Библиотека :)

Иранская турбулентность 2012K - Ирина Владимировна Дегтярева (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Ирина Дегтярёва Иранская турбулентность

Глава первая Тихая жизнь в Тегеране

2017 год

Наступала та часть ночи, когда вечерний смог начинал рассеиваться. Оставалось всего несколько часов затишья до рассвета, когда Тегеран загудит десятками тысяч машин, голосов, гудков. Тонкими пронзительными нитями во весь этот гвалт будут вплетены азаны муэдзинов.

Но свежесть, если и наступит, то лишь на севере города, на отрогах Точала, горного хребта, зимой белоснежного, летом — дымчато-серого. Там, за почти крепостными стенами, прячутся виллы с бассейнами.

В низине города скапливается стойкий запах выхлопных газов и неистребимой пыли. Его ненадолго смывают только апрельские дожди. Но до следующих дождей так же далеко, как до возможности переселиться на север города.

Фардин Фируз мог считать себя довольно успешным человеком. За почти тридцать лет жизни в Тегеране он смог из южных районов города перебраться ближе к центру. «Перевалил» через условную линию бедности и обрел уверенный статус среднего класса, с квартирой в шестиэтажке и машиной, пусть это и старенький иранский седан «Пейкан», серый с малиновой полосой под дверцами.

Ночью припарковаться удалось лишь через две улицы от дома. В выключенном моторе что-то пощелкивало и посвистывало. Фардин наклонился к бардачку, но не стал его открывать, пошарил под нагретой пластиковой панелью, двумя пальцами ловко выудил из потайной щели крошечный цифровой диктофон, нагревшийся, словно все еще велась запись.

Омида пришлось окучивать целый год. Нет, он не имел отношения к вопросам ядерных разработок напрямую. Разве что косвенно… Он был одним из тех ученых, кто занимался созданием способов лечения от химических поражений.

Однако Омид до недавнего времени утверждал, что эти исследования в большей степени необходимы пожарным и сотрудникам химзаводов, а не военным и гражданским жертвам войны.

Но сегодня сработал, наконец, древний как мир способ развязать язык и не менее древний армянский арцах.

Из чего они его гнали — из винограда или из тутовника, Фардин не уточнял, главное, что самогон был крепким и армянин строго соблюдал конспирацию, торгуя запрещенным в Иране алкоголем.

О да, Мовес вел себя осмотрительно, в отличие от курдского торговца, лишившегося уже двух пальцев, по количеству задержаний за незаконную торговлю горячительными напитками…

Фардина волновал не столько способ лечения химических поражений, сколько область применения данных методик и связи Омида с военными. А они есть, эти связи, как убедился сегодня вечером Фардин, трезво фильтруя подогретую арцахом болтовню начальника.

Омид уже около года возглавлял исследовательский отдел Тегеранского медицинского университета. В структуре отдела функционировали шесть секций, и для работы в двух из них требовался специальный допуск.

Фардин взвесил на ладони диктофон, решая дилемму, оставить запись в машине или отнести домой. Старенький седан — не самый привлекательный объект для грабителей и не так уж часто в их районе обчищают машины, и все же… Но и дома хранить такой компромат — риск еще больший.

Фардин ежедневно, ежечасно держал в уме возможность задержания и обыска. Нельзя давать ни малейшего повода иранским контрразведчикам. Они могут произвести арест и обыск по доносу, по подозрению, но если им в руки попадут вещественные доказательства его разведывательной деятельности, шансы выжить резко упадут до нулевой отметки.

Отправить запись по интернету и тут же уничтожить ее было бы оптимальным вариантом. Но интернет в Иране медленный, ограниченный, а стало быть, находится под строгим контролем спецслужб. Местные научились обходить препоны, но таких умельцев не слишком много, им «разрешают», но и следят за ними наиболее пристально.

Путями, проторенными местной контрразведкой, Фардин не ходил. Он предпочитал более долгие, обходные дороги, через Турцию, Венесуэлу, Сербию… Однако часто выезжать не мог. Отпуск, командировка — вот и все возможности.

Оглядев пустую ночную улицу, Фардин опустил в карман легкого пиджака диктофон. Бросил в рот жевательную резинку, которую ему сегодня утром все-таки продал назойливый мальчишка, бежавший за его машиной полквартала. Она оказалась вишневой, и, как надеялся Фардин, перебила запах арцаха, хотя и выпил-то он немного. Ему не приходилось хитрить — Омид пил за двоих.

Фардин выявил у него эту слабость к алкоголю, когда поехал вместе с ним в командировку в Турцию. Он знал, что многие иранцы ездят в Турцию и в некоторые другие страны именно за выпивкой и проводят отпуска в состоянии регулярного подпития, а то и вовсе в непотребном виде. Омид, как выяснилось, относился к первой категории. Проводил все свободное время, поддерживая легкий градус алкогольной радости…

Заперев дверь в машине на ключ, по старинке, безо всяких электронных штучек и пройдя половину пути до дома, Фардин остановился в тени огромной акации. Отсюда его не могли увидеть те двое с автоматами Калашникова, стоявшие в круге света уличного фонаря рядом с белым джипом «Ниссан».

КСИР [КСИР — Корпус стражей исламской революции — Здесь и далее примеч. автора]. Здоровенные бородатые ребята в форме стражей будут приветливы и вежливы лишь до тех пор, пока не учуют запашок водки… Хотя они, в общем, по другой части.

Сейчас стражи рыскают по городу в поисках подпольщиков, связанных с заграницей — азербайджаном, Саудовской Аравией, Израилем, Великобританией.

С 2005 года произошло одиннадцать терактов, около двадцати офицеров и рядовых КСИР погибли. Вполне обоснованно, что они усилили патрули, только Фардину это не по душе. Не ночевать же в машине. Бредущий ночью по пустынной улице человек вызовет у стражей интерес.

Документы у Фируза в полном порядке, но запашок алкоголя, смешанный с ароматизатором вишневой жвачки, — это уже повод для задержания и позорного телесного наказания плетью или палкой. Но что еще хуже — тюрьма на месяц или два. Фардин знал, тюрьма для него — это критическая точка на графике его существования в Тегеране. Второй раз заключения он не выдержит.

Фардин никогда не забудет ту жуткую ночь 1990 года, когда пришли его арестовывать, выбив хлипкую дверь в квартире дяди Ильфара. Как страшно кричала бабушка. С растрепавшимися седыми волосами она стояла посередине комнаты в ночной рубашке и босая. Фардина повалили на пол, лицом вниз, и все, что он видел — ботинки чужаков и бабушкины ступни, одутловатые, в фиолетовых прожилках, такие нездоровые и натруженные за прожитые годы.

В тот момент в голове жужжал целый рой мыслей, и все они жалили нещадно — он не ожидал столь стремительного развития событий и… провала. Однако, несмотря на страх и даже панику, молчаливую, не сопровождаемую активной мимикой, он больше всего переживал за бабушку. Фардин проклинал тот миг, когда согласился на уговоры и взял ее с собой в Иран.

Оторвать ее от родного дома в Баку, от могилы мужа казалось кощунством. Им пришлось бросить все вещи. Фардин запретил бабушке брать фотографии, в том числе и старинные, на плотном картоне, оставшиеся с тех времен, когда ее семья жила в Ширазе.

Они были вынуждены оставить в Баку и все документы, кроме советских паспортов, причем паспорт Фардина был слегка подправлен… Взяли лишь небольшой чемоданчик с одеждой и завернутые в бабушкин чулок серебряные ложки и вилки.

И она ведь не хотела ехать… Сначала в Ленкорань, затем пришлось идти через границу, оказавшись вне закона. Ильфар почти сразу приехал за ними на машине, которую одолжил у соседа.

Ложки и вилки — все, что осталось на нынешний день у Фардина из семейного имущества, да пара ковров от дяди Ильфара, сотканных мастерами еще в восемнадцатом веке, и почти такой же древний джанамази [Джанамази (перс.) — ковер для намаза] с почти до дыр затертым михрабом [Михраб — арка, центр которой совпадает с Киблой — направлением на священную Мекку].

Продав эти ковры, особенно исфаханский, Фардин мог уехать в Европу, скажем, в Париж, прикупить там небольшую квартирку и жить безбедно на проценты от оставшихся денег, положенных в банк.

Ковры сохранились на редкость хорошо, даже серебряные и золотые нити ничуть не потускнели, подчеркивая красоту трилистников и вьюнков растительного узора. Уже и цветы истлели, которыми вдохновлялся древний мастер, да и сам мастер бродит по садам аль-Фирдауса [Аль-Фирдаус — рай], тоскуя по своему станку и отполированному до блеска челноку, сделанному из пальмы. А ковры не распались в прах…

Стоять под акацией становилось опасно, углядят его в глубокой тени ксировцы, это вызовет еще большие подозрения, чем если бы он просто прошел мимо них посредине жаркой ночи.

Рубашка липла к телу, хоть и небольшая порция арцаха усиливала жар в лице, по лбу струился пот. Фардин ощупал диктофон через ткань кармана. И, пятясь, вернулся к машине. Присел на капот и закурил «Forvardin».

Он покупал самые дешевые сигареты, по восемь тысяч риалов за пачку. Привык экономить, хотя и зарабатывал довольно неплохо по меркам Тегерана — тринадцать миллионов риалов — около трехсот долларов, больше или меньше, в зависимости от колебаний курса, впрочем, инфляция неумолимо делала эту сумму меньше.

От дешевого табака саднило в горле, и дым разъедал глаза, но Фардин докурил до фильтра, поскольку привык все делать основательно. Он снова коснулся кармана с диктофоном и решительно пошел в противоположную от дома сторону. Сделал солидный крюк и приблизился к своему подъезду с другой стороны, где росло две сосны с сильно обчекрыженными ветками, а у их основания — лохматый куст аморфы, который замаскировал Фардина и позволил ему проскользнуть к ступеням подъезда незамеченным.

Дом напоминал неровно поставленные один на другой кубы со стеклянной передней гранью — просторными балконами с прозрачным ограждением и массивными, на металлических ножках, цветочными ящиками, глубокими, на высоту ограждения. Еще Зиба высадила в ящики базилик и тимьян. От ветерка аромат этих трав заносило в квартиру и навевало мысли о Средиземноморье и средиземноморской кухне. Иногда Фардин общипывал куст тимьяна, чтобы пожарить себе мясо в масле с веточкой, пахнущей то ли хвоей, то ли лимоном.

Перед тем как зайти к себе в квартиру, расположенную на последнем этаже, Фардин, выйдя из лифта, поднялся по узкой лестнице на крышу. Тут стояло несколько шезлонгов и зеленых зонтиков от солнца. Под ногами шуршал белый гравий, рассыпанный по всей поверхности крыши, защищающий верхние этажи от палящего летнего солнца. В дальнем углу за одним из кирпичей в кладке вокруг вентиляционного шкафа у Фардина был устроен тайник, куда он сейчас и спрятал диктофон. Только избавившись от него, почувствовал себя лучше.

Он прилег на шезлонг, пытаясь увидеть звезды за светящимся облаком из смога и множества огней Тегерана. С этой точки он мог видеть половину города, ниспадавшую черной мантией, усыпанной драгоценными камнями огоньков — рубинами, янтарем, изумрудами и бриллиантами. В Тегеране не жалели электричества на иллюминацию. Даже сейчас на крыше, когда тут никого нет, светились многочисленные лампы подсветки вдоль бордюра, огораживающего край крыши, привлекая летучих мышей. Маяком над остальными огнями горел мутно-красный, словно хмельной, огонь на телевизионной башне.

Чаще Фардин испытывал чувство покоя при виде ночного Тегерана, но иногда ему казалось, что он в замкнутом пространстве, даже здесь, под открытым небом, а Точал давит своим каменным массивным телом высотой в почти четыре тысячи метров. И когда зимой вершину горы припудривало снегом, ощущение темницы не исчезало до конца. Некуда деться и, даже если придется скрываться, перейти на нелегальное положение и попытаться бежать — удастся ли?

Бывало, что такими душными ночами, полными одиночества и липкого страха, он обдумывал план побега. Мысль о возможности скрыться в посольстве государства, на которое он работает, не вызывала облегчения. Скандал облепит всех, как туман над Точалом, полетят головы правых и виноватых, испортятся отношения между Ираном и Россией.

Его бросило в жар при мысли, что в посольство его и не пустят. Он — нелегал, а значит оценивал все риски с этим связанные, когда согласился работать. В крайнем случае могут обменять. Но на кого? Нет же между Ираном и Россией такого активного шпионообмена, как, например, у России с США или Великобританией. Да и просидеть всю оставшуюся жизнь на территории посольства…

Наиболее приемлемым вариантом он считал бегство с помощью курдов в Ирак. Они шастали по горным тропам в Северный Курдистан за контрабандой. Наркотики, алкоголь, оружие. Не зря Фардин поддерживал отношения с одним из них, регулярно покупал у него виски, который, чаще всего, выливал тут же, в ближайшем туалете какого-нибудь кафе, чтобы не тащиться с опасной ношей через весь город. Не зря Фардин хранил две тысячи долларов в потайном кармашке бумажника… Он узнал у курда Джегера, сколько стоит нанять надежного проводника. Такие расспросы курда нисколько не напрягли, он озвучил сумму, почесывая беспалой рукой курчавую бородку…

Страх никогда не отпускал Фардина, но не мешал ему здраво мыслить. Он своими, порой неожиданными, всплесками адреналина бодрил его, как холодный душ, не позволял расслабляться, когда изо дня в день Фардин проживал тихо, рутинно, предсказуемо. Это убаюкивало, усыпляло бдительность, имитировало жизнь настолько реалистично, что ему порой казалось, что вот она его настоящая и единственная действительность — работа в Медицинском университете, прогулки по парку, тренажерный зал, наргиле-кафе, встречи с сыном на пятничной молитве, изредка командировки, закрытые вечеринки с друзьями, отпуск за границей…

Страх не вызывал панику, он существовал как данность, пожалуй, как насущная необходимость, наподобие сна или еды.

Сейчас, когда он созерцал небо Тегерана, занавешенное кисеей смога, отражающего иллюминацию, словно кривое зеркало, Фардин чувствовал, как адреналин все еще бурлит в крови. Но спустившись в квартиру, он уже испытывал усталость, апатию, обязательно следовавшие за возбуждением. Он ненавидел эти нервные спады, но свыкся с ними, как с неизбежным.

Разувшись и аккуратно поставив ботинки рядышком — носок к носку, задник к заднику, Фардин прошел по ковровой дорожке с изображенной на ней вазой с цветами. Тот самый ковер из Кермана, один из полученных от дяди в наследство. Впрочем, дядя еще жив и отдал ковры, посчитав, что у племянника они будут сохраннее. Район, где живет Ильфар, расположен на самом юге города, а стало быть, бедный и неспокойный. Ильфар, несмотря на то, что он герой Священной обороны [Священная оборона или Навязанная война — так называют в Иране ирано-иракскую восьмилетнюю войну 1980–1988 гг.], так и живет в районе торговцев базара.

Его огромный портрет висит на одном из домов в Тегеране, но что-то никто из начальства не стремится улучшить его жилищные условия. Сколько этих ветеранов! Тысячи. Воевали в восьмидесятых и дети, и старики, и женщины в Пасдаране [Пасдаран — подразделения добровольцев]. Дядя Ильфар, правда, был кадровым военным.

Из коридора Фардин зашел в большую гостиную с двумя клетчатыми диванами и коврами на полах, новыми и одним из дядиных по центру комнаты — из Исфахана. Каждый раз бросив взгляд на ковер, Фардин гадал, каким образом он попал к семье Ильфара, ведь такие шедевры ткацкого искусства дарили иностранным посольствам. Много тайн хранилось в их семье.

Привычно оглядев комнату, Фардин не заметил никаких тревожных изменений.

К нему раз в неделю заходила уборщица Шаиста, немолодая женщина из Афганистана, из Пули-Хумри. Но она, после пары выговоров от привередливого хозяина, не перемещала предметы с места на место, хоть и ворчала по этому поводу: «Я же не птичка, чтобы порхать по комнатам с пылесосом и вытирать пыль, не притрагиваясь ни к чему».

Фардин задернул плотную штору, открыв сперва балконную дверь. Свежести это не прибавило. Пахло в гостиной лимонным ароматизатором и старым ковром. Лучше было включить кондиционер, но Фардин экономил. Он заглянул на кухню, зажег три длинные лампы под навесными полками. В голубом холодном свете блестел бок серебристого пятилитрового самовара, стоящего около газовой водонагревательной колонки. Подключенный к газу самовар всегда держал тепло.

Заглянув в холодильник, Фардин достал оттуда приготовленный Шаистой бадемджан [Бадемджан — овощное рагу с основным ингредиентом — баклажаном. Наподобие баклажанной икры], который намазал на остатки утренней лепешки — тафтун и с удовольствием умял, запив чаем. Самогон и адреналин разожгли нешуточный аппетит. Он бы сейчас и калепаче [Калепаче — похлебка из бараньей головы и копыт] съел за милую душу. Им хорошо было насыщаться в Рамадан на рассвете. Горячий, душистый, с дерзким запахом чеснока, с упругими бараньими щеками и глазами…

Фардин с усилием перешел мысленно к другим баранам, несъедобным и, более того, неудобоваримым во всех отношениях. Начал анализировать сегодняшний разговор с пьяненьким шефом. Натренированная за последние годы память позволяла воспроизвести слова Омида практически дословно.

Заметки о разработках университета по лечению химических поражений выходили в газетах, Фардин тщательным образом их отслеживал, вырезал из газет, распечатывал из интернета и создавал свой архив. Статьи содержали весьма общие сведения, профильтрованные цензурой. Сегодня же Омид заговорил о своем активном сотрудничестве с военными, про доступ в их лаборатории к образцам боевых отравляющих веществ, а главное, он упоминал некоего майора Камрана из МИ [МИ — Министерство информации, бывшее САВАК (SAVAK) — министерство государственной безопасности Ирана времен правления шаха Пехлеви (1957–1979 гг.). Политический сыск, разведка, контрразведка], который, по-видимому, курирует разработки. Со слов Омида, у него с Камраном наладились почти дружеские отношения. Хотя Фардин был склонен делить бахвальство Омида пополам. Да и не верилось, что сотрудник МИ, человек, соблюдающий секретность, преисполненный своей значимостью, станет приближать к себе кого бы то ни было.

Фардину доводилось наблюдать поведение офицеров МИ со стороны, оказавшись с ними в одной компании. Надменность и неприступность. Они себе цену знают.

Фардин запомнил контрразведчиков МИ образца почти тридцатилетней давности. Тогда было разве что побольше фанатизма и подозрительности. Его держали в камере и били на допросах с большим энтузиазмом и даже азартом, пытаясь добиться признания в том, что он шпион.

Это продолжалось неделю, пока дядя Ильфар бегал по инстанциям с жалобами и воззваниями. Зачастую он брал и бабушку Фардина. Она тогда еще оставалась довольно подвижной, энергичной. Она кричала, рыдала, падала в обморок в приемных, куда приводил ее Ильфар в качестве иллюстрации своих доводов, дескать, профессиональные разведчики не таскают за собой старых и больных бабушек. Да и сам Фардин, как убеждал контрразведчиков Ильфар, просто растерявшийся мальчишка, спасшийся бегством от беспорядков в Азербайджане, после того как погиб его дед. Это не угроза безопасности Ирана, а просто-напросто воссоединение семьи.

Только чудо, а вернее, спрогнозированное в Москве чудо, позволило Фардину Фирузу выкарабкаться тогда. Учитывалось, что Ильфар служит в армии (на тот момент), пользуется уважением — на это делалась основная ставка. И она сыграла.

Но пребывание в тюрьме аукалось Фардину по сей день внезапным страхом, излишней подозрительностью и порой нерешительностью. Он боялся ошибок, ведь они могли повлечь за собой не банальное разочарование, а гибель…

В гостиной Фардин выключил верхний свет, оставив два бра на противоположных стенах и торшер — странное металлическое сооружение, напоминающие аиста в черной шапке-кубанке.

Слабый песочный свет бликовал на выпуклой поверхности аквариума с двумя золотыми рыбками, оставшимися с навруза. Как биолог Фардин знал, что этих рыб нельзя выпускать в местные открытые водоемы. Нет, они не погибнут, золотые рыбки с виду только безобидные. Они заносят в воду вирусы. Разве что в парковых прудах они не настолько опасны.

Рыбками в банках, стаканах, мини-аквариумах украшали праздничный новогодний стол в конце марта. Одну рыбку принес Дильдар — одиннадцатилетний сын Фардина, а другую подарила Симин…

Эта художница Симин с большими, продолговатыми, почти черными глазами, пухлыми губами и довольно крупным носом обладает такой притягательностью! Фардин попал к ней в плен, едва увидел. Похоже, она единственная на той вечеринке у бассейна в доме ее подруги оказалась со «своим» носом, не прооперированным.

Женщины в Иране делились на три категории. Те, кто уже сделал пластику носа, те, кто копил деньги, чтобы сделать, и те, кто не собирался. Симин относится к третьей, самой малочисленной группе. И не понятно — либо ее все устраивает в своей внешности, либо ей безразлично.

Она выглядела так же, как и ее живопись — стихийно.

Напротив дивана в гостиной Фардина висел большой холст Симин с довольно сюрреалистическим изображением быка с раздутыми гневными ноздрями, топчущего окровавленный песок арены.

Свет из окна и балконной двери, дневной, а, в особенности, лунный, делал изображение на картине словно живым, мистическим, завораживающим, воплощением стихии. Правда, у Симин это не разрушительная сила, а созидательная, но неспособная сдерживаться в своих порывах.

Подарила эту символичную картину она вскоре после знакомства. Каким чутьем уловила в тихом, чуть ироничном научном сотруднике его сущность, скрытую глубоко даже от него самого? Он ведь должен искренне верить в свою «тихость и научность».

Симин живет с братом и его женой. Она в разводе, подолгу обитает в Европе — то в Париже, то в Голландии и в Америке, и отчасти поэтому их семья гораздо терпимее относится к несоблюдению мусульманских традиций. Во всяком случае Симин принимает гостей-мужчин, оставаясь одна дома. К тому же огромная ее двухэтажная квартира совмещает в себе функции жилья и мастерской.

Почти весь второй этаж в пентхаузе занимает студия. Здесь всегда прохладно, в углу у окна такой же, как у Фардина, самовар, только электрический, а не газовый, но он точно так же все время подогревается, домовито, в ожидании гостей.

Сплетен соседей о вольных нравах хозяйки удавалось избежать благодаря тому, что посетители попадали сразу в квартиру — двери лифта открывались в холле пентхауза, и лифт ехал наверх только с разрешения хозяев. Она держала дома даже собаку, небольшого плотного песика, гладкошерстного с хвостиком-крендельком и светлыми бровками на темной морде. Его звали Бобби, и этот шустрый субъект был вне закона в Иране. Гулять с ним нельзя, на машине возить тоже — иначе получишь штраф и пса отберут.

Тегеранцы, тем не менее, собак заводят, выгуливая их втихаря, где никто не увидит. К примеру, за высокими заборами своих вилл. Этим все можно. Даже «нечистых» животных держать…

Поглядев на бычью морду на картине, Фардин вспомнил их с Симин недавнюю встречу, случившуюся два дня назад. Он заехал к ней после работы. Заметил в огромной мастерской небольшую, ему по колено, деревянную скульптуру быка с извитыми острыми рогами, крепким загривком и мосластым задом. Бобби обходил его стороной и поглядывал на быка с великим подозрением. Фардин гладил Бобби, ностальгируя по сибирскому коту, который был у семьи Фирузов в Баку.

В мастерской пахло масляными красками, растворителем, лаком и свежезаваренным чаем, который пил Фардин, развалясь в кресле за спиной Симин. Девушка торопливо дорисовывала картину к выставке в Америке. Она работала то мастихином, то плоской широкой кистью. Черно-белый платок сбился на затылок (она надевала платок при Фардине). Ее волосы почти невозможно задрапировать, слишком пышные. Она стояла у мольберта босиком на светлом паркетном полу — всегда работала босиком.

Растения в огромных вазонах теснились у балконных окон, чуть загораживая свет.

— Америка, Франция, Голландия… Ты так легко порхаешь. Туда-сюда, — Фардин несколько жеманно повел рукой, изображая перемещения Симин. — Саваковцы [Савакавцы — так сотрудников МИ называют по старой памяти, по названию организации-предшественницы] еще не вязали тебя на карандаш?

Симин не обернулась, и он не видел выражение ее лица, она лишь пожала плечами. Понимай как хочешь. Фардину не понравился подобный язык тела.

Он поспешил сменить тему, почувствовав, как оледенела спина и онемели руки от страха.

— Скульптура быка твоя работа? — спросил он, стараясь не выдать возникшее волнение. — Я гляжу, анималистическая тема тебе близка. Моего быка ты рисовала с этого?

— Нет, в Испании. Коррида произвела на меня мало того, что неприятное впечатление, но и навела на определенные мысли. Бывает так в жизни, когда нет выбора.

Она умолкла, сосредоточившись на холсте, подвесив в пространстве мастерской недоговоренность. Хотя напряженному Фардину показалось, что все это она говорит как бы поясняя свое неопределенное движение плечами.

«Нет выбора, — мысленно повторил он. — Не про быка же она, в самом деле… Метафора… Хотела признаться? В чем?»

Закралось подозрение, что она такая же художница, как и он ученый — не на все сто процентов. Если ее подослали к нему с заданием втереться в доверие, то он разоблачен. Фардин с трудом сдержался, чтобы не запаниковать. Неторопливо допив чай, он засобирался домой.

— Не стану нарушать твое творческое уединение. К тому же сроки поджимают… — Он выбрался из глубокого кресла и потоптался у нее за спиной.

— Ты мне не мешаешь нисколько. Ты так очаровательно похрапываешь, когда я рисую.

— Вот еще! Пойду домой и там буду похрапывать, — изобразил обиду Фардин.

— Я вернусь через две недели! — крикнула ему вдогонку Симин.

По пути домой Фардин тщательно проверялся. Несколько раз заходил в кафе, смотрел в отражение витрин, нет ли хвоста. А сам, в такт пульсации крови в висках, так и эдак прикидывал, существует ли вероятность того, что Симин ему подставили. Стопроцентно такую вероятность он исключить не смог.

Ее внезапное появление в той компании у бассейна (там были примелькавшиеся лица, новых не допускали, избегая попадания в узкий избранный круг паршивой овцы — стукача). Свобода перемещений Симин по миру. Ее более чем свободные нравы. Все вместе это наводило на вполне конкретный след, отчетливый. МИ.

Вряд ли речь о кадровой сотруднице. Все-таки художница. Известная и в самом Иране, и в мире. Скорее, ее сотрудничество с МИ основано на обоюдных услугах. В ее распоряжении неограниченные возможности: в плане выезда за границу, участия во всевозможных выставках, биеннале и конкурсах. Он видел в квартире ее награды и фотографии, в том числе с Венецианской биеннале с девизом «All the world’s futures» [«All the world’s futures» (англ.) — «Все будущее мира»]. На фото она рядом с чернокожим куратором выставки Эневезором, сияющая своими чудными глазам из-под края платка, в элегантном золотистом расшитом традиционном плаще, скрывающем бедра и… да, в общем, все скрывающем, даром что короткий — до середины бедра.

Что она дает им взамен, если ее в самом деле курируют? Фардин уже не задумывался над тем, добровольно она «помогает» или ее приперли к стенке шантажом, банальным во все времена, но действенным. Вернее поставить вопрос так: что она может им дать? Уровень задач, которые ставят перед ней, зависит от степени доверия к художнице и ее компетенции. Вероятно, примитивные курьерские поручения.

Убедившись в отсутствии наружного наблюдения и успокоившись, Фардин облазил в тот же день всю свою квартиру, пытаясь найти следы тайного вторжения и прослушки, хотя и понимал, что есть способы поставить приборы слухового контроля, которые невозможно обнаружить, к примеру, вмонтировав в стены из квартир соседей. В конце концов, прослушивать можно и с улицы, снимая звуковую информацию с оконных стекол средствами акустической разведки. Но от этой напасти Фардин давно уже обклеил окна защитной пленкой, выполнявшей заодно и функцию фильтра от излишнего ультрафиолета.

Фардин не верил в случайности, однако же пришел к выводу, что Симин все-таки не по его душу. И вывод основывался не только на ощущениях.

В конечном итоге, количество ее поездок за границу привело его к выводу, что она работает на Министерство информации. Это только звучит безобидно. На деле — мИ основной контрразведывательный и разведывательный орган Ирана. Занимается политической разведкой, готовит кадры, в том числе и для нелегальной работы. Вербует агентов по всему миру. Главный принцип подбора иностранных агентов — вера. Только мусульмане. И предпочтение отдается, конечно, шиитам.

Но в случае с Симин — это, вероятнее всего, дезинформация. Ее могут использовать в спецоперациях «nefaq» [Nefaq (араб.) — разлад]. Она играет в диссидентство, встречается за границей с оппозиционерами-эмигрантами. Тут работа для опытного провокатора. К тому же прощупать анти- или проиранские настроения никогда не бывает лишним.

Затем записи неосмотрительно сказанного оппозиционерами в частной беседе крутили почти на всех канала «Голоса Исламской республики Иран» и давали распечатки в газетах «An-Nahar», «Al-Vefagh», «Jamejam», в англоязычных «Iran Daily» и других. Дискредитация, считай, прошла успешно.

Но если действовать только так, прямолинейно, то Симин и подобным ей агентам влияния хода не будет в группы оппозиции. Поэтому работать наверняка приходится аккуратнее, страховаться. Если догадаются, кто стоит за свободомыслящей одаренной художницей, могут просто-напросто ликвидировать. Оппозиция, которую подпитывают США, Израиль и саудиты, без проблем наймет киллера, да и в их оппозиционной среде найдутся лихие парни.

Риск существует и в том, что люди, предавшие Иран и продавшиеся за доллары, могут так же как Фардин догадаться, что большое количество заграничных поездок — это не только «художественная» необходимость, но она поощряется и, возможно, даже спонсируется МИ.

В предыдущую встречу со связным, состоявшуюся почти полгода назад, Фардин сообщил ему, что Иран резко увеличил количество разведчиков, кадровых и агентов, которых включают в делегации, культурные и научные. Люди искусства частенько становятся удобными объектами для разведок. Гастроли — хорошая легенда. Сфера общения — высшее общество, чиновники, бизнесмены.

Для связного это не стало новостью. Об этом трубили контрразведки европейских государств. Иранцев на этом не раз ловили за руку, что, впрочем, их не останавливало. Они продолжали наращивать обороты.

А Фардин узнал об усилении разведки именно на этом «научно-культурном» направлении, когда от их Медицинского университета поехала делегация в Париж на конференцию. Он видел список делегатов. Пятеро из них оказались знакомыми ему людьми, учеными. Имена и фамилии остальных он, конечно, запомнил и сообщил в Центр при первой же возможности, понимая, что установочные данные наверняка фальшивка.

…Фардин проснулся на диване в гостиной в неудобной позе, с закинутой на спинку головой. В темноте мерцал экран телевизора, включенного на спортивном канале IRIB Varzesh. Экран отражался в покатом боку аквариума параллелепипедом. Сонные рыбы с тупым выражением на морде и выпученными глазами тыкались в стекло своего жилища.

«Впадать в паранойю я не стану, — Фардин вернулся мыслями к Симин, словно и не прервал его размышления внезапный сон. За два дня улеглось волнение и первое впечатление трансформировалось в шаткий вывод: — Могло же мне показаться? Я спросил, она не ответила…»

Как Фардин себя ни утешал, здравый смысл все же возобладал. Дело ведь не в том, как она пожала плечами, а в фактах. И одним из таких фактов оставалась свобода ее перемещений по миру. Теперь предстояло понять — будет ли Симин сообщать своему куратору о новом знакомом или уже проинформировала.

По всем правилам должна. Тогда на него обратят внимание, начнут проверять, и чем закончится подобная проверочка, одному Аллаху известно. Если же он внезапно исчезнет с горизонта Симин, это ему не гарантирует отмену проверки. Наоборот, беспочвенный разрыв отношений вызовет подозрения.

Бормоча ругательства по-азербайджански, Фардин выключил телевизор, метнул пульт на кресло и, потирая шею, пошел в спальню, хотя бы остаток ночи провести в горизонтальном положении.

Сон выскользнул, подхваченный сквозняком и усвистал куда-нибудь к Арванд Руд [Арванд Руд — персидское название реки Шатт эль-Араб, пограничной между Ираном и Ираком], где с арабами бился не на жизнь а на смерть дядя Ильфар во время Навязанной войны.

«Как это не вовремя, — Фардин вздыхал и ворочался на матрасе, огромном и холостяцком. — Увлекся старый дурак, — ругал он себя. Начнут ковыряться в моем прошлом, припомнят и то задержание, и то, что из бывшей советской республики…»

Нет, Фардин был уверен — он не оставлял следов. Контакты со связным лишь на нейтральной территории. Никакой тайниковой связи. Тихая жизнь без попыток кого бы то ни было вербовать. В его обязанности нелегала вербовка не входила. Сбор информации, любой. Предпочтение отдавалось ядерной программе, составу КСИР, МИ — все, что удается узнать без напора, без давления, в большей степени, самотеком. Если приплывет само в руки, как золотая рыбка. Тут главное правильно занять позицию, понимать, где ходят косяки таких золотых рыбок.

Центр страшился потерять Фардина — слишком много времени было потрачено на подготовку и внедрение, чтобы в одночасье все упустить.

Следов он не оставлял, однако если в его отношении возникнет хоть малейшее подозрение, может последовать арест и тогда уж признание выбьют. Сознается в чем угодно. Фардин не полагался на свою стойкость. Он уже испытал себя на прочность и не питал больших иллюзий. Дядины связи вряд ли помогут снова. Еще и старый Ильфар погорит. Не спасут его заслуги, медали Победы 3-го класса с бронзовыми пальмовыми листьями и Божьей помощи 3-го класса. К двум пальцам, потерянным в бою на Арванд Руд, добавятся еще отрезанные пальцы во время пыток…

Благодаря тактике «тихой жизни» Фардин продержался почти тридцать лет, в отличие от израильских, американских и английских шпионов.

У американцев, англичан и французов есть шанс быть обменянными. У моссадовских агентов прямой путь на виселицу. Этих не возвращают. Вешали и тех, кто так или иначе связан с израильскими спецслужбами. Два года — это максимум, который способны продержаться израильские агенты, не будучи разоблаченными. Фардин уже давно побил все мыслимые и немыслимые рекорды. Американцы те и вовсе довольствуются только информацией со спутников и беспилотников.

Некстати случилась Симин, поскольку у Фардина подошло время отпуска, и его будет ждать связной. Каждый день необходимо, пока не состоится контакт, приходить в Caffe de Mokambo на площадь Кастеллана. Там толпы народа, официанты не успевают обслуживать и навряд ли запоминают посетителей.

Связной подождет пять дней. Затем через полгода, но уже в Турции, в Стамбульском кафе неподалеку от собора Святой Софии. Если не удастся Фардину приехать, тогда придется оставить парольный знак в Тегеране, чтобы убедить Центр в своем благополучии.

Конечно, такой знак — тоже след, особенно если не выявить вовремя наружное наблюдение. Однако еще в Союзе продумали такую систему постановки знаков, что они не могли вызвать ни малейшего подозрения даже в условиях плотного наблюдения за Фардином.

* * *

В лаборатории пахло морем. В больших квадратных аквариумах, с подсветкой и без, размещенных на стеллажах, колыхалась зеленая масса. Были и бассейны с теми же водорослями, как в Ширазском научно-техническом парке, куда Фардин ездил в командировку.

Одетые в зеленые халаты сотрудники наблюдали за показателями приборов, установленными и в самих аквариумах, и снаружи. В основном выращивали и исследовали спирулину с повышенным содержанием белка, железа и минералов.

Фардину нравились и запахи, и звуки лаборатории. Бульканье пузырьков воздуха в аквариуме. Стеллажи с чистыми колбами, пробирками, мензурками, препаратами. Фируз возглавлял и эту лабораторию и разработки по водорослям. Как и руководство университета он считал это направление чрезвычайно перспективным и в фармацевтике, и в космическом направлениях — пищевая добавка для космонавтов.

— Мировой океан, — любил повторять Фардин, — это кладезь питательных элементов — и аптека, и легкие планеты, и салон красоты, и хранилище неистощимых пищевых ресурсов. А водоросли еще не изучены досконально. С появлением новых технологий открывается все больше граней в исследовании свойств различных низших растений. Вот, скажем, спирулина, открытая только в середине прошлого века…

Далее Фардин садился на любимого конька, вызывая зевоту у окружающих.

— До сих пор толком неизвестно, как эта водоросль ухитряется накопить такое количество полезных элементов. Это лишний раз доказывает, что человек происходит от морских млекопитающих, ведь именно использование в рационе водорослей приводит к увеличению продолжительности жизни. Взять, к примеру, японцев…

В лаборатории Фардин становился очень строгим и требовательным. Доктор Фируз в отглаженном зеленом медицинском халате, надетом поверх рубашки без галстука, которые в Иране традиционно не носят, хмурил черные брови над темно-серыми глазами, не повышал голос, но говорил резко, если начинал сердиться на нерасторопных лаборантов.

— Доктор Фируз, вас вызывает доктор Омид, — сообщил секретарь Фардину, заглянув к тому в кабинет, находящийся тут же, в лаборатории, за перегородкой из бледно-зеленых стеклянных блоков.

Омид выглядел усталым, прикрыв дымчатыми квадратными очками мешки под глазам, он пил минеральную воду и грустно икал, источая запах мяты с тонким едва ощутимым душком арцаха.

Даже если кто-то из сотрудников Медицинского университета и учует запах алкоголя, жаловаться не станут. Омида, может, и накажут, но он не перестанет быть начальником исследовательского отдела с правом «казнить и миловать».

Будто вчера и не пили вместе. Омид даже не предложил присесть. Однако, когда он заговорил, Фардину стало понятно — самогон растопил лед.

— Ты завтра в отпуск? Ну что ж, отдохни недельку. И с новыми силами за дело. У меня на тебя далекоидущие планы и на твою спирулину.

— Она не столько моя… — с замиранием сердца в предвкушении судьбоносных перемен пробормотал Фардин. — Вся лаборатория ею занимается. Я вам давно твержу, уважаемый доктор Омид, за исследованиями свойств спирулины будущее.

— Ну допустим, нет ничего нового в том, что она полезна. Выпускают и в капсулах, и в таблетированном виде, и в порошке… Мне понадобится, чтобы ты отбросил все побочные исследования и сосредоточился на одном, основном, — Омид отпил еще минералки из высокого стакана, снова икнул. — Неплохо будет повторить наши с тобой теплые посиделки.

Фардин кивнул с дружелюбной улыбкой, пригладил бороду, которую, скорее, можно назвать многонедельной щетиной. Бороды носили те, кто постарше, а доктор Фируз молодился. По документам он был взрослее своего подлинного биологического возраста на четыре года. Ему якобы уже исполнилось пятьдесят.

Эта хитрость с подменой даты рождения обуславливалась двумя мотивами. В девятнадцать лет он не мог иметь диплом биологического факультета МГУ, а заодно, чтобы сбить со следа тех, кто попытается проверить его биографию.

Имя подлинное, а с датой путаница. И для легенды это даже лучше. Идеальность — не признак достоверности. Решат, что подчистили хвосты.

— Мне бы не хотелось оставлять другие направления, — Фардин изображал фанатичного ученого, помешанного на теме, которой посвятил жизнь. — Что, урезали финансирование?

— Напротив. Сочли необходимым сконцентрировать силы и не распыляться, — Омид помялся и, понизив голос, добавил: — Не могу всего рассказать, но это до поры до времени. Когда твою кандидатуру утвердят, с тобой будет говорить сотрудник безопасности Камран. Я снабдил тебя превосходными характеристиками, что соответствует истине. Педант, дисциплинированный, талантливый и перспективный ученый, великолепно образованный. Однако Камран дал мне понять, что есть некоторые осложнения. Надеюсь, ты никого не убил? — омид хохотнул и снова икнул. — В следующий раз лучше виски, — попросил он.

Похолодев, Фардин кивнул.

— Если только подопытную крысу когда жизни лишил, и то не намеренно, без злого умысла, — он улыбнулся и вопросительно взглянул на Омида, не решаясь расспрашивать, что происходит. Он и так догадывался.

— Не могу ничего сказать, — заметил его взгляд Омид. — Меня, знаешь ли, не посвящали в детали. Но, поверь, если с Камраном найдешь общий язык и развеешь его сомнения, то не пожалеешь. И работа что надо будет, и финансово… За секретность, опять же, доплаты… Ну пока преждевременно. Иди-иди, — он достал из-под стола еще бутылку с минеральной водой. — Мне надо пережить сегодняшний день. Сейчас бы шур [Шур (перс.) — соленое. Маринованные в рассоле овощи] поесть.

— Да я бы тоже не отказался, — Фардин смущенно потер шею.

Едва Фардин вышел из кабинета шефа, наручные часы издали звуковой сигнал, напоминая о времени намаза. Многие сотрудники будут молиться, как обычно. Фардин на это время поднимался на крышу, где находилась опытная оранжерея.

Он ходил в мечеть только в джума [Джума (араб.) — собрание — пятница, пятничная молитва]. Иногда молился дома, когда тяжело становилось и особенно остро сдавливал тиски казавшийся тесным и душным Тегеран, а Тачал словно бы грозил обрушиться на город, вместе с шикарными особняками с бассейнами и кортами.

На крыше университета находилась и зона рекреации с навесом и скамейками. Сотрудники сами сажали цветы в тяжелые квадратные кадки, и те медово пахли на раскаленной крыше. В оранжерее держали все окна открытыми, но работать внутри было возможно только ранним утром.

Несколько сотрудников, не следовавших так строго правилам и не молившихся по пять раз в день, сидели под навесом. Кто-то читал книгу, кто-то разговаривал или играл в шахматы, благоразумно исключенные великим Аятоллой Хомейни из списка запрещенных азартных игр.

Фардин сел на самую отдаленную от выхода скамью у края навеса, так что солнце попадало ему на лицо. Он зажмурился и выглядел как человек, принимающий солнечные ванны, когда выдался небольшой перерыв в работе.

«За что боролись, на то и напоролись, — вспомнил он любимую поговорку деда. — Как-то все внавалку пошло, — думал Фардин, пытаясь понять как гадалка: что было, что будет, чем сердце успокоится. — Как бы мне самому не „успокоиться“ на веки вечные. Хотел, рвался, чтобы оказаться поближе к одной из засекреченных секций исследовательского отдела. Надеялся, что проболтается пьяный Омид, хоть намекнет. Его обрабатывал долго, рисковал своей шкурой, проводя спецоперацию по закупке арцаха. И… Лучше бы все пошло насмарку, чем такое проявление доброй воли шефа. Немного же ему было надо, чтобы решить мне посодействовать в забеге по карьерной лестнице. — Фардин приоткрыл глаза. После яркого солнца все окружающее казалось темно-серым, черно-белым. — Нет, Омид прагматик. Все не так просто как может показаться. В то время когда я обхаживал шефа, он наблюдал за мной и моей работой, пристально наблюдал. С перепоя решение о моем переходе шеф не принимал. И сделал это не сегодня и даже не вчера, если Камран уже успел изучить мою биографию и понял, что имеются „некоторые осложнения“. Что он мог вкладывать в эту, возможно, фатальную для меня формулировочку? Бегство из Азербайджана? Задержание? Этого достаточно, чтобы отклонить мою кандидатуру и, более того, возобновить проверку, начатую в 91-м. Тогда они отступились благодаря дядиным связям. Сейчас старик уже не имеет былых позиций…»

Фардин встал и прошелся вдоль стеклянной стены оранжереи. «Нет, Омид прагматичный, — снова повторил он про себя. — Он согласился выпить со мной и посидеть у него тогда лишь, когда принял по мне решение. Ответственность у него большая, засекреченные секции занимаются разработками необходимыми, вероятнее всего, для оборонного ведомства. Брать специалистов из симпатии, по блату он не станет. Отвечает головой за результат. Значит им нужны мои наработки, моя голова, и они могут махнуть рукой на мое прошлое. Вопрос состоит в том, насколько нужен конкретно я и как крепко они готовы закрыть глаза на мои экзерсисы почти тридцатилетней давности? Похоже, моей тихой жизни в Тегеране приходит конец. Наступил момент, назрел, когда я настолько приблизился к пламени, что невозможно не опалить крылышки. Я так стремился на этот теплый свет, обещающий потоки ценной информации, что теперь уже поздно поворачивать. Меня затягивает в водоворот событий, на которые я не могу влиять, задействовано слишком много персонажей. А главное, Камран».

Достав пачку «Farvardin», он подумывал закурить, но здесь это было запрещено.

«Отказаться, значит, вызвать подозрения. Какие основания для отказа? Предложение лестное. С повышением зарплаты. Да и вообще… Это само по себе повышение. Наверняка неограниченные возможности для ученого. Командировки. Кладезь информации. Засекреченной. И подотчетной, — мысленно посетовал Фардин, как медведь, увидевший огромный улей, сочащийся медом, как медведь, который слышит гул от сотен, от тысяч диких пчел, но у которого капает слюна с клыков, и он все же лезет на дерево, надеясь на крепость собственной шкуры. — Выявить источник утечки при хорошей организации секретности, труда не составит… Если бы все зависело только от меня, мне бы удалось держаться в тени», — Фардин покусал губы, пытаясь унять волнение.

Но ведь информация уйдет в Центр, ею наверняка захотят воспользоваться, иначе какой в ней смысл? А когда всплывет осведомленность России в том или ином вопросе, подсвеченном Фардином, включится механизм замедленного действия. Начнется обратный отсчет до момента, когда вычислят крота. И они вычислят. Фардин прожил в Иране почти три десятка лет и успел понять — власть тут контролирует ситуацию. МИ, проросший сосудами, капиллярами во все структуры общества, умело использовал в контрразведывательной работе наработки САВАК [САВАК (SAVAK) — Министерство государственной безопасности Ирана времен правления шаха Пехлеви (1957–1979 гг.). Политический сыск, разведка, контрразведка].

На базе той, шахской спецслужбы, создали МИ. Многие приемы работы САВАК оно переняло. А САВАК в свою очередь создавали по типу Моссада и ЦРУ. Уж во всяком случае их спецы руку приложили. В шахском МГБ Ирана, как и в тех, зарубежных, спецслужбах, не гнушались калечащими методами допроса, а в комбинации с местным восточным колоритом — это превращалось в адскую смесь. О подобном колорите писал еще Плутарх, отдавая пальму первенства персам в вопросах пыток и мучительных казней.

В Москве Фардина просветили относительно САВАК. Хоть ее и не существовало уже, но «дело ее жило» и процветало. До революции 1979 года САВАК активно сотрудничало с ЦРУ, позволявшим пользоваться своими источниками, чтобы получать разведывательную информацию об СССР. Это во многом связывало по рукам и ногам сотрудников советской легальной резидентуры.

В МИ довольно охотно принимали бывших офицеров из САВАК. Даже возглавил новую службу один из руководителей САВАК, что, в общем, говорило о большой лояльности саваковцев к революции 1979 года.

Фардин вернулся в лабораторию, запрятавшись от мира и проблем за зеленоватыми стеклами аквариумов, словно залег на дно морское, и микроскоп выполнял роль своего рода перископа, через который доктор Фируз предпочитал смотреть не на окружающих, а на предметные стекла, вглубь мира, в котором кипят страсти, сопоставимые с людскими, но они хотя бы не способны причинить Фардину вред. Работа его умиротворяла. Но не сегодня.

Он как школьник на выпускном — детские игры закончились, прощай школа и учителя… Фардин то и дело оглядывал лабораторию с тоской, как в последний раз. Он считал, что из Венесуэлы вряд ли вернется в Иран.

Вернуться — значит, придется получать информацию, рискуя как никогда и нарушив первоначальную установку о «тихой жизни». Пойдет ли Центр на такие кардинальные изменения в тактике его работы? Смешивать долгоиграющий проект стайера, со спринтерской манерой действий — хапнуть горячие сведения и раствориться в пространстве — подвергнуть опасности не только разведчика, много лет внедрявшегося, обраставшего связями, источниками, но и все его связи. Не говоря уже о родственниках Фардина. У него в Тегеране сын, дядя и двоюродные братья и сестры. Ни у Фардина, ни у его начальства в Центре не возникнет сомнений относительно судьбы этих родственников в случае его провала. А еще есть друзья, знакомые. Всех их начнут допрашивать, вероятно, кто-то лишится работы из-за недоверия. Где гарантия, что шпион Фардин Фируз не использовал их втемную или открыто?

Решение Центра будет зависеть от того, насколько важна для них информация. Но на данном этапе Фардин практически ничего не знал о сути предстоящей работы в секретной секции. Только догадывался. Но главное он все же уловил из разговора с Омидом — будут очень серьезные проверки, они уже идут полным ходом. И есть вопросы у проверяющих. Дай Бог, завтра его выпустят из Ирана, а если и выпустят, не факт, что по прибытии обратно, у трапа самолета Turkish Airlines его не встретят крепкие парни в костюмах, вежливые до дрожи. Они, правда, недолго будут так деликатничать…

«Странно, что Камран не взялся за меня именно теперь, до отъезда в отпуск? Чего он ждет? Зачем оттягивает беседу, тем более, если у него уже „возникли вопросы“, как утверждает Омид? Будь я на его месте, не преминул бы провести предварительную встречу, пощупать исследуемый объект. Тем более, что этот самый объект завтра может сделать ноги, почуяв опасность.

Нет, чем-то задержка обусловлена. Либо Камран ждет ответа на какой-то запрос обо мне, по-видимому, насчет того ареста, либо маринует меня, как шур. Он наверняка понимает, что я осведомлен о предстоящем переводе в засекреченную секцию, не исключено, что Камран сам санкционировал сегодняшнюю „болтливость“ Омида. Таким образом он хочет заставить меня нервничать и ошибаться. Наверняка уже установлено наблюдение».

И хоть Фардин не сомневался в своей осмотрительности, все же поежился от собственных выводов. Он явно попал в зону турбулентности. Среди ясной и тихой жизни.

В лабораторию заглянул помощник Омида — шахин. Встретился взглядом с Фардином и решительно направился к нему.

— Доктор Фируз, — он склонился к самому уху Фардина, что само по себе сигнализировало о нестандартности ситуации. Шахин ниже по рангу и не должен таким образом нарушать почтительную дистанцию. Но Фардин не стал ни взглядом, ни жестом, ни уж тем более словом ставить его на место, услышав, с каким посланием тот пришел:

— Доктор Фируз, вам следует подняться на седьмой этаж, в кабинет семьдесят три. — Он уточнил: — Прямо сейчас. Не стоит заставлять ждать господина Соруша.

— Как зовут господина Соруша? — чуть дрогнувшим голосом уточнил Фардин, догадываясь, каким будет ответ.

Но Шахин смутился и развел руками, бочком выбрался по тесному коридору из аквариумов и скрылся за дверью, на которой был приколот плакатик с героями-мучениками Священной обороны, в том числе и с Мустафой Чамраном, ученым-физиком, бывшим министром обороны.

Фардин подумал было позвонить шефу, чтобы получить разъяснения, но делать этого не стал. Он неплохо успел изучить Омида, чтобы понимать — шеф лоялен до определенной черты. Да, Фардин вызывает у него симпатию, но полное доверие появится только после отмашки Камрана. А если сейчас донимать Омида расспросами о вызове в семьдесят третий кабинет, он наверняка ответит сухо или отчужденно. Фардин знает, каким холодным может в одну секунду стать шеф. Как горные цепи Загроса зимой.

Сняв медицинский халат, Фардин осмотрел рабочий стол. Выдвинул верхний ящик, достал из блока сигарет три пачки, рассовал их по карманам. Внимательно осмотрел содержимое ящика, зная, что здесь нет «посторонних» предметов. И все же эта проверка позволила ему собраться с мыслями.

«Сбежать сейчас — бессмыслица. Не паниковать! — урезонил он сам себя. — Если бы собирались задержать, вряд ли провернули бы это в университете. Они и дома не задерживают. Чаще хватают на улице и впихивают в микроавтобус с затемненными стеклами. Внезапность позволяет сохранить улики, если они есть в доме. Да и с собой задержанный ничего не успеет сделать… Вздор в голову лезет».

Фардин прошел по коридору до лифта, машинально поздоровался с прошедшими навстречу сотрудниками. Даже перекинулся парой фраз, из которых не помнил ни одного слова, когда оказался перед дверью с цифрами семьдесят три.

Он постучался и зашел. Увидел господина Соруша со спины. Тот стоял у окна, глядя на запруженную машинами улицу и пил чай.

— Вот и вы, доктор Фируз, — не сразу обернулся Соруш. То ли давал Фардину время выйти из обморочного состояния и обрести способность общаться, то ли засмотрелся на вечерний Тегеран.

— Присаживайтесь, уважаемый Фардин. Вы ведь позволите мне вас так называть? — он обернулся и протянул руку, оставив чашку с недопитым чаем на подоконнике. — Меня зовут Камран Соруш.

Среднего роста, с черными выразительными глазами, густыми темно-русыми волосами, с щетиной на впалых, почти бледных щеках. Очень правильные черты лица — тонкий нос, почти пухлые губы. Он наверняка вел свое происхождение не из семьи крестьян, трудившихся под открытым небом на палящем солнце где-нибудь на рисовых полях в северных останах [Остан — административно-территориальная единица Ирана] Мазендран и Гилян, на побережье Хазарского моря. Потомки тех крестьян обладали почти черной, продубленной солеными ветрами кожей. Этот же парень, чуть помладше Фардина, явно горожанин. Его легко было представить в Голестане или в Чехель-Сотуне Исфахана, где стены украшены изумительными, утонченными фресками. Вообще, он напоминал Рустама из «Шахнаме», как его изображают на иллюстрациях. Правда не выглядел таким могучим, как великий богатырь.

«Нет на свете равных Рустаму», — припомнил строчку из поэмы Фардин.

Правда в миниатюрах, иллюстрирующих поэму, Рустама изображали рыжебородым. Персидский список «Шахнаме» Фардину показали ленинградские сотрудники КГБ в библиотеке имени Салтыкова-Щедрина. Книгу в кожаном переплете с золотым обрамлением и с отделкой из сафьяна.

Внутренняя дрожь почти прошла. Фируз уставился в глаза красавчика, такие ослепительно яркие, как небо над Деште-Лут. Там бывает до плюс семидесяти градусов, и Фардин начал потеть.

Он порой негодовал на человеческую физиологию. Научившись сохранять невозмутимую мину, повлиять на другие реакции организма не мог. Краснел и потел. Сейчас это, к счастью, оправдывалось обстановкой.

В кабинете у таких как Соруш подобные реакции возникли бы у любого иранца, даже у тех, кто не сталкивался с МИ напрямую, как Фардин.

— Вы — ценный сотрудник — вот в чем загвоздка, доктор.

Он рукой указал на два низких кресла с круглыми сиденьями и высокими резными спинками. Между ними стоял круглый столик, настолько же неуместный здесь, как и кресла. Над этим чайным уголком висел портрет Хомейни, хмуро взиравшего на Фардина.

Соруш молча налил ему чаю и выглядел как человек, полностью поглощенный этим процессом. Фардин догадывался, какой от него ждут реакции, хотя его так и подмывало взять еще более затяжную паузу, начать смаковать чай, сделав вид, что ничего не слышал. Но он поступил, как надо — испугался.

— Господин Соруш, какая загвоздка? В чем? Я всегда работал на совесть…

— Ни у кого нет сомнений в вашем трудолюбии и компетентности, — перебил Соруш. — Доктор Омид, надеюсь, сообщил вам, что мы рассматриваем вашу кандидатуру для работы в секретном секторе. Разумеется это влечет за собой ряд проверок. Так вот, в ходе одной из таких проверок всплыла информация…

Очередная пауза «вывела» Фардина из себя:

— Господин Соруш, вас, наверное, ввели в заблуждение относительно меня. Я работаю здесь довольно давно. Меня все устраивает, и я не стремлюсь что-либо менять. Так что, если у вас есть сомнения, не стоит принимать трудное решение. Просто подберите другую кандидатуру.

Соруш лучезарно улыбнулся, но чуть снисходительно.

— Ведь я с этого и начал, доктор. Вы — ценный сотрудник. Нам нужны именно вы, но возникли сложности. Проверки теперь затянутся. И понадобится ваша помощь.

— А если вам все же поискать другого?.. Мне дали понять, что большинство направлений моей работы придется отставить в сторону на неопределенный срок. Сосредоточиться на каком-то одном.

— Полагаю, что у вас нет выбора. Вы ведь патриот? — этим вопросом он, видимо, собирался смягчить свой категоричный тон.

— Разумеется, — ответил Фардин, у него перехватило дыхание, словно Соруш взял его за горло. Но все еще только начиналось. — Возможно, вы знаете о том, что мой дядя…

— Да-да, Ильфар Фируз — уважаемый герой Священной обороны. Только ведь речь о вас, а не о нем.

— Не понимаю, в чем я провинился? — смущенно развел руками Фардин, мол, вот он я весь, как на ладони, перед ясными очами Соруша.

— Стоит ли лукавить, доктор? Речь идет о вашем незаконном переходе границы с Азербайджаном в девяностом году и о последовавшем аресте.

— И в чем камень преткновения? — Фардин изобразил облегчение. — Ваши коллеги тогда разобрались и отпустили меня. Правда, едва не довели до инфаркта мою старенькую бабушку, с которой мы бежали из Баку. Но отпустили.

— Почему вы бежали оттуда? Вас преследовали? Это было уголовное преследование?

Вот теперь Соруш по-настоящему стиснул воображаемые пальцы на горле Фардина.

— Вы наверняка помните, что происходило в Союзе в конце восьмидесятых? Я не буду излагать вам прописные истины.

— Но ведь вы не армянин, — кивнул Соруш.

— Бандиты, забившие до смерти моего деда, думали иначе. То, что творилось тогда в Баку, я буду вспоминать до конца своей жизни, это приходит в страшных снах. Единственным выходом стало бегство.

— Ну это, по меньшей мере, авантюра, — Соруш пожал плечами. Под тканью серо-стальной рубашки с длинным рукавом стали заметны крепкие мышцы.

Саваковец достал сигареты «Bahman», одни из самых дорогих, и вальяжно закурил, предложив сигарету и собеседнику. В здании курить не разрешалось, и Фардин отказался, хотя в другой ситуации с удовольствием бы закурил. «Bahman» он себе позволить не мог — каждый день выкладывать по четырнадцать тысяч риалов за пачку.

— Вы ведь могли уехать в любую другую союзную республику.

— Кроме дяди Ильфара у меня нет родственников. Да и ведь я перс, чистокровный и всегда хотел побывать на родине предков… Когда ночью к бабушке ворвались головорезы, забрали все что было ценного — серебряные ложки, украшения и даже ковер, еще Тебризский — это было последней каплей. Я узнал от знакомых азербайджанцев, у кого родственники жили в Тебризе или Ардебиле, что они шастают через границу. Срезали колючую проволоку и снесли заграждения. Я понимал, что долго это не продлится, и принял единственно правильное решение. У нас с бабушкой и вещей-то не было. Только документы и мой университетский диплом, — он замолчал.

Опустив голову, Соруш задумчиво курил.

— Вот собственно и все, — подытожил Фардин. — Если возвращение на родину считать правонарушением, тогда, конечно. Я даже не в обиде на тех ваших коллег, которые меня арестовали. В итоге ведь разобрались по совести.

— В отпуск собираетесь? — неожиданно спросил Соруш.

— Полгода деньги копил, — охотно ответил Фардин. — Билеты дорогие.

— А почему Венесуэла? — Соруш встал, дав понять, что беседа подошла к концу.

— Так без визы же туда можно.

Соруш взял со стола листок чистой бумаги и положил перед Фардином на столик, отодвинув чашку в сторону.

— Не сочтите за труд! Напишите, куда конкретно направляетесь. Будете только в Каракасе или планируете посетить и другие города? Название гостиницы… — Он заметил внутреннюю борьбу, отобразившуюся на лице доктора Фируза, и добавил: — Надо, уважаемый Фардин. Считайте это производственной необходимостью. Вы ведь не впервые едете в Латинскую Америку?

— Ну да, — чуть замешкался с ответом Фардин. — В позапрошлом году в Эквадоре побывал.

— Охота вам в такую жару ехать?

— В Каракасе летом не так уж и жарко, дожди. К тому же, Карибское море. Мне понравился Кито с цветными старинными двухэтажными домиками. Немного напоминает Тегеран, наверное, из-за гор, которые его окружают. Но в Тегеране гораздо жарче.

— И все-таки, долгий перелет, разница во времени. Шесть часов?

— Восемь, — уточнил Фардин, не понимая, к чему клонит Соруш. Но догадка уже мелькнула. — Хочется посмотреть мир.

Больше вопросов не последовало. Соруш вернулся к подоконнику и допивал остывший чай, дожидаясь, когда доктор допишет маршрут по Венесуэле, впрочем, ограниченный только Каракасом.

Фируз указал отель «Тибурон». По своему достатку Фардин мог себе позволить только двухзвездную гостиницу.

В этот момент Фардин думал лишь о том, отпустит ли его так просто Соруш или играет с ним, как кот с мышью. Делает вид, что отпускает, чтобы развлечься, вселив надежду в жертву, затем схватит мертвой хваткой и будет наблюдать, как гаснет в глазах добычи эта самая надежда и жизнь.

У Фардина сложилось четкое ощущение, что Камран Соруш не поверил ни одному слову, сказанному в этом кабинете. И была бы ему грош цена, если бы он страдал доверчивостью.

В начале разговора Соруш излучал уверенность — у него очевидно сформировалось какое-то решение по Фардину. Но что-то в разговоре пошло не так, как ожидал Соруш, и он явно изменил первоначальные планы. Выглядел отрешенным, словно потерял интерес к доктору Фирузу, потевшему, красневшему, робевшему перед контрразведчиком. Фардин описывал маршрут аккуратным, почти каллиграфическим почерком, творя, как известный каллиграф Мир Эмад Хассани.

Когда Фардин дописал и протянул листок хозяину кабинета, тот вдруг спросил:

— А почему вы развелись, доктор?

Фардин понял, что нужно проявить характер.

— Господин Соруш, мне кажется, моя личная жизнь не имеет отношение к работе и уж тем более к назначению на должность, которая меня не слишком-то интересует.

— Это неправильный ответ, — покачал головой Соруш, опустив глаза на листок бумаги, исписанный слишком аккуратно, как может писать только человек с хорошим самообладанием. — В нашем обществе неотделима моральная составляющая от деловых качеств. Но в вашем случае это был сигэ [Сигэ (перс.) — у шиитов временный брак]?

Фардин непроизвольно оглянулся на дверь, словно бы загнанный в угол.

— Да, временный брак. Она сама не захотела его продлевать. Я не мог в тот момент предложить ей большее. Мы заключили сигэ по ее просьбе. Она вдова с дочерью от первого мужа.

— Но у вас ведь совместный сын.

Соруш не только демонстрировал осведомленность, но и прозрачно намекал, что после отъезда Фардина в отпуск, в Тегеране остаются его родные. МИ не просто о них знает, но и приглядывает за ними. Наверняка, если бы доктор Фируз собрался в отпуск с сыном, нашлись бы веские причины, чтобы запретить ему выезд.

Фардина подмывало сказать, что он подумывает захватить с собой сына в Венесуэлу, но сдержал авантюрный порыв. Слишком большие ставки.

— Я содержу сына как и положено по закону, — он решился сообщить лишь об этом, и сказанное прозвучало оправданием.

— Когда вы вернетесь, — Соруш протянул руку на прощание, — мы с вами поговорим снова. И, я надеюсь, вы сможете сосредоточиться на научной деятельности, а я не буду тревожить вас своими проверками. Полагаю, ни нам, ни вам нет оснований беспокоиться по поводу проверок?

Промолчав, Фардин кивнул и, пятясь, двинулся к двери, заметив в углу кабинета аккуратно свернутый в рулончик джанамази.

«Набожная сволочь!» — подумал он ожесточенно. Только на этот всплеск эмоций у Фардина и хватило сил.

Он дошел до ближайшего туалета. К счастью, внутри никого не оказалось. За приоткрытыми дверцами кабинок виднелись напольные чаши, заменявшие в Иране унитазы. Фардин взглянул на них мельком, борясь с тошнотой, опершись о раковину, он пытался собраться с мыслями и проанализировать разговор.

«Выезд в Венесуэлу не вызвал возражений у Камрана по вполне понятным причинам, — Фардин кивнул своему отражению в зеркале и начал умываться, бросая пригоршни тепловатой воды в лицо, стараясь смыть испуг. — В Латинской Америке активно работают иранские спецслужбы».

Об этом Фардин знал из информации, которую дал почитать ему связной в их предыдущую встречу… Шла речь о Чили, Аргентине, Парагвае, Венесуэле. В Южной Америке, исторически революционно и радикально ориентированной, благодатная почва для исламских радикалов. Широкая агентурная сеть, нацеленная против Соединенных Штатов.

Эту информацию Центр переслал ему с определенной целью — если будет возможность познакомиться с людьми, связанными с Латинской Америкой. Поэтому выбрали для проведения контакта этот регион, чтобы при знакомстве у Фардина был хотя бы банальный повод сблизиться, дескать: «а я там был…».

Но Центр в информации упомянул также двух советских нелегалов… Связной недоумевал, зачем тащить на встречу эту опасную бумаженцию, которую, как казалось связному, можно довести до нелегала и устно. Однако сеньор Лопес и сеньора Герреро, вдова, выдававшая себя за сестру Лопеса, упомянутые в информации ни к селу, ни к городу, оказались там не случайно.

Это стало продолжением разговора, состоявшегося в Москве почти тридцать лет назад. Тогдашний куратор, полковник Фролов, сообщил восемнадцатилетнему Фардину две фамилии — Лопес и Герреро — псевдонимы его отца и матери, которых юноша не помнил.

Фролов из их засекреченной папки смог извлечь только сведения о пропаже семейной пары разведчиков-нелегалов. Они перестали выходить на связь в 1986 году. Из-за того, что их подозревали в предательстве, возникли сомнения, стоит ли продолжать подготовку Фардина к нелегальной работе, но все-таки доверие к деду Фардина пересилило все сомнения.

Уже тогда Фардин понимал, что в 1986 году проводились активные поисковые мероприятия, но о результатах ему сообщили только в прошлом году в ресторанчике «Дон Джимми» в Кито, помеси советской столовки и американского фастфуда, с металлическими столиками и скамьями, с разномастной посудой и местной простой и сытной, но не слишком аппетитной на вид едой — пищей простых эквадорцев с рабочих окраин.

Вложив листок в газету, связной передал ее Фардину, и тот сосредоточенно читал, облокотившись о липкую металлическую столешницу.

Эзоповым языком преемник Фролова сообщал, что поисковые мероприятия не дали результатов. По косвенным признакам с большой долей вероятности речь идет не о предательстве. Либо несчастный случай, либо разоблачение и арест. Поскольку не предложили властям СССР обмен нелегалов, возможно, их посадили или даже казнили. Фардина подводили к мысли, что родителей нет в живых.

Воспитывали Фардина дед и бабушка. И дед развернул бурную деятельность, с детства подготавливая себе смену. А Фараз Фируз был успешным разведчиком, завербованным советскими спецслужбами еще до Второй Мировой. Дед называл так Великую Отечественную войну по привычке. Он всегда чувствовал себя иностранцем, говорил по-русски с сильным акцентом, при этом большего патриота Фардин не встречал в своей жизни. Причем любовь к СССР не мешала ему испытывать болезненную тоску по Ирану…

Фардин еще раз энергично умылся, заметив краем глаза, что в туалет зашел кто-то из сотрудников лаборатории.

«Он довольно легко отпускает меня в Венесуэлу, — продолжил размышлять. Фардин, выйдя в коридор и почувствовав, как от сквозняка сушит капли воды на лице. Он неторопливо двинулся к лифту. — Если я не ошибаюсь и Камран не питает иллюзий на мой счет, то в Венесуэле меня встретят и будут приглядывать за моими перемещениями по Каракасу. Удастся ли встретиться со связным? Камран уверен, что я не скроюсь от его всевидящего ока. Ну это мы еще посмотрим».

Фардин остановился у двери лаборатории.

«Может, у меня паранойя? Профессиональный психоз? В каждом столбе видеть контрразведчика, а в случайностях — подстроенные противниками закономерности. Подстроили и перевод в секретную секцию, как повод для тщательной проверки. А нужен ли им повод или он создан для меня, чтобы войти со мной в прямой контакт, имея надежную легенду? И наконец, встреча с Симин. Все это вместе пахнет дурно. Обложили? Я вроде не давал никакого повода. Слабое звено только давний нелегальный переход границы. Нет, этого все-таки недостаточно для серьезного обвинения в шпионаже.

Подозрение. Лишь подозрение, требующее подтверждения. В эту теорию вписывается мой отпуск „на поводке“. Их порадовал мой выбор — Венесуэла. Если судить по информации, даже арабы-шииты из тамошней иракской диаспоры действуют в Латинской Америке в интересах Ирана. А они уже занимают и политические посты и оккупировали бизнес. Значит, есть и финансовые возможности. Следить могут не профи-разведчики, а, скажем, банальный сыщик из частного детективного агентства или охранной фирмы. Им и знать ни к чему, зачем следят за каким-то там иранцем».

Фардин неохотно вернулся на рабочее место, расстроенно думая, что и Симин хорошо укладывается в историю с проверкой. На «медовую ловушку» это, в общем, не тянет, хотя Камран и иже с ним способны импровизировать.

Накрутив себя такими предположениями, Фардин ушел пораньше домой, передав бразды правления лабораторией своему заму. Ехал по городу, невольно проверяясь, хотя не собирался в случае обнаружения наблюдения уходить от слежки, и понимая той частью мозга, которую не поглотила паника, что нет причин следить за ним именно сейчас.

В Иране слишком сложно осуществлять конспиративные встречи с нелегальным разведчиком или агентом. И МИ это знает.

Думая о том, что его наверняка ждет смертная казнь после мучительных пыток — ему не светит обмен, Фардин машинально притормозил около голосовавшего на обочине пожилого мужчины, явно не тегеранца. Скорее всего, крестьянин из провинции, ошалевший от темпа города.

Сперва Фардин рассердился на себя. «Нельзя действовать на автомате», — подумал он, подавшись вбок и распахнув дверцу перед стариком.

— Да пребудет с тобой мир и милость Аллаха, и его благословение! — старик поправил на плече объемную и тяжелую по виду сумку. — До автовокзала. К терминалу «Бейхаги», — в его руке, покрытой пигментными пятнами, покачивались истертые деревянные четки.

— Садитесь, садитесь, — поторопил Фардин, прикинув, что человек с нечистой совестью или впавший в панику не станет подвозить попутчика, как делает это обычно. Если следят, убедятся в хладнокровии объекта слежки.

Он довез старика до площади Аржантин, до терминала, от которого шли рейсовые автобусы до Тебриза, Исфахана и Решта. Согласно таароф он начал отказываться от платы за проезд. Но старик, зная правила вежливости, предложил еще пару раз, пока Фардин не взял деньги.

Он посмотрел вслед крестьянину, спешившему домой из шумного Тегерана. Фардин и сам с удовольствием сел бы сейчас в автобус и уехал бы в Исфахан, посидел бы на берегу Заянде. А то и забрался бы в ее зеленоватые воды, лег бы на спину и его бы увлекло под арочными мостами все дальше и дальше, до Гавхуни, где он лежал бы на поверхности озера, и соль от палящего солнца запекалась бы на губах…

Маневрируя между мопедами и автомобилями, Фардин даже ощутил запах тины болотистого озера, словно наполнивший салон «Пейкана» и вытеснивший запах гари, бензина и уличной еды.

Глава вторая Венесуэльское хоропо

[Хоропо — национальный венесуэльский танец]

Фардин стоял около лотка с фруктами, пытаясь разглядеть улицу в пыльной витрине позади смуглого продавца в шлепанцах на босу ногу. Продавец скалил белоснежные зубы и пытался говорить по-английски. Изнутри к стеклу витрины был приклеен выцветший плакат с Уго Чавесом. Покойный президент смотрел с укором за спину Фардина на следившего за ним мужчину в кепке и солнцезащитных очках.

Вчера был другой, в соломенной драной шляпе. Сомнительная маскировка и всего по одному наблюдателю, без подстраховки, подтверждали гипотезу Фардина о том, что, если за ним и станут приглядывать в Венесуэле, то задействуют местную наемную силу. Значит, не возлагают на слежку большие надежды. Однако она была навязчивой, началась еще в аэропорту Симона Боливара и продолжалась вторые сутки.

Несколько раз, гуляя по городу, смущаясь от непривычного вида полураздетых женщин, Фардин проходил мимо кафе, где ему назначили встречу со связным.

Впереди еще несколько дней отпуска, и он рассчитывал, что либо топтун устанет, да и убедится в безобидности объекта, либо связной, увидев блуждающего по улице Фардина с бесплатным и назойливым приложением, проявит инициативу и найдет возможность предложить вариант и обоюдоудобные безопасные условия для осуществления контакта.

Наконец, Фардин решился и зашел внутрь Caffe de Mokambo на площади Кастеллана. Не глядя по сторонам, он заказал сок из маракужи и уселся на барный стул около окна и деревянной кадки с пальмой.

Над столом покачивалась от сквозняка медная лампа, отражающая свет из больших, до пола, окон. Над стеклянной витриной с тортами висел ряд черных досок с меню, исписанных разноцветными мелками, а еще выше, на своеобразной галерее, стояли в красных деревянных шкафах батареи бутылок.

Фардин взял еще сырный бургер, выяснив у продавца, что бургер без свинины. Стоил он недешево — говядину в Венесуэлу возят из Бразилии.

Перед тем как зайти в кафе, Фардин купил пачку сигарет за двадцать боливаров. И теперь прикидывал, сколько это в пересчете на риалы. Получалось почти восемьдесят пять тысяч. За эти деньги он мог купить в Тегеране восемь пачек дешевых «Zica» и осознание этого его нервировало.

Связной выглядел как рядовой латиноамериканец. Невысокий, худощавый, смуглый, кареглазый. В темно-синей джинсовой рубашке с коротким рукавом и серых мятых брюках, с барсеткой под мышкой. Поигрывал ключами от машины. Казалось, что он либо таксист, либо водитель персональной машины и возит какого-нибудь бизнесмена средней руки. Звали его Антонио, именно он встречался с Фардином год назад в Эквадоре и передавал информацию о родителях Фируза, вернее то, что никакой информации нет. Ни слуху, ни духу…

Антонио зашел в кафе, лениво скользнул взглядом по витрине, табличкам с меню и посетителям. Заказал что-то и с подносом двинул в направлении столика Фардина. Но иранец скомкал салфетку и с недовольным лицом слез с барного стула. Он не рискнул обменяться с Антонио даже парой слов.

Очевидно, что у иранца проблемы. И эта «проблема» в кепке, поворошив кучу мусора на обочине дороги, двинула следом за Фардином вдоль сквера со старыми деревьями, растущими прямо напротив кафе «Де Мокамбо», где сидел Антонио.

«Вот пусть теперь мозгует, как избавить меня от хвоста», — не без злорадства подумал Фардин и направился в музей «Коллекция птиц Венесуэлы» Вильяма Фелпса, чтобы получить удовольствие и заставить страдать наблюдателя.

В музее было тоскливо и душно, но не для Фардина. Он с воодушевлением рассматривал тушки птиц, лежащие в ящиках, с бирками на скрюченных смертью тонких лапках. Тушки пучеглазо смотрели в пространство белыми восковыми пробками вместо глаз. Вдоль стен тянулись металлические стеллажи, уставленные банками, в которых плавали препараты, вызывавшие тошноту у тащившегося следом хвоста. Он наверняка был проинструктирован нанимателями, что особенно в музеях надо держать ухо востро и не упустить ни одного движения объекта. Любят встречаться разведчики со связными в культурных учреждениях.

Трупики попугаев ара лежали в ящиках навытяжку, как павшие в неравном бою с пытливыми орнитологами гренадеры в красных мундирах. Ящики с птицами выдвигались из металлических боксов, занимавших стены от пола до потолка и напоминавших морг. Здесь хранились и гнезда в пластиковых коробках. Эта частная коллекция конца девятнадцатого века считалась одной из лучших и ценных в мире. Фардин фотографировал все, в надежде похвастаться перед коллегами в Тегеране.

Когда самолет Тегеран — Каракас взлетел, Фардину начало казаться, что не все так уж критично, а уж тем более — не фатально.

А убедившись, что за ним следит не профи, он понадеялся на положительный исход. Значит Камран проверяет проформы ради. На дурачка. Вдруг недалекий доктор Фардин побежит на встречу, скажем, с американцами. Если Камран в чем-то и станет подозревать, только в том, что Фардин чей-нибудь агент, но никак не офицер нелегальной разведки.

В прошлый раз Антонио сообщил, что Фардину, уехавшему из СССР лейтенантом, присвоили звание полковника. Это ему польстило, но помнил Фардин про свой статус недолго. Воинское звание никак не овеществлялось, а вот доктором он себя ощущал. Вот и сейчас, в музее, быстро нашел общий язык с испаноговорящими сотрудниками, обслуживающими коллекцию. Он знал латынь. На смеси английского и мертвого языка расспрашивал и выражал глубокое почтение ученым коллегам-подвижникам.

Уже вечером к Фардину в номер зашел портье, слегка смущенный.

— Сеньор, принес для вас книгу. — Он протянул завернутый в серую оберточную бумагу твердый сверток.

Фардин в самом деле заходил сегодня в книжный магазин и хотел купить латинско-английский словарь, но пожалел денег. Сейчас он смекнул, что не стоит отнекиваться, и забрал увесистую книгу. Пришлось давать чаевые.

Фардин не сомневался, видеоаппаратуру в номер не устанавливали. Он тщательно проверял. Поэтому, не таясь, развернул сверток. Покрутил в руках книгу на испанском. Какой-то любовный роман.

Записку он отыскал под обложкой, и через минуту сжег ее, с трудом разобрав смутно знакомый почерк на английском.

* * *

Утром из номера иранца позвонили администратору гостиницы. Тот выслушал и пообещал:

— Хорошо, сеньор. Я сейчас же вызову вам доктора.

— Чего там? — спросил скучающий помощник портье. — Тот самый жадный араб?

— Он иранец, — улыбнулся администратор-креол, отыскивая в толстом телефонном справочнике номер доктора, которого обычно вызывал постояльцам, чаще всего, когда те страдали от похмелья. — Похоже, у него малярия. «Везунчик».

— Еще не хватало заболеть, — поежился помощник и, поглядев на нишу, где стояла фигурка Девы Марии, перекрестился. — У меня была в прошлом году.

— А я тебе говорил, не переливай цветы. Разведутся комары.

Через час прибыл медлительный, сонный седой доктор Пенья. Ему хватило одного взгляда на иностранца, сидящего на кровати, закутавшись в одеяло, чтобы понять, что у того малярия.

— Озноб? Тошнота?

— Да, — кивнул иностранец. — И голова раскалывается.

— Рвало? — доктор Пенья знаком предложил пациенту лечь и попытался нащупать селезенку, а затем и печень.

— Пока нет.

Доктору Пенье не показалось, что селезенка увеличена, однако он не придал этому значения.

— Сколько дней вы в Каракасе?

— Три.

Врач поправил очки задумчиво, покопался в спортивной сумке, с которой пришел, и достал лекарство «Malarone».

— У вас в стране малярия есть? — уточнил он. — Чтобы проявились симптомы, должно пройти десять-пятнадцать дней после укуса малярийного комара. Возможно, вы заразились еще на родине. Хотя бывает иногда и раньше. Но не через три дня.

— У меня малярия? — иностранца била крупная дрожь.

— Пропьете «Маларон» четыре дня по четыре таблетки и поправитесь, — утешил доктор Пенья. — Кровь сдавать не имеет смысла. Плазмодии она покажет, когда их будет слишком много. Советую не выпивать пока лечитесь.

— Вообще-то я мусульманин, — возмутился иностранец.

— Не вижу противоречий, — пожал плечами доктор. — Имейте в виду, алкоголь снижает действие препарата. Вот счет за мой визит.

Вместе с блистером лекарства он протянул написанный от руки квиток, чем еще больше расстроил болезного иностранца.

— Можно выходить на улицу? — закашлявшись, пациент протянул деньги доктору.

— Все зависит от вашего самочувствия. А выходить, конечно, можно.

Больной поежился и осмотрительно заключил:

— Вряд ли захочется.

— Ну как он там, доктор? — поинтересовался портье, когда врач вернулся от пациента.

— Plasmodium falciparum [Plasmodium falciparum (лат.) — вид простейших паразитов, вызывающих малярию у людей], — доктор обвел взглядом холл. На диванчике у кадки с фикусом сидел парень в синей кепке и читал газету. — Поаккуратнее поливайте, — посоветовал доктор Пенья. — Следите, чтобы в поддонах вода не скапливалась. Хотя заразился он, по-видимому, еще на родине. Откуда он там родом? Из Ирака или Марокко? Эти арабы все на одно лицо.

— Он из Ирана, — уточнил портье. — Может, там тоже арабы живут?

— Иранцы — персы, — пояснил более образованный доктор. — В любом случае, кем бы он ни был, дня на три-четыре выйдет из строя. Лежит с температурой.

Словно в подтверждение его слов больной постоялец позвонил на ресепшн и попросил его не беспокоить до ужина.

— Горничных, видите ли, к нему не посылайте, — с ухмылкой проворчал портье, повесив телефонную трубку на аппарат. — Да Лурдиту лишний раз и не заставишь по номерам с тряпкой пройтись. У нее теперь праздник…

* * *

Фардин хорошо ориентировался в незнакомой обстановке. Без труда нашел нужный девятиэтажный дом в тихом районе Каракаса с небольшим садом, разбитым полукругом около выхода. К подъезду вел широкий пандус, обрамленный бетонными бордюрами, с которых свисали легковесные ветви аспарагусов и колючие щупальца алоэ. Тут же на бордюре стояли несколько жестяных банок из-под сухого молока. Местные видимо использовали их вместо леек.

Впервые Фардин чувствовал себя свободным в Каракасе. В спину не дышал наблюдатель. Он так и остался сидеть в вестибюле гостиницы, когда Фардин вышел из номера, воспользовавшись служебным выходом.

Чем хорош был этот двухзвездный отель — никакой охраны, камер видеонаблюдения… Ленивый, но приветливый персонал, который мог вежливо поздороваться, но вряд ли запоминал постояльцев в лицо.

Все же Фардин надел очки с простыми стеклами, черную кепку и стал практически неузнаваем, сливаясь с местными благодаря смуглой коже и счастливому для разведчика свойству — он обладал неброской, незапоминающейся внешностью. Разве что темно-серые глаза — не такая уж редкость для перса, но все же слишком яркие для южанина.

Он позвонил по домофону, с удивлением не встретив по дороге никаких жильцов дома — ни детей, ни мамаш с колясками.

— Мне необходим сеньор Варгас.

Именно так — «необходим» было написано в инструкции, полученной Фардином в книге.

— Седьмой этаж, квартира двадцать три, из лифта направо, — отозвался знакомый мужской голос.

— А меня предупреждали, что налево, — согласно инструкции «засомневался» Фардин, ломая голову, кто же ожидает его на конспиративной квартире.

— Простите. Все правильно, налево. Поднимайтесь.

Пискнуло запирающее устройство.

Пустой холл без почтовых ящиков, чистота, зелено-белая «шахматная» плитка на полу — все это навело на мысль, что здание используют под офисы.

Фардин и в самом деле свернул налево, выйдя из лифта. В конце коридора во всю стену окно, приковывающее взгляд — холм с разноцветными типичными для Латинской Америки домиками, укрытыми тенью тропических деревьев с сочно зелеными кронами. Окно выглядело глянцевой открыткой.

— Фардин, дорогой, — негромко по-английски окликнули его со спины. Голос с хрипотцой, довольно низкий и очень знакомый, но подзабытый с 1994 года.

Обернувшись, Фардин увидел Алексеева.

— Митя, — чуть севшим от волнения голосом сказал он.

Алексеев энергичным жестом пригласил его зайти и обнял, когда уже захлопнулась дверь квартиры.

— Вот уж не ожидал тебя увидеть! — по-русски заговорил Фардин. Он и в СССР говорил с заметным акцентом (дед заставлял дома общаться только на фарси, иногда по-азербайджански). Но акцент усилился. Теперь Фардин и думал на персидском. — Ничего, что я тебя так зову по старой памяти? — смутился он, разглядев Алексеева в теплом желтоватом освещении от бра в глухом коридоре. Вдалеке белоснежным слепящим прямоугольником виднелся дверной проем.

От лейтенанта КГБ, с которым Фардин познакомился еще в 1988 году, осталось прежнее выражение голубых глаз, задумчивое и словно бы чуть испуганное, четко очерченный подбородок, ставший вроде квадратнее, седые волосы маскировались под светлые, остриженные очень коротко. Ничего юношеского. Сухой, худой, высокий, строгий.

— Брось, Фара! Пошли в комнату, у нас не так много времени, а разговор долгий. Как я понимаю, у тебя возникли осложнения в Тегеране.

— Да как посмотреть, — потер шею Фардин. Он понял, что приезд самого, бывшего уже, куратора не знак особого расположения, а новые проблемы на тихом и безоблачном до того горизонте его тегеранского мирка.

В темпе джайва [Джайв — один из самых быстрых латиноамериканских танцев] рассказывая о своих перипетиях, Фардин не мог сосредоточиться. Он думал, что Алексеев, прикрепленный к Фардину во время подготовки к переброске в Иран, попал в жернова смутного времени. Начав службу в СССР, не ушел в девяностые из полуразвалившихся спецслужб. Может, не видел себя ни в какой другой профессии. Да и обидно было оставаться вечным лейтенантом запаса. Только потому, что он остался в системе, в 94-м «вспомнили» про Фардина, который уже начал терять надежду на встречу со связным. Вернее, он совершенно уверился в том, что его бросили на произвол судьбы. Забыли.

Это слово «забыли» висело над ним кувалдой на протяжении четырех лет. Он просыпался среди ночи, лежа на полу, на жестком матрасе в доме дяди, прислушивался к тяжелому дыханию бабушки и проклинал себя, что втянул ее в авантюру.

Чтобы окончательно не свихнуться, он окунулся с головой в работу, с помощью дяди устроившись лаборантом в Медицинский университет. Тогда же он получил дополнительное образование. Приходил домой поздно вечером, валился от усталости на свой матрас, но ночью снова просыпался. Над ним словно в колокол били: «Бросили, забыли!».

В те годы была еще возможность оставлять парольные знаки и даже тайниковые закладки в самом Иране. По плану Центра предполагалось, что в первые годы пребывания в Иране Фируз не сможет выезжать за границу, исходя из финансового положения и элементарной осторожности.

Фардин со свойственной ему настойчивостью выполнял все инструкции Центра. Но через год работы перестал получать отклик. Он не видел подтверждения тому, что его парольные знаки сняты, поэтому не делал тайниковых закладок. Очевидно, что их некому было забирать. И все же он продолжал.

Его действия напоминали действия моряка-подводника, чья лодка легла на грунт посредине Атлантического океана при неработающей рации. Оставалось только выстукивать разводным ключом по железному корпусу «SOS» в безумной надежде быть услышанным случайно проходящим мимо судном.

К счастью, Алексеев знал о залегшем на грунт нелегале. Только он и остался служить из тех, кто помнил о Фардине. Увидев знак, свидетельствующий, что его парольный знак сняли, Фардин разволновался настолько, что, вернувшись домой, расплакался.

Через полгода интенсивной тайниковой связи состоялась первая поездка Фардина за границу. В Стамбуле он встретился с тогда уже капитаном Алексеевым. С тех пор тайниковая связь свелась к нулю в Тегеране. Только изредка Фардин оставлял парольные знаки, свидетельствующие об его благополучии. Но на контакт Алексеев сам больше не приезжал, только связные. Затем Фардин узнал, что куратор у него уже другой человек.

Посылая Алексеева в Стамбул, Центр в последнюю очередь руководствовался тем, чтобы подбодрить этой встречей Фардина и вдохновить его на свершения. Тот контакт после длительной паузы требовалось провести с человеком, лично знающим разведчика, чтобы избежать подмены и удостовериться в подлинности личности, убедиться в его прежнем настрое на работу, лояльности и в том, что он не ведет двойную игру.

Новое появление Алексеева, спустя двадцать три года, встревожило Фардина.

Он уже передал Дмитрию книгу, в которой содержалась информация об исследованиях оборонной направленности в секретной секции, возглавляемой Омидом. Те крохи, что удалось извлечь из пьяных откровений и полунамеков шефа.

— Ну это довольно общие сведения, если я правильно понимаю, — покивал Алексеев. — Все будет гораздо детальнее, когда ты вернешься и станешь трудиться в этой секции. Как думаешь, что конкретно их заинтересовало в твоих разработках водорослей?

В очень светлой комнате с белыми стенами и черно-белыми фотографиями людей из африканских племен отчего-то казалось, что за окнами зима. То ли из-за кондиционера, который охлаждал воздух чересчур, то ли от «стерильного» света.

— Спирулина — очень полезная водоросль, — сел на своего конька Фардин, но строгий взгляд Алексеева поубавил энтузиазма. — Думаю, их интересует способность водоросли поглощать радиоактивный материал.

— И каково применение спирулины в данном контексте? — Алексеев выглядел озадаченным.

— Как мне кажется, тут возможны два направления для научных изысканий. Первое — создание препаратов на основе спирулины для тех, кто подвергается радиоактивному облучению, а второе — утилизация радиоактивных отходов.

— С помощью водорослей? — скривил лицо в скептической гримасе Алексеев. — Да ты фантазер! Одно очевидно — каким-то образом работа секции связана с ядерной программой Ирана. Предложение Омида можно считать огромным шагом вперед.

— А проверка Камрана? Слежка здесь… Тебя не напрягают?

— Я бы не паниковал. Мы посмотрели за этими топтунами. Оба сотрудники одной иранской фирмы. По моим сведениям, эта фирма не связана с МИ. Нефтяная компания. Скорее всего, это частная инициатива твоего Камрана.

— Как это может быть «частной» инициативой?

— Если он не хочет обращать на тебя лишнее внимание, задействовав официальные каналы. Но и опростоволоситься не должен, опасается. Вдруг ты, вырвавшись в Каракас, развернешь бурную деятельность. Начнешь встречаться с резидентами различных разведок. Скажем с мосадовцами или церэушниками. Легкая проверка и страховочный вариант.

— Возможно, — кивнул Фардин. Он и сам пришел к тому же выводу. — А что за нефтяная компания?

— Еще при Чавесе начали бурить скважину в штате Ансоатеги. Работы тут непочатый край. Пояс реки Ориноко, битумнозные пески — залежи горючих сланцев — это клондайк. Переплюнули Саудовскую Аравию по запасам. У американцев на Ближнем Востоке не слишком-то ладится, им вот-вот надоест возня в Сирии, обратят свой алчный взор сюда. Уже обращают, начали тут воду мутить, — Алексеев подошел к столику у окна с дымчатой стеклянной столешницей и вырезанной из черного дерева африканской скульптурой воина с копьем в центре стола. На копье какой-то шутник повесил ключи.

— Чай, кофе? — предложил он. — Что ты такой напряженный?

— А что ты думаешь по поводу Симин?

— Ты в нее втюрился, — улыбнулся Алексеев, наливая чай.

— Как? Что это значит?

— Не прикидывайся, что ты настолько забыл русский. Влюбился ты в эту художницу — вот что это значит. Условия знакомства, ее разговоры… Не думаю, что она связана с Камраном хоть каким-то боком. Уж если говорить о принадлежности ее к спецслужбам, то это вероятнее всего МИ. Они работают активно по дискредитации оппозиции вне Ирана. Она в самом деле хорошая художница?

— По мне так мазня, люблю классическую живопись. Хотя, — Фардин вспомнил картину с быком, висевшую в его тегеранской квартире, — что-то есть в ее работах магнетическое.

— Очень хорошее прикрытие для ликвидатора, — Алексеев сел к столу, хотя Фардин расположился довольно далеко от него, в кресле у журнального столика. Дмитрий взял чашку двумя руками и пил торопливыми глотками, словно в станционном кафе, опаздывая на поезд. Он тоже заметно волновался.

— Что за чепуха?!

— Ты разве не помнишь, в конце девяностых при Наджафабади разгорелся скандал по поводу ликвидации нескольких десятков журналистов, политиков из оппозиции? По лицу вижу, что вспомнил ту историю.

— Так то было внутри страны. А ты намекаешь, что она делает это за границей. Даже в страшном сне не могу представить, чтобы женщина, такая хрупкая…

— Не будь ребенком! — Алексеев фыркнул чаем. — Женщинам, порой, гораздо проще войти в доверие, сократить дистанцию и — ампула в чай или небольшой укол. — Он замолчал. Алексеев то и дело замолкал. Эти паузы выдавали его озабоченность. До главного он пока так и не дошел.

— Думаю, она в самом деле выполняет роль дезинформатора и… — Фардин нехотя добавил: — и провокатора. Встречается за границей с эмигрантами-диссидентами и пудрит им мозги.

— Может, и так, — согласился Алексеев, хотя было заметно, что он остался при своем мнении насчет девушки. — Полагаю, сближение с ней нам как раз на руку.

— В каком смысле? — Фардин достал сигареты и, не спрашивая разрешения, закурил.

Алексеев, наконец, оторвался от чашки и пересел поближе к Фардину.

— Водоросли, радиация, ядерная программа — это все хорошо и правильно. Но сейчас нам от тебя надо совсем другое. И потребуются более активные решительные действия. Тихая жизнь закончена.

— Митя, ты изменился, — скорбно сказал Фардин. — Когда мы с тобой обитали на той конспиративной даче в Подмосковье… Помнишь? Ты был как-то добрее. Или потому что на тебе лежало меньше ответственности, чем теперь? Приходится посылать людей на смерть, поэтому превратился в циника?

— Ты всегда был паничным, — вздохнул Алексеев, догадываясь, что легкой прогулки в отношении Фардина не будет.

Этому иранцу родом из СССР, сыну и внуку нелегальных разведчиков, нужна сильная мотивация и железные доводы. Он любит все просчитывать и не станет бессмысленно рисковать. Фардин не из тех, кто бросится на амбразуры за други своя. Он бросится, но найдет потайную тропинку, чтобы обойти ДЗОТ противника с тыла, и без ущерба для себя, тюкнет противника по темечку чем-нибудь тяжелым. Это может выглядеть не столь героично, не так романтично, зато не менее эффективно.

Однако есть ситуация, когда только ты и амбразура, и никаких запасных вариантов. Фардин не выносил такую безальтернативность, избегал ее всячески. Это Алексеев уяснил еще в конце восьмидесятых, когда много времени проводил с персом, изучал его, до сих пор помнил проводимые с Фардином психологические тесты. Изобретательность, изворотливость, чутье на опасность — Фардин обладал этими качествам уже в юные годы.

— Ты не жил в Иране, тебе не понять! — вздохнул Фардин. — Нет, там не так уж плохо, при одном маленьком условии. Если ты не шпион. Кроме того, решительные действия подразумевают быструю связь. Каким образом Центр собирается ее осуществлять?

— Тебя только это волнует? — улыбнулся Алексеев. — Это обнадеживает.

— Напрасно. Не обольщайся, — не оценил примирительную интонацию Фардин. — Если бы меня за шпионаж просто казнили, я бы, возможно, отнесся к этому философски, но сразу ведь не прикончат. К примеру, школьников, торгующих наркотиками сажают, чтобы подождать совершеннолетия и казнить. Как это тебе?

— Гуманненько, — улыбка Алексеева потускнела. — С тобой, разумеется, обойдутся гораздо хуже. В качестве оправдания может послужить только одно. В данном случае ты, в общем, будешь действовать в пользу Ирана.

Фардин склонил голову к плечу, пытаясь сообразить, к чему ведет Алексеев.

— Раз это не связано с моей научной деятельностью и работа предстоит в режиме цейтнота — это либо терроризм, либо политика. Помню, в две тысячи девятом году выборы сопровождались демонстрациями и беспорядками. Но сейчас выборов не планируется.

— А ты за кого голосовал? Часом не за Мир-Хосейна Мусави?

— За Ахмадинежада, — отрезал Фардин, не понимая, почему Алексеев ходит вокруг да около. Это приводило иранца в еще большую панику. Про себя он решил, что в Тегеран не вернется.

— Ты близок к истине, — Алексеев стрельнул сигаретку из пачки Фардина, чем вызвал недовольство перса. Усевшись поглубже в кресло, он закинул ногу на ногу, закурив, выпустил несколько клубов табачного дыма и наконец перешел к сути задания: — В России мы задержали одного типа. Он связан с ИГИЛ [].

— ДАИШ? — переспросил Фардин.

— Верно. Но принадлежит он «Моджахедин-э Халк» — ОМИН [].

Фардин выругался. Он прекрасно знал, что это террористическая организация, запрещенная в Ираке и в Иране со штаб-квартирой в Европе, в Париже, основанная в 1965 году в Тегеране.

Тогда они боролись с режимом шаха, ратовали за исламский терроризм, теперь — против нынешней власти. Но если и было во всей их затее позитивное зерно, то оно выросло в скором времени в уродливый росток предательства родины. Пригретые Ираком и даже базировавшиеся на их территории, а до этого во Франции, они нападали на Иран, вооруженные Ираком танками, артиллерией и даже вертолетами.

Дядя Ильфар не раз вспоминал их наступление во время Священной обороны в 88-м, названное «Вечный свет». Правда, ответили им персы как следует, разбив группировку ОМИН, но и сами понесли большие потери. У Ильфара в тех жарких боях середины лета погиб двоюродный брат и много сослуживцев.

Американское вторжение в Ирак нанесло еще большие потери ОМИН. Очень многие оказались в том числе и в лагере Букка, где наверняка контактировали с сидевшим там будущим главарем ИГИЛ — абу Бакром аль Багдади. Поэтому с игиловцами связь у ОМИН определенно существует.

Американцам не нужны были на подконтрольной территории еще и иранские террористы, хотя до того они прикармливали их так же, как и иранских радикальных курдов посредством иракских курдов в Иракском Курдистане, куда шастали через границу курды из Ирана, где получали оружие и отдыхали на базах РПК.

— А ты знаешь, — Фардин хлопнул себя по колену, словно вспомнил анекдот, — что ОМИН исключена из списка террористических организаций сначала в Европе в две тысячи девятом году, а затем и в США через три года. Как тебе такой расклад? Особенно если сопоставить это исключение с волнениями в Иране после выборов две тысячи девятого и с «арабской весной» две тысячи одиннадцатого года.

— «Арабская весна» не коснулась Ирана, — напомнил Алексеев без энтузиазма. Он понимал, о чем говорит Фардин. — На вот, посмотри пока, я отойду на минутку, — из черной пластиковой папки, лежащей на журнальном столике он достал фотографию, а сам, выбравшись из глубокого кресла, удалился из комнаты.

На фото Фардин увидел дом на улице Камо в Баку и уставился на него, как на приведение. По сути так и было. Он не видел этот дом почти тридцать лет. А дом, судя по всему, все также стоял.

Одноэтажный, с нелепыми надстройками. Его грозились снести и расселить жильцов. Но… Белье сушилось на веревках, и даже виноградная лоза все еще росла у стены дома недалеко от окон квартиры Фирузов. Раньше их росло две — черный и белый сорта винограда. Хозяин черного из вредности пустил свою лозу поверх белого и загубил его. А за своим бдительно следил, чтобы детвора не слопала недозрелый виноград. Но ни разу не дождался урожая. Пацаны под предводительством Фардина оказывались проворнее.

Фардину померещилось, что через бликующее на фотографии оконное стекло их квартиры виднеется стопка его собственных школьных учебников в обложках из газет. Бабушка делала эти обложки из «Коммуниста» — газеты, издававшейся на армянском. Дед выписывал кипы газет.

Фардин словно почувствовал запах двора на улице Камо. Пахло кошками, общественным туалетом, стоящим во дворе, и жареной рыбой. В доме не водилось отопление, горячая вода, зато водились крысы и уйма кошек. Вот только рыжих котов местные не любили…

Уже не чаял Фардин увидеть двор детства и отчего-то испытал обиду. Все там как прежде. Он изменился, столько всего пережил за двадцать семь лет, а двор прежний. Уехали лишь соседи-армяне, бежавшие от резни. А остальные, небось, живут как и раньше.

Алексеев вернулся в комнату с двумя тарелками, на которых лежали аппетитные лепешки, разрезанные вдоль и начиненные разными начинками.

— Это арепа. Пробовал? На пустой желудок разговор что-то у нас не идет, — он поставил тарелку около Фардина. Тот все еще держал в руках фотографию. — Стоит твой домишко. Ты в прошлый раз у связного спрашивал.

— Вижу, — нахмурился Фардин. — Спасибо. Только ведь туда я не вернусь. Я вообще куда вернусь? И вернусь ли?

— Ты жаждешь вернуться? — алексеев принялся с аппетитом есть.

— Ну тебя! — засмеялся Фардин и тоже налег на еду. — Выкладывай, что от меня хочет Центр? А то ты как в русской сказке. Сперва напои, накорми, в баньке попарь…

— Париться ты будешь в Тегеране, — Алексеев по-мальчишески облизал пальцы.

Фардин вспомнил, как Митя приехал на дачу сообщить о гибели Фараза Фируза в Баку. Сорвал по дороге к даче ветку сирени, теребил ее в руках, чтоб не смотреть в глаза Фардину. Смерть деда с тех пор ассоциировалась у Фардина с ароматом сирени и с виноватым лицом Мити.

— Ты помнишь Рауфа Мамедова?

— Это его вы арестовали в России?

— Не мы, а Управление по борьбе с терроризмом ФСБ. И не его, а другого. Но он вывел на Мамедова. И нас снабдили этой информацией, адресованной нашему разведчику, то есть тебе, дорогой Фардин.

— Хитер ты, Митя. Создаешь атмосферу, фотографии подсовываешь, а чего меня водить за нос, я ведь тертый калач. Как я понимаю, Рауф в Иране, иначе какого… — он проглотил ругательства, — обращаться ко мне.

— Все верно, верно, — Алексеев взглянул на часы, опершись локтями о колени, он посмотрел на Фардина исподлобья. — Мамедов оказался в Иране у своих родственников в Ардебиле. Как мы полагаем, адаптировался он там гораздо проще и безболезненнее, чем ты. Причем быстро примкнул к ОМИН. Довольно радикальный йолдаш [].

Это забытое советское словечко вызвало у Фардина улыбку.

— Он ведь не только твой одноклассник, но и друг? Когда я поднял списки всех твоих знакомых и друзей, составленные тобой еще в восемьдесят девятом, подивился. Ты и тогда ко всему подходил с научным педантизмом. Описание дотошное.

Фардин кивнул, вспомнив, как они с Рауфом сматывались из школы, уезжали на пыльном автобусе за город купаться. В городе вода пахла нефтью… Возвращаться не хотелось, в море мальчишки могли сидеть часами, загоревшие до черноты, мокрые, блестевшие на солнце, как облитые нефтью, тонконогие и тонкорукие статуэтки. Но голод гнал домой и даже страх перед законным возмездием от деда Фараза и Мамедова — старшего не мог перебить аппетит.

Фардин окончил школу экстерном и уже в пятнадцать лет уехал в Москву, где учился на биологическом факультете МГУ. Уже тогда у него были другие документы, благо он выглядел старше своих лет, и к тому времени знал фарси, азербайджанский, схожий с ним турецкий, усиленно изучал английский. Пожалуй, русский у него оказался слабее остальных, слишком уж дед усердствовал с персидским.

— Центр запланировал нашу с Рауфом встречу. Молодцы! — Фардин хлопнул себя по колену. — Все хорошо, да забыли про овраги. Первое, — он начал загибать пальцы. — Раф мог измениться. Я знал его мальчишкой. С тех пор много воды утекло. Второе. Если он в Ардебиле, как я с ним встречусь? Есть ли его адрес и как я ему объясню свое появление? Он прошел по моему пути, попал в Иран так же. Он не наш? Так ведь? А если он чей-нибудь еще? Скажем, КГБ Азербайджана…

— СГБ [], теперь это СГБ Азербайджана, — поправил Алексеев, с интересом следя за ходом мыслей Фардина. — Мы об этом думали и проверяли. В то время, когда тебя забрасывали, он точно не мог представлять те же службы. Мы бы знали. Да и возраст… Ты же у нас вундеркинд.

— Азербайджанцы не знали обо мне, — пропустил мимо ушей шутку Фардин. — Кто им мог помешать втихаря от вас провернуть свое дельце? К тому времени они готовились к независимости активно. Турки подзуживали. Потом они, правда, показали им фигу с маслом, как говорили в моем детстве.

— И все-таки нет, — отрезал Алексеев. — С КГБ — нет. А вот с их нынешними спецслужбами вероятность связи велика. Чего ты смеешься?

— А что мне еще остается? Сам посуди, Митя. Я сейчас небезуспешно пытаюсь внедриться в секретную секцию, связанную с ядерной программой и, возможно, с химоружием. И речь не о мирном атоме. Я в положении подопытного кролика — Камран меня исследует под микроскопом. Он наверняка захочет проверить мое бакинское детство. Ты же понимаешь, что при активности иранских спецслужб в Азербайджане проверить будет несложно. Радует, что у азербайджанских коллег нет на меня никакого досье, — он бросил взгляд на Алексеева, тот кивнул. — Я уезжаю из Тегерана с ощущением, что пятки горят, подумываю о бегстве… И тут появляешься ты, подкрадываешься как камышовая кошка на мягких лапах и выдаешь на гора такое, от чего волосы шевелятся. Находясь под наблюдением Камрана, после почти тридцати лет выстраивания безупречной карьеры, поехать ни с того ни с сего в Ардебиль, к человеку, состоящему в запрещенной в Иране террористической организации. Я уж не говорю о том, что обо мне подумает Раф и как меня примет. Что если он или его нынешние дружки убьют меня как провокатора?

— Все? — холодно уточнил Алексеев. — Лирика закончилась? Неужели, ты думаешь, я приехал сюда, перелетел океан, не имея в кармане некоего плана, алгоритма действий?

— Это обнадеживает, — ерничая заметил Фардин. — После твоих слов у меня от сердца отлегло. И теперь с легкой душой я кинусь в омут с головой. Когда контрразведчики станут меня пытать, воспоминания о нынешнем разговоре будут создавать анальгезирующий эффект. Может, ты все-таки внесешь ясность? С какой целью мне выходить на контакт с Рафом?

— По нашим сведениям Мамедов занимает один из ключевых постов в ОМИН.

— Неожиданно. Его можно поздравить с продвижением по карьерной лестнице.

Алексеев хмыкнул и снова потянулся к сигаретной пачке Фардина, лежащей на столике между ними. Перс отодвинул ее. А в ответ на недоумевающий взгляд сказал:

— Ты же не курил раньше, не стоит и начинать. Так что там с Мамедовым?

— О нем мы получили информацию от парня, задержанного в Крыму в январе. Тот имел связь с радикальной религиозной группой, которая в свою очередь контактировала с членами ОМИН. Проходили подготовку в одних и тех же учебных лагерях, — Алексеев поморщился, встал и начал прохаживаться по комнате. Его лакированные бежевые туфли поскрипывали. — Времени потеряли много, как ты понимаешь, информация между ведомствами проходит медленно, со скрипом, — он покосился на свои туфли. — Почти в то же время в Центр стали поступать сведения о готовящейся попытке переворота в Иране.

— Продолжение остросюжетного фильма? Что-то вроде «Арабская весна-два»? У нас это технически сделать гораздо сложнее. Интернет ограничен, а именно им пользовались мятежники в Тунисе и Египте — «Фейсбук», блоги, когда координировали свои действия.

— Ты, я гляжу, в теме, — удовлетворенно кивнул Алексеев. — В том-то и дело, что в Иране сложнее для оппозиции, за спиной которой стоят США, Израиль и другие, но не менее трудно и иранским властям. А нам не нужны ни беспорядки в Иране, ни тем более хаос, смена власти на подконтрольную Западу. Иран сейчас во многом обеспечивает шаткое равновесие в Ираке и помогает в Сирии.

— И еще ядерная программа. И это в то время как в Израиле больше двухсот ядерных боеголовок. Они хотят быть монополистами на Ближнем Востоке. Это сионистское образование мутит воду во всем регионе и делает это мастерски.

— Ты говоришь как настоящий иранец, — хмыкнул куратор. — Тебя охватили тамошней пропагандой.

Фардин не принял шутку и с недовольным лицом поглядел на часы.

— Ты хочешь, чтобы я предотвратил в одиночку предстоящий переворот? Каким же образом? Судя по всему, ОМИН в доле, их участие в беспорядках ожидаемо.

— Есть вероятность, что основные силы будут представлены азербайджанскими сепаратистами. Плюс ОМИН и финансирование извне. Обычный для этого региона триумвират — CША, Израиль, Саудовская Аравия. Успехи в Сирии им как кость в горле. Предотвратить или остановить процесс мы навряд ли сможем. А вот направить спецслужбы Ирана по следу, скоординировать их действия — это реально.

— Ха! — сказал Фардин грустно.

— Не «ха». Но тебе придется это сделать. Любой ценой.

— Звучит «оптимистично». Как практически я смогу действовать, если работаю полный рабочий день и, уж тем более, не смогу уехать куда бы то ни было из Тегерана? Я должен один бороться с «мировым империализмом»?

— Это в тебе еще советские пережитки, — хмыкнул Алексеев. — Очевидно придется задействовать Ильфара, у твоего дяди много знакомых азербайджанцев. Поскольку Фараз со своей семьей жил в Азербайджане, Ильфар с ним контактировал через азербайджанцев, у которых родня по ту сторону границы. Сам же понимаешь, в СССР родственники за границей не приветствовались. Да и в Иране к этому относились не очень. Антисоветские настроения процветали. Слишком много накопилось между нашими странами…

— Хватит мне мозги пудрить. Я получше тебя историю знаю. А мой дед и вовсе эту самую историю, можно сказать, создавал своими руками. И Ильфара я в это дело впутывать не намерен.

— Придется, — категорично отрезал Алексеев. — Есть еще кое-что… У нас имеется информация об одном солидном и опасном игроке, который уже начал свою партию. Майк Д’Ондре. Тебе это имя о чем-то говорит? — алексеев увидел, что Фардин поморщился словно дурно запахло.

— Церэушник, руководивший контртеррористическим отделом. Он занимался поисками Усамы бен Ладена. И успешно. О нем довольно много писали. С помощью дронов уничтожали неугодных лиц в Пакистане, Афганистане, в Сирии и в Йемене. Так расправились два года назад с одним из крупных деятелей «Хезболлы».

— Все верно. Еще допросы с изощренными пытками по отношению к тем, кого он и его люди считали террористами или причастными. Об этом писали даже в «Нью-Йорк Таймс». Вероятнее всего, намеренная «утечка», чтобы знали и боялись. Но тревожит другое. Д’Ондре сейчас назначают руководителем спецсектора по Ирану.

— Это плохо, — покачал головой Фардин. — К тому же, в контексте недавнего военного контракта США с саудитами на почти полмиллиарда долларов. А часть контракта предназначена для израильского концерна «Рафаль».

— Учитывая предстоящее назначение Д’Ондре, человека жестокого, умного, резкого, все вместе говорит об одном. Они не только готовят переворот, но и в качестве козырной карты на повестке дня у них война. И они готовятся.

— Ты ведь неспроста заговорил о Д’Ондре? Я слыхал, что он принял ислам, женился на мусульманке и окопался где-то на Ближнем Востоке. Хотелось бы знать о нем больше.

— Как в Центре предполагают, по косвенным данным, он в Объединенных Арабских Эмиратах обретается. Само собой, в Иран не сунется. Американского посольства у вас нет. Им поэтому крайне затруднительно там работать. Иранцы неплохо обеспечили безопасность.

— Если бы не азербайджанцы, — догадливо подхватил Фардин. — В Азербайджане янки имеют и влияние, и возможности. И, конечно же, используют их. Причем визы азербайджанцам для въезда в Иран не нужны, а иранцам для въезда в Азербайджан нужны. Вот тут ахиллесова пята и есть… Так значит Аятолла Майк окопался в Абу-Даби или Дубае? Что о нем еще известно?

— Он в ЦРУ с тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Работал в легальной резидентуре в Танзании. В Дар-эс-Саламе. В девяносто восьмом году террористы подорвали американские посольства в Найроби и в Дар-Эс-Саламе. Больше местных пострадало. Дипломаты погибли только в Найроби. Именно после тех чудовищных взрывов имя бен Ладена стало притчей во языцех. «Террорист № 1» — тогда он получил это прозвище. Нет достоверных данных, служил ли в Дар-эс-Саламе Д’Ондре в тот период. Совпадение, что именно Д’Ондре его прикончил… Еще до Африки он служил в Каире и в Багдаде.

— Занимательно. Особенно учитывая, что по тому же маршруту прошли катком «демократии» американцы. Добрый дядя Д’Ондре. Он проникся Ближним Востоком. Мне все это до боли напоминает англичан, они были очарованы Индией, везли оттуда драгоценности, предметы быта, при этом расстреливали сипаев из пушек. Одно не противоречило другому. Так же как американцы продают в своих шопах сувениры из индейской культуры уничтоженных ими почти на корню индейцев.

— Говорят, он очень набожный, — с непроницаемым выражением лица сообщил Алексеев.

— От этого и страшнее, — поежился Фардин. — Что насчет связи? Надеюсь, не с дипломатами придется встречаться?

— У нас появился надежный человек. Он по работе много ездит, чаще всего, в Стамбул и там с легкостью передаст нам все твои сообщения и получит инструкции для дальнейших действий. Читай, запоминай. — Он протянул Фардину листок с подробными условиями контакта.

— Книжный магазин? — поднял глаза от бумаги иранец с тоской во взгляде. Он понимал, что нынешнее задание Центра для него добром не кончится. — Ты в курсе, что иранцы в массе своей народ небогатый. Я — не исключение. Ты знаешь, как у нас газеты покупают? Так вот, их не покупают, а по утрам по дороге на работу зависают над лотками с газетами и читают передовицу, чтобы не покупать. А я буду бегать в книжный… Я же не смогу не приобретать книги.

— Наверняка тебе повысят зарплату, если все же перейдешь в секретную секцию. И ты можешь захаживать в книжный, чтобы просто поглядеть на книги, полистать, почитать, понюхать.

— Но для общения с этим Шахабом Юсефом нужна легенда. Центр не предлагает как всегда ничего конкретного.

— Центр доверяет тебе и полагает, что там, на месте, тебе виднее, как поступить. Изначально встреча с ним — заказ книги, которой заведомо нет в книжном, и название этой книги — составляющие пароля. Затем вполне обоснованно, если ты с ним станешь поддерживать приятельские отношения на почве… — Алексеев задумался на мгновение. — Он будет доставать тебе нужные книги и со скидкой.

Дмитрий замолчал, глядя на погрузившегося в размышления Фардина. Иранец изменился. Не то чтобы постарел, но стал совсем иностранцем. От советского юноши-студента биофака, каким помнил его Алексеев, остался разве что корявый русский язык. Дмитрий взглянул на часы.

— Пора тебе возвращаться… Давай подытожим. Мы делаем ставку на Рауфа. Он, кстати, не в Ардебиле. Задержанный говорил, что во время их последнего общения Рауф жил в Мешхеде. Надо найти его. Восстановить ваше общение. Есть смысл продемонстрировать, что ты разочарован во власти, в нынешних порядках, царящих в Иране, жалеешь, что эмигрировал. Задача — выяснить, какие силы задействованы, какие сроки, источники финансирования. Я имею в виду, не в общих чертах, а конкретные фамилии, адреса… Есть опасения, что группа Рауфа переместится в Тегеран. Это предположил задержанный, во всяком случае, такие планы обсуждались при нем. Если так, тебе будет легче его отыскать. Аналитики в Центре не исключают, что основная цель этой группы при таком раскладе будет ликвидация высших чиновников Ирана. Возможно, посредством терактов в столице. Начнутся беспорядки и одновременно, в час «Х» прозвучат взрывы в Министерстве обороны и в госучреждениях Тегерана.

— Если Центру известно о том, что планируются беспорядки и, возможно, госпереворот, стало быть, это произойдет в ближайшее время. В течении месяца-двух, так? Неужели, ты думаешь, что мне удастся так расшевелить Рафа, напомнив ему о школьной дружбе, что он выложит мне как на духу весь расклад?

— У тебя полный карт-бланш, вплоть до полномочий по вербовке, в том числе и Рауфа, если возникнет необходимость и ты поймешь, что это безопасно для тебя самого. Надеюсь, время у нас есть. Косвенные признаки указывают, что приготовления идут, но пока не в фазе низкого старта. Рауф — цель. Однако это не исключает параллельных разработок. Камран любопытный персонаж. Попытайся с ним сблизиться. Симин не сбрасывай со счетов. У вас есть более близкие отношения?

Фардин покачал головой, чувствуя, что «тихая» жизнь закончилась. Главный фактор теперь — время. А значит, придется действовать резко.

— Думаю, Центр не будет возражать насчет более тесного общения, — Алексеев наклонил голову, пряча улыбку. — Если мы правы насчет художницы, она может пригодиться.

Он вроде шутил, пытался вести себя непринужденно, однако чувствовалось, что он мнется, оставив напоследок нечто важное.

— Есть еще кое-что, но это не по делу. Личное. По поводу сеньора Лопес и сеньоры Герреро. Ты же понимаешь, о ком речь?

— Митя, не тяни. Что-то удалось узнать?

— Они пропали в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году, — повторил Алексеев то, что уже было известно Фардину о его родителях, работавших в Венесуэле. — Нам только сейчас удалось найти человека, который жил рядом с ними. Он совсем старик, обитает в доме престарелых. Они погибли в автокатастрофе.

Фардин подумал, что это, наверное, судьба у Алексеева такая — сообщать ему о гибели близких.

— Считаешь, их убили?

Фардин и сам удивился, что ничего не почувствовал, в отличие от того раза, когда узнал о гибели деда. Тогда горе обрушилось лавиной, придавило и даже раздавило. Либо за долгие годы ожидания новостей он уже смирился с мыслью, что их нет в живых, либо сыграло роль то, что он их вовсе не знал.

Думая о своем сыне Дильдаре, Фардин часто проводил параллели со своей судьбой. Он, в отличие от своего деда, не планировал готовить сына к работе разведчика. А главное, сын его хотя бы знал и, хоть и нечасто, но они виделись, общались.

Фардина отдали деду с бабушкой в младенчестве. Сейчас он испытал только жалость к родителям, погибшим в чужой стране, не успевшим попрощаться ни с кем из близких, не видевшим, как вырос их сын, появился на свет внук. И своей ли смертью они умерли?

— Этот человек, их сосед, рассказал, что они ночью попали в сильный дождь на машине и слетели в обрыв. Он ездил их опознавать, поскольку никто не знал их лучше него.

— Не понимаю. Вы же проводили расследование. Искали концы. Неужели история с аварией никому не была известна? Где в те годы находился этот свидетель?

— Сразу после их похорон уехал работать в Бразилию. А другие соседи ни о чем не знали.

— Не может быть, чтобы они ничего не слышали!

Алексеев развел руками.

— Они похоронены на кладбище в Каракасе. Это Южное муниципальное кладбище рядом с вещевым рынком. Район бандитский. Впрочем, в большинстве районов Каракаса такая петрушка. Там и нищие, бездомные гужуются. Нашего человека, который отыскал могилу, там ограбили, он чуть не остался на кладбище сам в качестве постояльца. Прости… Неуместная шутка. Но это я к тому, что туда ездить рискованно. Тем более за тобой наблюдают, — Алексеев набросал на листке бумаги какую-то схему. — Но ты же все равно захочешь побывать. Только не расстраивайся. Могила здорово разворована.

— Что там брать? — изумился Фардин.

Но Алексеев только пожал плечами.

— И кроме того, их похоронили как католиков. Увидишь там расколотый крест.

Фардин свернул листок со схемой и сунул поглубже в карман.

* * *

Высокий потолок спальни укреплялся балками, мощными, окрашенными белоснежной краской. Казалось, что лежишь на дне трюма старого парусного корабля. Блики от бассейна за окном попадали на потолок, усиливая сходство с парусником. Смущало, что в трюме оказалась шикарная огромная кровать с коричневым шелковым бельем, а под потолком вращался вентилятор с полированными деревянными лопастями, с пультом управления, вмонтированным в спинку кровати.

За окном шуршала пальма, как костяной китайский веер. Такой был у бабушки Фардина еще в Баку. Она доставала его из шелкового чехла только когда шла в театр. К вееру еще прилагалось темно-синее платье из бархата, чуть попорченное молью на груди. Дефект маскировался брошью. Жили Фирузы очень небогато. Никто не знал о наградах деда, о его нелегальной работе в Иране.

Это сыграло злую шутку с Фардином, когда известие о гибели деда вынудило его вылететь в Баку. Ему не могли помочь из опасения засветить его принадлежность к нелегальной разведке (в тот момент Фардину уже присвоили звание лейтенант).

Он не сразу отыскал деда в морге одной из городских больниц, с трудом опознал. Организация похорон — все это легло на плечи юноши, убитого горем и потерянного. Когда Фардин покупал для деда одежду для похорон, он крепко задумался, правильно ли выбрал профессию. Хочет ли он вот так же умереть безвестным, спрятав ордена и медали в коробку из-под обуви? Правда, коробка эта лежала в небольшом сейфе…

— Ты такой отрешенный, словно обдумываешь научное открытие, — Симин зашла бесшумно босиком в длинной, до щиколоток, абайе [], шелковой небесно-голубой.

Также неожиданно, как сейчас, она объявилась в Каракасе. Вернее, сначала возникло ее послание на электронной почте Фардина…

Он вернулся в отель после встречи с Алексеевым, пробрался в свой номер и в телефоне обнаружил сообщение: «Фардин, ты ведь затерялся где-то в Каракасе? А я решила из США приехать в Латинскую Америку, отдохнуть. Ты где? Адрес сообщи, если ты, конечно, не жаждешь уединения».

Фардин не жаждал. Отправил Симин адрес отеля и попытался уснуть.

Дремал он час, беспокойно. Ему мерещилось, что он в старом бакинском доме. Слышал скрип рассохшихся досок под ногами давно ушедших и самых близких людей. А может, этот скрип деревянных полов раздавался на той даче в Подмосковье, где обитал Фардин то с Алексеевым, то с кем-то из инструкторов. Дед прилетел навестить его туда всего на два дня накануне своей гибели. Убили его, когда он возвращался на улицу Камо из аэропорта ночью.

А накануне он впервые был предельно откровенен с внуком и решился рассказать ему о своей работе в Иране до войны. Они сидели почти всю ночь на террасе финского домика. В открытые окна тянуло майской свежестью, ароматом сирени, и пели соловьи около близкой речки. В темноте террасы вспыхивал и гас огонек сигареты Фараза, гипнотизирующе, магнетически…

Дернувшись, Фардин проснулся. В темноте гостиничного номера светился красный огонек на телевизоре, тоже завораживающе, как кончик сигареты в его полусне.

Духоту не разгонял кондиционер, источающий запах мокрой пыли. Хотелось открыть окно, но оно в номере выходило на стену соседнего дома, и не слишком бы добавилось воздуха, распахни его хоть настежь…

Фардин прислушался, пытаясь понять, что его разбудило. Зазвонил телефон на столике в изголовье. По-видимому, он принимался звонить не в первый раз.

— Сеньор Фируз, простите, что беспокою вас в неурочный час, но сеньорита настаивает. Я взял на себя смелость сказать о вашей болезни.

— Что за сеньорита? — Фардин фальшиво покашлял.

— Не хочет представляться. Разрешить ей к вам подняться или…

— Я спущусь сам, — вздохнул он.

Не догадался, что это может быть Симин. Заподозрил происки людей, связанных с МИ. Но у стойки администрации стояла художница, опираясь на ярко-красный зонтик-трость. Темно-синий платок сбился на затылок так, что растрепавшиеся волосы, черные с медным отливом, обрамляли смуглую с чуть заметным оливковым оттенком кожу лица.

— Вот и он! — отчего-то по-английски вскликнула она. — Я у вас его похищу. — Затем заговорила на фарси: — Поедем, я сняла отличную виллу в Каракасе до конца твоего отпуска, взяла машину на прокат. Ты болен? — она приблизилась, провела рукой по его щеке, чего раньше на людях никогда не смела делать, да и он не позволил бы, опасаясь за нее.

Разрешение Алексеева на сближение с художницей скорее восстановило статус-кво, чем изменило что-то. Фардин просто не стал афишировать, что зашел несколько дальше. Зачем так нервировать куратора хоть и бывшего? Фардин, может, и признался бы в отношениях с Симин, если бы Алексеев категорически воспротивился.

Теперь Фардину стоило прикинуть, надо ли уезжать с иранкой открыто? Как это в конечном счете скажется на выводах Камрана о личности доктора Фируза? Вернее, чем грозит его аморальное поведение?

В крайнем случае, его не возьмут на секретную работу. «Может, и к лучшему в данной ситуации?» — мелькнуло в голове, когда он улыбался Симин и, понимая, что деньги за оставшиеся дни в отеле ему не вернут, все же решил съехать и пошел за вещами, недоумевая, зачем Симин подняла такой шум в вестибюле отеля?

«Есть и другой вариант, — Фардин быстро перемещался по номеру, кидая вещи в сумку, благо еще не успел разложить все по шкафам. — Камран будет держать меня на крючке. С теми, у кого рыльце в пушку работать проще. Заставит стучать на коллег, будет легче манипулировать, однако в таком случае и подозрений меньше. Разведчика в недотепе не заподозрят».

Фардин оглядел номер напоследок, не оставил ли чего… Он, конечно, убеждал себя в правильности того, что делает. А в это же время перед мысленным взором, словно отпечатавшись на сетчатке, — фигурка Симин в светлом бежевом плаще, традиционном для Ирана, скрывавшем бедра. И этот восхитительный красный зонт, при том, что ночь на дворе — нет солнца и нет дождя. Капает только из трубки кондиционера, попадая на жестяной козырек над кондиционером этажом ниже. Мерный звук падающих капель нисколько не отрезвил Фардина.

По пустому ночному Каракасу они промчались на красном «фиате». Выскочили за город, направляясь на восток.

Лицо Симин, подсвеченное голубым светом от приборной доски, казалось потусторонним. За ними плелась машина — ни цвет, ни марку не разобрать, лишь фары упрямо сверлят тропическую темноту.

— Ты говорила, вилла в Каракасе. — Он заметил, как Симин с легкой тревогой поглядывает в зеркало заднего вида, но никак не комментирует увиденное. Ее молчание относительно странной машины на пустынном шоссе, прилепившейся к ним, объяснялось лишь тем, что она приняла образовавшийся хвост на свой счет, и это укрепило Фардина в подозрениях по поводу принадлежности ее к иранским спецслужбам.

— В Каракасе помойка, — засмеялась она. — А для меня мой американский агент снял виллу в Рио Чико. Там национальный парк недалеко — Гуатопо.

— Что, мы уйдем в леса?

— Не ворчи! Два с небольшим часа и окажемся в раю.

— Мне еще рановато туда. И в аду неплохо, то есть в Каракасе. Что это? — испуганно дернулся он.

По машине словно камни или пули забарабанили.

— Дождь! Сейчас же сезон дождей.

На подъезде к Рио Чико дождь так же внезапно прекратился, оставив лобовое стекло и боковые зеркала в каплях. В боковое зеркало Фардин увидел искаженное каплями воды отражение машины наружного наблюдения, которая так и тащилась следом, веером разбрызгивая воду, не сходившую с дорожного полотна.

Виллу в темноте Фардин как следует не разглядел. Пошуршав гравием на подъездной дорожке, «фиат» подкатил к белеющим в темноте дверям гаража. Внутри дом Фардин тоже не успел осмотреть, они сразу переместились в спальню. До рассвета оставалось еще четыре часа…

Утро он встретил на коричневых шелковых простынях под высоким покатым потолком с вентилятором. Безликий дом, огромный, блестящие полы из плиток, бриз с моря, душевая, как кабина звездолета, тонкий хвойный аромат моющих средств. Из вещей Симин — этюдник в гостиной, деревянный чемоданчик с тюбиками масляной краски и бирюзовый пластиковый чемодан с закругленными углами.

Они сели завтракать около барной стойки на высокие стулья с хромированными ножками. И молчали. Поглядывали друг на друга и смущенно улыбались. Оба знали, что нарушают правила. Оба не привыкли так долго оставаться вместе наедине.

— Может, нам пожениться? — робко предложил Фардин.

— Почему тебе не приходило это в голову, когда мы встречались у меня в мастерской? Все давным-давно было, разве что не живем вместе. У тебя работа, в которую ты погружен с головой, у меня — тоже. Выставки, презентации, мастер-классы… Временный брак, конечно, упростит дело в плане встреч, но безопасные условия для встреч и так имеются.

— У тебя есть кто-то еще на примете? — обиженно поинтересовался Фардин, все же вздохнув с облегчением.

— Не выдумывай, — Симин поглядывала на часы, висевшие над диваном. — Мне надо съездить в Каракас. Я собиралась встретиться с одним человеком.

— Ну вот, — понурился он. — Я же говорю, у тебя есть кто-то…

— Это женщина.

— Еще лучше! Ты падаешь все ниже и ниже.

Они рассмеялись, но продолговатые, почти черные глаза художницы казались грустными или настороженными. Она сама не своя была. Фардин чувствовал ее напряженность и даже отчужденность.

«И в самом деле, не завела ли она кого-нибудь?»

Отказ от хоть и временного брака не вызвал подозрений. Ей могли запретить в МИ, а если бы она и настояла, Фардина снова замордовали бы проверками. Да и таким, как она, могут подобрать мужа в интересах дела.

Уже в машине она объяснила, что в Венесуэле довольно большая иранская община, и среди этих венесуэльских иранцев есть женщина, которая заинтересовалась творчеством Симин и планирует приобрести несколько полотен для своего дома в Каракасе.

В Каракасе Симин припарковала «фиат» около небольшого ресторанчика. Пока ждали покупательницу и пили ледяную минералку, Симин нервничала. Бегала то и дело к барной стойке звонить по местному телефону.

Фардин выпил воды столько, что заледенело горло, смотрел на художницу и не мог понять, свидетелем чего он является.

Он сразу смекнул — никакой встречи с покупательницей не состоится или придет некто под видом покупательницы. Он сам нужен Симин в качестве прикрытия, ширмы. «Алиби, — пришла ему на ум более точная формулировка. — Но кому вообще может понадобится ее алиби?»

Отчего-то всплыло в памяти рассказанное вчера Алексеевым про иранскую общину. В особенности, об их наблюдениях за наркотрафиком из Колумбии. Это осуществлялось, в том числе, и с территории Венесуэлы.

Однако это не такая уж нелегальная работа. Еще Уго Чавес способствовал тому, чтобы иранские спецслужбы взяли под контроль каналы поставок наркотиков в США из Колумбии. Удалось наладить контакты с основными поставщиками — лидерами леворадикальных группировок. Они сами не занимаются наркотрафиком, но держат руку на пульсе и прибыль подгребают под себя. Отрезать США от наркотиков в случае войны — это неплохой ход. Нелегальный рынок настолько велик, что резонанс очевидно будет.

— Трубку не берет, — посетовала Симин, вернувшись за столик. Через пять минут она снова устремилась к телефону, бросив на ходу: — Закажи что-нибудь и на мою долю. Рыбное. А то с голоду тут помрем.

Фардин уткнулся в меню. Но внезапно что-то заставило его глянуть по сторонам. В маленьком коридорчике, ведущем к туалетам и подсобным помещениям, он увидел Симин, разговаривающую с мужчиной.

Бритый, без привычной иранскому глазу бороды, с татуировками, по-видимому покрывающими большую часть тела. Некоторые из них виднелись из-под ворота футболки и языками узоров заходили на шею.

Первым порывом было вскочить, отбросить меню и напомнить Симин о правилах поведения. Как она осмелилась разговаривать с мужчиной, когда рядом нет Фардина? Однако пыл у него мгновенно угас, едва он подумал о том, что и Симин хорошо знает правила. Если разговаривает, значит, хочет общения.

Фардин прикрылся меню в тисненной обложке и выглядывал, пытаясь понять, на каком языке Симин разговаривает с бритым. Парень стоял в пол-оборота, и Фардин не смог разглядеть его лицо как следует. Симин говорила явно не на фарси. Вроде бы на испанском. Фардин не подозревал, что она владеет испанским.

Парень не вышел в обеденный зал, а исчез в глубине коридора. Наверное, существовал задний выход. Симин тоже сразу не вернулась. Фардин стал смотреть на улицу в надежде увидеть свой «хвост». Но того словно ветром сдуло. Не видел Фардин и вчерашней машины. Они доехали от Рио Чико до Каракаса в гордом одиночестве.

Это лишний раз подтверждало версию Фардина о Симин. Наблюдатель, разумеется, доложил своему начальству о появлении на горизонте девушки. А когда поняли, кто она, получили указание оставить в покое и ее, и незадачливого любовника.

Фардин вообразил, что Симин максимум на что способна — это передавать поручения местным агентам МИ или, возможно, контактерам со стороны колумбийских леворадикалов — ФАРК или АНО []. И те, и другие подпитывают партизанские ресурсы, контролируя часть наркоторговли, а зачастую, владея собственными плантациями. Большая доля принадлежит ультраправым группам.

Когда Фардин прикидывал, может ли бритоголовый принадлежать к леворадикальным группировкам Колумбии, связан ли он с наркотрафиком, вернулась Симин, раздраженная и взъерошенная.

— Не придет она. Что-то у нее не срослось. Я так и не поняла. То ли муж не санкционировал, то ли она из этих дурочек, что переделывают себе носы на европейские, а мозги остаются дремуче-патриархальными.

— Не замечал за тобой феминистских наклонностей, — сдержал улыбку Фардин.

— Ты, я с смотрю, в благостном настроении. Это хорошо. Где моя еда?

Он и раньше обращал внимание на то, как Симин ловко уходила от скользких и конфликтных тем. Наверное поэтому с ней было легко общаться.

— Несут твою рыбу, стейк из меч-рыбы. Существовала бы еще рыба-щит и тогда тебя можно было бы считать полностью укомплектованной.

— Ты остришь примерно так же, как приправлена эта рыба.

— Верно, я — остроумный, а венесуэльцы любят все приправлять.

— Но эта рыба почти пресная, — оборвала его хвастовство Симин. — Я купаться хочу. Сидели бы сейчас на пляже, пили бы ананасный сок. Там и рестораны в Рио Чико лучше. И кстати, есть теннисные корты.

— Почему «кстати»?

— Ты же любишь пикироваться. И в теннисе мячик туда-сюда.

— Управы на тебя нет, — досадливо покачал головой Фардин. — Того и гляди скоро снимешь платок…

* * *

Бритоголового Фардин увидел еще раз через два дня, когда Симин внезапно надоело сидеть на пляже.

Утром она вдруг снова засобиралась в Каракас.

— Во мне ананасный и апельсиновый соки уже плещутся через край, обгорело все лицо.

— Зато в буркини у тебя все остальное закрыто, — удовлетворенно заметил Фардин. — Хотя здесь пляж у нас частный, и ты могла бы не выглядеть как первый иранский космонавт.

В Иране часто подшучивали по поводу иранской женщины — космической туристки Ансари. Она эмигрировала в США с семьей еще в восьмидесятые. Женщина, турист, да еще американка, пусть и этническая иранка, — всерьез ее полет не восприняли. А на днях Фардин прочел в интернете, что Иран и вовсе отказался от программы по пилотируемому полету из-за дороговизны.

— Ты такой храбрый до первого мужчины, который случайно забредет на наш пляж. И что ты лежишь? — возмутилась она, нависнув над Фардином, лежащим у бассейна на шезлонге, влажном после ночного дождя.

Дом окружали пальмы и олеандр с розовыми пахучими цветами. Ливень оббил с кустов много цветков, и лепестки напоминали ошметки розовой кожи, лежащей на мокрых плитках кафеля вокруг овального бассейна. Плитки начинали высыхать и казались пятнистыми, с белым налетом, словно от морской соли.

— Чего подхватилась? Ты очень беспокойная.

— Мы поедем в Каракас, купим что-то из одежды для званого ужина.

— И куда тебя звали?

— Нас. — Она села на пластиковый табурет рядом с Фардином, запустила пальцы в его густые волосы. Он млел, как старый кот, чувствуя аромат ее духов с сандалом, розой и мускусом. Их запах накатывал волнами, насыщенными, горячими.

— Нам ехать надо, — напомнила Симин. — Ты тоже в числе приглашенных. Это сотрудник нашего посольства пригласил. Атташе по культуре. Милый человек. Пожилой милый человек, — уточнила она. — Вставай же!

— Я тоже уже немолодой, — Фардин с напускным кряхтением поднялся с шезлонга. — А кто оплачивает этот домишко? — уперев руки в бока, он с прищуром посмотрел на двухэтажную виллу. Солнце выступило краем из-за крыши, слепило его, высверкивая дождевые капли на пальмах и кустах.

— Говорила же, агент снял. Агентство и оплатило.

«За какие же заслуги такие подарки? — подумал Фардин. — Вот только вряд ли платили американцы из арт-агентства. Разве что благодетели из ЦРУ… И на меня манна небесная просыпалась, хоть я не Моисей и не его роду-племени».

В магазине, поглядев на ценники, Фардин приуныл. Он не хотел тратиться на костюм, чтобы идти на чужой праздник. Ворчал до тех пор, пока Симин не утешила его, что она и планировала совершить покупки за свой счет.

— Ты хочешь меня унизить? — завел новую песню Фардин, так что Симин закатила глаза. — И в качестве кого меня пригласили?

— Перспективный ученый. Пришлось сказать, что ты мой муж. Ты же понимаешь…

— Я все понимаю. В том числе и то, что до старости буду «перспективным». Иди, меряй платье. Тебе продавщица полмагазина в примерочную отнесла.

Пока Фардин примерял костюм, звякнул колокольчик на двери в магазин. Он глянул в щель между шторок примерочной кабинки. Лениво оглядываясь по сторонам с флегматичным видом в центре зала стоял бритоголовый. Проследив за направлением его взгляда, Фардин догадался, что бритый смотрит на те места, где чаще всего в магазинах вешают видеокамеры.

Фардин отступил назад, когда из своей примерочной вышла Симин. Бросив быстрый взгляд на кабинку Фардина, она шагнула за висевшую на стойке череду брюк. Туда же последовал бритый.

Прислушавшись, Фардин услышал быструю испанскую речь. К моменту начала разговора он успел включить диктофон на телефоне. Едва разговор закончился, звякнули колечки шторы по металлической штанге, и Симин вернулась в свою кабинку. Фардин успел высунуться и сфотографировать на тот же телефон бритого, правда, уже выходившего.

Усевшись в трусах и с телефоном в руке на пуфик в примерочной, Фардин смотрел в стену перед собой.

На случайность списать вторую встречу с бритоголовым уже не получится. Не зря Симин выбрала именно этот магазин и торопилась, хотя до вечернего приема еще уйма времени.

Отсутствие хвоста делало возможной встречу Фардина со связным, а, может, и с самим Алексеевым. Он обещал не уезжать из Венесуэлы до конца отпуска Фардина. Только Дмитрий в состоянии перевести записанный разговор. Давать прослушать запись первому встречному — безумие. Что если они обсуждали поставки наркотиков или убийство? Можно будет сказать переводчику, что это шутка. Но поверит ли? Не стоит рисковать.

— Ты уснул там, что ли? — симин постучала в перегородку примерочной.

— Иду-иду, — Фардин торопливо примерил пиджак. Ему было все равно, как он выглядит, его заботило сейчас другое — в какой игре он стал пешкой, прикрывающей королеву?

Симин потащила его в музей естественных наук, расположенный в здании из белого камня с колонами на полукруглом фасаде в древнегреческом стиле.

Когда Симин лихо подкатила к музею на машине, Фардин не удержался от вопроса:

— А ты уже бывала в Венесуэле?

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

Фардин пожал плечами.

— Хорошо, что ты знаешь об этом музее.

— Читала про него в интернете.

На самом деле, Фардин интересовался не из-за музея. Симин все дни ездила по городу и окрестностям, не пользуясь ни бумажной, ни электронной картой.

Как ни пытался отвергнуть версию Алексеева о художнице, все настойчивее к ней возвращало его происходящее в эти дни, то, на что другой человек и внимания не обратил бы.

Симин посещением музея хотела угодить Фардину и убить время до приема. Но сама увлеклась, зависла над большой коллекцией морских раковин. Вдохновившись, даже сделала несколько быстрых карандашных скетчей. Фардин заинтересовался рыбами и чучелами животных. Очень кстати пришлась эта импровизированная экскурсия, снаружи начался ливень.

Фардин смог позвонить из музея, убедившись, что Симин делает зарисовку чучела жирафа и не сможет подслушать. Он обнаружил городской телефон еще при входе, на экскурсионной стойке. Девушка, сидевшая за стойкой, не возражала.

— Это Морис? — спросил Фардин по-английски.

— Нет. Но я могу ему передать. Дословно.

— Завтра мне хотелось бы видеть доктора, это возможно?

— Он будет ждать в течение дня.

* * *

Они вернулись на виллу почти в три часа ночи. За руль пришлось сесть Фардину. Симин засыпала на ходу. Полтора часа разницы с Нью-Йорком только сейчас неожиданно дали о себе знать. Когда он въехал в гараж и стал впотьмах искать дверь, ведущую в дом (выключатель он так и не нашел), Фардин обнаружил велосипед, который упал ему на ногу. Симин благоразумно вышла из машины еще во дворе и, зайдя в дом через парадный вход, спасла Фардина, открыв ему дверь из кухни.

Оставлять «фиат» на улице они больше не решались после прошлой дождливой ночи, когда весь корпус машины облепили лепестки бугенвиллии и олеандра.

Рафинированный прием в иранском посольстве не понравился им обоим, за исключением традиционной иранской еды, по которой оба уже успели соскучиться.

Фардин утром вскочил чуть свет, в отличие от Симин. Она, завернувшись в огромную простыню, как в кокон, спала бесшумно и крепко.

Он решил съездить на рынок, находящийся неподалеку, на том злополучном велосипеде, который отбил ему ногу, но не охоту прокатиться. Убедившись, что шины накачаны, он несколько метров вспоминал подзабытые с детства навыки.

Солнце еще не вошло в силу, да и светило сквозь дымку, но Фардин взмок почти сразу от высокой влажности.

На оживленном рынке кипела торговля. Сильнее всего пахло свежевыловленной рыбой. Чуть дальше от моря продавали фрукты. По иранской привычке поторговавшись с местными на смеси персидского, английского и испанского, Фардин наполнил металлическую корзину на багажнике манго, пиньей, маракужой, а сверху уложил бумажный сверток с креветками и меро — каменными окунями. Фардин увлеченно исследовал прилавки с рыбой, испытывая научный интерес.

Уже выезжая из поселка, он заметил маленький супермаркет, где купил сигарет. Вдруг его взгляд упал на стойку со свежими газетами.

На первых полосах сразу нескольких газет большими буквами заголовок «Rapto» и американский флаг. Фардин спросил у продавца, что такое «rapto» и получил ответ: киднепинг.

В Венесуэле много убийств и похищений, и это никого не шокирует из местных. Молодой парень-продавец, к счастью, сносно знал английский и в общих чертах перевел статью о похищении двух бизнесменов, один из которых племянник всемирно известной венесуэльско-американской дизайнерши. Ее наряды надевала дочка нынешнего президента США.

Фардин купил газету и, свернув ее до размеров почтового конверта, сунул в карман.

* * *

Он припарковал «фиат» на обочине, когда из дома его нельзя уже было видеть. Небольшой технический карман на дороге, море — внизу, слепящее в полуденный час, обрыв сразу за дорожным полотном, оживающая от дождей трава и цветы на склоне.

Фардин опустил стекло рядом с водительским местом, вдохнув морской воздух. Подумал, что с такого же склона, наверное, слетела машина его родителей…

Он быстро начал осматривать содержимое бардачка. Документы на «фиат», вернее, договор аренды — вот, что он искал. В доме его не обнаружил.

Симин с легкостью отпустила Фардина в город и дала ключи от «фиата». Он объяснил свою поездку необходимостью посетить врача. Фардин поддерживал удобную легенду о малярии. Делал вид, что принимает лекарства.

Художница предложила поехать с ним за компанию. Но ему довольно легко удалось ее отговорить, пообещав, что вернется очень быстро, а она могла бы приготовить рыбу к его приезду, почти как жена. А после обеда хорошо бы пойти на пляж…

В бардачке лежали рекламные буклеты, в том числе и про бюро аренды, которому, по-видимому, принадлежал «фиат». Сам договор Фардин так и не нашел. Осмотрел и багажник, и даже отсек под поликом багажника, где хранилась запаска. Ничего необычного или подозрительного.

По дороге на конспиративную квартиру он заехал в агентство по аренде машин. Наплел невероятную историю, что его подруга арендовала машину, потеряла договор, ее задержала полиция за нарушение и требует документы на авто. Подруга, помимо прочего, забыла адрес агентства. Теперь Фардину приходится ездить по агентствам города и выяснять, кому принадлежит красный «фиат», чтобы получить дубликат договора. Он назвал госномер авто.

— На что только не пойдешь ради любви, — подытожил он, разведя руками и ожидая сочувствия от полноватого менеджера.

Ушлый венесуэлец решил воспользоваться ситуацией:

— Да, машина наша. Но, сеньор, эта информация конфиденциальная. Должна приехать ваша подруга, только ей я смогу выдать копию договора аренды.

— Как же она приедет, если она в полицейском участке и от нее требуют договор?

— Тогда должен быть официальный запрос полиции.

— Как бы вам объяснить, я с полицией договорился… неофициально, что просто принесу им договор и подругу отпустят без составления протокола. — Фардин уже мысленно расстался с энной суммой на взятку менеджеру. — Войдите в положение. Я в долгу не останусь.

Двенадцать миллионов боливаров подпортили настроение Фардину, но он вышел из агентства с копией договора в кармане. Договор был заключен на некоего Тадео Ньето. Там же содержались установочные данные на этого Тадео.

Фардин огорошил Алексеева сразу же сообщением о внезапном прибытии Симин в Каракас.

— Проходи-проходи, — Дмитрий запер дверь и подтолкнул Фардина в комнату. — И что сие означает? Как она объяснила?

Фардин потер шею, поискал сигареты, оттягивая момент признания, закурил и, как в омут с головой, поведал, что все эти дни они с Симин неразлучны.

Алексеев слушал молча, но Фардин с тревогой заметил, как вздулись вены у Мити на шее.

— Любопытно, — сдержанно сказал Дмитрий. — Любопытно, почему ты пустился во все тяжкие с художницей едва она тебя поманила? Почему ты сразу же не известил меня?

— С ее стороны был такой напор, — смущенно улыбнулся Фардин. — Все произошло за несколько часов. Сообщение на электронную почту, тут же ее нашествие в гостиницу. Не успел я опомниться, как уже сидел в арендованном «фиате» и мы мчались в Рио Чико.

— Зная тебя, не поверю, что ты мог сломя голову куда бы то ни было броситься, не имея в кармане готового плана, вплоть до нескольких запасных вариантов. Чем ты руководствовался? Чем-то ты же руководствовался, я надеюсь…

— Я бы, может быть, подумал, стоит ли с ней ехать, нарушая свой отшельнический отпуск, но Симин подвесила интригу, да так, что все постояльцы гостиницы, вплоть до второго этажа, слышали, что взбалмошная девица прикатила из США к любовнику, чтобы провести с ним часть отпуска.

— Не знал, что рядовые граждане Венесуэлы свободно владеют новоперсидским, — скептически и даже возмущенно сказал Алексеев.

— Они и древнеперсидским не владеют, — отмахнулся Фардин. — В том-то и дело, что говорила она по-английски и громко.

— Работала на публику? Знала, что за тобой хвост? — алексеев встал, сунул руки в карманы брюк и отошел к окну. Приподнятые плечи говорили о том, что он удивлен.

— Я тоже тогда стал прикидывать варианты. Мне показалось, что овчинка стоит выделки, как любил говорить мой дед. И вот… — Он выложил на стол мобильный телефон, нажал кнопку, демонстрируя фото бритоголового.

— С этим типом она пересекалась дважды. Практически у меня под носом. Оба раза в помещениях, где нет камер. Выглядело это как случайная встреча, словно бритый спрашивал ее, скажем, как пройти в туалет. Второй разговор я записал на телефон. Качество записи так себе да и испанского я не знаю.

Алексеев вернулся в кресло и нагнулся над журнальным столиком, разглядывая бритоголового внимательно.

— Включай, — распорядился Дмитрий и прослушал запись, склонив голову набок.

Прослушав дважды, он перевел дословно:

— Мужчина сказал: «Дело сделано. Пару дней раскрутим его. Лео затеял взять с них деньги. Тут это распространено. Будет натуральнее». Он еще что-то говорил, я не разобрал. А вот она ответила: «Зачем второй? Большой риск. Он готов общаться?» Бритый ответил: «Пока нет. Но не так уж важно. Основная задача другая». Они еще о чем-то говорили, но очень тихо. Не заподозрили, что ты записал? Ты мне нужен в Тегеране, не хочу тебя потерять. Что там у тебя еще?

Фардин достал из кармана свернутую газету и договор аренды.

— Хорошо бы проверить и договор аренды на виллу в Рио Чико, — прокомментировал он. — Подозреваю, что она снята тоже на чужое имя.

— Похищение — их работа? — пожал плечами Алексеев. — Зачем им племянник дизайнерши? Он же венесуэлец. Считаешь, связан с ЦРУ?

— Более чем уверен. Американцы ведут активную работу здесь. Как удобно иметь местного парня, вхожего, благодаря деньгам и связям тетушки, в высшие круги Венесуэлы. Сбор информации. Допустим, иранцы захотели этот источник пресечь, а предварительно вытрясти то, что уже утекло на сторону.

— Какой Ирану с этого прок? — алексеев перечитывал договор. Он поднял глаза на Фардина, не услышав быстрого ответа. — Ты расстроился из-за Симин? Мне казалось, ты не настолько впечатлительный.

— По-видимому, она из группы ликвидации, — кивнул он. — Вынужден это констатировать. Все на это указывает. Она приехала сюда не из Тегерана, прибыла по другому паспорту, я нашел его пока она спала. В телефоне есть фото ее другого паспорта. От рассеянного ученого она не ожидает такого подвоха. Симин ориентируется в Каракасе и окрестностях лучше, чем я в Тегеране. Она пользуется машиной, арендованной на чужое имя. Возможно и дом тоже…

— Это я узнаю, — встрял Алексеев.

— Установили объект другие, — продолжил он невесело. — Вот хоть бритый этот и его группа, которая, само собой, существует. Но у них задача, как видно, не только ликвидация, поэтому — похищение. Второго схватили за компанию? Не знаю. Не уверен, что он тоже не связан с церэушниками. А Иран, ты спрашиваешь, при чем? Думаю, что те круги, где вращался наш племянничек, так или иначе связаны с иранцами, с местной диаспорой, в которой хватает наших агентов, — он улыбнулся и поправился: — агентов Ирана. «Деятельность» племянника не осталась без внимания, за ним наблюдали, и он представлял большую опасность, раз его решили ликвидировать. И его напарника «по бизнесу».

— Считаешь, они уже мертвы?

— Сложно сказать, — Фардин прикурил и налил себе чаю из чайника, стоявшего на столе. — Она никуда не уезжала. Со мной везде как попугайчик-неразлучник. Правда сегодня с легкостью отпустила в город. И даже тачку отдала, но, думаю, она никуда не уедет из дома в мое отсутствие. Она, как я считаю, исполняет роль координатора и руководителя. Это ломает мою версию о том, что она всего лишь агент и работает в какой-то степени из-под палки.

— Кадровая сотрудница? — Алексеев взял со стола зажигалку, пощелкал ею, посмотрел на пламя. — Тогда твое сближение с ней может стать фатальным. Если ты ее заподозрил, где гарантия, что и она к тебе не станет приглядываться? Рыбак рыбака…

— Вряд ли. Я в ее глазах скуповатый чудаковатый ученый, витающий в облаках. Раз она решилась использовать меня в качестве фигуры прикрытия, значит, я перед нею кристально чист. По документам ее формально здесь нет, а если кто-то ее случайно узнает, есть я. Приехала встретиться с приятелем.

— А как законы шариата?

— В посольстве она выдавала меня за своего мужа.

— Вот, кстати, о посольстве… — Алексеев спрятал копию договора аренды в карман. — Зачем она там засветилась? За посольством приглядывают местные контрразведчики, станут проверять, кто приходил. Ты здесь официально, в отпуске, иранец. А она?

— Я могу объяснить это только тем, что ей необходимо было срочно передать некую информацию сотруднику легальной резидентуры. Как это сделать, не выдергивая сотрудника, за которым наверняка следят? Прием в посольстве — отличный способ не вызвать подозрения у местных.

— Значит так, — Алексеев присел на подлокотник кресла Фардина и хлопнул перса по плечу. — Тебе скоро обратно. Встречаться больше нам не стоит. Я постараюсь максимально раскрутить эту историю здесь. Разведаем насчет аренды дома, о личности Тадео Ньето. И попытаемся выявить, кто этот бритоголовый. Фото, хоть и плохое, все-таки есть. При первом контакте с новым связным в Тегеране он передаст тебе эти сведения.

— Уж не планируешь ли ты пытаться вербовать Симин?

— Пока у тебя есть конкретная установка. Приложи все усилия на этом направлении. Рауф Мамедов — вот твоя цель.

Воспользовавшись отсутствием слежки, Фардин решил все же съездить на кладбище. Он не знал, когда еще сможет попасть в Венесуэлу. Будет ли еще шанс?

У ворот кладбища ветер гонял пыль и мусор. Сидело несколько мрачных типов прямо на земле. Один в грязном и драном пончо припустился было к Фардину, но тот сделал вид, словно тянется к кобуре скрытого ношения под полой ветровки. Его жест поняли однозначно, и субъекты куда-то уковыляли вдоль облезлой стены.

Фардин следовал по схеме Алексеева, несколько раз сбивался с пути, возвращался на исходную позицию и снова ходил между могильных плит. Некоторые могилы были зарешеченными. Таких странных склепов Фардин никогда не видел. Он не сразу догадался, что подобные сооружения от вандалов. Почти на всех могилах чего-то не хватало, либо креста, либо плиты. От них уцелели лишь цоколи. Тут воровали все подряд.

«Педро Лопес и Инеса Герреро».

Остановившись, Фардин ощутил тяжесть в ногах, словно гири вдруг подвесили к ботинкам.

— Вот и я, — сказал он негромко на фарси.

Тут же подумал, а поняли бы они его? Какой язык для них был привычнее всего? Русский? Азербайджанский?

Расколотый белый крест мародерам не пригодился. Он лежал поверх могильной плиты. На нем читались имена и дата смерти — 1986 год.

Фардин опустился на корточки рядом с плитой и положил ладонь на шершавую поверхность, теплую, нагретую чужим солнцем.

* * *

Накануне отлета из Каракаса Фардин испытал неодолимую потребность совершить намаз. Он извлек из кармана дорожной сумки компас, определил направление на Каабу и, совершив омовение, приступил к молитве.

Намаз упорядочивал его мысли и приносил успокоение. Фардин ничего не просил у Аллаха. Он просто совершал последовательные ракаты. Прочел суру Аль-Фатиха и, заканчивая ее, произнес шестой и седьмой аяты: «…Веди нас прямым путем, путем тех, кого ты облагодетельствовал, не тех, на кого пал твой гнев, и не заблудших». Ему нравилась эта первая сура Корана особенно потому, что читать ее было в традиции пророков во время их миссии.

Каждый раз произнося по-арабски: «заблудших», он примерял это к себе. Кто он перед Аллахом? Заблудший? Ведь он перс по крови, а работает против Ирана. Или, присягнув той Родине, где родился, все же идет прямым путем?

Но сегодня намаз не принес ему успокоения. Его беспокоила ситуация с Симин, но еще больше тревожило возвращение домой, в Тегеран. Что ждет после эпопеи в Каракасе со слежкой? Как расценят его общение с Симин, более чем близкое?..

Глава третья. Дерби в Абу-Даби

Майк Д’Ондре совершал намаз и произносил суру Аль-Фатиха точно так же, как Фардин и многие миллионы мусульман по всему миру.

От Каракаса Майка отделяли двенадцать с половиной тысяч километров. За окнами его кабинета в деловом центре Дубая — джумейра Лейкс Тауэрс виднелись только ярко-голубое небо и соседние небоскребы, напоминающие огромные шахматные фигуры — туры, светлые, белые. Богатые люди, живущие здесь, по жизни ходят белыми, имеют право первого хода.

Расположенные между небоскребами зеленые искусственные озера правильной геометрической формы выглядели фантастически сверху, инопланетно. Уж больно странный оттенок воды.

Д’Ондре с легкостью тренированного человека поднялся с коленей, свернул в рулон саджжада [] и поставил его за шкаф с разноцветными папками. Он снял пиджак со спинки массивного рабочего кресла, обитого белой кожей, и с нетерпением взглянул на часы, подгоняя время предстоящей встречи.

Он слишком давно вынашивал этот план. Как приятно чувствовать себя помощником Бога. Не самим Богом, Майк признавал, что всего он не может, но обладает большинством полномочий и более чем щедрым финансированием. Карт-бланш от правительства он получил после уничтожения Усамы бен Ладена. И новое назначение весьма перспективное.

Широкий фронт, в прямом и переносном смысле, для того, чтобы подтвердить свой сложившийся за годы службы образ железного, непримиримого человека, готового для родины на все. Он тот самый белоголовый орлан со звездно-полосатыми крыльями, хищный, стремительный. В природе птица предпочитает рыбу, хотя разнообразит рацион и мелкими млекопитающими.

Майк предпочитает двуногую дичь, причем, как умный охотник, маскируется под эту самую дичь. Но маскировка только отчасти блеф, она не мешает ему быть истовым мусульманином, женатым на мусульманке.

— Мистер Томсон, — зашел секретарь в костюме-тройке, тощий, тщедушный, с рыбьими глазами, водянистыми и равнодушными, как у не слишком свежей рыбы. — Прибыл мистер Бельман.

— Пригласи его, Джек, и принеси ромашковый чай, как он любит.

Аарон зашел в огромный кабинет с длинным стеклянным матово-белым столом для переговоров. Бельман ходил словно вприпрыжку. Майк подозревал, что это из-за ранения, полученного им в одной из спецопераций в секторе Газа.

Они обнялись как старые друзья и расселись на двух белых диванчиках, стоящих друг напротив друга у панорамного окна во всю стену.

— Деньги есть, — сказал Д’Ондре, которого здесь знали как Роджера Томсона. — Теперь надо не ошибиться, кому их давать.

— Саудовцы расщедрились? — Аарон и сам больше походил на араба с крупным носом и прищуренными хитрыми глазами. Прозорливый, ушлый, с боевым опытом, полученным в спецгруппе, откуда ушел по ранению.

Бельман знал, что Томсон представляет ЦРУ, но не был в курсе, что он тот самый легендарный Майк Д’Ондре, что, впрочем, не мешало ему строить догадки по этому поводу, основанные на разведданных Моссада и на своих собственных наблюдениях за Томсоном, человеком моложавым, без возраста, лощеным, подтянутым. Такие непременно бегают кроссы по утрам, а, может, и по вечерам, следят за диетой и не таскаются по любовницам, потому что слишком осмотрительны, настолько, что контролируют себя, в том числе, и на физиологическим уровне. Тотальный контроль — вот девиз подобных людей, потому они успешны, но тяжелы, вязки в общении.

Томсон мог задавать вопрос так, словно его судьба зависела от ответа. Он крайне внимательно выслушивал ответ и умничанье собеседника, поддакивал, задавал наводящие вопросы, а затем предлагал свой вариант, очевидно заготовленный раньше, продуманный детально и утвержденный у руководства. Порой Бельман испытывал досаду от разговоров с Томсоном, ощущая себя в роли туповатого статиста.

— Проблема в том, что у нас есть задача, вполне конкретная, но практически нет инструментов, обычных в таких случаях. Будут затруднения с оперативностью связи. Интернет в Иране ограничен. Нам нужна мобильная группа, автономная, адаптированная к местным реалиям, не вызывающая особых подозрений ни у КСИР, ни у МИ. Тут, как на войне, нам надо сосредоточить превосходящие силы в решающем месте, в решающее время.

— Курды PJAK []. Мы их активно финансируем, — моссадовец вздохнул. — Это, по сути, единственная возможность работать в Иране дистанционно. Их руками, их глазами… В две тысячи одиннадцатом году мы действовали довольно успешно. Теракты, нападения на воинские части… Ликвидация десяти офицеров КСИР.

— Ну и КСИР ведь в долгу не остался, — напомнил Майк, приглаживая волосы с заметной проседью и пряча усмешку, наклонив голову. — Контртеррористическая операция, и всех ваших прикормленных курдов вытеснили с территории Ирана быстро и эффективно. Теперь они торчат в горах Кандиль и кормятся на американские деньги.

— Допустим не всех вытеснили, и связь между теми, в Иракском Курдистане, и оставшимися налажена неплохая. Там ведь много контрабандистов шныряет. Сигареты, алкоголь, то да се. Они активно ведут пропаганду…

— Контрабандисты? — насмешливо уточнил Майк.

— Да нет же, наши люди. Некоторые из них, впрочем, в самом деле, контрабандисты. Но это хорошая легенда…

— До тех пор пока им пальцы или даже руки не отрубят за их лихой промысел, — он взглянул на наручные часы «Шопард».

Здесь в ОАЭ считалось моветоном носить дешевые часы. Эти выглядели просто и очень дорого. Кроме обычного циферблата был еще и указатель часовых поясов. Майку нравилось, что среди других городов указывались родной Лос-Анджелес, Дубай и Каир, ставший тоже почти родным.

— Насколько я знаю, — продолжал Майк, — в среде курдов, в самом Иране PJAK пользуется дурной славой. Как они поведут за собой людей? Тех курдов, которые не состоят в PJAK, в Иране относительно немного, около восьми миллионов. К тому же курды сунниты, семьдесят процентов из них. Они не любят режим, существующий в стране, хотя революцию семьдесят девятого года вначале приняли. Затем пошли на попятную. Их лидеров уничтожали планомерно, выдавили в Иракский Курдистан. Вы начали мутить воду, способствовав созданию «Партии свободной жизни». Так? Моссад решил действовать через курдов, когда у вас раз за разом случались провалы ваших агентов в Иране. Так ведь? Ну а теперь жаль затраченных денег? Надо же их использовать. Не расстраивайся, курды понадобятся чуть позже, когда мы заварим хорошую кашу. Израиль хоть и ближе к Ирану, но Штатам не меньше вашего хочется расправиться с режимом аятолл. Их присутствие в Сирии, в Ираке… Они просто-таки вездесущие! Отношения с Россией. Ядерное оружие. Слишком усилились, взяли власть на Ближнем Востоке.

Бельман расслабленно закинул ногу на ногу и ожидал готового решения, понимая, что игра Томсона в «умного и дурака» подходит к кульминации.

— Чуть меньше половины населения Ирана — это азербайджанцы. Тридцать миллионов гораздо больше восьми.

— Ну допустим. Нам, дорогой Роджер, не удается вести разведывательную работу в полной мере на территории Ирана. Но ведь и у вас успехов на этом направлении нет. Да, курды в Иране под особым контролем. Но и азербайджанцы живут довольно скученно. Мешхед, Ахар, Зенджан… И в случае беспорядков их в какой-то степени легче будет изолировать. Часть задержать, часть, возможно, уничтожить. Иранцы действуют в таких случаях решительно, без промедления. Мусульмане настолько же горячи, насколько послушны и дисциплинированы. Надлежащий баланс, возможность иногда спустить пар и помитинговать, и снова тишина, мир и контроль. Тотальный. Мышь не проскочит.

— Я понимаю, Аарон, ты о наболевшем. Но сейчас не такая уж плохая ситуация. Капля камень точит. Складываются условия…

— Извини, перебью, — Бельман потер гладко выбритые щеки. — Я бы на твоем месте не обольщался насчет официального Азербайджана. Они, конечно, с охотой поддержат заварушку, если им пообещают присоединение Южного Азербайджана. Так они называют часть территории Ирана. Будет шанс, если они окажут помощь, хотя бы моральную… Но приготовления к подобным действиям станут известны в Иране. Слишком много иранских шпионов в Азербайджане, причем, как мы полагаем, персы окопались в СГБ Азербайджана.

— Есть достоверные сведения? — оживился Томсон.

— Пока ничего конкретного, — вздрогнул Бельман.

— Так вот насчет условий, которые складываются в нашу пользу, — Томсон задержал взгляд на Аароне, словно, говоря о другом, все еще переваривал сказанное прежде. — Огромная инфляция в Иране мало радует персов. Это факт. Мы достигли этого санкциями.

Бельман знал, что санкции против Ирана, успешные и не очень, применялись еще с пятидесятых годов, еще при шахе. Но Томсон, очевидно, имел в виду санкции нынешние, возобновившиеся с февраля, уже после согласия Ирана на снижение темпов по ядерной программе. Именно Моссад убеждал мировую общественность, что программа Ираном активно форсируется, а отнюдь не приостановлена.

— Плюс ко всему около сорока процентов населения, а то и больше, — молодежь. Пятнадцать — тридцать лет — наш потенциальный контингент. К тому же, малообразованные. Есть лидеры среди азербайджанских радикалов в Иране. Мы сделаем ставку на них. Вот кто нам реально способен помешать, так это Россия. Как думаешь, они более успешны в плане внедрения?

— Есть только аналитические выкладки. Да, гипотетически могут… Посольство у них там есть, но легальную резидентуру держат под жестким контролем. Единственная возможность, по моим представлениям, это как раз азербайджанцы. Среди них мог бы затесаться нелегал, представляющий интересы России. Азербайджанцев много проживает в современной России. Вот только едва ли русские нашли бы подходящего. Должно совпасть слишком много факторов. И что может сделать один нелегал? Нам-то он уж точно не помеха. Сидит и трясется, как бы по его душу не пришли.

— Ты говоришь со знанием дела, — Томсон прошел к письменному столу и вызвал секретаря: — Джек, через десять минут я выезжаю в Абу-Даби.

— Машина будет у входа через десять минут, сэр, — откликнулся Джек.

— У меня приятель там погиб, — мрачно, в спину надевающему пиджак Томсону сказал Бельман, поднявшись из кресла. — В две тысячи восьмом году его повесили. Он был нашим надежным агентом. Ему не требовалось привыкать, адаптироваться. Его связи в Организации по атомной энергии Ирана выглядели надежными и перспективными. Но вдруг, как гром среди ясного неба, арест. Продержали его до казни почти два года. Ты же понимаешь, Роджер, что они с ним делали, — он сказал это таким голосом, что церэушника, в общем, не слишком впечатлительного человека, мороз продрал по коже. — А от нас-то что требуется?

— Радиоразведка обстановки.

— Ваши же в Ираке по соседству базируются, — заметил Бельман. — Вам и карты в руки.

— Ну не будем меряться ни частями тела, ни степенью информированности в том или ином регионе земного шарика. Нам нужна будет помощь ваших людей на разных этапах, чтобы понимать, как идет процесс, стоит ли наращивать обороты или уже притормаживать на поворотах. Это что-то вроде работы акустика на подводной лодке. По отзвукам от подводных предметов понимать, куда двигаться в кромешной темноте и мути. Именно так нам представляется обстановка в закрытом Иране. Ну мы еще обсудим детали…

Выходя из кабинета Бельман пробормотал себе под нос:

— Вот теперь мы и в самом деле на подводной лодке. Только куда плыть в пустыне?

Аарон не был сторонником происходящего на Ближнем Востоке, особенно за последние пятнадцать лет. Нет, он бы обрадовался, если бы арабы вдруг исчезли, как по волшебству, как в старой арабской сказке, остались бы в легендах и преданиях. Но грязные игры, войны, разбежавшиеся по Европе беженцы не казались ему удачным решением для Израиля территориальных, энергетических и политических проблем.

Израильтяне натравили США на Ирак, интриговали, провоцировали, лоббировали свои интересы в Европе. Но в итоге получили террористов под боком и руины Ирака, распадающегося на куски, — в частности, с отколовшимся Иракским Курдистаном. Усиление шиитов, а как следствие — возрастающее влияние Ирана в Ираке.

Совпадение или нет, что дочь Каддафи оказалась в группе юристов, защищавших Саддама Хусейна? Во всяком случае, символично. Следующий на повестке дня был именно Каддафи и его Ливия. Хотя он выступал всегда против Израиля заодно с арабским миром, в последние годы Каддафи попытался заручиться поддержкой Израиля, хорошо зная, кто стал зачинщиком свержения Саддама.

Эксклюзивное право на разведку и разработку нефти, формирование вооруженных сил Ливии — этим он соблазнял Израиль. Но даже опасения израильтян, что в Ливии в ходе восстания к власти придут исламские радикалы, не подвигли Израиль к более решительным действиям в плане поддержки Каддафи. Они одновременно не менее успешно вели переговоры и с повстанцами.

Затем Сирия. С ИГИЛ договориться не составило труда. Игиловцы не предпринимали попыток влезть в Израиль.

В случае с Ираном, как считал Бельман и некоторые его коллеги, этот номер не пройдет. Помочь Штатам можно, но не слишком усердствуя. Ровно настолько, чтобы в случае успеха стричь купоны, а при неудаче не оказаться слишком вовлеченными в очередной скандал, который наверняка разгорится.

Бельмана раздражала туповатая наглость американцев. Но в данном случае он не ожидал от Томсона такого подхода по Ирану. «Если я не ошибаюсь и Роджер тот самый Д’Ондре, то его недальновидность, по меньшей мере, странная. Он должен был неплохо изучить мусульманский мир, тем более, сам принял ислам. Впрочем, для мусульман он все равно останется чужаком, так же как для нас принявшие иудаизм иностранцы останутся всего лишь чудаками, гоняющимися за модными религиозными тенденциям, будут вызывать снисходительную улыбку. А сейчас иудаизм, как ни странно, в моде… Д’Ондре может хоть лоб отбить во время намазов, ни мусульманином, ни, уж тем более, арабом он не станет и арабский менталитет не постигнет. Как и персидский».

Собираясь доложить начальству, Бельман планировал, как всегда, донести и свои соображения по этому поводу. Он считался в Моссаде человеком непримиримым и занудливым. К нему не слишком прислушивались. Общую политику действий диктовало правительство. А значит, они в заварушку ЦРУ влезут охотно, взахлеб. Очень уж Иран не любят.

* * *

Д’Ондре поглядывал в окно своего «Роллс-Ройса фантома» на Персидский залив, вдоль которого вело шоссе до Абу-Даби. Позади ехала охрана на «мерседесе». Майк доверял охрану только арабам, причем начальник охраны был дальним родственником жены Майка, из бедуинов. Огромный, почти чернокожий, угрюмый. Его отец еще кочевал с верблюдами по пустыне, а он прошел курсы телохранителей и, до того как его нанял Д’Ондре, охранял шейха.

Майк и сам не мог понять, почему волнуется перед предстоящим приемом в посольстве России в ОАЭ. В прошлый раз когда он там был по приглашению посла, он не застал руководителя резидентуры. Майк знал, что Алексеев — резидент. Фамилия наверняка оперативный псевдоним.

Д’Ондре не терпелось с ним познакомиться, поговорить, и он считал сегодняшнее приглашение результатом инициативы Алексеева.

Удалось разузнать в Москве про Дмитрия Алексеева кое-что, особенно взволновавшее Майка. Нынешний резидент — спец по Ирану, свободно разговаривает на фарси, кандидат исторических наук, защищался по истории Ирана. Что такому человеку делать в ОАЭ? Хотя и арабским он владеет.

Не связано ли его назначение с усилением Ирана и попыткой русских разведать здесь и в Саудовской Аравии тенденции в отношении персов с целью защиты своих партнеров? Майк подумал о том, что наблюдение за Алексеевым и его подчиненными необходимо усилить.

Уже полгода русский резидент здесь находился безвылазно и вдруг уехал на две недели, и не в Москву для консультаций, что было бы объяснимо, а в Венесуэлу. Там за ним пытались следить, однако он растворился в Каракасе с легкостью, вызвав вспышку ярости у Майка, хотя его мало кому удавалось вывести из себя.

С кем встречался Алексеев? Не на солнышке же загорал и в море купался… Большая иранская диаспора существует в Венесуэле. Разве что с кем-нибудь из них виделся. Теперь остается только гадать.

Д’Ондре увлекла идея расшатать Иран. Он хорошо знал, как работает механизм запуска революции. Несколько миллионов долларов — это обязательный ингредиент. Для этого успешно функционирует американский Национальный фонд демократии. Затем нужна площадка, где будут обрабатывать дурачков, необразованных, желающих без труда получить кучу денег.

Такими площадками становятся неправительственные организации. Учеба, семинары — все бесплатно, с завидным альтруизмом обучают молодежь, исподволь вселяя в умы антиправительственные настроения и присматривая потенциальных лидеров.

Инструкторы на подобных курсах, а зачастую это сотрудники ЦРУ, обучали и методам борьбы на мирных митингах. Даже не требовалось радикальных мер. Эти способы выкладывались в интернет, сотни способов, предложенные, якобы, такими же борцами за свободу в арабских странах. Фальшивые имена авторов подобных статеек, фальшивые интернет-адреса…

Еще в 93-м вышла методичка ненасильственных протестов. Многое добавилось к подобным инструкциям — поливание полицейских краской, закидывание яйцами и помидорами. Эти, казалось бы, невинные протесты в арабском мире перерастают в торнадо ярости и немотивированной жестокости.

Первые результаты созданных революций на Ближнем Востоке ошеломляли даже самих создателей из ЦРУ. Возникло понимание, что такая реакция толпы — это национальный темперамент, племенной менталитет, сидящий в подкорке. Даже если они давным-давно живут в городах, приметы цивилизации сдувает с них ветром перемен, остаются инстинкты выживания и жестокие нравы кочевников.

Разорванный толпой диктатор — это удачная иллюстрация справедливой народной борьбы за демократию. Так рассуждал Д’Ондре, когда смотрел на кадры чудовищной и кровавой расправы над Каддафи, которого ЦРУ отследило, в том числе и посредством дронов, которыми занимался Д’Ондре. Запись избиения Каддафи Майк видел прежде других. Не испытал удовлетворения от увиденного, но лишь от проделанной работы своих коллег. Сам он был вовлечен в это косвенно.

Задачи, поставленные руководством страны по Ирану, он воспринял с энтузиазмом. В Иране народ заводной. Это показала революция 1979 года, не менее яростная. Зверства в ходе ирано-иракской войны со стороны персов соперничали только с ответными зверствами арабов. Пытки во времена шаха достигали запредельного уровня. Как догадывался Д’Ондре, персы вряд ли изменились за прошедшие годы.

Отсутствуют в Иране полноценный интернет, а также неправительственные организации, через которые в других странах США проводят пропаганду и осуществляют разведывательные действия. Нет возможности массово привлекать молодых иранцев за границу для «учебы» — промывки мозгов. Взбаламутить, настроить против тысячелетних, в том числе и религиозных, традиций, в данном случае не удается.

Остается работать с тем, что заложили в прошлые годы, в том числе и в шахские времена. Отчасти и Советский Союз постарался, создавая иранскую коммунистическую партию «Туде», теперь называющуюся НПИ (Народная партия Ирана) и действующую подпольно и, в основном, за пределами страны, в эмиграции.

ОМИН, PJAK, о которой твердил Бельман, и многие другие организации, спонсируемые Саудовской Аравией, Штатами, Катаром, как и планировал уже несколько лет Д’Ондре, задолго до своего назначения, станут опорой для предстоящих беспорядков. Они должны в идеале обернуться государственным переворотом.

Переговоры с ОМИН шли успешно. Оминовцы в своих лагерях уже охотно готовили боевиков из числа иранских азербайджанцев для предстоящих акций. А разговор с Бельманом, по сути, являлся формальностью. Заручиться поддержкой Израиля и Моссада — это дополнительный бонус и увеличение шансов на успех.

Бельман не самый лучший для авантюр человек. Д’Ондре это осознавал, но Аарон являлся главным контактером от израильской разведки. Майк считал, что евреи не слишком отличаются от арабов по части взрывного темперамента. Их порой сложно раскачать, но существуют болевые точки, затронув которые удается легко подвигнуть их на решительные действия и агрессию. К примеру, высказывания, что Голанские высоты — сирийские земли, а сектор Газа и Западный берег реки Иордан — палестинские земли. Или то, что Иран готов противопоставить свое ядерное оружие израильскому.

Майку уже не требовалось проявлять себя. Он давно всем все доказал. Теперь, когда перевалило за пятьдесят, хотелось просто работать, расслабленно, в удовольствие — интриговать и подтверждать свой образ жесткого психопата. Пусть боятся…

Майк нередко бывал в посольстве РФ в Абу-Даби и в Генконсульстве в Дубае, где такой уютный двор с пальмами и кадками с ухоженными растениями, стоящими вразброс у бассейна. Приглашали его как американского бизнесмена, которого активно сватало посольство США в качестве официального сотрудника торгового представительства.

Сегодня в зале приемов посольства в Абу-Даби гулял холодный кондиционированный ветерок, пропитанный ароматами от фуршетного стола. Шаги многочисленных гостей скрадывал мягкий ковер. На столах с длинными белыми крахмальными скатертями поставили цветочные композиции, бело-сине-красные, как российский флаг.

Д’Ондре поздоровался с послом и несколькими знакомыми дипломатами, которые держали его за высокопоставленного сотрудника торгпредства. Но пока он бесшумно ходил по залу, передвигаясь в легких бежевых мокасинах на босу ногу, как североамериканский индеец, он ощущал на себе чей-то пристальный взгляд. Майк не сразу определил источник.

Около перистой пальмы стоял сухощавый, высокий мужчина в серо-голубом льняном костюме, одетый, пожалуй, слишком элегантно для русского. По мнению Майка они одевались, как правило, либо безвкусно, либо дорого и еще более безвкусно — пережитки советского прошлого, когда любая заграничная шмотка казалась верхом совершенства.

Майк с улыбкой приблизился к нему. Тяжелый подбородок, тяжелый взгляд голубых глаз, короткие светлые с сединой волосы аккуратно причесаны, если не сказать зализаны, и даже ответная улыбка нисколько не снизила впечатление Д’Ондре, что тип этот чрезвычайно скрытный.

— Вы случайно не мистер Алексеев? — Майк не собирался ходить вокруг да около. — Ваш посол говорил, что вы были в отъезде, а он мне вас анонсировал с самой лучшей стороны.

— В качестве кого, мистер…

— Томсон. Роджер Томсон — специалист торгпредства США.

— Так в качестве кого я мог вас заинтересовать? — алексеев шагнул к столу и поставил стакан с соком, который держал в руке.

— Вы ведь тоже по торговой части…

— Боюсь, это недоразумение. Мы можем уточнить у Александра Александровича.

Дмитрий прекрасно знал, что посол не мог ничего подобного сказать американцу. Однако и сам не спешил к Сан Санычу за разъяснениями — любой повод подойдет для знакомства, пусть и такой нелепый. Это лишний раз подтверждает особую заинтересованность Томсона и выдает его причастность к спецслужбам. Алексеев подозревал, что этот Томсон и является тем самым Майком Д’Ондре, недавно назначенным руководителем операций ЦРУ по Ирану.

Алексеев только выглядел суровым и хладнокровным. Сейчас волнение зашкаливало. Возможно, он видел перед собой одиозную личность, одного из главных идеологов готовящейся «революции» в Иране. Дмитрий злокозненно подумал, что неплохо было бы ликвидировать церэушника. Но это вряд ли что изменит. «Отряд не заметит потери бойца». Машина запущена, задействованы уже большие силы. При мысли о предстоящем Фардину в условиях Ирана, Алексееву становилось не по себе.

Забавляло желание Томсона встретиться с Алексеевым. Настойчивое и, мягко говоря, нестандартное для опытного разведчика. Он создал уже столько шума своей открытой заинтересованностью. Всполошил даже посла. Встревожил контрразведчика, усиленно не рекомендовавшего еще сегодня утром Алексееву встречаться с Томсоном.

Однако у Алексеева был свой интерес. Он, конечно, не рассчитывал, что Томсон, окажись он тем самым Д’Ондре, выдаст детали плана насчет Ирана. Алексееву хотелось просто идентифицировать Д’Ондре. Были оперативные данные, которые могли помочь подтвердить подлинность личности церэушника. Но для этого необходимо личное общение.

Было описание от нелегала в Ираке и некие наблюдения от человека в Египте. Они оба считали, что видели именно Д’Ондре. Не верить их донесениям у Алексеева не было никаких оснований. Особенно иракскому источнику.

Д’Ондре засветился в Ираке после вторжения американцев. Он, видимо, еще тогда отрабатывал свою программу «усиленных» допросов. Проще говоря, пыток. Чуть позже он совершенствовал свое мастерство в Афганистане, проводя опыты над известными террористами, причастными к событиям 11 сентября.

В Ираке произошла утечка в прессу о приезде американца Д’Ондре. Тираж местной газетенки изъяли, журналист, ляпнувший о его приезде в Ирак, исчез бесследно. Но в те годы многие пропадали в Багдаде.

Однако Д’Ондре вряд ли подозревал, что офицер нелегальной разведки России, живущий в Багдаде, успел переговорить с журналистом до его исчезновения. Журналист видел Д’Ондре в Умм-Касре и довольно детально описал внешность американца. Д’Ондре отметился там, по-видимому, участвуя в организации лагеря Букка.

Когда стало известно о назначении Д’Ондре на нынешнюю должность, подняли все донесения от нелегалов и агентуры. Каирский агент, напрямую связанный с МИДом Египта, давал практически идентичное описание Майка.

Необходимость знать Д’Ондре в лицо объяснялась просто — Фардин будет искать связь иранских радикалов с ЦРУ. Маловероятно, конечно, что с рядовыми бойцами или даже с командирами «Моджахедин-э Халк» Майк встречался лично. Но если все же подобные контакты происходили, то фотография Д’Ондре станет отличным подспорьем для изысканий Фардина.

Стоило пренебречь в данном случае предупреждениями контрразведчика, как решил для себя Алексеев. Опыт подсказывал, что Томсон подкатывает к нему не для банальной провокации. Фото американца уже сделали в прошлые визиты и в посольство, и в Генконсульство, но достоверной информации, что он тот самый Д’Ондре как не было, так и нет.

Алексеев поглядел на улыбающегося деловой, дежурной американской улыбкой Томсона. Поулыбался в ответ, рассматривая лицо Роджера, прокручивая в памяти словесный портрет Д’Ондре.

«Вроде похож, — решил Дмитрий и тут же с досадой себя одернул: — Сидит, небось, сейчас настоящий Д’Ондре где-нибудь в Саудовской Аравии, в Эр-Рияде, не факт, что работает под прикрытием посольства. Вряд ли в Ираке или в Египте. И там, и там работал подолгу, уже примелькался. Афганистан? Не исключено. Но так хочется верить, что вот он, передо мной, лыбится, как кот Базилио, увидевший наивного дурачка Буратино».

— Так вы не сотрудник торгпредства?

— В какой-то степени я связан с торговлей. Я военспец, — Алексеев обговаривал с контрразведчиком варианты — сошлись на должности военного специалиста. Это позволит заинтриговать Томсона.

— Любопытно, — Роджер взял Алексеева за локоть. — Что касается мирных, так сказать, товаров, я в курсе дела. Знаю, что у вас с Эмиратами в общем объеме торговли только по сельскохозяйственной продукции двадцать процентов, — он увлек резидента к выходу из зала.

— Жарко во дворе, — оказал вялое сопротивление Алексеев. — Градусов сорок.

— Я думаю, мы уравновесим температуру высоким градусом интересной, интеллектуальной беседы.

Он не сомневался в том, что Алексеев заинтересован в разговоре с ним.

— Да мы со всеми дружим и торгуем, — во дворе тень под навесом у входа не спасала. Разве что не так сильно тут слепило глаза солнце. — Мы Эмиратам — драгоценные камни, зерно, нефть, черные металлы. Они нам — различное оборудование, специи, чай, кофе, химию, мебель… И много еще чего. В этом нет никаких секретов. Мы открыты любому сотрудничеству.

— А что касается военно-технического сотрудничества — это секрет? — рассмеялся Томсон.

— В какой-то степени… Впрочем, то, что есть в открытом доступе. Скажем, с двухтысячного года за четырнадцать лет мы продали Эмиратам на семьсот четырнадцать миллионов долларов военной продукции.

— Я слыхал, что ОАЭ заказали у вас первыми ЗРПК «Панцирь-С1».

— Вы неплохо осведомлены для обычного сотрудника торгпредства. — Алексеев достал из кармана солнцезащитные очки в золотистой тонкой оправе. — Занимались этой темой или хобби?

Томсон снова засмеялся.

— Ну если вы знаете про продажи зерна и мебели, почему бы мне не знать о ваших продажах БМП-3 и ЗУР 9М 311…

Алексеев кивнул, принимая ответное словесное туше, гадая, как бы ему посмотреть на внутренний сгиб локтя Томсона, скрытый льняным меланжевым пиджаком. По описанию исчезнувшего иракского журналиста на руке Д’Ондре было коричневато-красное пятно, напоминающее то ли родимое пятно, то ли старый шрам.

Первую спонтанную затею опрокинуть на американца стакан сока, он отверг. Вдруг Томсон не станет снимать облитый пиджак. Или под пиджаком окажется рубашка с длинным рукавом.

— Экспорт-импорт у вас за последние года два упал по большинству пунктов. В том числе ваши закупки фармацевтической продукции у Эмиратов на ноль сошли.

— Не потому ли, что есть страна, не терпящая честной конкуренции и применяющая санкции в качестве методов ведения торговой войны?

— Ну что вы, мистер Алексеев?! — Томсон поднял руки вверх, сдаваясь и демонстрируя мирные намерения. — Я вовсе не сторонник санкций. Хоть и работаю на правительство. Но ведь так часто бывает, что мы согласны не со всем, чем промышляет наше правительство.

— Промышляет? — Алексеев хмыкнул. — Очень может быть. Но у нас, наверное, по-другому. Если работаешь на правительство, безоговорочно принимаешь политику своего государства.

— Но ведь работа на правительство не уничтожает вашу личность. Вы же способны чувствовать, мыслить здраво.

— Так и я о том же. Ведь в здравом уме принимаешь решение работать на правительство. Хотя, кто как.

— Мне нравится ваша позиция, Дмитрий. Можно вас так называть? — Роджер снова ухватил его за локоть, заглядывая в глаза.

Дмитрий приподнял солнцезащитные очки.

— Пожалуйста, — Алексеев отметил, какие у Томсона глаза, жесткие, злые и улыбающиеся, почти золотисто-желтые. И цвет, и взгляд чуть исподлобья, как у волка, с узким зрачком, гипнотизирующий, циничный.

— Меня зовите Роджер. Я хоть и ошибся, вы оказались не из торгпредства, но наше знакомство весьма… — он подобрал слова, — познавательно и приятно. В вашем посольстве не так много людей, независимо мыслящих и в то же время не боящихся показать себя истинными патриотами.

— А я давно не встречал людей, использующих такую безыскусную лесть. Хотя, не скрою, приятно. Понять бы еще, что вы от меня хотите. И все встанет на свои места.

— Я в вас не ошибся, — без тени иронии заявил Томсон. — Но какой интерес может быть в приятном общении? При условии, что это взаимно.

— Ну взаимности лучше ждать от женщины. А от мужчин, тем более облеченных властью, солидной должностью, ждут взаимности по бизнесу. Однако же, учитывая санкции, об этом вряд ли идет речь.

— Отнюдь. Вы же прекрасно знаете, Дмитрий, что товарооборот с вашей страной не пресекся. И Штаты торгуют, и Европа. Но в данном случае речь не идет о США. У меня есть очень и очень хорошие контакты с влиятельными людьми ОАЭ, которых мало волнуют санкции, а только лишь бизнес. Ваш торговый оборот мог бы существенно вырасти или хотя бы вернуться на прежние позиции. Возможно, не на государственном уровне… А на прямых договоренностях с серьезными людьми в России.

— Допустим, однако вам лучше бы с торгпредом обсудить все ваши предложения. Но, прямо скажу, выглядит странным и провокационным предложение о посредническом сотрудничестве между русскими и арабами от американца. Вам не кажется?

— Местные богатые, очень богатые арабы хотят с вами договариваться о торговле. Я здесь имею свой бизнес и некие интересы. В накладе, если вас сведу, я не останусь.

— Так что насчет торгпреда? — упорствовал Алексеев.

Томсон поморщился, оглядел двор посольства. Над кромкой забора, присыпанной битым стеклом, нависло облако розовых цветов, от которых с волнами горячего воздуха приносило пряный аромат.

— Ну что же, чтобы вы не подумали ничего предосудительно, я приглашаю вас и вашего торгпреда завтра на скачки в Эквестриан Клуб. Разумеется с супругами. Состоятся последние скачки в этом сезоне. Фестиваль проходит под патронажем шейха Мансура бен Заида Аль Нахайяна, будут зам премьер-министра и многие другие. Вы наверняка знаете, что на этом фестивале арабских скакунов имени шейха Заида заключаются миллиардные сделки. Для вас приготовлены приглашения в VIP-ложу. Вам доводилось бывать там?

— Нет, — слегка смутился Алексеев, польщенный приглашением и решивший вдруг, что обознался.

Похоже, перед ним обычный деляга, который где-то даже на грани фола обстряпывает делишки, не чурается никаких связей. По-видимому, арабские бизнесмены в приватном разговоре с ним затребовали к себе русского торгпреда.

Очень много бюрократических препон возникало, когда торгпред просил аудиенцию у местных министров. Порой приходилось хитрить и заходить с заднего входа, благодаря личному обаянию и связям, наработанным за годы загранкомандировки. А тут предоставляется отличный повод пообщаться с сильными мира Эмиратов накоротке.

— Это в десяти минутах от центра в районе Аль-Мушариф. Там надо быть в восемнадцать часов. Спадет жара. Немного, — добавил он, усмехнувшись. — Будет очень приятная атмосфера. Завтра утром передам с курьером пригласительные билеты. Вы будете с женой? Это я к тому, что дамы должны быть в шляпках. В билете будет указан дресскод.

— Жена в Москве. Спасибо за приглашение, Роджер. — Алексеев протянул ему руку, испытывая некое разочарование. — Завтра увидимся. А сейчас, прошу прощения, оставлю вас. Есть еще сегодня рабочие моменты. Кроме того, предупрежу торгпреда, чтобы он скорректировал на завтра свое расписание.

Томсон почти сразу уехал, о чем Алексееву сообщил посольский охранник. Сомнения резидента усилились. Даже желание американца познакомиться именно с ним не казалось таким уж подозрительным. Томсон — сотрудник торгового представительства посольства США мог параллельно с решением задач по своему ведомству выполнять поручения своей резидентуры.

Вечером, связавшись с Центром, Алексеев доложил о сегодняшней встрече. Спросил насчет Бакинца. Дмитрий хоть и вынужден был перейти в легальную резидентуру, все еще душой был с нелегалами. Именно он вел до недавнего времени Фардина, и Алексеева держали в курсе дела из-за их давнего хорошего личного взаимодействия с персом.

Алексеева беспокоило состояние Фируза. Камран, навязавшийся на голову Фардина, вызывал серьезные опасения. Хоть Алексеев и успокаивал Фардина, сам он не был стопроцентно уверен, что Бакинца не задержат в Тегеране, едва тот сойдет с трапа самолета. А еще почти абсурдная история с Симин и ее потенциальной работой на Министерство информации. Каким боком все это обернется для Фардина?

Ответ пришел из Центра довольно оперативно:

«Бакинец вышел на связь. Без осложнений. В случае с торговцем (так они обозначили Томсона) стоит продолжать. С осмотрительностью, продумывая каждый шаг. Присутствие торгпреда не снижает опасности провокации. Интерес все же наибольший представляете вы. Он очевидно вел запись разговора, для этого вывел вас во двор. Довольно прямолинейное его поведение сводит вероятность, что это искомый объект, к нулю».

* * *

Изумрудные газоны окаймляли ипподром. В центре — живописные водоемы. И еще множество конкурных площадок. При дефиците воды в пустынных районах ОАЭ газоны питались от подземной системы полива, от канализационных сточных вод.

Трибуны для зрителей с навесами, VIP-ложа с прохладным кондиционированным микроклиматом. Шейх со свитой в белых дишдашах и накидках из тончайших дорогих тканей, в гутрах, белых и клетчатых, красно-белых. Местные женщины были закутаны привычно с головы до ног. Гостьи конного праздника из Европы и США одеты по-светски. Супруга торгпреда, женщина немолодая, в фиолетовой шляпке с вуалью выглядела нелепо, хотя храбрилась и вела себя довольно естественно, оказавшись в столь гламурной обстановке.

Женщины в бриллиантах и золоте, столы с невероятными арабскими яствами, почерневшее бархатное небо над Абу-Даби, ароматы еды, свежескошенной сочной травы на газонах, кони, как из сказки, с длинными тонкими ногами, с легкими жокеями в шелковых разноцветных курточках, парусивших, когда они неслись, сломя голову, освещенные прожекторами.

Томсон в самом деле познакомил торгпреда с влиятельными людьми. С некоторыми из них тот даже, не теряя времени, уединялся в подтрибунных помещениях, где были оборудованы комнаты для подобных деловых встреч. В это время Алексееву приходилось развлекать торгпредшу.

Вопреки опасениям Дмитрия, Роджер не проявлял особой настойчивости, находился рядом, вел светские беседы. Рассказал, что у коней здесь условия получше чем у некоторых дипломатов. Кондиционеры в конюшнях, семидесятиметровый бассейн… И это неудивительно, если эти кони приносят победу в скачках, а призовой фонд составляет более миллиона евро.

— Местные помешаны на лошадях. Шейхи первоклассные наездники, — рассказывал Роджер, подавшись к Алексееву, перекрывая шум стадиона. — Конных заводов у них и здесь хватает, но они разводят лошадей и в своих европейских владениях — в Германии и во Франции. А вот любопытно, в Иране тоже увлекаются конным спортом?

— Почему вы спрашиваете? — как можно беспечнее спросил Алексеев.

— Кто-то говорил мне, что вы прекрасно говорите на фарси. Вот я и подумал — вы ведь наверняка бывали в Иране. Мне, как вы понимаете, туда дорога заказана.

— Любопытно, кто вам мог это сказать?

— Не помню, — отмахнулся Томсон. — Такая закрытая страна. Может, все же однажды удастся там побывать. Так все-таки, вы ездили в Иран?

Алексеев успел обдумать ответ:

— Так ведь и в Афганистане фарси, только там он называется дари, и в Таджикистане. Вот там я бывал.

Досада едва ли отразилась на лице Роджера. Он умел скрывать эмоции.

— Удивительно, что человека со знанием фарси отправили в Эмираты, — зашел он с другой стороны.

— Я и арабским владею, — обезоруживающе улыбнулся Алексеев. — Вот вы тоже арабист, ваш арабский очень хорош. — Дмитрий слышал, как Томсон разговаривал с бизнесменами, когда знакомил их с русским торгпредом. — Почему же вы так хотите посетить Иран?

— Для коллекции. Я везде бывал на Среднем Востоке, кроме Ирана.

— И в Ираке? И в Египте? — полюбопытствовал Алексеев, с замиранием в сердце понимая, что спрашивает слишком в лоб.

— Конечно, — легко согласился Томсон, словно не придал этому никакого значения.

А ведь это «география» рабочих перемещений Д’Ондре, что, впрочем, не мешало бывать там же Роджеру Томсону.

— Я тоже люблю лошадей, держу в конюшнях клуба Эквестриан прекрасного жеребца. С удовольствием покажу его вам после финального заезда. А сейчас покину вас на несколько минут. Сделаю ставку. Вы не желаете?

— Вы же сами сказали, что дипломаты живут хуже местных лошадей. Поэтому, пожалуй, воздержусь.

Алексеев, глядя на беговые дорожки в свете прожекторов, впал в задумчивость, забыв, что рядом сидит жена торгпреда.

— Между нами говоря, Дмитрий Степанович, этот Томсон крайне неприятный тип. Скользкий такой.

— Вы удивительно прозорливы, Тамара Сергеевна, — кивнул Алексеев, выйдя из ступора. — Но он может быть нам полезен.

Скачки подходили к концу. Состоялось награждение жокеев и владельцев лошадей. Под трибунами именитые гости из Германии, Швейцарии, Италии, из королевских европейских семей не торопились разъезжаться, продолжая обсуждать свои дела с партнерами по бизнесу.

Здесь сложилась удобная и располагающая к этому обстановка. Торгпред все еще вел оживленный разговор с заместителем премьер-министра, и Алексеев был вынужден ждать, так как приехали они на одной машине, которую дал им посол по случаю важного мероприятия.

— Вот вы где! — Томсон настиг его внезапно, когда Алексеев собирался поторопить торгпреда и выжидал удобный момент, чтобы встрять в разговор торгпреда с эмиратским чиновником. — Пойдемте, покажу вам своего Элвиса. Вы умеете ездить верхом?

— Не доводилось. Все больше на мне ездили верхом, — отшутился Алексеев. — Тамара Сергеевна, вы…

— Я здесь подожду, — отказалась она, обмахиваясь веером.

Они с Томсоном спустились с трибун, прошли мимо площадки, где конюхи вываживали лошадей после скачек. Слышалось всхрапывание усталых коней, арабская речь, стрекот цикад. Здесь особо ощущался запах навоза и лошадиного пота.

Алексеев пожалел, что согласился углубиться в дебри ипподрома. Мало ли что на уме этого мутного Томсона. Но Роджер и в самом деле подвел его к хорошо освещенным конюшням. Уже вывели черного огромного коня, приветливо заржавшего, почуявшего хозяина.

— Мощный конь. Вы на нем совершаете прогулки по городу? — пошутил Алексеев. — Или ездите по делам торгпредства? На него взобраться можно только со стремянкой.

Томсон позвал конюха по-арабски и велел ему принести седло. Он явно вознамерился покрасоваться перед русским. Когда конюх быстро оседлал коня, Томсон предложил лукаво:

— Попробуете?

— Нет уж, увольте. — Алексеев попятился от игривого молодого коня, от нетерпения наступавшего на незнакомца.

— А я пожалуй… — Роджер собрался сесть верхом.

— Вы пиджак снимите, — посоветовал Алексеев. — Сковывает движения. Я подержу, — он протянул руку.

После секундной заминки Томсон стянул пиджак и отдал Дмитрию. Тот отчетливо, около освещенной конюшни, разглядел отметину на внутреннем сгибе локтя Томсона… Д’Ондре. Теперь уж точно. Алексеев вспомнил поговорку: «Бог шельму метит». Но, скорее всего, это след от огнестрельного ранения.

«Мы о нем мало что знаем», — подумал Алексеев, глядя, как ловко вскочивший на коня Д’Ондре ездит кругами по небольшой площадке для вываживания лошадей после скачек.

…Алексеев сел в машину рядом с шофером, обернувшись к торгпреду с женой, расположившимся сзади, уже с полчаса дожидавшимся резидента и начавшим терять терпение.

— Как ваши переговоры? Все успешно? — примирительно спросил Дмитрий.

— Кое с кем по-настоящему важным удалось пересечься. Мы сейчас сосредоточены на промышленной кооперации. А сегодня здесь присутствовали представители авиа- и судостроительной промышленности. Они, правда, были увлечены скачками и ставками, но это не помешало назначить несколько встреч. А как у вас?

— У меня тоже неплохо, — коротко ответил Алексеев.

Торгпред не стал уточнять детали. Он знал, кем является Алексеев, и теперь тревожно думал, не втянул ли его Дмитрий Степанович в свои схемы, из-за которых в одночасье можно стать невыездным.

Посольский шофер вырулил из череды лимузинов, поджидавших своих богатейших в мире хозяев, и поехал по ночному Абу-Даби к улице Халифа. Алексеев попросил подбросить его на работу по дороге к дому торгпреда. Он собирался отправить в Центр фото Д’Ондре с детальным описанием этого человека. Еще никто из русских разведчиков не видел его так близко.

Дмитрий вовсе не испытывал уверенности, что Фардину понадобится фотография Д’Ондре, однако именно этот человек собирался взбаламутить спокойные воды Ирана, мнившиеся ему застойным болотом.

Глава четвертая. Крокодил из Белуджистана

Под потолком висело сизое облако кальянного дыма, смешиваясь с табачным дымом от сигареты Фардина. Ильфар сидел на низком твердом диванчике, застеленном рыжим ковром.

Даже после того, как дядя отдал племяннику несколько старинных ковров, их отсутствие не стало заметно в его квартире. Любовь иранцев к коврам — показателю их благосостояния — приводили к тому, что Ильфар разве что сам не заворачивался в ковер.

Ковровая дорожка лежала даже на узкой кухне с серыми кухонными шкафчиками, делавшими ее похожей на казарму, с дежурным самоваром, таким же, как и в квартире Фардина, подключенным к газовой колонке.

Жена Ильфара принесла блюдо с фесенджаном, дымившимся и источавшим аромат курицы, приправ и орехов от гранатно-орехового соуса.

Но у Фардина кусок в горло не лез. Он утешался сигаретами. Разговор с дядей принял, мягко говоря, нелицеприятный оборот.

Формально племянник пришел навестить его с сувенирами из Венесуэлы. Он бы привез Ильфару бутылку рома — раньше, до революции, дядя не гнушался крепких напитков. Однако теперь и ввезти в страну через таможню это не удалось бы. Поэтому он подарил дяде резную духовую трубу. Ильфар очень музыкальный и стал бы, наверное, музыкантом, если бы не бедность и война. Он с легкостью играл по слуху на любом музыкальном инструменте, который попадал ему в руки.

Его жене Фардин купил сумку с латиноамериканскими яркими узорами. Детям — несколько шоколадок из натурального какао.

Нынешняя жена уже третья у Ильфара. Двух он пережил. И теперь, в шестьдесят с лишним, в четвертый раз стал отцом с третьей женой.

Его сопливые отпрыски от двух до десяти лет, все мальчишки, встретили Фардина во дворе, где они играли среди штабелей пластиковых разноцветных овощных ящиков из магазина, на задворках которого находился дом Ильфара. Мальчишки схватили шоколадки и с добычей скрылись за ящиками.

Иногда с ними гулял Дильдар — сын Фардина, живущий с матерью неподалеку…

Фардин пришел по большей части с корыстной целью — задействовать связи дяди. Тот поддерживал отношения со многими из азербайджанской диаспоры по старой памяти. В конце восьмидесятых через своих азербайджанских друзей он переписывался с Фаразом, живущим в советском Баку.

Услышав просьбу племянника отыскать Рауфа Мамедова, Ильфар так втянул дым из кальяна, что вода в колбе буквально закипела. Это при том, что Фардин не уточнил о связи Рафа с «Моджахедин-э Халк». Если бы упомянул, то дядя свои угрозы претворил бы в жизнь тут же…

— Ты ошалел совсем? Не поверю, что ты решил вспомнить детство и бакинскую школу. Ты как крокодил из Белуджистана — попадет тебе палец в рот, ты и утащишь на глубину. Был бы ты помоложе, отходил бы тебя палкой или ремнем. Жалею, что не сделал этого, когда вытащил тебя из тюрьмы. Может, вправил бы тебе мозги. Ты такой же как твой дед!

— Чего ты взъелся? — Фардин посмотрел в его лицо, смуглое, испещренное морщинами, с почти лысым бугристым черепом и седоватой топорщащейся щетиной.

Кроме сына Дильдара, он единственный родной человек в Тегеране, да и во всем мире. Но сейчас Фардин готов был придушить старого упрямца.

— Это всего лишь мой бывший одноклассник.

— Вот и ищи его сам! — огрызнулся дядя. — Я не хочу исполнять твои сомнительные поручения, а потом висеть вниз головой с ржавыми крюками под ребрами и объяснять саваковцам, что этот Мамедов всего лишь бывший одноклассник моего слабоумного племянника. Старый Фараз этим промышлял и тебя подрядил, — он взглянул на Фардина многозначительно. — Лучше мне ничего этого не знать. И вытаскивать тебя из тюрьмы я снова не стану…

— Да, лучше тебе не знать, — угрюмо согласился Фардин.

Ильфар отбросил мундштук кальяна, тот повис на подлокотнике дивана.

— У меня семеро детей. Четверо малолетние. Не забывай и о своем Дильдаре… Хотя ты вряд ли когда-нибудь беспокоился о нас. Здесь тебе не Баку! Тюрьма тебя ничему не научила.

По некоторым словам Ильфара можно было догадаться, что и Фараза, и Фардина он держит за диссидентов, коммунистов, но не разведчиков.

— Ешь лучше фесенджан, — примирительно сказал дядя, пододвигая к Фардину блюдо. — Потом будем пить чай…

* * *

Вернувшись домой, Фардин покормил рыбок, которых на время отпуска оставлял на работе.

По дороге от дяди он зашел в книжный к связному Шахабу Юсефу, оказавшемуся весьма немолодым иранцем, лет шестидесяти, а может, и старше, с седой короткой бородой и узловатыми подагрическими пальцами.

Фардина теперь весьма занимал вопрос, чем Юсефа заманил Центр? Насколько ему стоит доверять? Фардин неплохо изучил персов и не стал бы полагаться на соотечественников безоглядно.

Неделю до того как решиться зайти в маленький книжный магазинчик, скорее напоминавший гипертрофированный газетный киоск, Фардин тщательно проверялся. Не обнаружил никакого наблюдения за собой и насторожился еще больше.

С чего вдруг Камран даже не вызвал его по приезде? В университете Фардин его не видел, но они и раньше не пересекались, работали на разных этажах. Фардин ждал вызова от Камрана, из-за подвешенного состояния не решался выйти на встречу со связным. Однако и тянуть дольше было нельзя. Центр запаникует.

Связной передал ему фотографию бритоголового из Венесуэлы, запись разговора Симин с бритым в магазине, копию статьи из газеты о пропавшем племяннике дизайнерши и его бизнес-партнере. Там же оказалась статья о том, что выкуп семьи похищенных заплатили, но, несмотря на это, через неделю после похищения нашли трупы двух мужчин со следами пыток. Их выбросили у дороги, ведущей из Каракаса в Ла-Гуайру.

Еще копии договоров на дом и автомобиль, не на имя Симин и не на имя ее арт-агента. Алексеев через венесуэльских агентов выяснил, что арендатором был один бизнесмен, работающий в порту Каракаса и не имеющий отношения к иранской диаспоре, к МИ, а уж тем более к искусству Симин.

Все материалы, в том числе и копия фальшивого паспорта Симин, были вложены в две книги, которые «купил» Фардин. Прежде чем кормить рыбок у себя дома, он спрятал книги в тайнике на крыше.

Погасив верхний свет, Фардин сидел на диване при свете мерцающего телевизора и круглой лампы с матовым голубым плафоном.

Облокотившись о колени, он уткнулся взглядом в стеклянную столешницу журнального столика. В ней отражался перевернутый экран телевизора.

Опустошенность — вот единственное, что испытывал сейчас Фардин. Напряжение, не отпускавшее его на протяжение последнего месяца, ожидание провала, ареста, пыток, обернулось вакуумом. Ожидание не разрешилось предсказуемой кульминацией, а повисло в воздухе, преобразовалось в недоумение. Что могло заставить Камрана отступиться?

Информация о связи Фардина с Симин? Либо уловка? Отступиться, усыпить бдительность, скажем, нашпиговать техникой квартиру в его отсутствие. Но первое, в чем убедился Фардин, вернувшись, что метки не тронуты.

Но почему и разговоры про переход в секретную секцию прекратились? С учетом нового задания Центра отмена перевода в секцию или отсрочка пришлись как нельзя кстати. Однако, учитывая, что этому не имелось объяснения, тревожность только росла.

Единственное разумное толкование происходящего (если отбросить худшее, за которым последует арест) Фардин нашел для себя в трениях, конкуренции между управлениями Министерства информации. Камран контрразведчик, он не захочет иметь под боком человека, связанного с разведкой, пусть и связанного косвенно, посредством любовницы из МИ.

Либо Фардину придется вовсе забыть о переводе из лаборатории в секретную секцию, либо нужно время, чтобы Камран разобрался в опосредованном отношении Фардина к МИ. Многое зависит от необходимости заполучить в секретную секцию именно Фардина с его наработками в исследованиях водорослей.

Но в большей степени чувство опустошенности овладело им из-за нехватки времени и невозможности действовать свободно. Где искать Мамедова и как, чтобы не привлечь лишнего внимания?

Ему хотелось не выходить из дома, не идти завтра на работу. Но это было неосуществимо и немыслимо… Он поднял взгляд на быка на картине Симин.

«Что будет, если им удастся переворот? — подумал Фардин, глядя на бычью агрессию. — Гражданская война? Репрессии? ДАИШ перехлестнет из Сирии сюда. Начнется все заново, если и не попытка воссоздать черный халифат, то теракты, особенно направленные против шиитов. Таких, как дядя Ильфар, героев войны с иракцами-суннитами начнут преследовать и убивать в первую очередь, да и они сами отсиживаться не станут».

Фардин долго жил в Иране. Он понимал, что здесь, как и в любой стране, заложены конфликты — национальные, религиозные, социальные. И в мирные годы существует равновесие, которое, как показывает история «оранжевых» революций, при определенной сноровке довольно легко нарушить.

— Чай, — решительно встал с дивана Фардин и пошел на кухню. — Чем крепче, тем лучше.

Ему надо было думать и вспоминать. Два способа запоминания действовали безотказно. Первый «Кухня Ильфара», второй «Пруд».

На кухне дяди, в узкой пеналообразной комнате без окна, стену, противоположную унылым серым шкафчикам с кухонной утварью, занимало бесчисленное количество фотографий в рамках, сделанных мастеровитым дядей.

Вся семья Фирузов. И дед с бабушкой, и родители Фардина — это совсем старые фотографии, еще до их отъезда в Венесуэлу.

Больше всего черно-белых фотографий, и это правильно, как считал Фардин. В человеческой памяти обычно запоминаются либо очень радостные моменты, либо горе. Черное и белое. А детали, как и цветные оттенки, нивелируются.

После тюрьмы Фардин жил у дяди, ночевал на матрасике на полу кухни. Изучил фото на этой стене памяти до мельчайших деталей. И к каждой детали умозрительно прикрепил определенные фамилии, связанные с его жизнью в Иране.

Свой доиранский период он систематизировал (благо не слишком многое пришлось запоминать и архивировать в памяти) на конспиративной даче. Его научили запоминать большое количество информации.

Пруд, покрытый льдом, весной напоминал огромный нарыв. Лед стал желтоватого неприятно оттенка (может, ветром наносило песок и пыль с показавшейся из-под снега и подсохшей дороги), стянулся к центру от берегов с сухими стеблями травы, торчащими неряшливо. Кое-где на поверхности вскрылись отверстия, как гейзеры, наверное там, где били со дна ключи.

Наученный специалистом по мнемотехнике, Фардин выбрал этот «нарвавший» весенний пруд, с мостками. Перед мысленным взором представали, например, одни из четырех мостков, а на досках оказывались надписи — адрес дома Фирузов в Баку, адреса в Москве, где он учился, фамилии педагогов, имена сокурсников. На других мостках — школьные связи — адреса, телефоны.

Требовалось только «увидеть» тот или иной кусок пруда или фотогалереи в квартире Ильфара, отчетливо увидеть. А чтобы вспомнить, где и что зафиксировано, необходимо время, провести мысленную экскурсию и перебрать все предметы. Важна сосредоточенность, ведь очень много информации.

Фардин решил из-за отказа Ильфара пойти другим путем, предсказуемым и оправданным. Поиск одноклассников по Баку. А через них разузнать хоть что-то о Мамедове.

Сидя с чашкой крепкого чая, под тихий бубнеж телевизора, Фардин уставился на картину с быком отсутствующим взглядом. Он сейчас нестерпимо хотел увидеть Симин, но понимал, что такой вечерний визит уж точно не оценят ни соседи, ни ее брат с женой, и будут крупные неприятности.

После их внезапного совместного отпуска в Венесуэле Фардин растерялся. Он осознал, что привязался к Симин гораздо сильнее, чем мог себе позволить, и теперь мысли о ней смущали его и мешали сосредоточиться.

Он знал, что вряд ли Симин участвовала непосредственно в ликвидации бизнесменов в Каракасе, она, судя по всему, выступала в роли координатора. Но мысль о гибели этих двоих из головы не шла, и это, как ни странно, только усиливало притяжение к Симин, перераставшее в мучительное чувство.

Фардин отвернулся от картины с быком, забрал чашку с журнального столика и вышел на балкон.

В воспоминания из блока «Пруд» затерлись наставники по оперативной и боевой подготовке.

Чаще к Фардину приезжали на конспиративную дачу и проводили с ним занятия там. Но иногда он выезжал на «Волге» с зашторенными окнами на учебный полигон или в Москву. С другими курсантами он не пересекался. В тот момент не знали, как именно удастся использовать его в Иране, поэтому готовили буквально к любому развитию событий, в том числе к диверсионно-террористической деятельности. При невозможности начать тихую мирную жизнь, что планировалось в идеале, вариантом «В» значилось внедрение в радикальные группы, исследование их состава и планов. С какой целью? Этого Фардину не сообщали. Зато обучили стрельбе из разных видов оружия, владению холодным оружием, обращению с взрывчатыми веществами и ядами. И много чему еще.

Ему снились уже в Иране чуть пыльные гофрированные салатовые шторки на окнах «Волги». От них пахло застарелым табачным дымом и бензином…

Через два часа непрерывных раздумий, схожих с медитированием, он вспомнил телефоны половины одноклассников. Фардин мог бы сделать довольно оперативно запрос в Центр. Там хранились тетрадки, исписанные им собственноручно, затем их перепечатали на пишущей машинке, и материалы содержались в его личном деле. Все знакомые и близкие.

Но этот запрос отнял бы бесценное время. Фардин понятия не имел, сколько у него времени, поэтому исходил из самого пессимистичного варианта.

Лалэ Мерзилиева — это имя он вспомнил на исходе второго часа, ее адрес и домашний телефон. Это было самое козырное воспоминание. Теперь оставалось молиться Аллаху, чтобы она не сменила адрес, если и вышла замуж. Или чтобы ее родители жили, где и прежде.

Долговязая староста с крупными грубыми чертами лица в темно-коричневом шерстяном платье с воротником-стойкой, длинными рукавами и в черном фартуке, на лямке которого висел комсомольский значок. Лалэ носила стоптанные синие туфли сорокового размера и старый портфель, притом, что ее отец — нефтяник. И не рядовой рабочий…

Мерзилиева все и про всех знала. Всегда есть в классе такой человек, который и спустя двадцать лет и тридцать после окончания школы, как радар, настроенный на определенные цели, всех отслеживает, куда бы ни закинула судьба одноклассников.

Взглянув на часы, Фардин поднял трубку городского телефона. Старый телефонный аппарат, темно-зеленый с вращающимся диском напоминал ему дом и прежние времена.

Баку отстает на полчаса от Тегерана, а Фардин отстал от родного Баку почти на тридцать лет. Он испытал такое щемящее чувство, когда услышал гудки, словно бы связывающие его с городом детства, рвущие ткань завесы времени и отчуждения.

Пока он ждал, что кто-то ответит на звонок, подумал, с каким удовольствием звонил бы сейчас к себе домой, на улицу Камо, будь там дед или бабушка. Но туда, где они сейчас, невозможно позвонить…

Ему ответили по-азербайджански, чуть удивленно и сонно, очень знакомым голосом.

— Салам, Лалэ, это ты? — со сдерживаемой радостью спросил он тоже по-азербайджански, хотя в школе они общались по-русски.

— Да-а, — растерянно протянула она. — А кто это?

— Фардин Фируз, — он не стал играть в угадайку. — Помнишь такого одноклассника?

— Фара? Не может быть! Кто-то говорил, что ты погиб во время событий девяностого года, — она перешла на русский. — Кто-то выдумал, что ты сбежал в Тегеран.

— Так и есть, — с улыбкой согласился он, не опасаясь прослушки. Что криминального или необычного в разговоре одноклассников? — уехал на родину предков. У меня же тут дядя. Я из Тегерана звоню. А ты как? Вот уж не чаял застать тебя по старому адресу…

— Я с мужем здесь живу. Его дом снесли. Он был такой же старый, как твой дом на Камо.

— Господи, как давно все это было! А что про кого из наших слышно?

Лалэ, как и ожидал Фардин, знала обо всех. Кто погиб в 1990 году, кто оказался в Чечне в 95-м на стороне боевиков и тоже погиб, в том числе и одноклассники-армяне. В Армении их не ждали с распростертыми объятиями, хотя межнациональную рознь инициировали как раз армяне, начав изгнание азербайджанцев из Нагорного Карабаха.

— Да ведь и Раф, твой дружок закадычный, тоже в Иране, — вдруг осенило Лалэ. — Разве ты не знал?

— Я как уехал, так ни с кем не виделся больше. По счастью, в старой записной книжке твой телефон отыскал. Вот так сюрприз! Встретиться бы с Рафом. А ты случайно его адрес или телефон не знаешь?

— Погоди-ка. Мне про него Сережка Арцумян писал. Где же это письмо?.. Сейчас, — она бросила трубку, а через минуту снова заговорила: — Ага, вот то письмо. Он из Ленинграда, то есть Питера, писал совсем недавно. Они же тоже с ним дружили, в футбол вместе играли, — Лалэ говорила, а сама шуршала письмом. — Ну правильно. Ха! Так и Мамедов в Тегеране. — Она назвала адрес, к удивлению Фардина оказавшийся буквально через дом от жилища дяди Ильфара.

— Мы почти соседи. Спасибо, Лалэ. Ты — сердце нашего класса. Как твоя жизнь?

— Неплохо. Муж — нефтяник, как и отец. Трое детей. А у тебя?

— Сын есть, жены нет. Был временный брак. Как там наша школа, мой дом?

— И школа стоит, и твоя халабуда. Вчера мимо проходила. Грозились снеси, но она еще всех нас переживет.

— Лалэ, ты ведь помнишь, как мы хоронили деда? Твой отец договорился, дал грузовик ЗИЛ. Я тогда здорово растерялся. До сих пор добрым словом дядю Гияма вспоминаю, да ниспошлет ему Всевышний долгие годы.

— Спасибо. Я уж думала, ты забыл. До того ли тебе было тогда, чтобы что-то запоминать, — со слезами в голосе сказала она, расчувствовавшись.

— Лалэ, ты ведь бываешь на кладбище. Не могла бы ты навестить и могилу деда Фараза? Я вряд ли смогу приехать.

— А я навещала… Фара, ты бы дал адрес своей электронной почты, «Фейсбук» или…

— Лалэ, ты забыла, где я живу, — вздохнул Фардин. — Интернет тут не ахти. Ты же умная девочка.

— А-а, — протянула бывшая староста. — Ну хоть письмо черкни или звони, как сейчас.

Они еще поговорили о чем-то не столь значительном для обоих, но для поддержания беседы. Оба испытывали тоску по тем временам.

Положив трубку, Фардин еще несколько секунд смотрел на телефонный аппарат, словно ждал, что Лалэ перезвонит, будто они не договорили о самом важном, о том, как жестоко время.

Никаких писем в прошлую жизнь он писать не собирался. Самым главным противопоказанием было то, что Фардин принципиально старался не оставлять нигде и никаких письменных собственноручных следов. Одно дело разговор по телефону, другое — письмо однокласснице. А как она может быть его одноклассницей, если по его нынешним документам он старше Лалэ на четыре года? Разве что четыре раза на второй год оставался.

Алексеев утверждал, что Мамедов в Ардебиле. Хотя предположения о его переезде в Тегеран все же звучали. Каким ветром его занесло в Тегеран? Ветром предстоящих революционных перемен? Готовят людей в столице, и в Ардебиле, и в других городах Ирана, где азербайджанская диаспора очень представительна. Есть кого баламутить.

Хотя Фардин знал, что живущие в Иране азербайджанцы, любящие эту землю, работающие на земле, вряд ли поддадутся на провокацию и начнут бузить.

А вот среди азербайджанцев-горожан, молодых бездельников, охотников до легких денег и острых ощущений, наверняка баламуты найдутся. Их-то и будет обрабатывать Мамедов.

Фардин выключил телевизор и побрел в спальню, оставив недопитый чай на столике у дивана. Повалился на матрас, снова подумав о Симин, прежде чем провалился в сон.

Ему снился дом в Баку и дед Фараз, стоявший в тени у стены, опершись на крепкую резную трость, которой он в ту роковую ночь пытался отбиться от нападавших. Делал он это, видимо, мастерски, потому что при нем обнаружили трость в крови, а на соседней улице труп парня с пробитой головой. Фараз дорого продал свою жизнь.

Теперь во сне Фардин видел, как из той самой трости начала сочиться кровь, впитываясь в асфальт. Она из ручейка превратилась в мощный поток, захлестнувший Фардина по щиколотки…

Пробуждение сопровождалось сердцебиением и лихорадочным состоянием. Фардин сел, откинув влажную простыню, глядя ошалело в стену напротив. На поверхности стены, покрытой белой глянцевой краской, отражался розовый свет восходящего солнца.

Уже через полчаса, дожевывая на ходу бутерброд, Фардин садился в машину. Он намеревался до работы съездить по адресу, полученному от Лалэ.

Первый этаж, ставни-жалюзи на окнах заперты и покрыты пылью, ощущение, что в квартире давным-давно никто не обитает. Фардин не поленился зайти в подъезд и позвонить, а затем и постучаться в дверь. Тишина.

Фардин испытывал ощущение, что за ним наблюдают. Он даже оглянулся. Напротив, через лестничную площадку, была еще одна квартира, и дверь в нее выглядела тоже нежилой, обшарпанной.

Он все же решился оставить записку. Несмотря на всю эту запущенность, Фардин пришел к выводу, что это имитация. И живут тут, и бурно проводят время, но так, чтобы до поры до времени никто об этом не догадывался. Надо просто знать, как именно позвонить или постучать, а может, сперва позвонить по телефону?

По сути обыкновенная конспиративная квартира. Скрепя сердце, Фардин написал по-азербайджански: «Раф, не застал тебя, но очень хочу увидеть. Помнишь нашу улицу Камо, старый дом и заплывы в море вместо алгебры? Зайду в ближайшее время. Надеюсь, ты окажешься дома. Лалэ дала этот адрес. Фара Фируз».

Он злился, что пришел сюда, что пишет эту записку и вынужден вылезти из своей норы, тихой, удобной для наблюдения за окружающими. Он чувствовал себя так, словно его заставили бегать голым по городу.

Фардин намеренно не оставил ни номер телефона, ни свой адрес. Что если записка окажется в чужих руках?.. Но если попадет к Рафу, то в следующий раз при появлении Фардина заветная дверь откроется.

Не успел Фардин отъехать от дома Рафы и квартала, как на выезде на улицу Вали-е Аср с ним поравнялся мотоциклист в темно-синем шлеме, поблескивающем на солнце. У него за спиной сидел пассажир, тоже в шлеме.

Движение из-за утренних пробок позволило им поехать рядом и стукнуть в стекло «Пейкана». Фардин опустил стекло. Одновременно с этим пассажир на мотоцикле приподнял стекло на шлеме.

— Хочешь увидеться с Рауфом? Двигай за нами, — велел он и сразу начал движение, не дожидаясь комментариев или вопросов.

Поэтому у Фардина не осталось выбора. Вернее, он существовал — либо сломя голову пуститься во все тяжкие и ехать за неизвестными мотоциклистами, либо тихо-мирно проторчать в пробках еще минут сорок и добраться до работы. Прежний Фардин ратовал за второй вариант, а нынешний, обновленный после поездки в Венесуэлу, требовал решительных действий.

Фардин свернул в переулок, удаляясь от загруженных машинами улиц. Мотоциклист словно забыл, что пригласил Фардина следовать за ним, и прибавил газу так, что «Пейкан» еле поспевал за ним. Мотоциклист, покрутившись по кварталу, прибыл к тому же дому, от которого Фардин отъехал двадцать минут назад.

— Он ждет, — бросил мотоциклист и снова захлопнул свое забрало.

В этот раз даже стучаться не пришлось. В чуть приоткрытую дверь на лестницу тянуло сквозняком, смешанным с запахами из квартиры — табак, кальян, пережаренная еда. Так пахнет, когда вместе живут одни мужчины, скажем, бригада строителей из Шираза, из приморских Хазарских районов, или бойцы из «Моджахедин-э Халк», планирующие отнюдь не мирные мероприятия.

Узкий коридор, обшарпанные окрашенные синей краской стены с царапинами, словно тут гробы носили, а скорее, ящики с патронами и оружием.

У Фардина стало морозить затылок, еще когда с ним на перекрестке заговорил мотоциклист, так это ощущение до сих пор не исчезло.

Центр толкал его буквально в доменную печь, где он сгорит в секунду. Столько лет подготовки, адаптации, чтобы сейчас можно было получать уже более зрелые плоды труда и многолетнего терпения…

Но именно теперь все летит под откос. Фардин понимал, что без крайней нужды Центр не стал бы так разбрасываться разведчиками, но это понимание не утешало.

Мелькнула мысль, что сейчас навстречу выйдет не Мамедов, а офицер МИ. Засада вполне возможна, если вскрыли ячейку ОМИН.

Они не виделись почти тридцать лет, но у Фардина не возникло сомнений, что вставший ему навстречу здоровенный бородатый мужик тот самый Раф, бывший тоненьким, дочерна смуглым мальчишкой, который здорово играл в футбол в нападении, готов был за друзей в огонь и воду. Только вот между тем пареньком и нынешним мужчиной мало того что три десятка лет, но и переезд в другую страну, ислам, ставший для бывшего комсомольца чем-то большим…

— Фара, ну ты даешь! — со смехом заговорил по-русски Раф раскатистым басом. — Я-то думал, что тебя укокошили в девяностом. — Он шагнул к нему и обнял, крепко стиснув в могучих объятьях. — Ты исчез внезапно.

— До девяностого, Раф, дорогой, — сам того не ожидая, растрогался Фардин. — Успел до событий свинтить.

— Ну ты же перс! — хлопнул себя по лбу Раф. — Тебе сам Аллах велел. Лалэ тебе про меня сказала? Наша старушка Лалэ… — Он мечтательно закатил глаза. — Да, были деньки. Чего ты на часы поглядываешь?

— На работу опаздываю. Я ведь думал заскочить к тебе на минутку, чтобы договориться о встрече. Лалэ не знала твоего номера телефона, иначе я бы позвонил. А что это за хмыри на мотоцикле? Они меня, честно сказать, напугали. Я было подумал, что под меня копают.

— Да это мои приятели. Я их попросил тебя нагнать. А чего тебе бояться? — Его взгляд стал внимательным, шарил по Фардину, словно сканировал.

— Лучше не спрашивай, — отмахнулся Фардин.

Продумывая встречу с бывшим другом, он сочинил для себя нечто вроде девиза: «Естественность и непосредственность». Он не ожидал, что встреча состоится так быстро, но вел себя как и запланировал.

— И все-таки… У меня не праздное любопытство, — черные глаза Рауфа выглядели слишком серьезными.

— Да не хочу я об этом вспоминать! Что ты как на допросе! Давай договоримся о встрече, и я побегу…

— А где ты работаешь? Ты же не окончил школу, куда-то исчез.

— Я доктор биологии. Дед сорвал меня из школы. Я окончил ее экстерном, чтобы поступить в МГУ. А потом деда убили.

— А бабушка? — вспомнил Рауф. — У тебя же была бабушка. Она делала отличную долму.

— Мы с ней вместе в Иран бежали. Она тут и умерла. Так ты приходи ко мне вечером. У тебя здесь нора какая-то, а не квартира. Я тебе черкну адрес, — Фардин достал из кармана блокнот. Быстро написал, поглядел на Рауфа. — А ты совсем не изменился, разве что борода. Как же я рад тебя видеть! Приходи часиков в семь.

* * *

В тот момент когда был налажен контакт с Рауфом и предстояла самая кропотливая работа, на горизонте Фардина возник Камран собственной персоной. Сам, в прямом и в переносном смысле снизошел с седьмого этажа в лабораторию — царство Фардина.

— Приветствую, доктор Фируз, — он улыбался, и сотрудники лаборатории могли подумать, что они большие друзья с доктором, однако многие из них знали, кем является Камран, и не питали иллюзий на его счет.

Лаборанты попытались слиться с окружающей обстановкой, прильнули к окулярам микроскопов, забились за стеклянную стену из аквариумов. Фардину отступать было некуда. Он выбрался из-за письменного стола, ответил на рукопожатие и поглядел вопросительно.

— Что же вы, дорогой Фардин, словно избегаете меня. Вернулись из отпуска и до сих пор не зашли.

— А надо было? Я полагал, что необходимость в моем переводе отпала. Надеялся. Мне бы хотелось заниматься…

— Доктор Фируз, давайте поднимемся ко мне в кабинет, там договорим.

Залитый солнцем кабинет Соруша выглядел все так же умиротворяюще, кресла с резными спинками, через резьбу которых проходили солнечные лучи, а на полу лежала резная тень от них, создавая почти домашний уют.

— Присаживайтесь, доктор. Вам придется подписать пару документов, чтобы обезопасить себя, нас и ту работу, что вам предстоит выполнять, — он положил перед Фардином несколько листков.

— Что? — испуганно дернулся Фардин, едва пробежав глазами бумаги. — Секретность? Но позвольте, а как будет с возможностью выезжать за границу? Я люблю в отпуск путешествовать. Мне бы не хотелось сесть на приколе.

— У нас в Иране множество мест для отдыха и познавательных экскурсий, — цинично сообщил Камран.

— Я могу подумать? — Фардин продолжал ломаться, зная, что теперь, к счастью, он в Иране обеспечен связью.

Но необходимо вести себя естественно. Если обуза в виде секретности сваливается на обычного человека, и это не следствие его призвания и осознанного выбора, он трижды подумает, а стоит ли? Фардин мимически отыгрывал подобные сомнения.

— Не стоит, — Камран все еще улыбался, но интонация его изменилась. — Вам лучше уже остепениться. Знаете ли, поездки, свободная любовь… — он многозначительно взглянул на Фардина. — К тому же, ваше прошлое. Арест. Будем говорить прямо, вы должны радоваться, что при всем этом государство поручает вам важную работу, оказывает доверие. Вы ведь добросовестный гражданин Ирана и хотите, чтобы наш Иран стал могущественным и процветающим?

— Конечно, — поторопился с ответом Фардин, отирая пот со лба. Теперь все предельно ясно. Камран не намерен давать слабину. — Арест был ошибкой. Меня отпустили. Разобрались и отпустили.

Фардин дрожащей рукой подписал документы.

— Да и вот еще что, — черные глаза Камрана уставились на Фардина пристально. — Не стоит пытаться задействовать кого бы то ни было или стремиться играть на два поля.

— Не понимаю, о чем вы, — Фардин похолодел и так заметно побледнел, что Камран отступился.

— Не важно. Будете иметь в виду мой добрый совет. Завтра же приступайте к работе. Ваш кабинет триста двенадцатый. Ваш непосредственный руководитель — доктор Омид. Он введет вас в курс дела.

Только оказавшись за дверью, Фардин смекнул, на что намекал Камран. Конкуренция между структурами внутри Министерства информации. Узнав, кому принадлежит Симин, коллеги Соруша заподозрили, что и Фируз связан с разведкой МИ. Вот почему после приезда Фардина из Венесуэлы, Камран не сразу вернулся к разговору о переводе в секретную секцию.

Соруш струхнул и поджал хвост, но не сдался. Осуществил проверку. Вряд ли о своих агентах или разведчиках МИ будет выдавать кому бы то ни было информацию. Наверное, у Соруша оказались хорошие связи.

В случае с Симин коллегам Камрана дали по рукам. Наверняка, когда те сунулись было наблюдать и за ней в Венесуэле, после того как Фардин привел их к ней. Но если речь зашла о Фардине и его принадлежности к МИ, то тут Камрану вполне могли ответить хотя бы — «нет». Снизойти до ответа. Плохо в этой ситуации, что контрразведчики своими запросами могли обратить на Фируза еще большее внимание. Разве что только это был неофициальный запрос…

Уверенности полной у Камрана все же нет. Иначе он бы не завел сегодня этот пространный разговор. Хотел посмотреть на реакцию. Ну и предостеречь от болтливости, если все же Фардин связан с разведкой.

* * *

Табачный дым слоился по комнате, рассеиваясь в чуть пыльном закатном свете. Рауф оказался не менее заядлым курильщиком, чем Фардин. Несмотря на свои религиозные воззрения Мамедов принес с собой две бутылки виски и охотно пил сам и подливал другу.

А Фардин делал вид, что не знает о связи Рафа с ОМИН. Он намеревался получить эту информацию из первоисточника. А «первоисточник», разувшись, полулежал на низком диванчике с сигареткой в руке, расслабленный от приличной дозы принятого виски.

— Мирзаг [] Фардин, — с усмешкой обратился он к Фирузу, — а ты неплохо устроился, дружище. Средний класс, да?

По дороге с работы Фардин купил барбари [] и позвонил Шаисте, чтобы она приготовила что-нибудь к ужину. Она расстаралась и приготовила куфту чалау [] из баранины с чечевицей, рис и булани с картошкой. Родные афганские блюда Шаиста готовила лучше всего.

— Женщина у тебя есть? — оценил стряпню Раф. — А где она?

— Жениться слишком дорого. Мне по карману только прислуга-афганка. Она убирается и готовит иногда. А у тебя как с личной жизнью?

— Примерно так же. Дело не только в деньгах. Жизнь у меня слишком неспокойная. — Он испытующе взглянул на Фардина.

Но тот не клюнул на первую попавшуюся наживку.

— В самом деле жизнь сейчас непростая, — посетовал он. — Все безумно дорого. Санкции эти… Между нами говоря, иногда жалею, что уехал тогда из Баку. Теперь в Азербайджане, пожалуй, лучше.

— Почему не вернешься?

— Куда? — грустно улыбнулся Фардин. — Дома там нет, близких тоже. А тут квартира, машина, хоть и старенькая, работа. Еще бы власть сменилась, тогда и вздохнули бы полной грудью. К тому же, в Баку СГБ вряд ли пропустит такой объект, как я. Перс, сбежавший из Советского Азербайджана, а затем вернувшийся спустя почти тридцать лет. Глядишь, еще и преследовать начнут, заподозрят бог знает в чем.

— Думаешь, азербайджанцам тут легче живется? — скривился Рауф. — Нас тут вроде много, но есть разница между теми, кто живет в Иране давно и такими, как я, беженцами. Я здесь меньше, чем ты. Но ты вовремя уехал. В январе девяностого была самая страшная ночь, когда ввели войска. МВД, КГБ, «Альфа», корабли, вертолеты. Они перли по Сумгаитскому шоссе… — Он передернул плечами. — Стреляли по людям на балконах. Убили дядю Даниза, нескольких знакомых. Самая заварушка была у метро «11-я Красная армия». Столько трупов.

— А ты где был?

— Мать спрятала нас с братом в подвале. Не хотелось погибнуть от шальной пули. Потом я уехал в Москву. Там троюродный брат торговал на рынке. Рэкет, банды. Все это я проходил. Со стволом ходил, а на ночь под подушку его клал. Потом РУБОП на меня начал бочку катить. Я свалил сначала домой, в Баку, но меня объявили в международный розыск, и в Баку было тоже опасно оставаться. А потом я уехал в Ардебиль к родственникам. Мне в Азербайджан дорога заказана.

— РУБОП? — переспросил Фардин.

— Управление по борьбе с организованной преступностью. По большому счету, те же бандиты. Они частенько и крышевали сами. Кое-кого все-таки ловили, сажали, но большинство нашего брата сами друг дружку перестреляли.

— А здесь ты чем занимался? — Фардин пододвинул к нему пепельницу, потому что, заговорившись, Рауф забыл о сигарете и с нее вот-вот мог упасть на диван столбик пепла.

— Да тем же самым. Только тут МИ покруче УБОПа будет. За контрабанду руки рубят и за это, — он щелкнул ногтем по бутылке. — Мне вот тоже такая власть поперек горла. Слыхал про ОМИН?

Фардин покачал головой и подлил виски себе и Рафу.

— Я бы, наверное, даже в ДАИШ подался, — признался Фируз, опрокинув в себя рюмку и закусив хрустящей корочкой барбари. — Такое, знаешь ли, разочарование во всем. Денег ни на что не хватает. Даже сигареты курю самые дешевые. На работе не дают разрабатывать то, что мне интересно… А что за ОМИН такой?

— Организация моджахедов иранского народа.

— Ах, это! Так они же, по-моему, националисты. А ты ведь азербайджанец.

— Не скажи. Я — иранец. Национально-освободительная армия Ирана, вооруженное крыло ОМИН, включает в себя различные оппозиционные организации. — Он умолк и поглядел на Фардина вопросительно, ожидая реакции.

— Не напугал. Меня уже ничем не напугаешь. Меня ведь пихнули в тюрьму формально за то, что нелегально перешел границу. Если бы не заслуги дяди Ильфара — ветерана Священной обороны, я бы, наверное, погиб там…

— Били? — раф сел на диване, вроде как протрезвев.

Его расслабленность исчезла. Черные глаза, внимательные, умные, выдавали быстрый ум. Он не получил высшего образования, но жизнь научила гораздо большему и не самому лучшему.

Как бы сложилась его судьба, будь у него такие наставники, как у Фардина? Алексеев утверждал, что Мамедов добился солидного поста в ОМИН. Что он сделал, чтобы попасть в Организацию? Вряд ли просто за счет знакомств. Быстрый карьерный рост мог быть связан либо с терактами, спланированными или осуществленными Рауфом, либо с его участием в боевых действиях в Ираке.

Однако большинство членов ОМИН американцы разоружили и арестовали в Ираке. Большинство, но не всех. Именно тогда же, как подозревал Фардин, у американцев и, в частности у Д’Ондре, была возможность обработать оминовцев, отобрать тех, с кем впоследствии можно вести плодотворную работу, кому стоит платить, и это принесет результат.

— И били, и спать не давали. Не знаю, чтобы со мной стало, если бы дядя меня не вытащил. И хотя потом мне палки в колеса не ставили на работе, меня не преследовали, но, как в анекдоте, «осадочек остался». И, знаешь, живу, в общем, неплохо, вот, как ты говоришь, квартира, машина, работа… А бывает, вскочишь среди ночи, таращишься в темноту, и мысль только одна, что я снова в одиночке и сейчас за мной придут… — Фардин говорил с чувством. Ему не приходилось ничего выдумывать.

— Знакомая история. — Рауф поднялся, прошелся по комнате, поглядел на картину Симин. — Что это за расчлененка? — изумился он, разглядывая абстракцию. — Какой псих это нарисовал?

— Вообще-то, это бык. И не сумасшедший рисовал, а молодая женщина.

— По мне так это кровавая бойня. — Мамедов склонил голову к плечу. — А женщина эта того, — он покрутил пальцем у виска.

— Мне кто-то говорил, что ты жил в Ардебиле. Мы бы, наверное, так и не встретились, если бы я не стал ностальгировать и не нашел телефон Лалэ. Помотала тебя жизнь? Куда тебя еще заносило?

— К примеру, в Ирак. — Рауф все еще стоял спиной к Фардину. — Я же неспроста сказал тебе, что страшные сны после тюрьмы мне тоже знакомы.

— Ты в Ираке сидел?

— Недолго. И не били слишком. — Он опустился в кресло за выступом стены, и свет от круглой лампы-шара не попадал на него. Только чуть поблескивали белки глаз в слабом отсвете. — В две тысячи пятом году.

— Как же ты выбрался? Сбежал? К американцам в лапы угодил, что ли?

— В том-то и дело. Нет худа без добра. — Раф подался вперед, и его лицо выплыло из темноты. — Ты же понимаешь, что этот разговор между нами.

— Мог бы и не уточнять, — обиделся Фардин. — Про мои злоключения тоже мало кто знает, я афишу не вывешиваю. Сказал тебе в расчете на старую дружбу. Или что-то поменялось?

— Нет, дружище, я прежний бакинский мальчишка, и вряд ли это удалось кому-то вытравить из меня. Загнали глубоко внутрь, но я все помню. Наши с тобой разговоры обо всем тогда у моря. Я отчего-то был уверен, что судьба нас еще сведет. А когда сидел в камере, все время вспоминал наше море, тихий плеск волн, песок на коже… Я не верил, что может в этой жизни все так банально закончиться. В одиночной камере с сырыми грязными стенами, исписанными по-арабски. Там ругательства перемежались с призывами к Аллаху. И меня бросало то в жар, то в холод, от молитвы — к проклятьям. А потом стал приходить на допросы один человек, благодаря которому я жив и нахожусь здесь.

— Что за благодетель такой? — Фардин не поверил своим ушам. Неужели Д’Ондре?

— Неважно. Важно то, что, благодаря их помощи, мы можем снова подняться с колен. Нам бы только встать, а затем американцев мы погоним взашей. Им это невдомек. Они думают, что могут манипулировать. Деньги и манипуляции — больше ничего. Но нам чужды их идеи. Кто-то считает парадоксом сочетание в ОМИН религиозности и левых идей устройства общества.

— Я вот лично ничего такого не считаю. Честно скажу, не такой уж я религиозный человек. Но верующий. С нынешними властями нас ничего хорошего не ждет — мы в инфляции и в страхе живем. Что видели иранцы? Свергли шаха. Пусть. Тот тоже был хорош. Но почти сразу началась война с Ираком. Арабы, конечно, ждали, когда мы ослабнем, но мы дали им прикурить. Однако целое поколение — инвалиды, если не физические, то в моральном плане. Мой дядька боится собственной тени. МИ шныряет везде, как шахские псы из САВАК. Тех ведь тоже американцы натаскивали и моссадовцы.

Рауф согласно покивал. Они оба замолчали.

Фардин на самом деле так не думал. Наблюдая жизнь Ирана изнутри и в тоже время отстраненно, он раз за разом приходил к выводу, что и в арабских странах и в Иране, где хватало необразованной, неуправляемой и легко воспламеняемой молодежи, религия и власть — тот сплав, что цементирует общество, дает стабильность, кажущуюся извне застоем и жесточайшей тиранией. На деле эти две составляющие являются основой, железобетонной, проверенной столетиями. Запад нанес удар сперва по власти, убеждая несознательное большинство, молодых — потенциально взрывоопасные слои восточного мира — в том, что их развитию и финансовому благополучию мешают правители в их странах. Второй удар пришелся по религиозной составляющей.

Попытка создания халифата — отличная задумка. Часть молодежи, фанатичная или разочарованная в действительности, их окружающей, ринется в ИГИЛ и погибнет в качестве пушечного мяса, точно не во славу Аллаха. Остальные разочаруются в исламе. Единицы сохранят здравый смысл, не откажутся от своих корней и веры. А ведь самое коварство в создании ИГИЛ — борьба между суннитами и шиитами внутри одной религии, внутри одних территорий.

Фардин прислушался к себе и понял, что ему не жалко Мамедова. Судьба свела их в детстве, усадила за одну парту, подружила и разлучила по окончании школы, повела схожими путями. Они оба были вынуждены жить в тени, хоть и по разным причинам и с различными целями. Оказались в тюрьме, но один плотно молчал, другой, очевидно, пошел на сделку с американцами. Д’Ондре лично его вербовал или нет, это еще предстоит выяснить, хотя не столь важно, кто именно, важен результат.

Не вытащи Ильфар племянника из тюрьмы, ничего бы не изменилось. Фардин так же твердо придерживался бы своей легенды.

— Фара, ты говорил, что работаешь в Медицинском университете. Так ты врач, что ли?

— Теоретически… — начал было Фардин и рассмеялся. — Вообще-то я занимаюсь исследованием водорослей. Но некие представления об анатомии человека у меня имеются. К чему ты спрашиваешь?

— Ты лечить можешь? Оперировать.

— Гипотетически, да. Я интересовался медициной, помимо МГУ был вольным слушателем в 1-м меде, — Фардин лукавил, вернее, излагал легенду. Он прошел спецкурс, мог оперировать, не ограничиваясь оказанием первой помощи. Это прорабатывали как вариант его трудоустройства в Иране, если не удастся найти применение по основной специальности. — А чего ты хочешь?

— Ты мог бы нам оказать большую помощь. Мы лишились врача в Ираке. А здесь где его взять? Проще водку купить, чем договориться полечить бойцов ОМИН в частном порядке. У нас есть хирургические инструменты, в препаратах нет нехватки. Этим нас снабжают. А вот врача заполучить уже полгода не удается. У нас парни есть на нелегальном положении, некоторые получили ранения в Ираке. Короче, возьмешься? — он увидел испуг и сомнение на лице Фардина. — Ты весь вечер толкал пламенные речи. Чего вдруг сдулся? Да, укатали тебя тут. Помню, в Баку ты отчаянным парнем был.

— Сравнил. Сам же говоришь, никто не согласится лечить бойцов ОМИН… Если только ты лично гарантируешь мою безопасность. Тебе я доверяю. Но имеешь ли ты вес среди своих соратников?

— Не волнуйся. Я у них босс. Возглавляю одно из больших подразделений, в том числе базирующихся и в Тегеране.

— А что насчет бабок? Идея — вещь несомненно замечательная, но…

— Будет все. Но это не значит, что ты должен бросать работу. Так безопаснее. — Рауф растянулся на диване и прикрыл глаза. — Я переночую у тебя? Таскаться ночью под градусом небезопасно. Утром уйду рано. Будить не стану.

…Через час, когда Рауф похрапывал в гостиной, зазвонил мобильный. Лежащий без сна в спальне Фардин встревоженно глянул на экранчик мобильного. Симин.

— Куда ты пропал? — вкрадчиво спросила она.

Фардин представил, как она стоит у мольберта в ярко освещенной студии, в руках держит палитру и кисти, телефон зажала между ухом и плечом, поверх длинного платья черный фартук, заляпанный красками. Когда пишет маслом, она заплетает пышные волосы в две косы.

Сейчас Фардин с наслаждением прижался бы к ее волосам, к теплым щекам, какие бывает у детей спросонья. Хотелось целовать ее лоб, глаза. Пыл у него нисколько не угас от осознания того, что произошло в Венесуэле.

Однако профессиональное в нем сидело крепко, и он решил подначить Симин. Не для того, чтобы вызвать на откровения. Это вряд ли возможно на данном этапе. Но с целью хотя бы заставить оправдываться. Какие доводы она отыщет для оправданий?

— Мне сейчас не до свиданий. У меня на работе неприятности. Еще до отъезда шла речь о переводе в другой отдел. Там и заработок побольше. А после возвращения начались какие-то неприятные вещи. Сперва вообще тема с переводом заглохла, а потом все же перевели, но с намеками нехорошего свойства.

— А что за намеки? — игривость из голоса Симин исчезла. — Ты говоришь таким тоном, словно я в чем-то виновата.

— Не знаю, кто и в чем виноват, но мне начали говорить о неподобающем поведении в Венесуэле. Ты понимаешь? Как они узнали, что это может означать? Тебе, может, грозят неприятности? Специальный человек у нас в университете предостерегал не работать на два поля. Ты догадываешься, о ком я?.. Какие два поля? — вопрос задан, и Фардин, устроившись поудобнее на матрасе, приготовился пожинать плоды.

— А что за отдел, в который ты перешел?

Фардин опешил от неожиданного контрудара. Теперь ему придется подбирать слова.

— Я не могу сказать. Да и к чему тебе это?

— Я хочу тебя видеть, — не ответила она. — В Каракасе так было хорошо.

Фардин запамятовал, что у женщин в диалоге всегда есть секретное оружие — женские штучки. Зачем отвечать на вопрос, если можно, скажем, улыбнуться и признаться в любви. Тем более, что это неплохо работает. Собеседник обескуражен и млеет…

— Не поеду же я к тебе ночью. Такой визит уж наверняка не пройдет незамеченным. И соседи, и твой брат не те люди, которые одобрят позднее свидание.

— Завтра загляни, — попросила Симин.

Она не сразу отключила телефон, будто слушала дыхание Фардина.

— С кем ты? — в спальню всунулся встрепанный Рауф.

— Знакомая. Чего не спишь?

— Слишком беспокойно сплю после Ирака. — Он прислонился плечом к дверному косяку. — Я вот сейчас отчего-то вспомнил, как ты у меня тротил просил. До сих пор гадаю, зачем он тебе понадобился. Это же было после смерти деда Фараза? Ты выглядел тогда плохо.

— Я смутно помню те дни. Слишком расстроен был, — слукавил Фардин. — Кажется, хотел подорвать тех, кто убил деда. Мальчишество. Попытайся заснуть. Мне ведь завтра на работу.

— Да, извини. — Рауф ушел из спальни. Из гостиной потянуло табачным дымом.

Мамедов и правда достал ему тротил. У него отец был военным инженером и любителем рыбалки. Браконьерской. Фардину же взрывчатка понадобилась для определенной цели. Он собирался взорвать сейф деда, который нашел в погребе под полом квартиры.

В последнюю встречу в Подмосковье, незадолго до гибели, дед сказал о существовании тайника, но не сообщил, где он находится.

Фардин отыскал сейф и взорвал, увезя за город, благо железный ящик оказался небольшим, самодельным, рассчитанным больше на то, чтобы содержимое не пострадало от огня, а не от воров.

Внутри лежал бельгийский браунинг, кажется, еще дореволюционный. Оглохший от взрыва Фардин продолжил исследовать содержимое сейфа, радуясь, что деду хватило ума не положить туда парочку гранат на черный день.

Два ордена Красной Звезды и орден Боевого Красного Знамени.

Взять их с собой Фардин не мог. Передать своим не рискнул бы. В тот момент его куратор велел не выходить на контакт в Азербайджане, только в экстренном случае. Это вряд ли можно было назвать экстренным. Поэтому Фардин, сложив дедово наследство в железную коробку и замотав в полиэтилен, закопал там же, за городом, рассчитывая когда-нибудь вернуться.

Затем он перешел границу с бабушкой, а через небольшой отрезок времени Союз развалился, похоронив под обломками мирок детства Фардина и тайник в Баку, и, наверное, и сами заслуги деда перед Отечеством, которое не всегда оставалось с ним ласковым…

Осень 2017 года

Информация по секретной секции текла скудно. Поначалу Фардину нарезали только ограниченные участки работы, и в целом картинка начала вырисовываться далеко не сразу. Он не форсировал, занятый обработкой Рафа.

Те крохи, которые узнавал в университете, не спешил сообщать через книжный, чтобы не засвечивать лишний раз связного.

Хотя о возможном наблюдении он предпочитал не думать, учитывая тесное общение с Рауфом. Ведь если контрразведчики следит, то арест последует неминуемо, когда станет известна подноготная Мамедова.

Обнадеживало то, что Раф сам опасался слежки и осторожничал. При нем Фардин не мог демонстрировать профессиональные навыки, не проверялся, полагаясь на то, что во время обучения у американцев Рафа освоил азы конспирации и способы обнаружения наблюдения.

Но все же при мысли о слежке у Фардина возникало замирание, как если бы он стоял на подоконнике шестнадцатого этажа.

Несколько раз по вечерам после работы Фардин отправлялся к Рауфу на конспиративную квартиру ОМИН. Там он оперировал в специально оборудованной комнате. Ушивал ножевые ранения, извлекал пули. Не задавал лишних вопросов, прислушивался, запоминал, втирался в доверие. Стал своим парнем, человеком-невидимкой. При нем велись все более откровенные разговоры, во многом благодаря неограниченному доверию друга детства.

После очередной такой подпольной хирургической операции, Фардин сидел с Рауфом все в той же прокуренной комнате, где впервые увиделся с другом несколько месяцев назад. Они ели лабу, купленную подручными Рафа. От блюда со свеклой пахло осенью. Зимой и поздней осенью вареную свеклу на улицах продают с тележек прямо на улице.

Фардин смотрел на кусочки свеклы, понимая, как быстро пролетело время. Вот уже осень. А существенного пока ничего, кроме разрозненной информации. Несколько фамилий руководителей групп, и не только ОМИН, но и азербайджанских сепаратистов в провинциях Ирана, и все. МИ такая информация пришлась бы кстати. Им было бы проще выявить этих субчиков, обезглавить группы провокаторов.

Но Центру маловато. Крайнее сообщение куратора содержало мутный намек, который сложно назвать приказом. Предполагалось, что каким-то немыслимым образом Фардину придется действовать самостоятельно. Навести МИ на след заговорщиков, при этом не попасть самому под раздачу, потому что, как писали из Центра, «вас еще планируется задействовать. Излишне не рискуйте». Куда уж больше?

Фардин до последнего питал надежду, что реализовать полученную информацию, как козырную карту, Центр планирует сам, дабы выторговать что-нибудь у властей Ирана за помощь в предотвращении искусственной революции, срежиссированной извне. Однако Центр, передав подобную информацию через официальные каналы, подвергнет опасности и Фардина и, возможно, других, о ком Фардин и не догадывается, работающих на той же территории.

Попутно возникло еще одно задание, повергшее Фардина в уныние. Учитывая общение Фардина с представителями азербайджанской диаспоры, радикально настроенной, требовалось понять, насколько будет задействован официальный Азербайджан, и будет ли? А главное, какие шансы предотвратить вмешательство соседей в иранскую заварушку?

Фардин собирался воспользоваться тем, что они с Рауфом остались сегодня наедине. В последнее время ему не удавалось поговорить с Мамедовым с глазу на глаз. В квартире все время кто-нибудь толкался. Разные люди. Они приходили, стараясь остаться незамеченными для соседей, и уходили так же, скрытно.

— Ты так оперируешь, словно всю жизнь этим занимался, — подивился Рауф. — Как ты можешь в кишках копаться? Бр-р! Мне доводилось убивать и не всегда с дистанции выстрела. Доводилось допрашивать с пристрастием. Но брезгливость никуда не делась. Хотя нас в Неваде водили в морг. Приучали к виду трупов, позволяли совершать с ними некие манипуляции.

Фардин поморщился. Он знал, что оминовцы довольно изощренно пытали своих же, попавших под подозрение. История про Неваду заинтересовала его куда больше.

— А что ты в Америке делал? Это из-за того человека, который вытащил тебя из тюрьмы?

— Между нами. — Раф подался вперед, почти соприкоснувшись лбом с Фардином. — Тот человек сейчас ого как поднялся. Теперь мы с ним не видимся. А тогда… Он назвался Роджером. Этакий красавчик, спортивный. Вроде не качок, стройный, но, видать, тренированный. Он, кажется, все про меня знал. Всю жизнь, и в Азербайджане… А получить там информацию свободно могут только церэушники. В общем, долго ему меня уговаривать не пришлось. Он ведь ничем не требовал поступиться. Делай, что делал и получай деньги и поддержку.

— В Неваду-то тебя как занесло? — Фардин сосредоточенно ел свеклу.

— Бойцы сил спецопераций нас там тренировали на своей базе. Ее замаскировали под территорию министерства энергетики, — он усмехнулся. — Там было интересно. Пострелять дали из всего, что стреляет, обучили радиоделу и криптографии. Все серьезно. Я даже почувствовал себя немного шпионом. Но ты — ботаник, тебе этого не понять, да и не надо заморачиваться, — снисходительно добавил он.

— Пожалуй, что так, — согласился Фардин. — А почему он вообще к тебе прицепился? Ты разве уже был тем, кем являешься сейчас? Руководил?

— Честно? — с Рауфа слетел гордый вид. — Да, я ему стал особенно интересен. Это было заметно. Потом уже я анализировал… То, что я азербайджанец, его привлекло больше всего. Азербайджанская диаспора в Иране слишком многочисленная. Связи здесь, связи оставшиеся там, — он махнул рукой за спину, имея в виду Баку.

— Они надеются, что Азербайджан поднимется? Вряд ли рассчитывают на авось. К тому же иранцы из ОМИН воспротивятся подключению Азербайджана к… Ну ты понимаешь… Завяжется гражданская война, ведь Баку давно ратует за присоединение Южного Азербайджана. У них свой интерес.

— Я не жажду войны. Сменить режим — да, но не война, — покачал головой Рауф. — А насчет Азербайджана, боюсь, ты прав. ЦРУ там неплохо себя чувствует. Работу проводит активную, на авось не полагаются. Мы скоро начнем. Хорошо бы Азербайджан поддержал, но без территориальных претензий.

— Это вряд ли. — Фардин встал, скрывая волнение. — Вот если Азербайджан к нам присоединить, — улыбнулся Фардин. — Пусть будет единый как и раньше, но… в составе новой персидской империи. Нельзя допустить, чтобы они начали дербанить Иран.

— А может, наоборот? — оживился Раф ехидно. — У нас ведь тут гораздо больше азербайджанцев, чем официально говорится. Миллионов сорок против двенадцати миллионов персов.

Фардин слышал о подобных подсчетах. В самом деле многие этнические азербайджанцы при регистрации выдавали себя за персов, чтобы не возникло препятствий в карьерном продвижении. Однако азербайджанцы все же преувеличивали свое присутствие в Иране. Это тешило их самолюбие.

— Пора мне, — Фардин встал, потирая поясницу. — Не хочется простоять в пробках уйму времени. А ты считаешь, начнется скоро? Достаточно ли времени на тщательную подготовку? Или только американцам это ведомо?

— Ну прям! Мы тоже кое-какой вес имеем. Думаю, к декабрю управимся. — Раф встал, чтобы проводить Фардина до двери. — Если все пойдет как мы планируем, сделаю тебя в будущем правительстве министром здравоохранения…

Когда, оглядываясь, Фардин пробирался к своей машине, припаркованной на соседней улице, он думал о словах Рауфа, поражаясь его наивности.

Те, кто вершил революции или чьими руками их вершили, редко оставался у власти или совсем ненадолго, а еще чаще, эти люди становились жертвой собственной деятельности. Расшатав общество, разрушив структуру власти, они пожинали порой смертельные плоды.

Фардин предполагал, что некий Роджер вовсе не делает ставку на главарей оппозиции. Поначалу им дадут порулить, но вскоре, как водится, прибудут американские советники, а затем вынут из нафталина податливых руководителей или привезут из Америки или Европы кого-нибудь — предателя иранского народа, диссидента, готового на все.

На следующий день Фардин читал лекцию у студентов университета. В связи с работой в секции возможность преподавать он отстоял. Не из любви к педагогике, а из-за желания общаться с молодежью — неиссякаемым источником всевозможной, хоть и порой разрозненной информации. Причем в университете училось немало иностранцев. Около пятидесяти процентов ото всех учащихся. Фардин читал лекции на английском. Азербайджанцы как местные, так и приезжавшие из Баку, в данном случае занимали Фардина больше всего.

Один из студентов напоминал Фардину его самого, молодого, полного надежд, переступившего порог МГУ. Эльнур Велиев с удовольствием задержался после лекции поболтать с преподавателем, так хорошо знавшим азербайджанский язык и родной Баку.

У Эльнура молодое свежее лицо с тонкими губами, чуть удивленным волооким взглядом черных глаз. Он подошел к высокой деревянной кафедре во время перерыва (была сдвоенная пара), и Фардин мог видеть только его сияющее лицо и плечи.

— Доктор Фируз, группа секреторно-выделительных тканей и структур — нынешняя тема лекции. Это же все относится к высшим растениям?

— Конечно, я с этого и начал. Папоротниковидные, голосеменные, покрытосеменные и плауновидные. Я же в большей степени специализируюсь на низших. На альгологии.

— А я не знаю, вернусь ли на второй семестр.

Фардин только сейчас заметил, что улыбка Эльнура невеселая.

— Что случилось? Финансовые проблемы?

— Да нет, денег хватает. Просто ходят слухи, что будут беспорядки, — понизив голос, сказал Эльнур. — Отец боится за меня.

— Что за слухи? — как можно беспечнее спросил Фардин. — Мало ли кто и что болтает. Нельзя же всему верить. В Тегеране все будет спокойно. Ни президент, ни высший руководитель не допустят ничего подобного.

— Мне очень нравятся ваши лекции и вообще… учиться здесь. — Он оглянулся на распахнутую дверь аудитории. Но в коридоре было пусто, там от сквозняка похлопывал большой плакат с героями Священной обороны из числа сотрудников университета. — Но это не просто слухи. Мой отец работает там, где знают чуть больше, чем другие.

— В правительстве, что ли? — прикинулся дурачком Фардин.

— Доктор Фируз, это между нами, он работает в СГБ.

— Это уже серьезнее. — Фардин продолжал улыбаться, давая понять, что не воспринимает сказанное всерьез.

— И все же. Неужели в Азербайджане, при всем моем уважении, знают лучше, чем мы здесь?

Эльнур пожал плечами.

— Во всяком случае, на второй семестр отец не собирается меня отпускать.

— Не расстраивайся. Мне почему-то кажется, что все в Иране будет хорошо. Я оптимист, знаешь ли.

* * *

На площади Фирдоуси Фардин зашел в павильон автобусной остановки. Очень кстати, ведь на улице начинался студеный дождь со снегом. Тут работал телевизор, подвешенный к потолку, а через стекла павильона можно было глазеть на улицу, как мерзнут торопящиеся пешеходы.

Фардина познабливало от волнения. Он особо тщательно проверялся, прежде чем прийти сюда и купить билет Тегеран — мешхед за десять минут до отхода рейсового автобуса.

Его всегда поражало, зачем в Иране на автобусных билетах пишут наименования по-английски, а заполняют на фарси. «Откуда, куда, цена, время отъезда» на английском, а саму суть — на персидском. Это к тому, что друг поймет, враг не догадается?

Вчерашний звонок Рауфа выбил Фардина из колеи. Мамедов попросил о встрече на нейтральной территории, объяснив причину уже при встрече, у небольшого наргиле-кафе: «В квартире слишком много ушей». У Фардина некстати сработало воображение. Он подумал, что это стало бы эксклюзивным дизайнерским приемом украшать стены ушами разных размеров, форм и цветов.

Они с Мамедовым забились в самый темный и задымленный угол наргиле-кафе, взяли кальян и чай. Рауф выглядел утомленным, а может, просто так тени падали на его лицо.

— Чем ближе к началу заварушки, тем больше вскрывается недочетов, то и дело слабые звенья возникают то там, то тут. Появляются сомневающиеся в правильности наших действий, — возмущенно заговорил Раф. — Все это уже в печенках! Доверять никому нельзя. Спецслужбы рыщут по городу, как шакалы. Чуют неладное. Возможно, придется сниматься с места.

— Как я тебя тогда найду?

— Не волнуйся, я-то знаю твой адрес. — Раф хлопнул его по плечу.

— Так к чему паника? — Фардин не торопился взять свой мундштук кальяна, хотя Рауф уже жадно затягивался.

— Мне надо подбодрить наших бойцов в Мешхеде. Отправить некого. Никому не доверяю — это во-первых, а во-вторых… — Он махнул рукой. — Многие в розыске. Ездить куда бы то ни было, попасть под наблюдение. Пускай сидят до событий тихо.

Фардин понял, что Раф подбирается к главному, и это «главное» уже заранее не нравилось Фардину.

— Только тебе могу поручить. Ты же рвался участвовать как можно активнее. В Мешхеде у меня есть парень, тамошний командир оминовской ячейки — Фархад Гарун. От него стали поступать противоречивые отчеты. Кажется, он мне не доверяет. Боюсь, в последний момент они откажутся выступать вместе со всеми.

— А что ты от меня хочешь? Мало того, что меня на работе не отпустят, я только из отпуска, так еще и твой Фархад…

— Он знает уже, что ты приедешь. Вопрос решеный. Возьмешь за свой счет дня три, плюс выходной. Лучше на автобусе. Не на своей машине. Ну что ты кривишься? Потрясешься часов десять, зато так безопаснее. В дороге если кто-то будет спрашивать, куда и зачем едешь, скажешь, что паломник.

Фардин вспомнил, что в Мешхеде Харам-е Разави [] — центр притяжения паломников-шиитов со всего мира.

Мамедов дал ему адрес Фархада, вернее, явочной квартиры ОМИН в Мешхеде.

— Ты красноречив, умеешь убеждать. Надо чтобы Фархад не отступился. Взбодри его. А главное, это, — Раф протянул сверток под столом. — Лучший аргумент.

— Раф, ты спятил, что ли?! Представь, меня задержат, я талдычу, что паломник, а в кармане бабки. Небось, доллары?

— Никто тебя не задержит! — отмахнулся Рауф. — Поезжай. Ты мое доверенное лицо.

И вот на следующий день это «доверенное лицо» сидело в заднем ряду рейсового автобуса. Трястись предстояло до утра. С остановкой в Себзеваре.

По вечернему Тегерану проталкивались долго по пробкам, а затем выехали за город. Когда проезжали мимо книжного магазина, торгующего самоучителями по английскому языку, Фардин вспомнил про другой книжный. Там его должно ждать послание из Центра.

В автобусе большинство были паломники, остальные — торговцы, судя по опустевшим баулам, которые они долго запихивали в грузовой отсек. От этих мужичков в старых помятых костюмах пахло чесноком, табаком и специями, которыми пропитывались все, кто побывал на базаре.

Стюарды раздали сухпай, входящий в стоимость билета. Сок, бисквит и пачку вафель. Не особо есть хотелось среди ночи. Сильнее Фардин жаждал курить. Достал пачку сигарет и ерзал в кресле. К его радости автобус остановился, спустило колесо, и можно было выйти перекурить. Другие пассажиры тоже высыпали на ночное шоссе, мокрое и стылое.

Обочина блестела от выпавшего и стаявшего снега. Торговцы курили, обсуждая на сколько задержит автобус поломка. Хотя по опыту Фардин знал, что в Иране народ больше изображает деловитость, чем на самом деле куда-нибудь торопится. Причем мужчины отличались болтливостью не меньшей, если не большей, чем женщины.

Уже колесо подкачали совместными усилиями и с помощью полезных советов и перекурили по два раза, а все еще стояли, обсуждая, какие колеса лучше, какие насосы эффективнее и все в таком духе.

Фардин вернулся в теплый салон и попытался снова задремать.

Омид довольно легко отпустил его, когда доктор Фируз соврал, что дядюшка в Мешхеде совсем плох.

Сперва Фардин собирался назвать другой город, но не желал попасться затем на этом банальном вранье, которое имеет обыкновение всплывать в самый неподходящий момент, вызвав волну подозрений.

Хотя он здорово рисковал, указав верное направление. Сообщи Омид о внезапной поездке Камрану, тот может попросить своих коллег в Мешхеде приглядеть за доктором Фирузом. Одно утешало — он не сообщил вид транспорта и время отъезда. А до автобусной станции добирался со всеми предосторожностями. Нет, за ним не должно быть слежки. Да и к чему она теперь? В секции он работает уже не первый месяц…

У него сложилось впечатление, что Рауф чего-то не договаривает насчет их группы в Мешхеде. Там не просто недовольство. Мамедов боится этого Фархада Гаруна. Не хочет, чтобы с ним пообщались его ближайшие подручные из Тегерана, лучше — лицо незаинтересованное, «доверенное», которое не испугается того, что услышит или не поверит в это. Кто не предаст.

Накануне событий всегда находятся особенно нервные персоны, готовые в последнюю минуту сбежать, донести. Не выдерживали нервы, у кого-то просыпалась совесть, кто-то боялся неизбежных последствий. Смертная казнь — это не то, к чему они все стремились.

Одним из бойцов говорили, что нужны преобразования в стране, другим внушали, что они станут героями, играя на их тщеславии, третьи ненавидели власть по личным мотивам — либо сами отсидели в тюрьме, либо пострадали их родственники от репрессий.

Но были и те, кто осознанно шел на мятеж, ничем не оправдывая его, не подыскивая благородных целей. Авантюристы, жаждущие легких денег. Никакой справедливости они не добивались, только искали приключений. Эти, с холодной головой, опытные, побывавшие не в одной заварушке — самые опасные. Впрочем, именно с ними можно было договориться и банально их перекупить.

Фанатики, борцы за правду, будущие «герои» Ирана — те будут стоять до последнего. Они идейные. На них не подействуют внушения, их не испугают пытки. Они готовы стать мучениками революции. Эти, как правило, необразованные, с затуманенными пропагандой мозгами. Если бы на их жизненном пути до вербовщиков ОМИН, ДАИШ и тому подобных организаций встретились, скажем, любители цветов, умеющие убеждать не хуже, фанатики стали бы поборниками настурции и петуньи, воинами розы и хризантемы.

Ерзавшего в автобусном кресле без сна Фардина позабавила эта гипотеза. Но он понимал, что его предположение слишком уж гипотетическое. Все-таки этим парням требовалась идея высокая. Нет, цветоводами они бы не стали ни при каких обстоятельствах.

Что-то в природе этих людей заложено фатальное, обреченность, что ли, какая-то. Они скорее мотыльки, летящие на свет. Но не все же насекомые подвержены положительному фототаксису []. Есть и те, кто отсиживаются в темном углу, под камнем, и никаким светом не прельщаются, сторонятся его. Есть и пещерные виды, которые вовсе нейтральны к свету.

А если свет — фальшивка? Ведь не существовало когда-то электрических, газовых, масляных ламп… Только естественные светила — солнце, луна.

Террористам-смертникам подсовывают такую фальшивку. На стадии подготовки перед ними все время идут люди с факелами — психологи, агитаторы, инструкторы. Они убеждают, что знают верную дорогу, приведут куда надо. Подбадривают по пути. Вокруг кромешная темнота — смертников ограждают от внешних воздействий, отбирают телефоны, изолируют от новостей и общения. Куда им еще идти, как не за людьми с факелами? А затем вдруг факелы в мгновение ока гаснут, и смертник уже летит в бездну, ведь «люди с факелами» привели его к краю каменистого обрыва.

…Фардин проснулся уже в Мешхеде, когда автобус завернул на автобусную станцию «Имам Реза». Здесь, в этом городе, втором по величине в Иране почти все было пропитано духом веры — и улицы, и заведения имени имама Резы.

Года два назад Фардин приезжал сюда. В Медицинский университет имени Фирдоуси. Он с месяц читал лекции по альгологии. Жил в общежитии. Город знал неплохо и, не теряя времени, направился на площадь Бейт-оль-Могаддас. Перед входом в мавзолей располагалась камера хранения.

Внутрь не пускали с сумками и фотоаппаратами. Это Фардин помнил еще с тех пор, когда был здесь. Сейчас он постоял несколько минут, понаблюдал. И понял, чтобы попасть к ячейкам камеры хранения и воспользоваться одной из них, необходимо сперва пройти охранников с металлодетекторами. Его это не пугало. Однако, если бы Фардин положил вещи в камеру хранения, а затем вышел бы с территории мавзолея — это вызвало бы подозрения. Вариант с камерой хранения отпал. Но он не собирался отказываться от идеи подстраховаться перед визитом к Фархаду.

Фардин планировал прощупать почву, прежде чем давать деньги Фархаду. Да и вообще, заявляться с деньгами к оминовцу, который со слов Рауфа начал нервничать и саботировать приказы Мамедова, просто-таки опасно для жизни. Деньги возьмет, а Фардина треснет по темечку и дело с концом.

Поглядев на золотистый купол мавзолея издалека, пожалев, что не может сейчас присоединиться к сотням людей, заходящих на территорию Харам-е Разави, Фардин пошел прочь.

Вдруг он услышал стук в барабаны и крики, усиленную динамиками грустную музыку. По улице двигалась странная процессия — мужчины, одетые в зеленые шелковистые рубашки, с транспарантами на зеленой ткани. Мужчины избивали себя цепями, собранными в пучок, как семихвостая плеть, били, не жалея сил.

В первую секунду испуганный Фардин решил, что начался мятеж, и Рауф обманул его насчет декабря. Но тут же с облегчением сообразил, что как раз в конце октября отмечают День страдания имама Резы.

По улицам шли плакальщики, занимаясь самобичеванием в память об имаме. Фардин слышал, что раньше они били себя саблями, истекая кровью. Сейчас это стало более гуманной традицией.

Здешняя конспиративная квартира находилась недалеко от железнодорожного вокзала и проспекта Данешгаха. На вокзале Фардин и оставил сверток с деньгами в камере хранения.

В глубине квартала, среди узких улочек, где асфальт настолько расплавлялся летом в жару, что стал вогнутым, как желоб, пахло сыростью и зимой. Градуса три сейчас держалось, а как солнце вечером зайдет, температура упадет до нуля, потянет холодом с горного хребта Биналуд, видневшегося из города.

Фардин очень хотел разведать побольше, поэтому не отказался категорически от поездки в Мешхед, но приближаясь к нужному дому, слегка замандражировал. Почему Рауф с такой опаской говорил о Фархаде?

Когда Фардин условным стуком постучал в дверь, поднявшись на третий этаж, дверь со скрипом открылась сразу, словно его ожидали, стоя у порога. Высунулся парень в резиновых шлепках, тощий, смахивающий на наркомана.

— Чего тебе? — глядя под ноги Фируза, спросил он.

— Мне бы Фархада.

— Кого? — нагло переспросил парень.

Фардин оглянулся, прикидывая, как быстро он успеет сбежать по лестнице. Все-таки ему уже не двадцать и даже не двадцать пять, чтобы скакать по ступеням. От этого парня в шлепанцах можно и пулю в спину схлопотать, если он заподозрил Фардина.

«Да нет, стрелять в подъезде, посреди города он наверняка не станет, — подавил в себе панику Фардин. — Иначе они спалят квартирку. Главное, чтобы он сам не оказался из спецслужбы».

— Я разве ошибся адресом? — рассердился он. — Мне сказали, что здесь Фархад. Позови его, живо, некогда мне тут с тобой препираться.

— Ты от кого? — парень потер левой ногой икру правой. Казалось, что он сейчас сплюнет под ноги Фардину.

— Если ты не Фархад, то я не собираюсь тебе ничего объяснять!

— Пусти его, — велели из глубины квартиры.

Темный коридор, ни лучика света, словно дверные проемы в комнаты замурованы. Фардин пытался что-нибудь разглядеть, подспудно ожидая удара по голове. Но его не ударили. Голос спросил:

— От кого?

— От Рауфа.

— Азербайджанец? — уточнил тот же голос.

— Я похож на азербайджанца? — вопрос и интонация Фардину не понравились. Азербайджанцев тут, очевидно, не любят, хоть и вместе с ними собираются участвовать в мятеже. В этом, по-видимому, загвоздка. ОМИН ведь все же изначально иранская организация, националистическая, и они не хотят конкуренции в виде многочисленного этнического азербайджанского населения Ирана.

Его ответ вызвал смех, поскольку в темноте увидеть, на кого похож пришедший, не представлялось возможным.

— Иди, потолкуем. Ты должен был привезти деньги.

Парень в шлепках схватил Фардина за локоть и потащил в темноте куда-то, вдруг вспыхнул свет, когда сопровождающий отодвинул черную штору, плотно закрывавшую дверной проем в комнату.

— Выйди! — велел мужчина средних лет, обращаясь к привратнику в шлепанцах.

Хозяин сидел на низкой скамейке, скрестив босые ноги, и шевелил пальцами.

— Ты тоже азер?

— Нет, перс, — с той же интонацией ответил Фардин, пытаясь вести себя уверенно, говорил с легкой усмешкой. — Рауф предупреждал, что ты тут бузишь, волнуешься сам и волнуешь людей.

— Деньги где? Мне Рауф говорил, что ты бабки привезешь.

— Они в надежном месте, а мне надо сперва убедиться, что ты по-прежнему верен нам и на тебя можно положиться. Я-то склонен тебе верить.

— С чего бы? Ты же приятель Рауфа. — Фархад слегка сдулся, не получив обещанных денег. Его власть над людьми зиждилась на тех деньгах, которыми его снабжали. Он сеял смуту, но вряд ли его теперь станут слушать, когда финансирование иссякнет, бойцы вернутся в общее с ОМИН русло, а Фархада уберут.

— Я ему такой же приятель, как и тебе. Послали, я приехал. Между нами говоря, азеров на дух не переношу. Не понимаю, как они пролезли в ОМИН.

— Ты это говоришь, чтобы спровоцировать меня, — догадливо покивал Фархад. Но он даже не подозревал, насколько прав. Именно спровоцировать его собирался Фардин, но имея совершенно другие мотивы. Не компромат для Рауфа он собирал, а на Рауфа.

— Не знаю, что у тебя с Рауфом за трения, но я его тоже недолюбливаю. Слишком тянет на себя одеяло. А с какой стати? Кто его выдвинул? Командует всеми! Я у него, можно сказать, полковой лекарь. Оперирую. Рискую наравне со всеми. Ни спасибо, ни в финансовом плане благодарности. Вот, понимаешь, наболело. Американцы нам деньги дают и то хорошо. А при чем тогда здесь азербайджанцы?

— Присаживайся, — предложил Фархад. — Так бабки-то где?

— Да здесь недалеко припрятал. Не волнуйся. Все получишь. Просто Рауф запугал меня. Я опасался идти к тебе сразу с деньгами. Буду уходить, оставлю номер ячейки на вокзале и код. Сам заберешь.

— Американцы тоже лезут, но те платят, — согласился Фархад, закурив и предложив сигарету Фардину. — Пусть и не свои деньги — катарцев или саудитов… А вот азеры, те в самом деле поперек горла. Но ведь Рауф не местный, приехал из Баку в свое время. Ты знаешь?

Затягиваясь сигаретой, Фардин покачал головой, давая возможность оминовцу выговориться.

— Говорю тебе, из Баку. Он из СГБ, это точно! И такие люди у нас тут верховодят.

— Да ну, брось! С чего ты взял, что он из спецслужб? Он же воевал в Ираке, насколько я знаю. И уже давно в составе ОМИН.

Малосимпатичное и, пожалуй, даже уродливое лицо Фархада, приняло лукавое выражение.

— Мы с Рауфом одно время жили в Ардебиле. Так вот я сам не один раз возил его на границу с Азербайджаном. Он ездил туда, говорил, что в Баку у него родственники остались.

— Ты уверен, что он пересекал границу?

— Своими глазами видел, более того, через несколько дней я приезжал его забрать. Конечно, может, он там и с родней встречался… — Фархад пожал плечами. — Не знаю, не знаю. По мне, так он слишком хитер, ловит рыбку в мутной воде. Ты поосторожнее с ним.

— Да я уж понял, что вляпался. Вместо борьбы за наши идеи, американцы и азербайджанцы решают свои проблемы. Но все равно, как прежде мы тоже жить больше не можем. Действовать надо в любом случае. Ты нас не подведешь? Мы выступим вовремя, втянемся в процесс, а там уж у нас всегда будет возможность всем дать по заслугам. Избавиться от чужаков. Ты понимаешь?

— Ты мне свой телефончик оставь, — попросил Фархад. — Своим надо держаться вместе. Мы-то выступим. Сделаем все, как договаривались. Так и Рауфу доложи, — он подмигнул. — Мы друг друга с тобой поняли. Я ведь опасался, что он пришлет какого-нибудь соотечественника, которыми он себя окружил. Побоялся, наверное. Мои бойцы сильно недовольны. Ушел бы посланник живым? Не знаю. Не уверен. Ты у нас побудешь?

— Да нет, ехать надо. Я уж и билет купил на поезд. А что?

— Нам бы тоже лекарь не помешал…

Фардин оставил Фархаду номер ячейки и код. А сам дошел до вокзала, не чуя ног. Будь у него под рукой такие же цепи, как у плакальщиков, он бы себя отходил ими за самонадеянность. Он, конечно, выкрутился, сымпровизировал, однако дрожь не мог унять, даже когда поезд отъехал от платформы в направлении Тегерана.

Если встреча с Фархадом была проверкой от Рауфа и сегодняшний разговор записан, то Фардин построил его так, что сможет оправдаться перед Мамедовым. Скажет, что нарочно провоцировал Фархада, чтобы выяснить истинное отношение парня к Мамедову. Будет ли участвовать в революции, не спасует ли в последний момент?

Сам-то Фардин беседу записал. Это слишком хилое доказательство связи Рауфа с СГБ Азербайджана, однако он помнил, что Мамедов как-то упоминал, что в Азербайджан ему дорога заказана. Зачем соврал, если в самом деле все же ездил?

Перед эмиграцией в Иран он сбежал из России в Азербайджан. Раф оговорился, что его объявили в международный розыск. А что если в тот момент его задержали сотрудники СГБ, обработали? Поставили перед выбором — или тюрьма, или работа в Иране. Могло быть и так. А может, уехал в Россию на заработки, где подвизался рэкетиром, уже по заданию спецслужбы? Тогда был завербован или вовсе кадровый разведчик, как и Фардин?

«Да нет, слишком много разведчиков на один квадратный метр улицы Камо, — подумал Фардин, покачиваясь в поезде и глядя на зимний Иран, пасмурный и щемяще родной. — С другой стороны, почему нет? Я понятия не имею, куда он направил стопы после школы. Надо бы попросить Центр пройти по следам Рауфа на предмет выявления его связи со спецслужбами. Проще это будет сделать в России, однако начать придется с Азербайджана, чтобы найти затем концы в Москве».

Так Фардин и сделал, едва добрался до Тегерана и до книжного магазина. А Рауфа он убедил, что Мешхед вступит в дело своевременно и без саботажа. Деньги парни взяли охотно и заверили в своей преданности делу.

А недели через две Фардин получил ответ из Центра.

Оказывается, как только в деле всплыла фигура Рауфа Мамедова, нынешний куратор Фардина подключил сперва к делу Алексеева, а затем, когда тот вернулся в Объединенные Арабские Эмираты из Венесуэлы, они, посовещавшись посредством шифровок, решили, что личность Рауфа заслуживает более пристального внимания.

К моменту нынешнего запроса Фардина, в Центре уже собралась информация о Мамедове.

Удалось отыскать сотрудника КГБ Азербайджанской ССР. В 1992 году тот уехал в Россию. Сбежал. И тому были веские причины.

Тогда уже существовала в МНБ практика, когда должности себе покупали, в прямом смысле слова. Набирали сотрудников по блату, без спецпроверок. К тому же, изживали из Министерства национальной безопасности — предшественницы СГБ — русскоязычных сотрудников. Устраивали экзамен на знание азербайджанского языка.

Сотрудника этого в спецслужбы России не взяли из-за справедливых опасений, хотя он рвался работать по специальности. Но помогли с трудоустройством. В связи с историей Мамедова его опросили осторожно.

Когда его опрашивали в 90-е, сразу после бегства из Баку, он сетовал что азербайджанцы развалили всю агентурную сеть и разведку. Во время нынешнего опроса он припомнил, что работу его коллеги все же кое-какую вели. В его бытность в МНБ он был в курсе подготовки молодых парней, ярых националистов, для заброски в Иран для диверсионной работы. Их дальнейшая судьба ему неизвестна, даже то, состоялась ли в итоге заброска этой группы или нет.

«Майору предъявили фотографии для опознания, в том числе и фото Мамедова, сделанное вами недавно, — сообщал Центр. — Он безошибочно опознал Мамедова как одного из членов той группы националистов».

Фардина удовлетворил ответ, поскольку подтверждал его интуитивную догадку. Однако пока что эти сведения лежали мертвым грузом. Куда и как их применить?

Зато вторая часть послания из Центра его просто ошеломила. Это касалось Симин. Фардин не рассчитывал на такой подарок судьбы и презент от военных контрразведчиков, действовавших в Сирии весьма продуктивно.

Фардин считал себя патриотом в полном смысле слова, но Центру порой не слишком доверял, осознавая, что тот всегда придерживает информацию, выдает нелегалу только процентов двадцать и только тогда, когда считает необходимым это сделать. Фардин понимал, чем это обусловлено — в случае провала на момент ареста он должен обладать минимумом свежей оперативной информации. Даже не столько недоверием это было с его стороны, а подобием обиды мальчишки на родителей, которые из лучших побуждений дают ему только по конфете в день.

Сегодня Фардин получил из Центра «торт». Со свечками и фейерверками с кремовой розочкой в виде Симин в самой середине кулинарно-разведывательного произведения.

Досье на художницу. Впрочем, Центр, как всегда, из полной информации ухитрился сделать фитюльку, но с подобной фитюлькой, как успел оценить Фардин, можно горы свернуть.

В Сирии удалось освободить из плена ИГИЛ нескольких иранских офицеров из КСИР. Один из них оказался не стражем, а сотрудником МИ, как выяснили российские военные контрразведчики. Иранцы — союзники, и речь не шла о грубых попытках вербовки, однако и прошляпить такой фрукт контрразведчики не могли. К тому же инициативу проявил сам офицер МИ.

Что уж там происходило — и в плену, и после освобождения, Фардину оставалось только гадать, однако Каве Сами, так его звали, наотрез отказался возвращаться в Иран. По-видимому, наши сотрудники инсценировали гибель Сами и вывезли его в Россию.

Высокопоставленный офицер МИ обладал таким широким спектром информации, что можно было лишь руки потирать и успевать записывать за ним. В службу, которой принадлежит Фардин, поступила та часть сведений, полученных от Сами, где он касался персоны некой Симин.

После событий в Венесуэле, произошедших с Фардином, в Центре вспомнили о тех крупицах информации, связанных с художницей, сопоставили, идентифицировали ее как ту самую Симин и уже всерьез насели на Сами. И вот детали его откровений о девушке попали в руки Фардина.

От подробностей биографии Симин и ее становления как сотрудницы МИ Фардину стало не по себе. Он спрятал досье на крыше в тайнике с таким выражением лица, словно по ошибке вылил на себя ядовитый химикат. Ни смыть, ни обеззаразить, во всяком случае, до поры до времени. Информация разъедала его изнутри, но Фардин решил выжидать до предельного градуса накаливания обстановки вокруг себя, чтобы использовать новообретенные знания в самый критический момент.

* * *

В книжном так заманчиво для ученого человека пахло бумагой, клеем от переплетов и особенно притягательно, остро и дерзко от книжек с иллюстрациями. Тут продавались и канцелярские принадлежности. Напоминал магазинчик советский «Союзпечать», который обожали все мальчишки с улицу Камо. Там продавали пластмассовые значки с персонажами мультфильмов и всякую мелочевку вроде стеклянных шариков, перочинных ножей, календариков с переливающимися картинками.

От этих воспоминаний у Фардина портилось настроение. Во-первых, он понимал, как неумолимо время, а во-вторых, ему становилось жаль себя того, маленького, словно он, уже взрослый, обманул его самые чистые и наивные ожидания от жизни…

Новость об отце Эльнура требовала и проверки, и осмысления. Студент мог соврать, чтобы перед уважаемым преподавателем подтвердить свои слова о предстоящих беспорядках. А если нет, что это дает в сложившейся обстановке, или парня стоит приберечь на перспективу? Но будет ли она, эта перспектива? Совершат переворот американцы рука об руку с Израилем и саудитами, и уже Эльнур вряд ли сунется в Тегеран, да и судьба самого Фардина окажется под большим вопросом. Ему тогда придется вести себя еще тише, чем до поездки в Венесуэлу.

А чем на деле может быть полезен Эльнур? Вербовка? Его психотип, который Фардин уже успел для себя определить, не слишком подходящий. С одной стороны он готов и умеет подчиняться, привык к этой модели поведения с детства, с другой стороны — труслив и безынициативен. К тому же его отец не станет с ним откровенничать о делах СГБ, а шпионаж за папашей, скорее всего, быстро вскроется.

Захват в заложники — слишком грубо. А вот скомпрометировать парня, начать шантажировать отца и таким образом вынудить работать в пользу чужого государства — это да. Однако насколько он дорожит сыном и на что готов пойти ради него?

Но время, время… Фардин физически чувствовал, как оно истекает, убегает, улепетывает. Он все время видел его «спину» перед собой, «спину», состоящую из шестеренок, идеально подогнанных друг к дружке, промасленных, не отстающих и не спешащих. Порой оно работает на противников, неумолимо и неподкупно.

Все, что знал на данный момент, Фардин передал связному. Он считал необходимым теперь почаще информировать Центр. В любую секунду все может измениться.

В своем сообщении в Центр Фардин настойчиво предлагал обратить взор на Азербайджан, поскольку очень велика вероятность, что Баку вмешается, так или иначе, в назревающие беспорядки. Их отношение и влияние на иранцев азербайджанского происхождения, связанных родственными узами, будет сродни керосину, который подливают в костер. Если взбунтуются азербайджанцы Ирана, не склонные к открытым выступлениям и агрессии, спровоцированные чем-либо, тогда власти Ирана не справятся. Провокацию устроить не так уж сложно. Достаточно вбросить фальшивку о том, что МИ массово арестовывает азербайджанцев и пытает. И поверят, и выйдут на улицы, а, встретив жесткий отпор силовиков, лишь усилят натиск. Будет бойня.

Фардин уже знал месяц, на который намечено начало событий, предполагая, что речь идет о двадцатых числах. Большинство мятежей и искусственных революций планируют на конец года намеренно. Мировая общественность в подготовке к празднованию Нового года, а католики еще и к Рождеству — за неделю до Нового года, не обрушится с комментариями, критикой, не станет собирать заседания, а после новогодних и рождественских каникул уже и не вспомнит, что существовала Исламская республика Иран, а появится другое государственное образование, полностью управляемое извне.

Кроме того Фардин предположил в своем сообщении, превратившемся в аналитическую записку, что Роджер, упомянутый Мамедовым, — это Д’Ондре, и отсиживаться в ОАЭ он не станет. Ближе к событиям переместится либо в Ирак, либо в Азербайджан. Сильные позиции у ЦРУ в обеих странах, но Баку предпочтительнее.

Основную ставку американцы и иже с ними делают на азербайджанских сепаратистов. Возможно силы ДАИШ, уцелевшие в Сирии, через Ирак перенаправят в Иран. Рауф знакомил Фардина с несколькими парнями, повоевавшими в Сирии.

Переезд Д’Ондре поближе к Ирану будет означать, что очередная «цветная» революция вот-вот стартует. Залп «Авроры» не прозвучит, просто такие, как Рауф, в разных городах Ирана получат сигнал к началу. По телефону, по интернету.

Благодаря некоторым компьютерным программам даже обыватели довольно легко обходят препоны и пользуются «Фейсбуком», запрещенным в Иране. А уж если дело касается контрабандистов, уголовников, оппозиционеров, то у них тем более не возникает препятствий.

С новоприобретенной книгой «Сравнительная биохимия водорослей» Фардин вышел из книжного с довольной физиономией человека, который давно мечтал узнать о сезонном изменении химизма водорослей и теперь, вернувшись домой, наконец прочтет об этом.

Домой он, правда, не пошел. Все чаще проводил вечера у Симин. После того ночного телефонного разговора с ней что-то изменилось. Даже ее брат стал смотреть на его появление в неурочный час с удивительной для мусульманина лояльностью.

Фардину пришла в голову крамольная мысль, что никакой он не брат, либо, что тоже возможно, она имеет авторитет в семье из-за своей популярности в мире искусства, а как следствие, финансовое благополучие позволяет ей содержать брата с семьей, и он воздерживается от комментариев по поводу ее личной жизни.

Фардин тешил себя надеждой, что нравится ее брату. Человек не слишком молодой, хорошо образованный, ученый… Как он может не вызывать симпатию?

Оставшись вдвоем, Фардин и Симин подолгу сидели обнявшись на деревянном диванчике в ее мастерской. На мягких подушках с шелковыми наволочками, диковинно расписанным самой Симин. Верхний свет не горел, лишь бра за изогнутой спинкой дивана, от которой сладковато пахло сандалом. Даже запах масляных красок не забивал этот тонкий древесный аромат.

Они молчали. Ночь накрывала Тегеран, осенняя, уже почти зимняя. Фардину хотелось впасть в спячку, как зверю, как медведю забиться в берлогу вместе с Симин, и чтобы про них забыли. Он вел мысленный диалог с ней, рассказывая все, о чем никогда никому не расскажет. Симин, возможно, делала то же самое. Молчаливая исповедь.

После того ее ночного звонка, дней через пять, в субботу, в первый же рабочий день недели, его вызвал Камран. Вдруг медоточивым голосом стал расспрашивать о здоровье, о том, как доктору Фирузу работается на новом месте, всем ли он удовлетворен?

Настороженный Фардин связал эти экивоки с вмешательством тех, кто стоит за Симин.

Любое внимание к своей персоне он воспринимал как сигнал тревоги и благодарности к Симин не испытал. Сладкие речи Камрана непременно обернутся новой удушающей волной проверок.

Он стал проверяться с удвоенной энергией. Вот и в этот раз, возвращаясь от Симин, расслабленный и поглощенный лирическими мыслями, около своего дома Фардин все же сосредоточился.

Припарковав «Пейкан» привычно на соседней улице, он заглушил двигатель. Мотор урчал, остывая и все еще источая тепло.

Фардин внимательно разглядывал улицу через лобовое стекло и через зеркала заднего вида, опустил стекло, прислушался, ощущая, как щеку холодит декабрьский ветерок. Температура около нуля, а то и легкий минус. Точал со снежной вершиной белым призраком парит над городом…

Проезжали редкие машины. Из темноты салона Фардин провожал их взглядом и редких пешеходов. Наконец, он решился выйти, закурил, обошел вокруг «Пейкана», попинал колеса. Ему не хотелось идти домой. Он не испытывал прежнее чувство пусть и мнимой, но безопасности — ни в городе, ни дома, ни на работе…

Кубы со стеклянной передней гранью, из которых состоял дом, виднелись издалека, теплились светом. Фардину показалось, что и в его окне отсвет, словно на кухне или в коридоре (в глубине квартиры) включена лампа. Он убедил себя, что это отблеск от уличных фонарей, но замедлил шаг.

Метка около пожарного шкафа, находившаяся на пути от лифта до двери квартиры, была нарушена. Да и сама дверь не заперта. Прикрыта, но все же оставалась щелка.

Холодный пот выступил щедро у него на лице, будто он шел по лесу ранним утром и наткнулся на паутину в бисеринках ледяной росы.

Бежать бессмысленно. Если его пропустили, в квартире работает опергруппа. Обратно уже не выпустят. Ловушка захлопнулась.

Он прислонился к стене, пытаясь собраться с мыслями. Несколько секунд, чтобы взять себя в руки.

Почему они действуют так открыто? Наглость МИ свойственна, таким образом напугать, деморализовать — это правильно. Однако глупо. Никто из опытных контрразведчиков не допустит, чтобы шпион, понимая, что все кончено, оставался хоть на малейший промежуток времени предоставленным самому себе. Если при нем материалы, он их может уничтожить, да и себя… уничтожить.

К Фардину вернулось самообладание.

«Нет, тут что-то не то, — подумал он. — И на грабителей не похоже. Замок цел, не взломан…»

Он тихонько приоткрыл дверь и увидел на ковре из Кермана кроссовки тридцать седьмого размера. Поскольку ему лично пришлось выложить за эту растоптанную уже пару, пострадавшую в футбольных баталиях, кругленькую сумму, Фардин прекрасно знал, кому они принадлежат.

— Дильдар! — крикнул он раздраженно, но все же испытав облегчение. — Где ты там?

Из кухни вышел мальчишка с бутербродом в руке и с обманчиво виноватым лицом, однако уверенный в своем праве находиться здесь и шуровать в холодильнике.

— И каким ветром тебя занесло? — Фардин стал разуваться, а развязывая шнурки, заметил, как дрожат пальцы.

Сын дожевывал и не торопился отвечать, рассматривая макушку отца, склонившего над ботинками.

У Дильдара были ключи. Деньги Фардин обычно завозил его матери сам, но видно сын решил выклянчить что-то сверх ежемесячной суммы. Похожий на Фардина серыми глазами, а на мать особенно темной кожей (она из южных районов).

«И наглостью он в нее, — подумал Фардин, поставив ботинки аккуратно, как обычно, носком к носку, задником к заднику. — Только деньги клянчит».

— Убери кроссовки с ковра! Кто тебе разрешил прийти? Ты знаешь, который час? Чумазый и, небось, с грязными руками… Иди умойся, я вызову такси и отправляйся домой. Мать, вообще, знает, что ты здесь?

Фардину не требовались ответы или комментарии. Он читал Дильдара как открытую книгу. Довольно живая мимика мальчишки выдавала его с головой.

— Я хочу остаться. Вы совсем не приходите, — заныл Дильдар. Он обращался к Фардину на вы, как принято во многих семьях Ирана. — Только не говорите, что у вас нет времени, я видел вас несколько раз в нашем квартале. Вы приходили к дедушке Ильфару. А дед врет и сердится. Говорит, что вы у него не были.

Фардин ходил к Рауфу, а не к дяде. Он разозлился, что сын знает больше, чем надо, и хлопнул Дильдара книжкой о водорослях по макушке.

— Я кому сказал, руки мыть! И физиономию. Можешь не хныкать. Сейчас же отправишься домой. Будешь спорить, узнаешь, какая у меня рука тяжелая.

Сгорбившись, Дильдар побрел в ванную комнату.

Фардин старался не приближать его к себе по определенным причинам. Он не мог планировать и прогнозировать собственную жизнь. К тому же, с ним самим дед с бабушкой держали дистанцию, по принципу — знай свое место. Он не хотел и не умел обращаться с сыном по-другому. Никаких нежностей, никаких послаблений. Хотя воспитывала Дильдара по большей части мать, как, чаще всего, и бывает в мусульманских странах.

Умытый, грустный Дильдар вернулся в коридор. Привыкший из матери вить веревки, он наткнулся на отца, как на бетонную стену.

— Уроки, небось, не выучил, отметки плохие. Так? Что ты вдруг тихим стал? — Фардин шагнул к мальчику. Тот испуганно попятился.

— Я, я… — пытался собраться с силами Дильдар. — Разбил…

— Чего ты там бормочешь? — поторопил Фардин, взглянув на наручные часы.

— Разбил, разбил… — продолжил мямлить мальчишка, — портрет.

— Чей, где? — начал терять терпение Фардин.

— Хам… Хаменеи, — голос у Дильдара совсем иссяк, как и остатки его смелости.

— Лучше бы ты башку себе разбил! — Фардин прикинул, не будет ли каких-нибудь политических преследований за разбитый портрет аятоллы Хаменеи. Он решил хотя бы провести отцовскую профилактическую работу: — Ты знаешь, кто такой аятолла Хаменеи? Это наше все! Благодаря ему мы имеем наш Иран, независимый, сильный… Как у тебя, шалопая, рука поднялась?

— Это был кроссовок… Ай!

Дильдар получил крепкую оплеуху от отца.

— Ты еще и ботинком в портрет швырялся?! — закипел Фардин.

— Он не мой. Это Шада. Сначала он в меня кинул, а я ответил и попал… — сдерживая слезы, ответил Дильдар.

— Вот чем ты в школе занимаешься! — Фардин снова замахнулся, Дильдар зажмурился, но не закрылся, покорно ожидая трепки, но Фардин не ударил.

— Мерзавец, бездельник! Хотел велосипед? Ничего не получишь! Тебя выгоняют из школы?

Дильдар приоткрыл один глаз, затем и второй, поглядел удивленно.

— Никто не выгоняет. Учитель велел вам завтра прийти, надо будет деньги за портрет отдать. — Дильдар шагнул назад. — Портрет большой был… Наверное, дорогой…

— У тебя школьная сумка с собой?

Увидев, что Дильдар кивнул, Фардин позвонил бывшей жене.

Он решил оставить сына у себя до утра, а перед работой заехать вместе с ним в школу. Зиба покладисто согласилась, чем вызвала у Фардина подозрение, что она и отправила сына к отцу, чтобы не раскошеливаться на портрет.

— Всыпь ему как следует, — попросила она. — Он совсем не слушается.

— Мать хочет, чтобы я тебе всыпал, — он решил попугать Дильдара. — Надо бы за хулиганские выходки. Скажи спасибо, что я устал. Но ты дождешься у меня, дрянной мальчишка!

Дильдар, опустив голову, ждал вердикта. Но Фардин отправился в спальню, не желая больше разговаривать. Оттуда крикнул:

— Спать ложись в гостиной!

Среди ночи Дильдар пробрался к нему на матрас и, свернувшись калачиком, уснул рядом. Фардин проснулся от его дыхания. Испуганно вздрогнул, увидев почти черный силуэт на светло-серой простыне. Он подтянул одеяло на сторону сына и укрыл его. Затем порывисто встал и вышел на кухню.

Подогревающийся самовар жил своей жизнью, сипел, пофыркивал. В полутьме горел его красный огонек, и проникал свет из окна — этого было достаточно, чтобы не потерять ориентиры на маленькой кухне. Фардин, наверное, с час сидел на табуретке, курил и смотрел в окно. Так и не стал пить чай, просто слушал, как подогревается самовар. Этот звук умиротворял.

…Утром пришлось внимать нотациям строгого учителя. Его отчитали, будто он сам школьник. Фардин осмотрел объект приложения кроссовка Шада. Расколотую раму. Портрет Хомейни уже бережно извлекли.

Шад — афганский мальчишка, в такой же школьной серой рубашке, как у Дильдара, вился в коридоре, пока Фардина пользовал учитель. Чует кошка чье мясо съела.

Афганцев в школах становилось все больше. Афганцы, приезжающие для черных работ, здесь плодились и размножались. Им не хотелось возвращаться в нищий Афганистан. Иранцам не слишком нравилось это нашествие. Уже были случаи конфликтов, в том числе и среди школьников. Дильдар с Шадом, судя по их перешептываниям — закадычные дружки.

Дильдар с самого утра был тихий. Сама скромность. Он еще надеялся получить велосипед, что отец покипятится и простит. Но вышедший от учителя с опустошенным кошельком и рассвирепевший Фардин не производил впечатления человека готового остыть и раскошелиться на велосипед.

Он схватил Дильдара за локоть и отвел в сторону от любопытствующего Шада.

— Не смей водиться с этим оболтусом! Виноваты оба, а расплачиваюсь я один. Куда это годится? Ты у меня дождешься! Вот заеду вечерком к тебе с матерью и выпорю как следует.

Дильдар сопел и молчал, делая вид, что воспринимает это не как обещание, а как угрозу, не слишком его напугавшую.

Фардин заехал к дяде Ильфару, благо попутно. Ильфар сидел во дворе, закутавшись поверх свитера в какую-то дурацкую шаль. Он мастерил очередную фоторамку для своего кухонного пантеона. Дядя все еще сердился. С лета не звонил. Сейчас взглянул угрюмо и не поздоровался.

— Я не уговаривать тебя пришел, — сказал Фардин. Он положил на верстак перед Ильфаром плотный конверт с деньгами. — Вот тут немного риалов. Купишь велик Дильдару ко дню рождения.

— Еще чего! — опешил Ильфар, за раздражением пряча тревогу. — Во-первых, я не нищий, во-вторых, ты сам можешь.

Фардин переступал с ноги на ногу, поискал сигареты по карманам, но они кончились. Он пододвинул конверт, покашлял…

— Нет-нет, пусть будут. Я его наказал, обещал не покупать, а все же…

— Темнишь, — пожал плечами Ильфар. — Твой дед точно так же исчез. Все его родные, которые оставались здесь, искали его. Негласно, конечно. Боялись обратить на себя внимание. Подозревали, что его арестовала шахская служба. Но оттуда никаких вестей поступить не могло… Только когда он прислал весточку из Союза, под другим именем, разумеется, родные все поняли. Да и в письме Фараз эзоповым языком изъяснялся. Догадались, что это он, сразу письмо уничтожили. Он же был из Хезбе «Туде». Ты ведь знаешь об этом?

Фардин кивнул.

— Если что, меня не ищи. Будут спрашивать, скажешь, что мы давно в ссоре. Что бы ни говорили, стой на своем.

— Да что случилось-то? — ильфар в сердцах отбросил стамеску.

— Ничего. Надеюсь, ничего и не произойдет. Ты деньги-то прибери.

* * *

Фардин сам не решился снова идти за ответом из Центра. Такой вариант они оговаривали с Алексеевым. Нет ничего странного и подозрительного в том, чтобы отправить лаборанта из прежней лаборатории Фардина в магазин за книжкой. Парень с охотой исполнил просьбу бывшего шефа. Даже если бы он решил по дороге сунуть нос в книгу, не увидел бы там ничего предосудительного.

Чтобы он принес не одну только книгу, но и рабочие материалы, дабы не вызвать подозрения, загодя Фардин попросил лаборанта подготовить ему справку по биологическому анализу воды с помощью водорослей.

Если нет возможности взять анализ воды в том или ином водоеме, то водоросли станут тем косвенным признаком, по которому можно определить степень загрязнения. По сортам размножающихся водорослей и количеству. Именно этим сейчас усиленно занимался Фардин, безусловно понимая, что эта работа напрямую пригодится разведке Ирана. За взятие проб земли и воды в районе, в котором заинтересованы спецслужбы Ирана, можно угодить в тюрьму. А вот просто посмотреть на водоросли и сличить их со спецтаблицей (ее составлял Фардин и его лаборанты) — в этом нет криминала. Просто человек интересуется биологией. Именно биологией, так как водоросли не относятся к разделам ботаники.

Лаборант воспользовался обеденным перерывом и съездил за книжкой для доктора Фируза. Он принес ее, как и просил Фардин, с распечаткой материалов по запросу доктора. Он передал документы через охранника, сидевшего за стойкой, отгораживающей ту часть коридора, где располагались лаборатории и кабинеты сотрудников секретной секции, от другой половины коридора, где работали обычные сотрудники. То, что передавалось через охранника, в том числе и почта, развозилось на специальной тележке по кабинетам одним из ассистентов начальника секции.

Фардин заслышал скрип колес, когда обеденное время еще не закончилось. Он размышлял о том, как предотвратить затеянную американцами бучу. Последнее время он постоянно перебирал мысленно варианты — имена, фамилии, должности, адреса всех тех, с кем сводила его судьба в Иране. Кому он мог сообщить горячую информацию с перечнем имен азербайджанских сепаратистов и бойцов из ОМИН, о которых Фардин уже успел узнать? При этом надо, чтобы тот, кому удастся изложить информацию, не только был бы в состоянии принять самые решительные меры, но и ни в чем не заподозрил бы Фардина, дабы тот смог продолжить тихо-мирно работать в Тегеране.

Кое-какие варианты имелись. На вечеринках, куда Фардин активно ходил в последнее время, встречались среди золотой молодежи Ирана дети высокопоставленных чиновников. Но, во-первых, это всего лишь их дети, а не сами чиновники, а во-вторых, шапочное знакомство, к тому же не возобновляемое уже многие месяцы, не гарантировало, что Фардина воспримут всерьез. Нет. Надо было выбрать кандидатуру идеальную — второй попытки не будет, и продумать линию поведения. Вероятнее всего, придется действовать не самому лично. Тогда увеличивается риск провала без надлежащего контроля. Фардин способен импровизировать, но требовать вдохновения и импровизации от посыльного не приходится. Да и где взять такого посыльного, посредническое звено? И время, время… Чем дольше Фардин думал, тем безнадежнее виделось ему мероприятие.

…На излете обеденного перерыва Фардин поднялся на крышу университета с книгой под мышкой. Цветы в кадках ударило ночным морозцем, окна оранжереи запотели, но внутри зеленели растения, которых легкие заморозки не страшили. В теплице несколько сотрудников работали, проигнорировав обед.

Полученная от связного информация, зашифрованная в купленной в книжном магазине книге, еще больше заставила волноваться. Центр подтвердил правоту его выкладок. Это был тот исключительный случай, когда Фардину совершенно не хотелось гордиться своей правотой.

В Баку прибыла группа, состоящая из американцев и израильтян. Доподлинно неизвестно, есть ли среди них Томсон, он же Д’Ондре, однако, как сообщал из ОАЭ Алексеев, там Д’Ондре нет. Он уехал из Эмиратов, во всяком случае такую информацию давали в американском посольстве, кто бы его ни спрашивал.

По разведданным группа иностранцев встретилась с министром по делам диаспоры в Иране. Какие полномочия у этих «специалистов», если он запросто встречаются с министром страны? Независимой. Затем последовало общение в меджлисе и в минобороны, а после со студентами-иранцами, азербайджанцами по происхождению, и с некоторыми депутатами.

Просочилась информация, что прибывшие спецы готовят людей на базах в Азербайджане для последующей заброски провокаторов, способных в мгновение ока стать диверсантами-террористами, когда понадобится. Когда заварится каша. Кровавая каша.

Однако во время последних разговоров с Рауфом, буквально две недели назад Фардин с ним виделся (одному из бойцов пришлось удалять аппендикс), речи об открытой помощи от Азербайджана не шло. Уж Мамедов должен бы знать об этом. Он относился к возможности подобной подмоги скептически. О нынешнем руководстве Азербайджана сказал: «И вашим, и нашим — вот их лозунг! Не будут ссориться с ЦРУ, однако и в драку не полезут. Мало ли здесь не получится, а революция, чего доброго, к ним перекинется. Да и бои на границе, гражданская война. Они сперва ввязались в эту историю, поскольку не думали, что все это не шутка и придет к логическому завершению».

Фардин сидел на скамье под навесом в накинутой на плечи куртке, прикидывая, куда бы в ближайшие дни податься, чтобы хоть наметить, в каком направлении двигаться дальше.

Самое перспективное — напроситься к дочери Омида. У нее собираются самые ценные кадры. Но весенне-летний сезон вечеринок у бассейна закончился. Девица грызет гранит науки в институте. Но все же попробовать стоит. Мелькнула отчаянная мысль подкинуть информацию под дверь МИ.

Исключать наблюдение за своей персоной Фардин до конца не мог, поэтому для контрразведки вычислить «анонима» не составит труда.

Навалилась еще одна проблема. Всю неделю Фардин не чувствовал наблюдения. Никакого. Он не замечал слежку и раньше, но ощущал ее, не постоянную, но очень профессиональную.

И вдруг ощущение пропало. Совершенно. Будто Фардин что-то потерял и не мог отыскать. Он доверял своему чутью, но сперва отнес это к усталости. Нельзя жить в напряжении слишком долго. Срабатывает механизм защиты, и чувства притупляются. Но, прислушавшись к себе, Фардин понял — слежку сняли.

Могло быть два объяснения этому. Первое — слишком оптимистичное, сигнализирующее, что проверки теперь уже в самом деле окончены и от него отвязались. Тому подтверждением стало расширение спектра задач по работе в секции. Но быть оптимистом Фардин не мог себе позволить, учитывая, что на протяжении этих месяцев общался с парнями из ОМИН.

Что, МИ закрыло глаза на это? Или все же удалось сохранить все в тайне? Вряд ли. Тогда с содроганием Фардин пришел ко второму объяснению. Фатальному для карьеры нелегала и, скорее всего, летальному.

То, что за ним резко бросили наблюдать, могло означать готовящийся арест. Его боятся спугнуть. Усыпляют бдительность Вот теперь Фардину стало по-настоящему страшно.

Но уверенность в самом худшем исходе превратилась почти в абсолютную, когда на крыше вдруг появился Камран. Он с равнодушным видом огляделся, будто подыскивал местечко побезветреннее или хотел оценить плотность тегеранского смога, повисшего над городом.

А Фардин не сомневался — господин Соруш высматривает его персону. По-видимому, для самоуспокоения, что птичка не упорхнула.

Фардин не опустил глаза, когда взгляды их встретились, даже нашел в себе силы помахать рукой в то время, когда его пробил озноб. Он неторопливо поднялся и прошелся вдоль оранжереи, направился к выходу.

— Куда же вы, доктор Фируз? — окликнул его Камран.

— Да пора за работу браться. Перекусил вот на свежем воздухе. — Фардин поднял на ладони скомканную промасленную бумажку от бутерброда.

Он с трудом заставил себя досидеть до конца рабочего дня. Перед тем как покинуть лабораторию, засунул книжку с зашифрованной и скрытой в ней информацией из Центра в глубину большого книжного шкафа. Научная книга среди множества таких же вряд ли привлечет внимание. Перед выходом сделал телефонный звонок дочери Омида.

Она, как ему показалось, с радостью ответила на звонок и согласилась с тем, что слишком давно они не встречались. Зима — тоскливое время и ее надо расцветить в хорошей, теплой компании молодых, веселых людей, к коим она причислила не слишком молодого и не такого уж веселого Фардина Фируза.

После разговора с ней Фардин подумал, что не все так плохо. Омид всегда держит нос по ветру, и если бы он имел хоть малейшее подозрение по поводу Фардина, вряд ли его дочь стала бы любезничать с доктором Фирузом.

Фардин подъехал к дому уже в темноте. Протолкался два часа в пробках. Измучился от бесконечно прокручиваемых в голове вариантов дальнейших действий. Он мучительно хотел спать.

Вышел из машины, хлопнул плохо закрывающейся дверцей, оглушительно на безлюдной улице…

И в этот момент на него напали. Их было слишком много, чтобы пытаться оказать сопротивление. Столько рук, как многорукое чудовище. Схватили и за запястья, и за предплечья, и за плечи, стиснули в ладонях виски, обхватили за пояс.

Ощупывали воротник куртки и рубашки, по-видимому, в поисках вшитой ампулы с ядом. Затем накинули черный полотняный мешок на голову. Запястья стянули слесарными пластиковыми жгутами. Так же поступили с щиколотками. Подняли за ноги и за плечи и закинули, судя по гулкому удару о металлический пол, в микроавтобус.

Но везли недалеко. До дома Фардина. Схватили за руки и потащили куда-то. Пластиковые хомуты впились в кожу так, что и руки онемели, и от боли яркие вспышки перед глазами осветили кромешную темноту мешка на голове.

Кровь била в виски так, что он почти ничего не слышал, кроме собственного пульса и хриплого дыхания.

Однако, когда его завели куда-то, он понял, что это его собственная квартира, понял необъяснимо, по ощущениям. И не ошибся.

— Не надо его калечить раньше времени, — цинично сказал кто-то густым, бархатистым голосом. — Разрежь.

Хомут на запястьях разрезали. Но боль все еще простреливала от запястий до плеч.

— Надень лучше браслеты, — посоветовал тот же голос и звякнули наручники. — И на ногах разрежь… Не убежит, — он засмеялся.

Хомуты сняли и с ног, кровь хлынула в ступни, вызвав еще большую боль. Фардин непроизвольно застонал, тут же разозлившись. Если бы у него не были связаны руки, он бы хлопнул себя по щеке, чтобы перестать паниковать.

Его посадили на стул, потому что стоять он не мог. Сдернули мешок с головы.

Зажмурившись, Фардин не сразу открыл глаза. Он мысленно одновременно молился, соображал, что говорить и, стоит ли вообще, при этом надо было взять себя в руки и начать отыгрывать невинно задержанного. Хотя хотелось лишь одного — забиться в угол и скулить, как побитая собака.

В молитве он благодарил Аллаха, что тот уже дал ему опыт задержания и пребывания в тюрьме.

Фардин понимал, что сейчас не будет как тогда. А тогда все обошлось. Может, удастся выскочить из огня и теперь?..

Надежда оставалась и придавала сил и желания бороться. Понять бы только, что на него есть у МИ? От этого зависит тактика поведения. Но Фардин прекрасно понимал, что стоящий пред ним красавец-офицер (это он являлся обладателем бархатного баритона) не будет выкладывать все козыри. Фардин бы на его месте стал наблюдать за подозреваемым, давать информацию малыми порциями и ждал бы реакцию на каждую в отдельности.

Одетый в костюм сотрудник МИ выглядел как офицер. Выправка, уверенность, власть.

Фардин мельком увидел, насколько оперативники успели перевернуть вверх дном все в комнате. Картина с быком съехала набок, ходившие по комнате мужчины хрустели осколками от аквариума. Рыбки еще приподнимали жабры, но уже умирали. Книги и газетные заметки, которые годами собирал Фардин, валялись на полу, на них наступали, не обращая внимания. На Фардина бы тоже наступили, будь он на полу. Для них все здесь мертво, как эти рыбки, как Фардин, хоть он еще тоже шевелит жабрами.

— Безобразие! — воскликнул Фардин. — Что происходит? Кто вы такие? Что вам нужно?

Его не удостоили ответом. Да он и не ждал разъяснений, просто отыгрывал роль сотрудника университета, обывателя — свою вторую натуру. Он ни в чем не виноват, исходя из этого необходимо вести себя испуганно, истерично, требуя справедливости.

О его провале станет известно через неделю, когда в пятницу он не придет в мечеть. Алексеев ужесточил режим на время. Раньше Фардин оставлял парольный знак о своем благополучии раз в месяц.

— Да кто вы такие, в конце концов? Я — доктор, научный работник. Тружусь на благо Ирана. Как вы смеете? Я буду жаловаться!

— Знаем мы, на кого ты работаешь! — красавчик поддернул брюки и сел на диван напротив Фардина. — Всё мы знаем.

— Что за вздор ты здесь несешь?! Я тебе в отцы гожусь! — Фардин наступал.

Он собирался взять психологическую инициативу и ему удалось. Получив удар в живот от вскочившего в ярости красавчика, Фардин услышал то, что хотел, и это его слегка успокоило.

— Оминовское отродье!

Продышавшись после удара, Фардин поднял глаза, честные и чистые.

— Как ты меня назвал, мерзавец?! Ты за все сегодняшние издевательства ответишь. Господин Соруш узнает о твоем самоуправстве. Я занимаюсь секретными разработками.

— Не волнуйся, мы и с Сорушем разберемся, как он допустил тебя до секретной работы с твоим послужным списком.

— С каким списком? Что ты городишь?

— Харун, мы ничего не нашли, — негромко сказал один из оперативников. — Никаких брошюр «Моджахедин-э Халк».

— У него тут столько макулатуры, вы не все просмотрели, — разозлено пробормотал он.

«Ищите, ищите», — злорадно подумал Фардин, и это превосходство его взбодрило. Он не переставал усиленно думать, поражаясь, как сейчас быстро работает мозг.

По нескольким репликам он понял, что если бы Харун действовал по инициативе Соруша, то вряд ли бы пообещал разобраться и с самим Сорушем.

Да и будь у Камрана серьезные подозрения насчет Фардина, он бы не допустил его до работы в секции. Доктору Фирузу не поручили бы и ту работу по анализу воды с помощью водорослей как индикатора загрязнений, которой он занимался последние две недели. Камран-то ведь считал его связанным с разведкой МИ, после венесуэльского хоропо с Симин.

Но как на него могли выйти в таком случае? Если бы следили за Мамедовым, уже арестовали бы всю компанию.

«А может, и арестовали, — обреченно подумал Фардин. — Ни Рауф, ни его дружки, которых я оперировал, молчать не станут, заложат меня с потрохами. Тогда — конец. От пособничества террористической организации не отвертишься».

Оперативники продолжали сосредоточенно обыскивать комнаты. Уже вспороли матрас в спальне — Фардин услышал звук треснувшей ткани. Так же обошлись с диваном в гостиной. Ощупывали шторы, простукивали стены, просвечивали их специальными приборами.

Следили за реакцией Фардина, когда приближались к шкафу или к тумбе под телевизором. Но он оставался безучастным, изображая подавленность и нервный спад. Хотя интенсивно прикидывал варианты.

«Нет, — успокаивал он себя, — будь они уверены, не рылись бы так лихорадочно в вещах в поисках улик, доказательств моей причастности к ОМИН. Они не уверены. Кто-то им настучал обо мне и моей связи с террористами. Наверняка в окружении Мамедова появился стукач. — Страх внутри начал свою работу, медленную, разъедающую мозг помимо воли. — МИ — достойный правопреемник САВАК. Им не нужны доказательства. Был бы клиент, с кем можно работать… Начнут спрашивать, к кому я ходил в тот дом… Или знают все же про поездку в Мешхед?»

Заготовки на этот счет у Фардина, конечно, были, лишь бы ему предоставился шанс дать ответ.

— Майор, ничего, — снова подошел оперативник, взмокший от бессмысленных поисков. — А квартирка-то у него солидная. Неужели этот докторишка…

— Молчать, — зашипел Харун. — В машину его и в изолятор. Мы поговорим с ним там.

Фардину накинули мешок на голову и поволокли к выходу. Его присутствие при обыске явно планировалось как акт деморализации. Напугать не удалось, задержанный вел себя дерзко. Вот и сейчас, пока его тащили к двери, он ругался и кричал:

— Сейчас не шахские времена! Я буду жаловаться в Гаагский суд по правам человека. Я уважаемый человек, и вы не смеете…

Его ткнули несколько раз кулаком в бок, чтобы заткнулся. И он умолк, считая задачу на данный момент выполненной и жалея собственные ребра. Теперь только ждать. Ход за Харуном, он, судя по всему, следователь и с ним предстоит схлестнуться. Сейчас Фардин пытался морально подготовиться к предстоящему.

Очень сложно перестать быть человеком, а стать подследственным. Его личность, мысли, надежды, чаяния никому не нужны и не интересны. Просто объект, способный давать информацию, и до тех пор пока ее дает в нем существует надобность.

Его приволокли в изолятор. Сначала вели по длинному, гулкому холодному коридору, Фардин видел только черный кафельный пол из-под мешка.

«Как в морге, — подумал он с содроганием и впервые с момента задержания усомнился в том, что удастся выбраться из переплета живым. — И пахнет тут так же», — ему почудились запахи формалина и запекшейся крови.

С Фардина сняли мешок и толкнули к металлической скамье, стоящей посреди квадратного помещения с душевыми вдоль одной из стен. Никаких окон, никакой надежды ни на что…

— Раздевайся, — велел конвоир.

Спорить бессмысленно, только тратить силы. Раздевшись догола, Фардин сжался от холода и унижения, пока равнодушные к его моральным страданиям сотрудники изолятора прощупывали все швы, вынимали шнурки из ботинок и ремень из брюк.

В прошлый раз, когда его схватили контрразведчики, ему выдали что-то вроде серой робы, напоминающей госпитальную пижаму. Сейчас вернули его собственную одежду, предварительно отнеся ее в соседнее помещение — Фардин решил, что ее просвечивали чем-то вроде рентгена. Одевшись в свое, он снова ощутил веяние слабой надежды… В его положении любой знак, даже такой незначительный, что не отобрали одежду, дарил шанс на спасение.

Фардина отвели в камеру, где оказались сокамерники, к радости Фардина. Две двухъярусные койки в узком пенале без окна. Лампочка под металлической сеткой. Ему пришлось занять верхнюю койку. Местные обитатели, на первый взгляд, старше Фардина, сидели тихо, ответив испуганно на приветствие, и снова — молчок. Они и между собой не разговаривали. Однако их молчание позволяло сосредоточиться и поразмышлять. И было над чем. Шпионов не сажают в общие камеры, значит, в самом деле обвиняют его только в причастности к ОМИН, что само по себе очень серьезно.

Фардин прилег на комковатый матрас, пропахший чужими людьми, потом и кровью, бурые пятна которой виднелись в верхней части матраса. Заболели ребра и живот, по которым били, захотелось пожалеть себя, но Фардин подавил это желание. Попытался расслабить тело. Мышцы закаменели от стресса. Нельзя раскисать, надо беречь силы, чтобы организм не дал сбой в самый неподходящий момент.

Фардин подозревал, что сегодня, хоть и ночь, его не оставят в покое.

«Кровати есть, уже неплохо», — искал положительные моменты Фардин, глядя на сетку вокруг лампочки, которая светила настолько слабо, что на нее можно было безболезненно смотреть.

В прошлый раз в одиночке, где сидел Фардин, лежал драный ковер на полу, его использовали вместо кровати. Чем только не испятнанный. От него воняло так, что скулы сводило.

Неожиданно для самого себя он уснул. Казалось, спал часа два, но на деле передышку дали только на полчаса. Растолкали, снова надели наручни, мешок на голову и провели на этаж ниже — на ступеньках Фардин несколько раз едва не упал. Тычками под ребра предупредили, что лучше держаться на ногах, а то добавят уже по лежачему, ногами.

Его посадили на металлический стул, холодный и жесткий. Пристегнули к холодному же столу. Какое-то перемещение по допросной, движение воздуха, запах пота и чье-то тяжелое, астматическое дыхание. Тишина, словно молча обмениваются знаками, ведут немой диалог.

Наконец, сдернули мешок с головы. Фардин прикрыл глаза от яркого света, к тому же отражавшегося в слепяще серой металлической столешнице.

Проморгавшись, Фардин увидел напротив себя парня, которому две недели назад удалял аппендикс. Даже не знал его имени. Они почти не общались, лишь когда Фардин его осмотрел и поставил диагноз. Он сделал парню эпидуральную анестезию и вырезал слепую кишку посредством полосной операции. Делал подобную анестезию впервые, с риском оставить больного парализованным, о чем и предупредил Рауфа. Но тот махнул рукой, что могло означать полное доверие или то, что боец не так уж и важен. Больной он им в любом случае не нужен.

Фардин силился вспомнить его имя, но не смог. Узнал его две недели назад. «Две недели, — повторял про себя Фардин. — За эти две недели я был у Рауфа дважды. Уже легче. Что этот парень знает обо мне? Мы с ним лично не говорили, если только от Рауфа. Тоже вряд ли. Тот не из болтунов. Откуда оперативники его выкопали? Арестовали у Мамедова? Вместе с Рауфом? Или на нейтральной территории?»

За спиной Фардина кто-то стоял вне зоны видимости. Ждал реакции задержанных, когда они увидят друг друга.

За себя Фардин мог поручиться — его лицо оставалось спокойным. Но и парень, к удивлению Фардина, не заволновался, будто видел доктора впервые.

Харун шагнул из-за спины Фардина, заглянул ему в лицо и выглядел слегка обескураженным.

— Вы ведь знакомы. Может, хватит комедию ломать?

Фардин ждал версию парня, чтобы не сболтнуть ничего лишнего. Тот дрожащим голосом сказал:

— Я попал в больницу, у меня разошлись швы, я тяжести таскал, а там меня и повязали ваши сотрудники. Но вы сами это знаете.

— Ты сдал явку ОМИН, — с презрением жестко сказал Харун. — Даже если мы тебя выпустим, то свои пришьют за длинный язык. Но тебя ждет смертная казнь. Хотя… Если будешь честен, может, поживешь. Ты знаешь этого?

Парень вздохнул и покачал головой.

— Не знаю его, не видел никогда.

Он сказал это так убежденно, что Фардин засомневался, его ли он оперировал? Не обознался ли с перепугу?

— Вы можете объяснить, что происходит? Кто этот человек? — Фардин решил подать голос. — Какая явка? Какой ОМИН? Куда я ходил?

— Глупо отпираться. — Харун выложил перед ним фотографии, на которых видно, как Фардин заходит в дом, где находилась квартира ОМИН.

— И что? — Фардин даже улыбнулся с облегчением. — Разве преступление заходить в дом?

Харун обошел стол по кругу, улыбаясь и качая головой. Он уже догадался, что Фардин не рядовой боец ОМИН.

Образованный, хитрый. Ведет себя уверенно, не раскис. Все же Фардин перестарался, выверяя линию поведения при аресте.

— А если я скажу, что вы и оперировали этого субчика. Что в этом доме, куда вы шастали, явочная квартира террористической организации «Моджахедин-э Халк».

Фардин отметил этот знаковый переход на вы. Значит, он добился некоего психологического преимущества, изменения плоскости диалога. Уже появился диалог, а не злобные выкрики.

— Я занимаюсь альгологией. Чтоб вы понимали — это наука о водорослях. Никогда не лечил людей, а тем более оперативными методами, а тем более террористов. Я — законопослушный гражданин, порядочный мусульманин. Не стал бы связываться ни с какими сомнительными личностями, хотя бы потому, что однажды довелось попасть в тюрьму. Вы наверняка об этом знаете, а если нет, то я и не скрываю, поскольку наши справедливые органы правопорядка разобрались и отпустили. Я надеюсь, что и у вас хватит порядочности во всем разобраться. Ведь так?

Харун прошелся снова около стола, поглядел в лицо оминовца, тот сидел, опустив голову, безучастный.

То, что на очную ставку не приводили ни Рауфа, ни кого-либо из его людей, говорило о том, что они успели скрыться. Фардин снова про себя повторил: «Две недели, — он быстро сообразил, что ошибся в подсчетах. — Две недели назад я его оперировал, но кто сказал, что его повязали сразу же после операции в больнице, куда он попал с кровотечением? Могла пройти неделя или чуть больше…»

По фотографии, неосмотрительно показанной ему в качестве улики, он определил, когда его засняли. В последний визит к Рауфу. Значит, доктора Фируза не смогут обвинить в регулярном посещении явочной квартиры ОМИН.

— Уведите! — сказал в пространство Харун.

Его услышали. Тут же появлялись двое конвойных и забрали оминовца, так и оставшегося безымянным для Фардина.

— Ну что же, господин Фируз, так как вы объясните эту фотографию?

— Для этого достаточно было меня просто спросить, не переворачивая вверх дном мою квартиру, не позоря меня перед соседями, не сажая меня сюда. Я ходил туда к моему школьному приятелю. Мы дружили с ним в Баку. Вот и все.

— Фамилия, имя вашего приятеля?

Харун не сказал: «А ну теперь все понятно. Вы свободны», хотя на нечто подобное в глубине души рассчитывал Фардин.

— Сергей Арцумян, — без опасения за Сережку, проживающего в Петербурге, сообщил Фардин. — У вас закурить не найдется? У меня всё отобрали.

— Нет!.. Арцумян? Кто же он? Армянин?

— Да. Недавно я позвонил в Баку, и бывшая одноклассница обрадовала, что Сергей в Тегеране. Я наведался в тот дом.

Фардин хотел было сказать, что никого не застал, но у наружки есть информация о том, сколько он там пробыл. Он не был столь наивен, чтобы не понимать, что люди Харуна уже прошерстили окрестные дома, показывали его фото, и не так сложно установить, как часто он захаживал в тот дом. Однако в этом квартале Тегерана люди не слишком охочи до общения с властями.

— Почему же вы не пришли снова? Вы же застали его? — уловил недоговоренность Харун.

— Ну знаете как бывает, увиделись спустя много лет, а человек уже не тот. Мне показалось, что он занимается чем-то незаконным, и я не хотел бы иметь к нему отношение. По-видимому, моя интуиция меня не подвела. Он в чем-то замешан? В этой самой ОМИН?

Харун поглядел пристально на Фардина, но тот выдержал взгляд.

Сотрудник МИ так и не присел за все время — он явно не планировал долгий допрос.

Когда оминовец, задержанный в больнице, выдал явку, за ней понаблюдали несколько дней. Выделили Фардина из общего потока посетителей, походили за ним, выяснив, что он работает в серьезном заведении, решили не тянуть с задержанием.

— А если мы предположим, — Харун уперся кулаками в металлическую столешницу, и Фардин успел оценить размеры кулаков, — что вам за небольшую услугу просто заплатили, у вас ведь зарплата не слишком солидная. Ну, скажем, отнести пакет в ваш университет. А потом там прозвучит взрыв. Или, скажем, вынести пробирку со штаммом какого-нибудь вируса, который затем попадет в городской водопровод.

Фардин не сомневался, что его взяли не только из-за случайного визита в дом с явочной квартирой. Под задержание подвели вполне солидную базу с подкупом небогатого научного работника с запятнанной биографией, уже попадавшего на карандаш к спецслужбам.

— А почему не главную мечеть мне поручили взорвать? Вы в своем уме? Вы знаете, как у нас в университете все охраняется, а тем более секция, где я работаю? Меня только что проверяли, прежде чем допустить на ответственный пост. Вы не доверяете своим коллегам? Ни к каким вирусам я отношения не имею. Повторяю, я занимаюсь водорослями, а не химическим или бактериологическим оружием.

Харун улыбался, не веря ни одному слову. У него симпатичное лицо, мужественное, с короткой аккуратной бородой, за которой он ухаживает тщательно, ежедневно, в свободное от работы время. Харун любит себя, ценит свое положение в обществе, добивался он его долго, переступал через многое и многих.

Он и теперь, порой, вынужден душить свою инициативу в зачатке. Однако в случае с «оминовскими выродками», как он их сам называет, ему дали свободу действий. Давняя и больная тема Ирана — моджахеды, спонсируемые из-за рубежа, базирующиеся на территориях соседей.

Поступил сигнал из больницы о подозрительном парне с разошедшимся швом после удаления аппендикса, со шрамом от огнестрельного ранения. Когда его опросили, где ему проводили операцию, он не смог ответить ничего внятного.

Харун с самого начала оказался на этом деле. Вцепился намертво в оминовца и вытряс из него всеми правдами и неправдами адрес. Заветный адресок. Решил не торопясь наблюдать, чтобы выявить всех посетителей квартирки. Но прошло несколько дней, список оминовцев пополнялся, и вдруг поступил тревожный сигнал от наружки, что около дома подозрительное затишье. Произошла утечка, и Харун до сих пор лихорадочно прикидывал, где потекло. Но с этим он решил разбираться параллельно.

Когда в квартиру нагрянула группа захвата, никого там не обнаружила. Сунулись по другим адресам, куда наружка доводила оминовцев от явочной квартиры, — пусто, пусто, пусто…

Над Харуном нависла угроза не просто увольнения, но и пособничества террористам. Тогда он схватился за Фардина Фируза, недотепу-ученого, как за соломинку, благо докторишка каким-то чудом не успел удрать и перейти на нелегальное положение. Видимо его не предупредили.

А сейчас Фируз, оказавшись отнюдь не простачком, выскальзывал как угорь, хотя поначалу казалось, что схватил пятиметрового усатого сома, хорошо зарывшегося в ил. Харун и не догадывался, насколько было правильным это первое впечатление…

Смущала недавняя проверка в отношении доктора. Неужели в самом деле упустили диссидента, сочувствующего террористам или еще что похуже? Втайне Харун надеялся посадить кого-нибудь из коллег-контрразведчиков, курирующих спецобъект в Медицинском университете, за преступную халатность, тогда, глядишь, и сойдет ему с рук упущенная ячейка ОМИН. Но и ее Харун рассчитывал отыскать, выжав до капли Фардина.

Харуна угнетала мысль, что проверять Фируза придется очень долго. Существует ли в природе этот армянин Арцумян? Баку не даст ответов на подобные запросы. Придется задействовать тамошних агентов. Тревожить их по пустякам нельзя. Сочтет ли руководство запрос о школьном дружке задержанного Фируза заслуживающим внимания? Харун даже не хотел об этом думать.

Горячность порой подводила Харуна, но отказать ему в интуиции нельзя, а если учесть, что его отец служил в САВАК, оставался работать и после свержения шаха, то чутье у него наследственное. И это самое чутье подсказывало, что перед ним сидит не простой любитель водорослей. Но кто?

Ведет он себя именно так, как вел бы себя интеллигент, уверенный в своей невиновности, и такое хрестоматийное поведение, собственно, и вызывало подозрения.

Фардин слишком контролировал ситуацию, не болтал лишнего. Отвечал ровно столько, что не удавалось зацепиться, чтобы развивать, раскручивать…

— Мы продолжим завтра, — решил Харун. — За оставшиеся несколько часов до утра у вас будет время подумать и осознать, что бесконечно юлить вам не удастся. Пока мы с вами беседуем мирно, но я потихоньку теряю терпение. Поверьте, вам не понравится, если я потеряю самообладание.

* * *

В камере оба соседа спали. Один из них храпел, тяжело, надсадно, словно до утра не доживет. Фардину оставалось молиться, чтобы Рауф и его друзья не попали в руки Харуну. Гарантировать, что все парни Мамедова окажутся стойкими оловянными солдатиками, невозможно. И скорее всего, Фардина заложат все, кто успел его узнать за несколько месяцев общения с ОМИН.

Тогда конструкция, сооруженная сегодня перед Харуном, рухнет и погребет Фардина под обломками.

Почуяв кровь, Харун вцепится мертвой хваткой. Он уже встал в стойку охотничьего пса, подогнув переднюю лапу и вытянув чуткий нос по направлению жирной утки в камышах. Разленившийся в сонном мирке Тегеранской тихой заводи, Фардин стал той неповоротливой уткой.

Чтобы из него не повыдергивали перья и не зажарили на вертеле над костерком, надо вертеться. А костерок уже разложили, и Фардин чувствовал что пахнет жареным.

«Выжить, выкрутиться, выполнить задание, — пытался взбодрить себя Фардин. — Иду на вы…» — шутка не прошла. Настроение не улучшилось.

Он глядел на серый потолок остекленевшим взглядом, мысленно перебравшись на подмосковную дачу. Он порой так спасался от тоски, силой воображения перемещаясь в прошлое, в тот день, вернее, вечер, когда еще был по-настоящему счастлив и наполнен верой, идеями, окружением близких. Оставалось несколько часов до начала опустошения, которое началось с гибели деда.

А тогда еще дед не просто здравствовал, но и приехал в гости на сутки с позволения руководства. Фараз привез бакинскую пахлаву, банку варенья из зеленых грецких орехов бабушкиного изготовления, и мед. Да еще азербайджанский чай в жестяной банке, белой, с цветочным узором.

На террасе сразу запахло свежезаваренным чаем. Аромат смешивался с запахом испуганного лесного клопа, которого смахнули с занозистого подоконника в сад. Из сада тянуло мокрой землей, напитанной недавним ливнем. Капли все еще шлепали с куста жасмина, с листа на лист, сочно, свежо.

— Я жил там, — заговорил вдруг дед. Перед этим он бодро передавал приветы от бабушки, одноклассников Фардина, соседей, а затем иссяк, умолк, долго глядел в окно на глубокие сумерки, словно силился что-то разглядеть в саду. — До тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Меня завербовали в тридцать седьмом. Я тогда стал членом Хезбе «Туде».

— Ты в войну там был? — удивился Фардин, грея руки о чашку с клубничками на боку и с отколотой ручкой. Он озяб от вечерней сырости.

— Американские поставки по ленд-лизу шли через Бендер-Аббас. Коммунисты «Туде» охраняли поезда от грабителей. Но меня больше занимали происки англичан. Если бы немцы не поперли в Европу на Западном фронте, либо Франция, либо Англия в сговоре с шахским правительством сами влезли бы в конфликт с Союзом. Собирались бомбить бакинские районы нефтедобычи. Английских шпионов в Иране хватало. Но потом полезли немцы. Особенно в районы, граничащие с Союзом. Немцы и не таились. Они с шахским правительством действовали рука об руку. Среди них очень много гражданских и военспецов.

— Чем они занимались? — Фардин боялся спугнуть деда в его откровениях. Никогда внук не слышал от него про жизнь в Иране.

— Строили железные дороги, поставляли оборудование, управляли паровозами и шпионили. От двух до четырех тысяч немцев по подсчетам англичан находилось в Иране. В какой-то момент мы начали действовать с англичанами не то чтобы заодно, но по одну сторону баррикад. Против фашистов. Одного немца мне пришлось ликвидировать, — дед потер кончик носа, напоминающего перезрелую сливу.

— Ты думаешь, мне тоже придется? — напрягся Фардин.

— Ко всему надо быть готовым, хотя вряд ли… Времена не те. Тогда шла война. Действовать приходилось очень быстро. В сорок девятом после неудачного покушения на Пехлеви, партию Хезбе «Туде» закрыли. Моих товарищей хватали, бросали в тюрьмы, пытали, приписали нам это покушение. Кого не арестовали, те бежали кто куда — в Турцию, в СССР. Искали проводников, чтобы перейти границу. Меня прятали родственники, и довольно успешно. Я переехал в другой город, мне выправили фальшивые документы. Но один парень, в общем, случайно, не по злобе, узнал меня и пришлось бежать снова. В этот раз я потерял и связь с Центром, решил выбираться из Ирана. Залез в машину, в которой везли ткани, много тюков, под которым я спрятался. У меня был НЗ — приличная сумма, на нее купил водку. Водитель расплачивался ею. Не бутылкой, а сразу ящиком.

— Пограничники брали водку?

— Нет. Это еще на территории Ирана были посты. Отлавливали эмигрантов. До границы я вообще уже шел пешком. Увидел советских пограничников и бросился к ним. Меня остановили предупредительной очередью, прямо передо мной полоснули, ну я и бросился на землю с криками… Несколько слов знал по-русски: «Коммунист, помогите, я свой» и что-то в этом же роде. — Фараз усмехнулся.

— Почему ты все-таки не остался? Ты же мог быть очень полезен. Союз тогда начал терять позиции в Иране. Там уже усиливалось влияние американцев.

— На тот момент нереально было что-то менять. Снова переезжать, — он пожал плечами. — Я потерял связь с Центром, меня разыскивали. Допустим, мне удалось бы исхитриться, раздобыть новые документы… Не знаю. Я чувствовал, что у меня на хвосте САВАК. После ликвидации того немца. У них толковые парни работали в контрразведке. И сейчас работают, ты не обольщайся. Моссадовская школа.

— А что пограничники? Как они отнеслись к твоему появлению?

— Из Ирана в тот период бежали многие. У пограничников был переводчик. Только мне это не помогло. Меня арестовали как шпиона. Сколько я не твердил, чтобы вызвали товарища Карпова, без толку. Били, убеждали признаться, что я вражеский лазутчик, что меня особенно раздражало. Короче, отправился я по этапу.

— Ты шутишь? — не мог поверить Фардин.

— Какие уж тут шутки. Мне удалось передать записку на волю. Парень честный попался, отправил письмо по адресу, которым меня снабдили для подобных ситуаций. Меня освободили через год. А уж после я приехал в Баку, устроился на завод, получил комнату, а потом и квартиру на Камо. Выправили документы, дали паспорт политического эмигранта. По нему меня обеспечили жильем, имел я и другие льготы. Но в то же время паспорт был как клеймо. Если выезжал в другой город, надо было получать разрешение, а по прибытии и убытии — регистрироваться и выписываться. Чего ты испугался? Тебе это не грозит. Я имею в виду лагерь, тюрьму. Разве что в Иране. Там теперь жизнь напоминает тридцать восьмой год в Советском Союзе.

— А что потом? — Фардин и в самом деле напрягся. — Как ты жил дальше?

— Кстати, судя по всему, дело идет к распаду СССР, — дед не ответил на вопрос, словно и не слышал его. — Видишь, что творится. Сосед идет на соседа, брат на брата. Подогреваются националистические настроения извне. Дали слабину, полезли изо всех щелей диссиденты, эмиссары. В Азербайджане турки, да и американцы. Конец стране. Куда мы катимся? — он закурил.

Фардин смотрел на его крупные руки, узловатые, натруженные. Ему хотелось обнять деда, но у них в семье разве что бабушка иногда могла проявлять телячьи нежности.

— Спрашиваешь, как жил? Как обыкновенный советский человек. Никто не знал о моих государственных наградах, которые мне вернули, вернее, вручили, поскольку в Иране я знал о награждении, но орденов не видел. Получил и спрятал их подальше… Женился…

— А бабушка? Она же ведь тоже персиянка. Как она оказалась в России?

— Я встретился с ней в Ашхабаде, когда ездил туда в командировку. Ее вывезли из Ирана девочкой, младенцем в тысяча девятьсот двадцатом году, когда была первая волна эмиграции. Революция в России взбудоражила многих интеллигентов в Иране. Ее отец работал учителем. Вступил в только созданную компартию, в одну из разрозненных ячеек. Его направили в Союз, чтобы перенять опыт. А в Союзе приняли за шпиона. Как и меня. Он сел в тюрьму, и его жену посадили. Детей распихали по детдомам. Выпустили сначала мать. Она забрала детей из детдомов. Один сын к тому времени умер. А твоя бабушка выжила. Училась в Интердоме в Иваново. Там была хорошая школа-интернат для детей политэмигрантов. Вот и все, о чем тебе стоило бы знать. — Фараз провел ладонью по скатерти с вышитыми по углам петушками. — С собой ты ничего не сможешь взять, а воспоминания не возбраняется. Ими я жил и живу до сих пор. Я люблю Иран, мучительно… Это как занозу вытаскивать, больно, но приносит облегчение и удовлетворение. Завидую, что ты едешь туда, — он похлопал Фардина по плечу, что было немыслимым проявлением нежности, встал, прошелся по террасе, пол скрипел, от его шагов вибрировали доски, и на плите из-за этого подпрыгивал и дребезжал чайник. — Я хотел бы вернуться на Родину, увидеть родных, если кто-то еще жив и не проклял меня.

— Ты же фактически предал Иран, — опасаясь получить затрещину, все же не удержался Фардин. — И меня подготовил в качестве своего преемника.

— Не говори ерунды! — осек его дед. — Любить Отчизну — это одно. Но не тех, кто ею правит. Я — коммунист. А это не просто приверженность партии, это образ жизни, мышление, религия. Хоть я и стал коммунистом уже в конце тридцатых, но всегда чувствовал себя «старым коммунистом», так называли тех, кто вступил в партию до революции семнадцатого года. Они считались самыми верными приверженцами идей коммунизма. Что ты скалишься?

У Фардина то и дело возникали споры с дедом по поводу политического строя, заканчивающиеся рукоприкладством деда, когда тому не хватало аргументов. Фардин — продукт перестроечного времени, относившийся со скепсисом к советскому строю. Его скепсис, помноженный на юношеский максимализм, порой приводили Фараза в бешенство.

Фардин и вовсе был противником революций, считая их все искусственно созданными, порождением больных, тщеславных или корыстных людей, в большинстве своем управляемых врагами той страны, где организуют взрыв хаоса.

Быстро теряют люди облик человеческий, события обретают стихийный характер. Возникает символика, непременные атрибуты, как для распознавания «свой-чужой», так и для продвижения идей, красивая обертка, внутри которой кровавое месиво. Изуродованные судьбы, развалившаяся экономика, голод, гражданская война… Что это, если не злой план враждебного государства? Никакая идея не стоит того, чтобы началась разруха, массовое истребление друг друга. Причем те, кто оказывается втянут в бойню, как правило, не идеологи. Эти несчастные толком и не понимают суть той идеологии, которую им навязывают. Для них создают примитивный ликбез в виде речевок, лозунгов, банальных частушек. Кесарю кесарево… «Землю — крестьянам», «Религия — опиум для народа», «Свобода, равенство, братство», «Мир хижинам — война дворцам» и все в том же духе.

Никакому народу не свойственно самоорганизовываться. Нужен лидер, нужно финансирование и пропаганда, необходимо указать путь. Это не возникает спонтанно, как бы кто потом не убеждал, что все именно так, отводя от себя подозрения.

Однако сейчас дед сдержался.

— Не знаю, увидимся ли мы еще до твоей переброски. Там всякое может случиться. Я не хочу узнать, что ты спасовал, сдался… Я этого не приму.

— Ты думаешь, мы увидимся?

— Надеюсь, нет. Иначе это будет означать твой провал. Но и тогда… Они тебя не выпустят в случае разоблачения, вряд ли обменяют. Ты сейчас должен осознать, так сказать, на берегу…

— Мне объяснили, — опустил голову Фардин.

Ему неоднократно говорили о таких перспективах — никогда не увидеть Родину. Но только сейчас пришло осознание, когда перед ним стоял семидесятилетний старик, родной человек, воспитавший, растивший с малолетства, обеспечивший профессию и будущее. Сколько он проживет и бабушка? Одному Богу известно… Очевидно, что Фараз не дождется внука и никогда его больше не увидит…

На прощание они обнялись у калитки. Дед пошел к железнодорожной станции пешком, за ним не прислали машину. А Фардину не рекомендовалось лишний раз покидать дачу.

Через несколько часов Фараза не стало. Он ушел в небытие, как и та страна, за которую он готов был погибнуть, из-за которой навсегда потерял связь с близкими и родной землей, ставшей в его воображении утерянной навеки Атлантидой, сказочной и многострадальной.

* * *

Утро в тюрьме не принесло ни бодрости, ни оптимизма. Лишь свинцовую тяжесть во всем теле. Словно Фардина всю ночь заставляли глотать рыболовные грузила, а вскорости, отяжелевшего, утопят. И пойдет он на дно камнем.

Ночные то ли видения, то ли воспоминания, пришедшие непрошено и добавившие свинца в душу, все же навели его на некое решение, единственный шанс. Когда идея оформилась, Фардин понял, что вынашивал этот запасной вариант давно и даже неосознанно вел подготовительную работу, начиная с Венесуэлы.

Он сперва решил выждать несколько дней, не прибегая к крайним мерам, а вдруг Харун одумается и отпустит его добровольно. Нет никаких улик…

Но раз за разом прокручивая ночной допрос и поведение контрразведчика, Фардин убеждался, что на пути ему попалась кирпичная стена и нужна старая добрая кувалда.

Харун возьмется за университет. Прошерстит кабинет Фардина, лабораторию, как только получит разрешение на обыск в секретной секции. Есть надежда, что разрешение не дадут, но шансы исчезающе малы.

Только в лаборатории есть действительно опасная вещь — книга с зашифрованным посланием. Вчера он не успел ее ни спрятать, ни уничтожить. Харун видит в нем диссидента, а не шпиона. Будет ли он искать микроточку в книгах? Вряд ли. Скорее, литературу экстремистского содержания, листовки, вложенные между страниц научных книг.

Но нельзя исключать, что, попав к специалистам-контрразведчикам, вещи из кабинета все же осмотрят под определенным углом зрения.

«Нет, не стоит давать фору Харуну, — думал Фардин, сверля взглядом серый потолок камеры. — Иначе он до чего-нибудь докопается. Его имя звучит почти как Харон, он так же, как служитель загробного мира, быстренько переправит меня на плаху».

И все же Фардин решил немного подождать. До нового допроса. Но его не вызывали весь день.

К вечеру Фардин сам постучал в дверь камеры.

— Мне необходимо видеть следователя. Это срочно, есть важная информация, — сказал он, когда приоткрылось в двери окошко, через которое подавали еду, отвратительную по виду и по вкусу.

Фардин не стал повторять, уговаривать, вообще не позволил себе просительные нотки в своем заявлении. Бросил эти слова в потное лицо охранника и отошел в сторону. Мол, хочешь, докладывай по начальству, хочешь — нет. Тебе же отвечать придется, если что-нибудь случится и выяснится, что ты просто-напросто вовремя не доложил.

Он доложил. Уже через полчаса Фардина вывели из камеры и повели по коридору, отчего-то забыв надеть мешок на голову. Фардина напугали перемены. К добру или к худу? Он пытался подбадривать себя: «Я уже привык к мешку, а теперь уши мерзнут, — мысленно подшучивал он, хотя его даже подташнивало от страха. — Что если заведут сейчас в глухой коридор и выстрелят в затылок?»

Но его привели в допросную. Здесь все пропитал дух канцелярщины. Никаких тебе устрашающих металлических столов и стульев. Самый обычный кабинет. С тремя стульями с мягкой коричневой обивкой, стол со следами от чашек, настольная лампа с плафоном-конусом со срезанной вершиной, шкаф с синими и красными папками, портрет Хомейни над Харуном, сидящим за столом. У следователя собрались морщины на лбу то ли от усталости, то ли от скуки.

Он не походил сейчас на человека, замыслившего хитрый план по разоблачению кого бы то ни было, более всего напоминал человека, страдающего от хронического гастрита, апатии и смертной тоски, которую наводили на него все эти диссиденты-диверсанты со своими тайнами и бредовыми идеями. Ему бы домой и куриного супчику…

Фардин решил, что поторопился, до тех пор, пока казавшийся утомленным Харун не заговорил:

— Сами попросились на допрос, значит, дозрели? У вас есть еще шанс во всем добровольно признаться, тогда сможете рассчитывать на смягчение своей участи. Сегодня мы изъяли все ваши вещи, книги, рукописи из университета. Ими займутся наши специалисты.

— А почему не теми книгами и рукописями, которые у меня дома? — усмехнулся, похолодев, Фардин. — Или испугались большой и бессмысленной работы? Вы с таким же успехом можете исследовать любую библиотеку Тегерана. Вам нечего делать? Вместо того, чтобы ловить террористов, настоящих террористов… — уточнил он.

— Не стоит беспокоиться, мы работаем и выявляем в том числе таких, как вы. Думаете, удастся играть в интеллигентного докторишку, невинно задержанного? Мы уже установили, что вы неоднократно бывали в том квартале.

«Хорошо работают, — подумал Фардин, — амплитудно».

Ему не хотелось упоминать дядю, но тут уж пришлось сказать, что в этом квартале он бывает у родственников.

— Или что, в Тегеране теперь есть запретные зоны для посещения гражданами?

— Вы лишний раз подтверждаете, что стоит покопаться в вашей биографии и жизни.

— А может, не стоит? Как бы не пришло горькое разочарование и выговоры от вашего руководства за бессмысленно расходование госсредств на проверку ваших интуитивных догадок.

— Так что вы, собственно, хотели? Словами бросались. А сказать-то и нечего. Признавайтесь, я вам говорю! Сдайте всех, кого знаете и будет вам снисхождение от суда. Хотя я бы вас, этих интеллигентиков, уж если не в расход, то плетью на площади воспитал бы. И руки поотрубать, как ворам, которые норовят навредить Ирану, украсть у нас государство, нашу самоидентичность.

«О, да ты философ, — подумал Фардин. — Доморощенный». А вслух сказал:

— Вы же мне более важную роль в этой ОМИН нарисовали, не так ли? Что же так мелко берете? Воришкой называете. Нет, господин следователь, вы хоть и патриот, в своем роде, но и я Родину люблю. Только с вами мы каши не сварим. Мне необходимо поговорить с одним человеком. Тогда у нас дело сдвинется с мертвой точки.

— Уже не с самим ли Рухани, осмелюсь спросить? — хрюкнул от смеха Харун.

— Да нет, пожалуй, его мы беспокоить не станем, — решил Фардин. — А вот Симин Сарда, художницу, потревожить придется. До тех пор пока она не придет, ни о чем больше разговаривать ни с вами, ни с кем либо другим я не стану. Одно добавлю: речь идет о государственной безопасности и вероятности государственного переворота.

— Это что, ваша пассия? — улыбка у Харуна, несмотря на тон, медленно таяла, тускнела, хотя он вряд ли знал Симин, если только его не просветил Камран.

Соруша наверняка не допрашивали, но опрашивали. А вот рассказал ли он о наблюдении за Фардином в Венесуэле? Вряд ли. Тут уже профессиональная конкуренция. Он ответит лишь на прямые вопросы, а лишней информацией не снабдит ни Харуна, ни любого другого сотрудника МИ, если не зайдет речь о шпионаже в пользу чужого государства.

— Вы можете удовлетворить ваше любопытство, встретившись с ней и спросив лично.

Фардин увидел на красивом лице Харуна промелькнувшую ярость, и следователь ударил бы Фируза по физиономии, если бы не уверенность в голосе задержанного и не странные заявления.

Харун вызвал конвоира и, не говоря больше ни слова, отправил Фардина в камеру.

Сокамерники тихо переговаривались, сидя на нижней койке. Запуганные, пришибленные, наверное, те самые «интеллигентики-диссиденты», которых Харун жаждал высечь на площади. Они боялись всего, в том числе и Фардина, подозревая в нем подсадного. Фардина устраивал такой расклад — его не беспокоили расспросами, оставив наедине с мыслями и переживаниями.

Фардин пытался просчитать ходы, как в шахматной партии. Мозг буксовал от нехватки информации. Где Рауф? Что предпримет Центр? Есть ли у них запасной вариант?..

Но самый главный вопрос, сверливший голову, — Симин.

…Четыре дня. На четыре долгих дня о Фардине забыли. Так ему начало казаться. Это могло означать, что угодно. Либо Харун наплевал на его просьбу и продолжает копать на доктора Фируза, возможно, ждет результатов экспертиз по книгам и рукописям из его кабинета. Либо ищет Симин Сарда. Она могла уехать в очередную «гастроль» за границу.

«Хотя бы не бьют», — невесело утешался Фардин, прислушиваясь к шагам в коридоре.

Его забрали из камеры ночью пятого дня, когда он и не ждал. Снова не воспользовались ненавистным мешком.

Привели его в тот же кабинет, что и несколько дней назад, но на сей раз Харуна тут не было. Конвоир позволил Фардину сесть, а сам стоял за спиной. От него тяжко пахло сир-торши [], и он со свистом сопел. Ждали долго. Фардин начал терять терпение, но старался никак не проявлять волнение. Наручники с него не сняли, но хотя бы застегнули их впереди, а не за спиной.

Позади него открылась дверь, что-то негромко сказал конвоир, дверь закрылась, и Фардин почувствовал запах духов розы, сандала и мускуса. Он ни с чем бы их не спутал. Его вещи, привезенные из Венесуэлы, очень долго хранили запах ее духов.

Симин вышла из-за его спины. Серые брюки, такой же серый плащ до колен, черный платок, довольно плотно закрывавший голову, хотя обычно она надевала его так, что он едва держался на макушке, почти не прикрывая волосы.

Перед ним возникла совсем другая Симин. Холодная, усталая, деловая. Она села на стул под окном, забранным решеткой, и на его фоне в своем скромном облачении выглядела сама как заключенная.

Фардин понял, почему она пришла ночью. Ее никто не должен видеть входящей в здание тюрьмы. Что в таком заведении делать всемирно известной художнице?

— Меня отыскали, сообщили о твоем задержании. Я очень расстроена, однако не понимаю, что происходит и почему меня привезли сюда.

Она отыгрывала свою легенду довольно натурально. Фардин мог бы поверить, если бы не ночной визит и не досье на Симин, присланное ему Центром.

Сейчас Харун и его коллеги прильнули к монитору, куда транслировалась запись из кабинета. Вслушивались в каждое слово. Этот фактор тоже не стоило списывать со счетов.

— Я не буду юлить, — Фардин смотрел ей прямо в глаза. — Тебе необходимо добиться, чтобы меня перевели или обеспечили здесь условия, при которых мы смогли бы пообщаться с глазу на глаз, без соглядатаев. Это для твоей и моей безопасности. Чем быстрее, тем лучше. Разговор будет серьезный, обстоятельный. Речь о государственной безопасности.

— Почему ты решил, что я… что мне об этом вообще стоит говорить? И как, по-твоему, я могу что-нибудь обеспечить, организовать?

— Может, стоит написать? У тебя есть листок?

Из небольшой сумочки, висевшей у нее на боку, она достала блокнот и ручку. Молча протянула Фардину.

Он начал писать, прикрыв написанное обложкой блокнота сверху. Написав, протянул блокнот Симин.

— Есть чем поджечь? — спросил он.

— Найдется, — кивнула она, читая, прищурив черные глаза, шевелила пухлыми губами, разбирая почерк Фардина.

«Она умная, должна понять. Она умная», — как мантры повторял он про себя.

«Обычному человеку не позволили бы прийти, тем более среди ночи к политическому заключенному, подозреваемому еще и в пособничестве терроризму. И писать записки под камерами тоже… Мне вспоминается бритый парень из Каракаса, виденный мною в магазине и в кафе, и услышанный там разговор. А затем — заметки в газетах о похищении. Я попал в ненужное место в неудачный момент. Сейчас я стал невольным обладателем информации о предстоящем государственном перевороте в декабре. Точной даты не знаю. Надо поторопиться».

С задумчивым выражением на лице Симин извлекла из сумки зажигалку и подожгла листок, вырванный из блокнота. Положила горящий листок в пепельницу и смотрела на пламя так увлеченно, словно только за тем сюда и пришла. Симин размышляла, Фардин не торопил, разглядывая ее жадно и беззастенчиво. Несмотря ни на что, он не мог побороть свое влечение. Может, в силу родства профессий.

Теперь он видел перед собой не игривую девушку-художницу, вольно думающую и вольно себя ведущую, а собранную, хладнокровную, не бросающуюся лишними словами. И такой она нравилась ему, пожалуй, сильнее. Пока что он решился на банальный шантаж. Если дело выгорит, придется идти дальше, но не под видеокамерами и прослушкой.

— Мы поговорим еще, — сказала Симин и вышла, оставив за собой запах духов и надежду. Пока еще слабую, но она окрепла, когда рано утром Фардина подняли с койки и, снова воспользовавшись мешком, повели по коридорам на выход.

Фардин понадеялся на то, что мешок это от злобного бессилия Харуна и его коллег, у которых вырвали из пасти сочную дичь.

В микроавтобусе без окон с Фардина сняли мешок. Конвоиры сами были в масках. Очевидно другое подразделение МИ. У Фардина возникла тревога и одолели сомнения. Не навлек ли он еще большую беду на свою голову? Какие выводы из его осведомленности сделала Симин? И слушать ничего не станут о заговоре. Начнется раскрутка доктора Фируза как шпиона.

Эту догадку подтвердила одиночная камера, куда его поместили. С бледно-желтыми стенами, застеленной чистым бельем койкой. Камера была, судя по всему, для эксклюзивных заключенных. Как подозревал Фардин, для проштрафившихся чиновников. Прежде чем казнить, их все же содержали в условиях более менее соответствующих их статусу. Наверняка небольшая внутренняя тюрьма в одном из зданий МИ на два десятка камер.

Даже накормили прилично впервые за все дни заключения. Обидно, потому что именно сейчас кусок в горло не лез. Опасения роились в голове, как пчелиный рой.

После обеда состоялась очередная встреча с Симин.

— Ты уверена, что разговор не записывается? — уточнил Фардин.

Его все еще держали в наручниках, выводя из камеры, но его это не волновало. Куда важнее предстоящий разговор и его результаты.

— Я не за себя беспокоюсь, — пояснил Фардин.

Симин покачала головой. Он вдруг заметил морщины у нее на лбу и около глаз.

— Кто ты? — спросила она.

— В каком смысле? Ты знаешь, кто я. И я вовсе за тобой не шпионил, если ты об этом. Просто наблюдательный человек, и это неудивительно, учитывая мою профессию. Дело научного работника — наблюдать и анализировать. Некоторые твои фразы, поездки за границу, причем в те страны, которые нашему Ирану не желают добра и процветания. Странное поведение в Каракасе. Пропажа тех двоих бизнесменов, совпавшая с твоим приездом, и тот разговор в магазине с бритоголовым, который попадался нам на каждом углу. Мир тесен, но не настолько же.

— Допустим, — Симин его слушала, опустив глаза.

Эта комната скорее напоминала переговорную в каком-нибудь банке, чем допросную.

Овальный стол темного дерева, мягкие кресла около стола и вдоль стены, у окна с опущенными белыми жалюзи кадушка с дежурным фикусом. На квадратном столике в углу чайник, заварные пакетики, графин с водой и стаканы.

— Допустим, — повторила она и посмотрела ему в глаза. — Что это меняет? В твоем положении я бы думала о собственной шкуре, как ее спасти. Ты хотел что-то сообщить. Изволь!

— С удовольствием, ведь я люблю Родину и не хочу, чтобы американцы, израильтяне и саудиты учинили хаос в Иране, взбаламутили людей, толкнули к гражданской войне. Кстати, с помощью Азербайджана и задействуя ресурсы азербайджанской диаспоры в Иране. Но я выдам все, что волей случая узнал, только когда получу гарантии. Гарантии освобождения без последствий, чтобы нигде не остались протоколы допросов и вообще, чтобы испарился сам факт моего постыдного задержания. Повторяю, я ни в чем не виноват и не хочу, чтобы вся эта история отразилась на моей работе.

— Все зависит от твоих показаний, — пожала плечами она.

— Нет, Симин, дорогая, не показаний, а добровольной помощи, за которую меня, если и не наградить должны, то хотя бы избавить от унижений. Я собирался в день ареста приехать к тебе и все рассказать, но болван Харун решил выслужиться, предварительно вспугнув ячейку ОМИН, окопавшуюся практически в центре Тегерана, под носом спецслужб.

— Рассказывай, — поторопила Симин.

— Вот я думаю, — Фардин откинулся на спинку кресла, закинув руки в наручниках за голову, — что если мировой общественности станут известны подробности ликвидации племянника американской дизайнерши? Скажем, будут обнародованы запись разговора всемирно известной иранской художницы с мутным типом в Каракасе накануне гибели этого самого племянника и его друга бизнесмена, а также фамилии людей, на чьи имена арендовались машина и дом за городом. Не обязательны ведь стопроцентные факты, довольно будет заронить подозрения. А уж пресса и церэушники раскрутят дело до основания, а еще больше домыслят. Будет искра, будет пожар. А на твоей карьере придется поставить крест. Да и все эти проколы, когда простой доктор Фируз, которого художница излишне приблизила к себе и так неосмотрительно предложила своему руководству использовать любовника в качестве прикрытия и обеспечения алиби, даже он смог догадаться. Я читаю детективы от нечего делать, Симин, и сложить два и два мне по силам. А я уж не говорю о моральной подоплеке дела. Про моральную сторону забывали, пока так было выгодно, но о ней непременно вспомнят в случае неудачи и поставят тебе в вину.

— Кто ты? — симин заметно побледнела. — ЦРУ? Моссад?

— Когда ты благоразумно согласишься на мои незавышенные требования, и я расскажу то, о чем узнал по стечению обстоятельств, ты поймешь, что я патриот до мозга костей. Не наивный болван, как ты предполагала, а человек неглупый, некорыстный, но доведенный до крайности, до необходимости шантажа, поскольку со мной обращаются несправедливо. В высшей степени. Меня — доктора, образованного, работающего в секретной секции университета на благо страны, бьют по ребрам, таскают в вонючем мешке на голове, унижают и грозят смертной казнью.

— То, о чем ты сейчас упомянул — диктофонная запись, фамилии арендаторов… Это существует, как я понимаю, и хранится в надежном месте?

— Да. И фото бритоголового. Оно, конечно, не лучшего качества, снимал-то я на телефон. Ведь я не профессионал, как ты себе надумала. Тогда я сфотографировал и записал разговор, опять же на телефон, из-за банальной ревности. Из этих же соображений проверил, на чье имя аренда дома и машины. Думал предъявить тебе и вывести на чистую воду. Но тогда уже мелькнула догадка о том, чем ты на самом деле занималась в Каракасе. Я испугался и спрятал все это. А вот теперь, пока сидел в тюрьме, понял, что мой компромат на тебя единственный шанс выбраться из передряги, отмыться от несправедливых, чудовищных наветов. Если тебя это задевает, прости. Но ты использовала меня в Каракасе втемную, не подумав, что я перевожусь в секретную секцию и нахожусь под пристальным наблюдением спецслужбы. Из-за тебя уже возникли подозрения в мой адрес у сотрудника безопасности университета.

— Ты про Соруша? Да, пришлось его слегка утихомирить.

— Вот-вот. А у меня сплошные неприятности. В какой-то степени и арест — следствие всей цепи событий, связанных так или иначе с тобой.

— Не прибедняйся, — Симин встала и подошла к столику с чайником. Выпила воды. — Насколько известно, тебя взяли за связь с оминовцами. Ты шастал в квартиру, где они организовали что-то вроде штаба. Ты прав, Харун — болван. Он упустил всю банду, а в тебя вцепился. Как ты объяснишь связь с ОМИН?

— Гарантии, — напомнил Фардин. — И я все объясню. И ты сможешь единолично присвоить себе всю славу от разоблачения козней Запада и в частности ЦРУ, инициированных Майком Д’Ондре. Тебе это имя о чем-то говорит?

— Что ты примешь в качестве гарантии? Мое слово? — на ее лице впервые за обе встречи появилось мягкое выражение, ироничное.

— Твоего слова мне достаточно, чтобы возродиться, как птица Феникс, а уж для того чтобы поверить, само собой. Тем более мне сложно вообразить письменное обязательство такого рода, написанное тобой или твоим руководством.

— Мы не сможем отпустить тебя сразу же после дачи показаний, — медленно, с паузами выдавила Симин. — Это и для твоей же безопасности и для наших гарантий. Нам они тоже нужны. Кто знает, что у тебя на уме. Ты выйдешь и предупредишь тех, кого сдал нам сейчас из чувства страха или по другой причине.

— В этом нет логики. Я про то, что стану предупреждать тех, кого сдал. Меня тут же уничтожат.

— Я до конца не понимаю твою мотивацию. И это тревожит. Мне необходимо проконсультироваться, прежде чем давать тебе какие бы то ни было обещания.

— Это хорошо, что ты так сказала. Если бы сразу стала разбрасываться обещаниями, я бы не поверил. Вы, конечно, можете меня обмануть, но я буду утешать себя тем, что действовал во благо страны. Моя судьба в твоих руках и на твоей совести. Не забывай, у нас мало времени, и твои консультации, если затянутся, дадут фору террористам из ОМИН. Может, ускорит дело и убедит твое руководство информация о том, что в Азербайджан уже прибыли американцы и израильтяне, собираясь руководить с ближней дистанции беспорядками. Вы легко можете проверить это. У вас ведь наверняка есть там агенты.

— Ты рассуждаешь как разведчик, — Симин хмурилась. — Так речь идет о беспорядках в Иране?

— Очередная «цветная» революция из череды многих. А по поводу работы на разведку, — Фардин улыбнулся снисходительно, — чушь. Сама посуди, если я был бы разведчиком, разве стал бы спасать страну против которой работаю? Нелепица! Обладателем элементарной логики являются не только разведчики. Да и потом, зачем мне вообще что-то говорить? Почитай литературу, посмотри кино. Пойманный разведчик молчит героически. К тому же, меня только что проверяли, чтобы я мог работать в секретной секции. Какие основания у тебя не доверять своим коллегам?

— Разберемся и с коллегами. Вообще, не моя забота. Я здесь потому, что твоя знакомая. — Симин уже приблизилась к двери, собираясь выйти.

— Это теперь так называется? — посмотрел ей в спину и чуть ниже Фардин.

Она одернула плащик, призванный скрывать женские формы, обернулась и уточнила, как бы между делом:

— А тот компромат. Он где у тебя? Вернее, когда и как ты можешь пустить его в ход?

— Все зависит от твоего усердия и умения убеждать начальство в моей невиновности и необходимости моего освобождения. Но информация окажется в общем доступе через два дня.

— Но тебя не отпустят через два дня, — испуг промелькнул у нее в глазах. — Как же ты сможешь отменить… Чтобы не обнародовать. Зачем ты вообще это задумал, если, как ты утверждаешь, не разведчик и не имеешь злого умысла?

— Объясню, — вздохнул Фардин. — Когда я угодил в историю с ОМИН, я опасался чего-то подобного, — он обвел комнату сразу двумя руками, скованными наручникам, имея в виду тюрьму. — Не поверят, нужен железный довод.

— Почему я должна верить, что ты не собирался продать эту информацию врагам?

— Придется поверить на слово. Я же тоже вынужден верить твоим обещаниям. Если мы договоримся, я скажу, что необходимо сделать, чтобы дать отбой моему приятелю. Где оставить знак. Он убедится, что у меня все в порядке и отложит обнародование компромата на определенный срок, до следующего сигнала. Да, имей в виду, один и тот же сигнал два раза не прокатит. В следующий раз он будет другим, поэтому я должен быть жив и уверен, что все для меня складывается хорошо, чтобы сообщить его тебе. Нас точно не слушают? — спросил он, понизив голос. Симин устало покачала головой. — Тогда дам тебе совет. Скажи, что я твой человек, который узнал полезные сведения, но попал под наблюдение коллег и был арестован по ошибке. Ты искала меня, но я сам объявился в тюрьме.

— Как я объясню, что не оформила агента как положено? — симин побледнела и покрылась красными пятнами.

— Задним числом. Придумаешь что-нибудь.

Она смотрела ему в глаза слишком долго и слишком пристально. Теперь все зависело от того, что она выберет — предложенный им вариант или решится рассказать всю правду руководству и окажется в неизвестности относительно своей собственной дальнейшей судьбы.

Как она, разведчица, объяснит начальству, что ее без особых усилий расколол доктор Фируз, занимающийся водорослями любитель детективной литературы? Мало того, что расколол, но и собрал факты о действиях группы иранских ликвидаторов в Венесуэле. И то, что она ставила себе в плюс, задействовав лопушка-доктора в качестве прикрытия, обернулось таким минусом, который может ее проткнуть насквозь, как бабочку-однодневку.

Симин, больше ничего не сказав, ушла. За Фардином никто не приходил, из чего он сделал вывод, что она вскоре вернется.

Пот стекал у него по лбу обильно, ноги стали ватными.

«Старею, — подумал он. — Так, глядишь, начну соответствовать своему паспортному возрасту. — Он отер пот рукавом. — Возьми себя в руки! Если она что-то и поняла, а она поняла… — Фардин отер новую волну пота. — Сдержит ли ее подвешенный мной противовес? Я не знаю их внутренней кухни в МИ. Достаточно ли ее напугала перспектива разоблачения? Подготовка подобной ей разведчицы, легендированной очень капитально, это трудоемкая работа. В одночасье засветить такого разведчика — очень серьезный провал».

Симин появилась не одна. С молодым человеком в модном серебристом, зауженном костюмчике, с папкой под мышкой.

— Это Мехран Мас. Он тебя опросит. Он знает, что ты действовал по моему заданию. К тебе вопросов нет. Но мы для твоей же безопасности подержим тебя у нас недолго. — Она протянула ему блокнот. — Напиши, как подать знак тому человеку. Ты знаешь, о ком я.

Фардин тут же сочинил парольный знак, где и как его оставить. Только Центр может решить обнародовать информацию о действиях Симин в Каракасе, Фардин никак не влияет на принятие этого решения. Но пускай Симин успокоится, все же она прислушалась к доводам Фардина.

Наверняка Симин высадит в засаду людей, чтобы поймать того, кто снимет парольный знак. Под каким соусом она оформит сие мероприятие — большой вопрос. Фардин лишь посочувствовал случайным прохожим, которые могут попасть под раздачу.

— Я зайду к тебе на днях, — Симин спрятала блокнот. — Мехран, пусть с него снимут наручники. Это наш человек. Попрошу повежливее.

Она вышла и появился конвоир. С легким недоумением на лице он снял браслеты и, позвякивая наручниками, скрылся за дверью.

— Доктор Фируз, мы сразу приступим к главному…

Фардин, прокрутив, продумав неоднократно в камере свою речь, старался не делать пауз, чтобы не возникло подозрений, якобы он юлит или сочиняет.

— В работе на МИ я решил использовать своего старого приятеля, бывшего одноклассника. До меня доходили слухи, что он занят чем-то незаконным. Сам Бог велел поинтересоваться.

— Сразу попутные вопросы, — встрял Мас. — Где вы учились? Вы знали, что он связан с ОМИН?

Фардин прикинул, что надо фильтровать слова еще тщательнее. Мас, несмотря на обманчиво молодой вид, оказался цепким, быстро соображающим оперативником.

— Учились мы с ним в Баку. Да, именно про «Моджахедин-э Халк» шла речь.

— Как вы попали в Иран? Вы и он. — Мас подвинул диктофон поближе.

— Вы говорили, что сразу стоит приступить к главному. — Фардин поворошил бороду, отросшую за последние дни. Подстригать ее в камере не было возможности. — Ну что же, начнем с второстепенного. Из Баку мы оба эмигрировали в девяностые. Я перс, переехал к родне. Рауф Мамедов, так зовут моего одноклассника, замутил бандитский бизнес в Азербайджане, сбежал оттуда в Иран, какое-то время торчал в Ираке, уже будучи в составе ОМИН. Там его задержали, как и большинство участников этой организации. В тюрьме его завербовали американцы. Один из них некий Роджер, — Фардин тщательно описал его в робкой надежде, что персы знают Д’Ондре в лицо так, как знают его русские разведчики. — Со слов Мамедова, он и такие же, как он, из ОМИН проходили обучение в Америке…

Фардин стал рассказывать все, о чем с ним откровенничал Рауф. Сожалений о судьбе старого друга он не испытывал. Описывал посетителей конспиративной квартиры, детально, с фамилиями, все, о чем слышал, что успел заметить профессиональным взглядом нелегального разведчика.

— Хотелось бы узнать, почему вам выразили такое доверие? — не отставал въедливый Мас. — По моему опыту оминовцы народ крайне недоверчивый.

— Так и есть. Я вынужден был проявить чудеса изворотливости. Поиграл на детской дружбе, а главное, им нужен был врач. Я хоть и биолог, но разбираюсь в медицине. Вырезал аппендикс, пару осколков вытащил. Ну и по мелочам, зато стал своим человеком. Я собирался в ближайшее время вскрыть эту ячейку, но тут вмешались ваши оперативники. Задержали в больнице бойца ОМИН. Его я недавно оперировал. Он сдал адрес их квартиры. Несколько дней они следили, засекли и меня. В итоге топорной работы, вспугнули всех. А меня взяли, потому как я и не прятался. В общем, ряд недоразумений, а время уходит.

— Точной даты начала их выступления нет? — приуныл Мас. — Необходимо сделать фотороботы, недостаточно словесного описания всех этих забойщиков. Ведь они станут заводить толпу?

— Думаю, да. Есть еще несколько адресов, которые мельком упоминались. И не только в Тегеране, но и в Мешхеде, Шахредкорде и Хорремабаде. Их арест сейчас не предотвратит выступления, а вот арест в процессе мятежа деморализует, напугает и покажет законопослушным гражданам силу нашей власти.

— Так есть ли смысл держать вас здесь? — засомневался Мас, не зная о подоплеке решения Симин.

Фардин не собирался рушить их договоренности с Симин и не намеревался форсировать. В конце концов, заложенный им Мамедов знает его адрес и, возможно, в курсе ареста. Если вдруг Фардин появится дома, как ни в чем ни бывало, ему могут предъявить справедливые претензии.

— Я бы не стал торопиться, — возразил он. — Про мой арест они наверняка знают, выпустить меня, это все равно что вывесить транспарант «Фируз-стукач». Долго ли я после этого проживу? А Рауф бывал у меня дома.

— Ясненько. — Мас потер ладони в предвкушении охоты. Он выключил диктофон и подавшись к Фардину, улыбнулся. — С Симин у вас не только сотрудничество? Видел я как вы смотрите друг на друга. Она крайне редко у нас появляется, по вполне понятным причинам. Она всегда суровая, а тут такой взгляд…

Фардин, нахмурившись, промолчал. Мас осекся.

Симин вышла с территории изолятора и села на заднее сиденье машины поджидавшего ее «брата». Его присутствие чаще всего раздражало девушку. Соглядатай, охранник, сопровождающий мужчина. Если бы не традиции исламского общества, она с куда большим удовольствием одна разъезжала бы по миру и наверняка уже выше продвинулась бы по карьерной лестнице.

Она довольно быстро втянулась и в работу МИ, и в новый для себя образ жизни, хотя, казалось, еще совсем недавно была другим человеком.

Состоятельная семья, вилла у подножия Точала с бассейном и прислугой. Родители большую часть времени проводили в Америке или в Европе из-за отцовской работы.

Симин была, по сути, предоставлена самой себе. К ней приходили друзья, за высокой оградой виллы они позволяли себе гораздо больше, чем допускали их возраст — шестнадцать-семнадцать лет, религия и традиции Ирана. Девушки на подобных вечеринках оставались без платков и привычных глазу плащей, закрывающих бедра, в ходу были выпивка и легкие наркотики.

Один из таких загулов окончился фатально для двух подружек Симин, и ее саму привел бы к позору и позору семьи Сарда, а возможно, и к гибели, если бы не Каве Сами…

Она его увидела, когда открыла глаза после чудовищного удара… Это, наверное, было сродни новому рождению и встрече с Создателем. В тот момент ей подобные рассуждения, конечно, в голову не пришли. Она просто вяло, с трудом припомнила, что же произошло.

Симин с двумя подружками в пьяном дурмане решила прокатиться на машине из отцовского гаража. Ночная дорога после дождя, хмель в крови, внезапно возникшая из темноты черная машина и ослепивший яркий всплеск фар.

Инстинктивно Симин вывернула руль, спасая себя и подставив правую сторону машины под удар. Автомобиль потащило по мокрой дороге юзом, и он влетел в черный «Раннэ».

Очнувшись, увидела сначала ночное небо, приближенное, как через телескоп, не отгороженное от нее вылетевшим лобовым стеклом, а затем на фоне неба выплыло его лицо, разозленное, бледное, с дорожкой крови, стекающей по виску.

Он выволок Симин из-за руля, в бардачке отыскал документы на машину с фамилией владельца, имя которого у Каве было на слуху. Он спросил, как зовут девушку, заподозрив, что она с подружками угнала машину, но, услышав ее фамилию, понял, что Симин дочка хозяина автомобиля.

Каве осмотрел двух других девушек и, убедившись, что они обе мертвы, одну из них перетащил с пассажирского сиденья на водительское место.

Соображал Каве быстро, потому и работал в МИ, был на хорошем счету, и именно ему доверили привезти из Мексики кейс с пробирками, украденными иранским агентом из американской секретной лаборатории.

Это первое, что он проверил после аварии, — целостность кейса, который вез из аэропорта в лабораторию МИ. Случилась бы большая беда, если бы произошла утечка радиоактивного вещества, доставленного им из Латинской Америки.

Затем он взялся за девчонку и отправил Симин домой.

— Уходи сейчас же! — велел он таким тоном, что не осталось сомнений в ее протрезвевшей голове — только подчиниться, только положиться на этого грубого человека. Он, похоже, знал, как быть в любой ситуации, даже когда в ее машине два трупа и в его еще один — водителя, встретившего Каве в аэропорту.

Она спряталась дома и не отвечала на телефонные звонки своих многочисленных друзей. Никто не приходил к ней из полиции. Словно ей просто-напросто все приснилось. Но мнимый сон прервал позвонивший Каве. (Прислуга позвала Симин к телефону, хотя она распорядилась не звать ее, только если позвонят знакомые.) Он напомнил об аварии и велел ждать его в гости, удалив прислугу, чтобы его не видели в доме Сарда.

Когда он сидел у нее в гостиной, развалясь в кресле, а перед ним с неестественно ровной спиной замерла семнадцатилетняя Симин, он объяснил ей, что говорить родителям, что произошло «на самом деле» и как будет теперь жить дальше девочка Симин, если вообще хочет жить.

Симин хотела. От Каве она узнала, что машину отца угнали и разбили неизвестные ей люди. Про двух погибших девушек вообще не шла речь. Нет их, как и не было.

— Ты будешь учиться и для меня выполнять небольшие услуги.

Он узнал о ее серьезном увлечении живописью, и вскоре она поступила в училище изобразительных искусств Тегерана, не прилагая особых усилий.

Несколько раз ей приходилось выезжать за границу под видом учебы на дополнительных курсах и там, сняв платок, встречаться с указанными ей Каве мужчинами. Первого Симин попросили только привести в определенное место, затем оставить там. Она догадалась, что его ждала печальная участь. Второму девушка уже самолично подсыпала порошок в виски. Третий оказался самым трудным заданием — израильский бизнесмен. Художница попала в Израиль через третью страну по поддельному паспорту. Она ликвидировала бизнесмена на его же яхте в Средиземном море, и ей пришлось долго добираться вплавь до суши.

Затем она стала учиться уже не живописи, а прошла разведывательный спецкурс, получила офицерское звание, все это соблюдая конспирацию и получив псевдоним Нора по имени известной аргентинской художницы, сестры Борхеса, родившейся в начале двадцатого века. Они и внешне были очень похожи — симин и Нора.

И уже начав карьеру профессиональной разведчицы, Симин вдруг узнала, что о ее работе на Каве до обучения в разведшколе никто в МИ не знает. Только она и он в курсе дела, ее нынешний куратор и… любовник. Симин догадывалась, что ее руками он решал какие-то свои проблемы и теперь она с ним настолько повязана, что только смерть разлучит их. Так и вышло. Он погиб в Сирии. Об этом стало известно год назад.

У Симин земля ушла из-под ног. Никто не назовет ее больше Зердана. Так звал ее лишь он, считая, что название иранского эндемика, растущего на скалах, как нельзя лучше подходит ее решительной натуре, способной на многие лишения ради выбранного раз и навсегда пути.

Год она оставалась потерянной, без опоры, без надежного прикрытия. Она укрепляла свои позиции в МИ, закусив удила, блестяще реализуя все поручения Центра.

А через год встретила Фардина, показавшегося ей антиподом Каве — мягкого, интеллигентного, красивого. И все же неосознанно она ощущала в нем ту же закваску, что и в Каве…

Проезжая по улицам родного Тегерана после посещения Фардина в тюрьме, она пыталась понять, что же сегодня произошло? Очередное лобовое столкновение, после которого ее жизнь снова изменится кардинально? Как же ее размягчили и ослабили эти отношения, что она так прокололась?

В этот же день Фардин встретился с экспертом-криминалистом для составления целого вороха фотороботов.

Затем Фардин попросил Маса приносить ему свежие газеты и держать в курсе, насколько это возможно.

Потянулись дни и ночи ожидания и бездействия, когда от Фардина уже ничего не зависело. Его правда периодически вызывали для уточнения деталей. Газетами доктора снабжали исправно. Принесли и бритвенные принадлежности. Он не брился, но подстригал бороду, убивая всесильное и бессмертное время.

Приближался Западный Новый год, и Фардину оставалось только гадать, что происходит на воле, что думает о его пропаже Центр, выйдет ли он на свободу или после расследования подготовки мятежа, вплотную займутся самим Фардином.

О начавшихся акциях протеста, полыхнувших сперва в Мешхеде 28 декабря, он узнал через несколько дней от взволнованного Маса. Тот явился прямо в камеру со словами: «началось» и «ты был прав». Они за время общения с Фардином перешли на ты.

— В Мешхеде подожгли мотоцикл полиции, — сообщил Мас. — Перекинулось и в другие города. В Абхаре жгли портреты аятоллы Хаменеи, в Доруде открыли стрельбу. Формально выступают против высоких цен, как ты и говорил, в эту болевую точку будут бить больше всего. Против Рухани. Мы успели кое-кого схватить, и массовости манифестаций особой нет. Самое большее — несколько тысяч, а то и несколько десятков, всего-навсего. Американцы тявкают, что мониторят у нас ситуацию. Наши чихали на их высказывания. Полиция ведет себя обоснованно жестко. Задерживает десятками, мы развернули пропаганду призываем мирных граждан не ввязываться в мятеж. По IRIB [] сообщают о том, что все это происки Запада. Экономические проблемы — лишь предлог, чтобы погрузить страну в хаос. Да, — Мас хмыкнул, — ты был прав насчет речевок и лозунгов. Все есть. К примеру. «Не Газа, не Ливан, моя жизнь — иран!» «Оставьте Сирию, подумайте о нас!» Так же все начиналось в Ливии и в Сирии. Но мы это уже проходили в две тысячи девятом году. Справились тогда и справимся сейчас. Наша агентура подавала сигналы, а твоя информация и вовсе оказалась бесценной.

— Не вижу пока повода для радости, — был настроен скептически Фардин. — Затеявшие это американцы, израильтяне тоже ведь рассчитывали на что-то, вкладывали деньги.

— Судя по отчетам с мест — там все держат под контролем. А этот Роджер, как мы выяснили, Майк Д’Ондре, церэушник, назначенный весной руководителем спецсектора по Ирану.

— А что Азербайджан? Как они реагируют?

— В Пираншехре был бой с азербайджанскими сепаратистами. Трое из КСИР погибли. Изъяли у боевиков автоматы, гранаты. В Ардебиле примерно то же самое. Да еще инструкции изъяли по устройству беспорядков. А вот Азербайджан держит нейтралитет. Официально от всего открестился. Но второго января, вчера, пытались взвинтить ситуацию — у посольства Ирана в Баку митинговали с лозунгами о воссоединении с «матерью-родиной»… А вообще, я пришел за тобой. Руководство считает, что пора тебе, затворнику, выйти на волю. Единственное, Симин просила подписать кое-какие бумаги.

Мас достал из своей дежурной папочки, которую таскал все время с собой, несколько листков.

Фардин, не ожидавший такого расклада, встревоженный, прочел документы. Один из них был предсказуемым — подписка о неразглашении. А второй — о согласии работать на Министерство информации, оформленный задним числом, — маем 2017 года. Это был страховочный вариант уже для Симин.

— Это формальность, — благожелательно сказал Мас, протягивая ручку. Он, по-видимому, не вдавался в содержание бумаг и решил, что это все связанно с вопросами соблюдения секретности.

У Фардина не оставалось выбора, и он все подписал, чтобы, наконец, выбраться из тюрьмы.

Став агентом спецслужбы, Фардин ломал голову, станут ли его задействовать как агента в дальнейшем и как сложатся отношения с Симин? Вернее, продолжатся ли они? Впрочем, на ее счет у него были вполне определенные планы.

Оказавшись на улице, Фардин поймал попутку и доехал до дома. Деньги ему вернули вместе с шнурками и ремнем, а вот про ключи от дома он вспомнил только у двери в собственную квартиру. Фардин так спешил вырваться на свободу, что забыл про них.

Он засмеялся, глядя на запертую дверь, а она вдруг открылась. На пороге стояла Симин.

— Проходи, проходи, — разрешила она снисходительно. Указала на столик у двери, где лежали ключи. — Ты забыл их взять. Вот, решила выручить.

— Если тебе нужен был дубликат или просто порыться в моей квартире… — Фардин зашел, тщательно запер за собой замки, разулся и поставил ботинки носком к носку, задник к заднику. — Добро пожаловать! Я ничего не скрываю от тебя. Не боишься доносов соседей? Одна, у мужчины.

— Брат внизу ждет.

— Брат? — с усмешкой переспросил Фардин.

Симин отвернулась и прошла в гостиную. Звук ее каблучков то глох в ворсе ковров, то звенел, вырвавшись на оперативный простор паркета.

— Жизнь твоя теперь несколько изменится… — Она села в кресло и огляделась. — Я тут слегка прибралась. Но зашивать обивку мебели придется самому.

На журнальном столике лежали два конверта, очевидно с деньгами.

— Там компенсация за погром, деньги за работу агента и премиальные.

— Ты все еще не веришь мне? — Фардин задумчиво пригладил бороду. — Это твое право. Но я не хочу работать агентом. Можешь забрать деньги.

— Поздно. Ты уже подписал серьезные бумаги. Оснований для отказа никаких. Для моей подстраховки, тебя отстранили от работы в секретной секции, ну и для возможности выезжать за границу на симпозиумы и конференции.

— Какие?.. А, ты хочешь, чтобы я работал, как ты?

— До меня тебе еще расти и расти. Будешь встречаться со своими коллегами по миру, общаться с иранцами-эмигрантами. Слушать, запоминать, выводить на откровенность. Судя по тому, что ты проделал с этими азербайджанцами, тебе это вполне по силам. Если ты не разведчик, значит человек очень подходящий для такой работы. И грех тебя не использовать. Возможно, ты за проделанное получишь даже госнаграду. А я уже получила за работу с агентом. Вот так.

— Раз я твой агент, так уж и быть, снабжу тебя кое-какой информацией, которую придержал. Но сперва скажи, вы взяли среди других мятежников Рауфа Мамедова?

— Допустим, — кивнула она. — У тебя с ним личные счеты? Ты так стремился его засадить. Он увел у тебя девушку?

— Он пытался увести у меня страну, — то ли в шутку, то ли всерьез сказал Фардин. — Так вот, не торопитесь пускать его в расход. И отправлять в обычную тюрьму, а то он там не ровен час помрет от плохих условий. Он ведь азербайджанский разведчик.

— С какой стати ты это решил? — симин выглядела взъерошенной, не понимая, что происходит.

— Я ездил в Мешхед, где встретил парня из ОМИН — Фархада, я упоминал о нем на допросах, не рассказал только, что Фархад убеждал меня в принадлежности Рауфа к азербайджанским спецслужбам. Рауф утверждал в разговорах со мной, что не ездит в Баку, Фархад же говорил, что наоборот, ездил он частенько. Если взяли и Фархада, он даст показания. Принести в клювике такого субчика — это на награду тянет.

Она встала и подошла к нему совсем близко.

— Ты ведь обманул меня. Ты же не собирал на меня компромат и не планировал его обнародовать? — кончиками тонких пальцев она коснулась его руки.

— Я же говорил, что не разведчик. Все вышло спонтанно. Ревность — двигатель прогресса, — переиначил он известное изречение. — Меня поставили в такие условия, что пришлось защищаться всеми доступными средствами.

— Так ты не ответил. — Она подалась вперед, так что он почувствовал ее щекочущее дыхание у себя на шее. — Компромат — запись, фото, копии документов на аренду…

— Пусть это останется моей маленькой тайной. А то вдруг ты решишь, что я… — Он приблизился к ее губам.

Оторвавшись от них, шепнул:

— С агентом тебе же нельзя, ты теперь мой начальник… начальница.

— Куратор, — пояснила она, притянув его снова.

Но он отстранился.

— Есть серьезный разговор. Не хотелось бы общаться в четырех стенах. У меня на замкнутые помещения теперь легкая аллергия, как ты понимаешь. Прогуляться бы в парке, уединенно. Это в твоих же интересах.

Симин взглянула на него испуганно. Чего-то подобного она ожидала и опасалась.

Шантаж — только затравка, холодная закуска. Ею надолго сытым не останешься. Будь Фардин банальным шантажистом, который волею случая влез во взрослые игры спецслужб, его можно было бы легко убрать.

Как правило, слова о спрятанном где-либо компромате — блеф. Симин хватило бы месяца, чтобы выявить все его связи и не допустить утечки компрометирующей ее информации. Физическое устранение — и дело с концом. Но она не торопилась планировать решительные шаги в отношении Фардина — догадывалась о его истинной сущности.

— Можно прогуляться сейчас, — она взглянула на часы. — Это ведь ненадолго? Напротив твоего дома есть небольшой сквер.

— Что же, давай не станем оттягивать.

Спонтанность в данном случае была ему на руку.

Они молча спустились на лифте. Фардин, выйдя из подъезда, мельком бросил взгляд вдоль улицы. В машине, припаркованной около бетонной клумбы, сидел «брат» Симин, не включая свет в салоне, только то и дело вспыхивал огонек его сигареты за пыльным лобовым стеклом автомобиля, тускло отражающим свет уличных фонарей.

Фардин не торопился начинать беседу до тех пор, пока они не перешли дорогу и не оказались в глубокой тени огромной акации, хоть и обнажившейся на зиму, но с загущенной старой кроной.

— Понимаешь ли, дорогая Зердана, ты ведь уже взрослая девочка, — заговорил Фардин, используя интонации Каве, с какими тот обращался когда-то к Симин.

Каве восхищался ее способностью приспосабливаться к любой обстановке и стрессу. Она очень легко приняла правила игры, которые он ей навязал, будто и не выросла в богатой семье изнеженным цветком, а пробивалась в жизни в бедных районах Тегерана среди торговцев и крестьян.

Симин так побледнела, что даже в густой тени дерева стала заметна белизна ее лица, обрамленного платком.

— Не понимаю… Откуда… Это имя знал только он, — прошептала она. — Словно мертвый восстал из гроба…

Фардин не остановился:

— Ты доставила мне много неприятностей. Та авария… я вез слишком ценный груз, и тебе, в общем, повезло, что я не стал разбираться на месте. Слишком спешил. Два трупа твоих подружек, оставшиеся в машине, и мой погибший водитель. Они не являются тебе по ночам? Ты ведь без зазрения совести бросила их тогда в папиной машине. А те люди, которых ликвидировали с твоей помощью. Это ведь было до начала твоей службы, до начала создания твоего досье. Я решал свои проблемы, частные, ты об этом тогда не знала, думала, что это важно для Ирана, не так ли? Спешу тебя разуверить. Это, по сути, была обыкновенная уголовщина, Зердана. — Фардин придержал за локоть пошатнувшуюся девушку и шепнул: — Ты же догадываешься, кто мог бы тебе это сказать? Кроме него и тебя, никто не знал… Теперь ты понимаешь, как меня надо оберегать?

— Это ведь… Я… — Симин опять не смогла сразу подобрать слова. Она почувствовала такую же беспомощность, как тогда, когда возвращалась домой после аварии, прихрамывая, понимая, что случилась катастрофа в прямом и переносном смысле, но Каве все же оставил ей надежду на благополучный исход. И сейчас надежда на выживание теплилась.

Она видела в своем воображении помост для казней на темной площади, но в деревянном помосте имелась потайная дверка для бегства, и Фардин все же открыл ее перед ней.

— Теперь ты подпишешь бумажку и будешь оберегать меня пуще зеницы ока, используя все свои ресурсы и знакомства. Никакого наблюдения за мной, никаких проверок, никакого риска для меня, связанного с моей работой на тебя. Ведь ты мой куратор теперь. И необходимо, чтобы ты им оставалась всегда, я повторяю, всегда, чего бы тебе это ни стоило. Я буду спокойно исследовать водоросли, а ты, возможно, через какое-то время сведешь мою деятельность в качестве агента к нулю, я потеряю ценность или что-нибудь в этом роде, чтобы про меня забыли. Но это обсудим позже.

— Это все? — с надеждой спросила Симин.

Фардин благодушно рассмеялся, и от этого смеха Симин прошиб пот.

Никакой лазейки, никакой щелки, дверка под помостом для казни оказалась ловушкой, клеткой для редкой птички.

* * *

Наконец, оставшись в квартире один, он сидел на диване с полотенцем на шее, наслаждаясь хоть и временным, но затишьем, тем, что удалось вымыться по-человечески.

Фардин включил телевизор и ждал новостийной программы, пытаясь осознать, к какому знаменателю он пришел.

Вербовка Симин прошла удачно. Она теперь в лепешку расшибется, чтобы его оберегать.

Открылся выезд за границу, а значит, появилась снова возможность осуществлять связь со своими не в самом Иране, где очень рискованно. Стать агентом Министерства информации — это несомненная удача для разведчика, но головная боль. Хотя теперь у него есть надежная Симин…

На телеэкране появился бригадный генерал, командующий КСИР Джафари.

— Мятеж окончен! Наши граждане могут быть спокойны за свою безопасность, — лицо седоватого генерала с морщинами и грустными глазами, слишком много знающего человека, вызывало доверие. Он нечасто улыбался, а сейчас выглядел убийственно суровым. Темно-зеленая форма подчеркивала его строгость. — Наши враги снова попытались напасть на нашу Исламскую Республику. Сейчас мятежники, которым заплатили США, Израиль и Саудовская Аравия за их гнусную, подлую работу, арестованы. Это известные нам боевики «Моджахедин-э Халк», запрещенной в Иране террористической организации, и внедренные в ряды мятежников головорезы ДАИШ. Мы справились малыми силами, проведя ограниченные спецоперации в трех провинциях — исфахан, Лурестан и Хамадан. Двадцать человек пострадали в боевых столкновениях. Враги недовольны успехом и прогрессом иранского народа. Ну что же, мы в состоянии дать отпор, не допустить «цветных» революций. Мы обесцветим любую подобную провокационную, сеющую хаос революцию. Пусть не питают иллюзий некоторые страны, наши соседи, что можно разбить Иран, отделить от него территории. Скорее мы сами вернем утерянные нами в силу обстоятельств исконные территории, ставшие искусственным государством, к тому же, пригревшим «специалистов» из ЦРУ и Моссада, дабы они могли быть поближе к руководимым ими боевикам на нашей территории.

Он явно намекал на Азербайджан. Фардин с легкой полуулыбкой слушал генеральскую речь, полную бравады и гордости за страну.

— По нашим разведданным, атаку на нашу страну, попытку устроить очередную революцию, подобную Ливийской, Сирийской и многим другим, подрывающим исламский мир, организовал агент ЦРУ Майк Д’Ондре и высокопоставленный человек из Моссада. Они и название придумали «Доктрина последовательной конвергенции», и разрабатывали этот план несколько лет. А провалился он в одночасье. Сброд и террористы пытались выдать себя за тружеников-иранцев. Но настоящие иранцы не потерпят на своей земле бандитов, сеющих западные аморальные ценности и мечтающих захватить богатства нашей страны. Они хотят конвергенцию, то есть уподобить нас их западным моделям, экономическим и жизненным. Но наша древняя цивилизация и самобытность пережили разные периоды и попытки сломить нас. Мы, как существовали, ведя свою историю с шестого века до нашей эры, так и будем существовать. И помогать другим, кто попросит нашей помощи, в том числе и странам, задыхающимся в огне ДАИШ, порождением все того же Запада.

Он что-то еще говорил в том же духе, активно жестикулируя. Фардин удовлетворенно покивал и подумал: «Изучаем водоросли, предотвращаем “цветные” революции». Собрался было закурить, но заботливо принесенный Симин блок сигарет, поразмыслив, отверг. Нашел заначку на шкафу и, задымив комнату, переместился на балкон.

Ежась от январского холода, он вспомнил, как видел несколько передач российского телевидения в Венесуэле. В политологических спорах провокаторы, которых непонятно для Фардина называли «либералами», слово в слово повторяли все лозунги, использованные в эти дни в Иране. Только с другими географическими названиями. Россию призывали заниматься собственными внутренними проблемами и не лезть в Сирию и на Украину. Значит, и Россия, и Иран хорошо намозолили глаза США в Сирии, раз оплаченные ЦРУ провокаторы, как под копирку, транслируют одни и те же речевки.

В пять утра Фардин пошел отведать калепаче, жирный и наваристый. Наевшись на весь день, он и вовсе повеселел. Жизнь вливалась в свое привычное русло. Выдержав на работе подозрительные взгляды (слух о нем уже успели распространиться), Фардин воцарился в своей прежней лаборатории. Там не успели назначить нового начальника. Его зам исполнял обязанности.

После работы Фардин заглянул в книжный магазин. Шахаб встретил его ошеломленным взглядом, но никак на словах не проявил своего удивления и радости при появлении Фардина. Доктор Фируз полистал несколько книг, в одной из них незаметно оставив сообщение для Центра.

Фардин попросил без лишней необходимости его пока не беспокоить, контакты проводить, как и прежде, за границей, о выезде он сообщит по старому каналу. Коротко изложил произошедшее с ним за эти дни и поведал о своем новом статусе.

* * *

Через неделю после шифровки перса, пришедшей из Тегерана, Алексеев собирался на встречу с Д’Ондре. Узнав окольными путями о возвращении Майка в Объединенные Арабские Эмираты, радуясь и потирая руки, Алексеев позвонил не солоно хлебавшему Роджеру Томсону. Тот бодрился изо всех сил и согласился поужинать вместе.

Алексеев пригласил его в иранский ресторан «Бахар» на пристани Дубай-Марина. Роджер после едва заметной паузы согласился, видимо мысленно проклиная скрытую иронию Алексеева.

Просидев в ресторане около часа, Алексеев с удовольствием закусил фисташковым супом, кебабом из баранины и выпил чаю за здоровье Бакинца. Д’Ондре так и не явился и не отвечал на звонки.

* * *

Через год, в декабре 2018 года, разгорелся скандал в СГБ Азербайджана. Выявили шпионскую сеть из бывших сотрудников спецслужбы, работающих на Иран. Фардин от Симин узнал, что состоялся обмен двоих разведчиков на Мамедова. И это косвенно подтвердило, что коллеги Симин все же раскрутили Рауфа, хотя подробности художница Фардину не рассказывала.

Новость об этом обмене слегка успокоила совесть Фардина, жалевшего Рауфа по старой памяти…

В этом же году США полностью восстановили санкции против Ирана, в августе, когда окончательно убедились, что переворот не удался. А в 2019 году и вовсе объявили КСИР террористической группировкой, идя на поводу Израиля. В ответ Иран внес в свой список террористических организаций вооруженные силы США. Штатам просто-напросто надоело спать спокойно.

Оглавление

Глава первая Тихая жизнь в Тегеране

Глава вторая Венесуэльское хоропо

Глава третья. Дерби в Абу-Даби

Глава четвертая. Крокодил из Белуджистана