила за ним, а толку ноль. Больше таких скачек не выдержу. Митенька, как долго я тебя не видела. Я уже почти потеряла надежду, что соединить Витю и Лену, хотя эти двое созданы друг для друга.

Сильными нажатиями чищу зубы, смачно набираю воды, чтобы прополоскать рот, и забрызгиваю зеркало. Протираю очки и ужасаюсь своей мыслительной активности. Эти брызги — точь-в-точь как мои мысли внутри: всё хаотично и непонятно. А для меня это полный раздрай. Вытираю зеркало насухо, чтобы не осталось ни капли. Меня еще никто так не бесил.

Позавтракать уже не успеваю, поэтому хватаю злаковый батончик, бросаю его в сумку и направляюсь в школу. Там, пройдя большую часть пути невидимкой, забегаю к любимой учительнице химии — Тамаре Львовне. Нужно узнать про олимпиаду.

Вбегаю в кабинет и вижу знакомое лицо.

— О, Мирочка, как хорошо, что ты зашла.

— Здравствуйте, Тамара Львовна. Я хотела узнать про олимпиаду. Когда она будет проходить?

— В конце ноября, Мирочка. И с тобой ещё пойдёт мальчик из параллельного класса — Витенька Клюев.

— Что? — удивляюсь я. Какая олимпиада по химии? Ему бы только ГТО сдавать! — А он, по-вашему, нормальный? — довольно грубо вырывается у меня.

— Мирочка, девочка моя умная, очень странный вопрос от тебя. Что ты имеешь в виду? — Учительница с лёгким осуждением смотрит на меня.

— Ну, он вроде не отличник, и нигде раньше не был замечен…

— Просто он идёт против системы, понимаешь? Такой… бунтарь. А на самом деле очень-очень умный.

Что значит идет против системы? То есть такой школьный революционер, который не делает домашку, потому что она ему не по статусу? У него, видимо, более важные миссии — то ли женский комитет школы собирать, то ли новую конституцию для школьного буфета писать. Или, может быть, готовит восстание против школьного дресс-кода...

— Он, как и ты, хочет стать врачом. И, кстати, очень симпатичный, — подмигивает мне моя шестидесятилетняя добренькая версия Марии Кюри.

Я знаю, он просто очаровал её своими мышцами плечего пояса.

— Врачом? Каким врачом собирается стать? — Решаю, что это мой шанс узнать о нём больше. В конце концов, чего я расстроилась? Наоборот, всё само идёт мне в руки.

— Не знаю, не спрашивала.

— А что у него с биологией?

— Откуда же мне знать?

— А он понимает, что конкурс в медицинский большой и там не получится «идти против системы»? А русский язык? Он вообще умеет на нём разговаривать или только мяч в корзину кидать?

— Мирочка, тшш… — пытается меня остановить химичка, но я словно разгоняющийся атом. — Твоё любопытство может утолить сам Витенька, тем более он как раз здесь. — Говорит она таким благостным тоном, будто дала добро на наши «отношения», и теперь мы должны идти рука об руку, поклясться на учебниках химии в вечной помощи друг другу.

Я прихожу в себя и страшно краснею. Понимаю, что нужно набраться смелости и повернуться, но не могу.

— Готов ответить, хотя ещё никогда не слышал, чтобы в моей умственной деятельности так сомневались, — усмехается парень, и я даже спиной чувствую, как появляются его ямочки.

— Мне пора, у меня русский, — бормочу я, избегая взгляда, и медленно двигаюсь к выходу.

— Кстати, с языком у меня всё отлично.

Я замираю и поворачиваюсь. Вижу, как он вальяжно сидит на краю парты, скрестив руки и закинув ногу на ногу, смотрит на меня хитрющим взглядом.

— Что? С каким языком? — переспрашиваю я.

Краснота так и не сходит с лица, я нервно поправляю очки на переносице, затем провожу рукой по косе.

— С русским, английским и немножко с китайским.

— Понятно, — киваю я и собираюсь уходить.

— Но мяч в корзину я действительно бросаю лучше. Но ты уже в курсе этого.

Весь день хожу в напряжении. Неужели Витя понял, что я за ним слежу? Я же была осторожной... Или подслушал наш разговор с учителем и сделал такие выводы?

— Мира... Мира, — подруга толкает меня в плечо, указывая на доску. Оборачиваюсь — весь класс смотрит на меня вместе с учителем.

— Что с тобой? — спрашивает Катюша шёпотом.

— Мирослава, я задаю вопрос и никак не могу получить ответ. Ты не заболела случайно? — строго спрашивает учитель.

— Честно говоря, мне плохо. Можно я пойду к медсестре? — притворяюсь я.

Меня отпускают с удивлённым взглядом. Хорошо, что последний урок — могу просто пойти домой.

— Мира, — показывает подруга на телефон, — напиши мне, что случилось, — требует вдогонку.

Киваю, но рассказывать ничего не собираюсь. Хочу только одного — вернуть свой маленький уютный мирок, успокоить расшатанные нервы. Я будто выбралась из своего привычного мыльного пузыря и погрузилась в какую-то чужую реальность. Спускаюсь по лестнице, чувствуя, как подкашиваются ноги. Плюхаюсь на холодную скамейку напротив раздевалок. Достаю злаковый батончик и вгрызаюсь в него, будто это не еда, а все мои сегодняшние проблемы.

Резкий звонок с последнего урока вырывает меня из размышлений. Встаю и бреду в раздевалку. Мой взгляд цепляется за знакомую синюю куртку, висящую на третьем крючке слева.

Ноги сами несут меня к ней. Обнимаю, зарываюсь лицом в мягкую ткань. Как бы избавиться от этой любви к нему? Закрываю глаза — и вот он, мой Митя, уже рядом. Накрывает меня широкими полами куртки, прижимает к себе. Его дыхание теплое, ровное. «Всё будет хорошо», — шепчет он, и мы говорим о будущем, о мечтах... А потом он меня целует...

Но картинка рассыпается, неожиданно заменяясь наглой физиономией Виктора Клюева. Эти хищные ямочки, этот надменный взгляд: «У меня всё хорошо с языком».

— Распадись на ионы! — шиплю я, тщетно пытаясь выбросить его образ из головы.

В раздевалке раздаются шаги. Я отпускаю Митину куртку и юрко проскальзываю под вешалками в соседний ряд. Сегодня мне только не хватает, чтобы меня застукали в раздевалке.

— Митюш, сегодня погуляем? — доносится сахарный голос Ленки Скворцовой.

Я замираю, затаившись в углу среди чужих курток.

— Конечно. Как только допы по физике закончу. Как же задолбало туда ходить, вообще не знаю, чего это училка ко мне прицепилась. Надо, говорит, тянуть на красный диплом.

— Бедненький, — сюсюкает одноклассница.

Разговоры прекращаются, и раздаётся противное чавканье, шёпоты. Они целуются, а у меня внутри будто всё обрывается. Сердце колотится, выталкивая литры крови, переполненной адреналином. Ладони моментально становятся влажными. Кортизол, гормон стресса, начинает свою разрушительную работу. Мозг лихорадочно сканирует пространство в поисках выхода, но тело будто парализовано. Древние инстинкты предлагают только три варианта: бей, беги или замри. И я... замираю, чувствуя, как предательская дрожь поднимается от кончиков пальцев к горлу, перекрывая дыхание.

Это конец, у них всё серьезно...

Но судьба, видимо, решает, что мне еще недостаточно унижений, и в самый неподходящий момент раздаются шаги, и кто-то направляется в мою сторону.

Я вжимаюсь еще больше в угол, но меня это не спасает. Виктор Клюев замирает, его взгляд сразу находит меня в полутьме между вешалками. Левая бровь медленно ползет вверх, губы кривятся в едва заметной усмешке. Не говоря ни слова, он уверенно шагает в мою сторону.

Мои зрачки расширяются, дыхание становится поверхностным — организм готовится к опасности. Вот сейчас точно надо сделать «беги». Но я продолжаю делать «замри».

Из-за курток продолжают доноситься причмокивания и смешки — Ленка с Митей явно не прекращают свои нежности. А Витя тем временем подходит вплотную, наклоняется так, что наши лица оказываются на одном уровне. Я вжимаюсь спиной в вешалку, слыша, как бьется мое сердце. Он, продолжая ухмыляться, медленно протягивает руку и выдергивает из-под меня свою куртку.

Затем, не отходя ни на шаг, нарочито громко бросает:

— Дим, ты домой идешь?

— Он занят! — раздраженно огрызается Ленка, на секунду прерывая свои любовные игры.

— Допы по физике, — раздаётся расстроенный голос Мити, и вот он приближается к нам с Клюевым.

— Ты что здесь делаешь? — шёпотом спрашивает Витя, наклоняясь так близко, что я различаю каждую его ресницу. Его дыхание тёплое и ровное.

— Я... сегодня дежурная, — бормочу первое, что приходит в голову. — Проверяю, чтобы куртки не падали.

— Я так и понял, — его губы изгибаются в знакомой насмешливой улыбке. — Но у меня странное ощущение, будто ты за мной следишь.

— Так и будешь тут торчать? — Митя поправляет рюкзак, не выпуская Ленкину руку. — Эй, Вить, с кем это ты там?

— С той, кто считает меня отсталым, — парирует Клюев, и в его глазах вспыхивает озорной огонёк.

Ну и злопамятный же он. Но злить его не стоит, он меня может сдать в любой момент, и позор на всю школу обеспечен.

— О, это же наша местная ботаничка! — Ленка говорит таким сладким голосом, что аж подташнивает.

— Что, Мирочка, с урока сбежала? Умничать надоело?

Почва уходит из-под ног. Кажется, ещё секунда — и провалюсь сквозь пол. Но вытаскиваю себя мысленно.

— Знаешь, Лена, странно слышать это от человека, который последнюю контрольную по химии писал, глядя мне через плечо. — Мои пальцы непроизвольно поправляют очки. — Но если тебе действительно интересно — да, иногда даже мне нужно отдохнуть от... как бы помягче... интеллектуального неравенства.

В воздухе повисает напряжённая тишина. Витя, облокотившись на вешалку, наблюдает за нашей перепалкой с Ленкой с явным интересом — его взгляд скользит между нами, словно он зритель на увлекательном спектакле. А Митя...

Мои глаза невольно обращаются к нему. Он лениво листает ленту в телефоне, даже не удостоив меня взглядом. Когда его глаза на секунду поднимаются, они скользят по мне с таким равнодушием, будто я — пустое место, случайная тень на стене. Это равнодушие обжигает сильнее насмешек.

— Кстати, Лен, — неожиданно вклинивается Витя, — ты же сегодня дежурная? Может, пойдёшь уже пост свой нести?

Лена презрительно морщит носик:

— О чём ты вообще? Какое дежурство?

Витя медленно поворачивает голову ко мне. Его голубые глаза сужаются, в уголках губ играет едва заметная улыбка. Он делает театральную паузу, затем с подчёркнутой серьёзностью произносит:

— Дежурство, значит... — его голос намеренно растягивает последнее слово, наполняя его множеством смыслов. — Ну ладно.

— Че вы тут все встали, у вас собрание? — раздаётся громкий голос, и в раздевалку вваливается круглолицый Ванька Стрельцов, весело подпрыгивая, как колобок, сбежавший от бабушки. — О, Мирка, а ты-то чего здесь? Катюха полшколы обежала — тебя ищет.

— Ка-а-тя! — орёт он таким густым басом, что я рефлекторно поднимаю руки к ушам, но вовремя останавливаю себя. — Тут твоя ботанша. Нашел её.

Бросаю взгляд на Митю — он по-прежнему уткнулся в телефон, будто в этой вселенной для него существуют только он сам и его экран. Привет, Мира, в системе координат Мити Фомина ты — неучтённая погрешность, ноль без палочки.

В этот момент в него врезается Катя. Он брезгливо отряхивается, а моя подруга уже мчится ко мне:

— Мирочка, ты где пропадала?

— Дежурила, — невозмутимо парирует Витя.

— Какое дежурство? Отойди от неё, — Катя окидывает меня оценивающим взглядом, а я уже махаю руками, глазами умоляя не усугублять ситуацию. Я сегодня достаточно с ним переборщила, странно, что он меня еще не сдал.

— Он тебе что-то сделал?

— Я-то? — возмущается парень.

— Ты — недоразвитый, — отрезает Катя, скрестив руки на груди.

— Второй раз подряд узнаю о своих проблемах с развитием. Забавненько, — ехидно замечает Клюев, небрежно поправляя непослушную прядь волос.

— Пропусти Миру, — подруга начинает терять терпение, её голос становится опасным.

— Её отпущу, а тебя заберу с собой, может смогу успокоить, — неожиданно выдаёт он, поворачиваясь к Катюшке. Мы с ней замираем в шоке — он с такой лёгкостью со всеми флиртует?

— Я пошёл, — равнодушно бросает Митя, разворачиваясь к выходу. И тут начинается цепная реакция: за ним тут же устремляется Ленка, как верная собачонка за хозяином; а уже за ней пулей вылетает Стрельцов. Моя подружка Катя, верная пару минут назад, готовая горой встать, бросает меня и мчится уже за своим Ванькой, забыв обо всём на свете. Только светлые волосы и качаются из стороны в сторону.

И только я остаюсь стоять, наблюдая эту комедию, понимая, что в этой нелепой цепочке преследований мне, кажется, вообще не нашлось места. Пытаюсь протиснуться мимо Виктора, но он перегораживает путь рукой:

— Тамара Львовна ждёт нас в понедельник на допы.

А потом разворачивается и уходит, почему-то очень недовольный и злой.

Ну а мне пора признать — эксперимент провален. Митя никогда на меня не посмотрит. Ленка Скворцова не станет учиться. А смотреть на Витю Клюева у меня больше нет ни сил, ни желания.

Глава 4 Гугл в помощь… или нет?

За все годы своей жизни я впервые оказалась в такой сложной эмоциональной ситуации. Межличностные отношения — это явно не моё. Я совсем не волновалась, сдавая экзамены или отвечая у доски, а сейчас меня трясло, как осиновый лист. Мы шли с Катей к дому, и она весело болтала.

— Мира, ты помнишь, что в эту пятницу будет дискотека? Кстати, я так и не видела, что вы там с Татьяной Павловной купили. Ну ладно, потом как-нибудь покажешь. А ещё я решила: на дискотеке приглашу Стрельцова на танец и предложу ему встречаться со мной. Да, конечно, ты скажешь, что так нельзя, девочки не должны первые идти. Но знаешь ли… сидеть и ждать у моря погоды — тоже не моё. Как говорит мой папа, военный в третьем поколении: «В атаку надо идти с поднятой головой, а не отсиживаться в окопе!» Своё надо брать сразу, а потом мы его перевоспитаем... Мира… ты вообще слушаешь меня? — обиженно произнесла подруга.

Я, если честно, слушала вполуха. Сегодня у меня рухнуло всё, что только можно. Впрочем, ей-то не объяснишь.

— Слушаю я тебя, слушаю…

— Воскресенская, вот представь: ты кого-то очень сильно любишь, вы так подходите друг другу, но он тебя не замечает. Что бы ты сделала? Может, есть какие-то формулы?

И тут я поняла, что мы с Катюшкой похожи. Ведь я так же мучаюсь, смотрю и жду, а в ответ — ничего.

— Наверное, надо просто выкинуть из головы и найти того, кому ты будешь нравиться, — сказала я, давая правильный совет, которым сама бы не воспользовалась. Но хотелось, чтобы у подруги всё сложилось лучше.

— Ты не понимаешь. Я идеально ему подхожу, мы созданы друг для друга!

Наверное, если бы я призналась Кате в своих чувствах к Мите, со стороны выглядела бы такой же одержимой. Но главное наше отличие в другом: Катя верит, что она шикарна и он обязан на неё посмотреть, а я понимаю, что мы с Митей не подходим друг другу.

И почему людям так важна красота? «Встречают по одёжке, провожают по уму»… Давно так говорят, значит, в этом есть правда.

— Ты знаешь, любить можно и молча, и тихо, никому не рассказывая. Если он тебя не выбирает — у него есть на это право. Надо уметь отпускать и желать счастья…

— Ну уж нет, Мира. Такие заявления я даже слушать не хочу! — разозлилась Катька и пошла вперёд.

Я вздохнула и поплелась за ней. Всё-таки подростковые гормоны — самое неприятное время для человека.

На дискотеку я точно не пойду. Какой смысл? Стоит прислушаться к своему же совету. Катька злится, потому что он прав.

— Мира, иди сюда! Мы сейчас с тобой найдём информацию. Спрашивать у тебя про парней — это, конечно, глупо, тебе кроме учебника химии никто не нравится. Садись давай! — Катя швырнула сумку и, примостившись, достала телефон.

— Кстати, а что Клюев от тебя хотел?

— Мы будем вместе ходить к Тамаре Львовне на дополнительные, чтобы подготовиться к олимпиаде, — засуетилась я и занервничала.

— Ого, неожиданно.

Подруга принялась искать в интернете информацию, забивая в поисковик: «Что делать, если парень на тебя не смотрит, советы».

— Так, тут ещё форум, где можно вопросы задать.

— Катя, зачем тебе это? — устало вздохнула я.

— Мира, ты же учёная. Сбор информации и анализ — самое главное.

— Вообще согласна, — ответила я, и внутри загорелась надежда. Ведь я действительно никогда не подходила к этому с научной стороны. У меня не было знаний в этой области. От предвкушения забилось сердце.

— Итак, что делать, если мужчина нравится, а ты ему — нет. Читаю: «Помните, что психологически здоровые люди выбирают доступных партнёров для создания качественных отношений и семьи».

Мы с Катей переглянулись.

— Фигня какая-то. Давай другую статью. Это уже для взрослых женщин, нам какая семья? Нам просто надо, чтобы Стрельцов в меня втюрился.

— О, смотри, я нашла. «Положили глаз на очаровательного мальчика?» — читала Катя. — Да ещё как положили! Мира, это про меня.

— Читай уже, — в нетерпении замерла я.

— «Он ведёт себя равнодушно и сдержанно? Вам повезло. Не нужно быть гением, чтобы заставить мальчика в средней школе обратить на вас внимание». — Катя засмеялась. — Мирка, слышишь? Гением, как ты, быть не обязательно, то есть я точно справлюсь. — «Пусть он заметит вас». Ну, это легко, он уже меня знает в лицо.

У Катьки всё просто, а вот у меня с этим проблемы. Фомин даже не помнит, что мы в начальной школе какое-то время за одной партой сидели.

— Читай уже, — разозлилась я. — Или дай, я сама прочитаю.

— А ты чего это так интересуешься? Тебе там кто-то нравится?

— Нет! — засуетилась я.

— Мира, а может, Клюев?

— Что? Ты совсем…

— Ну так-то он симпатичный, правда, бабник.

— Катя, я пошла домой, — встала со скамейки.

— Ладно, прости. Давай дальше. «Удивите его. Вам придётся сделать что-то необычное. Это непросто, но оно того стоит». Пишут, что надо поработать над внешним видом, отработать улыбку… Короче, у меня и так всё это есть. А вот нашла... Мира, слушай внимательно. «Бросьте на него взгляд во время урока; если он посмотрит на вас — улыбнитесь и удержите взгляд как можно дольше, не моргая. Покажите ему, что вы думаете о нём, а потом отведите взгляд, как будто ничего не случилось. Помните о мере — делать так стоит лишь пару раз в день, не более».

— Да, Кислова, а ты на Ваньку смотришь не отрываясь, — улыбнулась я.

— Это точно, пора завязывать, — расстроенно шмыгнула носом подруга.

Катя подняла аккуратно ресницы и «постреляла» на меня, а потом опустила их.

— Ну как?

Я показала Кате большой палец вверх, но в голове крутилась мысль: "А как бы мне проверить эту теорию на практике?" В голову почему-то пришёл Клюев. Может, на дополнительных занятиях попробовать на нём? А вдруг получится? Ну что делать, если он мой личный экспериментальный кролик. Но как вспомню его взгляд, и мурашки от страха побежали по коже. Нет уж, такой ерундой заниматься не буду.

— Что-нибудь ещё есть?

— «Знайте меру в макияже. Начните первой разговор о друзьях, школе. Установите зрительный контакт, не отворачивайте глаз… Смейтесь над его шутками. Это касается даже несмешных шуток». — Катя быстро пробежала глазами текст. — Да я и так всё это делаю! — отчаянно выругалась она.

— Не расстраивайся, давай ещё почитаем, — обняла подругу.

— Ладно, дальше. «Дразните его. Предложите побороться на руках в шутку».

Мы переглянулись.

— Ну не знаю, боюсь, он не поймёт такой шутки и сломает мне руку, — мы улыбнулись друг другу. — «Физический контакт очень важен…»

Это про что они там? Мы с Катей покраснели.

— «Прикоснитесь к его руке или коленке, если он сидит напротив. Или коснитесь его плечом, когда просите объяснить задачу». А вот это тема. Надо будет испробовать. «Если он смешно пошутит, то ударьте его по плечу. А если вы смелая — немного потолкайте его под столом или отправьте воздушный поцелуй». Мне это нравится. Завтра проверю, посмотрю, работает или нет, — задрыгала ногами Катя.

Я посмотрела на подругу и расстроилась. Я-то так на Мите не проверю — мы с ним не в таком близком контакте, да и в разных классах. Но интерес проверить статью был огромный. Придётся ждать результатов Кисловой. В общем, в моем случае всё бесполезно. На дискотеку я точно не пойду. В планах — заболеть и слечь с температурой. Главное, градусник на лампе не перегреть, а то мама может и врача вызвать.

Следующие дни до пятницы меня накрыла ужасная хандра. Митька Фомин был для меня навсегда потерян, и я должна была это пережить. У Кати дела тоже шли не очень. Все её попытки потрогать Стрельцова были встречены словами: «У тебя что, нервный тик начался?» И мы окончательно разочаровались в этой статье.

А когда Ленка Скворцова попросила списать, я дала тетрадь без зазрения совести. Мне было так все равно на всё. Она даже удивилась, прошептав «Спасибо...»

В самый неловкий момент наших с Ленкой странных отношений в класс вошёл Митя Фомин. Он обвёл всех взглядом, задержавшись на мне, и уверенным шагом направился в мою сторону.

Что это? Глупое сердце затрепетало. Я пригладила косу, поправила очки и встала между партами, готовая с ним поговорить.

Он подошёл вплотную и, пронзив меня острым взглядом, резко сказал:

— Отойди, мне нужно пройти.

Я отстранилась, он расправил плечи и продолжил путь прямо к Ленке. Остановился напротив неё и резко произнёс:

— Пойдем, нужно поговорить.

Лена положила тетрадь на мой стол и сказала:

— Спасибо, всезнайка. Потом возьму, — направилась к выходу.

Митя прошёл мимо, даже не взглянув, толкнув меня в плечо так, что я почувствовала силу его рук, ударившись об стол.

Он обернулся и впервые заговорил со мной:

— Больно? Чего встала? Видишь, иду — собью. Кости будешь собирать.

Я помотала головой. Он посмотрел на меня оценивающим взглядом, потрогал мою руку и, оглядев с ног до головы, ушёл за одноклассницей. Это был наш первый контакт, и впервые он проявил заботу. А я всё ещё дрожала внутри, боясь, что кто-то заметит, как во мне разгоняется адронный коллайдер эмоций.

Прозвенел звонок, и в кабинет ворвалась расстроенная Ленка.

А потом, за три часа до дискотеки, за чашкой чая с мамой и Катей, из их горячих сплетен я узнала, что Митя Фомин бросил Лену Скворцову.

Глава 5. Дискотека века

Я сидела в своей комнате, щелкая выключателем настольной лампы. Включить. Выключить. Включить. Выключить. Свет мерцал, как мои мысли.

Забавно получилось. Митя бросил Лену, и мне не пришлось сводить её с Витей. Но и Витя её бросил. Я прониклась сочувствием к ней, хотя не должна была этого делать. Но, наверное, быть отвергнутой двумя самыми популярными парнями в школе — это так себе. А ещё… если Митя так легко оставил самую красивую девчонку в классе, то мне и вовсе не стоило надеяться.

— Ты чего тут сидишь? Собирайся, давай, на дискотеку. Катя уже ушла, там встретитесь, — в комнату ворвалась мама, размахивая руками, будто отгоняя моё уныние.

— Я никуда не пойду, — буркнула, уткнувшись взглядом в стену.

— Мирослава Генадьевна Воскресенская! — мама сделала грозное лицо, но в глазах читалось беспокойство. — Быстро встала и марш в душ.

— Я болею. Температура, — протянула я, лениво указывая на градусник на столе.

— Иди давай, кому врёшь-то? — мама схватила градусник и тут же фыркнула. — Даже нагреть не успела. 36,8 — здорова.

— Мам, ну что будет, если я не пойду?..

— Я хочу, чтобы ты наслаждалась юностью. Чтобы у тебя были воспоминания, друзья, безумные моменты. В меру, конечно. Всё так быстро пролетает… А потом раз — и ты даже не успеваешь оглянуться. И вот уже дети, муж с пивным животом и ипотека.

— У тебя же нет ни мужа, ни ипотеки.

— А у моих подруг есть, — мама закатила глаза. — А вдруг что-то случится? Какой-нибудь мальчик пригласит тебя танцевать… Ты же знаешь, первая любовь — это… — она замялась, заметив моё потухшее выражение лица.

Я вздохнула и пристально посмотрела на неё.

— А какая была твоя первая любовь?

— Ой, ну… — мама неожиданно смутилась, присела рядом и закатила глаза в потолок, будто ловила воспоминания. — Его звали Андрейка. Такой хулиган… Что он только не вытворял, — она ехидно рассмеялась, но, встретив мой взгляд, резко замолчала. — Ну, в смысле… Свободный характер. Лёгкий на подъём. И поднимались мы с ним частенько, — снова засмеялась, но тут же закашлялась, будто вспомнила что-то неловкое. — Знаешь, Мира, главное — нам было интересно. Мы просто дружили, болтали… А однажды он даже защитил меня от бандитов. И кожанку у них стащил.

— Как так вышло? Его же должны были за это убить…

— Ну… бандитом был его отец. Он перепутал меня с кем-то и начал выгонять, а Андрейка вступился. Сказал, что я его девушка.

— И что потом?

— Нас выгнали вместе. А он кожанку захватил на меня накинуть, чтобы не замёрзла.

— И почему вы расстались?

— Он… уехал. Путешествовать в места не столь отдалённые. — Мама на секунду задумалась, потом махнула рукой. — А потом появился твой папа со своими стихами…

В её голосе прозвучала грусть.

Я склонила голову.

— Значит, первая любовь и школьные дискотеки всё равно не гарантируют счастья. Так что я могу остаться дома?

— Нет, Мира. — Мама твёрдо встала. — Меня надо было запирать и никуда не пускать. А тебя — наоборот, вытаскивать из этих четырёх стен. Один раз — и всё. Я отстану.

Идея, в принципе, неплохая. Да и если честно… на Митю всё равно хотелось посмотреть.

— Ладно, давай.

— Ура, — мама чуть не подпрыгнула от радости.

Следующие полчаса я провела, покорно подчиняясь её энтузиазму. Кудри, макияж — я даже не смотрела в зеркало. Потом были долгие мучения с линзами, но мы справились. Катя тем временем написала, что задерживается и придет уже в школу.

— Доченька, я кое-что купила, — мама с торжествующим видом достала из шкафа новое легкое бежевое пальто и изящные балетки.

— Ладно, в кроссовках действительно не очень…

— А теперь посмотри в зеркало, моя юная Бриджит, — мама захлопала в ладоши, словно перед ней не я, а главный шедевр её жизни.

Я нехотя повернулась к зеркалу — и замерла.

Отражение смотрело на меня широкими, подведёнными стрелками глазами. Губы — нежно-розовые, с лёгким блеском. Волосы, обычно собранные в тугой хвост, теперь лежали закрученными волнами, будто их аккуратно уложила рука какого-то голливудского стилиста.

— Ну что? — мама стояла сзади, сверкая глазами, будто ждала, что я вот-вот расплачусь от умиления.

Я молчала.

Не потому, что мне не нравилось. Просто… странно. Будто в зеркале стояла не я, а кто-то другой.

— Может, тушь слишком… — я потянулась к ресницам, но мама резко одёрнула мою руку.

— Ничего не трогай! Ты выглядишь потрясающе.

— Просто… я не похожа на себя.

— А кто сказал, что ты должна быть «похожей»? — мама склонила голову набок. — Сегодня ты можешь быть кем угодно. Хочешь — загадочной незнакомкой. Хочешь — дерзкой красоткой, которая всех сразит наповал. Или той же… умной Мирой. Я просто подчеркнула твою естественную красоту. Ты очень красивая, а еще дочка актрисы, выбери кем хочешь быть и иди на свой первый бал.

Я прикусила губу.

— А если… никто не подойдёт?

— Тогда это их потеря, — мама поправила мою блестящую кофту. — Но если подойдёт, не убегай. Просто потанцуй, а вот потом сбеги, прям как Золушка, и пусть тебя ищет.

Мы засмеялись.

— Вперёд, принцесса. Твой выход.

Я сделала последний взгляд в зеркало. Отражение улыбнулось мне в ответ.

Ну что, Мира… попробуем?

Я все-таки дошла до школы, хотя каждые сто метров разворачивалась и порывалась сбежать. Мне было очень неуютно во всем этом образе. Природа поддерживала меня: ветерок поднимал мои волосы, ласкал кожу, словно успокаивая. Ну и что я волнуюсь? Еще из-за какой-то дискотеки.

Около ворот стояла группа школьников, весело переговариваясь. Во главе — их неизменная предводительница, «королева варваров» — Сонька Тихая. На год младше меня, училась в десятом классе, но уже собравшая вокруг себя самых неблагополучных учеников школы. Я её боялась. Поэтому, заметив их, решила быстрее пройти мимо и скрыться, но услышала свист.

— Тффф, это кто тут решил пожаловать в наш храм знаний?

Я внутренне сжалась. Если они меня узнали, то сейчас начнется: чего это принарядилась ботаничка. Буду выглядеть глупо. Не оборачиваясь, ускорила шаг.

— Ишь ты, даже познакомиться не хочет! — раздался голос Афанасия Королёва. — Как тебя зовут? Давай буду твоим кавалером, — сказал с какой-то странной медленной расстановкой слов.

Парень был явно не в себе. Удивительно другое, что у него был старший брат Серафим Королёв, который, кстати, учился вместе с этой Сонькой и с которым мы ездили на олимпиады и семинары. Вроде братья и растут в одной семье, но совершенно разные.

— Не стоит, — наконец выдавила я, останавливаясь и находя в себе силы посмотреть на Афанасия.

Если что-то мне сделает, пожалуюсь Серафиму — он единственный, кто может на него повлиять.

— А я хочу. Ты из какого класса? — произнёс Афанасий, слегка заплетающимся языком. За ним, как тень, следовала половина его «свиты».

— Отвали от неё, — неожиданно дала ему подзатыльник Сонька. — Тебе своих кукол не хватает.

Повернулась ко мне, подмигнула:

— Иди.

Я поспешила вперёд, не оглядываясь, и была счастлива, что никто из них не узнал меня. Хотя Афанасий должен был узнать, ведь мы виделись, мы же с его братом столько раз вместе готовились к выступлениям. Ну и ладно, спасибо, Сонька, мысленно поблагодарила девушку. В её мире царил закон джунглей: либо ты, либо тебя. Там выживали сильнейшие, а остальные учились притворяться или ползать. Я всегда считала себя травоядным — тихим, незаметным, тем, кого съедают первым.

Интересно… кто такой Митя?

Умный. Сильный. Способный давить одним взглядом. Никто не рискнёт подойти к нему просто так — значит, он хищник. И если следовать этой логике… он может разорвать меня на части. Хотя… даже у хищников есть слабости.

Я зашла в школу, повесила пальто, поправила юбку и шагнула в гущу музыки и теней. Свет фонарей в школьном спортзале, превращённом на вечер в танцпол, резал глаза. Искусственные лучи, отражаясь от зеркальных шаров, рассыпались по стенам искрами, но мне казалось, что весь этот блеск сосредоточился на мне одной. Моя розовая кофта с пайетками вспыхивала, как новогодняя гирлянда, а белая юбка, короткая и пышная, делала меня ярким пятном в толпе.

Раньше я растворялась среди школьников — тихая, незаметная Мирослава Воскресенская, но сегодня всё было иначе. На меня то и дело обращали внимание. Я не знала, куда деваться, как дышать, как справиться с этими интересующимися взглядами.

Я потянулась к переносице, пытаясь поправить очки, которых не было — вместо них сегодня были линзы. Старый нервный жест, привычка, всегда успокаивающая. Пальцы встретили пустоту, и тревожность усилилась.

Кудри, которые мама тщательно накручивала перед зеркалом, казались чужими. Я снова провела рукой по волосам, потом по лицу, словно проверяя, действительно ли это я. Всё было иначе: ни привычных стёкол перед глазами, ни спасительной невидимости за ними.

— Привет! Потанцуем? — кто-то толкнул меня в бок.

Я вздрогнула. Передо мной стоял Столбов из моего класса — мы вместе ездили на олимпиаду по химии. Но в его глазах не было ни капли узнавания. Только любопытство к незнакомой девчонке в блёстках.

— Нет… — вырвалось у меня шёпотом, и я резко отвернулась, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Взгляд метнулся по залу в поисках подруги, но вместо Катьки наткнулся на Митьку Фомина.

Он стоял у стены, перекидываясь словами с кем-то из своих друзей. Его смех, глуховатый и чуть хрипловатый, пробивался сквозь гул музыки. Моё сердце бешено заколотилось.

Я даже не заметила, как сделала первый шаг в его сторону. Потом второй. В голове автоматически всплывали формулы, названия элементов — вольфрам, аурум, аргентум, цезий — мой проверенный способ успокоиться. Но когда между нами оставалось всего пара метров, ноги предательски застыли.

Куда я иду? Надо развернуться и бежать искать подругу, но продолжала смотреть на него. Он был безупречен. Если бы меня спросили, что мне нравится в нём, помимо его привлекательности и интеллекта, которого у него было в изобилии, то я бы ответила, что это его опрятность.

В то время как остальные были в мятых футболках и широких штанах, он стоял в идеально чистой голубой рубашке, подчёркивающей его плечи, и в тёмных джинсах, которые сидели на нём так, словно были сшиты специально для него. Волосы — идеально уложенные, ни единой выбившейся пряди.

И в тот самый миг, когда я уже хотела было уйти, он поднял глаза и посмотрел на меня.

Не сквозь меня, не поверх, а прямо в глаза.

Мне показалось... нет, я почти уверена — в его взгляде мелькнуло что-то хищное, или просто игра света в его зрачках? Сердце бешено колотилось, будто уже получило сигнал бежать, даже когда разум еще сомневался.

Мир сполз с оси. Формулы в голове рассыпались, элементы перепутались: золото стало серебром, цезий — ртутью. А я… Я растекалась, как жидкий металл по стеклу.

И тут случилось то, чего я совсем не ждала. Митька лениво направился ко мне. Время замедлилось. Я ошалело огляделась — может, за мной Ленка? Или ещё кто-то? Но вокруг никого не было, а он продолжал идти в мою сторону.

— Привет, — он дотронулся до моего завитка, закрученного в тугой локон. — Тебя как зовут? Я тебя раньше не видел.

Голос его был тёплым, чуть насмешливым. Я сглотнула ком в горле. Надо было сказать правду — что мы с ним из параллельных классов, что учились вместе в начальной школе, что я та самая Мира, лучшая ученица школы и что я столько лет его... Но вместо этого выдавила:

— Я… Слава. Учусь в другой школе.

В колонках раздалась медленная музыка, и спортзал мгновенно преобразился. Резкие движения, смех и крики стихли – теперь здесь царили только шёпот и тихие шаги. Мальчики, сжав кулаки в карманах, неуверенно делали шаг вперёд. Их взгляды скользили по залу, выискивая ту самую – ту, что стояла чуть в стороне, делая вид, что не ждёт приглашения. Девочки, изображая равнодушие, позволяли взять себя за талию. Но их пальцы впивались в плечи партнёров так, будто боялись – вот отпустят, и он исчезнет, растворится, как сон.

А музыка лилась, обволакивая всех своей тягучей, сладкой грустью.

— Ну, пойдём потанцуем, Слава. Сейчас – всё для нас.

Галантное поведение моей единственной любви выбило у меня почву из-под ног. Он нежно взял меня за руку – его пальцы оказались удивительно тёплыми, – и вывел на середину зала. Притянул меня ближе, обняв за талию, и я почувствовала, как дрожат его руки – или это дрожала я? Склонив голову, я уткнулась лбом в его плечо, вдыхая сладкий аромат. Я ещё никогда не была так близко к своей мечте. "Мама была права", – промелькнуло в голове. Сейчас я не Мира. Я – идеальная версия себя: та, на которую обратил внимание Митя, и я играю свою лучшую роль.

И пусть завтра мне будет стыдно. Пусть это всего лишь один танец. Пусть он никогда не узнает правды. Но прямо сейчас – его дыхание на моей щеке, его рука на моей спине, и этот момент принадлежит только мне.

— Если ты из другой школы, то с кем-то пришла? — спросил он.

Я запоздало кивнула. Сейчас мне нужна была стальная выдержка, потому что колени подкашивались от его бархатистого голоса.

— Да… с подругой…

Он провёл рукой по моим кудряшкам — видимо, ему они очень нравились.

— А что за подруга? Может, я знаю её?

В голове пронесся вихрь имен. Катя? Слишком очевидно, если меня захотят найти, то проще всего будет сделать это через неё. Лена? А если он подумает о Скворцовой, а та узнает меня. О нет, а если он действительно начнёт расспрашивать её? Пальцы сами собой сжали край его рукава, как будто это могло остановить панический поток мыслей. В голову пришло имя, которое он точно не свяжет со мной. Мысленно попросила прощение у Виктора, представляя, как его лицо исказилось бы от злости, узнай он, что я «сменила» ему пол ради спасения ситуации.

— Виктория…

— Виктория? — переспросил он, слегка приподняв бровь.

Голос предательски дрогнул, когда я начала нанизывать детали, как бусы на нитку: — Да... Она темноволосая, обожает бегать, знает три языка... — ладони стали влажными, но я уже не могла остановиться, — русский, английский и... и китайский! Ну, то есть с языком у неё в порядке, я не проверяла, конечно, но... — горячая волна стыда накрыла с головой, когда я поняла, что несу полную чушь.

Его губы дрогнули в сдерживаемой улыбке, когда он наклонился ближе, и его шепот обжёг ухо: —Нет, такую не знаю. А что любишь ты?

— Тебя… — вырвалось у меня, и в тот же момент музыка смолкла.

— Тебя там зовут... Наверное, пора идти. И мне нужно найти подругу…

Митя смотрит на меня внимательно. Я пытаюсь отстраниться, но он только крепче прижимает меня к себе.

— А номер мне оставишь? Хотел бы с тобой как-нибудь встретиться…

Хорошо, что в зале темно, и весь ужас в моих глазах остается незамеченным. Мой номер? Это же значит — моя аватарка в мессенджере с моим настоящим лицом и полным именем, мои статусы, вся моя жизнь. Нет, я не могу дать ему свой номер. Для этого нужно завести новый, придумать легенду, подготовить целый фальшивый профиль…

В какой-то момент из моей груди вырывается обречённый стон.

— У тебя есть парень? Или ты не хочешь вместе погулять? — удивлённо спросил он.

Если бы можно было рвать на себе волосы в присутствии объекта обожания, я бы уже это делала. Но выглядеть ещё более нелепо не хотелось.

— Нет… У меня никого нет. И я очень хочу с тобой встретиться. Просто… телефона нет. Сломался. То есть утонул. Нет, точнее там… Понимаешь, эксперимент был… — Безнадёжно махнула рукой. — Я проводила опыт с азотной кислотой… Ну знаешь, реакция с медью — там такой красивый зелёный раствор получается. Но колба треснула, и всё пролилось прямо на телефон. Он сначала задымился, потом экран пошёл пятнами, а потом вообще перестал включаться…

— Забавненько, такого я ещё не слышал, — улыбнулся он.

Я выдыхаю.

— Может, как-то по-старинке?

— Письмо тебе отправить? Ну, давай адрес, раз приглашаешь, — ухмыляется Фомин.

— Встретимся завтра у фонтана в парке? В четыре?

— А если не придёшь?

— Приду.

— Интересненько. Одеваться в одинаковое будем? — Он снова смеётся.

— Зачем?

— Ну, чтобы не потеряться, раз уж по старинке, или я могу стоять с розой.

— Розы не люблю… Но если хочешь стоять с ними, то можешь.

Митя заливается смехом, а мне становится некомфортно, чувствую себя весёлым клоуном, которому на самом деле всегда грустно. Может, он просто издевается? Он берёт мою руку, подтягивает к своим губам и целует.

— Что ж… — Протягивает он, и в его глазах снова пляшут озорные искорки. — Тогда до завтра, в четыре. А сейчас… Не хочешь потанцевать ещё? Может, расскажешь, откуда ты такая свалилась?

— Не могу. Мне надо найти подругу... — Отрезаю я, решительно высвобождаясь из его цепких рук.

— Я буду тебя ждать.

Я киваю и, не говоря больше ни слова, рвусь к выходу. Мне срочно нужно сбежать домой, в тишину и одиночество. Какая ещё встреча завтра? Мира, ты совсем не думаешь головой? Куда уплывают твои мозги? Растворяются, наверное, как этот твой выдуманный телефон. Я мысленно хлопаю себя по лбу. Вот это я вру. Всё нормально, я просто никуда не пойду. Потанцевала — и хватит. Золушка должна бежать, пока карета не превращается в тыкву.

Вся в своих мыслях, я с размаху врезаюсь в девушку в ослепительно яркой обтягивающей кофте и узких, как вторая кожа, джинсах.

— Извини… — сдавленно бормочу я, пытаясь сохранить равновесие.

— Надо смотреть, куда бежишь, — огрызается она. — Главное, чтобы синяка не осталось.

Я смотрю на неё — худенькая, светловолосая… Катенька, которая даже не узнаёт меня.

— Ладно, не переживай, я тоже не смотрю, — Оглядывает меня подруга и, махая рукой, идёт дальше. Как так? Я что, и правда совсем не похожа на себя? Должна ли сказать ей, что это я? Но тогда всё раскроется, и придётся признаться в симпатии к Мите.

В голове творится настоящий хаос. Я забегаю в раздевалку, нащупываю своё пальто среди чужих и дрожащими пальцами достаю телефон. Пишу Кате сообщение: «Плохо себя чувствую, ухожу».

Палец замирает над кнопкой «Отправить». Нет, не прокатит. Она не поверит и тут же начнёт названивать, а если не дозвонится — с радостью поднимет на уши мою маму.

Я яростно стираю текст, закусываю губу и набираю текст заново, стараясь, чтобы сообщение звучало максимально правдоподобно: «Пришла, но уже ухожу. Кажется, тот пирог был просроченный. Перезвоню, как добегу до дома. Постараюсь вернуться на дискотеку позже».

Так лучше. Хвалю себя за находчивость, сую телефон в сумку и тороплюсь к выходу. В ушах стоит гул, в висках пульсирует, а в груди разливается странное тепло — смесь восторга, ужаса и безумного предвкушения. Я нахожусь на таком адреналине, что мир вокруг теряет чёткие очертания, превращаясь в размытое пятно. И именно поэтому — потому что я ничего не вижу, кроме мелькающих в голове воспоминаний о моём первом танце — я опять с размаху врезаюсь в кого-то твёрдого и неподвижного.

— Ой, извините, — пищу я и собираюсь бежать дальше, но железные пальцы впиваются в мои плечи.

Упираюсь локтями в белое поло, под которым угадываются рельефные мышцы. Поднимаю глаза…

Парень с тёмными волосами смотрит на меня своими пронзительно-голубыми, холодными и ясными глазами. В них отражается мой испуганный силуэт. Ноги подкашивает, но его руки — крепкие, уверенные — не позволяют мне рухнуть на пол.

— Мира? Это ты?

Провал. Это полный провал.

Провал. Это полный провал.

Сейчас бы хоть одну гениальную идею, но лампочка в голове перегорает — не выдерживая испарения всех лживых слов, которые я так старательно сочиняла.

— Нет, это не я, — мотаю головой, пытаясь вырваться. Его пальцы сжимают мое запястье стальным обручем. — Пустите меня.

Но кажется, этот кто-то слишком сильно перекачался на физкультуре. Мои попытки высвободиться лишь заставляют его пальцы сомкнуться плотнее.

— Вы ошиблись, — уже почти молю я, с последней надеждой, что Виктору Клюеву и правда нет до меня дела.

Но он решает высказаться:

— То есть ты хочешь сказать, что я невнимательный? И что ты не Мира, и голос не твой, и волосы не твои? Ну, очков не хватает — согласен. А так… — Он наклоняется так близко, что наши носы почти соприкасаются. От него пахнет морозным воздухом, цитрусами и чем-то древесным. Его глаза, голубые и насмешливые, изучают каждую мою черту, и я чувствую, как по спине бегут мурашки.

— Гиппократ, отец медицины! — взрываюсь я, отчаянно пытаясь отвоевать хоть каплю контроля над ситуацией. — Да как ты узнал?

— По твоему вздернутому заумному носу, — весело хлопает меня по кончику носа своим указательным пальцем.

— Чего?

Я замираю в полном недоумении. И кажется, прямо сейчас просыпается та самая животная часть, которая есть даже у травоядных. Все-таки и зайцы могут укусить, когда загнаны в угол. Уже мысленно примеряюсь к его щеке — надо вцепиться, так, чтобы запомнил, а потом рвануть с места. Все равно терять мне нечего: все уже давно считают, что у меня «не все дома». Рычу от бессилия, потому что понимаю всю безысходность своего положения. А еще его уверенность действует на меня как красная тряпка на быка.

— Вообще-то, мы с тобой в начальной школе вместе учились. Но ты, наверное, не помнишь, — огорошивает меня Витя.

Агрессивная, загнанная в угол Мира уже вошла в чат:

— Странно, что ты это помнишь.

— У меня вообще-то все в порядке с памятью, — он указывает пальцем на висок с таким самодовольным видом, что меня прямо передергивает от ярости.

— У меня тоже, ясно! А что ж ты раньше об этом не напоминал? — язвлю я, чувствуя, как на щеках разливается краска.

— А надо было? Тебе было проще ко мне подкатить? — он ухмыляется, и я аж открываю рот от наглости. В горле пересыхает, и кажется, начинаю заикаться.

— Да я… я никогда бы…

Глубоко дышу, как учат на курсах первой помощи — вдох на четыре счета, выдох на восемь. Закрываю глаза, пытаюсь поймать хоть крупицу спокойствия. Открываю — Витя все так же держит меня, его взгляд внимательный и любопытный. Решаю попробовать спасти себя. Один раз он меня уже не сдал — может, и сейчас войдет в мое положение.

— Слушай. А ты можешь сейчас сделать вид, что ты меня не видел и не знаешь?

— Зачем мне это? — дотошно интересуется он, и его бровь ползет вверх.

Какой же зануда. Стискиваю челюсти, мысленно представляя, как буду молоть его кости в порошок. Сейчас даже начинаю сомневаться: точно ли я маленькая безобидная черепашка, или во мне просыпается настоящий кровожадный доисторический ящер, загнанный в угол. И виной тому — исключительно Виктор Александрович.

— Я могу делать за тебя физику… — говорю я, пытаясь вложить в голос максимум сладости и покорности.

Он кривится, будто съел лимон, а я решаю зайти с козырей.

— Вообще-то я знаю, что у тебя по ней четверка. Можем с легкостью довести до пятерки.

— А знаешь, Мира, у тебя и правда получается с легкостью доводить... только до белого коленя,— парирует он, и в его глазах вспыхивает настоящий, живой интерес. — Давай дальше предлагай, становится увлекательно.

— Литература? Но я сочинения тяжело пишу. Не понимаю, что там они хотят сказать. Точнее, понимаю, но Наталья Владимировна говорит, что у меня нестандартное мышление. Мы когда «Анну Каренину» разбирали, я сразу сказала, что она страдает большим депрессивным расстройством с элементами обсессивно-компульсивного расстройства. А муж у нее нормальный, трудолюбивый, дисциплинированный, но она куда понеслась, а вот этот…

— Все, стой, — Витя закрывает мне рот ладонью. Его кожа пахнет тем же древесно-цитрусовым ароматом. Он явно скрывает ухмылку, но по дрожанию его щеки я понимаю, что ему смешно.

Я мычу, давая понять, что буду молчать, и он опускает руку.

— Но я могу писать за тебя сочине… — мой рот снова оказывается закрыт. Клюев наклоняется еще ближе. Его дыхание касается моей кожи.

— Пожалуйста, Мира, мне не нужна помощь с уроками, — говорит он тише, и в его голосе внезапно проскальзывает что-то серьезное. — Я никому не скажу, что тебя видел. Обещаешь молчать?

Я быстро-быстро киваю, сердце колотится где-то в горле. Он отпускает свою руку с моих губ, но его вторая рука все так же держит меня за локоть — тепло его пальцев кажется теперь почти обжигающим.

— Я тогда пойду?

И именно в этот спасительный момент, когда я уже решила, что всё идет как нельзя лучше, раздается голос Мити Фомина:

— Витек, вот ты где! Наконец-то я тебя нашел.

Мы поворачиваем головы одновременно и упираемся взглядами в Фомина.

— А почему ты держишь Славу? — и теплый, открытый взгляд Мити тут же леденеет, становясь настороженным.

Внутри все обрывается. Нужно принимать свой конец смиренно. Идти на плаху с высоко поднятой головой. Скажу — это эксперимент такой, все знают, что у меня с головой не все в порядке, и отстанут. Рука Вити вдруг сжимается сильнее. Поворачиваюсь к нему и вижу его сжатую челюсть и напряженный взгляд. Он-то чем недоволен? Смотрю умоляюще, шепчу беззвучно, одними губами: «Пожалуйста».

Он отпускает мою руку.

— Слава, значит… Не держу, а столкнулся с ней и помог, чтобы не упала от… — он понижает голос так, чтобы слышала только я, и в его глазах вспыхивает озорная искра, — …диссоциативного расстройства идентичности.

И я вижу, как он проводит рукой по своим темным волосам, явно довольный своей гениальной, по его мнению, шуткой в такое сложное для меня время. Но я молчу — сейчас он мой единственный гарант безопасности.

К нам подходит Фомин и начинает меня разглядывать с беспокойством:

— Ты не ушиблась?

Я неловко отстраняюсь от его осмотра, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Мой голос становится неестественно сладким и тонким:

— Нет, все хорошо.

Смотрю на Витю, а он на меня — точно так же, как тогда в раздевалке. Ему чертовски интересно, чем закончится этот спектакль. Или ему все-таки нужно сочинение по литературе в обмен на молчание?

— А почему уходишь так рано? — продолжает допрос Фомин, и впервые во мне вспыхивает раздражение к нему.

Шел бы уже танцевать. И, видимо, мое лицо выдает всю гамму чувств, потому что он беспокойно спрашивает напрямую:

— Ты не передумала насчет завтра? В четыре у фонтана?

Хром тебя возьми, Фомин!

— Не-е-ет, конечно, — блею я, судорожно перебирая пальцами. — Просто подруга плохо себя чувствует, уйти надо было.

— А может, познакомишь меня заодно со своей подругой Викторией, которая знает три языка… английский, русский и китайский, вроде? И бегает еще постоянно.

Я кашляю, давясь собственным враньем, и смотрю на Витю. Он, кажется, буквально читает меня как открытую книгу. Его глаза не просто блестят — в них вспыхивает тот самый опасный, хищный азарт охотника, который уже учуял слабину. Он продолжает молчать, и в его молчании сквозит такая мощная, всепонимающая насмешка, что мне хочется провалиться сквозь землю.

— Нет, она ушла... пешком... Я за ней вот иду.

— Может, все-таки убежала, а не ушла, — едва сдерживая улыбку, дразнит Клюев.

— Митя, иди к нам, смотри, что тут у нас есть, — кричит Стрельцов.

Я замираю, зажимая пальчики на руках в немой надежде, что все они наконец-то куда-нибудь уйдут. Никогда еще я так искренне не желала Стрельцову здоровья, радостей и пятёрок в дневнике, как в эту секунду.

— Тогда до завтра, Слава, — говорит Митя и, наклонившись, целует меня в щёку.

Мир сужается до точки. Его губы, теплые и мягкие, касаются моей кожи всего на секунду, но ее достаточно, чтобы внутри все перевернулось. Это мой первый поцелуй. И он смешан с всепоглощающим, удушающим чувством стыда и обмана. Сжало где-то в горле, в висках стучит, ладони ледяные и влажные.

Митя уходит, зовя за собой Клюева. Но тот не спешит. Его взгляд скользит по моему раскрасневшемуся, растерянному лицу, и он добивает меня простой фразой, произнесенной с непередаваемой смесью иронии и какого-то странного понимания:

— Неужели до сих пор… Да уж. Ладно, будешь мне должна.

И почему-то я уверена, что он не про литературу.

Глава 6. Подружка

Меня душит страх, я отчаянно вырываюсь и убегаю в густой, тёмный лес. Ветви деревьев хлещут по лицу, оставляя на коже жжение и болезненные следы. Сзади слышен тяжёлый, ритмичный топот, который становится всё ближе. Их много, и я чувствую, как холод и ужас пронизывают всё моё тело. Я спотыкаюсь о корни, падаю, но тут же вскакиваю и снова бегу, осознавая, что это не просто побег — это охота. Я — их добыча.

Люди в безликих белых масках движутся слишком быстро, слишком слаженно, как одно существо. Они настигают меня, и холодные пальцы впиваются в плечи, пригвождая к земле. Я пытаюсь вырваться, но их хватка стальная. Один из них, стоящий впереди, наклоняется ко мне. Он медленно и властно снимает маску.

Перед глазами — знакомые черты. Тёмные волосы, спадающие на лоб. Лёгкая насмешка в изгибе губ. И ледяные, пронзительные голубые глаза.

Витя Клюев усмехается, глядя прямо мне в лицо, и его голос звучит тихо, но с убийственной чёткостью: «Ты должна мне. Должна. Я знаю, кто ты. И ты знаешь. Проснись и помни».

Я резко сажусь на кровати. В ушах ещё звенит его голос, а перед глазами стоит его лицо. Это был не просто кошмарный сон. Это было напоминание, что теперь он знает мою тайну.

С трудом дохожу до ванной, чтобы освежить лицо прохладной водой. Она обжигает кожу, смывает липкий пот. Смотрю на своё отражение: бледная кожа, тёмные круги под глазами, испуганные серые глаза и светлые растрёпанные волосы. Выгляжу как привидение.

Мама заходит ко мне, внимательно смотрит, поправляет халат, и я замечаю, как её пальцы машинально тянутся к моим испорченным прядям. Она пытается их расплести.

— Мира, ты похожа на взбесившегося пуделя. Почему волосы не помыла вчера? — выносит вердикт.

Я вздыхаю и отвожу взгляд. Объяснять это всегда непросто.

— Ну, я хотела ещё немного походить кудрявой, — бормочу я, с ужасом глядя на свои некогда красивые волосы.

Да уж, зря я оставила кудри на всю ночь, надеясь, что они останутся прежними. Хорошо, что линзы сняла, иначе к моим синякам добавились бы ещё и красные глаза.

— А ты можешь сделать кудри?

Мама приподнимает бровь, и в её глазах вспыхивает знакомый огонёк интереса.

— А зачем тебе это?

Лучше бы промолчать, но сама я причёску себе не накручу. Снова придётся врать. Может, не идти с Митей гулять? Но вчера я пережила столько испытаний и стресса, что сегодня чувствую себя готовой ко всему. Нужно только разобраться с Витей Клюевым и выяснить, чего он хочет. Эта неизвестность тревожит меня больше, чем встреча с Фоминым. Так, думай давай, Мирослава. Сегодня суббота, обычно он идёт на площадку играть в баскетбол после третьего урока, около двенадцати часов. Уроки отменили, но он точно не откажется попрыгать.

— Доченька, ты опять думаешь о чём-то своём? — волнуется мама.

— А сколько времени сейчас? — спрашиваю я.

— Одиннадцать тридцать пять минут, а что?

— Что? Как так? Я проспала! — вырывается у меня с паникой. — Мама, мне нужно срочно уйти, — дочищаю зубы и пытаюсь выйти из ванной. — В час, нет, в два я вернусь, и ты меня накрутишь.

Мама смотрит на меня с недоверием, скрестив руки на груди.

— Мира, куда ты собралась? Что происходит? Ты что, на свидание?

Мозг лихорадочно пытается придумать убедительное объяснение.

— Нет, я отправляюсь в музей палеонтологии вместе с научным сообществом, — бросаю я первое, что приходит в голову.

— А зачем тебе кудри? — не унимается мама. Её взгляд становится особенно проницательным. — Ты ведь всегда говорила, что они «непрактичны».

Внутри всё сжимается от раздражения. «Почему нельзя просто сделать, что прошу, без двадцати вопросов?»

— Хорошо, мама, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально искренне. — Мне нравятся твои кудри. Хочу быть красивой. Хорошо?

— А платье тоже наденешь? — смягчается она.

— Нет. Джинсы и кофту, и пальто. В конце концов, на улице погуляем, раздеваться я не собираюсь.

— С кем это ты на улице погуляешь? Ты же будешь в музеи?

— Я и там, и там буду. С известными членами по вопросам палеонтологии, — кричу из коридора, направляясь в свою комнату и быстро натягивая джинсы и свитер.

— Что за члены, Мира?

— Ну, например, Виктор Александрович, очень уважаемый профессор. Он владеет тремя языками: русским, английским и китайским. Мы будем обсуждать органический мир, выяснять образ жизни одного древнего, умного вида и решать, как его лучше сохранить. У нас с ним разные точки зрения, поэтому нам придётся договариваться.

— И всё?

— Нет, ещё у меня встреча с профессором Дмитрием Ростиславовичем. Будем рассматривать, как прошлое влияет на будущее, и как различные организмы эволюционируют друг с другом.

— А почему одни мужчины? Сколько им лет?

— Семьдесят один. Они же очень умные учёные.

— Да уж, действительно. Что это я, надеялась, что там хотя бы будут молодые студенты... — мама расстроенно поправляет свой халат.

— Я побежала, — подхватываю хвост на затылке и вылетаю на лестничную площадку, не обращая внимания на её призывы.

Я вбегаю в кофейню, покупаю чай и две булочки. Не уверена, любит ли Клюев кофе, но слышала, что спортсменам он не очень полезен. Подбегаю к спортивной площадке и, никого не увидев, сажусь на скамейку. Допиваю чай, согревая озябшие пальцы бумажным стаканчиком. На площадке до сих пор никто не появился. Уже двенадцать тридцать, я окоченела, судя по красным ладоням, и нос тоже заледенел. Сижу жалкая, одинокая и думаю, с чего я вообще решила, что он придёт.

В отчаянии беру стаканчик с чаем, который предназначался Вите. Он так и не пришёл, а мне нужно хоть немного согреться.

— Это что, мне? — раздаётся весёлый голос сзади.

Я вздрагиваю так, что чашка выпрыгивает из рук. Чай разливается по скамейке и заливает мои джинсы.

— Распадись на ионы! — шиплю я сквозь зубы.

— Что? — глаза Мити становятся круглыми от изумления.

— Ничего! Хром тебя возьми! — злюсь я, отряхивая джинсы. Хорошо, что чай остыл и я не ошпарилась.

— Ты очень опасная, Мира. Тебе кто-то говорил, что тебя стоит бояться? — он насмешливо улыбается, глядя на меня.

— Катя говорила. Поэтому она со мной не спорит, — отрезаю я, снова садясь на сухой край скамейки. Усталость накатывает волной. — Ты остался без чая, и у меня есть половина твоей булочки. Если бы ты пришёл раньше, то получил бы и полную булочку, и чай, — говорю я так грустно, что голос предательски дрожит. Слёзы подступают к горлу комом. Этот пролитый чай стал последней каплей — символом всего моего нелепого отчаяния, ночных кошмаров и этого дурацкого положения.

Витя молча обходит лужу и садится рядом. Его плечо почти касается моего. Он протягивает руку.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я, смотря на его длинные пальцы.

— Булочку давай, пока вторую половину не съела.

Я протягиваю ему смятый пакет. Он берёт булочку, а потом его взгляд падает на мой стаканчик с оставшимся чаем.

— Давай сюда, — командует он. — Я не завтракал.

Он жуёт булочку, запивая моим чаем, и я не могу отвести взгляд. Меня завораживает этот неандерталец. Сильная челюсть напряжённо двигается, он сыт и доволен.

— Сойдёт, — бросает он, прожевав.

— Ты настоящее животное, — констатирую я факт.

Он фыркает, чуть не давится и начинает кашлять. Я медленно, почти нежно, стучу ему по спине, чувствуя под пальцами упругие мышцы. Очень хочется изучить его тело в экспериментальных целях. Всё ли у него так же совершенно, как кажется со стороны?

— Твоя анатомия — просто кладезь для исследований. Ты никогда не думал стать объектом научного эксперимента? — спрашиваю я с деловым видом.

Он допивает чай и швыряет стаканчик в ближайшую урну. Кажется, я снова застала его врасплох.

— Мира, а ты всегда такая? — спрашивает он, и в его голубых глазах я читаю не насмешку, а настоящее, неподдельное любопытство, смешанное с лёгкой тревогой за моё душевное здоровье.

— Какая? — переспрашиваю я, пристально глядя на него.

— Ну… — он замирает, подбирая слова, а я просто сижу и смотрю на него в упор, замечая каждую деталь: тень от ресниц, маленькую родинку около носа, капли дождя на куртке. — Ну...

— Ты что, не умеешь связывать предложения? Может, всё-таки позаниматься с тобой русским языком? — не выдерживаю я.

Наклоняюсь к нему совсем близко. Он замирает, отодвигается на сантиметр, и я вижу, как его зрачки расширяются.

— Ты чего делаешь? — смущается он, и его уверенность куда-то улетучивается.

— Стой ты, не двигайся, — приказываю я и поднимаю руку. Мои пальцы запутываются в его темных волосах, снимая засохший лист. Я отряхиваю его капюшон, находя еще один листик.

— В лесу прятался? Клюев, давай уже говори, чего ты хочешь за свое молчание.

Тяжело вздыхаю, ощущая полное безразличие, как будто моя судьба уже предрешена. Витя смотрит на меня серьезным, рассудительным взглядом. Сейчас он совсем не похож на того веселого мальчика, каким всегда кажется в школе.

— Ты пойдешь сегодня гулять с Димой? — спрашивает он.

Внутри все сжимается в комок.

— Не буду тебе отвечать на твой вопрос, — бормочу я, отворачиваюсь и шмыгаю носом.

— А если у тебя не получится сделать, что я попрошу, что тогда? — его голос звучит тихо, но настойчиво.

— Почему мы вообще это обсуждаем? — отвечаю я с вызовом, поворачиваясь к нему. — Для меня нет ничего невозможного.

На самом деле, теперь, когда я иду на это свидание с Фоминым, я в это и правда почти верю. Другой вопрос — какой ценой мне всё это дается.

Витя ухмыляется, и его уверенность возвращается.

— Ладно. Хочу, чтобы ты наладила мои отношения с Катей Кисловой.

В ушах звенит. Я готовилась ко всему: к шантажу, к насмешкам, к требованию сделать за него домашку, ношению чая и булочек к первому уроку. Но только не к этому.

— Чего молчишь? Сдаешься? — он улыбается во весь рот, довольный произведенным эффектом.

— Витя, зачем тебе я? — наконец выдавливаю я. — Ты же сам можешь подойти к ней, позвать погулять. Ты же не из пугливых.

— А она пойдет?

— Нет, — честно отвечаю я. — И как ты себе это представляешь? Я не сводница. И она моя подруга, это как-то… нечестно. И я не знаю…

Меня снова накрывает волна паники. Мысли путаются. Представить Катю и Витю вместе… это неестественно, как вода и огонь.

— Мира, не надо никого сводить, — он качает головой, и меня задевает легкая досада в его голосе. — Меня уже злит, что ты считаешь меня таким беспомощным. Просто у нас с ней нет общих знакомых, чтобы как-то… контактировать. Ну, а теперь есть ты. То есть ты можешь, например, звать меня на ваши прогулки.

— Но мы обычно собираемся у меня дома, пьем с мамой чай, они там все обсуждают… Сейчас гулять особо не получается, — оправдываюсь я, сама не понимая, почему так сопротивляюсь.

— Ну, хочешь, буду ходить к вам пить чай? — смеется он, и его голубые глаза смеются вместе с ним.

— Ты вообще без комплексов, да? — не могу сдержать улыбку.

— Конечно. Я буду приносить вкусные печеньки.

— Ко мне домой ходят только подружки, мальчики не ходят, — выдаю я.

— Так ты, кажется, забыла, что я твоя лучшая подружка Виктория, которая постоянно бегает, — смотрит он на меня пристально. Я закусываю губу, вспоминая свою оплошность, смотрю на него, но ему, видимо, совершенно не обидно.

И я сама начинаю улыбаться ему в ответ, а потом и смеяться. И он смеется со мной. Вообще, я подмечаю странное: мне нравятся шутки Клюева, они у него всегда легкие, без оскорблений. Теперь я не испытываю напряжения, находясь рядом с ним. Оказывается, он не такой уж и страшный.

— То есть мы с тобой теперь будем дружить? — переспрашиваю я.

— Если только пообещаешь не проводить на мне опыты, — Витя поправляет волосы и игриво прищуривается.

— Я попробую. Но не обещаю, всё-таки твоя анатомия... — отвечаю я.

Клюев нервно кашляет: — Так всё, не надо. Я лучше буду поставлять тебе лягушек.

Я киваю в ответ, и наша шутка странным образом снимает напряжение.

— Ну и еще раз, как друзья… — он аккуратно начинает, и я уже чувствую подвох. — Не ходила бы ты гулять с Фоминым.

Я так и замираю. Вот оно. Он знает. И ему не все равно.

— Тебя забыла спросить, — огрызаюсь я.

— Где-то я уже это слышал, — усмехается он.

— Я, может, пытаюсь выяснить, чем занимаются отличники. У меня эксперимент такой, — пытаюсь я блефовать, зная, что он мне не верит.

— Ага, отличный. Как бы твой эксперимент не пошел по одному месту, — его лицо становится серьезным.

— Знаешь что, «подружка», — говорю я, подчеркивая это слово. — Позову тебя в следующий раз, когда выйду с Катей погулять.

— И в школе тоже надо, чтобы Катя с нами рядом была.

— Она и так со мной рядом.

— Со мной, Мира. Со мной рядом. А дальше я разберусь. Просто, когда я буду рядом, можешь не делать вот такое кислое лицо, мол, «зачем ты тут». Ну и рассказывай побольше, какой я классный, — он вальяжно разваливается на скамейке, и его плечо снова касается моего. От этого прикосновения по спине бегут какие-то непонятные точечки, я начинаю чесаться.

— Так она может решить, что я в тебя влюбилась, — вырывается у меня.

Он поворачивается ко мне, и его голубые глаза заглядывают прямо в мои серые, видя всю мою растерянность.

— Кстати, зачем за мной следила? — спрашивает он тихо, без укора, с одним лишь любопытством.

— Не следила, просто было исследование, — отворачиваюсь я, чувствуя, как горит всё лицо.

— Ладно, подружка-испытание, — он встает, потягивается. — Давай, до понедельника. И не простудись тут, а то твой эксперимент сорвется.

— А если я скажу Кате, что ты от нее без ума? — вдруг выпаливаю я, пытаясь отыграться.

— Скажи. Мне ничего не будет. А вот я в ответ могу случайно рассказать Фомину, что кто-то тихо сохнет по нему аж с первого класса, — он подмигивает и уходит, а нахожусь в шоке.

Как ему удалось это понять? Как? И самое главное — во что теперь превратится эта странная дружба с моей новой «подружкой»? Потому что сейчас Витя Клюев снова стал опасным человеком, которому доверять точно не стоит.

Глава 7. Боль не для меня

Я бежала что было сил. Если бы мне кто-то сказал, что я опоздаю на первое свидание с парнем своей мечты, я бы с насмешкой покрутила пальцем у виска. Но, как оказалось, такое действительно со мной случилось.

Хотя, с другой стороны, теперь не придется Кате общаться с Витей… Или всё-таки придется? Что ж такое-то! Врываюсь к фонтану, кручу головой по сторонам, но никого не нахожу. Сердце ёкает от досады. Неужели ушел? И все мои мучения, сборы и переживания были напрасны?

Поправляю свои накрученные волосы и запахиваю пояс пальто покрепче. Только чтение таблиц по неорганической химии могло бы меня сейчас успокоить. Может, позвонить Клюеву и предложить встретиться? Заодно сказать, что всё отменилось, и я ему теперь ничего не должна.

— Слава! — слышу я знакомый голос, который пронзает меня током.

То есть это он опоздал, а не я? Вот это поворот! Сегодня явно день опровержения всех моих ожиданий. Мамина фраза о том, что нельзя заставлять женщину ждать, почему-то сейчас вышла на первый план.

Митя подходит ко мне, держа руки за спиной. Его каштановые волосы слегка растрёпаны ветерком, а в глазах читается облегчение.

— Я уже думал, что ты не придёшь.

Не понимаю.

— А ты разве сам не только что пришёл?

— Ну, я вообще-то там вот, — он показал на скамейку в глубине площади. — Сидел и ждал.

Внутри становится тепло и приятно. Ну подождал чуть-чуть — ничего, я его одиннадцать лет ждала.

— Ну а это — для прекрасных дам, — говорит Фомин и с лёгкой улыбкой протягивает мне алую розу.

Я смотрю на неё и совсем не хочу брать. Я понимаю, что это подарок, и мне безумно волнительно оттого, что я даже не могла в такое поверить, но… Я не люблю розы. Даже не так: я не люблю срезанные цветы, которые обречены увянуть. Предпочитаю горшечные — в них есть жизнь. Но сейчас я протягиваю руку, беру бархатистый бутон, машинально вдыхаю сладкий, пьянящий аромат и говорю:

— Спасибо, очень красивая.

— Есть место, куда хочешь сходить посидеть? Или на мой выбор? — спрашивает Фомин.

— Да, я хотела бы прогуляться в парке, — говорю я, и Митя удивлённо поднимает брови, показывая взглядом назад.

— В этом? Уже вечереет…

— Ты что, боишься? — удивляюсь я.

— Я? Нет, просто холодно. Я думал, может, пойдём в соседнее кафе, там можно попить чай?

— Не хочу чай, — говорю я, возможно, слишком резко, потому что сразу же вспоминаю Виктора Клюева и его советы.

— Мы можем погулять в парке, подышать воздухом, а потом уже куда-нибудь зайти.

— Пойдём, — соглашается Фомин и с галантным видом предлагает мне руку. Я беру его под руку, чувствуя под пальцами плотную ткань его куртки, и прижимаюсь чуть ближе. Мне становится спокойнее, и я забываю о противном Витеньке. И зря он отговаривал меня от прогулки — просто завидует, что кто-то умеет красиво ухаживать.

Мы идём по аллее, и Митя рассказывает о себе. Но вскоре мне становится скучно. Всё, что он говорит, я и так знаю. Человек даже не подозревает, сколько лет я потратила на изучение его жизни: еда, учёба, дополнительные занятия, интересы, семья… Странно, что среди всего этого я упустила, что и девочки там тоже были. Хотя, если учесть, что он гулял с ними после школы, как сейчас со мной...

А Витя вот в открытую всем глазки строит. Кате такое не нравится, как я буду ему помогать? И почему он решил, что Фомин нравится мне аж с первого класса? Ну, предположим, он понял это на дискотеке, из-за свидания, но не мог же он знать, что это тянется с детства. Может, он просто взял меня на слабо? А я повелась… И теперь он знает мою главную тайну, а я так и не разгадала ни одной его. Что его связывало с Леной Скворцовой? Они тогда яростно ругались на площадке, а потом Митя с ней расстался. Может, Клюев ведёт какую-то подпольную игру против своего же друга, а я теперь пешка в его руках? И почему он зовёт Митю Димой? Может, ему так просто нравится?

— Слава, тебе неинтересно? — его голос вырывает меня из водоворота мыслей.

— Что? Нет, почему?

— И что я сказал последнее? — недовольно переспрашивает Митя. — Ты как будто не здесь.

— Ты сказал, что хочешь поступить в технический, что ты отличник в школе, любишь футбол, все фильмы про «Форсаж» и ешь бутерброды так, чтобы сыр был всегда сверху, а колбаса внизу… — почти машинально выдаю я.

— В целом да, только вот про бутерброд я не говорил. Но вообще, если подумать, так и есть.

Упс. Митя смотрит на меня с лёгким удивлением и любопытством.

— Ну, я предположила. А что, угадала? Вот это я экстресекс!

— Может, экстрасенс? — поправляет он, и в его глазах вспыхивают весёлые искорки.

— Ну да, я так и сказала…

Мы молча смотрим друг на друга. Напряжение становится очевидным. Я всё испортила, и не факт, что мы ещё когда-нибудь увидимся. Я даже не попыталась просто получить удовольствие от этого вечера. Я выдыхаю и решаю отпустить ситуацию.

— Митя, а тебе больше нравится, когда тебя зовут так или Дима?

— Без разницы. Хотя есть у меня один друг, он принципиально зовёт меня Димой. Я и не против.

— А зачем он так делает?

— Потому что мы в третьем классе подрались, он меня победил и сказал, что на правах победителя будет звать меня Димой.

— А тебе это было обидно?

Я в лёгком шоке. Витя Клюев дрался с Фоминым? Я об этом ничего не знала!

— Конечно, обидно, но победителей не судят. Я пришёл домой и весь оставшийся месяц тренировался: смотрел видео, как правильно делать захваты, качал пресс.

— И что потом?

— Победил.

— И что попросил в ответ?

— Какую-то модную игрушку у него забрал. Ну а он с тех пор так и зовёт — Дима. Правда, однажды спросил, не против ли я, может, перестать. Но я уже привык.

Я под впечатлением и продолжаю расспрашивать Митю о его детстве. Многие вещи открываются для меня заново.

— Я так ненавидел гимнастику, ты бы знала. Каждый день крутиться, делать растяжку, потом ещё перед всеми выступать, пока парни из твоего класса дерутся друг с другом на боксе или самбо. Хорошо, что когда подрос, мне дали возможность выбрать то, что мне нравится.

— Тебе нравится драться? — удивляюсь я.

— Очень. Я бы даже хотел стать профессиональным боксёром, но всё-таки из-за травмы по гимнастике и потому, что это «несерьёзная» профессия, по мнению моего отца, не получится. Поэтому хожу на тренировки для себя. — говорит парень с грустью в голосе.

— Почему тебе нравится бокс? — кажется, я что-то очень важное упустила. Митя Фомин оказался не тем, кем я его считала все эти годы.

— Кровь, жажда силы, утверждение победы. Адреналин.

— По тебе не скажешь… — вырывается у меня. — Ты выглядишь как будущий директор крупной фирмы, а не боец без правил...

Все эти годы мне казалось, что он — творческая, утончённая личность. Мягкий, стремящийся к идеальному порядку и полному контролю. А он... другой. Его аккуратная внешность, безупречные манеры — это всего лишь обложка. Под ней скрывается нечто дикое, сильное, первозданное. Его внешняя картинка так сильно не стыкуется с внутренним миром, что у меня кружится голова.

Мы останавливаемся. В его глазах вспыхивает озорной, вызывающий огонёк. Не говоря ни слова, он расстёгивает свою классическую куртку, берёт мою руку — и я чувствую, как дрожь пробегает по моим пальцам.

— Тогда позволь тебе кое-что показать, — его голос низкий, доверительный.

— Сожми кулачок. Давай, бей.

Я смотрю на него с ужасом. — Давай, Слава, — его голос тихий, но твёрдый.

И я бью. Слабый, девчачий удар. И понимаю, что под тонкой тканью футболки — просто стена. Как так? Понятно, что у него всегда была хорошая форма, он не был толстым или слишком крупным, скорее подтянутым и сухим. Но это… Это просто монолит.

Я инстинктивно начинаю водить ладонью по его прессу, чувствуя каждый напряжённый мускул, и кажется, даже вздыхаю от невольного восхищения.

— Как камень… непробиваемый.

Он гладит мою руку, я делаю слабую попытку её убрать, но он не отпускает и мягко, но уверенно подводит меня ближе. Вокруг всё замерло. Моя внутренняя система даёт сбой. Я поднимаю руку, чтобы поправить очки, и понимаю, что их нет — я же надела линзы. Как и нет меня настоящей, сейчас я — Слава.

Митя прижимает меня к себе ещё ближе, его вторая рука касается моего лица. Он убирает непослушный локон с моего лба, и его пальцы слегка касаются кожи. Успеваю рассмотреть то, что так долго наблюдала украдкой: его каштановые волосы, ямочки на щеках, которые проступают сейчас в полуулыбке, и аккуратную родинку у уголка рта. Его взгляд опускается на мои губы.

P. S. Что, не ожидали? Сама в шоке, но всё интересное впереди... Ну что, Фомин начал нравиться, или всё-таки ну его, сухое твёрдое тело, и возвращаемся к крупному сильному высокому Витьке? Ой, ржу))))))

Ноги становятся ватными, а дыхание перехватывает. Я полностью во власти этого момента. И вдруг сквозь оглушительную тишину и гул в собственных ушах я слышу отчаянное, громкое чириканье. Звук настолько неожиданный и реальный, что он, как ледяной душ, обрушивается на меня.

— Ты слышал? — поворачиваю голову, пытаясь определить источник звука.

— Что? — Митя пытается мягко вернуть мое внимание к себе, но я уже выскользываю из его объятий.

— Послушай! — настаиваю я.

Снова раздается тревожный, жалобный щебет. Оглядываюсь и замираю: на верхушке колючего декоративного куста, подрагивая от холода, сидит ярко-голубой волнистый попугайчик.

— Смотри, вон там. На кусте, — тычу пальцем. — Он замерзнет же, нам надо его спасти.

— Не надо, Слав. Он улетел за лучшей жизнью, — отмахивается Митя, но в его голосе нет уверенности.

— Ты серьезно? Он же домашний. Он тут погибнет, — смотрю на него со строгим укором.

— С крашеными петухами дела не имею, — заявляет он и смеется, пытаясь снять напряжение.

Я фыркаю, дуюсь и отхожу от него к кусту. Шутник нашелся.

— Миленький, лети ко мне, я тебя согрею, — заговорщическим шепотом уговариваю я птицу.

Попугай, встревоженный, порхает на другую, еще более колючую ветку. В целом он сидит невысоко, и его можно попытаться поймать. Но велик шанс, что он испугается и улетит окончательно.

— Митя, помоги, — умоляюще смотрю на него.

— Как? — сдается парень, тяжело вздыхая и закатывая глаза.

Складывает руки на груди и ждет моего ответа. В голову приходит очень нелепая идея, но почему бы не попробовать?

— Надо его отвлечь, — торопливо объясняю я. — Издавай такие же звуки, как он.

— То есть? — его брови взлетают почти к линии волос. — Ты сейчас серьезно?

— Ну, стань попугаем на пять минут. Ну пожалуйста-пожалуйста, мы не можем бросить птичку, — скуля, тяну его за рукав, изображая самую жалобную и несчастную гримасу, на какую способна. — Он же замерзнет! Он одинокий! Он… он ждет нашего героизма!

— Твою же… Слава! — Митя издает нечто похожее на стон отчаянья. — Хорошо, хорошо, только перестань делать эти щенячьи глаза.

Он с обреченностью подходит ко мне, понижая голос до шепота заговорщика.

— Это останется между нами. Никогда и никому. Договорились? И как, простите, должен выглядеть этот… птичий перфоманс?

Я лихорадочно показываю ему движения: головой вперед-назад, хлопаю руками, будто крыльями. Потом достаю телефон, быстро нахожу в интернете запись щебетания волнистых попугаев и включаю на полную громкость.

— Вот! Теперь делай вид, что ты с ним разговариваешь, подманивай, а я зайду сбоку и попробую его накрыть.

— Капец. Оно мне точно надо? — внимательно рассматривает меня Митя, будто видя впервые. — Ты будешь мне должна.

Почему я всем всегда должна? Хоть бы кто-то помог просто так, от чистого сердца. Отдаю ему обратно его же розу — пусть отвлекает птицу — и крадучись подбираюсь к кусту.

Пока Митя, краснея и косясь по сторонам, неуверенно хлопает «крыльями» и издает под звуки телефона какие-то хриплые звуки, я пытаюсь не засмеяться. Выглядит это дико и до невозможности мило. Подбираюсь к попугаю почти бесшумно, замираю и на счет три делаю отчаянный прыжок, раздвигая колючие ветки. Мне удается ухватить попугая, прижимаю его аккуратно к себе.

— У меня получилось! Я поймала! — кричу я из гущи колючих веток, вся исцарапанная, но торжествующая.

— Слава, ты сумасшедшая, — Митя помогает мне выбраться из куста, придерживая за локоть.

— Смотри, — тычу ему под нос попугая, который в этот момент больно вонзается клювом в мой палец. Я взвизгиваю и чуть не выпускаю его.

— Дай сюда, пока нам не пришлось лезть за ним в самую чащу, спасительница ты наша, — забирает у меня птицу Фомин, ловко придерживая ее так, чтобы не сделать больно. — Покажи руки.

Он смотрит на мои исцарапанные в кровь пальцы с новым укусом.

— Надо обработать. Ну и стоило того?… — качает он головой, но смеется. — Да уж, а сама довольная, будто тебе не попугая, а бриллианты вручили.

— Лора! Лорочка! Птичка моя! — до нас доносится надрывный, плачущий детский голос.

К нам подбегает заплаканная девочка лет семи-восьми. Невысокая, хрупкая, в ярко-розовой курточке. Из-под капюшона выбиваются белые пушистые кудряшки, обрамляющие круглое личико с большими, полными слез синими глазами. Она вся дрожит от холода и переживаний.

— Вы попугая не видели? Такую голубенькую, маленькую? Она улетела! — всхлипывает она, и ее губки предательски трясутся.

— Эта? — Митя приседает на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и показывает ей птицу, аккуратно сидящую у него в сложенных ладонях.

— Да! Да! Лора! — девочка буквально вспыхивает от счастья, слезы мгновенно сменяются сияющей улыбкой.

— Мама! Мама! Лора тут! — орет она, оборачиваясь назад, и через несколько секунд к нам подбегает ее мама — взволнованная женщина с такой же шапкой белых кудрей.

Мы выслушиваем душераздирающую историю о том, как девочка решила, что птичке надо погулять на природе, и выпустила ее в окно. Нас благодарят чуть ли не со слезами, аккуратно сажают Лору в принесенную клетку и, еще раз поклонившись, уходят. А на улице уже совсем стемнело, и фонари зажгли желтые круги на асфальте.

— Пойдем, — Фомин решительно берет меня за руку и ведет куда-то целенаправленными шагами.

— Да уж… Тебе никто не говорил, что ты такая… Ну такая... интересная, — находит он наконец слово и снова смеется.

— Говорили всякие, — огрызаюсь я. И что они опять все считают, что я не такая? Ну да, признаю, не всегда веду себя, как другие люди, но спасать птичку — это нормально. Ну может, конечно, на свидании на первом таким не занимаются?

Фомин оглядывает меня с ног до головы — растрепанные волосы, окровавленные пальцы, грязное пальто — и качает головой. А я вот совсем не понимаю, он ужасается или восхищается моей спасительной операцией по поимки попугая? Мы останавливаемся перед маленьким красным кирпичным зданием с яркой неоновой вывеской «Аптека».

— Зачем нас туда? — настороженно выдыхаю я, упираясь пятками в асфальт.

При свете фонаря его лицо кажется еще более выразительным. Он берет мою исцарапанную руку и мягко, но демонстративно поворачивает ладонью вверх.

— Потому что, — он водит пальцем по свежим царапинам, от чего по спине бегут мурашки, — у кого-то тут полный набор травм. Царапины, — его палец перемещается к краснеющему укусу на указательном пальце, — и укус бешеной птицы.

— А можно я тут постою? Подожду тебя? — пытаюсь вывернуть руку, но он не отпускает, и в его прикосновении уже нет прежней легкости, только твердая уверенность.

Он наклоняется чуть ближе, и в его глазах вспыхивает озорной, дотошный огонек.

— Ты что, — он растягивает слова, изучая мое лицо, — боишься? Неужели отчаянная укротительница диких попугаев, готовая лезть в колючие кусты, пасует перед человеком в белом халате?

— Не то чтобы очень… Но вот боль не люблю. И запах лекарств.

— То есть планировала сбежать, пока я внутри? — он смотрит на меня с ухмылкой.

— Есть такое, — виновато вздыхаю я.

Он крепче сжимает мою руку и решительно тащит меня в аптеку.

В этот самый момент железная дверь с глухим лязгом распахивается изнутри, и на пороге, очерченный против света, возникает Витя Клюев. Он замирает, и его тень ложится на нас длинной полосой.

Такое ощущение, что это теперь моя неотвратимая карма: стоит мне быть рядом с одним, как из ниоткуда обязательно появится второй.

Его взгляд скользит по мне, задерживается на наших сплетенных пальцах, на моих исцарапанных руках, на помятом пальто и запыхавшемся лице. Клюев мгновенно напрягается, а в глазах вспыхивает холодная, колкая искра. Он встает на пороге, блокируя собой выход.

— Зачем вам в аптеку? — его голос звучит неестественно громко, слишком резко и отрывисто. В нем слышится не просто раздражение, а какое-то внезапное, необъяснимое право собственности, будто он застал нас на месте преступления, которого мы даже не совершали.

— Зачем вам в аптеку?

Митя невольно кривится от такого вопроса. Даже я не ожидаю такого накала.

— А я точно должен тебе это объяснять?

— Да, — говорит Клюев, и его темные волосы падают на лоб, когда он бросает на меня настороженный взгляд.

— С какой стати, Вить? — злится Митя.

Витя сжимает челюсть, молчит, затем резко открывает дверь и молча пропускает нас внутрь.

— Спасибо, — шепчу я, уже проходя мимо, и машу ему рукой на прощание.

Но Витенька, кажется, не собирается уходить. Он заходит следом, а меня обволакивает стерильный, сладковато-горький запах медикаментов, отчего слегка кружится голова. Мозг снова подает тревожные сигналы: почему мы стоим на месте, когда пора брать ноги в руки и бежать?

Фомин подходит к кассе и заказывает перекись водорода и зеленку.

— Не надо зеленку, еще же видно будет, — шепчу я ему, пытаясь остановить.

— Что ты с ней сделал? — своим низким, жестким голосом спрашивает Клюев у Фомина, и между ними происходит безмолвный спор взглядами.

— Спроси, что она сама с собой сделала? И с чего такой интерес? Я еще на дискотеке заметил, что вы как-то подозрительно знакомо общаетесь, — в сердцах бросает Митя.

— Тебе показалось, — пищу я, — и вообще, у меня все нормально, мне уже домой пора, — пытаюсь я вырваться из этой ловушки, пахнущей йодом и перекисью.

— Лови ее! — кричит Фомин, когда я уже проскальзываю к двери. Наконец-то мозг дал телу правильную команду — бежать! Но крепкие руки Клюева настигают меня легко, словно я не пыталась ускориться, а просто шла ему в объятия. Он прижимает меня спиной к своей груди, и я оказываюсь в стальном захвате.

— Да пусти ты меня, — я извиваюсь, пытаясь вырваться вправо-влево.

— Мира, успокойся. Ты что, упала, что ли? Почему такая помятая? — Он поворачивает меня к себе и внимательно рассматривает. Его голубые глаза выхватывают в свете ламп каждую царапину, пока не находят красную отметину от укуса попугая.

— Я Слава, — злобно говорю шепотом, ненавидя его за эту опеку и за то, что он все портит.

— Поймал ее, Витек? Молодец. Иди сюда, трусиха, — подходит к нам Фомин.

— Давайте хотя бы на улице, — умоляю я, чувствуя, как горит лицо.

Они оба смотрят на меня, глубоко вздыхая, и мы идём на улицу, направляясь к скамейке возле аптеки. Парни ведут меня под руки, и я понимаю — рвануть в неизвестность не выйдет. Оба крепкие, накачанные, хром бы их побрал!

— Ни хрена себе цапнул, — Витя, щурясь, рассматривает укус, освещая его экраном телефона. Темные пряди падают ему на лоб.

— А она, прикинь, внезапно бросилась в кусты, а я, как последний дурак, стоял и размахивал крыльями, — Фомин весело вспоминает, как я ловила попугая. Витя заливисто смеётся вместе с ним. Я сгораю от стыда.

— Митя, а почему ты рассказываешь ему? Ты же сказал — никому не говорить, — возражаю я, чувствуя себя неприятно.

— Так это же мой друг, ему можно, — улыбается он, подмигивая мне.

Я вот вообще-то была против того, чтобы о моем позоре рассказывали. Сейчас настроения вообще нет, вспоминаю, как после своего неудавшегося кувырка по гимнастике не хотела видеть Фомина. Вот сейчас наступает второй момент в жизни, когда снова хочется избегать встреч с ним. Честно говоря, когда мы не общались, было гораздо лучше.

— Кстати, он тот самый, который меня Димой зовет, — кивает Митя в сторону Клюева. А потом смотрит на нас двоих: — Или вы уже знакомы?

Я начинаю, как болванчик, мотать головой из стороны в сторону, белые кудряшки разлетаются.

— Нет, я не знаю этого человека. А кстати, почему зовешь Дима? — спрашиваю я, поворачиваясь к Вите, пытаясь спасти ситуацию и сменить тему.

— И мне расскажи, — подключается Митя, — а то я как-то никогда не интересовался.

Витя замолкает, потом вздыхает и почесывает затылок, словно решая, рассказывать или оставить тайной.

— Ну… Просто тогда одна девочка из нашего класса передала тебе через меня записку с признанием, — начинает Витя.

Я замираю и еле дышу, потому что боюсь. Чувствую, что сейчас будет что-то важное.

— И? — нетерпеливо подталкивает Фомин.

— Я ее тебе не передал, — Витя откашливается и закусывает щеку, смотря в сторону.

— Все равно не понимаю, — допытывается Митя.

— Ну, там было написано: «Митенька, я тебя люблю» и бла-бла-бла. У тебя такое, блин, прекрасное имя… — Клюев мямлит.

— И? — Фомин явно теряет нить.

— В общем, Дима, она мне нравилась, и я, психанув, пошёл и побил тебя. Сказал, что больше не буду называть тебя Митей. Ты доволен? — выпаливает Витя и отворачивается.

— Это странный поступок, — подытоживает Митя, и я с ним полностью согласна.

— Это был третий класс, тогда я решал проблемы по-своему.

— То есть я был проблемой? — удивляется Митя.

Витя молчит, я внимательно смотрю на него. Он вздыхает и признаётся:

— Да, был.

Он, кажется, краснеет, но в темноте этого не видно. А я перестаю дышать. Потому что знаю, кто та девочка. Знаю, что это за записка. И теперь, кажется, понимаю, откуда Виктор Александрович Клюев знает, что я люблю Фомина аж с первого класса.

— Серьезно? Вот это поворот! — удивляется Фомин. — Так, а что за девочка? И что потом-то случилось?

Неужели он сейчас всё расскажет? Может, я наконец узнаю, помнит ли меня Митя вообще? Может, пусть сейчас закончится вся эта эпопея. Я уже готова встать и закричать: «Это я! Все эти годы страдала, и теперь могу тебе признаться!» Внутри меня разгорается пламя справедливости. Да, это тот самый момент, представляю всё, как будто я в кино: медленная музыка, скупая слеза, ветер трепет мои волосы. А потом...

Но Клюев своей фразой все безжалостно портит:

— Да не помню я. Она куда-то потом ушла, и симпатия моя прошла. Так себе, неинтересная оказалась.

Это что сейчас было? То есть это он про меня? Ну, Клюев! Подожди, в понедельник на химии я «случайно» пролью на тебя кислоту!

— А записку зря не передал, может, я бы и пригляделся. Все-таки, видимо, не по твою душу была, — смеется Фомин.

Вот именно! Если бы не ты, Витюша, возможно, Митенька обратил бы на меня внимание. Я все эти годы живу с мыслью, что он просто проигнорил меня, а получается, он даже не был в курсе.

— Ладно, Слава, давай руку. Вить, свети, — командует Митя, возвращая всех к реальности.

Я прихожу в себя и почти успеваю подняться со скамейки, но Витя снова меня удерживает. И эти два безумных лекаря с каким-то маниакальным удовольствием принимаются обрабатывать мою рану. Когда дело доходит до зеленки, я не могу сдержаться и начинаю плакать. Они тут же начинают дуть на ранку, пытаясь успокоить меня и облегчить мнимую боль.

— Да чего ты хнычешь? — ворчит Митя.

— Ей, наверно, больно... — голос Вити звучит неуверенно. — Хотя... странно. С виду такая бесчувственная... — он прищуривает свои пронзительные голубые глаза, изучая мое лицо с неподдельным любопытством.

— Потому что я не люблю, когда мне больно! — реву я.

— А тебе больно? — спрашивает Митя.

— Нет.

Оба смотрят на меня с полным непониманием.

— Мне обидно! Можно я уже пойду домой?

Митя протягивает мне пакет с лекарствами и просит, мягко касаясь моей щеки:

— Дома обработай царапины, вот здесь. — Он улыбается. И всё это происходит под пристальным, неодобрительным взглядом Клюева, сидящего между нами, словно надсмотрщик.

— Ладно, — встаю я и ухожу, не оглядываясь.

— Слава! — догоняет меня Митя. — Ты так и не дала мне свой номер. А телефон, я видел, ты восстановила.

— Да, конечно.

Хорошо, что я купила вторую сим-карту на всякий случай. Мы обмениваемся номерами.

— Давай я тебя провожу, уже темно, — предлагает он.

— Нет, мне нужно зайти в магазин... И в общем... Я хочу пойти одна, — отвечаю честно.

— Хорошо, понял. До встречи, — он наклоняется и целует меня в щеку. — Напиши, как дойдешь.

Глава 8 Понедельник — день тяжелый.

Привет, понедельник! Как ты прекрасен! Иду в школу, и холодный ветер пронизывает насквозь, словно пытаясь привести меня в чувство. Мама с трудом разбудила меня утром. На мой раздражённый посыл отправить всех куда-нибудь в далекую галактику или в черную дыру ответила, что нашла мне психолога. Уверяла меня, что мой подростковый возраст начался слишком поздно, и теперь она боится моих поступков. Особенно после того, как я пришла домой в грязном пальто и зеленым окровавленным пальцем.

— Что случилось? — шипела она, пока я пыталась оттереть грязь с пальто.

— Мы с членами нашего Общества юных палеонтологов проводили эксперимент. Пытались воссоздать условия каменноугольного периода, когда гигантские многоножки и стрекозы ползали и летали в густых лесах из гигантских плаунов и хвощей. Мы представляли себя этими древнейшими существами, чувствовали влажный, густой воздух, полный кислорода, — врала я, иногда слишком театрально переигрывая.

— Кто в здравом уме будет копаться в промерзшей земле октябрьской ночью? Там одни психи в твоем обществе палеонтологов! Запрещаю тебе туда ходить!

Я покорно согласилась, а потом, дойдя до ванны и увидев себя в зеркале, поняла: мама боялась не того. Доисторическое прошлое совсем рядом стояло и смотрело на меня. Мое отражение было готово к помещению в музейную витрину с табличкой «Хомо сапиенс в естественной среде обитания». Я напоминала самое простое одноклеточное, едва способное к жизни: синяки под глазами от туши, царапины на щеке, кажется, пятно на лбу. И этот жалкий экспонат видели мальчики. Я тогда понадеялась, что темнота всё-таки сжалилась и спрятала от всех мою неприспособленность к этому миру.

...А потом мой телефон зазвучал, и мне пришло одновременно два сообщения с одной и той же фразой: «Ты дома?».

И сейчас понимаю одно: если с Митей всё было проще — он меня не знал настоящую, и его можно было игнорить в школе, то с Клюевым мне сегодня придется сидеть за одной партой. Не представляю, как буду себя с ним вести, особенно после его интересного рассказа.

— Привет, Мира! Ты чего опаздываешь? — догоняет меня моя подруга Катя на подходе к воротам школы. — Ты уже обычно в это время сидишь в классе и решаешь какие-то задачки.

— Так получилось, — тихо говорю я.

— Ой, ну ладно, что ты в последнее время какая-то странная. Кстати, ты уже думала насчет своего дня рождения? Напомню, что кто-то в четверг станет совершеннолетней. Можно будет у тебя просить пиво покупать, — радостно трещит Катя.

— Что? — останавливаюсь я. — Ты пьешь пиво?

— Да ладно тебе, я так, шутка-прибаутка. Ну так что? А шампанское будет? Твоя мама обещала купить, — смеется подруга.

Я смотрю на нее и вспоминаю, что обещала помочь Клюеву. Он-то меня не сдал, причем уже много раз, и как бы я правда ему должна.

— Катя, а тебе Витя нравится? Ну, может, внешне? — спрашиваю я.

— Какой Витя?

— Клюев.

Кислова резко останавливается.

— Нет, он бабник. А что, ты влюбилась? Так и знала, теперь я понимаю, почему ты так себя ведешь.

Гиппократ, отец медицины! Так и знала, что она подумает неправильно. Ох уж эта моя прямолинейность... Но не могу я изворачиваться. Точно не могу? Кажется, недавно я копала землю с обществом палеонтологов. Может, все-таки просто не хочу? — рассуждаю я.

— Мира! Ты опять ушла в себя, очнись, — потолкала меня подружка.

— На самом деле, он не бабник и мой друг теперь. Он тоже придет на мой день рождения, — выдавливаю я и, кажется, выпучиваю глаза от своих слов.

— Клюев? Ты уверена? А чего только он один? — встает подруга в позу.

Она права, мне необходимо, чтобы эти двое ни на что не отвлекались, а ведь там буду ещё и я, именинница. Мысли работают, но почему-то язык опережает их.

— Я ещё позову Серафима Королёва, мы с ним тоже дружим.

Катя внимательно изучает меня, будто я — одноклеточный организм под микроскопом.

— Стрельцова я не позову, он мне не друг, и он мне не нравится, — говорю я, поправляя свою тёплую тёмно-синюю курточку.

А ещё он помешает воссоединению двух сердец.

— Мира, а ты мне расскажи, как на дне рождения у такой зубрилки, как ты, будут самые популярные мальчики в школе? Тебе осталось только еще Фомина пригласить и брата Серафима, — резко говорит подруга, будто с претензией.

Если бы я не знала ее, то решила бы, что это ревность. На самом деле хочет видеть своего Ванечку. Это она еще не знает, что в теории я могу и Арсения пригласить, который все время за братом таскается. Фомина тоже, но тогда пришлось бы для всех представляться Славой.

— Ну и что такого? — удивляюсь я.

— Я не пойду, если там будут они, особенно Клюев... а Стрельцова не будет.

— Витя — мой друг, поэтому смирись и уважай его. Он тебе ничего плохого не сделал, — мне становится неприятно от её реакции.

— Согласен, — слышу я у уха низкий голос и дёргаюсь от испуга, кричу: «А-а-а!» — на автомате начинаю бить парня по плечам.

— Стой, стой, всё, всё, — смеется бесячий Клюев.

— Хватит подкрадываться сзади! — верещу.

От переживаний моя рука взлетает, молотя его по груди. — Ты знаешь, что от сильного испуга может случиться остановка сердца? Самый настоящий инфаркт миокарда!

Витя хохочет, что злит меня ещё сильнее.

— Адреналин... вызывает... — я запыхаюсь, пытаясь выговорить сложные слова, — аритмию и... нерегулярное сокращение сердечной мышцы.

В приступи злости резко пинаю его носком ботинка прямо в коленную чашечку. Он издает резкий выдох и невольно сгибается от боли.

— Мира, твою... дивизию! — выдыхает он, схватившись за колено.

— Дивизию? — щебечет Катя, замирая от восторга. — А у тебя кто-то военный в семье?

— Витюша, больно, да? — пугаюсь я. — Нет у него военных, — отвечаю за него.

А вдруг я повредила ему чашечку? Удар у меня, конечно, несильный, но всякое может случиться. Я начинаю гладить его по ноге. Но потом снова вспоминаю, как он меня напугал. «Да ничего с ним не случится, просто бегать меньше будет», — снова тычу рукой в его коленку. — Будет тебе уроком, чтобы больше меня не пугал. Ясно?

— А ты уверена, что вы с ним друзья? — спрашивает Кислова.

— Конечно, лучшие, — с напускной бойкостью восклицаю я, и запускаю пальцы в его непослушные темные волосы, с силой их встряхивая. Он фыркает, но не отстраняется.

— Он у нас не просто суперпарень, он — ходячая энциклопедия и эталон физической формы. Во-первых, полиглот. Три языка знает: русский, английский и китайский. Но я не проверяла его язык, говорит, что у него с ним всё отлично. Может даже поссориться с китайцем на рынке на его родном диалекте.

Я делаю драматическую паузу, переводя дух, и обвожу Катю торжествующим взглядом, словно представляя ей новый экспонат.

— А еще он... — я хлопаю его по спине, ощущая через куртку упругость мышц, — любит бегать. У него ноги быстрые, мышечный корсет такой, что можно учебники по анатомии изучать. И... и мускулюс глютеус развит просто безупречно! — выпаливаю я самое главное, подмигивая подруге.

Реклама Виктора, похоже, достигает своей цели, потому что они реагируют на неё с восторгом. Широко открывая рты. Я постаралась передать все самые лучшие качества, все как он и просил.

— Что за мускулюс глютеус?

— Мягкие ткани задней и латеральных поверхностей таза, представленные ягодичными мышцами, подкожной клетчаткой и кожей.

— Это ты что, про мою задницу? — смотрит на меня Клюев со странным выражением лица. Обычно так маньяки глядят в фильмах, прежде чем настигнуть своих жертв.

— Итак, Катюша, теперь у нас с ним дружеские отношения, и ты должна его любить и уважать. А вот Серафима можешь игнорировать, если он тебе не нравится — у него на тебя нет никаких видов. Ну что, пойдём учиться! — потираю я руки.

У меня резко улучшается настроение. Я выполняю свое обещание и теперь не должна Виктору Александровичу Клюеву. Дальше он пусть сам. Вприпрыжку отправляюсь вперед, оставляя двух голубков позади. Кто знает, чем это все обернется. Ну какая я молодец.

Уроки в приподнятом настроении пролетают просто незаметно. Катя постоянно пыталась поймать мой взгляд и что-то сказать. Её губы шевелились, она беспокойно теребила ручку, но, встречаясь со мной глазами, она тут же замолкала, краснела и резко отворачивалась, делая вид, что увлечена конспектом.

Наверное, хотела поговорить о Стрельцове или о Вите? — подумала я и махнула рукой, отогнав назойливую мысль.

Ленка Скворцова подошла ко мне дважды. Выглядела мрачной и недовольной, и, зная её характер, я подумала, что хотела сказать мне что-то резкое. Но, увидев мою глупую, блаженную улыбку, которая растянулась от уха до уха, она лишь тихо выругалась себе под нос, развернулась и ушла, громко стуча каблуками.

Но всё было безразлично мне, потому что на выходных я снова увижусь с Митенькой Фоминым, и в этот раз я не испорчу наше свидание. Он написал сообщение и пригласил погулять. В этот раз, правда, попросил прийти не в парк, а в кафе. И придет без цветов, потому что в прошлый раз так и ушла в спешке, оставив его розу на скамейке.

В кабинет химии к Тамаре Львовне влетаю на всех парах, открываю дверь и окидываю взглядом помещение. Странно, но никого нет, хотя точно видела, что Клюев шёл сюда. Замешкавшись, стою в дверях, поправляя очки и морща лоб. С глухим стуком закрываю дверь.

На полу замечаю портфель моей новой «подружки», а на столе — его тетрадки. Куда же он подевался? Оставляю рюкзак и подхожу к учительскому столу. «Надо ему позвонить...» — проносится мысль, и я уже направляюсь к портфелю, как вдруг...

Из-под учительского стола, словно чертенок из табакерки, выскакивает Клюев. Его лицо озаряется улыбкой, а глаза весело сверкают. Он резко разводит руки, преграждая мне путь. — Бу-у! — громогласно кричит он прямо мне в лицо.

На мгновение сердце словно останавливается, а затем начинает бешено колотиться. Я вскрикиваю и подпрыгиваю на месте.

— Ты... ты зачем? — выдыхаю я, ощущая, как колени дрожат, а дыхание сбивается.

Витя, не в силах сдержать восторг, беззаботно упирает руки в боки, его улыбка становится ещё шире.

— Ну ты так смешно пугаешься, — он заливается смехом. — Глаза становятся круглыми, как у совы. Просто не могу удержаться.

Испуг моментально сменяется жгучим желанием мести. Гнев придаёт решимости.

— Ладно... Забудь, что обещала сохранить тебе анатомию в целости, — говорю, сужая глаза и делая шаг вперёд. — Сейчас сама тебе её «исправлю»!

Делаю выпад, но Витя, хихикая, легко отпрыгивает назад. Бросаюсь за ним в погоню. Наши быстрые шаги гулко отдаются в пустом классе. Настигаю его у окна, хватаю за рукав и изо всех сил щипаю за бок.

— Ай-ай! Больно, садистка! — вскрикивает он, но в его глазах нет и тени боли — один лишь азарт.

В ответ его пальцы мгновенно находят мои самые уязвимые места на рёбрах. По телу пробегает предательская дрожь.

— Нет! Остановись! Я же сказала, ненавижу щекотку! — хохочу я уже против своей воли, извиваясь и пытаясь вырваться.

Мне удаётся оттолкнуть его, и я пулей несусь к выходу, но он сразу же бросается догонять. Мы, как два сорванца, носимся между рядами парт, сшибая стулья и создавая невероятный грохот. Смех и учащённое дыхание наполняют тишину кабинета. Сначала я за ним, потом он за мной, наши тени мечутся по стенам.

В самый неожиданный момент он делает точный бросок. Сильные руки хватают меня, и я резко оказываюсь прижатой к поверхности парты. Пытаюсь отползти назад и сажусь на неё, а он нависает надо мной, опираясь руками по обе стороны и заключая в ловушку. Мы оба тяжело дышим, запыхавшиеся и уставшие, наши щеки пылают. Воздух между нами электризуется внезапной тишиной, наступившей после суматохи.

Я смотрю в его голубые глаза, а он — в мои серые. Между нами всего сантиметры, я чувствую его теплое дыхание и вижу, как взгляд опускается к моим губам.

Накатывает воспоминание: так же близко я стояла с Фоминым всего пару дней назад. Тогда в его взгляде читалось то же вопросительное ожидание, тот же наклон головы... Кажется, он собирался меня поцеловать.

Меня бросает в жар от одной этой мысли. А если бы Митя это сделал? Я бы растерялась, совершила бы какую-нибудь глупость. Ведь я никогда этого не делала. Даже теорию не изучала — всегда находились более важные дела.

Паника нарастает комом в горле. Выходит, я совершенно не готова к такому важному моменту. А он может повториться в любое мгновение...

Решение приходит само собой, вырываясь наружу вместе с прерывистым дыханием:

— Поцелуй меня, — выпаливаю я, сама удивляясь своей внезапной просьбе.

— Чего? — Клюев приподнимает бровь, черты сразу заостряются. Он поправляет выбившийся локон моих волос.

— Ну так... Для практики. Вдруг тот самый момент настанет, а я не готова?

— Какой момент? — Витя фыркает, ноздри раздуваются.

— Ну… — Отвожу глаза, смущаясь под его взглядом. — Вдруг кто-то захочет меня поцеловать…

— Если никто еще не захотел, значит, не время, — щёлкает меня по носу.

— Тебе что, жалко? Ты ж со всеми подряд целуешься! А мне надо… для эксперимента.

— Что за бред? Кто эти все подряд? Какого эксперимента? Что ты задумала? — Он хмурится и задает слишком много вопросов.

— Ага, конечно, скажи, что ты со Скворцовой не встречался! — Сужаю глаза, пытаясь выглядеть проницательно. — Я всё видела. И вообще, раз уж мы друзья… Друзья должны помогать. Или… — Делаю паузу для драматизма и поправляю очки. — Стой-ка. Я поняла! Ты же и сам не умеешь! Ну да, а как же Лена?..

Спрыгнув со стола, отступаю на шаг. По скулам Клюева разливается краска. Он смотрит на меня исподлобья, темным взглядом, и становится немного страшненько.

— Не переживай, уже не надо. Всё-таки я ищу кого-то с опытом, кто уже в этом прокачался. — Оцениваю его с ног до головы. — С тобой придется долго тренироваться… А я, знаешь ли, даже теоретическую базу не изучала.

— Мира, — произносит он так громко, что невольно вздрагиваю. — Вот только начал думать, что ты человек, а потом как выдашь — и мне кажется, что рядом бездушный робот с глючной программой.

— Я? Да это ты, дружок, не очень-то себя ведешь. На день рождения позвала, чтобы ты наконец с Катей пообщался…

Вот это поворот, а про это я забыла.

— Ой, Витя, точно, она же тебе нравится! Тогда мы не можем, ну того… ну это… — Надуваю губки, как при поцелуе, и издаю еле слышные звуки: «Чмок-чмок-чмок».

А еще он друг Мити Фомина, это тоже выкинула из головы. Как потом будем друг другу в глаза смотреть? Глаза… Во всем виноваты красивые голубые глаза Вити и его ровные симметричные розовые губы… Вот если бы они так не притягивали взгляд… Так, стоп. А это тут при чем? Нет, нет, нет. Плохая мысль. Он мне совсем не нравится. Качаю головой.

— Мира, аууу,— Щелчок пальцами прямо перед носом вырывает меня из водоворота раздумий. — Вернись на землю.

— Всё хорошо, попрошу кого-нибудь другого, — говорю я тихо, пытаясь отодвинуться.

Собираюсь пойти и сесть за парту, но Клюев снова преграждает дорогу, припирая меня к столешнице.

— Кого, интересно? — Его голос низкий и тихий, но от этого только грознее.

А правда, кого? Единственный нормальный вариант уже отказался… Ну и с ним, конечно, нельзя. Ну а делать это с Митей без подготовки отказываюсь наотрез — не переживу позора.

— Мира? — Витя нетерпеливо смотрит, и в этот момент дверь открывается. Чуть не визжу от облегчения.

— Сима, привет. А вот и мой спаситель! — Выскальзываю из-под Витиной напряженной руки и буквально взлетаю к высокому светловолосому парню. Его кожа кажется абсолютно фарфоровой в луче осеннего солнца, пробивающегося через окно.

— Серафим? — Голос Вити звучит спокойно со стальной ноткой.

— Мирослава, привет. — Парень раскрывает объятия, и я тону в его теплой, надежной хватке. Его ладонь мягко гладит меня по спине, и я чувствую, как мышцы спины расслабляются. Витя подходит с какой-то странной, крадущейся походкой — будто тигр, оценивающий добычу. Их рукопожатие кажется затянувшимся, пальцы сцепляются чуть плотнее, чем требуется.

— Привет, Витек. А ты тут что забыл?

— Ждем... учителя, — Быстро вставляю я, опережая хмурого Клюева. — У нас тут подготовка к олимпиаде.

— Понятно. Тоже готовлюсь. Вот принес показать, что смог решить, — Серафим указывает на стопку исписанных листов.

— Сима, в четверг у меня день рождения, хочу тебя пригласить. Ничего особенного — чай, тортик, болтовня. Я как раз новые методики осваиваю — кинетику разложения пероксида водорода изучаю с разными катализаторами. Очень наглядно: иодид калия, оксид марганца... Получаются шипучие «змейки» и причудливые пенные структуры. Можем вместе попробовать сделать.

— А что буду делать я? — Вклинивается Виктор Александрович, скрестив руки на груди.

— А ты будешь с Катей общаться. Я же специально все организовала, как ты просил.

Парень снова издает пыхтящий звук, и я ловлю на себе его предупреждающий взгляд. Ой, кажется, проговорилась про его симпатию.

— Ему можно доверять, — Быстро парирую я, обращаясь к Вите. — Он надежный и верный друг.

Серафим мягко улыбается и поправляет мою выбившуюся челку. И что она им всем так сдалась?

— Я бы с радостью, но, возможно, у меня будет подработка. Если только вечером заскочу.

Дверь снова распахивается, и в класс вваливается Афанасий Королев. Я продолжаю вести разговор с Серафимом.

— О, отлично! Будешь — хорошо. И подарки не надо. Вместо этого научишь меня целоваться.

Серафим застывает с полуулыбкой на лице, его рука замирает в воздухе. Афанасий начинает хлопать.

— О, братец, наконец-то нашел тебя! А тут еще и несравненная гениальность Мирочка. И попал я на самое интересное. А ты, Витек, чего среди ботанов затесался? — радуется темноволосый парень с сережкой в ухе.

Со своей смуглой кожей и озорными глазами он полная противоположность светлому и спокойному Серафиму. Даже не верится, что они братья — просто рай и ад. Парень подходит вплотную ко мне, запах ветра и табака окутывает меня. — Так что там про целоваться? Я спец в этом деле. Могу помочь.

Серафим и Виктор синхронно напрягаются, встав по обе стороны от меня, словно два цербера, готовые к защите.

— Афанасий, ты так и не научился разговаривать, — Вспыхиваю я. — Ты бы и сгодился, если бы не пихал в свой рот всякую гадость.

— Это ты про что? — Его глаза сужаются.

— А про то, что я тебя опять видела совершенно невменяемым на дискотеке, — жалуюсь я Серафиму на его брата. — Не надоел этот отвратительный образ жизни?

— Меня там не было! И тебя тоже! — Огрызается Афанасий.

— Вообще-то я там... — Запинаюсь.

Точно, меня там не было. А была Слава. То есть я, но только без очков и с кудрями. Блин, вот незадача!

— Что такое, Мирочка? Язык проглотила?

— Издалека видела, ясно, — Хмурюсь.

— Вот-вот! А у тебя очки, так что ты плохо видишь, — Злорадно заключает он.

— Вообще-то в очках человек видит лучше! Они для этого и созданы!

— Ой, ладно, не заливай. Лучше расскажи, зачем с моим бедным, невинным братом целоваться собралась? Наконец-то его заметила. Открыла свои глазища?

— Я всегда его замечала. Он замечательный человек, в отличие от некоторых, — Говорю я и смотрю на Симу, который смотрит на брата с таким яростным выражением лица, что его глаза начинают краснеть. Клюев же откидывается на стуле, явно наслаждаясь разворачивающимся спектаклем.

— Афан, давай ты заткнешься и скажешь, зачем сюда приперся? — грубо бросает Сима, давая понять, что разговор окончен.

Смотрю на него с удивлением — такого Серафима я ещё не видела. Его брат, ощутив нарастающую агрессию, на мгновение теряется.

— А что, я не так всё понял? Не то лупанул случайно? — поднимает брови с преувеличенным недоумением.

— Что за «лупанул»? — переспрашиваю я.

— Она не поняла, успокойтесь, — Говорит Витя и машет рукой.

— Ну да, такие вещи до нее тяжело доходят или вообще не доходят, — Подтверждает Сима.

— Да о чем вы вообще?

— Всё, Мира. Никто с тобой целоваться не будет, — Говорит Витя. — Давай уже готовиться к олимпиаде.

— Как не будет? Мне же нужно для эксперимента, а кроме вас у меня никого нет, — расстраиваюсь я.

— Вот за меня говорить не надо. Я готов, Мирочка, на любой эксперимент. Я целоваться люблю, — заявляет Афанасий.

— Я вообще-то тоже не против, — добавляет Серафим.

— Да? — смотрю на него. — Ну вот, но мне надо будет сначала найти пособие, теорию изучить.

— Выбери лучше меня. Я тебе лучше видосы нужные покажу. Там вся теория, которая нужна, и даже больше, — усмехается Афанасий.

— Иди отсюда! Выйди отсюда! — одновременно прогоняют его Клюев и Серафим.

— Мира,напиши мне потом, во сколько день рождение.— говорит парень с белоснежными волосами.

— Приду с подарком, — добавляет он.

— А твоим подарком буду я, — улыбается его темный брат. — Я тоже приду.

— Хорошо, — пожимаю я плечами. — Но только в нормальном состоянии, а то не пущу.

Дверь снова открывается, и заходит темноволосая красивая девочка с каре. Она идет вальяжно, словно это ее дом, а мы всего лишь гости. Сонька Тихая.

— Привет, пацаны. Афанас, ты чего застрял? — спрашивает она, оглядывает нас всех и останавливает взгляд на Серафиме. Тот смотрит на нее с таким презрением, что даже я ощущаю ненависть между этими двумя.

— Мы идем на день рождения к Мире, — говорит счастливый Афанасий. — Будем учить ее целоваться.

Сонька поднимает на меня взгляд и брови.

— Все трое? — спрашивает она.

Я невозмутимо разглядываю всех.

— Знаешь, хороший вопрос. Потому что когда проводишь эксперимент, всегда может что-то пойти не так, а мне надо добиться идеального результата. Может, рассмотреть еще варианты? Или теорию... Точно можешь мне теорию рассказать? Было бы тоже неплохо... — задумываюсь я.

— Ты ипанутая? — говорит Соня.

— Что это за слово?

— То самое, я просто матом больше не ругаюсь, заменяю буквы. Но после пары таких твоих вопросов, боюсь, не сдержусь.

— Понятно. Довольно интересное решение. Ну так что насчет теории?

Мне кажется, или Соня немного краснеет? Я поворачиваюсь, смотрю на всех, а все смотрят на меня. В целом, где-то в подсознании я ощущаю, что, наверное, для них все эти разговоры тяжелы, они закрыты ото всего этого.

— Послушайте, не смотрите на меня так. Это естественные процессы эволюции. Люди стремятся к общению, обучению и продолжению рода...

У меня нет времени на тонкости эмоциональных отношений, мне нужен результат. Все совершают это втайне, на дискотеках или у подъезда, и зачастую не с теми, кого любят. Я должна научиться целоваться, и ждать у меня нет времени. Ожидание может провалить мое испытание, — с досадой говорю я.

— Я её боюсь, — Соня смеётся и садится рядом с Афанасием, который тут же обнимает её сзади.

— Я тоже ее боюсь, — шепчет он ей на ухо. — Но я, Мира, готов поддержать твой опыт.

— И я тоже, — улыбается Серафим, злобно смотря на брата.

— Найду тебе тех, кто расскажет полную теорию, или там для опыта, кто нужен. Правда, не все симпатичные, — говорит девушка.

— Да вы все больные, валите уже все отсюда, — сообщает всем уставший Клюев.

— Спасибо, ребята! Ты только посмотри, они же действительно за науку! — с воодушевлением говорю я, поворачиваясь к нему.

Но мой друг явно не в настроении. Он резко встает со стула, хватает меня за плечо и насильно усаживает рядом. Затем наклоняется ближе ко мне.

— Пожалуйста, замолчи, — говорит он тихо, но с угрозой в голосе. — Иначе рот тебе заклею скотчем.

Его взгляд полон злости и раздражения. Он указывает ребятам пальцем на дверь.

— Уходите.

Все прощаются, но Клюев продолжает смотреть прямо на меня. Его взгляд тёмный и тяжёлый, словно давит на меня. Внезапно он резко поворачивается, ногой подталкивает ножку моего стула и одним точным движением сдвигает его вперёд. Я непроизвольно вздрагиваю вместе с сиденьем и вжимаюсь в спинку, оказываясь рядом с ним.

От неожиданности я вскрикиваю.

— Мирослава, — его голос низкий, без привычной насмешки. — Есть вещи... Их делают только с теми, кто по-настоящему нравится. Понимаешь? Не для галочки. Не потому что «надо научиться» или «все так делают». А только тогда, когда смотришь на человека и... вот просточувствуешь, что он — тот самый. Иначе не стоит даже начинать.

Я замираю, перестаю даже дышать. Его непонятные слова висят в воздухе между нами.

— А зачем... — мой голос звучит тише шёпота, и я сглатываю комок в горле. — Зачем ты мне это говоришь?

Витя отводит взгляд, вдруг с интересом рассматривая трещинку на столешнице. Он будто ищет слова, которые даются ему с трудом.

— Чтобы ты потом... не косячила. — Он бросает на меня быстрый, искоса взгляд. — Чтобы не ныла потом, что всё не так, что ошиблась. Чтобы не чувствовала себя... использованной. Поняла?

Он произносит это с какой-то почти мужской, не свойственной ему суровой бережностью. В его словах нет намёка на шутку, только какая-то неуклюжая, спрятанная глубоко забота.

— Значит, Катя для тебя та самая?

Глава 9. Гормоны радости.

Сижу на скамейке, наслаждаясь чаем из термоса, который заблаговременно приготовила, и ем слойку с ветчиной и сыром. На площадке напротив играют ребята из школы, среди них Витя. Вчера, когда я была здесь же, вместе с ними бегал и Серафим Королев. Оказывается, он тоже увлекается спортом, о чем я раньше не знала. Серафим был очень удивлен, увидев меня на скамейке. В отличие от Вити, который умудрился забрать мою булочку и выпить весь мой чай. Сегодня пришлось подготовиться и купить две слойки.

Мяч летит в кольцо и попадает ровно в цель. Клюев танцует победный танец, и я мысленно — вместе с ним. Зачем я тут сижу? Не знаю. В какой-то момент этот бесконечный бег парней вокруг оранжевого мяча, удары по резиновому покрытию, монотонный и ритмичный стук начали действовать на меня успокаивающе.

Мой мозг, перегруженный формулами и задачами, перестает думать и начинает просто чувствовать.

А движения Клюева — это точнейшие каталитические добавки. Каждый его точный пас, каждая обводка — это щелчок, запускающий цепную реакцию в моей голове.

И вчерашний мой прорыв с задачей по химии второго курса — прямое тому доказательство. Витя виртуозно обыграл трех противников подряд, и в моей голове с той же изящной легкостью сложилась та самая формула, над которой я билась два дня. Тогда мозг щедро выдал награду — сладкий, щекочущий коктейль из нейромедиаторов, смешавшийся с восторгом за его победу. Я решила задачу и поймала свой кураж, просто наблюдая за ним.

Ну и да, я уже открыто призналась себе, что пялюсь на его фигуру и ничего не могу с этим поделать. Но мы живем в свободной стране, и смотреть можно на всё. Я же не трогаю. И не виновата, что он стал необходимым элементом моей внутренней «лаборатории», тем, кто превращает хаос в стройный и прекрасный порядок.

Теперь прихожу на площадку в поисках вдохновения. И дофамина. В основном дофамина.

Витя забрасывает очередной мяч в кольцо и оборачивается ко мне, и его лицо расплывается в торжествующей ухмылке. Двумя пальцами он указывает на свои глаза, а потом на меня: мол, смотри, как я могу. Затем поднимает руки, демонстрируя свою силу.

Я делаю вид, что глубоко задумалась, а потом с самым невозмутимым видом повторяю его жест, поднимая собственные худенькие руки.. А следом, не меняя выражения лица, подношу указательный палец к виску и начинаю медленно вращать им, беззвучно шевеля губами: «Но вот с этим… проблемы».

Он раздражается и строит такую гримасу, будто готов меня съесть. Искры злобы в его глазах смешиваются с искорками азарта. И… Хром побери, мне это дико нравится.

У меня в груди что-то ёкает и расплывается тёплой волной. Я вроде бы не мазохистка и за собой садистских наклонностей не наблюдала, но эта власть над его эмоциями, эта возможность довести именно его до такого комичного бешенства… Это доставляет мне щемящее счастье.

Недавно провела в интернете полдня, выискивая разные шуточки над одноклассниками. Мне понравилась штука с отрезанным пальцем, я даже заказала себе такую. Воспоминания об этом, и моя улыбочка растягивается до ушей, обнажая оскал. Ха-ха, закрываю рот рукой — кажется, я сейчас похожа на шакала. Но будет очень весело. Держись, Клюев.

Допиваю чай, и ко мне направляется вся баскетбольная дворовая команда.

— Чего задумала? — садится рядом со мной Клюев.

— Ничего, с чего ты взял? — отрицательно качаю головой.

— Странно смотришь на меня…

— Витек, пока! Давай, до завтра, — слышу голоса ребят, с которыми играл парень. Они обмениваются рукопожатиями, кто-то уходит, а те, кто остаются, внимательно рассматривают меня.

— Завтра меня не будет, — отрезает он. — Я иду в гости.

Я передаю ему булочку и наливаю чай. Он отпивает и откусывает смачный кусок.

Смотрю, не отрываясь. И почему я получаю от этого удовольствие? Трогаю себя за щёки, которые краснеют. Наверное, я заболела. Надо бы уже идти домой.

— А это твоя подруга? — спрашивает один из команды.

— Это он моя «подружка», — отвечаю я.

Клюев кашляет и сердито отвечает:

— Да, пацаны, это Мирослава.

— Привет, Мира. А у тебя еще там булочек нет? Мы бы тоже не отказались, — спрашивают высокие спортивные ребята.

— А сколько вас? — спрашиваю.

Парни начинают считать, вспоминают всех, кто есть, но замолкают, только когда Клюев грозно говорит:

— Себе подружку найдите и пусть вам булки таскает. Это моя булка, понятно?

Поворачивается ко мне:

— Булочки только мне, ясно.

— Ладно, — трепещу я.

Со мной явно что-то не то, потому что вот когда Клюев говорит со мной в таком требовательном животном тоне, я не могу ему отказать, как бы ни хотела его послать. То ли боюсь, то ли уважаю. И меня это бесит, и одновременно я в восторге, потому что если посчитать, сколько денег я бы потратила на эти булки, то получается приличная сумма. Так-то он меня спас. Так-то он меня спас.

— Ой, тили-тили, тесто, жених и невеста, — кто-то подначивает.

А я долго не думаю, наливаю чай и выплескиваю парню под ноги кипяток.

Все замолкают, а я смотрю на обидчика и грозно сообщаю:

— В следующий раз будет H₂SO₄.

— Чего?

— Она тебе сказала, что принесет кислоту, которая сожжёт твою кожу, — переводит Витя с невозмутимым видом.

— Вить, она нормальная?

— Нет, поэтому советую её не трогать. Пока, — Клюев продолжает жевать булку, как будто ничего не произошло.

Все уходят.

— Слушай, а я не очень грубо? Всё-таки они твои друзья? Но он смеялся глупо, и мне очень это не понравилось, — рассуждаю я.

— Ты знаешь, я давно заметил у тебя необоснованные приступы агрессии.

— Чего? Ты опять...

— Вот ты знаешь, вроде с виду божий одуванчик, а там, если капнуть, то такие, как ты, маньяками становятся.

Пихаю его локтем прямо под ребро, и он склоняется.

— Не говори так, я очень милая.

Он доедает булочку, протягивает руку. Я достаю салфетку, даю ему. Он вытирает рот и руки, весело добавляя:

— Милашка-убивашка.

— Не докажешь, — смеюсь я.

— Поспорим? — смотрит на меня, и начинает гладить меня по голове, приглаживая косу.

— Давай, — чувствую, как внутри что-то сжимается и дышать становится тяжелее.

Примечание:

1. Катализатор— это вещество, котороеускоряет химическую реакцию, носамо при этом не расходуется. Его можно использовать снова и снова.

Каталитическая добавкав самом широком смысле — это и есть тот самыйкатализатор, которыйдобавляютв реакционную среду для ее ускорения.

Короче Витя своей игройускоряет мыслительный процессгероини.

С научной точки зрения небольшая неточность есть, но в художественном тексте это простительно.

2. Нейромедиатр — это может быть иэндорфин(чувство эйфории), иокситоцин(чувство связи, привязанности), исеротонин(чувство удовлетворения) и дофамин (мотивации, предвкушения и обучения).

п.с. там на само деле все еще более глубоко, но написала примерно, чтобы было понятно, про что думает Мира.

Витя усмехается и, порывшись в сумке, достает наушники. Ловко просовывает один из них мне в ухо. Я удивлённо смотрю на него, как вдруг из динамика ударяет тяжёлый рифф — узнаваемый, как удар сердца. Звучит рок, физически ощущаю вибрацию гитары, дробь барабанов. Голова машинально качается в такт. Внутри всё завертелось, пошли кульбиты. Да это же… моя любимая группа!

— Откуда? — выдыхаю я, уже подпевая хрипловатому вокалисту.

— Милашка, говоришь? — хихикает Витя.

А я уже срываюсь, подражая солисту. Клюев лишь глухо смеётся, трясясь вместе со мной в едином порыве.

Когда музыка стихает, я опоминаюсь и поправляю слетевшие на нос очки.

— Как? Об этом никто не мог знать! Ну, мама, может быть… И то, я всегда в наушниках.

— Забавно. Такие сложные формулы помнишь, а что мы в первом классе общались — нет? — он смотрит на меня с прищуром, в уголках губ играет улыбка.

— Да помню я! — надуваю я обиженно губы.

— Ну да, конечно…

— Ты так и не ответил на вопрос!

— Ответил. У тебя дырявая память, а у меня — отличная. А это — доказательство, — он показывает пальцем на наушник в моём ухе и забирает его обратно с недовольным лицом.

— Просто ты всегда загадками говоришь! Я редко обращаю внимание на то, что не считаю важным, — огрызаюсь.

— О, а, видимо, Фомин — слишком важен? Сто пудов всё про него раскопала.

— Арр! — я пинаю его в бок.

— Тебе бы со своими приступами буйства бороться, — смеётся Клюев, но я уже вхожу в раж и пытаюсь ущипнуть его за тот же бок.

— Да Мира, ну что за детский сад!

— Не знаю, просто тебя вечно бить охота! — я тянусь к нему, но он легко ловит мои запястья, зажимает их одной рукой и легонько бодает меня лбом. Мы сцепляемся в смешной, нелепой возне.

— Витяя, ну пожалуйста, — взвизгиваю я, когда он начинает слегка сдавливать меня в объятиях. — Больно же…

Он вдруг перестает бороться, разворачивает меня к себе. Мы замираем нос к носу. Вернее, так: я сижу у него на коленях и снова не могу оторвать от него взгляда. Дико комфортно, тепло и… страшно. Перехватывает дыхание. Витя сжимает край моей куртки, а у меня в горле пересыхает, становится трудно дышать. Я точно заболела.

— Чего уставился? — бурчу я первое, что приходит в голову.

— Красивая ты, — тихо сообщает он и сглатывает.

— Ты так и не ответил, откуда знаешь про мой тяжёлый рок? — шепчу я, пытаясь вернуть нить разговора.

— Ты сама мне в началке давала слушать… Говорила, твой папа её очень любил.

Перед глазами проплывает картинка: маленькая я на задней парте, на перемене, в старых наушниках, вживаюсь в каждый аккорд, пытаясь понять, что же в этой музыке нашёл тот человек. Этот древний CD-плеер и стопку потрёпанных дисков я нашла на антресолях — всё, что осталось от отца. Мама почему-то не выбросила. А я упросила оставить. Мне казалось, он специально оставил их для меня, чтобы нас хоть что-то связывало. И когда гитары бьют по ушам, а барабаны отдаются в висках, я представляю, что мы стоим на концерте рядом и хлопаем в ладоши.

Меня прошибает до дрожи. Я резко поднимаюсь с его колен, отряхиваю куртку.

— У меня нет папы. А тебе зачем это всё? — голос звучит резко и отчуждённо.

— Мне просто тогда зашла песня. Я тоже подсел на них. Так что это ты открыла их для меня, — спокойно говорит парень, поправляя свои волосы.

— Понятно. Ладно, я пошла. Завтра жду.

— Мира, стой! — он резко хватает меня за руку. — Ты чего?

А я ничего. Меня просто трясёт, и я отчаянно хочу срочно спрятаться куда-нибудь в безопасное место. Чувство, будто меня разоблачили, обнажили самое уязвимое. И нестерпимо горько. А от осознания причины этой горечи — ещё невыносимее.

— Я просто хочу домой, — сжимаюсь я, пытаясь сдержать накатывающую трясучку.

— Так пойдём, — он не отпускает мою руку, а другой подхватывает с земли баскетбольный мяч.

— Куда? Виктор Александрович, пожалуйста, отпусти.

— Успеешь. Пойдём.

Мы заходим на пустую баскетбольную площадку. Он ставит меня по центру, начинает отбивать мяч, а затем без предупреждения резко кидает его прямо в меня. Я инстинктивно ловлю его за долю секунды до того, как он врезался бы мне в голову.

— Ты с ума сошёл?! Здесь ценные мозги! — взвизгиваю я.

— Давай, кидай в ответ! — командует он.

— И зачем мне это?

— Забьёшь хотя бы раз — буду тебе должен.

— Ого. Всё, что захочу? — я поднимаю бровь.

— А чего ты хочешь? — он оскаливается своей бесшабашной улыбкой, глаза блестят. А я чувствую, как краснею.

— А если не забью? Не хочу быть должницей.

— С тебя ничего не требую.

Внутри просыпается азарт. А какая вероятность, что я заброшу?

Значит так, угол броска — примерно 45 градусов, что близко к оптимальному. Дистанция — около четырех метров, не самая простая для новичка. Учитывая мою неопытность и отсутствие мышечной памяти, объективный шанс забить с первой попытки не превышает и семи процентов.

— Ау, ты чего зависла? — Витя выводит меня из ступора.

Я бросаю ему мяч. Он начинает демонстрировать правильную технику ведения. Подбегаю и пытаюсь отобрать мяч. Со стороны, возможно, это выглядит так, будто щенок атакует слона, но в какой-то момент мне удается вырвать мяч и с неуклюжими прыжками начать вести его.

Бросаю в кольцо, но мяч пролетает мимо. Внутри меня всё разгорается сильней: я смогу это сделать. Для меня нет ничего невозможного.

Витя снова начинает вести мяч, а я прыгаю вокруг него, стараясь отобрать. Внезапно он теряет мяч, я бросаюсь вперёд, но он успевает перехватить его, ловко обхватив мою талию и прижав к себе. Не отпуская меня, он продолжает чеканить мяч другой рукой, глядя мне прямо в глаза.

— Ну что? Не вижу в тебе гениальности.

— Что? — вспыхиваю я и со всей дури наступаю ему на кроссовок.

Витя ахает, выпускает мяч и наклоняется, а я мчусь к отскочившему мячу.

— Мира, да хватит меня калечить! — стонет он.

Подхватываю мяч, прицеливаюсь.

— Ты всё равно промажешь, — предрекает он, выпрямляясь.

— Готовься стать моим рабом! — делаю бросок.

— Да ты, оказывается, ещё с манией величия и хочешь захватить мир, милашка, — поддевает меня игриво Клюев.

Мяч ударяется о щит, отскакивает от края кольца, подпрыгивает на месте… и сваливается внутрь.

Витька присвистывает:

— Да ладно!

Я ловлю выкатившийся мяч и с победоносным видом подхожу к нему.

— Ну, чего изволите, Мирослава Воскресенская?

— Покатай меня на себе, большая черепаха.

Глава 10 с Др.

— С днем рождения тебя! С днем рождения, моя доченька!

Сквозь темноту виднеется огонек свечи. Мама входит в комнату и подносит торт прямо ко мне. Тру глаза и улыбаюсь — она так делает каждый год.

— Ну давай, загадывай желание!

— Не знаю, что пожелать...

— Ты говоришь так каждый год, а потом всё равно придумываешь.

Просто мама не знает, что мое желание из года в год не исполняется. Сначала я хотела, чтобы приехал папа. Потом, когда поняла, что это, наверное, не сработает, стала желать, чтобы Митька Фомин обратил на меня внимание. Можно сказать, оно исполнилось, но с опозданием на пять лет. И не столько на меня, сколько на созданный мной образ.

А чего я хочу сейчас? В голове мелькает вчерашний день, веселое удивленное лицо Клюева: как он подставляет мне спину, а я обнимаю его; как мы бегаем по площадке, смеемся, я держусь за него, а он периодически наклоняет меня, делая вид, что вот-вот уронит, но сам держит крепко.

— Мира? — аккуратно трогает меня за плечо мама. — Ты опять ушла в себя... Загадывай, доченька, то, чего хочет твое сердечко. Ну давай.

И я загадываю, желая то, что никогда не случится. Потому что понимаю: всё это не по-настоящему, так просто помечтать, лишний раз понадеяться.

Мама обнимает меня, целует, и мы идем есть торт. Я надеваю юбочку, которую мама купила мне к первому сентября, но я ее проигнорировала.

— Ого! Это что такое?

— Кажется, сегодня исполнилось мое желание, — смеется мама.

— Просто хочется сегодня выглядеть особенно.

Слезы наворачиваются на глаза моей мамы, и она крепко обнимает меня.

— Ты так выросла, девочка моя. Моя Бриджит! Ой, ну всё, иди уже. Жду с ребятами вас, стол накрою. Или, может, сходим в ресторан? — переспрашивает мама.

— Нет, не хочу. Дома будет хорошо, домашние, дружеские посиделки. Там будут новые лица, не удивляйся.

— Ой, я рада, что у тебя появились подружки. Катюша молчит, говорит, сама увижу все и буду в шоке, — говорит моя мама.

А я только киваю головой. Решила, что лучше по факту пусть узнает, что мои «новые подружки» — три широкоплечих парня и девочка-гроза всей школы. И Катю попросила молчать.

Пока иду до школы, приходит сообщение от Фомина.

«Доброе утро, спасательница попугаев. Как начался твой день?»

Отвечаю ему: «С загадывания желания. Мне сегодня 18».

«Ого! Поздравляю! Теперь можно всё. В субботу отметим. С меня подарочек, а с тебя поцелуйчик».

Точно, в субботу договорились встретиться. Не замечаю в мыслях энтузиазма. Может, все-таки признаться ему? Он вроде нормальный, не разозлится. Витя, если что, меня в обиду не даст, поможет объясниться. Забавно, как я ему быстро начала доверять, как будто мы с ним все время были вместе.

Приходит снова сообщение. Лезу в телефон.

«У черепахи болит спина, кто-то перестал быть малышкой сегодня. С днем рождения, Мира».

Смеюсь.

«Ты крепкая черепаха. Хочу еще кататься. Согласна, чтобы это был мой подарок на ДР».

«Ну уж нет, хорошего понемножку. Тем более, прячься — если найду, уши оторву».

Краснею и смеюсь. Сегодня на дополнительных занятиях планирую осуществить свой коварный план. В портфеле — муляж оторванного пальца, а в голове — гениальная идея. Я же обещала отомстить за то, что он меня вечно пугает.

Уроки пролетают незаметно, и я бегу в кабинет химии. Достаю резиновый палец, на другой надеваю муляж с косточкой — выглядит жутковато. Немного мажу руку красной краской.

Захожу в кабинет. За столом сидит Витя, уткнувшись в телефон. Поднимает глаза и бросает небрежно:

— Появилась. Не запылилась.

Я молча мотаю головой и со всей силы хлопаю дверью — с таким грохотом, что он аж подскакивает на стуле. И тут же начинаю истошно орать. Вошла в роль так убедительно, что Витя мгновенно срывается с места и бросается ко мне.

— Что случилось?

Скидываю «палец» на пол, хватаюсь за руку, начинаю охать и ахать, корчась от мнимой боли.

— Прищемила! — выдавливаю из себя сдавленные, надрывные звуки. Не зря же я подсматривала, как мама тренируется перед съёмками.

— О нет, я... Я оторвала палец! — делаю самое испуганное и потерянное лицо, изображая шок и невыносимую боль.

Клюев мечется взглядом по полу.

— Да твою ж... Мира, где палец? Срочно в травмпункт, его ещё можно пришить!

— Я теперь буду уродливая! — всхлипываю я, стараясь, чтобы голос дрожал. Вроде получается правдоподобно. Ну должна же девочка в шоке переживать о своей внешности?

— Серьезно? Тебя это волнует? А не то, что пробирки свои смешивать тяжело будет? — говорит Клюев, поднимая мой «палец», и уже как-то странно, с меньшей тревогой в голосе. — Мира?

Ну всё, меня, кажется, быстро раскусили, и я думаю, куда бы рвануть.

— Мира, это кровь... Кровь! — вдруг он резко бледнеет, швыряет противный резиновый муляж прочь и отступает, натыкаясь на стол. Глаза становятся стеклянными. — Мне плохо... не могу дышать... — бормочет и садится на пол, пытаясь расстегнуть рубашку, а потом замирает и оседает на пол.

— Витя? Витенька... — выдыхаю я, замирая на секунду. — Витя! — кидаюсь к нему, припадаю ухом к его груди. Сердце стучит, слабо, но стучит.

— Что же я натворила... Вить, очнись! Смотри, это же ненастоящий! — трясу его за плечо, тычу ему в лицо целой и невредимой кистью руки. — Это была шуточка такая!

Но парень не реагирует. Сажусь на него сверху, абсолютно не думая о том, что моя юбка задирается, обнажая ноги. Бью его по щекам, но он не приходит в себя. Что делать? Я же всё читала, знаю, но так страшно. Какой из меня врач? Меня накрывает паника. Искусственное дыхание? Точно. А нужно ли? «Мира, какая ты забывчивая, ничего не помню...».

Запрокидываю его голову, зажимаю ему нос и изо всех сил вдыхаю воздух в его рот.

— Витя, пожалуйста, не умирай, — голос срывается на шепот. — Я без тебя пропаду... Кто будет мои булочки доедать? — снова делаю вдох, наклоняюсь к его рту. Губы мягкие и вдруг...

В какой-то момент прихожу в себя, чувствуя, что он отвечает мне, и наши губы соединяются в легком поцелуе. Сильная рука тяжело ложится мне на бедро, сжимая его. Я вздрагиваю и отрываюсь. Его темные глаза уже открыты и смотрят на меня с хитрой, торжествующей ухмылкой. Прядь черных волос спадает ему на лоб.

— Руки убрал, — пытаюсь звучать строго, но получается сдавленно.

— Какие руки? Я держусь, а то голова кружится, — его пальцы лишь крепче впиваются в мою кожу, и он легко приподнимается, притягивая меня так близко, что я чувствую тепло его тела.

— Ты меня прям откачала, — его низкий голос звучит насмешливо и проникновенно одновременно. — Вот это я понимаю — прикол, Мирочка. — Он шепчет это прямо в губы, а его большой палец невольно водит по моей коленке.

Затем он поправляет мою задравшуюся юбку, опираясь на локоть. Его белая рубашка с красными разводами обтягивает крепкие плечи и широкую грудную клетку. Я сижу на нем, поправляя свои круглые очки и заплетая за ухо выбившуюся из светлой косы прядь.

Отталкиваюсь от его груди, разгневанная и встревоженная, и со всей силы ударяю кулаком по его грудной клетке. Он начинает кашлять.

— Мира... — с трудом выговаривает он, хватаясь за грудь и садясь.

— Значит, это ты меня разыграл? А я тут... — замахиваюсь снова, но он ловит мои запястья одной рукой и заводит их назад. Продолжаю сидеть на нем в крайне компрометирующей позе, и готова провалиться сквозь землю.

— Ты мне рубашку испортила. А я в ней на твой день рождения собирался.

— Можешь идти без неё, — огрызаюсь я, пытаясь вывернуться.

— С голым торсом? — подмигивает он.

— Не дури! Холодно же. Просто смени... Время будет, — бормочу я, стараясь говорить строго, но он только шире ухмыляется.

— Я щас тебя отпущу, а ты не смей меня бить, а то укушу.

— Только не за лицо, — фыркаю я.

— Нет, за то самое место, на котором сидишь. Чтоб неповадно было с такими кривыми розыгрышами приставать. Тебе надо ещё тренироваться и тренироваться.

— Но я же тебя спасла! — восклицаю я. — Скажи хоть спасибо. Не думала, что моё желание так... буквально сбудется.

— Ты что, загадала мою смерть? — он смотрит на меня с преувеличенным ужасом.

— Нет!

— А что? — его взгляд становится пристальным, любопытным.

— Научиться делать искусственное дыхание. Понятно. Всегда переживала, что не справлюсь.

Заливаюсь густой краской. Клюев видит это и медленно, понимающе улыбается.

— Да ну тебя, — я слезаю с него. — Но, честно, сегодня я задумалась: стоит ли мне быть врачом? Потому что в критических ситуациях я слишком долго размышляю.

— Я тоже думаю, что из тебя мог бы получиться отличный химик или учёный. Возможно, ты откроешь что-то значимое для науки. Всё-таки в тебе есть что-то такое гениальное, — поднимается с пола следом за мной.

— Ты правда так считаешь?

— Да. Ты определённо создана для чего-то большего.

— Это что такое? Почему всё в крови? — отвлекает нас от разговора Тамара Львовна, входящая в кабинет.

— А это у меня палец оторвался, — говорю я.

— Что? — учительницу пошатывает.

Клюев осторожно подводит её к стулу и усаживает.

— Не волнуйтесь, всё в порядке! Просто разлилась краска. Дышите глубже, — он старается говорить спокойно, но в его голосе чувствуется лёгкое беспокойство.

— Ой, какая я впечатлительная, — учительница улыбается, пытаясь скрыть своё смущение.

— Я всё уберу, не переживайте, — говорю я.

— Давайте в следующий раз продолжим занятия, а на дом я вам задам немного.

— Вам действительно так плохо?

— Нет, Мирочка, уже лучше. Просто у тебя сегодня день рождения, и я хотела отпустить тебя пораньше, чтобы ты могла пойти праздновать. А у меня для тебя тоже есть подарок, для моей лучшей ученицы.

Тамара Львовна встает и достает мне книгу — «Химия без преград. Самые интересные открытия».

— Мне бы хотелось, чтобы однажды ты исполнила свою мечту и тоже что-то открыла. Даже если это будет не связано напрямую с химией. С днем рождения, Мирослава!

— Спасибо огромное! — обнимаю я ее.

Эти два человека побуждают меня задуматься о личных изменениях и новых открытиях.

Благодаря тому, что я возвращаюсь домой раньше, у меня есть достаточно времени, чтобы подготовиться к празднику без этой вечной спешки, когда все валится из рук.

— Мам, ты где? — кричу я, уже перерыв полшкафа. — То самое красное платье, ну помнишь же? Где оно?

В дверь просовывается мамина голова. Она смотрит на бардак из моих вещей и тяжело вздыхает.

— Оно у меня. Сейчас принесу.

Начинаю убирать вещи обратно в шкаф. Беру первое, что попадается под руку — розовую кофту. Под ней нахожу белую юбку. Смотрю на одежду, и в голове проносится тот вечер на дискотеке. Как я тряслась от страха, боялась подойти к Мите. Казалось, это конец света. А сейчас думаю — да ерунда все это! Подошла бы и поговорила спокойно. Но тогда я никогда не узнала бы о Вите, о том, какой он смешной, сильный и понимающий… Неужели я повзрослела?

— Мирочка, а платье-то красное зачем? — мама возвращается с нарядом в руках. — Кто-то особенный будет?

Вот как она всегда угадывает? Ничего не знает, но всегда попадает в точку.

— Хочу блистать, как ты учила, — улыбаюсь я. — Восемнадцать лет всего раз в жизни бывает. Еще и линзы нужны, и помада, и тушь… — Верчусь перед зеркалом, ловя свое отражение.

Витя сказал, что я красивая... И если считать, что мое первое искусственное дыхание было почти похоже на поцелуй, то мы уже даже целовались. Щеки начинают розоветь.

— Кудри делать будем? — мама смотрит на меня оценивающе.

— Не-а, только волосы распустить.

Час спустя я вообще не узнаю себя в зеркале. Мама достала какую-то свою супердорогую французскую заколку, собрала мои волосы, оставив несколько изящных локонов. Вот это да… А я еще отказывалась пользоваться ее талантами. Зря.

— Ну ты просто куколка! — мама смотрит на меня, и глаза на мокром месте. — Такую дочь видеть — это ж счастье. Не зря я тебя двадцать часов в муках рожала… Вылезла вся синяя, с кривым носом. Я уж думала, навсегда такой крюк останется, даже хирургов искала…

— Мам, ну нос у меня нормальный! — хохочу я и обнимаю ее.

— Да шикарный нос. Моя порода.

— А раньше ты говорила, что нос как у отца.

— От него у тебя только эта раздражающая вечная задумчивость. Ну и глаза красивые серые... Хоть что-то дал хорошего.

— А папа… Он не звонил? — я запинаюсь. — Ну просто… На всякий случай…

Мама замирает, губы сжаты. Видно, что не знает, что сказать, чтобы не расстроить. Молчание становится невыносимым, и тут — звонок в дверь.

Я чуть ли не бегом несусь открывать, чтобы избежать этого разговора, результат которого и так очевиден.

Поправляю платье. Алое, из струящегося атласа, с открытыми плечами. Сидит как влитое, подчеркивает все, что нужно, но выглядит элегантно. Сама в шоке, что мне нравится. Что-то я волнуюсь. А что, если Витя так и не успел переодеть свою испачканную краской рубашку? Будем оба в красном. Улыбаюсь этой мысли. Считаю до трех и открываю дверь.

На пороге — Катя.

— Ничего себе! — глаза у нее круглые. — Это что за модель меня встречает?

Она входит, разглядывая меня.

— Ты точно уверена, что это просто дружеская тусовка, а не встреча с фанатами? — обнимает меня, и от ее слов становится приятно.

У подруги безупречный вкус. Если ей нравится — значит, и ему… Стоп. А ведь ему нравится Катя. Значит, и ее вкус ему импонирует. Мда, что-то мне в этой логике не нравится.

— Катюш, привет, — мама сияет. — Ну как тебе наша звезда?

Катя обнимает маму и вручает ей букет.

— Мира цветы не любит, а вы всё-таки рожали её, так что это ваш день.

— Спасибо, моя милая, — целует она мою подругу.

— В следующий раз я к вам за прической и макияжем приду. Это нереально круто!

— Пошли, я тебе тоже глазки подведу. Время еще есть, — смеется мама.

— Давайте, — поправляет свое обтягивающее черное платье. Оно сидит на ней идеально, потому что Кислова — настоящая красотка. Стройная, с большими глазами и длинными ресницами, которые, если накрасить, то ими, как в песне, можно взмахивать и взлетать.

— О, а помаду давайте блестящую яркую, есть такая? — слышу я их разговор.

— Сделаю тебе такой макияж, будешь куколка! — обещает мама.

Смотрю в зеркало, и моя уверенность куда-то улетучивается. Я никогда не сравнивала себя с другими. У меня есть мозги — и это мое главное достоинство. Я бы отдала всю красоту мира, лишь бы не потерять свой ум. Но сейчас я не уверена… А мальчикам разве нужны мозги? Или им важно наполовину красота, наполовину ум? А как же внутренний мир? Меня накрывает паника. Я не готова к таким мыслям. Как сделать так, чтобы выбрали меня? А кто вообще должен выбирать? Мира, да что с тобой? Дыши глубже. Что-то внутри ломается, и я не до конца понимаю что. Ощущаю полную беспомощность, а спросить не у кого.

— Мира! Мирочка! — кричит мама, выдергивая меня из мыслей. — Там в дверь звонят! Ты что, не слышишь? Открой!

Вместе с ее голосом до меня доходит настойчивый звонок. Подхожу к двери, все еще в своих мыслях. Открываю. Слышу восхищенный свист.

— Ничего себе. Вот это подготовилась!

— Ничего себе, — присвистывает Сонька Тихая. — Вот это подготовилась.

На пороге — вся команда. Серафим с огромным букетом, а за его спиной Витя, который буквально держит под руку Афанасия. Тот стоит, покачиваясь, с глупой улыбкой во всю физиономию. И завершает компанию Соня Тихая — в джинсах и черной толстовке, с каменным лицом. Она цокает языком, глядя на Афанасия.

— С днем рождения, — Серафим сует мне в руки цветы. Его лицо напряжено. — Мира, я только поздравить, остаться не смогу.

— О, принцесса, здравствуй! — раздается замедленный и веселый голос Афанасия. Он делает шаг вперед, пошатываясь. — А ты думала, от меня убежишь?

Я смотрю на него в полном недоумении. С кем он меня путает? Обстановка на пороге стремительно превращается в абсурд.

— Да ладно? Подожди… Ого, — Афанасий с внезапной трезвостью в голосе поворачивается к Соньке. — Ты в курсе, что это Мира-то была?

— Ну и что? — бросает она, не моргнув глазом.

— А ты что, знала? — удивляется парень. — Так ты правда была на дискотеке, — ржет он.

— Афанас, не беси людей, пошли уже. Мира, с днем рождения! Сорян, он как всегда… — Соня пытается его развернуть.

— Я ничего не понял, — злится Серафим, его терпение лопается. — Что он опять несет? Тихая!

А вот я понимаю, что сейчас передо мной еще два человека, которые знают о моем маленьком секрете. Но мне везет, ребята начинают между собой разбираться, и все благополучно обо мне забывают.

— А че Тихая? Я что, виновата? — огрызается она. — Ты за ним должен следить как цербер, а не я!

На фоне их перепалки веселый Афанасий достает из-за спины стеклянную бутылку и покачивает ею у моего носа.

— Смотри, что для поцелуйчиков принес! — он подмигивает мне. — Будем в бутылочку играть, учиться целоваться…

Его фраза обрывается на полуслове, потому что Витя с невозмутимым видом аккуратно, но сильно бьет его локтем в солнечное сплетение. Афанасий хрипло охает и начинает давиться кашлем.

— Мирочка, что ж гостей в коридоре держишь? — сзади раздается мамин голос. Она появляется в проходе и замирает, окидывая взглядом нашу разнополую и разноголосую компанию. — Мальчики? Какая неожиданность…

— Я вообще-то девочка, — мрачно поправляет ее Сонька.

— Я бы поспорил, — тихо, но очень отчетливо бурчит себе под нос Серафим.

Мы с Соней это слышим: она смотрит на него смертоубийственно, а я — осуждающе.

— Да я про них, про мальчиков! — тут же поправляется мама. — Просто Мира говорила, что одни девочки будут…

— О, Татьяна Воскресенская, ничего себе! — вдруг оживает Афанасий, вытирая слезы после кашля. Он смотрит на мою маму с неподдельным восхищением. — Мира, теперь понятно, в кого ты такая красивая. В свою сестру! — он галантно подмигивает маме.

Мы все замираем с открытыми ртами. Картина маслом: Соня закрывает лицо ладонью, Витя смотрит в потолок, сдерживая улыбку, а Серафим просто пыхтит, как разъяренный дракон, и я вижу, как он сжимает кулаки, пытаясь сдержать желание придушить родного брата.

А мама… Мама вся расцветает.

— Ну проходите, проходите, что стоите, — сразу же говорит она, смущенно поправляя волосы. — Мне, правда, очень приятно, но я все-таки мама, а не сестра.

— Вы просто прекрасно выглядите, — Афанасий, забыв про все на свете, проходит вперед, берет ее руку и с нарочитой галантностью целует. Серафим хватает его за шиворот, пытаясь остановить и вытащить обратно.

— Мы домой, — сквозь зубы говорит он, извиняюще улыбаясь маме. — Брату немного нехорошо, не хотим никому портить праздник.

— Да ерунда! Мы его тут быстренько на ноги поставим, — машет рукой мама. — Его синдром отлично лечится хорошей едой и диваном. Что я, молодой не была? Ой, как же он похож на моего Андрейку, такой же хулиган...

— Да я такой, — радостно соглашается Афанасий и, вырвавшись из хватки брата, проходит в квартиру.

Серафим с пораженным видом смотрит ему вслед, потом тяжело вздыхает и, проходя мимо меня, коротко бросает: — Прости.

— Да ничего страшного, — успокаиваю я его. — Мам, держи, это тебе от Серафима цветы, — передаю ей букет.

— Ой, какая прелесть! Спасибо огромное! — она принимает цветы. — И не волнуйтесь, молодой человек, ваш брат попал в нужное место.

Сзади ко мне подходит Катя и шипит на ухо:

— Мира, а почему ты не сказала, что здесь будет эта сумасшедшая Тихая? Ты в курсе, что она людей избивает?

— Тс-с-с! — шикаю я на нее. — Какая же ты невоспитанная.

— Она ненормальная, прекрати.

— Соня, проходи, не слушай никого, — говорю я ей, чувствуя, как ситуация снова накаляется.

— Да я пойду, я просто Афанасу помочь хотела… — она мямлит, смущенно отводя взгляд.

Я хватаю ее за руку и тяну за собой в квартиру.

— Я очень хочу, чтобы ты меня сегодня поздравила. И чтобы все было мирно.

— Ну ладно, — сдает она позиции. — А пожрать есть чо?

Я не могу сдержать улыбку.

— Конечно! Пицца, газировка, оливье, курица, картошка… Мама тут целый пир на весь мир наготовила.

— Ого, — свистит Сонька, и ее каменное лицо наконец смягчается. — Тогда спасибо. — И она еще раз мерит Катю убийственным взглядом, прежде чем пройти вглубь квартиры.

Последним заходит Клюев. Белая рубашка, темные джинсы и аккуратная стрижка. Он подстригся? И от него исходит такой приятный аромат духов, что я невольно наклонилась чуть ближе, чтобы уловить его. Мы обмениваемся взглядами, но не успеваем произнести ни слова, так как Катя стремительно выходит вперёд.

— Витя, привет, — ее голос звучит сладко-приторно.

— Привет, — он улыбается ей, и, хром меня возьми, он до невозможности ослепителен.

— Пойдем, проведу тебя, — неожиданно берет она инициативу в свои руки, а я так и остаюсь стоять на своем месте. Это не входило в мои планы. Мне хочется схватить его за руку, вцепиться в рубашку и закричать: «Стой! Мы должны поболтать, обсудить этот день, наши шутки, пару раз пнуть друг друга!»

— Витенька, проходи, я тебя помню, — вмешивается мама. — Вы с Мирочкой учились вместе… Ой, как неожиданно. Ну ты и красавчик стал, здоровый такой, а то ведь был худенький — ветер сдул бы.

— Спасибо, — улыбается Витя и протягивает мне пакет. — С днем рождения, Мира.

— Подарок?

— Ну да, у тебя же день рождения.

— А что там?

— М-м, посмотри.

— Извержение вулкана блестками? — достаю коробку из пакета. — 8+?

— Не нравится? — весело прищуривается.

— Очень нравится, — вздыхаю. — Это мой любимый опыт, я его еще в четыре года прошла, но без блесток...

— Это еще не все, — сообщает Клюев.

Я лезу в пакет и нащупываю мягкую игрушку-антистресс в виде пингвина.

— Ты серьезно? — смотрю на него.

— Ага. Нашел способ справляться с твоей агрессией. Мни игрушку.

— А почему пингвин?

— На тебя похож, такой же смешной. Ну и я люблю пингвинов.

— Там еще что-то.

Беру термокружку и вопросительно смотрю на него.

— Это чтобы тебе было удобнее наливать мне чай. А то я вечно твой выпиваю, и это как-то нехорошо получается, — говорит он, откровенно смеясь.

Катя смотрит на нас с каким-то странным выражением лица, а я присоединяюсь к его смеху. Мне ужасно хочется схватить его за короткие волосы и потереть эту глупую, но такую милую голову.

— Спасибо, — выдыхаю я, и смех внезапно затихает, превращаясь в теплую, смущенную улыбку. — А это мы сейчас будем делать? — показываю на вулкан.

— Я даже не сомневался, — подтверждает Витя, все еще улыбаясь.

— Ну что, пойдем? — Катя настойчиво берет его под локоть. — Нам туда.

За столом уже все собираются. Афанасий с аппетитом ест всё, что ему дает мама, и не перестает ее хвалить, утверждая, что никогда раньше не пробовал ничего вкуснее. По обе стороны от него садятся Серафим и Соня, которые не сводят друг с друга глаз и пыхтят, как два паровоза. Катя располагает Витю рядом с собой. Я занимаю место во главе стола.

— Итак, ребята, вы можете есть, а я пока устрою вам шикарное извержение. Идеально было бы, конечно, сделать из дихромата аммония или перманганата калия с глицерином, но сегодня сделаем детский вариант.

— Мира, это опасно? — возмущается мама. Я не смотрю на нее, демонстративно разглядываю состав на упаковке. Она машет рукой. — Понятно. Ребята, угощайтесь.

Пока вожусь с порошком бикарбоната натрия и лимонной кислотой, украдкой бросаю взгляды на Витю. Мне так радостно, что он тут. Я показываю ему, что делаю, он ободряюще кивает головой, но его отвлекает Катя, и он отворачивается.

Внутри меня начинает извергаться. Мой собственный, личный вулкан ревности. Пока лава не достигает эпицентра, я пытаюсь глубоко дышать. Чего я злюсь? Он пришел сюда, чтобы общаться с ней.

Вспоминается тот день, когда я спросила его, особенная ли для него Катя… Он пристально посмотрел на меня своими холодными голубыми глазами и спросил, особенный ли для меня Фомин. Я ответила, что это не его дело. Тогда он заметил, что и не моё.

Злюсь, и ничего не получается. Дурацкий опыт. Пакет с блестками рвется как-то неудачно, руки не слушаются.

— Мира, может, потом? — спрашивает мама.

— Нет, сейчас! Это будет вулкан моего дня рождения! — рычу я слишком раздраженно.

Краем уха слышу, как Катя смеется над какой-то плоской шуткой Клюева. Он явно не говорит ничего смешного. Что происходит?

Мама, игнорируя мои опыты, вовлекает всех в разговор. Спасибо ей.

Ты посмотри на него. Бабник! Смотрит на мою подругу с интересом, улыбается, наливает ей газировку. Ухаживает.

Беру воду, наливаю в пластиковый стаканчик и тут же разливаю. Тяжело вздыхаю. Да ну его, этот вулкан… Отставляю стакан и вытираю лужу салфетками.

— Что там у тебя? — рядом со мной присаживается Витя.

— Ничего, — потом сделаю. — Сегодня без праздничного извержения… — грустно бурчу я.

— Давай сюда, — забирает он стаканчик, берет пакетики.

Я смотрю на него с восхищением, мой спаситель, пришел ради меня. Витя пытается открыть пакетик с порошком, а я хочу привлечь его внимание. На ум приходит статья, которую мы читали с Катей: «Чтобы парень обратил внимание, можно его подтолкнуть под столом». И я толкаю. Рука Вити дергается, и он просыпает немного порошка на себя.

— Мира! Аккуратней, — шипит он.

— Извини, сейчас, — принимаюсь смахивать всё с его джинсов. Вот и контакт с коленкой. Прямо как в той статье, а если пошлю ему воздушный поцелуй при всех, это будет слишком навязчиво? Что со мной происходит? Смущаюсь.

— Я сам, — отстраняет он мою руку.

Катя берет салфетку и ловко вытирает ему джинсы.

— Спасибо, — мягко отвечает он ей и улыбается.

У меня остается пара секунд до внутреннего взрыва. В голову ударяет: я хочу, чтобы он улыбался только мне. Это настолько неконтролируемо, аж пугает. Что это? Почему я так реагирую? Мой взгляд скользит по Вите — его идеальный профиль с сильным подбородком, короткие темные волосы, ровный нос и симметричные розовые губы.

Мне нравится Витя.

Не просто как друг. Как парень. И я не понимаю, что с этим делать. Внутри резко затихает, уступая место страху и растерянности. Так не должно быть.

Разглядываю Катю, которая помогает ему аккуратно замешивать «лаву» для вулкана. Они делают все синхронно, понимая друг друга с полуслова. Они подходят друг другу.

— Мира, смотри, вот твой вулкан! Мы с Катей сделали, — весело говорит Клюев.

Подруга хлопает в ладоши.

— С днем рождения! — все поздравляют меня.

Я киваю головой, улыбаюсь, но ничего не слышу. Уши глохнут, все замирает, как в замедленной съемке.

Хлопки стихают, и Афанасий, поднимая бокал с газировкой, замечает Кислову.

— О, Катюха-голова-два-уха! Ты тоже тут, — он хрипло смеется, а затем выпаливает: — А вы что, мутите с Клюевым? Че это ты к нему так прилипла? Заметила, наконец-то...

Тишину разрезает смачный подзатыльник, который Соня отвешивает любителю взболтунуть.

— Ась? Я опять что-то не то ляпнул? — невинно округляет глаза Афанасий.

Пользуясь моментом, я поднимаюсь.

— Ребят, я пока уберу вулкан... и принесу торт. Там с малиной и белым шоколадом, или с клубникой...

— О, торт, обожаю, — оживляется Афанасий. — Мира, у тебя лучший др в моей жизни, всё так вкусно, зови в следующий раз тоже. Я тебя на свое тоже позову, мы правда на речке с пацанами до победного тусим, кто первый упадет, — смеется он, а моя мама строго на него смотрит. — Не, ну там еще Сонька, она следит за ситуацией. Хотите, и вы приходите, — он галантно кивает маме.

Я умехаюсь.

— Спасибо, подумаю.

Собираю разбросанные упаковки, пролитые блёстки и сбегаю в свою комнату под предлогом поиска торта. Руки слегка дрожат. Скорее бы это всё закончилось. Скорее бы они все ушли.

В комнате становится легче дышать. Подхожу к стене, где висит таблица Менделеева, и вожу пальцем по пластику. Это мой способ успокоиться — найти логику в хаосе чувств.

Витя — углерод. Основа всего живого. К нему всё тянется, вокруг него всё строится. Катя — кислород. Яркая, необходимая для горения. Без нее углерод — всего лишь уголь. А я…

Мой палец останавливается на элементе Si. А я — кремний. Следующий за углеродом. Способен создавать прочные связи, но мои миры — из песка и стекла. Прочный, но хрупкий. Основа скал, а не жизни.

За своими химическими успокаивающими рассуждениями я не слышу, как в комнату входит Витя. Он подходит так тихо, что я вздрагиваю, только когда слышу:

— Мира…

Не оборачиваюсь, чувствуя, как сердце колотится в горле.

— Там все торт ждут, — шепчет он, упираясь руками в стену по бокам от меня, зажимая меня между собой и прохладной поверхностью.

— Сейчас принесу, — продолжаю стоять на месте, ощущая спиной исходящее от него тепло.

— О чем думаешь?

— Что ты — углерод, — выдыхаю я, глядя на клетку «C».

— Почему? Я хочу быть кислородом, — он наклоняется ближе, и его дыхание касается моей щеки. — И кстати, в этом платье ты… просто огонь. Красное тебе очень идет.

Если бы ты был кислородом… а я — кремнием, между нами была бы самая прочная связь на планете. Та, из которой сложена земная кора. Но нет… мысленно рассуждаю я.

— Занято уже, — бурчу, вспоминая Катю в черном обтягивающем платье.

— И кем же? — произносит он грубовато, и в голосе проскальзывает недовольство.

— Неважно.

— А скажи-ка, что в субботу делаешь?

Я поворачиваю голову. Его темные волосы, коротко стриженные, и внимательный взгляд заставляют меня почувствовать себя на допросе.

— С Фоминым гулять иду. Подарок обещал мне, — говорю, снова отворачиваясь к таблице.

Витя постукивает костяшками по стене.

— Надо же, даже не обманула, — убирает руки.

Мне становится пусто и холодно.

— Почему я должна обманывать? Я всегда говорю, что думаю.

— Да? А я думаю, что ты врушка. Может, скажешь Диме, что ты не Слава? Раз у вас все так серьезно.

— Может, и скажу… А ты почему спрашиваешь?

— В субботу игра между командами по баскетболу, — начинает он.

— Здорово! — радуюсь я.

— Ага. Хочу Катю позвать.

Словно капля воды, упавшая на раскаленный литий, эта фраза вызывает во мне бурную, шипящую реакцию.

— Куда позвать? — неожиданно раздается голос подруги, которая приходит в самый неподходящий момент. Мы одновременно оборачиваемся к ней.

— В субботу, баскетбол. Посмотреть на мою игру, — говорит Витя.

— В принципе, свободна… А с чего такое предложение? — Катя скрещивает руки.

— О, все просто. Ты мне нравишься.

У меня в ушах звенит, а Клюев продолжает:

— Меня сегодня и позвали, чтобы с тобой пообщаться. Да, Мирочка?

Он поворачивается ко мне с недовольным лицом.

— Да… это так, — говорю вполголоса.

— Как понять «нравлюсь»? — Катя смотрит то на меня, то на парня, качая головой.

— Обычно, как красивая девушка может нравится классному парню. Ну так что? — заявляет самоуверенно он. — Я там основной играющий.

— Ладно… приду, — смущенно кивает Кислова.

— Отлично, тогда до субботы.

Виктор поворачивается ко мне с тяжелым взглядом, в котором читаются досада и нетерпение. Он будто хочет что-то сказать, но сдерживается. Или ждет от меня каких-то слов?

— Спасибо за приглашение, Мирослава. Я, наверное, без сладкого. Пора двигать.

— Спасибо, что пришел, — опускаю я глаза.

— До встречи.

— Пока, Витя, — шепчу я.

Потому что понимаю, что больше никаких встреч не будет.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня наедине с таблицей Менделеева. Кремний может быть основой для процессоров, управляющих сложнейшими системами. Но в мире живой природы все равно правят углерод и кислород.

11. Одиночество

Глухие удары барабанов бьют прямо в грудь, длинные гитарные риффы висят в воздухе, а я, содрогаясь в такт, прыгаю по комнате и ору хриплым от напряжения голосом. На мне черная футболка с потрескавшимся принтом моей любимой группы, волосы летят во все стороны, а тело накрывает пьянящая легкость полного отрыва. Музыка обрывается, и я с размаху плюхаюсь на кровать, вся красная, задыхающаяся, с волосами, прилипшими ко лбу, и очками, съехавшими набок.

Хватаю несчастного пингвина, подаренного Витей, и с силой прижимаю к себе. Не повезло тебе, дружок, с хозяйкой. Час назад я швыряла его в стену, представляя вместо игрушки симпатичное, но такое бесящее лицо одного товарища.

Резкий звук сигнала на телефоне прорезает тишину.

«Девочка моя, ты как? Я уже приехала, вечером выступаю.»

Я пишу быстро, еще под впечатлением от музыки:«Все отлично, мам. Порви зал!»

«Мира, ты о чем? Я могу его только взбудоражить! Катя не может до тебя дозвониться, перезвони ей.»

Читаю и отбрасываю телефон. Не хочу ни с кем говорить. После того самого дня рождения мама снова уехала в командировку. И эти несколько дней одиночества — лучший подарок на испорченный праздник. Я не хожу в школу уже два дня. Вместо этого я лежу на кровати, слушаю музыку, доедаю мамины салаты и смотрю фильмы.

Сначала я смотрела мелодрамы. Мне казалось, что они помогут мне справиться с трудностями, как когда-то помогли моей маме пережить разрыв отношений. Однако вчера я посмотрела фильм, где героиня умирала от неизлечимой болезни, а её возлюбленный оставался один. Это было настолько душераздирающе, что я не могла остановиться и рыдала в подушку. Представляла, как лежу на смертном одре, а Витя плачет рядом, говоря, что не может меня потерять, я слишком гениальна для мира и слишком важна для него. Из-за этого я не спала полночи, а на следующий день решила найти информацию об отношениях между мужчиной и женщиной в статьях психологов. Потому что мне нужно было понять, что я чувствую и как от этого избавиться.

И в какой-то момент, начитавшись и насмотревшись умных видео, я поняла, что обижаться на Витю — глупо. Он же с самого начала просил познакомить его с Катей. А я сама всё твердила про Митю Фомина. Наше с Витей близкое общение и моя неопытность заставили меня придумать себе чувства, которых не было. Возможно, он просто стал для меня важной фигурой, заменой отца.

Я морщусь от этой мысли. Да ну? Нет уж, ахинея полная. Ну их, этих психологов… Без них как-то в жизни было понятней, и с Митей было ясно: с первого класса я всё про него знала и уже мысленно распланировала нашу жизнь до седых волос. А Витя? Он просто симпатичная мужская особь, вот и всё.

Самец гориллы — он тоже большой, сильный, стучит себя в грудь на виду у всех, серебристая полоса на спине лоснится. Заметно же! Вот на него и ведутся самочки горилл, на всю эту показуху. Хихикаю сама над собой. Ну и что, что мускулы? У горилл зато мозг маленький, прям как у Клюева.

— Хорошо, что твой даритель не знает, о чём я тут думаю, а то, знаешь ли, у него такое лицо, когда он злится, рычащее, — ржу, обнимая пингвина.

— И знаешь, Пингви, может, я всё ещё влюблена в Фомина. Просто я давно его не видела из-за учёбы и других дел. В субботу проверю свои чувства, может, что-то прояснится.

Открываю мессенджер и вижу сообщение от Мити:

«Славочка, жду завтра. У меня есть для тебя кое-что… интересное...»

Завтра я скажу ему правду. Что я — Мира, а не Слава, и что учусь с ним в одной школе. Витя был прав — пора заканчивать с этим враньем. Это нечестно по отношению ни к нему, ни ко мне.

Ах, как же у меня чешутся руки. Так и хочется со всей дури треснуть по этой крепкой, накачанной грудине Клюева, чтобы взвыл от неожиданности. Вместо этого я хватаю несчастного пингвина, подаренного им же, и, представив на его месте мою «подружку», со всей силы подхватываю и бью, пока не устаю.

И… становится легче. Действительно, настоящий антистресс. Подбираю бедного помятого пингвинчика и принимаюсь его обнимать, гладя по потрепанной спине. Прости, дружок.

Телефон снова звонит. Катя. Прятаться бесполезно. Но я не знаю, что сказать. Боюсь, что сорвусь и нагрублю.

— Да, привет, — поднимаю трубку.

— Мира, что это такое? Ты в порядке? Я два дня до тебя дозвониться не могу! Учителя спрашивают, где наша отличница, а я не знаю, что ответить! — ее голос звучит грубо и обиженно.

— Я уже звонила классной, сказала, что заболела, — гляжу в потолок.

— Ясно. А мне объяснишь, что происходит? Ты стала другой и что-то скрываешь. Друзья так не поступают!

— Ты всё выдумываешь, — говорю я вяло.

— Выдумываю? — Катя почти кричит. — Знаешь что? Если ты считаешь это нормальным, то я — нет!

— Бывает… Прости. Я просто хочу побыть одна, разобраться в себе, — говорю тихо, чувствуя себя ужасно.

— Знаешь что… — Катя замолкает. — Ладно, я поняла. Но хотела сказать про Витю. Думаю, тебе стоит это знать.

Он тоже звонил. Несколько раз. И я, как трус, не брала трубку.

— Не надо, Кать. Не хочу, — перебиваю я ее.

— Но это важно, — настаивает она.

— Не хочу, — взрываюсь я. — Давай потом, не сейчас...

— Мира, ты меня слышишь? Я не знаю, что с тобой, но он сказал...

— Катя, это ты меня слышишь?! Я не хочу ничего знать!

Короткие гудки в трубке только усиливают напряжение. Мне действительно нужно научиться контролировать свою агрессию, и Витя в этом прав. Я снова срываюсь на бедном пингвинчике, и, похоже, скоро придется покупать еще пару антистрессов.

Вспоминаю, как мы подружились с Катей в пятом классе. Она с трудом тянула математику, а я вечерами поднатаскивала ее, объясняя дроби. А когда мальчишки-одноклассники носились по классу и вечно задевали мой стол, она вставала, как тигрица, толкала их в ответ и громко говорила: «Идите-ка лучше в коридор, погоняйте своими ботинками в футбол!»

Она всегда меня защищала. А я из-за своего внутреннего бардака причиняю ей боль. И всё из-за того, что во мне сидят дурацкие обиды и выдуманные ожидания.

Мои пальцы сами набирают сообщение.

«Прости. Потом всё объясню. Ты права, я веду себя отвратительно… Дай мне немного времени, и я всё расскажу и объясню. Сейчас хочу побыть одна».

Отправляю. Через секунду приходит ответ.

«Принято. Может, всё-таки хочешь узнать, что сказал Витя?» — снова спрашивает она.

«Потом. Как-нибудь. Сейчас не до этого», — честно пишу я.

«Ну и зря. Сиди и мучайся тогда», — отзывается Катя, но уже без злости, скорее с долей старой доброй иронии.

Вздыхаю. Иду, включаю комедию, но веселые лица и шутки меня только раздражают. Выключаю. Нахожу грустную мелодраму. На экране парень не может признаться девушке в симпатии, строит какие-то дурацкие круги вокруг да около, а она просто назло ему встречается с его другом, и все страдают. Что за бред? Ну почему он не может просто сказать? И зачем они так мучают друг друга? Ничего я не понимаю в этой любви...

12. Розовые очки

Солнце бьет мне прямо в глаза. Зажмуриваюсь, пытаюсь прикрыться рукой, но свет слишком яркий. Открываю один глаз и тянусь к телефону. Который час? Вчера я, кажется, вырубилась за просмотром очередного фильма. Двенадцать? Пытаюсь вскочить с кровати, но путаюсь в одеяле и с размаху скатываюсь на пол. Отчаянно дрыгаю ногами, высвобождаюсь и сметаю с лица спутанные волосы.

Через два часа встреча с Митей, а я тут разлагаюсь и радуюсь жизни. Выползаю из под одеяла, встаю и бегу в ванную. В зеркале меня встречает сильно помятое красное лицо.

— Привет, Митя, а вот и я, твоя мечта, — кривляюсь перед зеркалом. — И твой кошмар, Клюев! — строю рожу как из фильма ужасов и хохочу в голос. Надо было раньше перестать ходить в школу; за эти три дня я прямо-таки ожила и готова горы свернуть.

Умываюсь, расчесываю волосы — на этот раз без кудрей, мамы нет, да и красоваться не перед кем. Раз уж решила признаваться, надо идти до конца. Но линзы все-таки надеваю. Начнем знакомиться потихоньку. Надеваю любимые широкие черные джинсы и такую же черную толстовку. Смотрю в зеркало — и правда похожа на пингвина. И тут Витя оказался прав. Начинаю дрыгать руками и ногами, изображая неуклюжую птичку.

Ненавижу его. На кровате лежит несчастный пингвин. Хочется помутузить, но останавливаю себя.

— Ладно, больше не буду. Жалко тебя уже, а то и правда порву.

До вчерашнего дня я и не замечала, сколько во мне скрыто энергии. Беру кружку, которую подарил Витя, наливаю в нее чай, наполняю свой термос. Не хочу ни в какой ресторан, на улице удивительно прекрасная погода, солнечная, ясная, хочется гулять в парке. Булочки куплю по дороге… На секунду становится грустно: представляю, как Катя сегодня будет болеть за команду Вити и не накормит его булочками с сыром и ветчиной. А он ведь потратит кучу сил. Но это уже не моя проблема, — успокаиваю себя и выбегаю на встречу со своим «идеальным» парнем.

На встречу, конечно, опаздываю.

— Кто-то любит заставлять меня ждать? — улыбается Фомин и, притянув к себе, целует в уголок губ.

Я даже не успеваю возмутиться, только вытираюсь рукавом. Внимательно смотрю на него и замечаю желтоватый синяк около брови. Он в ответ оглядывает меня с ног до головы с интересом.

— Без кудряшек сегодня, — проводит рукой по моим прямым волосам.

— А что, не нравится? — слишком резко выдаю я.

— Тебе идет. Просто ты кого-то напоминаешь… Мы точно раньше не встречались? — щурится Митя.

— Может, и встречались, — краснею я.

Что-то слишком быстро он переходит к сути. Я-то не готова, у меня целая драматическая роль отрепетирована. Мама бы аплодировала, если бы видела, как я вчера перед зеркалом тренировалась произносить: «Так получилось, мне так стыдно!» — и даже научилась пускать слезу. «Ты не достоин такого обмана, простишь ли ты меня?» — и актерски заламывала руки. Но сейчас не время, нужно настроиться, съесть булочку.

— А что в пакете? — спрашивает Фомин, и я выдыхаю.

— Чай и булочки вкусные, — махаю белым кулечком у него перед носом.

— Булочки?

— Слушай, погода классная, пойдем погуляем в парк? — предлагаю я.

— То есть ты сегодня планируешь залезть на дерево и спасти какую-нибудь бешенную белку? — ржет он.

Смотрю на него хмуро.

— Вообще-то я планировал устроить тебе подарок там. Знаешь, тортик со свечкой, загадать желание… Может, сходим в кафе? — смотрит на меня внимательно.

— Нет, пойдем, подышим осенним лесом, — хватаю его за руку и тяну за собой.

Идем по парку, и я шуршу желтыми листьями, подбрасывая их ногами. Митя идет рядом и улыбается, иногда присоединяясь к моей забаве.

— Как прошел твой день рождения? — спрашивает он.

— Нормально. Делала вулкан из блесток. Он такой — пшшш — и всё.

— Вулкан?

— А ты знаешь, я вообще обожаю вулканы. Я бы хотела постоять рядом и посмотреть на извержение…

Митя смотрит на меня с легкой настороженностью.

— А если лава до тебя дотронется? И не успеешь убежать… Я бы хотел дожить до старости.

— Ну и что? Увидеть в последний раз раскаленную лаву и пирокластические потоки — это не так уж и плохо.

— Это говорит человек, который боится зеленки, — смеется Фомин и ловко сцепляет свою руку с моей.

— Бывает. А ты что любишь из стихий?

— Ммм, дай подумать… Наверное, цунами, — внезапно хватает он меня на руки и кружит. — Или смерч!

Ставит на ноги.

— Люблю, когда страсти кипят. А то обычно всё вокруг такое пресное и однообразное. Никакой искры.

— Как понять?

— Ну, люди как под копирку. Не на кого посмотреть, чтобы аж дух захватило.

— Не понимаю, — пожимаю я плечами.

— А с тобой — захватывает. Ты непредсказуемая. Я никогда не знаю, чего от тебя ждать, и это… интересно. Вот, наверное, поэтому я…

— Если верить вчерашним статьям психологов, — выпаливаю я скороговоркой, — у тебя избегающий тип привязанности, вызванный жаждой острых ощущений. И, скорее всего, ты манипулятор.

— Ого, вот это диагнозы с порога! — смеется Фомин. — Я бы сказал, что я просто дерзкий парень, от которого все без ума. Но ладно, пусть будет по-твоему: самовлюбленный искатель новых впечатлений. Звучит солидно.

Интересно, где им с Витей такую самооценку выдавали? Жаль, я в той раздаче проспала.

— Кстати, не поэтому ли мы видимся только по выходным? — он останавливается и смотрит на меня с прищуром. — Боишься, что я, тот еще «искатель впечатлений», быстро охладею? Я мог бы забирать тебя после твоих дополнительных занятий, хочу чаще видеться.

Я поворачиваю голову: начало парка уже далеко, мы почти у выхода, за которым виднеются симпатичные домики-отели для туристов. Обратно уже не убежать.

— Да зачем? По выходным тоже хорошо, — размашисто машу руками.

У него вибрирует телефон, он заглядывает в экран, и лицо становится недовольным.

— Что-то случилось?

— Нет, просто… помнишь моего друга, Витьку?

Сердце проваливается. Что случилось?

— Помню, — бормочу я.

— Так всю неделю он меня звал на баскетбол, сегодня у его команды матч с ребятами из соседнего района. Настойчиво так звал, а я ему сказал, что не могу, со своей девушкой встречаюсь…

«Со своей девушкой?» Меня будто обухом по голове ударили.

— И что он? — тихо спрашиваю.

— А он как прицепился: «Приходи и девушку зови». Вообще каким-то бешеным стал, на днях вообще полез со мной драться.

Я закрываю рот рукой.

— Зачем? — шепчу.

Митя смотрит на меня пристально, будто проверяя реакцию.

— Сказал, что я его бешу, и что, как в третьем классе, хочет мне врезать, иначе не успокоится… Слава, а может, ты с ним все-таки знакома?

— Может, и знакома, — вздыхаю я и отворачиваюсь к ярко-красному клену. — Кто выиграл в драке?

Фомин молчит, почесывая затылок.

— Забавненько… Он захотел мне врезать после того, как я сказал, что целовался с тобой.

Я резко поворачиваюсь к нему. Зачем он это сказал? Это неправда! И мне до ужаса хочется доказать Вите, что это не так. Потому что Митя… Митя не особенный, чтобы с ним целоваться.

— Что ты сказал? Мы же не целовались! — злюсь я.

— Ну, это можно исправить…

Он притягивает меня к себе, я ударяюсь о твердую грудную клетку.

— Ты мне нравишься. Я хочу с тобой встречаться.

Смотрю на него. Такие идеальные черты лица, будто сошел с обложки журнала. Герой из фильма, которого не существует в жизни. А когда он появляется, понимаешь, что герой-то самый обычный. Он наклоняется ближе. Я смотрю на него, а в голове думаю о Вите. Почему он не прочитал своему другу нотацию, что целоваться надо по любви.

Поворачиваю голову, и Митя скользит губами по моей щеке.

— Нет, — говорю я.

— Что «нет»? — не понимает он.

— Ничего больше нет, — шепчу.

Любовь прошла. Столько лет была — и испарилась в одно мгновение. Разве так бывает? А была ли это любовь? Или я просто пряталась за выдуманными чувствами, потому что мне так было спокойно? Никто не трогал, не дергал, можно было жить в своем мирке. Сама придумала, сама влюбилась, сама и разлюбила. Жаль, Фомин не в курсе, что сегодня у нас не начало, а конец.

— Митя, я… — хочу объясниться, но замираю, потому что вижу знакомый силуэт, выходящий из отеля.

Моя мама стоит рядом с мужчиной и смеется над его шуткой. Он обнимает ее и целует так страстно, что мне становится неловко. Но когда мужчина отстраняется, и я понимаю, кто это, мне становится совсем дурно.

Мне становится дурно. Земля будто уходит из-под ног.

— Слава, тебе плохо? — спрашивает Фомин, вглядываясь в мое лицо. — Ты побледнела…

Он поворачивает голову туда, куда смотрю я, и замирает.

Стоим, не двигаясь. Я смотрю на него, пытаясь прочесть что-то на его лице, но оно становится каменным. Спросить прямо — не решаюсь. Может, мне показалось? Может, это просто деловая встреча? Но моя наивная надежда разбивается вдребезги о крепкие объятия и новый, страстный поцелуй между моей мамой и отцом Мити Фомина.

Если бы я могла выразить свои чувства, то они были бы похожи на то, как если бы красивую и хрупкую стеклянную вазу, которая все это время бережно хранилась, кто-то с безжалостной силой бросил в стену прямо перед твоим лицом. И теперь ты стоишь и смотришь на разбитые осколки, не в силах ни собрать их, ни отвести взгляд.

Каждый вдох дается тяжело. Смотрю то на них, то на Митю и испытываю жгучий стыд за свою мать. Я же видела, помню, как его отец обнимал так же свою жену, как он всегда казался таким обходительным и приятным...

Фомин продолжает просто молчать. Если бы на его месте был Клюев, он бы уже взорвался, и по нему было бы все понятно. А тут — ничего. Ни единой эмоции. Неужели эта сцена для него ничего не значит?

Мне срочно нужно доказательство. Что-то, что я смогу предъявить маме. Руки сами тянутся к телефону, и я начинаю снимать.

— Зачем ты это делаешь? — тихий, но жесткий голос Мити заставляет меня вздрогнуть. Он выхватывает телефон и выключает камеру. Вот оно. Злиться-то он умеет.

Не могу же я сказать правду: что эта женщина — не только любовница его отца, но и моя мать.

— Это… это известная актриса, — говорю я, чувствуя, как горят щеки. — Я ее обожаю, хотела снять на память.

— Не надо, — его голос становится опасным.

— А почему это? — вызывающе поднимаю подбородок.

Митя закрывает глаза и проводит рукой по лицу, будто смывая усталость.

— Потому что это мой отец, — наконец выдыхает он и смотрит на меня испытующе.

Удивительно, как быстро мозг может работать в экстренных ситуациях. Однако, судя по тому, как я живу последний месяц, я прекрасно научилась выкручиваться.

— Так это твой папа? А это… его жена? Твоя мама, она актриса? — любопытствую я, чем сильно злю Фомина, потому что желваки на его лице начинают усиленно ходить.

— Нет, — он говорит сквозь зубы. — Это одна из его… многочисленных подруг.

— Многочисленных? — не отступаю я.

Получается, он в курсе? И как ему такое знать?

— Ну ты же сама сказала — актриса. У них, знаешь ли, своеобразное представление о морали. Легко на всё соглашаются.

— А твой папа, выходит, молодец? Что жене изменяет? — в моем голосе звучит лед.

— Он просто мужчина, который не отказывается от того, что само лезет в руки. А таких… ну ты поняла, полно.

И вроде понимаю, что моя мама не права, находясь с женатым мужчиной, но вот оскорблять её и намекать ещё, что она... Да я даже слово это выговаривать не хочу.

— А может, он ее обманывает! — взрываюсь я. — Может, она вообще не в курсе, что у него есть семья!

— Да, конечно, — усмехается он язвительно. — Таким только побрякушки дорогие помаши — и они сразу забудут обо всем.

— Кажется, мне пора, — обрываю я этот невыносимый разговор и резко разворачиваюсь, чтобы уйти в другую сторону парка и не столкнуться с мамой лоб в лоб.

— Слава, подожди... — кричит мне Митя, догоняя меня. — Мы серьёзно будем ругаться из-за моего отца и этой... этой... — он не может подобрать слова, и от этого становится еще гаже.

Я вырываю руку. Смотрю на его печальное лицо и внимательный глубокий взгляд его красивых глаз. Во мне борются неловкость и злость, а под ними — тяжёлое, давящее чувство вины перед парнем. Я ощущаю себя частью этой грязной истории, и от этого тошно.

— Митя, мы можем потом поговорить... Мне нужно домой.

— Хорошо, тогда возьми подарок, — он достаёт бархатную коробочку.

И я начинаю истерически смеяться. Ну конечно, колечко. Или серёжки. Та самая «побрякушка».

— Нет, — качаю головой, и смех застревает в горле. — Это слишком. Я не могу это принять.

— Как это не можешь? — его терпение лопается.

— Потому что у нас с тобой… не такие отношения, — отшатываюсь от него.

— А какие? — он снова пытается меня притянуть, но я вырываюсь.

— Мне нужно уйти, — отодвигаюсь и практически убегаю.

Сейчас я могу довериться лишь одному человеку. Я знаю, что он выслушает, даст совет и поможет мне. Только он знает, как облегчить мою боль.

Я выскакиваю из парка и, дрожащими пальцами, звоню Кате. Гудки звучат мучительно долго. Мне нужно выговориться, нужно услышать совет — она знает мою маму, она подскажет, как с этим быть.

— Да, Мира, привет. Неужели ее высочество соизволило первой позвонить? — слышится недовольный голос подруги.

Игнорирую ее выпад.

— Моя мама встречается с женатым мужчиной, у которого есть ребенок, — выпаливаю я, останавливаясь и пытаясь глубоко дышать. — Что делать, Катя…

В трубке повисает такая долгая тишина, что я начинаю проверять, не прервался ли звонок.

— Катя, ты тут?

— Как неудачно ты все узнала… — тихо говорит она и, видимо, спохватившись, добавляет: — Я имею в виду, Мира, успокойся. Твоя мама взрослая женщина, она сама разберется…

Внутри меня шевелится холодный, скользкий червь подозрения.

— То есть ты… все это время знала? — медленно спрашиваю я.

Молчание в трубке красноречивее любых слов. Да. Знала.

— Мира… Ты же понимаешь, это был не мой секрет. Я не могла…

— А ты считаешь это нормальным?! — вскрикиваю я таким высоким, истеричным тоном, что сама на мгновение глохну.

— Я ничего не считаю! Тебе нужно поговорить с Татьяной Павловной, а не со мной!

— Хорошо, Катя. Поговорю, — безжизненно выдыхаю я и уже собираюсь бросить трубку, но последний, ядовитый червячок ревности и обиды выползает наружу. — Как сходила к Вите на баскетбол?

— Я не смогла, у меня другие планы появились.

Злюсь за нее еще сильнее.

— Но он же тебя звал и ждал.

— Что поделаешь, так бывает, — отмахивается она.

Бросаю трубку. Чувствую, будто мной и Витей просто воспользовались, поиграли в наши чувства, обманули наше доверие. А он, как ни крути, — моя «подружка». Слезы, горячие и соленые, начинают бежать из глаз. Я опускаюсь на первую попавшуюся скамейку и реву, не в силах сдержаться. Линзы неприятно мутнеют и жгут глаза. Достаю их дрожащими пальцами, и мир вокруг расплывается. Ищу очки в сумке, хорошо, что взяла их. Сама не замечаю, как набираю сообщение Вите.

«Давай встретимся».

Ответ приходит не сразу, и когда я наконец вижу его, внутри все сжимается.

«Сейчас не могу».

Может, ему плохо? Может, он расстроен, что Катя его кинула? Или они проиграли? Я даже не спросила. Хватаю свой пакет с остывшим чаем и холодными булочками и спешу к его дому. Вдруг смогу его увидеть? Порадовать? Хотя кого я обманываю… Мне просто хочется, чтобы он меня обнял и сказал, что это неприятное липкое ощущение предательства пройдет.

Иду и думаю о том, как одна осень перевернула всю мою жизнь. Кажется, за последние одиннадцать лет я как будто спала. Одна дискотека, одно дурацкое вранье — и всё покатилось под откос. Началось с той самой Ленки Скворцовой, которая…

И тут я замираю.

Что она здесь делает?

Из подъезда выходит Ленка Скворцова, неся в руках картонную коробку. Рядом с ней — Витя Клюев. Она что-то оживленно рассказывает, а он слушает, кивая. И выглядит он… довольным. Парень нажимает на брелок, открывает багажник машины, и они грузят туда коробки.

Ленка сейчас выглядит иначе, такая уютная милашка в мягкой пижаме с зайчиками и очаровательным небрежным пучком. Сверху накинута куртка, и она явно больше ее, может быть, даже мужская. Рядом с высоким, крупным силуэтом Вити она кажется такой маленькой и хрупкой.

Клюев захлопывает багажник, и Ленка прыгает вокруг него, сияя. Ну и бабник! Значит, Катю он зовет на баскетбол, говорит, что она ему нравится, а сам… Возвращается к бывшей? Или работает на два фронта? Во рту появляется противный, горький привкус. Я слышу в своей голове голос мамы, которая так возмущалась, смотря сериалы, а сама…

Мышцы на руках слабеют, и я чуть не роняю пакет. Слёзы с новой, удвоенной силой заливают моё и без того промокшее лицо. И в этот момент, когда я стою с опухшим лицом, заплаканными глазами, красными пятнами на коже и спутанными волосами, Витя поворачивается и смотрит прямо на меня.

— Мира? — окликает он.

Разворачиваюсь и убегаю. Это я научилась делать лучше всего за последнее время. Два подряд таких удара — это уже слишком. И почему в моей жизни всегда так: то густо, то пусто?

13. Сними очки, ботаничка

Я напоминала себе путешественника, который ищет свободную скамейку. На той — вид не очень, у магазина — слишком много людей, а я и так похожа на сеньориту Помидор с моим красным, заплаканным лицом. Голова гудела после всех этих слез и переживаний. В итоге, обойдя полрайона, я побрела туда, где мне когда-то было спокойно, — к скамейке у баскетбольной площадки.

Вибровызов телефона снова заставил меня вздрогнуть.

Сначала звонил Витя, потом пришло сообщение: «Что случилось? Где ты? Я освободился».

Мой ответ «Сейчас занята» его, видимо, не устроил. Он позвонил еще раз, но, поняв, что не дозвониться, отстал. Я вздохнула с облегчением и виной одновременно.

Ну что я ему скажу? Посвящу в проблемы своей семьи? А зачем они ему? Стану предъявлять претензии за Катю, за Лену и заодно за себя? Может, сразу пойти и добавить к надписи на стене у школы: «Витя — любовь моя», свою: «Ты — мой свет в окошке»? Бред.

Но в любом случае надо было собраться с мыслями и найти слова… В кармане снова завибрировал телефон. Да, Клюев, хром тебя побери, не могу я с тобой сейчас говорить!

Взглянула на экран и замерла, разглядывая надпись «Мама».

А что я должна сказать ей? О чем спросить? И надо ли, имею я право на это? Плакать уже не хотелось — не было сил. Какой-то бесконечно тяжелый, выматывающий день.

Звонок прекратился, и пришло сообщение: «Мирочка, я приехала, но мне надо задержаться по делам, приду поздно».

Знаю, какие у тебя дела, женатые такие. Со злости швырнула телефон в сумку и побрела к своей любимой скамейке. Слезы опять стали медленно стекать из глаз, но уже не болезненно, а скорее успокаивающе.

Сидела и пыталась согреться остатками чая и смотрела в даль. Почему мне нравится это место? Оно открытое, все как на ладони, но по этой дорожке почти никто не ходит. Я могу наблюдать за всеми, оставаясь невидимой. И в этом было странное утешение. Половину булочки я принялась делить с наглыми голубями, которые тут же появились, стоило мне ее открыть. Обычно я их не кормлю, но сегодня захотелось хоть с кем-то разделить свою печаль.

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багряные оттенки. В этот момент на площадку выдвинулось огромное, гудящее тёмное пятно. Это была толпа парней. По отдельности каждый выглядел как обычный школьник, но все вместе они создавали ощущение не сборища, а стихийной, немного опасной силы. Они что-то выкрикивали, свистели и горланили странные речитативные песни.

И в самом центре этого буйного потока плыла хрупкая темноволосая Сонька. И если от парней исходила заряженная, агрессивная энергия, то от нее веяло ледяным спокойствием и безупречным самообладанием. Она двигалась медленно и вальяжно, и вся толпа невольно подстраивалась под ее ритм. Парни наперебой что-то ей рассказывали, а она лишь кивала, словно мама-утка, ведущая за собой выводок не в меру активных утят. Интересно, как у этой девочки так получалось?

Они уже проходили мимо, когда Сонька заметила меня. Резко остановилась — и вместе с ней замерла вся ее свита. Она развернулась и направилась ко мне, а за ней, как тень, двинулась вся эта гурьба.

Мозг завопил: «Мира, беги! Спасайся!» Но тело, вымотанное за день, махнуло на все рукой: «От всего не убежишь».

Они подошли ко мне, и Сонька вышла из круга. Ее стрижка, короткая и асимметричная, и острый, изучающий взгляд делали ее похожей на хищную кошку. Ее спутники уставились на меня оценивающе. Слева присел коренастый бугай с широким носом и шеей бойцовского бультерьера. Справа вытянулся, словно жердь, худой парень с длинным, костистым лицом и таким же длинным носом, на котором красовался пластырь. Они выглядели так, будто их основное хобби — ломать школьные портфели и курить за гаражами, но в их глазах не было настоящей злобы — скорее, скучающее любопытство.

Я дернулась. От таких точно не убежишь.

— Пацаны, давайте до завтра. Я с Мирой посижу, девочкам поговорить надо, — Соня посмотрела на них, и ее взгляд был не просьбой, а констатацией факта.

Парни, предварительно ткнув меня в плечо, с их точки зрения, нежно и подмигнув, лениво поднялись. И вся черная туча медленно поплелась дальше.

Сонька опустилась рядом на скамейку, достала пачку сигарет.

— Ну что, — сказала она. — Рассказывай, на что напоролась на этот раз?

— Да ничего не случилось, — тихо сказала я, сжимая пальцы так, что ногти впились в ладони.

— Не фисти, не хочешь говорить — так и скажи. Пойму, лезть в душу не буду, — парировала девчонка, облокачиваясь на спинку скамейки.

— Фисти?

— Ну, я заменила буквы, чтобы матом не ругаться. Забыла, что отучаюсь. Всё-таки дама должна следить за собой.

— Аа… А что там за слово-то было? — задумалась я, автоматически поправляя сползшую на нос перекладину очков.

Сонька улыбнулась:

— Забей, не надо думать об этом. Так что расскажешь, почему тебя так расквасило?

А почему бы и нет? У неё точно больше жизненного опыта, чем у меня, она социально развитая. Я набралась сил, сглотнув комок в горле.

— Сонь, а ты можешь мне помочь с теорией?

— Про целоваться не помогу, — покраснела девочка, и я вместе с ней, почувствовав, как жар разливается по щекам.

Что-то у меня такое ощущение, что она, как и я, совсем не разбирается в этом вопросе. Опыта нет.

— Да нет, там другой вопрос.

— Ну давай. — Соня выжидающе подняла бровь.

— Что делать, если ты узнал, что близкий тебе человек обманывает тебя и у него роман с женатым человеком, у которого есть ребёнок?

— Узнала, что батя мамке изменяет? — предположила она.

— У меня нет папы… — вздохнула я, и в груди заныла знакомая пустота.

Соня, подумав, добавила:

— Слушай, посмотри вокруг, видишь эти пятиэтажки?

Я мотнула головой, переводя взгляд с её лица на серые стены домов.

— Вот в этом доме, на третьем этаже, живёт семейка Трушеных. С виду идеальная семья, а как вечер — так орать начинают друг на друга. И всё из-за того, что ему в очередной раз какая-то «дама сердца» звонит. Но он-то «не причём», это всё они сами, — раскинула руки Сонька в показном жесте и улыбнулась. — Папе пофиг, а сын выслушивает каждый раз, что такой же будет, как его папаша.

Сонька Тихая показала на другой дом.

Вон там живёт другая семейка. И пока он «на работе», она ходит к соседу. Я подозреваю, что недавно рождённый сынок — от соседа.

— Это же ужасно! — воскликнула я, содрогаясь от чужого, но такого близкого теперь предательства.

— Ещё как, — поправила волосы Сонька. — Но это я тебе самых отбитых показала. Есть просто обычные, стандартные семейки: папа в телевизоре, мамка — кухарка.

— И что, хочешь сказать, что нормальных нет? — В голосе прозвучала надежда, что хоть где-то есть тот самый идеал.

— Есть, конечно. Вон там многодетные. Хорошие ребята, шумные все, видно, что их любят. Правда, только родители, остальных они бесят, слишком их много, — засмеялась Сонька.

— Я не понимаю, что смешного, — внимательно смотрю на неё, и девчонка замолкает, увидев, что я не разделяю её веселья.

— Да понимаешь, Мира, в каждой семье есть свои проблемы. Люди становятся взрослыми, по сути оставаясь теми же детьми. С виду самый приятный человек, одетый прилично и весь такой правильный, может оказаться такой гнилью, что мало не покажется. Посмотри вон в то окошко, последний этаж, балкон видишь? — показала она пальцем.

— И? — Я вглядывалась в указанное окно, пытаясь разглядеть за стеклами жизни незнакомцев.

— Там снимает квартиру мужик, который всегда на стиле, деньги есть, машина есть, девушка у него красивая, ноги от ушей. Только ему не мешает каждый раз на выходе из дома к малолетке приставать.

— Он к тебе пристает?

Соня тяжело вздохнула и, махнув рукой, показала на другое окно.

А рядом, в соседних окнах, живёт простой работяга, и жена его обычная такая, неприметная, но любят друг друга сильно. Он только и делает, что сумки таскает, помогает ей, ни на кого, кроме нее, не смотрит. Вот она родила — он и коляску таскает, и с ребёнком гуляет. Куда бы ни пошёл, всё время домой бежит. Грубоватый, правда, может нахамить, но она его как-то успокаивает.

— Ты откуда знаешь? — спросила я, с завистью думая о том, как просто Соня разбирается в этой сложной взрослой жизни.

— Так это все мои соседи. Про свой двор всё знаешь.

— Ничего я не понимаю, — прошептала я, и мир поплыл перед глазами от этой каши из чужих судеб.

— Я хочу сказать, что не бывает идеальных семей. Взрослые всегда косячат, но не признают это.

— Не хочу быть таким взрослым, который изменяет своему мужу, — вырвалось у меня с такой искренней болью, что Соня на мгновение замерла.

— И не надо. Ты можешь иметь хорошую семью, правда жаль, что не всегда всё от тебя зависит.

— Как это? — Сердце ёкнуло, предчувствуя новый удар.

— Ну, к примеру, представь: ты — прекрасная жена-домохозяйка, у тебя дети, муж накормлен, дом чистый, убранный. А ты однажды узнаёшь, что он тебе изменяет со студенткой. И вся твоя жизнь летит под откос. И ты в этом не виновата, ты старалась жить честно и хорошо. Поэтому отвечай за себя, Мира. А там уж что будет, то будет... От тюрьмы и от сумы, как говорится, не зарекайся.

— Да откуда ты всё это знаешь? Еще и про тюрьму... — смотрю я на неё, и в голове мелькает мысль, что за её цинизмом скрывается своя, незнакомая мне боль.

— С пацанами общаюсь и слушаю разговоры бати с мужиками, они сплетники хуже девчонок и базар совсем не фильтруют, — говорит Сонька, избегая прямого взгляда.

Опускаю голову, разглядывая трещины в асфальте. Сказать вслух было страшно, но молчать стало невыносимо. — И что делать тогда? Забыть о том, что моя мама встречается с женатым? — шепчу я, уставившись в землю, а потом резко поднимаю голову на Соню, понимаю, что проболталась. Но девчонка даже не реагирует на мои слова, чем облегчает мне совесть.

— Ну, для начала просто понять, что это её выбор. И да, поддерживаю тебя — дерьмовый, — вздыхает она.

— Это очень больно, понимаешь? Она же всегда осуждала таких людей, говорила — так нельзя. Может, она не знала... Но тогда бы моя подруга не подтвердила это. Значит, точно знала.

— Кислова что ли? Она противная.

— Прекрати, Соня, — неожиданно строго говорю я, сама удивившись своей горячности. — Между прочим, вы с ней очень похожи. Довольно резкие в своих суждениях. Наверно, поэтому друг друга не любите.

Спокойней добавляю: — И, понимаешь, несмотря на то, что я очень злюсь на неё, не надо её обижать. Я тоже многое от неё скрывала. Я просто не понимаю, почему мне ничего не рассказывали ни мама, ни подруга?

— Ну потому что ты как ребенок, у тебя розовые очки на лице, ты смотришь на мир по-другому. А людям может быть просто стыдно за свои поступки.

— А ты тогда зачем всё мне рассказываешь? Тоже пожалела бы глупую Миру... — расстраиваюсь я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Ну начнём с того, что ты неглупая. Хочешь, походи со мной недельку погуляй, сразу прочувствуешь, сколько говна на районе творится? Повзрослеешь моментом, — предложила Тихая.

— Не хочу, — содрогнулась я. — Мне хватило уже во всё это окунуться, больше как-то не хочется.

Я смотрю на девушку и испытываю странное чувство благодарности. Она не стала скрывать ничего от меня и принимает меня при этом такой, какая я есть. А еще видно, что подруг у нее совсем нет, но зато она хорошо понимает парней. Захотелось расспросить её обо всём — о Фомине, о Вите, о моих чувствах. Может, она знает ответы на мои вопросы.

— А тебя твои родители разочаровали? — спрашиваю я, закусывая губу.

— Мой отец делал очень нехорошие вещи. Но всё-таки он мой. Он осознал свои ошибки — это самое главное. И, несмотря ни на что, я его люблю, потому что он единственный, и он ради меня готов был всё бросить. Надежду нужно давать всегда. Она есть, если человек способен меняться.

— А если я попрошу её это прекратить? Я могу так сделать? — спросила я, и в груди затеплился слабый огонёк надежды.

— Можешь. Только не факт, что она согласится. Взрослые считают, что мы — тупые подростки, а они умные и всё знают. Но… что это гадко — ты можешь сказать, и то, что ты это не поддерживаешь. По крайней мере, она должна понимать, что в этих отношениях она одна.

— Наверное, ты права… Просто мне непонятно, она такая красивая, интересная, могла бы найти кого-то свободного. Такое ощущение, что у нашего семейства радар на Фоминых…

Сонька присвистнула и засмеялась.

— Гиппократ — отец медицины, — покраснела я, снова поправляя очки. — Ты этого не слышала, — надула я губы, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Да ладно, я — могила. Но Фомин — плохой вариант.

— Да он мне и не нравится больше… Но почему? — любопытно спросила я.

— Любовь прошла, завяли помидоры, — констатировала она. — Он слишком себя любит. Так-то он не плохой, с парнями вообще отличный друг, но мы же говорим по отношению к девочкам... Понимаешь, парни-друзья и парни с девчонками — это два разных человека. Видела бы ты, как они на свиданки собираются, — засмеялась Соня.

Я потянула за ниточку на своём рукаве, собираясь с духом.

— А Витя?

— Клюев?

— Да, — покраснела я, и Сонька улыбнулась с каким-то оскалом, но ничего не сказала. — Клюев хороший со всеми и для всех. Он по-настоящему закрытый, не знаешь, что там внутри.

— Откуда ты всё это понимаешь? — вырвалось у меня с лёгкой завистью. — Я вообще ничего не вижу, хотя прочитала столько статей по психологии! Хотя вроде немного начинаю разбираться, но всё равно...

— Да я просто с пацанами с детства, мне с ними проще, чем с девочками. У них всё чётко и ясно, покажи им гараж или мяч, и они тут как тут. Если девчонки тебя за спиной обсуждают, то пацаны сразу в морду бьют.

— Ты знаешь, я вообще решила, что буду как раньше, только учиться. Это проще. Не хочу думать, обманут меня или нет… — Я замолчала, глядя куда-то в сторону. — Лучше буду одна.

— Поддерживаю. Я тоже считаю, что нормального не найти. Хотя, если уж на то пошло, то лучше на ботанов смотреть. Но такого, чтобы он только наукой занимался и на других не смотрел, — захрипела Соня от смеха, и я дёрнулась.

— А тебе нравятся умные? — переспросила я её, пытаясь понять эту причудливую логику.

— Да. Но прикинь, я им не нравлюсь. Боятся, наверно.

— Это странно. Я совсем ничего не понимаю тогда.

— Да что понимать? Я просто хочу парня-каблука, чтобы что сказала, то и делал.

— С чего ты взяла, что ботаники такие? — не унималась я.

— Слушай, ну просто парни они при мне ведут себя, какие есть, и, честно говоря, зная их от и до, тяжело воспринимать их или влюбиться. Они могут тебе втирать что угодно, лишь бы своё получить. Я знаю все их фишки. А ботанику, ну такому настоящему, ему нужна его физика или биология, что он там будет любить… А я буду просто направлять его.

— Я в шоке. Ты такая же ненормальная, как и я.

От этих слов меня вдруг пробрал нервный, но искренний смех. Сонька подхватила его, и через секунду мы уже смеялись вместе — не потому что было смешно, а потому что иначе было просто невыносимо. Этот смех стал нашим общим щитом против всей той грязи, о которой мы только что говорили.

— Ну, Мира, не только у тебя розовые очки, у меня они тоже есть, поэтому, оставив ботаников для меня, — достала сигарету из пачки.

— А можно мне? — попросила я, глядя на белый тоненький цилиндр с внезапным любопытством.

— Куришь, что ли? — удивилась она.

— Нет, посмотреть хочу. Я ведь никогда сигарет вживую не видела.

Соня дала мне сигарету. Я понюхала её — пахло безобразно, едким и чужеродным запахом, аж в носу свербило. Интересно, я ещё не делала эксперименты с сигаретами… Может, можно её в какую-нибудь кислоту сунуть? И следующим движением я разломала её, изучая, как крошится табак.

— Ну ты чего? — рассердилась Сонька.

— Мне надо понять, из чего они сделаны, — возразила я, пока Сонька дышала на меня неприятным запахом.

— А дай я посмотрю, как она горит? — попросила я, уже увлечённая идеей нового эксперимента.

Сонька, кажется, выругалась и достала ещё одну сигарету.

— Только попробуй поломать!

— Курение здоровью вредит, — процитировала я машинально. — Кожа портится.

— Умирать здоровой жалко, — парировала она в ответ, и в её глазах мелькнул знакомый огонёк бравады.

— Дай зажигалку, — попросила я.

Взяла сигарету и уже поднесла зажигалку, предвкушая, как будет плавиться фильтр и тлеть табак. Это мог бы быть интересный эксперимент. Но не успела — чья-то рука резко выхватила сигарету у меня из пальцев, сломала её пополам и отправила в ближайшую урну. Воздух разрезал злой голос Сони:

— Эй, а обязательно было ломать?

Я подняла голову и замерла. На меня смотрел парень со взглядом голодной акулы.

— Это что такое, Мира? — раздается резкий голос, от которого я вздрагиваю.

— Клюев, успокойся, ты чего на неё так наезжаешь? Захотела посмотреть просто, — вступается Сонька, вставая между мной и Витей. Я мысленно благодарю её, потому что у Клюева, кажется, даже пар изо рта идет от злости.

Он переводит недовольный взгляд на Соню и бросает ей через плечо:

— Тебе бы тоже бросить не мешало.

Витя выхватывает у нее из рук пачку сигарет и, не глядя, отправляет ее в мусорный бак.

— Забудь, что я говорила тебе про него. Очень плохой человек этот Клюев, — шипит Сонька и показывает ему язык.

Он игнорирует ее, грузно усевшись между нами. Его взгляд прожигает меня насквозь, и я скрючиваюсь, не в силах выдержать этого напряжения. Даже мама так на меня никогда не смотрела.

— Телефон дай свой.

— Зачем?

— Дай сюда, — снова повторяет он.

Я медленно достаю телефон. Экран вспыхивает, показывая 50 пропущенных звонков и 11 сообщений. Становится неловко.

— У меня просто беззвучка была, — бормочу я, — я же говорю, была занята.

Он выхватывает телефон у меня из рук и листает до последнего своего сообщения: «Я тебя найду, и держись, Мира, прячь свою пятую точку». Тычет экраном прямо мне в лицо.

— Готова? Беззвучка, значит… — тяжело выдыхает Витя.

В его голосе усталость. Может, наказание отменяется? Стоп, я свободный человек, никто меня не тронет. Но куртку натягиваю до самого низа.

— Ну что, ребятки, давайте без меня. Мира, пока. Надеюсь, разберёшься со своими проблемами. Если что — обращайся, покажу, как люди живут, — подмигивает Сонька, поднимаясь.

— Не надо ей ничего показывать, — зло бурчит Клюев, но девчонка лишь шире улыбается.

Она уже собирается уходить, но я поднимаюсь и, приблизившись, крепко обнимаю Соню. Ее руки беспомощно виснут в воздухе, и она теряется.

— Спасибо тебе, ты мне так помогла. Мне правда стало легче. Мы будем с тобой дружить? — спрашиваю я, и в голосе звучит надежда.

— Хм… да, будем, — Соня аккуратно освобождается от моих рук, — я не против.

Я снова обнимаю ее, чувствуя, как ее тело сначала напрягается, а потом наконец расслабляется. Она неловко хлопает меня по спине.

— Ой, ладно, разнесла тут сопли.

— До встречи! — машу ей рукой.

— Только попробуй ее обидеть, — бросает Соня, обращаясь к Клюеву, и смотрит на него так, что я, кажется, понимаю, почему ее все боятся.

— Иди уже, — проводит рукой по лицу Витя.

— Пока, подруга! — еще раз машу я ей, стоя на месте.

Но меня тут же берут за локоть и усаживают обратно на скамейку.

— Быстро у тебя новые подружки появляются, — проговаривает Витя, и в его голосе слышится затаенная обида.

— Я весь район оббегал, везде тебя искал. Домой к тебе забегал — никто не открыл. Это ты приходила ко мне, чтобы булочки отдать? — роется он в пакете.

— Нет, это я сегодня нам с Митей делала, — честно отвечаю я.

Клюев резко отшвыривает пакет.

— Понятно. Что произошло? Почему ты вся в слезах пришла к моему дому, а потом убежала? Твой парень накосячил? — спрашивает он, сжимая челюсти.

— У меня нет парня, — шиплю я в ответ.

И тут во мне что-то прорывается.

— И вообще, как ты себя чувствуешь, когда всем изменяешь направо и налево? Сначала Кате в симпатии признаёшься, на свиданье зовешь, а потом со своей бывшей Леночкой коробочки в машину ставишь, — мой голос звучит едко и горько.

— С какой бывшей? Ты опять несёшь этот бред... — он не отрывает от меня взгляда. — У меня нет ни настоящей, ни бывшей. И уж точно я никому не изменяю, — раздражённо парирует он.

— А что же ты с Леночкой смеёшься? — пододвигаюсь я к нему ближе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Витя внимательно смотрит на меня, а потом неожиданно мягко поправляет мне капюшон и спрашивает тише:

— Ты ревнуешь?

— Я? — глаза мои широко открываются. Как он так быстро раскусил меня? Штирлиц близок к провалу!

— Нет, — неуверенно мотаю я головой, но Витя, пододвигаясь еще ближе, заставляет меня нервничать все сильнее.

— Жаль...

— Что жаль? Что обманываешь девочек? Бабник! — отталкиваю я его. — Я пошла домой.

Но он хватает меня за руку и притягивает обратно.

— Лена — моя, можно сказать, сводная сестра с этого года. Хотя по мне, так она просто дочь папиной жены. И мы сегодня носили коробки для дачи. Всё.

— Что? — я смотрю на Витю, широко раскрыв рот.

Этого не может быть. Вспоминая все сегодняшние рассказы Сони, я задаю, как мне кажется, вполне логичный вопрос. — Значит, твой папа изменял твоей маме? И бросил её?

Витя замирает, и его брови ползут вверх.

— Нет. Мой папа очень любил мою маму и никогда ей не изменял. Я даже не понимаю твою логику. Как ты к этому пришла?

— Но ведь у него новая жена... Значит, твои родители развелись, как и мои...

— Нет. Моя мама умерла, — тихо говорит Витя.

И всё внутри у меня обрывается. Вот это я неудачница. Лучше бы я вообще не пыталась копаться в чужой душе. Всё идёт не по плану.

— Прости... Мне так стыдно. Я совсем не умею разговаривать с людьми, — шепчу я, и слезы снова подступают к глазам.

Его мама умерла. А папа ее любил. Значит, могла бы быть настоящая, хорошая семья... Но все вышло так несправедливо. И я плачу.

Витя смотрит на меня, и злость в его глазах сменяется растерянностью.

— Мира, что с тобой? Ты меня пугаешь, — говорит он, убирая волосы, закрывавшие мое лицо.

— Твой папа любил маму, но все так вышло... — рыдаю я, не в силах сдержать слезы.

— Да. Но позже он встретил другую женщину и полюбил ее. Я рад за него. Он долго был один, — пытается успокоить меня Витя, хотя именно я должна говорить ему слова утешения.

Но на фоне этой печальной истории все, что я узнала о своей маме, кажется еще более горьким.

— И что, ты теперь с Леной в одной квартире живешь? — ревниво спрашиваю я, шмыгая носом.

— Да… Они переехали к нам этим летом.

— А почему никто об этом не знает? — принимаюсь я допытывать его.

— Потому что Лена очень избалованная. Сначала она воспринимала в штыки и моего отца, и меня. До такой степени, что просила даже не говорить, что мы знакомы. Сейчас вроде отошла.

— Потому что просто влюбилась в тебя, да? — отпихиваю я Клюева, который аккуратно гладит мою руку.

— Ну... Мира, какое тебе дело до этого? — сдается Витя. Видно, что ему совсем неудобно об этом говорить.

— Действительно, никакого! Она просто влюблена в тебя, а ты что?

— Скажи, что ты ревнуешь, а я тогда расскажу все как есть.

— Ничего я тебе не скажу! — встаю я, но меня снова усаживают на скамейку.

— Она просто моя сестра.

— То есть она тебя любит, а ты к ней относишься как к сестре?

— Да, именно так! — повышает голос парень. — Я не виноват, что у нее в голове что-то там щелкнуло. Отец просит за ней присматривать, поэтому приходится вечно следить, чтобы она никуда не влезала. А она как будто издевается: то к Фомину лезет, то к Стрельцову... — Витя снова начинает злиться, сжимая кулаки.

Бедная Лена... Мелькает у меня в голове. Как я ее понимаю. В тебя же невозможно не влюбиться. Со всеми такой заботливый, помогаешь, подставляешь плечо... Вот девчонка и поплыла. Прямо как я.

Это что же... выходит, и обо мне он так же заботится? Потому что относится как к младшей сестре?

И тут меня будто обливают ледяной водой. Мысль такая резкая и обидная, что аж дыхание перехватывает.

— А почему ей к Фомину нельзя?

— Я ему рассказал, что она теперь моя сводная сестра, потому что его мысли на ее счет были… не очень хорошими. И попросил отстать. Он отстал. Потому что она ему была не нужна.

— Так может, он ей нравится, а ты его отгоняешь? Значит, ты сам просто ревнуешь ее!

— Мира, пфф... Что ты делаешь? Что ты хочешь от меня? — Витя встает и начинает ходить перед скамейкой.

— А если Фомин такой плохой, почему же ты не просишь его отстать от меня? Или у него нет плохих мыслей на мой счет? — встаю следом за ним.

А он берет и пинает камень, лежащий рядом. И внутри меня просыпается какая-то странная, едкая желчь, так и хочется его донять.

— Ой, смотри, тебе тоже нервы надо подлечить и с агрессией поработать. Я тебе игрушку-антистресс куплю, помогает.

Витя разворачивается и подходит так близко, что я отступаю на шаг.

— Что ты хочешь знать? Говорил ли я ему, чтобы он не лез к тебе? Хорошо, Мира, говорил. Каждый раз говорил, пока он не сказал, что вы счастливы, что у вас серьезно и все прекрасно. Поздравляю, научилась целоваться, как хотела?

И тут я понимаю, что просто хочу его обнять. Вот этого взволнованного, взъерошенного, злого и такого ранимого. То, что Фомин ему врал, я уже понимаю. Почему — не знаю, надо будет спросить у Сони. Может, она мне объяснит эту мужскую логику?

И пока он стоит и пышет на меня гневом, я подхожу и обнимаю его.

— Нет.

— Что, Мира, «нет»? — он стоит колом, не отвечая на объятия.

Я поднимаю голову, смотрю на него, провожу рукой по его коротко стриженным волосам и, встав на цыпочки, подтягиваюсь и целую его в губы. Коротко, неловко, на одном дыхании.

— Я не целуюсь с Фоминым. И ни с кем другим. Поэтому так и не научилась.

Он опускает голову, утыкаясь лицом в мои волосы, и глубоко вдыхает.

— Ты издеваешься надо мной, да?

— Ты нюхаешь меня, — улыбаюсь я от щекотки.

— Да. Ты вкусно пахнешь.

Мы стоим и обнимаемся. Я не знаю, что это значит, совсем не понимаю, но мне так хорошо, так спокойно, словно после долгой бури.

— Ты расстраиваешься, потому что думаешь, что я с Леной встречаюсь? — спрашивает Клюев и целует меня в висок. — Я совсем не понимаю тебя, Мира.

— Нет… Просто кое-что случилось сегодня на моем свидании, — выдыхаю я.

Тело Вити снова напрягается.

— Что тебе сделал Дима? Я понимаю, он тебе нравится, я не имею права запрещать… Я просто прошу, пожалуйста… Блин. — Он отодвигается, и в его глазах читается настоящая боль.

— Нет, ничего он мне не сделал.

— Всё это так неправильно, — хватается он за голову. — Давай я отведу тебя домой. — Он поднимает пакет. — Кто кому еще изменяет... — горько усмехается он.

— Ты про что?

— Ладно, хватит. Я должен спросить. Ты с Фоминым вместе?

— Нет.

— То есть? Но он сказал...

— Витя? — подхожу я к нему ближе.

— Да, — вздыхает он.

— А вы выиграли сегодня? Или проиграли?

— Выиграли.

— А Катя не пришла? Ты расстроился?

— Нет. Я не говорил ей, куда приходить… Но я очень ждал тебя. С булочками, которые ты собралась Фомину отдать, — в его голосе скользит обида. — И кружку мою еще...

— Я больше не буду. А кружку я себе взяла.

Мы смотрим друг на друга в наступающих сумерках, и это молчание громче любых слов. Между нами висит что-то важное, невысказанное. Что-то, что отпускает нас, но не до конца. Словно мы оба боимся, что всё это — обман. Боимся сделать следующий шаг. Расспросить, узнать. Получить не тот ответ или что мы не так поняли. А по моему телу все еще бегают мурашки, и каждый его взгляд отзывается разрядами тока. Сегодняшний день и так слишком тяжелый, и я не готова разбираться еще и с этим.

— Обними меня, пожалуйста, — прошу я, и голос дрожит.

Витя притягивает меня к себе, и я в последний раз всхлипываю, уже от облегчения. Эти теплые, крепкие объятия становятся лучшим окончанием этого дня. Я плачу, отдавая последние слезы, а Витя гладит меня по волосам, перебирая пряди и бесконечно целуя в макушку.

— Ты расскажешь, что происходит?

— В другой раз.

— Витя?

— Да, Мира?

— Ты прав. Я ревную тебя.

Витя усмехается и прижимает меня сильнее.

— Как подружку! Как подружку, — добавляю я, краснея и шмыгая носом.

— И я тебя ревную. Как подружку, — целует он меня в голову.

— И если тебя кто-то обидит, скажи. Я тебя спасу.

— Как сестру? — расстраиваюсь я.

— У нас с тобой, вроде, родители разные, — отшучивается он.

Возвращаясь домой в тот вечер, мы молчали, каждый думая о своем. Мы не стали объяснять, что значил наш разговор. Я не призналась в своих чувствах и так и не спросила, что он на самом деле чувствует к Кате, а он не спросил, хочу ли я еще быть с Митей. Но странным образом это все было так неважно. Мне было просто спокойно и хорошо идти рядом.

И в этой тишине было ясно одно: то, что родилось сегодня между нами, слишком ценно. И мы оба — ни я, ни он — не готовы спугнуть эту хрупкую новую реальность громкими признаниями.

14. Винтик и шпунтик

В школьной раздевалке было тесно. Я пришла слишком поздно из-за бессонной ночи.

Первой причиной недосыпа было мое желание встать и высказать всё маме о ее новых отношениях. Но я так и не решилась за эти выходные дни. В тот день она встретила меня немного отстранённо, погружённая в свои радостные мысли. Отдала конфеты, купленные в поездке, и ушла спать.

Второй причиной моего неспокойного сна был голубоглазый великан, умудрившийся прислать странное и будоражащее сообщение.

«Интересный факт: во время поцелуя работает от 34 до 146 лицевых мышц», — написал Клюев.

«А во время поцелуя партнёры обмениваются больше чем 80 миллионами бактерий», — ответила я.

«Это полезно для иммунитета», — парировал он, и я ясно представила его самодовольную ухмылку.

«К чему мне это знать?» — набрала я, хотя щёки уже пылали.

«Ты же хотела сначала изучить теорию. Изучай», — почти мгновенно пришёл ответ. А следом — ещё одно сообщение: «Скоро пригодится для практики».

Я замерла с телефоном в руках, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Этот наглец всегда знает, как вывести меня из равновесия.

Ночью мне снился наш поцелуй — будто наяву. Проснувшись, обнаружила, что заляпала слюнями бедного Пингви. Пообещав игрушке постирать её вечером, я в нервном порыве надела свою лучшую юбку и красивую белую блузку. Пуговицы решила не застёгивать до конца, чтобы открывался изящный изгиб шеи и маленькая ложбинка. Сто раз покраснев, я всё же побрызгалась цветочными духами, намазала губы блеском и распустила волосы, которые светлыми струями разметались по плечам.

И вот в таком виде я стою в школьной раздевалке, вешая куртку на переполненную вешалку. Возня, хлопанье металлических дверок, гул голосов — кажется, весь школьный гомон собрался здесь. Несколько заинтересованных взглядов, пойманных мной с утра, не прибавили уверенности, что я выгляжу изумительно. Переживаю сильно. Может, убрать волосы в хвост?

Пока вешаю свою куртку, пространство вокруг внезапно сжимается. Большая тень накрывает меня сзади, вжимая в чужие куртки. Я оборачиваюсь и упираюсь взглядом в довольное лицо Клюева. Он стоит опасно близко, его грудь почти касается моей спины. Одной рукой он уверенно придерживает меня за талию, не давая сдвинуться с места, а другой вешает свою чёрную куртку прямо на мой крючок, поверх моей же.

— Ты тут чего? — поворачиваюсь к нему лицом.

— Куртку вешаю, — невозмутимо отвечает он, не отодвигаясь.

— Раздевалка вашего класса не тут, — шепчу я, чувствуя, как нагревается место, где его ладонь лежит на моей талии.

— Ну а моё место — тут, — подмигивает он и медленно проводит взглядом по моим скулам, шее, задерживаясь на ложбинке. Его лицо внезапно мрачнеет, и он, придвинув меня ближе, принимается застёгивать мои пуговицы. Я от неожиданности шлёпаю его по руке, но сдвинуть эту скалу невозможно.

— Что ты делаешь?

— У тебя пуговицы не застёгнуты, — констатирует он.

— Я сама, — пытаюсь вывернуться, но он даже не шевелится. Мои щёки становятся пунцовыми.

— В школе так не ходят, — и он застёгивает пуговицу до самого верха, так что воротник слегка сдавливает горло.

— Хотя бы одну оставь! — бунтую я, но он лишь наклоняется к месту между ухом и шеей, вдыхает аромат моих духов и шепчет прямо в кожу: — Нет.

И что удивительно — я послушно замираю. Нет, конечно, стоит ему уйти, и я расстёгну это душащее великолепие. Но сейчас он стоит так близко, что кружится голова, а его пальцы теребят край моей блузки, будто ищут повод остаться.

— Сегодня у нас дополнительные, ты помнишь? — говорит Витя, его голос звучит прямо над ухом.

— Да, — шепчу я, уже не желая, чтобы эта непонятная близость заканчивалась. Будто вокруг нет ни криков, ни бегающих школьников — только мы.

Я получаю сильный толчок в спину и едва не падаю вперёд, но Витя мгновенно реагирует и крепко удерживает меня, превращая свои руки в защитное кольцо. Мы одновременно оборачиваемся на виновницу.

— Ой, Мирочка, а ты что, ещё не за партой? — пренебрежительно протягивает Ленка, скользя взглядом по рукам Вити, еще сильнее сжимающего складки моей блузки.

Интересно, он сейчас переживает за неё или за меня?

— Ждала тебя, чтобы убедиться, что ты дойдёшь до кабинета и не заблудишься в коридорах, как это часто бывает, — говорю я, скрещивая руки в защитной позе.

— Спасибо, тронута. А вчера что меня не дождалась, убежала вся в слезах? — язвительно протягивает она.

— Увидела твоё глупое лицо и поняла, что ничего не изменится, ты не станешь умнее. Не выдержала, аж плакать захотелось, — поправляю я очки, чувствуя, как Клюев ещё сильнее прижимает меня к себе.

Мне дико хочется прямо сейчас наброситься на неё и выдрать клок этих идеальных волос. Она, кажется, это отлично понимает и злорадствует.

— Витенька, ты видишь, она на меня нападает! Я её даже не трогаю! — надувает она губки.

Парень вздыхает. — Лен, пожалуйста, хватит. Иди уже в класс.

А я не выдерживаю и, ловко выставляя ногу, наступаю ей на носок со всей силы. Она взвизгивает, кривится и выкрикивает: — Ненормальная!

— А ты, Витя, не забудь, что у нас сегодня день рождения твоего папы, Александра Григорьевича. Не задерживайся. Нам ещё подарок надо сходить выбрать, — и уходит, прихрамывая.

Дрожу от адреналина. Пытаюсь вырваться из рук Вити, который всё ещё не отпускает.

— Пусти, говорю!

— Мира, успокойся...

— Если ты меня сейчас не отпустишь, будешь побитым вместо Пингви.

— Пингви? — он поднимает бровь.

— Игрушка, которую ты подарил.

— Ты серьёзно дубасишь пингвина? И как часто?

— Так хорошо, что ему нужен друг на смену, — успокаиваюсь. — Им, кстати, можешь стать ты.

Витя смеётся и гладит меня по спине.

— Ты такая…

— Какая я? — снова пытаюсь вырваться.

— Я тебя обожаю.

— И что, не злишься, что твою сестрёнку обидела? — морщу нос.

— Ну, она сама напросилась, — улыбается Клюев.

— Мне кажется, или ты рад?

— Нет, я не такой кровожадный человек, как ты. И потом, я же не могу девочек обижать.

— То есть ты сейчас радуешься, что я сделала это за тебя? И часто она тебя донимает?

Клюев уже открыто ржёт, прижимаясь лбом к моей макушке.

— Будешь меня спасать от неё?

Но ответить я не успеваю. Голос Серафима разрезает воздух:

— Мира! Мира! Вот ты где! Я тебя караулил у двери, пока Скворцова не сказала, что ты тут обжимаешься с Клюевым… — он немного застывает, видя нас вместе.

Отодвигаюсь от Вити, и, судя по его лицу, ему это категорически не нравится.

— Мы просто тут вопросы олимпиады обсуждаем, — выпаливаю я первое, что приходит в голову.

— Отлично! Мне нужна твоя помощь, — Серафим хватает меня за руку и тащит за собой, оставляя Клюева одного в раздевалке с самым недовольным выражением лица, которое я когда-либо видела.

Серафим усаживает меня на скамейку в коридоре и достаёт тетради по химии.

— Смотри, вот тут не понимаю...

Пытаюсь заглянуть в тетрадь, но над нами нависает Клюев. Затем спокойно садится между нами, оттесняя моего друга.

— Продолжайте, — говорит он невозмутимо, бросая мне широкую улыбку.

Парень смотрит на меня, потом на Витю, многозначительно поднимает брови. Их взгляды пересекаются в каком-то безмолвном диалоге. Клюев заметно кивает. Серафим тяжело вздыхает:

— Да ладно? Серьёзно?

Они словно общаются на каком-то тайном языке, будто два шимпанзе, делящие территорию. Хочу спросить, что происходит, но Серафим уже забирает свои тетради у меня из рук, встаёт и собирается уходить.

— Сим, ты чего? Я могу помочь!

— Да я сам, Мира, как-нибудь разберусь, — он отмахивается и уходит быстрым шагом.

Поворачиваю голову и вижу расплывшееся в самодовольной улыбке лицо Вити — точь-в-точь как у чеширского кота. Собираюсь спросить, что всё это значит, но по коридору разливается звонок на уроки. Витя встаёт, берёт меня за руку и ведёт прямо к моему кабинету.

Под ошеломлёнными взглядами одноклассников он поправляет мой воротничок и громко заявляет:

— На перемене увидимся, — и уходит к себе в класс.

Прохожу на место под пристальными взглядами, игнорируя ядовитый взгляд Ленки, которая с таким раздражением садится на стул, что тот противно скрипит по полу. Сажусь рядом с Катей, совсем не желая встречаться с ней глазами. Возможно, она сейчас смотрит на меня так же осуждающе, как Скворцова. Поворачиваю голову, но Кислова продолжает что-то писать, не отрываясь, будто её ничего не волнует.

Достаю учебники, нервно мну край страницы и всё же поворачиваюсь к подруге:

— Привет...

Она перестаёт писать.

— Мира, я хочу сказать...

— Так, ребята, урок начинается! — в класс входит учительница.

Катя убирает свой блокнот и открывает тетрадь по русскому, бросая на ходу:

— Давай на перемене.

Тишина в классе становится давящей. Что же меня ждёт на перемене?

И пока урок длится, я не нахожу себе спокойного места. Вся извожусь, поворачиваюсь то в одну, то в другую сторону, и не успокаиваюсь, пока Катя не передаёт мне записку.

«Мира, прекрати нервничать. Я просто хотела попросить прощения».

Смотрю на подругу и вижу её виноватые глаза. Оставшиеся пятнадцать минут урока досиживаю уже спокойно.

Звонок оглушает класс, и, пока все с грохотом выбегают в коридор, мы с Катей остаёмся сидеть за партами. Наше молчание нарушает Ленка, которая нарочно проходит рядом и смахивает пальцами мои тетради на пол.

— Эй, ты! Тетради подними! — кричит ей Катя.

— Сами поднимите, — бурчит Скворцова и удаляется, гордо вскинув подбородок.

— Да ладно, я сама, — вздыхаю я, наклоняясь. — У неё и так настроение не очень.

— Это потому что Витя от тебя ни на шаг не отходит, — усмехается Кислова.

Вот такой неловкости я не ожидала. Кажется, я достигла определённого уровня эмоциональной зрелости, и теперь, если я права, мне явно дают понять, что Витя преследует меня не просто так. Хотя, если честно, я и сама это чувствую — каждый его взгляд, каждое случайное прикосновение говорят об этом громче любых слов. Но поверить в это до конца всё ещё страшно.

— Да я… Нет, мы просто олимпиадой занимаемся… — начинаю я заводить старую пластинку, в которую уже сама не верю, но которая даёт возможность сохранить лицо.

— Мир, прости меня, — Катя понижает голос и оглядывается, чтобы никто не услышал. — Я не должна была скрывать от тебя про отношения твоей мамы… с папой Фомина. Но Татьяна Павловна очень просила не говорить, плакала, говорила, что тебе такое знать не надо. И я с ней согласилась…

Я уже открываю рот, чтобы возмутиться, но Катя продолжает:

— Но я оказалась неправа. Думала, ты не справишься с такой информацией, а ты… Ты оказалась сильнее, чем я думала. Я не сказала твоей маме, что ты знаешь. И, судя по всему, ты ей ничего не предъявляла.

— Да, это так, — признаюсь я. — Я просто не смогла… Но это так гадко.

— Наверное, всё-таки надо сказать ей, что ты в курсе.

— Наверное… — тихо отвечаю я. — Просто пока не знаю, как подобрать слова.

— А это не тебя ли там караулят? — усмехается Катя.

Я смотрю на дверь — и действительно: в дверном проёме, прислонившись к косяку, стоит Клюев. Он о чём-то весело трещит с парнями, то заламывает кому-то руки в шутливой борьбе, то поддаёт другу ногой по мягкому месту. Такой большой, шумный и... забавный.

Мы с Катей одновременно вздыхаем: «Мальчики…»

— Что ты тогда хотела сказать про Витю? — решаюсь я уточнить у подруги.

— А ты обещала мне рассказать всё, помнишь? Что с тобой происходит, — улыбается она.

— Там долго рассказывать. Может, за чашкой чая? — предлагаю я.

— Хорошо, тогда на неделе зайду в гости. И тогда расскажу... — подмигивает она.

А Витя в это время уже машет мне рукой, держа под мышкой голову какого-то девятиклассника. «Ну какой же он дикий», — расплываюсь я в улыбке. И как же мне хочется его так же сжать в своих объятиях.

К Тамаре Львовне я бегу так быстро, что забываю дышать. Врываюсь в кабинет и останавливаюсь у порога, медленно выдыхая и поправляя растрёпанный воротничок блузки. Внутри бешено колотится — не столько от бега, сколько от предвкушения.

Мой взгляд сразу находит Витю. Он убирает свой портфель и хлопает ладонью по стулу рядом, приглашая присесть. Но смотрит на меня как-то странно... Может, он голоден? Я медленно подхожу и сажусь за парту, начинаю вытаскивать тетрадки, а он не прекращает на меня смотреть, не отрывая взгляда.

Теряюсь от этого внимания и роняю тетрадку. Мы одновременно наклоняемся поднять её и сталкиваемся лбами.

— Ай, Мира, — возмущается он, но в его глазах искорки смеха.

— Я бы сама достала. Чего полез? — огрызаюсь, потирая ушибленное место.

Но надо заметить, что когда я бью Витю, мне становится значительно легче. Сразу исчезает эта нелепая робость.

Парень наклоняет голову ко мне, и я не понимаю, зачем он это делает.

— Что?

Он вздыхает, как мученик, и берёт мою руку, прижимая её к своей коротко стриженной голове.

— Пожалей, а? Прояви сострадание.

И я начинаю гладить его волосы. Они удивительно мягкие и приятные на ощупь. Он кладёт голову мне на колени, и я продолжаю водить пальцами по его стрижке, которая слегка пощипывает ладонь. У меня такое ощущение, будто я глажу огромного кота, который вот-вот начнёт мурлыкать.

— Мира, я сегодня не смогу провести тебя до дома, — говорит он, не поднимая головы. — Мне правда нужно отцу подарок купить.

— Да и не надо. Я и не ждала, — запинаюсь я, пытаясь скрыть разочарование.

— Может, пойдёшь со мной в торговый центр? — он поднимает на меня глаза.

— С Леной? — спрашиваю я, поправляя очки.

— Можем без неё, — не отводит он взгляда, и моё сердце делает кувырок.

— Ну, это как-то нехорошо...

— А мне так пофиг, — заявляет он, убирая голову с моих колен и придвигая мой стул ближе. Затем наклоняется ко мне почти вплотную.

Он же не хочет меня поцеловать? Нет, нет, я точно не готова. И я выпаливаю первое, что приходит в голову:

— Стой. Теория не пройдена, практика тоже. Нельзя ещё... — кладу руку ему на грудь, ощущая, как его дыхание становится глубже.

— Какая практи... Мирослава! — его глаза темнеют, и он начинает наматывать на палец хвостик моей косички. — О чём ты вообще?

— Что? Я ничего... Времени не было. И как-то не думала, что вот прям надо... Ну, конечно, я подготовлюсь, но потом же... — начинаю лепетать я.

Гиппократ, отец медицины! С ним было легко, пока он был для меня просто экспериментальным человеком, а сейчас всё стало по-настоящему серьёзно.

— Значит так, — он говорит тихо, но очень чётко. — Все теории, практики, эксперименты и все дурные мысли в твоей голове — только со мной. Поняла? — его взгляд скользит по моим губам, и у меня перехватывает дыхание.

— Ладно... Тогда мы вместе будем взрывать... э-э-э... нитрат аммония! — выпаливаю я первое, что приходит в голову.

Витя поднимает брови, и в его глазах читается смесь удивления.

— Ну а что? Я давно хотела, но одной как-то страшно. Там помощник нужен...

Он закрывает лицо ладонью, и его плечи начинают трястись. Сначала я думаю, что он плачет, но нет — он смеётся. Смеётся так, будто это самая забавная шутка в его жизни. Ну ляпнула, конечно, я глупость, я ж не совсем с ума сошла таким заниматься.

— Мира... Мы не будем ничего взрывать, нас за это посадят. И одна, пожалуйста, не делай такого, — смотрит на меня, и в его глазах столько мягкости, что мне хочется провалиться сквозь землю. — Пойдём лучше со мной. Так и быть, куплю тебе шоколадный коктейль.

— Я вообще-то клубничный хочу.

— Хорошо.

— А булочку купишь?

— Да.

— С сыром и ветчиной?

— С чем захочешь.

— А если я две захочу?

— Хоть десять.

— Нет, десять не хочу, это много.

Витя улыбается, и мне тоже становится спокойно и радостно. Я наклоняюсь к нему и шепчу:

— Пусть Лена с нами пойдёт. Но ей булочку не покупай.

— Хорошо, — шепчет он мне в ответ прямо в ухо, и его губы слегка касаются моей щеки в нежном, почти незаметном поцелуе.

Мои щёки мгновенно становятся пунцовыми, но я не отстраняюсь. Потому что этот миг — сладкий, неловкий и совершенно прекрасный — кажется самым правильным, что случалось со мной за долгое время.

15. Золушка попалась

Стою у школьного подоконника и не могу сдержать радости. За окном мокрые листья лежат на асфальте, покрытые первым ледяным кружевом заморозков. Ноябрь уверенно заявляет о своих правах, напоминая о скором дне рождения Виктора Александровича. Каждая моя попытка пошутить о том, что я старше и мудрее, неизменно заканчивалась беззащитным смехом, когда его пальцы щекотали мои бока. Я мгновенно капитулировала, моля о пощаде. Щёки вновь полыхают от воспоминаний, ладони инстинктивно прикрывают их, а в животе предательски бурлит. Сегодня нас ждёт особое место — Витя обещал показать нечто красивое и значимое. Хотя лично я убеждена, что самое восхитительное в мире — это он сам.

Моё лицо снова озаряет мечтательная улыбка — я то задумчиво вздыхаю, то тихонько хихикаю над собственными мыслями.

Память возвращает меня в торговый центр, где Витя накупил мне целую гору разных булочек. Я ела их прямо перед Леной, запивая и шоколадным, и клубничным коктейлем одновременно.

Вероятно, ей было досадно наблюдать за этим пиршеством, но Витя лишь разводил руками:

— Прости, не могу. Мира не велела. И у тебя есть карманные, папа давал.

А я, с набитым ртом, снисходительно кивала и, опьянённая внезапной властью, с напускным великодушием предлагала:

— Хочешь угощу? Мне много. Здесь с клубникой, с курицей, с ежевичным джемом...

— Спасибо, ешь сама и толстей. Я за фигурой слежу, — демонстративно отворачивалась она.

И тогда мне стало стыдно. Я повернулась к парню и попросила:

— Мне кажется, твоя сестрёнка стесняется. Можешь и ей булочку купить?

Ленка закипала от злости, а уголки губ Вити, наоборот, стали подрагивать от сдерживаемого смеха. Он вытер салфеткой следы клубничного джема вокруг моего рта, качая головой, и шептал:

— Ты неисправима.

Мой прекрасный великан всё же предложил Лене купить булочку, совесть-то гложила. Но она, фыркнув, удалилась, сказав, что сама выберет подарок отчиму.

Я лишь пожала плечами, пока Витя старательно оттирал мою куртку от вишнёвых и ананасовых подтёков. Мне безумно нравилось чувствовать себя рядом с ним маленькой беззащитной девочкой. Мгновение было настолько идеальным, что хотелось остановить время. Возникло даже желание снова перепачкаться, но Клюев уже не допустил этого — он забрал прямо у меня из-под носа последнюю булочку с клубникой и с торжествующим видом поглотил её у меня на глазах.

— Кого выглядываешь? — внезапно подскакивает ко мне Катя, прерывая мои сладкие воспоминания.

— Осенью любуюсь. Великолепие, — рассеянно отвечаю я, не отрывая взгляда от посеребрённых инеем ветвей.

— Ты уверена? — скептически хмурится подруга. — Противная, — тяжело вздыхает она.

— Погода прекрасная, — отмахиваюсь я.

— Я о Скворцовой.

Обернувшись, я замечаю Лену. Приветливо машу ей, но в ответ получаю лишь презрительный взгляд и хлопающую дверь. Странно, я не испытываю к ней неприязни. В отличие от Кати, которая застывает рядом, напоминая готового к атаке солдата.

— Чем она тебе досадила? — интересуюсь я.

— Да к Стрельцову лезет, а он к ней, — с грустью в голосе признаётся Катя.

— Может, оставишь эти попытки? Я же много раз твердила. Он не самый подходящий выбор, глупый, и... внешность его весьма заурядная, — начинаю я перечислять, но понимаю, что переступила грань.

— Правда? А кто достоин внимания? Может, Клюев? Стоит переключиться на него? — ехидно интересуется Катя, и я замираю.

В последние дни я пребываю в таком упоительном состоянии, что даже не поинтересовалась у Вити, как обстоят дела с его симпатией к Кате. Возможно, она всё ещё надеется на его внимание. Нужно обязательно прояснить эту ситуацию. И вообще поинтересоваться, а что это у нас происходит? Слова подруги заставляют испытать жгучую ревность, такую, что хочется сейчас же его найти и спросить за всё. Предварительно хорошо поколотив.

— Ну да, Витя замечательный, — с трудом выдавливаю я.

— Что ж, и Стрельцов нормальный, — заключает Катя и решительно направляется к классу.

Я остаюсь в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу, но, пока не прозвенел звонок, решаюсь на важный шаг — нужно понять, не предаю ли я подругу. Хотя, конечно, следовало задуматься об этом раньше. Но что поделать, если голубые глаза Вити проникли в самые потаённые уголки моей души и обосновались там надолго?

С гнетущим чувством вины я несусь на нижний этаж, где должен находиться Клюев. Бегу сломя голову и на повороте у лестницы влетаю в кого-то твердого. Сильные руки подхватывают меня, спасая от падения, но мои очки соскальзывают с носа с характерным щелчком.

Пока я рыщу по полу в поисках пропажи, кто-то бережно вкладывает их в мою ладонь. Надеваю и слышу знакомый, но нежеланный голос.

— Ну, здравствуй, Славочка.

Прежде чем осознаю происходящее, меня прижимают к холодной стене, придавливая твердым непробивным торсом. Объятия такие сильные, что перехватывает дыхание, а в позвоночнике возникает ноющая боль. Перед глазами проплывают знакомые каштановые пряди Мити Фомина.

— Отпусти, — пытаюсь вырваться, но его хватка лишь усиливается.

— Поймал, — шепчет он прямо в волосы, и по спине пробегает неприятная дрожь.

— Я не Слава, — выдыхаю я, и голос дрожит.

— Уже догадался, — он пристально смотрит на меня, — наверное, именно об этом Витек хотел со мной поговорить. — Его пальцы касаются кончика моей косы.

О чём поговорить? Дыши, Мира, просто дыши. И почему так страшно?

Его окликает Стрельцов, и пока Митя Фомин отвлекается, я выскальзываю из-под его руки и бросаюсь бежать, крича на ходу: «Я потом, правда, всё объясню...»

Может, Ванька Стрельцов не такой уж плохой, если постоянно меня спасает? Надо пересмотреть своё мнение о нём. Подбегаю к раздевалке, около двери ходит охранник, карауля, чтобы никто мимо него не прошмыгнул. Проблема в том, что я никогда не сбегала со школы на втором уроке. Мне нужен профессионал. Разворачиваюсь и направляюсь к кабинетам десятиклассников. Врываюсь в класс и наталкиваюсь на удивлённого Серафима.

— Где Соня? — спрашиваю, тяжело дыша.

— Зачем тебе Тихая? — он смотрит на меня с непониманием.

— Это вопрос жизни и смерти!

Парень внимательно изучает моё лицо, пытаясь понять, что может связывать меня с самой большой хулиганкой в школе.

— Мира, привет, — раздаётся голос позади.

— Вот ты где, — хватаю Соню за руку и тащу из класса.

— Ты чего? — удивляется она.

— Мне нужно сбежать из школы. Помоги.

Сонька секунду молча смотрит на меня, потом вздыхает.

— Связалась с ботаничкой. Стала прогуливать в два раза больше. Ладно, пошли.

Она заходит в класс, хватает свой потрёпанный рюкзак и снова берёт меня за руку. Нас перекрывает взъерошенный Серафим.

— Куда это вы?

— Не твоё дело, белобрысый, — Соня шипит, как кошка.

— Отпусти Миру, — он пытается разомкнуть наши руки.

— Нет, не надо. Я без неё не справлюсь, Сима, — протестую я.

— Я всё Клюеву расскажу, — угрожает он.

— Рассказывай. Пацаны нам не указ, — Соня толкает его в плечо, и мы выскальзываем в коридор.

— Мне кажется, или ты ему не нравишься? — спрашиваю я, когда мы спускаемся по лестнице.

— Я не просто ему не нравлюсь, он меня ненавидит, — ухмыляется Тихая.

Мы спускаемся вниз, крепко держась за руки.

— Только чтобы нас не увидел Фомин, поняла?

— Без проблем. Расскажешь, почему?

— Расскажу, — вздыхаю я. — А то получается нечестно. И совет твой нужен.

— Ладно, не очкуй, справимся.

Хватаю свою куртку из раздевалки, мы быстро переодеваемся. Соня наклоняется ко мне и начинает щипать мне щёки.

— Ай! Ай! — морщусь я.

— Терпи. Лицо у тебя слишком здоровое. Нужно сделать вид, что тебе плохо. А где твой рюкзак?

— Разорви хром, забыла в классе.

Достаю телефон, пишу Кате: «Пришлось уйти. Оставь мой рюкзак в классе. Скажи учителю, что мне плохо».

— Всё, пошли.

Приходит ответ: «Что за хрень?»

«Сегодня всё расскажу. А сейчас мне надо спасаться».

— Мира, давай уже.

— Иду, иду, — бегу за Соней, чуть не спотыкаясь.

В школу заходит парень в промокшей куртке и чёрной шапке, из-под которой выбиваются тёмные кудри. Он видит нас и широко улыбается:

— Девчонки, привет!

Подходит ближе, раскачиваясь на носках.

— Афанасий, ты сильно опоздал. Уже второй урок начинается.

— Да я вообще не собирался приходить. Если бы маман не выпроводила... — он переводит взгляд на нас. — А вы что, сваливаете? Я тогда с вами. Потусим, — прищёлкивает языком.

Сонька раздражённо его оглядывает и качает головой. Поворачивается и видит спускающегося Серафима, который озирается по сторонам. Звенит звонок на урок.

— Нет уж, ты нас прикроешь от своего ненормального братика, — толкает девчонка Афанасия в его сторону.

— Ну ладно...

— Вперёд, вперёд! — машет ему рукой моя новая подруга.

Тот недовольно бредёт навстречу своему родственнику.

— Притворись, что тебе плохо. Блин, стоит, не проскользнём в этот раз, — шепчет мне на ухо, хватая за руку. — Аркадий Павлович, здравствуйте! Нас нужно выпустить. Мирославе плохо, я должна отвести её домой.

— Плохо? Пусть вызывают скорую. Никуда не пущу.

— Да вы что! Вы же понимаете, это... Ну, у девочек такое. Первый день, живот болит, — Соня делает выпуклые глаза.

Я вижу, как охранник краснеет и начинает кашлять.

— Нас завуч отпустила. Всё под её ответственностью, — не сдаётся Тихая.

— Сейчас позвоню, узнаю. С меня хватило выслушивать, когда ты, София, сбежала.

Мне действительно становится нехорошо от всей этой ситуации.

— Звоните, звоните! Только у нас времени нет. Вы же понимаете, это такое дело... Сейчас вы ей ещё стресс устроите. Она вон от мучений красная вся, — подруга разыгрывает настоящую драму. — Как вам не стыдно, ей же больно...

— Да-да, — киваю я, прижимая руки к животу. — Мне так плохо... Живот болит, и так каждый месяц... Я показываю на доску почёта, где висит моя фотография. — Видите, я отличница. Я же не могу просто так врать.

Охранник уже совсем растерян. Мимо проходит Тамара Львовна.

— Мирочка, что случилось?

— Мне домой надо... По женским делам. Живот болит. А нас не пускают... Мне не хочется обманывать любимую учительницу, но приходится играть до конца.

— Ой, Аркадий Павлович, пустите их. Я беру на себя ответственность. Мама знает?

— Да, конечно. А Соня меня проводит, а то я боюсь, одна не дойду... — хватаюсь за живот.

— Конечно, конечно. Потом напишешь, как дошла, — беспокоится Тамара Львовна.

Мы благодарим её и выскальзываем за территорию школы.

— Ну ты врунья, Соня, — говорю я, когда мы оказываемся на улице.

— А ты кто? Молодец. Настоящая актриса — талант есть, — смеётся девчонка.

— Ну вообще да, я не лучше, — тихо вздыхаю.

— Ну так рассказывай, почему мы сбежали?

— Фомин меня узнал, а я не подготовилась к тому, чтобы объясниться перед ним, что я та самая девочка, которая обманывала его, представляясь другой... А потом ещё узнала, что его отец крутит роман с моей мамой...

— Ну ты выдала! Подробнее... — свистит она.

И я рассказываю ей всё. Про свидания с Митей, про дискотеку, про Клюева, про то, как увидела наших родителей вместе... И с каждым словом чувствую, как становится легче. Словно камень падает с души — я даже не замечала, как сильно всё это меня давило.

Соня слушает, иногда вставляя: «Понятно» или «Ясно».

— И что теперь делать? — спрашиваю я, закончив свою исповедь.

— Ну, во-первых, ты ходила на свидания с Фоминым, и Клюев об этом знал. По пацанским дружеским понятиям, он вообще не должен был к тебе лезть. Но, видимо, ты ему очень нравишься.

— Правда? — я расплываюсь в улыбке, готовая растаять, как лужица на асфальте после дождя.

— Ага. Короче, расскажи уже Фомину всё. Ничего он тебе не сделает. Я рядом побуду, если хочешь.

— Да, надо уже...

Достаю телефон. Листаю старые сообщения от Мити:

«Слава, что случилось?»

«Давай встретимся, поговорим?»

«Я вот расстроен. Смотрю на небо, и оно такое же хмурое, как я. А если бы ты появилась, внутри бы появилось солнышко».

Моё последнее сообщение:«Митя, прости, не могу с тобой встретиться».

Его ответ:«Никогда?»

Моё:«Может, как-нибудь, но не в ближайшее время».

Да уж, неловко. Набираю новое сообщение:

«Митя, привет. Это Слава, точнее, Мира. Мирослава. Давай встретимся. Я должна тебе всё рассказать».

«Хорошо, давай после школы», — читаю я сообщение от Фомина, и внутри всё начинает снова кружиться. Может, не стоит говорить ему о маме? Зачем ему эта информация? Но если он случайно увидит нас вместе, может неправильно понять...

Соня настаивает: нужно рассказать всё, чтобы не было недомолвок. Она убеждена, что проблемы между людьми возникают именно из-за того, что мы пытаемся решить за других, что им чувствовать. Нужно просто дать человеку информацию и позволить ему самому принять решение.

Так как мы ушли со второго урока, подруга заявила, что пойдёт домой спать, а я пообещала сделать за неё всю домашку. Всё-таки из-за меня она пропускает занятия. Почему-то она долго смеялась, но добро дала. Даже спросила, не хочу ли я её поднатаскать по математике… От этого стало неожиданно приятно. Она совсем не такая, какой кажется со стороны.

Я бреду к дому, чувствуя себя выжатой и опустошённой. Телефон вибрирует в кармане — звонок от Вити. Если я сейчас возьму трубку, мне придётся немедленно во всём признаться. А я хотела сначала красиво закрыть историю с Фоминым, разобраться со всем этим бардаком и только потом, с чистым сердцем, рассказать Витюше о своих чувствах. О тех светлых, тёплых и таких хрупких эмоциях, которые он во мне пробудил.

Отправляю ему сообщение: «Перезвоню позже».

В лифте я смотрю в одну точку, беззвучно репетируя будущий разговор с Митей Фоминым. Как подойти? С чего начать? Стоит ли признаваться, что все эти годы тайно вздыхала по нему? Или лучше опустить эту деталь?

Благо, дома никого нет, и я могу спокойно поваляться в своей комнате, подумать, а может, и поспать. Погода клонит в сон. Я просовываю ключ в замочную скважину, открываю дверь и замираю на пороге, столкнувшись с грозным рыком испуганного мужчины.

— Твою мать! Ты кто такая? — кричит он, судорожно пытаясь обернуться вокруг бёдер полотенцем. Его тело, несмотря на возраст, подтянуто, но кожа обвисла, а на груди виднеется неэстетичная татуировка. Влажные каштановые волосы липнут ко лбу, а в маленьких, близко посаженных глазах горит ярость.

— Ростислав, что такое? — из кухни доносится испуганный голос мамы.

Она выходит в коридор и замирает, увидев меня. Её лицо бледнеет.

— Мирочка… Ты почему не в школе?..

— Уроки отменили, — тихо говорю я, не отводя взгляда от незваного гостя.

— Закрывай дверь, холодно же, — суетится мама, затягивая пояс на своём дорогом халате. Её пальцы дрожат.

Я лишь мотаю головой.

— Пусть он убирается из нашего дома, — говорю я грубо, и мама морщится, будто её ударили.

— Мира, что ты такое говоришь? Ростик, оденься. Мы все вместе спокойно чаю попьём…

— С какой стати это я должен убираться? Таня! Это твоя дочь? Ты её вообще воспитываешь? Как она разговаривает со старшими? — Его лицо искажено злобой, вокруг рта залегли жёсткие складки. Он смотрит на меня взглядом хозяина, которого не слушаются.

— Как хочу, так и разговариваю. Вы мне никто. И вам лучше свалить, пока ваша жена не узнала, где её муж проводит обеденное время, — шиплю я, чувствуя, как глаза становятся красными. Я поворачиваюсь к маме. — Ты ведь знаешь, мам, что он женат? — В моём голосе звучит последняя надежда, но она лишь закусывает губу. Я горько усмехаюсь. — Ну конечно… Конечно, знаешь…

— Таня, дай ремень, я сейчас научу, как разговаривать со старшими.

— Какой ремень, Ростик, ты что! — вскрикивает мама. — Давайте все успокоимся! Мира, иди в свою комнату.

— Я не сдвинусь с места, пока он не уйдёт.

Мужчина негодует и уходит в комнату, чтобы одеться.

— Ростик… — хнычет мама. — Мира, ну что ты…

— Это ты что творишь! — выдыхаю я, и меня начинает трясти. — Как ты могла? Он же женат! У него ребёнок! В тебе есть хоть капля стыда? Ходила бы с ним в отель, как раньше, а ты в наш дом привела. Не смогла найти свободного мужика?

— Ты вообще свою дочь манерам не научила! — Его голова снова появляется в дверном проёме. — Я сейчас покажу тебе, что такое воспитание, — Его пальцы потрясающе быстро расстёгивают пряжку на кожаном ремне.

Этот щелчок парализует меня на секунду. Но страх мгновенно сменяется яростью.

— Себе покажите! — кричу я, чувствуя, как слёзы наконец катятся по щекам. — Себя побейте за то, что вы — мерзкий, лживый изменник! И если вы тронете меня хоть пальцем, я вызову полицию. И вашей жене всё расскажу. Со всеми подробностями.

Я перевожу взгляд на маму, и она видит в моих глазах не детскую обиду, а холодное, взрослое разочарование.

— А ты, мама… — Я делаю глубокий вдох, пытаясь выдавить из себя слова. — Сделай выбор. Или этот… урод… или я.

Резко разворачиваюсь и с силой захлопываю дверь. Лечу вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. В ушах звенит. Внутренний голос пытается успокоить: «Вспомни, Мира, вспомни формулу оксида цинка, молекулу водорода. Всё просто». Но в голове пустота и оглушительный грохот собственного сердца.

Телефон снова звонит. «Мамочка». Я сбрасываю вызов. Не хочу слышать. Не хочу видеть. Не хочу знать.

Я бы слова не сказала, если бы она нашла себе нормального мужчину. Но этот… Этот вызывает лишь омерзение. Забегаю в первое попавшееся кафе и заказываю чай. Сижу, обхватив кружку дрожащими руками, и пытаюсь согреться. Но внутри — ледяная пустота. Он что, и Митю постоянно бил? От одной этой мысли становится ещё хуже. Но зато теперь я точно знаю, что должна сказать.

Достаю телефон. Мои пальцы дрожат, но я чётко печатаю сообщение и отправляю его Фомину.

«Я буду ждать тебя на баскетбольной площадке. Пожалуйста, приди».

Глава 16 Правда

— Ты замёрзла? — спрашивает меня Митя. — Может, всё-таки пойдём в кафе, посидим?

Поправляю свои очки. Вся опухшая, глаза красные, нос тоже. Вот тебе и красотка Мира. Шмыгаю носом.

— Нет, я не замёрзла. Но можем пойти, если хочешь.

Он смотрит на меня внимательно и как-то сочувственно, присаживается рядом и поправляет свои очки.

— Чего плакала? И выглядишь так, что даже ничего и не выскажешь…

— Страшная, да?

Тех восторженных чувств, что разрывали меня из-за Мити, уже нет. Но я всё равно смотрю на него, и во мне шевелится слабая надежда — чтобы он наконец разглядел во мне что-то хорошее, оценил. Сложно объяснить, но, наверное, потому что сейчас мы общаемся как обычные люди, и я перед ним — настоящая. И где-то глубоко внутри мне хочется, чтобы он пожалел, что не замечал этого раньше.

— Да нет, — говорит Фомин и осторожно снимает мои очки.

— Жалкая?

— Нет.

— А какая? — с нетерпением смотрю на него.

— У меня где-то были салфетки, подожди. — Он достаёт упаковку, вытаскивает салфетку, аккуратно промакивает мои глаза и протирает заляпанные линзы. — Вот так лучше, — надевает очки обратно. — Ты трогательная. С этими глазами — как щенок, которого хочется спасти ото всех в мире, — он усмехается.

— Я думаю, после того, что я тебе расскажу, ты меня убить захочешь, а не спасти, — вздыхаю я.

— Ну, рассказывай, как ты меня водила за нос, — он убирает салфетку.

— Просто… Ты же понимаешь, ты мне так нравился, долго нравился, — голос снова предательски дрожит, и слёзы наворачиваются вновь.

— Слава, блин, Мира, не плачь, а? Ты мне сейчас душу разорвёшь, — Митя притягивает меня к себе, и я утыкаюсь лицом в его куртку, рыдая ещё сильнее. А ведь я даже не начала рассказывать ему про родителей.

— Ну успокойся, тш-ш-ш, — он качает меня из стороны в сторону, как маленького ребёнка.

Мелькает мысль, что Витя сейчас бы схватил нас обоих за шкирку и отпинал бы, как свой баскетбольный мяч. Но я ничего не могу поделать. Потому что эту боль действительно нужно прожить здесь, с Митей.

Я отодвигаюсь от него, вытираю глаза салфеткой и собираюсь с силами.

— Ты мне нравился, и когда ты наконец заметил меня, я просто не смогла признаться, что на самом деле я — та самая ботаничка из параллельного класса, невидимка, которую ты раньше в упор не видел. А мы, между прочим, ещё в первом классе вместе учились.

— А какая у тебя фамилия?

— Воскресенская.

— Погоди, так это ты ходила со мной на гимнастику? И ты мне те стихи приносила, чтобы я их учил и тебе рассказывал? — он смеётся.

— Да, но ты так их и не учил, — морщусь я.

— Ну тут уж не обижайся, это было перебором. Я вообще не любил выступать, а уж зубрить стихи — тем более.

— А ещё по физике с тобой дополнительно из-за меня занимались, — решаюсь рассказать всё до конца.

— Чего? — глаза Мити округляются от удивления.

— Ну, тебе надо было подтянуть до пятерки, — пожимаю плечами.

— Ладно, опустим детали. Хотя забавненько, я бы ещё послушал, а то у меня появились подозрения, что химичка не просто так мне пятёрку влепила за четверть, — Фомин весело ржёт. — Но по твоим действиям, когда мы ходили на свидания, не очень-то было заметно, что я тебе нравлюсь.

— Просто появился кое-кто, и всё изменилось, — отворачиваюсь, чтобы парень не видел, как моё лицо заливается краской. — Митя, прости. Я хотела признаться… Ну, точнее, нет.

— Нет?

— Не хотела. Я хотела просто погулять с тобой и жить этим моментом, радоваться, что он был. Я не собиралась ничего продолжать, но ты стал… как бы сказать…

— Настойчивее?

— Ну да, и я…

— Испугалась?

Закусываю губу, встаю со скамейки и начинаю нервно ходить туда-сюда.

— Понимаешь, ты же смотрел всегда только на красивых. А если бы потом узнал, что я вот такая, с очками, красным носом… Ты бы разочаровался и, может, всем рассказал. Не знаю, может, и сейчас пойдёшь смеяться со всеми. Пусть будет так, уже неважно…

Он берет меня за руку и аккуратно усаживает обратно. Берёт моё лицо в свои ладони и говорит:

— Глупая ты. Я бы так не поступил.

— Я умная. Может, некрасивая, но умная, — прямо смотрю на него.

— Неа. Красивая и глупая, — смеётся он, и его взгляд скользит по моему лицу к губам.

И я понимаю, что он хочет меня поцеловать. Кто бы знал, что всё так закончится, даже не начавшись.

— Я теперь люблю другого... — говорю тихим голосом.

— И что, я совсем больше не нравлюсь? — смотрит на меня пристально, не отпуская моего лица.

— Нравишься. Как человек.

— Классненько, — он опускает руки.

— Так получилось. Просто он обратил внимание на меня настоящую, и с ним было так легко.

— Ну, может, если бы ты дала мне шанс узнать тебя, то поняла бы, что со мной тоже неплохо, — с раздражением произносит он.

— Но это ещё не всё, — мой голос снова дрожит. — Самое страшное — другое.

— Слушаю, Мирослава, — нарочито выделяя «слава» в конце, говорит он.

— Помнишь актрису, которая была с твоим папой?

— Ты опять? И что? — чувствую, как от милого мальчика не остаётся и следа.

— Это моя мама, — тихим, но чётким голосом говорю я, не отрывая от него взгляда.

Я приму всю ненависть на себя, решаю я. Не буду прятаться. Хоть дети и не отвечают за грехи родителей, в реальности это никого не волнует — страдает вся семья. Вспоминается, как в древности в некоторых странах, например в Корее периода Чосон, за предательство могли казнить весь род. Жестоко, но логика та же: вина ложится на всех.

Фомин смотрит на меня странно. В его глазах нет ненависти, даже злость уходит, все чувства будто стираются, оставляя лишь опустошённость.

— Митя, прости. Я не знала, это ужасно. И сегодня, когда я увидела их дома… — пытаюсь говорить быстрее, но запинаюсь, — я сказала, чтобы он ушёл, и чтобы она выбрала — он или я… Ты понимаешь, он совсем… хотел ремнём меня, а она… она даже не скрывает… Прости, прости, пожалуйста… Я так виновата… У тебя такая мама, она такая хорошая женщина… Я не знаю…

Я смотрю на его безразличный вид и снова рыдаю. Мне хочется встряхнуть его, умолять: «Скажи хоть что-нибудь, обзови нашу семью как угодно, выскажи свои чувства».

Парень притягивает меня к себе и крепко обнимает, так сильно, что все ребра сдавливает. Он сжимает мою куртку и другой рукой гладит меня по голове. Я чувствую его тёплое дыхание. Меня трясёт, я дёргаюсь в его объятиях.

— Успокойся. Это вообще не твоя вина. Ты тут ни при чём, чтобы извиняться. Я же говорю, что ты глупая, — его грудь вздрагивает в лёгком, печальном смешке.

— Что делать? Рассказать твоей маме? Или что? Я не знаю…

— Нет. Никому не надо ничего рассказывать, — отдаляется Митя.

— Но она же сможет уйти. Он бьёт её? А тебя? Он собирался меня ударить, — голос мой предательски дрожит.

Митя смотрит на меня, и мне кажется, в его глазах блестит сочувствие и какое-то странное понимание.

Я спрашиваю: — Ты не хочешь об этом говорить? Может, ты его любишь, как я маму, и не хочешь, чтобы они расстались? Тогда я пойму, конечно…

— Мирослава, о чём говорить? Об отце? Дай подумаю. Ну, наверное, я не могу сказать своей матери, что он ходит налево. И давно. К примеру, в последний раз, когда мы ездили на море без неё, он снял себе телку и спал с ней в соседнем номере, а я всё это слышал. Как ты думаешь, после этого можно к нему что-то испытывать? Любовь?

Меня перекорёживает от таких подробностей, хочется уточнить ещё раз, что там его папа делал, но я продолжаю молчать.

— Нет уж, любви там нет. Я люблю только свою маму. Чудесную, прекрасную женщину, добрую и отзывчивую. Но я, Мирослава, — он смотрит на меня строго, — не могу ей сказать про отца. Мне вдалбливали годами, что я — продолжатель дела отца, что я от него завишу, как и она. И я не могу, понимаешь ты это, не могу лезть в их семью…

В их семью? Даже он не считает себя её частью. Митя говорит с таким сильным эмоциональным всплеском, что до меня наконец доходит, как тяжело ему было все эти годы. Он же не мог обсуждать это ни с кем. Если я хожу сама не своя всего неделю, то он живёт с этим годами. С ответственностью, с желанием защитить любимого человека и при этом не стать предателем по отношению к отцу.

Я обнимаю его в ответ и крепко прижимаю к себе. Глажу его по голове.

— Мне очень жаль. Но ты не такой, как он. Не будь таким. Ты можешь выбирать свой путь и не зависеть от него. Хоть в этом не уступай ему.

— Не могу. Не факт, что я выдержу этот путь, — признаётся Митя в своих страхах. — Я не знаю, сильный я или слабый. И не знаю, готов ли я это проверять. Пойти против него — значит лишиться всего. Поддержки, денег, связей. Я не знаю, Мира, смогу ли я сам.

Такая честность обезоруживает. Если бы тут была Соня, она бы сказала, что Митя слишком по-взрослому думает для своих лет. Он не живёт сегодняшним днём, он живёт будущим. И, если разобраться, я тоже не уйду из дома, не пойду пробивать жизнь кулаками, выбивая кирпичную стену к успеху.

Значит, мы можем жить с этой историей, доходит до меня. Потому что она болезненная, но она не наша. И в подтверждение моих мыслей Митя добавляет:

— Это не наш проступок, Мира. Не мы виноваты в том, что они сделали такой выбор. У нас своя жизнь. И лучше учиться на чужих ошибках.

— А ты тоже так будешь поступать со своей женой? — спрашиваю я.

— Я бы очень не хотел стать таким. Но я не знаю, потому что одно дело — говорить, другое — делать.

Мы понимающе смотрим друг на друга. Он держит мою руку в своей и крепко её сжимает.

— Просто надо, чтобы твоя будущая жена тебя заранее припугнула, и ты боялся бы пойти налево. Ну, не знаю… Может, держала бы дома ёмкость с серной кислотой для опытов или хирургический нож.

Митя сначала смеётся, но в его смехе слышится лёгкая напряжённость.

— Кровожадная ты моя, — качает он головой, и его улыбка становится вымученной. — Бедный твой парень...не справится. — Затем он внезапно становится серьёзным. — А я справлюсь. Буду помнить и про кислоту, и про скальпель. — Он сжимает мои пальцы. — Будь со мной, Мирослава. Дай нам шанс.

Его слова повисают в воздухе. Я пытаюсь найти правильные слова, губы сами собой раскрываются, как вдруг громкий, низкий голос разрезает пространство:

— Дима. Руки от неё убери. Сейчас же.

Клюев стоит в нескольких шагах, сдвинув брови, и всё его тело выражает готовность к действию. За его широкой спиной притаилась Катя. Она вцепилась в его куртку, и её испуганные, невероятно огромные глаза видны даже отсюда.

— Это случайно не тот самый, с кем тебе легко? — наклоняется ко мне Фомин, и его шёпот заставляет меня дёрнуться.

Пытаюсь высвободить руку, но парень лишь сильнее сжимает мои пальцы. Бросив умоляющий взгляд, я встречаю лишь усмешку. Он что, специально это делает?

Смотрю на Витю, к которому всё продолжает прижиматься Катя.

— А чего это вы вместе? — вырывается у меня.

Клюев не отвечает. Делает шаг вперёд, но Катя, повиснув на его руке, останавливает его. Он поворачивается, смотрит на её пальцы, впившиеся в ткань, потом — на неё. Ему достаточно одного взгляда, чтобы выразить всё. Она отпускает его куртку.

Он подходит ко мне, берет за руку и заводит за спину, и я вижу свой портфель на его спине.

— Дима, что тут происходит?

— А мне интересно, — перебивает Фомин, и в его голосе сквозит раздражение, — ты давно знал, что Слава — это Мира?

— С самого начала, — твёрдо отвечает Клюев, сжимая мою руку.

— Это я... — пытаюсь я вступиться, но Витя бросает на меня взгляд, от которого кровь стынет в жилах. Внутри что-то ёкает. Мне точно нужен психолог — его собственнические повадки превращают меня в мягкую, податливую кошку.

— Друг называется, — усмехается Митя.

— Да, мой косяк. Но это был не мой секрет. Я обещал.

— Классно. То есть то, что я на свидания бегал, тебе было пофиг?

— Дима, я вчера сказал, что нам надо поговорить.

— Об этом?

— Да.

— О, я догадался. Вообще круто, Витек! Сначала «не лезь к Ленке Скворцовой, она моя сестра». Потом — «не лезь к Кисловой, она мне нравится». Стрельцову, кстати, не забудь передать, что Катька-то оказалась не нужна, — Митя заметно психует.

Витя смотрит на него с холодным спокойствием.

— Пойдём, отойдём. Поговорим, — его большой палец мягко проводит по моей руке, успокаивающе.

Внутри закрадывается неприятный, холодный червь сомнения. Она ему правда так нравилась? Настолько, что он другим запрещал к ней подходить? Клюев поворачивается ко мне, и его губы тепло касаются щеки.

— Стой здесь. И, пожалуйста, не надумывай лишнего. Ты мой мир во всём мире. Здорово придумал, да?

Его губы ещё на секунду задерживаются у уголка моих губ, не решаясь на большее, но обещая его. Он отпускает меня, и парни отходят в сторону. Я остаюсь с Катей, которая смотрит на меня растерянно.

— Мира, может, объяснишь? Почему Ленка — сестра? И я правда нравилась Клюеву? Тогда почему на твоём дне рождения он сказал другое?

— А почему вы с Витей пришли вместе? — выпаливаю я, и внутри закипает та самая едкая, жгучая ревность.

— Потому что ты написала «вопрос жизни и смерти», а потом пропала! Витя тебя искал, Афанасий сказал, что ты ушла с Соней. Потом ещё твоя мама звонила. В общем, ты становишься проблемным ребёнком, — вздыхает Катя. — И твой портфель у Клюева.

— Я заметила.

Вот это денёк. Хорошо, что всю панику и слёзы я уже выплеснула, и теперь просто перерабатываю информацию, как робот.

— Всё началось с дискотеки. Хотя нет… Всё началось ещё в первом классе, когда я влюбилась в Фомина, — начинаю рассказывать.

— Ты?!

Я пересказываю ей всё, выкладывая события по порядку. Она только и успевает, что открывать рот от удивления. Я не знаю, простит ли она меня за то, что я так долго всё скрывала, и поймёт ли. Потом дохожу до Вити — как всё начиналось, что ему действительно нравилась Катя и он хотел быть с ней.

— Сама не знаю, как так вышло. Я ничего не делала, просто в один момент поняла, что есть только он… И я не хотела вставать между вами. Вдруг бы он тебе понравился…

— Да о чём ты? Клюев мне бы не понравился, но с него надо спросить за Стрельцова! — В голосе Кати слышится злость. — И если этот тип отказался от меня только потому, что кто-то ему «не разрешил», значит, ты была права. С таким товарищем нельзя идти в бой.

— А что Витя сказал тебе тогда?

— После твоего дня рождения он извинился. Сказал, что я нравлюсь ему как человек, — усмехается она. — Мило, да?

Мы действительно одна пара сапог.

— И я спросила, не из-за тебя ли это. Он сказал «возможно».

— «Возможно»? — восклицаю я, и воображение тут же рисует картину, как я колошмачу Витю учебником по химии. — Это что вообще значит?

— Мира, видела бы ты сейчас своё лицо! — Катя заливается смехом. — Я тогда ему сказала, что ты совсем не ревнивая. Ох, и ошиблась же я! — Она показывает язык. — Сама виновата! Я же хотела тебе всё рассказать, спросить, может, и у тебя симпатия появилась. А ты от меня шарахалась, как от прокажённой, все разговоры сводила на нет. Я уж думала, ты на учёбе снова зациклилась, потом с мамой проблемы… Но чтобы такое реалити-шоу развернулось — это даже в голове не укладывается.

— Кать, только не начинай…

— Я вот чего не пойму, — её голос внезапно теряет веселье, в нём проступает обида, — почему ты от меня скрывала? Я ведь тебе всё всегда рассказываю.

Меня сковывает тяжёлое, знакомое чувство вины. Как объяснить то, в чём сама не до конца разобралась?

— Не знаю… Прости, — выдыхаю я. — Наверное, привыкла держать всё в себе, думая, что никому не интересно, что творится у меня внутри. Я не хотела обманывать, я просто... Не думала, что важна для кого-то.

— А сейчас?

Я перевожу взгляд на Витю. Рядом с ним я стала увереннее в себе и впервые по-настоящему почувствовала себя нужной. И моя невидимая стена, за которой я пряталась, начала рушиться.

Клюев что-то спокойно, но настойчиво объясняет Мите, который явно злится, сжимает кулаки, но слушает. Почему это выглядит так серьёзно?

— Мира, ты опять витаешь в облаках? — Катя легонько толкает меня в бок.

— Да я... Просто... Интересно, о чём они говорят? — перескакиваю я с одной мысли на другую.

— О тебе, о ком же ещё, — фыркает она. — Мирка, кто бы мог подумать — два самых популярных парня в школе выясняют отношения из-за тебя. Ленка с ума бы сошла от зависти, вот бы увидеть это её лицо!

Наши взгляды встречаются, и мы одновременно издаём сдавленные смешки — такие же едкие и горьковатые, как и наше недавнее недоразумение. Между нами лопается невидимая плёнка напряжения, что разделяла нас последние месяцы.

Я точно знаю: она меня простила.

Глава 17 Мира во всем мире.

Витя возвращается к нам. Он выглядит уставшим. Берёт меня за руку — его ладонь тёплая и твёрдая. Митя идёт следом, смотрит на меня с тихой грустью, и я снова теряюсь. Что делать? Меня накрывает волна вины. Надеюсь, они не перестанут дружить?

— Катя, прости, — неожиданно говорит Фомин.

— Я? — удивляется та.

— Да, ты. Сказал лишнее.

— Ладно. Но у меня к тебе вопрос насчёт Стрельцова, — оживляется она.

Митя закатывает глаза. Витя подавленно кашляет и говорит мне:

— Пойдём.

— Куда?

— На Кудыкину гору, воровать помидоры, — фыркает недовольно.

— Пока, Мирослава, — смотрит на меня Фомин. — Если что, я от тебя не отказался. Ты ещё можешь подумать.

— Ничего она не может! — вспыхивает Витя, а его друг лишь загадочно ухмыляется.

— Спасибо, Митя. И за разговор тоже, — отвечаю я.

Он кивает и поворачивается к моей подруге:

— Пошли, Кислова, провожу.

— Давай и про Стрельцова расскажешь!

— Твою мать, Клюев, ты мне будешь должен!

— Ладно, Митенька, — усмехается Витя.

Кажется, об одержимости Кати Ванькой знают все. Интересно, к чему всё это приведёт?

***

Мы остаёмся одни.

Витя поправляет воротник моей куртки, застёгивает его выше. Молча смотрит куда-то в сторону, о чём-то думает. Я не выдерживаю и толкаю его в бок.

— Ай! Ты чего?

— Можешь не будешь молчать? Какие у тебя чувства к Кате? И о чём ты говорил с Митей? И вообще, она так сильно тебе понравилась, что ты всем запретил к ней подходить?

— Я никому ничего не запрещал, просто указал, кто мне нравится, и всё, — пожимает он плечами.

— Ты не отрицаешь, значит, и сейчас нравится, да? Поднимаюсь на цыпочки, пытаясь смотреть на него свысока, но всё равно не дотягиваю до его уровня. Приставляю указательный палец примерно между рёбер — там самое болезненное место. — А сейчас?

— Мира, тебе же нравился Дима? Или всё ещё нравится? Заметь, это ты с ним тут сидела, за ручки держалась.

— Если считать, что я одиннадцать лет собирала о нём информацию: предпочтения в еде, одежде, расписание, оценки, игры, книги...

— Так, стоп, забудь, — зло обрывает он. — Если по таким параметрам оценивать, тогда Катя мне и вовсе не нравилась.

— И всё-таки? — не сдаюсь я.

— Она хорошая, — закусывает свои губы, чтобы сдержать смешок.

Хорошая? Сейчас взорвусь. Пытаюсь отодвинуться, но он не отпускает.

— Но люблю я другую. Невыносимую, интересную, забавную, опасную... — наклоняется и целует мою макушку. — Тебя.

— Что?

— Люблю тебя, Мирослава Воскресенская.

— А остальных... Я просто... Как это?

Не могу поверить. Это признание. Что делать? Улыбаться? Говорить что-то? Куда деть руки?

— Нет никаких «остальных». Есть только ты, «Мира во всём мире». Я же сказал.

Пытаюсь прийти в себя, но Витя оглушает меня ещё сильнее.

— Хочу тебя поцеловать.

— Да-да, согласна. Только я... Я изучала теорию. Смотри, задействованы круговые мышцы рта и лицевые... Надо наклонить голову...

— Иди сюда, — перебивает он.

Его губы касаются моих. Сначала мягко, почти несмело. Затем прикосновение становится увереннее, настойчивее. И внутри меня взрывается целая лаборатория: дофамин растекается по венам тёплой волной, а адреналин ударяет в голову, вызывая лёгкое головокружение. Меня охватывает всепоглощающая эйфория. Теряю опору, обнимая его, отвечаю на поцелуй и тону в этом водовороте восхитительных, ярких ощущений.

Витя отрывается от меня, и мы стоим, обнявшись, лбы прижаты друг к другу.

— Хочу... ещё, — я тяну его к себе, и в моем голосе не просьба, а требование.

Следующий поцелуй — уже не нежность. Это чистая, нефильтрованная страсть, борьба за главенство и голод, который невозможно утолить. Его ладони скользят по моей спине, прижимают крепче. Одной рукой он поддерживает меня под лопатками, а другой впивается в косу, отчего светлые волосы больно тянутся у корней.

— Мира... — целует он меня в щёку, и его шёпот обжигает кожу.

Перевожу дух и, глядя в его прекрасные голубые глаза, заявляю:

— Существует больше ста видов поцелуев. Я должна испытать их все.

Снова касаюсь его губ. Внутри всё горит, по телу разливается жар, будто через меня пропускают электрический ток. Каждая клетка вибрирует и поёт. Хочу больше. Хочу чувствовать его везде.

— Ты неугомонная, — смеётся он, запыхавшись. Голос срывается на хрипоту. — Может, хватит?

— Нет. Я ждала этого восемнадцать лет, — твёрдо заявляю я, поправляя сбившиеся очки.

— У тебя губа кровоточит, — аккуратно проводит он большим пальцем по моей надкусанной нижней губе.

— Неважно. Хочу ещё.

Парень внезапно подхватывает меня и, словно пёрышко, закидывает на своё плечо. Мир переворачивается с ног на голову.

— Витя, верни мои губы! Ты много с кем тренировался? Почему это так хорошо получается? Все так целуются? С другими это ощущается иначе?

Он ставит меня на землю и с очень грозным видом целует так, что я забываю, как дышать. Мне окончательно сносит крышу. Он кусает мои губы, переплетает наши языки. Я издаю какой-то бессвязный, сдавленный звук, и он вздрагивает, его пальцы впиваются в мои бока. Его голубые глаза темнеют.

Из моей губы снова проступает кровь. Но это потрясающе, боль лишь подстёгивает, делая всё острее.

— Так, напоминаю: все эксперименты — только со мной, — тяжело дыша, он снова тянется ко мне, но я уворачиваюсь.

— Наверное, хватит, — показываю на распухшую губу.

После последнего поцелуя ноги подкашиваются, губы горят, обветренные ноябрьским ветром. Стою, опершись о него, и понимаю, что больше не помню, где заканчиваюсь я и начинается он.

— Пойдём, отведу тебя домой.

— Не хочу домой. Там мама. А мы с ней... — голос предательски дрожит.

Сжимаю его руку и сбивчиво объясняю всё: мама, сегодняшняя сцена и вынужденная встреча с Митей.

— Тогда пошли ко мне. У нас есть гостевая. Или с твоей любимой Леночкой поспишь.

— Почему с ней, а не с тобой? Я хочу с тобой! — возмущаюсь.

— Нет, со мной — нельзя, — его голос становится хриплым. Он нервно перебирает кончик моей косы.

— Почему?

— Ну как бы... сама подумай... — он запинается, ищет слова. — Нет, я не против, но... Мира, ты что, издеваешься надо мной?

Смотрю на него в полном недоумении. Он видит это и продолжает:

— Потому что девочки и мальчики... И я, ну там... Мы только начали встречаться.

— А мы разве встречаемся? — искренне удивляюсь.

— Да, уже три дня как. Неужели не заметила?

Качаю головой. Как я могла это пропустить? — Ну, я думала, будет что-то официальное...

— Должно было быть сегодня, — он вспыхивает. — Я же не просто так звал тебя сегодня на своё любимое место. Но кто-то пропал, даже не написал, не объяснился, — его взгляд становится строгим.

Точно, как я могла забыть! Хотя... Денёк-то сегодня стрессовой.

— А что ты хотел мне там сказать? — щурюсь и начинаю смахивать невидимые пылинки с его куртки.

— Вообще там должно было быть красиво, — смущённо бормочет он. — Огонечки, фонарики...

— И поцелуи, да? И предложить встречаться? А ещё? — вдохновляюсь я.

— Ну ещё... я чай приготовил... и булочек тебе накупил.

— Блин, круто как... Жалко, что я всё прошляпила.

— Ничего, ещё сходим, — гладит он меня по макушке.

— Тогда раз у нас всё официально, я не понимаю, почему не могу с тобой спать?

Витя резко краснеет и покашливает.

— Иди почитай теорию, что бывает, когда мальчики и девочки спят вместе.

— Что бывает? Обнимаемся, засыпаем... Ну, поцелуемся... И всё... Может, много раз поцелуемся, — провожу пальцем по его куртке.

Губа уже не так сильно ноет, смотрю на него внимательно.

— С Леной тебе — а точнее, мне — будет спокойнее, — твёрдо заявляет Витя и ведёт меня за собой.

— Ну ладно... А я могу хотя бы с тобой посмотреть что-нибудь? — не сдаюсь я.

— Это пожалуйста. Что хочешь?

— Вышла новая серия «Квантового мира»! — восторженно предлагаю я.

— А... ну ладно, — без особого энтузиазма отвечает Витя.

— Или можем посмотреть «Мир животных»! Ты знал, что у богомолов самка после спаривания...

— Мира! — перебивает он, и его уши становятся малиновыми.

— Что?

— То есть ты реально не догоняешь?

— Да что не так?

Он внимательно меня изучает.

— Всё нормально, видимо, это я не о том думаю, — чешет затылок Витя. — Давай без животных.

— Ладно, тогда можем вместе почитать про ковалентную связь! Это когда два атома...

Он качает головой, но в уголках его губ плещется улыбка.

— Ты замёрзла, пойдём ко мне, потом позвонишь маме, и решим, что делать дальше.

— А ты меня покормишь?

— Да.

— А поцелуешь?

— Да.

— А любишь?

Он останавливается, притягивает меня к себе и шепчет прямо в ухо:

— Очень.

И я таю, растворяюсь в этом «очень».

— Тогда будем спать вместе! — радостно заявляю я.

Слышу его тяжёлый, полный отчаяния вздох. Он смотрит на небо, словно ища там ответа, потом переводит взгляд на меня. Ну что ему опять не так?

Просыпаюсь от ощущения невероятной мягкости и тепла. К чему-то очень уютному прижимаюсь щекой, и от этого исходит такой приятный цветочный аромат. Меня нежно обнимают, и я утыкаюсь носом в женское тело. На секунду в голове проносится смутная мысль — неужели это Витя так изменился?

Открываю глаза одновременно с Ленкой, и обе издаём оглушительный вопросительный визг. Она отталкивает меня в испуге, и я кубарем скатываюсь с дивана, приземляясь на бок. Не больно, но неприятно.

— Сумасшедшая! Зачем ты меня обнимала? — кричит она, смотря на меня с отвращением.

— Я? А это чьи руки меня по рёбрам гладили? — хриплю я, потирая ушибленное место.

— Да я вообще не о тебе думала, — Ленка швыряет в меня подушку.

И я начинаю хохотать. Серьёзно, будто я о ней думала.

В комнату входит Витя. Сонный, в мятых шортах и простой футболке, обтягивающей рельефный торс. Его плечи кажутся ещё шире, а руки — сильными и точёными. Ленка тут же начинает поправлять волосы и пижаму, но, кажется, лишь я замечаю эти жеманные движения. Клюев же смотрит только на меня. Я перестаю смеяться и, следуя за его взглядом, понимаю: его огромная футболка, которую он мне дал вчера, поднялась так высоко, что добрая половина моих бёдер теперь открыта всеобщему обозрению. Я стремительно опускаю подол, снова утопая в ткани.

Парень окончательно просыпается, подходит и поднимает меня с пола.

— Сильно ушиблась? — его пальцы осторожно ощупывают мой бок в поисках ссадин.

— Щекотно, перестань, — я пытаюсь улыбнуться, но он лишь усиливает нажим, и моё тело вздрагивает от разбежавшихся под кожей мурашек.

— Бесите! — Ленка хлопает дверью, и мы остаёмся одни.

— Не хочешь объяснить, как я оказалась в обнимку с твоей сестричкой? — поднимаю на него глаза.

— Вы вчера так мирно заснули под фильм, что не было сил вас будить, — он усмехается и тянет меня к себе.

Вчера, войдя в квартиру Клюева, я сразу столкнулась с его отцом. Высокий, крепкий мужчина с мощными плечами, как у его сына. Однако голубые глаза Витя явно унаследовал от матери.

Обняв отца, парень представил меня: «Пап, это Мира, моя девушка». Александр Григорьевич долго и пристально меня разглядывал. В его взгляде не было негатива, скорее я почувствовала тихую нежность, похожую на ту, что светится в маминых глазах, когда она с любовью расчесывает мои волосы и делает мне прическу.

Позже я позвонила маме. Сказала, что остаюсь у подруги. Она попыталась возражать, но я, к собственному удивлению, спокойно ответила, что вернусь завтра и что мне сейчас важно быть здесь. Дала номер Ленки Скворцовой. Мама удивилась, но спорить не стала. А я... Я просто не могла морально вернуться домой. Если бы не Витя, пошла бы к Кате, но её папа слишком строгий, там дышать нельзя без его разрешения.

Ленка, увидев меня, буквально вскипела. Я испугалась, что сейчас появится её мама и устроит сцену. В какой-то момент я даже прошептала Вите: «Я не помешаю? Я ведь чужой человек». Но он лишь обнял меня и повёл показывать свою коллекцию «Лего» и самодельных чудовищ, которых сам придумывал и называл.

— А это Жужавка-кусавка, — серьёзным тоном эксперта объяснял он, держа в ладони странное создание из зелёных деталей с шестью глазами. — Она питается носками, которые теряются в стиральной машине. А вот Квадрожопа — она специализируется на мощных ударах.

Он рассказывал о них с такой детской непосредственностью и увлечённостью, перебирая пластиковые фигурки с нелепыми именами вроде «Решалогрыз» и «Радужное Хрюкало», что на мгновение стал похож на пятилетнего мальчишку, забыв обо всём на свете.

И когда в комнату к нам вошла мама Лены, я была уже достаточно расслаблена. Лидия Петровна оказалась миниатюрной светловолосой женщиной с добрым лицом — вылитая Ленка, только без её вечной напряжённости. Слишком мягкая, как говорил Витя, именно поэтому дочь так избалована. Она улыбалась и расспрашивала про школу — её собственные дети, по её словам, ничего рассказывать не желали. А я, находясь на взводе от пережитого дня, выложила ей всё: кто как учится, что Лене нужно подтянуть, посоветовала, на что обратить внимание. Лидия Петровна внимательно слушала и даже стала что-то записывать. Вошедшая Ленка смерила меня убийственным взглядом, а Витя, еле сдерживая смех, крутил на пальце баскетбольный мяч.

Когда я предложила позаниматься с Леной, но предупредила, что за её поведение не ручаюсь, Витя заржал уже в полный голос. Одноклассница стояла багровая и злобно свистела сквозь зубы: «Я и сама могу!» — и выскочила из комнаты.

За ужином было спокойно. Я ела восхитительные котлеты Лидии Петровны и не уставала их хвалить. На десерт подали те самые булочки, что Витя припас для нашего несостоявшегося свидания. Ленка демонстративно от них отказалась, пробормотав что-то о фигуре, и удалилась.

Перед родителями Вити я извинилась, честно сказав, что с Леной мы, кажется, не совсем ладим, но в целом она мне симпатична. Отец Вити закашлялся от моей прямоты.

— Ну чем ты Вите нравишься, я понимаю, — сказал он, подмигнув. — А он тебе чем?

Я удивилась, потому что как раз не понимала, почему парень обратил внимание именно на меня.

Витя смотрел на меня в ожидании. Я выпалила правду:

— Слишком впечатляющее пропорциональное тело и равномерное асимметричное лицо. Мы дополняем друг друга: я умная, а он красивый. — И отправила в рот последний кусок булочки.

Парень поперхнулся. В наступившей тишине раздался хриплый смех Александра Григорьевича.

— Мирочка, ты — чудо, но всё-таки ты и красивая, и умная. Не прибедняйся.

— Значит, мне повезло вдвойне.

— Вообще-то я умный! — надулся Клюев.

— Ну, для среднего статистического человека — да. Не переживай, миллионы с этим живут и даже не парятся.

Закончился вечер фильмом в гостевой, где мне постелили диван. Пока мы с Витей выбирали, что посмотреть, к нам подсела Ленка в коротких шортах и с видом мученицы. Видимо, так мы и заснули с ней вместе.

А сейчас мой великан нежно целует меня в шею. Внутри вспыхивает странное, но приятное жжение. Инстинктивно я прижимаюсь к нему ближе.

— Витя, — беру его руку и прижимаю её к своему животу. — А почему у меня здесь такое тёплое и пульсирующее чувство? Словно там поселились бабочки.

Он сглатывает, не отрывая от меня взгляда.

— Ты меня сведешь с ума. Может, ты просто голодна?

— Да... наверное, — неуверенно киваю я, но он продолжает смотреть на меня с таким интересом, что по телу снова бегут искорки.

— Хотя... есть и другой вариант, — его голос становится тише.

Он снова наклоняется, и его губы обжигают кожу на шее. Ладонь скользит по моему бедру, задирает край футболки. Я запрокидываю голову и глухо вздыхаю, чувствуя, как всё тело напрягается в предвкушении.

— Это может быть от желания, — он дышит прямо в ухо, и его рука сжимает мою ягодицу, прижимая так близко, что я ощущаю твёрдый выступ через тонкую ткань шорт. Всё тело мгновенно покрывается лёгкой дрожью, а сознание лихорадочно пытается классифицировать эти ощущения.

Теоретические знания о физиологии вдруг сталкиваются с практикой: учащённое сердцебиение, прилив крови к кожным покровам, непроизвольная мышечная реакция — всё это симптомы активации симпатической нервной системы.

— Хватит меня провоцировать, Мира, — он целует меня в щеку и отстраняется. В его глазах настоящая буря. Он поправляет шорты, пытаясь скрыть физиологическую реакцию. — Переодевайся. Пойду приготовлю завтрак.

Витя выходит, оставив меня в полном ступоре. И кажется, я наконец начинаю понимать, о чём всё это время шла речь. Я совершенно упустила из виду, что помимо эмоционального влечения существует ещё и биологический аспект.

Вспоминаются учебники по физиологии: комплекс гормональных реакций, направленных на обеспечение репродуктивной функции. Повышение уровня тестостерона, выброс дофамина, активация эндокринной системы — всё это создаёт тот самый «химический коктейль», заставляющий организм готовиться к продолжению рода.

Ой, Гиппократ, отец медицины! Мне нужно лучше думать, прежде чем что-то говорить или делать.

Глава 18 Завтрак

Завтрак проходит прекрасно. Наблюдать за Витей, который жарит яичницу и нарезает сыр с колбаской для горячих бутербродов, — это отдельное удовольствие. Мне это нравится даже больше, чем изучение в девятом классе теории химических связей.

Правда, не мне одной. Рядом со мной сидит Ленка и тоже пускает слюнки. В отличие от меня, она еще и «при параде», а мне стоило бы забежать домой, чтобы не ходить по школе, как призрак отца Гамлета.

Витя пододвигает нам две чашки, ставит тарелки с яичницей и оставляет бутерброды. А мы продолжаем на него смотреть — я с обожанием, а Ленка, подперев щеку рукой. На секунду его взгляд задерживается на ней, и я вижу, как он понимающе сжимает губы — он-то прекрасно знает о её чувствах, видит эту немую тоску и, кажется, чувствует свою беспомощность перед ней. А я, наблюдая эту молчаливую сцену, наоборот оживляюсь, желая треснуть эту несчастную, которую даже мне немного жаль.

— Пойду оденусь пока, а вы тут давайте быстрее. А то в школу опоздаем, — говорит Витя.

— Мне надо будет домой забежать, — отвечаю я, засовывая в рот его кулинарный шедевр. — М-м-м, как вкусно! Я нашла еще один твой талант. Ты лучший.

Ленка смотрит на меня, и ее губы изгибаются в недовольной гримасе. А Витя, наоборот, улыбается и слегка смущается.

— Тогда ешь быстрее и пойдем до твоего дома, — выходит он из кухни.

Ленка отодвигает свою тарелку с яичницей.

— Ты не будешь? А можно мне? Она восхитительна, — тянусь к яичнице.

— Нет, нельзя, — забирает она тарелку обратно и принимается есть.

Несколько минут мы едим молча, только лязг вилок говорит о том, что на кухне кто-то есть. Потом я не выдерживаю.

— Лена, почему ты меня так не любишь? Я тебе ничего плохого не сделала.

— Какая тебе разница?

— Ну, я понимаю, что тебе нравится Витя, и в него действительно невозможно не влюбиться. Но я же не виновата, что он не отвечает тебе взаимностью.

Она кладет вилку как-то очень нервно и смотрит на меня.

— Всё потому, что ему вбили в голову, что я его сестра! А я ему не сестра! Я сразу это сказала, когда в первый раз его увидела, что я не сестра и ей не буду! И его просила не говорить об этом никому...

Вот это запредельно. Одержимость высшей степени. Мне даже становится немного страшно и неприятно. Что-то мне совсем не хочется оставлять их наедине.

Скворцова вздыхает и убирает свои мягкие пушистые волосы назад. Вообще, она очень милая, прямо как взъерошенный птенчик. И да, несмотря на то, что я счастлива быть с Витей, я правда не понимаю, почему он не обратил внимание на Ленку. Она явно симпатичнее меня — миниатюрнее и... ну, не такая заумная. Но, судя по последней статье об отношениях, которую я изучала, мужчины как раз хотят видеть рядом с собой не слишком умных.

— Мира, это всё потому, что я тупая? — расстроенно голосит одноклассница, отчего у меня чуть колбаса изо рта не выпадает.

— Нет, конечно, нет! — успокаиваю я ее.

Странность всей ситуации, казалось бы, должна удивлять, но я перестала это делать после последних событий в жизни. Подумаешь, обсуждаем безответную любовь к моему парню. Пфф, ерунда.

— Лена, тебе надо переключиться на кого-то другого, — намекаю я ей.

Всё-таки такая зависимость немного пугает. Хотя, если вспомнить, что поначалу я сама бегала за Витей, чтобы их соединить...

— Не могу. И еще он выбрал тебя... Ладно бы кого-то другого... — ее глаза становятся влажными.

— А чем я плоха?

Одно дело, когда ты сам так думаешь о себе, и совсем другое, когда кто-то говорит это тебе. Становится обидно-не-е-е-е-к-о.

Скворцова смотрит на меня внимательно, оглядывая с ног до головы. Ну да, проспав на диване не в самой удобной позе и после вчерашнего дня, полного слёз, я сейчас с синяками под глазами, красными разводами на лице и выгляжу, мягко говоря, не лучшим образом. И всё же.

— Да нормальная ты, — выдыхает она. — Просто это я какая-то не такая.

— Мира, ты готова? А то не успеем домой забежать, — раздается голос Вити из коридора, и я вздрагиваю.

— Я пойду, наверно, — беру свою тарелку. — Посуду помою и пойду.

— Да оставь, сама помою.

— Хорошо.

— Мира, может, и правда позанимаешься со мной? Может, я поумнею, и на меня тоже внимание обратят.

— Не факт, — говорю я, и Ленка кривится. — В том смысле, что заниматься надо для себя. И умной быть для себя. А вот, судя по моему опыту...

Я не стала уточнять, по какому именно, иначе ввергла бы девчонку в шок, что за мной еще Фомин ухаживал.

— Быть надо с теми, кто тебя любит. Иначе смысла нет.

— А он тебя прямо любит? — спрашивает она.

— Говорит, что любит, — смущаюсь я от всей неловкости разговора.

Ленка задерживает дыхание, и я уже боюсь, не решила ли она сейчас закатиться в истерике. А потом она выдыхает, словно смирившись с неизбежным. Может, она сейчас и правда начнет жить по-другому.

— Иди, Мира, он тебя ждет, — встает она и несет посуду к раковине.

Подходим к моему дому, я всё рассуждаю, нормально ли вообще такая ситуация и может ли Скворцова провоцировать Витю. А может, он переключится на нее? Потому что я-то сама очень даже переключилась — во мне проснулось странное желание ее обнять, и я чувствую, что это ненормально. Вот Катю мне хотелось придушить за то, что Витя на нее смотрел, может, потому что подруга сама по себе боевая. А вот Ленку... Обогреть, что ли, и мне это совсем не нравится.

Клюев останавливается и поворачивает меня к себе.

— О чем ты так активно думаешь? У меня аж в голове свербит от твоих мыслей.

— Ни о чем.

— Мира! — смотрит он на меня внимательно.

— А тебе Ленка совсем не нравится? — выпаляю я.

— Да е-мое, какая же ты ревнивая! Нет, не нравится. Ну, как девушка. А так...

— Человек она неплохой, — продолжаю я. — Вот я не понимаю, Витя. Почему я? Что во мне такого.

— Ты чего? — наклоняется он ко мне, сгибаясь вдвое.

— Да ничего. Я просто не готова постоянно переживать, что кто-то будет на тебя смотреть и умирать от безответной любви. А я даже не смогу доказать, что стою того, чтобы они умирали.

— Ого, вот это ты загнула, — он поправляет шапку. — Помнишь, я говорил тебе, что однажды встречаешь человека и чувствуешь, что он тот самый? А иначе нет смысла начинать.

— Да.

— Ну вот и ты для меня та самая.

— Но почему?

— Твоя ученая голова ищет доказательства там, где их нет. Нет у меня объяснений, почему ты. Просто ты, и всё. Это же идет отсюда, — он кладет мою руку на свое сердце, — а не отсюдова, — и стучит пальцем по моей голове.

— Может, тебе просто надо к олимпиаде подготовиться? И ты поэтому со мной?

— Мира, я что, по-твоему, совсем придурок? — возмущается он и направляется вперед, так что приходится догонять.

— Ну прости, прости! Просто я боюсь, что однажды появится кто-то лучше меня. Ну, не умнее, а просто... интереснее, с кем тебе будет веселее. Я же самая обычная, — проговариваю я впопыхах.

— Скучно? С тобой каждый день как на вулкане. Мне еще так весело никогда не было, — поджимает он губы. — И что ты «обычная» — заявление так себе, истине не соответствует.

— Хорошо, я поняла. Но если ты пойдешь налево, я тебя... я тебя... никогда не прощу, понял? — запнулась я. — Или если захочешь просто бросить и уйдешь, ничего не сказав... тоже не прощу.

— Думал, будешь препарировать, — смеется Витя и крепко обнимает меня. — Не собираюсь никуда налево ходить и бросать тоже. Я вообще без тебя находиться не могу, так что будешь везде со мной ходить.

— Что?

— Ну, хотел попозже предложить, но я уже узнал — тебя взяли в мою группу плавать. Здорово, да?

— Чего? Я не умею плавать!

— Как не умеешь? — удивляется он.

— Я утону! Нет, нет!

— Да-да, значит, я буду тебя учить. Готовься, ищи купальник, шапочку и очки.

— Витя, нет!

— Мира, да!

— Еще скажи, что бегать буду с тобой по утрам!

— Да, это я тоже обдумываю. Ну, раньше же ты ходила за мной, примерно знаешь мой распорядок. Кстати, а правда, зачем ты ходила? Ты так и не рассказала... Это что, был коварный план по моему завоеванию от Мирославы Воскресенской? — начинает он щекотать мой бок. — Не скажу, — стыдливо бегу вперед, забегая в свой подъезд.

Мы поднимаемся в мою квартиру, я кидаю портфель у входа и бегу переодеваться.

— Так нечестно. Я всё рассказываю, а ты — нет. У меня сейчас тоже будет куча претензий. Начнем с того, что мне не нравится твоя дружба с Серафимом, общение с Фоминым и...

— Сима? Он чудесный мальчик, — говорю я, надевая черную водолазку.

Сейчас я собираюсь одеться так, чтобы скрыть все, что только можно. Сегодняшнее утро показало, что надо следить за своими действиями.

— Милый мальчик, — вспыхивает Витя, подходя ко мне и желая поцеловать. Я его останавливаю. — Ой, погоди, нельзя, — и надеваю сверху толстовку такого же черного цвета.

— Тебе жарко не будет?

— Нет, — собираю волосы в хвост. — Пойдем, я готова.

Клюев осматривает меня с ног до головы. Я полностью в черном, ни одного открытого места.

— Ты в лес собралась, чтобы клещи не прицепились?

— Чтобы один конкретный не присосался, — выдаю я и выхожу из комнаты.

— Это ты на меня намекаешь?

— Да.

— Не понял...

— Витя, пойдем.

— Только после того, как поцелую, — прижимает меня к стене.

— Нельзя! — возмущаюсь я, хлопая его по рукам.

— Что значит «нельзя»?

— Ну, потому что... — говорю я. Парень злобно фыркает.

— Тогда рассказывай, зачем ходила за мной, или целуй!

— Я хотела помирить тебя с Ленкой, чтобы вы снова встречались.

— Чего? Я с ней не встречался.

— Ну, Катя сказала, что ты встречался, и она в восторге от тебя, а Митя с ней начал встречаться, а я хотела, чтобы он с ней расстался, и ты с ней сошелся, и Митя был бы свободен, — проговорила я, надевая кроссовки.

— Ну, Мира... — смотрит на меня внимательно.

— Что? Это же было давно! Я не знала... — пожимаю плечами.

Витя смотрит на меня и молча выходит. Я — следом за ним.

Оставшийся школьный день проходит на удивление ровно и даже прекрасно. Мой личный великан неотступно следует за мной — он то и дело появляется у дверей нашего класса, а на переменах я сама несусь к нему через весь коридор. Невидимая нить тянет меня к нему, противясь любым попыткам сопротивления.

Но я держу оборону. Не позволяю целоваться, уворачиваюсь от прикосновений. А Витя… Витя словно создан из тактильных импульсов. Ему жизненно необходим контакт. То нежно щекочет мой бок, когда я прохожу мимо, то внезапно легонько покусывает за плечо, а его тяжелая, теплая ладонь постоянно пытается лежать у меня на спине, как бы заявляя свои права.

На большой перемене сталкиваюсь с Сонькой. Она одаривает меня понимающей ухмылкой.

«Ну что, поздравляю с приобретением охраны, — бросает она, кивая на Витю, который в двух шагах разговаривает с кем-то, но одним ухом явно слушает нас.

С Катей все иначе. Наши разговоры текут как обычно, но сквозь привычные шутки пробивается странная отстраненность. Она постоянно утыкается в телефон, а ее взгляд уплывает куда-то за окно, становится отсутствующим и глубоким. Я ловлю себя на мысли, что она смотрит не на школьный двор, а куда-то внутрь себя, и это зрелище заставляет меня насторожиться.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я.

— Да, все как обычно, — заявляет она.

Но я не верю, потому что Ванька Стрельцов, который уселся на ее парту, был прогнан в такой официальной форме, что он встал по стойке «смирно», извинился и ушел, долго и изучающе глядя на Катю. Я решила не допускать прошлых ошибок и, наклонившись к ней, шепчу:

— Если захочешь поделиться — я готова выслушать. Но если не готова — я пойму.

— Прости, я правда не готова, — шепчет мне в ответ подруга, и я понимающе киваю.

К нам в класс заходит Фомин и садится на ту же парту, со стороны Кисловой. Она просит его уйти, но он только мотает головой и начинает разговаривать со мной. Стрельцов все-таки подходит к нему, и они обсуждают поход в аквапарк на каникулах. В этот момент входит Витя и садится на мою парту, практически закрывая меня собой. Хочет потрогать, но я ловко увертываюсь. Фух, он совсем не облегчает мне задачу по спасению нашей биологической составляющей. Он смотрит на меня слишком многозначительно, отчего внутри все сжимается. Парни договариваются об аквапарке, Витя говорит, что хочет отметить там свой день рождения в следующие выходные, и все радостно соглашаются.

Звенит звонок, и он, наклонившись ко мне, шепчет:

— Готовь купальник.

— Я без Кати не пойду, — тихим голосом говорю ему в ответ.

— Катя, тебя тоже жду, — подмигивает ей Витя и выходит.

Какой купальник? Это же полная провокация для тела!

Уроки заканчиваются, и я тороплюсь домой. Получаю сообщение от Вити: «Жди меня внизу». Оно кажется яростным даже через экран. Нужно сбежать, а потом, когда он успокоится, встретиться. Тем более, вечером он написал, что у нас пробежка. Какого хрома пробежка? Я буду лежать в кроватке и учить стихотворение по литературе.

Направляясь в раздевалку, я нахожу свою куртку и собираюсь уйти, но сильные руки возвращают меня к вешалке.

— Мира, что за хрень? — начинает нащупывать мои бока его крепкая хватка, от которой я чуть не задыхаюсь от смеси возмущения и удовольствия.

— В смысле?

— Это почему я не могу тебя гладить, целовать и трогать? — его ладонь скользит под толстовку, под водолазку, и обжигающие пальцы касаются оголенной кожи живота. От прикосновения по телу пробегают мурашки, а дыхание срывается. — Целый день как на иголках из-за тебя.

— Да, Витя, блин, я стараюсь по полной программе, чтобы тебя не провоцировать, а ты не помогаешь! — разворачиваюсь к нему.

— Это, по-твоему, мне помогает? — скрипя зубами, он продолжает яростно гладить меня, словно дорвался за весь день. — Ты хоть понимаешь, что со мной происходит?

— Что-то не так?

— Знаешь, всё, что недоступно, хочется в тысячу раз сильнее? — его голос становится низким, хриплым, и он прижимается так близко, что я чувствую его горячее дыхание на своей коже. — Единственное, чего ты добилась за сегодня, — это того, что я сейчас взорвусь... — и на этих словах он впивается в мои губы поцелуем.

Яростным, глубоким, сносящим крышу. Язык вторгается в мое пространство, заполняя его собой, и я тону в этом ощущении. Ноги подкашиваются, мир плывет, звуки школы глохнут, уступая место оглушительному стуку крови в висках. Я цепляюсь за его плечи, чтобы не упасть, и чувствую, как дрожу всем телом. Не знаю, сколько мы еще стоим и обнимаемся, но, кажется, всю перемену, потому что звенит уже следующий звонок, а Витя не выпускает, оставляя на шее влажные следы, которые обещают долго не сходить.

Когда он наконец отпускает меня, в его глазах читается глубокое, почти животное удовлетворение. Он смотрит на меня так, словно только что завоевал весь мир.

— Вот теперь мы можем идти, — его голос хриплый и спокойный.

— А как же не провоцировать тебя? — я едва перевожу дух, губы горят и пульсируют.

— Мира, если в следующий раз ты снова не ответишь на мой поцелуй или будешь уворачиваться от прикосновений... Я сделаю всё то же самое, только посреди школьного коридора. При всех. Мне плевать, кто будет смотреть.

— Поняла... Я просто не готова еще заниматься другими провокациями...

— Ты ещё мне жалуешься, что с тобой скучно? Да я с ума сойду быстрее. Пойдём.

— А бегать с тобой обязательно?

— Да. Будем твои провокации снимать другим способом.

— Бегая?

— Да, Мира. Очень помогает, — улыбается он мне и снова целует.

— Какие другие девушки... Тебя еще как хватает... — ворчит Витя, выходя из школы.

Глава 19. День рождение

Шум искусственного водопада, всплески воды и густой запах хлорки, смешанный с гомоном десятков голосов, заставили меня остановиться в дверях и сделать глубокий вдох. Вспоминаю квадрат дыхания. Задержка. Раз, два, три...

— Мира, вот ты где! Выскочила из раздевалки и даже не подождала! — Катя бесцеремонно толкает меня в бок, обвивая рукой плечи. — Ну как? Аквапарк — это круто!

— Нет, — чеканю я, с тоской глядя на вращающуюся стеклянную дверь, за которой остался спасительный тихий вестибюль.

— Ты чего?

— Почему тут так шумно? — морщусь я.

— Ой, расслабься! — подруга весело крутит меня за локоть, заставляя светлые волосы, собранные в тугую косу, хлестнуть по спине. — Лучше скажи, когда ты успела в такую форму прийти?

— Витя помог, — сухо сообщаю я, и она тут же закрывает рот, но глаза ее загораются любопытством.

— Да ладно? Серьёзно? А вы что... А как... Уже? — она тараторит, перескакивая с темы на тему.

— Что «как»? Молча пробегаем по три километра каждое утро. Плюс триста метров в бассейне через день. Думаю, ещё пара таких недель — и я с ним расстанусь, — выдыхаю я, поправляя бретельку купальника.

— Чего? Не поняла, — искренне недоумевает Катя.

— Шутка, он же меня не отпустит теперь, — ехидничаю я.

А что тут непонятного? Клюев своё обещание сдержал. Я оказалась в спортивном рабстве. За неделю он, правда, научил меня кое-как плавать от бортика до бортика, а не барахтаться, как утопающий котёнок. Про бег я вообще молчу: стоит мне замедлиться, как его руки тут же хватают мои бока и начинают их активно лапать, так что мне приходится бежать от него быстрее, чем требуется по плану. Витя предложил рассматривать это как эксперимент, чтобы увидеть, на что способно мое тело при максимальных нагрузках, и мне стало чуточку легче заниматься спортом. Записываю достижение в дневник и слежу за результатами. В баскетбол играть не заставляет, хотя крутить мяч на пальце я сама попросила научить.

По вечерам беру реванш. Мы вдвоём штудируем труды Павлова, Фрейда и Ломоносова, а ещё я провожу на нём практические исследования по классификации видов поцелуев — вот тут он не сопротивляется. Мы обычно встречаемся у меня дома, поэтому мне снова пришлось познакомить маму с Витей, но на этот раз в качестве своего парня. Мама приняла его с теплотой. Теперь они часто пьют чай за кухонным столом и разговаривают обо всём на свете.

Тему её отношений с отцом Фомина мы после того случая не поднимали. Витя как-то сказал, что дети не должны лезть в отношения взрослых, если только от этих отношений дети не страдают. Мама пообещала, что я больше не увижу Ростислава, и извинилась за то, что я стала свидетелем их отношений. Этого было достаточно.

— Может, и мне начать с вами бегать? — Катя с восторгом разглядывает мой пресс. — У тебя живота вообще не осталось!

— Отстань, — я инстинктивно прикрываю руками открытый красный купальник, который выбирал Витя. На все мои попытки отказаться от совместного похода по магазинам он отвечал таким театральным и обидчивым видом, что я в итоге сдалась. Правда, этот купальник был выбран с четкой оговоркой: носить его только во время наших с ним занятий в бассейне. А вот для сегодняшнего похода в аквапарк был куплен строгий закрытый вариант черного цвета — чтобы, как он буквально выразился, «никто не пялился на твои прелести».

Но мое желание позлить моего великана за все спортивные мучения оказалось сильнее, чем стремление быть послушной. Да и, как я поняла за эти две недели, его поцелуи становятся особенно сладкими, когда он слегка взбешен. Вот чего я действительно не просчитала, так это того, что сейчас мне до смерти хочется надеть свои старые добрые джинсы с толстовкой и спрятаться в какой-нибудь технической комнате от этого вавилонского столпотворения.

— Кать, а ты как? Нормально себя чувствуешь, когда Стрельцов где-то рядом? — пытаюсь перевести тему.

— Пфф, а кто это такой? Не знаю, — она отмахивается, но я замечаю, как напряглись её плечи.

— Он тебе правда разонравился?

— Да вроде. Не вижу в нём ничего интересного. Но всё сложно... — она нервно теребит полотенце.

Катя и правда последние недели как-то странно избегала Ваню. А он, наоборот, стал к ней липнуть сильнее: то портфель предлагает донести, то за косу дёрнет на перемене. Но подруга либо игнорирует его, либо отвечает односложно, всё больше уходя в себя. Она сейчас напоминает меня в начале моей истории с Фоминым, и у меня закрадывается подозрение, что она в кого-то влюбилась. Или специально провоцирует Стрельцова?

Я спросила у Вити, знает ли он что-то об этом, но он оказался не в курсе. На мои размышления он лишь пожал плечами и, вспомнив слова классика, сказал:

— Помнишь, у Пушкина есть: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей»? У Вани с Катей сейчас всё наоборот: чем меньше мы любим мужчину, тем больше нравимся ему.

Кстати, о любви. Я до сих пор не сказала Клюеву, что люблю его. Сначала не думала об этом. Потом... почему-то не могла выговорить. Внутри сидит какой-то необъяснимый страх, будто стоит мне это произнести — и всё волшебство рассыплется. Но он и не спрашивает. Иногда лишь бросает вскользь: «Ну ты же меня любишь? Сделай чай, а?» И я, слыша это, успокаиваюсь. Он и так всё знает.

Пока я размышляю об этом, знакомые горячие ладони охватывают мою талию сзади, прижимая к твёрдому торсу. Губы касаются уха, и низкий голос отдаётся в нём гулким эхом:

— Где чёрный купальник, Мира? Сегодня не отходишь от меня ни на шаг. Вечером будешь наказана.

Поворачиваю голову и с вызовом оглядываю его — его фигура в одних плавках, кажется, собирает все восторженные взгляды в радиусе ста метров.

— Я вообще не планировала отходить. Даже больше... Можно я уже пойду домой? Буду ждать наказания, — говорю я, притворно вздыхая.

Он сужает глаза, но в их синеве вспыхивает весёлый огонёк.

— Что случилось?

— Обними меня, пожалуйста, — тихо прошу я.

Он без лишних слов притягивает меня к себе, и я прижимаюсь щекой к его груди, стараясь впитать его спокойствие, его уверенность. Здесь, в его объятиях, так безопасно.

— Ну ты чего? — он целует меня в макушку, и его губы теплые и мягкие.

— Не знаю. Тут так громко, — бормочу я. — А еще я боюсь кататься с этих труб. Я не хочу туда идти.

— Значит, одна не пойдешь, — его рука нежно трет мою спину. — Тут есть горки, где можно вдвоем. Поедем вместе.

Я задираю голову и смотрю на него снизу вверх.

— Мне страшно. Я не люблю, когда больно и страшно.

— Давай хотя бы попробуем? — он не отступает, и в его глазах я вижу знакомый огонек азарта. — Плавать ты тоже сначала отказывалась, а теперь проплываешь весь бассейн.

Я неохотно киваю, все еще прижимаясь к нему, пока он продолжает гладить мою спину, и его прикосновения согревают и успокаивают. В этот момент к нам подходят остальные ребята. Стрельцов подходит к Кате и толкает ее в бок так небрежно, что она едва не падает. Но ее ловко подхватывает Фомин. Он смотрит на Ваньку с ледяной холодностью.

— Ты че, охренел? — его голос тихий, но каждый звук в нем режет воздух.

Мы с подругой невольно бросаем взгляд на Митю. Я-то помню по ощущениям, что у него твердый пресс, но раздетым вижу его впервые. И мы обе, Катька и я, не можем отвести глаз. На нем ни капли жира. Он похож на отточенную боевую машину — каждое движение, каждый мускул подчеркивает силу. Это бокс так меняет? Конечно, Витя тоже впечатляет — он мощный, широкоплечий, как скала, просто я не ожидала, что анатомические формы Фомина так хороши. Мои размышления прерываются, когда огромная ладонь Вити закрывает мне глаза. Он притягивает меня к себе и шепчет на ухо так, что от его дыхания по коже вспыхивают искорки:

— Хватит глазеть на других. Смотри только на меня.

Киваю, и мой Великан, наконец, отпускает меня. Нежно целую его, чтобы дурацкие мысли покинули его голову. В моем мире больше никого нет, только он.

Краем глаза замечаю, что Катя все еще стоит в объятиях Мити. Она пытается вырвать руку, но он, продолжая отчитывать Стрельцова, не отпускает ее.

— Пусти, — наконец вырывается подруга, и Фомин, скрипя зубами, разжимает пальцы. — Ладно, все пошли! — объявляет Митя. — И сразу на самую страшную горку. Если, конечно, Кислова не испугается.

— С чего это я должна бояться? — Катя мгновенно встает в позу, и я чувствую, как между ними пробегает искра — странная, напряженная.

— А ты что, смелой стала? — усмехается парень, и подруга надувает губы, бросая быстрый взгляд на Ваньку Стрельцова, который уже вовсю кому-то машет.

К нам неспеша идет Ленка. Я приглашала ее пойти со мной и Катей, но она отказалась. Хотя между нами наметилось перемирие. Она перестала делать мне замечания, а Витя упомянул, что теперь она часто ждет меня после занятий, чтобы заниматься вместе. И действительно, у нее стало лучше получаться решать примеры, как только я начал ей объяснять правила. Она даже призналась, что испытывала зависть ко мне, когда однажды написала сочинение по литературе, но его не выделили в классе, а вместо этого весь урок обсуждали мой неудачный текст об «Анне Карениной».

И вот она стоит такая маленькая, волосы зачесаны назад, и нервничает. Стрельцов окидывает Катю оценивающим взглядом и подходит к Ленке. Та вся сжимается, когда он обнимает ее за плечи. В ее глазах — чистый испуг. Она смотрит на Фомина, на Катю, и мне ее до боли хочется спасти.

— А мы с Ленкой пойдем, — вдруг говорит Ванька.

Скворцова напрягается еще сильнее. Я поднимаю глаза на Клюева, и мы без слов понимаем друг друга. Он кивает, и его лицо становится строгим.

— Руку от сестры убери, — говорит Витя твердо.

— Да какая сестра? — сначала ухмыляется, а потом напрягается, нервно оглядываясь на окружающих, пытаясь понять, не шутка ли это.

— Сводная, — тихо, но четко подтверждает Лена, бросая мне благодарный взгляд. Ваня убирает руку с ее плеч, и я вижу, как девчонка тяжело вздыхает.

— Давай ты сначала покатаешься с парнями на всех страшных горках, а потом я с тобой на простеньких. А пока я пойду в бассейне поплаваю, там пузырики, — встаю на цыпочки и целую моего Великана в щеку.

— Я с тобой, — тут же отзывается Ленка.

Беру ее за руку и смотрю на Катю.

— Я пойду покатаюсь и потом подойду к вам. Одна, — почему-то подчеркивает она и уходит.

Мы со Скворцовой идем к бассейну, и я понемногу расслабляюсь в теплой воде. Вокруг плещутся дети, шум приглушен, и все уже не кажется таким ужасным. Ленка тоже оттаивает, ее плечи опускаются, и она даже улыбается. И вот, глядя на ее спокойное лицо, я решаюсь спросить:

— Лен, я не хочу лезть не в свое дело. Но мне кажется, что Ваня тебя как-то... напрягает?

Она закрывает глаза, и ее лицо снова становится напряженным.

— Есть такое. Только Вите не говори. У него слишком развито чувство ответственности. Он тут же пойдет разбираться.

— Хорошо, но тогда ты должна рассказать мне. Насколько все плохо?

— Стрельцов приставал ко мне. Ну, он меня однажды...

— Скажи прямо, а то я не пойму. У меня плохо с намеками. Что именно он делал?

— Зажал меня в классе, пока все вышли, и... полез под юбку.

Во мне все холодеет. Я всегда знала, что он мерзкий, но не настолько же.

— А ты что?

— Да ничего. Вырвалась и сбежала. А потом он говорил, что я сама дала повод, что это я к нему лезла, — она смотрит на свои дрожащие руки, и кажется, вот-вот заплачет.

— Лен... Давай все-таки расскажем Вите. Он просто поговорит с ним, чтобы тот к тебе не подходил.

— Нет, я сама виновата. Я думала, это будет выглядеть как флирт, что меня будут ревновать...

— Что значит «виновата»? Ты что, разрешала ему лезть под юбку?

— Нет!

— Ну вот и все. Козлище. Никогда он мне не нравился.

Ленка неловко улыбается.

— Он больше не полезет. Я ему сказала, что мы не будем встречаться.

— И он просто так понял?

— Не знаю. Он сказал, что у него есть те, кто ему точно не откажет.

Я смотрю на нее, и меня охватывает нервная дрожь. Этот этиленгликоль... Маскируется под безвредный реагент, а на самом деле — чистый яд. Неужели его следующая мишень — Катя? Теперь понятно, почему он от нее не отходит — выжидает момент, чтобы запустить свою токсичную реакцию.

— Лена, я не буду говорить Вите про детали. Но мы должны ему сказать, чтобы он предупредил Стрельцова — держаться от тебя подальше.

— Да я сама справлюсь. Он правда больше не подходит. Ко мне. Тем более сегодня Витя ему сказал уже.

— Ты его боишься?

— Нет... Не знаю, просто тогда он так сильно меня зажал, что синяк остался. Мне было... неприятно. И после этого совсем не хочется ни с кем флиртовать.

Ленка, как и я, росла без отца. Я всегда выглядела хрупкой, но внутри была бойцом, способным дать отпор. Ленка же, напротив, старалась казаться сильной и независимой, но внутри была уязвимой и беззащитной. Столкнувшись с жестокой реальностью, она испытала настоящее потрясение.

— Я должна предупредить Катю. Можно я ей расскажу? Или ты сама? Боюсь, что она может на него повестись.

— Да, — она кивает. — Я тоже об этом думала.

Охваченная новой тревогой за подругу, я вылезаю из воды.

— Я пойду ее поищу. Хочешь, со мной?

— Я пока останусь плавать, — Ленка снова опускается в воду. — Не хочу никого видеть.

Осознавая её отчуждение от всех, я бросаю ей ободряющую улыбку и иду на поиски Кисловой.

Поднимаюсь по лестнице на верхний уровень, ко мне подходит незнакомый парень.

— Привет, давай познакомимся? — его взгляд скользит по моему купальнику на завязках.

Я молча качаю головой и пытаюсь обойти его, но он не сдается.

— Пойдем, с горки вместе скатимся? Хотя бы разок.

— Нет, — уже резко отвечаю, чувствуя, как внутри все сжимается от раздражения.

— Тебе сказали «нет», — знакомый низкий голос обволакивает меня, а крепкие руки обнимают за талию. Пальцы Вити ложатся на моем животе, заявляя о правах собственности без лишних слов.

Парень, наконец, отстает. Мой парень целует меня за ухом, и его дыхание щекочет кожу.

— Зря я тебя одну оставил. Пошли кататься? Я уже соскучился. Нашел самую безопасную горку.

— Да, — киваю я. — Только мне сначала надо Катю найти. Поможешь?

Мы медленно обходим аквапарк, и вдалеке мелькает розовый купальник подруги. Я ускоряю шаг, тревога все еще сидит где-то глубоко внутри. Мы поднимаемся в зону, отгороженную арками, сквозь которые бьют струи фонтанов. Прохожу под первую арку, Витя — за мной, и тут же замираю в шоке.

Это что такое?

Катя прижата к стене и целуется с Фоминым. Я не вижу в её позе сопротивления, она отвечает ему, но её руки беспомощно висят вдоль тела, пока его ладони путешествуют по её спине, бёдрам, заходя под край купальника.

Больше ничего не успеваю разглядеть, большая тёплая ладонь Вити закрывает мне глаза.

— Неприлично подглядывать, — его голос звучит прямо у уха. — Пойдём отсюда.

Я с силой отрываю его руку.

— Что значит «неприлично»? Это вообще что такое? — брыкаюсь я, пытаясь снова рассмотреть происходящее. — Мне нужно сказать Кате важное!

Хотя... Сейчас не знаю, нужна ли ей эта информация...

Мы с Витей пытаемся вести тихий спор, когда Катя внезапно отталкивает Фомина и бросает на него злобный взгляд. Затем она замечает нас. Глаза огромные, растерянные, лицо заливается ярким румянцем. Подруга быстрыми, легкими движениями отстраняется от Мити и идет ко мне. Смотрит так виновато, что я сама начинаю смущаться.

— Катя, я...

Да, мой великан был прав. Надо было уйти. Я мысленно пинаю себя и его заодно — за то, что он вечно оказывается прав.

Она молча хватает меня за руку. Её пальцы ледяные и дрожат. Она смотрит на Клюева.

— Извини, мы на секунду, — выдавливает она и, не отпуская моей руки, решительно тянет меня за собой.

Витя лишь разводит руками и кричит мне вслед:

— Жду у красной горки!

Я иду за подругой и чувствую, как её рука мелко-мелко дрожит в моей.

— Кать, да подожди ты! — пытаюсь я притормозить. Но она как сумасшедшая идет вперед, сбивая всё на своём пути.

Что за день сегодня? Неужели Митя, как и Стрельцов, решил просто взять своё? Витя же говорил, что Фомин хотел с Ленкой чего-то подобного — поверхностного, ни к чему не обязывающего. Злюсь на Митю. Надо будет сегодня вечером скинуть ему фото пробирки с серной кислотой. Для профилактики.

— Катя, стой! — я наконец останавливаюсь и дёргаю её за руку.

Она оборачивается. В её глазах — паника, будто её поймали на месте преступления.

— Куда ты бежишь? — спрашиваю я тише.

Подруга смотрит на меня совершенно потерянно.

— Я не знаю... Так получилось... Я... — она закрывает глаза, и мне кажется, что вот-вот она разрыдается.

Но вместо слёз из её груди вырывается хриплый, злой шёпот:

— Я его убью.

И вот она уже больше похожа на саму себя. Катя — не тот человек, который ноет, а тот, который бьёт напрямую. Удивительно, что, уходя, она оставила Митю без травмы. Но я не понимаю, хорошо это или плохо, что между ними произошло. Она вроде и злится, но вроде бы и не очень сопротивлялась.

Мне бы сейчас Соню — она грубо, но расставила бы мне всё по полочкам. А тут я даже не знаю, с чего начать, чувствую себя бесполезной. Надо собрать всех — Соню, Лену, Катю — чтобы они могли объяснить друг другу то, чего не в силах понять я. Чувствую лишь тяжёлый ком переживаний в груди, а как его разгрести — не знаю. И от этого всего сильнее хочется к Вите на ручки.

— Мира, слушай, — Кислова прерывает мои мысли, её голос виноватый. — Я помню, он тебе раньше нравился... И это, конечно, ужасно...

Я не могу сдержать смешок. Выдыхаю.

— Остановись. Это всё, что тебя волнует?

— Да нет! Меня волнует, что этого не должно было случиться! И мне дико стыдно!

— То есть... Он тебе не нравится? — осторожно уточняю я.

— Он? Нравится? Я его ненавижу! Понятно? — вспыхивает с новой силой и зло топает ногой.

Всё сдаюсь, я не понимаю сейчас, Кислова его правда ненавидит или наоборот? Как понять-то...

— Я вообще-то хотела сказать, что Стрельцов приставал к Лене. Очень грубо. И, кажется, теперь он хочет проделать то же самое с тобой.

— Знаю, — отводит она глаза.

Меня будто обдают холодной водой. Обида подкатывает к горлу. Я надуваю губы. То есть об этом она молчала всю эту неделю? Ходила сама не своя... Нет, ну она не обязана была, но вообще неприятно.

— Ну и ладно. Раз всё знаешь... — разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Стой, Мира! — хватает меня за руку.

— Блин, я, конечно, знаю, что сама вела себя не лучшим образом, и теперь понимаю, каково было тебе, когда я скрывала от тебя всё, но если речь о насилии — об этом можно и нужно рассказывать подруге! Я же переживаю, — не сдерживаюсь я.

— Да это не было насилием, скорее приставанием, — взрывается она. — Ваня просто подошёл и сказал: «Давай встречаться». Попытался насильно поцеловать.

— И ты что?

— А я сказала, что не хочу, и треснула ему между ног, как папа учил. Ну, он в ответ выдал, что я вообще ничего из себя не представляю. Что я бесчувственная и холодная. В общем, ничего нового, — — говорит она так равнодушно, будто не было года, полного влюбленности и надежд на то, что Ваня обратит на неё внимание.

— То есть всё нормально?

— Да просто он придурок, и всё, — говорит подруга, закрываясь руками.

— Кать... Я рада, что ты поняла это, — выдаю я, и подруга начинает смеяться.

— Ну да, видишь, у тебя чуйка на парней.

— Ну Митя вообще не должен быть плохим, — предполагаю, но Катя тут же краснеет и супится.

— Да пофиг на Стрельцова! И на Фомина! — она смахивает назойливую прядь волос. — Просто закончить школу и не видеть их всех.

— Пойдём со мной, — подхожу ближе к ней и обнимаю ее, она вся напряжена.

— А Лена... Она в порядке? — её взгляд становится серьёзным.

— Стрельцов её напугал. Сильно.

— Я с ней поговорю, — твёрдо говорит Катя, и я вижу в её глазах знакомую решимость. — Он действительно агрессивный.

Подруга — боец. Она всегда идет вперед. И, может быть, сможет поддержать Лену лучше меня.

— Она внизу, в бассейне.

— Тогда я схожу к ней, а потом домой. Ты не обижаешься?

— Нет, конечно.

Она обнимает меня в ответ, и ее тело раслабляется.

— Катя, я очень тебя люблю, — говорю я ей.

— Мира, я знаю, ты сейчас будешь всё это анализировать и раскладывать по полочкам. Не надо. Ничего страшного не случилось. Просто бабники они такие, — она усмехается, но звучит это устало.

— Надо относиться проще. Выкинь всё из головы, хорошо? Иди к Вите. А то мне уже неудобно перед ним. И я тоже очень люблю тебя, подружка...

Она уходит, а я медленно плетусь к красной горке. Витя стоит там и о чём-то напряжённо разговаривает с Митей. Подходя ближе, я слышу лишь обрывок фразы: «...сама виновата».

Увидев меня, они замолкают. Фомин бросает на меня короткий взгляд и уходит, не прощаясь. Витя сразу притягивает меня к себе, обнимает.

— Расскажешь, о чём говорили? — спрашиваю я.

— Нет. Но чтобы ты не переживала — он не собирается делать твоей подруге ничего плохого.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Так же, как уверен, что они сами во всём разберутся. Пошли на горку?

Я киваю. Мы поднимаемся, садимся на двойную ватрушку. Вниз мы летим с моим диким визгом. И в эти несколько секунд полёта, когда вода бьёт в лицо и сердце замирает, я забываю и про Катю, и про Митю, и про Лену со Стрельцовым. Есть только скорость, свист в ушах и мысль: «Смерть так близко, а я так мало успела прочитать!»

— Мира, ты в порядке? Иди ко мне, — Витя помогает мне выбраться из ватрушки.

— Как ощущения? — спрашивает он.

— Я жива, а значит, сегодня мы с тобой читаем труды Вант-Гоффа про осмотическое давление, а для контраста — Менделеева о его химической теории растворов.

Мой парень смотрит на меня проницательным взглядом и качает головой.

Глава 20

В квартире темно. Я бы сказала, что никого нет, если бы не тихое, слезное сопение, разрывающее тишину. Включаю свет и направляюсь в сторону маминой комнаты. Стучу и в ответ не слышу ничего, только сопение становится сдавленным, будто кто-то изо всех сил сдерживается. Гиппократ, отец медицины, когда же закончится этот день? Удивительно, как у меня подолгу ничего не случается, жизнь идет ровно, а в один миг происходит всё и сразу. Видимо, это моя особенность, надо привыкать. Если другие получают информацию постепенно, то на меня всё валится разом.

Я открываю дверь и вхожу в темную комнату. Свет из коридора выхватывает из мрака кровать и маленькую сгорбленную фигурку, лежащую на подушке и уткнувшуюся в нее. Мое тело сжимается от тревоги. Я подскакиваю к маме, не думая. Сажусь рядом и начинаю ее гладить по спине.

— Мамочка, что случилось?

То, что я вижу, бывало и раньше. Она — женщина эмоциональная и может позволить себе заплакать. Но обычно ее слезы были агрессивными: она ругалась, ходила по комнате, что-то сшибая, или кого-то яростно проклинала. Сегодня всё иначе: тишина, шёпот тьмы, одиночество и желание скрыть свою боль. Произошло что-то серьёзное.

— Мамочка, пожалуйста, только не скрывай и не ври, — умоляю я.

Она вытирает глаза, нос и смотрит на меня внимательно, красными от слез глазами.

— Мира, мне надо с тобой поговорить. Разговор будет трудным, — шмыгает носом.

Хочется сказать: «Давай без предисловий, прямо», но что-то подсказывает, что она может закрыться. Судя по моим последним наблюдениям за людьми, когда они хотят открыться, нужно просто молчать и слушать.

— Дело в том, что я рассталась с Ростиславом.

— И ты из-за этого плачешь? — с легкой дрожью пренебрежения в голосе спрашиваю я, но мгновенно кусаю язык. — Извини.

— Нет, не из-за этого. Рассталась я с ним после того, как ты нас увидела вместе. Потому что я наконец поняла, что он не бросит свою жену. По крайней мере, он так часто говорил, что они уже не живут вместе, что между ними ничего нет, и что просто у сына последний год в школе и ему будет тяжело. А у меня дочь — тоже одиннадцатиклассница, я понимала, что это такие переживания, поступление в институт…

— Мам… — вздыхаю я.

— В общем, ты тогда сказала то, что мне надо было понять раньше. Ни от кого он уходить не собирается, никаких проблем нет, просто я поверила в то, чего не существует. И его поведение в отношении тебя было недопустимо, это я тоже понимаю.

— Вообще не понимаю, чем он тебе понравился, — говорю я хмуро.

— Я так долго несла на себе всё одна. Ты не самый легкий ребенок, иногда мне хотелось пойти к врачу и спросить…

Я смотрю на нее, и она, видя мой вопрос во взгляде, продолжает:

— Да, мне всегда хотелось отвести тебя и спросить: «Это нормально, что она такая умная, что отстраненная иногда, витает в своих мыслях?» В первые годы, когда ты не реагировала на меня, я вообще думала, что у тебя умственные нарушения, но потом ты резко заговорила, и я успокоилась…

— Мам…

— В общем, Ростислав всегда решал, он говорил, как будет, и я впервые почувствовала себя женщиной как за каменной стеной. Мне очень хотелось этой опоры. И ещё я всегда хотела, чтобы у тебя был отец… который был бы рядом, не бросал, пример мужчины… Мама снова начинает рыдать, закрывая глаза.

— Ну всё, ладно. Зато ты отлично справилась одна, и я, смотрю, уже выросла, и буду тебе помогать, — говорю я, поглаживая ее по голове.

— Нет, Мира… Ничего этого не будет, потому что… Она начинает говорить, будто задыхаясь.

— Да что случилось?

Она держится и ловит ртом воздух, и я уже пугаюсь, не смертельно ли она больна. В голове начинают прокручиваться все возможные варианты и способы лечения, но мама ошарашивает по-другому.

— Я беременна.

— Это же хорошо! — облегченно вздыхаю я, успокаивая себя, что у нее не рак.

— Хорошо? — с нескрываемым сомнением смотрит она на меня, а я еще раз прокручиваю ее ответ в голове.

— Беременна? Ты? — вскакиваю я с кровати. — А что? А как? Он знает? Или кто отец? Не то чтобы я очень сомневалась.

— Ростислав, — тихо шепчет она, и я плюхаюсь обратно на кровать, закрывая глаза.

— …Он знает… и сказал избавиться от ребенка, — продолжает мама, добивая меня.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что мы его пошлем в... Я замолкаю на секунду, в голове молниеносно прокручивая варианты, и нахожу идеальный. — В высокотемпературный реактор для пиролиза диэтилового эфира. Без погружной кварцевой колбы! — выдыхаю я, представляя, как этот неприятный тип испаряется в никуда.

Мама слабо улыбается.

— Ты в своем репертуаре. Я сказала ему, что избавляюсь от ребенка.

— Нет! Ты не можешь! Так нельзя! — взбешиваюсь я.

— Мирослава…

— Нет, ты в ответе за ребенка! Вы его создали, и нельзя от него отказываться! Ты сама говорила мне, что любая жизнь, которая пришла в этот мир, имеет право жить. Просто жить… Смотрю на маму внимательно, не веря, что она может так поступить, и ужасаясь от того, что я ничего не могу с этим поделать.

— Роди и отдай мне, я выращу, — чуть не умоляю я. — Я смогу.

— Мира… Мама перехватывает мою руку и усаживает рядом. — Я не собираюсь избавляться от ребенка. Я так сказала ему, чтобы он не думал потом, что это его. Хотя, вполне возможно, догадается, но пусть живет с мыслью, что его нет.

— Значит, ты скоро родишь? — кладу я руку ей на еще плоский живот.

— Ну, не совсем скоро, в конце мая. И я совсем не знаю, как мы справимся. Я снова мать-одиночка, — грустно вздыхает мама.

— А я теперь связана с Фоминым навсегда, — с тяжелым смехом произношу я. — Но мы справимся, — крепко обнимаю ее.

Я совсем не знаю, стоит ли мне ему об этом говорить, Мите? Понимая, что есть риск в лице его отца. Да и потом непонятно, как он повел себя с Катей, может, на самом деле он такой же. Да и маму подставлять не хочется. Поэтому пока решаю, что пусть всё идет своим чередом. Но одному человеку я хотела бы рассказать, зная, что он точно умеет хранить секреты.

— Мама, ты стоишь на учете у врача? Нужен медосмотр и хороший врач!

— Ты хотела идти на врача, можешь быть гинекологом, — говорит мама, пытаясь шутить.

— Нет, я собираюсь пойти на химика. Пока не решила, химик-ядерщик, химик-исследователь или химик-технолог.

— О, это больше от тебя ожидаемо, — улыбается она.

— Но тебе повезло! Витя будет гинекологом! — радостно произношу я.

— И ты как, нормально к этому относишься?

— То есть?

— Ну, там женщины, столько женщин…

— Это профессия, и важная, причем! Ты вот актриса, у тебя вообще каждый день поцелуи могут быть с разными мужчинами... А он врач будет. Но ему нужно побороть травму, так что ты ему отлично поможешь.

— Какую травму?..

В квартире раздается звонок в дверь.

— А вот и Витюша! Мы, конечно, собирались читать, но это намного важнее… Прошу, только не удивляйся его реакции.

— Мира, я не хотела никому рассказывать… — доносится голос мамы из отдаления, но я уже бегу открывать дверь.

Клюев вносит в квартиру ноябрьскую свежесть. Щеки у него красные от холода. Его короткие тёмные волосы слегка растрёпаны ветром, а голубые глаза загораются, когда я крепко его обнимаю и целую в прохладные губы.

— Я с булочками, — показывает он мне пакет. — Может, будем пить чай вместо Гауфа? — с надеждой спрашивает он.

— Вант-Гоффа, правильно. Хорошо, займемся другим, — подтверждаю я.

— Подожди, — он убирает пакет назад. — Вот сейчас мне стало немного страшно. Что ты задумала? Давай лучше почитаем что-нибудь про этого Вонта Гауфа.

— Ванта-Гоффа... — беру его за руку и веду в комнату.

— Мы заходим! — предупреждаю я, и мама садится ровно. — Привет, Витя.

— Здравствуйте, Татьяна Павловна, — улыбается парень. Его взгляд бегает между нами, пытаясь понять ситуацию.

— Итак, ты готов, — волнительно произношу я, — у нас будет ребенок! — сжимаю кулачки и наблюдаю, как улыбка начинает сползать с его лица, уступая место панике.

— Погоди, — он поворачивается к моей маме. — Татьяна Павловна, это не то… Мира, да блин… — возвращается взглядом ко мне, глубоко вдыхает и на одном выдохе выпаливает: — На всякий случай уточню, что от поцелуев дети не появляются.

— Витя, ты глупый, что ли? Дети бывают от секса, какие поцелуи! — возмущаюсь я.

Он тут же становится красным, как помидор, и снова поворачивается к моей маме, весь в замешательстве:

— Татьяна Павловна, мы… нет… ничего… мы только…

Моя актриса в ответ такая же красная.

Он начинает заикаться: — Это не так… я не понял… но… мы только…

— Витя, выдохни. Беременна я, — говорит моя мама.

Парень закрывает глаза, делает глубокий выдох, а потом смотрит на меня очень многозначительным взглядом. В этот момент я точно знаю, что сегодня меня будут долго и мучительно «воспитывать» щекоткой и щипками.

— Я вас поздравляю, — поворачивается он к моей маме, видимо, еще не до конца отошедший от стресса.

— Спасибо, — сдавленно отвечает она.

— Скажите, а вы были у врача?

— Нет.

— Плохо. Какой срок?

— Не знаю, ну, думаю, может, месяц или два, — признается мама.

— Как так? Когда у вас были последние меся… — и дальше Витя уже принимается ходить по комнате как настоящий доктор. — Вам срочно нужно на УЗИ, чтобы оценить состояние рубца. После первых родов путем кесарева это критически важно. И анализы: коагулограмма, общий анализ крови, ХГЧ...

Я смотрю на него, и внутри всё трепещет. Какой же он в этот момент шикарный! Его голубые глаза горят сосредоточенным огнем. Мама права — все женщины будут в восторге от него. А мне придется смириться.

Я не выдерживаю, подлетаю к нему, сжимаю его за щеки и крепко целую.

— Ты лучший!

— Мира, спасибо, но это не шутки. — Он мягко, но твердо отстраняет меня, продолжая смотреть на маму. — Риски большие… Татьяна Павловна, рубец может оказаться несостоятельным. При малейшей нагрузке во время беременности или в родах… — он замолкает, и по его напряженному лицу я вижу, что он представляет себе всё до мельчайших деталей.

— Витя, откуда ты столько знаешь? — удивляется мама.

— Ну, я хочу быть врачом и изучаю специализированную литературу.

— Неожиданно...

— Моя мама умерла во время родов вместе с моей младшей сестрой, — тихо говорит Витя. — У нее был несостоятельный рубец после первого кесарева. Произошел разрыв. — Он смотрит в пол, его пальцы непроизвольно сжимаются. — Матку не удалось сохранить, началось катастрофическое кровотечение... Их не смогли спасти потому, что не успели... Счет шел на минуты, а потеряли часы.

Мама прикрывает рот рукой и поднимается с места.

— Мне так жаль, — говорит она, смотря на парня затравленным взглядом, и выходит из комнаты.

Очевидно, ей не хочется сейчас выплескивать эмоции перед парнем. Я и сама, когда узнала, рыдала белугой, еле успокоилась.

— Только никому не говори, — говорю я, садясь с ним рядом.

— Я уже понял, — он обнимает меня.

— Ты будешь отличным врачом.

— Надеюсь. Но вообще волнительно, если честно. Я боюсь, что не справлюсь. Меня немного трясет от осознания, что твоя мама может… — он не договаривает, но я понимаю.

— Она справится. И у меня появится братик или сестричка! Класс, да? — встрепенулась я.

— А потом и у нас появятся дети, — целует он меня в макушку.

Я резко поворачиваюсь.

— Нет. У нас не будет детей.

Витя замирает.

— Почему?

— Потому что я боюсь боли.

— Ну, там же есть всякие эпидуральные анестезии, современные методы…

— Нет, ты не понял. Я не хочу и не буду рожать.

— Совсем?

— Да.

— Но как же трое наших детей? — У него в глазах неподдельное недоумение.

— Трое? Витя, нет! — вскакиваю я.

— Мы вернемся к этому разговору потом, — хмурится он.

— Нет, мы не вернемся! Тебе придется смириться или найти ту, кто будет тебе рожать. Я не буду!

— Ты детей не любишь?

— При чем тут люблю? Я не хочу рожать! Готова взять из детдома, — смотрю на него сурово.

— Хорошо, уже что-то, — вздыхает он. — Но рожают все! Это всего лишь один раз помучиться, а потом — ребенок.

— Ну так иди и рожай сам!

— Я мальчик, я не могу рожать! — кричит он в ответ.

— А я не буду этого делать! — возмущаюсь я.

— Да от этого не умирают! — почти кричит он, но тут же замолкает, осознав, что сказал. Его взгляд становится серьезным.

— Ты права. Ты не обязана рожать, если не хочешь. Возьмем из детдома.

Он направляется к выходу. В проеме двери стоит мама с широко открытыми глазами, наблюдая за нашей перепалкой. Клюев извиняется и идет надевать обувь.

— Мы расстаемся, да? — всхлипываю я.

— Нет. Мы никогда не расстанемся. Потому что я тебя каким-то образом безумно люблю. Больше, чем наших никогда не появившихся детей.

— Что?..

— Мне нужно домой. Я напишу позже, — застегивает он куртку и открывает дверь.

— Витя, прости, — виновато потупляю взгляд.

Дверь тихо закрывается. Я остаюсь стоять в коридоре, слушая, как его шаги затихают за дверью. Мама смотрит на меня с безмолвным пониманием. Этот день, кажется, никогда не закончится.

Глава 21

Сентябрь.

Несмотря на то, что осень уже наступила, жара стоит почти как в июле. Я качу коляску по парку в легком голубом платье. Мои волнистые волосы, распущенные после косы, развеваются на ветру. Наслаждаюсь последними теплыми днями, солнцем, светом и своим выходным.

Скоро должен подойти Витя, и мы наконец-то сможем провести этот день вместе без беготни и суеты. Школа позади, и теперь мы студенты. Я поступила на «Фундаментальную и прикладную химию», а потом планирую углубиться в «Химию лекарственных соединений» или, может быть, в «Молекулярную фармакологию». Время покажет, но мне хочется связать свою жизнь с чем-то, близким к медицине, чтобы быть рядом с Витей и двигаться в одном направлении. Кто знает, может, однажды мы вместе напишем большую диссертацию о лекарствах для беременных. И, возможно, я создам какое-нибудь средство, чтобы полностью обезболить процесс родов.

Мне очень нравится учиться в институте. Я подружилась с Ленькой, который так же увлечен и разносторонен, как и я. С ним легко обсуждать любые темы. Его мечта — работать над созданием вакцины от рака и других болезней. Это невысокий парень со светлыми волосами, который на нашей первой встрече носил длинные свитеры, закрывающие колени. Со стороны он выглядел необычно, но оказался невероятно умным. Я не могла остановиться, рассказывая о нем Вите, и в какой-то момент мой парень «заставил» меня познакомить их.

Я слегка раскачиваю коляску, и малыш кряхтит.

— Тш-ш-ш… — начинаю я напевать. — Где твой дружок Витя? — оглядываюсь по сторонам.

Между этими двумя возникла необъяснимая связь. Что-что, а Клюев точно выбрал правильное направление в жизни. Новорожденные и маленькие дети — это его стихия. Впрочем, как и все остальные. Когда он впервые появился у моего института, все не могли оторвать от него взгляда. Девочки шептались, не веря, что он пришел за мной. Ну а Ленька… В общем, этот предатель был в таком восторге от Виктора Александровича, что стал постоянно за нами ходить. И если сначала я думала, что мы будем обсуждать методы спектроскопии ЯМР для анализа новых соединений, то нет. Он только и делал, что расспрашивал Витю о спорте, питании, о том, как стать таким же сильным.

И Клюеву, конечно, это нравилось. Настолько, что он стал с ним бегать и помогать набирать мышечную массу. А позже признался, что Леня очень хочет понравиться девушкам, так что у моего Великана теперь миссия — ввести его в этот загадочный мир. Он даже обещал познакомить его со своими одногруппницами.

Я была настолько поражена, что не желала общаться ни с одним из них. Витя убеждал меня, что ему так спокойней. Леня просто сдавал меня и сообщал моему ревнивому парню о моих встречах и общении. Таким образом, Клюев узнал, что со мной часто общается и хочет дружить ещё и Сашка. Но он, в отличие от Леньки, очень даже видный мальчик, поэтому Леня теперь от нас не отходит и ещё убеждает Витю, что Саша не просто так сидит рядом со мной. Пришлось припугнуть своего, видимо, не самого сообразительного друга в коридоре, сказав, что устрою на его теле настоящий «химический хаос». После этого он стал более тщательно подбирать свои слова.

Хотя чего Клюев ревнует, не понимала, он-то король в своей группе. Это мне приходилось смотреть на восхищенные взгляды одногруппниц, направленные в сторону Вити. Пока я не сходила с ним на тусовку будущих медиков. Вместе с Леней, разумеется, который к тому времени уже стал нормально одеваться и, мне кажется, даже немного подкачался — и всё всего за три недели общения с моим парнем.

Так вот, на той вечеринке атмосфера была невыносимой, потому что там были практически одни девушки, и все они пожирали глазами Витю. Настолько, что в какой-то момент я не выдержала.

Одна из них, с наглым взглядом, прямо намекнула, что не прочь «приложить усилия»:

— Мирослава, а почему химия? Могла бы пойти на медицину, была бы рядом с Витей, а так далековато.

— Потому что теперь я знаю ровно пятьдесят три способа скрыть тело без единого следа, — ответила я, глядя на нее свирепо. Потом обвела взглядом притихших окружающих. — Так что всего пара химических элементов — и бац, вас нет.

Потом я засмеялась, стараясь перевести всё в шутку. Но вышло это как-то очень зловеще. Они меня реально взбесили. Витя, стоявший рядом, только обнял меня и беззвучно смеялся, уткнувшись в мою макушку.

— Тебе, наверное, за меня стыдно? — тихо спросила я его тогда.

— За что? — искренне удивился он.

— Они же теперь больше не позовут тебя никуда?

— Брось, они же врачи. Им еще не такое слушать придется, когда они не так прием проведут, — улыбнулся он, прижимая меня к себе прямо на глазах у всех своих однокурсников. Слишком близко и откровенно. Давая понять, что есть только одна девушка, которая его интересует. И, шепча мне на ухо, он произнес с хитринкой:

— А еще мне дико нравится, когда ты так делаешь. Угрожаешь ради меня. — Его ладонь скользнула под мою кофту, легонько поглаживая живот, и он поцеловал меня с такой страстью, будто я только что пригласила его к себе на вечер, а не обещала кого-то «закопать».

— Ты больной? — оторвалась от него.

— Возможно. Я болен тобой.

— И что тебе в этом нравится, не понимаю?

— То, что ради меня ты готова избавиться от тела, — засмеялся Витя, прижимая меня к себе. Я посмотрела на него строго. — Чувствую себя особенным, — заявил он с гордостью. — На одной ступени с твоей химией.

Я смущенно улыбнулась: — Ну, тогда да. За химию я готова на все.

— И я рад, что так же важен для тебя, — произнес он.

— Я люблю тебя, — тогда впервые сказала ему эти слова. Они вырвались так легко и непринужденно. Мы молча смотрели друг на друга, не отрываясь. Весь мир — только для нас. Он притягивал меня к себе и целовал в макушку, нежно произнося:

— Моя Мира. Во всем мире… только ты.

— Хватит обжиматься, мне нужен совет! — разрушал всю нашу идиллию Ленька. — Мне билеты покупать на балет или в театр? Что она больше любит? — он показывал на рыжую одногруппницу Вити.

Парень только покачал головой и сказал: — Просто расскажи ей, что скоро станешь известным ученым с огромным домом.

И Ленька побежал. Ну а Витя шепнул мне:

— Скорей бы у него кто-то появился. А то у меня ощущение, что мы с тобой завели кота.

— Эй, это мой друг! И скорее уж крысеныш.

— И мой тоже, вообще-то. Но приставучий. А сейчас я хочу только тебя, — начал кружить меня в танце.

Тот вечер закончился хорошо. Ленька поразил всех своими знаниями. Рыжая Вика оказалась очень милой девочкой и даже смотрела на моего друга с интересом. Ту самую наглую одногруппницу я рядом с нами больше не видела. Остальные тоже перестали пялиться на меня и Витю, признав во мне его девушку. Да и многие из них оказались довольно приятными людьми.

Любовь — это доверие. Так говорит Витя, каждый раз добровольно отдавая мне свой телефон, чтобы я могла прочитать все его переписки. Он даже сам это предложил, чтобы в моей голове не было лишних поводов для волнения. Правда, он тоже периодически заглядывает в мой — этот Сашка все не дает ему покоя. Витя даже думает, не познакомить ли и его с кем-нибудь из своей группы.

И вот сейчас, качая коляску в ожидании самого лучшего парня на свете, я вижу, как навстречу мне медленной, задумчивой походкой идет другой. Я судорожно сжимаю ручку коляски и не знаю, куда деться. Сейчас он меня увидит, и придется объяснять, откуда у меня ребенок.

Митя замечает меня и радостно улыбается, машет рукой и идет целенаправленно. Я машу ему в ответ.

Мама родила буквально накануне Последнего звонка, поэтому на выпускной явилась уже без живота. Так что никто не был в курсе ее беременности и родов. Чему я была несказанно рада — особенно из-за того, что там присутствовала семья Фомина. Наблюдать за ними было тошно: Ростислав ворковал со своей женой, а моя мама лишь тяжело вздыхала. Я понимала, дело было не в ушедших чувствах, а в гнетущем осознании всей этой ситуации. Он так и не узнал, что у него родился сын, и мама не собиралась ему рассказывать.

Вообще при внимательном рассмотрении можно было заметить, что всё не так, как кажется на первый взгляд. Мама Мити, слегка полноватая женщина, суетилась вокруг мужа, а он в ответ на каждое прикосновение что-то шипел ей на ухо и поправлял её. Она тут же хмурилась, но через мгновение снова натягивала улыбку. Искренней она была лишь с сыном — когда он подошёл к ней, её лицо озарилось настоящим, безграничным счастьем. И Митя отвечал ей той же нежностью, в отличие от многих сверстников, не стесняясь обнимать мать и бережно гладить её по плечу.

Мне хотелось крикнуть женщине: «Сбеги от него!» — но было видно, что она давно смирилась со своей ролью и научилась довольствоваться малым.

Ещё больше меня бесило, что Фомин-старший постоянно бросал взгляды на мою маму. А она, надо отдать должное, выглядела после родов потрясающе. Её грудь увеличилась на два размера, и она выгодно подчеркнула это глубоким декольте лёгкого синего платья. Вокруг неё кружил наш молодой неженатый физрук. Его восхищённое внимание явно тешило её самолюбие, она весело смеялась и сияла. Я пыталась абстрагироваться от всего этого, только обсудила с Катей, и та призналась, что давно заметила: Татьяна Павловна пользуется бешеным успехом у молодых парней, но сама она их «не рассматривает» из-за возраста.

К моему облегчению, Митя в тот вечер мою маму полностью игнорировал — ни взгляда, ни оценки. Это успокаивало: он вряд ли догадается о нашем общем брате. А Витя, хоть и скрипел зубами, обещал молчать. Но с одной оговоркой: если Дима спросит его напрямую, он не будет лгать. Я его понимала.

И вот теперь, когда Митя подходит ко мне и с веселым, беззаботным лицом заглядывает в коляску, я знаю одно: я тоже не смогу соврать.

— Я что-то упустил, и у вас появился ребенок? — оглядывает он меня с ног до головы.

— Нет, у нас детей не будет, — сразу оговариваюсь я.

— Чего это? — разглядывает малыша Митя, и мне кажется, он даже немного умиляется.

— Ну, я не хочу рожать.

— А Витя в курсе?

— Да.

— И что, этот здоровяк согласился? Он же всегда хотел футбольную команду!

Я кашляю от неожиданности, что, оказывается, там всё так запущено.

— Команду?

— Так он в курсе? — переспрашивает Фомин.

— Да, и он согласен.

На самом деле, когда родился Артём, Витя вообще не выпускал его из рук. Это, конечно, было слишком умилительно, но еще больше вводило меня в расстройство. Он тогда гладил Артёмкину ножку и спрашивал: «Смотри, какие они маленькие, хорошенькие. Ну, хочется же такого?» А я только качала головой. И Клюев больше со мной на эту тему не говорил, сказал, что понял меня.

— Надо было тебе меня выбирать, вот я тоже не хочу детей, — подмигивает Митя. — А так нечестно, — начинает кривить губы, потому что Артём проснулся и смотрит своими глазками на парня.

Мальчик сжимает ручки, и Фомин дает ему свой кулак, ударяет об его кулачок.

— Давай поздороваемся, красавчик. Как жизнь? Я бы тоже полежал в коляске, — начинает он сюсюкать со своим братом.

А меня захлестывают слова Мити, и я хочу понять, как думают мужчины, что на самом деле чувствует Витя. Он правда смирился или это все показное?

— Почему нечестно?

— Ну, потому что в какой-то момент, если вы, конечно, не расстанетесь раньше, он все равно захочет детей. И если ты ему это не дашь, то…

— Он найдет другую? — спрашиваю я.

— Лучше бы так, — говорит Фомин, за что получает от меня по руке. — Ай! Ну и удар у тебя! Я за правду. Но Витя не найдет. Он будет просто сидеть, смотреть на тебя, на друзей с детьми, на детей на площадках и мучаться. Вместо того чтобы найти ту, которая ему родит.

— Митя! — возмущаюсь я.

— Да что? Я говорю как есть. Все должны быть по парам, понимаешь? Он тебе так не скажет никогда, потому что носитcя с тобой как курица с яйцом, пылинки сдувает, все принимает. Ну да, любовь, ладно. Но когда она заканчивается…

— А че ж ты такой умный, сам детей не хочешь? — взбешиваюсь я.

— Да может, и будут, откуда знаю? Я просто жениться не хочу и гулять хочу. Какие дети? — отвечает мне парень, то надувая щеки, то отпуская, от чего Артём смеется.

— О, видишь, мужик меня понимает! — смеется Митя, глядя на него, а потом поворачивается ко мне.

— Ладно, не кисни. Парень-то вон на гинеколога пошел, чтобы хоть там видеть, как рожают, — заливается он смехом.

Я со всей силы наступаю ему на ногу, и вместо смеха у него сдавленно вырывается: «Мира, твою мать!»

— Мою мать не трогай, — шиплю я.

— Они, кстати, с моим отцом больше не встречаются? — переспрашивает Митя.

— Нет, уже как год. А ты не знал? — удивляюсь я.

— Значит, у него очередная появилась… — протягивает парень, а потом смотрит на малыша и на меня, о чем-то задумавшись. — Мира, а чей ребенок?

Я замолкаю, глядя на него. Он не отпускает взгляда. Тишина затягивается. Артём кричит в коляске, и мы дергаемся.

— Тш-ш-ш, — начинаю я качать коляску. — Мне пора, Витя сейчас придет.

Но Митя перехватывает ручку коляски и везет ее вперед.

— Вместе встретим его. А пока что расскажи-ка, чей ребенок.

— Мама родила, — шепчу я.

— Это получается, сын моего отца? — останавливает он коляску, сжимая ручку так, что я пугаюсь, перехватываю ее, откатывая на свою сторону и закрывая собой.

— Это мой брат. А твой отец ему никто, ясно? — произношу грубо.

— И мой брат? — взбудораженно переспрашивает Фомин.

Я молчу.

— Мира, это мой брат?

— Да, твой и мой брат. Но твоему отцу он никто. Он про него не знает и, надеюсь, не узнает, — говорю я.

Дальше было очень много мата. Митю просто разрывало. В основном все слова касались его отца, и я была благодарна, что он ни разу не задел мою маму.

— Как его зовут? — произносит он, успокоившись.

— Артём.

— Темыч... Дай посмотрю, — подходит он ко мне.

— Нет, ты неадекватный, а он маленький.

— Фигню не неси, я же не больной. Просто хочу поговорить с братом, — язвит Митя.

Я двигаю коляску.

— Ну что, мелкий, поздравляю, гены у тебя так себе, но зато красавчик ты весь в брата, — гладит он ножку малыша. — Я хочу его навещать, — заявляет Фомин.

— Да, можно. Просто…

— Я ничего не скажу ему и матери тоже. Пока что. Не смогу. Но хочу видеть, как растет Артем.

— Хорошо.

— Только с тобой, без твоей матери, если можно, — тихо говорит он. — На прогулки могу выходить.

— Я буду писать, — обещаю ему.

— Забавно, да, Слава? — усмехается он. — Как все началось и чем закончилось.

И я понимаю, что он вспоминает весь наш путь: от моей влюбленности и дискотеки и до его стояния здесь, у общего брата, у крови, которая теперь соединяет нас..

— И что касается Вити… Он сможет жить и без детей, потому что правда любит тебя. И он не тот, кто будет смотреть налево. Ты только спросила, почему нечестно… Потому что получается, он не получит того, что для него является полноценной семьей.

— А как же люди, которые не могут родить? Бесплодные?

— Это другое. Это то, что им не дано. А это — твой выбор. Оставить полноценного мужчину без продолжения рода. Единственного сына в семье.

— Да ты тоже единственный! И не хочешь! — возмущаюсь я.

— Ну, во-первых, не единственный теперь, — усмехается он, глядя на Артема. — Так что видишь, я счастливчик. А во-вторых, мне на это… плевать. Я был бы рад, если бы у моего отца больше никого не было. Витя — другое. Таких, как он, должно быть много.

На этом наш разговор с Фоминым заканчивается. Мы встречаемся с Витей, и я не могу насмотреться на него — на его доброту, заботливость, на ту верность, что светится в его глазах. И всё время думаю, думаю, думаю...

Вечером мы приходим в гости к его родителям. Я наблюдаю за его отцом, Александром Григорьевичем, и наконец понимаю, откуда в Вите эта невероятная любовь к людям и жизни. Их семья — это один большой, тёплый комок взаимопонимания: общие шутки, похлопывания по плечу, весёлые подколы. Гордость отца за сына — негромкая, но ощутимая. А его уважительное, почти рыцарское отношение к женщинам заставляет сердце сжиматься. Александр Григорьевич с одинаковой заботой относится и к своей жене, Лене, и ко мне, постоянно спрашивая, удобно ли нам, не нужно ли чего.

И я с новой силой вспоминаю слова Мити. Да, таких мужчин должно быть больше. И мне становится горько от мысли, что я, возможно, не смогу дать этой удивительной семье того, что они, возможно, ждут от нас.

Когда все рассаживаются за накрытым столом, папа Вити встаёт и поднимает бокал.

— Дорогие мои, любимые, — начинает он, и его глаза становятся чуть влажными. — Ох, короче, Лидочка, давай ты.

Мама Лены достаёт из кармана бумажку и показывает нам. Это тёмный снимок УЗИ. Пока я вглядываюсь, пытаясь понять, что именно мне показывают, Витя восклицает:

— Да ладно! Офигеть! Поздравляю!

Он вскакивает и крепко обнимает отца и Лиду, целуя их. Ленка подхватывает всеобщую радость, обнимая маму.

— А когда? А сколько? — слышатся со всех сторон вопросы.

— Мира, ты представляешь? — доносится до меня, но я молчу, всё ещё не в силах осознать.

— Сын, — гордо объявляет Александр Григорьевич. — Будет сын!

Витя подходит ко мне и шепчет на ухо, сияя:

— У меня будет брат.

Я смотрю на него и внезапно начинаю плакать. Поворачиваюсь ко всем и, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Это прекрасно! У меня, если что, куча вещей от Артёма, — говорю я, стараясь улыбаться сквозь слёзы. — И я уже знаю, как обрабатывать пуповину, купать, даже практиковала грудничковое плавание и ныряние! И всё про грудное вскармливание, если вдруг возникнут трудности — читала все новейшие исследования по гиполактации. Могу сидеть с ним по вечерам, если вам захочется побыть вдвоём. Они с Артёмом будут расти вместе, потом в один сад пойдут...

Я продолжаю нести этот поток слов, а все смотрят на меня с умилением. Лидия Петровна подходит и обнимает меня.

— Спасибо, Мира.

— Это вам спасибо, — шепчу я, обнимая её в ответ. — Теперь хороших мужчин в мире будет на одного больше.

И пока она смеётся, а я плачу, в голове проносится вихрь мыслей. Значит ли это, что теперь есть тот, кто сможет продолжить их род? Могу ли я наконец отпустить это тяжёлое чувство вины? Или наоборот — когда его брат вырастет и создаст свою семью, Витя с ещё большей горечью осознает, что сам этого лишён? Честно ли по отношению к нему лишать его этого шанса?

Витя провожает меня до дома, крепко держа за руку. На его губах играет мечтательная улыбка. Он такой красивый и очаровательный в этот момент. Я поднимаю руку и взъерошиваю его короткие тёмные волосы. Он притягивает меня к себе и целует.

— Люблю тебя, — говорит он, обнимая так крепко, что у меня перехватывает дыхание. — Я до сих пор в шоке. Что папа решился на такой шаг, в его-то возрасте... и после того, что случилось с моей мамой.

— Почему? — спрашиваю я.

— Лида давно хотела ещё ребёнка, а он отказывался. Боялся настолько, что и слышать не хотел. Его до сих пор преследует страх её потерять.

— И что же изменилось?

— Сказал, что, пока он боится, время уходит. И скоро будет уже точно поздно. — Витя смеётся. — Короче, переступил через себя. Ради неё. Лида уже смирилась, говорила, что главное — чтобы им было хорошо вместе. А тут такой подарок. Но всё равно страшно.

— Тебе? — уточняю я.

— Ему. Ему очень страшно. Поэтому он вдвойне рад, что я пошёл в медицину.

Мы идём молча несколько минут, и я набираюсь смелости спросить:

— А если бы он не согласился? Что было бы тогда?

— Ничего, — пожимает плечами Витя. — Жили бы дальше и любили друг друга до самой старости. Самое сложное — найти своего человека. Того, с кем по-настоящему хорошо и спокойно. Как мне с тобой.

— А мы? — я останавливаюсь и смотрю ему прямо в глаза. — Мы будем счастливы, если детей у нас не будет? Ты точно не захочешь уйти? Найти другую?

— Я так и думал, что у тебя в голове это засело.

— Митя сказал, что это нечестно. Что без детей семья не будет полной для тебя. И я чувствую себя виноватой. Может, тебе правда стоит найти ту, которая сможет сделать для тебя этот важный шаг?

Витя притягивает меня к себе и снова крепко-крепко обнимает, как будто хочет защитить от всех сомнений разом.

— Мира, какая разница, что сказал Дима? Он не чувствует к тебе того, что чувствую я. И если бы мне пришлось выбирать между жизнью без тебя и жизнью с детьми, я, не задумываясь, выбрал бы тебя. Мне будет достаточно тебя одной. Тем более, теперь у меня будет брат, а ещё Артём. А потом, в мире так много детей, которым нужна помощь. Мы вполне можем, когда встанем на ноги, взять ребёнка из детдома и вырастить его. Ведь важно не то, кто родил, а то, кто воспитал.

Он говорит это так искренне, так убеждённо, что у меня сжимается сердце. Я стою с ним под заходящим солнцем, его руки тёплые и надёжные на моей спине. И я мысленно даю себе обещание. Обещание когда-нибудь побороть этот страх. Не для него, а для нас. Чтобы ни одна тень сомнения не омрачала наше общее солнце.

Эпилог

Прошло десять лет.

Стою у окна, смотрю, как солнце оставляет свои золотые следы на подоконнике. И снова она — боль, резкая, разрывающая. Кричу, но недолго, ловлю себя и начинаю глубоко дышать. Мой муж, Витя, тут же принимается растирать мне спину и дышит со мной в одном ритме. Мне смешно от этого, но рассмеяться не получается — очередная схватка вышибает все мысли, и кажется, что сейчас просто умрешь.

— Вколи мне что-нибудь! Окситоцин, обезболивающее! — хватаю я его за руку, когда боль на секунду отпускает.

— Нет, родовая деятельность идёт отлично. Потерпи немного, — его голос спокоен, а его большие, тёплые руки, привыкшие бережно принимать новорождённых, мягко давят на поясницу, и это на удивление помогает.

— Да ты сам попробуй потерпеть! А-а-а! — снова кричу, но сразу ловлю дыхание. — Дыши, дыши, — он командует так же мягко, но настойчиво.

Схватка накатывает с новой силой — стремительная, неумолимая. Кажется, если стукнуться головой о стену, станет легче, но я понимаю, что это иллюзия.

— Витя, иди делай мне кесарево, или я уйду домой!

— У тебя идеально протекающие естественные роды, показаний для кесарева нет. Сколько раз можно повторять?

— А моё зрение? А-а-а! — снова выдыхаю и дышу, как заправская лайка на финише. Кажется, сейчас задохнусь. — Ты больше никогда меня пальцем не тронешь!

— Уверена? — смеётся он и целует меня в макушку.

— Ладно, это был перебор… — вздыхаю я, чувствуя короткую передышку.

— Кто бы сомневался. Озабоченная моя, — не унимается он.

— Витя! — опять ору, чувствуя приближение новой волны, и, как только она проходит, выдаю ему: — Я тебя спасаю от рака простаты, скажи спасибо!… — начинается новая схватка, но я продолжаю, пытаясь отвлечься: — Доказано… что ежедневный секс на двадцать процентов снижает…

— Мира, всё, я верю, успокойся, просто дыши, не напрягайся.

— Я должна рассказать! Первая группа испытуемых… — замолкаю, чувствуя странное давление внизу. — Витя, он идёт. Точно тебе говорю.

Мой врач по совместительству муж смотрит на меня, и его лицо мгновенно становится сосредоточенным и профессиональным.

— Так, давай на кровать, будем смотреть раскрытие.

— Позови другого врача, не хочу, чтобы ты…

Но он уже мягко, но уверенно подводит меня к родильному креслу и даёт команду дежурной акушерке: «Анна Петровна, начинаем, полное раскрытие».

— Мирослава, мы говорили с тобой об этом. Вы для меня — самое ценное в жизни. Я буду рядом, — произносит он решительно.

— Да как ты потом на меня смотреть будешь, — стараюсь дышать ровно, — это же...

— С еще большей любовью, ну успокойся.

Меня накрывает слаженная суета родильного отделения. Витя своим ровным, врачующим голосом направляет мои потуги. А я, в промежутках между провалами в боль, тайком любуюсь его красивым, сосредоточенным профилем. Повезло же его роженицам — он не только блестящий специалист, но и его прикосновения, его голос действуют лучше любой анестезии, успокаивая и вселяя уверенность. Не зря к нему такие очереди на приём.

Как я оказалась в этом моменте? Испытываю боль и все равно не верю в реальность происходящего. Началось всё с того, что зимой Витя пришёл с работы очень взволнованный. Ходил по квартире из угла в угол, и я не понимала, что происходит. На следующий день история повторилась. Я подходила, спрашивала, но он отмалчивался, а потом снова уходил в комнату и что-то читал. Мне даже показалось, что у него появилась другая. Хотя никто из нас ни разу не давал повода, но его поведение было странным.

На третий день я не выдержала. Ворвалась в комнату после его дежурства, когда он был особенно измотан, и предъявила ему:

— Если у тебя кто-то есть, можешь встать и уйти. Я тебя не держу.

— Что? — смотрел на меня Витя в полном недоумении. — Куда я должен уйти?

— К своей любовнице! — выпалила я, сама не веря в то, что говорю.

Он только тяжело вздохнул.

— Сядь здесь. У нас будет серьёзный разговор.

Пока я стояла и думала, сердце колотилось бешено. Неужели я его потеряю? Может, простить? А может, ничего и не было? Он же не тот, кто будет просто так изменять… Значит, влюбился. И я должна влюбить его заново...

— Мира! — его окрик вернул меня в реальность. Он взял мою руку и усадил на диван.

— Ты влюбился, да? Она молодая, интересная? Студентка? Или врач с диссертацией?

Витя рассмеялся.

— То есть, если врач, то только с диссертацией?

Посмотрела на него хмуро.

— Я правда влюбился. Но не в женщину.

Мои глаза стали размером с блюдце.

— Не знаю, что сказать…

— Просто послушай меня. Три дня назад родила девушка. Совсем юная, видно, что из неблагополучной семьи. Она поступила в состоянии алкогольного опьянения. И сразу написала отказ от ребёнка.

Малыша проверили, готовят к передаче в детский дом. И мне надо было зайти, посмотреть…

— Витя… — я поняла, к чему он ведёт, и у меня перехватило дыхание.

— Мы с тобой об этом давно не говорили, но ты же была согласна на ребёнка из детдома. Я всё узнал, собрал документы. У нас очень хорошие шансы взять его. Это мальчик. И у него… твоя улыбка. Он светленький такой, и… — он замолчал, ища слова. — Я собирался рассказать тебе раньше, но мне нужна была доказательная база. С тобой иначе не договориться.

Как же мне было тяжело было видеть его в тот момент! Я просто расплакалась, не в силах сдержать эмоций. Витя, конечно, принял это за слёзы нежелания, но всё было иначе.

— Мира, успокойся, ну что ты…

— Да! — выдохнула я едва слышно.

— Что «да»?

— Мы заберём этого мальчика.

После долгих хлопот мы наконец забрали нашего Сашу домой. Я никогда не забуду, как Витя, этот высокий, крепкий мужчина, впервые взял его на руки — такой маленький, беззащитный комочек. Его большие руки были так нежны и трепетны, а голубые глаза блистели. Он смотрел на сына с таким благоговением, будто держал самое большое чудо на свете.

Нам повезло — последствия для здоровья Саши были минимальны: легкое косоглазие, с которым мы успешно занимаемся. Умственно ребёнок был абсолютно здоров, и уже в год он пытался произносить первые слова.

И я смотрела на Витю, на его безграничное счастье, на то, как перевернулся его мир. Он мчался с работы к нашему Саше, к мальчику, который не был родным нам по крови, но стал самым родным по душе. И моё сердце разрывалось от щемящей радости и какой-то новой, зревшей внутри решимости.

Именно тогда, глядя на них, я и приняла решение. То самое, к которому не могла подступиться девять лет, несмотря на все техники дыхания и медитации. Я просто перестала готовиться и решила — пора рвануть в неизвестность, пока не стало поздно. В конце концов, докторская степень у меня уже была в кармане, куча статей, публикаций и книг — всё это имелось. Оставался самый главный эксперимент в моей жизни, самый трудный.

Однажды вечером, уложив Сашу, я пришла к мужу и сказала прямо: «Если с первого раза всё получится, значит, это судьба. У нас будет малыш». Витя остолбенел, начал убеждать, что Саша ещё слишком мал, что мы не успели привыкнуть. Но против моей решимости не попрёшь.

И теперь, в муках родов, я с горькой иронией вспоминаю мамину гениальную фразу: «Сначала сделай, потом думай». Она как никогда оказалась права.

— Ещё немножко, давай, — в ушах звенит родной, любимый голос.

Собираюсь с силами и на последнем издыхании рожаю. Мой эксперимент подошел к концу. Мир меркнет, я закрываю глаза, и темнота накрывает с головой. А сквозь неё я слышу звук. Самый главный звук на свете. Открываю глаза, и в них бьёт свет. Мне на грудь кладут тёплый, влажный комочек. Маленький, синюшный, сморщенный и самый прекрасный в мире…

— Мальчик. 3850, 52 см. Время — 12:10, — голос акушерки звучит радостно и официально одновременно.

Я касаюсь его пальчиком.

— Привет, малыш. Мы справились. Ты такой молодец! — шепчу я ему.

Поднимаю глаза и вижу Витю. Он гладит меня по мокрым от пота волосам, и я беззвучно читаю по его губам: «Спасибо».

Могло ли быть в этой жизни что-то лучше? Нет. Однозначно нет.

— Ну что, можно за вторым? — сообщает довольная акушерка, с ухмылкой поглядывая на Витю.

Судя по всему, шутки про то, когда же у врача появятся свои дети, преследовали его очень долго.

Витя улыбается, его голубые глаза сияют счастьем.

— За девочкой, — говорю ему я, сжимая его руку. — То, что меня не убило, сделает меня сильнее.

— Впереди ещё сокращение матки, — с лёгкой иронией напоминает мой муж.

— Вколи мне что-нибудь, должна же быть хоть какая-то польза, что у меня муж — врач, — улыбаюсь.

— Я люблю тебя, — целует он меня, а потом нашего сына, которого акушерка забирает, чтобы завершить осмотр.

Вскоре малыша приносят обратно, чистенького и запелёнутого, и Витя бережно берёт его на руки. Он кажется таким огромным на фоне крошечного свёртка.

— Весь в тебя, — смеётся он. — Губы дует, как ты, и глазки умные. — Он перебирает пальчики сына, и это зрелище трогает — такой большой, сильный мужчина и его маленькое продолжение.

— Виктор Александрович, срочно! Кесарево, шов беспокоит.. — вбегает в палату запыхавшаяся медсестра. — Падение давления, резкое ухудшение сердцебиения по КТГ…

— Срочно в операционную! Подозрение на разрыв матки по рубцу! — его голос гремит на всю палату, но руки невероятно нежно кладут нашего сына рядом со мной.

И я понимаю — сейчас он будет бороться. Бороться с призраком из своего прошлого, который преследовал его все эти годы.

— Что бы ни случилось, — успеваю сказать ему, — помни, ты сделаешь всё возможное.

Витя коротко кивает, и его белый халат мелькает в дверном проёме.

А я остаюсь одна с малышом, который сладко заснул, не подозревая, какая драма разворачивается в нескольких метрах от нас. Я никогда не была верующим человеком — в отличие от Вити и его семьи, всегда сомневалась. Но сейчас я молюсь. Молюсь Тому, кто создал этот мир, установил его законы. Прошу дать моему мужу сил справиться. Эту женщину и ее ребёнка спасёт только чудо. Пусть день рождения нашего сына никогда не будет связан с потерей другой жизни.

Меня переводят в палату, а Вити всё нет. Пытаюсь приложить малыша к груди и понимаю, что материнство — это не только умиление, но и боль. Специалист по грудному вскармливанию успокаивает меня — первые дни всегда такие, показывает, как правильно и каким кремом пользоваться.

Разглядываю маленького Мишу и не верю, что ещё вчера он был внутри меня. Это же что-то нереальное — из нашей любви появился новый человечек. Он не похож ни на кого и уже со своим характером. Мысль о том, что я согласилась на девочку, теперь кажется не такой уж страшной.

Показываю Мишу маме по видео-связи. Сашенька без остановки повторяет: «Ляля, ляля». Теперь в нашей семье мужчин стало больше — настоящая команда защитников. Свекр, обычно сдержанный, каждый час просит новые фото. Когда узнал, куда ушёл Витя, тяжело вздохнул: «Его мама и сестрёнка сегодня с ним. Он справится».

За окном темно. Спрашиваю у медсестры, что там с роженицей, — та лишь качает головой:

— Ваш муж — золотые руки, всё под контролем. Сегодня много поступивших.

Собираюсь спать. Дверь тихо открывается. На пороге — мой уставший великан.

— Витюша! — ахаю я, не надеясь увидеть его до утра.

Он молча подходит, обнимает так крепко, будто хочет убедиться, что я настоящая. Чувствую, как он вдыхает мой запах, целует волосы. Его плечи вздрагивают. От него пахнет антисептиком.

— Сегодня родился ещё один мальчик, — наконец говорит он. — 2920, 49 сантиметров. Его назвали Витей.

— Но?..

— Женщина просила сохранить матку — хочет ещё детей. Ей повезло — смог ушить, хотя это был риск… — он замолкает, и в его влажных глазах я вижу отголоски той давней трагедии. — Не знаю, о чём я думал… На грани шансов…

— Милый мой… — шепчу я, касаясь его щеки.

Наши молитвы были услышаны. Чудо случилось.

— Я так тебя люблю, — он целует меня, и в его объятиях — вся наша жизнь, все десять лет вместе.

— Спасибо за сыновей. За то, что мой мир в мире подарил мне ещё один мир.

— Клюев, — улыбаюсь я сквозь слёзы, — хорошо, что ты тогда всё-таки решил стать моей «подружкой»...

— Всегда пожалуйста, — улыбается он.

Бонус

Виктор

Всё началось с того дня, когда я увидел Мирославу Воскресенскую, стоящую с телефоном напротив баскетбольной площадки. Моя сводная сестра Лена тогда убежала, возмущаясь, что я лезу в её отношения с моим другом, а потом разозлилась, что я не пойду с ней на дискотеку. Как будто я не понимал, что она нарочно всё это устраивает. Надо сказать отцу, чтобы он поговорил с её матерью и наконец решил эту проблему. Или мне просто съехать куда-нибудь от них подальше.

И если с Леной всё было понятно, то девочка, которая умудрялась снимать меня на телефон с таким подозрительным усердием, вызывала сплошные вопросы. Но дважды в одну реку не входят, успокоил я себя и продолжил играть с ребятами.

А на следующий день я заметил, что она прячется за деревом и следит за мной. Мне дико захотелось остановиться и поймать этого маленького шпиона, но любопытство пересилило. Что она задумала? В чём я никогда не сомневался, так это в том, что Мира ничего не делает просто так.

Мы учились вместе в начальной школе. Она была моя любовь. Можно сказать — первая и безответная.

Впервые я увидел Мирославу с белыми волосами, заплетёнными в две тугие косы с огромными бантами, первого сентября. Она стояла серьёзная, без единой улыбки. А я был самым маленьким и худеньким в классе. Очень переживал из-за этого. Меня не задирали, но я всегда боялся, что если кто-то сильный нападёт — не справлюсь. Поэтому с детства научился дипломатии и не подпускал никого близко.

Когда учительница сказала строиться по парам, я продолжал стоять как вкопанный. Рядом так же замерла Мира. В итоге мы остались вдвоём в конце строя. Учительница взяла её за руку и буквально вручила мне:

— Вот, Витя, твоя напарница.

— Привет, — сказал я ей.

Она осмотрела меня с головы до ног, но не ответила.

Я продолжал здороваться с ней каждое утро, а она молчала, только иногда странно на меня смотрела, иногда кивала. Я не понимал почему. В классе я быстро стал всеобщим любимчиком, и даже Дима Фомин, звезда класса, со мной дружил. Все считали его крутым из-за какой-то рекламы зубной пасты. А он считал меня крутым, потому что у меня всегда были интересные штуки от отца — фишки, солдатики, магнитные кубики.

Но Мира на меня не реагировала. А я просто смотрел на неё. Она была красивой и напоминала мне маму — такая же светленькая, хрупкая. Но главное — невероятно умная. Возвращаясь из школы, я рассказал о ней маме.

— Может, она стесняется? — предположила она. — Попробуй спросить прямо.

Я решил, что спрошу. Но на следующий день Диму посадили за соседний стол, и он без умолку трещал, не давая мне возможности поговорить с Мирой. Когда он на секунду замолчал, и я уже открыл рот, Мира вдруг вытащила листы бумаги и протянула их Диме.

— Вот, тут очень красивое стихотворение. Тебе надо его выучить и рассказать, — сказала она серьёзно.

Дима смотрел на неё как на инопланетянку. Мира смутилась, но взяла себя в руки:

— Ну ты же актёр. Хочешь, помогу тебе?

И она начала читать «Евгения Онегина»:

Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог...

Дима от скуки сбежал, а я сидел и слушал. Она закончила, увидела, что его нет, и пробормотала:

— Так и знала, что слишком тяжелое стихотворение. Но мама говорит, Пушкин — гений, особенно его «Онегин». Надо в следующий раз найти что-то попроще.

С тех пор она периодически приносила стихи и читала их Диме. Он отказывался учить, но я уговаривал его оставаться — просто чтобы слушать её голос. А пару раз я сам выучил стихи и рассказывал их дома маме. Она была в восторге, что Мира меня таким заняла.

Потом Мирослава начала рассказывать разные научные истории. Особенно мне нравилось, когда она говорила о динозаврах. Она была ходячей энциклопедией. И я помню, как впервые заговорил с ней, и она ответила:

— А как вырасти, ты знаешь? Я вот маленький.

— Да, кашу надо есть. В ней много витаминов. Но я уточню этот вопрос и завтра тебе расскажу.

Я ждал этого «завтра» как чуда. Даже маме рассказал. Когда она увидела Миру вживую, то долго смеялась, а потом сказала отцу на кухне:

— Ты представляешь, она — моя копия в детстве! Даже фотографии нашла — смотри, как похожи!

— И правда, один типаж, — ответил отец. — Только у тебя глаза голубые, а у неё серые. Интересно, может, у них в роду тоже есть балтийские корни? Оттуда часто такие светловолосые да светлоглазые.

На следующий день Мира принесла мне целый трактат:

— Тебе нужно вытягиваться, заниматься спортом, есть витамины — кальций, белок, фосфор. Они есть в твороге, рыбе, яйцах. Отжимайся, бегай для выносливости. Плавание поможет расширить плечи.

Я начал делать всё, как она сказала, и действительно стал крепче и выше.

С ней всегда было интересно. Интересно, а сейчас она такая же? Щёлкает информацию как семечки? Наверное, да, раз висит на доске почёта.

Но тогда Мира меня не замечала. Отвечала только, когда я обращался к Диме, и то мимоходом. А в третьем классе дала мне записку для Димы, чтобы я передал. Признание в любви. Я впервые в жизни подрался. Решил, что с меня хватит. Записку оставил себе — Дима не заслуживал ни единого её слова, взгляда. Он её не слушал, не интересовался ею. Если она такая умная, подошла бы и сказала бы всё сама прямо. В общем, я был зол.

А потом я потерял маму и сестру. И глядя на Миру, чувствовал боль — она так напоминала мне маму.

К пятому классу нас развели по разным классам. Как-то я шёл по коридору с Митей, а навстречу — Мирослава. На ней были большие круглые очки, и она улыбалась. Чего я совсем не ожидал. Она остановилась и впервые сказала: «Привет!»

Я ответил. Молчал только Дима, который ничего не понял и пошёл дальше. Мира вздохнула и ушла вперёд. И я понял: этот «привет» был не мне. Я для неё — невидимка.

И вот сейчас эта самая девочка, которая не замечала меня все одиннадцать лет, следит за мной. Что ей нужно?

Я подловил Мирославу в раздевалке — она врала и краснела. Вот тебе и отличница. Но всё такая же красивая. Потом пришла её подружка Катька — тоже светленькая, симпатичная. Может, позвать её куда-нибудь? Или пригласить потанцевать на дискотеке, например? И заодно попытаться выяснить, что задумала Мирослава, ведь она, судя по всему, сама не скажет.

Только на дискотеке вместо Кати я снова столкнулся с Мирой. Она выглядела иначе: с кудрявыми волосами, без очков, в яркой одежде. Я бы, может, и не узнал её, если бы не эти серые глаза, которые снова смотрели мне в душу. Почему у неё так получается? Она не понимает этого, не делает специально, но выворачивает меня наизнанку.

Я же не могу упасть снова на одни и те же грабли… Или могу?

Оглавление

Пролог

Глава 1. Невидимка

Глава 2. Эксперимент

Глава 3. Сталкер поневоле

Глава 4 Гугл в помощь… или нет?

Глава 5. Дискотека века

Глава 6. Подружка

Глава 7. Боль не для меня

Глава 8 Понедельник — день тяжелый.

Глава 9. Гормоны радости.

Глава 10 с Др.

11. Одиночество

12. Розовые очки

13. Сними очки, ботаничка

14. Винтик и шпунтик

15. Золушка попалась

Глава 16 Правда

Глава 17 Мира во всем мире.

Глава 18 Завтрак

Глава 19. День рождение

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Бонус