Библиотека :)

Врач из будущего (Война) 1472K - Андрей Корнеев - Федор Серегин (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Врач из будущего (Война)

Глава 1 Февральский свет

'Ты становишься своим в чужом времени не тогда,

когда начинаешь в нем жить.

А тогда, когда готов убить и умереть за его будущее.'

Пролог.

Иногда, засыпая, он по старой, почти забытой привычке искал в кармане халата смартфон. Рука натыкалась на складки простой пижамы, и сознание, уже почти уплывшее в объятия Морфея, снова прояснялось, холодное и ясное: да, он здесь. В Ленинграде, в конце 1937 года — навсегда. И это было не проклятие, а величайший подарок судьбы, который он поначалу принял за наказание.

Пять лет, целая вечность и один миг. Пять лет назад он был другим человеком. Иван Горьков… Врач-неудачник, циник, одинокий волк, запивавший свою нереализованность дешевым алкоголем в баре «Гастроном», стилизованном под советскую столовую. По иронии судьбы, первый, не осознанный тогда намек на его грядущее падение-возрождение. Его смерть была столь же абсурдной, как и жизнь: удар головой о угол стола в пьяной потасовке. Занавес… Финал…

Но занавес не опустился. Он взметнулся, открыв сцену куда более грандиозного и страшного спектакля. Пробуждение в теле двадцатилетнего Льва Борисова, студента-медика, было не воскрешением, а переселением в ад: Ад чуждости, Ад одиночества. Сорокалетнее сознание, запертое в юном теле, билось в истерике против реальности, которая не могла быть реальной. Запахи, звуки, вкусы, всё было неправильным, грубым и примитивным. И самое страшное, медицинская практика, его святая святых, оказалась полем брани с теневыми предрассудками. Лечение высокими дозами наперстянки, убивающими пациента? Отсутствие элементарной асептики? Смерть от заражения крови как обыденность? Это был кошмар.

Но был кошмар и другого рода. Исторический. В его памяти, забитой образами из учебников и, прости господи, Солженицына, этот период был окрашен в один цвет, цвет страха, крови и безысходности. «Большой Террор», «37-й год», «НКВД». Эти слова отдавались в нем леденящим душу эхом. Он просыпался ночами в холодном поту, прислушиваясь к шагам на лестнице, ожидая, что вот-вот дверь распахнется и его, шпиона из будущего, утянут в подвалы «Большого дома». Он смотрел на отца, Бориса Борисовича, сотрудника НКВД, целого замначальника ОБХСС, и видел в нем не родителя, а потенциального палача. Этот внутренний, съедающий страх был его постоянным спутником в первые месяцы.

Его спасла ярость. Ярость отчаяния. Если это сон, бред, предсмертная галлюцинация, то почему бы не сделать ее интереснее? Он начал с малого… С антисептика. С правильной постановки диагноза, каждый новый шаг был рискованным. Каждое слово на лекции могло привести к доносу. Его отец, тот самый «ужасный чекист», с первого дня почуяв в «новом» сыне опасную странность, дал ему не угрозы, а единственно верный совет: «Не высовывайся». Это был его первый урок реальности.

И он начал учиться, учиться жить, он научился маскироваться. Подавать знания будущего как «рацпредложения», «логические гипотезы», «интуитивные догадки». Он нашел первых друзей. Сашка, с его простой и ясной картиной мира, стал его якорем в этой реальности. Его преданность была слепой и безоговорочной, идущей от сердца, а не от расчета. Катя, с ее грустными умными глазами и трагическим прошлом семьи «бывших», стала его самым строгим критиком и самым верным соратником. Она видела его насквозь, чувствовала его ложь, но принимала его сущность. Именно с ней он впервые почувствовал, что одиночество не приговор.

Постепенно, шаг за шагом, его черно-белый, основанный на страхе и предубеждении взгляд, начал наполняться красками. Да, сажали, но он стал свидетелем, как сажали не «невинных», а тех, кто реально вредил. Террориста-инженера, по чьей вине на заводе погибли люди. Чиновника, годами бравшего взятки и тормозившего важные проекты. Агента, работавшего на иностранную разведку, как тот самый Семёнов в его лаборатории. Система, при всей ее суровости, работала. Она чистила сама себя, выжигая каленым железом настоящих, а не выдуманных врагов. И люди это понимали. Они не жили в животном страхе, как ему казалось из его «просвещенного» будущего, они жили с верой. Да было трудно, но была и надежда.

И он сам стал частью этой системы, не как жертва, а как созидатель. Из гениального студента в комсомольского активиста. Из активиста в руководителя лаборатории СНПЛ-1. Его «крышей» стали маститые ученые: Дмитрий Аркадьевич Жданов, Зинаида Виссарионовна Ермольева. Его защитой растущий авторитет и реальные, измеримые результаты. Его шприцы спасали жизни. Его «Крустозин» творил чудеса. Ему дали квартиру, премии, ордена. Т он женился, женился на Кате. Его родители, Анна и Борис, приняли его выбор, и в их глазах он видел не недоумение, а растущую, неподдельную гордость.

Исчезновение проклятого интернета, который в его прошлой жизни был и удобством, и наркотиком, убивающим живое общение, оказалось благословением. Люди здесь общались смотря друг другу в глаза, разговаривали, спорили. Читали настоящие, пахнущие типографской краской книги. Влюблялись, глядя на живого человека, а не на пиксели на экране. Простота и ясность человеческих отношений, их подлинность, вот что поразило его больше всего. Доброта здесь была не показной, а идущей от сердца. Честность не наигранной, а естественной. Мир был жестче, суровее, но в тысячу раз честнее.

Но самая большая трансформация, финальный акт его превращения, случился с рождением сына Андрея. Эту ночь в больничном коридоре он не забудет никогда: беспомощность, страх. Осознание того, что он, спасавший сотни жизней, сейчас абсолютно бессилен. И всепоглощающее, оглушительное счастье, когда уставшая акушерка сказала: «У вас сын. Крепыш».

Когда он впервые взял на руки этот маленький, теплый, беззащитный комочек жизни, когда крохотные пальчики сжали его палец с неожиданной силой, последние осколки Ивана Горькова растворились без следа. Исчез последний намек на циничного наблюдателя из будущего, смотрящего на всех свысока. Не осталось человека, боявшегося «кровавого режима». Остался отец, муж, гражданин, ученый… Лев Борисов…

Он смотрел на спящего Андрюшу и думал не о прошлом, а о будущем. О том, какой мир он оставит своему сыну. И он знал, что этот мир на пороге самой страшной войны в истории. Но он больше не боялся. Потому что видел, что страна, которую ему рисовали как тюрьму народов, была гигантской стройкой, молодой, сильной, полной энергии и веры. Люди вокруг него были не забитыми рабами, а творцами, энтузиастами, готовыми горы свернуть ради общей цели.

Все, что он делал до этого: шприцы, антибиотики, капельницы — было лишь подготовкой. Разминкой. Закладкой фундамента.

Теперь начиналась настоящая работа. Он обрел дом, семью, любовь. Он обрел Родину, которую понял и принял. Теперь ему предстояло сделать все, чтобы их защитить. Не как одинокий рейнджер из будущего, а как Лев Борисов, советский ученый, вставший на пути у грозовой тучи, что копилась на западе. Он смотрел в окно на заснеженный, спокойный Ленинград и чувствовал в себе не страх, а спокойную, стальную решимость.

Он был готов.

Глава 1. Февральский свет

Чертежи и техзадание на новый, двенадцати канальный электрокардиограф занимали весь широкий стол. Лев Борисов откинулся в кресле, проводя пальцами по вискам. Не хватало деталей, всегда не хватало деталей. Он знал результат, четкую кардиограмму с грудными отведениями, но путь к ней был тернист.

Шесть стандартных отведений от конечностей это вчерашний день. Без грудных мы как слепые котята, инфаркт боковой стенки запросто проглядим. А лампы… Лампы громоздкие, боятся тряски. И этот самописец с чернилами вечно течет, кляксы ставит. Эх, вот бы термобумагу как в 2018… Хотя тут вроде должна быть похожая, на основе воска…

В дверь постучали, и без лишних церемоний вошел Сашка. Лицо его, обветренное, привыкшее к сквознякам цехов и складов, светилось спокойной уверенностью.

— Лёва, с каучуком для трубок к капельницам договорились. Через Торгсин, партия к пятнице будет. — Он положил на край стола папку с отчетами. — А по ЭКГ что? «Светлана» ждет уточнений. Завод-то серьезный, не любят, когда техзадание долго идет.

Лев ткнул пальцем в чертеж.

— Сам поеду к ним. Этот аппарат не просто ящик с лампочками. Если мы сейчас заложим в него правильную логику, он будет двадцать лет спасать жизни в госпиталях. Инженерам надо объяснить не «что», а «зачем». Иначе сделают так, как привыкли, а не так, как нужно.

Сашка кивнул, его не нужно было долго уговаривать. Он давно понял, что странная дотошность Льва в мелочах в итоге всегда выстреливает большими результатами.

— Понял. Тогда я пока с Мишей разберусь по новым партиям питательных сред. Говорит, какой-то новый агар-агар ему нужен, как морская трава. Где я ему морскую траву в феврале в Ленинграде найду?

Лев усмехнулся.

— Скажи, пусть покопает литературу по синтетическим полимерам. Может, найдем замену и агару, и не только ему. — В голове мелькнула мысль, острая и бесполезная. Пластмасса… Полипропилен, полиэтилен… Знаю только названия, общие принципы. Как же я тебе, Миша, объясню, что такое катализатор Циглера-Натта, если его изобретут только через пятнадцать лет? Придется семена бросать в почву и надеяться, что прорастут.

Служебный «ГАЗ-М1» пробивался сквозь февральскую слякоть. Лев смотрел в запотевшее стекло. На стене промерзшего дома алел плакат: «Трудящиеся, изучайте дело противовоздушной и противохимической обороны!» Суровые буквы врезались в серую штукатурку.

Шофер, Николай, бывалый человек с орденом «Красного Знамени» на потертой кожанке, покрутил ручку настройки приемника. Диктор вещал о положении на Дальнем Востоке, голос был металлическим и бесстрастным.

— … новые попытки японских милитаристов проверить на прочность рубежи нашей Родины…

Николай хмыкнул, не отрывая глаз от дороги.

— Опять эти самураи шебуршатся. Места себе не находят и с немцам, слышь, тихо не сидится. В Австрии у них там дела творятся, нехорошие. Чует мое сердце, Гитлер эту Австрию к себе прибрать норовит.

Лев молча кивнул. До Аншлюса считанные недели, а там Мюнхенский сговор, Чехословакия… Пружина сжимается, туго-натуго, времени все меньше.

Он смотрел на мелькавшие за окном фигуры ленинградцев: озабоченные, торопливые, деловые. Женщины с сетками-авоськами, мужчины в телогрейках. Они строили метро, возводили новые цеха, учились на рабфаках. Они верили в светлое завтра, а он знал, какое кровавое сегодня их ждет. Груз этого знания давил порой сильнее любых бюрократических преград.

Проходная завода «Светлана» встретила их строгой проверкой. Завод был флагманом электронной промышленности, кузницей кадров и передовых технологий. Здесь делали все, от радиоламп до сложнейших измерительных приборов.

Инженер Кривов, мужчина лет сорока в очках и идеально чистом халате, проводил Льва в цех. В воздухе пахло озоном, канифолью и металлом.

— Так, товарищ Борисов, — Кривов разложил на верстаке их чертежи. — Шесть стандартных отведений это понятно. Механизм переключения сложно, но выполнимо. А вот ваши… грудные отведения. Объясните еще раз, для чего это? Аппарат усложняется в разы. Вес растет. Надежность падает.

Лев подошел к стенду, где стоял прототип старого ЭКГ.

— Представьте, товарищ Кривов, что сердце это дом. Стандартные отведения это как смотреть на него с улицы. Вы видите общий вид, горит он или нет. А грудные отведения это как заглянуть в каждое окно. Вы видите, в какой именно комнате пожар. — Он посмотрел инженеру прямо в глаза. — Сейчас от инфаркта миокарда умирают, потому что мы не можем его вовремя и точно диагностировать. Ваш аппарат позволит это делать. Он будет показывать то, что раньше было скрыто. Он будет спасать тех, кого раньше считали безнадежными, особенно молодых бойцов, на фронте.

Кривов снял очки, задумчиво протер стекла.

— «В каждой комнате»… — протянул он. — Выразительно, понятно, но вес… И самописец, чернильный… Тряска, мороз, все течет, все пачкает.

— А если попробовать не чернила? — осторожно предложил Лев. — Есть же самозатемняющаяся бумага для чертежей? Принцип другой, нагрев. Подумайте в эту сторону.

Инженер вдруг улыбнулся, его скепсис растаял, уступив место азарту изобретателя.

— Понял. Задача ясна. Сложная… но интересная. Сделаем, товарищ Борисов. Сделаем такой аппарат, чтобы он и впрямь в каждый оконце заглядывал.

Возвращался Лев в лабораторию с чувством небольшой, но важной победы. В лаборатории пахло знакомо: спиртом, питательными средами и сладковатым запахом плесени. Зинаида Виссарионовна Ермольева, научный руководитель его лаборатории, стояла у термостата, изучая чашки Петри. Увидев Льва, она отложила лупу.

— Лев Борисович, как раз кстати. Смотрите. — Она протянула ему чашку. — Новый штамм. Активность «Крустозина» выросла на восемнадцать процентов.

Лев с искренним восхищением изучил узор из золотистых колоний. Это был настоящий прорыв, и заслуга Ермольевой была неоспорима.

— Зинаида Виссарионовна, это прекрасно. Но позвольте один вопрос… на будущее. Не кажется ли вам, что не только за бактериями будущее, а за целенаправленным химическим ударом? Вот смотрите, пенициллин, продукт жизнедеятельности гриба. А если создать вещество сразу с антибактериальными свойствами? Синтезировать его в колбе.

Ермольева нахмурилась, ее острый ум сразу ухватился за идею.

— Вы о чем? О «пронтозиле» Домагка? Так он в Германии, и данные скудные.

— Именно о нем, — кивнул Лев. — Но почему немцы должны быть впереди? У нас есть мощнейшая микробиологическая школа, ваш опыт. Сульфаниламидная группа… Структура, вроде бы, не архисложная. Может, стоит создать у нас группу и копнуть это направление? Чтобы не догонять, а сразу обогнать.

Ермольева задумалась, ее взгляд стал отстранённым. Лев видел, как в ее голове уже выстраиваются возможные схемы синтеза, ставятся мысленные эксперименты.

— Обогнать… — протянула она. — Это сильное слово. Но идея… Идея имеет право на жизнь. Я посмотрю литературу. Спасибо, Лев Борисович, что направляете мысль в нужное русло.

Дома пахло щами и свежим хлебом. Идиллия, за которую он готов был бороться. Катя укладывала Андрюшу, в столовой Борис Борисович, сняв китель, читал «Правду». Анна Борисовна накладывала на стол. Они теперь были частыми гостями.

— Ну как, директор, твой прорывной кардиограф? — поинтересовался отец, откладывая газету.

— Движемся потихоньку, — Лев разлил суп по тарелкам. — Инженеры «Светланы» люди с головой, быстро поняли суть.

— Это хорошо, — строго сказал Борис Борисович. — Потому что страна сейчас остро нуждается в головах и руках, которые умеют делать нечто большее, чем просто выполнять план. Ситуация на границах… — Он помолчал, выбирая слова, дозволенные к произнесению вслух даже дома. — Япония все делает набеги в поисках бреши границ, это цветочки. В Германии всерьез говорят о «жизненном пространстве» на Востоке. Австрия, судя по всему, следующая на очереди. Все очень быстро развивается сынок. И в такой момент каждая твоя спасенная жизнь на счету. Армии нужна будет не просто медицина, а передовая медицина: быстрая, умная и массовая.

— Мы работаем над этим, папа, — тихо сказал Лев.

— И не только над пенициллином, надеюсь, — добавила Анна Борисовна. — В поликлинике поток воспалений легких, ангин… Люди гибнут от банальных инфекций, хотя и кратно меньше.

После ухода родителей в гостиную Лев остался с Катей на кухне. Она мыла посуду, он сидел за столом, глядя на запотевшее окно.

— Отец прав, — сказал он наконец. — События развиваются стремительно. И нужно думать не только о прорывных вещах вроде пенициллина, но и о массовых. О самых простых, но от того не менее важных.

Он замолчал, в голове всплывали обрывки знаний из прошлой жизни. Лекции в меде, споры на форумах… «Профилактический прием витаминов при сбалансированном питании здоровому человеку не нужен». Золотые слова! Но какое сбалансированное питание может быть в окопе? Булка хлеба да кружка кипятка? Цинга, бери-бери, рахит… Они косили людей не менее эффективно, чем пули.

— Знаешь, Катя, — заговорил он снова, глядя на ее спину. — Есть такая болезнь бери-бери. От истощения, от нехватки одного-единственного вещества. Витамина B1. Его открыл еще голландец Эйкман, за что получил Нобелевку. Он выделил его… из рисовых отрубей. Представляешь? А от цинги, которая косила моряков веками, спасает аскорбиновая кислота. Витамин C. Его выделили из капусты американцы всего несколько лет назад. И витамин D, отсутствие которого вызывает рахит у детей, получают, облучая ультрафиолетом дрожжи.

Катя повернулась, вытирая руки полотенцем. Ее глаза были полны понимания.

— И ты хочешь наладить их производство? Для армии?

— Для армии, для детей, для всех, — твердо сказал Лев. — Потому что война это не только свинец и сталь. Это голод, это холод, это авитаминозы, которые подтачивают силы целых армий. Промышленный синтез витаминов… Это будет спасение сотен тысяч жизней. Не менее важное, чем новый антибиотик.

Он встал и подошел к окну. За ним лежал его город, его дом… Его крепость, которую предстояло укреплять не стенами, а знаниями. Тихая, упрямая решимость наполнила сердце Льва. Путь был ясен! Один шаг, потом другой. ЭКГ для диагностики. Сульфаниламиды для инфекций. Витамины для силы духа и тела. Каждый такой шаг был кирпичом в стене, которую он возводил на пути надвигающейся бури.

Глава 2 Свет науки

Работа в лаборатории практически не останавливалась. Михаил, которого все звали Мишей, сгорбился над сложной установкой из стеклянных трубок и колб, где медленно, капля за каплей, происходил процесс очистки пенициллина. За окном давно стемнело, в большом здании СНПЛ-1 царила гробовая тишина, нарушаемая лишь равномерным тиканьем настенных часов и легким шипением горелки.

Вот ведь, — с удовлетворением подумал Миша, протирая очки. — Выход увеличился почти на три процента. Завтра Леве доложу.

Он был рассеянным, чудаковатым химиком, чей ум жил в мире формул и химических реакций, а не в суровых реалиях конца 1930-х. Приведя в идеальный порядок свое рабочее место, он наконец натянул новенькое пальто, погасил свет и побрел по длинным, пустынным коридорам к выходу. По пути он прошел мимо нескольких пустующих помещений, запертых на тяжелые амбарные замки. «Лева говорил, новыми препаратами заниматься будем… И антигистаминными… И сульфаниламидами… Эх, финансирования бы побольше», — мелькнула у него в голове, деловая мысль.

На проходной его встретил добродушный старик-вахтер, коротавший ночь за чтением какой-то толстой книги.

— Опять один, товарищ химик? — укоризненно, но беззлобно покачал головой сторож. — Девушку бы завел, а не с колбами до полуночи сидел. Непорядок!

Миша смущенно улыбнулся, пробормотал что-то невнятное и вышел на холодный февральский воздух. Где-то на востоке, уже пахло порохом, но здесь, в Ленинграде, пахло только снегом и угольным дымом.

Путь к его недавно полученной квартире лежал через знакомый двор-колодец, подсвеченный одиноким тусклым фонарем. Миша, уже мечтая о кровати, на ходу сочинял в уме докладную записку по методике очистки, и сначала не придал значения двум темным фигурам, отделившимся от стены дома. Но когда они уверенно пошли ему навстречу, смыкая полукруг, по спине пробежал холодок.

Один из мужчин был грубоватого вида, в рабочей телогрейке, второй потоньше, в аккуратной шляпе и пальто, его лицо было невозмутимым и холодным.

— Товарищ, вы же есть то самый знаменитый химик, — тихо, но четко произнес тот, что в шляпе. Голос был ровным, но в произношении проскальзывал едва уловимый акцент, неправильные падежи. — Не волнуйтесь. Пройдемте с нами, и с вами ничего не случится. Нам очень интересны ваши работы, мы бы…хотим обсудить их.

Миша остолбенел. Он не мог крикнуть, не мог двинуться с места. Его мир формул и колб треснул, столкнувшись с чем-то настоящим, жестким и необъяснимым.

В этот момент из-за угла, бесшумно ступая по снегу, появился дворник. Тот самый, что обычно подметал у входа в лабораторию. В его руках была была метла.

— Эй, граждане, — раздался его спокойный, низкий голос. — Разойдись. Нехорошим делом занимаетесь.

Мужик в телогрейке с руганью рванулся к нему, но «дворник» действовал с пугающей, молниеносной эффективностью. Короткий, быстрый удар в колено и первый нападающий с стоном рухнул в снег. Второй, в шляпе, инстинктивно потянулся за пазуху, но увидел, как «дворник» уже наставил на него ствол своего ТК (Тульский Коровина).

— Не советую, — его голос не изменился. — Руки подними и будем говорить спокойно.

Он ловко обыскал обоих, вытащил из кобуры «шляпы» немецкий «Маузер», а у его подручного обычную финку. Миша, прислонившись к холодной стене, смотрел на все это, не в силах вымолвить ни слова.

— Успокойтесь, Михаил, — «дворник» вдруг обратился к нему по имени. — Всё кончено. Побудьте тут секунду.

Он свистнул, и из-за поворота тут же вырулила темная «эмка». Из нее выскочили два человека в штатском. Мгновение и оба захватчика, один хромая, второй сохраняя ледяное спокойствие, были погружены в машину, которая тут же тронулась и растворилась в ночи.

«Дворник», он же внештатный оперативник НКВД, приставленный к лаборатории для скрытой охраны, повернулся к Мише.

— Ну вот и всё, Михаил. Идемте, я сопровожу вас домой. Завтра обо всем доложу начальству.

Ровно в восемь утра служебный «ГАЗ-М1» Льва Борисова подъехал к подъезду СНПЛ-1. Едва Лев вышел из машины, к нему уверенным шагом подошел давний знакомый, следователь по особо важным делам, майор Громов. На нем была обычная штатская одежда, но осанка и собранность выдавали в нем служаку. Жена Екатерина поняла все без слов и спешно ретировалась, оставив мужчин наедине.

— Лев Борисович, доброе утро, — поздоровался Громов, его лицо было спокойным и деловитым. — Прошу прощения за раннюю встречу. Ночью произошел инцидент с вашим сотрудником, Михаилом Баженовым.

— Я слушаю, Иван Петрович, — Лев сразу настроился на серьезный разговор, смерив шаг.

— Вчера вечером, примерно в двадцать три тридцать, на него было совершено нападение в районе его дома, нападавших было двое. Действовали профессионально. — Громов говорил четко, без лишних эмоций. — Наш сотрудник, находившийся на наружном наблюдении, предотвратил попытку похищения. Один нападавший оказал сопротивление и был нейтрализован на месте. Оба задержаны. Документов при них не оказалось, но стиль работы и оружие немецкое. «Маузер HSc». Видно отголоски «немецкой операции».

Лев на секунду остановился, его лицо стало каменным.

— А что с Мишей? Он цел? Не пострадал?

— Отделался легким испугом. С ним уже побеседовали. Сегодня он выйдет на работу. — Громов сделал небольшую паузу, давая Льву осознать информацию. — Вывод, Лев Борисович, очевиден. Ваши разработки, в частности, работы по очистке пенициллина, стали объектом интереса иностранной разведки. Цель не ликвидация, а похищение специалиста и вывоз технологий.

Лев медленно кивнул, его мозг уже анализировал ситуацию не как трагедию, а как сложную, но решаемую задачу.

— Что предлагаете делать?

— Охрана для ключевых сотрудников вашей лаборатории будет усилена. Мы также прорабатываем вопрос о предоставлении им служебного жилья в этом же районе, чтобы минимизировать передвижение по городу. И, разумеется, меры вашей личной безопасности также будут пересмотрены в сторону усиления. — Громов посмотрел Льву прямо в глаза. — Ваша работа, Лев Борисович, стала стратегическим активом государства. Защита этого актива наша прямая обязанность.

— Понимаю, — Лев ответил просто. Конфликта не было. Была констатация фактов и общая цель. — Я сегодня же проведу собрание и объявлю о новых мерах безопасности. И о новых задачах. Если уж мы стали такой ценной мишенью, значит, будем наращивать ценность. В геометрической прогрессии.

Уголок губ Громова дрогнул в подобии улыбки.

— Именно так я и предполагал. Держите меня в курсе.

Они разошлись у входа в здание, Громов к своей «эмке», Лев в свой кабинет, где его уже ждала папка с чертежами нового ЭКГ и планы реорганизации. Угроза извне лишь подстегнула его решимость.

Большой конференц-зал СНПЛ-1 был забит до отказа. Здесь были все: от ведущих ученых до лаборантов и техников. В воздухе висело напряженное ожидание. Все уже знали о ночном происшествии с Мишей. Лев вышел к трибуне, его лицо было серьезным, но спокойным.

— Коллеги, — начал он без преамбулы, и в зале сразу воцарилась тишина. — Вчера вечером была совершена попытка похищения одного из наших лучших химиков. Потому что его работа, работа каждого из нас, кому-то очень сильно мешает. Значит, мы на правильном пути.

Он обвел взглядом зал, встречаясь глазами с Катей, Сашкой, встревоженным Мишей, с Зинаидой Виссарионовной.

— Но мы не будем забиваться в угол и дрожать. Трусость и упадок духа это именно то, чего от нас ждут наши недоброжелатели. Мы поступим иначе. Мы станем сильнее. Больше. Нам станет тесно в этих стенах. И сегодня я объявляю о начале масштабной реорганизации нашей работы!

Шепот пробежал по залу. Лев подошел к большой доске, на которой уже были начертаны новые названия.

— С сегодняшнего дня наша лаборатория делится на пять ключевых отделов, каждый со своей задачей и своим руководителем.

Он повернулся к залу.

— Первый. Отдел антибиотиков и микробиологии. Руководитель Зинаида Виссарионовна Ермольева. Задачи: углубление работ по пенициллину, поиск новых штаммов, повышение выхода препарата. Работа над новыми антибиотиками.

Ермольева кивнула с царственным спокойствием.

— Второй. Отдел синтетической химии и фармакологии. Руководитель Михаил Баженов. В его ведении все процессы химического синтеза, разработка новых методов очистки, координирование работ по созданию новых соединений.

Миша выпрямился, в его глазах зажегся знакомый Льву огонек научного азарта.

— Третий. Отдел витаминологии и нутрициологии. Руководителем назначается Арсений Ковалёв. — Лев указал на молодого, но уже подававшего большие надежды биохимика. — Задача отдела промышленный синтез витаминов B1, C и D. Но я хочу сделать акцент: нам нужны не только таблетки. Нам нужны концентрированные растворы для инъекций для госпиталей. И нам нужны технологии обогащения массовых продуктов питания: хлеба, крупы, шоколада и всего остального для нужд Красной Армии. Чтобы наш солдат шел в бой сильным и здоровым, чтобы цинга и авитаминозы не косили его ряды!

Ковалёв, серьезный и сосредоточенный, уже что-то быстро записывал в свой блокнот.

— Четвертый. Отдел клинической фармакологии. Куратор Екатерина Борисова. — Лев посмотрел на Катю. — Ваша задача создание группы по разработке и испытаниям антигистаминных препаратов. Французы уже синтезировали первое вещество, но оно слишком токсичное для применения. Наша цель создать лучшее. Я слышал о перспективном направлении — дифенгидрамин*. Изучите этот путь. Эти препараты будут спасать не только от аллергий, но и от шоковых состояний при тяжелых ранениях. Всю информацию я предоставлю. *Димедрол

Катя встретила его взгляд и уверенно кивнула. Она была не просто его женой, она была блестящим аналитиком.

— И пятый. Отдел гематологии и реаниматологии. Группа во главе Владимира Александровича Неговского по антикоагулянтам получает статус отдела. Ваша новая задача не только углубить изучение новых фракций гепарина, но и разработать антидот — средство для быстрой нейтрализации его действия в случае передозировки. Безопасность пациента прежде всего. И не забываем про реаниматологию!

Лев отложил мел.

— Так же отмечаю важность помощи между отделами! Ко мне можете обращаться в любое время по любым вопросам. Вопросы есть?

В зале на секунду повисла тишина, а затем его заполнил гул десятков голосов, обсуждающих грандиозные перспективы. Угроза была забыта. Их вперед мчала энергия созидания.

После того, как гул в зале поутих и сотрудники, обсуживая новые назначения, начали расходиться по своим лабораториям, Лев жестом пригласил Ермольеву в свой кабинет. Дверь закрылась, отсекая внешний шум. В кабинете пахло деревом, кожей и бумагой.

— Зинаида Виссарионовна, благодарю вас за поддержку, — начал Лев, подходя к столу. — И пока мы наметили общие векторы, у меня есть конкретное предложение по одному из направлений. По сульфаниламидам.

Ермольева удобно устроилась в кресле, ее внимательный, проницательный взгляд был устремлен на него. Она всегда слушала так, будто не только слышала слова, но и читала между строк.

— Я вся во внимании, Лев Борисович. Что у вас есть?

— Я провел небольшой, скажем так, заочный анализ доступной научной периодики и пришел к выводу, что изобретать велосипед нам не обязательно. Более того, это потеря драгоценного времени. — Лев открыл папку и достал несколько листков, испещренных химическими формулами и выписками. — В Свердловске, в Уральском индустриальном институте, работает профессор Исаак Яковлевич Постовский.

— Постовский? — Ермольева нахмурилась, листая память. — Фамилия знакома. Кажется, он публиковался в «Журнале общей химии»… По производным пиридина, если не ошибаюсь.

— Именно так. Но это цветочки. — Лев положил перед ней листок с формулой сульфапиридина. — Его группа уже несколько лет в тихую, без лишней шумихи, проводит скрининг сульфаниламидных соединений. На сегодняшний день ими синтезировано и, что важно, испытано более двадцати пяти различных препаратов. Вот этот, он постучал пальцем по формуле, они называют «сульфидин». Предварительные данные, которые мне удалось найти, просто ошеломляющие. Особенно против стрептококковых пневмоний и рожистых воспалений. Эффективность на уровне, а по некоторым показателям и превосходящая немецкий «пронтозил».

Зинаида Виссарионовна взяла листок, ее лицо стало сосредоточенным. Она мысленно проводила реакции, оценивала биодоступность, представляла механизм действия.

— Интересно… Очень интересно. Структура логичная. Но Лев Борисович, если у них уже есть готовые разработки, почему мы до сих пор не видим их препаратов в клиниках? Почему о Постовском не кричат на всех углах?

Лев тяжело вздохнул.

— Потому что они герои-одиночки. Энтузиасты. У них нет ни мощной производственной базы, ни лобби в Наркомздраве, ни выхода на фармацевтические заводы. Они синтезируют препараты чуть ли не в полукустарных условиях, в колбах, и отправляют партиями по несколько грамм в местные госпитали. Практически за свой счет. Это подвиг, но этого катастрофически мало для страны.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— А теперь представьте, Зинаида Виссарионовна, что будет, если мы объединим их гений с нашими ресурсами? Их наработки с нашими связями и возможностями? Мы дадим им нашу базу, доступ к современному оборудованию, официальный статус и, главное, прямой путь к промышленному внедрению.

Ермольева отложила листок. В ее глазах зажегся тот самый огонь, который Лев видел у нее всегда, когда речь заходила о прорыве.

— Вы предлагаете создать филиал их группы здесь, в Ленинграде? Или организовать совместные исследования?

— Я предлагаю стратегический альянс. Немедленно выйти на Постовского с официальным предложением от нашей лаборатории. Мы формируем здесь, в СНПЛ-1, мощную группу по сульфаниламидам на основе их наработок. Они делегируют к нам своих лучших химиков, мы обеспечиваем им все условия. Параллельно начинаем подготовку к промышленному выпуску на Свердловском химическом заводе. Сроки? — Лев откинулся на спинку стула. — До конца этого года отладка методик и организация опытного производства здесь. Следующий, тридцать девятый год масштабные клинические испытания. И к сороковому году мы должны дать стране промышленный, доступный «сульфидин» или его улучшенную версию.

— Сроки более чем амбициозные, — заметила Ермольева, но в ее голосе слышалось не сомнение, а вызов. — Но вполне выполнимые. Вы понимаете, какой объем работы предстоит? Координация с Уралом, утверждение в Наркомздраве, инженерные вопросы…

— Я понимаю, — твердо сказал Лев. — Но я также понимаю, что если немецкие агенты уже охотятся за нашими химиками прямо на улицах Ленинграда, значит, гонка уже началась. И отставать в этой гонке мы не имеем права. Это вопрос национальной безопасности. Не в смысле шпионажа, а в смысле здоровья армии и тыла. Мы должны победить. И мы победим.

Зинаида Виссарионовна несколько секунд молча смотрела на него, а потом ее лицо озарила редкая, но искренняя улыбка.

— Хорошо, Лев Борисович. Вы меня убедили. Ваша способность видеть на несколько шагов вперед… она поразительна. Пишите подробное техническое задание и обоснование. Я со своей стороны обеспечу все необходимые визы и договоренности в Наркомздраве. Будем пробивать эту стену вместе.

Они пожали друг другу руки. Два генерала на поле битвы за человеческие жизни. Стена уже не казалась такой неприступной.

К вечеру первоначальная суета улеглась, сменившись сосредоточенным гулом работы. Лев вместе с Сашкой обходил пустующие до сего дня помещения, которые теперь предстояло в срочном порядке превращать в современные лаборатории.

— Вот здесь, Лева, я думаю, под отдел витаминологии Ковалева, — Сашка широким жестом обвел просторную комнату с высокими, светлыми окнами. — Посмотри, какие потолки! Тут можно хоть цистерны ставить. Я уже прикинул: вдоль этой стены три больших автоклава, тут система дистилляции и очистки, а в соседней комнате, ту, что поменьше, остальное мелкое оборудование.

Лев одобрительно кивнул, его взгляд скользил по голым стенам, уже видя будущее в деталях.

— Отличный план. Ты уже составил список необходимого оборудования? Не только автоклавов, но и мелочевки, от пробирок до вытяжных шкафов?

— Да, сразу после твоего выступления, сел и расписал все по пунктам, — Сашка с легким стуком похлопал по объемистой папке под мышкой. — Уже есть предварительные договоренности с «Светланой» по некоторым приборам. Там ребята, после твоего визита, горят идеей. Говорят, для науки сделаем все. — Он помолчал, оглядываясь, и понизил голос. — Кстати, по секрету… От нашего парторга слышал, что в самом Наркомздраве, на самом верху, всерьез заговорили о том, что нашей лаборатории тесно. Будто бы прорабатывается вопрос о создании целого Научно-Исследовательского Института прикладной медицины. И называют его в кулуарах не иначе как… будущий НИИ имени Борисова.

Лев усмехнулся, смотря в окно на потемневший двор.

— НИИ имени Борисова… Звучит громко. Но, Саш, громкое имя нужно заслужить не приказами, а результатами. Сначала надо этими витаминами и будущим «сульфидином» всю страну обеспечить, чтобы в каждой больнице и в каждом военном госпитале они были как хлеб. А потом уж можно будет и подумать, как назвать стены, в которых их создавали.

Вернувшись домой далеко за полночь, Лев застал Катю не спящей. Она сидела за большим столом, заваленным стопками иностранных химических журналов, справочников Менделеева и Шрайнера и листами ее собственных, аккуратных расчетов. Воздух в комнате был густым от запаха свежей типографской краски и старой бумаги.

— И как тебе Дифенгидрамин? Название конечно язык сломаешь, — тихо спросил Лев, подходя и ласково кладя руку ей на плечо.

Катя с облегчением откинулась на спинку стула, потирая переносицу.

— Дифенгидрамин… Сломаешь, да. — Она вздохнула. — Сложно, Лева. Информации кот наплакал. В основном, короткие заметки в французских и швейцарских журналах. Описана общая структура, есть намеки на антигистаминную активность, но ни схем синтеза, ни данных по токсикологии… Одна теория, да и та сырая. Придется идти практически вслепую. — Она посмотрела на него, и в ее глазах он увидел не усталость, а знакомый ему упрямый огонек исследователя. — Но идея… Идея чертовски перспективная. Если мы получим стабильное и нетоксичное соединение… Это будет прорыв не только в лечении аллергий. Представляешь, применение при шоковых состояниях, в хирургии…

— Я знаю, что у тебя получится, — просто сказал Лев. — Я в тебе не сомневаюсь ни секунды.

Они помолчали, прислушиваясь к тихому посапыванию из соседней комнаты, где спал их сын.

— Кстати, — Катя положила свою руку на его. — Мама сегодня заходила. С Андрюшей все утро гуляла. И… она сделала мне предложение.

Лев насторожился:

— Какое?

— Она сказала, что видит, какого масштаба задачи на нас свалились. И что ее главный вклад в наше общее дело сейчас, это позволить нам с тобой работать, не отвлекаясь. Она готова полностью взять на себя заботу о внуке. Говорит: «Ваше время сейчас дороже золота. А я обеспечу вам надежный тыл».

Лев повернулся и посмотрел в полутьму детской, на смутный контур кроватки. Его сердце сжалось от странной смеси благодарности, гордости и щемящей грусти.

— Мы должны оправдать их доверие, Катя. Их всех. И твоей мамы, и моего отца, и всех, кто верит в нас. Мы должны сделать все, чтобы будущее, в котором будет жить наш сын, было светлым и безопасным. Чтобы ему не пришлось проходить через ужасы, которые…

Он не договорил, но Катя поняла его без слов. Ее пальцы сплелись с его пальцами крепко, как спасательный круг.

На следующее утро, ровно в восемь, Лев собрал в своем кабинете всех новых руководителей отделов. Воздух здесь, казалось, вибрировал от энергии предстоящих перемен. За столом сидели Ермольева, Арсений Ковалев, Катя и Миша. Даже Сашка был тут, с своей неизменной папкой.

— Коллеги, — начал Лев, обводя взгляд собравшихся. — Вчерашний день, начавшийся с тревожной вести, закончился для нас созданием нового фронта работ. Вражеская разведка попыталась атаковать нас в самое уязвимое место, через нашего товарища. Но мы ответили не отступлением, а наступлением. Мы не просто сохранили наши силы, мы умножили их.

Он подошел к большой карте СССР, висевшей на стене, и провел рукой от Ленинграда до Свердловска.

— Наша миссия выходит за рамки этих стен. Арсений, — он посмотрел на молодого биохимика, — ваша ключевая задача на этот год не просто синтезировать витамины. К концу тридцать восьмого года я хочу видеть на столе у начальника Военно-санитарного управления первые, пусть опытные, партии витаминных концентратов в формах, пригодных для добавления в армейский паек. Хлеб, сухари, концентраты. Решайте вопросы стабильности, вкуса, сохранности. Это ваша зона ответственности.

Ковалев, серьезный и собранный, кивнул, делая пометку в блокноте.

— Понял. Будет сделано.

— Катя. По антигистаминным препаратам. Срок на первоначальную проработку и представление предварительных результатов до ноября. Я понимаю, что идете почти вслепую. Но я верю в вашу аналитическую интуицию. Дифенгидрамин наша цель. По ходу я конечно буду помогать.

— Мы найдем путь, — тихо, но очень уверенно сказала Катя.

— Зинаида Виссарионовна уже ведет предварительные переговоры со свердловскими коллегами, — продолжал Лев. — И я не сомневаюсь в успехе. Это будет не просто сотрудничество, это будет образец того, как должна работать советская наука, единым фронтом, без ведомственных барьеров!

Он сделал паузу, давая словам усвоиться, и сел за стол.

— Но все это тактика. А теперь о стратегии. Через месяц я представлю в Наркомздрав развернутый план развития нашей научной базы. Речь идет не о простом расширении. Речь идет о создании на базе СНПЛ-1 полноценного Научно-Исследовательского Института с собственным опытно-промышленным производством, клинической базой и аспирантурой. Места, где будут готовить кадры нового типа и решать задачи государственного масштаба.

В кабинете повисла напряженная тишина. Они все понимали, о каком уровне идет речь.

— Однако, — Лев посмотрел на каждого из них, — этот статус, эти ресурсы… Их нужно заслужить. Не просьбами, не связями. Только результатами. Каждым спасенным ребенком, каждым граммом пенициллина, каждой удачной химической реакцией. Наша работа с этого дня, это наш главный аргумент. У нас нет другого пути. И мы его пройдем.

Когда совещание закончилось, и все, обсуждая услышанное, вышли, Лев снова подошел к окну. Внизу, во дворе института, уже кипела жизнь. Грузили новое оборудование, подвозили стройматериалы, сновали люди с чертежами и приборами. Из трубы лабораторного корпуса валил густой пар, шла какая-то очередная, рутинная и от того не менее великая, реакция.

Он поймал себя на мысли, что не чувствует ни тревоги, ни усталости. Чувство, переполнявшее его, было знакомо ему с давних пор, с другой жизни. Оно было похоже на то, как он впервые спасал жизни, диагностируя острые патологии на приеме. Только масштаб был иным. Их скромная лаборатория, этот его плацдарм в прошлом, действительно перерастала в нечто огромное и сильное. И в этом была его главная, тихая победа. Не над внешними врагами, а над обстоятельствами, над неумолимым временем, над самой, казалось бы, предрешенной судьбой. Они не просто готовились к буре. Они сами начинали эту бурю, бурю созидания.

Глава 3 Бремя прорыва

Воздух в новой лаборатории отдела клинической фармакологии еще пах свежей краской и древесиной, но его уже перебивал едкий, терпкий аромат химических реактивов. На длинном столе, заставленным колбами, ретортами и горелками Бунзена, царил организованный хаос. Катя, в белом, чуть запыленном халате, с карандашом в руке и сосредоточенным взглядом, стояла у большой грифельной доски, исписанной формулами.

— Итак, коллеги, — ее голос был четким и собранным, — имеем следующее. Французский препарат, условно назовем его «Фенистин», демонстрирует ярко выраженный антигистаминный эффект в опытах на животных. Но он вызывает токсический гепатит. Печень буквально расплавляется. Структура вот здесь.

Она обвела мелом сложную химическую формулу.

— Задача сохранить ядро, отвечающее за блокировку гистамина, но изменить «хвосты» молекулы, чтобы снизить токсичность до приемлемого уровня.

Лев, стоявший у окна и наблюдавший за работой, подошел ближе. Он чувствовал себя здесь немного чужаком, терапевтом в царстве химиков, но именно это и было его ролью — мостом между дисциплинами.

— Катя, Петр, Виктор Сергеевич, — кивнул он. — Я просматривал кое-какую литературу. Есть у меня интересная гипотеза. Взгляните-ка.

Он взял у Кати мел и рядом с французской формулой нарисовал другую, более изящную.

— Основа та же. Но здесь, видите? Мы заменяем этот радикал на диметиламиновую группу. А здесь вводим дифенильный фрагмент, но не в линию, а под углом. Предполагается, что такая пространственная конфигурация будет лучше стыковаться с рецепторами в организме, давая нужный эффект без тяжелых побочных действий. Это вещество называют «дифенгидрамин».

Миша, до этого молча копавшийся в настройках дистиллятора, подошел, с интересом разглядывая доску. Он снял очки, протер их краем халата.

— Дифенилметан… этаноламин… — пробормотал он. — Лев, это… это очень интересно, ты не перестаешь меня удивлять. Но проблема в синтезе. Ключевой этап, вот это хлорирование. Если использовать стандартный хлорид фосфора, мы сожжем пол молекулы. Нужен более мягкий агент.

— Тионилхлорид? — предположил молодой химик Петр, его глаза горели.

— В среде диоксана, — кивнул Миша, уже полностью увлеченный задачей. — Да, это может сработать. Но потом очистка. Продукт будет грязным.

— А перекристаллизация из бензола? — осторожно вставил Лев, вспоминая классические методы очистки. — Или, может, посмотреть в сторону этилового спирта?

Виктор Сергеевич, пожилой химик с уставшим лицом, хмыкнул.

— Теории, гипотезы… На бумаге все гладко. А в колбе получится коричневая жижа, от которой подопытная крыса протянет ноги за пять минут. Вы что, с французов взять пример хотите?

Лев повернулся к нему. Не с вызовом, а с пониманием.

— Вы абсолютно правы, Виктор Сергеевич. Осторожность наш главный принцип. Мы не будем действовать вслепую. Мы идем не от яда к лекарству, а от гипотезы к проверке. Поэтому предлагаю такой план: Миша помогает нам отработать ключевые этапы синтеза в миниатюре. Петр ведете журнал всех попыток, фиксируете все, каждый цвет, каждый осадок. Катя сразу подключаем биологические испытания на клеточных культурах, смотрим токсичность. Самый малейший признак опасности и останавливаемся, ищем другой путь. Мы не гонимся за скоростью. Мы гонимся за безопасностью.

Его спокойный, уверенный тон подействовал на скептика. Виктор Сергеевич немного размяк.

— Ну, если с такой осторожностью… и если товарищ Баженов руку приложит… тогда можно попробовать.

— Я руку приложу, — тут же отозвался Миша. — Задача интересная. Лев, спасибо, что подкинул идейку. Катя, я к тебе потом зайду, обсудим детали.

Он уже мысленно ушел в свою лабораторию, бормоча что-то о температуре кипения диоксана. Лев поймал на себе взгляд Кати: теплый, полный благодарности и понимания. Он не дал им готовый рецепт. Он дал им компас и карту. И это было куда ценнее. Ведь сам он никогда бы не добился и десятой части своих «идей».

После «брэйншторма» с новым отделом клинической фармакологии, Лев проследовал в такой же новый отдел гематологии и реаниматологии. Его руководитель В. А. Неговский — основоположник самого понятия реаниматологии в СССР, уже работал под руководством Льва Борисова над прототипом аппарата для искусственной вентиляции легких. Его назвали «РВ-1», ручной вентилятор, первая модель. Но она оказалась с «дефектами».

— Смерть это не мгновение. Смерть это процесс! И этот процесс можно повернуть вспять! — Владимир Александрович Неговский, с горящими глазами, стучал костяшками пальцев по столу в кабинете Льва. Перед ним лежали чертежи нового резинового меха с клапанами. — Смотрите, Лев Борисович! «Ручной респиратор РВ-2». Наша новая разработка. Резина, клапан, ничего лишнего. Улучшили герметичность соединений и оно работает! На собаках уже отработано, теперь в восьми случаях из десяти удается восстановить дыхание и сердцебиение после двухминутной остановки!

Лев внимательно изучал чертежи. Этот прототип уже больше напоминал классический для времени Ивана Горького мешок Амбу. Примитивный, но гениальный в своей простоте.

— Две минуты… Это очень мало, Владимир Александрович, — мягко сказал Лев. — Но это начало. Это доказывает, что мы на правильном пути.

— Конечно, мало! — воскликнул Неговский. — Мозг гибнет без кислорода за 4–5 минут. Значит, нужно действовать быстрее! Обучать всех! От санитара до хирурга!

— Именно к этому я и веду, — Лев отложил чертежи. — Ваши эксперименты это фундамент. Но сейчас нам нужны стены. Наркомздрав утвердил нашу лабораторию как головную по разработке методических материалов для врачей. Нам нужно создать «Временное руководство по оказанию неотложной помощи при терминальных состояниях».

Неговский замер, его охватил азарт первооткрывателя.

— Руководство? Чтобы любой фельдшер в глубинке мог… Я припоминаю, что вы обсуждали это там — Владимир указал пальцем на потолок. — И ВМА даст базу для обучения «санинструкторов».

— Да, все верно, теперь нужно расширить те самые методички. Чтобы любой фельдшер в глубинке знал, что делать, когда человек перестал дышать и у него не бьется сердце, — закончил Лев. — Простые, пошаговые инструкции. Алгоритм. Первое, проверить дыхание и пульс. Второе, очистить ротовую полость. Третье, начать искусственное дыхание рот в рот или с помощью вашего РВ-2. Четвертое, непрямой массаж сердца. Рисунки, схемы. Все предельно ясно. Что бы этим владели не только на фронте, но и в любой глубинке! Вот наша задача!

— Да! — Неговский схватил блокнот и начал что-то быстро набрасывать. — И добавим раздел про различия между клинической и биологической смертью! Чтобы не прекращали борьбу раньше времени!

— И обязательно раздел про дальнейшие действия, — добавил Лев. — «После восстановления жизненных функций — срочная транспортировка в стационар для интенсивной терапии». Оживление это только полдела. Дальше пациента нужно выходить.

Неговский поднял на него взгляд, полный уважения.

— Вы мыслите так, будто уже знаете все это, Лев Борисович. Это и вдохновляет и пугает одновременно. — Владимир потупил взгляд в стол. — Но ваши идеи, это же самый настоящий прорыв! Я тоже задумывался над специализированными отделениями! «Отделение интенсивной терапии»… Звучит многообещающе. Вы понимаете что мы создаем новый раздел медицины, Лев Борисович?

— Конечно, Владимир Александрович — улыбнулся Лев. — Приступайте, позже мы с вами обсудим и новые отделения, но пока есть задачки поважнее. У вас есть неделя, чтобы подготовить первый вариант текста.

Не успел скрыться из виду Неговский, как Зинаида Виссарионовна Ермольева вошла в кабинет Льва. С видом полководца, ведущего за собой победоносные войска. За ней, немного смущенно, семенил невысокий, щуплый человек в скромном костюме и с очками в роговой оправе.

— Лев Борисович, разрешите представить, коллега Исаак Яковлевич Постовский, из Свердловска. Тот самый, о чьих работах вы так проникновенно рассказывали.

Лев встал из-за стола и протянул руку.

— Исаак Яковлевич! Это большая честь. Я в курсе ваших работ по сульфаниламидам. «Сульфидин», если не ошибаюсь?

Лицо Постовского озарила робкая, но очень искренняя улыбка.

— Вы… вы знаете? Я думал, кроме нас, в Уральском институте, этим никто не интересуется. Немцы свой «пронтозил» раскричали на весь мир, а наш «сульфидин» тихонечко в свердловских госпиталях спасает людей от рожи и пневмонии.

— Знаю, — твердо сказал Лев, усаживая гостей. — И именно поэтому настоял на нашей встрече. Ваш «сульфидин» это настоящий прорыв. Но он может стать еще лучше.

Он разложил на столе несколько листков с формулами, написанными ранее.

— Ваша молекула сульфапиридин. Эффективная, но есть проблемы с растворимостью, да? И не со всеми бактериями справляется. А что, если попробовать заменить пиридиновое кольцо на пиримидиновое? Или вот здесь, посмотрите, добавить метильную группу?

Постовский, забыв о смущении, прильнул к формулам, бормоча:

— Пиримидин… Да, это может резко повысить биодоступность! Но синтез… синтез будет сложным. У нас нет такого оборудования…

— У нас есть, — спокойно сказал Лев. — Я предлагаю стратегический альянс, Исаак Яковлевич. Ваша группа в Свердловске работает над новыми формулами. Вы гении синтеза. Мы здесь, в СНПЛ-1, берем на себя масштабирование, доклинические и клинические испытания, пробиваем все в Наркомздраве. Мы даем вам ресурсы, а вы даете стране новые, более эффективные и безопасные лекарства.

Постовский смотрел на него, как на волшебника, явившегося из сказки.

— Вы… вы серьезно Лев Борисович? Это же… Это же мечта! Мы все наслышаны о ваших достижениях, но и представить себе не могли совместную работу. — Лицо Постовского украсила искренняя улыбка.

— Это необходимость, — поправил его Лев. — Гонка на мировой арене уже началась. И отставать мы не можем.

Ермольева, наблюдая за сценой, удовлетворенно кивнула. Она видела, как рождается новая научная школа. И была счастлива быть ее частью.

День прошел быстро: короткий обед, работа с документами, ответы на возникающие вопросы у коллег-подчинённых, и вот уже вечереет.

Сумерки сгущались за окном, когда Сашка, с мрачным видом, вошел в кабинет, держа в руках толстую папку с надписью «СМЕТА».

— Лёва, не помешал?

— Нет, Саш, проходи. Что-то случилось?

— Да вот, — Сашка шлепнул папку на стол. — Считали мы тут с Ковалевым стоимость оснащения его отдела витаминологии. Лева, там же одни автоклавы целое состояние! Бюджет, который нам на год выделили, если мы все закупим, кончится к лету. Трещит по всем швам, черт его забери. Я уже ужимался, как мог, не помогает. Надо что-то делать. Или просить дополнительное финансирование, или… или Ковалеву со товарищи пока на пробирках и мензурках сидеть.

Лев с тяжелым вздохом откинулся на спинку стула. Он ожидал этого, но не так скоро. Его грандиозные планы упирались в сухую, скучную, но непреодолимую реальность — деньги.

— Понимаю. Хорошо, Саш. Спасибо, что предупредил. Пока ищи любые возможности сэкономить, перекинь что-то из резервов. А я… я подумаю, откуда можно достать деньги.

На следующий день Лев решил обратиться к своему хорошему товарищу, кому он уже подсказал некоторые его же идеи из будущего. И стал соавтором некоторых работ по лимфатической системе мозга.

Кабинет профессора Жданова в ЛМИ был его личной вселенной. Повсюду стояли муляжи органов, висели детальные анатомические атласы, на полках теснились книги с пожелтевшими корешками. Сам Дмитрий Аркадьевич, в расстегнутом кителе, с наслаждением потягивал горячий чай из граненого стакана.

— Сахару не жалею, — заметил он, следуя за взглядом Льва. — Врачи нам, анатомам, сладкого не добавляют, так хоть в чае компенсирую. Садись, Лев Борисович, рассказывай, как там твоя империя здравоохранения.

Лев с благодарностью принял стакан. Уютная, интеллектуальная атмосфера кабинета Жданова была лучшим лекарством от бюрократических будней.

— Империя трещит по швам, Дмитрий Аркадьевич. Денег не хватает. На все.

— А их всегда не хватает, — философски заметил Жданов. — Особенно когда мыслишь категориями будущего, а не отчетами за прошлый квартал. Но я слушаю.

Лев изложил суть проблемы. Жданов слушал внимательно, изредка кивая.

— Пенициллин, сульфаниламиды, витамины, ЭКГ… — перечислил он. — Ты создаешь не просто лабораторию, Лев. Ты создаешь медицину будущего. Здесь и сейчас. Но бюрократы в Наркомздраве мысляют иначе. Для них твой прорыв, это статья расходов. Тебе нужно ехать в Москву. Лично. И говорить с ними на одном языке, языке грядущей войны.

Лев насторожился.

— Войны?

Жданов положил ложку и посмотрел на него поверх очков.

— Ты что, газет не читаешь? На днях, 12 марта, германские войска вошли в Вену. Аншлюс состоялся. Фюрер объявил о воссоединении немецких земель. А в Испании фашисты бомбят Барселону. В Китае японцы устроили резню в Нанкине. Мир катится к большой войне, Лев Борисович. И ты это прекрасно понимаешь, я по тебе вижу. Твои шприцы, твой пенициллин, твои витаминные концентраты, это не просто «улучшение здравоохранения». Это вопрос обороноспособности. Так и подавай. Требуй финансирования под лозунгом «Все для фронта!», даже если фронта пока нет. Я дам тебе сопроводительное письмо. С моей подписью и подписью Ермольевой тебя хоть в какой кабинет пустят. И к Соколову в ВМА загляни, он как никто оценит.

Лев молча кивнул. Давление сжимающегося времени, которое он всегда чувствовал, теперь получило конкретные даты и названия.

— Спасибо, Дмитрий Аркадьевич. Я так и сделаю.

— И как там твои идеи по лимфатике мозга? — переменил тему Жданов, словно говоря о погоде. — Есть новые гипотезы?

— Работа продолжается. Кстати да, у меня возникла одна гипотеза… о связи хронического лимфостаза и развития фиброза тканей. Возможно, застой лимфы является не следствием, а причиной…

Они проговорили еще полчаса, погрузившись в профессиональные дебри. Для Льва это был глоток свежего воздуха. Уходя, он уже чувствовал себя увереннее.

Вернувшись в свой кабинет, он достал из сейфа толстую тетрадь с кожаной обложкой. На первой странице было аккуратно выведено: «План „Скорая“». Он открыл его и начал делать новые записи, выводы из разговора с Ждановым.

«12.03.38 — Аншлюс случился. Война неизбежна. Ускорить все.»«Проблемы ВМП (военно-полевой медицины), которые нужно решить ДО:»*«1. Массовая гибель медиков на поле боя. Санитаров, врачей целят в первую очередь. Нужно: а) Знак Красного Креста — не защита, а мишень. Искать альтернативы? б) Ускоренная подготовка санитаров-добровольцев. в) Защита для хирургов полевых госпиталей?»*«2. Эвакуация раненых. Санитарный транспорт, недостаток анестетиков в пути. Шок при транспортировке.»«3. Эпидемии. Вши, тиф, дизентерия. Разработать мощные инсектициды, упрощенные методы обеззараживания воды.»*«4. Психологические травмы. „Контузия“. Не лечили вообще. Нужна хоть какая-то система.»*

Он писал, пока пальцы не заныли от напряжения. Список получался пугающим. Но теперь он был не просто списком. Это был план действий.

Вечером, придя домой, Лев застал Сашку на кухне. Тот сидел за столом с Катей, допивая чай и заедая его сушками. Андрюша мирно посапывал в соседней комнате.

— О, главнокомандующий прибыл! — шутливо хлопнул Сашка по столу. — Я, значит, к Кате заскочил, совета спросить по одному приборчику. Ну и заодно чайку попить. А то она у нас тут единственный человек, который в моих чертежах что-то понимает.

Катя улыбнулась.

— Он скромничает. Сам все придумал, а мне лишь показывает.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Сашка. — Лева, я про смету… нехорошо вышло. Извини.

— Пустяки, Саш. Проблемы для того и существуют, чтобы их решать. Кстати, я, пожалуй, послезавтра в Москву поеду. Пробивать дополнительные финасирования.

Сашка тут же встрепенулся.

— Один? Да ты с ума сошел! В этих московских кабинетах тебя, как мальчика, раздергают. Я с тобой. Я тебе и папки потаскаю, и в буфет сбегаю, и на нужных людей могу чисто по-мужицки повлиять. Катя, ты не против?

Катя посмотрела на Льва, потом на Сашку.

— Конечно, нет. Вы вдвоем это сила. А мы с Андрюшей и мамой тут справимся. Только обещайте, что будете осторожны.

— Обещаем, — хором сказали Лев и Сашка.

После трудовых будней, Лев с друзьями решили отдохнуть от проблем в компании друзей.

Субботний вечер в кафе «Норд» выдался на удивление шумным и веселым. Компания устроилась за большим угловым столиком. Лев, Катя, Сашка с его женой Варей — милой, круглолицей женщиной, которая не отпускала его руку, Миша и Леша. Дочка Сашки и Вари, Наташка, была у бабушки с дедушкой, а Андрюшка с мамой Кати. Так что взрослые могли позволить себе расслабиться.

— За новую квартиру Сашки и Вари! — предложил тост Лев, поднимая бокал с советским шампанским. — Чтобы в ней всегда было так же тепло и уютно, как сегодня здесь!

— Уррра! — дружно прогремели за столом.

Варя, покраснев, улыбалась во весь рот.

— Спасибо, Левушка. Без тебя мы бы еще пару лет в той коммуналке ютились. А теперь у Наташи своя комната! Просто сказка.

— Да он у нас всем сказочник, — подмигнул Сашка, наливая всем по второй. — То шприцы одноразовые, то пенициллин из плесени, то целые институты из воздуха создает. Я уже молчу про тот тостер, что он мне нарисовал, а в цеху мужики собрали… Так ведь и подарил его нам! Варь, он у нас пищу богов из хлеба делает!

Все засмеялись. Лев смущенно отмахнулся. Беседа текла плавно и непринужденно. Миша, разгоряченный вином и обстановкой, не удержался и похвастался:

— А я, между прочим, свою хроматографическую колонку на серию запустил! Патент получил, завод «Красный химик» интересуется. Представляете? Из моей лаборатории прямиком в промышленность! И документы для Нобелевки отправил…

— Это ж тебе, Миш, теперь, наверное, целый автомобиль «Эмку» вручат? — подначил Леша.

— Да ну, что ты, — смутился Миша. — Мне бы… Мне бы вот с одной сотрудницей из моего отдела сходить куда-нибудь. Ну Дашей зовут, вы ее знаете.

За столом повисла заинтересованная тишина, а потом все загоготали.

— Мишенька влюбился! — просипела Варя, хлопая в ладоши.

— Так пригласи ее в кино! — посоветовал Сашка. — На фильм «Вратарь» сходите, хорошая комедия.

— Или в Пулковскую обсерваторию, — добавил Лев. — Девушкам нравится романтика. Звезды, телескопы…

— Да она у меня сама звезда, — пробормотал Миша, краснея до корней волос, и под общий хохот спрятался за бокалом.

Леша, сидевший до этого в тихом подпитии, вдруг мрачно хмыкнул.

— Вам хорошо, у всех дела, любовь… А я вот на этой своей работе у Кати с бумажками с ума схожу. То ли дело в армию пойти. Красноармейцем. Или даже в командиры выбиться. Вот где жизнь настоящая!

Сашка и Миша тут же оживились.

— Правильно, Леш! Армия дело мужское!

— Станешь настоящим героем!

Лев почувствовал, как у него сжалось внутри. Он посмотрел на Лешу: молодого, сильного, наивного. И увидел его в окопе, под артобстрелом, в атаке…

— Дурак! — вырвалось у него резче, чем он хотел. Голос дрогнул. Все замолчали, удивленно глядя на него. — В армии тебя… — он с трудом подбирал слова, — тебя могут не на ту специальность определить. В пехоту. Ты здесь нужен! Здесь, с нами! Здесь твой фронт, понимаешь⁈

Он понимал, что перегибает, но не мог остановиться. Картины будущего стояли перед глазами слишком ярко.

Леша смотрел на него с обидой и непониманием.

— Что ты на меня насел, Лев? Я же по-дружески…

Катя тихо положила руку Льву на запястье. «Успокойся», — сказал ее взгляд.

Лев сделал глубокий вдох, отпил воды.

— Извини, Леш. Просто… Просто не надо об этом. Обещай, что подумаешь еще. Хорошо? Я ведь переживаю за тебя, время не простое предстоит.

Леша, все еще насупившись, кивнул.

— Ладно. Обещаю.

Чтобы разрядить обстановку, Леша перевел тему:

— Кстати, через неделю у нас в секции соревнования по самбо. Алексей Степанович просил передать, ждет тебя, Лев. Говорит, помнит тебя. Приходите все, поддержать!

— Обязательно придем, — сказала Катя, с облегчением ухватившись за повод помирить друзей. — Андрюше будет на кого посмотреть.

— И мы с Варей придем! — подхватил Сашка.

Обстановка снова стала теплой. Они просидели еще долго, вспоминая учебу, строя планы, смеясь над глупостями. Лев, глядя на их лица: умную, красивую Катю, верного Сашку, его милую Варю, гениального и нескладного Мишу, простодушного и храброго Лешу, чувствовал, какую огромную ценность они все для него представляют. Он был готов на все, чтобы защитить этот хрупкий мир.

Раннее мартовское утро было по-ленинградски холодным и сырым. У перрона Витебского вокзала стоял, пыхтя паром, поезд с яркой красной полосой по борту, знаменитая «Красная стрела». Лев и Сашка, с чемоданами в руках, прощались с Катей. Варя не смогла проводить ребят.

— Только не геройствуй там, — тихо сказала Катя, поправляя Льву воротник пальто. — Возвращайся к нам. Мы тебя ждем.

— Я всегда возвращаюсь, люблю тебя. — он поцеловал ее в лоб.

Раздался последний звонок. Они с Сашкой поднялись в вагон. Через минуту поезд плавно тронулся. Ленинград с его мокрыми крышами и острыми шпилями поплыл за окном.

Поезд набирал скорость, увозя их в сторону Москвы, в сторону будущего, полного неизвестности, бюрократических битв и надежды.

Глава 4 Московская ставка

Поезд «Красная Стрела» был не просто средством передвижения. Он был символом. Символом статуса, скорости и той особой, стремительной эпохи. Лев знал, что в советские времена этим поездом пользовалась партийная элита, и теперь, стоя у темно-вишневого, отполированного до зеркального блеска вагона, он чувствовал всю весомость этого момента.

Их купе первого класса поражало продуманной до мелочей роскошью. В отделке преобладало дерево, предположительно, мореный дуб, с глубоким, благородным оттенком. Бронзовые детали брались рукой, обещая надежность, а небольшая хрустальная люстра под потолком, отражая свет, отбрасывала на стены причудливые блики. Верхние полки в их спальном вагоне были убраны, а на их месте разместились изящные бра и зеркала в массивных рамах, зрительно расширявшие и без того просторное помещение. Воздух был насыщен ароматами древесного лака, кожи и едва уловимой озонной свежести — пахло дорогой, основательной вещью, сделанной на века.

— Ну, Лева, давай, показывай, что тебе Катя в дорогу собрала? — с нескрываемым энтузиазмом произнес Сашка, с удовольствием разваливаясь на мягком диване-полке. — А мне Варя целую охапку бутербродов с колбасой всучила, огурцов соленых, печенья своего, зелени пучок! От голода не помрем!

Лев с улыбкой развернул свой, куда более объемный сверток.

— Ну, у меня тут, кажется, целый пир на весь мир. Зажаренный цыпленок, яйца вареные, сало с хлебом и чесноком, и конфеты какие-то завернула, «Жар птица», кажется.

— Вот это да! — рассмеялся Сашка. — Ну, гляди, с голоду точно не помрем. Если что, в купе-буфет сходим. Говорят, там и ужин заказать можно, и шашки с шахматами взять время скоротать.

Вскоре поезд плавно тронулся, и в купе вошел проводник, женщина в безупречно чистой форме и накрахмаленном переднике. Она принесла два блестящих никелированных подстаканника с гербом СССР и заварочный чайник.

— Чай будет готов через пять минут, товарищи, — сказала она с профессиональной улыбкой. — Если потребуется что-то еще, позовите меня.

Когда она вышла, Сашка с благоговением потрогал тяжелый, прохладный подстаканник.

— Вот это сервис… Я, конечно, привык к поездам, но на «Красной Стреле» впервые. Чувствую себя каким-то буржуем.

«О, эта романтика поездов…» — подумал Лев, глядя в окно на убегающие рельсы. Он вспомнил плацкарты XXI века с их суетой, пластиковыми стаканчиками и запахом лапши быстрого приготовления. А здесь деревянная отделка, струганые полки, бархатные шторки. Другой мир. Другая жизнь.

Они принялись за еду. Простой, но невероятно вкусный дорожный пир: хрустящая курочка, яйца с нежно-желтым желтком, душистое сало на ломте свежего ржаного хлеба. Чай из подстаканников оказался крепким, ароматным, согревающим саму душу.

— Лева, я вот все думаю, — начал Сашка, откладывая куриную ножку. — Откуда у тебя все эти идеи? Раньше я списывал все на гениальность. Ну, мол, студент, в библиотеке сидел, все прочитал, все понял. Но сейчас… Слушай, у меня такое ощущение, будто у тебя под рукой лежит готовый чертеж будущего. И ты просто по нему сверяешься. Так откуда, Лёв?

Лев почувствовал легкий укол в сердце. Он посмотрел на верного друга, на его открытое, чуть простоватое, но невероятно честное лицо. Он не мог рассказать правду, но и врать не хотел.

— Представь себе, Саш, — медленно начал он, глядя на пар за стеклом, — что ты прочитал увлекательнейший фантастический роман. О враче из будущего. О том, какие лекарства он создает, какие приборы использует, как организует больницы. И вот ты просыпаешься утром, и понимаешь, что все детали, все идеи из той книги… они работают. Они логичны, они осуществимы. И ты пытаешься их воплотить, пока не забыл. Будто спешишь, потому что знаешь, что скоро страница перевернется, и все исчезнет. — Он тяжело вздохнул и посмотрел Сашке прямо в глаза. — Может, к старости и я свою книгу напишу… в том самом жанре. Фантастики.

Он мысленно представил толстую папку, тайно перепечатанную на машинке, и это вызвало у него горьковато-ироничную улыбку.

Сашка слушал внимательно, хмурясь. Он не все понял, но почувствовал искренность.

— Книга… — протянул он. — Ну, если это из книги, то автор у нее сумасшедший гений. И ты, выходит, его главный герой. Ладно, не буду больше допытываться. Просто знай, Лева, я с тобой. До последней страницы.

Позже они решили размяться и отправились в купе-буфет. Тот оказался небольшим, но уютным помещением. Стояли несколько столиков с вековыми столешницами, за которыми можно было перекусить, а за длинной стойкой из красного дерева хранились закуски, напитки и, вероятно, те самые настольные игры. Они заказали по бутылке лимонада, жаль алкоголь не продавали. Сашка, недолго думая, попросил шашки.

Игра затянулась. Лев, человек другого времени, рассчитывал комбинации, но Сашка, с его практической хваткой, применял простые, но безотказные схемы. Он бил подряд несколько шашек Льва, довольного похлопывая по деревянной доске.

— Вот так-то, профессор! — смеялся он. — Теория теорией, а практика рулит!

Лев лишь отшучивался. Он был рад этой легкости. Они говорили о новых проектах: о пластмассах, которые нужно было разработать, чтобы заменить хрупкое стекло, о логистике витаминных концентратов для армии. Лев генерировал идеи, Сашка тут же прикидывал, как их реализовать, с кем договориться, что где достать. Они были идеальным тандемом: теоретик-стратег и практик-дипломат. За окном мелькали леса, поля, редкие огоньки деревень. «Красная Стрела» несла их навстречу Москве, навстречу самой важной бюрократической битве в жизни Льва.

Прибытие на Ленинградский вокзал Москвы было подобно попаданию в другой мир. Клубы пара, оглушительные гудки маневровых тепловозов, крики носильщиков, густая толпа. Воздух, холодный и промозглый, пах угольной пылью, машинным маслом и тысячами людских жизней. После сдержанного, имперского Ленинграда, Москва поражала своим стремительным энергетическим напором.

Едва они сошли с подножки вагона, как к ним подошли двое носильщиков в форменных фартуках.

— Товарищи, помочь с багажом?

Лев кивнул, и их чемоданы, в которых помимо личных вещей лежали кипы документации и чертежей, были ловко подхвачены. Они шли за носильщиками, прокладывавшими им путь через людской поток, к выходу на огромную площадь, уже озаренную вечерними огнями. Быстро поймав такси, товарищи направились в гостиницу.

Их ждала гостиница «Москва» — монументальное здание, символ новой советской архитектуры. Пройдя через массивные врата, они оказались в вестибюле, от которого захватывало дух. Высоченные потолки, мощные колонны, хрустальные люстры, размером с автомобильное колесо, ковровые дорожки, гасившие любой шорох. У стойки администрации, отделанной темным деревом, царила образцовая чистота и порядок.

Лифтов, разумеется, еще не было, их чемоданы понесли по широкой парадной лестнице. Их номер оказался просторным, с высокими потолками и тяжелой, добротной мебелью. Из окна открывался вид на ночную Манежную площадь и начинающуюся улицу Горького.

— Ну, Лева, — выдохнул Сашка, оглядывая апартаменты, — тут сам Сталин, поди, останавливается. Я на заводе за всю жизнь в таких хоромах не бывал.

— Привыкай, Саш, — улыбнулся Лев, сбрасывая пальто. — Если мы хотим, чтобы к нам относились серьезно, выглядеть мы должны соответственно. Давай разложим документы, еще раз пробежимся по плану.

Они достали папки. Письма от Ермольевой и Жданова с их авторитетными подписями, положительные отзывы из Военно-медицинской академии, подробные сметы и технические обоснования. Они репетировали ключевые тезисы: «обороноспособность», «снижение летальности на 43%», «промышленный масштаб», «валютная выручка».

— Главное давить на военную необходимость, — говорил Лев, расхаживая по комнате. — Болдырев, говорят, человек умный, он поймет. Ты, Саш, готов свой козырь про экспорт выложить?

— Готов, — уверенно кивнул Сашка. — С цифрами все ясно. Если нас послушают, через год мы еще поднимем бюджет страны на экспорте!

Решив, что подготовлены достаточно, они вышли на улицу. Вечерняя Москва встретила их суетливым движением, яркими, по меркам того времени, витринами, гулом трамваев и свежим запахом недавно уложенного асфальта. Они шли по улице Горького, и Лев отмечал про себя иной, более быстрый и деловой ритм жизни по сравнению с его родным Ленинградом.

Вскоре они достигли цели своего вечернего променада — «Коктейль-Холла». Заведение, открывшееся лишь в этом году, уже стало притчей в определённых кругах. Из-за тяжелой двери доносились звуки джаза.

Их встретил швейцар. Лев назвал свою фамилию, и после секундной паузы, в течение которой швейцар, видимо, сверялся со списком, их с легким поклоном впустили внутрь.

Их охватила волна теплого, насыщенного ароматами воздуха: дорогих духов, табака, кофе и алкоголя. Интерьер «Коктейль-Холла» был выдержан в стиле, который позже назовут «советским ар-деко». Мраморные колонны, хрустальные люстры, отражавшиеся в полированном паркете, длинная барная стойка, заставленная бокалами всех калибров, низкие столики, окруженные кожаными диванами, и пальмы в массивных кадках создавали ощущение роскоши и приватности. На небольшой эстраде негромко играл живой оркестр, исполняя задумчивый фокстрот.

Они заняли столик в стороне. Лев с интересом изучал меню, состоящее из невиданных коктейлей: «Таран», «Карнавал», «Красная Шапочка». Сашка, слегка опешивший от обстановки, тыкал пальцем в первый попавшийся пункт.

— Мне… э-э-э… «Нептуна», что ли, — скомандовал он официанту.

Лев заказал «Красную Шапочку», странноватое сочетание шампанского, мороженого и вишневого сиропа. Из закусок взяли тарталетки с печенью трески и жареный соленый миндаль.

Пока они ждали заказ, Лев обвел взглядом зал. И вдруг замер. За столиком у дальней колонны, в одиночестве, с бокалом коньяка в руке, сидел человек с тонкими, нервными чертами лица и пронзительным, усталым взглядом. Лев узнал его сразу, с первой секунды. Это был Михаил Булгаков.

Сердце Льва учащенно забилось. Он видел перед собой не просто великого писателя, а автора одной из главных книг своей прошлой жизни — «Мастер и Маргарита». Книги, которая будет опубликована лишь через четверть века, в 1966 году, и станет откровением для миллионов.

— Саш, смотри, — тихо сказал он. — Видишь того мужчину вон там? Это Булгаков. Писатель.

— Булгаков? — Сашка нахмурился. — А, тот, что «Белую гвардию» написал? Слышал, слышал. Говорят, сам Сталин его хвалил, но и ругал тоже. Рисковый парень. Но писатель хороший.

Лев поймал себя на мысли, что не может упустить этот шанс. Он поймал взгляд официанта и, когда тот подошел, сказал, понизив голос:

— Видите того господина у колонны? Михаила Афанасьевича Булгакова. Передайте ему от нас, от двух ленинградских врачей, с глубочайшим уважением. И предложите ему его любимый напиток за наш счет. Бутылку, конечно.

Официант, кивнув, удалился. Сашка смотрел на Льва с нескрываемым удивлением.

— Не думал что ты большой его поклонник, — хмыкнул он.

— Можно и так сказать, — загадочно ответил Лев.

Через несколько минут они увидели, как официант подошел к Булгакову, что-то сказал, указывая на их столик. Писатель поднял глаза, с легким удивлением посмотрел в их сторону, затем кивнул. Вскоре на его столе появилась новая бутылка коньяка и бокал.

Минут через десять Булгаков неожиданно поднялся и направился к ним. Лев и Сашка встали.

— Господа врачи, — произнес Булгаков глуховатым, но очень четким голосом. — Благодарю за жест. В наше время не часто встречаешь бескорыстное уважение к ремесленнику пера. Не сочтите за грубость, но не составите ли мне компанию? Сидеть в одиночестве за полночь занятие для затворников, а я, кажется, сегодня затворником быть не готов.

Они, не раздумывая, согласились и перешли к его столику.

— Михаил Афанасьевич, для нас это большая честь, — сказал Лев, когда они уселись. — Ваши «Записки юного врача» для нас не просто литература, а почти учебное пособие.

Булгаков улыбнулся, и его лицо на мгновение помолодело.

— О, вы читали? Значит, не только о Белой гвардии и Роковых яйцах наслышаны. Вы, коллега, судя по всему, человек разносторонний. А ваш друг?

— Сашка, — представился тот, немного смущенно. — Я, конечно, больше по технической части, но «Морфий»… это сила. Мне очень понравилось.

Булгаков загадочно улыбнулся.

— Рукописи, знаете ли, не горят. Они иногда… живут своей жизнью. В столах, в умах. Как некий замысел, над которым работаешь годами, не надеясь увидеть его при жизни. Почти как ваш пациент, которого вы лечите, зная, что он обречен, но не можете не бороться.

Лев почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он понял, о чем говорит Булгаков.

— Вы сейчас о… новом большом романе? — осторожно спросил он.

Булгаков пристально посмотрел на него, и в его глазах мелькнул интерес.

— Вы удивительно проницательны, доктор. Да. О романе. О дьяволе, посетившем Москву, о Пилате, о Мастере и его возлюбленной… О вечных вопросах, на которые у меня, увы, нет ответов. Иногда кажется, что я собираю по крупицам не просто сюжет, а некий миф, который существовал всегда.

Лев слушал, затаив дыхание. Он сидел за одним столом с гением, который в этот самый момент творил бессмертное произведение. Он знал его будущее, знал, какую бурю оно вызовет, как его будут читать и перечитывать десятки лет спустя. И сколько раз в будущем роман экранизируют…

— Михаил Афанасьевич, — сказал он с предельной искренностью. — Я не знаю, что это за роман. Но я уверен в одном. Он переживет нас всех. Он станет… главной книгой для многих и многих. Это та работа, ради которой стоит жить.

Булгаков смотрел на него с растущим изумлением. Никто не говорил ему таких слов о его «закатном романе».

— Вы… верите в это?

— Я знаю это, — твердо ответил Лев. — Как знаю, что завтра взойдет солнце.

Лев действительно был поклонником автора. И знал о его трагический судьбе. Кажется у того с детства были проблемы с почками.

Лев смотрел в усталое, но острое лицо писателя и чувствовал, как внутри него разрывается два человека. Один — врач и учёный, принявший решение не вмешиваться в ход истории. Другой — простой читатель из будущего, для которого «Мастер и Маргарита» была не просто книгой, а откровением. Он умрет через два года, — с болезненной ясностью подумал Лев. От нефросклероза. Болезнь почек, которую он носил с детства. И он знает. Черт возьми, он точно знает, что болен. Но почему я не попытался спасти того же Кирова? Не знаю. Боялся наверно, да и вряд ли смог бы. Но тут… Тут другой случай.

— Михаил Афанасьевич, — начал Лев, тщательно подбирая слова. — Простите за бестактность врача, но… вы неважно выглядите. Я вижу это не как поклонник, а как специалист. У вас, простите, небольшие отеки под глазами, цвет лица… Это почки?

Булгаков откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстраненным и горьким.

— Коллега, вы весьма наблюдательны. Да, старый недуг. Сопровождает меня с молодости. Врачи в Москве разводят руками. Участь, знаете ли, неизбежная. Остается лишь успеть. — Он бросил взгляд на лежащую на столе папку с рукописями.

Сашка смотрел на них обоих, как на играющих в шахматы инопланетян. Он не понимал и половины их разговора, ни того, почему его друг, всегда такой сдержанный и рациональный, вдруг с таким жаром говорит с каким-то писателем.

— Неизбежность это диагноз, который ставит себе сам пациент, когда теряет надежду, — тихо, но очень четко сказал Лев. — Медицина не стоит на месте. В Ленинграде, в нашей лаборатории, мы как раз работаем над новыми методиками лечения именно таких хронических состояний. Не чудодейственных, нет. Но тех, что позволяют взять болезнь под контроль, продлить активную жизнь. На годы. На десятилетия.

Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь стену писательского скепсиса.

— Я не предлагаю вам панацею. Я предлагаю вам шанс. Шанс закончить ваш роман. Не торопясь. Не в страхе перед очередным приступом. Вы говорите «успеть». А что, если не нужно торопиться? Что, если у вас впереди еще десять, пятнадцать, двадцать лет работы?

Булгаков молча налил себе коньяку. Рука его дрожала.

— Ленинград… — протянул он задумчиво. — Мне предлагали переехать. Говорили, оформить как командировку для работы над либретто. Но я… я связан с Москвой. Здесь мой дом. Моя жена. Здесь… всё.

— Дом можно на время покинуть, чтобы вернуться в него здоровым, — настаивал Лев. В его голосе зазвучала та самая уверенность, которая заставляла верить ему самых отъявленных скептиков. — Жена поймет. А работа… Михаил Афанасьевич, я не буду вас обманывать. Это будет непросто. Диета, процедуры, регулярные анализы. Но я лично руковожу лабораторией и могу гарантировать вам самое лучшее, что есть сегодня в советской медицине. Мы боремся за каждую жизнь. И ваша жизнь, и ваше творчество бесценны для нашей культуры. Поверьте мне.

— Лева, да что ты его уговариваешь? — не выдержал Сашка. — Человек болен, в Москве лечат, а ты тут про какой-то Ленинград… Неудобно как-то.

Лев резко обернулся к нему, и во взгляде его было столько силы и боли, что Сашка отшатнулся.

— Молчи, Саш. Ты не понимаешь. Речь идет не просто о человеке. Речь идет… о будущем.

Он снова посмотрел на Булгакова.

— Я прошу вас. Рассмотрите эту возможность. Как врач. Как читатель. Как человек, который знает, что ваша главная книга еще не дописана. Позвольте нам помочь вам ее дописать.

Булгаков долго смотрел в свой бокал, словно в темно-янтарной жидкости искал ответ. В зале стояла тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом города. Даже музыканты, будто слыша их разговор, на мгновение остановились. Казалось, прошла вечность.

Наконец он поднял голову. В его усталых глазах затеплилась крошечная, слабая искра, не надежды, нет, а скорее любопытства к своему собственному будущему.

— «Рукописи не горят»… — тихо процитировал он сам себя. — Хорошо. Вы… вы очень убедительны, доктор. Я не даю обещаний. Но я… я подумаю. Я поговорю с женой. Возможно… возможно, я оформлю эту командировку. — Он слабо улыбнулся. — Посмотрю ваш Ленинград. И вашу медицину.

Лев почувствовал, как с его плеч свалилась гиря. Он еще не спас Булгакова. Но он выиграл битву. Он открыл дверь в свое новое амплуа.

— Этого пока достаточно, — тихо сказал Лев. — Это главное. Когда будете готовы, просто напишите или позвоните. Я оставлю вам свои данные. Вас будет ждать поезд и лучший врач. Скромный, Борисов Лев Борисович, со своей командой.

Они допили свой коньяк уже в другом настроении, более легком, почти дружеском. Разговаривали о литературе, о театре, о сложной московской жизни. Булгаков оказался блестящим собеседником: язвительным, остроумным, глубоким. Прощаясь, он пожал им руки.

— Спасибо вам, коллеги. Вы не только подарили мне бутылку коньяка. Вы подарили мне каплю веры. Удачи вам в Москве. Держитесь подальше от бюрократов, они куда опаснее любого беса из моего романа.

Выйдя на прохладный ночной воздух, Лев и Сашка молча шли по направлению к гостинице.

— Вот это вечер, — наконец выдохнул Сашка. — Писатель, коньяк, разговоры о дьяволе… Лева, наша жизнь она и правда похожа на какой-то фантастический роман. Хотя я до конца и не понял твоего стремления… Ладно, не буду на мозги капать.

— Похожа, Саш, — тихо согласился Лев, глядя на темное небо над Москвой. — Очень похожа. И, спасибо.

Историю не изменить, но одну человеческую жизнь, одну великую судьбу, попробовать можно. И нужно.

Глава 5 Утро победителей

Утро следующего дня встретило их чистым небом. Позавтракав в гостиничном ресторане порцией овсяной каши с маслом, бутербродами с сыром и крепким кофе, они были готовы к бою.

— Так, на такси поедем? — предположил Сашка, застегивая свой лучший, слегка поношенный, но добротный пиджак.

— Да, — решительно сказал Лев. — Но давай до метро поедем, больно хочется посмотреть на него. Всего одну станцию прокатимся.

— Точно! Метро ведь! Я тоже хочу посмотреть, а то только и слышал про него… — с горящими глазами добавил Сашка

Они вышли на улицу. Утренняя Москва была полна деловой суеты. Поймать такси не составило труда, темно-зеленый ГАЗ-М1 быстро подкатил к обочине. Удивлению водителя не было предела, когда Лев назвал адрес: «До станции метро 'Охотный Ряд».

— Товарищи, это же рукой подать! Пешком минут десять! — воскликнул шофер.

— Мы знаем, — улыбнулся Лев. — Но мы гости из Ленинграда. Хотим посмотреть на ваше метро, а времени сейчас нет.

Водитель, покачивая головой, повез их по переулкам, и через пять минут они стояли у вестибюля. Сашка, никогда не видевший московской подземки, был поражен уже на входе. Широкие ступени, свет, льющийся отовсюду.

Но настоящее потрясение ждало их внизу. Когда они вышли на перрон станции «Охотный Ряд», Сашка остановился как вкопанный, а Лев сдержанно, но восхищенно выдохнул. Это был не транспортный узел. Это был дворец. Высокий сводчатый потолок, массивные мраморные колонны, бронзовые светильники, отражающиеся в полированном гранитном полу. Люди внизу казались спешащими актерами на сцене грандиозного театра. Воздух был чист и свеж.

— Боже… — прошептал Сашка. — Да это… это же просто космос! Лев, ты представляешь? Мы ведь под землей!

Лев представлял. Он представлял стандартные, функциональные, часто грязные станции своего времени. И видел перед собой монументальное произведение искусства, символ веры в светлое будущее, высеченное в камне. Его охватило странное чувство гордости. Не за режим, а за людей, за страну, способную на такое.

— Это сила, Саш, — согласился он. — Настоящая сила.

Они не стали сразу уезжать. Прошли по перрону, разглядывая детали. Лев мысленно сравнивал с известными ему станциями кольцевой линии, и понимал, что даже по меркам его времени это было грандиозно.

Выйдя на поверхность, они оказались в самом сердце Москвы. Прямо перед ними, на Красной площади, высился Мавзолей Ленина. В 1938 году он был еще не гранитным, а деревянным, ступенчатым, облицованным темно-красным дубом и серым лабрадоритом. Он выглядел более строгим и монументальным, чем его известный поздний вариант.

Очередь была довольно длинной, люди двигались молча и сосредоточенно. Они встали в хвост. Через несколько минут к ним подошел пожилой мужчина в очках и скромном пальто.

— Простите за беспокойство, — вежливо сказал он. — Вы… не Лев Борисов? Тот самый, кто пенициллин создал?

Лев, удивленный, кивнул.

— Да, я Борисов.

— Узнал по фотографии в «Известиях»! — обрадовался незнакомец. — Позвольте пожать вам руку! Вы делаете великое дело! — Он обернулся к людям в очереди. — Товарищи, пропустите, пожалуйста! Это Лев Борисов, наш ученый, светило медицины!

Лев смущенно пытался отнекиваться, но люди, с интересом и уважением глядя на него, расступились. Сашка, сияя от гордости, шептал ему в ухо: «Видишь, Лева? Видишь? Тебя уже в лицо узнают!».

Минут через пятнадцать они уже выходили из Мавзолея. Оба были под глубоким впечатлением, но от разных вещей. Сашка от самой атмосферы священного для советского человека места. Лев же от щемящего чувства соприкосновения с историей, которая для него была уже прошлым.

Наконец, они подошли к зданию Наркомздрава. Монументальное, солидное строение. Их пропустили после проверки документов. В кабинете Михаила Фёдоровича Болдырева пахло деревом, бумагой и лампадным маслом. Сам нарком здравоохранения, мужчина лет пятидесяти с умным, аскетичным лицом и внимательными, уставшими глазами, сидел за массивным столом. Он был в простой гимнастерке, но держался с природной авторитетностью.

— Лев Борисович, проходите, — он жестом указал на стулья. Его взгляд скользнул по Сашке. — И вашего товарища я знаю, организатор Александр Морозов, кажется.

— Михаил Фёдорович, благодарим за возможность встречи, — начал Лев, занимая место.

— Не благодарите, — сухо парировал Болдырев. — Я читал ваши отчеты и письма Жданова с Ермольевой. Вы либо гений, либо фантазер. Давайте разберемся. Излагайте. Но кратко, время не резиновое.

Лев был готов к такому приему. Он изложил суть: необходимость промышленного производства витаминов B1, C, D для армии, стратегическое значение сульфаниламидов, опережающих немецкие разработки, важность нового ЭКГ для диагностики в госпиталях. Он говорил четко, с цифрами, ссылался на успехи на учениях.

Болдырев слушал, изредка делая пометки в блокноте.

— Понимаю необходимость, Борисов. Но бюджет страны не резиновый. У нас в деревнях до сих пор с цингой борются, школы в бараках строят, промышленность требует инвестиций. Вы просите средств, как на небольшой завод. Докажите, что это не просто блажь ученых.

И тут в разговор мягко, но уверенно вступил Сашка.

— Михаил Фёдорович, разрешите? Мы ведь не просто просим деньги. Мы предлагаем выгодную инвестицию. — Он отодвинул папку с отчетами и положил на стол другой документ. — Вот сводка по валютной выручке от экспорта «Крустозина» и полевых капельниц за последний квартал. Цифры растут. Швеция, Турция, даже США интересуются. Если мы сейчас вложимся в витамины и новые сульфаниламиды, то через год мы будем не просители, а одни из главных поставщиков валюты для страны. Мы сможем сами финансировать свои исследования. Это самодостаточный проект.

Болдырев взял бумагу, внимательно изучил. В кабинете повисла напряженная тишина. Лев видел, как в глазах наркома идет борьба. Он понимал логику Льва, но его сдерживала реальность. Аргумент Сашки о валютной выручке был тем самым козырем, который мог переломить ситуацию.

Наконец, Болдырев отложил документ.

— Ваша настойчивость… и конкретика впечатляют. — Он тяжело вздохнул. — Но суммы, которые вы запрашиваете, слишком велики для моего единоличного решения. — Он посмотрел на часы. — Ждите здесь. Я схожу к Николаю Алексеевичу Петруничеву, заместителю председателя СНК. Сейчас же. Дело срочное, и, судя по всему, важное.

Он встал и вышел из кабинета, оставив их в одиночестве с тикающими настенными часами.

Прошло полчаса. Лев и Сашка молча сидели, изредка перекидываясь фразами.

— Как думаешь, прокатит? — тихо спросил Сашка.

— Аргументы железные, — так же тихо ответил Лев. — Но в большой политике логика не всегда побеждает. Ждем.

Еще через полчаса Болдырев не возвращался.

— Что-то долго, — забеспокоился Сашка. — Не похоже, чтобы отшили сразу. Значит, спорят.

Лев кивнул. Эта неизвестность была хуже любого отказа.

Через час они решили, что сидеть без дела невыносимо. Оставив записку секретарю, что вернутся через два часа, они вышли на улицу. Нервы были натянуты как струны, и им требовалась передышка.

— Пошли в «Арагви», — предложил Лев. — Нужно подкрепиться перед возможным продолжением.

Ресторан грузинской кухни «Арагви» располагался в здании бывшей гостиницы «Дрезден» на улице Горького. Попасть туда «с улицы» было практически невозможно, но фамилия «Борисов» снова сработала как волшебный ключ. Швейцар, с почтительным поклоном пропустил их внутрь.

Их охватила совершенно иная, чем в «Коктейль-Холле», атмосфера — восточная, томная, чувственная. Низкие диваны, полумрак, арочные проемы, и главное: сногсшибательный аромат специй, жареного мяса и свежеиспеченного лаваша.

Их усадили за столик в глубине зала. Официант, настоящий грузин с залихватскими усами, принес меню.

— Рекомендую начать с хачапури по-аджарски, — сказал он с густым акцентом. — А на горячее харчо и шашлык из молодого ягненка. И, конечно, сациви.

Они так и сделали. Когда перед ними поставили лодочки хачапури, из которых струился пар и плавал яркий желток в обрамлении расплавленного сыра и масла, Сашка ахнул.

— Лева, да я таких вкусностей в жизни не видел! — воскликнул он, разламывая хрустящий край теста.

Еда была великолепна. Острый, согревающий харчо, невероятно нежный и ароматный шашлык, пикантный соус сациви. Они ели почти молча, наслаждаясь вкусами, заглушая ими внутреннее напряжение.

— Как думаешь, о чем они там сейчас говорят? — снова начал Сашка, заедая шашлык гранатовыми зернами.

— О деньгах, Саш. Всегда говорят о деньгах, — отозвался Лев. — И о войне. Болдырев не дурак, он видит, куда ветер дует. Наши витамины это не просто таблетки от цинги. Это боеготовность дивизии. А наш сульфидин это тысячи солдат, которые не умрут от заражения крови. Они это понимают. Вопрос в цене.

— Наша цена самая низкая на рынке, — с полным ртом сказал Сашка. — Потому что другого рынка нет.

После обеда, сытые и немного заторможенные, они вышли на улицу. Решили не идти пешком и спустились в метро. Проехали одну станцию от «Охотного Ряда» до «Библиотеки имени Ленина». И снова вышли, чтобы полюбоваться. Станция была иной: более светлой, устремленной вверх, с легкими, ажурными сводами.

— Красиво, — констатировал Сашка. — Сильно. Прямо дух захватывает. Жаль, у нас в Питере такого нет.

— Будет, — уверенно сказал Лев, зная, что первая линия ленинградского метро откроется только через семнадцать лет. — Обязательно будет.

Они медленно пошли в сторону Наркомздрава. По дороге зашли в небольшой сквер, посидели на лавочке, наблюдая за москвичами: матерями с колясками, стариками, читающими газеты, детьми, играющими в салочки. Эта простая, мирная картина странно контрастировала с их миссией, с тревожными мыслями о будущем.

— Ладно, — поднялся Лев, отряхивая ладони. — Пора. Идем получать свой вердикт.

Возвращение в кабинет Болдырева было похоже на возвращение в зал суда после вынесения приговора. Секретарь, встретивший их у дверей, на этот раз улыбнулась более приветливо и немедленно провела их внутрь.

Михаил Фёдорович сидел за своим столом. На его лице читалась усталость, но в уголках глаз пряталось редкое для этого сурового человека выражение — удовлетворение. Перед ним лежала стопка документов, и он что-то помечал на полях быстрыми, точными движениями руки. Он не стал заставлять их томиться.

— Садитесь, — сказал он, жестом указывая на стулья. — Вам повезло. Петруничев человек занятой, но умеет принимать решения. Он был… впечатлен. Особенно аргументом о валютной выручке, — его взгляд на секунду задержался на Сашке. — И, что важнее, он разделяет озабоченность по вопросам обороноспособности.

Лев почувствовал, как у него внутри что-то сжалось в тугой, горячий комок надежды. Он заметил, что Болдырев говорил чуть медленнее обычного, тщательно подбирая слова, как будто взвешивая каждое из них на незримых весах государственной важности.

— Значит… — начал он.

— Значит, — перебил Болдырев, откладывая перо и складывая руки на столе, — финансирование выделяется. В полном объеме, который вы запрашивали. Более того, добавлено десять процентов на непредвиденные расходы. Петруничев лично распорядился.

Сашка не сдержал низкого, победного возгласа: «Сделали!». Лев же просто закрыл глаза на секунду, чувствуя, как гигантская тяжесть спадает с плеч. Он не ощущал эйфории, лишь глубочайшее, всепоглощающее облегчение, смешанное с ошеломляющим пониманием масштаба открывающихся возможностей. Теперь можно было заказывать не один автоклав, а три. Теперь можно было пригласить не двух, а пятерых лучших химиков. Теперь…

— Но, — Болдырев поднял палец, и его лицо вновь стало строгим, словно высеченным из гранита, — за всем этим будет строжайший контроль. Не только финансовая проверка, но и техническая приемка каждого этапа. Отчетность ежеквартальная. Каждая копейка на счету. Малейшая нестыковка, малейшее подозрение в нецелевом расходовании и все будет немедленно прекращено. А с вас, Борисов, — и он посмотрел прямо на Льва, — я буду спрашивать по всей строгости. Вы получили не просто деньги. Вы получили доверие государства. Не обманите его.

— Мы не обманем, Михаил Фёдорович, — твердо сказал Лев, глядя ему в глаза. — Вы получите свои лекарства. И свою валюту.

— В этом я не сомневаюсь, — Болдырев неожиданно улыбнулся, и его лицо на мгновение стало почти отеческим. — Иначе бы не стал пробивать это решение. — Он потянулся к небольшому шкафчику, достал оттуда графин с темно-янтарной жидкостью и три небольших стопки. — Коньяк, армянский. Не самый изысканный, но с характером. Выпьем за успех вашего предприятия. И за здоровье наших будущих солдат, которым, я уверен, ваши разработки спасут не одну жизнь.

Этот жест был настолько неожиданным, что и Лев, и Сашка на секунду опешили. Болдырев налил по стопке и протянул им.

— За победу, — сказал он просто.

Они выпили. Напиток обжег горло, но был действительно хорош. В кабинете воцарилась короткая, почти дружеская пауза.

— Знаете, Борисов, — задумчиво произнес Болдырев, ставя стопку на стол, — я прошел Гражданскую. Видел, как умирают люди от гангрены и тифа. Видел, как не хватает самого элементарного: бинтов, йода, хирургических инструментов. То, что вы делаете… это меняет правила игры. Впервые у меня есть ощущение, что в следующей войне, а она, считайте, уже на пороге — наша медицина будет не догонять, а опережать. Не теряйте это ощущение. Оно дорогого стоит.

Лев кивнул, словно давая клятву. В этот момент он почувствовал не просто одобрение начальства, а передачу некоего знамени. Эстафеты, которую он был обязан донести.

— Мы не подведем, — повторил он, и в этот раз эти слова звучали еще весомее.

Они вышли из кабинета, и тяжелая дверь закрылась за ними. В коридоре, пустом и торжественно-тихом, они остановились, переведя дух. Сашка с силой сжал кулак, его лицо расплылось в широкой, безудержной улыбке.

— Сделали, Лева! Черт возьми, сделали! — прошептал он с неподдельным восторгом. — Ты слышал? В полном объеме! И еще сверху добавили! И коньяк с самим наркомом! Да о таком на заводе и не мечталось!

— Слышал, — Лев улыбнулся, наконец позволяя радости и гордости прорваться наружу. Он чувствовал легкое головокружение — от алкоголя, от усталости, от переполнявших его эмоций. — Мы это сделали, Саш. Вместе. Твой аргумент с экспортом оказался решающим. Ты был блестящ.

— Наш аргумент, — поправил его Сашка, хлопая друга по плечу так, что тот чуть не пошатнулся. — Я просто вовремя его вставил. А ты… ты говорил так, будто не просил, а докладывал о неизбежном. Как о том, что завтра взойдет солнце. Это, наверное, и убедило их окончательно. — Он оглянулся по сторонам и понизил голос. — А теперь, главнокомандующий, какие приказы? Шампанское в «Метрополе» или немедленный отход к новым рубежам?

— Приказ один: домой, — рассмеялся Лев. — Быстро собрать вещи и на вокзал. Я хочу быть в Ленинграде завтра утром. Катя ждет новостей. И я уже почти физически чувствую, как Миша там, без нас, скучает по новому оборудованию.

Они почти бегом, легкими, пружинистыми шагами, вернулись в гостиницу «Москва», стремительно собрали немногие вещи и, расплатившись, вышли на улицу. Вечер был в разгаре, но им было не до московских огней. Поймав такси, они помчались на Ленинградский вокзал. Ужинали уже в простой, шумной и дымной станционной забегаловке — ели простые, но сытные котлеты с пюре, запивая крепким, как деготь, чаем. Еда казалась им невероятно вкусной, со вкусом победы, самой честной и желанной.

«Красная Стрела» была уже подана. Они поднялись в свое роскошное купе, и на этот раз оно показалось им еще уютнее, еще роднее. Когда поезд плавно тронулся, увозя их из сверкающей Москвы обратно, к родным невским берегам, они сидели друг напротив друга, и наступило блаженное, усталое молчание, нарушаемое лишь равномерным стуком колес.

— Ну что, Саш, — нарушил тишину Лев, глядя в темное окно, где мелькали отражения вагона и их собственные усталые, но счастливые лица. — Мы выиграли сражение. Но война… она только начинается. Теперь нам нужно оправдать каждую вложенную в нас копейку. Мы должны сделать больше и быстрее, чем от нас ожидают.

— Оправдаем, — без тени сомнения ответил Сашка, уже доставая свои, чуть помятые, но такие родные вареники. — С такими деньгами мы им такой НИИ построим, что весь мир обзавидуется. Представляешь, Лева? В будущем у нас и правда будет настоящий Научно-исследовательский институт. Не лаборатория в подвале, как тогда, вначале, а целый городок науки. С собственными производствами, больницами… — Он замолчал, и в его глазах вспыхнули огоньки далеких прожекторов. — Доедай цыпленка, закругляться надо. Завтра дома будем. И знаешь, что я думаю? Самое сложное только начинается. Но оно же и самое интересное.

Лев взял кусок хлеба. Он не чувствовал полной, безмятежной победы. Он чувствовал, что только что взвалил на свои плечи еще больший, невероятный груз ответственности. Но груз этот был желанным, выстраданным. Он смотрел на верного Сашку, на темное окно, за которым лежала огромная, незнающая о его миссии страна, и думал о том, что его плацдарм только что получил тяжелую артиллерию и полномасштабное снабжение. Теперь предстояло самое сложное — правильно всем этим распорядиться и успеть до того, как грянет гром.

Глава 6 Планерка

Колеса «Красной Стрелы» отбивали все то же навязчивое «чух-чух-чух», что и пульс у Льва всю обратную дорогу. Но если в Москве этот ритм был боевым маршем, то под утро, когда поезд плавно притормозил у перрона вокзала, он стал усталым, но довольным похлопыванием по плечу: «молодец, справился, теперь домой».

Платформа встретила их серым, влажным питерским утром. Воздух пах дымом, углем и непременным балтийским бризом: запах, который Лев уже безоговорочно считал родным.

— Ну что, главнокомандующий, — Сашка, щурясь от скудного света, потянулся так, что у него хрустнули кости. — Отвод войск на позиции или немедленный штурм новых высот?

— Отвод, — устало улыбнулся Лев, подхватывая свой чемодан. — Тебе домой, к Варе и Наташке. Мне тоже. Выспаться, умыться, обнять своих. Остальное подождет до обеда.

— Выспаться? — Сашка фыркнул. — Ты шутишь? Я сейчас энергетический фонтан, а не человек! Домчусь до дому, Варьку до обморока расцелую, дочку на руки подкину, рубашку чистую надену и на работу! Не могу же я оставить нашу победу без отчета. Миша, поди, уже с утра по лаборатории как угорелый носится, новые колбы заклинает.

Лев покачал головой, но спорить не стал. Энтузиазм Сашки был заразителен и… правилен. Они и правда выиграли не отдых, а право на еще более интенсивную работу.

— Ладно, генерал-интендант. До обеда. И передавай Варе, что её провизия спасла нашу московскую миссию. Без них мы бы с тобой пропали.

— Обязательно! — Сашка, смеясь, поймал первую попавшуюся грузовую «полуторку», в кабине которой уже сидел один рабочий. Обменявшись парой слов с шофером, он ловко вскинул свой чемодан в кузов и вскарабкался в кабину. — До встречи на плацдарме! — крикнул он Льву, и машина, рыча мотором, тронулась в серую утреннюю мглу.

Лев поймал такси. Дорога от вокзала до дома слилась в одно сонное мелькание. Город только просыпался. Из труб поднимался первый дымок, трамвайные звонки звучали робко и редко. Он чувствовал приятную, выстраданную усталость. Не опустошающую, а наполняющую. Как после долгой, сложной, но успешно выполненной операции.

Ключ бесшумно повернулся в замке. В квартире пахло кофе, воском для паркета и сном. Тишина была густой, бархатной. Лев снял пальто и ботинки, прошел на цыпочках в свою почивальню, их с Катей спальню. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь: Катя спала, повернувшись к нему лицом, сбив одеяло, раскинув руку на его пустой половине кровати. В комнате рядом, в своей резной колыбели, посапывал Андрюша. Лев постоял минуту, просто глядя на них, и почувствовал, как остатки московского напряжения тают, словно иней на стекле под утренним солнцем.

Он развернулся и направился в ванную. Наполнил чугунную ванну до краев почти кипятком, всыпал горсть соснового экстракта — подарок от одного из санаториев, и погрузился в обжигающую воду с глухим стоном наслаждения.

Закрыв глаза, он позволил мыслям разбежаться. Не Болдырев, не Петруничев, не цифры финансирования. А конкретные, осязаемые дела. Завтра же Сашка начинает закупки. Нужно три автоклава, а не один. Партия кварцевого стекла для Мишиных колонок. Новые термостаты для Ермольевой. И люди, люди, люди… Нужно срочно расширять штат, искать толковых химиков-технологов, инженеров. Финансирование это не финишная лента. Это стартовый выстрел в самой сложной гонке, гонке со временем.

Дверь скрипнула. Лев открыл глаза. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стояла Катя. На ней был только его старый хлопковый халат, сбившийся на одном плече. Волосы растрепаны, глаза слегка заплывшие от сна, но взгляд ясный, живой, полный безмолвного вопроса. На руке она держала проснувшегося Андрея, который мирно посапывал.

— Ты уже вернулся? — тихо произнесла она, расплываясь в мягкой улыбке.

— Да, не стал тебя будить, — просто ответил он, откидываясь на спинку ванны.

Катя медленно подошла, села на краешек ванны, поправляя сбившийся халат. Андрей, увидев отца, просиял и потянул к нему маленькие ручки.

— Ну, рассказывай, — потребовала она. — Как ваша поездка?

Лев встал из ванны, надел халат, взял сына на руки и стал рассказывать. Неторопливо, с подробностями. Про строгость Болдырева и его неожиданный коньяк. Про решающий аргумент Сашки про валютную выручку, от которого у самого Михаила Федоровича брови поползли на лоб. Про роскошь «Москвы» и сюрреалистический «Коктейль-Холл». И наконец, про встречу с Булгаковым.

— Представляешь, Кать, он сидел всего в двух шагах. Настоящий! Я говорил с ним, но я узнал что у него заболевание почек — Лев замолкал, подбирая слова. — И я уговорил его приехать. Сказал, что в Ленинграде есть специалисты, которые помогут с почками. Он сомневался, но… кажется, согласился.

Катя смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Я ничего не понимаю Левушка, а почему его не вылечат в Москве? — Катя недоумевала после слов о болезни писателя.

— Это… это сложно объяснить, он сказал что работает над новым романом, скорее всего самым сильным — тихо сказал Лев. — Он должен жить. Должен дописать его. Его время еще не пришло.

Они молча сидели несколько минут, и только лепет Андрея нарушал тишину. Катя не совсем понимала такую одержимость мужа, но решила не лезть с расспросами.

— А Мавзолей? — вдруг спросила Катя. — Вы ходили посмотреть?

— Да, — кивнул Лев. — Представляешь, нас даже пустили без очереди! А мавзолей, он величествен. Деревянный, облицованный камнем. Как склеп. Очень… торжественно и строго.

Катя взяла его руку, мокрую и горячую, и сжала в своей.

— Я так за тебя боялась, после истории с Мишей. И ждала. — Она помолчала. — Знаешь, о чем я мечтаю? Когда все устаканится… мы съездим в Москву вместе. Втроем. Ты покажешь мне это метро, эти дворцы… Я хочу все это увидеть с тобой.

— Обязательно, — пообещал Лев, и это было не просто обещание, а клятва самому себе. — Покажу тебе и Кремль, и Университет, и парк Побе… — он вовремя остановился, поймав себя на слове. — В общем, все, что можно.

В этот момент в квартире послышались шаги и голос Марьи Петровны.

— Катенька! Ты тут? Лев вернулся?

— В ванной, мама! — отозвалась Катя, с улыбкой глядя на Льва.

Через мгновение в дверь заглянула Марья Петровна. Увидев зятя в халате с внуком на руках, она лишь покачала головой, но в глазах ее светилась улыбка.

— Ну, герой московский, разложился тут в целебных водах! А ну, передавай мне этого бандита. Солнышко уже встало, пора и на прогулку собираться да завтракать. Вам, работникам оборонной промышленности, тоже бы вставать, а то день-то какой знатный!

Она ловко извлекла недовольно захныкавшего Андрея из объятий отца и вышла, приговаривая: «Пойдем, атаман, бабушка тебе кашу сварит, самую вкусную…»

Лев с Катей переглянулись и рассмеялись.

— Ну что, директор, — вытянулась Катя, — пойдем, завтрак ждет. И потом поедем меня на работу.

Час спустя, помытый, побритый и в свежей одежде, Лев выводил из гаража темно-синий ГАЗ-М1. Катя, уже одетая в строгий, но элегантный костюм, устроилась на пассажирском сиденье, с наслаждением растягиваясь на мягкой кожаной обивке.

— Вот это комфорт, все не могу привыкнуть — вздохнула она. — После трамвайной толкучки просто благодать.

Они ехали по набережной Невы. Туман рассеивался, открывая строгие контуры крейсера «Аврора» и золотые шпили.

— И как тебе московские впечатления, если отбросить официальную часть? — спросила Катя, глядя на него.

— Странно, — задумчиво сказал Лев. — Город… другой. Не лучше и не хуже. Просто другой. Более монументальный, что ли. Более активный. А люди… те же. Только одеваются чуть иначе и говорят немного по-другому. Но в целом, такие же как и мы, и так же радуются жизни.

— А ты смог бы там жить?

Лев помедлил с ответом, глядя на знакомый, до боли родной силуэт Петропавловской крепости.

— Нет, — честно сказал он. — Мой дом здесь. Ты, Андрей, родители, лаборатория, наши друзья… Все мое здесь.

Катя положила свою руку ему на колено, и они доехали до Моховой молча, но это было самое что ни на есть содержательное, доверительное молчание.

Они поднялись на второй этаж, в его просторный, но аскетично обставленный кабинет. Уже через пятнадцать минут здесь яблоку негде было упасть. Запахло духами, крепким чаем и возбуждением.

Пришли все: Зинаида Виссарионовна Ермольева, с ее неизменной сдержанной улыбкой и пронзительным взглядом. Миша, с растрепанными волосами и в очках, заляпанных каким-то реактивом. Арсений Ковалев, начальник отдела витаминологии, худой и нервный, постоянно поправлявший галстук. Владимир Неговский, коренастый, с умными, быстрыми глазами. Катя, уже занявшая место у стола с блокнотом. Леша, стоявший в дверях, как обычно, скромно. И еще с десяток ключевых сотрудников, лаборантов, инженеров.

В воздухе висело общее ожидание. Все знали, что Лев и Сашка вернулись из Москвы, но подробностей не было.

Лев обвел взглядом собравшихся. Он видел в этих глазах надежду, трепет, усталость и веру. Веру в него. Груз ответственности придавил с новой силой, но теперь он был тверд, как гранит.

— Ну что, коллеги, — начал он без лишних предисловий, его голос легко заполнил комнату. — Докладываю. Поездка в Москву увенчалась полным успехом.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.

— Финансирование для СНПЛ-1 утверждено. Наркомздрав и СНК поддержали наши предложения. Все, о чем мы просили, — будет. Более того, нам выделили дополнительно десять процентов на непредвиденные расходы.

Первая секунда повисла в тишине. Казалось, люди даже перестали дышать. Потом грохот сорвавшегося с места стула, который подхватил Леша, прозвучал как выстрел. И тут же комната взорвалась.

— Ура-а-а! — кто-то крикнул не своим голосом.

Рукопожатия, хлопки по плечу, счастливые возгласы. Миша, не помня себя, обнял сначала Сашку, потом смущенно отпрянул от Ермольевой, но та, усмехнувшись, сама потрепала его по плечу.

— Ну, Лев Борисович, — сказала Зинаида Виссарионовна, и в ее голосе звучало редкое одобрение, — вы как всегда на высоте. Теперь у нас есть все необходимое для новых прорывов.

— Это общая победа, Зинаида Виссарионовна, — искренне ответил Лев. — Без ваших работ, без наших общих результатов разговаривать было бы не о чем.

— Не скромничайте, — отрезала она, но было видно, что слова Льва ей приятны.

Сашка, сияя, подмигнул Льву через головы товарищей. Арсений Ковалев, бледный от волнения, залепетал:

— Лев Борисович, значит, автоклавы… Я уже составил список самого необходимого оборудования, можно, я…

— Можно, Арсений Павлович, — кивнул Лев. — Сейчас все успеем.

Он подождал, пока стихнут первые восторги, и поднял руку.

— Внимание, коллеги! Поздравляю всех с доверием, которое оказало нам государство. Но это доверие не подарок. Это аванс. Аванс, который мы должны оправдать кровью и потом. Теперь у нас есть все, чтобы работать так, как мы всегда мечтали. Так что праздник окончен. Приступаем к работе.

Он сел за стол, и все последовали его примеру. Воздух в кабинете снова переменился с праздничного на деловой, сосредоточенный.

— Александр, — Лев посмотрел на Сашку. — Первоочередная задача: закупки. Координация с заводами, оформление заказов, логистика. Все, что мы обсуждали, плюс список от Ковалева. Используй новый фонд. Нам нужно все и сразу.

— Уже в работе, шеф, — Сашка достал свой потрепанный блокнот. — Сегодня же начну обзванивать и выезжать.

— Арсений Павлович, ваша очередь. Витамины. Особенно C и B1. Промышленный синтез наш приоритет. Получите финансирование, закупите оборудование, расширьте штат. К лету я хочу видеть не граммы, а килограммы.

— Постараюсь, Лев Борисович! — Ковалев закивал с таким рвением, что казалось, голова у него отвалится.

— Миша, Катя, — Лев перевел взгляд на них. — Димедрол. Фундаментальная работа, но сроки горят. У вас теперь есть все ресурсы. Ускоряйте синтез, отрабатывайте очистку. Все что нужно берите.

Миша что-то пробормотал себе под нос, уже уходя в себя, в мир формул и реакций. Катя уверенно кивнула, делая пометки.

— Владимир Александрович, — Лев обратился к Неговскому. — Ваше «Руководство по реанимации» и «РВ-2» в топку внедрения. Готовьте программы обучения для врачей городских больниц. Начнем с Боткинской и Обуховской.

— Сделаем, Лев Борисович, — Неговский говорил всегда кратко и по делу.

Лев обвел взглядом собравшихся.

— Вопросы есть?

Вопросов не было. Была энергия, готовность к бою и уверенность в победе. Планерка закончилась так же быстро, как и началась. Люди разошлись по своим отделам, унося с собой не радостную эйфорию, а заряженную, целенаправленную энергию.

Лев остался в кабинете один. Он подошел к окну. Во дворе института Сашка уже что-то энергично объяснял водителю грузовика, жестикулируя руками. Начинался новый день. Новый этап.

Оставшись один в кабинете, Лев с головой окунулся в бумажный океан. За два дня его отсутствия на столе выросла внушительная стопка корреспонденции: отчеты из отделов, письма из других НИИ, накладные, проекты приказов. Он взял первую папку, открыл и попытался сосредоточиться. Но мысли упрямо возвращались к Москве, к Болдыреву, к Петруничеву, к тому оглушительному доверию, что теперь лежало на его плечах гирей, пусть и почетной.

Он успел подписать три документа, когда дверь в кабинет бесшумно открылась, и внутрь, как серый призрак, вошел майор Громов. Иван Петрович был в своей неизменной форме, лицо его казалось высеченным из вечной мерзлоты, и только в глазах, холодных и внимательных, плескалась тень недовольства.

— Лев Борисович, — произнес он без предисловий, подходя к столу. Голос был ровным, но в его интонации прозвучал стальной укор.

— Иван Петрович, — Лев отложил перо. — Проходите. Что случилось?

— Случилось то, что о вашей командировке в Москву я узнал из оперативной сводки, а не от вас лично, — Громов сел на стул, положил фуражку на колени и скрестил руки. — В свете последних событий с товарищем Баженовым, так поступать не просто неразумно. Это легкомыслие.

Лев почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не страх, а досада. Он и правда забыл, закрутившись в водовороте подготовки и переговоров.

— Виноват, Иван Петрович, — искренне сказал он. — Честно говоря, закрутился. Решение о поездке родилось спонтанно, едва не сорвалось. Я просто не успел…

— В вашем положении, Лев Борисович, — перебил его Громов, — слово «не успел» должно быть вычеркнуто из лексикона. Вы стратегический актив. Ценность. О которой нужно заботиться. И о перемещениях которой информируются соответствующие органы. Заблаговременно. Понятно?

— Понятно, — кивнул Лев. — Больше такого не повторится.

— Надеюсь, — Громов слегка откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул по бумагам на столе. — Иначе мою легкую обеспокоенность сменит суровая необходимость приставить к вам персональный эскорт. А это, поверьте, лишь добавит бюрократических сложностей. И лишит вас остатков личного пространства.

Лев представил себе эту картину и содрогнулся внутренне.

— Обойдемся без эскорта, Иван Петрович. Обещаю.

— Ладно, — Громов смягчился на градус. — Докладывайте. Как прошли переговоры?

Лев вкратце изложил суть, опуская лишь самые острые моменты вроде встречи с Булгаковым.

— Финансирование получили. В полном объеме. Теперь будем оправдывать доверие.

Громов выслушал, не перебивая. В конце кивнул.

— Поздравляю. Успех, безусловно, значительный. Но, — он снова сделал ту же паузу, что и Болдырев, — будьте внимательнее. Ваш успех на всех уровнях, это не только бонус и ресурсы. Это и мишень, которую теперь носят на вашей спине. Враг не дремлет. И если раньше вы были интересной фигурой на периферии, то теперь выходите на первый план. Одна неудавшаяся попытка похищения Баженова их не остановит. Скорее, раззадорит.

— Меры безопасности усилены, — напомнил Лев. — Вы же сами распорядились?

— Этого может быть недостаточно, — отозвался Громов. — Будьте бдительны сами. Следите за окружением. Сообщайте о любых подозрительных контактах. — Он поднялся, беря фуражку. — И, Лев Борисович… Не забывайте. Государство в вас поверило. Но государство — это я, Болдырев, Петруничев и многие другие. Не заставляйте нас сожалеть о своем выборе.

С этими словами он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив в кабинете легкий, но отчетливый запах опасности и лакированной кожи.

Лев откинулся на спинку кресла. Эйфория от утреннего триумфа окончательно развеялась, уступив место трезвому, собранному состоянию. Громов был прав. Они играли в очень серьезную игру. И ставки только выросли.

Глава 7 Триумф

После того как Громов покинул кабинет Льва, тот снова взялся за бумаги. Вскоре в кабинет постучали.

— Войдите!

На пороге стоял Леша. В руках у него была папка с отчетами.

— Лева, вот сводка по применению «Крустозина» в городских больницах за последнюю неделю. Статистика улучшения, побочные эффекты…

Лев взял папку, бегло просмотрел цифры. Результаты были обнадеживающими. Снижение смертности от сепсиса в отделениях было значительным.

— Отлично, Леш. Ты молодец. Садись.

Леша неуверенно опустился на стул напротив. Лев, отложив отчет, внимательно посмотрел на друга. Тот выглядел немного потерянным, его обычная добродушная энергия куда-то ушла.

— Леш, я помню наш разговор в кафе «Норд». Про армию. Скажи честно, это все еще актуально для тебя? Не передумал?

Леша вздохнул, опустил глаза, потом посмотрел прямо на Льва.

— Лева, я не передумал. Мне здесь… скучно. — Он помялся. — Не подумай, я ценю, что ты мне доверяешь, что работа важная. Но это все бумажки, отчеты, беготня между больницами. Я не Миша, не гений-химик. Я не Катя, не ученый. Я обычный парень. Руки есть, голова на месте. Я хочу быть там, где реальное дело, где я могу принести пользу, а не в канцелярии. Хочу чувствовать, что я на передовой.

Лев слушал, и сердце у него сжималось. Он понимал Лешу. Понимал его порыв, его простую и ясную мужскую логику. Удержать его силой? Приказать? Он мог. Но это было бы предательством их дружбы. И к тому же стратегической ошибкой. Несчастный человек, прикованный к нелюбимой работе, это балласт. А Леша был не балластом. Он был верным, сильным и преданным товарищем.

— Хочешь реального дела? — тихо спросил Лев. — Хочешь почувствовать себя на передовой?

Леша насторожился, в его глазах вспыхнула искра надежды.

— Конечно, хочу!

— Тогда вот тебе твой фронт, — сказал Лев, беря лист бумаги и быстро написал распоряжение. — С сегодняшнего дня ты переводишься в отдел Владимира Александровича Неговского. В группу реаниматологии. Твои задачи: помощь в проведении экспериментов на животных, отработка методик непрямого массажа сердца и искусственного дыхания, организация и проведение полевых испытаний нового оборудования. Там нужны сильные руки, выносливость, хладнокровие и умение работать в стрессовой ситуации. Это не бумажки. Это спасение жизней в условиях, максимально приближенных к боевым. Там ты будешь на острие. Хочешь?

Леша сидел, не двигаясь, переваривая слова Льва. Его лицо постепенно прояснялось, скулы напряглись, взгляд загорелся тем самым огнем, которого ему так не хватало.

— Да, — выдохнул он твердо. — Хочу. Это… это именно то, что надо. Спасибо, Лева. Я не подведу.

— Я знаю, — Лев протянул ему листок с распоряжением. — Иди к Неговскому, представься по новому. Он ждет тебя. И, Леш… — он добавил, когда тот уже вставал. — Будь осторожен. Твоя передовая вот здесь. И ранения тут могут быть не менее серьезными.

— Понял, — кивнул Леша, и в его глазах читалась уже не тоска, а решимость. Он вышел из кабинета другим человеком, с выпрямленной спиной и уверенным шагом.

Лев проводил его взглядом и с облегчением выдохнул. Один внутренний конфликт был, если не решен, то переведен в конструктивное русло. Он снова спас друга. На этот раз от скуки и чувства ненужности. И, возможно, приобрел для Неговского первоклассного сотрудника.

Зал общества «Динамо» встретил компанию Льва гулким эхом, запахом пота, нашатыря и разогретого дерева. Просторное помещение с высокими потолками было застелено борцовскими коврами, по стенам висели плакаты с нормативами ГТО и портретами спортсменов. Воздух дрожал от сдержанного гула голосов, шлепков тела о маты и властных свистков судей.

«Команда» СНПЛ-1 влилась в этот поток, заняв места на деревянных скамьях неподалеку от края ковра. Лев с Катей устроились с Андреем на руках, Сашка с Варей и маленькой Наташкой, которая с восторгом таращила глазенки на происходящее. И, наконец, Миша с Дашей.

— Ребят, смотрите, какой зал огромный! — Даша, сотрудница из отдела Кати, с восхищением озиралась по сторонам. Она была сегодня не в халате, а в простом, но очень милом синем платье, отчего казалась еще моложе и свежее.

Миша, покрасневший до корней волос, только кивал, безуспешно пытаясь стереть с очков какое-то загадочное пятно.

— Да-да, огромный, — пробормотал он. — Интересно, какая здесь вентиляция… Воздухообмен должен быть интенсивным, при такой физической нагрузке…

— Миш, ты чего как на иголках? — подмигнул ему Сашка. — Девушку привел, на культурное мероприятие, а сам про вентиляцию думаешь! Расслабься!

— Да я… я расслаблен, — соврал Миша, поправляя галстук, который был завязан так криво, будто он делал это в полной темноте.

Лев, наблюдая за ними, с улыбкой покачал головой. Он устроился поудобнее, беря на руки разволновавшегося Андрея. Мальчик тыкал пальчиком в борцов и что-то восторженно лопотал.

— Смотри, сынок, — тихо сказал Лев ему на ухо. — Это наша школа. Умение постоять за себя и за других.

Пока шли предварительные схватки, Лев невольно анализировал технику спортсменов. Его мозг, настроенный на анализ и знание биомеханики из будущего, автоматически выхватывал слабые места.

«Корпус не довернул… пропустил бросок через бедро… А здесь нужна была не силовая борьба, а быстрая подсечка с немедленным переходом на болевой на руку… Дистанцию этот парень держит плохо, его надо джебом держать…»

Он ловил себя на этих мыслях и усмехался. Знания ММА, когда-то бывшие для молодого Ивана Горькова хобби и способом выпустить пар, теперь виделись ему как еще один пласт полезных, прикладных навыков.

Наконец, на ковер вышел Леша. В синих спортивных шортах и куртке-самбовке он выглядел сосредоточенным и по-настоящему сильным. По команде судьи он сделал поклон и сцепился с первым соперником: коренастым парнем с завода.

— Давай, Леша! — крикнул Сашка, поднимаясь со скамьи.

— Ты победишь! — добавила Варя, прижимая к себе Наташку.

Бой был напряженным. Леша действовал упорно, грамотно. Видно было, что тренировки не прошли даром. После серии захватов он провел чистый бросок, прижал соперника к ковру и, после недолгой борьбы, добился победы.

— Стоп! — прокричал судья.

Их сектор взорвался аплодисментами. Леша, тяжело дыша, встал, помог подняться сопернику и, поймав взгляд друзей, смущенно улыбнулся.

— Молодец! — крикнула ему Катя. Андрей захлопал в ладоши, хотя вряд ли понимал, что происходит.

Следующий бой, полуфинальный, был гораздо сложнее. Соперник Леши: высокий, жилистый парень с холодными глазами и быстрыми, как молния, движениями — с первых секунд взял инициативу в свои руки.

— Это Жарков, — пояснил сидевший рядом пожилой спортсмен. — Кандидат в сборную Союза. На всесоюзные готовится.

Борьба шла на грани. Леша держался из последних сил, парировал атаки, пытался контратаковать. Но разница в классе была очевидна. После серии ложных выпадов, Жарков провел молниеносный бросок с захватом ног, перекатился и чисто, почти без сопротивления, провел удушающий прием.

Леша похлопал по плечу соперника, сдаваясь. Судья остановил бой.

Когда он, промокший и усталый, подошел к своим, его встретили не унынием, а бурей поддержки.

— Леха, да ты ему нормально так кости помял! — Сашка хлопнул его по спине так, что тот едва не кашлянул. — Он же будущая звезда, а ты с ним на равных боролся!

— Действительно, очень достойно, — поддержала Катя. — Ты заставил его попотеть.

Леша, все еще отходя от удушья, смущенно улыбался.

— Сильный парень. Быстрее комара. Я и опомниться не успел…

В этот момент к ним подошел их общий тренер, Алексей Степанович, седовласый, с орлиным профилем фронтовик.

— Молодец, Алексей, — сказал он, обращаясь к Леше. — Дал бой. Жарков не твой уровень пока, это факт. Но ты ему сегодня кости помял основательно. Заставил уважать себя. Это дорогого стоит. Потенциал у тебя большой. — Затем он перевел взгляд на Льва. — А ты, Борисов, когда к нам? Я бы с тобой молодым показательный спарринг провел! Показал бы свои навыки!

Лев кивнул. В мыслях он уже продумывал, какие именно безопасные, но эффективные приемы из арсенала ММА он мог бы продемонстрировать, не вызвав лишних вопросов.

— Как время появится, Алексей Степанович, обязательно. Договорились.

Соревнования подходили к концу. Их маленькая компания, возбужденная и проголодавшаяся, начала собираться. Леша, хоть и не вышел в финал, светился от сдержанной гордости. Он был на своем месте. Он сражался. И его ценили.

По приглашению Льва, компанию побрела в сторону дома Борисовых.

Шестикомнатная квартира в Первом доме Ленсовета на Карповке к вечеру наполнилась не просто гостями, а жизнью. Здесь не было показной роскоши, но чувствовалась основательность и уют: дубовый паркет, добротная мебель из карельской березы, книжные шкафы до потолка, а на стене репродукция «Утра в сосновом лесу», подаренная родителями.

Лев и Катя хлопотали как радушные хозяева. Лев разливал по бокалам домашний морс, который ему еще Анна Борисовна заготовила, а Катя выставляла на стол тарелки с бутербродами, горами пышных блинчиков с икрой и вареньем, а также диковинку для всех: тонко нарезанный хлеб из странного аппарата-тостера, который Сашка когда-то, по эскизам Льва, собрал на заводе «в инициативном порядке».

— Ну это просто чудо! Хоть и у нас дома такой же, никак не привыкну к нему — Варя, жена Сашки, милая и круглолицая, с восторгом откусила кусочек хрустящего тоста. — Вот бы и нашим родителям такой!

— Сделаем, Варюша, обязательно сделаем! — пообещал Сашка, удобно устроившись в глубоком кресле с дочкой на коленях. Наташка уже мирно посапывала, уткнувшись лицом в его жилетку.

Атмосфера была по-настоящему домашней, почти семейной. Все разбрелись по гостиной. Миша и Даша устроились на диване в углу. Миша, кажется, уже немного расслабился и даже пытался что-то объяснить Даше, рисуя пальцем в воздухе загадочные химические формулы. Девушка слушала его с улыбкой, подперев голову рукой, и в ее глазах читалось неподдельное любопытство.

— Ничего не понимаю, — весело сказала она, — но звучит очень красиво. Как поэзия.

Миша покраснел и смущенно замолчал, но было видно, что он счастлив.

Леша, помытый и переодетый после соревнований, сидел на кресле рядом с Львом. Он все еще светился от внутреннего удовлетворения.

— Спасибо еще раз, Лева, что устроил к Неговскому, — тихо сказал он. — Я там сегодня уже побывал. Владимир Александрович показал свои новые наработки по реаниматологии… Это же будущее, Лева!

— Вижу, ты на своем месте, — улыбнулся Лев. — Это главное.

В центре комнаты Сашка, развалившись, вел неторопливую беседу.

— Вот скажи мне, Лева, как директор и стратег, — размышлял он вслух, — когда у нас уже свой собственный НИИ будет? Не лаборатория, а целый городок науки? С корпусами, общежитиями для сотрудников, своим детским садом…

— Мечтать не вредно, — усмехнулся Лев, но в глазах у него мелькнула та же искорка. — Сначала надо доказать, что мы можем управляться с тем, что имеем. Но… цель ясна.

— А я представляю, — подхватила Катя, устраиваясь на подлокотнике кресла Льва, — у нас будет своя больница, где мы будем отрабатывать все наши методики. И библиотека. Огромная.

— И свой стадион! — добавил Леша.

— И столовую с поваром из «Арагви»! — фантазировал Сашка.

Все засмеялись. Шутки шутками, но в этих мечтах была серьезная, почти осязаемая вера в общее будущее.

— Знаете, о чем я думаю? — сказала Даша, и все посмотрели на нее. — Я сегодня весь вечер смотрю на вас и думаю: какая у вас удивительная команда. Вы не просто коллеги. Вы как одна большая семья.

В комнате на секунду воцарилась тишина, и каждый, наверное, ощутил ту же мысль.

— А что, так и есть, — просто сказал Сашка, обнимая спящую дочь. — Так и есть.

Разговор тёк неспешно, переходя от работы к планам на выходные, от обсуждения прошедших боев к воспоминаниям о Москве. Лев откинулся на спинку кресла, смотрел на этих людей, своих людей, и чувствовал глубочайшую, выстраданную благодарность. Этот крепкий, надежный тыл был его главным достижением. Более важным, чем любое авторское свидетельство или орден.

Неделя пролетела в вихре деятельности, которая теперь была подкреплена мощным финансовым тылом. СНПЛ-1 напоминал разворошенный улей, где каждый трудился не покладая рук.

Лев стоял у себя в кабинете перед небольшой аудиторией: Арсений Ковалев и Михаил Баженов докладывали о первых результатах и проблемах.

Ковалев, его худое лицо осунулось еще больше от бессонных ночей, но глаза горели.

— Лев Борисович, по тиамину успех! Получили устойчивые образцы витамина B1. Чистота высокая. Начинаем доклинические испытания на животных. Но с аскорбиновой кислотой… — он развел руками, — полный провал. Мы конечно можем полностью повторить синтез Уолтера Хоуорса, но более чистый продукт… Промышленный синтез уперся в нестабильность на этапе восстановления. Получаем не кристаллы, а какую-то коричневую кашу. Теряем до 60% продукта. Нужны недели, а может, и месяцы на перебор условий.

Затем слово взяли Катя и Миша. Катя говорила четко и по делу, Миша бормотал себе под нос, глядя в собственные записи.

— Синтез дифенгидрамина идет, но мы уперлись в проблему очистки, — доложила Катя. — Получаемое соединение содержит примеси, дающие сильный токсический эффект на лабораторных мышей. Стандартные методы перекристаллизации не помогают. Нужно искать другой подход.

— Да, да, — подхватил Миша, не глядя ни на кого. — Побочный продукт реакции… полимеризуется при нагревании… забивает все выходы… нужен другой растворитель, может, спирто-водная смесь с определенным рН…

Лев слушал, скрестив руки на груди. Он видел не неудачу, а нормальный рабочий процесс. Наука это не только озарения, но и 99% упорного труда, проб и ошибок. Но время было слишком ценно, чтобы тратить его на все ошибки подряд.

Он подошел к доске, взял мел.

— Коллеги, спасибо за четкий доклад. Проблемы ясны. Давайте порассуждаем. Арсений Павлович, — он посмотрел на Ковалева, — вы абсолютно правы, мы можем повторить синтез Хоуорса. Но давайте подойдем к проблеме с другой стороны. Вы говорите, проблема на этапе восстановления. Что если мы изменим не катализатор, а… сам восстановитель? Вместо сернистого газа попробуем гипофосфит натрия в слабокислой среде? Или даже электролиз? Это должно дать более мягкое и контролируемое восстановление, без побочных процессов, которые дают вашу «кашу».

Ковалев замер, его глаза расширились. Он мысленно проигрывал реакцию.

— Гипофосфит… Да, это… это может сработать! Он селективен к нитрозной группе! Электролиз… это сложнее, но чище… Лев Борисович, вы гений! Это же надо было додуматься!

«Не додуматься, а просто знать», — с легкой грустью подумал Лев, вспоминая, что промышленный синтез витамина С в итоге пошел по пути, близкому к модифицированному методу Рейхштейна, где как раз использовалось каталитическое гидрирование. Но подтолкнуть их к этому через гипофосфит или электролиз — логичный и безопасный первый шаг.

Он повернулся к Мише и Кате.

— А вам, Михаил, насчет растворителя ваша идея верная. Но проблема, скорее всего, не в полимере, а в том, что у вас образуется смесь изомеров или рацемат. Они имеют очень близкую растворимость. Попробуйте не просто спирто-водную смесь, а дробную кристаллизацию с резким перепадом температур. Охлаждайте не постепенно, а сразу выносите на ледяную баню. И посмотрите литературу по разделению оптических изомеров с помощью виннокислых солей. Возможно, ключ там.

Миша уставился на Льва, его мозг уже прошивал предложенные условия.

— Дробная кристаллизация… Резкое охлаждение… Виннокислые соли для разделения энантиомеров… Да! Да, это имеет смысл! Мы же не проверяли оптическую активность! Катя, пойдем, надо все пересчитать и поставить новые опыты! — Он уже тянул за рукаву слегка ошарашенную Катю к выходу.

Через пятнадцать минут кабинет опустел. Лев снова остался один. Он подошел к окну. Во дворе грузовик разгружал новые автоклавы, за которыми Сашка лично ездил на завод. Рабочие, пыхтя, устанавливали тяжеленное оборудование. Было шумно, грязно и суетно. Но это был судьбоносный, созидательный хаос.

Он положил руку на холодное стекло. Финансирование было получено. Триумф отгремел. Теперь начинались будни: трудные, напряженные, полные препятствий. Но он был готов. У него была команда. У него был дом. У него была цель.

Самое сложное было не начинать. Самое сложное продолжать, день за днем, не сбавляя темпа. И он знал, что не сбавит. Потому что время было их главным противником. И оно неумолимо утекало.

Глава 8 Фундамент будущего

Апрельский вечер медленно опускался на Ленинград, окрашивая небо в сиреневые тона. В квартире Борисовых на Карповке пахло свежей выпечкой и домашним уютом. Андрюша, устроившись на коленях у деда, Бориса Борисовича, с серьезным видом пытался засунуть ему в рот деревянную ложку.

— Нет уж, внучек, это твой секретный инструмент, — с непривычной мягкостью сказал отец, аккуратно отводя руку внука. — У меня свой есть.

Анна Борисовна, наблюдая за этой сценой с дивана, где она сидела рядом с Катей, улыбалась. Ее лицо, обычно хранившее следы вечной усталости от больничных будней, сейчас светилось безмятежным спокойствием.

— Смотри-ка, Боря, он у тебя уже инспекцию проводит, — пошутила она.

— Зря смеешься, — отозвался Борис, но в его глазах тоже плескалось неподдельное умиление. — Мужчина растет. Надо ему саблю деревянную к лету сделать. Для стратегических маневров в песочнице.

Лев, разливая по бокалам крепкий, душистый чай, чувствовал, как накопленное за неделю напряжение понемногу отступает. Эти редкие, тихие вечера с родителями становились для него островком нормальности в бушующем море дел, тревог и ответственности.

— Как дела на фронте медицинской науки? — спросила Анна, принимая из рук сына бокал.

— По всем направлениям наступление, — устало улыбнулся Лев. — Иногда кажется, что мы бежим впереди паровоза, а он вот-вот догонит и переедет.

— С финансированием-то проще стало? — вступил в разговор Борис Борисович, усаживая Андрюшу на ковер рядом с пирамидкой.

— И да, и нет, — честно ответил Лев. — Деньги есть. Но их сразу же разобрали на проекты, как голодные крокодилы… ну или саранча, — поправился он, заметив недоуменный взгляд отца. — Теперь каждый отдел требует больше, лучше, дороже. Спектрографы, автоклавы, дополнительные руки…

Борис Борисович кивнул, его лицо приняло привычное, сосредоточенно-строгое выражение.

— Так и есть, Лёва. Большие деньги это не свобода, это большая ответственность и, главное, большое внимание. К тебе теперь относятся как к директору крупного, стратегически важного предприятия. За тобой выстроится очередь: одни с протянутой рукой, другие с каленым железом. Проверяющие из Наркомздрава, ревизоры из Наркомфина… Документы должны быть идеальными, а сроки железными. Любая оплошность, любая бумажка, подписанная не глядя, будет стоить тебе репутации. А в наше время репутация это не просто слово.

Он помолчал, давая словам усвоиться.

— И еще. Не распыляйся. Выбери два-три главных, самых важных направления и бей в одну точку. Остальное по остаточному принципу. Критически важное в приоритет. Перспективное, но не срочное — в резерв. Нельзя тянуть на себе все повозки сразу. А то сломаешься.

— Я стараюсь, отец, — вздохнул Лев. — Но трудно. Каждая задача кажется критической.

— Учись. Руководитель это не Дед Мороз, чтобы всем раздавать подарки. Ты командующий. И от твоих решений, кому дать резервы, а кому отказать, зависят жизни. Говоря о жизни… — Борис Борисович понизил голос, хотя кроме своих в комнате никого не было. — В верхах чистка продолжается. Ты наверно слышал…

Лев насторожился. Катя и Анна тоже перестали перешептываться.

— Пятнадцатого марта расстреляли Ягоду, — почти без интонации произнес Борис. — Того самого. Теперь очередь за его преемником. Наши копают под Ежова.

В комнате повисла тяжелая пауза. Даже Андрей, почувствовав напряжение, перестал стучать в ладоши и уставился на взрослых.

— Николай Иванович? — негромко переспросила Катя. Ее лицо побледнело. Она помнила времена, когда имя этого человека вселяло ужас в миллионы.

— Он самый, — кивнул отец. — Нарком, который боролся с «врагами народа», возможно сам окажется врагом. Впрочем, это не наше с тобой дело, Лёва, — он строго посмотрел на сына. — Твое дело это твоя лаборатория. Твои шприцы, твои лекарства. Будь как капитан на мостике корабля в шторм. Не смотри на волны, смотри на компас и веди свой корабль. Чем лучше ты это делаешь, тем прочнее твоя позиция. Твои успехи они как броня. Но помни: броня не делает тебя неуязвимым. Она просто дает шанс.

Разговор постепенно перешел на более спокойные темы: здоровье Анны Борисовны, новые успехи Андрюши, который начал пытаться ползать, городские новости. Борис рассказал о торжественной встрече в Москве полярников с Папанинской экспедиции. Это была светлая, объединяющая новость, которой гордилась вся страна.

Проводив родителей, Лев и Катя еще некоторое время молча убирали со стола.

— Что ж творится… Тебе не страшно, Лёв? — тихо спросила Катя, ставя тарелки в мойку.

Лев обнял ее за плечи.

— Не совсем так. Скорее я чую еще большую ответственность. Отец прав. Я должен быть не ученым в башне из слоновой кости, а командующим. А командующие не имеют права бояться. Они должны принимать решения.

Позже, когда Катя уснула, прикорнув на диване с книгой, а Андрей сладко посапывал в своей кроватке, Лев заперся в кабинете. Он достал из потайного ящика стола толстую, в кожаном переплете тетрадь. На обложке было выведено «План „Скорая“».

Он перечитал свои старые, наспех набросанные тезисы, которые казались ему тогда абстрактными кошмарами из другого времени:

*«1. Массовая гибель медиков на поле боя. Санитаров, врачей целят в первую очередь. Нужно: а) Знак Красного Креста — не защита, а мишень. Искать альтернативы? б) Ускоренная подготовка санитаров-добровольцев. в) Защита для хирургов полевых госпиталей?»*

«2. Эвакуация раненых. Санитарный транспорт, недостаток анестетиков в пути. Шок при транспортировке.»

«3. Эпидемии. Вши, тиф, дизентерия. Разработать мощные инсектициды, упрощенные методы обеззараживания воды.»

*«4. Психологические травмы. „Контузия“. Не лечили вообще. Нужна хоть какая-то система.»*

Некоторые пункты уже обретали плоть. По пенициллину и сульфаниламидам работала Ермольева, по переливанию — своя группа. Но другие висели мертвым грузом. Он взял карандаш и вывел новый, четкий тезис:

«5. АНАЛЬГЕТИКИ. Острая нехватка морфия. Синтетический заменитель — Промедол? И неплохо бы хотя бы ибупрофен до кучи начать делать.»

Взгляд снова уперся в пункт один. «Гибель медиков». Эти слова жгли бумагу. Он не мог просто констатировать факт. Он должен был действовать. Но как? Одиночка, даже гениальный, ничего не изменит. Нужна система. Нужны люди. Особые люди. Ученые, организаторы, практики.

Он закрыл тетрадь. Решение созрело. Завтра же он начнет закладывать следующий камень в фундамент своего плана спасения.

Кабинет профессора Жданова в стенах Ленинградского Медицинского института всегда был для Льва местом силы. Здесь пахло старыми книгами, качественным табаком и интеллектуальной смелостью. Дмитрий Аркадьевич, несмотря на свою молодость для профессорского звания, был одним из немногих, с кем Лев мог говорить почти на равных.

— Ну, рассказывай, коллега, — Жданов откинулся в кресле, выпуская струйку дыма из дорогой, на тот момент, папиросы «Казбек». — Как Москва, какие впечатления. Метро опробовал, говоришь? Подземные дворцы для трудового народа… Зрелище, должно быть великолепное.

Лев, удобно устроившись в кожаном кресле напротив, с удовольствием делился впечатлениями. Рассказал и про роскошь «Арагви», и про аскетичное величие деревянного Мавзолея, облицованного лабрадоритом. Да про встречу с Булгаковым не забыл упомянуть.

— Да, — кивнул Жданов, когда Лев закончил. — Страна страна растет, чего уж тут. И сам я давненько Москву не навещал, все в заботах… Ермольеву встречал, поздравлял с финансированием. Молодец ты. Вырвал у государства солидный кусок. Теперь главное не подавиться им. — улыбнулся он

— Об этом и речь, Дмитрий Аркадьевич, — Лев перешел к сути визита. — Деньги есть, но время сжимается. Нужны не просто сотрудники, а таланты. Люди с горящими глазами и холодным умом.

— Есть кто-то конкретный на примере? — Жданов притушил папиросу.

— Химик-органик. Молодой и перспективный. Я присмотрел одного в Москве, Николай Простаков. Работает в институте органической химии, публикации сильные, но, по слухам, ступил на пятки какому-то маститому академику. Карьерный потолок. Мой прагматик Сашка пытался его «купить», предлагал хорошую зарплату, квартиру служебную. Но не вышло. Говорит, «не в деньгах счастье». Видно, не с той стороны я к нему пытался зайти.

— Так а что ты, собственно, от него хочешь? — с интересом спросил Жданов.

— Я хочу создать в структуре СНПЛ-1 отдел синтетических анальгетиков. Для войны. Морфия не хватит на всех раненых. Нужен свой, советский, сильный и не вызывающий привыкания анальгетик. Я хочу предложить Простакову возглавить это направление. Дать ему не просто работу, а лабораторию, ресурсы, команду и стратегическую задачу государственной важности. Но моего имени и авторитета для такого шага, видимо, маловато. Хотя возможно он и просто оскорбился предложением.

Жданов долго молчал, глядя в окно, за которым медленно плыли апрельские облака. Его лицо было непроницаемым. Затем он резко повернулся, взял со стола тяжелую черную телефонную трубку.

— Агата, соедините меня с Москвой, Институт органической химии имени Зелинского. С директором. Да, я жду.

Лев замер. Он не ожидал такой скорости.

Раздался щелчок. Жданов изменил голос. Он стал не просто официальным, а властным, стальным.

— Николай Иванович Шуйкин? Жданов Дмитрий Аркадьевич беспокоит. Здравствуйте. Да, спасибо, все в порядке. Слушайте, мне нужен ваш сотрудник, Простаков Николай Сергеевич. Нет, не консультация. В Ленинграде Лев Борисов, вы, наверняка, слышали его имя, разворачивает новое направление — синтез анальгетиков для нужд обороны. Простаков нужен ему лично. Для руководства отделом. Так что готовьте документы для перевода. Командировку и все формальности оформлю я со своей стороны. Да, я понимаю. Да, но приоритеты меняются. Спасибо за понимание.

Он положил трубку, не дав директору возможности для возражений. Пальцы вновь набрали номер.

— Соедините с лабораторией, с товарищем Простаковым. Да.

Пауза затянулась. Лев видел, как Жданов смотрит в пространство, собирая в кулак всю свою волю и авторитет.

— Простаков Николай Сергеевич? С вами говорит профессор Жданов. Из ЛМИ. Да, тот самый. Слушайте меня внимательно. В Ленинграде Лев Борисов создает новое направление, синтез анальгетиков для фронта, которого еще нет, но который неизбежен. Он просит вас лично. Это не предложение о работе. Это предложение возглавить отдел. Бросьте все, что можете бросить. Приезжайте завтра же. Командировку и все необходимое оформлю я. Вам нужно будет только быть здесь. Вопросы есть?.. Нет? Отлично. Ждем вас.

Он повесил трубку. В кабинете воцарилась тишина.

— Но… вы же с ним лично не знакомы? — осторожно спросил Лев.

— А зачем? — Жданов снова достал портсигар. — Таланты не привлекают, Лев. Их мобилизуют. Особенно в такое время. И для такой цели. Я ему не сладкие пряники сулил. Я ему бросил вызов. И дал шанс. Настоящий талант всегда выберет вызов и шанс вместо теплого, но тесного угла. Он будет здесь завтра-послезавтра. Готовьте ему лабораторию и готовьтесь встречать.

Лев вышел из кабинета Жданова с чувством, что только что увидел мастер-класс по управлению реальностью. Он не просил, не уговаривал. Он констатировал факт и ставил задачу. И мир подстраивался под его волю. Этому, понимал Лев, ему еще предстояло учиться.

На следующий день в кабинете Льва собралось ядро команды: Сашка, Катя, Миша и Арсений Ковалев. В воздухе висело ожидание. Все знали о визите «московского гостя».

Когда дверь открылась и в кабинет вошел Николай Простаков, первое впечатление было обманчивым. Молодой человек, лет двадцати, в скромном, чуть поношенном костюме, с робкой, почти застенчивой улыбкой. Но за стеклами очков глаза горели цепким, живым интеллектом.

— Коллеги, знакомьтесь, Николай Сергеевич Простаков, — представил его Лев. — С сегодняшнего дня он возглавляет в нашей структуре новое направление — отдел синтетических анальгетиков.

Сашка, прагматик до кончиков пальцев, оценивающе осмотрел нового сотрудника. Катя с любопытством изучала его лицо. Миша, погруженный в свои мысли, кивнул вежливо, но без интереса. Ковалев скептически хмыкнул — еще один претендент на новые ресурсы.

— Николай Сергеевич, — Лев подошел к доске. — Задача вашего отдела сформулирована на государственном уровне. Критически важная. Нам нужен свой, советский, мощный анальгетик. Морфий дорогой, вызывает зависимость, и его не хватит. Вы должны создать синтетический препарат, не уступающий ему по силе, но лишенный этих недостатков.

Простаков слушал, затаив дыхание. Его скромность куда-то испарилась, осталась лишь сосредоточенная серьезность.

— Это возможно, — тихо сказал он. — Есть работы в Германии, в США… Но путь долгий. Годы проб и ошибок.

— У нас нет столько времени, — жестко парировал Лев. — У нас есть месяцы. Максимум год. Поэтому мы не будем искать вслепую.

Он взял мел и провел на доске несколько лаконичных формул, общие контуры молекул.

— Мы будем двигаться не от простого к сложному, а от перспективного — к реализуемому. Сконцентрируемся на двух классах соединений. — Он обвел одну группу формул. Во-первых, производные пиперидина. Это наша главная цель, наш «морфий для бедных». И во-вторых… он нарисовал другую структурную формулу, — производные пропионовой кислоты. Задача попроще, но не менее важная. Нестероидный противовоспалительный препарат. Для жара, для менее интенсивной боли, для массового применения. Представьте такой препарат, мы назовем его ибупрофен… в общем идея ясна? Ваша цель — здесь. — Он ткнул мелом в центр нарисованных структур. — Все ресурсы, которые вам потребуются для синтеза и испытаний, вы получите в приоритетном порядке.

В кабинете повисла тишина. Миша первым нарушил ее, подойдя ближе к доске и уставившись на формулы.

— Интересно… — пробормотал он. — Очень изящное направление. Пиперидин… да, логично. А пропионовая кислота… это же гениально просто! Почему до этого никто не додумался?

Простаков смотрел на Льва с благоговейным ужасом и восторгом. Ему только что не просто поставили задачу. Ему показали карту сокровищ, где крестом был отмечен клад.

— Лев Борисович… это… вы на годы опередили современные исследования! Откуда вы…?

— Гипотезы, Николай Сергеевич, — уклончиво улыбнулся Лев. — Логические построения на основе анализа мировой литературы. Ваша задача проверить их и воплотить в жизнь. Жду от вас список необходимого оборудования и количества дополнительных рук. С Александром Морозовым выберете лучшее помещение из пустых и он начнет закупку, по поводу вашей квартиры я сегодня же похлопочу. Договорились?

— Договорились, — Простаков выпрямился, и в его позе появилась уверенность. Сомнений не осталось. Он был на своем месте.

После того как все разошлись, настал черед следующей, менее приятной части дня. Лев назвал ее «аудиенциями». Первым вошел Миша.

— Лев, мне нужен новейший спектрограф, — заявил он без предисловий, его глаза за стеклами очков горели фанатичным огнем. — Без него мы в димедроле вслепую работаем! Не видим примесей, не контролируем чистоту! Ты сам говорил, что токсичность из-за примесей! А без спектрографа я как с завязанными глазами за рулем!

— Сколько? — спросил Лев, заранее зная, что ответ его не обрадует.

Миша назвал сумму. Она была немаленькая.

— Хорошо, — Лев не стал отказывать сразу. — Подготовь технико-экономическое обоснование. Подробное. Распиши, как именно спектрограф ускорит работы по димедролу, на сколько именно сократит сроки выхода на клинические испытания, какую экономию даст в долгосрочной перспективе за счет сокращения брака. Докажи, что это не просто «хочу блестящую игрушку», а стратегическая необходимость.

Миша нахмурился.

— Но это же очевидно! Лев!

— Мне, конечно да. А людям, которые будут проверять, куда ушли деньги, нет. Сделаешь убедительное ТЭО и получишь свой спектрограф.

Следующим был Неговский. Он, как всегда, говорил страстно и убежденно, жестикулируя.

— Лев Борисович! Мои эксперименты с непрямым массажем сердца и искусственной вентиляцией упираются в отсутствие современной аппаратуры! Мне нужен полноценный виварий с операционной, электроэнцефалограф для отслеживания функций мозга в терминальных состояниях, специальные насосы для моделирования кровообращения! Без этого все наши «руководства по реанимации» это просто теория!

Лев вздохнул.

— Владимир Александрович, ваш проект один из приоритетов. Но бюджет не резиновый. Начните с малого. Докажите эффективность вашей методики на имеющемся оборудовании. Подготовьте новый отчет с результатами на животных. Получите первые, пусть скромные, но реальные результаты. С ними мы пойдем за финансированием на расширение. Согласны?

Неговский хотел было возражать, но, увидев непоколебимый взгляд Льва, сдался.

— Хорошо. Докажем.

Последним вошел Арсений Ковалев, выглядевший как загнанная лошадь.

— Лев Борисович, у меня отдел на грани срыва! По витамину С полный тупик, а по тиамину нужно ставить доклинические испытания! Мне физически не хватает рук! Прошу, одобрите мне хотя бы еще двух лаборантов! Самых простых!

Это была самая простая просьба. И самая дешевая.

— Одобряю, — Лев сделал пометку в блокноте. — Оформите заявку через Сашку. Двух лаборантов вы получите на следующей неделе.

Лицо Ковалева просияло.

— Спасибо! Огромное спасибо, Лев Борисович!

Когда кабинет опустел, Лев откинулся на спинку кресла. Он чувствовал себя как дирижер, пытающийся управлять оркестром, где каждый музыкант хочет играть громче всех и на самом дорогом инструменте. «Если дать всем все сразу — через полгода будем нищими, — подумал он. — Нужно учиться говорить „нет“ или „не сейчас“. Лидер не Дед Мороз, раздающий подарки, как сказал отец. Лидер это тот, кто решает, кому сегодня достанется последняя пайка хлеба, чтобы завтра весь взвод мог идти в атаку».

Он подошел к окну. Во дворе кипела жизнь. Грузовики подвозили оборудование, рабочие что-то монтировали. Его маленькая империя росла. И он должен был управлять ее ростом, чтобы к моменту испытаний она оказалась не карточным домиком, а крепостью.

Следующий шаг был, пожалуй, самым трудным. Он касался не технологий и не химии, а людей и их судеб. Лев пригласил к себе в кабинет полковника медицинской службы Геннадия Николаевича Соколова, своего старого знакомого по ВМА, человека трезвого ума и большого практического опыта.

Соколов, приземистый, крепкий, с умными, немного уставшими глазами, вошел в кабинет и, поздоровавшись, уселся с видом человека, готового к серьезному разговору.

— Геннадий Николаевич, спасибо, что нашли время, — начал Лев. — Речь пойдет о вещах, о которых не любят говорить в открытую.

— Говори, Лев Борисович, — Соколов достал портсигар. — У нас с тобой, кажется, один уровень секретности. Куришь?

— Нет, спасибо.

— Зря. На войне табак дороже хлеба, — Соколов прикурил. — Нервы успокаивает. Итак, о чем?

— О гибели медиков на поле боя, — прямо сказал Лев.

Соколов замер с папиросой на полпути ко рту. Его лицо стало каменным.

— Это мрачные фантазии, товарищ Борисов. У нас есть Женевская конвенция. Знак Красного Креста…

— … является отличным прицелом для снайпера, — жестко закончил Лев. — Геннадий Николаевич, давайте отбросим условности. Вы же сами все знаете! Санитары с красными крестами на повозках, медсанбаты, развернутые в километре от передовой… Их не щадили. Не будут щадить и в будущей, большой войне. Потери среди среднего и младшего медперсонала в первые месяцы могут достичь восьмидесяти процентов! Мы можем остаться без тех, кто должен спасать жизни.

Соколов тяжело вздохнул, отложил папиросу.

— Знаю. Конечно, знаю. Но что ты предлагаешь? Отменить конвенцию? Это не в нашей власти.

— Предлагаю думать не о правилах, а о реальности, — Лев встал и начал ходить по кабинету. — Представьте: массовый поток раненых. Хаос. А у нас вместо обученных санитаров убитые мальчишки и девчонки. Решение должно быть комплексным. Давайте начнем с малого. С пилотного проекта. Первое: маскировка. Давайте разработаем и протестируем маскировочные сети и халаты для палаток полевых госпиталей. Не белые с красным крестом, а защитного цвета, с разрывом рисунка. Чтобы с воздуха и с земли не так просто было идентифицировать.

Соколов задумался, кивнул.

— Это можно проработать. Палатки… да, логично.

— Второе: тактика. Надо учить санитаров не геройски бежать с носилками под огнем, а правильно перемещаться. Короткие перебежки, использование складок местности, укрытий. Не «за раненым!», а «к укрытию!», «от воронки к воронке!». Превратить их из мишеней в солдат, чья задача эвакуировать, а не погибнуть с честью.

— Устав… — начал Соколов, но Лев его перебил.

— К черту устав, когда речь идет о выживании! Мы можем разработать краткий, интенсивный курс. Не для всех, а для инструкторов. Пусть это будет наша совместная инициатива: СНПЛ-1 и ВМА. Мы даем методичку, вы полигон и инструкторов.

— И третье, — Лев остановился напротив Соколова. — Кадры. Нам нужно готовить их заранее. И массово. Предложить комсомолу создать сеть кружков «Юный санитар». Не для галочки, а по-настоящему. Ускоренная, интенсивная программа. Основы остановки кровотечения, наложения шин, транспортировки. Чтобы, когда придет время, у нас был мобилизационный резерв из тысяч молодых людей, которые уже знают азы.

Соколов молчал долго. Он снова закурил, его взгляд был устремлен в прошлое…

— Ты предлагаешь революцию, Борисов, — наконец сказал он. — Революцию в военной медицине. От спасения отдельных жизней, к системе спасения.

— Я предлагаю готовиться к войне, которую мы не можем предотвратить, но последствия которой можем смягчить, — поправил его Лев.

— Ладно, — Соколов решительно потушил окурок. — По рукам. Начнем с курса для инструкторов и маскировочных сетей. Разрабатывай свою методичку. Я найду людей в академии, которые возьмутся за это дело без лишних вопросов. И поговорю в комсомоле насчет кружков. Под каким-нибудь благовидным предлогом. Например, «Подготовка к труду и обороне», санитарный раздел. Это будет наш, так сказать, эксперимент.

Когда Соколов ушел, Лев почувствовал невероятную усталость и одновременно огромное облегчение. Еще один пункт его тайного плана перестал быть призраком и начал обретать плоть. Пусть это были лишь первые, робкие шаги. Но это было начало.

Поздний вечер. Лев снова сидел в своем кабинете. За окном был черный, беззвездный ленинградский вечер. В здании царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов.

Он снова открыл «План „Скорая“».

Рядом с пунктом «5. АНАЛЬГЕТИКИ» он с удовлетворением поставил жирную галочку. «Отдел создан. Руководитель — Простаков. Работа начата.»

Взгляд перешел на пункт «1. ГИБЕЛЬ МЕДИКОВ». Он взял карандаш и, не ставя галочки, провел от него несколько стрелок, превратив его в узел новой сети. Рядом он написал: «Начало работ с ВМА (Соколов). 1. Маскировка госпиталей. 2. Тактика перемещения санитаров. 3. Ускоренная подготовка инструкторов. 4. Инициатива с комсомолом („Юный санитар“).»

Он откинулся на спинку кресла. План больше не был просто списком угроз. Он становился картой действий. Но с каждым решенным вопросом возникали новые. Его мозг, настроенный на поиск уязвимостей, уже выявлял следующую проблему. Он взял карандаш и в самом низу страницы вывел новый, рождающийся прямо сейчас пункт:

«6. МАССОВЫЕ РАНЕНИЯ. Проблема сортировки (триажа) в условиях потока. Нужны упрощенные, „дуракоустойчивые“ протоколы для младшего медперсонала. Цветовая маркировка? Приоритеты эвакуации?»

Он отложил тетрадь и потушил настольную лампу. В темноте он чувствовал, как его роль снова меняется. Он уже не только ученый, не только организатор. Он стратег, который пытается перевести абстрактные, чудовищные угрозы будущего, в конкретные и осязаемые проекты, приказы и методички. Он строил систему спасения под названием «Скорая» кирпичик за кирпичиком, зная, что времени на возведение всей крепости у него катастрофически мало.

Он вышел из кабинета и медленно пошел по темному коридору. Свет из-под двери отдела организации говорил о том, что Сашка все еще сводит дебет с кредитом, пытаясь втиснуть аппетиты ученых в прокрустово ложе бюджета. Из-за двери химической лаборатории доносился слабый запах и гул вытяжного шкафа — Миша или Простаков, возможно, уже начали свои ночные вахты.

Лев вышел на улицу. Холодный апрельский воздух обжег легкие. Он посмотрел на темный силуэт своей лаборатории. Плацдарм, завоеванный с таким трудом, был построен. Теперь на нем нужно было возводить крепость. Крепость из идей, людей, технологий и протоколов.

«И время, — подумал он, закутываясь в пальто, — это тот самый бетон, который стремительно застывает».

Глава 9 Испытание на прочность

Апрельский свет, яркий и еще не жаркий, заливал конференц-зал Специальной научно-производственной лаборатории №1. Воздух был густ от запаха свежей краски, дерева нового стола и возбужденных голосов. Утренняя планерка была в самом разгаре.

Зинаида Виссарионовна Ермольева, сидя с идеально прямой спиной, отчеканивала отчет, изредка поглядывая на лежавшие перед ней пробирки.

— Образцы сульфидина, полученные по методу Постовского, показали стабильную активность in vitro против стрептококка и пневмококка. Выход пока мизерный, чистота оставляет желать лучшего, но фундамент заложен. Мы на правильном пути.

В зале прошел одобрительный гул. Лев, сидевший во главе стола, кивнул, но его лицо оставалось серьезным.

— Это отличная новость, Зинаида Виссарионовна. Передайте Исааку Яковлевичу нашу благодарность. Но помните: от колбы до полевой аптечки дистанция огромного размера. Нам предстоит решить вопросы масштабирования, очистки и, главное, испытаний. Расслабляться рано.

Ермольева ответила коротким, уверенным кивком. Она и не думала расслабляться.

Следующим слово взял Сашка. Он встал, разминая затекшую спину, и с хитрым прищуром посмотрел на собравшихся.

— Ну, а у меня, как всегда, проза жизни. Партия экспресс-полосок для диагностики тифа и дизентерии упакована, погружена и на следующей неделе отбывает в солнечную Турцию и пыльный Иран. — Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием. — Так-то. Наши полоски будут определять дизентерию у турецких пашей, пока те будут думать, как бы нам пакостить. Это я называю стратегическая медицина! Прямо с конвейера в большую политику!

В зале взорвался смех. Даже суровая Ермольева позволила себе улыбнуться. Лев покачал головой, но в глазах у него играли смешинки.

— Ладно тебе, Саш, разошёлся. Следи, чтобы технологии не утекли вместе с полосками.

— За этим, брат, глаз да глаз, — отозвался Сашка, садясь на место. — Наши ребята инструкцию по применению будут читать так, чтобы самое главное между строк осталось.

Далее посыпались краткие, деловые отчеты. Ковалев доложил о стабильном прогрессе по витамину B1 и маленьких успехах по аскорбиновой кислоте. Миша, бормоча себе под нос, сообщил о «перспективных, но требующих доработки» результатах по очистке дифенгидрамина. Общая картина была ясна: лаборатория напоминала гигантский муравейник, где каждый трудился не покладая рук, но до финиша большинства проектов было еще далеко.

Планерка подходила к концу, когда Лев поднял глаза на Простакова, который скромно сидел в углу.

— Николай Сергеевич, как ваши успехи?

Простаков вздрогнул, словно разбуженный, и заулыбался.

— Я… мы… смонтировали установку. Проводим первые пробные синтезы. Пока сыро, очень сыро. Но вектор задан. Спасибо за ваши… гипотезы, Лев Борисович. Они невероятно экономят время.

— Не за что, — Лев улыбнулся. — Гипотезы на то и существуют, чтобы их проверять. Саша, как там с обустройством Николая Сергеевича?

— Квартира готова, лаборатория укомплектована по минимальному списку, — доложил Сашка. — Можете заехать, проверить.

— Так и сделаем, — кивнул Лев. — Сейчас и отправимся.

Комната в старом, но добротном доме на Петроградской стороне была небольшой, с высокими потолками и видом на тихий, зеленеющий двор. Пахло свежей побелкой и воском. Простаков, стоя посреди своей первой в жизни отдельной квартиры, казался, не верил своему счастью.

— Я думал, мне месяц реактивы выбивать придется, а тут… все есть, — он растерянно повертел в руках ключ. — И квартира… Спасибо, Лев Борисович. И вам, Александр Михайлович.

— Пустяки, — отмахнулся Сашка. — Главное, чтобы голова хорошо работала. А для этого спать надо в нормальных условиях, а не в общежитии на двух табуретках.

Лев, осматриваясь, был доволен. Скромно, но чисто и уютно. Твердый тыл для гениального ума. Они спустились вниз, в СНПЛ-1, где Простакову выделили небольшое, но светлое помещение.

— Вот, смотрите, — Простаков, оживившись, подвел их к собранной своими руками установке из колб, холодильников и трубок. — Провожу пробный синтез по тому пути, что вы наметили. Пока получается нечто мутное и пахучее, но, кажется, я уже понимаю, где можно изменить температуру и катализатор…

Лев слушал, кивая. Он видел в глазах молодого химика тот самый огонь, ради которого все затевалось. Не ради денег или славы, а ради решения невозможной задачи.

— Продолжайте в том же духе, Николай. Все необходимое будет. Ваша работа одна из наших главных ставок.

Выйдя от Простакова, Лев почувствовал прилив удовлетворения. Фундамент будущих побед понемногу закладывался. Но он еще не знал, какую цену ему придется заплатить за эти победы сегодняшним вечером.

День выдался на удивление теплым для конца апреля. Последние лучи солнца золотили фасады ленинградских домов. Лев, закончив все неотложные дела, почувствовал непреодолимую усталость от душных кабинетов, запаха реактивов и бесконечных бумаг. Машина ждала у подъезда, но ему вдруг захотелось просто пройтись, вдохнуть полной грудью, почувствовать себя не директором стратегического объекта, а просто человеком.

«Ничего, — подумал он, — Громов же сказал, что приглядывают. Пройдусь немного, дойду до Карповки, и домой».

Он застегнул пальто и зашагал по тихой, почти безлюдной улице. Воздух был свеж и прохладен. Он шел, глядя на первые листочки на деревьях, и понемногу отпускал напряжение прошедшего дня. Мысли текли лениво и бесцельно. Он вспомнил утренний отчет Сашки, улыбнулся его шутке, подумал о Кате и Андрюше…

Мысли оборвались мгновенно и бесповоротно.

Из подворотни справа вынырнула тень. Невысокий, коренастый мужчина в темном пальто. Лев, обостренными рефлексами Ивана, еще не успев осознать угрозу, инстинктивно отпрянул влево. Взгляд зафиксировал движение руки, не нож, не пистолет, а нечто вроде черного мешка. Похищение.

Время замедлилось. Лев не думал, его тело действовало само. Он не стал блокировать руку с мешком, а вместо этого он сделал резкий шаг навстречу нападавшему, входя в его личную зону, и нанес короткий, хлесткий удар ребром ладони в основание шеи. Удар, который он когда-то отрабатывал на тренировках по ММА до автоматизма. Удар, который в спорте был запрещен.

Раздался короткий, влажный хруст, похожий на звук ломающейся сырой ветки.

Нападавший издал странный, клокочущий звук, его глаза расширились от шока и непонимания, и он безвольно осел на землю.

В этот момент из-за угла выскочил второй. Лев увидел в его руке пистолет. Но выстрела не последовало. Сзади, словно из-под земли, выросли двое в штатском. Один из них, молниеносным движением, выбил оружие из руки нападавшего, второй накрыл его сзади, надежно скрутив. Все произошло за считанные секунды. Тишину вечерней улицы прорезал лишь сдавленный хрип первого нападавшего и тяжелое дыхание.

Лев стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на человека, лежащего у его ног. Тот хрипел, дергался, пытаясь схватить себя за горло, его лицо становилось сизым.

— Скорее! Скорая! — крикнул Лев, но его голос прозвучал чужим и слабым.

Один из оперативников, тот, что был знаком Льву по охране Громова, уже побежал в служебную машину и начал что-то говорить в трубку радиостанции. Второй, обезвредивший стрелка, стоял над хрипящим телом, его лицо было каменным.

Через несколько минут, которые показались вечностью, подъехала «скорая» и черный «газик». Врач, опустившись на колени, проверил пульс у первого нападавшего, потом посветил ему в глаза фонариком и мрачно покачал головой.

— Не жилец. Трахея, кадык… Все раздроблено.

Лев услышал эти слова, и у него подкосились ноги. Он прислонился к холодной стене дома. Во рту был вкус меди. Он смотрел на свои руки. Чистые. Но ему казалось, что они по локоть в крови.

— Вы в порядке, Лев Борисович? — подошел оперативник.

Лев молча кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Немцы, — тихо сказал оперативник. — Шпион. Ты сделал то, что должен был. Другого выхода не было. Он бы тебя обезвредил и увез. А нам бы потом голову сломали, как вызволять.

Лев понимал это умом. Он понимал, что это был враг. Что это была самооборона. Но внутри все сжалось в тугой, холодный комок. Он только что убил человека. Своими руками. Прервал чью-то жизнь. Даже не выстрелил, не ударил ножом, а одним точным, профессиональным движением, как на тренировке.

Он чувствовал не ужас, не панику. Он чувствовал леденящую, всепоглощающую пустоту. И тяжесть. Такую тяжесть, словно на его плечи свалилась вся гранитная мощь ленинградских набережных.

Приехал Громов. Он окинул сцену суровым взглядом, выслушал короткий доклад оперативника, подошел к Льву.

— Идем, — коротко бросил он. — Тебя домой отвезем. Завтра поговорим.

Лев снова кивнул. Он был похож на высокотехнологичного робота, у которого внезапно отключили блок управления. Он механически сел в машину, глядя в окно на удаляющуюся улицу, где на мостовой оставалось темное, быстро исчезающее пятно. Он был жив. Он был в безопасности. Но часть его, та самая, что когда-то была Иваном Горьковым, циничным, но не убийцей, осталась лежать там, на холодном камне, вместе с тем, чьего имени он никогда не узнает.

Машина Громова подъехала к подъезду дома на Карповке. Всю дорогу Лев молчал, уставившись в одну точку. Громов, сидевший рядом, тоже не произнес ни слова, давая ему прийти в себя.

— Завтра в десять у меня в кабинете, — сказал Громов, когда Лев вышел из машины. — И, Борисов… Не зацикливайся. Война уже идет. Только стреляют пока без пуль. Сегодня они проиграли. Ценой жизни одного из своих.

Лев снова кивнул и, не оборачиваясь, пошел к подъезду. Он чувствовал себя так, будто тащил на плечах тот самый гранитный парапет.

Лев стоял у двери своей квартиры, прислонившись лбом к холодной металлической стенке. Он не чувствовал ни страха, ни триумфа, лишь тяжелую, безразличную пустоту, будто внутри выгорело все содержимое и набилось ватой. Он медленно, преодолевая усилие, открыл дверь и вошел в квартиру. Катя застала его в коридоре.

Ее лицо, обычно такое спокойное и собранное, моментально исказилось, увидев лицо мужа.

— Лёва! С тобой что-то случилось? На тебе лица нет! — она вцепилась в его руку, втягивая в прихожую. Ее пальцы были ледяными. — Что с тобой? Ты бледный как полотно!

Он попытался сказать «все в порядке», но слова застряли в горле. Он просто покачал головой, сняв пальто дрожащими руками.

Из гостиной, привлеченной шумом, вышли его родители. Анна Борисовна, увидев его лицо, ахнула и подбежала к сыну. Борис Борисович замер, его взгляд, привыкший оценивать обстановку за секунды, стал жестким и острым, как лезвие.

— Сын? — голос отца прозвучал тихо, но с такой плотной концентрацией, что в комнате стало тихо. — Что случилось? На тебя напали что-ли?

Лев снова покачал головой. Ему было физически сложно говорить.

— Да.

— Противники? — Борис Борисович делал это как на допросе — коротко, ясно, выявляя суть.

— Их… одного задержали, — Лев сглотнул комок в горле. Его взгляд упал на собственные руки. — Одного… я… Он мертв.

В прихожей повисла гробовая тишина. Анна Борисовна отшатнулась, прислонившись к косяку. Катя, все еще державшая его за руку, сжала ее так, что кости хрустнули, ее глаза наполнились не просто страхом, а ужасом перед тем, что он только что сказал.

Борис Борисович подошел к нему вплотную. Он не обнял его, как мог бы сделать любой отец. Он взял его за плечи, заставив посмотреть на себя. Его глаза, серые и холодные, буравили Льва насквозь.

— С тобой точно все в порядке? Не пострадал? — спросил он с отцовской строгостью

Лев молча кивнул, не в силах выдержать этот взгляд.

Отец тяжело вздохнул, опустил руку и положил ее ему на плечо. Прикосновение было твердым, почти грубым, но в нем была странная опора.

— Служба, сынок — отчеканил Борис Борисович. — Она такая. Врага уничтожил, считай долг исполнил. Другого выхода не было. Запомни это. Неси это знание, а не сомнения. Он бы тебя не пожалел.

В этот момент из спальни донесся испуганный плач Андрюши. Катя, бросив на Льва потерянный взгляд, метнулась к ребенку. Анна Борисовна, дрожа, подошла к сыну, хотела обнять, но он неосознанно отстранился. Он был сейчас не в настроение для объятий.

— А что Громов? Он тебя привез? — спросил отец, следуя за ним в гостиную.

— Был там. Завтра в десять у него. Сказал будет разговор.

— Логично, — кивнул Борис Борисович. Он стоял, заложив руки за спину, глядя на Льва как на бойца, вернувшегося с задания. — Теперь ты не просто ученый в халате. Ты стратегический объект. И защита, и ответственность другие. Полагаю Громов по протоколу выдаст тебе табельное и отправит в тир да в спорт зал. Твоя жизнь сейчас крайне ценна для страны. И ее надо беречь. Если враг напал, нужно иметь силы дать отпор. Ты сделал все правильно, сын.

Лев слушал и кивал. Умом он понимал правоту отца. Это была суровая, железная логика войны, которая уже шла. Но та ледяная пустота внутри не сдавалась. Знание того, что он поступил правильно, не отменяло самого факта. Он убил человека. Он, врач, дававший клятву «не навреди».

Он не пошел ужинать. Отговорка «не хочу» была встречена понимающим молчанием. Он прошел в свой кабинет, закрыл дверь и сел в кресло у темного окна. Он сидел так, не двигаясь, может быть, час, может быть, два. Он не плакал, не рыдал. Он просто чувствовал, как та самая часть его, что когда-то была просто Иваном Горьковым, окончательно и бесповоротно умерла там, на холодном камне мостовой.

Дверь тихо приоткрылась. В щели виднелось освещенное лицо Кати.

— Лёва… — ее голос был тихим, полным боли. — Может, все-таки… Может, выйдешь? Я рядом…

Он не обернулся. Просто медленно, с нечеловеческим усилием, покачал головой.

— Кать… пожалуйста. Оставь меня одного. Я… мне нужно побыть одному.

Он услышал, как она тихо всхлипнула, и как дверь так же тихо закрылась.

Он просидел так почти до утра, глядя в свое отражение в черном стекле. Отражение человека, который только что переступил через последнюю, незримую черту. Он был жив. Он был в безопасности. Но тишина в кабинете была громче любого взрыва.

На следующее утро в кабинете Громова царил тот же мрачный порядок, что и всегда. Громов сидел за своим столом, разглядывая Льва.

— Ну как ты, отходишь? — спросил он без предисловий.

— Работаю над этим, — честно ответил Лев.

— Нормально. Первый раз всегда тяжело. — Громов открыл нижний ящик стола и достал оттуда плоскую кобуру из плотной кожи и небольшую коробку. — Вот, держи. Пистолет Токарева. ТТ. Патроны. — Он положил их на стол перед Львом. — И это теперь обязательно. Ты обязан носить с собой всегда. И не бойся им пользоваться в нужны момент. Понимаешь?

— Понимаю, — Лев взял пистолет. Он был тяжелее, чем казался со стороны. Холодный, отполированный до матового блеска.

— Инструктаж по применению и безопасному хранению проведет мой сотрудник. Хотя я и в курсе что ты в годы студенчества получил Ворошиловского, позаниматься тебе обязательно нужно. Заодно и пар выпустишь. Стрельбы два раза в неделю, на нашем тире. Расписание согласуешь. Пропуск я оформил. Распишись вот здесь за получение.

Пока Лев подписывал казённую бумагу, Громов встал и подошел к сейфу, стоявшему в углу кабинета. Он был массивным, с матовой стальной дверцей и сложным замком.

— А это «Яуза-3». Новейшая модель. — Он повернул маховик, щелкнули затворы, и дверца бесшумно отъехала в сторону. — Броне сталь, взломостойкий замок. Здесь ты будешь хранить оружие, патроны и все, что считаешь нужным скрыть от посторонних глаз. Ключ только у тебя. Потерял ключ и считай похоронил содержимое. Ясно?

— Ясно.

— И последнее. Самбо. Ты уже занимался, я знаю, вероятно это и спасло тебя. Теперь это обязательно как и стрельбы. Как раз к вашему инструктору из ЛМИ. С Алексеем Степановичем мы уже договорились, он в курсе. Будешь ходить с тем своим другом Лешей. Два раза в неделю. И без прогулов.

Лев понимал, что спорить бесполезно. Да и не хотел. Мысль о том, чтобы снова почувствовать свое тело, свою силу, отточить рефлексы, которые только что спасли ему жизнь, была более чем привлекательна.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду.

— Отлично. — Громов снова сел за стол. — Теперь по делу. Тот, кто выжил, молчит, как партизан. Но косвенные улики указывают на немецкую разведку. Их заинтересовали твои успехи. Очень. Так что, поздравляю, товарищ Борисов. Вы вышли на международный уровень. Изначальный интерес к Михаилу Баженову перерос в интерес к вам лично. Будьте бдительны, хотя мои люди и обеспечивают безопасность ключевых фигур вашей лаборатории, лишней бдительности не бывает. Есть вопросы?

Лев покачал головой. Вопросов не было. Была лишь тяжелая, холодная уверенность в том, что точка невозврата пройдена.

Стрельбище НКВД располагалось в одном из подвалов. Лев стоял на линии огня. В руке уже знакомый ТТ.

— Положение для стрельбы стоя! К стрельбе готовсь! — скомандовал инструктор, суровый мужчина с лицом, не выражавшим никаких эмоций.

Лев поднял пистолет, вытянул руку. Мишень на расстоянии тридцати метров казалась маленькой точкой. Он сделал глубокий вдох, и на выдохе, плавно нажал на спуск.

Выстрел оглушительно грохнул в тишине. Отдача встряхнула кисть. Он посмотрел на мишень. Промах. Пуля ушла куда-то влево и вверх.

— Зажимаешь, — бесстрастно констатировал инструктор. — Кисть расслабь. Спуск плавный, не дергай. Продолжаем.

Лев снова поднял пистолет. Снова вдох. Снова выстрел. Снова промах. Раздражение начало подниматься в нем комом. Он сжал рукоятку еще сильнее, пытаясь заставить оружие подчиниться.

— Я сказал, не зажимай! — голос инструктора оставался ровным, но в нем появилась стальная нотка. — Ты с ним борешься? Ты с ним работать должен. Он как продолжение твоей руки должен быть. Чувствуй его.

Лев закрыл глаза на секунду. Он вспомнил свою прошлую жизнь, вспомнил лицо жены и сына, родителей, друзей. В крайней ситуации он обязан их защитить. Не только умом.

Он открыл глаза. Поднял пистолет. Рука была твердой, но не зажатой. Он не целился, а просто смотрел на мишень, ощущая пистолет как часть себя. Плавное движение пальца.

Выстрел. В районе груди мишени зияла свежая дыра. Не в центре, но попадание.

— Лучше, — сказал инструктор. — Продолжаем.

Лев стрелял снова и снова. С каждым выстрелом уходило напряжение. С каждым выстрелом холод внутри понемногу таял, сменяясь сосредоточенным, почти медитативным спокойствием. Здесь, на линии огня, все было просто. Была цель. Было оружие. Было его тело и его воля. Не было сложных этических дилемм, нетерпеливых ученых, бюрократических проволочек. Была только механика. Физика. И очищающая ярость выстрела, уходящая в песчаный вал вместе со свинцом.

После стрельб, уже ближе к вечеру, он отправился в спортзал ЛМИ. Зал пах потом, кожей матов и нашатырным спиртом. Леша был уже там, разминался у шведской стенки.

— Лева! — он широко улыбнулся. — Слышал, вчера приключение было… Все нормально?

— Нормально, — Лев постарался, чтобы его голос звучал естественно. — Уже размялись?

— Да я уже который круг бегу. Жду не дождусь, когда Владимир Александрович новые опыты ставить начнет. Вчера собаку реанимировали, сердце остановилось на три минуты, а мы ее назад, в строй! — глаза Леши горели энтузиазмом.

Льву стало немного легче. Искренняя увлеченность Леши была лучшим лекарством.

— Рад, что тебе нравится, — сказал он, начиная разминку.

— Это не нравится, Лева! Это, наверно, дело жизни! Я чувствую, я на своем месте. Не бумажки таскать, а жизнь спасать. Ну, пока собачью… но скоро и человеческую!

В зал вошел Алексей Степанович. Инструктор был уже в летах, но его осанка и взгляд выдали в нем бывшего фронтовика.

— Ну что, Борисов, приступили? — он подошел к ним. — Слышал, вчера твои навыки пригодились не в учебном спарринге.

Лев кивнул, не вдаваясь в подробности.

— Пригодились. — кивнул Лев.

— Вижу, — Алексей Степанович окинул его оценивающим взглядом. — Напряжение в плечах, зажатость. Значит, не до конца ситуацию отпустил. Ладно, сейчас поработаем. Леша, ты с нами.

Они начали с разминки, затем отработали несколько стандартных связок: захваты, броски. Алексей Степанович внимательно следил за движениями Льва.

— А теперь, Борисов, покажи мне то, чем ты вчера пользовался. Тот удар. Без фанатизма, в пол-силы, на мне.

Лев немного смутился, но сделал то, что просили. Он не стал бить в горло, а сымитировал удар в плечо. Движение было быстрым, резким, идущим не от мышц, а от всего тела.

Алексей Степанович, приняв удар, свистнул.

— Вот ведь… Чистая работа. Экономно, эффективно. Не на силу, на точность. Где ты этому научился? От отца?

Лев воспользовался готовым объяснением.

— Отец показывал кое-что. Говорил, на всякий случай.

— Ну, твой «всякий случай» вчера наступил, — хмыкнул инструктор. — Ладно, это не классическое самбо. Это что-то другое. Более… приземленное. Уличное. Но в бою именно это и работает. Давай-ка разберем его, отработаем. И тебе, Леша, пригодится. Никогда не знаешь, где придется применять.

Они провели следующий час, разбирая технику удара и защиты от него. Лев, погрузившись в знакомую, почти медитативную работу тела, чувствовал, как последние остатки нервного напряжения уходят. Здесь, на татами, среди знакомых запахов и звуков, он снова обретал контроль. Не только над своим телом, но и над своими мыслями.

Когда тренировка подошла к концу, он был мокрый от пота, но спокойный и собранный. Убийство не перестало быть тяжелым грузом, но он научился этот груз нести. И в этом ему помогали сталь и пот.

* * *

Неделю спустя в кабинет Льва без лишних церемоний вошел Геннадий Николаевич Соколов. На его обычно невозмутимом лице играла редкая для него улыбка.

— Ну, Борисов, поздравляю, — он шлепнул увесистой папкой на стол Льва. — Твои идеи по маскировке госпиталей и тактике для санитаров долетели до самых верхов. В Наркомате обороны вызвали не просто интерес, а живой, профессиональный ажиотаж.

Лев, отложив отчет по витаминам, с интересом взглянул на папку.

— И что же теперь?

— А теперь, дорогой коллега, — Соколов с наслаждением прикурил папиросу, — тебе официальный заказ. — Он ткнул пальцем в папку. — Запрос № 387/с от Управления снабжения РККА. В кратчайшие сроки представить подробные предложения, чертежи и спецификации по оснащению медицинской службы РККА «перспективными разработками». Это твой шанс, Лев. Твой билет в большую игру.

Сердце Льва учащенно забилось. Это был тот самый момент, к которому он неосознанно стремился все эти годы. Возможность не просто вносить в медицину новое, а влиять на систему в масштабе всей армии.

Он немедленно собрал экстренное совещание. В кабинете, помимо Сашки, Ермольевой, Кати и Миши, были Ковалев, Неговский и сияющий от важности момента Простаков.

— Коллеги, внимание, — Лев поднял папку. — Наркомат обороны официально интересуется нашими разработками. Мы получаем шанс изменить лицо военной медицины. Но для этого нам нужен не разрозненный набор идей, а готовые, продуманные «пакеты». Я ставлю задачу в двухнедельный срок подготовить три основных комплекта.

Он подошел к доске и крупно написал:

1. КОМПЛЕКТ РОТНОГО МЕДИКА.

— Шприцы одноразовые, кровоостанавливающие жгуты с новой, надежной застежкой, ампулы, упаковки морфия, а в будущем нашего синтетического анальгетика. Ножницы, пинцеты. Все в прочном, влагонепроницаемом пенале или сумке. Просто, надежно, массово.

2. ПОЛЕВАЯ ЛАБОРАТОРИЯ.

— На базе наших экспресс-полосок для тифа и дизентерии. Плюс — компактный набор для базового анализа воды. Плюс, если успеем, упрощенный, мини-спектрометр или фотоколориметр для более точных анализов. Задача — оперативная диагностика в полевых условиях.

3. МОБИЛЬНЫЙ ПЕРЕВЯЗОЧНЫЙ ПУНКТ.

— Это уже следующий уровень. Укомплектовать стандартными капельницами, растворами (физраствор, глюкоза), перевязочными материалами нового поколения, шинами. Все должно быть упаковано в стандартные, взаимозаменяемые ящики для быстрой транспортировки и развертывания.

Он отложил мел и обвел взглядом собравшихся.

— И отдельная, критически важная задача — протоколы полевого триажа. Мы уже внедрили цветовую маркировку в гражданских больницах. Теперь нужно адаптировать ее для фронта. Красный — помощь немедленно, желтый — может подождать, зеленый — ходячие, черный… — он сделал паузу, — черный — безнадежные, тех, кому уже не помочь. Нужны простые, интуитивно понятные инструкции для фельдшеров и санитаров. Там, где счет на секунды, решение должно приниматься за доли секунды.

В кабинете повисла сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь скрипом Миши, который что-то быстро чертил в своем блокноте.

— Это грандиозно, — первым нарушил молчание Сашка. — Но чертежи, спецификации, ТЗ… Это же горы работы. И кто будет нашим куратором с той стороны?

Как будто в ответ на его вопрос, дверь в кабинет открылась. На пороге стояла молодая женщина в хорошо сидящей форме лейтенанта медицинской службы. Подтянутая, стройная, с гладко зачесанными темными волосами, собранными в тугой пучок, и умными, внимательными карими глазами. В ее позе читалась уверенность, а в руках она держала идеально чистый планшет.

— Товарищ Борисов? — ее голос был ровным и мелодичным, без тени подобострастия. — Лейтенант медицинской службы Марина Игоревна Островская. Прикомандирована из ВМА для курирования проекта со стороны Наркомата обороны.

Все взгляды устремились на нее. Лев кивнул.

— Входите, товарищ Островская. Как раз кстати.

Она вошла и заняла свободное место за столом, положив планшет перед собой. Ее движения были точными и экономными. Лев не мог не заметить, она была очень красива. Но не той мягкой, теплой красотой, как у Кати, а холодной, отточенной, как лезвие скальпеля.

Пока Лев продолжал раздавать задания, он чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Это был не просто профессиональный интерес. В ее глазах читалось любопытство, смешанное с нескрываемой оценкой. Она изучала его, как интересный экспонат. Лев поймал этот взгляд и на секунду задержался на нем. Девушка не отвела глаз, лишь чуть приподняла бровь, словно говоря: «Да, я тебя изучаю. И что?»

Льву стало не по себе. Ему было абсолютно не до флирта. В голове крутились и госзаказ, и вчерашние стрельбы, и тень того, кого он убил. Он резко отвернулся и продолжил говорить с Неговским о стандартизации капельниц.

— Нет, я настаиваю, — сказал Лев вечером того же дня, глядя на уставшее лицо Кати. — Мы идем в ресторан, в «Асторию». Сегодня, сейчас.

— Лёва, ну что ты… — попыталась возразить Катя. — Андрюша, дела… Я не в настроении.

— Именно поэтому и нужно. Мы с тобой не были нигде, кроме столовой и дома, уже сто лет. Мы превращаемся в своих сотрудников, которые не видят дальше лабораторной колбы. Я хочу, чтобы ты надела свое лучшее платье. Мы пойдем, поедим, выпьем вина. Как нормальные люди. Хотя бы на пару часов.

Катя хотела еще что-то сказать, но, увидев решимость в его глазах, сдалась. Через час они выходили из такси у подъезда знаменитой гостиницы «Астория».

Войдя внутрь, Лев на мгновение застыл. Он забыл, что такое настоящая роскошь. Высокие потолки с лепниной, хрустальные люстры, отражающиеся в полированном паркете, приглушенный гул изысканных разговоров и тихая, живая музыка, рояль и скрипка. Воздух был пропитан ароматами дорогого табака, кожи и изысканной еды.

Их встретил импозантный метрдотель во фраке.

— Товарищ Борисов? Ваш столик готов.

Их провели через зал к уютному столику у колонны, с хорошим видом на весь ресторан. Лев придержал стул для Кати. Она села, оглядываясь с легкой робостью, которую пыталась скрыть.

— Боже, я и не помнила, что такие места еще существуют, — прошептала она.

— Существуют, — улыбнулся Лев. — И мы имеем на них право.

К ним подошел официант в белоснежной рубашке и бабочке, вручил каждому тяжелое, кожаное меню.

— Что прикажете? Может, аперитив? У нас отличный вермут.

— Принесите бутылку бордо, — не глядя в винную карту, сказал Лев. — Хорошего. И дайте нам минутку.

Он наблюдал, как Катя изучает меню. Ее глаза бегали по незнакомым названиям. Он видел, как понемногу напряжение покидает ее плечи.

— Я не знаю, что выбрать, — призналась она. — Все такое… иностранное.

— Тогда позволь мне, — Лев взял у нее меню. — Начнем с закусок. Икра зернистая, конечно. И салат оливье. А на горячее… — он пробежался глазами по списку, тебе, я думаю, понравится судак в рассоле со сметаной и хреном. А я возьму цыпленка-табака. И на десерт клубнику Сабайон.

Когда официант удалился, Катя снова оглядела зал.

— Здесь так красиво… И так странно. После наших лабораторий, общежитий… Кажется, что мы попали в другой мир.

— Этот мир всегда здесь, — сказал Лев, разливая по бокалам принесенное бордо. Рубиновое вино играло в свете люстр. — Мы просто редко в него заглядываем. Выпьем, Катюш. За нас. За то, что мы все еще вместе, несмотря ни на что. За Андрюшу.

Они чокнулись. Вино было превосходным: плотным, с глубоким бархатистым вкусом.

— Я так за тебя испугалась, Лёва, — тихо сказала Катя, ставя бокал. — У меня сердце в пятки ушло.

— Я знаю. Прости. Но теперь все под контролем. У меня и оружие есть, и охрана. И я сам стал… опаснее, — он с трудом выговорил последнее слово.

Она посмотрела на него с тревогой.

— Ты имеешь в виду… того человека?

Лев кивнул, глядя на вино в своем бокале.

— Да. Я его убил, Катя. Один удар и все. Я не хотел этого, оно вышло спонтанно. Но другого выхода не было. И теперь я это ношу в себе как шрам.

Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей.

— Ты защищал свою жизнь. Ты вернулся к нам. К своему сыну и ко мне. Это главное. Все остальное… мы переживем. Вместе.

В этот момент подали закуски. Икра, крупная, черная, с дымком, лежала на крохотных блинах с маслом. Салат оливье был не чета столовскому: с нежным мясом рябчиков, свежими огурцами и изысканным соусом.

Они ели, и Лев видел, как Катя понемногу оживает, как возвращаются краски в ее лицо. Они говорили о простых вещах, о том, как Андрюша пытается ползать, о новых книгах, о планах на лето, может быть, съездить отдохнуть. На пару часов они смогли забыть о войне, о шпионах, о смертях и пробирках. Они были просто мужчиной и женщиной, наслаждающимися редким вечером роскоши и покоя.

Когда подали десерт, нежная, ароматная клубника в воздушном винном соусе, Катя вздохнула счастливо.

— Спасибо тебе, Лёва. Ты был прав. Это было нужно.

— Это только начало, — пообещал он, ловя ее взгляд. — Мы еще будем жить, а не только выживать.

Он расплатился наличными, толстой пачкой новых, хрустящих червонцев, полученных еще за Ленинскую премию. Выходя из «Астории» под руку с Катей, он чувствовал, как внутри что-то затягивается, зарубцовывается. Он был еще не цел, но он был на пути к этому. У него был дом. У него была семья. И ради этого стоило бороться. Даже если цена этой борьбы была так высока.

Глава 10 Крепость из стали и бумаги

Конец мая 1938 года выдался на удивление жарким. Солнце палило нещадно, раскаляя крыши Ленинграда и наполняя воздух густым, пыльным запахом асфальта. В конференц-зале СНПЛ-1 было душно, несмотря на распахнутые настежь окна. За большим столом, заваленном чертежами, образцами и пузатыми графинами с теплой водой, собралось ядро лаборатории.

Лев, в расстегнутой на воротнике гимнастерке, стоял у доски, испещренной формулами и схемами. Рядом, с своим неизменным планшетом, сидела Марина Островская. Ее безупречная форма и холодная, собранная красота казались инородным телом в этой атмосфере творческого хаоса.

— Коллеги, — начал Лев, обводя взглядом собравшихся, — запрос из Наркомата обороны, это не просто бумажка. Это доверие. И это наш шанс. Мы должны подготовить не просто список идей, а готовые, продуманные до мелочей «пакеты». Давайте пройдемся по пунктам. Начнем с диагностики. Простейшие тесты на кетоновые тела и глюкозу в моче. Индикаторные полоски.

Миша, сидевший сгорбившись, тут же оживился.

— С кетонами проще. Нитропруссид натрия, сода… Пропитать фильтровальную бумагу технически осуществимо. А вот с глюкозой… — он поморщился, — глюкозооксидаза… Это ж фермент! Чистый и стабильный. Где его взять в промышленных масштабах? В лаборатории-то мы с горем пополам получаем, а на поток…

— А если поискать не чистый фермент, а микроорганизмы, которые его производят? — мягко вклинился Лев. — Грибки? Дрожжи? Выделить не идеально чистый экстракт, но для полевого теста, где важна принципиальная возможность, а не точность до сотой доли, может, сгодится?

Лицо Миши озарилось.

— Дрожжи… Да, конечно! Saccharomyces cerevisiae… Они содержат… Надо попробовать! Не идеально, но как временное решение… — он уже бормотал себе под нос, что-то быстро записывая в засаленный блокнот.

— Отлично, — кивнул Лев. — Прорабатываем оба пути. Далее. Антисептика. Йодная настойка, эффективно, но быстро смывается. Предлагаю создать вязкий раствор, йодинол, на основе поливинилового спирта.

Катя, до этого внимательно слушавшая, подняла глаза.

— Идея блестящая, Лев. Длительная защита раны. Но поливиниловый спирт… Я только слышала о нем, мы сможем через хим комбинаты его делать?

— Да, я позже объясню все Мише и он с Сашкой свяжется с комбинатами — уверенно парировал Лев. — ПВС получают из ацетилена и уксусной кислоты. В Союзе есть мощности. Саша, — он повернулся к своему заму, — тебе задача: выйти на химические комбинаты, выяснить возможности и объемы. Это будет прорыв не только для армии, но и для гражданской медицины.

Сашка, обмахиваясь папкой, решительно кивнул.

— Будет сделано. Договоримся.

— Следующий пункт, — Лев перевел взгляд на доску. — Шприцы-аппликаторы или шприц-тюбики. Можно сделать металлические герметичные тюбики с иглой с готовыми растворами.

— Отличная идея, — поддержал его Неговский.

— Владимир Александрович, готовьте протокол испытаний. Саша, найди нам инженера, который спроектирует простой и надежный шприц-аппликатор. — распорядился Лев

— Со стороны Наркомата этот пункт вызовет однозначный интерес, — вдруг вставила Островская. Ее голос был мелодичным, но без тепла. — Нужно продумать дизайн, чтобы он был интуитивно понятен для санитара в стрессовой ситуации. — Она посмотрела прямо на Льва, и ее взгляд задержался на нем дольше, чем того требовала субординация. Лев почувствовал легкое раздражение, но лишь кивнул и перевел взгляд на Арсения Ковалева.

— Арсений Павлович, ваша очередь. Глюкозо-солевые растворы для пероральной регидратации.

Ковалев, выглядевший вечно уставшим, вздохнул.

— Соль, сода, хлорид калия, глюкоза… Пропорции? Стандартизация?

— Я предлагаю следующий состав, — Лев взял мел и четко вывел на доске формулу, которую помнил еще со времен своей ординатуры. — На литр воды: натрия хлорид — 3.5 грамма, калия хлорид — 1.5 грамма, натрия гидрокарбонат — 2.5 грамма, глюкоза — 20 грамм. Фасовка в герметичные пакетики из вощеной бумаги.

— Это… это очень конкретно, — прошептал Ковалев, завороженно глядя на доску. — Откуда данные?

— Логические выкладки на основе осмотического давления и физиологических норм, — уклончиво ответил Лев. — Проверьте, протестируйте. Думаю, сработает.

Так, пункт за пунктом, они прошли через все предложения. Одноразовые салфетки с пропиткой (поручили Кате и технологам), УФ-лампы для стерилизации (Сашка должен был найти производителей кварцевого стекла), портативные жгуты с калибровкой (инженерам), складные носилки из дюраля и брезента (здесь снова пригодились связи Сашки с авиаторами).

Когда дело дошло до организационных моментов — медкарточки бойца, сеть доноров, мобильные дезотряды — дискуссия разгорелась с новой силой.

— Карточки, это же типография! — развел руками Сашка. — Краска, которая не боится воды, материал прочный… Головная боль!

— Но необходимая, — парировала Катя. — Представьте, фельдшер видит группу крови и аллергию сразу, а не гадает. Это спасет жизни. Я займусь разработкой макета и текста.

— Сеть доноров, — задумчиво сказал Лев. — Начать можно с комсомольских и партийных организаций крупных заводов. Создать там стационарные пункты. Ключевая проблема это консервант. Цитрат натрия. Миша, как успехи?

— Работаем, — буркнул Миша, не отрываясь от своих записей. — Синтез налаживаем. Скромные пока успехи, но работаем.

Островская все это время внимательно слушала, делая пометки в своем планшете. Лев не мог не отметить ее острый ум и способность схватывать суть. Но ее поведение… Когда он встал, чтобы попить воды, она «случайно» подвинула свой стул, и их руки едва коснулись. Лев отдернул руку, как от раскаленного железа, и сел на свое место, не глядя на нее. Он чувствовал ее настойчивый взгляд на себе, но упрямо игнорировал его, сосредоточившись на Сашке, который докладывал о сложностях с поиском средства от комаров для антимоскитных сеток.

К концу совещания, когда солнце уже клонилось к закату, а в зале стоял несмолкаемый гул от споров, был составлен детальный план работ по полутора десяткам направлений. Команда была измотана, но воодушевлена. Они чувствовали, что стоят на пороге чего-то грандиозного.

Островская закрыла свой планшет и встала.

— Потрясающе продуктивная работа, Лев Борисович. У Наркомата не будет вопросов к глубине проработки. — Она улыбнулась ему лично, и в ее улыбке было что-то интимное, предназначенное только для него.

Лев кивнул вежливо и безразлично.

— Спасибо, Марина Игоревна. Это заслуга всей команды.

Он отвернулся к доске, делая вид, что проверяет записи. Он слышал, как ее каблуки отстукивают по паркету, удаляясь. Только тогда он позволил себе выдохнуть. Эта женщина была опасна. Не как шпион или вредитель, а как угроза его внутреннему равновесию и тому хрупкому миру, что он выстроил с Катей.

Недели, последовавшие за тем совещанием, слились в череду жарких, напряженных дней. Ленинград изнывал от зноя, но в лабораториях и цехах СНПЛ-1 кипела работа, не утихавшая ни на минуту.

Лев строго придерживался графика, посещая стрельбище НКВД и тренировки по самбо. Эти часы стали для него своего рода медитацией. На стрельбище, с тяжелым, послушным ТТ в руке, он оттачивал не просто меткость, а состояние полного контроля. Мир сужался до мушки, мишени и ровного дыхания. Отдача, встряхивающая кисть, грохот выстрела, все это выжигало из него остатки внутренней дрожи, оставшейся после того вечера.

В спортзале ЛМИ пахло потом, кожей и пылью. Он и Леша стали настоящими напарниками. Леша, окрепший и уверенный в себе на новой работе у Неговского, с упоением отрабатывал броски и захваты.

— Лева, а представляешь, — говорил он, вытирая пот со лба, — если бы каждый санитар так умел? Он бы и раненого вытащил, и сам от штыка увернулся!

— Для этого мы и учимся, — отвечал Лев, пропуская его через бедро в отточенном, почти машинальном движении.

Инструктор Алексей Степанович, наблюдая за ними, одобрительно хмыкал.

— Из вас, Борисов, боец получается первоклассный. Жаль, не на том поприще служишь. Такая хватка пропадает.

Лев лишь улыбался в ответ. Он служил на своем поприще. И эти навыки были его щитом, который позволял ему на этом поприще уцелеть.

Тем временем, работа над «пакетами» продвигалась с переменным успехом. В цехе, курируемом Сашкой, уже были готовы первые, грубоватые, но функциональные образцы складных носилок из дюралевых труб и прочного брезента. Сашка, сняв гимнастерку и закатав рукава, лично помогал рабочим испытывать их на прочность.

— Выдерживают! — крикнул он, когда двое дюжих рабочих уселись на носилки. — Теперь бы вес раненого в полной амуниции проверить!

В лаборатории Миши царил творческий хаос. Он с командой бился над пропиткой тест-полосок. Первые образцы для кетонов уже работали, хоть и криво. С глюкозой было хуже, экстракт из дрожжей получался нестабильным.

— На солнце за полчаса выгорает! — почти рыдал Миша, показывая Льву коробку с потемневшими полосками. — Это никуда не годится!

— Успокойся, — Лев положил руку ему на плечо. — Сконцентрируйся пока на кетонах. Доведи их до ума. А по глюкозе… покопай литературу по альтернативным химическим методам, не ферментативным. Возможно, есть что-то попроще, пусть и менее точное.

Катя с своим отделом разрабатывала дизайн медицинской карточки бойца. Спорили до хрипоты: какой размер, какой материал, какую информацию указывать, как защитить от влаги.

— Разработать новый химический состав для пропитки бумаги? — предлагала одна из сотрудниц.

— Слишком дорого для массового производства! — парировал другой.

— Тогда вощеная бумага и специальный карандаш! — находила компромисс Катя.

И сквозь весь этот кипучий поток, как тень, скользила Марина Островская. Она появлялась то в одном цехе, то в другой лаборатории, ее вопросы были всегда по делу, а замечания точны. Но ее присутствие всегда сопровождалось легким, едва уловимым флером чего-то личного, направленного на Льва. То она «случайно» касалась его руки, передавая документ. То ее взгляд, полный нескрываемого интереса, задерживался на нем на долю секунды дольше необходимого.

Однажды вечером Лев задержался в кабинете, дописывая отчет. В дверь постучали. На пороге стояла Островская. На ней не было формы, только легкое летнее платье в мелкий цветочек, что делало ее странно уязвимой и еще более красивой.

— Лев Борисович, я забыла перчатки, — сказала она, и в ее голосе прозвучала легкая, нарочитая неуверенность.

Они лежали на стуле. Лев молча указал на них взглядом.

Она вошла, взяла перчатки, но не ушла, а остановилась напротив него.

— Вы всегда так поздно работаете? — спросила она, обводя взглядом заваленный бумагами кабинет.

— Дела не ждут, Марина Игоревна.

— Да… дела… — она сделала шаг ближе. — Вы невероятный человек, Лев Борисович. Уверена, что такие люди должны уметь не только работать, но и… отдыхать. — Она посмотрела на него прямо, и в ее глазах плясали чертики. — Я могла бы составить вам компанию.

В кабинете повисла тягучая, звенящая пауза. Лев медленно поднял на нее глаза. Его лицо было абсолютно спокойным, почти каменным.

— Марина Игоревна, — сказал он четко и холодно, — моя работа и есть мой отдых. А компанию мне составляет моя жена. Доброго вечера.

Он взял со стола папку, встал и, не глядя на нее, вышел из кабинета, оставив ее одну в наступающих сумерках. Он шел по коридору, чувствуя, как по спине бегут мурашки, не от страха, а от яростного, праведного гнева. Эта игра могла стоить ему всего.

На следующее утро Лев проснулся с тяжелой головой и осадком на душе. Инцидент с Островской висел в воздухе, как невысказанная угроза. За завтраком Катя, намазывая масло на хлеб, внимательно посмотрела на него.

— Лёва, с этой вашей Островской всё в порядке? — спросила она прямо, без предисловий.

Лев почувствовал, как у него внутри всё сжалось.

— В каком смысле? — стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Она на тебя как-то… странно смотрит. Слишком пристально. И вчера, когда ты задержался, я звонила в лабораторию, мне сказали, что ты с ней в кабинете. — В глазах Кати читалась не ревность, а тревога.

Лев вздохнул. Лучше быть честным.

— Ты права, Кать. Она позволяет себе лишнее. Вчера вечером она зашла под предлогом и сделала довольно прозрачное предложение.

Катя побледнела.

— И что же ты?

— Я послал её куда подальше, — отрезал Лев. — Вежливо, но недвусмысленно. Моя жена ты. Ничего другого мне не нужно.

Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Катя сжала его пальцы, и напряжение в ее плечах немного спало.

— Прости, я просто… — она замолчала.

— Не извиняйся. Ты имеешь право волноваться. Но доверяй мне. Всегда.

Этот разговор, как ни странно, еще больше сблизил их. Угроза извне заставила по-новому ощутить ценность того, что у них было.

Следующие несколько дней Островская вела себя с подчеркнутой официальностью. Ее взгляд был холоден, а тон безупречно корректен. Лев понимал, что это затишье, лишь передышка. Но у него не было времени разбираться в душевных терзаниях лейтенанта. Работа над «пакетами» вступала в решающую фазу.

Как-то раз в его кабинет, сияя, вкатил Сашка. Он катил перед собой тележку, на которой лежали первые готовые образцы.

— Смотри, командир! — с гордостью продемонстрировал он. — Полуфабрикат счастья!

Лев подошел. На тележке лежали аккуратно упакованные в бумагу комплекты ротного медика: шприцы в стерильных пакетах, жгуты с новыми металлическими застежками, ампулы, пинцеты. Рядом покоились складные носилки: легкие, прочные, занимающие в сложенном состоянии втрое меньше места.

— Молодец, Саш, — Лев с искренним восхищением осмотрел образцы. — Очень достойно. Как с испытаниями?

— Жгуты проверяли на свиных окороках, держат! Носилки два здоровых мужика держат, не сломались. Осталось полевые испытания устроить.

В этот момент в кабинет вошла Островская. Увидев образцы, она подошла ближе.

— Можно? — спросила она, глядя на Льва.

— Конечно, Марина Игоревна.

Она взяла один из шприцев, осмотрела его, затем вскрыла упаковку и достала шприц для обработки ран. Нажала на поршень. Пена вышла густая, обильная.

— Хорошо, — отрывисто сказала она, ставя аппликатор на место. — Практично. Функционально. Наркомат будет доволен.

Её похвала прозвучала сухо, по-деловому, но Лев почувствовал, что это высшая степень одобрения с ее стороны. Она кивнула им обоим и вышла, ее каблуки отстучали по коридору ровно и быстро.

— Ну что, вы смотрю подружились? — хмыкнул Сашка, когда дверь закрылась.

— Работаем, — уклончиво ответил Лев. — Докладывай, что дальше.

Эйфория от первых успехов длилась недолго. На следующее утро к нему в кабинет ворвался Миша. Он выглядел так, будто не спал несколько суток.

— Лев! Катастрофа! С этими дрожжами полный провал! Фермент нестабилен! На солнце, в полевых условиях, он разлагается за полчаса! Все полоски чернеют! Это никуда не годится!

Лев усадил его в кресло.

— Успокойся, Миша. Выдохни. Сконцентрируйся пока на кетонах. Доведи их до ума, чтобы работали как часы. А по глюкозе… — Лев замолчал, давая ему успокоиться. — Копни литературу по альтернативным химическим методам, я же тебе уже говорил. Не ферментативным. Возможно, есть что-то попроще, на основе тех же реакций восстановления меди. Пусть будет менее точно, но зато стабильно.

Миша уставился на него, его мозг уже прошивал новую информацию.

— Восстановление меди… Да, метод Бенедикта… Там медь… Но он сложный, для полевых условий…

— Упрости! — настоятельно сказал Лев. — Создай не идеальный лабораторный анализ, а индикатор! «Есть глюкоза — нет глюкозы». Цвет изменился значит тревога. И все.

Миша замер, его глаза загорелись новым огнем.

— Индикатор… Да… Можно попробовать… Спасибо, Лев! — Он вскочил и пулей вылетел из кабинета, уже бормоча себе под нос.

Лев остался один. Он подошел к окну. Гроза, витавшая на горизонте с самого утра, наконец разразилась. Первые тяжелые капли дождя забарабанили по стеклу. Он смотрел на темнеющее небо и чувствовал тяжесть. Он взял на себя огромную ношу. Четырнадцать направлений. Слишком много? Возможно. Но иного пути не было. «Назвался груздем — полезай в кузов», — процитировал он сам себе мысленно. Отступать было нельзя.

В одну из суббот в конце июня их навестил профессор Жданов. После короткого совещания он отвел Льва в сторону.

— Лев, вы с Катей не планируете выбраться на природу? Солнце, воздух. Вы оба выглядите измотанными. У меня есть скромная дача. Простенько, но посидеть вечерок на веранде, шашлычков сделать… Поезжайте в воскресенье. Я настаиваю.

Лев, после мгновения колебания, согласился. Это было нужно им обоим.

Дача Жданова действительно была скромной: аккуратный деревянный домик под темной краской, окруженный высокими соснами. Воздух был напоен хвойным ароматом и запахом нагретой за день земли. После городской духоты здесь можно было дышать полной грудью.

Жданов и его жена, Надежда Павловна, встретили их радушно. Андрюшу оставили с Анной Борисовной — специально, чтобы родители могли отдохнуть.

— Ну, Лев Борисович, — сказал Жданов, раздувая мангал, — я слышал, у вас там целая индустрия развернулась. Четырнадцать направлений? Не многовато ли?

— Дмитрий Аркадьевич, — вздохнул Лев, — когда начинал перечислять, сам не понял, как набралось. Но теперь назад дороги нет. Наркомат ждет.

— Не пытайтесь объять необъятное, — мудро заметил Жданов, укладывая на решетку маринованное мясо. — Выберите три-четыре ключевых. Те, что дадут максимальный эффект здесь и сейчас. Комплект медика, полевой триаж, антисептика, что-то еще. Остальное в перспективный план. Иначе рискуете не сделать ничего.

— Вы правы, и вы мне это уже советовали… — согласился Лев. — Но процессы уже запущены.

В это время Лев неожиданно для всех взял инициативу на себя.

— Дмитрий Аркадьевич, позвольте, я займусь рыбой. Есть один рецепт.

Он очистил и выпотрошил свежего судака, натер лимоном и травами, и аккуратно уложил на решетку рядом с мясом. Жданов с интересом наблюдал за его уверенными движениями.

— Лев Борисович, да вы кулинар! — восхитилась Надежда Павловна, когда аромат запекаемой рыбы смешался с запахом шашлыка. — Мужчина, который и наукой рулит, и на кухне не пропадет, это ж редкость!

Катя с гордостью смотрела на мужа. Она знала, что многие его умения загадка, но сейчас это не имело значения.

За столом на просторной веранде разговор постепенно перетек от рабочих тем к мировым событиям. Жданов налил всем по бокалу легкого крымского вина.

— В Европе, друзья мои, пахнет жженым порохом, — сказал он, и его лицо стало серьезным. — Гитлер бряцает оружием. А на Дальнем Востоке японцы ведут себя все наглее. У границ Монголии постоянно стычки. Наши дипломаты работают на износ, чтобы отсрочить неизбежное. — Он посмотрел на Льва. — Ваша работа, Лев, это тот самый тыл, который даст нам шанс, когда дипломатия исчерпает себя. Каждая ваша капельница, каждый жгут это не просто предмет. Это уверенность. Уверенность бойца, что его не бросят, что ему помогут.

Эти слова легли на Льва тяжелым, но почетным грузом. Он всегда думал о конкретных жизнях. Жданов заставил его взглянуть на свою работу как на часть огромной государственной машины, от которой зависела судьба страны.

Позже, когда Ждановы ушли в дом, Лев и Катя остались на веранде. Ночь была теплой и звездной. Они сидели в плетеных креслах, прислушиваясь к стрекоту цикад.

— Спасибо, что привез меня сюда, — тихо сказала Катя. — Я будто заново родилась.

— Мне тоже это было нужно, — признался Лев. — Иногда кажется, что мы в этой лабораторной круговерти забываем, для чего живем.

— Ты не забываешь, — она положила голову ему на плечо. — Я это вижу. И про Островскую… прости за глупые мысли.

— Не за что извиняться. Ты имела полное право. Но знай, для меня существуешь только ты.

Они сидели так молча, глядя на темный силуэт сосен на фоне звездного неба. Это был момент глубокого, выстраданного покоя. Они черпали силы друг в друге и в этой тихой, хвойной ночи, чтобы завтра снова вернуться в свою крепость из стали и бумаги, которую им предстояло построить. Гроза миновала, но все они чувствовали, что впереди буря.

Глава 11 Первая кровь

Жара в Ленинграде стояла невыносимая. Городской воздух был густым и спертым, пахнущим раскаленным асфальтом и пылью. Даже широко открытое окно кабинета в СНПЛ-1 не спасало, оно впускало лишь знойное марево и назойливый, неумолчный стрекот кузнечиков, долетавший с заросшего пустыря за корпусом. Этот звук, обычно ассоциирующийся с летним покоем, сейчас действовал Льву на нервы, назойливо напоминая о другом, далеком и горячем фронте, о Маньчжоу-Го и озера Хасан.

Лев, сняв китель и расстегнув воротник темной гимнастерки, сидел за столом, пытаясь вникнуть в отчет отдела витаминологии. Цифры по выходу тиамина расплывались перед глазами. Мысли упрямо возвращались на восток. Прошла уже неделя, как начались столкновения, а от Соколова ни единой весточки. Эта неизвестность была хуже любой, даже самой горькой правды.

В дверь резко постучали, и почти не дожидаясь ответа, в кабинет вкатился Сашка. Его лицо, обычно румяное и добродушное, было серым, землистым, а в запотевшей от жары руке он сжимал листок телеграфной бумаги.

— Лев, — его голос прозвучал сдавленно, не по-сашкиному. — От Соколова телеграмма пришла.

Лев медленно отложил карандаш. Он почувствовал, как внутри все сжалось в холодный ком. Походка Сашки, его взгляд, скользящий мимо, все говорило о плохом. Он протянул руку, взял листок. Бумага была шершавой, с характерным оттиском букв.

— Когда пришла?

— Только что. Прямой канал.

Лев развернул телеграмму. Текст был лаконичным, рубленым, как и подобает донесению с линии фронта.

'БОРИСОВУ Л. Б.

ИСПЫТАНИЯ ПРОДУКТОВ СНПЛ В УСЛОВИЯХ РЕАЛЬНЫХ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ ЗАВЕРШЕНЫ

РЕЗУЛЬТАТЫ НЕОДНОЗНАЧНЫЕ

УСПЕХИ: ЖГУТЫ НОВОЙ КОНСТРУКЦИИ СНИЗИЛИ КРОВОПОТЕРИ НА РОТНОМ УРОВНЕ НА ПРИМЕРНО ТРИДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ

НОСИЛКИ СКЛАДНЫЕ ОБЛЕГЧИЛИ ЭВАКУАЦИЮ В СЛОЖНОМ РЕЛЬЕФЕ

СИСТЕМА ТРИАЖА ЦВЕТОВАЯ УСКОРИЛА СОРТИРОВКУ В ДВА РАЗА

КАПЕЛЬНИЦЫ ПОЛЕВЫЕ ПОЛНОСТЬЮ ОПРАВДАЛИ СЕБЯ ПРИ ШОКЕ И ОБЕЗВОЖИВАНИИ

МЕТОДИКИ РЕАНИМАЦИИ НЕГОВСКОГО РВ ДВА И МАССАЖ ВЕРНУЛИ К ЖИЗНИ ШЕСТЕРЫХ БОЙЦОВ С ОСТАНОВКОЙ ДЫХАНИЯ

ПРОБЛЕМЫ: ГЛАВНАЯ ОРГАНИЗАЦИОННАЯ НЕРАЗБЕРИХА ХАОС НЕХВАТКА ОБУЧЕННЫХ КАДРОВ

ЭКСПРЕСС ПОЛОСКИ ОТСЫРЕЛИ В ПЕРВЫЕ ЖЕ СУТКИ В ПОЛЕВЫХ УСЛОВИЯХ

ОСТРАЯ НЕХВАТКА ПРОСТЕЙШИХ СРЕДСТВ БИНТОВ БАЗОВЫХ АНТИСЕПТИКОВ

ПОТЕРИ: ПОГИБ ЛЕЙТЕНАНТ МЕДСЛУЖБЫ ИГОРЬ ПЕТРОВ ВЫПУСКНИК ЛМИ ПРОХОДИЛ У ВАС СТАЖИРОВКУ ПОЛГОДА НАЗАД СМЕРТЬ НАСТУПИЛА ОТ ОСКОЛОЧНОГО РАНЕНИЯ В ГОЛОВУ ПРИ ЭВАКУАЦИИ РАНЕНЫХ

ВЫВОД: ТЕОРИЯ ОПЕРЕЖАЕТ ПРАКТИКУ ОТСТАЕТ ЛОГИСТИКА И МАССОВОСТЬ

СОКОЛОВ'

Лев перечитал текст еще раз, медленно, впитывая каждое слово. Он чувствовал, как по спине, несмотря на жар, медленными мурашками ползет холод. Успехи… Да, они были. Цифры, проценты, спасенные жизни. Но они меркли, проваливались в черную дыру, которую оставило после себя одно-единственное имя, Игорь Петров. Молодой, румяный, с восторженно горящими глазами парень, который всего полгода назад засыпал его вопросами о методике триажа. «Товарищ Борисов, а если ранение в живот, но пульс частый, это красный или желтый? А если сознание спутано?» И вот его больше нет. Осколок. Голова. Война, которую Лев знал по учебникам истории и сухим сводкам, вдруг стала осязаемой. Она пахла не пылью библиотечных фолиантов, а кровью и порохом, и у нее было лицо того самого лейтенанта.

Дверь приоткрылась, и в кабинет осторожно вошла Катя. Она сразу все поняла по их позам, по побелевшему лицу Сашки, по тому, как Лев, не двигаясь, сжимал в пальцах злополучный листок.

— Что случилось? — тихо спросила она, подходя ближе.

Лев молча протянул ей телеграмму. Катя пробежала глазами по строчкам, ее губы сжались в тонкую белую ниточку, а пальцы, державшие бумагу, слегка дрогнули.

— Игорь… — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала неподдельная боль. — Господи, ему ведь двадцать два было… Он же только начинал жить…

— Тридцать процентов… — глухо, сдавленно проговорил Сашка, ударив кулаком по косяку двери. Деревянная рама содрогнулась. — Тридцать процентов спасенной крови! А ему это не помогло! Осколок в башку! Какие тут, к черту, жгуты⁈

— Успокойся, Александр, — сказала Катя, хотя ее собственный голос срывался. Она положила руку на его вздрагивающее плечо. — Он спас других. Эвакуировал раненых. Он герой.

— Герой… — с горькой, невеселой усмешкой повторил Сашка. — А мне от этого не легче. Мы тут умные книги пишем, приборы собираем, в стерильных лабораториях сидим, а там… там грязь, кровь, вшивый хаос и смерть. И наши супер-полоски отсырели! Черт бы их побрал!

Лев наконец оторвался от телеграммы. Он медленно подошел к окну, глядя на раскаленный, плавящийся на солнце асфальт двора. В голове стучала одна мысль, ясная, безжалостная и обескураживающая в своей простоте. Он ошибся. Он, с его знаниями из будущего, совершил классическую ошибку технократа. Он сосредоточился на создании «штучных», пусть и прорывных, образцов. На пенициллине, на лимфатической системе, на сложных химических синтезах. Он пытался принести в 1938 год скальпель лазерной хирургии, когда на фронте остро не хватало обычных, стальных и остро наточенных.

— Саша прав, — тихо, но с такой железной интонацией, что оба сразу посмотрели на него, произнес Лев, поворачиваясь к ним. — Мы думали о технологиях, но не подумали о системе.

— О какой системе? — спросила Катя, нахмурившись.

— О системе спасения! — Лев резко ударил ладонью по подоконнику. От удара взметнулось маленькое облачко пыли. — Она не может состоять из гениальных, но штучных вещей. Что толку в наших капельницах, если их две на дивизию? Что толку в методике Неговского, если ее не знает рядовой фельдшер, у которого трясутся руки от усталости и страха? Что толку в самых лучших жгутах, если бинтов все равно не хватает?

Он прошелся по кабинету, его движения были резкими, наполненными подавленной яростью на самого себя.

— Соколов абсолютно прав. Теория опережает практику. Мы создали прототипы, но не создали конвейер. Мы написали умные диссертации, но не написали простейших, «дуракоустойчивых» инструкций для санитара, который не спал двое суток и которого постоянно тошнит от вида крови. Мы упустили самое главное: массовость, простоту, логистику. Самые базовые вещи!

— Но… успехи же есть, Лёва, — мягко, но настойчиво попыталась возразить Катя. — Люди живы благодаря нашим разработкам. Шестерых вернули с того света! Это разве не главное?

— И один погиб из-за организационного бардака, который мы не предвидели! — парировал Лев, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, неприкрытая боль. Он остановился перед ними, его взгляд был тяжелым и пронзительным. — Хасан это не война. Это учебная тревога. Это нам дали последнее, кровавое предупреждение. Следующая будет по-настоящему. Большой. И к ней мы должны подойти не с десятком идеальных капельниц, а с миллионом простых и надежных. Не с одной научной статьей по реаниматологии, а с десятками тысяч обученных санитаров, которые смогут сделать тот самый массаж сердца в грязном окопе, под свист пуль и разрывы снарядов.

Он взял со стола телеграмму, снова посмотрел на фамилию погибшего лейтенанта, будто вжигая ее в память.

— Игорь Петров… Его смерть не должна быть напрасной. Она должна нас научить. Главный урок Хасана не в том, что наши жгуты работают. А в том, что одного этого недостаточно. Нужно не только создавать гениальные вещи, но и налаживать их массовое, тупое, поточное производство. И обучать тысячи, десятки тысяч людей. Простым вещам. Как остановить кровь. Как капнуть физраствор. Как не дать человеку задохнуться. Все остальное вторично.

В кабинете повисло тяжелое молчание, сквозь которое лишь слышался учащенный, нервный вздох Сашки и назойливый стрекот за окном. Жара, казалось, сгустилась, стала почти осязаемой, давящей.

Сашка мрачно вытер пот со лба и кивнул.

— Значит, меняем планы, командир?

— Меняем, Саш. Кардинально. С нуля. Собирай команду. Час на сборы. Будем ломать то, что с таким трудом строили, и строить заново. Но на этот раз правильно.

Лев отвернулся к окну, глядя на ослепительное, беспощадное солнце. Где-то там, на Дальнем Востоке, на сопках, пролилась первая кровь, в которой была и его, Льва Борисова, вина. Вина несовершенства, вина стратегической близорукости. И сейчас он был полон лишь одной решимости искупить эту вину делом.

Монотонный, назойливый звонок внутреннего телефона, разрезавший тягучую тишину кабинета, заставил Льва вздрогнуть. Он медленно, будто сквозь воду, поднял трубку. Голос секретарши был испуганным и виноватым:

— Лев Борисович, вам Александр Михайлович просил передать… Все собрались в конференц-зале. Ждут только вас.

«Все собрались». Всего два слова, но сколько в них было смысла. Сашка, не теряя ни секунды, уже мобилизовал команду. Хорошо. Медлить было нельзя.

— Иду, — коротко бросил Лев и положил трубку.

Он вышел в коридор. Его шаги отдавались гулко в пустынной, пропахшей воском и жарой галерее. Он не бежал, но шел с такой решимостью, что воздух, казалось, расступался перед ним. Дверь в конференц-зал была приоткрыта. Оттуда доносились приглушенные, взволнованные голоса.

Лев толкнул дверь и вошел. Все присутствующие: Миша, Ковалев, Неговский, руководители отделов — сидели за большим дубовым столом. Разговоры мгновенно смолкли. Все взгляды, полные тревоги, недоумения и вопроса, устремились на него. Сашка, уже стоявший у доски, мрачно кивкнул. Катя тихо села на свое место рядом с Неговским, ее пальцы бессознательно теребили уголок телеграммы, которую она так и не выпустила из рук.

Лев прошел к голове стола, но не сел. Он оперся ладонями о полированную столешницу, чувствуя под пальцами прохладу дерева, и медленно обвел взглядом собравшихся. В зале повисла звенящая тишина, которую не мог нарушить даже доносящийся с улицы гул города.

— Коллеги, — его голос прозвучал низко и ясно, без следов недавней дрожи. — Получено донесение с озера Хасан от полковника Соколова. Наши разработки прошли первое боевое крещение. Результаты… неоднозначные.

Он коротко, почти телеграфным стилем, пересказал содержание, опустив лишь имя погибшего лейтенанта. Это было не для общих ушей. Но суть он передал точно: успехи есть, но они тонут в море организационного хаоса.

Первым не выдержал Миша. Он вскочил с места, его очки съехали на кончик носа, а лицо исказилось гримасой обиды и гнева.

— Отсырели? Мои полоски отсырели? — его голос взвизгнул. — Да они же были в тройной вощеной упаковке! Это невозм… Надо герметичнее! Нужно что-то придумать! В военно-полевых условиях, понимаете, не лаборатория стерильная! Я требую пересмотреть техусловия!

— Какие техусловия, Михаил Анатольевич? — грубо, без церемоний, оборвал его Сашка. Он стоял, скрестив руки на груди, и его могучее тело выражало сплошное отрицание. — Я же говорил, еще в прошлом месяце говорил, нужно налаживать массовый выпуск самого простого! Шприцы, жгуты, капельницы! А вы со своими спектрографами и хроматографиями… — он с силой ткнул пальцем в сторону Льва, но смотрел на Мишу, — Мы умными статьями сыты не будем! И раненый боец тоже! Ему нужен не идеально очищенный фермент, а сухая повязка и щепотка антибиотика!

— Это примитивизация! — вспыхнул Миша. — Мы обязаны дать армии лучшее!

— Лучшее есть враг хорошего! — парировал Сашка. — И тем более, враг того, что можно произвести здесь и сейчас в нужных количествах!

— Товарищи, — в разговор спокойно, но властно вступила Катя. Ее голос, обычно мягкий, сейчас резал воздух, как скальпель. — Спорить бесполезно. Факты налицо. Методики Владимира Александровича работают, — она кивнула в сторону Неговского, который сидел, гордо выпрямившись, с блеском в глазах, — но им нужно учить. Массово! И учить не профессоров, а санитаров. Нужно срочно готовить инструкции! Простейшие, с картинками! Как пользоваться РВ-2, как делать массаж сердца, как отличить артериальное кровотечение от венозного. Без этого все наши технологии лишь мертвый груз.

Неговский энергично кивнул, его седая голова закивала, как маятник.

— Абсолютно верно, Екатерина Михайловна! Мои методики доказали свою эффективность! Шестерых вернули! Шестерых! Но… — он развел руками, — … им действительно нужно учить. В каждой роте должен быть человек, умеющий это делать. Это вопрос организации обучения, а не науки.

Лев внимательно слушал этот взрыв эмоций. Он видел, как Ковалев, руководитель отдела витаминологии, нервно перебирает бумаги, а инженер Крутов смотрит в окно, сурово сдвинув брови. Все они были правы. И Миша со своими полосками, и Сашка с его прагматизмом, и Катя с ее системным подходом. Задача была не в том, чтобы найти виноватого, а в том, чтобы синтезировать из этой бури противоречий новую стратегию.

Он выпрямился. Движение было нерезким, но все снова замерли, чувствуя исходящую от него волю.

— Хватит, — сказал Лев тихо, но так, что слово прозвучало громче любого крика. — Претензии друг к другу оставим. Проблема не в том, что кто-то сделал плохую работу. Проблема в том, что мы смотрели не туда.

Он подошел к доске, где еще остались меловые следы от прошлого совещания по сульфаниламидам, и взял мел.

— Полковник Соколов прислал нам не отчет, а диагноз. Диагноз нашей общей стратегической ошибки. Мы создали инструменты для хирурга-виртуоза, а на войне работают тысячи фельдшеров, у которых нет времени на виртуозность.

Он с силой провел мелом по доске, разделив ее на две части. Слева написал: «ПЕРСПЕКТИВА». Справа «ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС».

— Итак, новое распределение приоритетов, — его голос стал жестким, командным. — Все работы по усовершенствованным, сложным диагностическим системам, — он посмотрел на Мишу, — приостанавливаются. До дальнейшего распоряжения.

Миша ахнул, будто его ударили, но Лев уже был настроен беспощадно.

— Все силы и ресурсы немедленно перебрасываются на три направления. Первое: доводка, упрощение и организация массового, поточного производства того, что уже доказало свою эффективность и простоту. Жгуты. Складные носилки. Полевые капельницы. Это твоя зона ответственности, Сашка. Добейся, чтобы их делали тысячами. Не сотнями. Тысячами.

Сашка, нахмуренный, кивнул, его взгляд стал сосредоточенным и острым.

— Будет сделано. Договорюсь с заводами. Упрощу чертежи.

— Второе, — Лев повернулся к Кате и Неговскому. — Екатерина Михайловна, Владимир Александрович. Ваша задача к концу недели подготовить макет «Боевого листка санитара». Простейшие иллюстрированные инструкции по триажу, базовой реанимации, остановке кровотечений. Текст на пальцах. Картинки понятные даже неграмотному. Никакой науки, только алгоритм действий. Согласовали?

— Да, — хором ответили Катя и Неговский. В их глазах вспыхнул огонь новой, понятной и нужной работы.

— Третье. Логистика и упаковка. Александр, это тоже твоя головная боль. Любая наша разработка должна быть упакована так, чтобы выжить в грязи, воде и при минусовой температуре. Забудьте про вощеную бумагу. Ищите новые решения. Консервная банка, если надо!

Он отшвырнул мел. Он снова обвел взглядом команду. Напряжение в зале сменилось сосредоточенностью. Задача была ясна, а план действий очевиден.

— Вопросы есть?

Миша мрачно поднял руку.

— А мои исследования? Хроматография? Новые методы очистки? Синтез препаратов?

— Они подождут, Михаил Анатольевич, — без раздражения, но твердо сказал Лев. — Сейчас твой главный талант умение находить простые химические решения нужен здесь. Подключись к Кате и Владимиру Александровичу. Помоги им. Придумай, как тот же опытный сульфидин можно упаковать в одноразовую, простую в применении ампулу. Сначала массовость и простота. Потом прорыв. Понятно?

Миша тяжело вздохнул, но кивнул. Он был бойцом в этой армии, и приказ есть приказ.

— Тогда приступаем, — заключил Лев. — У нас нет ни дня в запасе. Хасан показал наши слабые места. Следующая проверка будет строже. И плата за ошибку выше.

Он вышел из зала первым, оставив за спиной гул голосов, в котором уже слышались не растерянность и страх, а энергия и целеустремленность. Он шел по коридору, и в голове его уже складывался план разговора с Ждановым. Нужно было заручиться поддержкой старшего товарища, чтобы пролоббировать новые приоритеты наверху. И в этом разговоре ему потребуются не только аргументы, но и конкретные, готовые к внедрению решения. Одно из них уже зрело в его голове, рожденное болью первых потерь и необходимостью спасать жизни здесь и сейчас, без права на ошибку.

Решение было принято, приказ отдан. Команда разошлась, заряженная новой, пусть и суровой, задачей. Сашка, уже забыв про усталость, живо что-то объяснял Крутову, чертя в воздухе пальцами схемы упаковки. Катя и Неговский склонились над листом бумаги, с жаром обсуждая первые наброски «Боевого листка». Энергия хаоса и растерянности преобразовывалась в энергию действия. Это было главное.

Лев вернулся в свой кабинет, чтобы сделать два звонка. Первый профессору Жданову. Тот, выслушав сжатую информацию о телеграмме и принятых решениях, не стал задавать лишних вопросов.

— Понимаю, Лев Борисович. Вы правы. Приходите сейчас, у меня как раз Юстин Юлианович Джанелидзе в гостях. Послушает, вместе подумаем.

Лев положил трубку, на секунду закрыв глаза. Джанелидзе. Тот самый светило военно-полевой хирургии, чье мнение весило больше иных постановлений наркомата. Его участие было подарком судьбы. Второй звонок домой, тёще, предупредить, что они с Катей задержатся. Потом он взял со стола папку с заранее заготовленными схемами и расчетами и вышел. Ему предстоял разговор, который мог перевернуть всю военную медицину. Или разбиться о стену здорового консерватизма.

Кабинет Жданова, в отличие от рабочего хаоса в СНПЛ-1, был оазисом академического порядка. Пахло старыми книгами, качественным табаком и ландышевыми духами Надежды Павловны, запах которых почему-то всегда витал в этой комнате. За массивным письменным столом, отодвинув в сторону чашки с остывшим чаем, сидели двое: Дмитрий Аркадьевич Жданов и приземистый, коренастый мужчина с умными, цепкими глазами и седыми, щеточками усов — профессор Юстин Юлианович Джанелидзе. Он был в форме военврача первого ранга, и его китель сидел на нем так естественно, будто он родился в нем.

— Лев Борисович, проходите, — Жданов жестом пригласил его к креслу. — Юстин Юлианович как раз рассказывал о практике применения вашего пенициллина в госпитале. Результаты впечатляющие.

Джанелидзе оценивающе взглянул на Льва, его взгляд был острым, профессиональным.

— Да, товарищ Борисов. Препарат революционный. Гнойные ранения, сепсис… Мы таких больных раньше списывали в архив. Но есть и проблема. Серьезная.

Лев кивнул, устраиваясь в кресле. Он знал, о чем пойдет речь.

— Анафилактический шок, — четко произнес он.

Джанелидзе мрачно хмыкнул.

— Именно. Страшная вещь. Внезапно, стремительно. Теряли больных. Двоих из двадцати. Десять процентов — непозволительная цена за прорыв.

— Цену можно снизить до нуля, — так же четко заявил Лев. Он открыл свою папку и достал оттуда лист с кратким описанием методики, ту, которую он забыл по своей наивности. — Необходимо ввести обязательную кожную пробу перед первым введением пенициллина во всех лечебных учреждениях СССР. Методика проста: 0.1 миллилитра очищенного препарата, разведенного в физрастворе, вводятся внутрикожно, обычно на сгибе предплечья. Результат оценивается через 15–20 минут. Покраснение, отек, папула более сантиметра — противопоказание к применению.

Он протянул листок Джанелидзе. Тот внимательно, вглядываясь в каждую строчку, изучил его.

— Просто… — наконец произнес он, откладывая бумагу. — До безобразия просто. И гениально. Почему мы сами до этого не додумались? — Он посмотрел на Льва с новым, глубоким уважением. — Если это действительно так же надежно, как кажется, это нужно внедрять немедленно. Немедленно! Я дам распоряжение по своему госпиталю и напишу статью в «Военно-медицинский журнал». Это спасет сотни жизней.

Лев почувствовал, как камень свалился с души. Первый рубеж взят. Теперь второй, куда более рискованный.

— Это лишь тактика, Юстин Юлианович. Позвольте предложить нечто, что может стать стратегией. — Он достал еще один лист, на котором была изображена схема лимфатической системы конечности. — Речь о новом способе введения антибиотиков. О лимфотропной терапии.

Жданов, до этого молча наблюдавший, с интересом наклонился. Джанелидзе насторожился, его брови поползли вверх.

— Лимфотропной? — переспросил он, как бы проверяя, не ослышался ли.

— Да. Моя гипотеза, — Лев сделал акцент на этом слове, — основана на том, что при многих ранениях, особенно конечностей, основной очаг инфекции локализуется именно в лимфатическом русле. Мы вводим антибиотик внутримышечно или внутривенно, он разносится по всему организму, а в нужном месте его концентрация часто недостаточна. А что если доставлять его целенаправленно? — Он провел пальцем по схеме. — Методика такова: на здоровое бедро или плечо накладывается венозный жгут, чуть выше манжета от аппарата Рива-Роччи со средним давлением. Это создает временную, частичную лимфостазию. Затем, ниже манжеты, мы вводим наш антибиотик, например, пенициллин, внутримышечно. Препарат, не имея возможности оттока по лимфатическим путям, устремляется вглубь, создавая в регионарных лимфатических узлах и сосудах концентрацию, в десятки раз превышающую обычную. А потом разносится лимфой по организму, коммулируясь в зоне поражения

В кабинете воцарилась тишина. Джанелидзе не двигался, уставившись на схему. Его лицо было непроницаемым. Жданов тихо насвистывал, глядя в потолок, но по его лицу было видно, что он оценивает масштаб идеи.

— Товарищ Борисов, — наконец медленно, отчеканивая каждое слово, заговорил Джанелидзе. — Это звучит… фантастически. Более того, опасно. Нагружать и без того перегруженную при ранении лимфатическую систему? Создавать искусственный стаз? Вы не боитесь, что это приведет к массивному лимфостазу, слоновости, усугублению интоксикации? Где, скажите мне, хоть какие-то доказательства, хоть одна серия опытов, подтверждающая безопасность и эффективность этого… метода?

Лев не отводил взгляда. Он ждал этого вопроса.

— Доказательства — в логике, Юстин Юлианович. Лимфатическая система это не сточная канава, это магистраль. Мы не засоряем ее, мы используем ее как целевой транспорт. Да, стаз временный, ровно на время введения. Что касается опытов… — он развел руками, — … их пока нет. Только гипотеза. Но посмотрите. — Он снова ткнул в схему. — При гнойных ранениях, остеомиелитах, флегмонах… Мы можем повысить концентрацию антибиотика в очаге инфекции в разы, снизив общую, системную дозу! Это значит меньше токсичности для почек и печени, меньше риска дисбактериоза, и главное, смертоносная для бактерий доза именно там, где это нужно! Мы будем бить точно в цель, экономя патроны!

Он говорил страстно, забыв о осторожности, его слова летели, опережая мысли. Джанелидзе слушал, не перебивая. Его взгляд из скептического стал внимательным, затем задумчивым. Он взял со стола карандаш и что-то пометил на краю схемы.

— Целенаправленная доставка… — тихо проговорил он, словно пробуя на вкус. — Экономия препарата… Повышение эффективности в очаге… — Он поднял глаза на Льва. — Вы понимаете, что предлагаете перевернуть один из базовых принципов фармакотерапии? Не «где тонко, там и рвется», а «где враг, туда и удар».

— Понимаю, — твердо сказал Лев.

Профессор Джанелидзе откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и уставился в потолок. Прошла минута, другая. Жданов молча налил всем по новой порции остывшего чая. Наконец Джанелидзе резко выпрямился, с силой хлопнул ладонью по столу, отчего чашки звякнули.

— Черт возьми! — вырвалось у него, и его глаза внезапно вспыхнули молодым, азартным огнем. — Это же… это меняет все! При гнойных ранениях, остеомиелитах, трофических язвах… Да мы сможем спасать конечности, которые раньше только ампутировали! Мы сможем лечить сепсис, не грозя сжечь больному печень и почки лошадиными дозами! — Он встал и прошелся по кабинету, его коренастая фигура излучала энергию. — Товарищ Борисов, это рискованно. Это дерзко. Но это… гениально в своей простоте!

Он остановился перед Львом.

— Гипотеза, говорите? Хорошо! Прекрасная гипотеза! Ее нужно проверить. Немедленно. Я беру на себя организацию первых контролируемых клинических испытаний в моем госпитале. Под мой личной ответственностью. Дмитрий Аркадьевич, — он повернулся к Жданову, — обеспечите нас препаратом и методическими рекомендациями?

— Безусловно, Юстин Юлианович, — Жданов кивнул, и на его лице играла улыбка. Он гордился своим протеже.

— Отлично! — Джанелидзе снова сел, схватил карандаш и начал что-то быстро чертить на листке. — Разработаем протокол. Отберем первых двадцать больных с хроническим остеомиелитом… Нужна контрольная группа… Замеры концентрации в лимфе… — Он бормотал себе под нос, полностью уйдя в работу.

Лев перевел дух. Второй, самый опасный рубеж был взят. Идея, украденная у будущего, нашла своего проводника в настоящем. Он посмотрел на двух профессоров, склонившихся над схемой, и почувствовал не гордость, а глубочайшее облегчение. Пусть не он сам, но его знание, его оружие против смерти, теперь попало в верные руки. Руки, которые не дадут ему пропасть и превратят в реальную силу, спасающую жизни. Война приближалась, и на его стороне появлялись новые, могущественные союзники.

Выйдя от Жданова, Лев почувствовал не энергичный подъем, а глухую, выматывающую усталость. Голова гудела от перенапряжения, затылок ныл. Разговор с Джанелидзе, несмотря на блестящий результат, потребовал колоссальной концентрации, каждое слово приходилось взвешивать, каждую «гипотезу» облекать в одежды логического предположения. Иногда ему казалось, что он ведет тончайшую хирургическую операцию по трансплантации знаний, где малейшая ошибка грозит смертельным отторжением.

Он посмотрел на часы. Вечер. Он только сейчас вспомнил про ужин у родителей и повернул в сторону их квартиры. Сегодня ему до боли хотелось простого человеческого тепла, того самого фундамента, на котором держалась его новая жизнь. Того, ради чего, в конечном счете, все это затевалось.

Дверь открыла Анна. Увидев сына, ее уставшее, умное лицо озарилось безмолвной радостью.

— Лёва, а мы тебя уже не ждали, думали до ночи работать будешь. Заходи, заходи, как раз собираемся ужинать. Катя с Андрюшей уже тут.

Из квартиры пахло чем-то домашним, вкусным и бесконечно далеким от лабораторного запаха спирта. Лев снял китель, повесил его на вешалку и прошел в столовую. За столом, под ярким абажуром, сидели Катя, кормившая Андрюшу, и Борис Борисович, с невозмутимым видом читавший «Правду». При виде Льва малыш радостно захлопал ручками и произнес нечто нечленораздельное, но полное восторга.

— Папа пришел, — улыбнулась Катя, и в ее глазах Лев прочитал то же облегчение, что чувствовал сам. Она тоже нуждалась в этой передышке.

Лев сел рядом, взял сына на руки, ощутив его теплый, доверчивый вес. Андрей ухватился крохотными пальцами за его отутюженный галстук и принялся его сосредоточенно жевать. В этой простой, бытовой сцене был такой мощный заряд жизни, что напряжение последних дней начало понемногу отступать.

Анна Борисовна внесла большую супницу с дымящимися щами. Застучали ложки. Завязался негромкий разговор о пустяках, о том, что Андрей уже ползает вовсю, о том, что Катя нашла отличную няню в помощь маме, о том, что в саду поспели первые яблоки. Лев молча слушал, вдыхая знакомый, родной запах щавеля и говядины, и чувствовал, как понемногу оттаивает.

И тут Борис Борисович, отложив газету, негромко, как бы между прочим, произнес, глядя на внука:

— В Туркестане, при Буденном, в такую же жару мы как-то неделю без нормальной воды просидели. В колодцах соленая жижа. Кони дохли. Бойцы… бойцы с ума сходили от жажды. А медики… — он качнул головой, — … медикам хуже всех было. Раненых поить надо, а взять негде…

Анна Борисовна резко, почти с испугом, посмотрела на мужа.

— Боря, не надо при детях о войне, — мягко, но настойчиво остановила она его.

Борис Борисович кивнул, замолчал, но его взгляд, устремленный в прошлое, был красноречивее любых слов. Лев впервые с такой ясностью увидел в отце не строгого и несколько отстраненного служаку, а человека, прошедшего через ад и хранящего его в себе.

Чуть позже, когда Катя ушла собирать Андрея, а Борис Борисович удалился в кабинет «покурить», Лев помогал матери убирать со стола. Анна Борисовна, стоя у раковины, вдруг заговорила тихо, почти шепотом, глядя в окно на темнеющее небо:

— В германскую войну я на курсах фельдшерских училась. Потом в лазарете… — она помолчала, вспоминая. — Антисептиков не хватало, Лёва. Раны обрабатывали карболовой кислотой, и та в дефиците была. Помню, как умирали мальчики от газовой гангрены… Кости пилили почти без обезболивания, морфий берегли для самых тяжелых… А сейчас… — она обернулась к сыну, и в ее глазах стояли слезы. Не горечи, а гордости. — … сейчас твои капельницы, твой пенициллин… Это же небо и земля. Ты спасаешь мальчишек, которые там, на Хасане… Спасаешь их от того, через что мы прошли. Спасибо тебе, сынок.

Она быстро вытерла руки о фартук и, прикоснувшись ладонью к его щеке, вышла из кухни. Лев остался один, и эти ее слова, простые и такие искренние, тронули его глубже, чем любое признание со стороны Джанелидзе или Жданова. Это была благодарность не ученому, а сыну. И это было самое ценное.

Он вышел в коридор и увидел, что дверь в кабинет отца приоткрыта. Лев постоял мгновение, затем толкнул ее и вошел. Борис Борисович сидел в кресле у окна, курил, глядя в ночь. Он не обернулся, но Лев знал, отец слышал его.

— Садись, Лёва, — тихо сказал Борис.

Лев сел в кресло напротив. Двое мужчин молчали, окутанные сизым табачным дымом. Наконец Борис Борисович тяжело вздохнул и затушил папиросу в пепельнице.

— Лёва, я тогда, перед твои поступлением… с институтом… был неправ, — проговорил он, глядя куда-то поверх головы сына. Его голос был негромким, но каждое слово падало, как молот. — Говорил, инженеры нужнее. Страну поднимать. Думал, по своему пути идешь… упрямый… — он махнул рукой, отмахиваясь от старой обиды. — А ты… ты делаешь великое дело. Понимаю это теперь. Давно уже понял, да все момента не было. Я вижу, что в газетах пишут. Слышу, что в верхах говорят. Горжусь тобой. Понимаешь? Горжусь.

Лев смотрел на отца, на его седеющие виски, на жесткие, привыкшие к команде руки, и чувствовал, как внутри у него что-то переворачивается, какая-то давняя, занозившая душу трещина вдруг срослась, оставив лишь шрам, память о былой боли, но уже не саму боль. Память Льва Борисова и Ивана Горького срослась, и порой было сложно их дифференцировать.

— Спасибо, отец, — тихо сказал он. Больше он не находил слов.

Борис Борисович кивнул, встал и, пройдя мимо, на секунду положил тяжелую руку на его плечо. Этот молчаливый жест значил больше любой речи.

По дороге домой, Лев, глядя на огни города, отражавшиеся в темных водах Невы, сказал Кате:

— Отец сегодня… признал, что я прав. Странное чувство. Будто камень с души упал. И мать… я не знал, что она в ту войну так глубоко все это прочувствовала.

Катя прижалась к его плечу.

— Они просто любят тебя. И видят, что ты меняешь мир к лучшему. Настоящему, человеческому лучшему. Не на бумаге, а в жизни. Это и есть самое главное, Лёва.

Он приобнял ее, чувствуя тепло ее тела. Впереди его ждали отчеты, совещания, прорывы и провалы. Но сейчас, в салоне своей машины, катящейся сквозь летнюю ночь, он был просто мужем, отцом и сыном. И этого хватало, чтобы обрести силы для нового дня.

Припарковав машину возле дома, они молча поднялись и вошли в квартиру. Катя, уставшая, сразу прошла в детскую, уложить Андрея. Лев остался в гостиной, снял китель и подошел к окну. Город за стеклом был тих и прекрасен в своем ночном уборе, огни отражались в темной воде Карповки, как россыпи алмазов. Но сегодня эта красота не приносила умиротворения. Сквозь нее проступал другой пейзаж: скалистый, продуваемый ветром, пропахший порохом и кровью. И лицо молодого лейтенанта, которого больше не было. Он мысленно записал на себя второе «убийство». Хотя и понимал, что вряд-ли бы спас лейтенанта от гибели… Этот не понятный приступ, чуждый его прошлой жизни, занозой засел внутри Льва. Вероятно, это и есть та самая человечность, промелькнула мысль у Льва.

Он повернулся и прошел в свой кабинет. Не включая верхнего света, зажег настольную лампу, отбрасывающую теплый круг света на полированную столешницу. Он сел, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В ушах еще стоял гул голосов: взволнованный Сашки, обиженный Миши, властный Джанелидзе, мудрый Жданова, тихий и гордый матери. И поверх всего, пронзительная тишина, с которой отец сказал: «Горжусь тобой».

Он провел рукой по лицу, чувствуя песок под веками. Усталость была не физической, а глубинной, экзистенциальной. Он проделал путь от шокированного попаданца до признанного ученого, от одиночки до лидера команды. И сегодня он понял, что пересек еще один рубеж. Роль снова изменилась.

Он потянулся к стопке бумаг и вытащил итоговый отчет о работах за последний месяц. Цифры, графики, протоколы испытаний. Успехи были. Несомненные. Но сейчас они выглядели как коллекция диковинных, ювелирно сделанных инструментов, бесполезных в руках человека, который не умеет ими пользоваться или у которого просто нет к ним доступа.

«Мы создали прототипы, но не создали систему», — повторил он мысленно, глядя на отчет.

Его взгляд упал на лежащий рядом блокнот в кожаном переплете. Его самый секретный документ — «План „Скорая“». Не для чужих глаз, не для отчетов в наркомат. Только для себя. Хроника его личной войны с будущим.

Он открыл блокнот. Листы были испещрены тезисами, стрелками, пометками.

П.1. Антибиотики. (В РАБОТЕ, Ермольева и группа Постовского)

П.2. Антисептика. (ВНЕДРЕНА)

П.3. Гибель медиков. (НОВАЯ ЗАДАЧА: маскировка, тактика, подготовка)

П.4. Шок и реанимация. (В РАБОТЕ, Неговский)

П.5. Обезболивание. (В РАБОТЕ, Простаков)

П.6. Массовые ранения. Триаж. (ВНЕДРЕН, требуется адаптация для фронта)

Он взял карандаш и с силой, почти процарапывая бумагу, поставил галочку рядом с пунктом 6. Затем, ниже, он вывел новый, рожденный болью и ясностью сегодняшнего дня.

П.7. СИСТЕМА ПОДГОТОВКИ И ТИРАЖИРОВАНИЯ.

Задача: Массовое обучение простейшим навыкам (остановка крови, инфузия, базовая реанимация) и налаживание поточного производства простейших средств (жгуты, капельницы, носилки).

Цель: Создать не набор инструментов для избранных, а универсальную, «дуракоустойчивую» систему спасения, доступную тысячам. Дубль п.6 частично

Исполнители: Все. Приоритет №1.

Он отложил карандаш. Вот он, новый вектор. Не отказ от прорывов, а признание простой истины: самый гениальный скальпель бесполезен, если он один на всю армию, а у каждого санитара нет обычного, остро заточенного ланцета.

«Хасан был не войной, — подумал Лев, глядя на пламя газового рожка за окном, — а последним, кровавым предупреждением».

Он представил себе не поля сражений, полные героизма и ужаса, а бесконечные конвейеры, штампующие тысячи одинаковых, простых и надежных жгутов. Учебные классы, где десятки таких же молодых, как Игорь Петров, парней и девчат учатся накладывать повязки и делать уколы. Типографии, печатающие те самые «Боевые листки санитара» с простыми картинками. Это было не так романтично, как открытие пенициллина, не так интеллектуально увлекательно, как гипотеза о лимфатической системе мозга. Но это была работа, от которой зависели тысячи жизней.

«Система спасения не может состоять из штучных гениальных образцов, — с железной ясностью зафиксировал он про себя. — Она должна быть простой, как лопата, и массовой, как патрон».

Он закрыл блокнот, положил на него ладонь, словно принимая присягу. Чувство потерянности и самообвинения ушло, его место заняла холодная решимость. Гора работы, которая предстояла, уже не пугала. Она была измерена, взвешена и принята.

«И ее нужно успеть построить, — мысленно произнес он, гася настольную лампу и погружая кабинет во тьму. — Теперь я знаю, с чего начать».

Он вышел из кабинета и направился в спальню, к Кате. Впереди был новый день, новые битвы, не с бактериями или консервативными профессорами, а с инерцией, бюрократией и самой масштабностью задачи. Но впервые за долгое время он чувствовал, что смотрит в лицо этой задаче не как ученый или администратор, а как стратег. Стратег, нашедший свою главную цель.

Глава 12 Конвейер

Сентябрьский свет, уже не такой яркий и наглый, как в июле, лениво стелился по полированной столешнице кабинета Льва. В воздухе висела тихая, деловая сосредоточенность, нарушаемая лишь шелестом бумаг и мерным постукиванием карандаша Кати по столу.

— Итак, итоги, — Лев откинулся на спинку стула, переводя взгляд с Сашки на Катю. — «Боевой листок». Доложи, Кать.

Катя, отложив карандаш, положила ладони на стопку свежих, еще пахнущих типографской краской брошюр. На серой обложке была изображена схематичная, но понятная любая грамотному солдату картинка: санитар накладывает жгут на бедро.

— Утверждено ВМА. Без поправок, — в ее голосе звучала законная гордость. — Тираж сто тысяч штук. Первая партия уже отгружена в комсомольские комитеты Ленинграда, Москвы, Киева, Минска. Легли на стол военкоматам.

— Сто тысяч… — протянул Лев, мысленно прикидывая масштаб. — Это только начало. Их должно быть миллионы. Чтобы в каждой роте, в каждом цеху лежала эта бумажка.

— С комсомолом проще, — подключился Сашка, развалившись в кресле с видом заправского интенданта, которому все нипочем. — Я уже отписался. Сеть кружков «Юный санитар» создана. Тридцать пять заводов, пятнадцать вузов. Охват больше пяти тысяч пацанов и девчат. Им только дай, они готовы и перевязки делать, и капельницы свои первые ставить. Говорят, на Кировском заводе после лекции друг на дружке жгуты тренировались накладывать, чуть до драки не дошло, кто правильнее затянет.

Лев не удержался от ухмылки. В этой энергии, в этом непоседливом энтузиазме была та самая сила, которую он и надеялся обернуть в дело.

— Отлично. Это та самая массовость, без которой все наши разработки мыльный пузырь. Теперь армия. Саш, твой выход.

Сашка кивнул, выпрямился, и его лицо стало серьезным, деловым.

— Ждет нас комбриг Иванов. Начальник Санупра РККА. Человек с полномочиями. Не чета нашим прежним тыловым. Ему докладывать одно удовольствие. Говорит только по делу и решения принимает тут же.

Через полчаса в кабинет вошел тот самый комбриг Иванов. Невысокий, коренастый, с умными, цепкими глазами навыкате и седыми усами, он с порога окинул кабинет быстрым, всевидящим взглядом. Его форма сидела безупречно.

— Товарищ Борисов, — голос у него был хрипловатым, прокуренным, но без лишней пафосности. — Заранее прошу прощения за краткость. Время, знаете ли, не ждет. Покажете, что у вас там для моих санитаров?

Лев жестом пригласил его к столу, где были разложены образцы. Сашка, как заправский демонстратор, начал показ.

— Усовершенствованный жгут, товарищ комбриг. Новая застежка, металлическая, не подведет. Проверено на прочность, выдерживает нагрузку до восьмидесяти килограммов.

— Складные носилки, дюраль. Вес три килограмма. В сложенном состоянии как две лыжные палки. Раскладываются за десять секунд.

— Полевая капельница. Полный комплект в стерильной упаковке. Резиновый баллон, иглы, система.

Иванов молча, внимательно осматривал каждый предмет. Он взял жгут, с силой дернул за застежку, попробовал на ощупь резину баллона для капельницы. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Цена? — отрывисто спросил он, наконец подняв на Льва взгляд.

Сашка, не смущаясь, выложил заранее подготовленные калькуляции.

— Себестоимость жгута пятьдесят копеек. Носилок десять рублей сорок. Капельницы три рубля десять. При массовом производстве на десять-пятнадцать процентов ниже.

Комбриг пробежался глазами по цифрам, губы его тронула чуть заметная усмешка.

— Цены реальны, — констатировал он. — Не заоблачно. — Он отложил бумаги и снова посмотрел на Льва. — Товарищ Борисов, честно говоря, когда ваши первые разработки пошли, я думал еще один каприз гениального ученого. Красиво, но непрактично. А вы… вы, я смотрю, мыслить стали как снабженец. И это мне нравится. — Он ткнул пальцем в образцы. — Это наше решение.

Он достал из планшета бланк, быстро его заполнил и протянул Льву.

— Предварительная заявка Санупра. На первом этапе. Крупная. Думаю, к новому году заключим основной госконтракт. Ожидайте вызов в Москву.

Лев взял бланк. Бумага казалась невесомой, но он чувствовал ее вес. Это была не просто бумага. Это был пропуск его идей в настоящую, большую армию.

— Будем ждать, товарищ комбриг. Спасибо за доверие.

— Не за что, — Иванов уже надевал фуражку. — Страну готовим к обороне. Ваша работа часть этого. Так что не подведите.

Когда дверь за комбригом закрылась, в кабинете повисла тишина. Сашка первый ее нарушил, с облегчением выдохнув.

— Ну, командир, кажется, мы в дамки прошли… Армия с нами. Теперь держись.

— Теперь держись, — согласился Лев, глядя на заявку. — Теперь самое сложное, выполнить. И не сбиться с темпа. — Он посмотрел на Сашку. — Следующий этап, Александр. Донорская сеть. Твоя зона контроля. Кровь это следующий рубеж. И его нам тоже нужно взять.

Жара спала, но в лаборатории отдела гематологии по-прежнему пахло стерильной чистотой, кислотой и чем-то металлическим, запахом науки, не терпящей суеты. Лев, скинув китель на спинку стула, стоял перед столом, заставленным колбами и пробирками. Рядом, похожий на взъерошенного воробья в очках, топтался Миша. Его белый халат был украшен разноцветными пятнами, следами недавних экспериментов.

— Ну, показывай свое ноу-хау, — без предисловий сказал Лев, скрестив руки на груди.

Миша, сияя, схватил со стола небольшой стеклянный флакон с резиновой пробкой, внутри которого плескалась темно-алая жидкость.

— Вот он! Консервант! Основа — цитрат натрия, плюс глюкоза. Просто, как все гениальное. — Он потряс флакон. — Цитрат связывает кальций, препятствуя свертыванию. Глюкоза, питание для эритроцитов. В результат кровь сохраняет свойства до двадцати одного дня! Двадцати одного!

Лев взял флакон, повертел в руках. Простота решения действительно была гениальной.

— Двадцать один день… — протянул он. — Это меняет всё Миш, ты молодчина. Раньше кровь нужно было переливать почти сразу. Теперь ее можно хранить, транспортировать…

— Создавать стратегические запасы! — с жаром подхватил Миша. — Представьте, Лев! Склад крови в каждом крупном городе! Специальные флаконы мы уже наладили делать на том же заводе, что и шприцы. Пробка резиновая, герметичная. Все стерильно!

В дверь лаборатории, не стуча, вошел Сашка. Он был в рабочей телогрейке, на лбу выступали капельки пота.

— Ну, я тут, — бросил он, окидывая взглядом химзавод в миниатюре. — Что по крови? Говорите, я записываю. Мне еще на склад ехать…

Лев поставил флакон на стол.

— По крови у нас прорыв. Миша все обосновал. Теперь твоя часть, Саш. Логистика. — Он подошел к висевшей на стене карте СССР. — Нужно создать сеть из двадцати опорных пунктов переливания крови. Ключевые города: Москва, Ленинград, Киев, Минск, Харьков, Свердловск, Новосибирск… — он водил пальцем по карте. — К концу тридцать девятого года мы должны иметь запас минимум на десять тысяч переливаний.

Сашка присвистнул, достал из-за пазухи потрепанный блокнот и начал что-то быстро чертить.

— Двадцать городов… Помещения, холодильное оборудование, персонал, транспорт… — он бормотал, прикидывая. — Это тебе не жгуты штамповать. Но… пахнет государственным делом. Значит, ресурсы дадут. Я возьмусь.

В этот момент в лабораторию влетел запыхавшийся лаборант.

— Товарищ Борисов! В Боткинскую больницу доставили рабочего с завода! Травма, массивная кровопотеря! Группа крови четвертая отрицательная! У них нет запасов четвертой! А у нас в банке как раз есть две дозы!

Лев, не говоря ни слова, бросился к телефону. Сашка, не нуждаясь в приказе, уже кричал в трубку другого аппарата:

— Дежурному курьеру! Немедленно к Боткину! Груз — кровь, четвертая отрицательная! Зеленый коридор! Препятствий не чинить!

Сцена приобрела стремительность боевого оперативного штаба. Миша лихорадочно готовил флаконы, Сашка координировал доставку, Лев говорил с главврачом Боткинской, давая краткие указания. Через двадцать минут курьер, вихрем пролетевший по улицам города, доставил кровь. Еще через час из больницы сообщили: рабочего прооперировали, кровопотеря восполнена, состояние стабильное, прогноз благоприятный.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Сашки.

— Вот черт… — прошептал он, вытирая потный лоб. — Вот это да… В теории одно, а когда вот так, вживую… Это же он сейчас бы помер, парень-то. А так… жив.

Лев молча смотрел на карту. Крошечные флаконы с алой жидкостью вдруг обрели для него новый, огромный вес. Это была не просто биологическая субстанция. Это были жизни. Конкретные, спасенные жизни. И их счет только начинался.

— Десять тысяч переливаний, Саш, — тихо, но очень четко сказал Лев. — Это не цифра в отчете. Это десять тысяч спасенных человек. Так и работай.

Сашка кивнул. В его глазах не осталось и тени привычной ершистости. Только твердая, как гранит, решимость.

— Будет сделано, командир. Сеть будет сделана.

Утро в лаборатории СНПЛ-1 начиналось с привычного ритма: равномерного гудения термостатов, щелканья выключателей и запаха стерильной чистоты. Лев, придя раньше всех, просматривал свежие отчеты по клиническим испытаниям, когда дверь открылась, пропуская профессора Постовского.

Исаак Яковлевич вошел с характерной для него сдержанной элегантностью. В его руках был аккуратный кожаный портфель, а движения оставались такими же точными и выверенными, как химические формулы, над которыми он работал.

— Лев Борисович, доброе утро, — его мягкий баритон наполнил лабораторию. — Позвольте поделиться последними результатами нашей совместной работы.

Он открыл портфель и извлек несколько пронумерованных контейнеров с белыми кристаллическими порошками.

— Как вы знаете, «Сульфидин» уже прошел предварительные испытания, — Постовский расставил образцы на лабораторном столе. — Но сегодня я хочу представить его улучшенную версию — «Норсульфазол». — Он произнес название с особым, почти отеческим уважением. — Мы смогли значительно снизить нефротоксичность, сохранив при этом превосходную антибактериальную активность.

В это время в лабораторию вошла Катя, держа в руках медицинскую карту. Увидев Постовского, она тепло улыбнулась.

— Исаак Яковлевич, как раз думала о ваших препаратах. На прошлой неделе у нас в подконтрольной больнице был сложный случай, ребенок с тяжелой формой дизентерии. Состояние было критическим: сильная дегидратация, интоксикация… — Она открыла историю болезни. — После применения «Сульфидина» по вашей схеме мы наблюдали значительное улучшение уже через сорок восемь часов.

Постовский кивнул с профессиональным удовлетворением.

— Это подтверждает наши лабораторные данные, Екатерина Михайловна. Препарат действительно показывает хорошую эффективность против шигелл.

Тут же к разговору присоединился Миша, не скрывая легкого волнения. В его руках была склянка с прозрачным раствором.

— Лев, Исаак Яковлевич, — обратился он к коллегам, — позвольте и мне продемонстрировать наши успехи. Очистка дифенгидрамина завершена. — Он бережно поставил склянку на стол. — Препарат стабилен, нетоксичен в терапевтических дозах. Мы уже провели первые клинические наблюдения.

Катя одобрительно кивнула:

— Да, Михаил Анатольевич скромничает. Его препарат, который мы уже называем «Димедрол», на прошлой неделе спас пациента с отеком Квинке. Эффект был поразительным, угрожающий жизни отек удалось купировать за пятнадцать минут.

Лев внимательно изучал представленные образцы, мысленно оценивая потенциал каждого препарата. В этот момент дверь в лабораторию вновь открылась. На пороге стоял главный врач больницы им. Мечникова, Анатолий Федорович Орлов.

— Коллеги, не помешаю? — его голос звучал деловито, но в глазах читался профессиональный интерес. — Слышал, у вас здесь собирается целый арсенал новинок. — Его взгляд скользнул по расставленным на столе препаратам. — Предлагаю обкатать все это добро в условиях реальной клиники. С января готов предоставить два отделения, одно для испытаний новых сульфаниламидов, другое для отработки применения антигистаминных препаратов.

Постовский, обычно сдержанный, не удержался от улыбки:

— Анатолий Федорович, ваше предложение как нельзя кстати. Как раз собирался просить о возможности расширенных клинических испытаний.

Лев обменялся взглядами с коллегами. В воздухе витало ощущение настоящего прорыва, того самого, ради которого они работали все эти месяцы.

— Анатолий Федорович, — сказал Лев, — это именно то, что нам нужно. Мы готовы начать подготовку протоколов испытаний.

Главврач кивнул, его опытный взгляд оценивающе скользнул по лаборатории:

— Прекрасно. В понедельник жду вас у себя для обсуждения деталей. Думаю, мы можем начать с группы из пятидесяти пациентов для каждого препарата.

Когда Орлов удалился, в лаборатории воцарилась глубокая, содержательная тишина, нарушаемая лишь равномерным гудением оборудования. Постовский, обычно сдержанный, не удержался от комментария:

— Знаете, Лев Борисович, в Свердловске у меня хорошая лаборатория, но то, что я вижу здесь… — он обвел взглядом сверкающее оборудование, — это нечто особенное. Такая концентрация умов и возможностей…

Он не договорил, но все поняли: альянс, начатый несколько месяцев назад, наконец приносит серьезные, осязаемые плоды. Каждый препарат на столе представлял собой не просто химическое соединение, а потенциально спасенные жизни, то, ради чего они все работали не покладая рук.

Лев, глядя на коллег, чувствовал особое удовлетворение. Они не просто создавали отдельные лекарства, они выстраивали целую систему современной медицинской помощи, кирпичик за кирпичиком. И сегодняшний день стал еще одним важным шагом на этом пути.

Следующие недели стали для СНПЛ-1 временем напряженной, но невероятно продуктивной работы. Лаборатория напоминала улей, где каждый знал свое дело, а согласованность действий отрабатывалась до автоматизма. Утренняя планерка у Льва в кабинете стала ежедневным ритуалом, без которого уже невозможно было представить начало рабочего дня.

Как-то раз утром, разбирая почту, Лев обнаружил среди прочих дел письмо с официальным бланком Ленинградского Областного управления Наркомздрава. Его вызвали на совещание по вопросу «расширения витаминного производства». Взяв с собой Сашку и заведующего отделом витаминологии Арсения Ковалева, молодого, но чрезвычайно талантливого биохимика, Лев отправился в Смольный.

Кабинет начальника Облздравотдела поражал своей строгой, почти аскетичной торжественностью. Высокие потолки, темное полированное дерево мебели, портреты членов Политбюро на стенах. Сам начальник, Иван Сергеевич Новиков, человек лет пятидесяти с проседью в аккуратно зачесанных волосах и цепким, внимательным взглядом, принял их сразу, без проволочек.

— Товарищ Борисов, — начал он, пропустив традиционные любезности, — ваш отчет по витаминам изучали. В1, С, D… Вы предлагаете наладить не просто выпуск таблеток, а целую систему обогащения продуктов. Это амбициозно.

Ковалев, нервно поправив галстук, выложил на стол папку с графиками и расчетами.

— Товарищ Новиков, речь идет о стратегической задаче. Авитаминоз не просто сезонная проблема. Это снижение производительности труда на заводах, это ослабление бойцов РККА в условиях полевых учений и, не дай бог, боевых действий. — Его голос, поначалу дрожащий, набирал уверенность по мере погружения в любимую тему. — Мы предлагаем простые и дешевые решения. Обогащение муки первого сорта тиамином, витамином В1 на мелькомбинатах. Это резко снизит риск заболевания бери-бери. Выпуск концентратов с высоким содержанием витамина С для армии, сушеные шиповник и черная смородина, которые можно добавлять в кипяток. И, наконец, витамин D, его можно добавлять в детское питание и пайки для северных гарнизонов, где не хватает солнца.

Сашка, дождавшись паузы, мягко, но настойчиво вступил в разговор. Он не сыпал цифрами, как Ковалев, но его аргументы били в самую цель.

— Иван Сергеевич, позвольте добавить. Речь идет не только о здоровье, но и о экономике. Здоровый рабочий не пропускает смены. Выносливый боец не выходит из строя. Профилактика обходится государству в десятки раз дешевле лечения и потери трудоспособности. Мы уже провели переговоры с директорами ленинградских пищевых комбинатов. Они готовы выделить отдельные линии. Нужна лишь ваша резолюция.

Новиков, до этого внимательно слушавший, медленно кивнул. Он взял с папки Ковалева лист с расчетами экономической эффективности, долго изучал его.

— Аргументы убедительные, — наконец произнес он. — И вопрос, я чувствую, назрел. — Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и крупным, размашистым почерком начертал на их ходатайстве: «Утвердить. Новиков».

— Оформляйте документы, товарищи. Считайте, что зеленый свет вам дан.

Возвращались они в СНПЛ-1 молча, но в машине Сашка не выдержал и с силой хлопнул ладонью по коленке.

— Пробили! Черт возьми, пробили! Теперь, Арсений, держи ухо востро, твоим витаминам быть в каждом хлебном киоске и в каждом солдатском котелке!

Ковалев лишь счастливо улыбался, глядя в запотевшее окно на проплывавший мимо Ленинград.

Успех следовал за успехом. Через несколько дней с завода «Светлана» доставили долгожданные пять прототипов 12-канального электрокардиографа. Аппараты, собранные вручную, громоздкие по современным меркам, но невероятно передовые для своего времени, были установлены в клинике факультетской терапии ЛМИ, где консультировал профессор Жданов.

Лев лично присутствовал на первых испытаниях. В полутемном кабинете, пахнущем озоном и лаком, пациент лежал на кушетке, а к его груди и конечностям крепились резиновые присоски с электродами. Аппарат гудел, а на развертывающейся из него бумажной ленте тонкое перо вырисовывало причудливые, но для знающего взгляда — невероятно информативные зубцы и интервалы.

— Смотрите, Дмитрий Аркадьевич, — не скрывая волнения, говорил Лев, стоя рядом с Ждановым, — мы можем видеть не просто ритм. Мы можем локализовать ишемию, увидеть гипертрофию отделов сердца, диагностировать инфаркт на самой ранней стадии, когда его еще можно предотвратить!

Жданов, склонившись над лентой, внимательно изучал кардиограмму. Его лицо, обычно спокойное, выражало глубочайший интерес.

— Потрясающе, Лев Борисович… Это… это открывает совершенно новые горизонты в кардиологии. Мы избавляемся от необходимости ставить диагнозы практически вслепую, ориентируясь лишь на жалобы и смутные данные перкуссии. Это очередной научный подвиг.

В тот же день было составлено и отправлено в Москву, в Наркомздрав, ходатайство о запуске в опытную промышленную партию двадцати таких аппаратов для оснащения ведущих клиник страны. Аргумент о необходимости диагностики для летного состава ВВС, подсказанный Львом, сыграл свою роль, ответ из Москвы пришел удивительно быстро и был положительным.

Но самой неожиданной новостью того месяца стала телеграмма, пришедшая на имя Михаила Баженова. Ее вскрыли в кабинете Льва при всем составе руководства лаборатории. Миша, прочитав несколько строк, побледнел так, что его веснушки стали особенно заметны, и молча опустился на стул.

— Миша? Что случилось? — встревоженно спросила Катя.

— Из… из Швеции, — с трудом выговорил он. — Нобелевский комитет… Мне… присудили премию по химии… за метод распределительной хроматографии…

В кабинете на мгновение воцарилась абсолютная тишина, которую первым нарушил Сашка.

— Батюшки святы! — вырвалось у него. — Да ты, Миш, вон чего удумал! На весь мир прогремел!

Все наперебой стали поздравлять ошеломленного химика. Но Лев, сквозь общую радость, сразу осознал и проблему. Поездка за границу, в предгрозовой 1938 год, для человека, знающего столько государственных секретов… Это был огромный риск.

Не откладывая, он поднял трубку телефона и набрал номер майора Громова.

— Товарищ майор, у нас чрезвычайная ситуация международного масштаба, — без предисловий сказал Лев, когда на том конце провода сняли трубку. — Михаилу Баженову присудили Нобелевскую премию. Его приглашают в Стокгольм на вручение.

На другом конце провода наступила короткая пауза.

— Понял, — сухо ответил Громов. — Жду вас с ним через час. В «Большом доме».

Встреча в кабинете Громова была столь же быстрой и деловой, сколь и тревожной. Майор, выслушав их, хмуро смотрел в окно.

— Поздравляю, товарищ Баженов, с мировым признанием, — его голос был ровным, но в нем чувствовалась стальная напряженность. — Но поездка… Поездка крайне нежелательна. Однако отказ будет расценен как неуважение и нанесет ущерб престижу страны. — Он перевел взгляд на Льва. — Решение принято на самом верху. Поездка состоится. Но, — Громов отчеканил каждое слово, — товарищ Баженов поедет не один. С ним будут два «ассистента» из моего отдела. Гражданские. Их задача обеспечить его безопасность и… проследить, чтобы разговоры велись исключительно о науке. Вы поняли меня, товарищ Борисов?

— Вполне, товарищ майор, — кивнул Лев. Он понял гораздо больше, чем было сказано. Это была и почесть, и испытание, и огромная ответственность.

В начале декабря Миша в сопровождении двух молчаливых, но исключительно вежливых «коллег» отбыл в Стокгольм. Лаборатория замерла в ожидании. И когда две недели спустя он вернулся, живой, невредимый и переполненный впечатлениями, в СНПЛ-1 поняли — можно было начинать настоящее празднование. Триумф был полным.

Торжественное заседание в Актовом зале Ленинградского медицинского института было обставлено со всей возможной пышностью, на какую только было способно советское государство в 1938 году. Высокие потолки, украшенные лепниной, огромные портреты Ленина и Сталина в обрамлении алых знамен, дубовые панели на стенах, поглощавшие шум многолюдной толпы. Зал был переполнен: профессура в строгих костюмах и форменных мундирах ВМА, студенты с горящими глазами, партийные работники с непроницаемыми лицами, и гордость института сотрудники СНПЛ-1, разместившиеся в первых рядах.

Лев, сидя рядом с Катей, сдержанно наблюдал за церемонией. Он видел, как Миша, бледный и растерянный в новом, слегка мешковатом костюме, стоял на сцене, бессознательно теребя край своего галстука. Рядом с ним ректор института, представитель Академии Наук и высокий, худощавый человек из Президиума Верховного Совета СССР.

— … и в ознаменование выдающихся заслуг в развитии отечественной науки, за разработку метода, открывающего новые горизонты в химии, — гремел голос представителя, — Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик постановляет наградить товарища Баженова Михаила Анатольевича орденом Трудового Красного Знамени!

Грохот аплодисментов, казалось, сотряс старые стены зала. Вспышки фотокамер ослепили Мишу, когда он, запинаясь, поднялся для получения награды. Тяжелая награда прикреплена к лацкану его пиджака. Лев, аплодируя вместе со всеми, ловил на себе взгляды коллег: Жданова, который одобрительно кивал, Постовского, сияющего от счастья за товарища, Сашку, который свистел в два пальца, невзирая на пронзительные взгляды сидящих рядом партийцев.

Но за внешним блеском и официозом Лев видел другое: огромные, полные слез счастья глаза Даши, смотревшей на Мишу с таким обожанием, что стало почти неловко. Видел он и майора Громова, скромно стоявшего у боковой двери зала. Его лицо было каменным, но в уголках губ таилась едва заметная усмешка, удовлетворение от того, что операция по сопровождению «актива» за рубеж прошла без сучка без задоринки.

После церемонии, когда толпа начала расходиться, а фотографы и репортеры еще пытались окружить Мишу, Лев жестом собрал свою команду.

— Всем к нам домой, — тихо, но так, чтобы слышали все свои, сказал он, имея в виду свою квартиру. — Без лишних глаз и ушей. Отмечать будем по-семейному.

Стол, накрытый на двадцать персон, ломился. Здесь было все, что могла предложить предновогодняя ленинградская гастрономия для людей их статуса и достатка: горка зернистой икры в хрустальной вазочке, ледяная осетрина с хреном, заливное из языка, салат «Оливье», тот самый, классический, с рябчиками и раковыми шейками, «Сельдь под шубой», тарталетки с грибами, окорок, запеченный в тесте. В центре стола, как символ благополучия, возвышался огромный гусь с яблоками. На отдельном столике скромно стояли несколько бутылок — водка «Столичная» и отечественное шампанское «Абрау-Дюрсо».

Первым, как водится, поднял тост Сашка. Он встал, красный от волнения и уже выпитой рюмки, и высоко поднял свой бокал.

— Ну что, товарищи! — его голос гремел, заглушая патефон. — Поднимем же за нашего скромного гения, который не где-нибудь, а в самой Швеции доказал, что советская наука самая передовая в мире! За Мишу! Чтоб его хроматография и дальше разделяла всякую дрянь на составляющие, а нам от этого была одна польза!

Все дружно выпили. Миша, пунцовый от смущения и внимания, пытался что-то сказать, но его тут же перебил общий гвалт и требования рассказать про Стокгольм.

— Ну, что там… — начал он, глядя в тарелку. — Город… красивый. Вода кругом, мосты… — Он замолкал, подбирая слова. — Церемония… в Ратуше. Золотой зал. Очень богато. Король… Густав Пятый, пожилой уже… вручал дипломы и медали. Говорил по-шведски, нам переводили.

— А банкет? Банкет какой был? — не унималась Варя, жена Сашки, сияющая от любопытства.

— Банкет… — Миша на мгновение зажмурился, вспоминая. — Столы… бесконечные. Фарфор, хрусталь… Еда… — он смущенно улыбнулся, — … странная. Подавали какую-то оленину с брусничным соусом. И… устрицы. Раковины такие, с живыми моллюсками внутри. Их сбрызгивают лимоном и… глотают.

— Живыми⁈ — ахнула Варя, с ужасом глядя на мужа. — Саш, ты слышишь? Они там улиток живых едят!

— Не улиток, а устриц, — поправил ее Миша, но Сашка только махнул рукой.

— Фу, черт! Ну их, эти деликатесы! Давай лучше за нашу, родную, селедочку под шубой! Зато сытно и понятно!

Все снова засмеялись. Лев, наблюдая за сценой, ловил себя на мысли, как сильно изменилась его команда. Они были уже не просто коллегами, а настоящей семьей. Его взгляд скользнул по лицам: вот Катя, спокойная и сияющая, перешептывается о чем-то с Дашей. Вот Леша, который, кажется, наконец нашел себя в группе Неговского, с жаром спорит о чем-то с Ковалевым. Вот сам Неговский и Жданов, уединившись в углу, ведут свой, профессорский разговор, но на их лицах редкая для них расслабленность.

В разгар веселья раздался звонок в дверь. На пороге стоял майор Громов.

— Прошу прощения за вторжение, товарищ Борисов, — сказал он, слегка кивнув. — Заглянул на минутку. Поздравить товарища Баженова.

Его появление на секунду остудило общую атмосферу, но Сашка, не долго думая, налил ему стопку.

— Товарищ майор! Милости просим! Без вас и праздник не праздник!

Громов, к всеобщему удивлению, взял стопку, кивнул Мише и выпил. Закусил соленым огурцом с блюда.

— Поздравляю с высокой наградой, товарищ Баженов. Ваш успех это успех всей страны. — Он сказал это без обычной своей сухости, даже с некоторой, едва уловимой теплотой.

Позже, когда Громов, отдав дань уважения, удалился, а веселье снова набрало обороты, Лев и Жданов вышли на балкон. Декабрьский воздух был холодным и колким, но дышалось легко после накуренной гостиной. Андрюша конечно же был передан старшему поколению на этот вечер.

— Ну что, Дмитрий Аркадьевич, — сказал Лев, глядя на темные очертания Исаакиевского собора, — один наш гений получил мировое признание. Другой, готовит революцию в кардиологии. Третий, накормит страну витаминами. Неплохо для одной лаборатории.

Жданов, закуривая папиросу, грустно улыбнулся.

— Неплохо? Это грандиозно, Лев Борисович. Но ты и сам должно быть чувствуешь, как пахнет в воздухе. Не табаком и не икрой. — Он сделал глубокую затяжку. — Пока мы тут празднуем, в Мюнхене уже подписали ту позорную бумагу. Гитлер получил Чехословакию с ее заводами и оружейниками. Теперь его взгляд устремлен на восток. У нас в запасе, я думаю, год. От силы полтора. Ваши витамины, ваш пенициллин, ваши сульфаниламиды… это уже не просто научные проекты. Это вопросы выживания.

Лев молча кивнул. Он знал это лучше кого бы то ни было. Весь его «План „Скорая“» был подчинен этой простой и страшной истине.

— Мы успеем, Дмитрий Аркадьевич. Мы обязательно должны успеть.

Вернувшись в гостиную, Лев застал кульминацию вечера. Миша, набравшись наконец смелости, стоя посреди комнаты, сжимал руку Даши и что-то горячо и сбивчиво говорил ей, глядя в глаза. А потом, под одобрительный гул и аплодисменты присутствующих, поцеловал ее. Даша, покрасневшая, но счастливая, не отстранилась.

Этот простой, человеческий момент был таким же важным, как и орден, и Нобелевская премия. Это была жизнь, которая продолжалась, любовь, которая рождалась, несмотря на все грозовые тучи, сгущавшиеся на горизонте.

Когда гости, уставшие, счастливые и немного подвыпившие, начали расходиться, Лев остался один в тишине опустевшей гостиной. Он подошел к книжному шкафу, где стояла недавно сделанная групповая фотография команды СНПЛ-1. Они все были там улыбающиеся, полные надежд.

Он достал из внутреннего кармана пиджака свой потертый блокнот в кожаном переплете. «План „Скорая“». Открыл его на последней заполненной странице. Взяв карандаш, он медленно, с чувством глубокой ответственности, вывел под последними пунктами:

'1938-й год: мы создали фундамент. Мы доказали, что можем не только изобретать, но и налаживать, тиражировать, обучать. Мы получили мировое признание и укрепили тыл.

1939-й: мы должны возвести стены. Превратить разработки в конвейеры, гипотезы в стандарты лечения. Гроза близка. Теперь счет идет на месяцы.'

Он закрыл блокнот. За окном начинался новый день.

Глава 13 Стены

Катин кабинет, до этого пустующее помещение, теперь был заставлен ящиками и стопками бумаг. В воздухе витал запах чернил, свежей типографской краски и легкого, едва уловимого аромата духов Даши.

— Итак, коллеги, — Катя, стоя перед небольшим коллективом лаборанток и младших научных сотрудников своего отдела, положила ладонь на стопку папок. — С сегодняшнего дня координацию всей нашей документации по клиническим испытаниям берет на себя Дарья Сергеевна Орлова. Она утверждена моим заместителем.

Даша, стоя рядом, слегка выпрямилась, пытаясь скрыть волнение. На ней была не привычная белая медицинская форма, а строгая темная юбка и светлая блузка.

— Даша не только блестящая медсестра, прошедшая с нами огонь и воду, — продолжала Катя, — но и обладает тем самым системным мышлением, которого нам так не хватало в бумажной работе. Все текущие вопросы по протоколам к ней.

Когда короткое собрание закончилось и сотрудники разошлись, в кабинете остались они вдвоем. Катя с облегчением опустилась в свое кресло.

— Спасибо, что согласилась, Даш. Без тебя я бы тут одна захлебнулась в этих «бумажках». Лев требует к двадцатому числу сдать все в Мечникова. Январь старт испытаний.

— Я сделаю все, что в моих силах, Екатерина Михайловна, — серьезно ответила Даша, подходя к столу.

— Хватит этого, — Катя махнула рукой. — Когда мы одни просто Катя. Садись, начнем с самого сложного, с димедрола.

Они погрузились в работу. Даша с поразительной скоростью и аккуратностью заполняла графы в черновиках протоколов, сверяясь с химическими формулами, которые ей предоставил Мишин отдел.

— Так, — говорила Катя, просматривая ее записи. — Для аллергических реакций предлагаем стартовую дозу в десять миллиграмм. Но обязательно прописываем пункт о возможной сонливости, как говорил Лев. Это критично для водителей, машинистов, да и для рабочих у станка.

— А здесь, — Даша переложила перед Катей другой лист, — протокол для премедикации. Перед хирургическими вмешательствами, в комбинации с будущим промедолом, так же со слов Льва Борисович. Дозировку нужно согласовать с анестезиологами в Мечникова.

— Верно. Выдели это красным карандашом. Отдельным приложением.

Они перешли к «Норсульфазолу». Даша разложила таблицы предполагаемых инфекций: от пневмонии до рожистого воспаления, с колонками для дозировок, длительности курса и контроля за функцией почек.

— Профессор Постовский настоял на этом пункте, — показывала Даша на строчку, обведенную чернилами. — Обильное щелочное питье для профилактики кристаллурии. Без этого применение небезопасно.

Катя кивнула, с удовлетворением глядя на подчиненную. Даша не просто переписывала данные, она вникала, анализировала, видела потенциальные проблемы.

— Теперь витамины, — Катя отодвинула стопку с сульфаниламидами и потянула к себе новую папку. — Здесь проще, но масштабнее. Программа профилактики авитаминозов на трех заводах. Нужно расписать график выдачи, формы контроля, опросные листы для рабочих.

— Я уже подготовила черновик, — Даша достала из нижнего ящика стола аккуратно исписанные листы. — По аналогии с тем, что мы делали для «Юного санитара». Только упрощенно. Рабочий не будет заполнять сложные анкеты.

Дверь в кабинет тихо открылась. На пороге стоял Лев. Он несколько секунд молча наблюдал за ними: Катя, склонившаяся над схемой, и Даша, быстро перебирающая бумаги с сосредоточенным выражением лица.

— Как продвигается? — тихо спросил он, чтобы не спугнуть их рабочее настроение.

Катя вздрогнула и подняла на него усталые, но сияющие глаза.

— Продвигается, Лёва. К сроку успеем. Даша просто находка. Если бы не она, я бы до сих пор с одним только димедролом разбиралась.

Лев одобрительно кивнул, его взгляд скользнул по аккуратно разложенным папкам.

— Отлично. Двадцатое число железно. В январе начинаем. От успеха этих испытаний зависит, пойдут ли наши препараты в серию до… — он не договорил, но все в комнате поняли, до того, как начнется по-настоящему.

Он вышел так же тихо, как и появился. Даша выдохнула, сняв напряжение.

— Он всегда такой… собранный?

— Не всегда, — улыбнулась Катя, снова погружаясь в бумаги. — Но сейчас на всех нас давит один и тот же груз. Ты быстро к этому привыкнешь. Главное не забывать, что за всеми этими бумагами стоят реальные люди. И наша задача чтобы эти бумаги помогли им выжить, а не похоронили их в бюрократии.

Она отложила папку и посмотрела на Дашу внимательнее.

— А с Мишей у тебя как? Не сказывается на отношениях? Работа в одном месте, да еще и в таком напряжении?

Даша смущенно покраснела.

— Нормально… Он все дни в своей лаборатории, я тут. Видимся вечерами, иногда в столовой. Он такой… рассеянный стал после Нобеля. Все о своих колонках думает.

— Держись, — Катя положила руку на ее ладонь. — Это пройдет. Просто сейчас у него своя война, а у тебя своя. И вы оба делаете одно общее дело. Это и есть настоящая семья.

Лев вышел из кабинета Кати с чувством глубокого удовлетворения. Видеть, как слаженно работает механизм, который он когда-то создавал в муках и сомнениях, было лучшей наградой. Он медленно прошел по длинному коридору лаборатории, заглядывая в открытые двери.

Из отдела Миши доносилось равномерное гудение спектрографа и сдержанный спор двух химиков о полярности растворителей. В соседнем кабинете Сашка, сняв китель и закатав рубаху, лично помогал двум лаборантам взвешивать на огромных весах упаковки с только что прибывшими резиновыми трубками для капельниц. Он, поймав взгляд Льва, широко улыбнулся и показал большой палец.

Всё кипело. Строились те самые стены, о которых он писал в своем плане. Стены из дисциплины, технологий и человеческой преданности. Он задержался у стенда, где были вывешены те самые одобренные «Боевые листки санитара». Простые, доходчивые схемы, как наложить жгут, как сделать искусственное дыхание. Это было так же важно, как и сложный ЭКГ.

Он дошел до своего кабинета, налил себе крепкого чаю и сел за стол, собираясь углубиться в отчеты по витаминному заводу. Спокойное, рабочее утро. Этим утренним спокойствием и пришлось пожертвовать.

Дверь в кабинет отворилась без стука. На пороге стояла Марина Островская.

Она была в новой, идеально отутюженной форме младшего лейтенанта медицинской службы, сапоги сверкали, а волосы были убраны под пилотку с такой строгой геометрией, что, казалось, нарушь линию и она рассыпется. Ее поведение было выверено, как строевой шаг.

— Товарищ Борисов, — ее голос прозвучал металлически-четко, без единой эмоциональной ноты. — Военфельдшер Островская вернулась из командировки после Хасана и к исполнению обязанностей приступила.

Она сделала два шага вперед и положила на край его стола сложенный вдвое лист с печатью.

— Имею предписание от комбрига Иванова продолжить курирование выполнения госзаказа № 387-С.

Лев медленно отпил чаю и поставил кружку. Он не предложил ей сесть.

— Ясно. Докладывайте о результатах командировки.

— На маневрах 45-й стрелковой дивизии, — начала она, глядя в пространство чуть выше его головы, — апробированы предложенные вашим институтом турникетные жгуты и модифицированные системы для инфузий. Эффективность признана удовлетворительной. Снижение времени наложения жгута на семь секунд.

Она говорила сухо, по-штабному, но Лев видел, что гложет ее изнутри. Не провал на учениях, а личное поражение здесь, в этом кабинете. Ее глаза, холодные и красивые, скользнули по нему, пытаясь поймать его взгляд, найти слабину. Он видел в них не служебное рвение, а стальную, затаенную обиду и непоколебимое намерение эту слабину найти. Она была уверена, что он сломается.

— Однако, — продолжила она, — выявлены новые требования. Армии требуются утвержденные ТТХ для трех основных «пакетов» оснащения. — Она положила на стол еще одну папку. — Комплект ротного медика. Полевая лаборатория. Мобильный перевязочный пункт. Срок предоставления до 25 декабря.

— Пакеты уже в работе, — парировал Лев, даже не глядя на папку. — Тактико-технические будут готовы к сроку.

— Надеюсь, — ее губы тронула едва заметная, холодная улыбка. — Армия не любит ждать. И не терпит невыполнения приказов.

В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену. На пороге стоял Сашка, красный от возбуждения и счастья, смахивая на могучего, румяного медвежонка.

— Лев! — выпалил он, не обращая внимания на Островскую. — С завода №2 докладывают: первая партия жгутов, пять тысяч штук, принята! Ящики грузят в эшелон прямо сейчас! Носилки и капельницы идут следом, к концу недели! — Он, наконец, заметил Островскую и ухмыльнулся ей с нескрываемым ехидством. — О, Марина Игоревна, здравствуйте! Как раз кстати. Вопрос по первому пункту ваших требований, можно сказать, закрыт. И с большим опережением графика.

Островская побледнела. Ее прежняя решимость не смогла скрыть легкую дрожь в уголках губ. Она резко кивнула, больше похоже на отрывистый поклон.

— Принято к сведению. Жду ТТХ по остальным позициям. До двадцать пятого.

И, не прощаясь, вышла, оставив в кабинете тяжелое, но уже побежденное напряжение.

Сашка проводил ее насмешливым взглядом и повернулся к Льву.

— Ну что, шеф? Справился с «угрозой»?

— Пока что да, — Лев наконец улыбнулся. — Справились… Спасибо, Саш.

— Да брось, — тот махнул рукой. — Это я тебе должен сказать спасибо. Пять тысяч жгутов, Лев! Это ж сколько крови удастся остановить?.. Ладно, побежал, там еще три вагона с бинтами встречать.

Он выскочил из кабинета, оставив Льва наедине с мыслью, что Сашка, как всегда, попал в самую суть. Речь шла не о цифрах в отчете, а о крови, которую не прольют.

После совещания в лаборатории воцарилась особая атмосфера: не просто рабочая суета, а сфокусированная, целеустремленная энергия. Из кабинета Кати доносился ровный гул голосов, она с Дашей проводила инструктаж для группы лаборантов, которым предстояло вести протоколы испытаний. В отделе Миши пахло паяльной кислотой и нагретым металлом: он с двумя инженерами колдовал над своим полевым фотоколориметром.

Лев прошелся по коридорам, наблюдая за этим кипением жизни. Он видел усталые, но одухотворенные лица. Эти люди работали на износ, и результаты были впечатляющими. Но он тоже чувствовал нарастающую усталость: в напряженных плечах, в тяжести век к концу дня. Они все выдыхались, а впереди был 1939-й год, несущий с собой обещание новых, еще более тяжелых испытаний.

Именно в этот момент, глядя на молодого лаборанта, задремавшего над микроскопом от изнеможения, Лев окончательно утвердился в своем решении. Им всем нужна была передышка. Не просто выходной, а настоящее событие, которое сплотит команду и даст им заряд перед новым рывком.

Лев подождал, пока стрелки на часах приблизятся к шести, и снял трубку аппарата. Несколько гудков, и на том конце провода раздался знакомый, твердый голос.

— Борисов.

— Отец, это Лев.

— Привет, слушаю тебя, сын. — В голосе Бориса Борисовича появились теплые нотки.

— У меня к тебе просьба, — Лев облокотился о стол. — Команда у меня на пределе. Люди работают без выходных, горят. К Новому году хочу устроить им настоящий отдых. Нужно снять на выходные, с двадцать седьмого по двадцать девятое, большую дачу. Чтобы разместились человек семьдесят. Где-то под городом.

На том конце провода повисла короткая пауза, заполненная лишь ровным гудением линии.

— Мысль здравая, — наконец произнес Борис Борисович. — Бойцов тоже нужно вовремя кормить и давать им поспать. Знаю один поселок, Сиверский. Там селится наша… научная и творческая интеллигенция. Есть несколько подходящих особняков. Думаю, смогу договориться об одном из них.

— Спасибо, отец. — Лев почувствовал, как с его плеч свалилась еще одна забота.

— Пусть отдохнут, — строго сказал Борис Борисович. — Но чтоб без эксцессов. Ты за них отвечаешь.

— Понимаю отец, без возражений.

Вечером дома, когда Андрюша уже спал, Лев поделился идеей с Катей. Она сидела на диване, закутавшись в плед, и читала медицинский журнал.

— Кать, я хочу на выходные перед новым годом всех вывезти на дачу в поселок Сиверский. Отец поможет с организацией.

Катя отложила журнал и посмотрела на него усталыми, но теплыми глазами.

— Это прекрасная идея, Лёва. Им всем это действительно нужно. И нам с тобой тоже, — она потянулась и положила руку ему на ладонь. — Мы все стали похожи на загнанных лошадей. Последний рывок перед праздниками… и потом такой подарок. Они этого не забудут.

На следующее утро Лев подозвал к себе в кабинет Сашку.

— Александр, готовься. Я решил устроить общий праздник для всего коллектива нашей лаборатории. На выходные едем на дачу в Сиверский. На тебе организация продуктов и всего остального, справишься?

Лицо Сашки расплылось в широкой, мальчишеской улыбке.

— Ого, хорошая идея Лев. Да ты что⁈ Конечно справлюсь! Я организую все по высшему классу! — Он уже потирал руки, в глазах загорелись огоньки. — Продукты, транспорт, музыка… О, Варьку с собой возьмем, она с хозяйством управится! Лев, да ты гений!

«Главное, без эксцессов» — напомнил себе Лев, а Сашка уже мчался вниз по лестнице, строя планы и бормоча что-то про мандарины и патефон.

Договорились, что детей, Андрюшу и Наташку на эти дни оставят с бабушками и дедушками, чтобы взрослые могли по-настоящему расслабиться. Мысль о предстоящем празднике витала в воздухе, заряжая всех новыми силами для завершения дел перед Новым годом.

Центральный рынок в предновогодние дни был подобен кипящему котлу. Гомон голосов, возгласы зазывал, мычание скотины где-то на задворках и пронзительный свист паровозов с соседнего вокзала сливались в единый симфонический гул. Сашка, сдвинув на затылок ушанку и сжимая в руке список, уверенно прокладывал путь через толпу, а Варя, кутаясь в шерстяной платок, едва поспевала за ним.

— Саш, ну куда ты прёшь как танк! — взмолилась она, уворачиваясь от корзины с живыми гусями.

— Не задерживаться, Варька! Надо все успеть! — отбрил он, останавливаясь у прилавка с копченостями. — Здравствуйте, гражданка! Дайте три окорока вот этих, самых жирных. А вообще, давайте четыре! И чтоб самые свежие!

Торговка, дородная женщина в фартуке, смерила его взглядом.

— Четыре, говоришь? А денег-то хватит?

Сашка с вызовом достал из внутреннего кармана толстую пачку.

— Хватит! Отпускайте товар, время дороже.

Заполучив окорока, он двинулся дальше. Варя, пока он торговался за бочку соленых огурцов, с ужасом подсчитывала в уме.

— Саш, ну нам же не роту кормить! — шептала она ему, дергая за рукав.

— Ага, — фыркнул он, — всего-то человек семьдесят, не считая поваров и официантов! Мелочь!

У лотка с цитрусовыми, где пахло так сказочно, он развернулся во всю свою мощь.

— Мандарины эти… — ткнул он пальцем в ящик с золотистыми плодами, — десять ящиков! И апельсинов пять! К новому году детям, значит, надо! — объявил он так громко, что окружающие обернулись. Продавец, тщедушный армянин, от изумления чуть не выронил весы.

— Десять⁈ Да ты что, гражданин! У меня весь-то запас…

— Знаю твой запас, Ованес! — Сашка подмигнул ему. — Со склада на Кузнечном тебе вчера двадцать ящиков привезли. Так что не разводи антимонию, грузи!

Расплатившись, он, довольный, наблюдал, как грузчики переносят ящики в нанятую им полуторку. Варя лишь качала головой, глядя на мешок лука и мешок моркови, которые Сашка приобрел оптом.

— И что мы с этим добром делать будем? Луковый пир на весь мир?

— Варя, милая, — с пафосом произнес Сашка, — без лука и моркови какой же гусь? Это ж основа основ! А вот теперь, душа моя, главное!

Он взял ее под локоть и повел в сторону рыбных рядов. Здесь воздух был густым и соленым, пахло водорослями и свежестью. Сашка с важным видом остановился у прилавка, ломившегося от даров моря.

— Рыбы нам! — провозгласил он. — Осетра копченого эту тушу! Белужины балык вот этот, с жирком! Семги соленой пять кило! И красной икры, конечно, баночку побольше, осетровой, для бутербродов! — Он щелкнул пальцами, а Варя уже просто безучастно наблюдала за этим пиром воображения и финансов.

Но главный сюрприз ждал впереди. В дальнем углу рынка, у прилавка, который охранял сурового вида мужчина в кожаном фартуке, Сашка обнаружил настоящую редкость.

— Гражданин! Это что же у тебя? — он указал на ледяную глыбу, в которой поблескивали розовато-серые раковины.

— Креветки дальневосточные, мороженные, — буркнул торговец. — Дорого.

— Дорого, это для тех, у кого нет денег! — весело парировал Сашка. — Все, что есть, забираю! И эти мидии тоже! И устрицы, что ли… для разнообразия! — Он обернулся к бледной Варе: — Представляешь, Варь, они устрицы эти с лимоном глотают! Как жабы! Помнишь Мишка рассказывал…

Затем была молочная часть: бидон сметаны, два круга сыра «Голландского», творог для ватрушек, сливочное масло брикетами. И, наконец, гастроном «Елисеевский».

Здесь пахло кофе, дорогим шоколадом и роскошью. Сашка, чувствуя себя рыбаком, забросившим невод в океан, прошелся по залу, указывая пальцем:

— Колбаса «Сервелат» вот эти пять палок! Ветчина «Пражская» тот большой рулет! Шпроты все банки, что на витрине! И конфет: «Птичье молоко, 'Грильяж», «Песни Кольцова», «К звёздам» да побольше! Если что, раздадим остальное коллегам!

Он не забыл и о выпивке: несколько ящиков «Столичной», «Портвейн Красный Ливадия», шампанское «Абрау-Дюрсо» и сухое вино «Цинандали» для дам и интеллигенции.

Когда полуторка, груженная до самых бортов окороками, гусями, рыбой, диковинными морепродуктами, ящиками с цитрусами, банками с шпротами и коробками с конфетами, тронулась в сторону Сиверского, Варя выдохнула и облокотилась на мешок с картошкой. Она смотрела на Сашку, который, напевая что-то под нос, уверенно рулил, объезжая трамваи.

— Ну, Саш… Ты либо гений, либо сумасшедший, — прошептала она, но в голосе ее уже не было укора, лишь усталое восхищение.

— Гении они все такие, Варька, — устало улыбнулся он. — А мы просто… создаем праздник. Они это заслужили. Все это, — он кивнул на грузовик, — это просто еда. А то, что мы делаем в лаборатории… это будущее. И ради будущего можно и нужно устроить пир.

Просторная кухня дачи больше напоминала лабораторию алхимика. На массивном дубовом столе громоздились привезенные Сашкой запасы: окорока и гуси, битком набитый морозный ледник с диковинными морепродуктами, мешки с овощами и ящики с цитрусами. Воздух был густым и насыщенным, пахло свежеразделанной рыбой, копченостями, солеными огурцами и чем-то еще, неуловимо праздничным.

Три повара из «Норда» в белоснежных, еще не успевших запачкаться кителях, стояли в почтительном, но недоуменном ожидании. Их возглавлял Аркадий Петрович, мужчина лет пятидесяти с седыми закрученными усами и бычьей шеей, от которого веяло опытом и легким скепсисом.

Лев, сняв пиджак и закатав рубашку до локтей, с видом полководца перед битвой обходил свои трофеи. Он остановился перед глыбой мороженых креветок.

— Начнем с аперитива, — сказал он, обращаясь к поварам. — Креветки отварим в подсоленной воде с укропом и лавровым листом. Подадим со льдом и дольками лимона. Это чтобы гости могли пообщаться, постоять с бокалом.

Аркадий Петрович скептически хмыкнул:

— Товарищ Борисов, народ привык с селедочки начинать, с водочки… А это… рачки какие-то. Не поймут.

— Поймут, — уверенно парировал Лев. — А теперь главное. — Он взял со стола блокнот с заранее набросанными рецептами. — Блюдо номер один: «Мясо по-французски».

Он начал диктовать, а лица поваров постепенно выражали все большее изумление.

— Свинину, вырезку, нарезаем тонкими пластами, отбиваем. Противень смазываем маслом. Слой лука кольцами. Сверху мясо. Солим, перчим. Заливаем смесью майонеза «провансаль» и горчицы. И последний слой тертый сыр. В духовку, до золотистой корочки.

В кухне повисла тишина. Младший повар, паренек с юношеским пушком на щеках, не удержался:

— Сыр… с мясом? Да он же расплавится, потечет!

— В том-то и смысл! — рассмеялся Лев. — Чтобы получилась румяная, сырная шапка. Это и есть главная особенность.

Аркадий Петрович молча чесал затылок, мысленно примеряя экзотическое блюдо к привычному столу Советов.

— Особенность… — пробормотал он. — Ладно, посмотрим… А майонез этот у нас свой, домашний, яичный, будем делать.

— Отлично. Блюдо номер два, — Лев перелистнул страницу. — Для горячего гусь. Но не просто запеченный. Гусь, фаршированный… — он сделал драматическую паузу, — черносливом, яблоками и гречневой кашей с жареным луком и грибами.

Тут даже Аркадий Петрович одобрительно кивнул:

— Это дело. Сочный будет, с кислинкой. Я таких гусей на своем веку… — но Лев его уже перебил, увлеченный своим кулинарным откровением.

— Блюдо номер три: салат «Оливье».

Повара переглянулись. Знакомое название.

— Но не тот, что вы думаете! — предвосхитил их вопрос Лев. — Отварное мясо телятины и язык, нарезанные кубиком. Отварной картофель, морковь. Соленые огурцы. Зеленый горошек. Вареные раковые шейки. И заправка не сметана, а соус на основе майонеза, с добавлением горчицы и лимонного сока.

— Раковые шейки в салат? — прошептал младший повар, и глаза его стали круглыми, как тарелки.

— А почему бы и нет? — парировал Лев. — Это же праздник!

— Блюдо номер четыре: салат «Цезарь».

И он начал диктовать рецепт соуса, от которого у поваров началась настоящая умственная буря.

— В ступке растираем анчоусы с чесноком. Добавляем горчицу, желтки вареных яиц, лимонный сок. Постоянно помешивая, тонкой струйкой вливаем оливковое масло. Должна получиться густая эмульсия. Этим соусом заправляем листья салата, сверху гренки из белого хлеба, обжаренные на сливочном масле с чесноком, и тертый пармезан.

— Сырое яйцо в соус? — Аркадий Петрович смотрел на Лева, как на укротителя тигров. — Анчоусы? Это ж такая мелкая рыбка, соленая… Граждане просто не поймут, что это!

— А вы не говорите, из чего соус, — нашел выход Лев. — Скажете фирменный соус. Сначала попробуют, потом спасибо скажут.

Он не остановился на достигнутом.

— Блюдо номер пять: торт «Медовик». Тесто на меду, с добавлением соды. Коржи тонко раскатываем и выпекаем до золотистого цвета. Прослаиваем сметанным кремом с ванилью. И даем настояться, чтобы коржи пропитались.

— Блюдо номер шесть: тарталетки. Песочные корзинки, которые наполним икрой, паштетом из печени и грибным жульеном под сыром.

— Блюдо номер семь: канапе. На шпажках: кусочек сыра, маринованный огурчик, оливка. Просто, но элегантно.

— Блюдо номер восемь: картофель. Но не просто отварной, а «Дофин»: натертый с сыром и запеченный со сливками до хрустящей корочки. В довесок, если останутся силы, можете и что-то свое приготовить, людей то много будет! Да и вам с официантами покушать тоже надо.

Когда Лев, наконец, замолчал, в кухне стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском дров в плите. Аркадий Петрович медленно вынул из-за уха незажженную папиросу, повертел ее в пальцах и сунул обратно.

— Ну что ж, — тяжело вздохнул он, но в его глазах загорелся огонь настоящего кулинарного азарта. — Будет вам праздник, товарищ Борисов. Такого Ленинград еще не видал. Принимаем бой.

Лев с облегчением улыбнулся. Мост между будущим и прошлым был перекинут не только в медицине, но и здесь, на этой кухне. И это было только начало.

* * *

Предновогодний вечер в Сиверском встретил их тишиной заснеженного леса и морозной свежестью. Двухэтажный деревянный особняк с резными наличниками, уютно светился всеми окнами, словно гигантский праздничный пряник. К подъезду один за другим подъезжали нанятые автобусы, из которых высыпали оживленные сотрудники СНПЛ-1. После рабочих будней, пропахших формалином и спиртом, эта сказочная обстановка казалась нереальной.

Лев и Катя встречали гостей в просторном холле с огромной елкой, которую Сашка с ребятами успели украсить стеклянными шарами и самодельными гирляндами.

— Размещайтесь! Верхняя одежда в гардероб налево! Кто хочет может пройти в гостиную, там патефон! — выкрикивал Сашка, сияя. Он уже успел сбегать на кухню и вернуться с тарелкой, уставленной канапе. — Попробуйте, это закуска новая, от Льва Борисовича!

Варя, сняв пальто, сразу направилась помогать официанткам расставлять на длиннющих столах столовые приборы. Столы ломились от яств, и воздух постепенно наполнялся густой смесью ароматов: от привычного запаха горячего картофеля и гуся до совершенно новых, волнующих ноток.

Через полчаса все собрались в большой гостиной. Шум голосов, смех, звон бокалов: лаборатория превратилась в одну большую, шумную семью. Лев встал на невысокое возвышение у камина. Разговоры постепенно стихли, все взгляды обратились к нему.

— Дорогие друзья! Коллеги! — начал Лев, и в его голосе не было обычной строгости, лишь теплота и искренняя благодарность. — Мы собрались здесь не просто как сотрудники одного института. Мы семья. Семья, которая совершает, без преувеличения, невозможное. Каждый из вас от уборщицы до заведующего отделом, вносит свой вклад в одно великое дело. В дело спасения жизней.

Он обвел взглядом зал, видя знакомые, дорогие ему лица: умного Жданова, внимательно слушавшего в углу; Постовского, скромно улыбающегося; Мишу, краснеющего под взглядами; Катю, смотрящую на него с безграничной верой и поддержкой.

— Мы создали не просто лабораторию. Мы создали фабрику чудес. Наши шприцы, наши жгуты, наши лекарства уже сейчас, сегодня, спасают людей. А впереди новые открытия, новые победы! Но сегодня не о работе. Сегодня о нас. О нашей дружбе, о нашем единстве. Я хочу сказать каждому из вас спасибо. С наступающим 1939-м годом! За нас!

Громовое «Ура!» потрясло стены особняка. Все чокнулись, кто бокалом с шампанским, кто стопкой с водкой. Настроение стало по-настоящему праздничным.

И тут началось пиршество. Столы представляли собой фантастическое зрелище. Рядом с традиционным гусем с яблоками и селедкой под шубой красовались диковинные блюда.

— А это что за красота? — протолкался к столу один из инженеров, указывая на румяное «Мясо по-французски» под золотистой сырной шапкой.

Лев, стоявший рядом, с улыбкой пояснил:

— Это мясо по-новому рецепту, «а-ля Борисов». Сыр плавится и создает такую корочку. Попробуйте, не пожалеете.

Люди с опаской, но с любопытством накладывали себе на тарелки невиданные яства. Сашка, уже изрядно развеселившийся, активно рекламировал устриц.

— Не бойтесь, граждане! Смотрите, как я! — Он взял раковину, сбрызнул лимоном и с шумом втянул моллюска. Все ахнули. — Вкусно! Как… как свежий огурец, только морской!

Но настоящий фурор произвел салат «Цезарь». Многие с подозрением ковыряли в нем вилкой.

— Листья какие-то… с сухариками? — недоумевала одна из лаборанток.

Лев подошел и, взяв себе порцию, стал есть с видом знатока.

— Это новый салат, «Цезарь». Соус тут особенный. Попробуйте, это очень свежо и вкусно. И полезно.

Его пример оказался заразительным. Вскоре у блюда с «Цезарем» выстроилась очередь. А когда подали торт «Медовик» с нежнейшим сметанным кремом, восторгам не было предела.

— Лев Борисович, да ты не только медик, ты и кулинар от бога! — восхищалась Варя, забирая у официантки вторую порцию торта.

Патефон заиграл танго. Сначала танцевали только самые смелые пары, но постепенно, под воздействием вкусной еды, прекрасного настроения и алкоголя, танцевальная площадка заполнилась. Леша, раскрасневшийся и счастливый, пытался научить Дашу танцевать фокстрот, вызывая добродушный смех окружающих. Миша, сначала ревниво наблюдавший, не выдержал и присоединился к ним.

Сашка отплясывал русскую с Варей, залихватски притоптывая и вызывая оглушительные аплодисменты. Катя, сияя, танцевала с Львом медленный танец, на мгновение забыв обо всех тревогах и заботах.

Позже, когда страсти немного поутихли, кто-то из младших сотрудников достал гитару. Первые, робкие аккорды, и взгляд всей компании невольно обратился к Льву. Он улыбнулся, махнул рукой, но Сашка уже толкал его в спину:

— Спой, Лев! Спой что-нибудь для души!

Лев взял гитару, настроил ее и запел по-особенному, с каким-то фирменным, Горьковским цинизмом и в то же время искренней удалью.

'Я московский озорной гуляка,

По всему тверскому району,

В переулках каждая собака

Знает мою легкую походку…'

Сначала подпевали тихо, потом все громче и громче, а на припеве уже гремел весь зал, хлопая в ладоши и притоптывая. В этот момент не было ни начальников, ни подчиненных, ни академиков, ни лаборантов, была одна большая, шумная, счастливая семья.

Поздней ночью, когда основные страсти утихли и основная масса гостей разбрелась по комнатам или дремaла в креслах, «старая гвардия»: Лев, Катя, Сашка с Варей, Миша, Леша и счастливая Даша устроились в более тесном кругу в малой гостиной, у самого камина. В воздухе витал запах кофе, дорогого табака и полного, глубокого удовлетворения.

Сашка, развалившись в кресле и попивая портвейн, вздохнул:

— Вот это праздник так праздник. Прям душа поёт.

Лев, глядя на огонь в камине, улыбался. Алкоголь и общая атмосфера сделали его разговорчивее.

— А вы знаете, — начал он задумчиво, — пока я все это организовывал, мне в голову пришла одна идея. Побочная, но… прибыльная.

Все с интересом перевели на него взгляды.

— Мы тут с вами всю эту кухню будущего устроили, — он обвел рукой стол с остатками яств. — А почему бы параллельно с медициной не начать делать патенты на бытовую технику? Приборы, которые лет через двадцать-тридцать должны быть в каждом доме.

— Например? — с любопытством спросила Катя.

— Ну, например… тостер, — сказал Лев, и все замерли. — Тот самый Сашка, его ведь можно запросто в массовое производство пустить. — Или электрический чайник. Воду вскипятит в разы быстрее, чем на плите. Или капельная кофеварка… Блендер, чтобы супы-пюре делать… Или… — он сделал драматическую паузу, — микроволновка.

— Микро… что? — не понял Леша.

— Микроволновая печь, — пояснил Лев, стараясь говорить максимально просто. — Прибор, который разогревает еду с помощью особого излучения. За минуту, без огня. Внутри все молекулы воды начинают… колебаться, от этого и жар.

В комнате повисло ошеломленное молчание. Даже Миша, знавший толк в физике, смотрел на Льва с широко раскрытыми глазами.

Первым опомнился Сашка. Он фыркнул, потом рассмеялся, и его смех подхватили все остальные.

— Лев, да ты тот еще изобретатель! — сквозь смех выдохнул он. — Сначала кровь останавливаем, сепсис лечим, а потом бац! И тостерами весь мир завоевываем! Я уже вижу вывеску: «Борисов и Ко: от пенициллина до тостера!»

Все смеялись, шутили, представляя себе эти диковинные приборы. Идея воспринималась как бредовая, но гениальная, рожденная в атмосфере полного расслабления и праздника.

Когда общество окончательно разошлось, Лев и Катя вышли на веранду. Морозный воздух обжег легкие после натопленного дома. Небо было черным и бездонным, усыпанным мириадами звезд. Где-то вдали завывали волки, да из трубы поднимался к луне тонкий столб дыма.

Катя прижалась к нему, кутая руки в рукава его пиджака.

— Холодно, — прошептала она.

— Зато как тихо, — ответил Лев, обнимая ее за плечи. — И как красиво.

Они молча смотрели на звезды. Где-то там, в другой жизни, остался Иван Горьков. А здесь, в морозной тишине подледеневшего декабрьского неба, стоял Лев Борисов. Со своей женой. Со своими друзьями, спящими в доме. Со своей миссией.

— Мы создали не просто лабораторию, Кать, — тихо сказал он, и его голос прозвучал особенно четко в ночной тишине.

— Мы создали… дом. Настоящий. И его нужно беречь.

Катя ничего не ответила, лишь сильнее прижалась к нему. Этого было достаточно. Они стояли так долго, пока мороз не начал пощипывать щеки, глядя на темный силуэт спящего леса и яркие, не мерцающие в морозном воздухе звезды. Впереди был 1939-й год. Год обещаний и год угроз. Но сегодня, в этой тишине, они были просто были счастливы.

Глава 14 Врач и писатель

Запах хвои, воска и мандариновой кожуры витал в просторной гостиной, смешиваясь с ароматом только что заваренного чая. Накрахмаленная скатерть ломилась от небогатого, но с любовью приготовленного угощения: холодец, селедка под шубой, винегрет и шпроты, аккуратно разложенные на ломтиках батона. Не обошлось без бутербродов с икрой, и еще нескольких блюд, приготовленных их оставшихся после «корпоратива» продуктов. В центре стола, как главный трофей, красовался румяный гусь по рецепту повара из «Норда».

Лев, откинувшись на спинку стула, наблюдал за Андрюшей. Сын, сидя на коленях у деда, с упоением разглядывал новую деревянную лошадку-качалку, которую Борис Борисович собственноручно выпилил и отполировал в домашней мастерской.

— Держи крепче, — глуховатым, но неожиданно мягким голосом сказал отец, помогая внуку ухватиться за деревянные ушки игрушки. — Чтобы не свалился.

— Спасибо, отец, — тихо сказал Лев. — Отличную лошадку сделал.

Борис Борисович кивнул, не отрывая глаз от Андрея.

— Пусть растет. А игрушки деткам нужны, и соображать учатся быстрее.

Анна Борисовна, сидевшая рядом с Катей, перебирала ее новогодний подарок: шелковый, нежно-голубой платок.

— Катюша, красота какая! Где ты такой раздобыла?

— Это Лёва постарался, — улыбнулась Катя, с теплотой глядя на мужа. — Через нашего Сашку. Говорит, видел, как я на старый засматривалась, и решил заменить.

Лев поймал ее взгляд и ответил легкой улыбкой. Эти тихие, семейные моменты были для него теперь не просто передышкой между битвами, а тем фундаментом, ради которого все затевалось. Он смотрел на счастливое лицо сына, на спокойные, умиротворенные лица родителей и жены, и мысленно подводил итоги года. От первой, кустарной лаборатории в подвале, до СНПЛ-1, признанной на государственном уровне. От подпольных экспериментов, до массового производства жгутов и собственных препаратов. Они строили стены. Крепкие и надежные.

Ровно в двенадцать раздался бой курантов из репродуктора. Все подняли бокалы с советским шампанским.

— Ну что ж, — Борис Борисович встал, выпрямив свою всегда подтянутую фигуру. Его взгляд, обычно строгий, сейчас был серьезным, но без привычной суровости. Он обвел взглядом всех собравшихся, задержавшись на Льве. — Поднимаю тост за семью. За здоровье всех присутствующих. И… — он сделал небольшую паузу, — чтобы новый, тридцать девятый год, стал для нас всех годом строительства. Только строительства.

Последнюю фразу он произнес с особым смыслом. Никто не произнес вслух слов «война» или «угроза», но все их услышали. Тост был выпит в почтительном, немного тяжелом молчании.

Позже, когда Андрюша наконец уснул на руках у Марьи Петровны, а Катя с Анной пошли накрывать на стол к чаю, Лев и его отец остались в гостиной.

— Как дела на работе, отец? — спросил Лев, закуривая папиросу.

— Работа есть работа, — Борис Борисович пригубил коньяк, который Лев подарил. — Бюрократия, отчетность. Но твои успехи… — он качнул стопкой, глядя на золотистую жидкость, — твои успехи очень многим заткнули рот. Раньше шептались: «Борисов-старший сынка в науку пристроил, по блату». А теперь… теперь молчат.

В его голосе не было ни хвастовства, ни торжества. Лишь спокойное, твердое удовлетворение.

— Спасибо, отец. Без твоей поддержки в самом начале… вряд ли что получилось бы.

— Ладно тебе, — отмахнулся старый чекист. — Ты сам прошел. Доказал чего стоишь. — Он помолчал, глядя на коньяк в бокале. — А теперь скажи мне как простой гражданин, а не как сын сотрудника структур… Чувствуешь это, да? Что ветер меняется?

Лев кивнул. Об этом не говорили по радио, но напряжение в воздухе ощущалось все сильнее.

— Чувствуется, отец. Впереди непростые времена ждут.

— Да… — задумался Борис. — И правда, впереди нас точно что-то ждет. Не к добру расстановки сил в мире, ой не к добру…

Они просидели так еще с полчаса, не говоря ни о чем важном, но в этом молчании было больше понимания, чем в десятках громких фраз. Просто два мужчины, отец и сын, в тишине новогодней ночи, глядя в будущее, которое несло с собой и надежду, и неизбежную грозу.

* * *

Воздух в больничных коридорах был густым и многослойным: запах антисептика, хлорки и лекарств. Лев, в белом халате поверх костюма, шел по палатам в сопровождении главврача Анатолия Федоровича Орлова, невысокого, юркого человека с вечно озабоченным выражением лица.

— Ну, Лев Борисович, доложу я вам, начали мы, как вы и завещали, — говорил Орлов, потирая руки. — Протоколы соблюдаем строго. Документация вот, можете сами посмотреть.

Они зашли в палату, где у окна лежал молодой парень, рабочий с завода. Его звали Николай. Три дня назад его доставили с температурой под сорок и тяжелейшей двусторонней пневмонией.

— Больной Петров, — представил Орлов. — Поступил в критическом состоянии. С четвертого января начали курс вашего «Норсульфазола».

Лев подошел к койке. Николай, бледный, но уже с ясным взглядом, слабо улыбнулся.

— Доктор… Дышать легче стало. Вчера впервые за неделю поел нормально.

Лев взял со столика температурный лист. Кривая, взметнувшаяся до 39.8, уверенно поползла вниз и сегодня держалась на отметке 37.5.

— Прекрасно, — сказал Лев. — А питье? Обильное, щелочное? Молоко с содой, боржоми?

— Да, да, поили меня, — кивнул Николай. — Как вы и говорили.

В следующей палате их ждала совсем иная картина. Молодая женщина с огромным, багровым пятном рожистого воспаления на голени. До применения «Норсульфазола» ей грозила гангрена. Сейчас воспаление заметно побледнело, края стали четкими, ушла отечность.

— Температура нормализовалась на вторые сутки, — тихо, но с нескрываемым восторгом доложила палатная медсестра. — Сама говорит, что боль почти прошла.

Лев удовлетворенно кивнул. Первые результаты были обнадеживающими.

В экспериментальном отделении аллергологии царила почти праздничная атмосфера. Здесь шли испытания «Димедрола». Девушка лет двадцати, вся покрытая уртикарной сыпью: крапивницей, возникшей на введение антибиотика, полчаса назад получила инъекцию.

— Зуд прошел! — с легким изумлением говорила она, разглядывая свои руки, где волдыри начали буквально на глазах бледнеть и спадать. — Как будто пелена какая-то с глаз упала… Тяжесть с головы сняло.

— Седативный эффект, — пояснил Лев Орлову. — Побочное действие, но в данном случае только на руку.

В палате, где лежали больные для премедикации перед операциями, царила спокойная, почти сонная атмосфера. Мужчине, которому предстояла аппендэктомия, ввели «Димедрол». Он мирно дремал, несмотря на предоперационную суету.

— И еще сухость во рту отмечает, — шепотом сказала анестезистка. — Но для плановой операции это терпимо.

Затем они спустились в подвал, где в отделении функциональной диагностики стояли те самые, собранные на «Светлане», громоздкие, но революционные 12-канальные электрокардиографы.

У первого аппарата лежал мужчина лет пятидесяти, корчащийся от загрудинных болей.

— Поступил с подозрением на грудную жабу, — пояснил профессор Жданов, который лично курировал испытания аппаратуры. — Смотри, Лев Борисович.

Тонкое перо выводило на разворачивающейся бумажной ленте причудливые зубцы. Лев, стоя рядом с Ждановым, смотрел на кривую, видел характерный подъем сегмента ST в нескольких грудных отведениях.

— Заднедиафрагмальный, — тихо сказал он. — Инфаркт. Не «подозрение», а точный диагноз.

Жданов тяжело вздохнул, кивая.

— Да. Теперь мы можем не гадать, а видеть. Видеть локализацию, масштаб… — Он повернулся к ординаторам. — Назначения: строжайший постельный режим! Кислородная палатка. Папаверин подкожно для снятия коронароспазма. Камфора, кофеин для поддержания тонуса. Никаких лишних движений!

У второго аппарата обследовали пожилую женщину с жалобами на «перебои» и «замирания» в сердце. ЭКГ вырисовывала совершенно иную, хаотичную картину.

— Мерцательная аритмия, — уверенно заключил Лев, глядя на беспорядочные колебания кривой. — Пульсовая волна не соответствует сердечным сокращениям. Назначения: дигиталис для урежения ритма. Ограничение жидкости. Мочегонные по показаниям.

Они вышли из отделения, оставив за спиной ровный гул аппаратов. Орлов, шедший рядом, был в приподнятом настроении.

— Лев Борисович, это же революция! Мы по сухим жалобам и данным перкуссии ставили диагнозы, а теперь… теперь у нас есть глаза!

Лев кивал, но внутри его грызла мысль. Да, они сделали огромный шаг в диагностике. Но терапевтический арсенал все еще был беден и убог. Они могли точнее поставить диагноз, но чем лечить? Камфора, кофеин, дигиталис с его узким терапевтическим окном… Это капля в море по сравнению с тем, что было нужно. Его взгляд упал на палату, где лежали те, кого они не смогли спасти, несмотря на все их «норсульфазолы» и «димедролы». Стены возводились, но пробелов в них оставалось еще слишком много.

Утренний обход с главврачом Орловым подходил к концу, когда в палату, где они находились, вбежала запыхавшаяся санитарка.

— Анатолий Федорович! В приемное доставили рабочего с «Красного путиловца»! Травма от разорвавшегося шкива! Рваная рана бедра, кровотечение массивное! И живот, кажется, тоже задело!

Орлов резко повернулся к Льву.

— Лев Борисович, вы уж извините…

— Ничего, идемте, — коротко бросил Лев, и они быстрым шагом направились в приемное отделение.

Хаос. Крики. Кровь на кафельном полу. На носилках лежал мужчина лет тридцати в промасленной робе. Лицо землисто-серое. Из разорванной штанины торчали клочья мышц, пульсирующим алым фонтаном била кровь из бедренной артерии. Но это было не самое страшное. В нижней части живота зияла глубокая, рваная рана, из которой выпадали петли кишечника с странным, синюшным оттенком.

— Проникающее в брюшную полость! — крикнул дежурный хирург, склонившийся над пострадавшим. — Иванченко уже в операционной, готовятся!

Носилки с грохотом покатили по коридору. Лев, не раздумывая, пошел следом.

— Доктор Иванченко! — обратился он к высокому, сутуловатому хирургу, который с хмурым сосредоточенным лицом мыл руки у огромной эмалированной раковины. — Лев Борисов из СНПЛ-1. Разрешите присутствовать? Как наблюдатель. Для оценки потребностей фронтовой хирургии.

Иванченко, не прекращая движений щеткой, бросил на него быстрый, оценивающий взгляд.

— Борисов? Тот самый? — буркнул он. — Проходите. Только, ради бога, не мешайте и не разговаривайте. У нас секунды на счет идут.

Лев кивнул и подошел к соседней раковине. Он знал этот ритуал. Метод Спасокукоцкого—Кочергина. Сначала механическая очистка щеткой с мылом в теплой воде, до локтей. Пять минут. Затем обработка 0.5% раствором нашатырного спирта. Потом 70% этиловый спирт. И так два круга. Руки горели, кожа натягивалась. Пахло мылом, спиртом и потом от напряжения.

Медсестра помогла ему надеть стерильный халат, завязала за спиной тесемки, надела марлевую повязку и шапочку. Операционная поразила своим аскетизмом. Яркая лампа над столом, блестящие никелированные инструменты на зеленых простынях, и запах едкий эфир, смешанный с кровью и йодом.

Пациент был уже под наркозом. Маска с эфиром и циклопропаном. Лицо анестезиолога было сосредоточено. Хотя в то время уже и использовали первые внутривенные анестетики: гексобарбитал и тиопентал натрия. От эфира так же не отказывались.

— Начинаем, — тихо сказал Иванченко.

Разрез по средней линии живота: быстрый, точный. Хирург работал молча, лишь изредка отдавая тихие команды ассистентам. Когда брюшная полость была вскрыта, Лев невольно ахнул. Массивное внутрибрюшное кровотечение. Кровь стояла буквально везде. Петли тонкого кишечника были разорваны в нескольких местах, их содержимое смешалось с кровью.

— Зажимы! Срочно! — голос Иванченко был ровным, но Лев видел, как напряглись его плечи. — Ассистент, промакивай! Быстро!

Лев про себя отметил необходимость внедрения и создания медицинского аспиратора — для отсасывания жидкостей при операциях.

Они работали, как в кошмарном сне. Накладывали зажимы на кровоточащие сосуды. Иванченко быстрыми, уверенными движениями резецировал размозженный участок кишки, накладывал анастомоз «конец в конец», сшивая здоровые концы шелковыми нитями.

— Переливание! — скомандовал Иванченко. — Группа четвертая! Давайте кровь!

Медсестра поднесла к капельнице стеклянный флакон с темно-красной жидкостью. Но Лев видел, крови было мало. Один флакон. Второго не было. А потери были катастрофическими.

Лицо пациента под маской стало восковым. Губы синими.

— Давление падает! — тревожно сообщил анестезиолог. — Пульс нитевидный!

— Адреналин! В сердце! — крикнул Иванченко.

Но было уже поздно. Давление упало до нуля. Пульс исчез.

— Остановка! — голос анестезиолога дрогнул.

Иванченко отбросил инструмент и начал непрямой массаж сердца, ритмично надавливая на грудину. Минута. Две. Пять. Напряженная, страшная тишина, нарушаемая лишь хрустом ребер под мощными пальцами хирурга и его тяжелым дыханием.

Он остановился, выпрямился. Его халат был весь в крови. Он снял маску. Лицо было усталым и пустым.

— Констатируем смерть. Время… 11:47.

Лев стоял, не в силах оторвать глаз от тела на столе. Это не был шок от увиденного, в своей прошлой жизни Иван Горьков видел и не такое. Это был шок от осознания. Осознания пределов. Они сделали все, что могли. Лучший хирург. Стерильность. Даже его усовершенствования. Но не было достаточного количества крови. Не было эффективных кровезаменителей. Не было того, что могло бы поддержать организм в такой массивной кровопотере.

И тут его озарило с болезненной ясностью. Острая, режущая мысль, пришедшая из глубины памяти Ивана Горькова. «Я же ради этого когда-то в медицину шел… Мечтал о скальпеле. Хотел стать хирургом, а не бюрократом от науки. Хотел вот так, стоя у стола, бороться за каждую жизнь. А вместо этого…»

Он посмотрел на свои руки. Руки ученого, организатора, администратора. Но не хирурга. Впервые за долгое время он почувствовал острое, почти физическое сожаление.

— Выносите, — тихо сказал Иванченко санитарам. Он подошел к раковине и начал снова мыть руки, смотря в стену. — Каждый раз думаешь… ну что еще можно было сделать? И каждый раз понимаешь, ничего. Просто не хватило ресурсов. Не хватило возможностей.

Лев молча кивнул. Он вышел из операционной в предоперационную, снял халат. Дрожь в руках была не от страха, а от бессильной ярости. Они строили стены. Но дыры в этих стенах были еще слишком велики.

* * *

Кабинет Льва в СНПЛ-1.

Лев сидел за своим столом, пытаясь сосредоточиться на отчетах по клиническим испытаниям витаминов. Цифры и графики расплывались перед глазами. Он снова и снова видел восковое лицо умершего рабочего, слышал хруст ребер под пальцами Иванченко.

Внезапно резко зазвонил телефон. Лев вздрогнул, отложил перо и снял трубку.

— У аппарата Борисов.

— Лев Борисович? — донесся из трубки слабый, но узнаваемый голос с характерными бархатистыми нотами. — Михаил Булгаков вас беспокоит. Мы в Москве говорили…

— Михаил Афанасьевич! — Лев выпрямился в кресле, мгновенно собравшись. — Слушаю вас внимательно. Как ваше самочувствие?

— После нашей встречи… был тяжелейший приступ, — голос писателя звучал устало и отрешенно. — Думал, не встану. Елена Сергеевна… она настаивает на моем визите в Ленинград. Мы все обсудили. Решили принять ваше предложение.

Лев почувствовал, как сжалось сердце. С одной стороны тревога. А с другой решимость.

— Вы приняли правильное решение. Когда сможете выехать?

— Собираем нехитрый скарб. Думаю, сегодня вечером и поедем.

— Прекрасно, — Лев говорил быстро и четко, уже составляя в уме план. — Михаил Афанасьевич, берите «Красную Стрелу». Это самый комфортный и быстрый поезд. Отправляется с вокзала в 23:55, прибывает к нам утром. Я беру на себя все расходы по купе. Вас встретят на вокзале и сразу доставят ко мне.

На том конце провода повисла короткая пауза.

— Вы… слишком любезны, коллега. Мы столько хлопот…

— Это не любезность, Михаил Афанасьевич, — твердо перебил его Лев. — Это необходимость. Вам нужен покой и скорейшее начало обследования. Чем раньше мы начнем, тем больше у нас будет возможностей. Завтра утром я вас жду.

— Хорошо, — просто сказал Булгаков. — До завтра, благодарю.

Лев положил трубку. Смерть рабочего отошла на второй план. Теперь у него была новая, личная битва. Битва за жизнь гения.

Телефон в квартире Сашки Морозова разрывался. Прогремев несколько гудков, он наконец был снят, и трубку подняла Варя.

— Алло?

— Варя, это Лев. Сашка дома?

— Привет Лев. Дома, конечно, уже спит. Сейчас позову.

Слышны были приглушенные звуки, недовольное ворчание, и, наконец, сонный голос Сашки:

— Лев? Что стряслось? Пожар?

— Пожар, Саш, но не тот, о котором ты думаешь, — быстро начал Лев. — Внимание, срочное задание. Завтра утром, в 8:40, прибывает «Красная Стрела». Встретить нужно Михаила Булгакова с женой. Писатель, тот самый, с которым мы в Москве общались.

— Булгаков? — Сашка, судя по голосу, мгновенно проснулся. — Серьезно? К нам едет? Ну, дела… Сделаю. В «Астории» место найдем, не первый раз.

— Не просто встретить, Саш, — продолжал Лев. — Возьми служебную машину. Встретишь и сразу, без заездов в гостиницу, к нам в лабораторию. У него серьезные проблемы со здоровьем, нужно начинать обследование немедленно. И подготовь для них номер в «Астории», да, самый хороший. Чтоб тепло, тихо и удобства были.

— Понял, шеф, — в голосе Сашки зазвенели деловые нотки. — Встречу, устрою, привезу. За мной не заржавеет. Писатель… Ничего себе. А что с ним, я уже забыл?

— Гипертония, почки, — коротко сказал Лев. — Состояние тяжелое. Так что действуй быстро и аккуратно.

— Будет сделано! Не переживай!

Лев положил трубку. Один пункт в плане был выполнен. Теперь предстояло самое сложное.

Воздух в лаборатории Зинаиды Виссарионовны Ермольевой был насыщен знакомым, но от этого не менее волнующим аромато: пахло питательными бульонами, дрожжами и чем-то еще. На стеллажах рядами стояли колбы и чашки Петри с культурами различных штаммов грибов. Лев, пройдя через несколько помещений, застал Ермольеву за микроскопом. Она была сосредоточена, ее тонкие пальцы аккуратно регулировали фокус.

— Зинаида Виссарионовна, — тихо окликнул Лев, чтобы не спугнуть ее.

Она обернулась, и усталое лицо ее озарилось легкой улыбкой.

— Лев Борисович! Как своевременно. Как раз рассматриваю наш новый штамм, тот, что из калужской почвы. Перспективный, очень перспективный.

— Рад это слышать, — Лев подошел ближе. — Но я к вам не только за этим. Есть мысли, которые не дают покоя. Гипотезы, если хотите.

— Ваши гипотезы, Лев Борисович, имеют неприятное обыкновение сбываться, — с легкой иронией заметила Ермольева, отодвигая микроскоп. — Я вся во внимании.

Лев прошелся по лаборатории, собираясь с мыслями. Нужно было быть предельно осторожным. Не давать готовых решений, а подбрасывать идеи, которые могли бы естественно родиться в уме гениального исследователя.

— Вы знаете, Зинаида Виссарионовна, мы с вами ищем в основном в почвах под ногами. А что если… расширить географию? Организовать масштабный скрининг? Представьте: образцы почв со всего Союза: с Кавказа, из Средней Азии, с Дальнего Востока. Микроорганизмы, живущие в разных условиях, в симбиозе с разными растениями… Они ведь могут продуцировать совершенно разные, неизвестные нам антибактериальные вещества. Возможно, даже активные против таких монстров, как туберкулезная палочка. Нужно только искать целенаправленно.

Ермольева внимательно смотрела на него, ее умные, проницательные глаза сузились.

— Вы предлагаете искать не вслепую, а по экологическому принципу? Это… грандиозно. И дорого. Но идея имеет право на жизнь. Актиномицеты, да, они уже не раз преподносили сюрпризы.

— Это первое, — кивнул Лев. — А второе… Вот мы бьемся над пенициллином, но он нестоек, быстро выводится. А что если создать его пролонгированную форму? Труднорастворимую соль? Скажем, с новокаином? Чтобы препарат медленно высвобождался из места введения, создавая в крови постоянную концентрацию. Эффект депо.

Зинаида Виссарионовна задумалась, постукивая карандашом по столу.

— Депо… Это меняет всю схему терапии. Вместо многократных инъекций одна. Это революция в применении. Надо будет обсудить с химиками… — Она сделала пометку в своем блокноте.

— И еще одна мысль, — Лев почувствовал, что ее интерес достиг пика, и сейчас можно бросить самый смелый, но теоретически возможный для 1939 года вызов. — Мы боремся с бактериями. Но есть же еще и вирусы. От них нет никакой защиты. А что если… что если сам организм в ответ на вирусную агрессию вырабатывает некий защитный фактор? Белок, который мешает вирусу размножаться? Если такой фактор существует, его можно попытаться выделить… Например, из лейкоцитов крови. И изучить в культуре тканей.

Ермольева откинулась на спинку стула. Ее лицо выражало крайнюю степень заинтересованности и скепсиса одновременно.

— Защитный белок… Культуры тканей… Лев Борисович, вы понимаете, что это снова звучит как фантастика?

— Все великие открытия поначалу звучали как фантастика, — парировал Лев. — Но если такой механизм существует, его можно использовать. Создать не антибиотик, а… противовирусный щит.

Она молчала несколько секунд, глядя в окно на заснеженный двор института.

— Вы знаете, — наконец сказала она, — когда вы приходите, у меня возникает ощущение, что я разговариваю не с коллегой, а с оракулом. Вы не даете ответов. Вы задаете направления. И эти направления… они оказываются верными. — Она взглянула на него. — Лечение туберкулеза, депо-формы, противовирусный фактор… Это не гипотезы, Лев Борисович. Это готовые исследовательские программы на годы вперед. Грандиозные.

Лев с облегчением улыбнулся. Следующий мост в будущее был перекинут. Теперь все зависело от гения Ермольевой и ее команды.

Лаборатория СНПЛ-1, специально оборудованный кабинет.

Лев ждал, стоя у окна в своем новом кабинете, который он на скорую руку превратил в некое подобие смотровой. Здесь было все необходимое: кушетка, застеленная чистой простыней, стол с инструментами, тонометр…

Ровно в десять утра он услышал тормознувшую у подъезда машину. Через минуту дверь распахнулась, и в кабинет вошел Сашка, а за ним, медленно, опираясь на трость и руку жены, — Михаил Булгаков.

Лев был шокирован переменами. Писатель, которого он видел в Москве уставшим, но полным внутренней энергии, теперь казался тенью самого себя. Лицо одутловатое, землистого оттенка, под глазами тяжелые, темные мешки. Он дышал тяжело, с одышкой. Елена Сергеевна, державшая его под локоть, смотрела на Льва умоляющим, полным тревоги взглядом.

— Михаил Афанасьевич, Елена Сергеевна, — Лев сделал шаг навстречу. — Проходите, пожалуйста. Саша, спасибо.

— Не за что, — кивнул Сашка и, поняв, что его присутствие больше не нужно, ретировался, прикрыв за собой дверь.

— Коллега… — голос Булгакова был тихим, хриплым. — Простите за наш вид… Дорога далась нелегко.

— Я понимаю, Михаил Афанасьевич. Не беспокойтесь. Сейчас все будет. Елена Сергеевна, помогите ему прилечь.

Пока Булгаков, кряхтя, укладывался на кушетку, Лев налил ему и жене стакан воды.

— Сначала я вас осмотрю, потом поговорим.

Осмотр был тщательным. Лев пальпировал отеки на голенях: плотные, оставляющие ямки. Измерил артериальное давление. Столбик на тонометре поднялся до отметки 210 на 110 мм рт. ст. Выслушивание сердца выявило акцент второго тона на аорте. Перкуссия показала расширение границ сердца.

— Елена Сергеевна, — тихо сказал Лев, — будьте добры, помогите мужу вот в эту баночку… — он протянул ей стерильный сосуд для анализов.

Когда пробы были собраны, Лев отнес их лаборанту для срочного исследования на белок и цилиндры.

Возвратившись, он сел напротив Булгакова.

— Михаил Афанасьевич, мой предварительный диагноз, к сожалению, подтверждается. Гипертоническая болезнь. Длительная, запущенная. Она привела к поражению почек: нефросклерозу. Почки не справляются с выведением жидкости и токсинов, отсюда отеки, интоксикация, такое высокое давление.

Булгаков закрыл глаза.

— И что же, доктор? Очередная диета и капли? Я их уже испробовал предостаточно.

— Диета это основа, — твердо сказал Лев. — Но не просто «не солить». Строгая бессолевая диета. Полный отказ. Ни грамма. Ни селедки, ни колбасы, ни соленых огурцов. Молочные продукты, отварные овощи, каши. Это первое.

Он взял блокнот и начал выписывать рецепты.

— Второе мочегонные. Но не ртутные, они слишком токсичны. Будем использовать отвар толокнянки. Третье, для снижения давления и снятия спазмов папаверин. Четвертое, вам нужен покой. Не только физический, но и душевный. Бромиды, валериана. Никаких волнений, никаких стрессов. И главное постельный режим. Вставать только по необходимости.

Булгаков горько усмехнулся, не открывая глаз.

— Писатель без стресса, доктор… это как актер без сцены. Беззубый тигр. Мой роман… он питается моими страстями.

— Ваш роман, Михаил Афанасьевич, — тихо, но очень четко сказал Лев, — питается вашей жизнью. А ее нужно беречь. Сейчас ваша главная работа позволить нам ее спасти. Дайте нам шанс продлить ваш доступ к рукописи.

Елена Сергеевна, сидевшая все это время молча, сжала руку мужа.

— Миша, послушай доктора. Мы приехали сюда, чтобы бороться.

— Я знаю, Лена… знаю, — он потянулся к ней другой рукой. Потом открыл глаза и посмотрел на Льва. — Хорошо, доктор. Я в ваших руках. Делайте со мной что положено.

Лев кивнул. Первый, самый важный шаг был сделан, установлено доверие. Но глядя на изможденное лицо писателя, он понимал: диеты и травяных отваров будет недостаточно. Нужно было что-то более радикальное. Его мысли метнулись к утренней операции, к хирургам. Трансплантация почки? В его время это была обычная операция, но в 1939-м… Может, стоит посоветоваться с Иванченко? Или искать другие, еще неизвестные здесь методы? Мысль о том, что он может потерять Булгакова, несмотря на все свои знания, была невыносимой. Эта битва только начиналась.

Лев заехал в больницу на обратном пути из лаборатории. Ему нужно было проверить, как идут испытания, и отвлечься от тяжёлых мыслей о Булгакове. Встреча с писателем оставила в душе осадок тревоги и ответственности.

Главврач Орлов, увидев Льва, буквально набросился на него с рапортом:

— Лев Борисович! По предварительным данным, снижение летальности при крупозных пневмониях на восемнадцать процентов! Восемнадцать! Это же фантастика! А димедрол так это вообще революция в аллергологии! У нас одна пациентка, которую десять лет крапивницей мучили, после инъекции впервые за десятилетие проспала всю ночь спокойно!

Они шли по светлым, пахнущим чистотой коридорам, заглядывая в палаты. Лев видел лица пациентов: всё ещё бледные, но уже не испуганные. Он видел, как медсёстры уверенно делают инъекции его шприцами, как врачи изучают кардиограммы с его аппаратов.

— Вот видите, Лев Борисович, — Орлов распахнул дверь в одну из палат, где лежали больные, получавшие норсульфазол. — Жизни, спасённые вашими руками. Ну, в прямом смысле, а вашими разработками.

Лев кивал, но внутри не чувствовал триумфа. Слишком свежа была в памяти смерть рабочего в операционной. Слишком ясен был страдальческий облик Булгакова.

— Спасибо, Анатолий Федорович, — сказал он наконец. — Но есть проблемы? Без проблем не бывает.

Орлов вздохнул, понизив голос:

— Проблемы… да какие проблемы! Результаты-то прекрасные! Но вот беда, спрос родил предложение. Врачи из других отделений, видя эффективность, тоже хотят назначать ваши препараты. А у нас-то только опытные партии, строго по протоколу испытаний! На всех не хватает! Уже подходят, спрашивают: «А нам можно? А мы бы тоже хотели…» А я что могу? Говорю: ждите, когда в серию пойдёт!

Лев мрачно усмехнулся. Парадокс — успех создал дефицит.

— Это вопрос логистики и производства, Анатолий Федорович. Поговорю со своими. Увеличат выход. Надо же как-то удовлетворять спрос. Добавим еще несколько контрольных групп.

Они дошли до конца коридора. Лев остановился у окна, выходящего во внутренний двор больницы.

— Знаете, Анатолий Федорович, — тихо сказал он, — мы сегодня спасли двадцать человек. А завтра можем не спасти одного. И этот один будет для кого-то целым миром.

Орлов смотрел на него с недоумением, не понимая этого философского настроя.

— Медицина, Лев Борисович, это статистика. На ошибках учимся, победами живём.

— Да, — согласился Лев. — Статистика. — Но в душе он думал о Булгакове. Один-единственный пациент, чья жизнь вдруг оказалась важнее всех графиков и отчётов.

Лев вернулся домой поздно. Катя ждала его, сидя в гостиной с какими-то бумагами. Андрюша уже спал.

— Как дела? — спросила она, снимая с него пальто. — Усталый вид. Опять в больнице был?

— И в больнице, и Булгаков приехал, — Лев тяжело опустился в кресло. Лицо его было серым от усталости.

Катя насторожилась.

— Булгаков? Писатель? Тот самый? И как он?

— Плохо, Кать. Очень плохо, — Лев провёл рукой по лицу. — Гипертония злокачественная, почки почти отказали. Отеки, давление за двести… В Москве его, по сути, похоронили. Считают случай безнадёжным.

Он рассказал ей о осмотре, о своём плане лечения, о бессолевой диете и травяных отварах.

— Но этого мало, — закончил он, глядя в пустоту. — Этого катастрофически мало. Нужно что-то большее. Что-то, что может всерьёз замедлить прогресс болезни. А у меня руки связаны. Знания есть, а возможностей нет.

Катя внимательно слушала, её умное, спокойное лицо выражало сосредоточенность.

— Но ты же не сдашься? После всего, что ты сделал? Шприцы, антибиотики, всё это…

— Это другое, — перебил он её. — Это система. А тут… один человек. Личная ответственность. Понимаешь? Не перед наркомздравом, не перед государством. Перед ним самим. Перед его… будущими читателями.

Он встал, прошёлся по комнате.

— Я не могу допустить, чтобы он умер. Не сейчас. Не здесь. Я должен найти способ.

Катя подошла к нему и положила руку ему на плечо.

— Ты найдёшь, Лёва. Я знаю. Ты всегда находил. Просто сейчас это не станок для шприцев и не химическая формула. Это человеческая жизнь. И ты будешь бороться за неё так же, как боролся за свои изобретения. Только ещё яростнее.

Лев посмотрел на неё, и в его глазах затеплилась знакомая Кате решимость, та самая, что появлялась, когда он сталкивался, казалось бы, с непреодолимой преградой.

— Да, — сказал он твёрдо. — Буду бороться.

Он подошёл к книжному шкафу, достал несколько томов по терапии и нефрологии, затем свои собственные, тщательно переплетённые блокноты с пометками.

— Прости, Кать, я сегодня буду допоздна, — сказал он, устраиваясь за письменным столом. — Нужно просмотреть кое-какие материалы. Возможно, я что-то упускаю. Должен же быть какой-то способ если не вылечить, то хотя бы стабилизировать…

Катя кивнула, налила ему чаю и поставила на стол.

— Я рядом. Если что позовёшь.

Она ушла в спальню, оставив его наедине с книгами и мыслями. Лев открыл первый том, погрузившись в изучение методов лечения 1930-х годов, вновь и вновь прокручивая в голове все свои знания из будущего, пытаясь найти хоть какую-то точку приложения, хоть какую-то ниточку, которая могла бы привести его к решению. Битва за жизнь Михаила Булгакова началась.

Глава 15 Цена жизни

В кабинете Льва пахло крепким чаем и бумагой. За окном, украшенным морозным узором, медленно садилось бледное январское солнце. Внутри царила тяжелая, сосредоточенная тишина, которую нарушал лишь шелест переворачиваемых страниц в толстой медицинской карте.

Лев стоял у большой грифельной доски, на которой мелом были выведены схема почек и график ухудшения состояния Михаила Булгакова. Справа от него сидела Катя, ее умные, внимательные глаза были прикованы к диаграмме, пальцы туго сплетены на коленях. Слева, откинувшись в кресле, профессор Дмитрий Аркадьевич Жданов впился в график суровым, аналитическим взглядом, словно силой воли пытаясь вырвать у него ответ.

— Итак, коллеги, — начал Лев, его голос был низким и ровным. Он поднял историю болезни. — Михаил Афанасьевич Булгаков. 1891 года рождения. Основной диагноз злокачественная гипертония, приведшая к гипертоническому нефросклерозу. Проще говоря, его почки отказывают. Они больше не могут фильтровать токсины из крови и выводить лишнюю жидкость. — Он постучал мелком по графику. — Симптомы классические и прогрессируют: сильнейшие головные боли, постоянная тошнота, нарушение зрения, массивные отеки на ногах. Давление стабильно выше двухсот. Уровень белка в моче говорит о необратимых повреждениях.

Он подробно расписал начатую им консервативную терапию: строжайшая бессолевая диета, растительные диуретики вроде отвара толокнянки, папаверин для снятия сосудистых спазмов, бромиды для успокоения.

— Это паллиатив, — тихо проговорила Катя, озвучивая невысказанную всеми мысль. — Это может облегчить страдания, но не решает причину.

— И не может, — подтвердил Лев. — Почки умирают. Без них кровь становится ядом. Мы ведем бои за линией фронта, и мы проигрываем.

Профессор Жданов снял очки и тщательно протер их платком. — Прогноз действительно безнадежен, Лев Борисович. Вы правы. В таких запущенных случаях терапия лишь способ сделать неизбежное чуть более комфортным. Дорога ведет к уремической коме, а затем… — Он не договорил, водрузив очки на переносицу. — Нужны радикальные меры. Но какие? Мы не боги, чтобы выращивать новые органы.

Лев положил карту на стол и повернулся к ним обоим. — А если бы мы могли очищать кровь искусственно? Или заменить орган?

Жданов поднял брови. — Что вы предлагаете?

— Дмитрий Аркадьевич, — начал Лев, выбирая слова с осторожностью сапера, разминирующего бомбу. Нужно было звучать как человек, выдвигающий блестящую гипотезу, а не пересказывающий учебник из будущего. — Помнится смутно, признаюсь. Но вроде бы читал о зарубежных экспериментах… Кажется, еще в двадцатых годах. Немецкий врач, Хаас, фамилия вроде бы. Он пытался пропускать кровь пациента через полупроницаемую мембрану, чтобы очистить от токсинов. Называл это «промывкой крови».

Жданов уставился на него, ошеломленный. — Хаас? Не слышал. Искусственная почка?

— Что-то в этом роде, — кивнул Лев. — И это не все. Еще есть смутное воспоминание… возможно, в одном из зарубежных хирургических бюллетеней… об экспериментах по пересадке органов. Здесь, в СССР. В Харькове, если не ошибаюсь. Хирург Воронов, ой… Юрий Вороной. Кажется, он проводил попытку пересадки почки еще в 1933-м.

В кабинете повисла такая тишина, что стал слышен мерный тиканье часов на стене. Жданов смотрел то на Льва, то на доску, его мозг явно пытался переварить эту информацию.

— Вороной… в Харькове? — пробормотал Жданов. — Если это правда… Лев Борисович, иногда ваши «смутные воспоминания» точнее, чем вся наша библиотека. — Он встал и зашагал по кабинету. — Хаас… Вороной… Это меняет всю стратегическую картину. Если эти направления реальны, они представляют собой принципиально новый фронт в борьбе с терминальной уремией.

— Именно, — сказал Лев. — Но у меня лишь общие направления. Имена, не более. Я не знаю деталей, результатов, текущего состояния их работ.

— Тогда мы найдем их, — уверенно заявил Жданов, его научное любопытство было полностью разожжено. — Я задействую все свои академические связи. Пошлю запросы в Харьков, в Москву, в нашу Военно-медицинскую академию. Если такая работа ведется в Советском Союзе, я ее найду. — Он остановился у двери, взявшись за ручку. — Вы продолжайте поддерживающую терапию. Держите его в стабильном состоянии. Я добуду вам информацию.

После ухода Жданова тишина в кабинете стала еще глубже. Катя подошла к Льву, глядя в окно.

— Ты собираешься его спасти, — сказала она не как вопрос, а как констатацию факта. — Не просто отсрочить, а спасти.

— Я обязан, Катя, — ответил Лев, его голос был чуть слышен. — Он должен дописать свой роман… Это… это важнее, чем мы можем представить.

Катя прижалась виском к его плечу.

— Я знаю. Я вижу это в твоих глазах, когда ты говоришь об этом. Это уже не просто медицина, да? И почему ты так зацепился именно за его жизнь…

Лев не ответил. Он лишь смотрел на начинающий падать снег. Битва за жизнь Булгакова была объявлена. Первые ходы сделаны.

Следующие несколько дней прошли в вихре параллельных реальностей. В одной Лев был внимательным врачом, склонившимся над очередными анализами Булгакова. В другой директором стремительно растущей научной лаборатории, винтиком в могучей машине советского государства, готовящегося к войне.

Эта двойственность была особенно заметна во время планерки в его кабинете. Сашка, сияя от торжества, размахивал официальной бумагой с печатью Наркомздрава.

— Лев, всё пропихнул! — возвестил Сашка. — Расширение клинических испытаний норсульфазола, димедрола и витаминных программ одобрено для пяти крупнейших городских больниц. Бюрократический рубеж взят!

Напротив него, с привычной безупречной выправкой, сидела военфельдшер Марина Игоревна Островская. Ее красота была холодной и острой. Она встретила новость Сашки легким, безразличным кивком и положила на стол Льва еще одну папку.

— Из Наркомата обороны, — произнесла она безразличным, ровным голосом. — Новые тактико-технические требования к медицинскому оснащению. Особый акцент на эксплуатацию в условиях резко континентального климата: от морозов на севере, до зноя на потенциальных южных территориях военных действий.

Лев открыл папку. Потребности государства были изложены холодным, точным языком.

— Сашка, работа проделана отличная, — сказал Лев, постучав пальцем по документу. — Но сейчас начнется самое сложное. Масштабирование производства опытных партий под новый спрос. Нужно, чтобы ты взял личный контроль над логистикой. Взаимодействуй с заводами. Не хочу слышать, что больница в Новосибирске не получила препараты из-за косяка в бумагах.

— Понял, — кивнул Сашка, и его лицо стало серьезным.

Затем Лев перешел к военным требованиям.

— Проблема переохлаждения и обморожений приоритет. Работы по химическим грелкам и термоодеялам уже ведутся в группе материаловедения. Сделать это первоочередной задачей. Что касается проблемы обезвоживания в условиях жары… — Он сделал паузу, обдумывая. — По растворам для пероральной регидратации… свежие данные и расчеты есть у Арсентия Ковалева в отделе витаминологии. Взять их за основу и довести до ума. Нам нужен готовый, стабильный, пригодный для полевых условий продукт. Соли и глюкоза в точной пропорции. Все цифры у него уже есть.

Наконец, он повернулся к Мише Баженову, тихо сидевшему в углу и делавшему пометки в блокноте.

— Михаил Анатольевич, срочная задача. Нужны таблетки для обеззараживания воды. Простой, эффективный и дешевый способ для бойца продезинфицировать воду в любой луже. — Миша открыл рот, вероятно, чтобы возразить о сложности создания стабильного состава, но Лев его опередил. — Я знаю, что подобные изыскания уже ведутся в Институте гигиены. Найди этих коллег. Скооперируйся. Используй их наработки по хлору и серебру, но нам нужен готовый, стабильный и дешевый образец. Очень срочно.

Приказы были отданы. Машина СНПЛ-1 загудела, отвечая на запросы настоящего, на нависшую угрозу войны. Но на заднем плане сознания Лев был уже в поезде на Харьков, уже в операционной, уже делал выбор, для которого не было нравственного оправдания.

Островская, собирая свои бумаги, бросила на Льва затяжной, оценивающий взгляд.

— Государство ожидает своевременного выполнения заказа, товарищ Борисов. Ваше личное внимание к этому вопросу… высоко ценится.

Когда они вышли, Лев остался сидеть за столом. Два фронта. Две битвы. Одна за тысячи бойцов в грядущей войне, другая за одного известного писателя в тихом номере гостиницы. Ему предстояло сражаться на обоих. Другого пути не было.

Ровно через неделю профессор Жданов вернулся. На этот раз он не вошел, он ворвался, его лицо пылало азартом охотника, в руке он сжимал потрепанную папку, набитую бумагами.

— Лев Борисович! Вы были правы! По обоим пунктам! — Он с почти торжествующим видом шлепнул папку на стол. — Ваши «смутные воспоминания» это золотая жила!

Сердце Льва забилось чаще.

— Рассказывайте.

— Во-первых, гемодиализ, — начал Жданов, зашагав по кабинету. — Вы правы. Немец, Георг Хаас, в Гиссене. Еще в 1924 году проводил первые процедуры на людях. Использовал целлофановые трубки, те самые полупроницаемые мембраны! — и погружал их в диализирующий раствор. А для предотвращения свертывания… вы не поверите… использовал гирудин, вытяжку из пиявок!

— Пиявки, — повторил Лев, и на его губах дрогнула усмешка.

— Но! — Жданов торжествующе поднял палец. — Это не все. У нас, в нашей же Военно-медицинской академии, есть энтузиасты, последователи Хааса. Но они пошли дальше. Они экспериментируют с гепарином! — Жданов сделал паузу, впечатленный собственными находками. — Он бесконечно эффективнее гирудина. Я договорился о вашей встрече с руководителем группы, профессором Николаем Павловичем Алмазовым.

Это была первая ниточка.

— А Вороной? — спросил Лев, едва сдерживая нетерпение.

— Вороной! — воскликнул Жданов. — Юрий Юрьевич Вороной. Из Харькова. Вы снова оказались правы. В 1933 году он выполнил первую в мире попытку пересадки почки человеку от трупного донора. Пациентка молодая женщина, отравившаяся сулемой. Почку пересадили на бедро. Пациентка прожила… недолго. Двое суток. Но факт есть! И он продолжает работу. Он фанатик, говорят. До мозга костей предан идее.

Лев впитывал информацию, его ум уже мчался вперед.

— Гирудин это действительно примитивно. А гепарин верный путь, — подтвердил он. — Но главная проблема при пересадке… — Он снова тщательно подбирал слова. — Я все думал, Дмитрий Аркадьевич. Подозреваю, что дело не только в технике шва. Я думаю, есть какая-то невидимая биологическая несовместимость. Организм распознает пересаженный орган как чужеродный и отторгает его. Надо научиться определять эту совместимость до операции. По группам крови, как минимум, а возможно, и по каким-то иным, более сложным тканевым маркерам.

Жданов замер и уставился на Льва со смесью восхищения и недоверия.

— Биологическая несовместимость… Определять заранее… Лев Борисович, вы меня иногда пугаете. Вы говорите о вещах, находящихся на самой кромке современной науки. Нет, за кромкой.

— Это всего лишь гипотезы, — отмахнулся Лев. — Но встреча с профессором Алмазовым это первый шаг. Спасибо вам, Дмитрий Аркадьевич. Вы дали нам реальный шанс.

Проводив Жданова, Лев вернулся к столу. Абстрактные «направления» обрели плоть и кровь. Карта проступала. Путь к спасению, опасный и нехоженый, начинал вырисовываться из тумана.

Лаборатория в старом здании ВМА напоминала мастерскую гениального и слегка безумного механика. Воздух был густым от запаха озона, резины и лекарств. В центре, на деревянном столе, покоился аппарат, с виду напоминающий гибрид печатной машинки и самогонного аппарата: система стеклянных колб, манометров, резиновых трубок и зажимов, опутанная проводами.

Профессор Алмазов, сухопарый мужчина лет пятидесяти с всклокоченными седыми волосами и горящими глазами фанатика, с гордостью представил свое детище.

— Основываюсь на идеях Хааса, но ушел дальше! — с жаром объяснял он, водя рукой по конструкции. — Вместо коллодия целлофан. Более стабильно. И главное вот! — Он указал на стеклянный шприц, подключенный к системе. — Гепарин! Ввожу его непосредственно в кровоток, чтобы не свертывалась в трубках. Пропускаю кровь через эту мембрану, здесь диализат… токсины уходят!

Лев с профессиональным интересом осматривал агрегат. Это был прототип. Громоздкий, ненадежный, но рабочий. В нем была воплощена сама идея, которую он до этого лишь мысленно представлял.

— Впечатляюще, Николай Павлович, — искренне сказал Лев. — Вы совершаете настоящий прорыв.

— Пробую, товарищ Борисов! Пробую! На собаках получается. Снижение уровня мочевины на сорок-пятьдесят процентов за сеанс! Но с людьми… — он развел руками, — сложнее. Давление падает, сердце сбоит. Риск колоссальный.

Лев подошел ближе, его взгляд скользнул по целлофановым трубкам.

— А что, Николай Павлович, если использовать не просто целлофан, а мембраны на основе ацетата целлюлозы? Они, теоретически, должны быть эффективнее, тоньше.

Алмазов уставился на него, будто Лев только что сообщил ему формулу философского камня.

— Ацетат целлюлозы? Где вы об этом…? — Он покачал головой. — Не знаю, не слышал. Но идея… идея то перспективная!

— И еще, — продолжал Лев, указывая на манометр. — Нужно продумать систему постоянного, автоматического мониторинга артериального давления во время процедуры. Его резкое падение главная опасность для пациента. Нужен сигнал, предупреждение для оператора.

— Мониторинг… — Алмазов задумался, глядя на свой аппарат новыми глазами. — Да… Конечно! Мы меряем, но не постоянно. Это же очевидно! — Он посмотрел на Лев с растущим уважением. — Жданов говорил, что вы человек с уникальными идеями. Я, признаться, не до конца верил. Теперь вижу, он не преувеличивал.

— Давайте работать вместе, Николай Павлович, — предложил Лев. — Моя лаборатория обладает ресурсами. Ваша уникальным опытом. Мы можем довести ваш аппарат до ума. Сделать его безопаснее.

Алмазов, воодушевленный, схватил его за руку.

— Конечно! Давайте! Только скажите когда начать?

Договорившись о следующей встрече, Лев вышел на морозный воздух. Первый практический шаг был сделан. Он нашел союзника и увидел инструмент. Но, глядя на примитивный аппарат Алмазова, он понимал: это лишь отсрочка, а не решение для одного умирающего гения.

Ранним утром Лев стоял на перроне аэропорта «Шоссейная». Здание из красного кирпича казалось игрушечным после монументальных сталинских высоток. Внутри пахло бензином, махоркой и свежестью. Стюардесс в это время еще не появилось.

АНТ-9, «Советский Витязь», был цельнометаллическим монопланом, внушавшим не столько уверенность, сколько удивление, что такая махина вообще может подняться в воздух. Лев поднялся по трапу в салон. Тесновато, но просторнее, чем в военных самолетах. Гул двух двигателей М-26 был оглушительным; в салоне стоял такой холод, что пассажиры не снимали пальто. Шум был чудовищным.

Полет был тряским, длился несколько долгих часов с промежуточной посадкой. Лев смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу белые поля, и его мысли возвращались к Булгакову, к тому риску, на который он собирался его толкнуть.

В Харькове он нашел клинику. Это было неказистое здание, но внутри царила стерильная, почти монастырская чистота. Юрий Юрьевич Вороной оказался худым, сильно уставшим человеком с горящими, как у Алмазова, но при этом бесконечно усталыми глазами.

— Борисов? — проворчал он, пожимая Леву руку. — Жданов звонил. Говорит, вы интересуетесь моими авантюрами.

— Интересует возможность спасти жизнь, Юрий Юрьевич.

Вороной провел его в свой кабинет, заваленный книгами и протоколами опытов.

— Какую жизнь? Мои пациенты живут часы, максимум двое суток. Орган не приживается. — Он с силой ткнул пальцем в лежащий на столе журнал. — Я думаю, это какая-то иммунная реакция, но как ее подавить не знаю. Никто не знает.

— А если подбирать доноров не просто по группе крови, а по каким-то иным признакам? — осторожно спросил Лев. — Тканевой совместимости?

Вороной горько усмехнулся.

— Теории. Прекрасные теории. А на практике… На практике нужен свежий трупный орган, идеально подобранный, и чтобы его доставили на стол в течение часа-двух. Или… — он тяжело вздохнул, — живой донор-доброволец, что, согласитесь, маловероятно. Технически операцию сделать могу. Сосудистый шов по Каррелю освоил. Но шансы… шансы, Борисов, ничтожны.

Лев слушал, и в душе его росла тяжелая, холодная уверенность. Вороной подтвердил самое страшное: путь к спасению лежал через непроглядную этическую тьму. И он уже знал, куда ему придется ступить.

— Юрий Юрьевич, — сказал Лев, глядя ему прямо в глаза. — Я кажется знаю решение проблемы доноров. Если вы согласны на еще одну операцию! Это шанс на прорыв! Первая в мире успешная трансплантация!

Вороной смотрел на него, словно на безумца. Но в его усталых глазах мелькнула искра: азарт ученого, хирурга, который не может отказаться от вызова.

— Хорошо, Борисов, — тихо сказал он. — Я согласен, буду ждать весточки от вас.

* * *

Операционная в больнице им. Мечникова, приспособленная для экспериментальных процедур, была похожа на декорацию к научно-фантастическому роману. В центре, под ярким светом мощных ламп, стоял усовершенствованный аппарат Алмазова. Теперь он был подключен к системе мониторов, сконструированных инженерами СНПЛ-1 — стрелочные приборы отслеживали давление и пульс. В воздухе витал резкий запах спирта и озона.

Булгакова доставили на каталке. Его лицо было землистым и одутловатым, дыхание тяжелым и прерывистым. Но глаза, горящие лихорадочным блеском, смотрели ясно и осознанно. Елена Сергеевна, не отпуская его руку, казалась еще бледнее мужа.

Лев подошел к каталке. Он говорил тихо, отчеканивая каждое слово, без прикрас.

— Михаил Афанасьевич, Елена Сергеевна. Это аппарат «искусственная почка». Он может очистить вашу кровь от токсинов, которые отравляют вас сейчас. Это не лечение. Это процедура очень рискованная. — Он посмотрел прямо в глаза писателю. — Она может стабилизировать ваше состояние и дать нам время. Но может и убить вас здесь и сейчас, на этом столе. Сердце может не выдержать нагрузки. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Решение за вами. Вы можете отказаться и я пойму вас.

Булгаков медленно перевел взгляд на жену. Та, сжимая его пальцы, едва заметно кивнула. Он закрыл глаза на мгновение, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, потом вновь открыл их и посмотрел на Льва.

— Я доверяю вам, док, — его голос был хриплым, но твердым. — Я и так ходячий мертвец. Если этот риск цена шанса… цена шанса закончить роман… я согласен.

Его переложили на операционный стол. Алмазов и его ассистенты начали сложный танец вокруг аппарата. Лев наблюдал, стоя у изголовья, следя за показаниями приборов. Вены Булгакова были тонкими и хрупкими. Игла вошла с трудом. Темно-вишневая кровь побежала по прозрачной трубке, попала в целлофановый лабиринт аппарата.

— Гепарин! — скомандовал Алмазов.

— Давление держится, — доложил ассистент.

— Пульс учащается…

Процедура длилась мучительно долго. Булгаков лежал с закрытыми глазами, его лицо искажалось гримасой тошноты. Внезапно один из манометров дрогнул, стрелка поползла вниз.

— Давление падает! Сто на шестьдесят! — голос ассистента дрогнул.

— Пульс нитевидный!

Лев шагнул вперед.

— Николай Павлович, поддерживающая инфузия! Быстрее!

Алмазов, бледный, но собранный, ввел препарат. Минуты тянулись, как часы. Елена Сергеевна, стоя у стены, впилась пальцами в свою сумочку, ее плечи дрожали.

И вдруг стрелка замерла, дрогнула и медленно поползла вверх.

— Давление стабилизируется… Сто двадцать на восемьдесят…

— Пульс выравнивается…

Через два часа процедуру завершили. Булгаков был бледен как полотно, но жив. Его перевели в палату. Лев и Алмазов остались в операционной.

— Видите? — выдохнул Алмазов, вытирая лоб. — Это работает! Мы вытянули его!

— Это отсрочка, Николай Павлович, — тихо, но жестко возразил Лев, глядя на аппарат, с которого капала вода. — Не более. Токсины вернутся через несколько дней, может неделю. И снова эта русская рулетка. Единственный шанс на спасение это пересадка.

Алмазов посмотрел на него с ужасом.

— Вы всерьез это рассматриваете? После того, что вам рассказал Вороной?

— Я не рассматриваю, — отчеканил Лев. — Я это сделаю.

Вернувшись домой, Лев был молчалив и мрачен. Катя сразу почуяла неладное. Они сидели на кухне, Андрюша уже спал.

— Лёва, что случилось? — тихо спросила она, дотрагиваясь до его руки. — Ты снова что-то скрываешь. Это из-за Булгакова?

— Решаю организационные вопросы по его лечению, — отозвался он, глядя в пустоту. — Сложные вопросы.

— Мы всегда все решали вместе! — в голосе Кати прозвучала обида и страх. — Почему теперь я чувствую между нами стену? Что происходит? Скажи мне!

Лев встал и отвернулся, делая вид, что наливает чай.

— Не о чем говорить, Кать. Просто рабочие моменты.

— Не ври мне! — она резко встала. — Я вижу, как это тебя съедает изнутри! Ты не спал две ночи! Ты смотришь сквозь меня! Это не просто «рабочие моменты»!

— Хватит! — рявкнул он, не сдержавшись, и тут же пожалел. Он увидел, как она отшатнулась, как боль и непонимание исказили ее милое лицо. — Прости… Я просто устал.

— Нет, — прошептала она, отступая к двери. — Ты не устал. Ты… другой, ты отдаляешься от меня!

Она вышла из кухни. Впервые за долгие годы между ними повисла не просто обида, а настоящая стена недоверия.

* * *

«Эмка» скользила по темным, заснеженным улицам Ленинграда. Лев сидел на заднем сиденье, откинув голову на подголовник, но не видя ни вспышек фонарей за окном, ни силуэтов прохожих. Перед его внутренним взором проносились другие картины.

Он стоит над телом немецкого агента. Ощущение хруста и последняя судорога лежащего на земле человека. «Я не убийца», — говорит он себе тогда.

А теперь? Что он делает сейчас?

Он видит лицо Булгакова: серое, изможденное, но с неистовым огнем в глазах. «Цена шанса закончить роман…»

Потом лицо Кати, искаженное болью и непониманием. «Ты стал чужим».

И наконец безымянные, стертые лица. Те, кого система назвала «врагами народа» и вынесла им приговор. Он не знал их имен. Не знал их вины. Да и какая разница?

Внутри него шла гражданская война. Врач, давший клятву «не навреди», сражался с прагматиком, видевшим единственный путь к спасению. Ученый, стремящийся к прорыву, спорил с обычным человеком, для которого мысль о таком выборе была чудовищной.

«Они все равно умрут, — голос прагматика был холоден и логичен. — Их смерть уже предрешена. Ты не палач. Ты врач, использующий неизбежное во благо. Ты спасешь гения. Ты изменишь ход медицины. Разве одна блестящая жизнь не стоит десятка никому не известных?»

«А кто ты такой, чтобы это решать? — яростно парировала его совесть. — Бог? Судья? Ты становишься частью этой машины, которая перемалывает человеческие судьбы. Ты начинаешь думать, как они. Выбирать. Сортировать. Это скользкий путь, Лев. С него нет возврата».

Он сжал виски пальцами. Голова раскалывалась. Не было правильного ответа. Был только ужасающий выбор между двумя видами зла. Одно пассивное, позволить умереть тому, кого можно спасти. Другое активное, принять на свою душу тяжесть чужой, пусть и предрешенной, смерти.

Машина остановилась у знакомого мрачного здания. Лев глубоко вздохнул, вытирая ладонью вспотевшее лицо. Решение было принято. Не самое правильное. Не самое чистое. Единственно возможное.

Кабинет Громова был таким же, как и всегда: голый стол, портрет, запах табака и старого дерева. Но сегодня между ними висело недавнее прошлое — их разговор после того, как Лев убил человека. Это знание делало их молчаливый диалог более насыщенным.

Громов, выглядевший уставшим, кивком пригласил Льва сесть.

— Лев Борисович. Что случилось? По лицу вижу дело серьезное.

— Иван Петрович, — начал Лев, садясь и глядя на него прямо. — Мне нужна ваша помощь. В деле, которое не имеет аналогов. И которое, вероятно, перечеркнет все, что вы обо мне думали.

— Интересно однако, излагайте, — Громов достал папиросы, предложил Льву. Тот отказал.

— Речь о писателе Булгакове. Его состояние безнадежно. Почки отказывают. Консервативное лечение это лишь отсрочка на недели. Возможно, дни. Есть экспериментальный метод, пересадка почки. Хирург, способный ее провести, уже найден и согласился приехать. Но для этого нужен донор. Живой или… только что умерший. Идеально подобранный по ряду параметров.

Громов прикурил, выпустил струйку дыма. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Продолжайте.

— Я знаю, Иван Петрович, — голос Льва дрогнул, но он заставил себя говорить ровно, — что в вашем… ведомстве… есть контингент лиц, приговоренных к высшей мере наказания. Я прошу предоставить мне доступ к этому контингенту. Для отбора донора. Для проведения анализов на совместимость. Чтобы в момент приведения приговора в исполнение… орган был изъят и доставлен для операции.

В кабинете повисла гробовая тишина. Громов перестал курить. Его пальцы, сжимавшие папиросу, чуть заметно дрогнули. Он смотрел на Льва не с гневом, а с каким-то странным, почти человеческим изумлением. В его глазах мелькнуло то, что Лев видел в них после своего боя: тень той же внутренней боли, того же ужаса перед бездной.

— Вы… — Громов медленно поставил папиросу в пепельницу. — Вы понимаете, что только что сказали, Лев Борисович? Вы просите меня… организовать для вас человеческое жертвоприношение во имя науки.

— Я прошу дать смерти одного человека смысл! — голос Льва сорвался, впервые за весь разговор в нем прорвалась отчаянная страсть. — Его смерть неизбежна! Она уже предрешена вашим судом, вашим приговором! Я не могу это отменить. Но я могу… мы можем… сделать так, чтобы эта смерть не была окончательной. Чтобы она дала шанс на жизнь другому! Я прошу не отменять казнь. Я прошу использовать ее биологический результат для спасения того, кто может еще многое сделать для этой страны! Для ее культуры! Для ее будущего!

Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Громов молчал, уставившись в стол. Прошла минута, другая.

— Вы только недавно убили человека, — тихо, почти беззвучно произнес Громов. — И едва не сломались. А теперь… это. Откуда в вас эта… жесткость, Лев Борисович?

— Не жесткость, — с горечью ответил Лев. — Отчаяние. И понимание того, что иного выхода нет. Я не оправдываю систему. Я пытаюсь найти в ней хоть какую-то щель, чтобы совершить что-то человечное в этих условиях. Я прошу вас о помощи не как чекист у чекиста. Я прошу как… как человек, который видел, что вы тоже не лишены совести. Помогите мне. Ради жизни.

Громов поднял на него взгляд. Долгий и тяжелый. Он видел перед собой не высокопоставленного ученого, не обласканного властью орденоносца, а изможденного, загнанного в угол человека, готового на сделку с дьяволом ради своей цели.

— Вы действительно верите, что этот писатель того стоит? — наконец спросил он.

— Я верю, что каждая спасенная жизнь того стоит. А эта еще и сохранит нечто большее, чем просто жизнь.

Громов медленно поднялся.

— Хорошо. — Это слово прозвучало как приговор. — Я не даю вам согласия. У меня нет таких полномочий. Но я пойду наверх. Изложу вашу… просьбу. Обосную ее государственной необходимостью. Военно-медицинским экспериментом. О результатах вам сообщат. Ждите.

Лев кивнул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он вышел из кабинета, не оборачиваясь.

Вызов последовал через два дня. Снова тот же кабинет. Громов был еще суровее.

— Верховная комиссия дала добро, — без предисловий бросил он. — Без огласки. Вороной будет доставлен. Подпишет все бумаги. Вам предоставят доступ для отбора. Выбирайте. Это будет представлено как эксперимент в интересах обороноспособности. Любая утечка на вашей совести. Вы все еще готовы на это?

Лев сглотнул. Ком в горле был размером с кулак.

— Да.

— Тогда ждите указаний.

Выйдя на улицу, Лев ощутил не облегчение, а тяжесть, сравнимую с свинцовым плащом. Он получил то, что хотел. Но цена… цена была такой, что дышать стало нечем. Он продал часть своей души. И понимал, что это только начало.

Оставшись один в кабинете поздно вечером, Лев дозвонился в Харьков.

— Юрий Юрьевич, я нашел решение проблемы доноров, — сказал он, не позволяя голосу дрогнуть. — Приезжайте в Ленинград. Все расходы на мне. Это тот самый шанс на первую успешную пересадку! Мы можем заложить фундамент для трансплантологии!

Вороной на другом конце провода долго молчал.

— Вы с ума сошли, Борисов, — наконец прошептал он. — Откуда донор? Кто согласится?

— Это будет обеспечено. Государственный эксперимент. У вас будет идеальный материал. Ваша задача техника. Шанс, о котором вы мечтали.

Долгая, тягостная пауза. Лев слышал тяжелое дыхание Вороного. Азарт ученого боролся в нем с ужасом перед неизвестностью.

— Хорошо, Борисов, — наконец капитулировал Вороной. — Я еду. Но это авантюра на грани безумия.

Лев положил трубку. Глубокий мрак за окном казался отражением того, что творилось у него в душе. Он перешел Рубикон. Ради спасения одной жизни он вступил в сговор с дьяволом, согласился стать «селекционером», выбирая, чья смерть принесет больше пользы. Он предал доверие самой близкой ему женщины.

«Я не убийца, — пытался он убедить себя, глядя на свое отражение в темном стекле. — Я врач. Я спасаю жизнь…»

Но отражение молчало. И он чувствовал, как что-то в нем, что-то человеческое, что-то от Ивана Горькова с треском ломается и уходит в небытие.

— Ради жизни… — прошептал он в темноту. — Ради будущего… Прости меня, Катя.

Глава 16 Рубеж

Снежный февральский ветер бил в лицо, когда Лев выходил из машины у неприметного подъезда. Он крепче сжал ручку кожаного чемодана-лаборатории, ощущая холод металлических защелок сквозь перчатку. Внутри стерильные пробирки, иглы, реактивы для определения группы крови, все необходимое и ничего лишнего.

Его провели через серию железных дверей. С каждым шагом воздух становился тяжелее, насыщеннее запахом дезинфекции и затхлости. Конвоир в темной форме, не глядя на него, отпер очередной замок.

— По списку. Только забор. Разговоры запрещены, — безразличным тоном произнес он, и Лев лишь кивнул.

Первая камера. Несколько костлявых фигур на нарах. Лев не смотрел в лица. Он видел лишь руки, лежащие на коленях, и вены на сгибах локтей.

— Группа крови? Резус? — тихо спросил он у дежурного медика, сверяясь со своим списком. Тот, бледный юноша в белом халате, бегло продиктовал данные. Лев сверился. Не подходит.

Вторая камера. Третий, пятый, десятый… Он работал как автомат: жгут, вата со спиртом, игла, темная кровь, стекающая в пробирку. Наклейка с номером дела. Никаких имен. Никаких глаз. Он чувствовал себя не врачом, а техником, отбирающим детали на сборочном конвейере, где на кону стояла жизнь. Их жизнь уже кончена, — твердил он себе, но эта мысль не приносила облегчения, лишь оставляла во рту вкус горечи.

В одной из камер ему попался мужчина лет сорока, крепкого сложения, с ровным, безразличным взглядом. Данные совпали: группа и резус, подходящие Булгакову. Рост и вес в допустимых пределах. Лев быстрым, опытным взглядом оценил его: нет видимой желтухи, отсутствуют язвы на коже, признаков истощения или лихорадки. Руки чистые, без следов инъекций. По крайней мере, видимых противопоказаний нет.

Он взял кровь, отметил номер в своем блокноте. Рука не дрогнула, но внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.

Через два часа, в своей лаборатории в СНПЛ-1, он отдавал лаборантке Лиде двадцать пять пронумерованных пробирок.

— Срочно, Лидочка. Биохимия: креатинин, мочевина, общий белок. И микроскопия осадка мочи, если есть образцы. Отчет сразу по готовности. Без лишних вопросов, — его голос прозвучал хрипло, и он откашлялся.

— Слушаюсь, Лев Борисович, — девушка, бросив на него встревоженный взгляд, тут же принялась за работу.

Ожидание было пыткой. Лев ходил по кабинету, не в силах сесть. Перед ним стояли двое. Тот, крепкий сорокалетний, и еще один, помоложе, но с чуть худшими показателями. Выбор был очевиден. Логика, чистая, безжалостная медицинская логика, указывала на первого. Лев взял красный карандаш и обвел его номер в своем блокноте. Закончив, он отшвырнул карандаш, и тот, покатившись, упал на пол. Он не стал его поднимать.

В какой-то момент, глядя на обведенный номер красным карандашом, Лев пытался представить, что сказал бы Иван Горьков, тот циничный врач из 2018-го, если бы видел это. Но оправдание звучало фальшиво даже в собственной голове.

Кабинет Громова показался Льву на удивление безобидным после утреннего кошмара. Майор, попыхивая папиросой, смотрел на него своим привычным, изучающим взглядом.

— Ну что, Лев Борисович, определились с запчастями? — спросил он без предисловий.

Лев молча положил на стол листок с номером.

— Вот. Параметры идеальны. Группа, резус, возраст, комплекция. Видимых признаков инфекций нет.

Громов взял листок, бегло оценил и сунул в папку. — Зафиксировал. Механизм запущен. Термоконтейнер будет предоставлен, стандартный, тот самый, что на севере обкатали. Ждите указаний по времени.

Лев кивнул, чувствуя, как камень на душе становится еще тяжелее. Все было так просто, так буднично. Человеческая жизнь, пусть и уже обреченная, свелась к номеру и списку параметров.

— Иван Петрович… — начал он, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? «Это аморально»? Громов прекрасно это знал. «Я передумал»? Это означало бы смерть Булгакова.

Громов посмотрел на него чуть пристальнее, будто угадывая его мысли.

— Врач вы или нет, Борисов? — спросил он неожиданно тихо. — Решили спасать так спасайте. А сомнения оставьте для философов. Они вам на операционном столе не помогут.

Это была не грубость, а констатация факта. Сурового факта.

— Я врач, — тихо, но четко ответил Лев, поднимаясь. — До завтра, Иван Петрович.

На следующий день Лев стоял на перроне аэропорта «Шоссейная», вглядываясь в свинцовое небо. Ветер с Финского залива гнал колючий снег, и Лев поднял воротник выше. Наконец, из разорванной облачности вынырнул и, с оглушительным ревом, пошел на посадку АНТ-9.

Одним из первых сошел сухощавый, невысокий мужчина в поношенном драповом пальто и кепке. Он нес в руках старый, видавший виды хирургический чемодан. Лев шагнул навстречу.

— Юрий Юрьевич, рад новой встрече.

— Лев Борисович, — тот пожал его руку крепким, мозолистым рукопожатием. Глаза, умные и усталые, с живыми лучиками морщин, оценивающе скользнули по Льву.

— Ну, встречайте харьковского сумасшедшего. Нелегкий перелет был конечно, обед предусмотрен?

— А как же, — улыбнулся Лев, беря его чемодан. — Давайте согреемся и пообедаем.

Час спустя они сидели в почти пустом в это время дня кафе «Норд». Запах кофе и свежей выпечки был приятен после дорожной духоты. Лев заказал два супа и кулебяку.

— Юрий Юрьевич, ситуация крайне деликатная, — начал Лев, когда официант удалился. — Речь идет о пациенте с терминальной почечной недостаточностью. Писатель Михаил Булгаков.

Вороной, поднося кофе ко рту, остановился.

— Булгаков? Тот самый писатель? Слышал что он болен. Но чтобы настолько…

— Настолько. Консервативное лечение безнадежно. Единственный шанс на выживание это трансплантация.

— От кого? При прошлой встрече, вы сказали что придумали, как решить проблему донора, так откуда? — прямо спросил Вороной, отставив чашку. — Найти живого добровольца, готового отдать почку, самая настоящая фантастика.

— Донорский материал будет обеспечен, — тихо, но очень четко сказал Лев. — В нужное время, в нужном месте. С идеальной, проверенной совместимостью.

Вороной уставился на него.

— Как? Откуда? Вы что, колдун, Борисов? Расскажите мне, уж будьте любезны.

— Нет. Мне… предоставили возможность. Есть структуры, которые идут навстречу. В рамках важного государственного эксперимента. — Лев выбрал слова с осторожностью ювелира. — Но есть одно условие. Абсолютная, железная секретность. До, во время и после. Никакой огласки.

— Какие структуры? — нахмурился Вороной. — НКВД? — В его голосе прозвучала тревога.

— Не спрашивайте, откуда материал, Юрий Юрьевич, — взгляд Льва стал твердым. — Решайте как хирург и ученый. Ваше дело оперировать. Мое обеспечить вам идеальные условия для прорыва. Шанс, о котором вы мечтали. Первая в мире успешная трансплантация почки. Не попытка, а именно успешная операция.

Вороной откинулся на спинку стула, проводя рукой по лицу. В его глазах боролись сомнение, страх и неудержимый, профессиональный азарт.

— Вы понимаете, во что меня вовлекаете? — прошептал он. — Тайная операция с непонятным источником органа… Это… это за гранью дозволенного.

— Это за гранью обыденности, — парировал Лев. — Но именно так и совершаются прорывы. Иногда… приходится заключать сделку с дьяволом во имя спасения. Я заключаю. Вам решать, готовы ли вы стать тем, кто совершит чудо. Кроме вас, во всем Союзе… В общем, вы единственный шанс, кроме вас сама идея бы не родилась. Я же вижу как горят ваши глаза! Глаза настоящего ученого и врача! Вы представьте, в далеком будущем, ваше имя будет стоять у истоков самого понятия трансплантология! Подумайте о перспективах, о спасенных жизнях в конце концов!

Обед остывал. Минута тянулась за минутой. Наконец Вороной тяжело вздохнул.

— Хорошо. Я… я иду с вами до конца. Покажите мне вашего пациента и протокол подготовки.

— Сначала нам нужно заехать в одно учреждение, — сказал Лев, подзывая официанта. — Подписать кое-какие бумаги.

Визит в «Большой дом» был краток и молчалив. Вороной, бледный, но собранный, поставил свою подпись под документом о неразглашении. Выйдя на улицу, он долго молчал, глотая морозный воздух.

— Никогда не думал, что мои исследования приведут меня сюда, — наконец выдохнул он.

— Никто из нас не думал, Юрий Юрьевич, — тихо ответил Лев. — Но дорога назад закрыта. Только вперед. И еще одно… — Лев замялся, в поиске нужных слов, — Перед операцией вам нужно будет «вытащить» необходимый орган…

Юрий Юрьевич снова похолодел, будто увидел призрака. Он было хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой, и отправился в свой гостиничный номер.

Вечером того же дня Лев вернулся домой поздно. В прихожей пахло щами и свежим хлебом. Привычные, уютные запахи, которые сегодня почему-то резали ему душу. Катя сидела в гостиной, штопала Андрюшину распашонку, но взгляд ее был устремлен куда-то в пустоту.

Услышав его, она подняла глаза. И сразу насторожилась.

— Лёва, ну что с тобой? — отложила она шитье. — Ты будто после боя вернулся. Опять эти твои дела с Булгаковым?

Лев снял пальто, медленно повесил его на вешалку, выигрывая время. Как сказать? Как объяснить то, что не поддается объяснению?

— Да, — глухо ответил он, подходя к ней. — Завтра операция. Очень сложная. И… необычная.

Он сел рядом, сгорбившись, уставившись на свои руки. Эти руки завтра будут помогать творить если не чудо, то нечто, граничащее с ним. И оскверненное самой своей природой.

— Кать, — начал он, глядя в пол. — Я не могу рассказать тебе все. Поверь, я бы хотел. Но есть вещи… Есть обстоятельства, которые знаю только я и… кое-кто еще. Это касается не только медицины. Это касается безопасности. Не только моей. Твоей, Андрюшиной.

Катя молчала, и он почувствовал, как напряглось ее тело рядом.

— Что это значит? — наконец спросила она, и в ее голосе прозвучал холодок. — Опять эти игры? С Громовым? Мы же обещали друг другу, никаких секретов!

— Это не игра! — резко сказал он, поднимая на нее взгляд. В ее глазах он увидел не только обиду, но и страх. — Это необходимость. Единственный шанс спасти человека. Но цена… Цена такой спасительной операции оказывается слишком высока.

Он замолчал, снова уставившись в пол. Сказать, что почку возьмут у приговоренного? Что его сразу же разрежут после операции? Обречь ее на это знание? Сделать соучастницей?

— Я думала… — голос Кати дрогнул, — я думала, может, у тебя что-то с этой Островской. Ты стал чужим, отстраненным. Не спишь ночами. На меня не смотришь. Легче было бы подумать на другую женщину, чем видеть тебя таким… потерянным.

Лев вздрогнул, словно от удара. Он обнял ее за плечи, притянул к себе.

— Нет, Катя. Ничего такого. Никогда и близко не было. Клянусь тебе. Речь о деле, которое… которое может изменить если не всё, то очень многое. В медицине. Но путь к этому… Он слишком тернистый. И я иду по нему один, потому что не могу и не хочу тащить за собой тебя.

Катя прижалась лбом к его плечу. Он почувствовал, как вздрагивают ее плечи.

— Я прощаю тебя, — прошептала она. — Потому что люблю. И потому что вижу, как ты страдаешь. Но, Лёва… — она отодвинулась, посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде была вся боль их нелегкой совместной жизни, — … но не замыкайся в себе. Не отгораживайся этой стеной. Я всегда на твоей стороне. Даже когда ты молчишь. Даже когда не можешь сказать. Просто… дай мне знать, что ты на той стороне стены, где я. Протяни мне руку.

Он сжал ее пальцы, чувствуя, как комок в горле мешает дышать. Облегчение от того, что она поняла, смешалось с гнетущей тяжестью невысказанного. Часть правды была открыта, мост через стену перекинут. Но бездна, разделявшая их в эти дни, никуда не делась. Она лишь стала тише и глубже.

Утро десятого февраля выдалось на удивление ясным и морозным. Солнечный свет, отражаясь от инея на окнах больницы им. Мечникова, казался насмешкой. В палате Булгакова пахло лекарствами и свежестью. Писатель лежал на подушках, лицо его было серым, но в глазах, внимательно следивших за Львом, горела не угасшая еще искра.

Елена Сергеевна, бледная как полотно, сидела у кровати, не отпуская руку мужа.

Лев подошел ближе.

— Михаил Афанасьевич, Елена Сергеевна. Сегодня операция. Скажу прямо, она крайне рискованна. Шанс есть. Но он… невысок. Орган, который мы будем пересаживать, подобран идеально. Это дает нам надежду. Но таких операций в мире еще не проводили… Были попытки, но те не увенчались успехом. Но я могу вас заверить, что я приложил все свои силы для решения… проблем.

Булгаков медленно кивнул. Губы его тронула слабая, почти неуловимая улыбка.

— Док, — его голос был тихий и хриплый, но в нем чувствовалась уверенность, — я, кажется, уже прошел все круги ада Данте. Буду благодарен и за один шанс из ста. Лишь бы только… — он перевел взгляд на жену, — лишь бы только хватило времени. Закончить кое-что.

Он потянулся к ней другой рукой, и она наклонилась, прильнув ухом к его губам. Лев отвернулся, давая им минуту. Он слышал лишь сдавленный шепот Булгакова: «Лена… рукописи… „Мастер“… береги черновики…»

Потом Булгаков откинулся на подушки, словно обессилев.

— Я готов, Лев Борисович. Делайте, что должны.

В палату вошла медсестра с шприцем. Началась премедикация. Лев видел, как взгляд Булгакова становится отрешенным, веки тяжелеют. Самое страшное: ожидание, для него заканчивалось. Для всех остальных, оно только начиналось.

Операционная в больнице им. Мечникова была подготовлена как для финального сражения. Все лишнее убрано. Воздух стерилен и холоден. Под ярким светом мощных ламп блестели хромированные поверхности столиков с инструментами. В углу, на отдельном столе, стоял термоконтейнер.

Лев, уже в стерильном халате и маске, провел последнюю проверку. Аппарат «РВ-2» наготове. Новый 12-канальный кардиограф, его детище, был подключен, лента медленно поползла, вычерчивая ровную кривую сердца Булгакова, который уже лежал под наркозом на столе. Рядом набор для реанимации, все, что только можно было предусмотреть в 1939 году.

В операционной царила сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь шипением аппаратуры и краткими, деловыми репликами.

— Все готово, пациент под наркозом. — доложил анестезиолог, мужчина лет пятидесяти с усталым, но спокойным лицом. Он, как и ассистент-хирург — крепкий, молчаливый мужчина, уже помогавший Вороному готовить поле, — были «отобраны» и подписали те же бумаги. Никаких лишних вопросов, только профессиональная работа.

— Начинаем антибиотикопрофилактику, — сказал Лев, и медсестра ввела в систему «Крустозин». — Ударная доза.

За час до этого, когда Лев поделился новым откровением с коллегами по поводу введения антибиотика перед началом операции, у тех сперва появились сомнения. Но Лев быстро и доходчиво объяснил такую необходимость. «— Коллеги, организм во время оперативного вмешательства открыт для всех инфекций. Мы же решим эту проблему антибиотикопрофилактикой! Ударной дозой пенициллина!» — после коротких споров, все одобрили идею Льва.

Вороной, стоя у стола, кивком показал, что готов. Его глаза над маской были сужены, все внимание сконцентрировано на пациенте.

Операция началась.

Разрез. Мышечные слои. Вскрытие забрюшинного пространства. Вороной работал быстро, точно, движения его были выверены до миллиметра. Ассистент помогал, подавая инструменты, останавливая кровотечение.

— Подход к почке затруднен, — сквозь маску прозвучал голос Вороного. — Спайки после хронического воспаления. Осторожнее.

Лев, стоя в ногах стола, следил за каждым движением, за показаниями кардиографа. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя не врачом, а зрителем на самой напряженной пьесе в своей жизни.

Наконец, собственная, сморщенная, почти нежизнеспособная почка Булгакова была отделена. Наступила пауза.

Лев подошел к термоконтейнеру, открыл его. Оттуда на стерильной салфетке извлекли другой орган — бледно-розовый, с неповрежденными сосудами. Хирурги перенесли его на операционное поле.

Самое сложное, сосудистый анастомоз. Наложение швов на тончайшие почечные артерию и вену. Вороной работал с ювелирной точностью, его пальцы, казалось, не дрогнули ни разу. В операционной стояла такая тишина, что был слышен скрип хирургических нитей.

— Зажимы снимаю, — тихо произнес Вороной.

Все затаили дыхание. Прошла секунда, другая. И вдруг чудо. Бледная почка на глазах порозовела, наполнилась кровью, обрела жизнь.

— Кровоток восстановлен! — ассистент не сдержал восклицания.

Даже Вороной не удержался от короткого, сдавленного выдоха облегчения. Лев почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Первый, самый главный рубеж был взят.

Дальнейшее наложение мочеточника и ушивание раны прошло уже почти как рутина. Операция подходила к концу. Булгаков был стабилен. Его сердце, судя по кардиограмме, билось почти ровно, перенеся чудовищную нагрузку.

Когда последний шов был наложен, в операционной воцарилась не тишина, а своего рода ошеломленное безмолвие. Они это сделали. Они пересекли границу, которую до них в стране да и во всем мире, еще никто не переходил.

Когда операционные двери закрылись за каталкой Булгакова, в послеоперационной воцарилась тишина, более громкая, чем любой шум самолета. Лев, скинув запачканный халат, остался стоять у стола, все еще чувствуя на руках призрачную влажность и тяжесть только что завершенного деяния. Вороной молча опустился на табурет, его плечи судорожно вздымались, сказывалось чудовищное напряжение семичасовой работы на грани человеческих возможностей.

— Жив, — хрипло произнес Вороной, не глядя на Льва. — Черт побери, он жив. Почка розовая, моча пошла… Я не верил, Борисов. До последней секунды не верил.

— Теперь нужно, чтобы он выжил, — тихо ответил Лев, подходя к раковине. Он с особой тщательностью мыл руки, смывая невидимую скверну. — Первые сутки самые критичные.

Первые два часа прошли в относительном спокойствии. Булгаков, под действием наркоза, лежал неподвижно. Кардиограф вычерчивал ровную, чуть учащенную кривую. Медсестра по часам проверяла давление, температуру, диурез. Елена Сергеевна, бледная как смерть, сидела в коридоре, не в силах зайти внутрь. Лев периодически выходил к ней, односложно докладывая: «Пока все в норме».

Но на третьем часу кривая на ленте кардиографа дрогнула. Давление стало медленно ползти вниз.

— Сто на пятьдесят, — тревожно доложила медсестра.

Лев и Вороной встревоженно переглянулись. Отторжение? Кровотечение? Тромбоз?

— Инфузия! Быстрее! — скомандовал Лев, и медсестра увеличила скорость капельницы с солевым раствором.

Следующие шесть часов стали для всех мучительной пыткой. Давление скакало, то падая до угрожающих цифр, то поднимаясь до приемлемых. Булгаков метался в полусне, стонал. Лев и Вороной не отходили от него ни на шаг, регулируя инфузию, вводя препараты для поддержки сердца, без конца проверяя швы и дренажи.

И вот, ближе к полуночи, кривая на кардиографе окончательно выровнялась. Давление стабилизировалось. Булгаков перестал метаться, его дыхание стало глубже и ровнее. Он открыл глаза: мутные, невидящие, но живые.

— Живот… побаливает, — прошептал он, и эти слова прозвучали как самая прекрасная музыка. — Водички бы…

— Нельзя пока, Михаил Афанасьевич, нужно потерпеть. — скрепя сердце, пояснил Лев.

Елена Сергеевна, наконец решившись зайти, подошла к кровати и, не в силах сдержать рыданий, припала к его руке. Вороной, отойдя в угол, достал из кармана фляжку, отпил большой глоток и протёр лицо ладонью.

— Вытянули, — выдохнул он, глядя на Льва. — Черт возьми, мы его вытянули.

Лев лишь кивнул, чувствуя, как адреналиновая волна наконец отступает, сменяясь леденящей душу опустошенностью. Да, они выиграли этот раунд. Но цена победы все еще была скрыта во мраке.

Последующие пять суток стали проверкой на прочность не только для Булгакова, но и для всей команды. Лев ввел строжайший, почти монастырский режим.

Абсолютный постельный режим. Любая попытка сесть пресекалась.

Инфузионная поддержка: Растворы глюкозы и физиологический раствор для поддержания водно-солевого баланса.

Антибиотикотерапия: Регулярные инъекции «Крустозина» для профилактики инфекций — мера, революционная для того времени.

Тщательный мониторинг: Каждые четыре часа контроль температуры, артериального давления, частоты дыхания. Ведение строгого листа диуреза, измерение каждого миллилитра выделенной мочи.

Лабораторный контроль: Ежедневные анализы крови и мочи на креатинин и мочевину для оценки функции новой почки.

На пятые сутки стало ясно: кризис миновал. Показатели стабилизировались. Булгаков, все еще слабый, но уже с просветлевшим лицом, смог самостоятельно пить и даже шутить.

— Похоже, мне придется заново учиться писать… под диктовку этой новой жительницы моего тела, — сказал он как-то утром, глядя на Льва. Потом, понизив голос, добавил: — И, кажется, она требует, чтобы я наконец закончил кое-что… одного мастера и его спутницу. Им, наверное, тесно в моей голове.

Лев улыбнулся, впервые за долгие дни почувствовав не только облегчение, но и радость. Он сдержал слово. Он подарил гению время.

В тот же день он поехал к Громову.

— Успех, — сказал Лев, входя в кабинет. — Пациент жив. Орган функционирует. Отторжения нет.

Громов, не отрываясь от бумаг, кивнул.

— Зафиксировал. Так, теперь готовьте подробный отчет для закрытого медицинского семинара. Вместе с Вороным. Об источнике почки ни звука. Скажете, что трупный донор «подвернулся» случайно, с идеальной совместимостью. Верификацию мы проведем со своей стороны. Семинар через десять дней. Не подведите меня.

Вернувшись в СНПЛ-1 после нескольких дней фактического отсутствия, Лев с головой окунулся в накопившиеся дела. Лаборатория жила своей жизнью, и его возвращение было встречено шквалом докладов.

Первым ворвался в кабинет Сашка, сияющий, как всегда.

— Лев! Испытания норсульфазола и димедрола официально завершены! Протоколы подписаны, Наркомздрав дал добро на массовое производство для нужд РККА и гражданки! Первую партию «Акрихин» обещает уже через две недели!

— Отлично, Саш, — Лев постарался вложить в улыбку всю свою благодарность. — Ты, как всегда, на высоте.

Следом пришел Миша, заметно оживленный.

— Лев Борисович, с таблетками для обеззараживания воды прорыв! Совместно с Институтом гигиены имени Эрисмана мы доработали состав на основе хлорамина. Стабильность высокая, эффективность на уровне девяносто восемь процентов! И по фармакологии: промедол и ибупрофен показали блестящие результаты на животных. Токсичность минимальна, анальгетический эффект превосходный. Готовлю пакет документов для Наркомздрава на разрешение клинических испытаний. Товарищ Простаков очень занят, поэтому докладываю я.

— Прекрасно, Миш. Вы большие молодцы!

Также доложили о готовых прототипах термоодеял и порошков для пероральной регидратации. Машина СНПЛ-1 работала как часы, и это возвращало Льва к реальности, к тому, ради чего все начиналось.

Вечером того же дня, когда Андрюша уже спал, Лев подошел к Кате, сидевшей с книгой у камина.

— Кать, — начал он, садясь рядом. — Тот… проект. Он завершился успешно. Мы спасли жизнь. И… это было правильно. С медицинской точки зрения это настоящий прорыв.

Катя отложила книгу и внимательно посмотрела на него. Она видела в его глазах не только усталость, но и какое-то новое, тяжелое спокойствие.

— И это все, что ты можешь сказать? — тихо спросила она.

— Это все, что я могу сказать, — ответил он, беря ее руку. — Но я хочу, чтобы ты знала, это было во имя жизни. Ради нее. Ничего другого.

Она помолчала, потом кивнула, и в ее глазах появилось понимание.

— Хорошо. Я рада, что все закончилось хорошо. Я… я просто боялась, что ты делаешь что-то ужасное. А оказывается… — она слабо улыбнулась, — оказывается, ты просто спасал человека. Как и всегда.

Он притянул ее к себе, чувствуя, как часть тяжести наконец уходит. Она простила. Она поняла. Пусть не все, но главное — она была с ним.

Двадцатого февраля в актовом зале Ленинградского медицинского института царила особая атмосфера. Длинный стол президиума, темный дуб стен, портреты классиков медицины: все это было знакомо до мельчайших деталей, но сегодня каждый чувствовал, что должно произойти нечто из ряда вон выходящее.

На первых рядах разместилась вся медицинская элита города: профессура в строгих костюмах и темных платьях, военные медики в форме, представители Наркомздрава. Лев, сидя рядом с Вороным, видел знакомые лица: Жданов, Ермольева, главный врач больницы им. Мечникова — Орлов. Даже майор Громов устроился в дальнем углу зала, как всегда неприметный, но всевидящий.

Председатель, седовласый академик, открыл заседание. Доклады шли один за другим, но чувствовалось нетерпение. Все ждали главного.

Наконец слово дали Льву.

Он подошел к трибуне, и на мгновение в зале воцарилась полная тишина.

— Уважаемые коллеги, — начал Лев, и его голос, ровный и спокойный, заполнил пространство. — Мы собрались сегодня, чтобы обсудить последние достижения советской медицины. Но прежде чем перейти к главному, позвольте ознакомить вас с результатами работы нашей лаборатории.

Он кратко, но емко очертил успехи СНПЛ-1: завершившиеся клинические испытания норсульфазола и димедрола, готовящиеся к внедрению в армию термоодеяла и растворы для регидратации, новые методы диагностики с помощью 12-канального ЭКГ. Зал слушал с нарастающим интересом.

— Но все это, уважаемые коллеги, было бы невозможно без фундаментальных исследований, — Лев сделал паузу, встречаясь взглядом с Вороным. — И сегодня мы хотим представить вам результат одного такого исследования, которое, мы надеемся, откроет новую страницу в мировой медицине.

Он отошел от трибуны, давая дорогу Вороному. Тот поднялся, заметно нервничая, но когда заговорил, в его голосе зазвучали нотки уверенности.

— Двадцатого апреля 1933 года в Харькове мною была предпринята первая в мире попытка пересадки почки человеку, — начал он, и по залу прошел шорох изумления. — Тогда нашим пациентом была молодая женщина, отравившаяся сулемой. Пересадка была выполнена на бедро. Пациентка прожила двое суток.

Вороной подробно, с мельчайшими деталями описал тот исторический опыт, свои выводы, ошибки, пути их исправления. Зал замер, ловя каждое слово.

— А теперь, — голос Вороного зазвучал торжественно, — десять дней назад, в стенах больницы имени Мечникова, нами была проведена операция по ортотопической пересадке почки. Пациентом был мужчина 48 лет с терминальной стадией нефросклероза.

Шквал аплодисментов, прокатившийся по залу, был оглушительным. Врачи вскакивали с мест, не в силах сдержать эмоций. Лев видел, как Жданов, обычно сдержанный, аплодирует, не скрывая восхищения, как Ермольева смотрит на него с гордостью.

Когда овации наконец стихли, к трибуне снова подошел Лев.

— Протокол операции будет предоставлен всем заинтересованным учреждениям, — объявил он. — Мы детально описали каждый этап: от премедикации димедролом до антибиотикопрофилактики крустозином. Особое внимание было уделено…

Но его уже не слушали. Когда официальная часть закончилась, их с Вороным буквально атаковали коллеги. Десятки вопросов сыпались со всех сторон:

— Каковы были критерии отбора донора?

— Как вы обеспечили совместимость?

— Какие препараты использовали для подавления возможного отторжения?

— Можно ли ознакомиться с гистологическими исследованиями?

Лев и Вороной, стоя спиной к спине, отвечали на вопросы, стараясь быть максимально точными, но уходя от опасных тем. Да, донором стал случайный труп с идеальной совместимостью. Да, протокол будет доступен. Нет, о подробностях происхождения органа говорить не можем.

В глазах некоторых коллег Лев видел не только восторг, но и тень сомнения. Слишком уж идеальной была эта история. Слишком гладко все сошлось. Но триумф был слишком очевиден, чтобы эти сомнения могли его омрачить.

Профессор Жданов, пробившись к ним сквозь толпу, крепко пожал им руки.

— Поздравляю, коллеги. Вы совершили прорыв. Настоящий. Я искренне рад за вас!

Лев был горд. Но тень сомнения, грызшая его изнутри, никуда не делась.

Вечером того же дня Лев и Вороной сидели в полупустом зале ресторана «Астория». На столе стояло нераспечатанное шампанское, оба молча отказались от алкоголя. Вместо этого пили грузинский чай из фаянсовых чашек.

— Ну, Юрий Юрьевич, — Лев отодвинул от себя меню. — Поздравляю нас обоих. Вы были великолепны сегодня.

Вороной устало улыбнулся.

— А вы, Лев Борисович, родились под счастливой звездой. Или… — он посмотрел на Льва пристально, — … или вы умеете заставлять звезды светить для вас. Так или иначе, то, что случилось… это больше чем прорыв. Это начало новой эры в хирургии.

— И фундамент трансплантологии! — деловито добавил Лев.

Они заказали простой ужин: судак в сметанном соусе, картофельное пюре. Говорили о будущем: о возможности создания в Ленинграде первого в стране центра трансплантологии, о необходимости разработки нужных препаратов при отторжении, о подготовке кадров.

— Вы останетесь в Ленинграде, Юрий Юрьевич? — спросил Лев, когда подали кофе. — У нас для вас найдется работа. Настоящая, масштабная.

Вороной задумался, помешивая ложечкой в чашке.

— Подумаю, Лев Борисович. Мне нужно вернуться в Харьков, закончить дела… Но то, что я увидел здесь… — он покачал головой, — этого нет больше нигде. Ни в одной стране мира. Да, я обязательно подумаю.

Когда они вышли из ресторана, морозная февральская ночь встретила их чистым, звездным небом. Фонари на Невском отражались в подернутом льдом асфальте, словно дорога из света.

Вороной уехал в гостиницу, договорившись связаться утром. Лев остался стоять на ступенях, глядя на огни города. Он чувствовал странную смесь триумфа и опустошения. Они совершили невозможное. Они спасли жизнь и изменили медицину. Но цена…

Он посмотрел на свои руки: руки, которые сегодня аплодировали прорыву, и которые несколько дней назад отбирали «биологический материал» у приговоренного к смерти. Руки, на которых осталась невидимая печать той цены, которую пришлось заплатить за этот триумф.

Повернувшись, он медленно пошел вдоль набережной. Впереди были новые битвы, новые открытия, новые сложные выборы. Но сегодня, под холодными февральскими звездами, он позволил себе просто идти и чувствовать: и тяжесть свершенного, и горькую радость от того, что оно было свершено.

Глава 17 Точка опоры

Вечер начала марта в квартире Борисовых на Карповке был наполнен тем особым теплом, которое рождается от спокойствия, наступившего после долгой бури. В квартире пахло свежим хлебом, только что испеченным Катей по забытому рецепту своей бабушки, и сладковатым дымком дорогого, подаренного Ждановым, грузинского табака. Лев иногда позволял себе побаловаться, без закрепления пагубной привычки. В гостиной, уставленной книжными шкафами и мягкой мебелью, царил непринужденный хаос счастливого вечера.

Лев, откинувшись на спинку дивана, впервые за многие недели не чувствовал на плечах того свинцового груза, что давил его все эти недели. Он смотрел, как Сашка, красный от натуги и гордости, открывает бутылку шампанского «Абрау-Дюрсо». Рядом на ковре ползал Андрюша, с серьезным видом изучая яркую деревянную матрешку, подарок Вари. А Миша и Даша, устроившись в глубоком кресле у окна, о чем-то тихо и оживленно беседовали, их пальцы едва касались друг друга, выдавая новую, еще робкую близость.

— Ну, наконец-то! — с торжеством воскликнул Сашка, когда пробка с мягким хлопком выскочила, чуть не обрызгав потолок. Он стал разливать золотистую жидкость по бокалам, которые тут же понесли по комнате.

— Лев, держи. И тебе, Катюх, полбокала для настроения.

Когда все оказались с бокалами в руках, Сашка поднялся во весь свой богатырский рост, и его обычно озорное лицо стало неожиданно серьезным.

— Друзья, — начал он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему торжественность. — Поднимем бокалы за нашего Льва. За то, что выдержал. Мы-то все видели, в каком состоянии ты был последние недели. Будто не с нами, а где-то далеко, за железной стеной. Но ты прорвался. Команда это не только совместная работы. Это и тыл, и крепость. Помни об этом всегда, мы все тебя любим.

В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь бормотанием Андрюши. Все смотрели на Льва с теплотой и поддержкой, которая не требовала лишних слов.

— Спасибо, Саш, — глухо произнес Лев, и комок встал у него в горле. Он встретился взглядом с Катей, видевшей в его глазах то же облегчение, что чувствовала сама. — Спасибо всем. Вы правы. Без этого тыла… я бы не справился.

Они выпили. Шампанское оказалось на удивление свежим и вкусным.

— А у нас вчера в отделении случай был, просто анекдот! — вдруг оживленно начал Леша, видимо, желая разрядить обстановку. — Привезли пациента после аппендэктомии. Мы значит с Неговским собирали данные по проведенным реанимациям, и увидели эту картину. Лежит этот больной, значит, а к нему сосед по палате, старый такой, пристает: «Молодой человек, а вы на самолетах летать не хотите? Я вам, — говорит, — сейчас теорию управления объясню!». И давай ему на газете чертить какие-то элероны и рули высоты. А тот, бедный, еле от наркоза отошел, смотрит на эти каракули и шепчет мне: «Доктор, у меня, кажется, галлюцинации… Мне инопланетянин про авиацию лекцию читает…».

Зал взорвался смехом. Даша, смеясь, прикрыла рот ладонью, а Миша, счастливо улыбаясь, смотрел на нее, а не на рассказчика.

— Что же ты ему? — спросила Варя, утирая слезу смеха.

— Что, что, — развел руками Леша. — Подошел к «лектору», говорю: «Товарищ, курс взлета отложим до утра, а сейчас пациенту режим». А он мне: «Ты что, не понимаешь? Это же стратегически важно!». В общем, еле уговорил. Теперь этот пилот у нас по отделению ходит и всем курс молодого бойца читает. Неговский даже задумался не привлечь ли его для моральной поддержки тяжелых больных.

Лев смеялся вместе со всеми, и этот смех был для него целебным бальзамом. Он смотрел на этих людей, на свою семью, можно сказать. Они были разными, но вместе они составляли то целое, ту самую «крепость», о которой говорил Сашка. Он чувствовал, как ледяная скорлупа, в которой он находился все эти недели, наконец раскалывается, и он возвращается домой. Не просто в квартиру с высокими потолками, а в то самое место, где его понимают и принимают со всей его тяжестью и его странностями.

— Знаешь, — тихо сказал он Кате, когда общий разговор снова разбился на несколько оживленных ручейков, — я очень рад что вы все у меня есть, меня действительно отпускает вся эта суматоха последних недель.

Катя положила свою руку на его ладонь и крепко сжала.

— Ты просто очень устал, Лёва. И мы все это видели, поэтому и ребята не лезли к тебе с расспросами. Просто иногда нужно позволять себе быть слабым. Хотя бы ненадолго.

Он кивнул, глядя на пламя в камине, отражавшееся в ее глазах. Да, он был слабым. И это не оказалось катастрофой. Главное что его крепость выстояла.

* * *

Солнечный, по-весеннему яркий свет заливал белую, почти стерильную палату в больнице им. Мечникова. Воздух, обычно пропахший лекарствами и антисептиком, сегодня был свеж, ибо окно было приоткрыто, впуская прохладный мартовский ветерок.

Михаил Афанасьевич Булгаков, бледный, исхудавший, но с невероятно живым, горящим взглядом, сидел на краю кровати, застегивая рубашку дрожащими пальцами. Рядом, собрав их вещи в дорожную сумку, стояла Елена Сергеевна, и на ее лице, измученном месяцами тревоги, сияла улыбка такого облегчения, что ее одного хватило бы, чтобы осветить всю палату.

В дверях собралось несколько врачей отделения и медсестер. Они молча, с искренним уважением наблюдали за выпиской пациента, чье спасение стало для них всех легендой. Главный врач, Орлов, пожимал руку Льву.

— Феноменально, Лев Борисович. Просто феноменально. Клиническая картина стабильна, анализы почти в норме… Такого исхода при такой патологии я не припомню за всю свою практику. Вы и товарищ Вороной творите чудеса.

— Не чудеса, Петр Иванович, — покачал головой Лев. — Просто медицина, которая еще не стала рутиной. Но она станет. Обязательно станет.

Наконец, Булгаков поднялся на ноги, опираясь на палку, но твердо держась. Он сделал несколько шагов к Льву, и его глаза, знавшие цену и жизни, и смерти, смотрели на врача с пронзительной глубиной.

— Док, — тихо, но четко произнес он, и в его знаменитом баритоне снова появилась сила. — Я обязан вам. Но не жизнью… Нет. Жизнь — она конечна, это я понял крепко. Я обязан вам возможностью… ее закончить. Дописать. Позвольте мне отблагодарить вас не как пациента, а как… коллега по цеху, так сказать. Позвольте поделиться.

Лев, удивленный, кивнул. Елена Сергеевна, понимающе улыбнувшись, отошла к окну, давая им поговорить.

Час спустя Лев входил в гостиничный номер Булгаковых. Михаил Афанасьевич, устроившись в глубоком кресле, с пледом на коленях, казался умиротворенным и сосредоточенным одновременно. Елена Сергеевна принесла чай в стаканах с подстаканниками и тихо удалилась.

— Не судите строго, Лев Борисович, — начал Булгаков, и в его глазах вспыхнули знакомые Льву по последним дням в больнице огоньки. — Рукопись… она еще сырая, неотшлифованная. Но суть… суть, я думаю, ясна.

И он начал говорить. Тихо, размеренно, временами закрывая глаза, чтобы подобрать нужное слово. Он говорил о теплом вечернем воздухе на Патриарших прудах, о странном человеке в клетчатом пиджаке, утверждавшем, что он иностранный консультант, о беседе о пятом доказательстве существования Бога… Он говорил о Пилате, об аресте некоего философа, о его мучительных сомнениях и трусости, которая, как известно, самый страшный порок.

Лев слушал, затаив дыхание. Он сидел, не двигаясь, боясь спугнуть этот уникальный, невозможный момент. Он слышал голос Мастера. Не с экрана, не со страниц отпечатанной книги, а здесь и сейчас, в полутемной комнате, от самого творца. Он слышал интонации, паузы, видел, как меняется выражение лица Булгакова, когда он говорил о Воланде или о несчастном Берлиозе. Это была не литература, это была сама жизнь, выплеснутая в словах, мощная, неотредактированная, живая.

— … и тогда прокуратор закричал: «Изменить что-нибудь в этой записи нельзя?» — прошептал Булгаков, и его пальцы сжали ручки кресла. — «Ее перебить нельзя, игемон… Все перейдет, а это нет»…

Он замолчал, перевел дух, словно обессилев от напряжения. Потом посмотрел на Льва, и в его взгляде читалось что-то вроде испуга и торжества одновременно.

— Ну что, док? Безумие? Бред воспаленного сознания умирающего?

Лев медленно выдохнул. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки.

— Нет, Михаил Афанасьевич, — его голос прозвучал глухо и искренне. — Это гениально. Это… правда. Та правда, которая важнее многих медицинских фактов. Спасибо вам. Это… лучшая награда из всех возможных.

Булгаков откинулся на спинку кресла, и на его губах появилась слабая, но счастливая улыбка. Он подарил ему не просто отрывок текста. Он подарил ему прикосновение к вечности. И Лев понял, что ради таких моментов стоит бороться, стоит идти на сделки с дьяволом и нести свою тяжелую ношу. Он подарил Мастеру время. А Мастер подарил ему причащение к своему гению.

* * *

В просторной, солидной столовой квартиры Бориса Борисовича пахло чем-то домашним, сытным и бесконечно далеким от больничных коридоров и лабораторных запахов: жареной говядиной с луком и лавровым листом. За столом, покрытой тяжелой скатертью, собралось три поколения Борисовых. Лев, заметно посветлевший и успокоившийся, Катя, сияющая тихим счастьем, и маленький Андрей, с важным видом размазывавший картофельное пюре по тарелке.

Анна Борисова то и дело подкладывала всем еду, ее материнский радар был настроен на малейшие признаки недоедания. Борис Борисович, в своей неизменной домашней гимнастерке, ел молча, но внимательно слушал сына.

— … так что, операция прошла успешно, — Лев отпил из стакана домашнего кваса. — Пациент, писатель Булгаков, уже выписан. Функция почки восстанавливается. Конечно, нужен пожизненный контроль, но прогноз… хороший. Мы доказали, что это возможно.

Он опустил глаза в тарелку, избегая встретиться взглядом с отцом, когда произносил последнюю фразу. Он не врал. Он просто опускал ту часть правды, которую не мог и не хотел обсуждать за семейным столом.

Борис Борисович медленно пережевал кусок мяса, отпил чаю из блюдца и посмотрел на сына своим пронзительным, ничего не пропускающим взглядом.

— Сложная была операция? Технически? — спросил он, и Лев почувствовал, как внутри у него что-то сжалось. Отец спрашивал о сути, а не о деталях.

— Очень, — честно ответил Лев. — Сосудистый шов, анастомоз… Юрий Юрьевич Вороной, хирург из Харькова, он виртуоз. Без него… вряд ли бы справились. Но главное мы смогли предотвратить отторжение. Пока смогли.

— А источник… материала? — Борис Борисович задал вопрос ровным, деловым тоном, но в воздухе повисло напряжение.

Лев встретился с ним взглядом. В глазах отца он не увидел ни осуждения, ни любопытства. Лишь холодную, аналитическую оценку.

— Подобран идеально, — четко сказал Лев. — Совместимость полная. Это была уникальная, можно сказать, единственная в своем роде возможность.

Больше отец на эту тему не возвращался. Он просто кивнул, и в его кивке было молчаливое принятие. Он либо догадывался, либо, исходя из своего положения, прекрасно понимал, какими путями в 1939 году можно найти «идеально подобранный» орган. И то, что он не стал допытываться, было высшей формой доверия и одобрения. Он принимал выбор сына, каким бы тяжелым он ни был.

Когда ужин подошел к концу и Анна Борисовна унесла на кухню грязную посуду, Борис Борисович отодвинул свою чашку и облокотился на стол.

— Успехи твои, Лев, это хорошо. Очень хорошо. Я горжусь тобой, — он сказал это просто, без пафоса, и от этого слова прозвучали еще весомее. — Но запомни: успех, как прожектор. Он освещает тебя, но слепит тех, кто прячется в темноте. И привлекает хищников. Слава, известность, даже в нашем, казалось бы, замкнутом кругу… они делают тебя мишенью. Спрос с тебя будет расти в геометрической прогрессии. И требования… они уже скоро перестанут быть просто профессиональными. Готовься к этому.

Лев молча кивнул. Он понял отца без лишних слов. Его личный, медицинский подвиг был лишь первым шагом. Теперь система, давшая ему карт-бланш, будет ждать от него все больше и больше. И цена ошибки или неповиновения будет уже не моральной, а самой что ни на есть реальной.

— Я понимаю, отец, — тихо сказал он. — Я готов.

Борис Борисович снова кивнул, и его суровое лицо смягчилось. Он протянул руку и потрепал Андрюшу по волосам, который с интересом наблюдал за серьезными взрослыми.

— И семью свою не забывай, не отдаляйся. Они твой главный тыл.

Утро в СНПЛ-1 встречало Льва привычным гулом: мерный стук пишущих машинок из канцелярии, приглушенный гул центрифуг за дверьми лабораторий и насыщенный, специфический запах спирта и свежей типографской краски от только что отпечатанных методичек. Он проходил по коридорам, и сотрудники, завидев его, не бросались с докладами, а лишь кивали с уважением: система работала как часы даже без его постоянного контроля.

В отделе микробиологии царила сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц и мягким позвякиванием стеклянной посуды. Зинаида Виссарионовна Ермольева, в белом накрахмаленном халате, с петлей микробиолога в руке, стояла у стола, заставленного чашками Петри с причудливыми узорами плесневых колоний.

— Лев Борисович, доброе утро! — встретила она его, не отрывая взгляда от очередной чашки. — Как раз кстати. Масштабный сбор образцов почв и микромицетов со всего Союза можно считать официально завершенным. Получили свыше пятисот культур из самых разных экологических ниш: от песков Каракумов до болот Карелии.

Лев подошел ближе, с удовлетворением глядя на ряды чашек. Его «гипотеза», почерпнутая из знаний будущего о важности разнообразия штаммов, начинала приносить реальные, осязаемые плоды.

— И какие предварительные итоги, Зинаида Виссарионовна?

— Ваша идея оправдывается на все сто, — в голосе Ермольевой звучала неподдельная уверенность. — Уже выделено несколько перспективных культур, показывающих выраженную активность против гноеродной флоры: стафилококка и стрептококка. Один штамм, условно № 169, выглядит особенно многообещающе.

Как бы в подтверждение ее слов, дверь приоткрылась, и в лабораторию, осторожно держа в руках несколько полосок хроматографической бумаги, вошел Миша. Он выглядел уставшим: темные круги под глазами говорили о проведенной ночи у аппарата, — но в его глазах горел знакомый Льву исследовательский азарт.

— Лев, Зинаида Виссарионовна, — он кивнул, аккуратно разложив бумаги на свободном участке стола. — Предварительные хроматограммы по штамму № 169. Смотрите: вот эта зона разделения… Вещество явно новое, не похожее ни на пенициллин, ни на известные сульфаниламиды. Предварительные тесты in vitro показывают высокую бактериостатическую активность.

Лев взял одну из хроматограмм, испещренную разноцветными пятнами. Он вновь поражался гению Миши, сумевшего не просто воспроизвести метод распределительной хроматографии, но и довести его до уровня практического инструмента в их условиях.

— Отлично, Миша. Зинаида Виссарионовна, давайте сосредоточимся на этом штамме. Нужно проверить его на токсичность и как можно скорее начать доклинические испытания.

— Уже запускаем процесс, — уверенно сказала Ермольева. — И, Лев Борисович, я должна отметить… То, что мы имеем здесь, — это уже не просто лаборатория. Мы охватываем полный цикл — от сбора образцов в полевых условиях до доклинических испытаний. Мы переросли наши первоначальные стены. Это уже серьезный научно-производственный комплекс.

Лев обвел взглядом помещение: сотрудники, погруженные в работу, новое, пусть и собранное кустарно, оборудование, стройные ряды колб и пробирок. Да, это был уже не просто кружок энтузиастов. Это был институт в зародыше. И ему предстояло решить, как этот институт будет развиваться дальше.

Вернувшись вечером домой, Лев не мог отделаться от навязчивого ощущения. Пока он просматривал отчеты Сашки о запуске массового производства жгутов, его пальцы непроизвольно сжимались, повторяя движение хирурга, держащего скальпель. Его ум, привыкший к стратегическому планированию, вдруг начал прокручивать технические детали сосудистого шва, который он наблюдал у Вороного.

Он сидел в своем кабинете, уставившись на чертежи нового, усовершенствованного аппарата «РВ-3», но видел перед собой не схемы, а пульсирующую ткань живой почки, розовеющей на его глазах.

Катя, войдя с двумя чашками душистого чая, сразу поняла его состояние.

— Ты опять не здесь? — мягко спросила она, ставя чашку перед ним. — Снова в операционной?

Лев вздрогнул и провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть навязчивый образ.

— Кать, я… я не могу так больше. Стратегия, управление, проекты — это важно. Без этого ничего бы не было. Но это не то. Это не моё. Мои руки… они требуют дела. Настоящего, живого дела. Я чувствую, что моё место у операционного стола. Не как наблюдатель, а как хирург.

Катя села напротив него, ее взгляд был полон понимания и легкой грусти.

— Я знала, что это рано или поздно случится. Ты слишком хороший врач, чтобы только руководить. Я видела, как ты смотришь на хирургических больных, в твоих глазах не только профессиональный интерес, но и… тоска. Но что ты предлагаешь? У тебя нет времени на полноценную учебы в ЛМИ, это годы.

— Я знаю. Но у меня есть Вороной. Я уверен, он согласится взять меня в ассистенты. Неформально, конечно. Я буду учиться у него, начиная с простейших аппендэктомий и вправления грыж. А там… видно будет. Главная проблема это формальности. Нужно как-то узаконить мою хирургическую деятельность, получить разрешение на самостоятельные операции.

На следующее утро Лев собрал в своем кабинете Сашку и Мишу.

— Ребята, вопрос к вам, нестандартный. Я принял решение. Хочу пойти в хирургию. Не оставляя руководства СНПЛ-1, но начать оперировать. Проблема в документах, у меня нет хирургического образования, и нет времени его получать.

Сашка, всегда практичный, тут же нахмурился, обдумывая задачу.

— Думаешь, это реально? В наше-то время, когда каждый шаг под колпаком?

— Реально все, Саш, — вмешался Миша, его взгляд блуждал по формулам на черной доске, как будто он искал среди них решение. — У нас есть связи. Профессор Жданов, Ермольева… Их рекомендации много весят. А отец Льва… — он многозначительно посмотрел на Льва.

— Отец уже сделал для меня достаточно, — твердо покачал головой Лев. — Я не хочу обращаться к нему по такому вопросу. Это должно быть медицинское решение, а не решение «сверху».

— Тогда давай действовать через Жданова, — предложил Сашка. — Он человек уважаемый, его слово в медицинских кругах — закон. Он может организовать тебе что-то вроде ускоренной стажировки с последующей аттестацией при ВМА. Мы со своей стороны, — Сашка ткнул себя в грудь, — обеспечим, чтобы все твои рабочие обязанности были грамотно перераспределены на время твоих операционных дежурств. Справимся.

Лев с теплотой посмотрел на друзей. Они снова были рядом, готовые поддержать его в новом, казалось бы, безумном повороте.

— Хорошо. Я поговорю с Ждановым. А с Вороным я поговорю, я почти уверен, что он захочет переехать в Ленинград. И думаю не будет против взять меня в ученики.

Решение было принято. Лев Борисов, руководитель СНПЛ-1, начинал свой путь с самого начала: с должности ассистента хирурга. Но впервые за долгое время он чувствовал не тревогу, а щемящее, радостное предвкушение. Он шел к забытой мечте, к своему призванию.

Спустя несколько дней в кабинет Льва постучали. На пороге стоял Юрий Юрьевич Вороной. Он выглядел иначе, не тем измотанным, потрясенным человеком, что вышел из «Большого дома», а собранным, уверенным в себе ученым. В его глазах читалась твердая решимость.

— Лев Борисович, я подумал. Основательно. Ваша… решимость и те ресурсы, что вы мне показали… В Харькове я сделал все, что мог в одиночку. Здесь, в Ленинграде, я вижу возможность сделать нечто большее. Не просто единичную операцию, а заложить фундамент целого направления. Готов принять ваше предложение. Если оно, конечно, все еще в силе.

Лев встал из-за стола и протянул руку. В его движении была и радость, и огромное уважение.

— Юрий Юрьевич, для меня это большая честь. Предложение более чем в силе. Я хочу, чтобы вы возглавили хирургическое и, что важнее, трансплантологическое направление в СНПЛ-1. Мы создадим отделение, подготовим кадровый костяк. Вы получите полную свободу в научной и практической работе.

Вороной крепко, по-мужски, пожал его руку.

— Свобода это хорошо. Но еще важнее возможность работать, не оглядываясь на недостаток оборудования или реактивов. То, что я видел здесь… — он обвел взглядом кабинет, а мысленно и всю отлаженную структуру лаборатории, — это то, о чем большинство моих коллег не смеет и мечтать. Я согласен.

Они сели, и разговор зашел о деталях. Вороной, оживляясь, рисовал в воздухе контуры будущего отделения: операционные с новейшим, без тени мерцания освещением, палаты интенсивной терапии, оснащенные мониторами жизненных функций, собственная экспериментальная база для отработки методов на животных.

— И первое, что мы должны сделать, — это начать подготовку хирургов. Молодых, с незамыленным взглядом, тех, кто не боится нового. Ваша идея с ученичеством, Лев Борисович, — она верная. Но давайте сделаем это системно. Создадим школу. Вашу и мою.

Лев кивал, мысленно отмечая, что Вороной мыслил уже не как приглашенный специалист, а как часть команды, как соратник и единомышленник. Его приход означал не просто усиление СНПЛ-1 еще одним талантом. Это было качественное преобразование, рождение нового мощного направления. Теперь у них был признанный лидер в области хирургии, человек, способный вести за собой других и создавать новое.

— Юрий Юрьевич, добро пожаловать в команду, — снова сказал Лев, и на этот раз в его словах был не только официальный, но и глубоко личный, теплый оттенок.

Середина апреля принесла с собой не только по-настоящему весеннее тепло, растопившее последний грязный снег на ленинградских бульварах, но и официальное, на бланке Наркомздрава, письмо. Льва вызывали в Москву для «обсуждения перспектив развития советской медицинской науки в свете последних достижений».

Поезд «Красная стрела», плавно покачиваясь на стыках рельс, подошел к залитому утренним солнцем перрону вокзала. Лев, Катя и сонный, но любопытный Андрей вышли под высокие своды, наполненные гомоном, свистками паровозов и особым, стремительным ритмом столицы, так непохожим на сдержанное достоинство Ленинграда.

На следующий день, ровно в десять утра, Лев входил в кабинет народного комиссара здравоохранения СССР Михаила Федоровича Болдырева. Кабинет был просторным, с высокими окнами, выходящими на оживленную улицу. За массивным столом из темного дерева сидел сам Болдырев — человек с умными, пронзительными и невероятно уставшими глазами, с резкими, властными чертами лица.

— Лев Борисович, приветствую вас снова, садитесь, — он указал на стул напротив. — Ваши успехи, что в Ленинграде, что здесь, в Москве, не остались незамеченными. И сейчас перед страной, а значит, и перед вами, встает вопрос стратегического выбора. Вам предлагается два пути.

Он откинулся на спинку своего кресла, сложив руки на столе.

— Первый: возглавить Всесоюзный институт экспериментальной медицины. ВИЭМ — это флагман, это история, это почет. Огромные ресурсы, готовый, устоявшийся коллектив светил. Но, — Болдырев сделал многозначительную паузу, — это и бюрократия, и инерция большой системы, и необходимость постоянно лавировать между амбициями различных научных школ.

— Второй: создать новый НИИ практически с нуля. На базе вашей СНПЛ-1. Полная свобода рук, своя, проверенная команда, возможность выстроить все процессы по своему усмотрению. Но это, — нарком посмотрел на Лева прямо, — это титанический, неподъемный для многих объем организационной работы. Поиск и обустройство помещений, набор и воспитание персонала с нуля, постоянная борьба за ресурсы и внимание. И вся ответственность только на вас.

Лев слушал, чувствуя, как внутри него закипает смесь возбуждения, трепета и холодной, аналитической оценки. Это был не просто карьерный выбор. Это был выбор всей его жизни, его миссии в этой эпохе.

— Михаил Федорович, я понимаю всю меру ответственности. Позвольте мне взять небольшую паузу для размышления. Ознакомиться с положением дел в ВИЭМ, все взвесить.

— Разумеется, — кивнул Болдырев, и в его глазах мелькнуло одобрение — он ценил не импульсивную реакцию, а взвешенность. — Но долго тянуть не советую. Окончательное решение жду к концу месяца. От него многое зависит.

Оставшиеся дни в Москве Лев и Катя постарались использовать как редкую возможность побыть просто семьей. Они катались на лодке по залитому солнцем пруду в ЦПКиО им. Горького, гуляли по залитому солнцем Арбату, заходили в Третьяковскую галерею, где Андрей с неподдельным интересом разглядывал гигантские полотна Сурикова и Васнецова. Вечером они ужинали в знаменитом ресторане «Арагви». Зал, украшенный в грузинском стиле, был полон, в воздухе витали ароматы дорогих сигар, вина и кофе, звучала живая, зажигательная музыка. Катя, в своем самом красивом платье, выглядела счастливой и безмятежной.

— Ну что, мой директор? — тихо спросила она, отодвигая тарелку с остатками сладкого чурчхелы. — Как думаешь, что выбрать? Готовую крепость или поле для строительства своей?

Лев вздохнул, глядя на танцующую в центре зала пару: молодой летчик и его спутница кружились в залихватской лезгинке.

— ВИЭМ… это почетно. Это безопасно. Но это не мое, Кать. Я не управленец по натуре. Я строитель. Созидатель если хочешь. Мой НИИ, это мое детище, моя плоть и кровь. Но где его строить? — он помолчал, и его лицо стало серьезным, озаренным внутренним знанием. — Ленинград… Я люблю этот город. Он стал мне домом. Но это город-порт, красивый, уязвимый. Первая цель на карте любого агрессора с запада. Нужно думать о безопасности. О будущем в условиях, которые… которые могут сложиться. Может, стоит строить в глубине страны? В Куйбышеве? В Свердловске? Где-то, где будет спокойнее, где науку можно будет продолжать при любых обстоятельствах.

Катя смотрела на него с безграничным пониманием. Она знала, о чем он думает, о той тени, что висела над всеми его решениями.

— Где бы ты ни был, мы с тобой, — тихо, но очень четко сказала она, положив свою руку на его. — Андрюша и я. Наш дом там, где ты. Да и ребята, я уверена поддержат любое твое решение.

В гостинице «Москва», уложив спать уставшего за день Андрея, они долго сидели у открытого окна, глядя на огни ночной столицы, на темную ленту Москвы-реки и силуэт Кремля вдали.

— Я еще не принял окончательного решения, — сказал Лев, обнимая Катю за плечи. — Но я чувствую, что мой путь это создание своего института. Института, который будет мобильным, защищенным, современным и готовым к любым вызовам времени. Пусть это будет в тысячу раз сложнее, но это будет по-настоящему мое. Наше.

Катя прижалась к нему, и в ее молчаливой поддержке была вся сила их союза.

Лев смотрел на огни большого города и думал о будущем. Оно было тревожным и неопределенным, но впервые за долгое время он чувствовал под ногами не зыбкую почву, а твердую, надежную точку опоры: его семью, его команду и его неизменное призвание. А с такой опорой, как он теперь знал, можно было сдвинуть любую гору и построить все что угодно. Даже новую науку для новой страны.

Глава 18 НИИ

Поезд «Красная стрела», подрагивая на последних, перед Московским вокзалом, стрелках, с гулом вкатился под его ажурные, закопченные своды. За окном проплывали знакомые силуэты ленинградских фабрик и серое небо. Возвращение домой всегда ощущалось по-особому, но на этот раз Лев чувствовал не просто облегчение, а глубинную усталость, смешанную с решимостью.

Катя, прижимая к себе сонного Андрея, смотрела в окно тем же отсутствующим взглядом.

— Ну, вот мы и дома, — тихо сказала она, и в ее голосе прозвучала не радость, а скорее констатация факта. Несколько дней в Москве, несмотря н светлые моменты, вымотала их обоих. Особенно постоянное «негласное» сопровождение людей Громова.

— Дома наконец-то, — кивнул Лев, помогая ей подхватить нехитрый багаж. — Теперь можно и выдохнуть.

Они вышли на перрон, наполненный привычным гомоном, криками носильщиков и свистками паровозов. Воздух родного города, пропитанный запахом угольной гари, соленого балтийского ветра и сладковатого дыма фабрик, ударил им в нос, возвращая к реальности.

Первые дни прошли в своеобразном ступоре. Лев отсыпался, пытаясь компенсировать недели накопленного напряжения. Катя занималась Андреем и домом, с наслаждением погружаясь в привычные, уютные хлопоты. Они молчали больше, чем говорили, но это молчание было не неловким, а целебным. Им нужно было просто побыть рядом, почувствовать, что самый тяжелый виток позади, а впереди лишь работа.

Лишь спустя три дня, за завтраком, Лев развернул свежий номер «Правды» и, пробежав глазами, отложил газету в сторону.

— Кать, я сегодня еду в институт. Пора. Нужно проверить, как там без нас, и начинать готовить почву для нового проекта.

Катя, кормившая Андрюшу манной кашей, лишь кивнула.

— Я знала, что долго ты не выдержишь. Иди конечно. Только обещай, что не бросишься с головой в омут с первого дня.

— Обещаю, — улыбнулся Лев, вставая из-за стола. Он подошел, поцеловал ее в макушку, потом склонился к сыну. — Слушайся маму, сынок.

На улице его ждал знакомый до боли ленинградский ветер. Он вдохнул полной грудью, чувствуя, как остатки московской усталости и нерешительности уносятся прочь. Впереди была работа. Строительство. И начинать нужно было с самого главного: с команды.

* * *

Операционная в больнице им. Мечникова встретила Льва стерильным холодом и резким запахом хлорамина. Под ярким светом мощных ламп, отбрасывавших резкие тени, уже стоял, скрестив руки на груди, Юрий Юрьевич Вороной. Его взгляд над марлевой повязкой был оценивающим и строгим.

— Ну, Лев Борисович, надеюсь, московские рестораны не расслабили вашу руку? — прозвучал его приглушенный маской голос. — Сегодня у вас первая самостоятельная работа. Аппендэктомия. Пациент: двадцатилетний слесарь с завода. Клиническая картина ясная. Ассистировать буду я, но резать будете вы.

Лев кивнул, подходя к умывальнику. Он тщательно, до локтей, мыл руки жесткой щеткой с мылом, чувствуя, как знакомое волнение смешивается с острым, почти животным азартом. Он смотрел на свои пальцы: те самые, что держали скальпель в прошлой жизни лишь несколько раз, что писали тысячи историй болезней и ставили подписи под отчетами. Сегодня им предстояло вернуться к своему истинному предназначению.

Пациент уже лежал на столе под легким эфирно-кислородным наркозом. Анестезиолог, пожилой мужчина с усталыми глазами, нанес на побритую кожу живота разметку для разреза по Мак-Бернею.

— Хирург к столу! — раздался голос Вороного.

Лев взял скальпель. Он сделал глубокий вдох и провел линию. Кровь тут же выступила по краям раны.

— Пинцетом, пинцетом! — тут же последовала коррекция от Вороного. — Не пили, Лев Борисович, режь. Один уверенный, точный разрез. Скальпель — это перо, а не топор. Чувствуйте ткань, ее сопротивление.

Лев кивнул, сосредоточившись. Его руки, знающие всю теорию в другом веке, действовали почти самостоятельно. Он послойно рассекал ткани, бережно отводя мышцы, с удивительной для новичка аккуратностью останавливая мелкие кровотечения. Он работал молча, сконцентрированно, и Вороной, наблюдавший за каждым его движением, перестал делать замечания.

— Аппендикс визуализирован, — тихо сказал Лев, выводя в рану воспаленный, отечный червеобразный отросток. — Гнойный.

— Накладывайте лигатуру, иссекайте, — скомандовал Вороной. — Культю обрабатывайте по вашему усмотрению.

Лев, следуя канонам, надел кисетный шов на культю, погрузил ее, наложил Z-образный шов. Его движения были выверенными, экономичными. Он не суетился, не делал лишних движений. Когда последний шов был наложен на кожу, он отступил от стола и впервые за всю операцию позволил себе выдохнуть.

Вороной медленно подошел к нему. Его глаза над маской были не читаемы.

— Ну… — произнес он, снимая перчатки. — Для первого раза… сносно. Очень сносно. У вас дар, Борисов. Чувство ткани, аккуратность… Жаль, что столько лет растрачивали этот дар на бумаги. Из вас мог бы выйти отличный хирург.

Эти слова прозвучали для Льва дороже любой официальной похвалы. Он кивнул, чувствуя, как по его спине разливается волна облегчения и гордости.

— Спасибо, Юрий Юрьевич. Значит, будем продолжать?

— Обязательно, — Вороной впервые за все время усмехнулся, и в его глазах блеснул огонек. — С понедельника начнем вправлять грыжи. А там, глядишь, и до желудка доберемся.

Когда они выходили из операционной, их уже ждал главный врач больницы Анатолий Федорович Орлов.

— Ну как наш дебютант, Юрий Юрьевич? — спросил он, пытливо глядя на Вороного.

— Подающий огромные надежды, Анатолий Федорович, — ответил Вороной без тени лести. — При должном обучении из него выйдет мастер. Ваша договоренность на его обучение в моем лице остается в силе. Пока это, разумеется, не мешает его основной работе в СНПЛ-1.

Орлов удовлетворенно хмыкнул.

— Рад слышать. Значит, будем сотрудничать и дальше. Лев Борисович, успехов вам на новом поприще. Очень нестандартное решение для человека вашего уровня, но… видимо, именно так и рождаются гении.

Лев поблагодарил и вышел в коридор. Он чувствовал себя не руководителем, вернувшимся с важного совещания, а студентом, сдавшим первый сложнейший экзамен. И это чувство было прекрасным.

Возвращение в СНПЛ-1 было похоже на возвращение в родную гавань. Знакомые запахи, звуки, лица сотрудников, кивавших ему с уважением. Он прошел в свой кабинет, разобрал накопившуюся за неделю почту, провел короткое совещание с замами. Все шло своим чередом, машина, которую он создал, работала без сбоев.

Решив проверить ход работ в лабораториях, он вышел в коридор. И почти сразу же наткнулся на нее. Марина Игоревна Островская стояла, прислонившись к косяку двери в свой временный кабинет, будто поджидая его. На ней была идеально сидящая форма младшего лейтенанта медицинской службы, но взгляд ее был далек от служебного рвения.

— Лев Борисович, — ее голос прозвучал нарочито томно, — наконец-то вы вернулись. А мы тут заждались без нашего руководителя.

— Марина Игоревна, — кивнул Лев, стараясь сохранить нейтрально-вежливую интонацию. — Все вопросы по текущим проектам вы можете решить с Александром Михайловичем. Если возникнут сложности я в своем кабинете.

Он сделал шаг, чтобы пройти мимо, но она легким движением преградила ему дорогу, не физически, но всей своей позой.

— Я не об служебных вопросах, Лев Борисович. Я… скучала. Москва, говорят, город шумный, веселый. Неужели вам не хотелось… отвлечься от официальных лиц? Хотя бы на один вечер?

Лев остановился и медленно повернулся к ней. Его лицо стало каменным.

— Марина Игоревна, — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной нотой, что она невольно отступила на шаг. — Вы прикомандированы для решения задач государственной важности. Предлагаю сосредоточиться на них. Моя личная жизнь — это моя жена и мой сын. И это не подлежит обсуждению. Ни сейчас, ни в будущем. Уяснили?

Он смотрел на нее прямо, не моргая. В ее глазах вспыхнула обида, гнев, а затем холодная, расчетливая ярость. Она поняла, что этот путь окончательно закрыт. Все ее чары, ее уверенность в своей неотразимости разбились о его абсолютную, почти презрительную невозмутимость.

— Вполне, — выдавила она сквозь зубы, ее лицо застыло в маске официальной холодности. — Прошу прощения за беспокойство, товарищ руководитель.

Она развернулась и ушла по коридору, ее каблуки отстукивали дробный, гневный марш. Лев смотрел ей вслед, чувствуя не облегчение, а тяжесть. Он только что приобрел себе если не врага, то очень опасного недоброжелателя. Но иного выбора у него не было.

Лев вошел в лабораторию Ермольевой, и его обоняние сразу же атаковал знакомый коктейль запахов. В воздухе висела сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь мерным постукиванием капель из холодильников и скрипом пера Миши, выводившего сложные формулы в лабораторном журнале.

Зинаида Виссарионовна, стоя у стола, заставленного чашками Петри, с петлей микробиолога в руке, казалась, была вся сосредоточена на одной из колоний. Увидев Льва, она отложила инструмент, и на ее усталом лице появилась легкая улыбка.

— Лев Борисович, добро пожаловать обратно. Как раз есть что показать. Ваши «гипотезы» продолжают давать поразительные всходы.

— Это лучшая новость за сегодня, Зинаида Виссарионовна, — Лев подошел к столу. — Что у нас?

— По штамму № 169, тому самому актиномицету из подмосковной почвы, — Ермольева указала на чашку с сероватой, морщинистой колонией, — получены обнадеживающие предварительные данные. In vitro он показывает выраженную активность против палочки Коха. Мы уже начали серию экспериментов на зараженных туберкулезом морских свинках. Результаты будут через несколько недель, но начало многообещающее.

Лев кивнул, удовлетворенно. Это был первый, крошечный шаг к стрептомицину. Путь предстоял долгий, но направление было верным.

— А по пенициллинам? — спросил он, переходя к следующему столу, где в колбах мутнели растворы.

— Здесь продвижение еще интереснее, — включился в разговор Миша, поднимая голову от журнала. Его глаза за очками горели энтузиазмом. — Твоя идея с пролонгированным действием, Лев Борисович. Мы синтезировали несколько пробных солей пенициллина. Вот, смотрите. — Он взял одну из пробирок и стал медленно ее вращать. — Эта, с новокаином, выпадает в осадок. Медленно растворяется в физиологическом растворе. Теоретически, это может работать как депо. Я уже начал тесты на стабильность и скорость высвобождения на модельных средах.

— Прекрасно, Миша, — Лев с искренним восхищением смотрел на своего химика. Его способность не просто понять, а развить идею, была феноменальной. — Это может стать настоящей революцией в антибиотикотерапии. Один укол вместо двадцати…

— А над противовирусным направлением уже думаем, — добавила Ермольева, понизив голос, словно боясь спугнуть саму идею. — Пока, конечно, на уровне теоретических изысканий. Но ваша мысль о том, что клетки могут вырабатывать некий общий защитный фактор… Она не дает покоя. Мы начали собирать литературу по культурам тканей. Возможно, в следующем квартале сможем поставить первые пилотные эксперименты. Так же я подключила к работе Жданова.

Лев обвел взглядом лабораторию: два ученых, погруженных в решении задач, которые опережали время на десятилетия. Они делали первые, робкие шаги в неизвестность, вооруженные лишь его «гипотезами» и своей безграничной преданностью науке. И эти шаги были уверенными.

— Продолжайте в том же духе, — сказал он тихо. — Вы делаете невозможное и очень важное.

* * *

Кабинет профессора Жданова в ЛМИ был таким же, каким Лев помнил его всегда: заваленные книгами и препаратами столы, анатомические атласы на полках, и в центре этого творческого хаоса сам Дмитрий Аркадьевич, его умное, аскетичное лицо озаренное светом настольной лампы.

— Лев Борисович, — он отложил перо и снял очки. — Рад вас видеть. Слышал, вы в Москве снова блистали. И, как мне сообщили, приняли судьбоносное решение. Создавать свой институт.

— Да, Дмитрий Аркадьевич, — кивнул Лев, устраиваясь в кресле напротив. — Решение принято. Но есть еще один вопрос, личный. И я надеюсь на ваш совет и помощь.

— Я весь внимание.

— Я хочу вернуться в хирургию. Не оставляя руководства, конечно. Но я начал оперировать. Ассистирую Вороному в Мечникова.

Жданов поднял бровь. Его пронзительный взгляд изучал Льва с нескрываемым интересом.

— Хирургия? — переспросил он. — Зачем вам это, Лев Борисович? У вас грандиозные успехи как у организатора науки, как у стратега. Хирургия это, простите, ремесло. Высокое, искусное, но ремесло. Рутина у операционного стола.

Лев на секунду задумался, подбирая слова.

— Дмитрий Александрович, знания и стратегия это одно. А когда ты своими руками… буквально, вот этими самыми пальцами, — он показал на свои руки, — возвращаешь человеку жизнь, сшиваешь сосуд, удаляешь опухоль… это другое. Душа лежит. Это мое призвание, я это понял. И, — он сделал паузу, — у меня есть множество соображений, которые могут совершить небольшую революцию в самой хирургии. Новые методики, подходы к анестезии, послеоперационному ведению, которые пока… существуют лишь в теории.

Жданов слушал, сложив руки на столе. Он смотрел на горящие глаза Льва, на его уверенную позу.

— Горящие глаза — лучший аргумент, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало одобрение. — Понимаю. Не каждому дано быть и стратегом, и тактиком. Что ж… А как же формальности? Вы ведь врач-терапевт по диплому.

— Это и есть главный вопрос. Я надеюсь на вашу помощь.

Жданов задумался, постукивая пальцами по столу.

— Формально да, вы терапевт. Но ваши заслуги перед отечественной медициной… они позволяют пойти на исключение. Я поговорю с людьми в ВМА. Думаю, мы сможем организовать для вас специальную аттестационную комиссию. Вы сдадите экзамены, теорию и практику. Если комиссия признает вашу подготовку достаточной, вы получите сертификат хирурга. Без отрыва от производства, как говорится. Вам придется серьезно готовиться.

Лев почувствовал, как с его плеч свалилась огромная тяжесть.

— Дмитрий Аркадьевич, я не знаю, как вас благодарить. Я готов учиться и сдавать.

— Тогда договорились, — Жданов улыбнулся. — Я начну процесс. А вы готовьтесь. И оперируйте. Вам повезло с наставником. Вороной гений скальпеля. Учитесь у него. И, Лев Борисович… — его лицо снова стало серьезным, — … удачи вам в вашем новом-старом деле. Стране нужны не только организаторы, но и такие руки, как ваши.

Лев собрал «костяк» в своем кабинете в СНПЛ-1: Сашку, Мишу, Лешу. Позвал и Катю, хотя она была в курсе. Они сидели, устроившись кто как мог: Сашка развалился в кресле, Миша пристроился на подоконнике, Леша и Катя на диване.

— Дорогие мои. Я собрал вас, потому что принял одно решение, — начал Лев, обводя взгляд своих друзей. — Наркомздрав одобрил создание нового НИИ на нашей базе. Но строить мы его будем не в Ленинграде.

Он сделал паузу, давая им осознать сказанное.

— Этот город сердце страны. Но он же и ее самый уязвимый пункт. Порт, ворота. В случае любой серьезной угрозы он окажется на острие. Науке нужна стабильность. Нужен надежный, глубокий тыл. Мы будем строить институт там, где ему не будут страшны никакие бури.

Все ребята, как один, лишь недоумевали происходящему.

Он подошел к большой карте СССР, висевшей на стене, и провел рукой по центральным регионам.

— У нас есть несколько вариантов. Крупные промышленные и научные центры в глубине страны. Свердловск. Куйбышев. Казань. Новосибирск. Нужно выбрать один. И я хочу, чтобы этот выбор мы сделали вместе. Потому что ехать придется всем.

В комнате повисло молчание. Лев видел, как они обдумывают его слова. Он открыл свой блокнот «План „Скорая“» и на чистой странице стал делать пометки, мысленно отмечая судьбу каждого города в грядущей войне. Ленинград — блокада, голод, артобстрелы. Москва — бомбежки, паника. Киев — окружение, оккупация… Он искал место, которое станет убежищем не только для науки, но и для них самих.

— Куйбышев, — первым нарушил тишину Сашка. — Говорят, там заводы здоровые, авиационные. И Волга под боком. Логистика. Да и до Москвы недалеко, если что.

— Казань университетский город, — в размышлениях произнес Миша. — Там сильная математическая школа, что может быть полезно для наших расчетов. Но… да, Куйбышев, пожалуй, предпочтительнее с точки зрения промышленной базы для нашего опытного производства.

— А я хоть в Магадан, — хмуро пошутил Леша, но тут же спохватился, увидев строгий взгляд Сашки. — Шучу я! Конечно, Куйбышев отличный вариант. Лишь бы дело было.

Все взгляды обратились к Кате. Она сидела, обняв подушку, и смотрела на Льва.

— Ты уже все решил, я вижу, — тихо сказала она. — И твоя логика железная. Я не только врач и ученый, но я и твоя жена. Мое место всегда рядом с тобой. И с Андреем. Если ты считаешь, что в Куйбышеве будет безопаснее… значит, едем в Куйбышев.

Лев почувствовал, как по его телу разливается волна тепла. Их поддержка, их безоговорочное доверие были для него всем.

— Значит, решено? Куйбышев? — он обвел взглядом всех. В ответ увидел кивки. — Решено. Значит, Куйбышев. Но прежде чем что-то утверждать официально, мне нужно туда съездить. Посмотреть на месте. Выбрать площадку, оценить ресурсы, договориться с кем надо. Стройка с нуля это не шутки. Пока подготовлю письмо в решением в наркомздрав.

Он мысленно уже рисовал планы: единый комплекс НИИ и клиники, светлые коридоры, централизованные стерилизационные, отдельный корпус для экспериментального производства, продуманная логистика перемещения пациентов и материалов: все то, что он видел в лучших больницах своего времени.

— Поедем, посмотрим, — уверенно сказал Сашка. — Готовь сани летом, а телегу зимой. Главное чтобы проект был. А он у нас будет. И я уверен самый лучший в Союзе.

Единодушное согласие команды стало тем фундаментом, на котором теперь можно было строить что угодно. Даже новый город для науки.

Вечером того же дня Лев пришел к родителям. Они сидели в столовой за чаем. Мама, как всегда, пыталась накормить его пирожками, а Борис Борисович смотрел на него своим проницательным, ничего не пропускающим взглядом.

— Отец, мама, я принял решение, — сказал Лев, отодвигая тарелку с пирогом. — Новый институт мы будем строить в Куйбышеве.

Борис Борисович медленно отпил из блюдца, поставил его на стол и кивнул.

— Верное решение. Умное я бы добавил — он одобрительно хмыкнул, — … да, серьезный выбор. Крупный узел. Промышленность, транспорт. И, что немаловажно, — он многозначительно посмотрел на сына, — там уже многое… предусмотрено на случай непредвиденных обстоятельств. Будет надежно. Считай, что с местными властями и необходимыми ресурсами проблем не будет. Я обеспечу поддержку.

Анна Борисовна вздохнула, в ее глазах мелькнула тревога.

— Опять переезд… Андрюша маленький… Но если ты считаешь, что это нужно для дела, Лёва… мы поддержим.

Лев поблагодарил родителей и вскоре ушел. Вернувшись домой, где уже спали Катя и Андрей, он прошел в свой кабинет. Он сел за стол, открыл свой потертый, засекреченный блокнот с надписью «План „Скорая“». Он долго смотрел на последние записи, посвященные организации полевой медицины, а затем перевернул страницу и вывел новый, сугубо личный и самый тревожный заголовок.

ЭВАКУАЦИЯ. Ленинград не вариант.

Он стал тезисно набрасывать мысли, рожденные холодным, стратегическим расчетом и отцовским страхом:

*1. Приоритеты: Семья (Катя, Андрей). Команда (Сашка/семья, Миша/Даша?, Леша). Родители.* 2. Транспорт: Железная дорога основной канал. Заранее зарезервировать вагоны? Водный путь ненадежен, зависит от сезона.3. Пункт назначения: Куйбышев (основной). Свердловск (запасной).4. Необходимый запас: Антибиотики ("Крустозин", норсульфазол), анальгетики, перевязочные, витамины. Продовольствие (концентраты, сухари, консервы, сахар, соль) — минимум на 2 недели.5. Схема: Четкий план сбора по сигналу. Ответственные. Валюта, ценности, документы — готовый "тревожный чемодан". Если не получится уехать раньше.*6. Время — критический фактор. Промедление = смерть.*

Он отложил ручку и откинулся на спинку стола. Его взгляд упал на дверь в спальню, за которой спали его жена и сын. Теперь он строил не просто институт. Он строил ковчег. Фундамент будущего должен был быть непоколебимым, способным устоять в самой страшной буре, о которой пока знал лишь он один. И он чувствовал тяжесть этой ответственности на своих плечах. Но вместе с ней и твердую решимость все это осуществить.

Глава 19 Куйбышев

Резкий, безжалостный свет операционной больницы имени Мечникова выбеливал все до стерильной чистоты. Воздух был густым и тяжелым, насыщенным запахом хлорки, эфира и едва уловимой, но неистребимой железной ноткой крови. Под этим светом, на столе, лежало распластанное тело мужчины лет пятидесяти с пяти — Ивана Семеновича, слесаря-ремонтника с одного из ленинградских заводов. Его живот был вскрыт широким срединным разрезом, обнажая бурлящий, гнойный хаос внутри. Прободная язва желудка, разлитой перитонит. Приговор, который Лев Борисов и Юрий Вороной пытались сегодня оспорить.

— Гной эвакуируем, — спокойным, ровным голосом, не отрываясь от раны, командовал Вороной. Его руки в перчатках, казалось, жили своей собственной, точной и выверенной жизнью. — Борисов, санируйте. Тщательно.

Лев, стоявший напротив, кивнул. Его собственные руки, сильные и ловкие в новом, молодом теле, повторяли движения. Он работал пинцетом и марлевыми тампонами, орудуя уверенно, почти автоматически. Знания из будущего подсказывали ему картину патофизиологии, масштаб катастрофы, но здесь, в операционной 1939 года, борьба велась самыми примитивными средствами. Асептика, дренажи, и воля случая.

— Теперь язва, — Вороной сместился, давая Льву больше простора. — Показывайте, чему научились. Ушивайте.

Это был вызов и доверие одновременно. Лев взял иглодержатель. Он видел зловещее отверстие в стенке желудка, края которого напоминали изъеденный молью рукав шубы. Его сознание, заточенное на диагностику и терапию, с невероятной концентрацией переключилось на хирургическую задачу. Он наложил шов, стараясь сделать его не просто надежным, но и идеально анатомичным, минимизируя травму тканей. Игла входила и выходила, нить затягивалась.

— Аккуратнее с краем, — тихо, но весомо предупредил Вороной. — Там рядом сосуды. Видите?

— Вижу, — сквозь стиснутые зубы ответил Лев, слишком поглощенный процессом. В момент завязывания одного из узлов он почувствовал, как нить легла чуть туже, чем нужно. Мелькнула мысль: «Пережал? Нет, кажется, проскочило». Адреналин и желание сделать все безупречно заглушили внутренний сигнал тревоги. Он закончил ушивание. Выглядело безупречно.

Операция шла к концу. Дренажи установлены, послойное ушивание раны. Пациента, в состоянии глубокого наркоза, переложили на каталку и повезли в палату. Лев, скинув окровавленные перчатки, почувствовал прилив усталой эйфории. Он сделал этот сложнейший этап. Руки не подвели.

— Неплохо, Борисов, — Вороной, умываясь у раковины, бросил на него оценивающий взгляд. — Руки растут откуда надо. Но расслабляться рано. С перитонитом главная битва начинается после того, как мы зашили кожу.

Эти слова прозвучали зловещим пророчеством.

Спустя четыре часа, когда в институте уже зажигались вечерние огни, по коридору пронесся санитар.

— Юрий Юрьевич! С вашим послеоперационным… Плохо!

Они влетели в палату почти одновременно. Иван Семенович был бледен как полотно, на лбу выступал липкий, холодный пот. Давление падало на глазах. Пульс частый, нитевидный.

— Внутреннее кровотечение, — диагноз Вороного был безжалостным и мгновенным. — В операционную! Срочно!

Вторая операция была отчаянной, лихорадочной попыткой исправить то, что, как Лев с ужасом понял, было его ошибкой. Когда вскрыли брюшную полость, она снова была заполнена кровью. Яркой, алой. Вороной быстрыми, точными движениями нашел источник: небольшой, но упрямо сочащийся сосуд у края ушитой язвы. Тот самый, который Лев, стараясь сделать «идеально», пережал шовным материалом. Нить прорезала тонкую стенку сосуда.

— Коагуляция, — скомандовал Вороной, но было уже поздно. Сердце пациента, и без того истощенное интоксикацией и кровопотерей, остановилось. Не помогли ни инъекции камфоры, ни адреналин прямо в миокард. Электрические дефибрилляторы оставались фантастикой будущего.

Тишина в операционной была оглушительной. Стоял лишь скрежет костяных щипцов, которыми медсестра закрывала веки умершему.

Вороной медленно снял перчатки. Его лицо было каменным.

— Все свободны, — сказал он тихо. Когда операционная опустела, он повернулся к Льву, который стоял, не в силах оторвать взгляд от неподвижного тела на столе. — Ошибка не в том, что вы ошиблись, Борисов. Ошибаются все. Ошибка в том, что недоглядели. Не проверили. Поторопились. Хирургия не прощает невнимательности. Никакие ваши гениальные идеи и рацпредложения здесь не работают. Только ваш глаз, ваша голова и ваши руки. Запомните это. Каждая жизнь на счету.

Он вышел, оставив Лева наедине с его первым трупом. Не с пациентом, умершим от болезни, а с человеком, в смерти которого была и его, Льва, вина. Он подошел к столу, смотря на лицо Ивана Семеновича. Всего несколько часов назад этот человек дышал, надеялся. А теперь… Лев положил руку на холодный лоб. Чувство было странным: смесь профессиональной скорби и глубочайшего, леденящего стыда.

«Ты был прав, Вороной, — подумал он, глядя в пустоту. — Никакой пенициллин не спасет от плохо наложенного шва».

Он вышел из операционной, и тяжесть этой смерти легла ему на плечи прочным, невидимым грузом. Но он был готов, зная, что у каждого хирурга есть свое кладбище.

Вечер в шести комнатной квартире в Доме Ленсовета был тихим. Андрюша давно спал в своей комнате, за дверью доносилось лишь его ровное, безмятежное дыхание. В большом кабинете, за массивным дубовым столом, царила иная атмосфера, атмосфера напряженной учебы.

Лев сидел, склонившись над толстенным томом «Частной хирургией» Петрова. Рядом лежали «Огнестрельные ранения» Спасокукоцкого и анатомический атлас Синельникова. Он делал пометки в толстой тетради, его почерк, обычно уверенный, сейчас был сосредоточенно-медлительным.

— Лёва, — тихо окликнула его Катя. Она сидела напротив, проверяя отчеты по клиническим испытаниям димедрола, но уже который раз ее взгляд возвращался к мужу. — Ты весь вечер как на иголках. Расскажи что тебя гложит?

Он отложил ручку, с силой потер виски.

— Ничего особенного. Учиться надо. Оказывается, я не бог, а всего лишь студент со странными идеями в голове.

— Это про операцию сегодня? — спросила Катя прямо. Она всегда умела читать его как открытую книгу.

Лев коротко кивнул, сжав кулаки.

— Пациент умер. По моей ошибке. Мелочь, ерунда… а результат труп. Вороной был прав. Я торопился. Хотел сделать «идеально» и просчитался.

Катя встала, подошла к нему, обняла за плечи. Ее прикосновение было теплым и твердым.

— Ты же сам мне говорил, что врач, который не хоронил своих пациентов — не врач, а шарлатан. Это горький урок. Но он сделает тебя лучше. Настоящим хирургом, как ты и мечтаешь.

— Знаю, — он вздохнул. — Но знание не отменяет тяжести здесь, — он ткнул себя в грудь. — И осознания, как много мне еще предстоит выучить. Я знаю, что такое сепсис на клеточном уровне, но с трудом вспоминаю все ветви чревного ствола. А это сейчас важнее.

— Тогда давай проверим, — Катя взяла со стола анатомический атлас и открыла его на нужной странице. — Расскажи мне. Чревный ствол и его ветви.

Лев послушно провел пальцем по схеме.

— Левая желудочная… общая печеночная… селезеночная.

— А от общей печеночной?

— Собственная печеночная… правая желудочная… и гастродуоденальная, которая делится на верхнюю панкреатодуоденальную и правую желудочно-сальниковую, — он выдавил из себя, заставляя память работать.

— Видишь, ты все помнишь, — улыбнулась Катя. — Просто нужно освежить. Ты не учишь с нуля. Ты вспоминаешь. И у тебя есть огромное преимущество: ты понимаешь, зачем это все нужно. Ты видишь не просто картинку в атласе, а живую физиологию.

Она села на край стола, взяв его тетрадь с конспектами.

— Давай так. Я буду твоим репетитором. Буду спрашивать тебя, как когда-то спрашивала однокурсников. А ты не гениальный Лев Борисов, создатель пенициллина и капельниц, а просто студент Лёва, который хочет стать хирургом. Договорились?

Лев посмотрел на нее, и впервые за весь вечер его лицо озарила слабая, но искренняя улыбка. В ее глазах он видел не жалость, а веру и поддержку.

— Договорились, — он снова взял в руки учебник. — Спасибо, Катюш.

— Не за что, — она перевернула страницу. — Теперь расскажи мне все об артерии чревного ствола. И не мудри, как написано рассказывай.

Они просидели так далеко за полночь. За стенами их крепости-квартиры бушевал Ленинград, а в кабинете шел тихий, упорный бой за знания, за мастерство, за право вновь взять в руки скальпель, не боясь ошибиться. Это была еще одна война, личная и безжалостная.

Утренний Витебский вокзал встретил их гулкими шагами под сводами и запахом угольной гари. «Красная стрела», гордость советского пассажирского машиностроения, стояла у перрона, темно-красные вагоны блестели начищенными боками. *да, достоверно они синего цвета, но у нас красные:)

Лев и Сашка, без лишнего багажа, с одними дипломатами, прошли к своему вагону. Их ждало не обычное купе, а двухместное СВ (спальный вагон) повышенной комфортности. Для номенклатуры их уровня это было обычным делом. В прошлый раз в Москву они ехали в точно таком вагоне.

— Ну, понеслась, — с удовлетворенным видом развалившись на бархатном диване, произнес Сашка, когда поезд тронулся. — Чайку бы теперь. И чтобы никто не трогал.

Интерьер купе дышал солидной, хоть и несколько тяжеловесной роскошью. Через несколько минут появился проводник в безупречной форме, предложил чай и свежие газеты.

— Главное, — сказал Лев, разминая затекшую шею, — чтобы земля была большой и чтобы местные власти голову не морочили. Стройка и так будет капитальной.

— С Потаповым, говоришь, все ясно? Поддержка из центра есть? — уточнил Сашка, с наслаждением потягивая горячий чай из фаянсовой кружки.

— Есть. Наркомздав дал добро. Но местные… они могут и «подморозить» все, если не увидят своей выгоды. Нам нужно, чтобы они восприняли это не как спущенную сверху обузу, а как свой, куйбышевский проект. Престиж, рабочие места, финансирование.

— С этим я поработаю, — пообещал Сашка. — С местными хозяйственниками у меня язык всегда найдется. Главное определиться с местом. Я бы на твоем месте смотрел в сторону какого-нибудь пустыря. Дешево и сердито.

— Нет, — покачал головой Лев. — Нам нужен центр. Или максимально близко к нему. Наш НИИ это не только наука. Это клиника, куда будут везти тяжелых больных со всего города и области. А время в пути решающий фактор. И нам нужна хорошая транспортная развязка для подвоза материалов, того же угля для котельной.

Сашка присвистнул.

— Центр… Это тебе не шприцы штамповать. Там каждый квадратный метр на счету. Будем торговаться.

Дорога до Москвы пролетела в неспешных разговорах, изучении бумаг и созерцании мелькавших за окном пейзажей: лесов, полей, деревенек с покосившимися избами. В Москве, на Каланчевке, их ждала пересадка. Спецвагон, прицепленный к скорому поезду на Куйбышев, был попроще «Красной стрелы», но все равно несравнимо комфортнее общих вагонов.

Путь на восток был долгим. Бескрайние поля Средней полосы сменились лесами, а затем началось волжское раздолье. Лев подолгу стоял у окна, глядя на проплывавшие мимо станции, на широкую, могучею ленту Волги, появлявшуюся то тут, то там. Он думал о масштабах страны, которую ему предстояло защищать, и о том крошечном, но таком важном кирпичике, который он закладывал в ее оборону здесь, в глубоком тылу.

Куйбышев встретил их простором и каким-то особым, степенным волжским размахом. Здание Облисполкома на площади Куйбышева поражало монументальностью, настоящий дворец советской власти.

Кабинет заместителя председателя Облисполкома, Ивана Сидоровича Потапова, соответствовал статусу хозяина: большой, с высокими потолками, портретами вождей на стенах и массивным письменным столом. Сам Потапов, мужчина лет пятидесяти с уставшим, но умным лицом и пронзительным взглядом бывшего хозяйственника, поднялся им навстречу.

— Товарищ Борисов, товарищ Морозов, добро пожаловать в Куйбышев! — его рукопожатие было твердым и деловым. — Рад, что наш город рассматривается для такого важного объекта. Прошу, располагайтесь.

Обсуждение началось за его столом, а продолжилось во время обеда в одном из лучших кафе города на улице Куйбышева. Интерьер напоминал ленинградские столовые для начальства: добротно, но без изысков. Отобедав микояновской котлетой с пюре; картофельным салатом и компотом, делегация вернулась в кабинет Потапова.

— Итак, товарищи, — Потапов разложил на столе карту города, — мы подобрали для вас несколько вариантов. Первый — район Безымянки. Места хоть отбавляй. Рядом заводы, рабочие кадры. Но, как вы сами понимаете, транспортная доступность слабовата, да и экология… не для лечебного учреждения.

Лев сразу покачал головой.

— Не пойдет. Нам нужна доступность для населения и связь с городской инфраструктурой.

— Второй вариант, район Струковского сада. Центр, красота. Но место тесное, участок небольшой. Расширяться будет некуда.

— Нам нужно пространство, — уверенно парировал Лев. — Мы строим не одно здание, а целый комплекс: научные корпуса, клинику с стационаром, поликлинику, общежитие для сотрудников, свой экспериментальный завод. Это город в городе.

— Тогда, возможно, вас заинтересует третий вариант, — Потапов ткнул пальцем в точку ближе к географическому центру города. — Пустырь. Сейчас там бараки и сараи, несколько ветхих строений под расселение. Но место перспективное. Транспортная развязка хорошая, ближе к центру, чем Безымянка, и места достаточно.

Лев внимательно изучил карту. Именно то, что нужно. Он посмотрел на Сашку, тот одобрительно кивнул.

— Этот вариант выглядит предпочтительнее всех, Иван Сидорович. Именно то, что нам нужно. Мы создаем ведущую клинику с экстренным приемом. Время доставки больного: фактор выживания. Этот участок идеален.

— И нам нужен будет свой, толковый человек от горкомхоза или облисполкома на ОМТС, — встрял Сашка, намазывая масло на кусок хлеба. — Стройка большая, снабжение ключевой вопрос. Чтобы и цемент был, и арматура, и окна вовремя подвозили. Я со своей стороны буду координировать из Ленинграда, но здесь нужен свой, местный «двигатель».

— Это решаемо, — Потапов сделал пометку в блокноте. Затем к разговору подключился приглашенный главный архитектор города, Петр Алексеевич Крутов, худощавый, педантичный мужчина в очках.

— Изучил ваши предварительные пожелания, товарищ Борисов, — заговорил Крутов, скептически хмурясь. — Вы же врач, вам виднее, как лечить. А как строить, это наша задача. Мы ориентируемся на проверенные, типовые проекты. Например, как Всесоюзный институт экспериментальной медицины в Москве. Просто, надежно, экономично.

Лев почувствовал, как в нем закипает раздражение, но сдержал себя.

— Петр Алексеевич, типовые проекты не учитывают специфику потока пациентов, передвижения между научными и клиническими корпусами, зоны строгой стерильности. Мне нужны не просто стены и крыша. Мне нужен эффективный медицинский конвейер. Представьте: из приемного покоя тяжелого больного нужно максимально быстро доставить в операционную или реанимацию. В типовом проекте эти помещения могут быть в противоположных концах здания. Это потеря времени, это смерти. Мне нужны широкие коридоры для разъезда каталок, отдельные лестницы для чистых и грязных материалов, централизованная стерилизационная с прямым выходом в операционный блок…

«Как же все таки плохо без лифтов… Надо бы найти толковых инженеров и подкинуть им мысль…» — пронеслось в голове у Льва.

Крутов слушал, и его скепсис лишь рос.

— Это… фантастика, товарищ Борисов. Никогда так не строили. Это усложнит проект в разы, удорожит его. Кто будет делать такие расчеты?

— Я, — спокойно сказал Лев. — Я предоставлю вам детальный технический проект. Со всеми обоснованиями, схемами, расчетами нагрузок и потоков. Распишу все: от мощности вентиляции в операционных до материала покрытия полов в лабораториях.

Потапов, наблюдавший за дискуссией, поднял руку, гася назревающий конфликт.

— Товарищ Борисов, если вы сможете это предоставить, мы, безусловно, изучим. Но имейте в виду, проект должен будет пройти все экспертизы, соответствовать СНиПам. Это небыстрое дело.

— Я понимаю, — кивнул Лев. — Но мы должны строить на десятилетия вперед. То, что я предлагаю, станет стандартом через двадцать лет. Давайте мы будем первыми.

Разговор завершился на этой ноте: осторожного согласия Потапова и откровенного неверия Крутова. Лев понимал: битва за НИИ только начиналась, и следующим полем боя станут чертежные доски и кабинеты проектных институтов.

Глава 20 Сейф

Утро в куйбышевской гостинице «Националь» было солнечным и тихим. Лев и Сашка завтракали в своем номере, запивая свежий, еще теплый хлеб и ароматную колбасу горячим, крепким чаем из массивного никелированного подогревателя. На столе лежали свежие газеты, доставленные портье: «Волжская коммуна» и центральная «Правда».

— Полюбуйся, — Сашка, хмурясь, протянул Льву экземпляр «Волжской коммуны» и ткнул пальцем в небольшой, намеренно сухой абзац на второй полосе. — Опять японцы… «На границе с Маньчжоу-го в районе реки Халхин-Гол продолжаются бои местного значения». Местного значения, блин… Хасана мало им было? Черт знает что творится. Как будто им своих солдат не жалко.

Лев взял газету. Его лицо, загоревшее за несколько дней куйбышевского солнца, оставалось спокойным, но внутри все сжалось в холодный, тугой узел. Халхин-Гол. Не просто стычка. Не разведка боем. Это было началом полноценного, ожесточенного конфликта, который продлится все лето. Конфликта на огромной, пустынной территории, с растянутыми коммуникациями, массовыми потерями и колоссальной, невиданной доселе нагрузкой на военную медицину. Он вспомнил скупые отчеты Соколова после Хасана: «Жгуты работают. Капельницы — да. Но грязь, пыль, отсутствие элементарной санитарии… Сепсис косит больше, чем пули».

Он медленно положил газету, его пальцы на секунду задержались на шершавой бумаге.

— Это уже не разведка, Саш. Это полноценный конфликт. Длинная дистанция, сложнейшая транспортная доступность, массовые потери… — Он посмотрел в окно, на безмятежную улицу, по которой неспешно шли люди, слышался смех детей и гудок парохода на Волге. Идиллия, которую он знал обреченной. — Это и есть настоящая проверка для всего, что мы создали. Не в учебном классе, а в настоящем пекле. Посмотрим, выдержат ли наши носилки марш-броски по пескам, не потекут ли капельницы на ухабах, вспомнят ли санитары под огнем «Боевой листок».

Сашка тяжело вздохнул, отодвинув тарелку с недоеденным бутербродом.

— Не вовремя. Совсем не вовремя. У нас тут стройка века затевается, а там… — он махнул рукой в сторону востока, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Ты представляешь, какие ресурсы теперь на это уйдут? Все бросят на армию. И нам могут банально не дать ни цемента, ни металла. Все пойдет на танки и самолеты. Как думаешь, сильно потрепят наших?

— Потрепят, — без обиняков сказал Лев, и в его голосе прозвучала не злорадство, а холодная констатация факта. — Потери будут серьезными. Но и японцам достанется сполна. Это война на истощение, Сашка. И в такой войне наша работа, работа медиков, становится стратегическим ресурсом, не менее важным, чем патроны. Каждый спасенный и возвращенный в строй опытный солдат, каждый сержант — это сэкономленные месяцы подготовки нового бойца, это удар по врагу. Теперь ты понимаешь, почему я тороплюсь? Почему этот НИИ, эти шприцы, эти антибиотики нужны как можно скорее, прямо вчера? Большая война будет. Она не за горами. И она уже стучится в дверь, вот такими вот скупыми строчками в провинциальной газетенке.

Они доели завтрак в тяжелом, раздумчивом молчании. Безмятежность куйбышевского утра была обманчивой, как затишье перед бурей. Отголоски далеких боев долетали и сюда, в виде скупых газетных строк, но для Льва они звучали оглушительным набатом, в такт которому теперь должна была биться его собственная жизнь и жизнь его команды. Он смотрел на карту Куйбышева, и мысленно накладывал на нее другую: будущую карту эвакуированных заводов, госпиталей, беженцев. Этот город, такой спокойный и широкий, должен был стать одной из главных тыловых артерий. И его НИИ должен был стать одним из ее здоровых, сильных сердец.

Прошло несколько дней после возвращения из Куйбышева. Лев с головой погрузился в рутину СНПЛ-1: отчеты, совещания, планы по созданию технического проекта для нового НИИ. В его кабинете царил привычный творческий хаос: на столе громоздились стопки бумаг, на подоконнике стояли образцы новых препаратов и разных пробирок. А в углу прислонился к стене свернутый в трубку генеральный план участка в Куйбышеве.

В дверь постучали. Стук был четким, почти военным. На пороге стояла Марина Игоревна Островская. В своей форме младшего лейтенанта медицинской службы она выглядела, как всегда, безупречно — подтянуто, холодно, красиво. Но сегодня в ее глазах, обычно таких уверенных, Лев с первого взгляда уловил тень какого-то странного, сдерживаемого возбуждения. В руках она держала папку с знакомым грифом «Для служебного пользования».

— Лев Борисович, принесла на подпись очередной отчет по исполнению госзаказа, — ее голос был ровным, почти механическим, но в нем проскальзывала легкая, едва уловимая хрипотца. — Все по графику. Цех на заводе «Красногвардеец» вышел на плановые объемы.

— Заходите, Марина Игоревна, — Лев, не отрываясь от графика поставок медикаментов, показал ей на стул. — Сейчас закончу и посмотрю.

Она положила папку на край стола и села, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Но пальцы ее были сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Лев продолжил работать, мысленно сверяя цифры. Ему потребовались данные из предыдущего отчета, который лежал в сейфе «Яуза-3». Он встал, повернул ключ, оттянул на себя тяжелую стальную дверцу и начал рыться в папках, отодвигая их в сторону.

В этот момент резко, оглушительно зазвонил телефон. Звонок был настойчивым, требовательным, не оставляющим права на игнорирование. Лев взглянул на аппарат — горела лампочка прямой линии. Звонили или из самого Наркомздрава, или, что было вероятнее, от Громова.

— Да, слушаю, — поднял трубку Лев, на секунду забыв о сейфе и о Островской. Голос в трубке был сердитым и озабоченным: требовали срочно уточнить какие-то цифры по финансированию на второй квартал, в связи с «возросшими потребностями». Разговор затянулся на пять, затем на десять минут. Лев, увлеченный беседой, отвернулся от стола, прошелся к окну, глядя на кирпичную стену соседнего здания.

— Хорошо, я все понял. Предоставлю уточненные данные в течение дня, — наконец сказал он и бросил трубку.

Обернувшись, он застыл. Островская сидела на своем месте, но ее поза изменилась. Она не смотрела на него, а уставилась в окно, ее плечи были неестественно напряжены. И самое главное — сейф стоял открытым, его дверца отъехала на полную ширину, обнажая аккуратные стопки папок и лежащий сверху потертый кожаный блокнот. Он забыл его закрыть, бросив все и подойдя к телефону.

«Черт! Идиот!» — молнией пронеслось в голове, и ледяная волна страха ударила в солнечное сплетение.

— Марина Игоревна, что-то случилось? — спросил Лев, стараясь говорить как можно спокойнее, но его собственный голос прозвучал неестественно громко. — Вы неважно выглядите. Может, вам воды принести?

Островская резко, почти дергано, встала. Ее лицо было бледным, как полотно, губы плотно сжаты в тонкую белую ниточку. Она избегала встречаться с ним взглядом.

— Ничего! Все в порядке. Просто… голова кружится. Давление, наверное. Не выспалась. Я… я потом зайду! — И, не глядя на него, бросив на столе не подписанный отчет, она почти выбежала из кабинета, причем ее шаг на выходе сбился, и она слегка задела косяк плечом.

Лев замер на секунду, затем двумя прыжками подскочил к сейфу и захлопнул дверцу, повернув ключ до щелчка. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Пытаясь успокоить себя, налил свежего чаю в свой стакан, но сомнения не отпускали. Он встал, открыл сейф и начал проверять содержимое, вытаскивая папки. Пистолет ТТ лежал на своем месте в кобуре. Папки с грифами «Совершенно секретно», перевязанные тесемками, казались нетронутыми, печати на сургуче были целы. И тут его взгляд упал на самый страшный, самый личный секрет — его потертый кожаный блокнот с надписью «План „Скорая“». Он лежал поверх папок, точно так, как он его оставил.

Схватив блокнот, Лев начал судорожно перелистывать страницы, его пальцы дрожали. Все его пометки, все тезисы, все тревожные списки — «эвакуация», «Ленинград не вариант», «Куйбышев — основная база», «приоритет — семья, команда» — были на своих местах. Ни одна страница не была вырвана. Ни одного нового следа, ни пометки чужим почерком. Все выглядело точно так же.

«Показалось? — отчаянно попытался он убедить себя, чувствуя, как пот проступает на спине. — Паника. Она просто плохо себя почувствовала. Увидела открытый сейф, испугалась обвинений в шпионаже, решила не искушать судьбу, ушла. И все».

Но внутренний голос, голос старого циника и врача, умевшего по малейшим признакам читать диагноз, кричал обратное. Ее поведение было не просто странным. Оно было виноватым. Испуганным. Не испугом невиновного, застуканного на месте, а холодным, расчетливым страхом человека, который только что совершил непоправимое и боится разоблачения. Она что-то увидела. Что-то прочитала. И этого «чего-то» было достаточно, чтобы свести с ума.

Он снова перелистал блокнот, вглядываясь в каждую страницу, в каждую закорючку. И вдруг его взгляд зацепился за едва заметную заломленную уголок на странице с планом эвакуации. Он всегда аккуратно разгибал уголки, стараясь сохранять идеальный порядок. А этот был чуть помят, будто его торопливо листали влажные от волнения пальцы. Он провел подушечкой пальца по залому — да, он был свежим.

Успокоения это не принесло. Напротив, по телу разлилась ледяная тяжесть. Он медленно, с ощущением, что его ведут на эшафот, закрыл сейф и повернул ключ. Теперь он знал наверняка. Угроза была не снаружи, не в лице какого-то мифического немецкого шпиона. Она была здесь, внутри его крепости, в его кабинете. И она держала в своих руках ключ к его самой страшной тайне. Если она прочла его заметки о блокаде, о том, что Ленинград — смертельная ловушка… Если она связала это с его странными «пророческими» знаниями… Этого было достаточно, чтобы уничтожить его. Один донос. Одна «заботливая» беседа с Громовым. И все.

«Надо быть осторожнее, — прошептал он сам себе, и его голос прозвучал хрипло и чуждо. — Если она что-то увидела… Мне конец».

Он остался стоять посреди кабинета, чувствуя, как привычный, надежный мир СНПЛ-1 вдруг стал зыбким и враждебным. Стены больше не защищали. Теперь они будто подслушивали.

* * *

Лев вошел в лабораторию Ермольевой, и его обоняние сразу же атаковал знакомый, но изменившийся коктейль запахов. К привычным ароматам питательных сред и дезинфектантов добавился едкий, горьковатый дух больших ферментеров и сладковатый запах кукурузного экстракта. Воздух гудел от работы нового оборудования: мощных встряхивающих аппаратов, в которых булькали колбы с интенсивно растущей культурой. Лаборатория уже мало походила на академический кабинет, это был прообраз цеха, живущий по своим, технологическим законам.

Зинаида Виссарионовна стояла у нового, громоздкого спектрометра, который изобрел Миша. Увидев Льва, она обернулась, и на ее усталом лице появилось выражение не просто удовлетворения, а настоящей, научной гордости, смешанной с глубокой озабоченностью.

— Лев Борисович, как раз вовремя! — ее голос звучал возбужденно, но в нем слышались и нотки усталости. — Мы получаем данные, которые превосходят все ожидания. Ваши «гипотезы» не просто дают всходы, они уже плодоносят, но и сорняков вокруг выросло предостаточно.

— Это то, что мне сейчас больше всего нужно, Зинаида Виссарионовна, — Лев с облегчением подошел к столу, заваленному распечатками графиков и диаграмм. — Правду, какой бы она ни была. Что у нас?

— По штамму № 169, тому самому актиномицету, — Ермольева взяла со стола толстую папку с протоколами, испещренную пометками, — мы завершили этап доклинических испытаний на животных. Результаты обнадеживающие и одновременно пугающие. На двухстах подопытных морских свинках с искусственно вызванным туберкулезом наш очищенный экстракт показал эффективность в восьмидесяти процентах случаев! Это феноменально. Бациллы в легочной ткани практически исчезали. Мы уже подготовили предварительное название для субстанции — «Мицин».

Лев почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он знал, что это будет, но услышать это здесь, в 1939 году, от Ермольевой… Это был исторический момент.

— Это грандиозно, Зинаида Виссарионовна. Абсолютно грандиозно, — он взял папку и начал листать, с жадностью впитывая цифры и графики. — Но я вижу и «но». Что пугает?

— Побочные эффекты, — без обиняков сказала Ермольева. — При длительном введении высоких доз у тридцати процентов животных развивались необратимые поражения почечных канальцев и вестибулярного аппарата. Они начинали терять координацию, кружиться на месте. Мы называем это «вертячкой». И это ставит под огромный вопрос возможность применения у людей. Мы не можем лечить чахотку, калеча больного. Нужно или найти способ очистки от нефротоксичной примеси, или подобрать такую дозировку, которая будет балансировать на грани эффективности и безопасности. Это годы работы.

— Годы, которых у нас нет, — мрачно констатировал Лев. — Но даже то, что есть, это уже прорыв. Нужно срочно готовить документы для официального разрешения на ограниченные клинические испытания на тех пациентах, для кого это последний шанс. И параллельно бросать все силы на очистку.

В этот момент к ним подошел Миша. Его халат был испачкан какими-то разноцветными пятнами, а в руках он держал несколько пробирок с белым порошком и густой суспензией. Его лицо, обычно озаренное энтузиазмом, сейчас выражало глубочайшую досаду.

— Лев Борисович, а вот и наши «долгоиграющие» пенициллины, — он с раздражением поставил пробирки на стол. — Теоретически все прекрасно. Новокаиновая и бензатиновая соли пенициллина in vitro ведут себя именно так, как ты и предсказывал: выпадают в осадок и медленно, в течение суток, растворяются. Мы провели серию опытов на кроликах. Уровень антибиотика в крови удается поддерживать стабильно высоким до 36 часов после одной инъекции! Это была бы революция…

— Чувствую, опять есть «но», — вздохнул Лев, предчувствуя подвох.

— Но! — Миша с силой ткнул пальцем в одну из пробирок с суспензией. — Местная реакция! Мышечная ткань в месте инъекции реагирует жутким воспалением, некрозом у некоторых подопытных. Образующиеся инфильтраты и абсцессы по тяжести порой превосходят ту инфекцию, которую мы лечим! Суспензию невозможно стабильно дозировать, она расслаивается. А эта, — он перевел палец на пробирку с бензатиновой солью, — и вовсе образует такие плотные комки, что их приходится буквально вырезать. До людей с этим нельзя и на километр приближаться. Нужно полностью менять формулу, искать другие, менее токсичные основания, может быть, даже принципиально иные способы создания депо. Это опять месяцы, если не годы, проб и ошибок.

Лев взял пробирку с роковым порошком и покачал ее, наблюдая, как плотные частицы медленно оседают.

— А если работать не над солями, а над формой выпуска? Не готовую суспензию, а два флакона: в одном стерильный порошок соли, в другом специальный растворитель-стабилизатор. Смешивать непосредственно перед инъекцией. Или даже разработать для этого специальный двухкамерный шприц? Это снимет проблему расслаивания.

Миша замер, его взгляд стал отсутствующим, он ушел в себя, в мир формул и конструкций.

— Двухкамерный шприц… — прошептал он. — Это… это сложно. Но возможно. Надо поговорить с Сашкой, с инженерами на заводе… Спасибо, Лев Борисович, это направление мы не пробовали.

— Что по противовирусному направлению? — обратился Лев к Ермольевой, чувствуя, как наваливается усталость от бесконечных проблем.

— Здесь все еще сложнее и туманнее, — вздохнула Ермольева. — Теория теорией, но выделить этот гипотетический белок… Мы заразили куриные эмбрионы и культуры тканей фибробластов вирусом гриппа. Да, культуральная жидкость от зараженных клеток действительно показывает некоторую ингибирующую активность против вируса в новых клетках. Но эта активность ничтожна, нестабильна, и мы не можем ее ни выделить, ни идентифицировать. Это все равно что пытаться выловить одну конкретную молекулу сахара из Невы. Хроматография Миши не справляется с белками такой сложности и в таких мизерных концентрациях. Профессор Жданов помогает с гистологическими исследованиями, но и он говорит, что это как искать иголку в стоге сена без магнита. Мы уперлись в пределы современных технологий. Нужны принципиально новые методы, которых пока не существует.

Лев понимающе кивнул. Он знал, что интерферон задача на десятилетия, и они лишь подошли к подножию этой гигантской горы.

— Не отчаивайтесь, — сказал он, обводя взглядом их обоих. — Даже отрицательный результат это результат. Вы доказали, что эффект существует. Это уже колоссально. Продолжайте накапливать данные, совершенствовать методики. А сейчас сконцентрируйтесь на том, что работает или близко к тому. На «Мицине», готовьте документы для Фармкомитета. На пролонгированных пенициллинах ищите новые формулы и формы выпуска. Это спасет тысячи жизней уже в ближайшие год-два. Ресурсы я постараюсь найти, даже с учетом всех этих новостей с востока. А там, глядишь, подрастут технологии, и мы штурмом возьмем и вирусы.

Он обвел взглядом лабораторию, теперь больше похожую на небольшой, но невероятно сложный опытный завод. Прогресс был ошеломляющим, но каждый новый шаг вперед открывал новые, еще более сложные проблемы, обнажал новые пропасти незнания. Но это и была наука, бесконечная битва на два фронта: с болезнями и с собственным несовершенством, где каждая победа была лишь прологом к новой, более тяжелой битве.

— Вы делаете то, о чем врачи прошлого могли только мечтать в своих самых смелых фантазиях, — сказал Лев тихо, но очень твердо. — И я сделаю все, что в моих силах, чтобы у вас для этой битвы были все необходимые ресурсы и, самое главное, уверенность в том, что это кому-то нужно.

Выйдя из лаборатории, он чувствовал привычную, сложную смесь восторга и тяжелой, давящей ответственности. Восторга от мощи человеческой мысли, ломающей казавшиеся незыблемыми барьеры. И тяжести от ясного, как никогда, понимания, сколько всего еще предстоит сделать, каких невероятных усилий это потребует, и как безжалостно мало у него, у всех них, оставалось времени до того момента, когда теориям и пробиркам придется столкнуться с суровой реальностью большой войны.

Глава 21 Предчувствие бури

Кабинет старшего майора государственной безопасности Ивана Петровича Громова в «Большом доме» мало чем отличался от других кабинетов чекистов его ранга: массивный стол из красного дерева, сейф «Яуза» в углу, строгие портреты вождей на стенах. Но сегодня в нем царила атмосфера не обычной служебной встречи, а скорее совещания стратегических союзников. Воздух был насыщенным от табачного дыма, и пахло не только папиросами, но и дорогим коньяком, который Громов, нарушая правила, пригубил вместе с Львом.

Громов, отложив в сторону папку с грифом «Совершенно секретно», смотрел на Льва с нескрываемым, почти отцовским удовлетворением. На нем была рубаха цвета хаки, воротник и обшлага рукавов, обшитая золотым кантом. Нарукавный знак: овал цвета золота, с мечом, серпом и молотом цвета серебра. Петлицы были крапового цвета, с золотым ромбом, отличительно для старшего майора ГБ.

— Иван Петрович, а я и не знал, что вас повысили до старшего майора ГБ! Примите мои поздравления! — Лев заметил новые петлички на форме Громова.

— Благодарю, но мы сейчас не для этого здесь, — начал он, и в его голосе звучала редкая теплота, — примите и вы мои поздравления. Ваш проект нового НИИ в Куйбышеве получил высочайшую поддержку. Я имею в виду с самого верха. — Он многозначительно посмотрел на потолок, и Лев понял, что речь идет не о наркоме, и даже не о Молотове. — Товарищ Сталин лично распорядился оказать всевозможное содействие.

Лев, стоявший напротив, почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он ожидал одобрения, но не такого уровня. В горле пересохло. Он молча кивнул, понимая, что слова здесь излишни.

— В связи с этим, — продолжал Громов, — из Москвы назначается специальный куратор проекта от НКВД — старший майор Артемьев. Человек с огромным опытом, будет отвечать за безопасность, финансирование и координацию между всеми наркоматами. И тут я должен быть с вами предельно откровенен, — его взгляд стал жестче, профессиональным. — Страна, партия и лично товарищ Сталин не терпят хищений. Ни копейки. Ваш отец, как замначальника ОБХСС, это прекрасно понимает. Страна надеется на Борисовых. На вас обоих.

Лев снова кивнул, понимая весь груз и всю честь этого доверия. Он мысленно поблагодарил отца за его безупречную репутацию, которая теперь стала частью и его собственного щита.

— Обстановка, как вы знаете, накаляется, — Громов встал и подошел к большой карте мира, висевшей на стене. — В Берлине подписан так называемый «Стальной пакт» между Германией и Италией. Два хищника сковали себя одной цепью. Но наша страна готова ко всему. Даже ситуация с финнами на границе не помеха для вашего проекта. Наоборот, он становится еще важнее, стратегически необходимым.

Затем Громов вернулся к столу и взял другой документ, менее толстый, но с грифом Наркомата обороны.

— А вот и непосредственная задача, — он протянул бумагу Льву. — Официальный запрос из Наркомата обороны. РККА просит направить группу специалистов из вашего СНПЛ-1 на Халхин-Гол. Цель — оценка эффективности нашего медицинского обеспечения в реальных боевых условиях и выработка срочных предложений по его улучшению. У вас трое суток, чтобы сформировать группу. Командировка на срок от двух недель.

Лев взял документ. Бумага была шершавой, текст отпечатан на пишущей машинке. Но за этими сухими строчками он видел другое: песок, кровь, грязь полевых госпиталей. И возможность. Возможность увидеть все своими глазами.

— Спасибо за доверие, Иван Петрович, — сказал Лев, поднимаясь. — Я все понял. Группа будет сформирована в срок.

Громов встал и, обойдя стол, крепко пожал ему руку.

— Удачи, Лев Борисович. И помните, вы не просто ценный кадр, вы стратегический актив. Берегите себя.

Вернувшись в свой кабинет в СНПЛ-1, Лев застал там оживленную дискуссию. Сашка, развалившись в кресле, ожесточенно спорил с двумя незнакомыми мужчинами в гражданском. Один, лет пятидесяти, в строгом, но поношенном костюме и с очками в роговой оправе, держал под мышкой толстую папку-планшет и с горящими глазами что-то доказывал. Второй, помоложе, с интеллигентным, но уставшим лицом, нервно теребил край чертежной трубки, из которой виднелись свернутые в рулон ватманы.

— Лев, наконец-то! — бодро произнес Сашка, увидев его. — Встречай! Это те самые инженеры, о которых я говорил. Лучшие в городе, хоть и сидят без больших проектов. Виктор Ильич Сомов, главный архитектор, и его помощник, Павел Андреевич Колесников, инженер-проектировщик.

— Здравствуйте, товарищ Борисов, — первым подал голос Сомов, поправляя очки. — Александр Михайлович нас кое-как проинформировал. Речь идет о проектировании целого научного городка с нуля. Это… это грандиозно. — В его голосе звучал сдержанный восторг, смешанный с профессиональным скепсисом.

— Именно так, Виктор Ильич, — Лев пригласил всех сесть к большому столу и разложил на нем свою собственную, испещренную пометками схему, которую он готовил ночами. — Мы строим не просто НИИ. Мы строим «Ковчег»: автономный, самодостаточный комплекс, который должен будет работать в условиях любой, даже самой тяжелой, внешней обстановки. И он должен быть образцом медицинской мысли не только в научном, но и в организационном плане. Я хочу, чтобы он был лучшим в мире. Не сегодня, а с заделом на двадцать лет вперед.

Он обвел взглядом архитекторов, видя в их глазах смесь интереса и недоверия.

— Я изложу вам основные принципы, которые должны лечь в основу проекта. Записывайте.

Лев начал, и его речь была размеренной и уверенной, будто он видел этот комплекс своими глазами много раз. Он говорил не как заказчик, а как главный инженер, знающий каждый технологический узел.

— Принцип первый: Разделение потоков. В идеальной больнице потоки пациентов, персонала, чистых и грязных материалов, а также покойников никогда не должны пересекаться. Это основа эпидемиологической безопасности и эффективности. Значит, нам нужны раздельные коридоры и лестницы. Главный вход для амбулаторных больных, отдельный для доставки тяжелых и экстренных случаев прямо в приемное отделение, третий для персонала и поставок. Никаких случайных встреч инфекции с ослабленными больными.

Сомов быстро делал пометки в своем блокноте, его первоначальный скепсис постепенно сменялся глубоким интересом.

— Принцип второй: Централизация ключевых служб. Одна крупнейшая централизованная стерилизационная на весь комплекс, с прямыми и короткими путями доставки в операционные блоки. Центральный лабораторный корпус, оснащенный самой современной вентиляцией и системами фильтрации воздуха. Собственная котельная и энергоблок, наш НИИ должен быть энергонезависим. Предусмотрите возможность работы в автономном режиме в течение месяца.

— Товарищ Борисов, — вмешался Колесников, перестав вертеть в руках трубку, — это потребует колоссальных расчетов по нагрузкам на сети. И таких котельных у нас в стране не строили…

— Значит, построите первую, — парировал Лев. — Продолжаю. Принцип третий: Модульность и доступность. Все научные и клинические корпуса должны быть связаны теплыми переходами. Ширина всех основных коридоров не менее двух с половиной метров, для беспрепятственного разъезда двух каталок с сопровождающими. Операционный блок в географическом центре комплекса, чтобы время доставки пациента из любого отделения реанимации или приемного покоя исчислялось секундами, а не минутами. Каждая секунда это чья-то жизнь.

Он сделал паузу, дав инженерам осознать сказанное.

— Принцип четвертый: Инфраструктура. Это не только клиника и лаборатории. Это целый город. Нам нужны: жилой квартал с благоустроенными квартирами для сотрудников и их семей, два-три комфортабельных общежития для молодежи и стажеров, свой детский сад и ясли, поликлиника для семей сотрудников, столовая, клуб, библиотека, спортивный зал и стадион. Мы создаем не просто рабочее место, мы создаем среду обитания для научной элиты страны. Чтобы люди думали о науке, а не о том, где достать еду или устроить ребенка.

Сомов и Колесников слушали, раскрыв рты. Они были шокированы. Таких принципов строительства в советской практике 1939 года просто не существовало. Это была не архитектура, это была социальная утопия, облеченная в бетон и сталь.

— Товарищ Борисов, — наконец выдохнул Сомов, снимая очки и протирая их. — Это… это революция. То, что вы описываете, превосходит все известные мне типовые проекты, включая ВИЭМ в Москве. Многие из этих решений придется буквально изобретать с нуля, проводить новые расчеты, пробивать через Госстрой… Это займет месяцы, если не годы!

— У нас нет столько времени, Виктор Ильич, — твердо сказал Лев. — У нас есть месяцы. Максимум пол-года. Именно поэтому я обратился к вам. Я предоставлю вам все свои эскизы и технические обоснования. Ваша задача перевести их на язык чертежей, которые поймут строители, и которые пройдут все государственные экспертизы. Мы должны доказать, что это не фантастика, а единственно возможный путь развития медицины будущего. Начинайте с генерального плана территории. У вас есть три дня, чтобы подготовить первые наброски. Александр Михайлович обеспечит вас всем необходимым.

Сашка, до этого молча наблюдавший, утвердительно кивнул.

— Все будет, Виктор Ильич. Бумага, карандаши, свет, питание, отдельная комната для работы. Только работайте.

Когда архитекторы, потрясенные и воодушевленные одновременно, ушли, Лев остался наедине с Сашкой.

— Ну что, Саш, — тихо спросил он, глядя в окно на весенний Ленинград, — потянем? Не сорвется?

— Конечно, потянем, — без тени сомнения ответил Сашка, подходя к нему. — Раз уж сам Сталин за нас, чего уж там. Будем строить твой «Ковчег». Ты же сам говорил, он нам скоро очень понадобится.

Лев кивнул. Первый камень был заложен. Теперь предстояло убедить остальных, что эта громадина не только нужна, но и возможна. И следующей проверкой на прочность станет не чертежная доска, а далекие пески Монголии. Он развернул листок с запросом из Наркомата обороны. Трое суток. Нужно было собрать группу. И принять одно очень важное, очень тяжелое решение.

Следующие несколько часов пролетели в лихорадочной работе. Лев успел провести планерку с начальниками отделов, обсудив текущие результаты и проблемы. Когда последний из них, Неговский, собрал свои бумаги, чтобы уйти, Лев поднял голову.

— Минутку, коллеги. Есть еще один вопрос, куда более срочный.

Все замерли на местах. В кабинете, помимо Льва, находились Сашка, Катя, Миша, Леша и остальные начальники: Ермольева, Неговский и другие. Лев взял со стола злополучный документ.

— Только что от майора Громова. Официальный запрос из Наркомата обороны. Нас просят направить группу специалистов на Халхин-Гол. Для оценки работы военной медицины в реальных боевых условиях.

В кабинете повисла гробовая тишина. Первым ее нарушил Сашка.

— На Халхин-Гол? Это же черт знает где! Идут настоящие бои, японцы… Лев, ты в своем уме? Мы тут институт строим!

— Институт мы строим именно для того, чтобы спасать жизни на войне, — холодно парировал Лев. — А чтобы строить эффективно, нужно знать, что происходит на передовой. Не по отчетам, а в действительности. Запрос обоснован. У нас есть трое суток, чтобы сформировать группу из двух-трех человек. Прошу каждого из вас подумать и к завтрашнему утру представить мне кандидатов из ваших отделов. Требования: крепкое здоровье, стрессоустойчивость, знание нашей полевой аппаратуры и методик. Вопросы есть?

Вопросов не было. Было шоковое молчание. Люди медленно поднимались и выходили из кабинета, переваривая услышанное. Последним, уже за дверью, задержался Леша. Он стоял, опустив голову, явно что-то обдумывая. Когда дверь закрылась за Неговским, он сделал шаг вперед.

— Лев… Можно я?

Лев, который уже снова уткнулся в бумаги, взглянул на него.

— Конечно, Леш. Что-то не так?

— Нет. Я… я хочу поехать.

Лев отложил ручку.

— Леша, у Неговского в отделе есть более опытные сотрудники. Ты только начал…

— Я знаю! — перебил его Леша, и в его голосе впервые зазвучала не робость, а горячая убежденность. — Но я здоровый, как бык. Я все наши жгуты, капельницы и методики Неговского выучил до последней запятой. Я смогу там глазами увидеть, что работает, а что нет. Дай мне эту возможность. Я должен быть полезен не только здесь, в четырех стенах.

Он замолчал, перевел дух и вдруг неуверенно улыбнулся.

— Вот поехали бы мы с тобой вдвоем… Глядишь, за неделю все проблемы бы нашли и решения придумали.

Шутка повисла в воздухе. Но для Льва она прозвучала не как шутка, а как удар молота по наковальне. Он откинулся на спинку кресла, уставившись в одну точку.

Поехать самому.

Мысль, которая подсознательно зрела в нем с момента разговора с Громовым, теперь оформилась в четкую, железную конструкцию. Он создает систему для войны, которую видел только в отчетах и учебниках будущего. Его знания были абстрактны, оторваны от реалий грязи, крови и хаоса. Он требовал от других рисковать, а сам оставался в безопасности кабинетов.

— Иди, Леша, — тихо сказал Лев. — Подготовь со своим начальником списки добровольцев. Я… я подумаю над твоими словами.

Когда Леша ушел, Лев еще долго сидел неподвижно. Он смотрел на свои руки: руки хирурга, руководителя, «стратегического актива». А что они по-настоящему знали о войне? О той цене, которую платили за его изобретения простые бойцы и санитары?

Он подошел к карте мира, висевшей в его кабинете. Его палец нашел крошечную точку у границы Монголии. Халхин-Гол. Песок, жара, японские снаряды и советская кровь. Его система проходила проверку там, в настоящем аду. И он, ее создатель, сидел в своем кабинете, в тысячах километров от этого ада.

Решение созрело. Оно было безумным, опасным, безрассудным. Но оно было единственно правильным.

Вечер в квартире Борисовых на этот раз был лишен привычной уютной атмосферы. Даже Андрюша, обычно оживлявший любое застолье, чувствовал напряжение и капризничал, пока Марья Петровна не унесла его в детскую.

Лев отпил из чашки остывший чай и посмотрел на сидящих за столом: Катя, сжавшая губы, его мать, Анна Борисова, с лицом, вытянувшимся от тревоги, и его отец, Борис Борисович, с невозмутимым, как всегда, видом слушавший его.

— Итак, — Лев откашлялся. — Новости хорошие. Проект НИИ в Куйбышеве получил поддержку на самом верху. Лично товарищ Сталин распорядился оказать всемерное содействие.

Катя вздохнула с облегчением, на ее лице на мгновение появилась улыбка.

— Лёва, это же прекрасно! Значит, все будет как ты хотел?

— Все будет, — подтвердил Лев. — Но есть и другая новость. Меня… нас с Лешей… просят направиться в командировку на Халхин-Гол.

Словно по команде, в комнате повисла ледяная тишина. Анна побледнела и схватилась за сердце.

— На… на войну? — прошептала она. — Лёвушка, ты с ума сошел!

Катя вскочила с места. Ее глаза полыхали.

— Нет! Ни за что! Ты нужен здесь! Ты отец, муж, руководитель! Твоя жизнь… твоя жизнь стоит тысяч других! Ты не имеешь права так рисковать! Ты создаешь здесь спасение для тысяч, а сам хочешь лезть под пули? Это безумие!

Лев молчал, давая ей выплеснуть гнев и страх. Он смотрел на отца. Борис Борисович не проронил ни слова, его взгляд был тяжелым и изучающим.

— Катя, успокойся, — тихо сказала Марья Петровна, вернувшаяся в столовую. — Лев мужчина. Хозяин своего слова и своей судьбы. Он сам должен решить.

— Спасибо, Марья Петровна, — кивнул Лев. — Но это не о героизме. Это о профессиональной необходимости. — Он перевел взгляд на Катю. — Я создаю систему для войны, которую никогда не видел. Я требую от бойцов и санитаров пользоваться нашими жгутами, капельницами, методиками. А сам сижу в теплом кабинете и читаю о их смерти в сухих отчетах. Я не могу так. Я должен своими глазами увидеть, как это работает. Где слабые места. Что нужно улучшить прямо сейчас, до того как… до того как все это начнется в гораздо большем масштабе.

— Он прав, Катюша, — негромко произнес Борис Борисович. Все взгляды устремились на него. — Кабинетный стратег, не нюхавший пороха, — не стратег, а теоретик. Лев создает оружие. Медицинское, но все же оружие. Конструктор должен видеть свое оружие в деле. Чтобы понять, где оно дает осечку. Это мужественный и, я бы сказал, единственно правильный поступок настоящего руководителя.

Катя смотрела то на отца, то на мужа. В ее глазах стояли слезы.

— А если… если ты не вернешься? Что я скажу Андрею?

Лев встал, подошел к ней и взял ее за руки.

— Я вернусь. Я обещаю. У меня есть ради кого возвращаться. И ради чего. То, что я увижу там, спасет здесь, в тылу, тысячи жизней. Возможно, и твою, и жизнь нашего сына. Я должен это сделать.

Долгий, тяжелый вечер закончился тем, что Катя и Анна, изможденные и притихшие, дали свое молчаливое, выстраданное согласие. Поздно ночью, провожая Льва в прихожей, Борис Борисович положил руку ему на плечо.

— Будь осторожен, сынок. «Стальной пакт» в Берлине это не просто бумажка. Немцы и итальянцы сковали себя одной цепью. Война в Европе неизбежна. А наши японские «друзья» на Дальнем Востоке ее прелюдия. Ты едешь не на маневры. Учись и возвращайся. Ты нужен стране. И нам всем.

Лев кивнул. Теперь он был уверен в своем решении на все сто двадцать процентов.

Глава 22 Новый уровень

На следующее утро Лев снова стоял в кабинете Громова. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь плотные занавески, выхватывали из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе. Лев заметил, что на столе майора появилась новая папка с грифом «Особой важности», лежавшая рядом с привычными ему документами.

— Иван Петрович, — начал Лев, прежде чем Громов успел предложить ему присесть, — я принял решение по командировке на Халхин-Гол.

Громов, достав папиросу «Казбек» из серебряного портсигара, с любопытством посмотрел на него. Его пальцы привычным движением раскурили папиросу, и тонкая струйка дыма медленно поднялась к потолку.

— Так скоро. И каково же оно? Кого назначаете? — спросил майор, откидываясь на спинку кресла. — Должен сказать, ваши сотрудники проявили неожиданную активность. У меня уже есть три списка добровольцев от отделов Ермольевой и Неговского.

— Да, наши сотрудники проявляют себя как настоящие советские граждане. Но я принял другое решение. Я еду сам. Вместе с Алексеем Морозовым, — четко произнес Лев.

Спичка в руках Громова замерла на полпути к пепельнице. Он медленно опустил ее, не сводя с Льва пристального взгляда.

— Ты… совсем с ума сошел, Борисов? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление, смешанное с растущим раздражением. — У тебя там, в лабораториях, мозги закипели от перегрузок? Или ты на себе новый препарат испытываешь? Ты сам, стратегический актив государства! Мы только что говорили об этом! Твоя гибель где-нибудь в монгольских песках будет равносильна проигрышу крупного сражения! Я не позволю…

— Иван Петрович, — мягко, но настойчиво перебил его Лев, — я не собираюсь там гибнуть. И я не поеду в первую линию окопов. Моя цель это полевые госпиталя, эвакопункты, санитарные палатки. Именно там я смогу увидеть то, что не увидит никто другой.

Громов резко встал и прошелся по кабинету. Его тень медленно скользила по стене, усиливая драматизм момента.

— Для этого есть опытные военврачи! Они пришлют отчеты! Подробные, детальные отчеты! — он ударил кулаком по столешнице. — У нас есть специальные люди в военной медицине занимающиеся этими вопросами!

— Отчеты… Это сухие цифры и описания, — парировал Лев, его голос зазвучал жестче. — Они не передадут, как жгут, сделанный по нашему образцу, впивается в рану после трех часов тряски в переполненном грузовике. Они не покажут, как в условиях пыльной бури санитары не могут найти воротник у раненого, потому что цветовая маркировка оказалась нестойкой. Они не объяснят, почему наши прекрасные капельницы остаются нераспакованными, потому что для их использования не хватает простейших штативов, которые мы не додумались включить в комплект!

Лев сделал шаг вперед, опираясь руками о стол. Между мужчинами повисло напряженное молчание, прерываемое лишь тиканьем настенных часов.

— Вы сами говорили, Иван Петрович, что ситуация накаляется. «Стальной пакт» подписан. Война с Финляндией уже на пороге. А что мы знаем о реальных потребностях армии? Мы создаем инструменты, не зная, как их будут использовать в полевых условиях настоящие люди.

Громов медленно вернулся к своему креслу, его лицо выражало глубокую озабоченность.

— Продолжайте, Лев Борисович — коротко бросил он.

— Я провел анализ отчетов после боев у озера Хасан, — Лев вытащил из портфеля несколько листков с пометками. — И знаете, что самое удивительное? Больше половины раненых погибали не от самих ранений, а от кровопотери во время эвакуации. Наши жгуты есть, но их не успевают или не умеют правильно накладывать. Есть проблемы с обезболиванием, с сортировкой раненых… Я могу так перечислять долго.

Он отложил бумаги и посмотрел Громову прямо в глаза.

— Иван Петрович, я создаю систему. Я не могу делать это из кабинета, как инженер, который никогда не видел свой самолет в полете. Мне нужен личный опыт. Мои знания… моя интуиция позволят мне за недели увидеть то, что другие не увидят за месяцы. Я смогу лично, точно определить самые критические узкие места и найти им решение. Это риск, да, определённо точно. Но он оправдан. Поверьте мне!

Громов молча курил, его взгляд был очень пристальным и тяжелым. Он видел перед собой не упрямого юнца, а расчетливого стратега, осознающего и цену, и потенциальную выгоду. Минуты растягивались, наполненные напряженным молчанием.

— Знаете, Борисов, — наконец произнес Громов, — когда я впервые познакомился с вами, я был уверен, что вы либо гений, либо вредитель. Сейчас я уверен в первом варианте. — Он тяжело вздохнул. — Ваша логика, как всегда, чертовски убедительна. И чертовски опасна. Но так же, я убежден, что все гении того… С небольшим приветом.

Майор потушил папиросу и взял со стола телефонную трубку.

— Соедините меня с Москвой, — приказал он в трубку.

Пока Громов ждал соединения, он снова посмотрел на Льва.

— Ладно. Я выйду с этим на самый верх. Но готовьтесь к тому, что вам поставят условия. И очень жесткие. И если Москва откажет, то никаких самовольных решений, понял?

Лев кивнул. Он понимал, что эта игра ведется на самом высоком уровне, и ставки в ней были исключительно высоки.

Пока Лев ждал решения из Москвы, в СНПЛ-1 кипела работа. В отдельном кабинете, выделенном Сашкой, архитекторы Сомов и Колесников день и ночь работали над проектом «Ковчег». Стены комнаты были завешаны чертежами и схемами.

— Вот здесь, Виктор Ильич, я предлагаю разместить блок чистых помещений, — Лев показывал на один из эскизов. — Операционные, перевязочные, палаты интенсивной терапии, которые мы создадим с Неговским. Полностью изолированный контур с собственными системами вентиляции и фильтрации, это важно.

Сомов, с покрасневшими от бессонницы глазами, внимательно изучал схему.

— Лев Борисович, я просчитал варианты. Для такой системы потребуется отдельная приточно-вытяжная вентиляция с подогревом воздуха. По нашим нормам…

— Нормы мы будем устанавливать сами, — уверенно сказал Лев. — Это должен быть эталон. Посмотрите сюда, — он перевел палец на другую часть чертежа. — Центральный операционный блок. Шесть операционных, расположенных звездообразно вокруг центрального стерилизационного ядра. Чтобы медсестра могла подать любой инструмент в любую операционную за 30 секунд.

Колесников что-то быстро подсчитывал на логарифмической линейке.

— Товарищ Борисов, по предварительным расчетам, только на системы вентиляции и отопления потребуется около 200 тонн металла. А где его взять в таких количествах?

— Это уже моя забота, — ответил Лев. — Вы считайте, а я буду добывать все необходимое. Напоминаю, у нас «зеленый коридор» от самого товарища Сталина! Вы думаете, мы не сможем достать необходимое количество материалов?

В этот момент в кабинет вошел Сашка с озабоченным видом.

— Лев, тебя срочно к Громову. Кажется, из Москвы ответ пришел.

* * *

Дача на Ладоге, которую Сашка раздобыл на выходные, была точной копией идиллии: старый деревянный сруб, почерневший от времени, скрип вековых сосен, терпкий запах хвои и свежего озёрного ветра. У берега покачивалась на волнах рыбацкая лодка, а на лужайке перед домом догорали угли в самодельном мангале, на которых еще дожаривались последние куски шашлыка из свинины и рыбы.

Дети, Андрюша и маленькая Наташа, дочка Сашки и Вари, заливисто смеялись, следя за стрекозами на залитой солнцем лужайке. Их беззаботные крики наполняли воздух жизнью и радостью.

Но под этой безмятежностью скрывалось напряжение, витавшее между взрослыми. Все они: и Катя, нервно поправлявшая скатерть на импровизированном столе, и Сашка, с необычной для него задумчивостью разглядывавший озерную гладь, и даже всегда невозмутимый Миша, знали, зачем они здесь на самом деле. Это была не просто очередная встреча друзей, а прощание.

Когда солнце начало клониться к воде, окрашивая озерную гладь в багряные и золотые тона, Лев, сидевший с Мишей у догорающего костра, поднялся. Он постучал ножом по своей жестяной кружке, и звук разнесся по вечернему воздуху.

— Друзья, — его голос прозвучал громче, чем нужно, и в нем слышалась легкая дрожь. Все разговоры стихли, даже дети прекратили гомон, почувствовав внезапную серьезность момента. — Я собрал вас здесь, чтобы сказать кое-что важное.

Он обвел взглядом лица самых близких людей: Катю, прижавшую к себе Андрюшу, на лице которой застыла маска тревожного ожидания; Сашку с Варей, сидевших рядом, их руки были крепко сцеплены; Мишу и Дашу, чьи пальцы едва касались друг друга, но в этом легком прикосновении читалась глубокая связь; и Лешу, смотревшего на него с обожанием и готовностью, свойственной больше для юности.

— Послезавтра мы с Лешей уезжаем. В командировку На Халхин-Гол, минимум на две недели, а там как получится.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Казалось, сам воздух застыл, и даже озеро перестало шуметь. Даже дети замерли, инстинктивно почувствовав взрослую тревогу.

Первым взорвался Сашка. Он резко вскочил, опрокинув свою табуретку.

— Брось, Лев! Это же не твое дело! Давай я сам поеду, мне не впервой! Кому как не мне, старому заводскому, смотреть за хозяйством в полевых условиях? — его голос дрожал от возмущения. — Ты тут институты строишь, наукой руководишь! А я… Куда мы тут без тебя⁈

— Нет, Саш, — мягко, но непреклонно остановил его Лев. — Ты нужен здесь. Ты мое второе я. Без тебя все тут развалится в тот же день. Стройка НИИ, снабжение, координация с Москвой, решение ежедневных проблем… Ты остаешься за главного. Это не просьба, а приказ.

Сашка хотел было возразить, но, встретившись с твердым взглядом Льва, лишь с силой выдохнул, сжал кулаки и отвернулся к озеру. Его широкие плечи напряглись, выражая безмолвный протест.

— Лев… — прошептала Катя. В ее глазах стояли слезы, но она сдерживала их, не желая показывать свою слабость перед другими. Ее пальцы бессознательно вцепились в плечико Андрюши, и мальчик, почувствовав материнское напряжение, насупился.

Миша поправил очки, его лицо было бледным, как мел.

— Это… очень опасно, Лев, — произнес он, и его обычно уверенный голос дрогнул. — Я читал сводки. Там идут ожесточенные бои. Японская артиллерия… авиация… Ты уверен, что это правда так необходимо?

— Я уверен, что это необходимо, — ответил Лев, и в его голосе прозвучала стальная убежденность. — Мы с Лешей будем глазами и ушами для всех вас. Мы привезем не просто отчет, а понимание. То, что поможет нам спасти тысячи жизней в будущем. Не где-то абстрактно, а здесь, в наших госпиталях, на наших заводах, выпускающих медицинское оборудование.

Леша, сидевший все это время сгорбившись, поднял голову, и его лицо озарила улыбка, в которой была и гордость, и страх, и юношеская отвага.

— Мы не подведем, Лев Борисович, — сказал он громко, и его голос прозвучал неожиданно уверенно в наступившей тишине.

— Я верю в вас, смотрите, какие вы у меня все талантливые! Даже если я не… В общем, я уверен что наше дело, наше общее дело, оно будет жить и без меня! — Лев заметил ужас в глазах жены и встрепенулся. — Да это я так, на всякий случай. Конечно я вернусь! И мы все вместе отметим это с размахом! Что весь Ленинград на уши поставим!

— Лев Борисович, вы и правда человек большой души! — высказалась молчавшая до этого Даша.

— Даша, не на работе, я для тебя просто Лев! Миша, поговори со своей девушкой уже наконец! — сказал Лев, и Миша тут же покрылся багряным румянцем. Все ребята засмеялись над неловкостью момента

— Ладно тебе Миш, что бы когда я вернулся, ты уже задумался над созданием новой ячейки общества! — продолжал Лев подливать масло в огонь, отчего Миша чуть не поперхнулся, пытавшись что-то сказать, но в итоге лишь махнул рукой. А Даша в это время сильнее сжала его руку в своей.

— Да у вас, ребята, и правда почти семейная идиллия, — добавил уже Леша. — Мы вернемся, точно вам говорю! Я за нашего Леву горой!

Позже, когда сумерки сгустились и дети, утомленные впечатлениями, уснули в доме, все собрались у разгоревшегося костра. Пламя рисовало танцующие тени на серьезных лицах взрослых. Леша достал гитару и тихо заиграл старую русскую мелодию. Сначала никто не пел, просто слушали, как струны перебирают знакомые аккорды. Потом кто-то негромко подхватил, затем другой. И скоро над ладожским берегом поплыла простая, задушевная песня, объединившая их в этот прощальный вечер.

Лев обнял Катю, сидевшую рядом на бревне, и прижал к себе. Он чувствовал, как дрожит ее тело.

— Я вернусь, — тихо сказал он ей на ухо, чтобы не слышали другие. — Обещаю. У меня есть ради кого возвращаться.

Она лишь кивнула, прижимаясь к его плечу, и смотрела на огонь, в котором трещали сосновые ветки, выпуская в ночное небо сонмы искр.

Ровно через три дня Лев снова сидел в кабинете Громова. На этот раз майор не предлагал ему коньяк и не курил. Его лицо было серьезным и сосредоточенным, а на столе лежала объемистая папка с многочисленными пометками.

— Ну что ж, Борисов, — начал он, положив перед собой папку и сложив руки на столе. — В Москве твои аргументы сочли… убедительными. Хотя, должен признаться, ругались сильно и долго. Особенно возражали товарищи из Наркомата обороны. Считают, что риск слишком велик.

Лев почувствовал, как камень свалился с души, но тут же напрягся, ожидая продолжения.

— Добро дали, — Громов сделал паузу, давая этим словам прозвучать с нужной весомостью. — Но! — он поднял палец, и его лицо стало еще более суровым. — Условия. И они не подлежат обсуждению.

Майор открыл папку и начал зачитывать:

— Первое: для обеспечения вашей безопасности приставляются два оперативника из центрального аппарата. Опытные ребята, прошедшие многое. Их задача не допустить вашей гибели или, не дай бог, пленения. Вы для них главный и единственный приоритет. Их приказы, касающиеся безопасности, являются для вас обязательными к исполнению.

Лев кивнул. Он этого ожидал.

— Второе, — Громов усмехнулся, но в его глазах не было веселья, — от РККА к вашей группе будет прикомандирована для связи и помощи… военфельдшер службы Островская. Она уже знает театр военных действий. — Он внимательно посмотрел на Льва, словно ожидая его реакции. Будто он что-то знал.

Внутри у Льва все похолодело. Островская. Женщина, которая, возможно, держала в руках его блокнот с планом эвакуации. Теперь она будет рядом с ним в условиях, где любой «несчастный случай» можно списать на войну. Угроза из абстрактной стала осязаемой и смертельно опасной.

— Третье, — продолжал Громов, — срок командировки не более трех недель. Ни дня больше. Четвертое: вы не имеете права приближаться к линии фронта ближе, чем на пять километров. Пятое: все ваши перемещения согласовываются с сопровождающими.

Майор закрыл папку.

— Вас это устраивает?

— Да, — ровным голосом ответил Лев, не подав вида своим опасениям относительно Островской. — Когда выезд?

— Послезавтра. С нашего аэродрома, в 09:00. Всю подробную информацию и документы вам передадут сопровождающие. — Громов встал и протянул Льву руку. — Так что удачи, товарищ Борисов. Возвращайтесь живыми. И с результатами. Страна вас ждет.

Лев вышел из «Большого дома» и остановился на набережной Невы. Светило майское солнце, по реке сновали лодки, слышались гудки пароходов. Город жил своей обычной, мирной жизнью. А он через два дня уезжал навстречу песчаным бурям, разрывам снарядов и лицу настоящей войны.

Он смотрел на воды Невы, и ему вспомнились строки из «Тихого Дона», которые он недавно перечитывал: «Выметываясь из русла, разбивается жизнь на множество рукавов. Трудно предопределить, по какому устремит она свой вероломный и лукавый ход. Там, где нынче мельчает жизнь, как речка на перекате, мельчает настолько, что видно поганенькую её россыпь, завтра идёт она полноводная, богатая»

Сейчас его собственная жизнь делала крутой поворот, унося его в неизвестность. И кроме очевидных опасностей войны, его ждали таинственный майор Артемьев, два телохранителя из НКВД и лейтенант Островская, чьи глаза, возможно, хранили его самую страшную тайну.

Игра действительно перешла на новый, смертельно опасный уровень.

Глава 23 Испытание огнем и песком

Последний луч заходящего солнца умирал в темных водах Карповки, окрашивая стены кабинета в темные тона. Лев стоял перед открытым сейфом, и каждая клетка его тела кричала о противоестественности происходящего. Война. Я еду на войну. Сорокалетний Иван Горьков, привыкший к безопасности, сжимался внутри него комком страха. Двадцатишестилетний Лев Борисов делал глубокий вдох, заставляя руки не дрожать.

Он методично раскладывал в полевые чемоданы не просто инструменты, а частицы себя, созданные за семь лет титанического труда.

Массовое производство: шприцы, капельницы, жгуты, «Норсульфазол». Фонд. Но как они поведут себя там, в пекле, где нет времени на стерильность, где кровь и грязь становятся нормой?

Его пальцы скользнули по упаковке «Димедрола». Готов к массовому производству. Следующие: Прометазин, Ципрогептадин. Если, конечно, мы успеем.

Он мысленно пробегал по списку, и каждый пункт отзывался эхом будущих спасенных жизней и горьким осознанием, как много еще не сделано.

«Промедол», «Ибупрофен»: проходят испытания. Но для настоящей военной боли нужен «Кеторолак». Нужен «Стрептомицин» (штамм 169, Ермольева близка). Нужен «Бициллин» для пролонгации действия. Нужен стабильный очищенный «Гепарин».

Он открыл свой походный блокнот, тот самый, что будет с ним в дороге, и начал записывать. Не отчет, а крик души, обращенный к самому себе.

«Новые направления. Гидрокортизон — для шока, аллергий. Начать с выделения из тканей. Противосудорожные (Фенитоин) для ЧМТ. Заменители плазмы (Полиглюкин) для массовых кровопотерь. Гипербарическая оксигенация портативная барокамера „Ока“ для шока, газовой гангрены. Электрокоагуляция: внедрить повсеместно, снизит кровопотерю. Остеосинтез — аппарат Илизарова для сложных переломов. Методы борьбы с переохлаждением для Финской войны, которая не за горами.»

Он писал, и ему казалось, что он пытается заткнуть пальцем дыры в тонущем корабле. Столько идей, а время утекает сквозь пальцы как песок.

И тут его мысли, словно наткнувшись на риф, остановились на Островской. На ее влажном, цепком взгляде, который видел слишком много. На ее пальцах, листавших страницы его блокнота. Холодный ужас, липкий и противный, сковал желудок. Она знает. Она что-то знает.

Сердце забилось чаще. Он не мог позволить ей иметь над ним такую власть. Не мог рисковать ни собой, ни Катей, ни Андреем.

С решимостью обреченного он взял чистый блокнот, точную копию старого. И начал переписывать. Кропотливо, выверяя каждую запись. Все медицинские гипотезы и технические идеи остались. Но исчезли все даты. Все намеки на знание конкретных событий. Ни слова о 22 июня, о блокаде, о масштабах грядущей бойни. Остался лишь сухой каркас гениальных, но вполне объяснимых для гения, прозрений.

«Пусть попробует что-то доказать с этим „сыром“, — подумал он с горькой усмешкой, водя пером по бумаге. — Здесь одни гипотезы, а не пророчества попаданца»

Оригинальный блокнот «План „Скорая“», испещренный роковыми датами и пометками, знавшими будущее, он спрятал. Тщательно, с холодной ясностью профессионала. Огромный сейф у стены имел потайной отсек на верхней крышке, закрепленный тончайшими деревянными планками. Он провел ладонью по гладкой поверхности — идеально. Ни выступов, ни щелей. Если не знать, то и не найти.

Были мысли и уничтожить компромат. Но там было записано слишком много. То, что он с таким трудом вспоминал ночами, глядя на небо.

Он захлопнул сейф, повернул ключ. Щелчок прозвучал как приговор. Одна угроза, пусть и не устраненная, но была локализована. Оставались другие. Более реальные и куда более смертоносные.

Он погасил свет в кабинете и вышел в коридор. Отныне его война шла на два фронта: внешний с японцами, и внутренний с призраками собственного прошлого и настоящего.

Утро было неестественно тихим, словно город, привыкший к грохоту трамваев и гомону голосов, затаился, провожая его. У парадного входа дома на набережной Карповки собрались те, кто за эти годы стал ему дороже всего на свете. Дороже несуществующей жизни Ивана Горькова.

Катя стояла, прижимая к себе Андрея. Мальчик, сонный и румяный, уткнулся носом в ее шею, в одной руке сжимая деревянную лошадку. Лицо Кати было маской спокойствия, но Лев видел, видел крошечную дрожь в уголках ее губ, видел бездну страха в огромных, потемневших глазах. Она держалась, как держатся жены солдат испокон веков, с гордо поднятой головой и ледяным ужасом в душе.

Он подошел, и она, не выпуская Андрея, прижалась к нему. Он ощутил хрупкость ее плеч, знакомый запах ее волос и сердце его сжалось так, что перехватило дыхание.

— Возвращайся, любимый — выдохнула она прямо в ухо, и ее голос был обжигающим шепотом. — Ты обещал мне.

Он не нашел слов. Только кивнул, прижимая ее и сына к груди, пытаясь вдохнуть в себя этот миг, эту хрупкую нормальность, чтобы хватило на все дни впереди.

Потом был Борис Борисович, отец. Его рукопожатие было твердым, как гранит, но в его обычно непроницаемом взгляде Лев прочел нечто новое, не просто одобрение, а глубочайшее уважение.

— Смотри в оба, сынок, — тихо сказал он, чтобы не слышали женщины. — Там, на фронте, свои законы. Не геройствуй без нужды. Ты теперь не просто ученый. Ты стратегический ресурс страны. Помни об этом.

Анна Борисова, его мать, не могла сдержать слез. Они текли по ее лицу молча, не сопровождаемые ни всхлипами, ни словами. Она крестила его дрожащей рукой, шепча что-то, чего он не мог разобрать. Он обнял ее, чувствуя, как она вся сжалась в комок.

Сашка, его правая рука, его брат, хлопнул его по плечу с такой силой, что Лев едва устоял.

— Кирпичики для «Ковчега» уже везут, — сказал Сашка, и его голос, обычно такой громовой, сейчас был приглушенным. — Возвращайся, главный архитектор. Без тебя мы эту махину не соберем.

Миша, вечно рассеянный и погруженный в свои формулы, стоял чуть в стороне. Он что-то бормотал себе под нос, теребя край пиджака.

— Миш, смотри за всем здесь, — сказал ему Лев. — Особенно стрептомицин. Это будет наш новый прорыв.

Миша лишь кивнул, судорожно глотая.

К подъезду подкатил черный «ЗиС-101». Леша, уже сидевший внутри, выглянул из окна. Его молодое, еще безусое лицо светилось смесью страха, решимости и мальчишеского задора. Он так молод, — с внезапной острой болью подумал Лев. Слишком молод для того, что ждет нас там.

Последнее рукопожатие с Сашкой. Последний взгляд на Катю, он поймал ее взгляд и увидел в нем не мольбу, а приказ. Приказ выжить любой ценой.

Он сел в машину. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Мир за стеклом: Катя, прижимающая к груди Андрея, родители, Сашка, Миша — поплыл назад, превращаясь в цветное пятно, в воспоминание.

Лев откинулся на сиденье, закрыл глаза. Путь начинался.

Глухой гул моторов, вибрация, пронизывающая все тело, запах авиатоплива, и машинного масла, вот что встретило их внутри гигантского фюзеляжа ТБ-3. Самолет, гордость советского авиапрома, внутри больше напоминал летающий сарай: голый металл, заклепки, проложенные кое-где провода, и несколько жестких сидений вдоль бортов. Лев, привыкший к комфорту «Красной Стрелы», с трудом представлял, что в этой железной птице можно провести всю дорогу.

Леша сидел напротив, бледный, сжавшись в комок. Он пытался улыбаться, но получалось жалко. Лев понимал его слишком хорошо, тот же комок страха сидел и в его горле, просто годы жизни научили его не показывать этого.

Интересно, я когда-нибудь научусь не бояться? Или просто стану лучше прятать это?

Дверь в кабину открылась, и в проеме показались их спутники. Первым вошел тот, кого представили как старшего лейтенанта ГБ Василия Игнатьевича Родионова. Мужчина лет сорока с лишним, коренастый, с лицом, которое казалось вырубленным из сибирского гранита. Шрамы на щеке и сломанная переносица говорили красноречивее любых слов. Его глаза, серые и спокойные, мгновенно оценили обстановку, задержались на Льве, затем на Леше, и, казалось, составили полное досье на каждого.

— Старший лейтенант ГБ Родионов, — отрекомендовался он коротко, пожимая Льву руку. Рукопожатие было твердым и сухим. — Наша главная и единственная задача это ваша безопасность. Не мешайте нам выполнять ее и все будет в порядке.

В его голосе не было ни угрозы, ни подобострастия. Только констатация факта. Это был профессионал высшего класса. Лев почувствовал странное облегчение. С таким человеком рядом шансы выжить, казалось, повышались.

Вслед за ним в салон вошел второй — младший лейтенант ГБ Артем Волков. Лев мысленно поправил себя: не «Тёма», как он сразу подумал, а именно Артем. Ему было около тридцати, не больше. Поджарый, с живыми, внимательными глазами, которые сканировали пространство с хищной точностью. Его движения были плавными, экономными, без единого лишнего жеста. Он не улыбался, лишь кивнул в ответ на представление, и Лев понял, это не «зеленый юнец», а отточенный инструмент, возможно, даже более опасный, чем его старший напарник.

Последней появилась она. Марина Островская. В форме младшего лейтенанта медицинской службы, с идеально уложенными волосами и подчеркнуто безупречным видом. Ее взгляд скользнул по Льву, холодный и официальный.

— Всем доброе утро. Задачи согласованы с командованием корпуса, — сказала она, не протягивая руки. — Готова оказать любое содействие вашей группе.

Лев кивнул, чувствуя, как под маской равнодушия у него сжимаются мышцы живота. Игра начинается.

Самолет с грохотом покатился по взлетной полосе. Лев вжался в сиденье, глядя в крошечное иллюминатор. Мир за бортом поплыл, затем резко ушел вниз. Ленинград, Катя, Андрей, вся его жизнь, все это осталось там, в уменьшающемся пятне города. Теперь его реальностью стал гул моторов и холодный взгляд женщины, которая, возможно, знала его самую страшную тайну.

Перелет был долгим и утомительным. Часы растягивались в бесконечность. Леша, в конце концов, сдался. Его мутило, и он, бледный, сидел с закрытыми глазами. Лев предложил ему укол димедрола, но тот отказался. Лев то и дело пытался читать, но слова расплывались перед глазами.

Он наблюдал за своими спутниками. Родионов, казалось, мог сидеть так вечно. Неподвижный, как скала, его взгляд был обращен внутрь себя. Волков временами вставал, подходил к иллюминатору, что-то высматривая, затем возвращался на место. Островская делала вид, что спит, но Лев видел, как напряжены ее веки.

Пытаясь разрядить обстановку, Леша, когда ему стало немного лучше, попробовал рассказать анекдот про чукчу. Волков едва заметно улыбнулся. Родионов не изменился в лице. Островская сделала вид, что не слышит.

Лев, преодолевая внутреннее сопротивление, решил заговорить с Родионовым.

— Вы давно в органах, Игнатьич? — спросил он, используя отчество, чтобы сократить дистанцию.

Родионов медленно перевел на него свой тяжелый взгляд.

— Уже достаточно, чтобы понимать, что любая война это бардак. Главная задача — минимизировать потери. В том числе наших бойцов. — Игнатьич довольно сухо ответил.

— А японцы? Какие они? Что про них скажете?

— Японцы… Они упрямые и дисциплинированные. В атаку идут фанатично, на пулеметы лезут без страха. Артиллерия у них послабее нашей, но авиация все равно грозная. И снайперы… — он сделал небольшую паузу, — снайперы у них отличные. Охотятся за командирами, за связистами. За такими, как вы, товарищ Борисов. Вас давно во всем мире знают, не просто так мы с вами.

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он был не просто ученым в зоне боевых действий. Он был еще и мишенью.

Островская, воспользовавшись паузой, встряла в разговор.

— Товарищ Борисов, как продвигаются работы по новым антигистаминным препаратам? В полевых условиях они были бы весьма кстати, учитывая пыль и цветение местных растений.

Вопрос был задан вежливо, по-деловому. Но Лев почуял подвох. Она проверяла его, пыталась заставить говорить, выдать что-то лишнее.

— Работы идут по плану, товарищ лейтенант, — сухо ответил он. — Димедрол готов к массовому производству. Думаем над следующими поколениями.

— А надолго ли хватит этих 'следующих поколений? — не отступала она, и в ее глазах вспыхнул знакомый ему огонек. — Год? Два? Или… больше?

Она смотрела на него прямо, и Лев понял, это не вопрос, а вызов. Она напоминала ему, что знает о его «особых» знаниях.

— Настолько, насколько потребуется Родине, — отрезал Лев, отворачиваясь к иллюминатору. — Сейчас не время и не место для научных дискуссий.

Он видел, как скулы Островской напряглись от обиды и злости. Хорошо, пусть злится. Главное держать ее на расстоянии. А дальше решение найдется.

После промежуточной посадки и дозаправки в Свердловске они снова поднялись в воздух. Следующей остановкой была Чита.

* * *

Чита встретила их суетой и хаосом. Штаб фронтовой группы, которым командовал командарм 2-го ранга Штерн, был похож на развороченный муравейник. Командиры с портфелями бежали по коридорам, телефоны звонили не умолкая, из-за дверей доносились отрывистые, взволнованные голоса.

Их провели в кабинет к высокому, худощавому командиру с уставшим, но умным лицом. Это был сам Штерн. Он бегло просмотрел их документы.

— Борисов… — произнес он, поднимая на Льва глаза. — Знаю, знаю, наслышан о вас. Ваши шприцы и капельницы уже здесь работают. — Он отложил бумаги. — Вам в 57-й особый. Товарищ комдив Жуков сейчас там наводит порядок. Будьте готовы, он человек… резкий. Но дело свое знает. Военврач 3 ранга Медведев, начмед корпуса, вас встретит на месте.

Они получили новые пропуска и направление. Выйдя из кабинета, Лев почувствовал легкую дрожь в коленях. Жуков. Георгий Константинович Жуков. Самая настоящая легенда. Человек, чье имя он знал из учебников истории. Казалось, что нет города в России 21 века, без улицы, названной в его честь. И вот сейчас он ехал к нему. Не как читатель, а как участник событий. Глупая, мальчишеская гордость смешивалась с трезвым пониманием: он ехал не на экскурсию, а в самое пекло, которым командовал этот «резкий» человек.

После быстрого и практичного обеда их снова погрузили в самолет. Теперь летели на юг, к монгольской границе. Пейзаж за окном сменился с тайги на бескрайние, выжженные солнцем степи. Воздух в салоне стал горячим и пыльным.

Когда самолет, подпрыгивая на кочках, зарулил на полевой аэродром, Льву ударила в нос знакомая по больницам смесь запахов: дезинфекции, гноя и крови, но теперь к ней примешивались пыль, гарь и сладковатый, тошнотворный душок разложения.

Их встретил военврач — сутулый, с уставшим до черноты лицом, в гимнастерке с расстегнутым воротником.

— Военврач 3 ранга Медведев, начальник медслужбы корпуса, — представился он, без особой радости глядя на них. — Мы вас ждали. Только, ради бога, без формальных проверок. У нас тут раненые гибнут, нам не до бумажек сейчас.

Лев кивнул.

— Мы здесь не для бумаг, товарищ. Мы здесь чтобы помочь и понять, что мы можем улучшить для полевой медицины.

Медведев хмыкнул, не веря, но повел их к группе палаток и землянок, утыкавших склон невысокого холма. Это был штаб 57-го особого корпуса.

И тут Лев увидел его. Невысокого роста, плотного, с могучей шеей и цепким, всевидящим взглядом. Он стоял у стола, разложенного на ящиках из-под снарядов, и тыкал пальцем в карту. Георгий Константинович Жуков. Он был одет в простую гимнастерку без знаков различия, но его осанка, его энергия, исходящая от него волна воли: все кричало о том, что это командир.

Жуков поднял голову, его взгляд скользнул по Медведеву, затем остановился на Льве. Его глаза, узкие, пронзительные, оценили его с ног до головы за секунду.

— Товарищ Борисов? — его голос был хриплым, резким, как удар топора.

— Так точно, товарищ комдив. — отрапортовал Лев

— Знаю ваши изобретения. Полезные они, бойцов наших спасают. — Жуков снова уткнулся в карту. — Инспектируйте, помогайте, предлагайте. Но не мешайте работе. Медведев вам все покажет. И, Борисов… — он снова поднял на него взгляд, и в нем что-то промелькнуло, — ваши мозги стране нужнее, чем еще одна винтовка в окопе. Не лезьте куда не надо. Нам нужны живые герои.

Отчитав его, Жуков тут же забыл о его существовании, снова погрузившись в карту. Лев стоял, слегка ошарашенный от скорости и накала происходящего. Он был одновременно и раздосадован, и польщен. Жуков знал о нем. Считал его полезным. И дал ему четкие, пусть и грубые рамки. В этой хаотичной обстановке такая прямоту была как глоток свежего воздуха.

Военврач 3 ранга Медведев тяжко вздохнул.

— Ну что, поехали, покажу вам наши «курорты». Только предупреждаю сразу, красотой они не вышли.

Лев, Леша и Островская последовали за ним. Родионов и Волков зашагали следом, держась на почтительной дистанции, но их глаза непрерывно сканировали окрестности.

Лев шел по пыльной земле, и его охватывало странное чувство. Он был здесь, в эпицентре истории. И ему предстояло не просто наблюдать, а выжить и сделать то, ради чего он приехал. Первые испытания ждали его впереди, в душных палатках полевых госпиталей.

Первый же полевой госпиталь Х оказался тем, что Лев впоследствии назвал бы в своем отчете «организованным хаосом». Две большие армейские палатки, соединенные растянутым брезентом, образовывали нечто вроде приемного покоя. Воздух был плотным и тяжелым, запах: тошнотворный дух гноя, крови и человеческих испражнений.

Под брезентом, на разбросанных по земле плащ-палатках, лежали десятки раненых. Тишины не было. Ее заполняли стоны, прерывистое дыхание, иногда сдавленный крик. Санитары, молодые ребята с застывшими от ужаса лицами, метались между телами, пытаясь хоть как-то помочь.

Лев остановился на входе, и его на секунду охватил ступор. Это и есть война. Не парады, не сводки Информбюро, а вот это: грязь, кровь и страдание в промышленных масштабах. Сорокалетний терапевт Иванов Горьков сжался внутри него, умоляя развернуться и бежать. Лев Борисов сделал глубокий вдох, заставив ноги сделать первый шаг вперед.

Медведев, не глядя на него, бросил через плечо:

— Вот вам и передовая, товарищ ученый. Без красивостей.

Лев не ответил. Он уже подходил к первому бойцу. Молодой парень, не старше Леши, лежал на спине, закатив глаза. Бинт на его животе был пропитан кровью, превратившись в багрово-черную корку. Лев на ощупь определил нитевидный пульс.

— Леша! — его голос прозвучал резко, заставив вздрогнуть даже санитаров. — Порошок для регидратации! Физраствор! Быстро!

Он сам принялся налаживать капельницу. Шприцы и системы переливания были, слава богу, их — производства СНПЛ-1. Но вот штатива не было. Лев огляделся, его взгляд упал на винтовку, прислоненную к стойке палатки.

— Ты! — он крикнул санитару. — Дай мне ту винтовку!

Мальчишка с испуганными глазами подал винтовку. Лев воткнул штык в землю и повесил флакон на спусковую скобу. Мысль: Штатив. Складной, металлический. Включить в комплект обязательно. Идиотизм что я забыл про него.

Пока Леша готовил раствор, Лев перешел к следующему. У того была рваная рана на бедре, жгут наложен криво, кровь сочилась.

— Кто жгут накладывал? — спросил Лев, уже снимая его.

— Я… — выступил впереди один из санитаров. — Товарищ старшина показывал…

— Неправильно наложил его, смотри. — Лев своими руками, быстро и уверенно, продемонстрировал правильную технику наложения жгута выше раны. — Запомнил? Так и делай всегда. Иначе он ногу потеряет.

Санитар кивал, сглатывая. В его глазах был не страх, а жадное внимание. Кто-то показывал, кто-то учил. Здесь, в аду, знание было дороже хлеба.

Они двигались дальше, от одного раненого к другому. Лев не проверял, он работал. Останавливал кровотечения, правил повязки, определял, кого везти в операционную в первую очередь. Леша, забыв про собственную бледность, неотрывно следовал за ним, подавая бинты, выполняя поручения.

В хирургической палатке, где стоял невыносимый запах крови, Лев ассистировал хирургу — немолодому, уставшему до потери пульса майору медицинской службы. Операция была сложной, проникающее ранение в живот. Кровь хлестала из мелких сосудов, заливая все поле.

— Зажим! Скорее! — хрипел хирург, его руки по локоть были в крови.

Лев видел, как время уходит. Но не знал чем может помочь.

— Я зажимаю здесь! Ушивайте сосуды! Раз аорту не задело у нас есть шансы! — Лев старался изо всех сил, но боец перестал дышать через несколько минут.

Был бы электрокоагулятор, мы бы спасли парню жизнь… Еще одна заметка на будущее.

Позже, на эвакопункте, он наблюдал, как раненых грузили в «полуторки» для отправки в тыл. Санитары, торопясь, привязывали флаконы с растворами к спинкам сидений, к стойкам. Бинты на ранах разматывались от тряски. Лев подошел к одному из бойцов. На его гимнастерке была приколота записка, почти размокшая от пота. ФИО, часть. И все.

— А где ваши медальоны? — спросил Лев у старшего по эвакуации.

Тот мрачно хмыкнул.

— А вы много видели бойцов с этими капсулами? Они их или теряют, или выкидывают. Считают что к смерти. Заполнишь и убьют. Вот и везешь «неизвестного». А группа крови… да кто ее там знает…

Мысль: Нужны штампованные жетоны. Не капсулы, которые можно выбросить, а жетоны, как у американцев. С именем, группой крови и минимальной информацией. На цепочке. И индивидуальный перевязочный пакет, как я мог забыть и про него, он ведь столько жизней спас.

Он вытащил свой блокнот и начал записывать, не обращая внимания на пыль, забивающуюся под ногти. Проблемы вырисовывались в единую, уродливую картину. Не хватало не технологий. Не хватало системы. Простых, дуракоустойчивых решений, которые работали бы даже в этом хаосе.

Вечером, вернувшись в отведенную ему палатку, он чувствовал себя выжатым как лимон. Руки дрожали от усталости. Перед глазами стояли лица раненых и мертвых. Он снова и снова переживал моменты, когда мог помочь, и те, когда был бессилен.

Леша сидел на своей койке, молчаливый, уставившись в пол.

— Лев… — наконец произнес он. — Я… я не думал, что так тяжело тут будет… Сколько раненых и убитых…

— Никто не думает, что так, Леш, — тихо ответил Лев. — Пока не увидит лично. Держись, завтра будет новый день. И новых раненых будет не меньше, подмечай что мы можем улучшить еще.

Он вышел из палатки, чтобы подышать. Воздух был горячим, пахло пылью и далеким пожаром. Где-то на линии фронта глухо ухали орудия. Он смотрел на звезды, такие же яркие, как над Ленинградом, и думал о Кате, об Андрее. Они казались такими далекими, почти нереальными. Единственной реальностью здесь была боль, грязь и постоянная, давящая усталость.

Именно в этот момент он увидел ее. Марина Островская стояла недалеко, курила, глядя в ту же сторону. В ее позе была непривычная уязвимость. Лев понял, что ему не избежать разговора. Рано или поздно он должен был состояться.

Он стоял несколько секунд, наблюдая за ней. Силуэт на фоне зарева далеких пожаров, тонкая шея, запрокинутая голова. В этот момент она не была ни опасной соперницей, ни соблазнительницей. Она была просто уставшей, одинокой женщиной в аду войны. И это делало ее еще более опасной.

Он сделал шаг, и хруст гравия под ногой заставил ее обернуться. Глаза, блеснувшие в темноте, были сухими, но в них стояла такая буря, что Лев почувствовал ее физически.

— Не спится, товарищ Борисов? — ее голос был хриплым от табака.

— Как и вам, видимо, — он остановился в паре метров, не приближаясь. — Мы все сегодня получили свою дозу… реальности.

Она горько усмехнулась, затягиваясь.

— Реальности? Вы думаете, это для меня реальность? Я выросла в детском доме. Голод, холод, борьба за каждый кусок хлеба, вот моя реальность. А это… — она мотнула головой в сторону госпитальных палаток, — это просто еще один вид борьбы. Более кровавый, не более.

Лев молчал, позволяя ей говорить. Он понимал, это не исповедь, это разведка боем.

— А вы… — она повернулась к нему, и ее взгляд стал пристальным, острым. — Вы откуда? Из какой такой благополучной семьи, где можно думать о каких-то… жетонах для раненых? Где можно изобретать волшебные приборы? Вы не отсюда, Лев Борисович. Вы с другой планеты.

Он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Она била точно в цель.

— Мы все служим Родине, как умеем, — уклончиво сказал он.

— Не уходите от ответа! — ее голос сорвался, в нем зазвучали давно копившиеся нотки отчаяния и злости. — Я вижу, как вы смотрите на всех нас! Сверху вниз! Как на недоразвитых детей! Вы все знаете заранее. Я видела ваш блокнот… тот, в сейфе, я понимаю что виновата, но я не удержалась. Там были даты, цифры. Вы знали про этот конфликт? Знаете, что будет дальше?

Лев сглотнул. Горло пересохло. Так. Значит, она все видела и запомнила.

— Я ученый, Марина Игоревна. Я строю гипотезы, анализирую тенденции. Никто не знает, что будет дальше.

— Врете вы все! — она резко бросила окурок и сделала шаг к нему. Теперь они стояли совсем близко. Он чувствовал запах ее духов, смешавшийся с запахом табака и пыли. — Вы все врете! Вы смотрите на меня так, будто знаете, чем вся эта история для меня закончится! И знаете что? Я не могу от вас избавиться. Ни на работе, ни в мыслях. Я влюбилась в вас, как последняя дура! А вы… вы смотрите сквозь меня, как будто я пустое место!

Она была прекрасна в этой ярости. Опасно прекрасна. Лев чувствовал, как его собственная защита дает трещину. В нем боролись два человека. Один — Иван Горьков, который видел перед собой красивую, истеричную женщину и хотел прекратить этот разговор любым способом. Другой — Лев Борисов, который понимал, что имеет дело с раненым, опасным зверем, которого нельзя отпугнуть, но и подпускать близко нельзя.

— Марина Игоревна… — он начал тихо, стараясь говорить максимально спокойно. — Вы не пустое место. Вы, компетентный сотрудник. И я ценю вашу работу. Но то, что вы принимаете за… особое отношение, это просто моя сосредоточенность на деле. Том самом деле, ради которого мы все здесь находимся.

— Не надо мне этих казенных фраз! — она почти кричала, ее глаза блестели слезами ярости. — Вы могли меня уничтожить! Доложить Громову, что я шпионка! Или просто отца вашего попросить, чтобы меня убрали! Но вы не сделали этого! Почему? Потому что я вам не безразлична! Вы чувствуете то же, что и я, я знаю это!

Она схватила его за рукав гимнастерки, ее пальцы впились в ткань.

— Я не могу так больше! Скажите мне правду!

Лев посмотрел на ее пальцы, потом медленно поднял взгляд на ее лицо. В его душе что-то надломилось. Нежность? Нет, жалость. Жалость к ней, к себе, ко всей этой безумной ситуации.

— Правду? — его голос прозвучал устало и глухо. — Хорошо. Правда в том, что вы — глупая, наивная девочка, которая играет в игры, не понимая их правил. Вы думаете, это романтика? Это война. Настоящая, и на ней гибнут люди. В том числе и от глупости.

Она отшатнулась, как от пощечины.

— Я…

— Молчите! — его голос внезапно зазвучал сталью, заставив ее замереть. — Вы спрашиваете, почему я вас не уничтожил? Потому что мне, если хотите знать, было жалко вас. Жалко ломать вашу карьеру из-за ваших же дурацких фантазий. Вы способный специалист. Могли бы принести много пользы. Но вместо этого вы решили устроить истерику в двух шагах от линии фронта. Вы либо боец, либо истеричка. Решайте. Но если вы выберете второе… — он сделал паузу, глядя на нее прямо, — … я использую все свои связи, чтобы вас отозвали. И поверьте, формулировка будет не самой приятной для вашего дальнейшего продвижения.

Он видел, как ее лицо исказилось от боли и унижения. Слезы, наконец, потекли по щекам, оставляя светлые полосы на запыленной коже.

— Я… я ненавижу вас, — прошептала она.

— Это ваше право, — холодно ответил Лев. — Но ненавидьте молча и работайте. И оставьте Лешу в покое, я вижу как вы ему глазки строите. Он не разменная монета в ваших играх.

Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя дерьмом. Но это был единственный способ. Единственный способ оградить ее от нее же самой, а себя от катастрофы.

Он вошел в палатку. Леша сидел на койке и смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он слышал. Если не все, то достаточно.

— Лев, я… прости, я не знал…

— Спи, Леш, — устало перебил его Лев. — Завтра будет новый день. И нам понадобятся все силы.

Он погасил керосиновую лампу и лег, уставившись в темноту. За стеной палатки он услышал сдавленные, заглушаемые всхлипывания. Он перевернулся на другой бок и закрыл глаза, пытаясь не слышать. Война была не только снаружи. Она была внутри него. И в этой войне не было победителей.

Сон, когда он наконец пришел, был тяжелым и прерывистым. Его разбудил не звук, а скорее изменение в тишине. Глухой гул артиллерии, ставший за эти дни привычным фоном, стих. И в этой звенящей тишине послышались другие звуки. Отдаленные, но отчетливые. Хруст гравия. Приглушенные гортанные крики. Лязг металла.

Лев мгновенно вскочил с койки. Леша спал как убитый.

— Леха! Вставай! — шипением бросил он, нащупывая в темноте сапоги.

В ту же секунду дверь в палатку распахнулась. На фоне звездного неба вырисовывалась массивная фигура Родионова.

— Тревога! Диверсанты! Оба ко мне! Быстро!

Лев грубо растолкал Лешу. Тот вскочил, ничего не понимая, но мышечная память и выучка заставили его мгновенно обуться и схватить винтовку, стоявшую у койки.

Выскочив из палатки, они увидели, что штабной лагерь уже не спит. Бегали тени, слышались отрывистые команды, где-то уже стреляли. Со стороны госпитальных палаток донесся взрыв гранаты, и на секунду оранжевый свет осветил неистовую картину: фигуры в непривычной форме, мелькающие между палатками, и наши бойцы, отстреливающиеся из-за ящиков и грузовиков.

— К госпиталю! — скомандовал Родионов, уже меняя обойму в своем ТТ. — Волков! Прикрывай левый фланг! Борисов, Леша, за мной! Не отходить!

Они побежали, пригнувшись. Воздух свистел от пуль. Лев, никогда не бывавший в настоящем огневом контакте, чувствовал, как каждая клетка его тела кричит от страха. Он был ученым, черт побери, а не пехотинцем!

Они ворвались на территорию госпиталя. Здесь был настоящий ад. Японские солдаты, низкорослые, энергичные, с криками «Банзай!» врывались в палатки. Санитары и легкораненые отстреливались чем попало.

Лев увидел, как Островская, с пистолетом в руке, организовала оборону у входа в операционную. Она стреляла, коротко, метко, ее лицо было искажено не страхом, а холодной яростью. Их взгляды встретились на секунду. И в ее глазах он не увидел ни обиды, ни ненависти. Только решимость.

— Леша, к палатке с тяжелыми! — крикнул Лев, замечая, как двое японцев прорываются именно туда, где лежали те, кто не мог пошевелиться.

В этот раз Леша не растерялся. Он был спортсменом, и его реакция оказалась молниеносной. Один из японцев, с длинным штыком, бросился на него. Леша увернулся, поймал руку противника и провел бросок через бедро. Раздался хруст, и японец с стоном рухнул. Второго Леша застрелил почти в упор.

Лев тем временем оказался рядом с Родионовым. Старший лейтенант, стоя за колесом грузовика, вел методичный огонь. Волков, заняв позицию штабной землянки, работал как снайпер, его выстрелы раздавались с пугающей регулярностью.

И тут Лев увидел самое страшное. Трое японцев, прорвавшись через заслон, устремились к большой палатке, где находились лежачие раненые. У них в руках были не только винтовки, но и короткие кинжалы.

Без единой мысли, повинуясь лишь животному порыву, Лев бросился наперерез. Он бежал, не чувствуя ног, не думая о пулях, свистящих вокруг.

— Родионов! Прикрой!

Он услышал за спиной учащенную стрельбу из ТТ. Один из японцев упал. Второй обернулся и поднял винтовку. Лев, не останавливаясь, нажал на спуск своей «мосинки». Отдача ударила его в плечо. Он промахнулся. Второй выстрел. И снова мимо. Японец уже целился в него.

Третий выстрел раздался не от него. Японец дернулся и упал. Лев обернулся и увидел Островскую. Она стояла в полный рост, с дымящимся наганом в руке, ее лицо было белым как мел.

— Беги! — крикнула она.

Последний японец был уже у входа в палатку. Лев был ближе. Он добежал, и, не имея времени на выстрел, ударил его прикладом по голове. Раздался тупой, кошмарный звук. Японец рухнул беззвучно. Канистра с грохотом откатилась в сторону.

Лев стоял, опираясь на винтовку, пытаясь перевести дыхание. Руки тряслись. Перед глазами плыли красные пятна. Он посмотрел на тело у своих ног. Он только что убил человека, еще раз. Не на операционном столе, не лекарством, а холодным железом. Но в этот раз не было ни тошноты, ни страха.

В этот момент он услышал сдавленный крик Родионова.

— Волков!

Лев поднял голову. На крыше землянки лежала неподвижная фигура. Снайпер. Японский снайпер сделал свою работу.

Бой, однако, стихал. Атака была отбита. Начинался рассвет.

Лев, шатаясь, подошел к палатке с ранеными. Заглянул внутрь. Испуганные глаза смотрели на него из полумрака. Они были живы.

Он отшатнулся и прислонился к столбу. Силы окончательно оставили его. Он видел, как Родионов подходит к телу Волкова, снимает фуражку. Видел, как Леша, весь в пыли и крови, помогает санитарам перевязывать нового раненого. Видел, как Островская, все так же бледная, методично проверяет патроны в своем нагане.

Он был жив. Они были живы. Но цена… Цена была ужасна.

Он посмотрел на свои руки. Руки вновь убившие человека. Руки, спасшие десятки других. Где тут правда? Где тут баланс? Он не знал. Он знал только одно: война, которую он раньше знал лишь теоретически, теперь вошла в него навсегда. И ничто уже не будет прежним.

Он достал свой блокнот. И на чистой странице, дрожащей рукой, написал: «Пункт 8. Война это хаос. Любая система должна быть проще простого и работать в аду. Иначе она мертва.»

Глава 24 Обратный билет

Солнце поднималось над Халхин-Голом, безжалостное и ясное, будто пытаясь сжечь следы прошлой ночи. Но следы были слишком глубокими. Воздух, еще прохладный, пах гарью, пылью и резким, знакомым до тошноты ароматом карболовой кислоты, смешанной с кровью. Лев стоял у входа в свою палатку, впитывая этот запах, и ему казалось, что он въелся в него навсегда, въелся в кожу, в легкие, в саму душу.

Его руки помнили тупую отдачу приклада, хруст черепа под ударом. Его глаза видели пустое место на крыше землянки, где вчера еще лежал, прицеливаясь, Артем Волков. Он сомкнул веки, пытаясь отогнать видение, но оно лишь стало четче.

Рядом, прислонившись к колесу грузовика, неподвижно, как изваяние, стоял Родионов. Он методично, с каким-то почти ритуальным спокойствием, чистил свой ТТ. Его пальцы, толстые и цепкие, двигались плавно, привычно. Казалось, он не замечал ничего вокруг.

Лев заставил себя сделать шаг, потом другой. Подошел ближе. Гравий хрустнул под сапогами.

— Спасибо, Игнатьич, — его голос прозвучал хрипло, непривычно тихо. — За все.

Родионов не поднял глаз, продолжая водить ветошью по затвору.

— Не за что, — его ответ был ровным, без интонаций. — Работа такая. Волков свой долг выполнил до конца. Чего и всем нам желаю.

В его словах не было скорби. Была только суровое принятие. Принятие того, что смерть это часть уравнения, переменная, которую всегда надо учитывать.

Лев глубоко вздохнул, чувствуя, как сжатые легкие с болью расправляются.

— Я вчера… человека убил, — выдохнул он, и слова показались ему чужими, произнесенными кем-то со стороны. — Прикладом по голове.

Родионов наконец оторвал взгляд от пистолета. Его серые, как речная галька, глаза уставились на Льва. В них не было ни осуждения, ни удивления.

— А он бы и тебя, и тех ребят в палатке, на салат покрошил — произнес он отчеканивая каждое слово. — На войне не убиваешь ты — убивают тебя. Или тех, кого должен защитить. К этому не привыкнешь, но принять надо.

— Как вы с этим живете? — спросил Лев, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти мальчишеская растерянность.

Уголок рта Родионова дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя.

— А мы и не живем. Мы служим. А жить будем потом, если повезет. Ты тем более. — Он снова посмотрел на Льва, и его взгляд стал тяжелым, пронзительным. — Твоя жизнь ценится за десятки, может, сотни других. Помни это, и не разменивайся на угрызения совести. Делай свое дело. Тем более я припоминаю, что ты и в родном Ленинграде побывал в стычке с иностранной разведкой?

Лев ожидал волны холода и легкой тошноты, вспоминая тот вечер. Но их не было. Война и правда меняет людей, быстрее чем можно предположить. Лев глубоко вдохнул:

— Да, правда, не думал что у вас будет информация и об этом… Да, но там было иначе, я, можно сказать на рефлексах тогда это сделал… А сейчас… — Игнатьич не дал ему закончить фразу

— А сейчас тоже самое. Я видел как ты ринулся защищать раненых, не думая о своей шкуре. Это и похвально и глупо с другой стороны. Что в Ленинграде ты убил врага, что здесь. Разницы никакой, ты выполнил свой долг, и моральный и государственный. — Родионов закончил чистить свой ТТ, убрал его в кобуру. — Но если бы ты не справился сегодня ночью, то и мне бы возвращаться не стоило, поэтому впредь думай дважды! У тебя семья и перспективы сделать нашу родину передовой в медицине!

Он развернулся и побрел в сторону штаба, словно поставив точку в разговоре. Лев стоял еще мгновение, затем кивнул, хотя Родионов этого уже не видел. Эти слова, жесткие и бескомпромиссные, как удар топора, почему-то принесли некое подобие облегчения. Они не оправдывали произошедшее. Они просто расставляли все по своим, страшным, но четким местам.

Из палатки вышел Леша. Он был бледен, под глазами залегли синие тени, но держался прямо. Увидев Льва, он попытался улыбнуться, но получилось жалко, криво.

— Лёва, ты уже встал… — он подошел ближе, понизив голос. — Я… того японца… я ему, кажется, руку сломал. А потом… застрелил…

Голос его дрогнул. Лев посмотрел на этого вчерашнего мальчишку, который так лихо применил приемы самбо, и увидел в его глазах тот же ужас, то же смятение, что терзало его самого. Он положил руку ему на плечо, чувствуя, как тот слегка вздрагивает.

— Ты спас мою жизнь, Леш, — тихо, но очень четко сказал Лев. — И тех раненых в палатке. Ты поступил так, как должен был поступить настоящий советский человек. Не кори себя, ты все сделал правильно. Помнишь? Либо ты, либо тебя!

— Просто… в кино все не так, — прошептал Леша, глядя куда-то в сторону. — И в книжках. Там все по-геройски. А тут… просто страшно. И потом во рту горько.

— Потому что это и есть жизнь, Леш. Самая горькая ее правда. — Лев сжал его плечо. — Я правда понимаю что ты сейчас чувствуешь, впервые отнять чужую жизнь — не просто это осознавать. Но ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть? — Лев вдруг вспомнил Цоя, но эта строчка теперь имела совсем другой смысл и вес.

— Да я понимаю Лев, я знаю что все сделал правильно… И ты прав, хорошо сказал, я запомню эту фразу. Ну что, пойдем наверно до штаба прогуляемся или с ранеными поможем? — лицо Леши немного преобразилось, появилась уверенность в глазах и расправленных плечах.

В этот момент к ним направилась Островская. Она шла ровно, подчеркнуто собранная, в идеально чистой несмотря на вчерашний бой, форме. Ее волосы были убраны под пилотку, лицо — маска профессиональной отстраненности. Но Лев, уже научившийся ее читать, видел напряжение в уголках губ, неестественную скованность в движениях.

Она остановилась перед ним, глядя куда-то в область его подбородка.

— Товарищ Борисов. Докладываю. Потери среди медперсонала: двое санитаров легко ранены, один убит. Все раненые эвакуированы в тыловой госпиталь. Что нам делать дальше?

Ее голос был ровным, металлическим. В нем не было ни капли от вчерашней истерики. Была выучка. Военная выучка.

— Спасибо, Марина Игоревна, — сказал Лев, и ему потребовалось усилие, чтобы его тон не сбился. — Вчера вы были на высоте. Ваши действия спасли много жизней. В том числе, возможно, и мою.

Она вздрогнула, будто от неожиданного щелчка. Ее глаза на секунду встретились с его взглядом, и в них мелькнуло что-то сложное, стремительное: обида, гордость, боль, — чтобы тут же погаснуть.

— Я выполняла свой долг, — отчеканила она, снова отводя взгляд. — Как и вы учили. Боец, а не истеричка.

В этих словах была такая концентрация затаенной боли и горькой иронии, что Льва кольнуло в сердце. Он понимал, что мост между ними сожжен дотла. Оставался только холодный, профессиональный мостик, и шаг в сторону грозил обрушением.

— Искренне благодарен бойцу, — тихо сказал он.

Она резко кивнула, развернулась и ушла, ее прямая спина казалась неестественно жесткой. Лев смотрел ей вслед, и в душе его шевельнулась тревога. Ливень отступил, но гроза еще где-то на горизонте. Насколько прочным окажется это перемирие?

Медведев, выглядевший так, будто не спал с самого начала конфликта, повел их в другой сектор обороны, в полевой госпиталь, развернутый ближе к штабу корпуса. Дорога была тряской, пыльной, но уже привычной. Лев смотрел в щель между брезентовыми пологами грузовика на проплывающие мимо выжженные степи, и в душе его впервые за эти дни шевельнулось нечто, отдаленно напоминающее надежду.

Новый госпиталь встретил их иным — все тем же запахом крови и антисептиков, но ощущением налаженной работы. Здесь не было той панической суеты, что царила в первом пункте. Санитары двигались быстро, но целенаправленно. И первое, что увидел Лев, войдя в приемную палатку, — система цветных маркировок, которую он когда-то внедрял в ленинградских больницах.

На груди у раненых, прямо на гимнастерках или шинелях, мелом или кусочками краски были нарисованы круги: красные, желтые, зеленые. Санитары, не тратя времени на вопросы, переносили «красных» — тех, кто был без сознания, с обширными кровотечениями, — сразу в операционную. «Желтых» — с тяжелыми, но не смертельными ранениями — к хирургам второго эшелона. «Зеленых», ходячих, отправляли на перевязку.

— Работает, — негромко произнес Лев, обращаясь больше к самому себе, чем к Медведеву.

Тот хмыкнул, вытирая пот со лба.

— С вашими шприцами и этими цветами да, полегче стало. Хоть видно, кому за что хвататься.

Лев почувствовал странное, щемящее чувство гордости. Его идеи, рожденные в кабинетной тиши, здесь, в аду, спасали секунды. А на войне секунды это жизни.

В хирургической палатке он застал короткую передышку между операциями. Хирурги, молодой военврач и его помощник, старшина, курили у входа, залитые потом и усталостью.

— Коллеги, приветствую — обратился к ним Лев. — У меня есть предложение, как можно резко снизить количество послеоперационных осложнений, гангрены и сепсиса.

Хирург-военврач, представившийся Ковалевым, с интересом посмотрел на него.

— Слушаем, товарищ Борисов. Вашим изобретениям мы уже спасибо сказали, они сильно облегчают нашу работу, а самое главное спасают жизни.

— «Крустозин», — сказал Лев. — Нужно вводить его непосредственно перед началом операции или сразу после нее, до наложения швов. Антибиотикопрофилактика.

— Дорогое удовольствие, — сразу нахмурился старшина, опытный, видавший виды. — Его на самых тяжелых едва хватает.

— А считать, сколько мы теряем людей от заражения крови после вроде бы успешных операций? — мягко парировал Лев. — Или тех, кому из-за гангрены приходится ампутировать конечности? Дешевле один раз вколоть «Крустозин», чем месяцами лечить сепсис или делать человека инвалидом.

— Инструкцией не предусмотрено, — уперся старшина.

— Инструкции пишутся под меняющуюся реальность, — голос Льва зазвучал тверже. — Я предлагаю методику, опробованную в клиниках Ленинграда. Риск аллергической реакции минимален, а перед операцией можно сделать кожную пробу. Давайте попробуем. Я беру ответственность на себя.

Ковалев, до этого молча слушавший, затушил папиросу.

— А почему бы и нет? — сказал он. — Надоело уже видеть, как ребята с вроде бы пустяковыми ранениями горят от заражения. Одного сегодня только откачали по вашим методикам. Давайте попробуем на следующем поступлении. Я за.

Старшина что-то пробормотал, но не стал спорить с непосредственным начальником.

Через несколько часов, когда поступила новая партия раненых, Ковалев, готовясь к операции по поводу проникающего ранения в грудную клетку, вколол раненому «Крустозин». Лев, ассистируя ему, видел скептические взгляды старшины и операционной сестры. Но он был уверен в своей правоте. Знания из будущего не могли подвести его в этом.

Операция прошла успешно. На следующий день Ковалев сам разыскал Льва.

— Товарищ Борисов! — его усталое лицо озаряла улыбка. — У того вчерашнего температура почти в норме! Ни намека на воспаление! А у других, кого оперировали без «Крустозина» — у двоих уже началось нагноение. Это работает! Черт побери, это действительно работает!

Эта маленькая, но такая важная победа согрела Льва изнутри. Он не просто наблюдал и констатировал. Он менял здесь и сейчас правила игры, в которой ставкой была человеческая жизнь.

Позже, обходя передовые позиции, он раздавал бойцам пробные упаковки таблеток для обеззараживания воды — небольшие вощеные пакетики с белыми кристаллами.

— Бросил в котелок с водой, подождал полчаса и пей, не бойся, — объяснял он смущенным и недоверчивым бойцам. — Ни дизентерии, ни тифа.

Один из ветеранов, обветренный, с обмотками вместо портянок, покрутил пакетик в руках.

— Мы тут из Халхина воду пьем, товарищ ученый, и ничего, живы пока.

Но другой, молоденький, с испуганными глазами, робко спросил:

— А правда, что от нее живот болеть не будет? А то у меня в прошлый раз так скрутило, думал, конец, не добегу…

— Правда, — уверенно сказал Лев. — Проверено, мы готовимся к массовому производству.

Паренек сунул пакетик в нагрудный карман, как самую ценную реликвию. А на следующий день к Льву подошел улыбающийся сержант.

— Спасибо вам за таблетки! Мой взвод уже попробовал — никто не бегает! Вещь! Ребята просят, нельзя ли еще достать?

И тут же один из бойцов, бравый детина с усами, подмигнул Льву:

— Товарищ ученый, а таблетку чтоб от японца спрятаться, нету? А то они очень настырные!

Раздался общий смех. Лев улыбнулся в ответ, и это была первая по-настоящему легкая улыбка за все время пребывания здесь.

— Над этим работаем, — пошутил он в ответ. — Но пока только от живота и от пули, если повезет.

Он смотрел на этих людей: уставших, испачканных в пыли и порохе, но не сломленных, — и чувствовал, как тяжелый камень, лежавший у него на душе с прошлой ночи, понемногу начинает крошиться. Они шутили, они верили и ждали от него чудес. И он не имел права их подвести.

Приглашение пришло само собой, естественно и просто, как многое здесь, на фронте. Пока Лев и Леша обсуждали с медперсоналом результаты применения «Крустозина», к ним подошел усатый старшина, тот самый, что вчера скептически хмыкал по поводу антибиотиков. Теперь в его глазах читалось неподдельное уважение.

— Товарищ ученый, да вы и ваш помощник, видно, не из робкого десятка, — сказал он, почесывая затылок. — Места тут, конечно, не ресторан «Астория», но каша с тушенкой — первым сортом. Милости просим к нашему шалашу, если желание имеется.

Лев почувствовал, как в груди что-то оттаивает. Это был не приказ, не формальность, а настоящее, человеческое приглашение. Он встретился взглядом с Лешей, который неуверенно улыбнулся и кивнул.

— С удовольствием, товарищ старшина. И давайте по простому, Лев. Без всей этой мишуры.

— А я Степаныч. Все меня так зовут. — искренне улыбнулся старшина

Они шли за старшиной по пыльной тропинке, и Лев снова ощущал этот странный контраст. С одной стороны — развороченная взрывами земля, обгорелые остовы грузовиков, неумолкаемый гул где-то за горизонтом. С другой — почти дачная идиллия: умывальник, аккуратно сложенные в пирамиду ящики из-под патронов, и даже жалкий кустик полыни, посаженный кем-то в консервную банку у входа в блиндаж.

Полевая кухня стояла в небольшом углу, прикрытая от наблюдателей. Воздух был густым и манящим, пахло дымом, гречневой кашей, тушенкой и махоркой: запах войны, ставший уже привычным. Бойцы, человек пятнадцать, сидели на ящиках, бревнах, просто на земле, с котелками в руках. Увидев приближающихся гостей, разговоры на секунду стихли, десятки любопытных глаз уставились на них.

— А, наши ленинградские гости! — крикнул кто-то из толпы. — Места дайте товарищам!

Им тут же освободили место. Кто-то протянул Льву котелок с дымящейся кашей. Он был тяжелым и горячим, и этот простой жест гостеприимства тронул до глубины души.

Боец постарше, с обветренным, как старый дуб, лицом и умными, чуть прищуренными глазами, сидевший напротив, ухмыльнулся, обнажив желтые от табака зубы.

— Ну что, товарищ с Большой земли, — начал он, и в его голосе слышалась не злоба, а добродушная издёвка, — как вам наши халхингольские курорты? Воздух, говорите, целебный?

Лев, уже научившийся понимать этот солдатский юмор, улыбнулся в ответ. Он почувствовал, как сквозь усталость и напряжение пробивается что-то теплое, почти домашнее.

— Воздух ничего, — парировал он, зачерпывая кашу ложкой. — Свежий. А вот японские «процедуры» в виде артобстрела малоприятны. Как баня, только жарче и без пара.

Раздался одобрительный смех. Шутка была понята и принята.

— А у нас тут японец, он как комар назойливый, — подхватил другой, молодой русоволосый парень. — И зудит, и кусается, а как наш «ПС-84» прилетит, так его как рукой снимает!

— Наш «ПС-84» это который СБ? — уточнил Лев, вспоминая силуэты скоростных бомбардировщиков. — Красавец самолет.

— Он самый! — лицо парня озарилось энтузиазмом. — Гудит так, сердце замирает! Наша гордость! Хоть и от американцев собранных, но наш!

Леша, уже освоившийся, решил вставить свою шутку, вспомнив вчерашний бой.

— А мы вчера такого «комара»… э-э-э… прихлопнули, — сказал он, делая характерное движение рукой, имитируя бросок. — Чтобы не кусался.

Смех стал громче. Кто-то хлопнул Лешу по плечу.

— Молодцом! Видать, не только перевязывать умеешь!

Атмосфера разрядилась окончательно. Лев смотрел на этих людей: уставших, небритых, в пропыленных, пропитанных потом гимнастерках, но с горящими, живыми глазами. Они шутили над смертью, над опасностью, над невзгодами. Это был их способ оставаться людьми.

Тут поднялся третий боец, невысокий, юркий, с бегающими веселыми глазами. Он картинно откашлялся, привлекая внимание.

— А вот, товарищи, свежий анекдот с западной границы до нас дошел! — объявил он. " Командир танка спрашивает новобранцев, членов экипажа: — Что главное в танке? — Орудие, — отвечает один. — Броня, — говорит второй. — Гусеницы, — докладывает третий. — Нет, товарищи, — говорит сержант. — Главное в танке — не бздеть!"

На секунду воцарилась тишина, а потом блиндаж взорвался таким хохотом, что, казалось, брезент на крыше задрожал. Хохот был здоровым, очищающим, снимающим напряжение. Даже Родионов, стоявший чуть поодаль, прислонившись к стенке блиндажа и невозмутимо покуривая, изобразил на своем каменном лице подобие улыбки и покачал головой, словно говоря: «Ну и народ».

Тут другой боец перехватил инициативу:

— А я еще вот такой слышал, уморительный что мочи нет. «Полковник — советский военный советник — попал в плен в Эфиопии. Вождь племени приказывает: — Белого на ужин, кожу на барабан. Полковник хватает вилку и яростно начинает втыкать ее себе в лысину: — Вот тебе барабан! Вот тебе барабан!»

За столом поднялся новый всплеск смеха, один, надрывая живот со смеху, добавляет свой анекдот:

— Слушайте, слушайте, мой любимый: «Разговаривают двое рядовых: — Вань, а Вань, давай поселим козла в казарме.— Зачем? — Будет вроде талисмана, на счастье. — Так ведь воняет! — Ничего, привыкнет. Мы ж привыкли.»

Лев смеялся вместе со всеми, и это было прекрасно. Он чувствовал, как спазмы в желудке, державшие его с прошлой ночи, наконец-то отпускают. Эти люди не были абстрактными «бойцами РККА». Это были Васи, Пети, Степаны — простые парни, которые вчера пахали землю, работали у станков, а сегодня с юмором и невероятной стойкостью переносили ад.

Вдохновленный этой атмосферой, Лев почувствовал прилив решимости. Он поднял свой котелок, как бокал.

— Ребята! — сказал он, и голос его звучал твердо и искренне. — Держитесь тут, крепитесь. Мы, в Ленинграде, для вас все, что можем, сделаем. Обещаю. Новые медикаменты, новые средства. Все, чтобы вы отсюда живыми и здоровыми вернулись.

Шум стих. Бойцы смотрели на него уже без тени иронии. Тот самый старший боец с обветренным лицом серьезно кивнул.

— Мы знаем, товарищ Борисов, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная уверенность. — С вами — наша возьмет. Потому как за спиной у нас Родина. И такие светлые головы, как ваша. Вы там за нас воюйте в своих лабораториях, а мы тут — штыком и пулей.

Эти простые слова прозвучали для Льва как высшая форма признания и доверия. Он чувствовал их тяжесть и честь. Он смотрел на эти открытые, усталые лица и давал себе слово: он не подведет. Никого.

Обед подошел к концу. Бойцы начали расходиться по своим позициям, кто-то спешил на пост, кто-то отсыпаться перед ночью. Лев и Леша с благодарностью попрощались со Степанычем.

— Спасибо за хлеб-соль, Степаныч, — сказал Лев, пожимая ему руку.

— Не за что. Заходите еще, если задержитесь. У нас каждый день царский стол: каша перловая, каша пшенная, каша гречневая. На выбор, — снова ухмыльнулся тот.

Выйдя из лога, Лев на мгновение остановился, давая глазам привыкнуть к яркому свету. Солнце палило нещадно. Где-то далеко, на позициях, строчил пулемет, но здесь, в тылу, была почти идиллия. Если не считать, что эта «идиллия» пахла порохом и могла в любой момент взорваться снарядом.

Леша шел рядом, и на его лице играла улыбка, первая по-настоящему легкая улыбка за последние дни.

— Знаешь, Лёва, — задумчиво произнес он, — они же совсем обычные парни, как и мы. Им бы дома сидеть, семью растить, а они тут… и шутят.

— В этом-то и есть наша сила, Леш, — тихо ответил Лев. — Самые обычные люди, совершающие каждый день настоящие подвиги. И наш долг сделать так, чтобы у них было на один шанс больше вернуться домой к этим семьям.

Мысленно он уже дополнял свой блокнот. Не только жетоны и ИПП. Нужно что-то для профилактики грибковых заболеваний в окопах, что-то от стресса, чтобы не сходили с ума от постоянного напряжения… Список рос, как снежный ком. Но теперь это не пугало, а зажигало изнутри.

Именно в этот момент к ним быстрым, энергичным шагом подошел связной из штаба.

— Товарищ Борисов! Вас и ваших людей срочно вызывает комдив Жуков. Немедленно.

Леша встревоженно посмотрел на Льва. Тот лишь кивнул. Пришло время подводить итоги и смотреть вперед. Короткая передышка закончилась. Начиналась новая работа.

Штаб 57-го особого корпуса был капитальным. Внутри было прохладно и густо пахло древесиной и махоркой. У стола, заваленного картами, сидел Георгий Константинович Жуков. Он не изменился с их первой встречи: все тот же собранный, энергичный, с тяжелым, изучающим взглядом, в котором читалась недюжинная воля и усталость, тщательно скрываемая за внешней суровостью.

Рядом с ним стояли Родионов и Островская. Родионов по стойке «смирно», с бесстрастным лицом. Островская прямая, как струна, взгляд устремлен в пространство перед собой, идеальный образ военной дисциплины.

Жуков, не отрываясь от карты, где были отмечены синие и красные стрелы, сделал им знак рукой подождать. Он что-то коротко говорил по полевому телефону, его голос был резким и властным: «…нет, я сказал — контратаковать! Не отдавать ни клочка! Подтянуть артиллерию…»

Лев стоял и чувствовал, как от прохлады блиндажа по коже бегут мурашки. Контраст после жаркого солнца и душевного тепла солдатской столовой был разительным. Он снова оказался в эпицентре войны, но теперь на уровне, где решались судьбы тысяч таких же Василиев и Петров.

Жуков положил трубку и наконец поднял на них взгляд. Его глаза, как радары, быстро оценили Льва, Лешу, задержались на Родионове.

— Ну, доложите, что у вас там, Борисов, — без предисловий начал он, отодвигая от себя карту. — Коротко и по делу.

Лев шагнул вперед и положил на край стола свой помятый, испещренный записями полевой блокнот, а рядом — аккуратно составленный письменный отчет.

— Товарищ комдив. Краткий отчет о работе СНПЛ-1 в районе боевых действий у реки Халхин-Гол.

Жуков взял несколько листков, исписанных убористым почерком, и начал бегло просматривать. Его взгляд скользил по строчкам, иногда он хмурился, иногда коротко кивал. Лев тем временем излагал основное устно, стараясь быть максимально лаконичным.

— Подтверждена высокая эффективность системы цветного триажа. Сокращает время сортировки на 30–40 процентов. Внедрена практика антибиотикопрофилактики «Крустозином» непосредственно перед операцией. Предварительные данные — резкое снижение послеоперационных нагноений и сепсиса. Опытная партия таблеток для обеззараживания воды показала стопроцентную эффективность против кишечных инфекций в полевых условиях. Выявлены ключевые системные проблемы…

— Жетоны и индивидуальные перевязочные пакеты, — не глядя на Льва, пробурчал Жуков, тыкая пальцем в один из пунктов отчета. — Вижу, дело нужное. Глупо, что до сих пор нет. Заключение по надежности турникетных жгутов при эвакуации…

Он отложил бумаги и уставился на Льва своим пронзительным взглядом.

— В общем и целом — толково. Делом занимались, а не бумаги перекладывали. Ваши предложения — работоспособны. Будем внедрять. Уже отдал распоряжение штабу проработать вопрос с жетонами. Будем ждать от вас рекомендаций по нанесенной информации для военврачей.

Лев почувствовал, как по спине разливается волна удовлетворения. Высшая похвала от Жукова, это не цветистые речи, а сухое «будем внедрять».

И тут Жуков перевел взгляд на Родионова.

— Мне доложили о ваших действиях во время ночного налета диверсантов на госпиталь, — его голос стал еще более металлическим. — Проявили личную храбрость и присутствие духа. Организовали оборону. Спасли значительное количество раненых и медперсонала. Мл. лейтенант Волков пал смертью храбрых, выполнив долг до победного.

Жуков на секунду замолчал, его взгляд скользнул по пустому месту, где должен был стоять Волков.

— За проявленное мужество и спасение жизней, — продолжил он, глядя теперь на Льва, — я представлю к государственным наградам вас, товарищ Борисов, вас, товарищ Морозов, — кивок в сторону Леши, — и вас, товарищ Островская. Остальные соответствующим органам по линии.

Леша выдохнул так, что это было слышно в тишине блиндажа. Его лицо залила краска. Островская, не меняя позы, лишь чуть сильнее сжала губы. Лев же почувствовал неловкость.

— Георгий Константинович, мы просто выполняли…

Жуков резким жестом прервал его.

— Не скромничайте. На войне за простое «выполнение» не награждают. За подвиг — награждают. Вы свой совершили. Принимайте это как факт.

В его тоне не было места для возражений. Лев замолчал, кивнув.

Жуков откинулся на спинку скрипевшего стула, его взгляд стал оценивающим, стратегическим.

— Вы не штабная крыса, Борисов. Это я понял. Знаю, как вы в госпитале с хирургами говорили, как с бойцами кашу хлебали. Дело чувствуете. И головой работать умеете. — Он помолчал, глядя куда-то поверх их голов, в будущее. — Но ваша война не здесь. Ваша война в цехах и лабораториях. Там, где куются вот это все, — он мотнул рукой в сторону отчета. — Снабжайте фронт. Докладывайте в Москву. А здесь… — он снова уперся взглядом в карту, — … здесь мы сами справимся.

Это было и прощание, и напутствие, и четкое определение места каждого в этой гигантской военной машине. Лев понял все без слов. Его миссия здесь завершена. Он сделал то, что мог, и получил бесценный опыт, который теперь должен превратить в сталь и лекарства в тылу.

— Так точно, товарищ комдив, — четко сказал Лев. — Разрешите идти?

Жуков, уже погруженный в карты, лишь отрывисто кивнул.

— Идите, удачи вам. Родионов, организуйте отправку.

— Есть! — коротко бросил старший лейтенант.

Они вышли из прохлады штаба на палящее солнце. И если на входе Лев чувствовал напряжение, то теперь его переполняла странная смесь усталости, гордости и огромной, давящей ответственности. Жуков дал ему не просто обратный билет. Он дал ему новый, куда более масштабный фронт работ.

Самолет ТБ-3, тот самый, что привез их сюда, казался теперь другим. Он был не просто машиной, а капсулой, перемещающей их между двумя мирами. Лев пристроился у иллюминатора, чувствуя вибрацию мощных моторов всем телом. Внизу медленно проплывала выжженная, желто-зеленая равнина, изрезанная темными шрамами окопов и воронок. Последний взгляд на Халхин-Гол.

Самолет был тем же, но люди в нем другими.

Леша, сидевший напротив, уже спал, свалившись в беспамятный, тяжелый сон истощения. Его голова беспомощно болталась в такт тряске, на молодом лице застыла смесь усталости и отрешенности. Он повзрослел на десять лет за несколько недель.

Родионов устроился в углу, его поза по-прежнему была собранной, но в глазах, устремленных в одну точку на металлической обшивке, читалась пустота. Он не спал. Он просто отключился, как выключают прибор после выполнения задачи. Его взгляд иногда непроизвольно скользил к месту, где во время полета сюда сидел Волков, и тогда в его каменном лице на мгновение появлялась едва заметная трещина.

Островская сидела отдельно от всех, у другого иллюминатора. Она не смотрела наружу, ее взгляд был обращен внутрь себя. Пальцы механически перебирали складки на гимнастерке. Между ней и Львом висела незримая, но прочная стена — стена из невысказанных обид, горьких признаний и холодного профессионального перемирия. Никто не пытался ее разрушить.

Лев отвернулся от иллюминатора, закрыл глаза. Но вместо тьмы его ждали картины прошлых дней. Вспышки выстрелов в ночи. Искаженное лицо японского диверсанта в долю секунды до удара прикладом. Пустое место на крыше землянки. Радостное лицо хирурга Ковалева, докладывающего об успехе антибиотикопрофилактики. Смех бойцов за обедом.

Он чувствовал себя одновременно опустошенным и переполненным. Опустошенным физически и морально, каждый мускул ныло от усталости, в висках стучало. Переполненным впечатлениями, образами, новыми знаниями, страшной ценой которых он теперь обладал.

Он не просто узнал, как устроена война. Он прочувствовал ее кожей, вдохнул ее запах, впитал ее звуки. И теперь вез это знание с собой, как невидимый, но тяжелый груз. Груз ответственности.

— Эй, Ленинград! — крикнул один из пилотов, вылезая из кабины. — Через полчаса садимся на дозаправку в Чите! Будьте готовы!

Леша вздрогнул и проснулся, растерянно оглядываясь.

— Уже? — пробормотал он, протирая глаза.

— Не совсем, — ответил Лев. — Еще полпути как минимум.

Леша кивнул, его взгляд упал на Островскую, и он быстро отвел глаза, смущенно покраснев. Лев понял: Леша тоже стал частью этой сложной игры, пусть и невольной.

Родионов поднялся, потянулся, кости затрещали.

— Разминка не помешает, — его голос был хриплым от недосыпа. — Засиделись мы.

Лев последовал его примеру. Ноги затекли, спина ныла. Он прошелся по грузовому отсеку, стараясь не смотреть на Островскую. Но он чувствовал ее взгляд на себе — тяжелый, неотрывный. Когда он проходил мимо, она резко отвернулась к иллюминатору, сделав вид, что рассматривает облака.

Мост сожжен, — снова подумал Лев с грустью. Но, может, так и лучше.

Мысленно он уже был в Ленинграде. В своей лаборатории. За культиваторами Ермольевой. За чертежами нового НИИ. Поездка на фронт стала жестоким, но необходимым уроком. Она расставила все по местам, показала приоритеты. Теперь он понимал не умом, а нутром, что значит «дуракоустойчивость», что значит «простота» и «массовость». Никакие, самые гениальные, но сложные разработки не имели здесь права на жизнь. Нужно было простое, надежное, как автомат ППС.

Самолет пошел на снижение, закладывая вираж. Лев посмотрел в иллюминатор. Внизу проплывали крыши одноэтажных домов, заводские трубы — признаки большого города. Цивилизация, другая жизнь.

Он глубоко вздохнул, готовясь к новой посадке. Но на этот раз не на фронтовой аэродром, а на обратном пути домой. Дорога между адом и раем подходила к концу.

* * *

Вечерний Ленинград встретил их прохладным, влажным воздухом, пахнущим Невой, цветущими липами и далеким дымком с труб. После выжженных степей Монголии этот воздух казался напитком богов, сладким и непривычно чистым. Даже звуки были другими: не грохот канонады, а редкие гудки автомобилей, трамвайный перезвон, чьи-то спокойные голоса.

Лев стоял на перроне, его поклажа с документами и полевым блокнотом казался непосильной ношей. Он чувствовал себя пришельцем, человеком, случайно попавшим в слишком уютный и безопасный мир. Яркий свет фонарей резал глаза, привыкшие к полумраку блиндажей и палаток.

— Машина ждет, — коротко бросил Родионов, указывая на знакомый черный ЗИС. — Вас домой. Меня с отчетом. Завтра встречаемся в десять у Громова.

— Я помню, — кивнул Лев.

Родионов на секунду задержал на нем взгляд.

— Отдохните, Борисов. Вы свой долг здесь выполнили. Теперь ваша война там. — Он кивнул в сторону города.

— Спасибо, Игнатьич, за все.

— Не за что. Служба наше все.

Они обменялись короткими, крепкими рукопожатиями. Больше ничего не нужно было говорить. Родионов развернулся и твердым шагом направился к машине. Островская, не глядя ни на кого, молча последовала за ним. Их пути здесь расходились.

Леша, стоявший рядом, неуверенно переминался с ноги на ногу.

— Лев, завтра хотелось бы выдохнуть, отоспаться.

Лев положил руку ему на плечо.

— Иди, Леш. Конечно отдыхай завтра, никаких вопросов. Послезавтра в лабораторию, будем работать. Решать новые задачки.

— Так точно, — лицо Леши озарилось слабой, но искренней улыбкой. — Спасибо, Лев.

Он взял свой мешок и зашагал прочь, растворяясь в вечерней толпе. Лев остался один. Он глубоко вдохнул, поднял голову и пошел вдоль Карповки, к своему дому. Каждый шаг давался с трудом, ноги были ватными, но он шел, с жадностью впитывая знакомые, родные виды. Огни в окнах, тени на мостовой, памятник Крузенштерну. Все было на своих местах. Мир не перевернулся, он просто на время покинул его.

Он подошел к своему подъезду. Дверь была та же. Домовой в ливрее, увидев его, удивленно поднял брови, но молча кивнул. Лев медленно поднялся по лестнице, прислушиваясь к скрипу паркета под каблуками — звуку, которого не было на фронте.

Он достал ключ, рука дрожала. Вставил его в замочную скважину. Повернул.

Щелчок прозвучал громоподобно в тишине.

Дверь открылась. В прихожей горел свет, и в его луче стояла Катя.

Она замерла, вглядываясь в его лицо — загорелое, осунувшееся, с новыми, незнакомыми морщинами у глаз и резко очерченными скулами. В ее глазах мелькнул шок, боль, облегчение.

Потом она бросилась к нему, и он успел лишь сделать шаг навстречу, прежде чем она вжалась в его объятия, дрожа всем телом, как осиновый лист. Он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как что-то каменное и тяжелое внутри него начинает таять, сменяясь теплом и щемящей нежностью. Он зарылся лицом в ее волосы, пахнущие домашним уютом, — запах, который он, казалось, забыл.

— Я дома, душа моя — прошептал он, и голос его сорвался.

Она ничего не ответила, лишь сильнее вцепилась в его гимнастерку.

В этот момент из гостиной послышался топот маленьких ног. На пороге появился Андрей. Он остановился, уставившись на незнакомого человека в военной форме, обнимающего маму. Его большие, синие, как у Льва, глаза были полны недоумения и легкого испуга.

Лев медленно, чтобы не спугнуть, отпустил Катю и присел на корточки, став с сыном одного роста.

— Андрюша… — тихо сказал он, и горло его сжалось. — Папа вернулся.

Мальчик смотрел на него, не двигаясь. Прошло несколько вечных секунд. Потом его личико просветлело, в глазах вспыхнула искорка узнавания.

— Па-па? — неуверенно, но уже без страха, произнес он.

Лев не сдержался, его лицо расплылось в улыбке, которой он не чувствовал на себе очень давно.

— Да, сынок. Папа.

И тогда Андрей, переваливаясь, как медвежонок, неуклюже, но стремительно подбежал к нему и обнял его за шею своими маленькими, но удивительно сильными ручками. Лев поднял его на руки, чувствуя его теплый, живой, доверчивый вес. Он прижал сына к себе, закрыл глаза и просто стоял так, в прихожей, втроем с Катей, которая прильнула к нему с другой стороны, обняв за талию.

Никаких слов не было нужно. Они стояли, слившись в одно целое, и этого было достаточно. Это было тихое, безмолвное, всепоглощающее счастье. Счастье возвращения, счастье дома.

Лев чувствовал, как дрожь, не отпускавшая его все эти дни, наконец-то стихает, сменяясь глубочайшим, выстраданным покоем. Он был дома. И это значило больше, чем все отчеты, все награды и все битвы на свете.

* * *

Кабинет майора Громова в «Большом доме» был таким же, каким Лев оставил его несколько недель назад: тот же строгий порядок, тот же запах краски, табака и старой бумаги, та же картина «Ленин в Смольном» на стене. Но сам Лев смотрел на это теперь другими глазами. Глазами, видевшими войну.

Громов, в своей неизменной форме, сидел за столом и изучал отчет Льва. Он читал медленно, вдумчиво, иногда делая пометки на лежавшем рядом чистом листе.

— Жуков прислал на вас характеристику, — наконец поднял он голову, отложив бумаги. Его взгляд был профессионально-оценивающим. — Хвалит. И за организаторскую работу, и, что важнее, за личные действия в боевой обстановке. Представление к награде уже в Москве.

Он сделал паузу, давая словам усвоиться.

— Молодец, Борисов. Волкова, конечно, жаль. Потеряли хорошего оперативника. Но задачу вы выполнили. И, судя по отчету, — он постучал пальцем по листам, — сделали это на отлично. Ваши выводы по жетонам, пакетам, жгутам — уже в работе. Наркомат обороны заинтересовался и ждет ваших докладов по применению.

Лев кивнул. Он чувствовал не гордость, а скорее удовлетворение от выполненного долга.

— Система работает, товарищ майор. Но она требует простоты. Любой сложный механизм в условиях фронта обречен.

— Это я и из отчета понял, — сухо парировал Громов. — Теперь ваша главная задача не разведка, а строительство. Проект «Ковчег» вашего НИИ. Все остальное вторично. Отдохните сегодня, завтра. У вас там, я слышал, уже и архитекторы ждут, и землю в Куйбышеве утвердили.

— Так точно, — Лев почувствовал, как в груди загорается знакомый азарт.

— И еще, — Громов откинулся на спинку стула, сложив руки на столе. — Не забывайте, чем выше вы поднимаетесь, тем пристальнее за вами следят. Ваши успехи на Халхин-Голе — это не только плюс в ваше досье, но и сигнал для… недоброжелателей. Будьте осторожнее. Ваша безопасность как всегда вопрос главная задача, не забывайте носить табельное при любых перемещениях.

— Я понимаю, товарищ майор.

— Прекрасно. Тогда свободны. И… — Громов впервые за всю беседу позволил себе нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Поздравляю с возвращением. Дома-то все в порядке?

— Все хорошо Иван Петрович, встретили радушно, к родителям еще загляну. Спасибо.

— Ну и славно. Идите.

Лев вышел из кабинета, чувствуя, как с его плеч окончательно падает груз фронтовой командировки. Ее время закончилось. Начиналось время «Ковчега».

Поздним вечером Лев стоял на балконе своей квартиры, опершись локтями на прохладный каменный парапет. Город спал. Где-то вдали горели огни порта, тихо шумела Нева, изредка доносился гудок проходящего поезда. Мир. Тишина. Покой.

Он смотрел на огни спящего Ленинграда и думал о тех, кто остался там, в монгольских степях. О бойцах, с которыми делил скудный обед. О хирурге Ковалеве, о Волкове, о смехе, который звучал так громко и так невпопад среди войны.

Они там шутили и верили в него. Верили, что он, ученый из далекого Ленинграда, сможет что-то изменить. Дать им дополнительный шанс.

Он достал из кармана свой полевой блокнот, тот самый, что побывал с ним в самом аду. Открыл его на чистой странице. Достал карандаш.

Лунного света было достаточно, чтобы писать. Он вывел четкие, уверенные буквы:

«Пункт 9. Они там шутят и верят в нас. Мы не имеем права их подвести. Ни одного. Время „Ковчега“ настало.»

Он закрыл блокнот, снова посмотрел на город, на свой дом, на свою крепость.

Он был жив. Он был дома. И впереди его ждала самая важная битва — битва за будущее.

Глава 25 Новые горизонты

Теплый ленинградский вечер входил в квартиру Борисовых распахнутым балконом, запахом цветущих лип и далеким, убаюкивающим гудком парохода на Неве. Лев стоял на пороге гостиной, впитывая эту мирную симфонию, и ему казалось, что он слышит каждый звук с непривычной, почти болезненной остротой. После оглушающего грохота Халхин-Гола, тишина звенела в ушах, а привычные запахи дома: воска для паркета, вареной сгущенки, которой Анна Борисова всегда сдабривала пироги, легкого духа «Белой сирени» от Кати — ударяли в голову, как крепкое вино.

— Ну, герой, проходи, не стой в дверях, — раздался спокойный, низкий голос отца.

Борис Борисович сидел в своем привычном кресле, снимая очки и откладывая в сторону газету. Его взгляд, всегда точный и взвешивающий, скользнул по фигуре сына, отмечая новую жесткость в плечах, более темный цвет кожи и те самые «незнакомые морщины у глаз», которые Катя заметила сразу. Но в этот раз в его глазах читалась не только оценка, но и молчаливое, суровое одобрение.

Из кухни вышла Анна, вытирая руки о фартук. Увидев Льва, она на мгновение замерла, и губы ее задрожали. Затем она стремительно подошла, обняла его, прижалась щекой к его колючей, коротко стриженной щетине.

— Сынок, — выдохнула она, и все ее тревоги, все бессонные ночи прозвучали в этом одном слове.

— Все в порядке, мама. Я дома, — он крепко обнял ее, чувствуя, как по-детски хрупки ее плечи под ситцевым платьем.

На пороге кухни появилась Катя. В ее руках дымилась большая глиняная миска с щами. Запах тушеной капусты, мяса и лаврового листа показался Льву самым роскошным ароматом на свете. Их взгляды встретились через комнату, ничего не было сказано. Прошло всего несколько дней с их ночного воссоединения в прихожей, но сейчас, при свете дня и в кругу семьи, все чувствовалось по-новому. Она улыбнулась ему тихой, спокойной улыбкой, в которой была и радость, и усталость.

— Садись, Левушка, щи остынут, — сказала она просто, и это прозвучало как самый дорогой привет.

Ужин был нешумным, почти что торжественным. Даже полуторагодовалый Андрей, устроившись в своем высоком стульчике и усердно размазывая по столу картофельное пюре, вел себя прилично, лишь изредка воркуя и бросая на отца свой взгляд.

Лев ел с аппетитом, которого не чувствовал со дня отъезда. Домашняя еда казалась ему откровением после армейской каши и тушенки. Он рассказывал, сознательно, волевым усилием, он отсекал темные, кровавые воспоминания, выуживая из памяти светлые, почти комичные эпизоды.

— … И представляете, этот боец, такой детина, с руками вот такими, — Лев развел руки, — сидит, морщится. Говорит: «Товарищ врач, у меня от этой штуки спать охота, я как сурок. Я если на посту засну — меня японец порешит!». А ему санитар, пацан лет двадцати, с умным видом поясняет: «Это, дядя Ваня, чтобы ты не чесался и в строю не чихал!».

Анна Борисовна тихо рассмеялась, вытирая пальцем слезинку в уголке глаза.

— А твои жгуты? — спросил Борис Борисович, отламывая кусок черного хлеба. Его вопрос прозвучал не как допрос, а как профессиональный интерес к внедренному новшеству. — На ухабах не сползают?

— Сползают, — честно ответил Лев. — Если на «полуторке» по ухабам раненого везти, сползают. Резина не та, или застежка. Сашка уже бьется над этим вопросом. А вот порошки для воды — те в полном восторге. Командир роты рассказывал, что диарея в его подразделении почти сошла на нет. Просто развели в котелке и порядок, пить можно смело.

— Значит, твои труды не за зря, — констатировал Борис Борисович, и в его голосе прозвучала редкая нота одобрения. — Молодец, что увидел проблему вживую. На бумаге одно, а в поле всегда другое.

Катя все это время молча слушала, ее рука под столом лежала на его колене, и это простое прикосновение согревало лучше любого камина. Но когда Лев упомянул о случае с газовой гангреной, которую удалось купировать ударной дозой «Крустозина», она не выдержала и задала вопрос, выдавший в ней не просто жену, но и коллегу:

— А какова была концентрация? И промывали ли рану параллельно нашим раствором хлорамина?

Он посмотрел на нее, и сердце его сжалось от внезапной нежности. В ее умных, внимательных глазах он видел не просто интерес, а глубокое, профессиональное соучастие.

— Промывали, — кивнул он. — Но концентрацию пришлось увеличить вдвое против госпитальной. В полевых условиях сепсис развивается стремительнее, я сделал запись для Ермольевой.

Андрей, уставившись в свою тарелку, вдруг решительно стукнул по ней ложкой и требовательно протянул: «Па-па!» Лев взял его маленькую, теплую ручку в свою ладонь. Этот живой, доверчивый комочек жизни был самым сильным аргументом против всего ужаса, что он видел. Он был тем, ради чего все это — и «Ковчег», и бессонные ночи в лаборатории, и поездка на фронт.

Под конец ужина Борис Борисович налил всем по рюмке темного коньяка, поднял свою.

— За возвращение, — сказал он просто и ясно. Его взгляд был прикован к лицу сына. — И за то, чтобы твой «Ковчег» стал таким же прочным домом для науки, как наш для семьи, чтоб простоял века.

Выпили молча. Лев чувствовал, как обжигающая влага растекается по телу, смывая последние остатки нервного напряжения. Он поймал взгляд Кати, потом посмотрел на сонно клевавшего носом Андрея, на мать, с любовью убирающую со стола, на отца, снова надевающего очки и берущего газету, картину обычного семейного вечера.

Он был дома по-настоящему. Но теперь он понимал, что этот хрупкий мир, этот дом, нужно было защищать. И защита эта заключалась не только в том, чтобы носить оружие. Она была в том, чтобы строить. Создавать нечто большее, мощное и долговечное.

Позже, уложив Андрея спать и проводив родителей, они с Катей остались вдвоем в гостиной. Сумерки сгущались, окрашивая комнату в синие тона. Лев стоял у балкона, глядя на зажигающиеся огни на другой стороне Карповки.

Она подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине.

— Ты не все мне рассказал, — тихо сказала она. Не упрек, просто констатация.

— Нет, — так же тихо согласился он. — Не все. И, наверное, никогда не расскажу, некоторые вещи… они должны остаться там.

— Я понимаю. Мне важно, что ты вернулся живой и целый, пусть и с новыми шрамами внутри.

Он повернулся к ней, взял ее лицо в ладони. В полумраке ее глаза казались бездонными.

— Они там шутят и верят в нас, Катя. Верят, что мы, сидя здесь, в тепле, можем дать им дополнительный шанс. Я не имею права их подвести.

— Мы не подведем, — она сказала это с такой твердой уверенностью, что он невольно улыбнулся. В ее лице он видел не только жену, но и того самого незаменимого соратника, без которого его миссия была бы невозможна. Этот вечер стал тем целебным бальзамом, что позволил ему зашить самые свежие раны души.

Тем же вечером, но позже, в квартире воцарилась совсем иная, шумная и неформальная атмосфера. Патефон играл негромко, из динамика лился хриплый, полный страсти голос Петра Лещенко, хотя его песни и были запрещены в союзе. Воздух был приятен от запаха жареной картошки с грибами, соленых огурцов и легкого винного перегара.

Компания собралась что надо. Сашка, раскрасневшийся и громкий, разливал по рюмкам самогон собственной варки, с гордостью демонстрируя его кристальную чистоту. Рядом с ним, улыбаясь, сидела его Варя, миловидная и спокойная, словно гавань для своего бурного супруга. Миша и Даша устроились в углу дивана, державшись за руки.

И, конечно, Леша. Он сидел на табуретке, выпрямив спину, как на занятиях по строевой подготовке, но глаза его горели. Он был центром притяжения.

— … а этот японец, значит, лезет на меня с криком «Банзай!», самурайский меч наотмашь, — с жаром рассказывал он, размахивая вилкой, как катаной. — А я ему раз! Ногу подставил, за одежду ухватил, и в рытвину, головой об камень! Прикладом потом шлепнул, для верности. Больше он не вставал.

— Наш Лешка гроза японских диверсантов! — Сашка раскатисто хохотал, хлопая себя по коленям. — Смотри, Варь, не свяжись с ним, когда он злой!

Варя смущенно улыбалась, глядя на мужа с обожанием.

— Да уж, тише ты, Саш, — сказала она, но в ее глазах читалось беспокойство. Она видела, что за бравадой Леши скрывается нечто глубокое, и это ее тревожило.

Лев, откинувшись на спинку стула, с наслаждением наблюдал за этой картиной. Он чувствовал, как мышечные зажимы, привезенные с фронта, понемногу отпускают.

— А у ребят случай был, рассказывали за обедом, — включился он, поддаваясь общему настроению. — Как-то в штабе группа молодых командиров шла по своим делам, а навстречу политрук. Увидел их, и ни с того ни с сего привязался к старшему лейтенанту Карпову: — Слушай, Карпов, что ты до сих пор холостяком ходишь? Так не годится! Когда женишься, уже? А тот посмотрел на часы, головой покачал и серьезно отвечает: — Знаете, товарищ политрук, сегодня, наверное, уже не успею, там японцы буянят. Разве что завтра… — Политрук опешил, рот открыл, а что сказать, не находит.

Всеобщий хохот прокатился по комнате. Даша даже фыркнула, и тут же покраснела, прикрыв рот ладонью. Варя утирала слезы:

— Ой, уморите! А у нас в отделении история была… Один работяга, Митькой звать, так нашу вату для димедроловых повязок стащил, себе подушки набил. Говорит: «Мягче не бывает!». А потом весь исчесался. Пришлось ему объяснять, что вата эта особая, с пропиткой…

Смех возобновился с новой силой. Даже Миша, обычно сдержанный, улыбался во весь рот. Лев ловил этот смех, как утопающий ловит глоток воздуха.

Позже, когда женщины ушли на кухню допивать чай и мыть посуду, атмосфера слегка изменилась. Стала более мужской, серьезной. Леша, осушив свою рюмку, вдруг помрачнел.

— Все равно, ребята, страшно было, — признался он, глядя в стол. — Первый раз человека… ну, ты понял, Лев. После этого трясло конечно лихо, спасибо, что тогда подошел, поговорил.

Лев кивнул, ничего не говоря, он налил Леше еще.

Сашка хмурился, вертя в мощных пальцах пустую рюмку.

— А меня вот не взяли… — пробурчал он. — Сиди тут, бумажки перекладывай, пока вы там… — он не договорил, и махнул рукой.

— Ты, Саш, мне тут целый фронт обеспечиваешь, — твердо сказал Лев, кладя ему руку на плечо. — Без тебя и твоих организационных талантов ни «Димедрол» бы не произвели, ни ЭКГ не собрали. Ты наша тыловая крепость, без тебя никуда.

Сашка поднял на него взгляд, и недовольство в его глазах постепенно сменилось удовлетворением. Он кивнул, и его широкая физиономия снова расплылась в улыбке.

— Ладно, ладно. Значит, так надо. Только смотри, Леха, в следующий раз я с тобой поеду! Надоело мне с этими наркоматовскими товарищами церемониться.

В это время с кухни донесся сдержанный смех. Миша украдкой взглянул в ту сторону, и его взгляд встретился с взглядом Даши. Она стояла в дверях, вытирая тарелку, и смотрела на него. И в этом взгляде было столько тепла и обещания, что Миша покраснел и быстро отвел глаза. Лев поймал этот взгляд и улыбнулся про себя. Его команда, его ребята, не просто работали вместе, они были семьей.

Когда гости стали расходиться, в квартире повисла приятная, звенящая тишина, полная отзвуков смеха и прошедших разговоров. Лев помог Кате прибрать последние стаканы. Он чувствовал легкую усталость, но это была добрая, мирная усталость.

— Хорошие у тебя друзья, — тихо сказала Катя, задернув занавески.

— У нас, — поправил он ее, обнимая за талию. — Наши друзья и наша семья.

Он был прав. Этот вечер стал еще одним кирпичиком в фундаменте их общего дела. И он понял, что готов. Готов с новыми силами, с новой ясностью в голове и с новой решимостью в сердце вернуться к работе. Завтра его ждала планерка, пора было переводить уроки войны в конкретные решения.

Кабинет Льва в СНПЛ-1 на Моховой на следующий день после вечеринки напоминал штаб накануне крупного наступления. Воздух был густ от запаха свежеотпечатанных бумаг, чернил и крепкого чая, который неустанно подливала из большого эмалированного чайника лаборантка. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, выхватывали из полумрака серьезные, сосредоточенные лица собравшихся за большим столом.

Лев сидел во главе, чувствуя легкое, приятное напряжение. Перед ним лежала папка с тезисами, но он почти не заглядывал в нее. Он смотрел на своих «генералов» — начальников отделов, лучших умов, которых он собрал вокруг себя.

— Коллеги, рад видеть всех вас, — начал Лев, и разговоры мгновенно стихли. — Цель сегодняшней планерки одна: перевести опыт, полученный на Халхин-Голе, из области впечатлений в конкретные, измеримые задачи. Мы видели, что работает, а что нет. Увидели, где наши разработки спасают жизни, а где мы проигрываем из-за мелочей. Начнем с отчетов, Николай Сергеевич, ваш выход.

Скромный с виду Простаков, возглавлявший отдел синтетических анальгетиков, поправил очки и разложил перед собой аккуратные графики.

— По препарату «Промедол», — его тихий голос заставил всех прислушаться. — Доклинические испытания на животных завершены. Эффективность как мощного анальгетика подтверждена, превосходит морфин по скорости действия и, что главное, дает менее выраженный синдром отмены. Побочные эффекты со стороны дыхательного центра минимальны, все протоколы оформлены. Мы готовим пакет документов для передачи в фармкомитет с ходатайством о запуске в опытно-промышленное производство.

В комнате пронесся одобрительный гул, Лев кивнул, делая пометку в блокноте. Первая победа дня.

— Аналогичная ситуация с препаратом «Ибупрофен», — продолжал Простаков. — Противовоспалительный и анальгезирующий эффект стабилен, токсичность низкая. Начата разработка технологии промышленного синтеза. Это будет не просто обезболивающее, это революция в терапии хронических воспалений, вроде артритов.

— Отлично, Николай Сергеевич, — сказал Лев. — Ваш отдел работает на опережение. Жду документы по «Промедолу» к концу недели. Передаем эстафету отделу антибиотиков. Зинаида Виссарионовна?

Ермольева, всегда собранная и немного суровая, бросила оценивающий взгляд на Мишу, сидевшего рядом. Тот, поймав его, чуть кивнул.

— По пролонгированным формам пенициллина, — начала она, и в ее голосе прозвучала редкая нота удовлетворения. — Проблема с местными некротическими реакциями решена. Михаил Анатольевич подобрал комбинацию стабилизаторов на основе солей новокаина и бензатина. Первые инъекции лабораторным животным показали высвобождение действующего вещества в течение 24–36 часов без образования абсцессов. Мы начинаем клинические испытания на базе больницы им. Мечникова.

Лев не мог сдержать улыбки, это был колоссальный прорыв. Теперь один укол мог заменить десятки болезненных инъекций.

— Браво, Миша! Зинаида Виссарионовна! Вы молодцы! — выдохнул он. — Это меняет все. Теперь по «Мицину».

Ермольева снова стала серьезной.

— Штамм актиномицета №169, активный против палочки Коха, как и говорила ранее, подтвердил свою эффективность in vivo. Мы заразили новых подопытных животных туберкулезом и курс «Мицина» показал почти 90% излечение. Однако… — она сделала паузу, и в комнате снова повисла тишина. — Однако сохраняется выраженная нефротоксичность. И наблюдается тоже самое поражение вестибулярного аппарата — так называемая «вертячка». Препарат требует глубокой, многоступенчатой очистки. Без этого о клинических испытаниях на людях речи быть не может. В общем, не сильно мы сдвинулись с вашего отъезда.

— Понимаю, — Лев перевел взгляд на Мишу. — Михаил Анатольевич, это ваша зона ответственности. Все ресурсы отдела химии в вашем распоряжении, нужно найти способ убрать примеси.

— Уже работаем, Лев Борисович, — кивнул Миша, его глаза горели азартом охотника, взявшего след. — Используем метод распределительной хроматографии. Думаю, мы на правильном пути.

— Хорошо. Не подведи, — Лев снова посмотрел на бумаги. — По сульфаниламидам. От Постовского из Свердловска пришли все документы «Норсульфазола». В полтора раза эффективнее и на треть менее токсичен. Сашка, тебе — организовать совместный патент и «продавить» в Наркомздраве ускоренную процедуру внедрения. Катя, подготовь клинические протоколы и не забудь про экспорт, не просто так нам выделили все ресурсы на стройку НИИ, нельзя подвести страну.

— Уже в работе, — коротко бросила Катя, делая пометку в своем блокноте.

— Отлично. Теперь переходим к главному, к урокам войны, — Лев отложил папку с отчетами и взял свой полевой блокнот. — Я составил список проблем, которые решаются не прорывными технологиями, а простыми, дуракоустойчивыми решениями. И сейчас мы найдем эти самые решения.

Он открыл блокнот.

— Пункт первый. Идентификация раненого. Бойцы не носят смертные медальоны, считают дурной приметой. В результате «неизвестные бойцы», путаница с группами крови. Предлагаю ввести штампованные жетоны из нержавейки. Что на них указывать?

Поднялся шум. Предлагали разное: номер части, только группу крови, только фамилию.

— Фамилия, имя, отчество, — четко сказал Лев, перекрывая гул. — Группа крови и резус-фактор. Без этого переливание может убить. И цепочка, чтобы не потерять. Сашка, найди производство, которое сможет штамповать миллионы таких жетонов дешево и сердито.

— Понял, — Сашка что-то быстро набросал в своем ежедневнике. — С завода «Госштамп» у меня там свои люди, решим.

— Пункт второй, — продолжал Лев. — Индивидуальный перевязочный пакет. У санитаров зачастую нет под рукой даже стерильного бинта. Нужен герметичный пакет из плотной ткани, внутри стерильный бинт, вата и безопасная булавка. Катя, разработаешь максимально простую инструкцию в картинках? Чтобы любой боец, даже неграмотный, мог понять.

— Сделаю, — кивнула Катя. — Нарисуют наши художники из полиграфического института.

— Пункт третий. Штативы для капельниц, их нет. Вешают флаконы на штыки винтовок, на что угодно. Нужен складной, простой треножник. Весом не более килограмма, и подумайте над креплением штатива к носилкам. Инженеры, вам задача.

— За неделю сделаем опытный образец, — отозвался один из инженеров. — Дешево и сердито Лев Борисович.

Лев улыбнулся, эта фраза уже становилась девизом дня.

— Химические грелки, термоодеяла, таблетки для обеззараживания воды — все подтвердило свою эффективность. Сашка, патенты, оформление, запуск в серию. Это твой фронт.

— Будет сделано, — Сашка потер ладони, словно уже видел перед собой конвейер.

Лев сделал паузу, давая всем перевести дух, и перешел к самой сложной части.

— А теперь взгляд в будущее. Война показала, что нам не хватает не только простых вещей, но и прорывных средств для спасения в критических состояниях. Я ставлю новые стратегические задачи.

Он встал и подошел к большой грифельной доске.

— Задача первая. «Гидрокортизон». Гормон стресса. Он нужен для лечения шока, тяжелейших аллергий, коллапсов. Задача: выделить его из тканей надпочечников животных. Зинаида Виссарионовна, Михаил Анатольевич, это сложнейшая биохимическая задача, но она решаема. Можете подключить товарища Жданова и всех, кого посчитаете нужным.

Ермольева и Миша переглянулись. В их глазах читался неподдельный интерес.

— Возьмемся, — коротко сказала Ермольева.

— Задача вторая. Противосудорожные препараты. У многих бойцов с черепно-мозговыми травмами — контузиями — развиваются судороги. Нужен препарат, стабилизирующий нервные клетки. Условное название — «Фенитоин». Николай Сергеевич, это вызов для вашего отдела.

Простаков, до этого скромно молчавший, поднял голову, и его глаза за стеклами очков загорелись.

— Интересная химическая задача, очень. Я уже вижу возможные пути синтеза.

— Задача третья. Заменители плазмы. При массовых кровопотерях донорской крови не хватит. Нужен стабильный полимерный раствор, который будет держать давление и не вызовет реакций. Назовем его «Полиглюкин». Поручаю группе Неговского совместно с химиками начать поиск.

— Поняли, — кивнул один из сотрудников Неговского. — Изучим декстраны.

— Задача четвертая. Гипербарическая оксигенация. Лечение кислородом под давлением. Для газовой гангрены, для шока, для отравлений угарным газом. Нужен проект портативной барокамеры, условно «Ока». Сашка, инженеры, ваша фантазия и смекалка.

Инженеры заулыбались, как мальчишки, получившие новую игрушку.

— Будет сделано, Лев Борисович! Звучит фантастически, но мы справимся!

— И последнее на сегодня, — Лев подошел к столу и взял в руки карандаш, изобразив им на доске нечто, отдаленно напоминающее паяльник. — Электрокоагулятор. Прибор, который с помощью высокочастотного тока будет мгновенно запаивать мелкие сосуды во время операции. Это снизит кровопотерю на 30–40 процентов! Инженеры, ваша задача создать безопасный и надежный опытный образец.

В кабинете воцарилась тишина, полная благоговения перед масштабом замыслов. Лев окинул взглядом своих сотрудников: уставших, но воодушевленных, с горящими глазами.

— Как и всегда, все уточнения дам лично по каждому запросу чуть позже. Вопросы есть?

Вопросов не было. Была тихая, сосредоточенная решимость.

— Тогда приступаем. Отчет о выполнении через две недели.

Когда все стали расходиться, Лев подошел к окну. За его спиной кипела работа, рождались идеи, ставились эксперименты. Он чувствовал себя дирижером гигантского оркестра, где каждый музыкант был виртуозом. Объем работ был ошеломляющим. Но он видел не хаотичный набор задач, а единую, стройную систему, которую они строили. Систему спасения. Фундамент «Ковчега» закладывался не только в Куйбышеве из бетона и стали, но и здесь, на Моховой, из идей, формул и железной воли.

* * *

Кабинет Льва преобразился. На смену папкам с отчетами на большой стол легли рулоны ватмана, исчерченные линиями генпланов и фасадов. Воздух пах теперь не только чаем, но и древесной пылью от чертежных досок, резиной лекал. В комнате, помимо Льва, Сашки и пары ведущих инженеров, находились архитекторы Сомов и Колесников. Оба немолодые, умудренные опытом специалисты с привычкой щурить глаза, оценивая пропорции, и с вечной заточкой в кармане пиджака.

— Лев Борисович, коллеги, — начал Сомов, разворачивая на столе главный чертеж. Его палец уверенно водил по линиям. — Мы учли все ваши принципы. Вот — главный корпус. Разделение потоков: сюда поступают больные, отсюда выписанные, здесь централизованные службы стерилизации и лабораторий. Операционный блок в самом центре, как сердце организма. Широкие коридоры, позволяющие развернуться носилкам. Автономная котельная, как вы и требовали. Все продумано до мелочей.

Лев внимательно изучал чертеж, проект был грандиозным. Здание в стиле упрощенного конструктивизма с элементами будущего монументального сталинского ампира, каким он его знал. Функциональное, мощное, рассчитанное на десятилетия вперед. Но в его глазах был не восторг, а пристальная оценка.

— Хорошо, — кивнул он. — Но я вижу проблемы. Давайте по порядку, этажность. Без лифтов это убийство для персонала, который будет мотаться по лестницам десятки раз за смену. Почему лифт всего один?

Колесников тяжело вздохнул, снимая пенсне и протирая его платком.

— Лев Борисович, вы сами понимаете… Нагрузка на энергосети, дефицит оборудования, стоимость… Проект и так на грани фола по смете. Множество лифтов это непозволительная роскошь в таких масштабах, нужны будут десятки лифтов…

— Это не роскошь, это необходимость, — холодно парировал Лев. — Уставшая медсестра, бегающая по лестницам, — это ошибки, это замедление помощи, это, в конечном счете, человеческие жизни, тяжелые больные на каталках. Ищите решение.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— А давайте посмотрим на лифты харьковского завода «Электроподъёмник»? — сказал он, делая вид, что вспоминает. — Модель ЭМИЗ. Говорят, они исключительно надежны, пусть и неказисты. И главное их уже производят, это не фантастика.

Архитекторы переглянулись. Сомов достал из портфеля толстый каталог и начал листать.

— ЭМИЗ… — пробормотал он. — Да, вроде бы были сведения… Минуту. — Он нашел нужную страницу, изучил технические характеристики. Его лицо прояснилось. — Да, вы правы, Лев Борисович. Пусть грубоваты, но тяговое усилие и грузоподъемность подходят, и главное они есть. Мы… мы внесем коррективы.

Лев почувствовал легкое удовлетворение. Первый барьер был взят.

— Следующий вопрос. Поликлиника для сотрудников и их семей. На генплане я ее не вижу.

На этот раз Колесников развел руками с видом человека, столкнувшегося с непреодолимой силой природы.

— Товарищ Борисов, вы создаете научный институт, а не город в городе! Места под отдельное здание поликлиники на выделенном участке просто нет! Бюджет хоть и огромный, но не резиновый!

— Тогда мы не строим отдельное здание, — спокойно ответил Лев. — Мы проектируем одно большое, но с двумя полностью изолированными входами и внутренней логистикой. Один вход для пациентов НИИ, сложные случаи, исследования. Второй вход для наших сотрудников, их жен, детей, стариков-родителей. С приоритетным обслуживанием, без очередей. Свои люди должны чувствовать заботу, это не роскошь, товарищ Колесников. Это социальный фундамент, который удержит в Куйбышеве лучшие умы страны. Иначе кто поедет из Ленинграда в провинцию?

В кабинете наступила тишина. Сашка, до этого молча наблюдавший, одобрительно хмыкнул. Идея с «социальным фундаментом» пришлась ему по душе.

— Это… нестандартно, — наконец сказал Сомов, почесывая затылок. — Но логично, черт возьми, очень логично! Мы можем вписать в общий объем. Сэкономит на коммуникациях.

— Рассмотрите, — кивнул Лев. — И переходим к главному, жилье. Вы планируете стандартные бараки и несколько «сталинок» для руководства? Этого мало. Нам нужно расселить тысячи человек. Инженеров, лаборантов, врачей, обслуживающий персонал, с семьями.

Колесников всплеснул руками. Его терпение лопнуло.

— Товарищ Борисов, это утопия! Таких объемов типовое строительство не осилит! Мы не можем построить отдельный город для вашего института! Это же не Москва и не Ленинград!

Лев медленно подошел к доске, стер с нее схемы коагуляторов и барокамер и взял в руки мел. Он чувствовал, как все взгляды уперлись в него. Сашка замер, предчувствуя нечто грандиозное, архитекторы смотрели скептически.

— А что, если не строить «сталинки»? — тихо начал Лев. — Что, если не строить дворцы? Что, если дать людям не роскошь, но свой угол? Маленький, но свой.

Он начал рисовать. Твердыми, уверенными линиями он вывел на доске схему, знакомую ему до боли, но для всех присутствующих являющейся откровением — пятиэтажный дом. Простой, почти примитивный прямоугольник, плоский фасад с рядами одинаковых окон.

— Пять этажей. Высота потолков два с половиной метра, квартиры малогабаритные. Вот: одна комната, совмещенный санузел, вот кухня-ниша, шесть квадратных метров. Минимум удобств, но зато у каждой семьи свои. Отдельный вход, никаких коммуналок.

Он отступил на шаг, давая всем рассмотреть.

Сомов и Колесников смотрели на схему, как завороженные. Их профессиональный ум уже начал просчитывать.

— Это… это гениально в своей простоте! — выдохнул Сомов, первым нарушив молчание. — Пять этажей уже допустимо. Маленькие кухни это экономия на трубах, вентиляции. Стандартные оконные и дверные проемы… Сборные железобетонные панели! — он вскочил, его глаза загорелись. — Мы можем отливать их на месте! Скорость строительства возрастет в разы! Колесников, ты понимаешь? Это же революция!

Колесников, все еще скептичный, снял пенсне и прищурился.

— А где люди будут хранить вещи? Картошку? Уголь? Размеры… это же клетки самые настоящие.

— Они будут хранить их у себя в квартире, Геннадий Петрович, — твердо сказал Лев. — Потому что это их квартира и их крепость. И это в тысячу раз лучше, чем койка в бараке или угол в чужой коммуналке. Это достойно и это решение вашей проблемы с объемами.

Сашка подошел к доске и свистнул.

— Лев, да это же… Да мы такими домами всю площадь застроим за год! Люди рвать будут! Свое жилье! Пусть и маленькое!

Архитекторы заговорили одновременно, наперебой, сыпля техническими терминами, споря о толщине панелей, о схемах разводки канализации, о планировочных решениях. Скепсис сменился азартом первооткрывателей. Они видели не просто дом, они видели новую философию, способную изменить облик всего советского градостроительства.

Лев наблюдал за ними, снова чувствуя себя дирижером. Он только что бросил в почву времени семя, которое должно было прорасти знаменитыми «хрущевками». Он знал все их будущие недостатки — тесноту, плохую звукоизоляцию. Но он также знал, что в данный исторический момент это было единственно верное, гениальное решение. Решение, которое даст крышу над головой миллионам и позволит его «Ковчегу» привлечь и удержать лучших специалистов в союзе.

— Итак, товарищи архитекторы, — сказал он, перекрывая постепенно стихающий гам. — У вас есть принципиально новая задача, доработайте генплан «Ковчега» с учетом поликлиники и спроектируйте поселок на его основе по этой схеме. Я жду от вас новые эскизы.

— Сделаем, Лев Борисович! — Сомов сказал это с таким энтузиазмом, будто ему снова было двадцать пять. — Это будет нечто!

Когда архитекторы, унося свои драгоценные чертежи и горячо споря, покинули кабинет, Сашка вытер платком лоб.

— Ну ты даешь, Лев… Ты откуда такие идеи берешь? Сборные панели… Это же нереально!

— Из необходимости, Саш, — устало улыбнулся Лев. — Все гениальные идеи рождаются из жестокой необходимости. Идем, выпьем чаю. Меня ждет еще одна встреча, не менее важная.

Он смотрел на залитую солнцем доску с набросками будущего. Стены «Ковчега» начинали обретать форму. Сначала в мыслях, а скоро в бетоне и стали.

Кабинет Дмитрия Аркадьевича Жданова в ЛМИ был таким же ясным и строгим. Воздух был насыщен запахом старой бумаги, хорошего табака и легкого, почти неуловимого аромата дорогого чая, не того, что пили в СНПЛ-1, а особого, китайского, который Жданову привозили из наркоматовских распределителей.

Лев сидел в глубоком кожаном кресле, чувствуя, как усталость последних дней понемногу отступает, сменяясь чувством глубокого интеллектуального покоя. Жданов, попыхивая трубкой, разливал чай по тонким фарфоровым чашкам.

— Ну, рассказывайте, Лев Борисович, — мягко произнес он. — Не только то, что в отчетах, что осталось за кадром? Что вы почувствовали там, в степи?

И Лев рассказывал. Не о тактике и не о медицинских протоколах, а о том, что невозможно было вписать ни в один документ. О чувстве абсолютной, оголтелой абсурдности войны, смешанной с странным, почти братским чувством к тем, кто делил с ним этот ад. О том, как смех бойцов за обедом звучал громче и искреннее, чем любой грохот орудий. О молчаливой благодарности в глазах раненого, которому ты только что спас жизнь.

Жданов слушал, не перебивая, его умный, пронзительный взгляд был устремлен на Льва. Он был не просто ученым, он был мудрецом, и он понимал, что настоящая, глубинная трансформация человека происходит не в кабинетах, а на грани жизни и смерти.

— Вы повзрослели, Лев Борисович, — наконец сказал он, выпуская колечко дыма. — Не в смысле лет. Вы обрели то, что я называю «внутренний стержень», раньше вы видели болезни и технологии. Теперь вы видите систему и людей внутри нее, это дорогого стоит.

В дверь кабинета постучали. Жданов поднял взгляд.

— Войдите!

Дверь открылась, и в кабинет вошел человек. Высокий, прямой, с седыми висками и молодыми, живыми глазами, в которых светился острый, цепкий ум. Он был одет в безупречно сидящий темный костюм, и в его осанке, в манере держать голову чувствовалась не просто уверенность, а врожденная аристократичность, не сломленная ни годами, ни советской властью.

Флешбэк ударил Льва с силой физического толчка.

1927 год. Молодой, элегантный человек, вызывающий оторопь у таможенников. Одетый по заграничной моде, он везет в СССР медицинское оборудование, купленное на деньги, заработанные в крупнейшем госпитале США. Ему предлагали престижную работу, от которой он отказался. Отец — владелец Нижних торговых рядов в Москве. Жена — дочь миллионера. Сам служил в царской армии. Казалось бы, идеальный кандидат в «бывшие» и «враги народа». Но он был гениальным хирургом. И убежденным патриотом, он вернулся.

*Сергей Сергеевич Юдин. Тот самый, кто за три года превратил убогий хирургический стационар Склифа с печным отоплением в лучшую клинику страны. Хирург-виртуоз, делавший резекцию желудка за 20–30 минут. Человек, друживший с Нестеровым и Кориным, писавший научные труды под названием «Этюды желудочной хирургии» и назвавший советскую власть «совдепией». Человек с блистательной и трагической судьбой — арест, Лефортово, ссылка в Бердск, реабилитация и смерть от инфаркта после травли.*

Легенда. Живая легенда, стоявшая сейчас в дверях.

Лев встал, он не мог не встать. Это был рефлекс, сродни тому, как встают при появлении командира.

— Лев Борисович, разрешите вам представить коллегу — Сергея Сергеевича Юдина, — произнес Жданов, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Сергей Сергеевич, это тот самый молодой человек, о котором я вам рассказывал, Борисов Лев Борисович.

Юдин оценивающе взглянул на Льва. Его взгляд был быстрым, как скальпель, и таким же безошибочным.

— Знакомы заочно, — сказал Юдин. Его голос был низким, бархатным, с легкой хрипотцой. — По вашим работам по антисептике и тем «рацпредложениям», что сейчас внедряет РККА. Жданов тут вам поет дифирамбы, говорит, вы мыслите категориями будущего.

— Дмитрий Аркадьевич слишком добр, — отозвался Лев, чувствуя, как под этим пронзительным взглядом ему становится жарко.

— Он редко ошибается в людях, — парировал Юдин, подходя и занимая второе кресло. Он отказался от чая жестом, полным врожденной элегантности. — Так что, молодой человек, расскажите. Какое оно, это будущее хирургии, по вашему мнению?

И началась беседа. Не интервью, не экзамен, а беседа трех умов, трех масштабов. Жданов задавал направление, Юдин бросал вызов, Лев — отвечал, балансируя на грани «гениальных гипотез» и откровенной научной фантастики, которую ему позволяли его знания.

Они говорили о том, что хирургия не должна быть калечащей, что нужно стремиться к минимальной инвазивности. Лев, осторожно, намекнул на возможность операций через крошечные проколы — эндоскопию. Юдин, сначала скептически хмыкнув, вдруг замер, уставившись в пространство.

— Через прокол… троакаром… с осветительным прибором… — пробормотал он. — Фантастика. Но… если бы был гибкий инструмент… Интересно.

Они говорили о том, что хирург не должен работать один, что его должна окружать команда анестезиологов, реаниматологов, что операционная это единый организм. Лев упомянул о важности протоколов пред- и послеоперационного ведения, о том, что смерть на столе — это часто не ошибка скальпеля, а системный сбой.

Юдин слушал, все более и более очарованный. Он смотрел на Льва так, будто видел перед собой не двадцатисемилетнего парня, а равного себе собеседника.

— Молодой человек, вы мыслите такими категориями… будто уже видели это все! — наконец воскликнул он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь первооткрывателя, который вел его всю жизнь.

Лев почувствовал, что настал момент. Он сделал глубокий вдох.

— Сергей Сергеевич, я создаю новый НИИ — «Ковчег» в Куйбышеве. Это будет не просто институт, это научный городок, с лучшим оборудованием, с передовыми лабораториями, с клиникой, какой еще не было в мире. Там будет и хирургический корпус. Я предлагаю вам возглавить это направление.

Тишина в кабинете стала густой, звенящей. Даже Жданов замер, не ожидая такой прыти. Юдин откинулся на спинку кресла, его лицо выражало крайнее изумление.

— Вы предлагаете мне оставить Склиф… — он произнес это слово с особой, сыновней нежностью, — ради проекта, который пока только на бумаге? Мне, Юдину?

— Именно вам, Сергей Сергеевич, — не сдавался Лев, глядя ему прямо в глаза. — Потому что только вы сможете сделать из этого «проекта на бумаге» ту самую «хирургическую Мекку», о которой вы мечтаете. Только вы сможете воспитать тех самых «поливалентных» хирургов, способных на все. Это вызов, самый большой вызов в вашей жизни.

Юдин долго молчал. Он смотрел то на Льва, то на Жданова, то в окно, за которым медленно плыли ленинградские облака. На его лице шла борьба. Привязанность к делу всей жизни, к созданному им Склифу — и магия нового, невероятного предложения, азарт первооткрывателя.

Наконец он медленно выдохнул.

— Это смело. Чертовски смело и… заманчиво. Очень заманчиво. — Он снова посмотрел на Льва, и в его взгляде уже не было скепсиса, было уважение. — Дайте мне подумать. Но… в принципе, я согласен. — Он поднял руку, видя, что Лев хочет что-то сказать. — С одним условием. А пока приходите ко мне на операции, будете ассистировать. Посмотрю, на что вы способны не только в теории, но и в живой работе. Устроит?

Лев почувствовал, как по его телу разливается волна горячей, почти болезненной радости. Он добился невозможного. Он привлек легенду.

— Более чем, Сергей Сергеевич, — он едва сдержался, чтобы не рассмеяться от счастья. — Для меня это будет честью.

— Честь честью, а руки смотреть надо, — с легкой, почти отеческой улыбкой сказал Юдин. — В хирургии, молодой человек, последнее слово всегда за руками. Теория это скрипка, но играть на ней надо уметь.

* * *

Поздний вечер застал Льва снова одного в его кабинете на Моховой, было тихо. Гул голосов с планерки, споры с архитекторами, бархатный бас Юдина — все осталось в прошлом. Перед ним на столе лежали разложенные чертежи «Ковчега», папки с отчетами по «Промедолу» и «Бициллину», и маленький, изящный листок с приглашением от Юдина на операцию на послезавтра.

Он чувствовал не усталость, а мощный, ровный ток энергии, напоминавший то ли крепкий кофе, то ли легкое опьянение. Он прошелся по кабинету, его пальцы скользнули по шершавой поверхности чертежа: вот тут будет главный корпус, тут поликлиника, а тут, на окраине, поселок из тех самых, пока еще безымянных пятиэтажек. Он мысленно видел их уже не на бумаге, а в бетоне, с горящими окнами, за которыми живут его люди.

Он подошел к окну, город засыпал. Где-то там, за сотни километров, в монгольских степях, еще пахло порохом и кровью. А здесь, в этой тишине, рождалось будущее. Он больше не был «попаданцем», чужаком, отчаянно пытающимся выжить в чужой эпохе. Он был ее частью, ее творцом. Он ощущал свою власть над временем — не в том, чтобы знать даты, а в том, чтобы менять сам ход событий, лепить реальность, как скульптор глину.

Он достал из сейфа свой полевой блокнот, тот самый, что побывал с ним в аду Халхин-Гола. Открыл его на чистой странице. Перо скользнуло по бумаге, оставляя четкие, уверенные строки:

«Пункт 10. Фундамент Ковчега заложен. Теперь нужно бросить все силы, что бы успеть возвести стены до того, как грянет гроза.»

Он закрыл блокнот, положил его обратно в сейф и повернул ключ. Щелчок прозвучал на удивление громко в ночной тишине.

Стены возводились, и он был уверен на 120 процентов, что успеет.

Глава 26 Прорыв

Кабинет Заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров СССР поражал не столько роскошью, сколько сконцентрированной в нем мощью. Высокие потолки, полированный стол, размером едва ли не с операционный, и портрет Ленина, чей взгляд, казалось, видел насквозь любую, даже самую смелую мысль. Воздух был густым от запаха старого дерева и дорогого табака.

Лев Борисович, стоя у большой подрамной доски, чувствовал на себе этот вес. Вес не просто высокого кабинета, а всей эпохи, всей страны. Рядом, подперев щеку рукой и делая вид, что изучает узор на полу, сидел Сашка. Но по его неестественной неподвижности Лев читал адреналин, бьющий ключом.

За столом, кроме самого хозяина кабинета — Николая Алексеевича Вознесенского, человека с умным, усталым лицом и пронзительными глазами за стеклами очков, — сидели еще двое: представитель Наркомздрава и какой-то немолодой, суровый военный из НКО, чьи петлицы и нарукавные знаки молчаливо говорили о его влиянии.

— Итак, товарищ Борисов, — голос Вознесенского был ровным, без эмоций, будто он диктовал протокол. — Вы предлагаете построить в Куйбышеве не просто институт, а целый город, город медицины, обоснуйте.

Лев сделал глубокий вдох, взял указку и ткнул ею в центр генплана.

— Товарищ Заместитель Председателя, это не город, это «Ковчег». Название отражает и суть. Это убежище для знаний, технологий и людей, способных совершить прорыв в военной и гражданской медицине. И да, его строительство задача общегосударственного значения, начну с главного корпуса.

Он повел указкой по шестнадцатиэтажной башне, вырисованной в центре чертежа.

— Шестнадцать этажей. Высота — необходимость, вызванная концентрацией функций. Мы экономим территорию, сокращаем пути внутри корпусных коммуникаций. Первые семь этажей — стационар на полторы тысячи коек и приемное отделение. Здесь же восемь операционных блоков, оснащенных по последнему слову, с централизованной подачей кислорода, закиси азота и вакуума. С восьмого по двенадцатый, этажи научно-исследовательские лаборатории. Все смежные: биохимия, микробиология, экспериментальная хирургия. С тринадцатого по шестнадцатый — администрация, библиотека и конференц-залы.

Военный из НКО хмыкнул, не глядя на чертеж.

— Шестнадцать этажей, а если пожар? Как эвакуировать раненых с двенадцатого этажа, когда стандартная лестница достает до девятого? Играть в героев?

Лев почувствовал, как Сашка замер, это был ключевой вопрос.

— Мы не будем играть в героев, товарищ. Мы предусмотрели два уровня безопасности. Во-первых, принудительная система дымоудаления и несгораемые перегородки на всех этажах. Во-вторых… — Лев перевел указку на плоскую крышу башни, где архитектор изобразил две площадки. — Вертолетные посадочные площадки для экстренной эвакуации в критической ситуации.

В кабинете воцарилась тишина, которую можно было потрогать. Даже Вознесенский медленно снял очки и принялся протирать их платком.

— Вертолеты? — проговорил он наконец, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме холодной официальности. — Сикорский… в Америке… Вы предлагаете использовать экспериментальные машины для эвакуации?

— Я предлагаю смотреть в будущее, — твердо ответил Лев. — Уверен, к моменту сдачи «Ковчега» у нас будут свои, советские вертолеты. Это революционно, да, но и проблема революционная. Стандартные методы не сработают.

— Продолжайте, — коротко бросил Вознесенский, надевая очки. Его взгляд снова стал непроницаемым.

Лев повел указкой дальше, по сети линий, соединяющих корпуса.

— Теплые переходы: стеклянные галереи на уровне первого-второго этажей. Персонал и пациенты могут попасть из главного корпуса в любой другой, не выходя на улицу. Это критично для куйбышевских зим. Под землей — тоннели для инженерных систем и транспортировки материалов и отходов. Полная изоляция грязных и чистых потоков.

Он перечислял дальше, раскрывая масштаб замысла: отдельный патологоанатомический корпус с моргом, мощнейшие биохимические и микробиологические лаборатории, виварий, отвечающий всем нормам гуманности. Потом перешел к социальной сфере.

— Детский сад и ясли на 250 мест, средняя школа. Детская и взрослая поликлиники. В последней мы отработаем концепцию диспансеризации — тотального профилактического осмотра населения. Это идея с заделом будущее, но фундамент заложим сейчас.

— Жилье, — Сашка не выдержал и встрял, видя, что Лев увлекся наукой. — Без жилья кадры не привлечь. У нас будет свой поселок, двадцать пятиэтажных домов. — Он подошел к доске и ткнул пальцем в схематичные кубики. — Малогабаритные квартиры, от одной до четырех комнат. У каждого своя квартира, не коммуналка. Для двух тысяч семей. Плюс один «сталинский» дом для руководства и ведущих ученых. А так же общежития для студентов и рабочих. А так же…

— Хватит, — поднял руку Вознесенский. Его взгляд скользнул по лицам присутствующих, остановился на Льве. — Товарищ Борисов, вы только что описали комплекс, аналогов которому нет в мире. Ни в капиталистических странах, ни у нас. Вы понимаете, какие средства требуются? Страна готовится к большой войне, каждый рубль на счету. А вы предлагаете строить дворцы.

Это был момент истины. Лев кивнул Сашке.

Тот выпрямился, как на параде, и положил на стол Вознесенского толстую папку с графиками и отчетами.

— Товарищ Заместитель Председателя, разрешите доложить о финансировании, — его голос звенел сталью. — Специальная научно-производственная лаборатория №1 за последние два года за счет экспортных операций заработала чистого дохода… — он назвал цифру, от которой у представителя Наркомздрава перехватило дыхание. — Мы продали лицензии на производство пенициллина и сульфаниламидов в США, Великобританию, Францию. Шприцы и системы для переливания крови в Швецию и Канаду. Технологии синтеза витаминов в половину стран Европы. Смета на строительство «Ковчега»… — Сашка назвал вторую, не менее умопомрачительную цифру. — Полностью покрывается нашими средствами. Мы не просим у государства лишнего. Мы просим разрешения вложить эти деньги в обороноспособность страны и в будущее советской медицины.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Военный уставился на Сашку, будто видел его впервые. Представитель Наркомздрава бледно улыбался, ничего не понимая. Вознесенский медленно перелистывал страницы отчета, его пальцы слегка постукивали по бумаге.

Наконец он закрыл папку и откинулся на спинку кресла.

— Ваши финансовые расчеты уже были изучены. И ваши технологические предложения. Товарищ Сталин с ними уже ознакомился.

Лев почувствовал, как у него застывает сердце. Сашка перестал дышать.

— Вчера вечером, — продолжил Вознесенский, — товарищ Сталин наложил резолюцию на вашем проекте.

Он достал из папки знакомый Льву генплан «Ковчега». В левом верхнем углу, жирным синим карандашом, было выведено одно-единственное слово:

«Строить. И. Сталин».

Лев выдохнул. Воздух снова наполнил его легкие, показавшись ему сладким, как после долгого погружения. Он видел, как Сашка с трудом сдерживает рывок, готовый вырваться на волю.

— Проект получает высший приоритет, — голос Вознесенского вновь стал сухим и деловым. — Все наркоматы будут уведомлены. Вы получите полное содействие. Но помните, товарищ Борисов, — его взгляд стал тяжелым, как свинец, — с этого момента ответственность за сроки, за качество, за результат лежит в частности и на вас. Государство доверяет вам. Не обманите это доверие.

— Не обману, моя благодарность Советской власти и товарищу Сталину! — тихо, но очень четко сказал Лев.

Он смотрел на резолюцию Сталина и не верил своим глазам. Получилось, у него получилось.

* * *

Ресторан «Прага» на Арбате встретил их гулким гомоном, запахом дорогого табака и кофе, и атмосферой почти парижской элегантности. Белые скатерти, отражение в огромных зеркалах, мерный гул разговоров: все это было таким контрастом после аскетичной торжественности кремлевских кабинетов, что у Льва на несколько минут закружилась голова.

— Ничего себе, — прошептала Катя, снимая легкое пальто и оглядывая зал. На ней было простое темно-синее платье, но оно сидело на ней так, что на нее оглядывались даже здешние, видавшие виды посетители. — А я-то думала, «Астория» это предел мечтаний.

— Здесь котлета по-киевски просто пальчики оближешь, — с деловым видом сообщил Сашка, усаживая Варю. Варя, милая и немного растерянная, смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами. Дети остались с няней в гостинице, и это был их первый за долгое время вечер без обязательств и тревог.

Лев откинулся на спинку стула, позволив себе наконец расслабиться. Сквозь высокие окна лился мягкий свет московских сумерек. В груди притихла та стальная пружина, что была сжата все эти недели. Они победили, они продавили невозможное.

— Ну, докладывай, главный прораб, — Катя дотронулась до его руки, и ее пальцы были прохладными. — Что там с нашим «Ковчегом»?

— Будет, — коротко и с наслаждением сказал Лев. — Будет все по нашему плану. И шестнадцать этажей, и вертолетные площадки, и твоя поликлиника, и школа для Андрюхи. Сам Иосиф Виссарионович подписал.

Сашка, не дожидаясь официанта, налил всем из принесенной бутылки «Абрау Дюрсо». Поднял бокал:

— За нас, ребята! За то, что мы смогли! За наш «Ковчег»!

Бокалы звонко стукнулись. Лев залпом выпил свою порцию. Пузырьки приятно обожгли горло, и это было прекрасно. Он смотрел на сияющие лица Сашки и Вари, на улыбку Кати, и ловил себя на мысли, что это счастье — не просто радость от успеха. Это было чувство выполненного долга. Он не просто строил лабораторию, он строил дом для всех.

Заказали еду. Сашка, разомлев, рассказывал Варе о реакции на вертолетные площадки, смачно передразнивая его хриплый бас. Катя шепотом спрашивала Льва о деталях, и он, опуская самые острые моменты, рассказывал о Вознесенском, о резолюции.

Именно в этот момент к их столику подошел человек. Высокий, подтянутый, в отлично сидящем темном костюме, без знаков различия, но с той особой выправкой, что не оставляла сомнений в его принадлежности. Он подошел бесшумно, появившись словно из ниоткуда.

— Лев Борисович? — его голос был низким, бархатным, без малейшей угрозы. — Разрешите отнять у вас немного времени.

Лев медленно поднялся. Адреналин, только что уснувший, тут же ударил в виски. Он почувствовал, как застыли Сашка и Катя.

— Простите, я вас знаю?

— Старший майор Артемьев, — представился незнакомец. Уголки его глаз чуть тронули легкие морщинки — подобие улыбки. — Второй отдел, курирую особо важные проекты. В том числе и ваш «Ковчег». Не помешаю?

Лев кивнул. Артемьев ловко пододвинул свободный стул и сел, положив на стол фуражку. Его движения были плавными, экономичными. Он окинул взглядом компанию, и его взгляд на секунду задержался на Кате, не оценивающий, а скорее узнающий.

— Поздравляю вас с успехом, — сказал Артемьев, обращаясь ко Льву. — Резолюция товарища Сталина это высшая мера доверия. И, разумеется, ответственности.

— Мы это понимаем, — сухо ответил Лев.

— Я не сомневаюсь. Моя задача облегчить вам взаимодействие со всеми наркоматами. Я буду вашим проводником и… щитом, если потребуется. Все вопросы по финансированию, стройматериалам, снабжению — через меня. Все кадры, которые вы будете набирать, пройдут через мои фильтры. Благонадежность прежде всего.

В его словах не было ничего угрожающего, но Лев чувствовал стальной стержень, скрытый за бархатным тоном. Это был не Громов, грубоватый и прямолинейный солдат системы. Это был человек иного склада: интеллектуал и прагматик.

— Я ценю вашу помощь, — осторожно сказал Лев.

— И я вашу работу, — парировал Артемьев. Он взял чистый бокал, налил себе немного, поднял его. — За «Ковчег», за науку и за людей, способные такие проекты затевать.

Он отпил, поставил бокал. Пауза повисла в воздухе, тяжелая и многозначительная. Лев понимал, что сейчас момент. Прямо сейчас, пока этот человек сидит за их столом и пьет их шампанское.

— Майор, у меня к вам просьба. Вне рамок проекта.

Артемьев наклонил голову, выражая заинтересованность.

— Моего отца, Бориса Борисовича Борисова, замначальника ОБХСС Ленинграда, планируют вскоре повысить. Я прошу оставить его в Ленинграде. А в будущем, когда «Ковчег» будет запущен, организовать его перевод в Куйбышев. На ту же должность, но уже в масштабах области.

— Интересно, — медленно проговорил Артемьев. — Почему вы этого хотите?

— Потому что мне нужен человек, которому я доверяю безгранично, — отрезал Лев. — На новом месте будут гигантские финансовые потоки, стройка, закупки. Мне нужен свой человек, который наведет там идеальный порядок. Который не даст разворовать то, что мы создаем.

Артемьев внимательно смотрел на него, и Лев видел, как в его глазах шевелятся обрывки мыслей, оценок, расчетов.

— Вы просите за отца. Не за себя, это делает вам честь, — наконец сказал майор. — Я исполню вашу просьбу. Борис Борисович останется в Ленинграде, а затем возглавит ОБХСС в Куйбышеве, я лично это проконтролирую. Но, Лев Борисович, — он сделал паузу, — взамен я попрошу у вас одну услугу. Когда-нибудь, вне рамок служебных обязанностей. И вы мне поможете, когда я обращусь.

Лев почувствовал, как у него похолодели пальцы. Это была сделка, прямо как в старых дурных романах. Дьявольская сделка.

— Чем я могу помочь старшему майору госбезопасности? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Не знаю, — честно ответил Артемьев. — Возможно, вашими знаниями, вашим авторитетом. Вашей… проницательностью. Не беспокойтесь, я не попрошу ничего, что могло бы скомпрометировать вас или ваш проект. Просто помощь. Когда придет время.

Он протянул руку через стол. Рука была сухой и сильной.

Лев посмотрел на Катю. Она смотрела на него, и в ее глазах он читал тревогу, но и понимание. Выбора не было. Без такого человека, как Артемьев, «Ковчег» мог утонуть в бюрократии. А с ним… с ним он получал могущественного союзника. И страшного кредитора.

Он пожал протянутую руку.

— Джентльменское соглашение, — сказал Артемьев, и его губы тронула легкая, почти незаметная улыбка. Он встал, кивнул всем за столом. — Не смею больше мешать вашему празднику. Удачи, Лев Борисович, компания. До скорой встречи.

Он развернулся и так же бесшумно исчез в гуле ресторанного зала, как и появился.

Сашка выдохнул с силой паровозного клапана.

— Ну и тип… Будто удав в гости зашел.

— Лев… — тихо начала Катя.

— Знаю, — перебил он ее, снова наливая себе водки. Рука его не дрожала. — Но другого выхода нет, теперь мы союзники.

Он снова выпил. Праздник был безнадежно испорчен. Но где-то глубоко внутри, под слоем тревоги, шевелилось холодное удовлетворение. Он сделал еще один шаг. Взял на себя еще одну ношу, но он защищал своих. Отца, семью, команду . «Отец бы никогда не согласился покинуть родной Ленинград, а как иначе вытащить его перед блокадой, я не знаю… Сделка и с совестью, и с дьяволом» — пронеслось в голове Льва.

* * *

Склиф. Даже спустя годы это слово вызывало у Льва легкий трепет. Не страх, а именно трепет — то самое чувство, которое испытываешь, входя в святилище. Институт скорой помощи имени Склифосовского был именно что святилищем — хирургической Меккой, где царил свой, суровый и бескомпромиссный, устав. И где безраздельно властвовал его хозяин — Сергей Сергеевич Юдин.

Операционная. Ослепительный свет ламп-«тарелок» выхватывал из полумрака стол, над которым клубился легкий пар от сухого льда. Запах едкий, знакомый до боли коктейль из антисептика, эфира и крови.

На столе мужчина, грузчик с Трехгорки. Несчастный случай на разгрузке, многотонный тюк с хлопком придавил ногу. Результат сложнейший оскольчатый перелом бедра и большеберцовой кости, размозжение мягких тканей. Картина, знакомая Льву по кадрам военной кинохроники, но здесь, в мирной Москве, смотревшаяся особенно жутко.

Юдин работал молча, лишь изредка бросая лаконичные команды ассистентам и сестрам. Его руки в перчатках, казалось, не резали плоть, а лепили ее заново. Скальпель, костные кусачки, пила Джильи — все это было продолжением его пальцев. Лев, стоя напротив в роли второго ассистента, ловил каждое движение. Он видел не просто технику, а мысль, опережающую действие. Юдин не просто соединял кости, он воссоздавал анатомию, предвосхищая, как будет работать нога после, куда пойдет нагрузка.

— Держи, — коротко бросил Юдин, передавая Льву костный отломок, похожий на осколок гранаты. — Видишь? Кровоснабжение нарушено полностью. Кость мертва.

Лев взял холодный, скользкий обломок. Он знал, что в подобных случаях стандартный протокол только ампутация. Попытка сохранить конечность грозила газовой гангреной, сепсисом, смертью.

— А если попробовать убрать некротизированные участки и попытаться срастить? — тихо, почти про себя, пробормотал Лев.

Юдин на секунду оторвал взгляд от раны. Его глаза под марлевой повязкой были похожи на глаза хищной птицы — острые, всевидящие.

— Гангрена, молодой человек. У вас в Ленинграде есть волшебное средство от гангрены? Ваш пенициллин? Он не всесилен.

— Не один пенициллин, — не сдавался Лев. — Массивная антибиотикотерапия, плюс правильная иммобилизация. Проблема в том, что гипс не даст нужной фиксации при таком сложном переломе. Нужна жесткая внешняя стабилизация.

Он мысленно видел чертежи, которые изучал когда-то в рамках истории медицины. Аппарат Илизарова. Гениальная в своей простоте конструкция из спиц и колец. Но сейчас, в 1939-м, ее не существовало.

Операция шла к концу. Ногу, увы, пришлось ампутировать выше колена. Когда рану зашили и пациента увезли в палату, в операционной воцарилась тяжелая тишина. Юдин снял перчатки, его лицо было усталым и мрачным.

— Еще один инвалид, — без эмоций констатировал он. — И вновь мы бессильны.

Лев подошел к сестре-хозяйке, взял у нее большой лист чистой бумаги и карандаш. Он чувствовал, что должен это сделать. Сейчас или никогда.

— Сергей Сергеевич, разрешите показать вам одну… гипотезу.

Он положил лист на стол в грязной предоперационной и начал рисовать. Твердыми, уверенными линиями он изобразил схему: две кости, параллельные им металлические спицы, проведенные через мягкие ткани и кость, и внешние кольца, стянутые резьбовыми стержнями.

— Представьте, — говорил Лев, водя карандашом по рисунку, — мы проводим спицы через здоровые участки кости выше и ниже перелома. Крепим их на эти внешние кольца или дуги. А потом, с помощью этих стержней, начинаем постепенно сближать отломки. Мы можем управлять процессом сращения. Мы можем дать полную нагрузку на кость, не дожидаясь, пока срастется. Мы можем лечить самые сложные переломы без ампутаций.

Юдин смотрел на рисунок, не отрываясь. Он снял марлевую повязку, и на его лице застыло выражение глубочайшего изумления.

— Это… — он запнулся, чего с ним почти никогда не случалось. — Вы либо гений, Борисов, либо безумец! Эта конструкция… — он ткнул пальцем в рисунок. — Она могла бы спасти тысячи конечностей! Тысячи!

Он схватил лист и поднес его к свету, будто пытаясь разглядеть подвох.

— Знали бы вы, сколько раз я это слышал, — устало улыбнулся Лев.

— Внешняя фиксация… Да, были попытки. Но это… это система! Это законченная мысль! Откуда, как⁈

Лев почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он перешел опасную черту.

— Логическое развитие идей остеосинтеза, Сергей Сергеевич. Я размышлял над проблемой иммобилизации. Если нельзя создать идеальную внутреннюю конструкцию, нужно вынести ее наружу. Сделать регулируемой.

Юдин медленно опустил лист. Он смотрел на Льва с новым, почтительным интересом.

— Это фантастика, но фантастика гениальная. — Он положил рисунок в свой портфель. — Но не сейчас и не здесь. Для такой работы нужны инженеры, металлурги, специальные мастерские. Ваш «Ковчег»… вот где этому месту. Там мы с вами и займемся этим «аппаратом внешней фиксации». Договорились?

— Договорились, — с облегчением выдохнул Лев.

Вечером они сидели в кабинете Юдина, том самом, легендарном кабинете, увешанном картинами и заваленном книгами. Юдин налил ему коньяку — настоящего, французского, оставшегося с дореволюционных времен.

— Вы сегодня спасли не ногу того грузчика, — сказал Юдин, поднимая бокал. — Вы спасли в будущем тысячи других. Выпьем за идею.

Они выпили. Коньяк был обжигающим и бархатным.

— Вы странный человек, Борисов, — задумчиво произнес Юдин, разглядывая бокал. — У вас голова полна идей, которые опережают время на десятилетия. Как будто вы уже все это видели. — Он посмотрел на Льва прямо. — Кто вы?

Лев почувствовал, как сжимается сердце. Он встретил взгляд Юдина: умный, пронзительный, ничего не прощающий.

— Я врач, Сергей Сергеевич. Который пытается успеть.

Юдин долго смотрел на него, а потом медленно кивнул.

— Этого пока достаточно. Приходите завтра, будем оперировать язву. Посмотрю, как вы с живой тканью работаете, а не с карандашом.

Лев вышел из Склифа поздно, Москва погружалась в ночь. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и невероятно окрыленным. Он сделал еще один шаг, он бросил новое семя в почву времени. И это семя уже начало прорастать.

Глава 27 Точка отсчета

Кабинет Громова в «Большом доме» на Литейном мало изменился с тех пор, как Лев впервые переступил его порог семь лет назад. Тот же строгий стол, те же стопки дел, тот же запах дешевого табака и старой бумаги. Но на сей раз атмосфера была иной. Не допрос и не беседа, а скорее служебное разбирательство. И состав присутствующих это подтверждал.

Помимо самого Громова, за столом сидел незнакомый Льву человек в форме старшего майора госбезопасности — представитель Особого отдела, с бесстрастным, словно высеченным из камня лицом. И, что было самым неожиданным, чуть в стороне, в своей безупречной форме, сидел его отец, Борис Борисович. Его лицо было спокойно, но в глазах Лев читал ту самую стальную твердость, которую видел лишь в самые критические моменты.

— Садись, Лев, — Громов указал на свободный стул. Его голос был усталым, без обычной хрипловатой грубоватости. — Дело не самое приятное, но разобраться нужно.

Лев сел, положив руки на колени. Он чувствовал себя странно спокойно. Опасность, которую он предвидел, наконец материализовалась, и теперь с ней предстояло иметь дело.

— Речь о вашем бывшем сотруднике, младшем лейтенанте Островской, — начал незнакомый майор, открыв папку. Голос у него был безжизненный, как скрип несмазанной двери. — Она подала рапорт. Сообщает о наличии у вас записей, содержащих, по ее мнению, сведения, не соответствующие уровню современной науки и представляющие оперативный интерес.

Он поднял на Льва взгляд, пустой, ничего не выражающий и оттого вдвойне опасный.

— В ваше отсутствие, с санкции руководства, в лаборатории СНПЛ-1 и в вашей квартире были проведены обыски. Деликатные, без эксцессов и порчи имущества.

Лев кивнул, не отводя глаз. Он чувствовал, как по спине пробегает холодок, но лицо сохраняло полное спокойствие. Он смотрел на отца, тот чуть заметно мотнул головой: «Все в порядке».

— В лаборатории, — продолжал майор, — из сейфа был изъят блокнот следующего содержания. — Он начал зачитывать, монотонно, словно бухгалтерский отчет: «…гипотеза о противовоспалительном гормоне коры надпочечников — „гидрокортизон“… концепция плазмозамещающего раствора на основе полиглюкозы… теоретические выкладки по аппарату для насыщения крови кислородом под давлением…»

Он отложил листок.

— В квартире ничего, что бы могло подтвердить обвинения, не обнаружено. Комиссия, изучив записи, пришла к выводу, что они являются рабочими гипотезами высокоодаренного ученого, не содержат государственной тайны и не представляют угрозы безопасности. Более того, ряд идей признан перспективным для дальнейшей проработки.

В кабинете воцарилась тишина. Громов смотрел в окно, майор из Особого отдела ждал. Борис Борисович не сводил с сына спокойного, уверенного взгляда.

— Таким образом, обвинения с вас сняты, — заключил майор. — От имени органов госбезопасности приносятся извинения вам и вашей семье за причиненные неудобства.

Неудобства. Слово это повисло в воздухе, звуча насмешкой над всей системой, которая только что вломилась в его дом и в его мысли.

— Вопрос, однако, остается, — Громов повернулся к Льву. Его лицо было серьезным. — Что делать с ней? С Островской. Она действовала по своему почину, движимая, как мы установили, личными мотивами. Но факт подачи ложного доноса налицо. Твое мнение, Лев? Как поступят в твоем институте с сотрудником, который подвел коллектив?

Это была или ловушка, или проверка. Лев понимал это, от его ответа зависела не только судьба Островской, но и то, как его самого будут воспринимать дальше — как мстителя или как стратега.

Он медленно выдохнул и начал говорить, тщательно подбирая слова. Холодно, без эмоций, как на разборе сложной медицинской истории болезни.

— Я дал ей шанс, Иван Петрович. На Халхин-Голе у нас состоялся разговор и я сказал ей четко: либо она профессионал, либо истеричка. Она выбрала второе. — Он посмотрел прямо на Громова. — Она пыталась меня соблазнить, получив отпор, воспользовалась служебным положением, получила доступ к моему рабочему сейфу. И, движимая обидой и страхом, пошла на преступление. Это диагноз, Иван Петрович.

Он сделал паузу, давая им осознать.

— При этом я не могу не признать ее профессиональных качеств. На фронте она была храбра и хладнокровна. Она ценный сотрудник, но ее личная неуравновешенность и склонность к авантюрам перевешивают эти качества.

Лев откинулся на спинку стула, демонстрируя уверенность.

— Я не буду мстить. Это ниже меня и ниже дела, которому я служу. Но и заступаться за человека, который попытался уничтожить меня и мою семью, я не буду. Ее судьба дело государства.

Майор из Особого отдела что-то пометил в блокноте. Громов медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение. Это был тот ответ, которого он ждал. Жесткий, прагматичный, государственный.

— Разумно, — произнес Громов. — Она будет отстранена от работы с секретными проектами. Над ней будет проведено служебное расследование. Скорее всего, ее ждет перевод на периферию, в какой-нибудь гарнизонный лазарет. Карьере её конец.

— Справедливо, — тихо, но четко сказал Борис Борисович. Его первая реплика за всю встречу прозвучала как финальный вердикт.

Лев почувствовал, как гигантская тяжесть спала с его плеч. Угроза, которая висела над ним все эти месяцы, была нейтрализована. Не им, а самой системой, которую он заставил работать на себя. Он вышел из этой схватки не просто победителем, а хозяином положения.

Когда они с отцом вышли на улицу, уже начинало темнеть. Борис Борисович молча закурил, протянул папиросу сыну.

— Ты правильно сделал, что не стал добивать, — сказал он наконец, выпуская струйку дыма. — Месть плохой советчик. А то, что ты сказал… это по-хозяйски. Я горжусь тобой, сын.

Лев взял папиросу, почувствовав знакомый горьковатый вкус. Он не сказал отцу, что чувствовал в тот момент в кабинете Громова. Не злорадство и не торжество. Лишь холодную, безразличную пустоту. Он переступил через что-то в себе. Уничтожил человека, не физически, но морально и профессионально — и не почувствовал ничего. Лишь уверенность, что поступил правильно, эффективно, стратегически.

Он защищал свой дом. И для этого все средства были хороши, даже собственное бесчувствие.

Кабинет Льва в СНПЛ-1 напоминал штаб накануне крупной операции. На большом столе, обычно заваленном научными журналами, теперь лежали кипы свежеотпечатанных брошюр с грифом «Для служебного пользования». Запах типографской краски смешивался с привычным ароматом старой бумаги и лекарств.

Лев стоял у стола, просматривая итоговый вариант «Клинических рекомендаций по лечению обморожений». Его пальцы скользили по страницам, проверяя, всё ли учтено. Каждый пункт был выстрадан, каждая строчка — потенциально спасённая жизнь.

— Сашка! — его голос прозвучал резко, по-военному.

Морозов появился в дверях практически мгновенно, будто ждал этого зова. Его лицо было серьёзным, собранным.

— Слушаю, шеф.

— Вот, — Лев шлёпнул ладонью по пачке брошюр. — Чтобы к октябрьским праздникам эти методички были в каждой военной части от Бреста до Владивостока. И в каждой гражданской больнице без исключений.

Сашка взял одну из брошюр, пролистал. Его глаза бегали по схемам, таблицам, четким алгоритмам.

— Понял, исполню. Но, Лев, тираж… Это же тонны бумаги. И снабжение…

— Решай вопрос Сань, — отрезал Лев. — Используй все свои каналы. Через Наркомздрав, через военных, через сеть санпросвета. Это очень важно.

Он подошел к большой карте СССР на стене, взял указку.

— И это ещё не всё. Мощности по производству всего, что связано с переохлаждением, — увеличить в три раза. Химические грелки, термоодеяла, порошки для регидратации. Я хочу видеть планы увеличения производства к понедельнику.

Сашка внимательно смотрел на него, и в его глазах читалось понимание. Он видел не просто начальника, отдающего распоряжения. Он видел человека, который готовится к худшему.

— Лев, — тихо спросил он. — Это из-за финнов? Шепчутся уже…

Лев не ответил. Он повернулся к столу и открыл методичку на ключевом разделе.

— Слушай, это нужно донести до каждого фельдшера, до каждой санитарки. Запрет на растирание снегом. Это не просто ошибка, это преступление. Кристаллы льда травмируют кожу, усугубляя обморожение. Только постепенное согревание в помещении. Теплые, но не горячие ванны, теплоизолирующие повязки.

Он перевернул страницу, где цветными схемами были изображены степени обморожения и протоколы действий для каждой.

— Первая степень — отек, гиперемия. Сульфанозол местно для профилактики. Вторая степень пузыри. Аспирация по показаниям, антисептика, бициллин внутримышечно. Третья некроз. Некрэктомия, комбинация бициллина и будущего стрептомицина. Четвертая… — Лев замолчал, глядя на схему, где почти черным был залит весь сегмент конечности. — Четвертая, ранняя ампутация в пределах здоровых тканей, интенсивная антибиотикотерапия. Шансов спасти почти нет, но попытаться можно.

Сашка молча кивал, впитывая информацию. Хоть он и был врачом, но годы работы с Львом научили его понимать главное: это система. Четкая, простая, жизненно необходимая.

— И главное, — Лев посмотрел на него прямо, — обучение. Не просто разослать бумажки, а организовать семинары. Чтобы они поняли, здесь нет места импровизации, только алгоритм.

— Будет сделано, — твердо сказал Сашка. — Я сам поеду по округам, если надо, и донесу.

Когда Сашка ушел, Лев остался один. Он подошел к окну, над Ленинградом сгущались тучи, предвещая осенний дождь. Он думал о том, что знал и чего не знали они. Знал, что скоро тысячи людей будут страдать и умирать не от пуль, а от страшного, коварного врага — русского мороза, который не разбирал, свои ли перед ним или чужие.

Его рекомендации, его препараты, его грелки — все это было каплей в море грядущих страданий. Но он обязан был сделать эту каплю, обязан был попытаться. Он чувствовал тяжесть этого знания, тяжесть, которую не с кем было разделить.

Он вернулся к столу и на чистом листе набросал схему организации полевых медицинских пунктов, акцентируя внимание на быстром развертывании и изоляции обмороженных. Он работал, пока за окном не стемнело полностью, и город не зажег свои огни: наивные, мирные, не ведающие о той буре, что собиралась на севере.

Квартира на Карповке погрузилась в вечернюю тишину. Андрюша давно спал, и лишь приглушенный голос диктора Левитана из радиоприемника доносился из гостиной. Лев и Борис Борисович сидели в кабинете. Между ними на столе стоял недопитый графин с водой, лежала папка с документами по «Ковчегу», но разговор давно ушел в сторону.

— Папа, насчет обыска… — начал Лев, глядя на отца. — Прости, что тебя в это втянули.

Борис Борисович отмахнулся, словно от назойливой мухи.

— Пустяки, сын. Я знал, что это ложь, в нашем деле, главное — чистота. А у нас с тобой скрывать нечего. — Он помолчал, закуривая. — Меня другое дело беспокоит.

Лев насторожился. «Другое дело» у отца всегда было чем-то серьезным.

— Двадцать третьего августа, — тихо, почти шепотом, сказал Борис Борисович. — Подписан пакт с Германией. Пакт Молотова-Риббентроппа.

Лев кивнул, он знал и ждал этого.

— Ты что думаешь? — спросил отец, вглядываясь в него.

Лев выбрал слова тщательно, как сапер мину.

— Это передышка, папа. Не более того, они друг друга стоят, но Гитлеру нужен тыл на востоке, чтобы разобраться с Францией и Англией. А нам… нам нужно время.

— Время на что? — прищурился Борис Борисович.

— На подготовку, — честно ответил Лев. — На перевооружение, на строительство заводов в глубине страны. На создание резервов. На… мой «Ковчег». Страна получает огромные финансовые потоки с экспорта моих… наших изобретений.

Отец медленно кивнул, выпуская дым.

— Верно думаешь, передышка. Но за передышкой всегда идет буря. И она будет, все наши это понимают — Он посмотрел на Льва с тем особым, пронзительным пониманием, которое было только у него. — И ты тоже к ней готовишься, я вижу. Все эти твои методички, эти препараты… Ты знаешь что-то, сын? Что-то, чего не знаем мы?

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он смотрел в умные, уставшие глаза отца и видел в них не допрос, а искреннюю тревогу.

— Я знаю, папа, что война с Германией неизбежна. И что она начнется внезапно. И что нам придется очень, очень тяжело. А пока… — он вздохнул, — пока будут другие войны, малые, но от того не менее кровавые.

Он не сказал про Финляндию, не мог. Но отец, казалось, понял все без слов.

— С финнами, значит? — тихо спросил он.

Лев молча кивнул.

Борис Борисович потушил папиросу, раздавив окурок в пепельнице с силой, несоразмерной хрупкому фарфору.

— Что ж… Значит, будем готовиться. — Он встал, положил руку на плечо сыну. Тяжелую, твердую руку. — Делай, что должен. А я… я сделаю все, чтобы у вас там, в тылу, был порядок. Чтобы никто не мешал вам работать.

Лев смотрел, как отец выходит из кабинета, и чувствовал жгучую смесь благодарности и стыда. Благодарности за понимание и поддержку без лишних слов. И стыда за ту манипуляцию, которую он совершил, договорившись с Артемьевым о его судьбе. Он использовал отца как пешку в своей большой игре, пусть и для его же блага. Эта мысль грызла его изнутри, но иного пути он не видел. Война, большая война, была уже близко. И в ней нельзя было играть по правилам.

* * *

Поздний вечер застал Льва одного в его кабинете на Моховой, было тихо. Гул города за окном стих, превратившись в далекий, убаюкивающий шум. Он подписывал последние документы: распоряжения о рассылке, приказы об увеличении производства, сметы. Каждое движение пера отдавалось в его висках тупой усталостью. Но это была хорошая усталость, усталость от сделанной работы.

Он отложил последнюю папку, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Дело было сделано, система запущена. Теперь оставалось ждать и готовиться к следующему шагу.

В дверь постучали. Тихо, но настойчиво.

— Войдите.

В кабинет вошел Громов. Не как обычно, тяжелой поступью, а как-то тихо, почти неслышно. Его лицо было серым, усталым, а в глазах та самая тяжелая уверенность, которую Лев видел у отца.

— Лев Борисович, привет, — голос Громова был низким, без эмоций. — Не помешал?

— Нет, Иван Петрович, садитесь.

Громов покачал головой, оставаясь стоять посреди кабинета. Он молча достал портсигар, предложил Льву. Тот отказал. Громов закурил одну для себя, сделал глубокую затяжку.

— Новости есть, — сказал он наконец, выпуская дым. — Сегодня утром, немецкий линкор «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по польской военно-морской базе Вестерплатте в пять утра.

Лев замер. Перо, которое он держал в руке, вдруг стало невыносимо тяжелым. Он медленно, очень медленно положил его на стол. Звук, который оно издало, был громоподобным в звенящей тишине.

Так вот оно. Начало.

Он не чувствовал триумфа. Не чувствовал удовлетворения от того, что был прав, история не меняла свой ход. Лишь холодную, тяжелую, как свинец, уверенность. Песочные часы перевернулись, зерна посыпались и остановить их уже было нельзя.

Он встал и подошел к окну. Город спал, тихий и мирный, с горящими редкими огнями окон. Люди в этих домах еще не знали. Не знали, что с этой минуты мир стал другим, что начался отсчет.

— Началось, — тихо проговорил Лев, больше для себя, чем для Громова.

— Началось, мы усиливаем меры по безопасности и ведению секретных документов, — добавил майор.

Лев стоял у окна, глядя в ночь. Он не видел отражения своего лица — бледного, сосредоточенного. Он видел будущее. Реки крови, горы трупов, сожженные города. И он знал, что его миссия, его «Ковчег», его спешка — все это теперь имело один, страшный и окончательный смысл.

Передышка закончилась.

«Мы должны успеть до двадцать второго июня сорок первого», — пронеслось в его голове.

Он повернулся к Громову. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый стальной огонь, что зажигается в человеке, когда он понимает: путь один, и назад дороги нет.

— Спасибо, Иван Петрович, что сообщили. Завтра с утра усилим режим. И ускорим все работы по «Ковчегу».

Громов молча кивнул, развернулся и вышел.

Лев остался один в тишине кабинета. Он подошел к сейфу, открыл его, достал свой полевой блокнот. На чистой странице он написал всего одну фразу:

«Первый сентября 1939 года. Война началась. Наш отсчет пошел.»

Он закрыл блокнот, спрятал его. Подошел к карте мира, висевшей на стене. Его палец лег на Польшу.

— Простите, — прошептал он. — Я не мог вас предупредить.

Но он знал, что это лишь первая жертва, впереди были другие. И его долг — сделать все, чтобы его страна, его народ, его семья получили лучшие шансы.

Он погасил свет в кабинете и вышел в спящий город. Начиналась новая эра. Эра крови и железа. И ему предстояло в ней выжить и победить.

Глава 28 События

Сентябрьский ленинградский вечер мягко стелился за окнами квартиры на Карповке, но внутри царил шумный, теплый и абсолютно бесцеремонный хаос. Воздух был густым от запаха домашней выпечки, табачного дыма и звонкого детского смеха. Два года, всего два года. Лев, прислонившись к косяку двери в гостиную, с трудом ловил в себе это ощущение. Два года назад его мир состоял одних только мыслей про будущую войну и свои «рацпредложения». Сейчас же он был плотно, неразрывно вплетен в эту живую, дышащую, шумящую ткань жизни.

— Деда, деда! — уверенный голосок Андрюши прорезал общий гул. Мальчуган в коротких штанишках и белой рубашке с бантом, словно маленький капитан, уверенно вел за руку своего деда, Бориса Борисовича, к горке подарков. — Моя! — он ткнул пальчиком в большую, тщательно упакованную коробку.

— Вижу, вижу, командир, — с непривычной улыбкой отозвался дед, с трудом опускаясь на корточки. — Давай вскроем.

Лев наблюдал, как отец, обычно строгий и собранный, с чисто детским азартом помогал внуку разрывать бумагу. Из коробки показалась сложная, тщательно выточенная из дерева и окрашенная модель здания. Узнаваемый, еще не построенный, но уже выстраданный им в сотнях чертежей «Ковчег».

— Боже правый, — прошептал Лев, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Сашка, это ведь твоих рук дело?

Сашка, стоявший рядом с Варей и державший на руках собственную дочь Наташу, сиял во всю ширину своего доброго лица.

— Ну, я так… идею подал. А ребята с завода, инженеры, что по «Ковчегу» работают, — они в свободное время… для себя, значит. Говорят, пусть у нашего крестника тоже свой «Ковчег» будет. — Он потрепал Наташу по щеке. — Научится управлять, а пока пусть растет.

Андрей уже вовсю возил по паркету деревянный главный корпус.

— Вообще, модель поражает точностью, — раздался рядом голос Дмитрия Аркадьевича Жданова. Профессор стоял, держа в руках бокал с коньяком, и внимательно изучал подарок. — Фундамент, этажность… Чувствуется рука людей, знающих проект изнутри.

— И слишком много знающих, — тихо, чтобы не слышал ребенок, заметил Лев. — Но чертежи самую малость секретны. Ну а он пусть радуется.

— Он и радуется, — мягко сказала Катя, подойдя к мужу и взяв его под руку. Она смотрела на сына с таким безмерным счастьем, что Лев на мгновение забыл о всех войнах, «Ковчегах» и стрептомицинах. Ее рука была теплой и твердой.

Вскоре Андрей, утомленный впечатлениями, уснул прямо на плече у бабушки Анны, и общее веселье плавно перетекло в негромкие разговоры за столом. Лев оказался в небольшом кругу с Ждановым и Ермольевой.

— Ну как ваши актиномицеты, Зинаида Виссарионовна? — спросил Жданов, закуривая папиросу.

Ермольева, до этого сдержанная, резко оживилась.

— Штамм №169 так же показывает стабильную активность на животных. Тот самый «Мицин». Но проблемы пока не удалось полностью решить, мы с Михаилом все пытаемся… Но я чувствую, мы на грани прорыва. — немного посунувшись рассказывала Ермольева.

— Ничего страшного, Зинаида Виссарионовна, я верю, у вас все получится. — подбодрил ее Лев.

— Но есть и приятные сюрпризы. Один из штаммов, №87, абсолютно бесполезен против туберкулеза, зато показал феноменальную активность против кишечных палочек и даже возбудителей брюшного тифа. Прямо-таки выжигает их основательно.

Лев почувствовал легкий толчок адреналина. Левомицетин, он здесь, совсем рядом.

— Это может быть крайне перспективно, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Особенно для военно-полевой хирургии. Перитониты, раневые инфекции… Направьте ресурсы на его изучение. Возможно, это не менее важно, чем противотуберкулезный препарат.

Ермольева внимательно посмотрела на него своими умными, проницательными глазами.

— Вы как всегда, Лев Борисович, чувствуете, где находится прорыв. Хорошо, создам отдельную группу.

В это время со стороны дивана раздался взрыв смеха. Леша, пытавшийся помочь Варе собрать разбросанные Наташей и Андрюшей игрушки, запутался в длинном шарфе и чуть не грохнулся на пол, удерживая в каждой руке по ребенку.

— Лёш, я смотрю, — Сашка покатывался со смеху, — ты в бою герой, японского диверсанта голыми руками уложил, а тут один двухлетка тебя победил! Сдавайся!

— Он не один! — с комичным ужасом воскликнул Леша, стараясь удержать равновесие. — Их тут два! Настоящий партизанский отряд!

Все снова засмеялись. Лев смотрел на эту сцену и думал, что ни один орден, ни одна научная победа не стоят этой простой, шумной, настоящей жизни. Этот дом, эти люди и есть его главный, уже построенный «Ковчег».

* * *

Свадьба Михаила Баженова и Дарьи Орловой стала событием, о котором говорил весь СНПЛ-1. Ожидали чего-то чопорно-официального или, наоборот, чудаковатого. Получилось нечто уникальное, абсолютно в их стиле.

В ЗАГСе, когда торжественная сотрудница объявила: «Александр Морозов и Алексей Морозов, жених и свидетель, пройдите для подписания», Сашка с невозмутимым видом обернулся к Леше.

— Слушай, мы оба Морозовы. В документах вечная путаница — А. Морозов, А. Морозов… а где Александр и где Алексей… — он сделал паузу, глядя на ошарашенного друга. — Может, родители нам чего-то недоговорили? Может, мы братья?

Леша замер с пером в руке, его лицо выражало полнейший когнитивный диссонанс. Затем он медленно повернул голову к Сашке, и по залу прокатился сдержанный хохот. Даже строгая дама из ЗАГСа улыбнулась.

— Ты… — начал Леша. — Да я тебя… Нет, мы точно не братья! У меня характер нормальный!

— Попробуй оспорить! — фыркнул Сашка, хлопая его по плечу.

Вечер в «Астории» был великолепен. Миша, несмотря на свою рассеянность, превзошел сам себя. Когда молодожены вышли в центр зала для первого тоста, он вместо заученных слов вытащил из кармана два химических стаканчика.

— Дорогие гости… — начал он, и все замерли, ожидая очередной лекции. — Любовь… это самая устойчивая ковалентная связь. Основанная на общих электронных парах взаимного уважения, доверия и… — он взглянул на Дашу, которая смотрела на него с улыбкой и легким смущением, — и безумия. И чтобы доказать ее прочность…

Он вылил содержимое одного стаканчика в другой. Прозрачная жидкость вспыхнула нежным сапфировым пламенем, которое тут же погасло, оставив лишь легкий дымок и восторженные возгласы гостей.

— … она не боится даже самого яркого окисления! — закончил Миша.

— То есть я для тебя как пероксид водорода? — перебила его Даша, делая вид, что надулась.

— Нет! Ты как палладиевый катализатор, без которого моя реакция не идет! — выпалил Миша и, покраснев, схватил ее и поцеловал под аплодисменты и смех всего зала.

Подарки были соответствующими. Лев и Катя вручили ключи от квартиры в их же доме, этажом ниже. Лев заранее лоббировал вопрос получения квартиры обладателю Нобелевской премии, и заметно ускорил процесс.

— Чтобы не опаздывал на работу, — пояснил Лев, пожимая руку счастливому Мише.

Сашка и Варя подарили полный набор мебели «как у людей», а также усовершенствованные, новые модели тостера и сэндвичницы.

— Теперь и у вас будет нормальный завтрак, а не сухомятка из лаборатории, — сказала Варя, обнимая Дашу.

Поздно вечером Лев и Сашка вышли ненадолго на заполненный морским ветром балкон.

— Ну как, все по плану? — спросил Лев, глядя на огни порта.

— Все кипит, — коротко и деловито ответил Сашка. — Жетоны, ИПП, штативы. Все идет в серию и уже грузится в эшелоны. Первые партии должны были уйти еще неделю назад.

Лев кивнул. Где-то там, на линии Маннергейма, скоро прольется кровь. И его работа, его «простые» решения уже были там, чтобы эту будущую кровь остановить. Горькое, но необходимое удовлетворение сковало грусть от уходящего мирного вечера.

Холодный ноябрьский ветер гнал по улицам Ленинграда колючий снег. Война, маленькая и жестокая, пришла на порог. Но в отличие от хаоса Халхин-Гола, в ленинградских госпиталях, куда ежедневно прибывали санитарные поезда, царила не паника, а суровая, отлаженная система.

Лев вместе с главврачом больницы им. Мечникова Анатолием Федоровичем Орловым обходил палаты. Воздух пах хлоркой, лекарствами и свежими бинтами. Повсюду он видел знакомое: складные носилки в коридорах, штативы с капельницами у каждой второй койки, цветные бирки на груди у раненых — красные, желтые, зеленые.

— Смотрите, Борисов, — тихо сказал Орлов, останавливаясь у палаты, где лежали бойцы с обморожениями. — Ваши методички, буквально по пунктам.

Лев смотрел на молодого бойца, которому медсестра аккуратно обрабатывала побелевшие пальцы. На тумбочке лежала химическая грелка, а на истории болезни стоял гриф «Бициллин-1, 600 тыс. ед. в/м».

— Пузыри не вскрывать, только аспирацию, местно сульфанозол, — как будто читая его мысли, произнесла медсестра, заметив его взгляд.

— Как статистика? — так же тихо спросил Лев у Орлова.

Тот отвел его в сторону.

— Смертность от сепсиса при обморожениях снизилась втрое. Количество ампутаций более чем вдвое. Лев Борисович, это… это новая революция. Ваши методички работают как часы. Врачи, даже самые старые и консервативные, видят результат и следуют им.

* * *

Вернувшись к себе в кабинет, где его ждал Сашка, Лев взял в руки официальное письмо из Наркомата обороны. Бумага с гербовой печатью. Сухой канцелярский язык, за которым стояли спасенные жизни.

«…за разработку и внедрение эффективных средств и методов оказания медицинской помощи, сохранивших жизнь и боеспособность тысяч бойцов и командиров РККА, выражаем официальную благодарность…»

Он положил листок на стол. По радио, стоявшему на подоконнике, передавали сводку Совинформбюро. Диктор ровным, неумолимым голосом сообщал об исключении СССР из Лиги Наций за «агрессию против Финляндии».

— Ну что, — вздохнул Сашка, выключая приемник, — плата за безопасность границ, как говорится.

— Да, — коротко ответил Лев, глядя в заледеневшее окно. — Только платят ей, как всегда, не те, кто принимает решения.

Он думал о бойце с обмороженными руками. Отработала ли его система? Да. Было ли это утешением? Нет. Но это была единственная возможная в этой реальности победа.

* * *

Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца ослеплял. Золото, мрамор, хрусталь люстр, отражавшийся в блестящем паркете. Лев в новом, с иголочки, парадном кителе стоял в строю награждаемых, стараясь дышать ровнее. Рядом, вытянувшись в струнку, застыл Леша, его лицо было бледным от волнения.

Воздух гудел от приглушенных разговоров и щелчков фотоаппаратов. Лев видел знакомые по газетам лица — Молотов, непроницаемый в своих очках, Ворошилов с его знаменитыми усами. Атмосфера была торжественной. Чувствовалось дыхание большой, уже идущей в Европе войны.

— За выдающиеся заслуги в укреплении обороноспособности страны и развитие медицинской науки, — громко и четко объявил читок, — орденом Ленина награждается… Борисов Лев Борисович!

Он сделал шаг вперед. К его груди прикрепили тяжелый, золотой круг с профилем вождя. Рука, пожимавшая его руку, была твердой и сухой.

— Поздравляю, товарищ Борисов. Так держать, — сказал ему Молотов, на мгновение встретившись с ним взглядом. В его глазах Лев прочел не поздравление, а констатацию факта и оценку полезности.

Затем наградили Лешу — таким же орденом Ленина «за мужество и большой вклад в организацию полевой медицинской службы». Когда они отошли, к ним подошел человек в форме НКВД и тихо сказал Леву:

— Лев Борисович, вас прошу задержаться на минуту.

В небольшом кабинете ему вручили еще один документ, постановление Совнаркома. О присвоении ему звания профессора «в виде исключения, за выдающиеся научные заслуги, без защиты диссертации». Внизу стояла хорошо знакомая, размашистая подпись — Сталин.

Триумф? Да. Высочайшее признание? Бесспорно. Но, выходя из Кремля в холодный московский вечер, Лев чувствовал не эйфорию, а колоссальную, давящую тяжесть. «Теперь от меня ждут чудес, — думал он, сжимая в кармане футляр с орденом. — И я обязан их показать. Теперь мне не простят ни одной ошибки».

* * *

Последний рабочий день года в СНПЛ-1 был лишен суеты. В кабинете Льва собралось «ядро»: Сашка, Катя, Миша, Леша, а также ведущие ученые — Ермольева, Жданов, Неговский, Постовский, Простаков и, конечно, Юрий Вороной, чье хирургическое и трансплантологическое направление стало одним из флагманов института.

Доклады были краткими и деловыми.

— «Промедол» и «Ибупрофен» вышли на плановые объемы, — доложил Простаков. — Снабжаем уже не только ленинградские госпитали, но и московские.

— «Стрептомицин», штамм 169, проходит клинические испытания, — сказала Ермольева. — Токсичность есть, но управляема. «Бициллин» стабилен, побочные реакции сошли на нет после вашей идеи с своевременным разведением. И мы активно ведем скрининг того самого «кишечного» штамма.

— Гепарин, — отчитались химики, — технология очистки отработана. Запускаем опытную партию для клиник.

Инженеры доложили, что по всем «прорывным» направлениям — гидрокортизон, фенитоин, полиглюкин, гипербарическая оксигенация («Ока»), электрокоагулятор — ведутся НИР. Прорывов пока нет, но работа кипит.

— Юрий Юрьевич, — обратился Лев к Вороному. — Как ваша школа?

— Растем, — улыбнулся хирург. — Тренируемся на животных. Ваше замечание насчет подвздошной ямки для трансплантации почки — гениально. Технически проще и функционально верно. Тогда, с Булгаковым… не было времени на эксперимент. Сейчас отрабатываем как положено.

Лев кивнул, он помнил тот отчаянный риск. И понимал, что Вороной был прав.

Когда все разошлись, Лев остался один. Он посмотрел на карту Европы. Год завершен, задел был колоссальным. Но песок в часах тёк неумолимо.

Тридцать первое декабря. Квартира на Карповке вновь была полна гостей. Пахло елкой, мандаринами и гусем, который Катя и Анна Борисова готовили с утра. На столе стоял тот самый тостер, рядом — советское шампанское. Патефон играл негромко.

Андрюша, разбуженный в полночь, сонно сидел на руках у деда, с любопытством разглядывая огни на елке. Все были здесь: вся их большая, шумная, неформальная семья.

Когда бой кремлевских курантов начал доноситься из репродуктора, все встали с бокалами. Последний удар отзвучал. Воцарилась тишина, полная ожидания.

Первым поднял бокал Борис Борисович. Его лицо в мягком свете ламп было серьезным и мудрым.

— Поднимаю бокал за уходящий год, — сказал он, и его голос прозвучал на удивление громко. — Год великих строек и великих побед. Но главная его победа это вы. — Его взгляд медленно обошел всех собравшихся: Льва и Катю, Сашку и Варю, Мишу и Дашу, Лешу, всех остальных. — Ваша дружба, ваша семья, которую вы создали, которая крепнет несмотря ни на что. Это и есть тот самый «Ковчег», который вы строили все эти годы. И он устоит в любой шторм. С Новым годом, мои дорогие!

— С Новым годом! — пронеслось по залу звонким эхом.

Лев обнял Катю, прижал ее к себе. Она положила голову ему на плечо. Он смотрел на сына, на смеющихся друзей, на сияющие глаза матери. Титанический труд позади, но такой же ждал впереди. Но в этот миг он чувствовал лишь глубочайшую, почти физическую усталость и странное, спокойное удовлетворение. «Мы все молодцы, — подумал он. — Я доволен».

Затих патефон, за окном, над заснеженным, темным Ленинградом, били куранты, отсчитывая последние секунды 1939 года. Впереди был 1940-й.

Гул голосов постепенно сменился негромкими разговорами. Гости разбились на небольшие группы. Сашка, развалившись в кресле, с удовольствием доедал кусок гуся с гречневой кашей.

— Ну, девчат, мое почтение, — сказал он, смакуя. — Такого гуся я со времен московского «Арагви» не ел.

— Это Лев помогал, — скромно заметила Катя, укладывая спать на диване Наташу и Андрюшу. — Он у меня главный по соусам.

Лев, стоя у окна с бокалом, услышал это и обернулся. Поймав ее взгляд, он улыбнулся. Эти маленькие, почти бытовые моменты были для него глотком нормальности, островком в бушующем океане истории.

К нему подошел Миша, все еще сияющий от счастья и шампанского.

— Лев, знаешь, я тут думаю… Мы с Дашей в новой квартире. И я хочу оборудовать маленькую домашнюю лабораторию, для опытов. Несерьезных, так… для души.

— Только чтоб без взрывов, — с усмешкой сказал Лев. — А то соседи пожалуются. И Даша выгонит в первую же ночь.

— О, нет! Ты что, — Миша замахал руками. — Я буду тихий, очень тихий. Может, даже ароматы для нее синтезировать… — он задумался. — Хотя, с другой стороны, процесс дистилляции терпенов может быть довольно…

— Взрывоопасным, — закончил за него Лев, хлопая его по плечу. — Думай, Миш, лучше цветы подари.

В другом углу комнаты Леша, заметно расслабившись, разговаривал с Борисом Борисовичем. Орден на его груди, казалось, придал ему новую степень уверенности.

— Борис Борисович, вы не представляете, как приятно, когда твоя работа… вот так, сразу… оценена.

Отец Льва смотрел на него с одобрением.

— Заслуженно, Алексей, заслуженно. Вы там, на Халхин-Голе, себя показали. И здесь, в госпиталях, работаете не покладая рук. Такие кадры стране нужны. — Он помолчал, затягиваясь папиросой. — А что насчет твоей личной жизни? Не думаешь о семье?

Леша смущенно покраснел и потупил взгляд.

— Некогда, Борис Борисович. Работа. Да и… не встретил еще такую, ну что бы так… — Леша указал в сторону Сашки с Варей и Льва с Катей.

— Встретишь еще, какие твои годы, — ободряюще сказал старый чекист. — Главное не бойся. Сердце, оно иногда умнее головы.

Лев наблюдал за этой сценой и ловил себя на мысли, насколько изменился отец. Раньше их разговоры сводились к наставлениям и скрытому напряжению, сухие как военная переписка. Теперь же между ними возникло что-то вроде товарищеских, почти дружеских отношений. Они стали коллегами, соратниками, объединенными общей, пусть и не озвученной до конца, целью пережить надвигающуюся бурю.

Он отошел в сторону, в полумрак кабинета, притворив дверь. На мгновение ему захотелось побыть одному. Он взял со стола свой полевой блокнот, тот самый, с пометкой от 1 сентября. Пролистал его. Десятки пунктов «Плана „Скорая“». Многие были закрыты. Жетоны, ИПП, штативы, антибиотики, анальгетики, система триажа… Каждый пункт это спасенные жизни. Но с каждым закрытым пунктом появлялись два новых. Полиглюкин, стрептомицин, левомицетин, аппарат Илизарова… Список рос, а время неумолимо сокращалось.

Он положил блокнот обратно в сейф и повернулся. В дверях стояла Катя.

— Устал? — тихо спросила она.

— Немного, — признался он. — Подводишь итоги и голова кружится. Сколько всего сделано, и сколько еще нужно сделать.

Она подошла и обняла его, прижавшись щекой к его груди.

— А я смотрю на всех сегодня и думаю: мы счастливые. У нас есть Андрюша, у нас есть дом. И все эти люди, они наша семья. Какая разница, что будет завтра? Сегодня мы вместе.

Лев прижал ее крепче, вдыхая знакомый запах ее духов и домашнего уюта. Она была его якорем. Тем, что удерживало его в этом времени, в этой жизни, не давая потерять себя в водовороте знаний, страха и ответственности.

— Знаешь, о чем я подумал? — сказал он после паузы. — О том дне, когда я ударился головой. Ну тогда на первом курсе. Если бы мне тогда сказали, что через несколько лет я буду встречать Новый год в 1939-м, в своей престижной квартире, с женой, сыном и друзьями, и буду получать ордена из рук Молотова… я бы решил, что у меня галлюцинации.

Катя отстранилась и посмотрела ему в глаза. В ее взгляде была нежность и та самая мудрость, которая всегда его поражала.

— А сейчас?

— А сейчас… — он посмотрел в гостиную, на смеющихся Сашку и Мишу, на спящих детей, на родителей, тихо беседующих с Варей. — А сейчас я не променял бы это ни на что.

Они вернулись в гостиную. Патефон снова играл, теперь какую-то медленную, лирическую мелодию. Сашка с Варей танцевали, прижимаясь друг к другу. Миша и Даша, обнявшись, о чем-то шептались у елки. Леша, с красными от шампанского глазами, что-то с жаром доказывал Жданову, а тот слушал его с вежливым, профессорским интересом.

Лев подошел к столу, налил себе и Кате по бокалу воды.

— За твой «Ковчег», — тихо сказала она, чокнувшись с ним.

— За наш Ковчег, — поправил он. — Без тебя, без всех них… — он кивком указал на друзей, — ничего этого бы не было. Я бы либо спился от отчаяния, либо меня бы давно расстреляли как вредителя.

— Не говори так, — вздрогнула она.

— Это правда, Кать. Вы мое оправдание, моя причина, по которой я все это делаю. Не для истории, не для страны даже. А для вас, чтобы вы жили.

Он отпил воды и почувствовал, как холодная влага разливается по уставшему телу. Год заканчивался. Самый напряженный, самый продуктивный, самый страшный и самый прекрасный год в его двух жизнях. Он подошел к спящему Андрею, поправил на нем одеяло. Мальчик во сне улыбнулся. Лев поймал себя на мысли, что даже не представляет, каким будет мир, когда его сын вырастет. Удастся ли ему изменить историю достаточно? Переломить ход будущей войны? Не дать стране упасть в послевоенный период?

Ответа не было. Была только тихая, морозная ночь за окном, огни новогодней елки и тепло руки Кати в его руке.

Глава 29 Цена тепла

За окном кабинета Льва Борисова, Ленинград тонул в матовой, безжизненной белизне. Снег, шедший третьи сутки, завалил улицы сугробами, скрасив угловатые контуры ампирных фасадов, но не в силах был скрыть главного: города-крепости, города-фронта. Воздух в кабинете был густым, настоянным на запахе махорки, чернил и ледяной сырости, просачивающейся сквозь рамы. Лев, откинувшись на спинку кресла, механически потирал переносицу. Перед ним на столе лежали три папки, олицетворявшие три разных фронта его войны: чертежи электрокоагулятора, сводки о применении его методик лечения обморожений из прифронтовых госпиталей и толстая папка с грифом «Стройка №74» — будущий «Ковчег» в Куйбышеве.

Дверь с треском распахнулась, впустив Сашку Морозова. Тот скинул на вешалку шинель, отряхнул валенки и, не здороваясь, сходу начал, растерянно разводя руками:

— Лев, с коагулятором засада полная. Инженеры из КБ-4 развели руками. Говорят, нестабильный нагрев. То перегревает, ткань прилипает и горит, то чуть теплый, кровь не остановить. И с изоляцией рукоятки проблемы: током бьет, хирург дернется, вместо сосуда артерию заденет.

Лев не поднял глаз, продолжая изучать схему. Его голос прозвучал ровно, без тени раздражения, словно он диктовал давно заученный текст.

— Электрокоагулятор на постоянном токе. Принцип работы следующий: нагрев металлического наконечника за счет сопротивления при прохождении тока в двенадцать-двадцать четыре вольта. Схема должна включать понижающий трансформатор, выпрямитель на селеновых элементах и простейший проволочный реостат в качестве регулятора. Селеновые выпрямители освоены в Союзе еще в тридцатом году, трансформаторы не дефицит. Скажи им, чтобы не изобретали велосипед, а брали готовые решения из радиопромышленности. И пусть сделают две съемные рукоятки: одну тонкую, игольчатую, для точной работы в ране, другую массивную, ножевую, для коагуляции крупных сосудов. Материал изоляции эбонит или карболит. Справится любой слесарь-инструментальщик.

Он, наконец, посмотрел на Сашку. Тот стоял, разинув рот, словно Лев только что прочел ему главу из закрытого учебника по медтехнике.

— Я в шоке Лев! Так бы сразу и сказал! А то придумайте, соберите… А уже и схему придумал сам, — просиял Сашка, хлопнув себя по лбу. — Я побежал тогда!

Он, как ураган, вылетел из кабинета. Лев снова остался один. Он взял со стола карандаш и провел по схеме коагулятора. Примитив, — холодно констатировала часть его сознания, помнившая тихие гудящие аппараты с цифровыми дисплеями и плазменной резкой. Селенид меди вместо кремниевых диодов, проволочный реостат вместо электронного стабилизатора… Каменный век. Но тут же, почти силой воли, он отогнал эти мысли. Ностальгия была роскошью, смертельно опасной в его положении. Его задача не вздыхать о будущем, а выжимать максимум из настоящего, упрощать и адаптировать. Заставлять примитивные технологии работать на пределе их скудных возможностей.

Переход из теплого кабинета в лабораторный корпус был как прыжок в ледяную воду. Даже здесь, в святая святых науки, стоял звенящий холод. Лев, застегивая халат, прошел между стеллажами, заставленными колбами и чашками Петри. У дальнего стола, под светом мощной лампы, замерла Зинаида Виссарионовна Ермольева. В ее позе читалась сосредоточенная усталость.

— Зинаида Виссарионовна, как успехи с нашим «кишечным» штаммом? — спросил Лев, подходя.

Она вздрогнула, оторвавшись от наблюдений, и устало улыбнулась.

— Лев Борисович… Штамм №87. Активность in vitro феноменальная. Против шигелл, сальмонелл, даже некоторых штаммов холеры. Но выход… — она развела руками, — мизерный. Препарат получается грязный, токсичный. Как и с пенициллином в начале. Снова упираемся в очистку.

Лев сделал вид, что задумался, давая времени своей памяти выдать нужную информацию.

— А если попробовать экстракцию амилацетатом? — осторожно предложил он. — И… чисто гипотетически, конечно… возможно, стоит обратить внимание на актиномицеты, выделенные из торфяных почв. Они, по некоторым данным, часто продуцируют более стабильные и мощные антибактериальные метаболиты.

Ермольева внимательно посмотрела на него, в ее глазах смешались восхищение и легкая, профессиональная досада.

— Вы, Лев Борисович, — медленно проговорила она, — будто заглядываете в конец учебника, по которому мы все только начинаем учиться. Словно знаете не только ответ, но и номер страницы. Но я привыкла к вашим «идеям».

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слишком уверенно. Он пожал плечами, изображая скромность.

— Просто логические цепочки, Зинаида Виссарионовна. Наблюдения, аналогии, удача в конце конков.

Он быстро ретировался, оставив ее размышлять над его словами. Его путь лежал в операционную, где, как он знал, должен был работать Юрий Вороной.

Он застал хирурга за составлением протокола. Тот, увидев Льва, вспыхнул и принялся с энтузиазмом показывать графики и фотографии.

— Лев Борисович, взгляните! Приживаемость почек на собаках улучшилась на пятнадцать процентов! Новый протокол иммуносупрессии, ваша идея с малыми дозами… Это стабильно работает!

— Это великолепно, Юрий Юрьевич, — искренне похвалил Лев, просматривая данные. — Вы создаете историю, но давайте думать шире. Почка это только начало, академическая база. Следующие цели печень и сердце.

Лицо Вороного вытянулось. Он отшатнулся, словно Лев предложил ему прооперировать муравья.

— Сердце⁈ Лев Борисович, да вы шутите? Это даже в теории фантастика! Орган, находящийся в постоянном движении, с сложнейшей иннервацией, коронарными сосудами… Это немыслимо!

Лев подошел к доске, висевшей в углу, и взял мел. Его движения были спокойными, лекторскими.

— Печень, — начал он, рисуя схему. — Массивный орган с феноменальной, уникальной способностью к регенерации. Технически пересадить участок печени или даже всю печень возможно. Ключевые проблемы не в самом органе, а в сосудистых анастомозах. Наложение швов на полую вену, портальную вену. И, конечно, главный враг отторжение.

Он стер рисунок и набросал новую схему, человеческое сердце.

— Сердце же самая сложная задача, но теоретически возможна. Вы слышали об экспериментах Владимира Демихова? Он уже в тридцатые годы ставил опыты по пересадке головы у собак. Это доказывает, что техника сосудистого шва достигла уровня, позволяющего соединять магистральные сосуды. Проблема трансплантации сердца не столько в технике шва, сколько в двух вещах: иммуносупрессии и… в психологии. Сможет ли человек принять в своей груди чужое, бьющееся сердце? Сможет ли его психика это выдержать?

Лев положил мел и посмотрел на остолбеневшего Вороного.

— И есть еще одно, более близкое направление — роговица глаза. Ткань бессосудистая, а значит, проблема отторжения стоит не так остро. Техника пересадки относительно проста. Это может стать самой массовой и быстрой трансплантацией, вернув зрение тысячам людей.

Вороной медленно опустился на табурет. Он смотрел на схему сердца, на четкие линии анастомозов, нарисованные рукой Льва.

— Вы рисуете картины будущего… Снова, — прошептал он. — Будущего, которое я, возможно, не увижу. Которое увидит мой ученик, или ученик моего ученика.

— Полно вас, Юрий Юрьевич, вы в самом расцвете сил. Но начинать надо сейчас, — мягко, но настойчиво сказал Лев. — Нужно провести пробную операцию, вы изучайте вопрос, смотрите какие проблемы могут возникнуть. А я договорюсь о пробной операции, есть пациенты, которым терять уже нечего… И это мы с вами уже проходили. — Лев улыбнулся, вспоминая Булгакова.

«Надо бы с ним связаться как буду в Москве, а то давно от него весточки нет…» — промелькнула мысль в голове Льва.

Атмосфера в больнице им. Мечникова была густой, почти осязаемой смесью запахов: едкого хлорамина, сладковатого гноя, мокрой шерсти от валенков и несвежих бинтов. Воздух звенел от приглушенных стонов, сдержанных разговоров и металлического звона инструментов. Лев, скинув шинель в ординаторской, на ходу натянул халат и превратился из начальника и стратега в простого врача. Здесь, в этих переполненных палатах, его титулы и ордена не значили ровным счетом ничего. Имели значение только знания, решимость и крепкие нервы.

Первый случай ждал его в отдельной палате. Капитан, герой боев у озера Хасан, с обморожением ступней и кистей рук третьей степени. Гангрена уже начала отравлять организм, чернеющие пальцы были страшным приговором. Молодой хирург, дежуривший в отделении, настаивал на срочной высокой ампутации.

— Профессор Борисов, тут и думать нечего! — горячился он, пока Лев осматривал почерневшие, отечные конечности. — Гангрена! Сепсис! Режем, пока не поздно!

Лев молча ощупывал границу между мертвой и живой тканью. Он видел в глазах капитана не страх, а пустую, усталую покорность бойца, принявшего свою участь.

— Не будем торопиться, — тихо, но твердо сказал Лев. — Мы поборемся за каждый сантиметр, капитан. Ваши руки еще постреляют. А ноги пройдут по Красной площади.

Он распорядился начать интенсивную антибиотикотерапию: «Бициллин» внутримышечно для пролонгированного действия и «Норсульфазол» перорально. Сам провел бережную, тщательную некрэктомию, иссекая только явно омертвевшие ткани, стремясь сохранить каждый миллиметр живой плоти. Наложил повязки с гипертоническим раствором хлорида натрия. Врачи наблюдали за его действиями со скепсисом, перешедшим в немое изумление, когда через несколько дней температура у капитана снизилась, а граница некроза остановилась и начала отступать. Ампутации удалось избежать.

В следующей палате его ждала сцена, вырвавшая у него из груди что-то теплое и острое. На койке сидела девочка лет семи, с перевязанными щеками и ушами. Рядом, держа ее за руку, сидела старая женщина, ее лицо было изможденным маской безысходности.

— Обморожение второй степени, — тихо доложила медсестра. — Нашли на улице без сознания, долго лежала. Бабушка одна ее растит.

Лев присел на корточки перед койкой. Девочка смотрела на него огромными, полными слез глазами.

— Как тебя зовут, малышка? — спросил он, стараясь говорить как можно мягче.

— Маша… — прошептала она.

— Очень приятно, Маша. Меня Лев зовут. Сейчас мы с тобой все починим, будет совсем не больно.

Он сменил повязки, его движения были точными и нежными. Гной был, но некроза, к счастью, не было. Пока он работал, он рассказывал ей сказку. Незнакомую, странную, о летающем слоне по имени Дамбо, который стеснялся своих больших ушей, но потом научился летать и стал звездой цирка. Он на ходу переделывал сюжет, заменяя цирк на советский, а клоунов на веселых пионеров. Девочка слушала, завороженная, забыв о боли.

— Вот видишь, — закончил Лев, завязывая последний узел. — Все мы немножко разные. И в этом наша сила. Ты обязательно выздоровеешь и будешь самой красивой на новогоднем утреннике.

Он отдал распоряжение выдать им дополнительный паек и обязательно витамины. Разобравшись, выяснил, что девочка потеряла сознание не от голода — у бабушки были деньги и еда, — а из-за врожденной слабости, анемии. Он внес ее в свой блокнот для дальнейшего наблюдения.

Но самым тяжелым оказался третий случай, в мужском отделении. Молодой парень, призывного возраста, с классическим обморожением кисти правой руки третьей степени. История была простой и трагичной: уснул на посту. Но что-то с самого начала не сходилось в глазах Льва. Характер повреждения был странным: четко очерченный, глубокий некроз, но только на тыльной стороне кисти, ладонь была почти не тронута. Как будто он держал руку в снегу одним определенным образом, долго и методично.

Лев собрал небольшой консилиум из ординаторов. Стоя у койки, он устроил импровизированный разбор.

— Итак, коллеги. Перед нами некроз тканей тыльной поверхности кисти. Анамнез: обморожение во время сна на посту. Ваши версии?

Ординаторы зашумели, предлагая диагнозы. Лев терпеливо их выслушал.

— Хорошо, дифференциальный диагноз. Первое, истинное обморожение. Но посмотрите на локализацию, когда человек спит, инстинктивно прячет руки, тем более на морозе. Повреждения должны быть более диффузными. Второе, химический ожог. Но следов реагентов нет, запаха нет. Третье… контактная язва, но от чего?

Он подошел к койке. Парень нервно следил за ним. Лев заметил, что мозоли на его руках были выражены на левой ладони. И когда санитар принес обед, парень неосознанно потянулся к ложке левой рукой, а потом, спохватившись, переложил ее в больную правую.

Лев не сказал ни слова. Он вышел из палаты и через несколько минут вернулся с небольшим тазом, доверху наполненным снегом, который попросил у дворника. Он поставил таз на тумбочку рядом с койкой. В палате воцарилась тишина.

— Встань, — спокойно сказал Лев. — Покажи, как ты держал руку и как уснул.

Парень побледнел, глаза его забегали. Он медленно поднялся и, дрожа, опустил свою здоровую, левую руку в таз со снегом, сжав кулак.

— Нет, — тихо, но четко произнес Лев. — Ты правша, я видел. Ведущую, рабочую руку человек инстинктивно прячет, бережет. Ты бы спрятал левую. А правую… правую ты намеренно положил в снег и держал. Держал, пока не почувствовал, что теряешь ее. Чтобы не идти на фронт, чтобы остаться живым любой ценой.

В палате повисла гробовая тишина. Парень смотрел на Льва с животным ужасом. Потом его лицо исказилось гримасой, и он разрыдался, громко, надрывно, падая на колени.

— Я не могу! — рыдал он. — Я видел, что там делают! Из пулеметов… кишки на снегу… Я не могу туда! Лучше руку! Лучше без руки!

Его вывели. Теперь его ждал не госпиталь, а трибунал. Лев стоял и смотрел в таз, где медленно таял снег. Он не чувствовал триумфа от разгаданной медицинской загадки. Лишь тяжелый, холодный ком горечи подкатывал к горлу. Он предпочел инвалидность смерти. И кто я такой, чтобы его осуждать? Судьи кто? Я, отсиживающийся в теплом кабинете? Система, отправляющая детей на войну? Он чувствовал себя не следователем, раскрывшим преступление, а соучастником всеобщей трагедии.

Вечер в квартире на Карповке был редким и драгоценным островком покоя. Андрюша, накормленный и убаюканный, сладко посапывал в своей кроватке. Лев и Катя сидели на кухне, попивая горячий черный чай. Пар поднимался от кружек, запотевшие окна скрывали морозную тьму за стенами дома.

— С «Димедролом» бумажная волокита замучила, — с легкой улыбкой жаловалась Катя, закутываясь в потертый домашний халатик. — Каждая партия — протоколы, акты, заключения. Думала, клинические испытания это самое сложное. Ан нет, бюрократия переживет все войны и эпидемии.

Лев хмыкнул.

— А у меня сегодня был случай… Один парень, призывник. Обморозил себе руку намеренно, чтобы под трибунал попасть, а не на фронт.

Лицо Кати стало серьезным. Она положила свою руку на его.

— И что же? Как вы поняли?

— Раскрыл его, отправил под суд.

Он помолчал, глядя на темный чай.

— И не знаю, кто я после этого. Спаситель? Или палач? Он выбрал жизнь, уродливую, калечную, но жизнь. А я вернул его в мясорубку.

Катя придвинулась ближе.

— Ты врач и ты руководитель. Ты сделал то, что должен был сделать по закону. И по долгу перед теми, кто воюет честно. Не вини себя.

— Иногда мне кажется, — тихо сказала Катя, глядя на него, — что мы строим стены, возводим наш «Ковчег», а война… она словно роет под ними подкоп. Успеем ли мы, Лев? Хватит ли сил достроить?

Лев обнял ее, прижал к себе. Ее волосы пахли домом, теплом, тем самым будущим, ради которого он все это затеял.

— Мы должны успеть, Кать. Не для победных статей в газетах. Не для отчетов перед наркоматом. А для того, чтобы такие, как этот несчастный парень, имели хоть какой-то шанс вернуться живыми. Чтобы у нашего Андрея… — он кивнул в сторону детской, — было будущее. Чтобы он не узнал, что такое вот это… — он не нашел слов, чтобы описать весь ужас и абсурд происходящего.

Они сидели молча, прижавшись друг к другу, слушая, как завывает ветер в печных трубах. В этой тишине было больше понимания и поддержки, чем в самых пламенных речах.

Двенадцатое марта началось как обычный рабочий день. Лев разбирал почту, составлял план поездки в Куйбышев, когда дверь кабинета открылась без стука. На пороге стоял Громов. Его лицо, как всегда, не выражало ровным счетом ничего, ни усталости, ни радости, ни тревоги. Оно было просто фактом, явлением природы.

— Лев Борисович, — голос майора был ровным и глухим. — В Москве подписан мирный договор с Финляндией, война окончена.

Лев медленно поднял на него глаза. Он ждал этого известия, знал, что оно придет. Но сейчас, услышав его, он не почувствовал ничего. Ни облегчения, ни радости. Лишь ледяную, тяжелую пустоту в груди, словно у него вынули какой-то важный орган и оставили вымороженную полость.

— Спасибо, Иван Петрович, — автоматически ответил он.

Громов кивнул и так же бесшумно вышел.

Лев отодвинул папки. Он подошел к большой карте Европы, висевшей на стене. Его взгляд скользнул по линии новой границы, пролегшей по Карельскому перешейку.

Мир, — пронеслось в его голове. Какое пустое, бессмысленное слово. Это не мир, это пауза. Передышка, которую Гитлер использует, чтобы развернуться на Западе, чтобы собрать силы для нового, уже решающего прыжка. А мы… а мы должны использовать эту паузу, чтобы готовиться. Готовиться к главному удару, который будет нанесен точно сюда. Он мысленно провел линию по западной границе СССР. Система, которую мы создали, сработала. Спасла тысячи жизней в эту зиму. Но это были лишь цветочки. А ягодки… самые горькие и кровавые ягоды этой страшной войны, которая уже идет и до которой осталось… совсем немного.

Он стоял у карты, неподвижный, чувствуя, как тяжесть ответственности давит на плечи с силой, сравнимой разве что с давлением на дне океана.

— До свидания, Зимняя война, — тихо прошептал он. — Здравствуй, Великая Отечественная.

Глава 30 Стройка

Черный, похожий на бронированный сундук, ГАЗ-М1 медленно и неуклюже полз по краю гигантской площадки, подпрыгивая на колдобинах утрамбованной глины. Лев Борисов, прижавшись лбом к холодному стеклу, молча смотрел на то, что предстояло превратить в «Ковчег». Бескрайнее, выжженное солнцем и изрытое траншеями поле на высоком волжском берегу. Вдалеке тускло серела лента великой реки, а здесь, под низким куйбышевским небом, царил хаос первозданного творения, лишенный пока чего бы то ни было живого.

— Ну, Лев, поздравляю, — мрачным голосом прокомментировал Сашка, с трудом выдергивая ногу из присохшей у двери грязи. — Твой «Ковчег» пока больше похож на Ноев плот после потопа, только без слонов и тигров. Одни земляные черви.

Машина остановилась. Лев вышел, и резкий ветер с Волги тут же обжег ему лицо колючей пылью. Воздух гудел от рокота одного-единственного экскаватора, похожего на доисторическое насекомое, и отдаленных криков прорабов. Пару месяцев назад в московском кабинете он с легкостью водил указкой по белым листам с чертежами. Здесь, на месте, эти линии и прямоугольники обретали пугающую, грубую материальность. С чего начинается Родина? — пронеслось в голове глупой строкой. С пахоты, что ли? С этой вот грязи?

Их встретила группа людей в телогрейках. Во главе сухощавый, жилистый мужчина лет пятидесяти, с обветренным, недовольным лицом и пронзительными, словно буравчиками, глазками. Это был главный инженер строительства, товарищ Крутов.

— Борисов? — бросил он вместо приветствия, скептически оглядев Льва с ног до головы, задержавшись взглядом на его сравнительно новом, столичном пальто. — Ждали вас, проблемы решать будете? Или просто проконтролировать?

— И то, и другое, товарищ Крутов, — ровно ответил Лев, чувствуя, как с первых секунд между ними натягивается невидимая струна напряжения. — Что у нас в самом тупиковом положении?

— В тупиковом? — Крутов хрипло рассмеялся. — Да всё в тупиковом! Титульные списки на арматуру не утверждены — металлурги «А5» в дефицит записали, будто я для себя прошу. Цемент с завода-смежника везут по остаточному принципу, у них своя жилстройка. А люди… Люди это отдельная песня. Квалифицированные бетонщики и монтажники с моей же стройки на другой объект перебежали — там на двадцать пять целковых в месяц больше платят. Так что ваш «Ковчег», товарищ Борисов, пока в проекте и остается.

Лев внимательно слушал, глядя куда-то за спину Крутова, на копошащихся в траншее землекопов. Внутри него всё сжималось в тугой, холодный ком. Он знал, что будет трудно, но чтобы настолько…

— Товарищ Крутов, — его голос прозвучал тихо, но так, что инженер невольно умолк. — Вы строите не очередной элеватор или дом культуры. Вы строите объект, который по личной резолюции товарища Сталина определен как стратегический и имеющий первостепенное значение для обороноспособности страны. Каждый день простоя — это не срыв моих планов. Это настоящее вредительство. И если для ускорения работ нужно пойти на крайние меры, мы пойдем. Это не угроза, это констатация факта.

Он повернулся и пошел к временному бараку управления, оставив Крутова с открытым ртом. Сашка, поравнявшись с ним, тихо прошипел:

— Начал с козырей? Не рано ли?

— Времени на раскачку нет, — отрезал Лев. — Он должен понять, что играет не в свои ворота.

Барак управления оказался таким же унылым, как и всё вокруг: дощатые стены, пропахшие махоркой и потом, самодельная печка-буржуйка, на стенах — висящие на гвоздях засаленные карты-схемы. За столом, сдвинутым из неструганых досок, уже сидели двое: полный, лоснящийся от пота человек в костюме и щуплый, нервный тип в очках.

— Представитель металлургического, товарищ Зайцев, — мотнул головой Крутов. — И инженер от цементников, товарищ Свиридов.

Зайцев, не вставая, тяжело вздохнул.

— Товарищ Борисов? Слушайте, ситуация с арматурой «А5» критическая, весь металл идет на Уралмаш, на танковые заводы. Ваши пятьсот тонн… даже не знаю. Может, к осени…

— К осени у нас должен быть готов каркас главного корпуса, — спокойно парировал Лев. — Не будет арматуры не будет каркаса. Вы готовы подписать бумагу, что лично вы несете ответственность за срыв строительства объекта, утвержденного лично товарищем Сталиным?

Зайцев побледнел.

— Это… это шантаж! Я не могу…

— Я не шантажирую, — Лев положил ладони на стол, и его пальцы были совершенно неподвижны. — Я информирую. Ваша задержка попахивает не халатностью, а саботажем. И рассматриваться будет соответствующим образом.

В этот момент Сашка, до этого молча наблюдавший, мягко вклинился.

— Товарищ Зайцев, давайте я вам на пальцах объясню. — Его голос стал задушевным, почти дружеским. — Вот есть у вас на комбинате директор. У него, я уверен, язва. А тут звонит, скажем, товарищ Артемьев из НКВД и спрашивает: «Почему вы саботируете „Ковчег“? И как там ваша язва, не обострилась на нервной почве?» Вы представляете, какой приступ у бедного директора случится? А ведь всё из-за каких-то пятисот тонн железа. Оно того стоит?

Лицо Зайцев стало землистым. Он беспомощно обвел взглядом присутствующих, вытер платком лоб.

— Я… я свяжусь с директором, экстренно. Думаю… мы что-нибудь изыщем.

— Прекрасно, — улыбнулся Сашка. — Мы вас ждем, до завтра.

Как только Зайцев и Свиридов, бормоча что-то невнятное, ретировались, Лев подошел к убогому полевому телефону. Покрутил ручку, вызвал «Москву, спецлинию». Через несколько секунд он услышал ровный, безжизненный голос Артемьева.

— Слушаю.

— Лев Борисов. У меня проблема с цементом, местный завод саботирует поставки.

— В течение сорока восьми часов вопрос будет решен — последовал незамедлительный ответ. — Займитесь пока другими вопросами.

— Уже занимаемся, — сказал Лев и положил трубку.

Крутов, слышавший обе стороны разговора, смотрел на Льва с новым, смешанным чувством — в его взгляде было и животный страх перед этой легкостью, с которой тот оперировал понятиями «саботаж» и «НКВД», и затаенное, неохотное уважение к эффективности.

Вечером они сидели в той же конторе, при свете керосиновой лампы. Привезли с собой раскладушки. Сашка пытался разогреть на буржуйке тушенку, возмущенно ворча:

— И зачем я, спрашивается, женился на Варе? Она бы тут хоть щей сварганила. А я… я, походу, кроме яичницы и тушенки, ничего приготовить не могу. Ну стыд и срам какой-то.

Лев, разглядывая карту генплана, невольно улыбнулся.

— Главное, чтобы не подгорело. А то нас Крутов за вредителей примет — уморим газом от печки.

— А он, между прочим, не так уж и плох, — философски заметил Сашка, помешивая содержимое котелка. — Мужик старой закалки. Привык, что стройка это значит вкалывать, а не по кабинетам бегать. Он по-своему прав.

— Я знаю, что он прав, — тихо сказал Лев, откладывая карту. — Но у нас нет времени на долгую осаду. Мы должны брать штурмом, каждый день и каждый час.

Он подошел к своему походному чемодану и достал оттуда портативный батарейный радиоприемник «БИ-234», подарок отца. Включил его. Диктор из Москвы вещал о трудовых победах, о перевыполнении плана. Лев покрутил ручку настройки: скрежет, шипение, и вдруг отрывистая, тревожная речь, которую тут же перебивал глухой гул помех.

— Ничего не разберешь, — вздохнул Сашка, ставя на стол дымящийся котелок.

— И не надо, — выключил приемник Лев. — И так всё ясно. Война в самом разгаре, они не остановятся. И нам тоже нельзя.

На следующее утро пришла телеграмма: «Поставка арматуры в объеме 500 тонн обеспечена. Отгрузка первой партии в течение недели. Директор завода 'Красный Октябрь». Крутов, читая ее, молча кивнул Льву, и в его взгляде было что-то вроде рыцарского приветствия. Врага в лице «ленинградских выскочек» он не приобрел, но вот партнера, с волей и ресурсами которого приходилось считаться, — несомненно.

Работа закипела с новой силой. Но вскоре Льва, лично обошедшего участок заливки фундамента главного корпуса, остановило странное чутье. Он наблюдал за работой бетонщиков, и что-то в самом процессе вызывало у него тревогу. Он подошел к груде щебня, предназначенного для замеса, и поднял горсть. Камни были мелкими, с большим количеством пыли и… глины. Он прошелся к песчаному отвару — та же история.

— Товарищ Крутов! — его голос прозвучал как удар хлыста.

Инженер подошел, хмурый.

— В чем дело?

— Это что? — Лев показал на щебень.

— Щебень. А что не так?

— Это не щебень, это отсев с примесью глины. И песок грязный. Вы что, фундамент под шестнадцать этажей на этом собираетесь лить? Он треснет в первую же зиму!

Крутов насупился.

— Борисов, не учите меня строить! У нас такого щебня — залейся! А тот, кондиционный, за тридцать километров везти. Дорого, долго. Сроки горят!

— Сроки горят, а люди потом под завалами гореть будут! — вспылил Лев. Он схватил лопату, набросал в ящик песка, щебня, налил цемента и воды, перемешал. Получился жидкий, невнятный раствор. Он вывалил его на землю, дал немного схватиться, а потом, не говоря ни слова, взял кувалду, лежавшую рядом, и со всего размаха ударил по получившейся лепешке. Та рассыпалась в пыль и мелкие осколки.

Затем он проделал то же самое с заранее заготовленным контрольным образцом из правильных материалов. Тот после удара лишь покрылся сеткой мелких трещин.

— Видите разницу? — Лев тяжело дышал. — Это прочность. А это труха. Напоминаю, товарищ Крутов, вы строите не сарай, вы строите «Ковчег». И я доверяю вам, товарищ Крутов. Но если этот фундамент когда-нибудь подведет, поверьте, мы с вами полетим с шестнадцатого этажа вместе. И без всяких вертолетов.

Он видел, как по лицу Крутова прошла волна гнева, обиды, а затем холодного, трезвого расчета. Инженер молча посмотрел на два образца, потом на свою бригаду.

— Всё остановить! — рявкнул он. — Этот щебень — к черту! Завозить нормальный! И песок мыть! Чтобы я хоть суп из него мог есть! Быстро!

Это был переломный момент. С этого дня Крутов перестал саботировать и начал строить.

Вечерами, уставшие до потери пульса, они с Сашкой сидели у буржуйки. Лев звонил в Ленинград. Слышал голос Кати, такой далекий и такой родной.

— Андрюша сегодня бегал и спросил «где па-па?» — кричала она в трубку, и на том конце слышался восторженный лепет. — Правда-правда! Он в твою фотографию тыкал пальчиком и спрашивал «мама где папа»!

Лев слушал, сжимая трубку так, что пальцы белели, и не мог вымолвить ни слова. Комок подкатывал к горлу. Этот детский лепет, доносящийся из другой, мирной жизни, был и бальзамом, и самым страшным упреком.

— Передай ему, что папа скоро приедет, — сипло проговорил он наконец. — И обязательно привезет ему… Что-нибудь привезет!

Он клал трубку, и его накрывало волной такого одиночества, что хотелось выть. Сашка, видя его состояние, как-то раз достал припрятанную бутылку куйбышевской водки.

— Не грусти, профессор, — сказал он, наливая две порции в граненые стаканы. — Ты тут не один Лев, я с тобой. Правда, красавец, а не мужик. Варька в Ленинграде скучает, наверное.

— Варя-то? Да она, я думаю, рада, что отдохнула от тебя и твоих ночных бдений над сметами, — с слабой улыбкой парировал Лев.

— Точно! — Сашка хлопнул себя по лбу. — Нагуляется она тут без меня! Надо срочно Артемьева просить, чтоб меня обратно отозвал. Опасность семье угрожает! — засмеялся Сашка.

Они выпили. Горячая жидкость обожгла горло, но ненадолго разогнала тяжелые мысли.

Примерно через месяц после их приезда случился неизбежный вызов «на ковер». Кабинет начальника Куйбышевского стройтреста, товарища Жукова, разительно контрастировал с их барачной жизнью: дорогой ковер, полированный стол, тяжелые портьеры и внушительный портрет Сталина. Сам Жуков, упитанный, с холеными руками, излучал самоуверенное спокойствие чиновника, уверенного в своей неуязвимости.

— Товарищ Борисов, — начал он, не предлагая сесть. — До меня доходят тревожные сигналы. Срыв сроков по нулевым работам. Перерасход дефицитных материалов. Использование методов труда, далеких от социалистических принципов. Я вынужден поставить вопрос о пересмотре проекта, нужно упростить. Отказаться от этих фантастических тоннелей, уменьшить этажность. Страна готовится к войне, каждый рубль на счету!

Лев стоял, сжав кулаки. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки от бессильной ярости. Он готов был броситься на этого сытого бюрократа.

В этот момент дверь кабинета бесшумно открылась. В проеме возникла знакомая фигура в форме НКВД.

— Прошу прощения за вторжение, товарищ Жуков, — голос старшего майора Артемьева был тихим и вежливым. — Я по делу.

Жуков, увидев его, заметно ссутулился, его самоуверенность мгновенно испарилась.

— Товарищ Артемьев! Какими судьбами к нам? Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, может чаю…?

Артемьев не стал проходить. Он остановился посреди кабинета, его бесстрастный взгляд скользнул по Льву и уставился на Жукова.

— Я всего на минуту. У меня к вам три вопроса, товарищ Жуков. Первый: вы готовы лично подписать акт о приемке упрощенного объекта, зная, что при первой же бомбежке подземные тоннели, от которых вы предлагаете отказаться, спасут сотни раненых, а их отсутствие неминуемо приведет к их гибели?

Жуков открыл рот, но не издал ни звука.

— Второй вопрос, — продолжил Артемьев с той же ледяной вежливостью. — Готовы ли вы взять на себя персональную ответственность перед ЦК ВКП(б) за срыв строительства стратегического объекта особой важности в условиях начавшейся мировой войны?

По лицу Жукова выступил крупный пот.

— И последнее, — Артемьев сделал маленькую паузу. — Ваш сын, если не ошибаюсь, учится на архитектора в Московском институте? Очень перспективный юноша, как я слышал. Жаль, если ему придется прервать столь блестящую карьеру… для трудовой мобилизации, скажем, на лесоповал. В условиях военного времени практика, знаете ли, обычная.

Больше он ничего не сказал. Развернулся и вышел. В кабинете повисла тишина, звонкая, как хрусталь. Жуков, белый как мел, беспомощно булькнул что-то и повалился в кресло.

— Работайте, товарищ Борисов, — просипел он. — Как планировали. Все вопросы… я решу.

Лев вышел из кабинета, его слегка трясло. Он не чувствовал триумфа, он чувствовал лишь ледяной ужас от той бездны, у края которой они все балансировали.

Шли недели. Площадка преображалась на глазах. Теперь это был не грязный пустырь, а гигантский организм, живущий по своим законам. Стояли башенные краны, день и ночь гудели бетономешалки, рос, набирая этажи, стальной скелет главного корпуса. Лев и Крутов, ставшие за эти месяцы если не друзьями, то уважающими друг друга соратниками, ежедневно обходили объект. Однажды вечером они поднялись на строящийся восьмой этаж. Отсюда, как на ладони, была видна вся панорама: грандиозная стройка, блестящая на закате лента Волги, бескрайние степи за рекой.

Крутов, обычно молчаливый, негромко сказал, глядя вдаль:

— Я, Лев Борисович, полжизни строил. Элеваторы, заводы, дома… А такое… вижу впервые. Как будто в будущее смотрю. В то самое, про которое в газетах пишут.

Лев кивнул, он тоже смотрел. Но видел не только будущее, он видел тени самолетов с черными крестами на крыльях, которые, он знал, обязательно появятся в этом небе.

22 августа было невыносимо жарким. Воздух над стройкой дрожал от марева. Во время обеденного перерыва Сашка, как обычно, включил свой «БИ-234». Он ловил какую-то музыку, но вдруг лицо его стало серьезным. Он прибавил громкость. Из динамика, шипя и потрескивая, полилась взволнованная речь диктора: «Германия и Италия принимают решение разделить спорную Трансильванию между Румынией и Венгрией…»

Работа на площадке не остановилась. Не было громкоговорителей, но новость, переходя от человека к человеку, расползалась по объекту со скоростью лесного пожара. Люди замирали на секунду, переглядывались, и в их глазах читался не шок, а какое-то новое, суровое понимание. Враг был не где-то там, далеко. Он стал на порядок сильнее, победил всю Европу. И следующей на очереди были они.

Сашка подошел к Льву, который стоял, опершись о стойку свежесмонтированного каркаса, и смотрел на запад, откуда дул горячий ветер.

— Ну, что, профессор? — голос его был хриплым от пыли и чего-то еще. — Как думаешь, когда до нас докатится гром фашистов? Они ведь точно нападут, да?

Лев молча кивнул. Он смотрел на стальной остов, уходящий в раскаленное небо, на тысячи рабочих, на подъемные краны, похожие на скелеты гигантских доисторических птиц. Он чувствовал, как гигантский механизм, который он запустил, набирает обороты. Остановить его было уже нельзя.

— Фундамент заложен, — тихо, но четко сказал он, поворачиваясь к Сашке. — Теперь стены. К зиме у нас должна быть крыша над всеми корпусами. У нас нет права на ошибку.

Глава 31 Личный фронт

В квартире на Карповке пахло жженым сахаром, ванилью и воском. Катя, смахивая со лба пот тыльной стороной ладони, выкладывала на блюдо румяные песочные кольца. Марья Петровна, ее лицо раскраснелось от жары плиты, помешивала в медном тазу густеющую массу — малиновое варенье, последнее из летних запасов.

— Мама, дай я хоть помешаю, — Катя потянулась к тазу.

— Сиди, сиди, дочка, здесь я сама справлюсь, — отмахнулась та, не отрывая взгляда от пенки. — Ты лучше за песочным последи, чтобы не подгорело. Для Лешиной свадьбы всё должно быть идеально.

Само слово «свадьба» висело в воздухе, сладкое и хрупкое, как сахарная нить. Лев, вернувшийся из Куйбышева всего три дня назад, сидел за столом и с помощью перочинного ножа пытался привести в божеский вид гирлянду из еловых веток. Иглы осыпались ему на брюки, пахло хвоей и домашним уютом — тем самым, за который он в куйбышевском бараке готов был отдать полжизни.

— Ну и лапы у этой вашей елки, — проворчал он, отряхивая колени. — Иголки только что гвоздями не забивает.

— Не нравится, иди Варьке помоги платье подшивать, — бросила Катя, перекладывая песочное на решетку. — Она там с Аней уже второй час мучается.

Из соседней комнаты действительно доносились взволнованные голоса и шум швейной машинки «Чайка». Лев представил руки Вари, управляющиеся с тонкой тканью, и счел за лучшее остаться с колючками.

Дверь в прихожей скрипнула, и в кухню ввалился Сашка, красный, запыхавшийся, с огромным свертком в руках.

— Принес! — торжественно возвестил он, разворачивая на столе бумагу. Оттуда на них глянули десятки пар глаз — это были пирожки, аккуратно выложенные в ряд. — С капустой, с яйцом и рисом, и вот эти, с повидлом, — Сашка тыкал в них пальцем. — От тещиных рук. Говорит, на свадьбе сына кормила, теперь вот Леху.

— Леши, — поправила Катя, заглядывая в сверток. — И сколько же она их напекла? Тут на пол дома хватит.

— А мало ли! — Сашка снял пальто и повесил на вешалку с таким видом, будто водружал знамя на взятом редуте. — Народу будет… все наши, да еще друзья Анны из больницы. — Он понизил голос, обращаясь к Льву. — Кстати, о народе. Тосты я отрепетировал, хочешь прочту?

— Только без этого, — взмолилась Катя. — Лучше от души скажи и все.

— Так я ж от души и написал! — Сашка полез во внутренний карман и извлек помятый листок с каракулями. — Смотри. Первый тост — за молодых. Второй — за родителей. Третий… третий за нас, за друзей. А четвертый… четвертый я еще думаю. То ли за страну и товарища Сталина, то ли за будущее…

— За будущее, — тихо сказала Анна Борисова, снимая таз с плиты. — Всегда пейте за будущее.

Лев посмотрел на мать, на ее уставшее, доброе лицо, озаренное отсветом плиты, и что-то сжалось у него внутри. Он снова почувствовал себя мальчишкой, для которого мамины пироги и папины рассказы были границами вселенной. Теперь границы его мира раздвинулись до Куйбышева, до чертежей «Ковчега», до тревожных сводок из Европы, но этот запах — варенья, хвои и свежей выпечки — оставался единственной и самой прочной связью.

В этот момент из комнаты вышла невеста. Анна — та самая медсестра из больницы им. Мечникова, что выходила Сашку прошлой зимой. История была простой, как и все гениальное. Сашка, вечный трудяга, слег с гриппом, перешедшим в воспаление легких. Лев, зная, чем это может кончиться в тридцатых, бросил все силы и связи, организуя круглосуточные дежурства. Сам заходил каждый день, проверял, ставил на место разболтавшихся санитаров. А эта тихая, круглолицая девушка с неожиданно твердым взглядом, дежурила у его постели все свои смены, поила бульоном, проверяла его и не отходила даже тогда, когда кризис миновал и Сашка пошел на поправку.

И вот она стояла в проеме двери в простом, но элегантном платье из кремовой ткани, которое Варя и Катя помогали ей перешивать из старого материнского. Леша стоял рядом, сияя, как медный грош. Он держал ее под руку, и в его позе читалась не только любовь, но и гордость. Он, вечный гуляка, нашел свою тихую гавань, свое счастье.

— Ну что, красавицы, готово? — спросила Варя, вытирая руки об фартук. — Можешь идти, зазывать гостей.

Вечером квартира наполнилась голосами, смехом, музыкой из патефона. Были все: и друзья Леши и Анны, и их неизменная компания. Миша с Дашей, уже заметно округлившейся, скромно сидели в уголке. Сам Миша, в новом, явно сшитом на заказ костюме, выглядел растерянным и счастливым одновременно.

Стол ломился от угощений: те самые пирожки, ватрушки, холодец, селедка под шубой, разные горячие блюда и закуски. В центре торчал самодельный торт, украшенный кремовыми розами, — работа все той же неутомимой тещи.

Лев поднял бокал. В комнате постепенно стихло.

— Леша, Аня, — начал он, и голос его прозвучал чуть более хриплым, чем он ожидал. — Сегодня не будет длинных речей. Слишком много слов мы уже сказали за эти годы, и слишком много еще предстоит сказать. Но сегодня — только самые главные. Мы все здесь это большая и, простите за пафос, странная семья. Мы не связаны кровью, но мы связаны чем-то гораздо более крепким, общим делом. Общими победами. И, да, общими потерями. Мы знаем цену друг другу. И сегодня наша семья стала на одного человека больше. Аня, спасибо тебе. Леша… будь счастлив. Это самая главная и самая сложная работа в жизни. Выпьем за молодых! За их семью — их главную крепость!

— За молодых! — подхватили гости, и звон хрусталя на мгновение заглушил патефон.

В этот самый момент, словно подгадав, в прихожей раздался резкий, нетерпеливый звонок. Все вздрогнули. Лев, извинившись, вышел из-за стола. В прихожей стоял молодой паренек в форме курьера, с кожаной сумкой через плечо.

— Вам телеграмма, товарищ Борисов. Срочное, из Куйбышева.

Лев взял конверт, сердце его неприятно екнуло. Он распечатал его и быстро пробежал глазами по тексту, напечатанному на рыхлой телеграфной ленте.

«Прошли отметку в десять этажей. Некоторые здания инфраструктуры тоже наполовину готовы, подвальная сеть между всеми зданиями в процессе. Ждем с инспекцией. Крутов.»

Он стоял, ощущая шершавую бумагу под пальцами, и читал эти сухие, деловые строки, а из комнаты доносился смех, музыка и голос Сашки, выводившего залихватскую песню. Два мира и два ритма. Строительная площадка в Куйбышеве, где день и ночь гудели краны и росли этажи будущего «Ковчега», и эта теплая, насквозь пропитанная миром и счастьем квартира. Он сунул телеграмму в карман и, сделав над собой усилие, вернулся к гостям, попытавшись натянуть на лицо улыбку.

Но Катя заметила, она всегда замечала. Ее взгляд, теплый и вопрошающий, встретился с его, и он молча, почти неуловимо, покачал головой: «Потом». Все в порядке, просто жизнь напомнила о себе. О той другой жизни, что ждала за порогом.

Ноябрь в Ленинграде выдался промозглым и ветреным. Влажный снег с дождем хлестал в окна новой квартиры Миши и Даши. Но внутри было тепло и уютно. Патефон тихо играл какую-то лирическую мелодию, пахло детским мылом, молоком и свежей выпечкой.

Даша, устроившись в глубоком кресле, кормила грудью маленького Тему. Ребенок, названный Матвеем в честь деда Миши, был удивительно спокоен. Он лишь посапывал, уткнувшись крошечным носиком в материнскую грудь. Покормив ребенка, его передали гостю.

Лев сидел напротив, на диване, и держал на коленях своего крестника. Малыш, завернутый в кружевное одеяльце, смотрел на него расплывчатым, неосознанным взглядом новорожденного. И Лев, к своему удивлению, ловил себя на странном, щемящем чувстве. Не просто умиления, нет. Это было что-то более глубокое, почти мистическое. Ощущение цепи, протянутой сквозь время. Вот он, Лев Борисов, держит на руках ребенка, чей отец — гениальный химик, создающий лекарства будущего в 1930-х. И он, Лев, стал частью этой цепи. Звеном, связывающим прошлое, которое для него было будущим, с настоящим, которое становилось его единственной реальностью.

— Ну что, крестный, как тебе новые обязанности? — мягко спросила Даша, поправляя на плече пеленку.

— Пока не осознал, — честно признался Лев, осторожно проводя пальцем по бархатистой щеке младенца. — Кажется, еще вчера мы с Мишей в подвале создавали первый антибиотик, а сегодня у него уже сын. Время — штука оглушительная.

— Не говори, — улыбнулась Даша. — Представляешь, он уже две тетради исписал наблюдениями за Матюхой. Записывает температуру, продолжительность сна, реакцию на звуки… Я вчера отобрала у него третью, сказала: «Он твой сын, а не подопытный кролик!»

Лев рассмеялся. В этот момент из соседней комнаты вышел Андрюша. Ему было чуть больше трех, но он уже был серьезным, вдумчивым малышом. Он подошел к Льву и, встав на цыпочки, с огромным интересом стал разглядывать маленького Матвея.

— Маленький, — констатировал Андрюша.

— Да, — согласился Лев. — Ты тоже таким был.

— Я? — Андрюша с недоверием посмотрел на братика, потом на свои ладошки. Ему было явно трудно в это поверить.

Он потянул пальчик, чтобы дотронуться до Темы, но потом остановился, вспомнив мамины наставления. Вместо этого он поднял на Льва свои огромные, ясные глаза.

— Папа, — спросил он вдруг, без всякого перехода. — А дядя Леша на войну пойдет?

Комната замерла. Даже патефон, казалось, играл тише. Лев почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Вопрос прозвучал как выстрел в тишине. Он смотрел на сына, на его чистое, невинное лицо, и не находил слов. Все его знания, вся его подготовка, вся его стратегия — все рассыпалось в прах перед этим простым детским «почему?».

Катя, стоявшая в дверях, мгновенно оценила ситуацию. Она мягко, но настойчиво взяла Андрюшу за руку.

— Папа устал, солнышко. Пойдем, поможешь мне на кухне, будем чай разливать.

— Но папа… — упрямо сказал Андрюша, не отрывая вопрошающего взгляда от Льва.

— Потом, — ласково, но уже с ноткой материнской твердости сказала Катя и увела его.

Лев остался сидеть с маленьким ребенком на руках. Он поднял глаза и встретился взглядом с Дашей. В ее глазах он прочитал то же самое: понимание, тревогу и безмолвную поддержку. Они все знали, и даже дети, казалось, начали догадываться, подслушивая разговоры взрослых. Война, эта огромная, безжалостная тень, уже протянула свои щупальца в их теплый, уютный мир и коснулась самого святого — их детей.

Кабинет Кати в СНПЛ-1 больше напоминал штабной бункер накануне генерального сражения. Два стола, сдвинутые буквой «Г», были завалены бумагами, которые она сама для себя систематизировала на две стопки: «Ленинград» и «Куйбышев». Телефоны — городской и внутренний — звонили практически без перерыва. Она брала одну трубку, говорила несколько фраз, вешала, брала другую.

— Да, я вас слушаю, — ее голос был ровным, без суеты. — Партия в двести аппаратов? Это меньше плана на треть. Передайте директору, что у меня лежит утвержденная разнарядка за подписью наркома. Если к пятнице график не будет восстановлен, я буду вынуждена поднять этот вопрос… Нет, не перед техсоветом, а перед товарищем Болдыревым лично. Да. Жду вашего звонка в пятницу.

Она положила трубку, даже не дав собеседнику договорить, и тут же сняла другую.

— Саша? Слушаю. Лев говорит, график сдвигается. Да, я вижу по вашим отчетам. Нужно нанимать еще бригады. Да, я понимаю, что зима. Работать в три смены, без остановки. Я решу вопрос по поводу дополнительной рабочей силы… Что? Питание? Организуйте еще один полевой пункт. Суп горячий, хлеб, чай. Деньги возьмем из статьи «непредвиденные расходы», я ее уже согласовала.

Она говорила быстро, четко, ее решения были мгновенными и безоговорочными. За несколько месяцев, пока Лев пропадал в Куйбышеве, она не просто «держала тыл». Она стала полновластным командующим всем ленинградским фронтом СНПЛ-1. Ее авторитет был подкреплен не криком, а железной логикой, невероятной работоспособностью и умением добиваться своего на любом уровне.

Положив вторую трубку, она набрала номер длинного расстояния. Соединение ждала несколько минут.

— Лев? Это я. Только что говорила с Сашей. С ресурсами туго, но я решаю. По «Светлане» — они срывают график, но я их прижму. Не беспокойся… Да, Андрюша скучает. Говорит, что папе нужно срочно приехать и построить тут тоже какой-нибудь «Ковчег», только маленький, для его игрушек.

Она слушала, и по ее лицу скользнула улыбка. Лев что-то говорил на том конце провода, из Москвы, где он практиковался у Юдина.

— Я? — она тихо рассмеялась. — Да просто держу наш общий тыл, Левушка. Как могу, возвращайся к новому году, хорошо? Обещаешь?

Она повесила трубку, и улыбка постепенно сошла с ее лица. Она взглянула на две стопки дел, на карту строительства «Ковчега» на стене, с пометками и флажками, и вздохнула. Потом взяла следующую бумагу из стопки «Куйбышев» и погрузилась в работу. Их разговор был разговором двух равных стратегов, двух половинок одного целого. И она прекрасно знала свою ценность. Без нее здесь, в Ленинграде, все бы действительно рассыпалось.

Лев, вернувшись из Москвы как раз перед новогодними праздниками, устроил серию коротких, деловых совещаний. Он обходил лаборатории одну за другой, и каждый отчет был похож на сводку с передовой, но не с поля боя, а с фронта созидания.

Ермольева и антибиотики. Зинаида Виссарионовна, уставшая, но с горящими глазами, указала на аккуратные коробки, стоявшие на столе.

— «Стрептомицин», штамм 169, — сказала она без предисловий. — Запущен в промышленное производство. Пока небольшими партиями, но процесс отлажен. А это… — она дотронулась до другой стопки, — «Левомицетин», штамм №87. Выход стабилизировали на приемлемом уровне. Начинаем выпуск опытных партий. Спасибо за наводку с торфяными почвами, Лев Борисович. Без вашей… интуиции, мы бы потратили на это годы.

Лев взял одну из коробок. Легкий, почти невесомый картон, а внутри — спасение тысяч жизней от туберкулеза и кишечных инфекций. Гордость смешивалась с горечью. Они создавали лекарства для залечивания ран, которые еще не были нанесены.

Миша и ЭКГ. В лаборатории Миши стоял ровный гул приборов. Он, сияя, подвел Льва к столу, на котором стоял знакомый аппарат.

— Завод «Светлана» выдал первую сотню, — отрапортовал Миша. — Идут в Боткинскую, в Мечникова, в Военно-медицинскую академию. Кардиология в СССР, Лев, только что совершила прыжок лет на двадцать вперед. Вчера поставили первый точный диагноз «инфаркт миокарда» женщине, которую раньше отправили бы домой умирать с диагнозом «грудная жаба».

Сашка и «простые вещи». В помещении, отданном под опытное производство, Сашка с гордостью демонстрировал плоды своих трудов. Он протянул Льву плоскую герметичную упаковку из прорезиненной ткани.

— Индивидуальный перевязочный пакет, — объявил он. — Усовершенствованный. Стерильный бинт, вата, булавка. Вскрывается одним движением. Инструкция — в картинках, как ты и просил дуракоустойчивая. — Потом он подвел Льва к странной металлической конструкции. — А это складной штатив для капельниц. Вес девятьсот граммов. Так же крепится к носилкам. Уже отгружаем в армию.

Лев взял в руки штатив, легкий и прочный. Эти «простые вещи» в полевых условиях спасут больше жизней, чем самый совершенный аппарат в стерильной операционной.

Простаков и «Фенитоин». В химической лаборатории Николай Сергеевич Простаков, застенчивый и тихий, как всегда, молча протянул Льву ампулу с прозрачной жидкостью.

— Опытный образец противосудорожного препарата, — произнес он, глядя куда-то в сторону. — Синтез… сложный, но воспроизводимый. Начинаем доклинические испытания на животных. — Он на мгновение встретился с Львом взглядом, и в его глазах мелькнула искорка. — Химическая задача была… интересной.

Лев понял, что для этого молчаливого гения это — высшая форма похвалы и благодарности.

Группа Неговского и «Полиглюкин». Владимир Александрович, энергичный и подтянутый, демонстрировал флакон с прозрачным, слегка вязким раствором.

— Работаем над декстранами, Лев Борисович. Первые образцы демонстрируют стабильность. Идут испытания на совместимость, если все получится… это будет настоящий прорыв в реанимации. Борьба с шоком, возмещение кровопотери.

Инженеры и «Электрокоагулятор». В механической мастерской инженер Колесников, вытирая руки, докладывал:

— Двадцать опытных образцов разосланы в больницы Ленинграда, отзывы положительные. Останавливает кровотечение «на раз-два». Дорабатываем рукоятку, чтобы не грелась. В январе выходим с полным пакетом документов в Наркомздрав для утверждения к серийному выпуску.

Обходя лаборатории, Лев слушал, кивал, задавал вопросы. Он испытывал колоссальную гордость за этих людей, за свою команду. Они совершали невозможное, обгоняя время. Но с каждым новым отчетом, с каждой коробкой препаратов, с каждым новым аппаратом горечь подкатывала к горлу все сильнее. «Мы создаем все это, чтобы залатать раны, которые вот-вот нанесет война, — думал он, глядя на ящики. — Мы готовимся к последствиям, которые уже не остановить».

Самая мрачная и одновременно самая обнадеживающая сцена развернулась в небольшой, пахнущей формалином и тканями животных лаборатории, где работала группа по гормонам. Ученые, бледные от бессонных ночей, но с горящими глазами, встретили Льва возбужденно.

— Получилось, Лев Борисович! Получилось! — один из них, молодой биохимик с торчащими в стороны вихрами, протянул Льву небольшую пробирку, в которой на дне лежал крошечный белый осадок. — Экстрагировали из коры надпочечников крупного рогатого скота. Активное вещество! Противовоспалительная активность в тестах — колоссальная! Это же мощнейшее средство против шока, против воспалений! Пока микрограммы, но принцип доказан!

Лев взял пробирку. Гидрокортизон. Один из ключевых гормонов в медицине будущего. Здесь, в этой убогой лаборатории, им удалось сделать первый, робкий шаг. Это была победа, настоящая научная победа.

— Молодцы, — сказал он тихо, и ученые заулыбались, как школьники. — Оформляйте результаты. Готовьтесь к масштабированию.

Но следом за победой пришло горькое разочарование. В соседнем помещении, загроможденном железными конструкциями и медными трубками, инженеры разводили руками.

— «Ока», Лев Борисович… — старший из них, седой, с умными, усталыми глазами, покачал головой. — Не выходит. Создать прочную, безопасную и портативную барокамеру с нашими материалами, с нашим уровнем сварочных работ… нереально. Слишком сложно, слишком много рисков. Проект… приходится отложить на неопределенный срок.

Лев смотрел на незаконченный скелет гипербарической барокамеры. Идея опередила время. И время пока что выиграло. Он вздохнул, но без гнева, он знал, что такое может случаться.

— Отложите, — сказал он спокойно. — Но не забывайте. Соберите все чертежи, все расчеты и сложите в архив. Эта идея опередила свое время. Но время до нее доберется, обязательно доберется.

Тридцать первое декабря 1940 года. В квартире на Карповке снова было шумно и тесно. За большим столом, сдвинутым из двух столов, сидела вся их большая, пестрая, неформальная семья. Лев, Катя и Андрюша. Сашка с Варей и маленькой Наташкой, которая, сидя на подушках, важно разговаривала с Андрюшей. Миша с Дашей и спящим на руках у матери Матвей. Леша с Аней, сиявшие тихим, глубоким счастьем. Борис Борисович с Анной и Марьей Петровной, смотревшие на всех с чувством глубокого, хоть и немного грустного, удовлетворения.

Стол ломился. Было и традиционное оливье, и холодец, и селедка под шубой. Были и диковинные для того времени салаты по рецептам Льва. Андрюша и Наташа, наевшись, бегали вокруг стола, их смех наполнял комнату самым главным смыслом.

Сначала разговоры были шумными, веселыми. Вспоминали, как Миша на своей свадьбе устроил химическое шоу и чуть не поджег скатерть. Как Сашка на спор съел двадцать пирожков и потом три дня стонал. Как Леша, еще будучи пацаном, впервые напился и читал с табуретки стихи Маяковского.

Но по мере того, как вечер шел к полуночи, разговоры стихали. Все будто чувствовали тяжесть наступающего момента. Наступал не просто новый год. Наступал 1941-й.

Первым поднял тост Борис Борисович. Он встал, держа в руке граненый стакан.

— Раньше, — начал он, и его голос, обычно жесткий, сейчас звучал глубоко и проникновенно, — я всегда говорил про победы, про успехи, про светлое будущее. Сегодня… сегодня я скажу иначе. — Его взгляд медленно обошел всех собравшихся: сына, невестку, внука, всех этих ставших ему родными молодых людей. — Выпьем за то, чтобы хватило сил. Чтобы хватило мужества. Чтобы хватило мудрости. Чтобы наш «Ковчег»… — он сделал паузу, и все поняли, что он имеет в виду не только здание в Куйбышеве, — выстоял в любую бурю. За то, чтобы выстоять.

В комнате повисла тяжелая, понимающая тишина, никто не чокнулся. Все просто подняли стаканы и молча сделали глоток. Слова были сказаны. Буря, о которой все знали, но о которой вслух не говорили, вошла в комнату и села за стол вместе с ними.

Потом заиграли куранты. Бой кремлевских часов, транслируемый по радио, отдавался в сердцах каждого. Все встали, послышался негромкий звон хрусталя, скупые поздравления: «С новым годом… С новым счастьем…»

Лев обнял Катю, привлек к себе Андрюшу, который сонно уткнулся ему в бок. Он стоял так, глядя в черное, заснеженное окно, на безмятежный, спящий предновогодний Ленинград. Огни в окнах, тишина, покой.

«Спокойной ночи, мирная жизнь, — мысленно прошептал он. — И прощай».

Финальный аккорд года прозвучал не как обещание счастья, а как прощание с миром, который оставался за стеклом, за порогом, в прошлом.

Глава 32 Тень грозы

Март в Ленинграде в тот год выдался на удивление серым и затяжным. Снег, давно превратившийся в зернистую, грязную кашу, не желал уходить, и пронизывающий ветер с Финского залива гулял по прямым улицам, не встречая преград. Именно в такое утро Лев Борисов подъехал к знакомому, мрачному зданию. «Большой дом» всегда возвышался над городом не просто архитектурой, а самой своей сутью — безмолвным напоминанием о всевидящем оке системы.

Кабинет Ивана Петровича Громова не изменился: тот же строгий порядок, голый стол, запах дешевого табака и старой бумаги. Сам Громов, казалось, врос в свой кожаный стул. Он выглядел усталым, но собранным, как всегда. Его взгляд, тяжелый и внимательный, встретил Льва у двери.

— Садитесь, Борисов, — кивнул он на стул. — Не буду тратить время на пустяки.

Лев молча сел, чувствуя, как привычное напряжение сковало плечи. Визиты к Громову редко бывали приятными.

— Поступает информация, — начал Громов, отодвинув папку, — которую я считаю нужным довести до вас. Немцы проявляют несвойственный интерес к нашим западным границам. Активно ведут топографическую съемку. Их разведгруппы, под видом геологов и туристов, изучают дороги, мосты, состояние железнодорожных путей. Особое внимание к колодцам и водным источникам.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— В прифронтовой полосе зафиксированы случаи, когда немецкие офицеры, ранее не проявлявшие способностей к языкам, вдруг начинают бойко, с акцентом, но вполне понятно изъясняться по-русски. Особенно в военной терминологии.

Лев внутренне содрогнулся, он знал эти факты. Они были выжжены в его памяти со школьных уроков истории, из книг и мемуаров. Это были не просто разведданные, это были классические, отработанные предвестники блицкрига. Точные, как часы. Сердце упало куда-то в пустоту, оставив за собой ледяную тягость.

— Понятно, — произнес он, и собственный голос показался ему глухим и чужим.

— Еще один момент, — Громов перевел взгляд на Льва, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее уважение. — По вашему старому делу. Работы завершены, объект сдан, эксплуатация возможна в любой момент. Никаких утечек, иностранные разведки о нем не знают.

Лев лишь кивнул, не вдаваясь в детали. Этот «объект» — его давняя, тщательно законспирированная инициатива, личный план отступления на случай самого худшего — был темой, которую вслух не обсуждали даже здесь. Его существование было гарантией, последним козырем.

— Обстановка накаляется, — Громов откинулся на спинку кресла, и его голос потерял официальные нотки, став почти что человеческим. — Ваш «Ковчег» как никогда кстати. Ускоряйтесь, Лев Борисович.

Лев смотрел в окно на крыши ленинградских домов. Он видел не их, а будущие руины, пожарища, бесконечные колонны беженцев. Внезапно, поддавшись импульсу, он повернулся к Громову.

— Иван Петрович, а вы? — спросил он прямо. — Подумывали о переводе? Куйбышев… будет безопаснее. Для вас, для ваших близких.

Он не стал расписывать преимущества, не стал давить. Они знали друг друга слишком долго. Громов, отлично изучив повадки Льва, без лишних вопросов понял, что за этим предложением стоит не простая вежливость, а трезвый расчет и, возможно, даже искренняя тревога за человека, который из надзирателя превратился в сложного, но надежного союзника.

Громов покачал головой, и на его обычно каменном лице на мгновение промелькнула тень усталой грусти.

— Пока не могу, работа здесь. Но если появится необходимость… — он кивнул в сторону, где мысленно находился тот самый «объект», — тот самый проект позволит приехать, когда будет нужно. Спасибо, Лев. Искренне.

В его голосе прозвучала неподдельная благодарность. Они и правда уже были хорошими товарищами, скованными странной, вынужденной дружбой, выкованной в горниле общей цели и взаимной выгоды.

Следующие несколько дней прошли в лихорадочной работе. СНПЛ-1, их первая крепость, их детище, готовилась к великому переселению. И кульминацией этого процесса стало общее собрание в актовом зале.

Зал был забит до отказа. Все двести с лишним сотрудников лаборатории: от седовласых профессоров до юных лаборанток — стояли, теснясь в проходах. Воздух гудел от сдержанного возбуждения. Ощущение исторического момента витало в воздухе.

Лев поднялся на невысокую трибуну под портретами Ленина и Сталина. Он окинул взглядом знакомые лица — Сашку, который уже командовал расстановкой стульев для самых старших, Катю, деловито просматривающую последние справки, Мишу, что-то увлеченно объяснявшего соседу, вероятно, о тонкостях упаковки хроматографических колонн.

— Товарищи! — его голос, без усилия заполнивший зал, заставил всех смолкнуть. — Девять лет назад здесь, в Ленинграде, начиналась наша работа. С подвальной лаборатории, с нескольких пробирок и веры в то, что мы можем изменить медицину. Сегодня СНПЛ-1 это флагман советской науки. Наши шприцы, наши антибиотики, наши методики уже спасли десятки тысяч жизней по всей стране.

Он делал паузы, давая словам дойти до каждого.

— И сегодня я объявляю: это последняя рабочая неделя в стенах нашей старой, доброй СНПЛ-1 в Ленинграде!

По залу прошел одобрительный гул, глаза людей загорелись.

— Мы едем в Куйбышев! В наш «Ковчег»! — Лев повысил голос, и в нем зазвучали металлические нотки. — Институт, который уже ждет нас. Это не просто здание, это научный город, оснащенный по последнему слову техники. И для всех вас, для ваших семей, там готово жилье. Для руководителей — лучшие квартиры в новых «сталинках» на территории комплекса. А для рядовых сотрудников — пятиэтажные дома новой конструкции. У каждого будет своя квартира, от одной до четырех комнат, в зависимости от семейного положения!

Это заявление вызвало настоящую бурю. Собственная квартира в новом доме для многих, ютившихся в коммуналках и бараках, была несбыточной мечтой.

— И помните, — добавил Лев, — перевозить с собой родителей не просто разрешено, а приветствуется! Мы создаем не просто институт, мы создаем сообщество, новый дом.

Он знал, что должен сказать следующее. Это была необходимая формальность, церемониальный поклон системе, давшей им такую возможность. Но произносил он это без привычного цинизма, а с холодной, выстраданной искренностью.

— И эта победа — победа всего советского народа, под мудрым руководством партии и товарища Сталина!

Зал взорвался аплодисментами. Энтузиазм смешивался с грустью от предстоящего расставания с городом и предвкушением нового.

— Распоряжения следующие! — Лев вернул собрание в деловое русло. — Александр Морозов координирует упаковку и погрузку всего оборудования. Екатерина Борисова ведает документацией, архивами и личными делами. Через неделю первый эшелон. Разойдись!

Собрание начало расходиться, гул голосов стал еще громче. Лев спустился с трибуны и направился к выходу, но его остановил знакомый голос.

— Масштабно, Лев Борисович, очень масштабно.

Профессор Жданов стоял в сторонке, с легкой, чуть ироничной улыбкой на умном лице.

— Дмитрий Аркадьевич, — Лев подошел к нему. — А я как раз к вам, НИИ построен. И мое предложение остается в силе. Переезжайте с нами.

Жданов покачал головой, его взгляд стал серьезным.

— Лев, у меня здесь не только научная деятельность. Студенты ЛМИ, кафедра… Я не могу их всех бросить.

— В Куйбышеве на базе нового НИИ будет создан филиал медицинского института, — парировал Лев, заранее зная этот аргумент. — Вы сможете преподавать там. Более того, вы возглавите исследовательский отдел анатомии и патологической физиологии. Ваши работы по лимфатической системе мозга требуют продолжения, а условий, как у нас, вам больше никто не предоставит.

Он видел, как в глазах Жданова загорелся знакомый огонь научного азарта. Он молчал, обдумывая.

— Вы не оставляете мне выбора, — наконец вздохнул он, и ирония в его голосу сменилась теплотой. — Ладно. Руку на отсечение, как говорится, давать не буду, но… согласен. Только лабораторию мне по последнему слову!

— Будет вам и лаборатория, — улыбнулся Лев, чувствуя прилив облегчения. Потерять Жданова было бы невосполнимой потерей.

Вечер того же дня был омрачен мрачным событием. Лев разбирал бумаги в своем кабинете, когда дверь с треском распахнулась, на пороге стоял Леша. Его лицо было белым как полотно, глаза горели лихорадочным, яростным блеском. Он дышал тяжело, словно пробежал марафон.

— Лев… — его голос сорвался на хрип. — Аню забрал!

Лев замер, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Кто? Когда?

— Да вот только… Двое в штатском. Сказали дело заведено, ничего не объяснили, просто забрали!

Лев не помнил, как набрал номер Громова. Его пальцы сами нашли знакомые цифры.

— Иван Петрович, это Борисов. Тут дело… Морозов Алексей, ну вы знаете его, его жена, да. Только что ее увели ваши сотрудники. Что происходит?

Голос в трубке был спокоен и сух.

— Тяжелый разговор, Лев Борисович, приезжайте вдвоем ко мне.

Дорога до «Большого дома» в «Эмке» Льва показалась вечностью. Лев молча вел машину, чувствуя, как от Леши исходит дрожь сдержанной ярости. Тот сидел, сжав кулаки, уставившись в одно точку за лобовым стеклом.

В кабинете Громова напряжение достигло точки кипения. Леша, не дожидаясь приглашения, набросился на майора.

— Где она⁈ Что вы с ней сделали⁈ Она ни в чем не виновата!

— Успокойтесь, товарищ Морозов, — холодно произнес Громов, оставаясь сидеть.

— Не могу я успокоиться! Вы понимаете, мы только поженились! Она же такая добрая, такая… — голос Леши снова прервался.

Лев положил руку ему на плечо, пытаясь утихомирить, но Леша лишь отшатнулся.

— Я не верю! Это ложь! Какие могут быть доказательства⁈

Громов молча достал из папки несколько листов и положил на стол.

— Ваша жена, Анна Морозова, была завербована немецкой разведкой, абвером. Мы узнали об этом случайно. Поскольку я являюсь куратором СНПЛ-1, все сотрудники и члены их семей проходят усиленную проверку в связи с допуском к секретным разработкам. Вот так и вышли на нее.

Он медленно, с нажимом, проговорил каждое слово. Леша смотрел на него с ненавистью.

— Доказательства? — Громов пододвинул один из листов. — Расшифровка радиоперехвата. Ее позывной — «Ласточка». Вот шифры, микропленки, взяли ее радиста. И вот самое главное. — Он посмотрел на Лешу прямо. — Она не пыталась выведать у вас информацию? О разработках? О оборудовании? О формулах?

Леша замер. Его ярость вдруг сменилась ошеломленным, медленным пониманием. Он вспомнил. Вспомнил ее милые, казалось бы, расспросы за ужином: «А что это ты, Леш, такое интересное на работе делаешь? А правда, что Лев новое лекарство изобрел? А как оно работает? А на каком аппарате его проверяют?» Он, дурак, счастливый, что жена интересуется его работой, рассказывал. Не все, конечно, но рассказывал.

— Да… — прошептал он, и голос его был полон отчаяния. — Правда… спрашивала.

Он опустил голову, и все его тело обмякло. Гнев испарился, оставив после себя пустоту и горькое, унизительное осознание собственной слепоты. «Змея в окружении… Как я мог не заметить?»

— Система отработала, — без тени злорадства констатировал Громов. Его взгляд скользнул по побелевшему лицу Леши, и в нем мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Из-за дружбы с Львом Борисовичем, — он сделал ударение на слове «дружба», — я помогу. Информацию о вашей свадьбе… уберем. Для всех, кроме аппарата НКВД, вы будете чисты. Жена уехала к родителям, не сошлись характерами. Только ближайшим можно рассказать правду. Но сильно не распространяйтесь.

Леша молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Лев, видя его состояние, снова взял его под руку, и на этот раз тот не сопротивлялся.

— Поехали, — тихо сказал Лев. — Выпьем.

Они поехали не домой, а в небольшой, полупустой ресторанчик. Сидели молча, пока не принесли водку. Леша осушил стопку залпом, поморщился и наконец поднял на Льва заплаканные глаза.

— Я… я приду в себя, — хрипло сказал он. — Обязательно приду. Просто дай мне время.

Лев лишь кивнул, налил ему еще. Никакие слова сейчас не могли помочь. Только время и молчаливая поддержка друга.

Несколько дней спустя Лев стоял на краю гигантской строительной площадки в Куйбышеве. Мартовский ветер с Волги был холодным и влажным, но не мог заглушить чувства, которое поднималось из глубины — смесь гордости, трепета и леденящей душу ответственности. Перед ним высился «Ковчег». Не чертеж, не макет, а реальное, почти достроенное шестнадцатиэтажное здание, устремленное в низкое серое небо. Вокруг — целый городок: корпуса лабораторий, поликлиники, уже возведенные пятиэтажки жилого поселка и одна парадная «сталинка» для руководства.

— Ну как? — подошел к нему Крутов, главный инженер. Его лицо, прежде часто искажавшееся скепсисом, теперь выражало спокойную уверенность. Он с гордостью водил рукой по панораме. — Строили, как для себя. По вашему плану, Лев Борисович. И построили хорошо.

Они пошли по территории. Чистота, порядок, слаженная работа — никакой суеты, только ритмичный гул стройки.

— Главный корпус, — Крутов указал на центральное здание. — Остекление завершено. Внутри идут отделочные работы. Лифты ЭМИЗ уже смонтированы и проходят испытания. Теплые переходы между корпусами готовы. Подземные тоннели для коммуникаций и транспорта — на финише, как и бомбоубежище.

Лев кивал, впитывая каждую деталь. Они подошли к отдельно стоящему зданию котельной.

— Энергоцентр, — пояснил Крутов. — Собственная котельная и дизель-генераторы. Обеспечивают автономную работу всего комплекса до месяца в случае проблем с городскими сетями.

Они обошли социальный блок: школу, столовую-кафе, магазины, детский сад и поликлинику — все было готово к приему людей. Клуб и спорткомплекс достраивались, но их сдача была делом ближайших недель.

Завершив осмотр, Лев поднялся на лифте на шестнадцатый этаж главного корпуса. Двери открылись прямо в его будущий кабинет. Просторное помещение было еще пусто, но панорамное окно занимало всю стену, открывая вид на Волгу, еще скованную льдом, и на раскинувшуюся внизу стройплощадку. Он подошел к стеклу. Чувство триумфа, которое он ожидал, не пришло. Вместо него тяжесть. Громада «Ковчега» под его ногами казалась не символом победы, а гигантским долгом. Он построил свою крепость, теперь предстояло ее удержать. В голове Льва, то и дело возникала картина, как прямо в это окно прилетает снаряд немецкой авиации…

В апреле Лев снова оказался в Москве, но на сей раз его миссия была иной. Он не пробивал финансирование и не отчитывался. Он охотился, охотился за умами.

Его первая остановка — Склифосовский институт. Кабинет Сергея Сергеевича Юдина, патриарха советской хирургии, был завален книгами, журналами, рентгеновскими снимками. Сам Юдин, грузный, с умными, цепкими глазами, предложил чаю.

— Сергей Сергеевич, «Ковчег» построен и ждет вас, — сказал Лев, отставив чашку. — Там будут лучшие операционные в стране. Освещение, вентиляция, стерилизация — все по моим чертежам. Ваша школа, ваши методы. Помогите мне создать хирургию будущего уже сейчас.

Юдин долго молчал, его взгляд блуждал по знакомым стенам, по портретам учителей.

— Вы не оставляете мне выбора, Лев Борисович, — наконец произнес он, и в его голосе послышалась не уступка, а пробудившийся азарт. — Такое предложение получают раз в жизни. Я был готов еще тогда, в кабинете Жданова. И я рад, что все готово, я еду. Соберу свою команду из готовых к переезду молодых хирургов.

Следующей целью был Александр Николаевич Бакулев. Лев поймал его после сложнейшей операции на легком.

— Александр Николаевич, я знаю, вы мечтаете о сердечной хирургии, — без предисловий начал Лев, идя с ним по коридору. — У меня для этого созданы все условия. Ваше место в НИИ «Ковчег».

Бакулев, устало вытирая лицо, скептически хмыкнул:

— Вы обещаете золотые горы, молодой человек.

— Нет, — резко остановился Лев. — Я обещаю возможность спасать тех, кого сейчас спасти нельзя. Дети с врожденными пороками. Раненые с проникающими ранениями сердца. Вы сможете это делать.

Он видел, как в глазах Бакулева загорелся тот самый огонь. Хирург молча кивнул.

— Ладно, я слышал многие ведущие умы уже дали согласие. Посмотрим на ваши золотые горы.

В Институте детской психиатрии он нашел Груню Ефимовну Сухареву, хрупкую женщину с пронзительным, умным взглядом. Он говорил с ней о необходимости создания первого в СССР отделения детской психиатрии нового типа, о ее работах, опережающих время.

— Ваши исследования, Груня Ефимовна, это ключ к помощи тысячам детей, которых сейчас считают необучаемыми или безнадежными. Дайте им практическое применение.

Сухарева, впечатленная масштабом мысли и предоставляемыми ресурсами, дала предварительное согласие.

Затем были короткие, но емкие встречи. Он ловил людей в коридорах, после лекций, в операционных. Он говорил с А. А. Богомольцем о его сыворотке АЦС для заживления ран, с П. А. Куприяновым — о будущем кардиохирургии. Каждому он бросал вызов и предлагал инструменты для его решения. Он помнил их всех по учебникам из своего прошлого — это были великие умы, и он видел в них не иконы, а будущих соратников.

В своем номере в гостинице «Москва» он диктовал секретарше десятки телеграмм, рассылая приглашения ученым по всему Союзу. Он чувствовал себя дирижером, собирающим гигантский оркестр перед решающим симфоническим взрывом.

В конце апреля он снова сидел в кабинете Артемьева. Старший майор был, как всегда, холодно-вежлив.

— Поздравляю, товарищ Борисов, вы построили чудо. Отчеты из Куйбышева впечатляют, Иосиф Виссарионович доволен.

— Спасибо. Но я не за этим, — Лев положил руки на стол. — Вспомните наше джентльменское соглашение. Пора переводить отца в Куйбышев начальником ОБХСС, его опыт незаменим.

Артемьев смотрел на него долгим, изучающим взглядом, затем медленно кивнул.

— Хорошо. Приказ о переводе Бориса Борисовича Борисова будет подписан. Считайте, что все уже сделано.

Дело было сделано, но Лев чувствовал не облегчение, а горечь. Он снова использовал систему, чтобы ломать жизни близких ради высшей цели.

Затем Артемьев, словно между делом, сообщил новости, от которых у Льва перехватило дыхание.

— Под ваш проект был куплен патент на сборку американских вертолетов Сикорского. По личной резолюции Молотова, Игорю Сикорскому было предложено вернуться в Союз на его условиях. У страны, благодаря экспорту ваших препаратов, хватило на это средств. Уговорили. Он уже готовится к тестовым полетам прототипов и ведет работу над новыми самолетами.

Лев молчал, потрясенный. Благодаря ему, его работе, в страну вернулся величайший авиаконструктор. Это была победа, о которой он даже не мечтал.

— Есть и другой вопрос, — Лев перешел к насущному. — Шестнадцатиэтажное здание в Куйбышеве, да еще прорывной НИИ, — цель номер один для вражеской авиации и диверсантов.

— Этот вопрос прорабатывался еще до утверждения проекта, — отрезал Артемьев. — Все меры будут приняты, не переживайте. Воздушная оборона будет на самом высоком уровне, а система предупреждения позволит всему персоналу укрыться от возможной опасности. Полотно Ж/Д протянуто вблизи вашего НИИ и его складов. Так же, в Куйбышеве создан новый отдел НКВД исключительно для безопасности НИИ. Строгая пропускная система, внутренние посты охраны, весь периметр под круглосуточным наблюдением.

Лев кивнул, слегка успокоенный. Система знала свою работу.

Начало мая, Ленинград. Квартира родителей Льва. За столом царило напряженное молчание. Борис Борисович, мрачный, как туча, отодвинул тарелку.

— Перевод в Куйбышев, — произнес он, глядя на Льва. — Как раз где построен твой НИИ. Это твоих рук дело?

— Да, — Лев не стал отнекиваться. — Тебе нужна достойная должность, а мне человек, которому я могу доверять на все сто. В Куйбышеве ты будешь нужен.

— Ты решаешь за меня? — вспыхнул отец. — Я не мальчишка! Я не хочу покидать Ленинград! Здесь моя жизнь, моя работа!

Лев глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он перешел в наступление, целясь в самое больное.

— А я не хочу, чтобы мой сын рос без деда. Чтобы мы с Катей и Андрюшей были в одном месте, а вы с мамой — в другом, когда начнется… — он резко оборвался, едва не выдав себя. — … когда станет совсем тяжело. Это не карьера, папа. Это необходимость, чтобы семья была вместе.

В комнате повисла тяжелая тишина. Анна Борисова, до этого пытавшаяся сгладить углы, тихо сказала:

— Боря, он прав. Семья должна быть вместе. А работа твоя никуда не денется… Да должность ведь на повышение! Уже не заместитель, а начальник!

Борис Борисович смотрел на сына, и в его взгляде гнев медленно сменялся пониманием и горькой, тяжелой мудростью. Он молча кивнул. Капитуляция и примирение.

— Все уже готовы к отъезду, — тихо добавил Лев. — Собирайтесь.

Конец мая, Ленинградский вокзал. Сумбур, суета, крики, плач. Первые эшелоны с сотрудниками и оборудованием уже ушли. Лев, Катя и Андрюша стояли у вагона своего поезда. Андрюша, держа отца за руку, смотрел на огромное здание вокзала.

— Папа, а мы вернемся? — спросил он, и в его голосе была детская прямота.

Лев смотрел на знакомые очертания, на город, который стал ему настоящим домом. Он не нашел, что ответить сыну.

Поезд тронулся. За окном поплыли знакомые пейзажи, уступая место новым. В вагоне по радио передавали последние известия: «…полет Гесса в Англию остается необъяснимым… На границе отмечается повышенная активность немецких войск…»

Лев сидел у окна, не отрывая взгляда от мелькающих телеграфных столбов. Он видел не их, а отсчитываемые дни, часы, минуты.

И вот, утром 1 июня 1941 года, поезд подошел к Куйбышеву. На горизонте, в лучах восходящего солнца, вырисовывались гигантские, строгие корпуса «Ковчега». Лев стоял у окна, его лицо было напряжено. Он смотрел на свое детище, на воплощенную мечту, и думал: «Мы все успели».

До войны оставался 21 день.

Глава 33 Рубеж

Солнце субботнего утра, еще не жаркое, но уже уверенное, заливало светом новый жилой комплекс «Ковчега». Воздух, свежий и пахнущий полынью и речной сыростью, был непривычен для ленинградцев, но уже начинал ощущаться как свой. Поселок, выросший на пустом месте за считанные месяцы, гудел, как растревоженный улей. С балконов пятиэтажек доносились звонки посуды, детский смех, вздохи облегчения — люди обживались, вбивали первый колышек в новую жизнь.

Лев Борисов стоял у панорамного окна своей квартиры на верхнем этаже «сталинки», отведенной под руководство. Внизу, у подножия здания, кипела жизнь. Андрюша, прилипший к стеклу, водил по нему пальчиком, пытаясь догнать грузовик, выгружавший чей-то скарб.

— Папа, смотри, какой большой! — восторженно прошептал он.

Лев положил руку на теплую головенку сына. «Да, сынок, большой. И очень хрупкий», — подумал он, глядя на суетящихся внизу людей. Они были его работой, его ответственностью. Каждый из них.

Катя, укладывая последние книги в стеллаж, поймала его взгляд. Она подошла, тихо встала рядом.

— Никогда не думала, что буду жить в городе, которого нет на карте моего детства, — тихо сказала она, глядя в окно на очередь у входа в главный корпус.

Лев обнял ее за плечи, почувствовав знакомую, успокаивающую теплоту.

— Мы строим новую карту, — так же тихо ответил он. — Для Андрюши она будет единственной.

В его голосе была гордость, но Катя уловила в нем и другое, ту самую, вечно живущую в нем щемящую ноту тревоги. Она прижалась к нему сильнее, словно пытаясь разделить эту невидимую тяжесть.

В этом же подъезде, этажом ниже, царил свой, шумный быт. Сашка Морозов, уже не врач в белом халате, а хозяин с гаечным ключом в руках, колдовал над велосипедом своей дочери Наташи. Варя, его жена, вытирала пыль с новой, пахнущей деревом мебели.

— Пап, ну когда уже? — капризничала Наташа, ровесница Андрюши.

— Сейчас, заинька, папа все починит, — успокаивал Сашка, и в его голосе звучала та самая уверенность, с которой он когда-то организовывал поставки для всего СНПЛ-1.

Рядом, в другой квартире, пахло молоком и детским мылом. Миша Баженов, нобелевский лауреат, с гордым и растерянным видом держал на руках своего маленького сына Матвея, в то время как Даша, его жена, пыталась навести порядок в коробках с книгами по химии.

— Он же срыгнет, Миш, — беззлобно заметила она, видя, как муж неуклюже поддерживает голову младенца.

— Пусть, — отмахнулся Миша. — Важно, чтобы нейронные связи формировались правильно при тактильном контакте.

Даша лишь улыбнулась. Ее гений был непредсказуем во всем, кроме науки.

И лишь одна квартира в этом подъезде была тихой. Леша Морозов жил один. Его жилье было почти пустым, обстановка — казенной. Он редко выходил, а если выходил, то старался не встречаться взглядом с соседями, особенно с Катей и Львом. Тень недавнего предательства и личного провала висела над ним тяжелым грузом. Он сам стал для себя тюрьмой.

Внизу, у входа в главный корпус, за столом с вывеской «Комиссия по приему персонала» кипела своя, бюрократическая жизнь. Внутри огромного приемного отделения, еще пахнущего свежей краской, сидели присланные из Москвы парторг и комсорг — молодые, идеологически подкованные, но сейчас явно робевшие перед масштабом происходящего. Перед ними непрерывным потоком двигались люди — врачи в скромных, но чистых костюмах, лаборантки с умными, уставшими глазами, инженеры с папками чертежей под мышкой. Они приехали со всего Союза — из Москвы, Харькова, Томска, — по личному вызову Льва Борисова или по рекомендации светил, согласившихся работать в «Ковчеге».

У входа в кадровый отдел, небрежно прислонившись к косяку, стоял человек в штатском. Его взгляд, спокойный и всевидящий, скользил по документам, по лицам. Процедура была долгой, тщательной, но люди терпели. Это была плата за работу в легендарном институте, за шанс спасать жизни на передовой медицинской науки. Плата, которую все были готовы нести.

День разгорался, и компания «старой гвардии» СНПЛ-1 переместилась на берег Волги. Последний пикник. Этого никто не говорил вслух, но все чувствовали — что-то висит в воздухе, какая-то незримая граница.

Сашка, сняв китель и закатав рубаху, с видом заправского шеф-повара управлялся с мангалом, откуда вкусно пахло жарящимся шашлыком. Варя и Даша расстилали на траве большую клетчатую скатерть и раскладывали припасы.

— Смотри, чтоб не подгорело как в прошлый раз, Саш! — крикнула Варя.

— У меня все под контролем! — бодро отозвался он, сдувая пепел с углей. — Я ж не как тот раз, больше не уроню все мясо в угли!

Все засмеялись. Даже Леша, сидевший поодаль у самой воды и молча бросавший в волны камешки, на мгновение хмыкнул.

Дети, Андрюша и Наташа, с визгом носились по лужайке, их смех был самым естественным звуком этого дня. Маленький Матвей мирно спал в коляске.

Неожиданно к пикнику подкатила «эмка». Из нее вышел профессор Жданов с супругой.

— Дмитрий Аркадьевич! — поднялся ему навстречу Лев. — Вас попутным ветром занесло?

— Приехали посмотреть на вашу вольницу, Борисов, — улыбнулся Жданов, окидывая взглядом идиллическую картину. — Вы знаете, что вы создали? Вы создали не институт, вы создали государство в государстве.

Лев встретил его взгляд. Веселье мгновенно схлынуло с его лица.

— Государству скоро понадобятся все наши ресурсы, Дмитрий Аркадьевич, — тихо, но отчетливо сказал он.

Жданов кивнул, и в его глазах мелькнуло то же тяжелое понимание.

Внутри у Льва все сжалось в холодный ком. Он смотрел на смеющихся друзей, на жену, на сына, беззаботно бегающего по траве, и мысленный взор видел совсем другое. Карты, усыпанные флажками немецких дивизий. Даты, он знал их наизусть.

Завтра, — стучало в висках. Они придут завтра. Я знаю это так же точно, как знаю биение собственного сердца. Девять лет. Девять лет я шел к этой черте. А вдруг… Вдруг я все изменил? Вдруг цепь событий порвалась, и завтра наступит обычное воскресенье? Нет, не может быть. Слишком много признаков. Эта тишина на границе… она обманчива, как затишье перед бурей. Они идут. И мы должны быть готовы…

— Папа, держи! — Андрюша, запыхавшийся и счастливый, подбежал к нему и сунул в руку подобранный на берегу гладкий, теплый от солнца камень. — Это тебе!

Лев сжал камень в кулаке. Крошечный, шершавый кусочек мира. Хрупкий, как и все, что его окружало.

— Спасибо, сынок, — хрипло сказал он и сунул камень в карман брюк. Он будет носить его с собой.

Ночь на 22 июня была теплой и тихой. Слишком тихой. Лев лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к этому звенящему безмолвию. Он встал, босиком вышел на балкон. Внизу, в корпусах «Ковчега», кое-где горели огни — ночные дежурства, ученые, не способные оторваться от работы. Это зрелище всегда наполняло его гордостью. Сейчас оно вызывало леденящий ужас.

Издалека, со стороны железной дороги, донесся гул. Не обычный гул поезда, а какой-то протяжный, настойчивый. Эшелоны? С войсками?

Внезапно резко зазвонил телефон, Лев вздрогнул. Он поднял трубку.

— Слушаю.

— Лев Борисович, — узнал он голос Громова. — Будьте на связи. Завтра может быть… насыщенный день.

Трубку положили, Лев медленно вернулся в спальню. Катя спала чутким сном. Он сел на край кровати, дотронулся до ее плеча.

— Кать, — тихо позвал он. — Ты спишь?

Она открыла глаза, мгновенно протрезвев от сна, увидев его лицо.

— Что-то происходит, — сказал он, и больше не было нужды в словах.

Они сидели в обнимку в темноте, слушая неестественную, зловещую тишину за окном, которая, казалось, вбирала в себя все звуки мира, готовясь выплеснуть их одним оглушительным гулом.

Утро 22 июня было солнечным и безмятежным. В квартире Льва пахло кофе. Андрюша капризничал за столом, отворачиваясь от тарелки с манной кашей.

— Не буду! — упрямо твердил он.

— Андрюша, надо, — устало уговаривала Катя. — Это полезно.

В соседней квартире Сашка, наконец-то победив велосипед, с удовлетворением смотрел на свое творение. Варя, чтобы создать фон, включила радио. Из тарелки репродуктора полилась бодрая музыка.

Лев сидел за столом, сжимая в кармане тот самый камень. Он пытался есть, но еда вставала комом в горле. А вдруг?..

Внезапно музыка оборвалась. Послышался скрип, шум, потом пауза, показавшаяся вечностью. И наконец голос, не диктора Левитана, а дрожащий, но полный невероятной тяжести. Голос наркома иностранных дел Молотова.

' Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек

…'

Лев замер. Рука в кармане с такой силой сжала камень, что казалось камень не выдержит и треснет. Он не видел Катю, не видел комнату. Перед его глазами поплыла карта. Белоруссия, Украина, Прибалтика. Красная, ядовитая линия фронта, которую он знал по учебникам истории. Началось. Значит, я ничего не изменил. Ничего…

Катя резко встала, зажимая рот ладонью. Ее глаза, полные ужаса и непонимания, были прикованы к Льву. В них читался немой вопрос: «Ты… ты знал?»

Из соседней квартиры донесся грохот — Сашка уронил гаечный ключ. Его лицо, обычно живое и подвижное, стало каменным. Он смотрел в одну точку, и губы его беззвучно прошептали: «Вот и началось».

И тут же, оглушительно, раздался дикий, разрывающий душу вопль в подъезде. Это был Леша.

— ЛЕВ! ТЫ СЛЫШИШЬ⁈ СЛЫШИШЬ, СВОЛОЧИ, ОНИ НАПАЛИ⁈

Его крик, полный боли, ярости и отчаяния, пронзил стены, став голосом общей трагедии. По всему комплексу «Ковчега» нарастал гул — приглушенные возгласы, женский плач, хлопающие двери. Мирная воскресная жизнь была порвана в клочья одним-единственным голосом из репродуктора.

Ровно в 13:00 кабинет Льва на шестнадцатом этаже был полон. Заполнился он стремительно, за считанные минуты. Здесь были все: Катя, Сашка, Миша, Леша с заплаканными, но полными решимости глазами, Жданов, Ермольева, Неговский, Постовский, Вороной. И новые лица — Юдин и Бакулев, только что приехавшие, но уже понявшие, что их место теперь здесь.

В углу тихо шипел репродуктор, повторяя выступление Молотова. Голос диктора, на этот раз — Левитана, был тверже, но от этого не менее страшным.

Лев стоял спиной ко всем, у большой карты СССР, на которой еще не было ни флажков, ни линий фронта. Он не оборачивался, когда они заходили. Он смотрел на очертания своей страны, которую ему было суждено защищать не на фронте, а здесь.

Когда голос диктора смолк, Лев медленно повернулся. Его лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Маска собранности и воли, натянутая поверх бури.

— Началось, — его голос прозвучал тихо, но с металлической твердостью, заглушившей последние шорохи. — Откладываем все плановые исследования. Начинаем тотальную мобилизацию по трем направлениям.

Он подошел к большой грифельной доске и крупно, с нажимом, написал мелом:

ФРОНТ: Ускоренное производство и упаковка полевых комплектов (ИПП, жгуты, капельницы, порошки для регидратации). Все, что есть, на упаковку и отправку. Приоритет — Западный фронт.

ГОСПИТАЛЬ: Подготовка корпусов к приему раненых. Развертывание дополнительных операционных и палат по необходимости. Все плановые больные — на второй план, возможно массовое поступления раненых.

НАУКА: Приоритет — противошоковые препараты, антибиотики широкого спектра, кровезаменители.

Первым нарушил молчание Юдин. Его грузная фигура излучала спокойную мощь.

— Я уже отправил телеграммы в Москву. Жду своих лучших учеников. Мне нужны молодые, голодные, с крепкими нервами хирурги. Мое место у операционного стола.

— И мое, — тут же отозвался Бакулев. — Готов принимать самые сложные случаи. Ранения грудной клетки, крупных сосудов.

Сашка, уже мысленно просчитав логистику, выступил вперед:

— У меня уже готов план перепрофилирования цехов. Через сорок восемь часов выйдем на максимальную производительность. Сырье есть, люди готовы.

Все взгляды обратились к Леше. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, его тело напряглось, как тетива.

— Мое место на передовой, — выдохнул он, глядя прямо на Льва. — Я не могу тут сидеть, когда там…

Лев прервал его, и в его голосе не было места для дискуссий.

— Твое место здесь, Леша. Твоя война здесь. Ты будешь курировать доставку наших комплектов в войска. Координировать с военными, организовывать логистику. Это не менее важно, чем стрелять. Понял?

Леша замер, потом, с трудом, кивнул. Приказ был принят.

В этот момент дверь открылась без стука. В кабинет вошел Громов. Он был в форме НКВД, и на его лице не было и тени обычной сдержанной вежливости. Только холодная служебная строгость.

— Лев Борисович, компания, привет. «Ковчег» переходит на особый режим функционирования. Охрана усилена, пропускной режим ужесточен. Готовьтесь к приему правительственной комиссии завтра. Меня перевели из Ленинграда, теперь я курирую безопасность объекта здесь, вместе с Артемьевым.

Команда, получившая свои задачи, стала быстро расходиться, поглощенная теперь уже военной суетой. Не успел Лев выдохнуть, как в кабинет вновь вошли, Лешка и Громов.

— Лев… Иван Петрович, — обратился он к Громову. — Я… я не могу.

Громов кивнул Льву, давая понять, что разговор был предрешен.

— Товарищ Морозов после совещания изъявил желание, крайне настойчиво. Я понимаю его мотивы, но решать вам, Лев Борисович. Он ваш человек.

— Леша, — тихо начал Лев, но тот перебил его, и в его голосе впервые за долгое время не было ни тени сомнения, лишь стальная, отчаянная решимость.

— Нет, Лев. Ты меня не отговоришь. Я не могу тут сидеть, зная, что они там творят. Я… после того, что случилось с Анной… во мне всё кипит. Я должен быть там, должен стрелять, должен спасать! Понимаешь? Хоть что-то делать!

Лев смотрел на друга, видя в его глазах не просто ярость, а потребность искупить несуществующую вину болью и риском. Он взглянул на Громова, тот лишь пожал плечами.

— Учитывая его награду и прежние заслуги, могу помочь. Есть одно перспективное направление. Не в обычный батальон, — он посмотрел на вспыхнувшего надеждой Лешу. — Белостокский выступ, N-ый полк НКВД.

— Я согласен, — тут же выдохнул Леша.

Лев закрыл глаза на секунду. Он снова должен был отпустить близкого человека навстречу смертельной опасности. Но спорить было бесполезно, он видел это по лицу Леши.

— Хорошо, — сдавленно сказал он. — Иди, если ты принял решение.

— Собирай вещи, — сухо отдал распоряжение Громов. — Я оформлю документы. Завтра, 23-го, с первым военным эшелоном. Вас провожать будут? — он посмотрел на Льва.

— Да, — коротко кивнул тот. Громов развернулся и вышел.

Когда дверь закрылась, в кабинете повисла тягостная пауза.

— Леша, черт возьми, — с горестью произнес Лев. — Это же Белосток. Они там в котле…

— Не очень понимаю о чем ты, но а где сейчас легко? — отрезал Леша. — Я должен, Лев.

Лев тяжело вздохнул, подошел к нему вплотную и положил руки ему на плечи.

— Тогда слушай. И запомни раз и навсегда. Ты обещаешь мне, что никому и никогда не повторишь того, что услышишь сейчас. Никому, даже под пытками. Ты просто должен будешь знать это. Понял?

Леша, ошарашенный его тоном, кивнул.

— Клянусь.

— Ты ведь задумывался, откуда я беру идеи? — Лев пристально смотрел ему в глаза. — Представь, что ты однажды проснулся и понял, что видел во сне книгу. Книгу, где была описана наша жизнь. Вся, до мелочей. И всё в ней — чистая правда. И ты знаешь, что будет. Можешь считать, что я предвижу будущее, называй это как хочешь. Но я знаю о этой войне многое. И я делюсь этим знанием только с тобой, потому что не могу отпустить тебя вслепую.

Леша замер, его глаза стали круглыми от потрясения. Все странности, все «гениальные озарения» Льва вдруг сложились в единую, пугающую картину.

— Так оно… как все будет? — прошептал он.

— Будет тяжело, очень тяжело, как никому и никогда, — жестко подтвердил Лев. — Итак, слушай…

Он быстрыми, четкими фразами стал рисовать картину грядущих лет: о котлах, об отступлении, о ключевых точках сопротивления, о тактике немцев, об их слабых местах. Он говорил о том, где не стоит попадать в окружение, как выходить из него, если всё же попал. Он делал короткие, понятные только им двоим пометки на листке бумаги.

— Это не отменит боя, — закончил Лев, всучив ему в руку сложенный в несколько раз листок. — Но может сохранить тебе жизнь. Ты член нашей семьи, и ты должен выжить. Обещай мне это.

Леша, бледный, с горящими глазами, сжал его руку.

— Обещаю. Спасибо, брат.

Весть о том, что Леша уезжает на фронт, обрушилась на их маленький круг вечером того же дня. В квартире Льва и Кати собрались все.

— Ты с ума сошел! — первым выкрикнул Сашка, хватая брата за плечи. — У тебя тут дело есть! Важное!

— Мое дело теперь там, — тихо, но твердо ответил Леша.

Варя и Даша смотрели на него с ужасом, а Катя, не сказав ни слова, обняла его, и по ее щекам потекли беззвучные слезы. Леша, смущенно, похлопал ее по спине.

— Не плачь, Кать. Всё будет в порядке.

Но слез было не остановить. Они все понимали, что провожают его в самое пекло.

На следующее утро, 23 июня, на перроне вокзала, забитого военными эшелонами и плачущими женщинами, стояла их семья. Леша в новой, по размеру гимнастерке, с вещмешком за плечами.

Обнимались молча, крепко, до хруста в костях. Сашка, сжав челюсти, сунул ему в руку свою флягу. Варя и Даша, рыдая, целовали его в щеки. Катя, держа за руку сонного Андрюшу, сунула в карман его кителя маленькую иконку.

— Возьми, мама для тебя передала.

Лев обнял его последним.

— Помни, что я сказал, — шепнул он ему на ухо. — И возвращайся, ты нужен всем нам!

— Постараюсь, командир, — тень улыбки тронула губы Леши.

Он резко развернулся и прыгнул на подножку уже тронувшегося вагона. Он не оборачивался, не желая, чтобы они видели его лицо. А они стояли и смотрели, пока длинный состав не скрылся из виду, увозя с собой частичку их общей семьи навстречу огню.

Вся команда тяжело перенесла скорое отбытие Леши, но война не давала поблажек.

К вечеру, через несколько дней, теория стала кошмарной практикой. Идиллия недавнего пикника сменилась суровой реальностью госпиталя. К главному корпусу, еще пару дней назад бывшему символом мирной науки, одна за другой стали подъезжать санитарные машины. Это были не раненые с линии фронта — до нее было еще далеко. Это были первые жертвы — пограничники, солдаты частей прикрытия, попавшие под первые, самые страшные удары авиации и артиллерии.

Лев спустился вниз, в приемное отделение, которое уже превращалось в сортировочный пункт. Воздух гудел от сдержанных стонов, команд санитаров, запаха крови и антисептика. Хирурги уже работали. В двух основных операционных Юдин и Бакулев, как два капитана в шторм, руководили своими командами.

Лев проходил мимо носилок, залитых кровью. Его взгляд упал на молодого лейтенанта с рваным, пузырящимся раной в груди. Дыхание было хриплым, прерывистым. Один из молодых хирургов, ассистировавший Юдину, растерянно смотрел на зияющую рану.

— Напряженный пневмоторакс, — тихо, но четко сказал Лев, подходя. — Дренаж по Бюлау, Сейчас же.

Хирург смотрел на него с непониманием. Метод был известен, но не так широко распространен, и в панике он вылетел из головы. Операционная уже была готовы к началу операции.

Не говоря ни слова, Лев протянул руку к инструментам. Его пальцы, давно не державшие скальпель в боевой обстановке, сами вспомнили нужные движения, выученные с работой у Юдина. Быстро и точно. Разрез, введение трубки. Шипение выходящего воздуха. Лицо раненого на мгновение исказилось гримасой боли, а затем дыхание стало чуть глубже, чуть ровнее.

— Дальше сами, — бросил Лев ассистенту и пошел дальше, оставляя за спиной спасенную, пока еще живую жизнь. Их здесь будут тысячи. Десятки тысяч.

Поздней ночью Лев снова был в своем кабинете. Темнота за окном была непроглядной, лишь настольная лампа отбрасывала желтый круг света на карту, которую он уже успел испещрить первыми, тревожными отметками. Красная линия фронта, составленная по сводкам Генштаба, которую ему принес Громов, уже глубоко вклинилась на советскую территорию.

В руке он снова сжимал тот самый камень — теплый теперь от его ладони. Он подошел к окну. Внизу горел весь «Ковчег». Огни лабораторий, где Миша и Ермольева, не смыкая глаз, ставили опыты. Огни цехов, где под руководством Сашки кипела работа. Огни операционных, где Юдин и Бакулев боролись за каждую жизнь. Это была его линия фронта. Самая главная.

Передышка закончилась. Девять лет. Девять лет я готовился к этому дню. Девять лет я строил этот «Ковчег», собирал команду, копил знания, воровал у будущего его технологии. И вот она — война. Не в учебниках, не в воспоминаниях деда. Здесь и сейчас, они наступают. Они сильны, уверены в себе, они сокрушили пол-Европы. Но у них нет «Ковчега». У них нет нашего пенициллина, наших шприцев, нашей команды. У них нет Кати, Сашки, Миши, Леши. Наша война не в окопах. Она здесь, в этих стенах. В каждой пробирке, в каждом шприце, в каждой прооперированной ране. Мы должны выиграть эту войну любой ценой. Мы должны дать им, там, на передовой, шанс выжить. Чтобы Андрюша, Наташа и Матвей никогда больше не услышали этот голос из репродуктора. Чтобы следующий камень, который он мне подарит, был подобран на берегу мирной реки в мирной стране.

Он повернулся от окна. Его тень, гигантская и резкая, легла на карту с ползущей на восток красной линией, накрыв ее собой. Он подошел к столу, взял телефонную трубку. Диск прожужжал, отвечая на его поворот.

— Дежурному по институту. Соберите руководителей отделов на совещание, через пятнадцать минут.

Его война началась.

Конец второго тома.

От авторов:

Дорогой читатель!

Вот и завершился второй том истории Льва Борисова. Спасибо, что были с нами на этом непростом отрезке пути. Для нас она не просто альтернативная история, а попытка ответить на вопрос: как далеко можно пойти, обладая знанием грядущей беды, и какой ценой оплачивается попытка ее предотвратить.

Лев прошел гигантский путь — от испуганного попаданца, скрывающегося от системы, до стратега государственного масштаба, который эту систему вынужден использовать для своих целей. Он построил свой «Ковчег», и научный, и человеческий. Но самые страшные испытания ждут его впереди.

Огненный смерч Великой Отечественной войны уже обрушился на страну. Впереди — долгие года сражений, потерь и невероятного напряжения всех сил. «Ковчегу» и его команде предстоит выдержать страшный экзамен на прочность. Эвакуация, работа на износ, бомбежки, нехватка всего и вся, и ежедневная битва за тысячи жизней. Именно здесь, в аду тотальной войны, Льву придется делать самый тяжелый выбор в своей жизни — не между добром и злом, а между жизнями, между долгом и совестью, между спасением одного и спасением тысяч.

И как же сложится судьба Лешки? Уже решившему для себя, пойти на фронт. Что его ждет? Выживет ли он, станет героем, или погибнет в самый напряженный момент? Ответы вы найдете в следующем томе.

Мы уже активно работаем над третьим томом, где все нити этого сложного клубка начнут сходиться. Обещаем, что будет еще масштабнее, жестче и эмоциональнее. Ведь главная интрига для нас — не в том, удастся ли Льву изменить ход войны, а в том, удастся ли ему самому, пройдя через все круги ада, остаться человеком.

До скорой встречи на страницах третьего тома: «Врач из будущего. Подвиг».

Спасибо, что остаетесь с нами. Мы ценим каждого читателя! Будем рады вашим мыслям, теориям и отзывам в комментариях. Ваши лайки и комментарии помогают истории жить и развиваться.

С искренним уважением и благодарностью,

Андрей Корнеев

Федор Серегин

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Врач из будущего (Война)

Оглавление

Глава 1 Февральский свет

Глава 2 Свет науки

Глава 3 Бремя прорыва

Глава 4 Московская ставка

Глава 5 Утро победителей

Глава 6 Планерка

Глава 7 Триумф

Глава 8 Фундамент будущего

Глава 9 Испытание на прочность

Глава 10 Крепость из стали и бумаги

Глава 11 Первая кровь

Глава 12 Конвейер

Глава 13 Стены

Глава 14 Врач и писатель

Глава 15 Цена жизни

Глава 16 Рубеж

Глава 17 Точка опоры

Глава 18 НИИ

Глава 19 Куйбышев

Глава 20 Сейф

Глава 21 Предчувствие бури

Глава 22 Новый уровень

Глава 23 Испытание огнем и песком

Глава 24 Обратный билет

Глава 25 Новые горизонты

Глава 26 Прорыв

Глава 27 Точка отсчета

Глава 28 События

Глава 29 Цена тепла

Глава 30 Стройка

Глава 31 Личный фронт

Глава 32 Тень грозы

Глава 33 Рубеж

Nota bene