Библиотека :)

Проще, чем кажется 531K - Юлия Устинова (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Юлия Устинова Проще, чем кажется

1

«Давайте жить дружно с планетой», — написано на сумке из спанбонда, которую я забиваю еще сырыми после стирки шмотками.

Я, как бы, не против, подружиться с планетой и возлюбить всех ее обитателей, но что-то планета сама со мной дружить не хочет. По крайней мере, в лице Ирины Вячеславовны — хозяйки съемной квартиры, откуда меня попросили выметаться за день до Нового года.

И чисто по-человечески я ее понимаю. С чего бы ей заниматься благотворительностью?

Единственный альтруист, у которого нет почасовой оплаты, и на которого я очень рассчитываю — Максим Потапов. Его я и набираю, засунув в ухо наушник и продолжая сборы.

— Привет, ты мне нужен, — не дав Максу поздороваться, сразу к делу перехожу: — Сильно занят?

— Видимо, нет… — усмехается тот. — Говори, Мань.

— Мо…

Позади меня что-то падает. Оглядываюсь — мой телефон телепортировался на пол.

Вуся дернул за провод и стащил его с комода.

— Вусилий! Фу! Плохой кот!

Поднимаю телефон — вроде, целый, — и вытягиваю из когтей и зубов игривого кошака породы русская шерстяно-комочная шнур от адаптера, вставленного в розетку.

— Мань? Что там у тебя за грохот? — спрашивает Макс.

— Ничего необычного. Это рушится мой мир, — сообщаю нарочито скорбным тоном.

— Мань, ты в порядке?

— Да. Просто… Короче… Можешь меня забрать из квартиры и отвезти кое-куда? У меня тут шмотки, аккордеон и Вуся.

— Что случилось? — со знакомой интонацией осведомляется Макс.

Чувствует, что дело пахнет жареным.

— Да меня из хаты поперли, — сознаюсь нехотя.

— В смысле «поперли»? Договор аренды есть?

— Есть, наверное. Денис мне его не оставил.

— А он где?

— Не знаю, мы расстались.

— А… Ну ты же этот месяц уже оплатила? — с уверенностью задвигает Потапов.

— Эм… Нет.

— Братан, ты моришь? — сипло выдыхает он.

И я прямо вижу, как Макс сейчас пробивает себе фейспалм.

— Так заберешь или что? — нетерпеливо спрашиваю.

— Через час заеду. Собирайся.

Потапов приезжает чуть меньше, чем через час. Звонит, спрашивает, нужно ли подняться и помочь с вещами, но я велю ему оставаться в машине.

Все это время хозяйка жилплощади маячила в коридоре, охраняя входную дверь. Вот и сейчас там топчется. Переживает, что я съеду, не заплатив. И стоит мне нацелиться на выход и очень вежливо попросить ее выпустить меня, как женщина начинает угрожать полицией и карой небесной.

— Ирина Вячеславовна, говорю же, я вам переведу! Уже вечером! Ну нет у меня сейчас денег! — с котом на руках и кофром за плечами убеждаю женщину.

— Да-да, так я и поверила! За идиотку меня не надо держать! Мало того, что не заплатила вовремя, так еще и кота приволокла! С животными я не разрешала! Теперь весь ковер провоняет!

— Да он у вас и так воняет! — отбиваю совершенно справедливо.

Когда мы шесть месяцев назад въехали сюда с Денисом, вонь стояла невозможная. Я на «Ванише» разорилась. Мы даже «Керхер» напрокат брали, но запах оказался каким-то неубиваемым. Мне кажется, что так пахнет вечность. Чего не скажешь о наших отношениях.

С Денисом мы разбежались в октябре, а в ноябре в моей жизни появился новый мужчина — молодой серый кот по кличке Генерал Гривус. Он же Вусилий, или просто — Вуся.

— Маша, или ищите деньги, или я вызываю полицию! — бескомпромиссно припечатывает собственница жилья.

Понимаю, что к компромиссу мы с ней точно не придем, и снова набираю Потапова.

— Макс? — виновато тяну в трубку.

— Мне подняться?

— Нет. Можешь денег перевести одной милой женщине? — кошусь на разъяренную арендодательницу. — Нас с Вусей взяли в заложники.

— Да, — без лишних вопросов отзывается Макс, — скидывай сколько и куда.

Как только хозяйка получает уведомление о переводе, мне позволяют одеться, обуться и уйти с позором.

Макс у подъезда нас встречает. Стягивает со спины кофр с аккордеоном, забирает пузатую сумку из «Магнита» и три пакета — в одном кошачий толчок, в другом — остатки наполнителя, в третьем — моя обувь и осенняя куртка. И, пока все в багажник запихивает, мы с Вусей на переднее забираемся.

— Только ничего не говори, ладно? — по лицу вижу, как сильно Макс озабочен моим очередным затруднительным положением.

— Да я молчу, — со странной интонацией выдыхает он. Мы сцепляемся взглядами. Отмечаю, что, прежде гладковыбритый, Потапов отрастил прикольную щетину — темную, модную и ухоженную. Еще и постригся по-новому: бритые виски и густая приподнятая макушка — почти, как у меня. И пахнет от него тоже прикольно — очень красивым, холеным и успешным мужиком, каким Макс и является. — Есть хочешь? — произносит он наконец, мазнув по мне обеспокоенным взглядом.

— Нет.

— Странно. Ты всегда хочешь есть.

— Просто поехали уже, а?

— Куда?

— За город. По Челябинской трассе.

— Ты не домой? — удивляется Макс.

И вместо того, чтобы просто сказать «нет», я громко фыркаю:

— Домой? Чтобы мама мне там мозг все праздники выносила, что я просрала такого классного мужика, что я инфантильная личность, что у дочери ее подруги уже муж, двое детей и бунгало на Банном, а у меня — только кот и долги по кредитам?

— Ну и что из этого не соответствует действительности? — усмехается Макс.

— Потапов, ты худший друг на свете, — глаза закатываю и распоряжаюсь: — К бабке меня отвези.

— На кладбище, что ли? — Макс смотрит на меня, как на дурканутую. — Мань?

— Да в деревню, — объясняю, что имела в виду. — В дом ее. Или что? Твоя очередная пассия опять будет визжать, что ты со мной тусуешься?

— Мы с Мариной — всё, — сухо отвечает Потапов.

— Долго продержался, — мысленно прикидываю, сколько именно. — Почти месяц, что ли? Да ладно!

— Сам в шоке, — проговаривает при этом ровным тоном.

— Так ты теперь не Двухнедельный Макс, — лишаю его прежнего прозвища и даю новое: — Теперь ты Просроченный.

— Точняк, — Потапов с довольным видом кивает и заводит двигатель. — Куда ехать-то?

— В Лебединое.

— Где это вообще?

— Недалеко от Парижа.

— У тебя загранник с собой? — хрипло посмеивается над моим уточнением.

— Ага. И трудовая даже.

— Ты уволилась из магаза, что ли? — сразу всекает, что к чему.

— Слушай, я есть хочу, — соскакиваю с темы и радио погромче делаю.

Макс никак не комментирует мое поведение.

Мы заезжаем в «Ростикс Авто», где я беру картошку фри, острые крылышки и капучино, и после того, как уминаю половину всего этого добра, моя жизнь ощутимо налаживается. Вусе тоже перепадает, правда без острой панировки. Её я обгрызаю специально для него.

— Мань, так до твоего Лебединого сто шестнадцать камэ, — замечает Макс после того, как выстраивает маршрут на телефоне.

— Если не можешь, я на такси. Только денег мне займи. Нам с Генералом Гривусом надо чем-то питаться, пока я на ретрите, — чешу под шейкой моего пушистого партнера по полной жопе в жизни. — Я тебе все верну, — спешу добавить. — Когда-нибудь.

— Я тебе говорил, это не Генерал, а Генеральша, — снова начинает Макс, пропустив мимо ушей мои обещания. — У него нет яиц.

— Есть. Смотри, — приподняв кота, демонстрирую Максу волосатую промежность. У кота, разумеется.

— Это не яйца, — упрямится Макс.

— А что это по-твоему⁈

— Вульва.

— Потапов, ты что кошачий гинеколог?

— Убери это от моего лица, — Макс отмахивается от Вусиного просто очень скромного достоинства.

— Ты мальчик, Вусь, мальчик, — успокаиваю его. — Не слушай этого дядю. Маленький прибор — это путь к совершенству.

Потапов смеется над последним замечанием, но неожиданно умолкает.

— Мань, братишка, поехали ко мне? — предлагает, без сомнения, от чистого сердца.

— Зачем?

— Ну а смысл ехать в такую даль? Завтра же Новый год.

— Я там его и встречу, — киваю, давая понять, что таков мой план.

— Как псих-одиночка? — хмурится Макс. Я пожимаю плечами с видом, мол, а что такого. — Мань, хорош, — Потапов тянется ко мне и берет за руку, чтобы переплести свои красивые длинные пальцы с моими татуированными. — Поехали ко мне. Встретим у меня, живи у меня.

— Потапов, у тебя уже до конца новогодних очередная краля появится, — в чем я ни капли не сомневаюсь. — Чё я там тебе мешаться буду?

— Мань, ну как ты мне можешь мешать? Ты же мой кореш.

Он грустно улыбается, а я наседаю:

— Тогда вези меня в Лебединое! Только сначала в пару мест еще заскочим, ладно?

Покачав головой, Макс все же сдается.

— Ладно, — соглашается этот святой человек. — Короче и куда?

2

— А-а, я себе все отморозила! — растирая холодные уши онемевшими ладонями, я снова забираюсь в теплый салон Потаповской «Прадо». — Чё так холодно-то, а?

— Так зима на календаре, Мань, — замечает Макс. — Ты одеваться по погоде не пробовала? Минус двадцать на улице.

Потапов придирчиво оглядывает мой прикид: короткую дубленку из Чебурашки — коричневую и искусственную, в смысле; и рваные джинсы, с торчащими в дырках красными коленками. Шапку я не ношу по эстетическим соображениям — у меня потом волосы к голове прилипают, и я становлюсь похожей на тифозницу.

— Нет, мам, не пробовала, — разгибаю один за другим пальцы, чтобы достать из кармана тугую стопку шелестящих тысячерублевок. Отсчитываю десятку, сворачиваю и толкаю в углубление консоли. — Это за квартиру. Тут половина пока. Теперь в магазин поехали… — командую и пристегиваюсь.

После чего оглядываюсь на заднее — проверить Вусю.

Тот спит, свернувшись в малахай. Я тоже зеваю, как вдруг замечаю боковым зрением тяжелый взгляд, которым буравит меня Макс.

— Что? — медленно поворачиваюсь и натыкаюсь на мрачное выражение лица Потапова.

— Откуда деньги? — толкает он с приглушенным недовольством.

— Какая разница?

— Маша? — строго взывает.

— Да что⁈ — искренне не допираю, что не так.

— С кем ты связалась? Кто дал тебе деньги? И за какие услуги ты их получила? — чеканит Макс с нарастающей серьезность.

Темно-карие глаза Потапова теперь кажутся абсолютно черными. Еще мгновение, и до меня доходит, какова причина его предвзятого тона.

— Макс, ты думаешь, что я… что? — все же хочется понять, в чем конкретно он меня подозревает.

— Я не знаю, что мне думать! — бросает он резко. — Ты ушла куда-то на двадцать минут и вернулась с пачкой денег! Где ты была⁈

— Да в ломбарде, блин! — огрызаюсь так же громко. — Вон там, за углом! — указываю направление. — Иди проверь, если сомневаешься! — Вдобавок в карман лезу, достаю сохранную квитанцию, расправляю и толкаю Максу под нос. — Вот! Видишь! — Однако сфокусироваться на бумажке ему не даю, сразу в карман убираю. И так паршиво на душе становится. Я не хотела, чтобы он видел, что я в ломбард пошла. Ведь должна же в девушке оставаться хоть какая-то загадка. Только Макс всё испортил. И больше скажу — он обидел меня. — За кого ты меня принимаешь, а?

— Да ни за кого я тебя не принимаю!

Не принимает. Ага. Конечно.

Ладно… Может, девушек моей внешности бабульки со скамеек и называют проститутками и наркоманками, но я в жизни мощнее «Май Тая» ничего не пила, крепче кальяна не курила, и девственность потеряла в преклонном возрасте — аж в девятнадцать с половиной. На меня часто косятся из-за одежды, прически и татуировок, но я ещё никогда не чувствовала себя такой униженной.

— Достань мои вещи, — требую грубовато.

Макс вздыхает громко, надсадно и как-то отчаянно даже.

— Мань, извини, — роняет уже совсем иным тоном. — Прости, Мань. Психанул. Волнуюсь же за тебя.

Гляжу ему в глаза, и все, чего мне хочется — это провалиться сквозь землю от стыда. Столько жалости Максим сейчас источает.

— Ты бы мог волноваться как-то проще, чтобы я не считала себя полным ничтожеством⁈ — к окну отворачиваюсь.

— Прости, братан… Мань? — Макс меня за плечо трясет и мягким голосом спрашивает: — Что ты там замотала?

— Краденое, разумеется! — огрызаюсь моментально.

— Ну хорош, — его ладонь на холодной коленке оказывается, чтобы меня примирительно потормошить. — Что заложила, Мань? Серьги, — замечает, естественно. Я машинально к волосам тянусь, чтобы хоть как-то прикрыть вспыхнувшее огнем ухо, откуда я действительно только что вынула золотые кольца. — Что ещё?

— Да какая тебе разница⁈

— Пойдём выкупим сразу? — предлагает Потапов в полной готовности.

— Нет.

— Я одолжу тебе, сколько нужно. И это забери ради Бога, — краем глаза вижу, как он достает из консоли деньги и толкает мне в скрещенные на груди руки.

— Поехали, Макс, пожалуйста, — прошу уже без всякой злости и отпихиваю его руку с купюрами. — Мне и так стрёмно, что я у тебя побираюсь вечно.

— Это мне стрёмно, что я ничего с этим не могу поделать, — виновато отражает.

— Ты и не должен. Ты мне ничего не должен.

— Давай мы сходим и выкупим, Мань? — снова наседает.

Я резко поворачиваюсь, топлю на Макса долгий взгляд, а после проговариваю с весом в каждом слове:

— Давай, если ты меня уважаешь, ты возьмёшь половину долга и закроешь тему.

Максим больше не спорит и не уговаривает. Возвращает деньги на место, молча выруливает из кармана, и вскоре мы на парковке супермаркета тормозим.

Пока до дверей добираемся, я снова успеваю себе всё отморозить. Всё, кроме ушей, потому что Макс заставил меня надеть его чёрную шапку. В помещении я её снимаю, конечно, и убираю в тележку, которую Макс у меня сразу перехватывает.

Новогодняя атмосфера в огромном магазине тридцатого декабря достигла своего апогея. Прямо на входе находятся многочисленные стенды и стеллажи с ходовыми в праздник товарами. От количества светящихся LED фигурок, оленей, мишек и снеговиков больно глазам.

Народу — тьма, у всех тележки битком — словно люди не к празднику, а, как минимум, к ядерной зиме готовятся.

Тьфу-тьфу-тьфу.

Я тоже не отстаю и пускаюсь во все тяжкие.

— Куда тебе столько сыра, мышка? — Макс не оставляет без комментария количество этого продукта, которым я забросала дно тележки.

— Я люблю сыр. Сыр — это хлеб мой насущный.

Маасдам, чеддер, пармезан, бри, сулугуни — каждый по отдельности — это просто сыр, но если их все красивенько порезать, разложить на тарелке с инжиром, орехами, каперсами, крекерами и оливками, то мы получим пищу богов.

Кроме нескольких видов сыра, я бросаю в тележку мясную нарезку — готовую, в вакууме: салями, бекончик, буженинку.

А дальше по курсу — винишко. Беру шампанское — Новый год же все-таки, две бутылки сухого и «Кагор» — в хозяйстве все сгодится.

— Маш? — зовет меня Макс.

— А?

— Алкаш, — бросает он в рифму. — Тебе много не будет? — снова не может удержаться от замечания.

— Я же не на один день туда еду, ма-ам, — глаза закатываю.

Реально, такое ощущение, что я по торговому центру с мамой хожу.

А следующее место остановки — кошачий корм. И вот тут я зависаю надолго.

Сухая «Пурина» с кроликом. По пять пачек влажного — с кроликом опять же, ягненком и овощами.

— Блин, Мань, ты человеческую еду быстрее выбирала, — смеется Макс, пока я ищу пакетики с уткой.

— У Генерала особый рацион. Я сама не поем, но его голодным не оставлю.

— Оно и видно… — попятившись, меня нагло взглядом облапывает. — У тебя штаны с задницы слетают. Где купила, кстати?

— В «Глории Джинс», — подтягиваю джинсы, которые и правда на мне болтаются.

— А там, что женские модели закончились?

— Ой-ой-ой, — передразниваю шутника. — У тебя нафталиновые подколы, Потапов. Годами одно и то же. Ну нет у меня задницы. Нету!

— Маш, мама знает о твоих планах? — уже без всякого веселья интересуется Максим, когда к кассам направляемся.

— Она знает то, что ей хотелось бы знать, — отвечаю и торможу возле кучи разноцветных коробочек со сладостями. — Взять тебе кулёк? — хватаю один и трясу возле уха.

— Нет, спасибо, — грустно улыбается Макс.

Кулек всё же в тележку отправляю.

— Знаешь, я в детстве так любила кульки с утра открывать, — шёпотом сообщаю, пока в очереди стоим. — Мы с Сашкой все на диван вытряхивали, копались полдня и объедались. А в какой-то год он так налопался сладкого, что у него зуб разболелся. И мама повезла меня на «ёлку», а папа Сашку — к зубному… — на этом я умолкаю.

И тогда Максим наклоняется ко мне, приобнимает за плечо и доверительно сообщает:

— Я, разумеется, помню, какой сегодня день, Маша.

3

— Я, разумеется, помню, какой сегодня день, Маш.

От того, с какой преданностью Макс это произносит, у меня становится тесно под ребрами. Я лишь киваю в ответ, подергав сережку в носу, где предательски щипет. Даю понять, что даже не сомневалась. Знаю, что помнит.

Очередь тем временем понемногу продвигается, и в какой-то момент в доступности оказывается стеллаж с шоколадом. Прихватив с десяток красных квадратиков «Риттер спорта», докидываю их в тележку.

Марципан и темный шоколад. Ну что за гений придумал этот вкус?

— Ничего не слипнется? — улыбается Потапов, проследив за моими действиями.

— Мне же нечему слипаться, — напоминаю, что на моей заднице природа отдохнула.

И я почти уверена, что Макс снова собирается отвесить какую-нибудь шутку по этому поводу, когда тот наклоняется к моему уху. Однако он говорит:

— Маш, иди пока кота проверь, как он там.

— Ну… — лицо к нему поднимаю и хмурюсь непонимающе, — сейчас расплачусь и проверю.

— Я сам расплачусь, — тихо добавляет.

Не знаю, осознанно или нет, обвивает за талию и ближе к своему боку притягивает.

— Макс…

Головой качаю, собираясь возразить, как он быстро шепчет:

— Если ты меня уважаешь, то не будешь упрямиться.

Ну а я же его уважаю.

Пожимаю плечами, беру с прилавка две коробочки к гирляндами и начинаю выкладывать на край ленты остальные покупки, пока Макс не перехватывает и в этом деле инициативу, оттесняя меня к внешней стороне кассы. В общей сложности набирается три больших пакета. Макс везет их на тележке к машине, а я вприпрыжку скачу рядом. И по причине того, что на забитой парковке место мы нашли почти у самого выезда, снова успеваю промерзнуть до костей.

— Вот это дубак! — сообщаю дрожащим голосом.

— Шапка где? — сердится Макс.

Он капюшон парки накинул, в то время как моя чебурашковая дубленка такой опции не имеет.

— В пакете каком-то, — точно помню, что убирала ее. — О, блин, я же кофе не купила! — уже у машины вспоминаю.

— Купим по дороге. Ну или в твоем Лебедином, — обещает Макс.

— Без кофе я пропаду.

— Напомни мне, ладно?

На выезде из города мы заезжаем на заправку, и после, примерно, пяти минут пути я толкаю Макса в плечо и громко оповещаю:

— Жёлтая машина! — указываю на обгоняющую нас тачку.

Макс смеется, тоже перестраиваясь для маневра.

— Блин, точно. Помню этот прикол.

Я же обращаю внимание на то, что по ту сторону разделительного отбойника несется уже не первый грузовик с хорошо узнаваемым красно-белым окрасом и логотипом.

— «КаБэшка» ралли, что ли, среди своих грузовиков проводит? Ты глянь, один за другим шпарят.

— Так праздники же.

— Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит… — дурачась, напеваю я. — Нет, но почему они все едут в ту сторону? У нас что, такой пьющий город?

— Спросила та, чьи пузыри звенят в багажнике, — усмехается Макс.

Я прислушиваюсь к доносящемуся из недр крузака джинг беллсу.

— Но мои-то звенят в том направлении, — указываю вперед.

— Значит ты тоже везешь куда-то праздник, Мань, как «Кока-кола». Вернуться в город не надумала?

— Нет.

— С работой что у тебя? — Макс переходит к более серьезным вопросам.

— Да ничего… — нехотя отвечаю. — Хозяин… Начал подкатывать, ну и я сказала, что не заинтересована. Он обиделся. И вот в среду я проспала, в очередной раз, и он нашел предлог, чтобы меня выпнуть.

— Еще и расчет не дал? — с мрачным видом предполагает Максим.

— Дал, — спешу его успокоить. — Я кредиты погасила. В новом году я больше никому ничего не должна. Кроме тебя, само собой.

Про ломбард стыдливо не напоминаю.

— Ты и не должна была никому и ничего, — сухо замечает он. — Это твой тот… Как там его?

— Витя… — напоминаю имя моего бывшего парня, кредиты которого мне пришлось гасить даже после нашего расставания, ведь оформила я их, по глупости и доброте душевной, на себя.

— Хуеплет, — припечатывает Макс.

И я воздухом давлюсь.

— Максим Сергеевич! Что за выражения⁈

Никогда не привыкну к тому, что из его джентльменских уст способны вылетать такие крепкие словечки.

— И я не стану за это извиняться, — предупреждает крайне недовольно. — Он больше не звонит?

— Я же сменила симку.

— Что за козлов ты себе вечно находишь? — толкает с глухим вздохом.

— Денис был очень даже… — вворачиваю в свою защиту. — Маме нравился.

— Тогда что с ним не так?

— Да все с ним так. Это со мной… — пожимаю плечами и, раз уж мы заговорили о моих козлах, тоже спрашиваю: — Ну а с твоей очередной Мариной что не так?

— С ней тоже все так… — с напряженным прищуром Макс фокусируется на дороге. — Блин, Мань, почему ты мне раньше не позвонила? Погасила бы вовремя плату за аренду и сейчас бы…

— Ну… Я так подумала… Перекантуюсь в деревне. Не хотела тебя снова грузить… А в итоге…

— Ты же знаешь, что я все для тебя сделаю.

— Знаю. И я благодарна…

— Только не обижайся, но это не твоя жизнь, — перебивает Макс. — А я не знаю, как тебе помочь. Я не знаю, Маш. Давай ты помаешься херней, встретишь Новый год, порефлексируешь, и я тебя к себе устрою? — предлагает со всей решительностью.

— Кем? — мне даже смешно становится. — Вам, разве, требуются музыканты?

— В бухгалтерию. Пройдешь курсы… С главным я решу, — на полном серьезе задвигает.

— Ты что? — смеюсь в голос, представляя себя в новой ипостаси. — У вас там на балансе миллионы! Я же не то нажму, не туда отправлю, и все.

— Богема… — сипло тянет Потапов. — По профессии почему не идешь?

— Я же пробовала, — вытягиваю вперед кисти, густо забитые татуировками.

Меня в двух музыкальных школах из-за них отшили. Вроде, поулыбались, сказали, что позвонят, но в итоге продинамили.

— А я тебе говорил, что ты пожалеешь… — ворчит Потапов.

— Ой все! — обрываю его. — Если бы я хотела послушать нравоучения, я бы маме позвонила.

— Молодец, что позвонила мне. Сегодня, — уже мягкосердечно роняет Макс.

По встречке катит КамАз с желтой кабиной, и я горланю:

— Желтая машина! — успеваю первой ткнуть его в плечо.

— Мань, ты как ребенок! — выдает Максим со смехом.

— Не учи меня жить, лучше помоги материально, — комментирую его попытку наставить меня на путь истинный. — А ну да… Ты же помог. Тогда просто… — тянусь к магнитоле и нагружаю звук: — Твоя любимая.

Откинувшись на подголовник, я разглядываю однообразный зимний пейзаж и даже не замечаю, как меня вырубает.

— Мань… Просыпайся, — сквозь сон слышу голос Потапова, чувствуя при этом нежное прикосновение к щеке.

— Вот меня вырубило… — с трудом глаза разлепляю и выгибаю затекшее тело. — Доехали? — озираюсь по сторонам.

Мы стоим на пригорке у въезда в населенный пункт. До ближайшего дома метров триста. Все село как на ладони. Из труб на крышах домов, где печки еще топят, столбом стоит дым. И снега тут значительно больше, чем в городе.

— Дальше куда? — Макс ждет указаний.

— Ну… Куда-то туда, — вперед сонно киваю.

— Адрес? Улица, дом?

— Я не знаю. Нас же в детстве папа возил или дядь Миша.

— И-и? — нетерпеливо тянет Потапов.

— Подожди… — пытаюсь сообразить. — Нам нужна самая крайняя улица.

— Насколько крайняя?

— Там должно быть поле и дальше лес.

— Мань, смотри вон там поле и лес, — Макс влево показывает, а затем вправо: — И вон там поле и лес. Так куда?

— О, там еще рябина в палисаднике растет! — вспоминаю отличительную особенность бабушкиного палисадника.

— Это офигеть, как мне сейчас поможет, — усмехается Макс.

— Поехали потихоньку прямо, потом сориентируемся.

— Ты дом-то помнишь, как выглядит?

— Да… — я достаю из кармана телефон, открываю галерею и показываю фотку. — Вот.

На фотографии, сделанной еще на допотопный папин мобильный, мы с братом сидим на скамейке у ворот. Мне семь. Ему десять. На улице лето, а впереди целая жизнь.

Как мы думали.

Макс достаточно долго изучает фотку, то приближает, то уменьшает изображение, после чего говорит:

— Ладно. Разберемся.

И он действительно довольно быстро находит бабушкин дом.

— Да! Это он! — оживляюсь я, пока подъезжаем. — А вон рябина! — замечаю на ветвях побитые морозом красные гроздья. — Я никогда ничего не забываю, понял!

Едва машина останавливается, как я вырываюсь наружу. Максим следом выходит.

— Такой маленький домишко! — разглядываю приземистое неказистое строение с темной крышей и закрытыми ставнями. Шагаю дальше прямо в сугроб, чтобы прикоснуться к ветхим палкам штакетника. — А раньше казалось…

— Мань, дай я лопату достану, расчищу до ворот, — предлагает Макс.

— Да нормально!

Мы по сугробам добираемся до темно-зеленых облупившихся ворот, но во двор попадаем не сразу. Дверь с той стороны завалило снегом, и Максим едва ворота не снес, пытаясь ее открыть настолько, чтобы пролезть и откидать снег. Лопата все же пригодилась.

— Ключ у тебя есть? — уже во дворе спрашивает, попутно расчищая дорожку от ворот к дому.

— Нет… Но он должен быть под ведром, — я снова лезу в сугроб.

— Я не вижу никаких ведер.

— Вот тут где-то, сейчас… — прямо голыми руками начинаю копаться в снегу справа от крыльца, пока не касаюсь чего-то твердого. Так и есть. Под ржавым ведром стоит бидончик, а в нем связка ключей на веревочке. — Нашла! — Руки сводит от холода, пока пытаюсь подобрать нужный ключ и запихнуть его в навесной замок. Последний подходит, только отказывается проворачиваться. — Блядская сила… Как же холодно! — дышу на ладони и снова пытаюсь открыть.

— Дай сюда, пока не сломала… — Максим идет мне на помощь. Засунув руки в карманы, прыгаю, чтобы согреться. — Задубел… Не трогай, я сам. Вэдэшку пойду принесу из машины.

ВД-40 — вещь.

Замок открывается, как новенький.

— Что бы я без тебя делала? — благодарно улыбаюсь Потапову.

— Как минимум, не оказалась бы здесь в мороз.

— Не душни. И спасибо большое. Ты всегда меня выручаешь… И ты мой лучший… Единственный. Друг. Ценю. Безмерно, — по слову отрезаю, выпуская изо рта клубы пара.

Очень уж холодно разговаривать.

— Ты же знаешь… — опустив голову, Макс сбивает о ступени крыльца снег с ботинок.

— В любое время и по любому вопросу — знаю, — продолжаю вместо него. — Спасибо, Максим, — киваю еле живая от холода. — Ты зайдешь, или разгрузимся и поедешь сразу? Темнеет, — обращаю внимание на сгущающиеся сумерки.

— Зайду… Если пригласишь, — Максим криво улыбается. — Никогда не был в деревенском доме.

От разбивающей меня дрожи и смеха шумно перевожу дыхание.

— Это надо срочно исправить.

4

После сеней, куда через окна проникают лучи заходящего зимнего солнца, мы оказываемся в кромешной мгле.

В доме темно, хоть глаз выколи.

Я достаю телефон, активирую фонарик и пытаюсь отыскать выключатель. Первым его находит Макс. Щелкает. Но ничего не происходит.

— Электричества нет? — спрашиваю я в панике.

— Погоди, дай сюда, — Макс просит у меня телефон и, подняв его, направляет фонарь на стены.

Эврика, в поле зрения попадает электрический счетчик!

— О, да будет свет! — щурюсь, когда Макс переключает заветный тумблер.

Однако почти сразу под абажуром раздается какой-то треск, я даже ничего толком рассмотреть не успеваю, как комната снова погружается во мрак.

— Да будет свет, сказал электрик и перерезал провода, — шутит Макс, перемещаясь под абажур. Рост Потапова позволяет заглянуть внутрь, просто поднявшись на цыпочки. После чего он оповещает: — Лампочка перегорела.

— Может, есть новая? Надо в ящиках посмотреть.

— Давай сама, — он возвращает мне телефон. — Я в чужих домах по шкафам не шарю.

И, о, чудо, лампочка в наличии! На средней полке скрипучего буфета лежат целых четыре штуки, там же я нахожу несколько парафиновых свечек и упаковку со спичками.

Дядь Миша — молодец.

Даю себе задание позвонить ему, чтобы сообщить о приезде. Все-таки хозяин дома не папа, а его старший брат. Будет некрасиво, если тот узнает, что я была в Лебедином, а его не предупредила.

Наконец, свет снова вспыхивает, и я осматриваю дом.

Комнат здесь всего две: просторная кухня и крошечная спальня по ту сторону большой русской печи. Из мебели: буфет, круглый стол в проеме между окон, диван с двумя креслами, сервант, набитый посудой. В глаза бросается пустая божничка в «красном углу» — иконы переехали к дяде Мише вместе с бабушкой, когда та обезножила.

По причине того, что окна сейчас закрыты ставнями, в доме не очень уютно, но в целом, все почти так же, как и было при живой и здоровой бабушке.

— Ну как тебе? — спрашиваю Потапова, тоже тщательно изучающего интерьер.

— Холодно, Мань, — замечает он совершенно в тему.

У меня нос не покраснел уже, а посинел. Ведь в домике едва ли теплее, чем снаружи.

— Надо печку затопить, — я с опаской смотрю на это творение инженерной мысли.

И, пожалуй, только сейчас понимаю, куда попала.

— Где дрова найти, знаешь? — с готовностью подхватывает Макс.

— Где-то там, — киваю на темное окно, выходящее во двор.

— Ясно. И печь топить ты тоже не умеешь, — ворчит он, открыв дверцу печи и заглянув внутрь.

— А что там уметь? Положил дров, напихал бумаги и поджег. Делов-то. На крайний случай в Интернете гляну… — дабы не быть голословной, беру телефон.

Связи практически нет. Одна палка. Про Интернет молчу.

— У меня только «ешка» ловит, — сообщает Макс, исследовав значки на своем мобильном. — И воды, как я понимаю, в доме тоже нет, — мрачно констатирует.

— Блин, блин, блин! — по лбу себя стучу. — Я же хотела взять в магазине пару бутылей! Ну схожу до колонки.

— С ведрами? — прыская, уточняет Потапов.

— Да. И с коромыслом, — глаза закатываю.

— Ладно. Может, я на что сгожусь, — усмехается он. — Закутайся пока во что-нибудь. Пойду искать дрова.

Макс — настоящий добытчик, потому как вскоре он возвращается с огромной охапкой березовых поленьев. К этому времени я успеваю найти пестрое шерстяное одеяло и завернуться в него с головой.

— Повезло. В бане лежали наколотые.

Бросив дрова на обитый железом пятачок перед печкой, Максим опускается на корточки и принимается сдирать с поленьев бересту.

— Это дядь Миша, наверное, оставил. Он сюда каждое лето в отпуск приезжает, ремонтирует тут все, в порядок приводит. А так дом стоит пустой почти круглый год.

— Теперь ясно, почему сюда газ не провели, — имеет в виду, что дома на противоположной стороне улицы полностью газифицированы.

— Да, бабушку же давно парализовало. Отец далеко живет. Если бы не дядь Миша, тут бы уже все…

— Спички, Мань, не видела? — спрашивает Максим.

— Видела!

Я несусь к буфету за спичками, отдаю ему и с нарастающим изумлением наблюдаю, как Потапов разжигает огонь в печи.

— Эй, урбанист, где ты печку топить научился?

— Нигде. Даже костер ни разу сам не разводил, — признается тот, завороженно глядя на занимающееся пламя. — Надеюсь, существует какой-то эволюционный кеш, и у меня все получится, иначе мы тут оба окочуримся.

Я, почему-то, даже не сомневаюсь, что у Макса получится, при этом не могу отказать себе в удовольствии похихикать над ним:

— О, так это в тебе что-то на уровне ДНК взыграло?

Оглянувшись, Макс проводит по мне долгим взглядом, под которым я очень странно себя чувствую. Вопрос мой игнорирует и снова в печку заглядывает, оповещая:

— Кажется, разгорелось…

Прикрыв дверцу, он встает и, потеснив меня у стола, достает из пакета бутылку с кагором.

— Бокалы давай, греться будем, — покосившись, сдергивает в горлышка этикетку.

— Бокалы? — удивленно переспрашиваю, подходя к буфету. — Ты выпить решил? А как за руль сядешь?

Достаю два граненых стакана, нюхаю, дую внутрь каждого и, на всякий пожарный, протираю их вытянутым рукавом свитера.

— Сегодня не поеду уже.

Взяв бутылку, Максим довольно долго вращает ее через горлышко в одном направлении, потом всего несколько раз в другом, после чего ставит на стол и без всяких усилий вталкивает в бутылку пробку одним пальцем.

И, если бы он хотел произвести на меня впечатление, то у него бы это получилось.

— Подожди… — поднимаю взгляд на его лицо. — Как это… сегодня не поедешь? В смысле?

— В смысле, я тебя не брошу одну в этом деревенском квесте. Это не обсуждается.

Я ставлю стаканы на стол, поправляя рукав, и снова кутаюсь в одеяло, бормоча при этом:

— Я не беспомощная.

— Разумеется, нет, — проговаривает Макс, разливая крепленое. — Завтра вместе поедем, — протягивает мне стакан.

— Потапов, да что ты мной распоряжаешься? — принимаю напиток и принюхиваюсь к яркому аромату.

— Я не распоряжаюсь, я беспокоюсь, — снисходительно поправляет Макс. — Сегодня Сашкина годовщина, и тебе приспичило приехать сюда…

Он умолкает, но его острожный тон и опасливый взгляд говорят сами за себя. В печи все громче трещат дрова и гудеть начинает. В образовавшейся тишине я и спрашиваю:

— И? На что ты намекаешь? — хочу понять, что у него в голове.

— Да ни на что, Мань, — Максим с виноватым видом покручивает в пальцах стакан.

— Нет. Ты что-то же предполагаешь, — настырно смотрю на него. — Как и с деньгами… Опять сделал неутешительные выводы, да?

— Братан… — Улыбнувшись, Макс тянется, чтобы обнять мою завернутую в одеяло фигуру. — Мань, я ничего плохого про тебя не думаю. Веришь мне? — ощутимо прижимает меня к себе, обхватив ладонью за плечо. Я киваю. Конечно же я ему верю. — Вот и все. Давай для согрева.

Он тянет ко мне стакан, но я поспешно отвожу свой.

— Нет, не для согрева, — даю понять, что мы должны Сашку помянуть.

Макс кивает.

Не чокаясь, выпиваем все до дна. Я морщусь от крепости терпкого сладкого напитка. В горле и груди сразу теплее становится, чего не скажешь про ноги. Пальцев уже не чувствую.

И, заметив, как я пританцовываю, Потапов берет стул, ведет меня к печке, усаживает и пледом с дивна сверху оборачивает, как кулёму. А мне так холодно, что я уже хоть во что готова завернуться.

— Грейся. За печкой пригляди, чтобы не погасло. Если что, зови.

— А ты куда? — оглядываюсь на дверь, в направлении которой шагает Макс.

— Дрова рубить, — отвечает от так, словно это какое-то обычное для него занятие.

Минут через двадцать непосредственно возле печи становится ощутимо теплее. Щеки горят. Я снимаю с себя плед, доливаю в стакан вина — в таком виде и встречаю Потапова: окосевшая и краснолицая.

— Замерз? — обращаюсь к нему с полупьяной интонацией.

И ничего понять не могу. Макс же с мороза зашел, а на нем парка расстегнута, лицо тоже все красное.

Он бросает возле моих ног новую охапку поленьев и, тяжело дыша, сообщает:

— Ага, какой там… Мокрый, как мышь… Жесть. Как после тренажерки.

— Фитнес-клуб «Лебединое» к вашим услугам.

— Кроме вина попить ты вообще ничего не взяла, да?

— Ой… — отхлебываю из стакана.

— Ладно, я тогда за водой поехал. И кошку твою уже можно заносить, пока она мне салон не обгадила.

— Это кот. Он мужчина. Джентльмен. И он не гадит, — возмущенно отражаю, вставая со стула.

Поржав надо мной, Макс на большой пластиковый бидон указывает и взглядом просит, чтобы я проверила, что там:

— Вот это что за емкость?

Выполняю. Откручиваю синюю крышку и заглядываю внутрь.

Макароны. Сахар. Мука…

— Тут провизия какая-то.

— От мышей, наверное, убрали, — предполагает Макс и распоряжается: — Давай в шкаф пока уберем. С ведрами не прикол ходить. Сюда воду наберу.

Я пьяно киваю, и вместе мы довольно быстро освобождаем бидон. Пока Макс заворачивает крышку, обращаю внимание на его светлую парку, она вся в каких-то березовых ошметках.

— Ты куртку перепачкал, — подойдя, начинаю ее отряхивать. — Жалко. Новая же?

— Да брось, Мань.

— Нет, погоди.

Полная решимости я подхожу к вешалке у двери, снимаю с нее более подходящую случаю верхнюю одежду и протягиваю Потапову со словами:

— Оригинальный бренд. Ив-Сен Ватник. Зимняя коллекция.

— Шикардос, — смеется Макс, стягивая парку.

Облачившись в новое одеяние, вешает куртку на крючок и забирает бидон.

Я отхлебываю вино и смеюсь на всю избушку, представляя Потапова.

Черный крузак и фуфайка — забавная дисгармония. Но Максу все очень идет: и крузак, и фуфайка…

Только в честь чего я об этом думаю?

Потому что я уже поддатая. Да. Точно. Именно поэтому.

А еще мне жарко становится.

Избавляюсь от одеяла и из куколки превращаюсь… не, не в бабочку, увы… в пьяную муху. То ли доза вина какая-то сонная, то ли все дело в том, что я так быстро согрелась, но я еле шевелюсь, пока включаю холодильник, советский, раритетный, но работающий — «Юрюзань», куда закидываю часть продуктов. Потом, вооружившись, старым гусиным крылышком, выметаю к порогу снег, который Макс со двора натаскал, и даже отыскиваю за печкой две разноцветные дорожки. Половики стелю, затем вытираю влажными салфетками клеенку на столе и все остальные горизонтальные поверхности. И к очередному возвращению Макса успеваю прикончить еще четверть стакана.

После сладкого вина пить ужасно хочется, и я с жадностью выпиваю половину ковшика.

— Ледяная! А какая вкусная! — нахваливаю колодезную воду.

— Не пей много, заболеешь, — ругается Макс. А сам ковш забирает и допивает за мной. — Чайник ставь давай, — тяжело дыша, еще зачерпывает. — Я пойду ставни открою, а то у меня стремное ощущение, как в землянке сидим. Дышать темно.

Он снова уходит по делам, с которыми я, понятия не имею, как бы справилась сама, и чего бы мне это стоило — тоже не знаю.

Ведь Потапов один все переделал, а я только напилась. Хороша Маша.

Чтобы реабилитироваться, кипячу чайник, наливаю в умывальник за шторкой воду, Вусе туда же толчок ставлю. Посадив кота в лоток с напутствием сосредоточиться и подумать немного о бренном, мою руки и пару тарелок ополаскиваю. Куда потом нарезаю сыр и все остальное богатство раскладываю.

Вместе с половиками за печкой лежали валенки: большие и очень-очень большие.

Переобуваюсь в те, что поменьше, показываю Вусе, где корм, и оставляю его в покое — изучать наше новое временное жилище.

Тем временем, Макс впускает свет в последнее окно.

Без ставень в доме сразу светлее становится несмотря на вечерние сумерки.

Домой Максим с очередной партией поленьев приходит. Снимает фуфайку, шапку и, явно заметив, что я тут прибралась, разувается возле порога.

— Валенки надень, — показываю на те, куда меня целиком можно засунуть. — Ну или тапки. Пол ледяной, — подхожу, чтобы поставить перед Потаповым дядины тапочки.

— Спасибо, Мань, — улыбнувшись, он толкает ноги в тапки. — А где умыться можно? И есть, во что переодеться?

— Вот тут, — за цветную шторку его завожу. Пока Максим умывается, роюсь в шкафу, где отыскиваю полотенце, синюю полосатую футболку и байковую рубашку в клетку, какие деды носят.

Нюхаю. Вроде, все чистое.

— Бодрит, да? — заглядываю за шторку, где тихо матерится Потапов, умываясь ледяной водой. — Ой…

Смущенно замираю, увидев, что из одежды на нем только штаны.

— Не то слово, — надвигаясь, Макс зачем-то тянется ко мне. И я соображаю — за полотенцем. — Как заново родился.

— Вот… — попятившись, передаю ему одежду. — Это дядино… Все, что нашла.

— Годится… — покинув санузел, Макс натягивает футболку, рубашку надевает и садится за стол. — Чаем меня напоишь, хозяйка?

— Конечно, — толкаю в чашки два пакетика.

Спасибо дяде Мише — чай у нас есть.

— Что-то не похоже на деревенское угощение, — Макс подцепляет пальцами кусочек чеддера и салями, сворачивает и в рот закидывает.

— Ну так мы и не в обычной деревне, — замечаю, разливая кипяток. — До Парижа пятнадцать километров, — имею в виду название соседнего, более крупного населенного пункта.

— Да, я слышал про Париж. Там и башня, вроде, есть?

— Есть, — ставлю перед Максом чашку с чаем и сажусь по другую сторону стола. — В детстве папа нас возил. Копия Эйфелевой уменьшена в несколько раз, но все равно впечатляет.

— А откуда такое название у деревни?

— Париж? Ну так-то тут много европейских названий: Кассель, Варна, Арси, Фершампенуаз… А бабушкина сестра, баб Люба, жила в деревушке с названием Требия.

— Требия? А это что такое?

Поднимаюсь, чтобы достать из шкафа коробочку с рафинадом, попутно пускаясь в объяснения:

— Предки местных жителей были татарами-казаками. Они же — нагайбаки — очень интересный народ. Только в наших краях проживает. Родной язык у них татарский, но при этом они православные. И вот эти казаки все войны прошли, включая войну с Наполеоном. Оттуда топонимы. А Требия от французского «très bien» пошло.

— Я не знал. Любопытно, — удивляется Макс, делая себе очередной бутерброд с крекером, беконом и сыром.

— Моя бабуся была нагайбачкой, — я толкаю между двумя крекерами кусочек грудинки.

— Так и ты, стало быть, тоже представитель этого уникального народа?

— Ну… Я уже седьмая вода на киселе. Татарского я не знаю, обычаев тоже. Зато французское все люблю, — перевожу взгляд на бутылку. — Кагор, например.

Улыбнувшись, Макс тянется через стол и берет меня за руку, тщательно ощупывает пальцы и спрашивает:

— Хоть согрелась, француженка?

— Да. А вы меня удивляете, господин финансовый директор.

— Чем это?

— Своей способностью адаптироваться к деревенской жизни.

— Здесь классно… — тянет он задушевно.

— Аутентично, да, — поддакиваю, похрустывая крекером. — А тебе, разве, завтра не надо в офис?

— Я в отпуске.

— Ты же трудоголик и не ходишь в отпуск, — прищуриваюсь недоверчиво.

— Да, а еще дрова не рублю и все такое… Надо пробовать что-то новое, — говорит Потапов, но неожиданно меняет тон: — Мань… Ты же понимаешь, что я тебя одну тут не оставлю?

— Понимаю…

Глядя на наши сцепленные пальцы, я киваю, уже отдавая себе отчет, что идея приехать сюда в такой мороз была катастрофически тупой. Еще и Максима из города выдернула. Из-за меня он рубил дрова, топил печь… И сидит сейчас в шмотках и шлепках моего пожилого дяди.

— Чего ты улыбаешься?

— Представила, если бы ты в таком виде в офис заявился, — прыскаю с пьяну.

— Что? Совсем не нравлюсь тебе? — гоняя по моему лицу взгляд, Макс слегка кривит губы.

— Да… Нет… Почему? Нравишься… — пытаюсь исправиться, но получается что-то не то. — То есть… Ну как друг… — добавляю поспешно, чтобы не звучало с подтекстом.

— Мм-м, — неопределенно тянет Макс, выпуская мою кисть. — Ладно… Пойду еще дров подкину.

5

— Двадцать каналов, а смотреть вообще нечего, — сетует Потапов, переключая на очередной из двадцатки федеральных.

— Да оставь уже хоть что-то, — ворчу на непрекращающееся однообразное мелькание. — Я телек сто лет не смотрела.

— А я сто лет не видел кинескопный телек.

Макс оставляет в покое пульт от тридцатисантиметрового «Шарпа», куда мы долбимся вот уже минут пятнадцать, перебравшись после ужина на диван.

Смотреть и правда нечего — ни Ютуба с VPN, ни самого захудалого онлайн кинотеатра. Еще и реклама банков и Озона бесконечная.

Я покачиваю валенком в сторону тумбочки, где стоит дядина ретро-магнитола.

— Еще кассетник. — обращаю на нее внимание Максима.

— Работает, интересно?

— Попробуй включить.

Осторожно сняв с колен Вусю, я иду чистить зубы.

Мне кажется, после кагора у меня теперь зубы, как у того жуткого демона из первого «Астрала». Еще бы не мешало в туалет сходить, но пока терпится, пожалуй, подожду.

Жить в тех условиях, которые имеются в бабушкином доме непросто. Ведь условий-то и нет никаких. Но, в целом, можно привыкнуть и к дровам, и к печке, и к студеному полу… И мыть посуду в тазике — тоже не страшно. А вот уличный туалет. Зимой. В ужасный мороз. Вот это страшно, люто и действительно требует сверхчеловеческой выдержки.

Пока рот полощу, выглядываю из-за шторки. Потапов все-таки позарился на винтажную электронику.

— «Санио». Мэйд ин Джапан. Оригинал, прикинь? — с благоговением сообщает он, изучая красный двухкассетник. — Так… кто тут у нас, — начинает перебирать стопку аудио. — Газманов сойдет?

— Э-э, — отрицательно мычу, прежде чем пойти и сплюнуть.

— Любэ? — повысив голос, интересуется Макс.

— Нет!

— Игорь Тальков?

— Не знаю такого.

— Юрий Антонов?

— Что-то знакомое.

Я покидаю ванную комнату за шторкой и снова плюхаюсь на диван.

— Боярский еще есть, — Потапов крутит в пальцах очередную кассету.

— Боярского давай! — отбиваю моментально.

— Как ты сразу оживилась, — смеется Максим, перетаскивая магнитолу поближе к розетке.

— Папа Боярского слушал. Я всего его песни знаю.

— Нифига.

— Ну не все, но с одной флешки точно знала назубок. Давай включай.

К нашему удивлению красный японский агрегат заводит музыку без нареканий. Первой играет «Зеленоглазое такси», а после нее — «Ланфрен-ланфра».

— Мань, а что такое «ланфрен-ланфра»? — любопытствует Макс.

— Что-то на французском, наверное… — пожимаю плечами. — Не знаю, погугли.

— На чем? На кассетнике? — усмехается он.

— Блин, точно, — вспоминаю, что мы с ним, как пещерные люди.

Я правда не думала, что тут будут такие проблемы со связью и мобильным интернетом. Это же теперь, получается, моя новогодняя чат-рулетка накрылась медным тазом.

— Как у кока-то дела? — неожиданно серьезно спрашивает Потапов, возвращаясь к разговору о моем папе уже в ином контексте, хоть и под все того же Боярского.

— Нормально. Ему все нравится.

Мой отец, повар по образованию, последние годы работает на рыболовецком судне и дома почти не появляется.

— Созваниваетесь?

— Ну да… Вот он в отпуск приезжал осенью.

— А с матерью они как?

— Да никак. Как соседи, но те и то, мне кажется, больше общаются, — усмехаюсь, пытаясь отогнать прочь невыразимую печаль.

Вот так вот бывает… Жили два человека, любили друг друга, родили детей, а теперь даже смотреть друг на друга не могут.

— Открыть вина еще? — предлагает Макс, чтобы сгладить момент, я думаю.

— Ты хочешь напиться?

— А что еще делать в восемь вечера? — легкомысленно роняет он. — Так ты будешь?

— Давай. Не мне же завтра за руль.

Максим к столу проходит, чтобы заняться бутылкой сухого. Я же поднимаюсь, чтобы перемотать на следующую песню.

— А, может, я завтра не поеду, — подает голос Потапов под звуки вступления нового трека.

— Не поедешь? — я изумленно оглядываюсь.

— Мне тут нравится. Я же в отпуске. Ты тоже. Встретишь со мной Новый год? — выталкивает Макс как-то… неуверенно.

— Здесь? — пальцем окружность рисую в воздухе, уточняя, что все верно понимаю.

— Да.

— Без никого?

— Ну как это… С кошкой твоей.

Закончив раскручивать бутылку, Макс проделывает с ней тот же фокус, что и ранее.

— Это кот, — напоминаю ворчливо. — Ты не шутишь? — и тоже к столу приближаюсь.

— Нет, — Макс головой качает, наполняя стаканы.

— Да брось, тебе же по-любому есть, с кем встретить Новый год, — прищурившись, смотрю на Максима, пытаясь выяснить, что стоит за его внезапным предложением.

Жалость? Забота? Или ему просто делать не хрен?

— Я хочу встретить его с тобой, — с акцентом на последнем Макс протягивает мне вино.

— Перестань, со мной все нормально. — Выпивку принимаю, однако остальное встречаю довольно прохладно. — Правда. Не надо меня опекать до такой степени. Да, сегодня я тупанула, знаю… Надо было тебя послушать, но в итоге мы здесь…

— Разве я что-то сказал? — толкает достаточно провокационно.

И смотрит соответствующе — словно виды на меня какие-то имеет.

Я, конечно, понимаю, мы тут одни, заняться нам нечем, но это же не повод, чтобы… Чтобы… что?

— Потапов, это я такая пьяная, что не одупляю чего-то, или ты ко мне, как будто бы… подкатываешь? — озвучиваю свои подозрения.

На его взгляды, вздохи и недомолвки этим вечером у меня уже аллергия.

Если это приколы такие, то мне абсолютно не смешно.

— Я? — будто бы, искренне удивляется.

Супер.

Я делаю глоток красной кислой бурды и морщусь.

Теперь он прикидывается белым и пушистым, а я себя дурой чувствую.

А вот не надо было пить с пяти часов вечера!

— Так все ладно… — едва пригубив, ставлю стакан на стол. — Проехали, — сотрясаю расправленными ладонями. — Я этого не говорила, ты этого не слышал. Это все Боярский… — понимая, что несу полную чушь, в конце совсем тушуюсь: — То есть… Короче, я, наверное, спать пойду.

Попятившись, иду к дивану, чтобы захватить кота.

— Мань, да хорош, — миролюбиво взывает Потапов, забирая оба стакана и перемещаясь ко мне. — Какой спать? Время детское. Давай я выключу Боярского от греха подальше, и мы просто посмотрим телек.

Что он и делает. Однако избавиться от позорной неловкости это не помогает.

Стиснув челюсти, медленно выдыхаю.

— Ладно…

Расположившись на приличном от Потапова расстоянии, я тянусь за пультом и включаю «Первый канал», где начинается новогодний выпуск «Поля Чудес». В последний раз это шоу я, по-моему, в Лебедином и смотрела. Бабушка Рая Якубовича очень уважала. Я же поражаюсь, каким он стал стареньким, но да и я уже, впрочем, не девочка с длинной косичкой… так-то.

— Добрый вечер! Здравствуйте! Пятница! В эфире капитал-шоу «Поле чудес»! И, как обычно, под аплодисменты зрительного зала я приглашаю в студию тройку игроков… — сообщает с мерцающего экрана Леонид Аркадьевич. Пока те представляются, я несколько раз кошусь на Потапова. Тот с невозмутимым видом смотрит телек. Ничего не понимаю. То ли я дура, то ли лыжи не едут? Почему он себя так странно ведет? — А вот и задание на первый тур…

— Мань? — в какой-то момент Макс замечает, что я безбожно пялюсь на него.

— Я… Я просто задание прослушала, — с громким скрежетом извилин все же нахожусь с ответом.

— Короче… Есть какое-то общее свойство у обезьян и у мужчин, — вводит в курс дела.

Я фыркаю и припечатываю:

— Чесать себе что-нибудь. — Взгляд на экран перевожу, пересчитывая синие квадратики: — Смотри. Че-сать. Шесть букв. Подходит.

Посмеявшись, Максим скрещивает руки на груди и отрицательно машет головой.

— Нет. Женщины себе тоже что-нибудь чешут время от времени, я уверен.

— Ну и какая у тебя версия? — отражаю сварливо.

— Кра-со-та. — По слогам произносит Макс. — Нет. Перебор.

— Чего?

— Ну говорят же, что мужик должен быть чуть красивее обезьяны, — объясняет выбор своего варианта.

— А-а… — тяну, все еще подтупливая после сцены у стола. Но, в конце концов, я же не сумасшедшая. Потапов действительно весь вечер подает мне неясные сигналы. — Ты сказал «от греха подальше», — предъявляю ему один из таких. — Что это значит?

— Да я просто пошутил, — он неестественно белозубо улыбается.

— Мм-м… — я же окончательно запутываюсь в своих подозрениях.

От позора меня спасает второй участник, который внезапно угадывает правильный ответ.

— Чего? — морщится Макс.

— Лысеть? — я тоже, если честно, в шоке. — Правильный ответ «лысеть»?

— Согласен, как-то… тупо, — критикуя, тянет Макс. — Чесать — куда ни шло, но лысеть…

Мы обмениваемся скептическими взглядами под звуки баяна. Один из участников шоу выступает с музыкальным номером.

— Сыграешь мне? — потянувшись за пультом, Макс гасит экран. — Сто лет тебя не слышал.

— Ну… — давлю со вздохом и киваю. — Давай его сюда, — взглядом на кофр в одном из кресел указываю.

Макс охотно поднимается и расчехляет аккордеон — мой красный «Вельтмайстер», который я уже отфоткала со всех сторон и выставила на «Авито».

— Как ты его тягаешь, Мань? — поражается Максим весу инструмента, пока несет ко мне.

— Да я привыкла уже.

Сев на край дивана, расправляю позвоночник и плечи. Надеваю лямки, ремешки на мехе отщелкиваю, чтобы беззвучно пробежаться пальцами по клавишам, пока думаю, что сыграть. В памяти всплывает фраза, которую я запомнила еще со времен учебы в колледже.

«Когда музыканту действительно плохо, когда он находится в самом, казалось бы, страшном состоянии духовной опустошенности — он играет Баха».

Токката и фуга ре-минор.

Я играю для Максима бессмертное произведение Баха из моей экзаменационной программы продолжительностью девять минут.

6

— Как всегда, у меня мурахи, — с нескрываемым восхищением сообщает Макс, едва смолкают последние ноты.

Я бесшумно сжимаю мех под его зачарованным взглядом.

Уже не помню, когда в последний раз кто-то так смотрел на меня после исполнения. Денис довольно прохладно относился к аккордеону. Другим я и не играла.

— Это же Бах, — указываю основной источник произведенного на Потапова эффекта.

— Нет, Маш, это ты… Всегда ты…

Макс вкладывает столько искренности и смысла в свой посыл, что на него откликается все мое естество. Чувствую себя мучительно живой. Сердце болезненно сжимается и переворачивается, что-то очень сильное опаляет грудь, внизу живота теплее становится. Или это все же заслуга Баха?

Положив руку на аккордеон, толкаюсь в нее лбом.

Я — полигон, где в режиме реального времени разворачивается состязание. Троеборье.

Одиночество. Тоска. Жалость к себе.

Сама не понимаю, откуда берутся эти глупые слезы. Размазываю их по забитой руке, часть на мех роняю. Пытаюсь заглушить, но на очередном судорожном вздохе их кратно больше становится.

Зажмуриваюсь.

Ну вот. Доигралась.

— Мань, ты чего? — Макс тормошит меня, нежно водя ладонями по плечам. — Что я такого сказал? Ма-ань? Маша⁈ — он всерьез считает себя виновником всей этой мокроты.

Я долго головой трясу, прежде чем поднять ее и взглянуть на Макса сквозь соленую хмарь, дрожащую в глазах.

— Ты ничего… Ты всё… Ты правильно сказал, — спешу его заверить, что не он — причина моей дурацкой истерики. — Это не моя жизнь… А где тогда моя, Макси-им? — взываю к нему, словно у Потапова должен быть ответ. — Где моя жизнь?

— Мань, дай сюда баян, — упав на колени, он тянет за лямки аккордеона.

Я безвольно вытягиваю руки, позволяя забрать инструмент. И мне так паршиво, что я даже не в состоянии напомнить Потапову, чтобы не смел аккордеон баяном называть. Ведь это два совершенно разных инструмента.

— Маша, ну не плачь… — Макс еще зачем-то валенки с меня снимает. — Или плачь лучше… Хочешь — проревись… Я не знаю, — растерянно отбивает, садясь рядом и затаскивая меня сверху.

Серьезно. Как ребенка на колени к себе усаживает.

— Ты думаешь… — начинаю заржавевшим голосом, — думаешь, я сюда приехала, потому что у меня мысли какие-то навязчивые, да? Типа, я съехала с квартиры, бросила работу, сюда намылилась… чтобы что… — шоркаю рукавом свитера протекающий нос и задеваю штангу.

— Прекращай херню нести! — строго высекает Максим, утирая мне слезы. — Ничего я такого не думаю.

— Я не он, Макс… Меня можно оставить одну.

— Да ты же и так одна.

Ну вот. Он опять так смотрит. И этот блеск в его глазах — непередаваемый. Из-за него я чувствую себя уязвимой.

— Это мое дело, ясно? — бормочу, покусывая соленые губы. — Я же не лезу в твою жизнь! А ты… Так ведешь себя со мной как… как с психически неполноценной.

— Это не так, — возражает Максим. — Маш, послушай. Я ни о чем подобном не думал. Клянусь, Мань! Братан… — он трясет меня за коленку, и его пальцы оказываются в недрах огромной дыры, где принимаются медленно поглаживать мою кожу. — Я не лезу в твою жизнь. Просто ты мой очень близкий человек… И твоя жизнь для меня даже важнее моей собственной… Может, я и перегибаю иногда. Ну не со зла же, братишка, — взбаламученный моей истерикой, Макс зажмуривается и прижимается лицом к моему плечу.

— Хочешь знать, зачем я сюда приехала? Хочешь? — торопливо повторяю.

— Расскажи, — часто кивает Максим.

И я вижу, чувствую, что ему действительно важно это услышать.

— Мы здесь как-то целый месяц у бабушки летом прожили с родителями. В этом месте… мы все были… вместе. Все были живы. Здоровы. И бабушка. И Сашка. Мы были семьей… И мама с папой… вместе. Вместе, понимаешь? — изогнув спину, в глаза Максу заглядываю. — И этот дом… Я хотела еще раз тут побывать. Вспомнить… себя. Вспомнить ту девочку Машу, которую все любили и которая любила всех… Которая никому не создавала проблем… Которая… — у меня снова мутнеет в глазах от слез, и я возвожу их к низенькому потолку, чтобы проморгаться, гоняя взгляд по ретро-проводке. — Я всего-то хотела подумать, как мне быть… Куда двигаться… Вот и все, — завершаю со всхлипом.

— Теперь я понял, — подхватывает Макс, водя ладонью по моей спине. — Сказала бы сразу. Потому что условия для ретрита тут, Мань, крайне суровые.

Я смеюсь и плачу. Потапов всегда знает, что нужно сказать.

— Ну почему ты такой, Максим? — признательно вздыхаю, толкаюсь лицом ему в шею.

Он пахнет костром, снегом, кожаным салоном своего крузака, мускусом и немного вином. Силой. Надежностью. Уверенностью.

Макс пахнет мужчиной.

— Какой… такой? — урчит он на низких обертонах.

— Хороший… Ты мой хороший… Ты… — стиснув за шею, прижимаюсь лицом к его колючей щеке. — Прости, это… Это всё пьяные слезы. Прости за этот день, ради Бога… Я… Я не хотела… Мне стыдно перед тобой, Максим… Я каждый раз говорю себе, что не буду тебя беспокоить… И вечно залажу в такую жопу, что, если бы не ты… — с надрывом умолкаю.

Максим отстраняется, чтобы взглянуть мне в глаза.

— Маш, если не перестанешь со своими извинениями, я не знаю, что я сделаю… — глухим голосом угрожает он, обхватывая за щеку своей теплой ладонью.

Обнимая его за шею и потираясь о большую мягкую кисть, я виновато бормочу:

— Прости, я ужасная… Я паразитка… Паразитка…

Когда Максим целует меня — в губы, первое, что мне приходит на ум — это по-дружески. Однако вместо короткого ободряющего чмока его рот крепче вжимается в мой, в результате чего я ахаю и охаю. Не суть важно… Макс застает меня врасплох в момент чрезвычайной уязвимости. Он целует меня так, как только мужчина способен целовать женщину. Не брат, не друг — мужчина.

Полностью растворившись в этом восхитительном ощущении, я даже не сразу понимаю, что все уже закончилось.

— Много нам потребовалось времени, чтобы это повторить, правда? — взволнованно шепчет Макс.

А мне то ли плохо от того, что это снова случилось. То ли невозможно хорошо. Но то, что поцелуй Потапова спустя столько лет опять произвел на меня неизгладимое впечатление, отрицать бессмысленно.

— Опять сделаешь вид, что ничего не было? — облизнув предательски зудящие губы, раздуваю мехами огонь.

Не музыкальными — кузнечными. Ведь самое время ковать себе новую кольчугу, потому что старую Потапов расплавил и в беспомощную жижу превратил.

— Нет, не сделаю… — Макс поразительно громко сглатывает. — Извини, не знаю, что на меня нашло… — как и тогда, почти теми же словами дает заднюю.

Его грудь ходит ходуном. Думаю, Потапов и сам в шоке. Хотел меня переключить. Допереключался, блин.

— Да все нормально… — я отрывисто вздыхаю, освобождая его шею. — Мне не семнадцать и какого-то сакраментального значения поцелуями я давно не придаю.

— Не придаешь? — довольно резко бросает Максим.

— Нет, — отстраняюсь, чувствуя себя вдруг убийственно трезвой. И на пике совершенно не нужного мне сейчас здравомыслия, я тянусь к Максу, чтобы повторить: — Не придаю. — Но на этом вся моя рассудительность неожиданно схлопывается, и я шепчу почти ему в губы: — Даже, если бы ты меня трахнул… Не придала бы.

В глазах Макса вспыхивает недобрый огонь, и в отместку он снова меня целует — нагло, порочно, колко, требовательно, даже жестко, болезненно-сладко, даря мне ярчайшее ощущение собственной значимости. Я в каком-то патологическом восторге от того, что его язык проворачивает с моим, не давая тому покинуть пределы моего широко раскрытого рта.

Максим буквально вылизывает меня, так, что прикосновения его языка я и другими частями тела ощущаю.

У меня ноют груди, между бедер так жарко отбивает, что я стону в голос от разочарования, еще и комментирую его, когда Максим снова обрывает наш оральный контакт:

— Нахрена…

— Извини, я сегодня такой паразит… — Макс иначе трактует мое ворчание, еще и передразнивает, заимствуя мое обзывательство. — Напоил тебя и теперь этим пользуюсь…

— Хочешь меня трахнуть? — толкаю сипло, даже не дослушав его.

— Честно?

Макс без смущения встречает мою провокацию, однако я ощущаю, как все его тело подо мной напрягается, твердея до состояния мраморной статуи.

— Ага… — киваю, пытаясь утихомирить беспокойное дыхание.

— Я никогда никого так не хотел, — очень убедительно задвигает, ощупывая мои бедра.

И я не теряюсь:

— Давай…

Хотите знать, что конкретно мной движет?

Вот прямо сейчас — упрямство и нездоровый азарт. Я так хорошо знаю Макса, что почти уверена, что он мне дальше скажет.

— Нет… — выталкивает он с досадой, что ли.

Да кто бы сомневался?

— В чем проблема? — раскручиваю дальше.

— Проблема в том, что ты не хочешь…

— А ты проверь, — предлагаю, не дослушав.

Я тянусь к его паху и хватаюсь за ремень, и Максим почти сразу вторгается ладонью между моих бедер. Мы снова неистово сосемся, где «неистово» и «сосемся» — максимально точные определения всему происходящему.

— Маш, у меня нет… — первое, что он сообщает дальше.

— Ничего, давай так…

— Так? — Макс хмурится.

— Боишься подцепить что-то? — склонив голову в бок, пытаюсь понять, что его сильнее заботит.

— Я о том, можешь ли ты…

Наблюдаю за движением его кадыка и допираю, что именно.

— Забеременеть? — озвучиваю догадку. — Конечно. Я же женщина, — сообщаю не без иронии. — Не знал? У меня даже грудь есть, небольшая, но есть, — хриплым голосом добавляю, черпая в замешательстве Макса особое наслаждение. — Показать?

Не жду, пока ответит. Задрав руки, стягиваю с себя свитер. Остаюсь в одном спортивном лифчике, беру Потапова за руку и прижимаю к своей правой груди.

— Всегда знал, что ты женщина, Маш… И очень красивая… — он растерянно водит взглядом по моим татуировкам — на руках, шее и ключицах. — Такой красоты я еще не видел… Но мы не будем… — Ощутимо обхватив грудь через ткань, с мукой на лице, Макс вдруг запинается и добавляет: — Нам не стоит…

Я глаза закатываю.

Мы не будем… Нам не стоит… Бла-бла-бла.

Как же достали его надуманные правила! И почему только он решает, чему между нами стоит случиться, а чему нет?

— Не стоит? — повторяю за Максом. — А в чем дело? Боишься, что не оправдаешь моих ожиданий? — задвигаю цинично. — А у меня их и нет, если что… Поэтому, если ты засунул, два раза пошевелился и отстрелялся — это ничего. Я никому не скажу… Ведь мы же… друзья.

Макс совсем недолго плавит меня своим взглядом, после чего сухо требует, сотрясая за бедро:

— Поднимись… И разденься.

7

— Поднимись… И разденься…

Услышав столь лаконичный и категоричный приказ, я замираю, ожидая, когда на лице Макса расслабятся мышцы, и он улыбнется. Но этого не происходит.

Моргаю.

Шутит или нет?

Да, поцелуи наши недавние, от которых у меня еще не высохли губы, тоже не из разряда прикольных. Но то просто поцелуи…

Да в смысле «просто» поцелуи⁈

Макс целовал меня. Как всех своих баб. По-настоящему. Как я уже давно и не чаяла. Не мечтала. Даже не думала — настолько крепкий и стабильный фон приобрели наши с ним дружеские отношения после Сашкиного ухода.

А он меня опять целовал. И мало того. Сказал, что хочет и теперь велит раздеться.

Такого финта от Потапова я точно не ожидала.

Не верю!

Это наглая провокация!

Я сделала ход, он ответил.

Ведь так? Так?

Снова моргаю, гоняя взгляд по беспристрастной красивой мине.

Ловлю очередной приход трезвости ума и диву даюсь.

Ситуация!

Потапов держит меня, простите, за сиську!

Я все еще сижу на его коленях в драных джинсах, двух парах носков и черном топе. Вусилий, не выдержав накала страстей и статического электричества, которым, видимо, его шибануло, пока мы с Максом микробами обменивались, куда-то заховался.

— Ого, что-то новенькое… — тяну с позорной растерянностью, силясь сохранить при этом лицо. — Ты у нас, что ли, жутко горячий властный пластилин?

— Жутко горячий, правда? — наконец Макс улыбается.

И лучше бы он и дальше сидел со своим восхитительным покерфейсом, потому как в его мимике нет ничего жизнерадостного.

Его улыбка — орудие ментальных пыток и воплощение сексуальности.

— Просто… огонь, — подтверждаю я, ничуть не преувеличивая.

Тихо вздохнув, Макс меняет тон и с нажимом ладони проводит по моему бедру:

— Ладно, — подталкивая, спихивает с себя и добавляет: — Считай ты со мной поквиталась, — на мою просроченную детскую влюбленность намекает. — В расчете?

— Поквиталась? — перекатившись на диван, я на спинку откидываюсь в вальяжной позе и пихаю Потапова ногой. — Макс, ты же не думал, что я столько лет страдала по тебе, правда?

— Нет, конечно, не думал, — кивает понуро.

И будь я прежней девочкой Машей, влюбленной по уши в лучшего друга своего старшего брата, у меня бы сейчас нашлось сто причин, чтобы устыдиться и смутиться. Но я забыла, как это делать.

Толкаю между губ согнутый указательный и прикусываю. Усмехаюсь. Что он несет?

Поквиталась?

Нет, ну какой же самонадеянный!

— Хочешь узнать, сколько у меня было мужиков? — с запредельным нахальством осведомляюсь.

— Нет, не хочу, — мрачно отрезает Макс, отвернувшись.

И мне настолько по душе его реакция, что дальше я еще более вызывающей тирадой разражаюсь:

— Хочешь знать, как это было в первый раз? Больно ли мне было? И какие вещи со мной делали все мои многочисленные партнеры?

Пометочка: не такие уж и многочисленные. Но я хочу, чтобы Макс думал иначе.

— Перестань, — рявкает он не громко, но с заметным недовольством.

— Тогда чего же ты хочешь? — локтем толкаю, чтобы не смел от меня отворачиваться.

— Прямо сейчас? — меня вновь удостаивают взгляда — исключительно взыскательного.

— Да-а…

Я легкомысленно киваю, мол, валяй, выкладывай, что там у тебя, старина.

— Прямо сейчас я хочу перебросить тебя через колено и отшлепать как следует, — недобро смотрит в упор.

Гадаю, от чего его бомбит больше. Макс разочарован? Разозлен? Или он так искусно угорает надо мной?

— Как сучку? — подхватываю ленивым тоном.

— Именно, — тут же отбивает.

— А ты умеешь? — улыбаюсь, подразнивая.

— Сомневаешься? — пристально глядя на меня, Макс хищно прищуривается.

Сомневаюсь ли я?

Ну… он смотрит на меня, как мужик, который хочет мне присунуть, безусловно. Но это же Макс. Мой Макс!

У меня все извилины под его взглядом слипаются.

О май гуднесс! Что тут происходит вообще⁈

— А этот вечер перестает быть томным, — проигрываю нашу зрительную битву и первой отвожу взгляд.

— Не веришь, что я это сделаю? — выдает Максим глухо.

Головой мотаю.

Не верю. Не верю!

Но Макс звучит и выглядит так убедительно!

И у меня в голове не вяжется, что этот тип с сексуальной ухмылкой — тот же самый Макс, которому я совсем недавно плакалась в жилетку, тот, кто вечно выручает меня из жизненных передряг, врываясь в мои серые будни на своем блестящем черном Лэнд Крузере, как рыцарь в сияющих доспехах.

И вот он хочет заняться со мной сексом? Мы же об этом говорим?

Бред… бред. Бред!

Быть не может такого!

Макс просто решил пощекотать мне нервы и щелкнуть по носу, чтобы не выпендривалась. На место поставить вознамерился!

— Конечно нет, — убеждаюсь в своей мысли.

— Маш, встань, — проговаривает Максим без каких-то ни было повелительных ноток, однако очень доходчиво свое желание транслирует.

— Зачем? — затихнув, кошусь на него.

— Встань, говорю, — звонче повторяет. И я с дивана подрываюсь, встаю перед ним и быдляцки развожу руками с видом, типа, чё те надо, бро. — Штаны снимай… — Потапов взгляд на мои джинсы опускает. От этого заявления у меня вся кровь внутри закипает. С воинственным азартом я стягиваю джинсы и до кучи носки в количестве четырех штук демонстративно отправляю в кресло. — Вот это тоже… — Макс кивком на лифчик указывает. Вдох. Выдох. Передышка. Была не была. Подцепив пальцами снизу, стаскиваю и топ. Соски и без того стоящие торчком, теперь беззащитные, болезненно сжимаются. Грудь я не прикрываю, хотя пару раз руки так и тянутся это сделать, а ноги — сорваться и унести меня прочь от всего этого безумства. — Трусы теперь… — тяжело сглотнув, Максим приказывает избавиться от черных слипов.

По-моему, для дружеского пранка это уже перебор, согласны?

Однако мне любопытно, как далеко Макс способен зайти. И будет лукавством сказать, что мне не хочется того, чтобы он зашел как можно дальше.

Надеясь, что Макс не выдержит первым и даст заднюю, снимаю белье.

О, если бы от сомнений было так же легко избавиться, как от трусов!

Ведь я все еще не понимаю, на какой стадии общения мы находимся. Это уже прелюдия, или Потапов все-таки меня разыгрывает.

Подрагиваю. Треугольник между бедер непроизвольно руками прикрываю, пока Максим горящим жадным взглядом исследует мое тело.

— Мне хо-лодно, — выдыхаю отрывисто.

— Иди сюда… — очнувшись, словно выплыв из колдовского морока, Макс жестом просит приблизиться и по ноге себя хлопает, командуя: — Ложись.

— Ты меня реально отшлепать собрался? — я нервно усмехаюсь, понимая, что все и правда заходит далеко, но немного не в ту степь, как я полагала.

— Да, я слов на ветер не бросаю, — кивает Макс.

И вот теперь я реально тушуюсь.

Я же ничего не знаю о сексуальных предпочтениях Потапова.

А вдруг он извращенец? Что, если у него садистские наклонности? Как у Тедда Банди? Что, если это не он прощался с девушками после непродолжительного знакомства, а они от него сбегали сами, потому что он больной на всю голову аморальный тип?

— Ты же не больной на всю голову аморальный тип? — последнее я решаю уточнить.

— Нет, — улыбаясь, Макс головой качает. — Задницу свою давай уже сюда. Или боишься? — игриво бровь вскидывает.

И я теряю бдительность, снова убеждаясь в другом — это все часть Потаповского прикола. И какого шикарного. Я под впечатлением.

Ему удалось заболтать меня, заставить раздеться…

Ой, да ладно. Что он мне сделает?

Успокаивая себя, я медленно приближаюсь к Максу. Тот берет меня за руку и подталкивает за бедро, помогая залезть на него.

Я даже глупо и тупо себя почувствовать не успеваю, лежа голой у него на коленях, как мне по левой ягодице прилетает ощутимый шлепок.

Хлесткий звук пронзает тишину. Я ойкаю и зажмуриваюсь, ощущая, как по попе и бедру тепло начинает расходиться.

— Ну как? — сипит Потапов, больше не касаясь меня.

— Не знаю, — растерянно бормочу, переживая в эту минуту, без преувеличения, самый необычный эротический момент в своей жизни. Однако вида не подаю и снова подтруниваю над Максимом: — Не знаю, каких ты там сучек шлепал, но если это шле…

Договорить мне не дают. Жопе снова нездоровится.

— Сейчас? — заботливо интересуется Макс, отвесив второй шлепок.

Кровь в жилах сначала закипает от гнева, но затем раздражение чудесным образом переходит в иное состояние.

— Приятно, — сознаюсь, смыкая бедра и чувствую, как между ними завязывается беспокойный пульсирующий узелок.

— Еще?

— Да.

После следующего хлесткого шлепка я тихо вскрикиваю.

— Больно?

— Не-ет… — мотаю головой с дрожью в голосе. Все волоски на моем теле становятся дыбом. Левое полушарие печет огнем. То, что происходит, и кошмарит меня, и возбуждает. Сумасшествие какое-то! Я хрипло смеюсь и спрашиваю: — А тебе нравится такое? Ты извращенец?

— Нет, — посмеивается Макс, бережно обхватив ладонью пылающую половинку. — И, если честно, это первая задница, которую я шлепаю, а член все еще не при делах.

— И ка-ак? — я, обалдеть, как заинтригована.

— Знаешь, нравится… — анализирует вслух новоиспеченный доминант. — Очень заводит. У тебя тут родинка, кстати… — подушечкой пальца Потапов касается другой ягодицы, где у меня действительно есть темная «мушка». — Красиво… — Похвалив ее, он наклоняется и касается губами… родинки. В попу целует. Потапов. Меня. И после совершенно спокойно подгоняет: — Вставай, Мань. Порка окончена.

Он сотрясает меня за бедро, и я сползаю с него с грацией каракатицы, говоря при этом:

— Я знаю, мне говорили, — запоздало отбиваю, имея в виду родинку.

Сама думаю: «Это что тут сейчас такое было, а?».

Почему-то, вспоминается Шоу. Его «Дом, где разбиваются сердца». Наверное, потому, что я сегодня что-то очень качественно духовно разлагаюсь.

А Макс, вроде, и не при делах. Он полностью одет, трезвый… Подумаешь, в попу чмокнул разок… А я…

Провожу ладонью по лицу.

Ох, лучше бы уж Ирина Вячеславовна вызвала на меня сегодня полицию.

В полном смятении тянусь за шерстяным одеялом, едва накинуть его на себя успеваю, как Макс под грудью меня перехватывает и укладывает головой себе на колени.

— Мань, я серьезно… — глядя на меня сверху, медленно стягивает с грудей одеяло и обнажает меня до пупка. — Я еще не видел ни у одной женщины такого тела…

Его ладонь скользит между напряженных грудей, минует прохладный живот и до скрытого от глаз паха добирается.

— Какого… такого? — торможу его руку, крепко сомкнув бедра.

Думаю, что речь идет о моей пацанячьей фигуре, сверхмаленьких сиськах или татуировках, но ошибаюсь.

— Желанного, балда, — глаза возмущенно отводит, будто я ему совсем тупые вопросы задаю.

— Ты издеваешься, Макс… — я оживляюсь и хочу наконец уже прояснить ситуацию. — Шутишь? Скажи, что шутишь, иначе я поверю… — даю понять, что его последнее заявление — действительно жестокий прикол.

— Да какие шутки, Маша, блядь⁈ — нетерпеливо бросает Макс, толкаясь спиной в диван.

— Значит ты не угораешь? — делаю вывод, основываясь на том, что Потапов сматюкнулся, что делает исключительно в чрезвычайно серьезные моменты.

— Ты сдурела такое думать⁈ — со всей строгостью предъявляет.

— Так… У нас все… сейчас… всамделишное… по-взрослому? — уточняю, демонстрируя, судя по взгляду Потапова, просто чудовищную несообразительность.

— Еще бы! Я хочу тебя! Секса с тобой хочу! Весь вечер об этом думал!

— Правда?

— Да ты что, как маленькая⁈ Как ты с мужиками встречалась, как ты с ними жила, если не можешь понять, когда тебя реально трахнуть хотят⁈ — рявкает Макс. Я глаза прикрываю. Пульс частит. Prestissimo. — Я не думал, что все зайдет так далеко… — чувствую, как он одеяльцем меня снова прикрывает. — Не думал, что ты выполнишь мои дурацкие команды… Но я покорен. Обольщен. Сражен. Пока ты раздевалась, я десять раз по тебе сторчался, Маша… — очень крепко меня стискивает.

И мне уже без разницы, люди!

Если это прикол, пусть так. А если нет… А если нет…

— Тогда заткнись и поцелуй меня… Пожалуйста, потому что мне так стремно, Макс… — прошу, потянув его за рубашку. — Мне ужасно…

Договорить не успеваю. Мой лучший друг обрушивается на мой рот и сминает его поцелуем, после которого я больше не сомневаюсь в его намерениях и желаниях. И в своих тоже…

8

На Макса вид снизу просто шикарный открывается: красивое сильное тело, темная растительность на груди и в паху, мощные бедра, тоже покрытые изрядным количеством темных волос.

И теперь я знаю наверняка, что общего у конкретно этого мужчины и обезьяны: шерсть. Шесть букв. Подходит!

Откуда я это знаю?

Так на нас же не осталось и нитки одежды.

Я голая. Макс голый — между моих разведенных ног располагается. Подо мной чудовищно колючее одеяло впивается в горящие огнем после Потаповской экзекуции ягодицы.

— Не передумала?

— Не передумала — что?

— Отдаться мне?

Водя обнаженной головкой по моей выставленной напоказ промежности, Максим удерживает нас обоих у стартовой линии. От его взгляда, обращенного туда же, меня хлеще прежнего в жар бросает.

— А ты не передумал?

Ответом служит стремительное и глубокое проникновение. Макс всаживает член с таким лихорадочным рвением, что я впервые столь явственно ощущаю, где у меня матка находится. Сопровождаю это событие громким писком и не могу не прокомментировать:

— Не знала, что он у тебя такой длинный…

Макс развязно усмехается, однако спрашивает, чуть ослабив натиск.

— Нормально?

— Нет, — головой мотаю, поглощенная эффектом первого нашего яркого контакта. Не нормально — аномально необычно и болезненно сладко. — Ты меня девственности лишил где-то там еще. Посмотри, кровь не идет, — отражаю с чуть запоздалой отрешенной усмешкой.

— Думаешь, у меня упадет из-за твоей болтовни, да? — смеясь, Макс снова врывается в меня, здороваясь с маткой.

Только между нами столько влаги, что кроме острого удовольствия его дерзкое вторжение у меня больше ничего не вызывает.

— А что… может? — сиплю и задыхаюсь.

— Тихо… — Макс грозно шикает.

Подхватывает под ягодицы и отводит мое бедро, толкая под него свое пушистое, смотрит, как член медленно проникает в меня по самое основание и, наконец, глаза закатывает, сексуальным движением уводя подбородок вверх.

Я вижу, как ему хорошо, и это понимание кратно увеличивает и мое собственное желание.

— Тихо… В темноте… И под одеялом… Извини, не знала, как ты любишь, — дразню Макса уже из последних сил. — Свет выключи, если стесняешься.

К порядку Максим призывает меня самым примитивным способом — затыкает рот своим. Жестко целует и плавно трахает. Грубо терзает губы. Бедрами же беспрецедентно-нежные движения выписывает.

Duramente.

Dolce. Teneramente.

А всё вместе — affettuoso.

На очередном такте у меня глаза сами собой закрываются. Так это фантастически здорово ощущается.

— Ну что там по длине, дразнилка? — мне прилетает саркастическая ответочка.

Её Макс сопровождает тем, что облизывает пальцы и накрывает ими клитор, принимаясь ласкать его. Не в состоянии и слова произнести, я много-много раз киваю, прикусив губу. И Макса полностью устраивает моя немая покорность. Крепче перехватив за бедро и опустив ладонь на грудь, он начинает методично трахать меня.

Трахать начинает. Макс. Меня.

И столь невероятное сочетание слов и их смыслов лишь подстегивает мое наслаждение.

Макс меня трахает. Ниже падать некуда. Но и выше не взлететь. Я парю на максимально допустимой высоте.

Я снова пьяная. Пьянее, чем когда-либо. Или даже свихнувшаяся. Да… Поехавшая — точно!

Иначе, как такое могло произойти, что я и Макс занимаемся грязным примитивным сексом на старом диване в доме из моих детских воспоминаний.

— Ты что-то притихла, Ма-ань? — хрипит Макс между громкими вздохами спустя впечатляющий своей продолжительностью отрезок времени.

Я снова скулю — раздраженно и глухо. Глаза зажмурены. Во рту сухо. Все мышцы в напряжении. Плавлюсь. Потом обливаюсь. Хнычу и задыхаюсь. Уже во всю оргазм нагоняю, а он лезет.

Хорошо ли мне? Да это просто полнейший тре бьен, мадам и месье. Это кайф в чистом виде. Это так… сладко… так остро, красочно и сильно, что даже не поддается детальной раскладке. Кукожит всю и трясет… Сворачивает низ живота, и я вылетаю за границу реальности.

Возвращаюсь в этот бренный мир только, когда Макс уже расстреливает мне живот своим горячим семенем, покрывая его длинными струями и помогая себе рукой.

Снова зажмуриваюсь — так сюрреалистично все это выглядит.

— Ничё ты быстрая, — слышу будто издали его пошлый комплимент.

Отвесив его, Макс шлепает меня по бедру, чтобы подвинулась, и падает рядом.

Он пыхтит на всю комнату. Я тоже еле дышу. Тело стынет от обилия выступившей из пор влаги.

Осторожно открываю глаза.

Надо мной все тот же прокопченный низенький потолок, пересеченный косицей электропроводки. Голову направо поворачиваю. Грудь Потапова критически часто опускается и поднимается. Вижу, как он облизывает губы свои сухие.

— Ма-ань… — сладчайшим сиплым тоном зовет меня и на бок поворачивается, попутно обнимая.

Да сам же ладонью в свою сперму вписывается.

— О, блин… — размазывает все это добро по мне. Ну спасибо. — Тебя надо чем-то вытереть…

— Салфетки… на буфете, — еле языком шевелю.

— Да… Щас… Пять сек… — бормочет он, глотая воздух. — Вспоминаю, как ходить.

Сам улыбается — весь красный и довольный. За ногу меня сотрясает, снова облизывается и вскоре вспоминает, как ходить. Приносит мне влажные салфетки.

Я молча вытираюсь и хватаю первое, что под руку попадается — стариковскую рубашку. Закутываюсь в нее и волосы торчащие поправляю.

— Мань, все… нормально? — осторожно спрашивает Макс, наблюдая за мной.

— Супер… — роняю, окинув взглядом его вытянутое на диване тело.

— Точно?

— Да. Все круто.

Схватив носки, направляюсь к двери и на ходу их надеваю — оба, разные.

— Ты куда?

— До ветру схожу, — шутливо сообщаю, толкая ноги в большие-большие валенки, которые делают меня похожей на астронавта.

— Оденься! — слышу окрик Макса, когда дверь толкаю.

Снаружи холодно, как в космосе. Темно и тихо. Только снег скрипит под ногами.

После похода в деревенский ватерклозет в минус пятьдесят (по ощущениям) я возвращаюсь в избу — дрожащая и с ног до головы покрытая «гусиной» кожей.

Беспощадно хочется в душ. Прямо люто!

О, душ! Горячий, расслабляющий и долгий!

А ещё лучше в горячей ванне бы поваляться. Однако из удобств у меня только рукомойник, старая раковина под ним, а ещё ниже, в шкафчике — ведро — пращур современной канализации.

Укрывшись за шторкой, я кое-как намываю стратегически важные места и живот, наспех вытираюсь и кутаюсь в дядину рубашку, от которой пахнет так же, как и от меня — Максом и сексом.

Я переспала с Потаповым.

Макс меня трахал.

Он кончил мне на живот. Вот.

Рифмуя мысли, смотрю в зеркало, оценивая свой катастрофически блядский видок. Если существует в мире более эпичный срам, коим могло завершиться мое тридцатое декабря, дайте знать. Потому что я даже не представляю.

— Я спать, — нарочито бодро объявляю, покинув свое укрытие.

Макс даже отреагировать не успевает, как я, прошмыгнув мимо него, скрываюсь в маленькой спаленке за белой двустворчатой дверцей. Где даже свет не включаю и, торопливо скинув валенки, залезаю на ватное одеяло и под два таких же — тяжелых и холодных, — ныряю с головой, и трясусь, пока в какой-то момент не замираю.

По близкому скрипу половиц понимаю, что у двери топчется Потапов.

— Маша? — вежливо стучит три раза.

Я не отвечаю, продолжая лежать под тонной ваты тварью дрожащей.

— Мань, я войду? — спрашивает Макс, прежде чем распахнуть скрипучую створку. — Маш? — зовет требовательнее. — Маша, я знаю, что ты не спишь, — нетерпеливо добавляет. И я вдруг замечаю одну очень любопытную деталь. Спустя столько лет, но вот замечаю: обращение «Маня» Максим использует в одних случаях, а «Маша» — это для другого. Для чего-то серьезного, непростого, обстоятельного. — Маш, выйди, а? Поговорим. — Убеждает меня в моей догадке. А я сейчас к такому не готова. Мне можно немного подумать? А? Я же все-таки девочка. Девочка, которая дала своему лучшему другу. Дала, как никогда никому не давала. Дала просто, как… последняя… Не знаю, сколько он так стоит, ожидая моей хоть какой бы то ни было реакции на свои призывы, пока не произносит: — Ладно. Извини. За… всё. Видимо… Спокойной ночи.

*То, что на итальянском ранее, здесь и далее — Маня использует музыкальные термины.

В предыдущей главе:

Prestissimo — предельно быстрый темп.

В этой:

Duramente — «жестко».

Dolcе, teneramente — «нежно», «ласково».

Affettuoso — «очень нежно, мягко, томно, страстно, порывисто».

9

Спокойной ночи.

Ну-ну. Веки дрожат от переизбытка эмоций. Внутри все словно пружиной стянуто.

Как спать-то теперь? Как уснуть? Как перестать думать?

И почему он извинился? За что? Ему же понравилось?

Я не знаю… Я больше вообще ничего не знаю и всерьез думаю, что точно не усну сегодня, однако этот длинный странный день в какой-то момент неожиданно заканчивается.

Когда открываю глаза в следующий раз, то первое, что чувствую — нечеловеческий холод. Мой посиневший нос фиксирует температурный рекорд. Голова и раскрытые плечи до ломоты остыли. В надежде согреться ухожу с головой под одеяло и слышу, как скрипит дверь.

— Мань, в эту сторону перебирайся, — глухой голос Макса доносится.

— Что такое? — открыв лицо, различаю в освещенном дверном проеме его фигуру. — Почему так холодно⁈

Наклонившись, от подныривает под низкой притолокой, чтобы заглянуть в остывшую спальню и сообщить:

— Да я одну штуку забыл задвинуть на печке. Заслонку. Весь жар в трубу ушел. Уже затопил. Потерпи. Давай сюда, тут еще более-менее.

Я закутываюсь в одеяло и сонно бреду в соседнюю комнату, где сразу же валюсь на диван.

Свет горит только в кухонной зоне. В основной части помещения царит уютный полумрак, зато печь хорошо освещена.

Макс еще одеяло приносит и накрывает меня.

— Сколько сейчас? — даже, примерно, не представляю, который час.

— Полшестого, — отзывается Максим, чем-то шебурша возле печки. — Рано еще.

А я, представляете, выспалась. Что, в общем-то, неудивительно, учитывая, детское время моего отхода ко сну.

Со смеженными веками наблюдаю, как Потапов садится на корточки и открывает дверцу в печи, чтобы добавить пару поленьев. После чего поднимается и, прислонившись плечом к стене, стоит так довольно долго.

Его длинные ноги и торс хорошо вижу, а вот лицо скрыто в тени.

Гадаю, смотрит ли он на меня, пока сама пялюсь на него исподтишка.

— Чё ты там встал над душой? — первой не выдерживаю.

Приткнувшись спиной в диван, освобождаю для Максима большую часть спального места и, заметив это, он отзывается:

— Я сейчас… Пойду еще дрова принесу.

С улицы он возвращается таким холодным, что мы дрожим втроем: я, Потапов и диван. Последний, бедолага, в неразложенном состоянии настолько узок, что я не без удовольствия вписываюсь лицом Максу в грудь.

Оба ненадолго затихаем, пока я не нащупываю его скукоженные холодные кисти и накрываю своими с обеих сторон.

— Замерз как суслик.

— А ты согрелась хоть? — освободив ладонь, Макс обнимает меня и крепче к себе притягивает за голое бедро.

— Угу… — причем моментально — стоило ему только лечь рядом.

Ведь на мне, кроме рубашки, ничего нет. И Потапов явно в курсе ситуации. Делаю вывод исходя из того факта, как целомудренно он оттягивает рубашку вниз и перемещает руку на поясницу.

Тотальный рыцарь. Абсолютный джентльмен. Почетный член клуба «Воспитанные парни».

Я, разумеется, теперь в курсе, что у Макса наряду с благонравием существует и другая сторона — распутная и чувственная. Однако все, что он себе позволяет сейчас, так это держать меня за талию и пальцы наши переплести в очень неудобной для него позе.

— Спи, Мань.

И еще в макушку меня целует.

— Сделай, пожалуйста, так, чтобы я проснулась, — хрипло бормочу ему в футболку. — В принципе. Не хочу замерзнуть тут насмерть.

— Спи, спи, — шепчет ласково и дает обещание, от которого у меня вдруг сердце гробиком переворачивается: — Я больше никогда не дам тебе замерзнуть.

В это невозможно поверить, но парень из моих девичьих грез звучит так, словно дает мне священную клятву. То ли спросонья, то ли почему еще, но я именно так его негромкие слова воспринимаю. И все жду, надеюсь, что его руки оживут, наберутся наглости, и Максим прикоснется ко мне так, чтобы я снова почувствовала себя желанной.

Только, наверное, он в тихом шоке от такой Маши. Свое, как мужчина, Потапов получил, про меня не забыл, на что мне жаловаться, верно? Я и не собираюсь.

Все это что-то явно из теории «Черного лебедя». Я осталась без работы, без крыши над головой… И вот мы тут… Лежим в одной постели.

С этой сенсационной мыслью я долго лежу, нежась в объятиях лучшего друга, пока, сморенная теплом и его равномерным дыханием, опять не засыпаю.

Мое очередное пробуждение снова полно сюрпризов.

Во-первых, я совсем не чувствую холода. Не чувствую до такой степени, что с удивлением обнаруживаю себя раскрытой. Простите, пожалуйста, но у меня торчит кусочек голой попы. И это первое, от чего я подрываюсь, спешно оттягивая рубашку, ведь в кресле сидит Макс и смотрит телек в беззвучном режиме. То есть, как вы понимаете, наблюдать за кусочком моей худосочной задницы ему тоже ничего не мешало.

Во-вторых… Я уже не помню, что «во-вторых», потому что Макс замечает, что я проснулась и нежно произносит:

— Доброе утро.

Еще и улыбается так, что я краснею — так это обольстительно. Твою мать.

— Почему так жарко? — машу ладонями себе на лицо, списывая красные щеки на температуру воздуха в помещении.

— Тебе не угодишь, — усмехнувшись, Макс поднимается из кресла и перемещается ко мне — свежий, бодрый, красивый — бесит просто. — Как спалось?

— Хорошо, — стараюсь не дышать на него с утра. — Где Вуся?

— Да вон сидит, — Максим на ворох одеял в другом кресле кивает, где я натыкаюсь на придирчивый взгляд моего питомца. Думаю, если бы кошки умели говорить, то Вуся бы мне сказал пару ласковых по поводу вчерашнего. — Покушала, погадила, поспала. Хорошая девочка… — вкрадчиво проговаривает Потапов, проводя ладонью по моему бедру, вверх, под самый край рубашки забирается.

В первую очередь реагируют мои осязательные рецепторы — так это приятно, потом голос его — низкий, мягкий, сексуальный, — сбивает, и только после я допираю, что он сказал.

— Чего?

— Я про кошку, — улыбается Максим, видимо, кайфуя от того, что видит на моем лице. — Про кошку я. Спокойно, Мань.

— Он — кот, — возражаю уже по традиции. — У него просто яички не опустились, — мелю что попало.

— Кто сказал?

— Я в Интернете читала. — Рука Потапова все еще курсирует по моей филейной части, что я и комментирую: — А это что, харассмент, Максим Сергеевич?

— Мань, вот ты как сказанешь что-нибудь вечно, хоть стой, хоть падай, — прыскает смехом Макс, однако руку убирает. Все веселье вмиг улетучивается, а невысказанное между нами ощутимо давит на нервы тяжелым осадком. Усевшись, я закрываюсь полами рубашки, провожу пальцами по коротким, сбившимся в жесткие прядки волосам, которые не мешало бы помыть. — Маш, что не так? Объясни? — Макс первым на разговор решается.

— Да все нормально, — в глаза ему смотреть не смею.

— Нет, — он головой упрямо качает. — Это вчера все было нормально. Даже отлично. Просто потрясно. А потом ты загасилась от меня. И сегодня мне уже категорически нельзя к тебе прикоснуться? — раскидывает ситуацию несколькими конкретными фразами.

— Можно… Наверное… Если хочешь. Прикасайся… — отвечаю невпопад. — Я просто не знаю, что тебе сказать, — растопыренной ладонью лоб закрываю.

— Жалеешь, Маш? Сильно?

— Нет. Просто… Все… Как-то… Слишком… Ту мач… Я и ты… Не ожидал, да? — прищуриваюсь, все же решившись взглянуть на Макса.

Боюсь предположить, о чем он думает. В своих-то посткоитальных переживаниях разобраться сложно.

— Даже в самой влажной фантазии такого не представлял, — сообщает Макс, выводя на лице мечтательную улыбку, которая сразу же гаснет. — А ты от меня… что… я… ожидала?

— Что ты захочешь мне вдуть? — нарочно все опошляю — мне так легче, что ли. — Нет. Не ожидала. Думала, что в этом смысле я тебя не интересую.

— Ты заблуждалась, — подхватывает Максим.

— Очевидно… что… — глаза шире распахиваю и киваю, — да.

— И что теперь?

От его вопроса у меня в висках стучать начинает.

— Без понятия.

— Нам же хорошо было, Маш. Ну? — Макс прочищает горло, глядя на меня с особой осторожностью. — Мы ведь с тобой взрослые люди. Да блин, что мы такого сделали-то?

— И правда… — Нервно посмеиваюсь и пристыженно жмурюсь. — С кем не бывает… Действительно.

— Мань, представь себе, я тоже очень растерян, — с самым серьезным видом произносит Потапов. — Но я ни о чем жалею… Наоборот…

— Ты растерян? — переспрашиваю.

— А как ты думаешь? Ты же… Ты же не просто какая-то случайная девушка, с которой у меня был умопомрачительный секс. Ты — это… ты, — заканчивает после волнующей паузы.

— Умопомрачительный? — вслух смакую его признание.

— Вне всяких сомнений, — подтверждает Макс. — Лучший в моей жизни.

— Не ври. — Вижу, что не врет.

— Поверь. — Конечно, верю.

Смысл ему врать или льстить мне? Такие вещи без слов понятны — Потапова потянуло на экзотику в моем лице, и я не оплошала.

— И ты не считаешь меня потаскушкой?

— Нет. Потаскушкой — нет, — нагло ухмыляется он. — Всего лишь развратной и похотливой.

— И бесстыжей? — бросаю вдогонку.

— И бесстыжей, — кивает.

— Ты меня все еще уважаешь? — самое главное хочу выяснить.

— Секс — никак не про уважение, Мань, и на мое отношение к тебе никак не влияет.

— И… я по-прежнему твоя братишка? — спешу уточнить.

— Братишка, Мань, еще какая.

У него так легко выходит обо всем говорить. А я вот не уверена, что наш жаркий перепих не будет иметь последствий.

— Ма-акс, я не хочу испортить всё, — о чем ему и сообщаю. — Нашу дружбу… Только не это. Я не могу тебя потерять.

— Ты меня не потеряешь, — с нажимом убеждает.

— Я всегда всех теряю. Ну или они сами теряются. Я же Маша — растеряша, — безрадостно улыбаюсь.

— Я не потеряюсь, Маш, — он тянет ко мне правую руку и обхватывает остро торчащую коленку. — Что бы между нами ни было.

Разглядываю длинные пальцы Макса, представляя, как однажды на его безымянном увижу обручальное.

— Даже когда женишься и детей заведешь? — Хочу посмотреть на эту святую женщину, которая одобрит наше «что бы то ни было». — Почему ты, кстати, до сих пор, как дурак, без жены? — накрываю его руку своей и призываю к ответу очень требовательным взглядом.

— А сама почему не замужем? — отбивает Максим тут же.

— Да меня не звали как-то, — говорю, как есть.

— А так пошла бы, если бы позвали?

Встряхиваю головой. Это все реально ту мач для одного утра.

— Ой… всё… Проехали, — сняв с себя его ладонь, удерживаю рубашку и поднимаюсь. — Хочу кофе! — громко сообщаю, направляясь к умывальнику.

— Мы же не купили, — напоминает Макс, когда за шторкой скрываюсь.

— Ты чистил зубы моей щеткой? — предъявляю Потапову, выглянув из-за нее.

— Извини. Другой не было. Я тебе новую куплю, — обещает Максим.

Я провожу пальцем по влажной щетине, наваливаю двойную порцию зубной пасты и толкаю в рот.

Чистил и чистил. Что теперь, убить его за это, что ли? Тем более мы с ним вчера какими только биологическими жидкостями не обменялись…

Фак… Фак… Мрак.

Еще и кофе нет. Как в себя теперь прийти, не имея батарейки для мозга?

Ни туалета, ни душа, ни кофе.

— Поехали в город! — кричу Максу, сплюнув в раковину. — Прямо сейчас. Ещё день я тут не протяну!

— Протянешь. Баню затопим, — говорит некто голосом Потапова.

С перепачканным пастой ртом снова выглядываю из-за занавески.

— Кто ты такой и куда дел моего Макса? Макс не умеет топить бани.

И доводить меня до оргазма.

— Твой Макс быстро адаптируется, сама же говорила. Давай умывайся. Быстро перекусим и в магазин сгоняем. У нас даже хлеба нет. А я не могу без хлеба, у меня клаустрофобия без хлеба. И вообще… праздник же.

Услышав о планах, поспешно полощу рот и умываюсь.

— Ты что правда собрался встречать тут Новый год? — сложив руки на груди, перед Максом встаю.

— Правда. Давай останемся?

— Значит… ты решил продолжить наши мутки? — делаю вывод, крепче стискивая себя руками.

Теряюсь под его взглядом, как вчера, снова теряюсь, как дура последняя. К тому же Макс поднимается и надвигается на меня.

— Мутки? Это как?

Его ладони находят мою талию, прежде чем я ответить успеваю.

— Ну… — лениво усмехаюсь, дабы лишний раз не афишировать свое волнение. — Это когда людям клёво вместе, но нет всяких там дилемм, сложностей и ожиданий. Когда никто никому ничего не должен.

— И у нас мутки? — толкает Макс, когда я затихаю.

— У нас мутки. Не больше… чем…

— Уверена? — Макс смыкает ладони на крестце и ощутимо пахом в меня вписывается.

— Я знаю тебя. Я знаю себя. У нас мутки, Потапов, — бескомпромиссно повторяю, игнорируя его уже довольно внушительную эрекцию.

— Допустим… — кивает Макс с таким видом, словно хочет опротестовать мое заявление. И, честно говоря, у меня уже ушки на макушке, потому что я реально жду его возражений. Я хочу их услышать. Но Макс не тушуется больше. — Ладно. Да… — а внезапно соглашается. — Тогда, да, я очень хочу продолжить с тобой мутки, Маша.

10

На предложение Максима встретить вместе Новый год в Лебедином соглашаюсь без лишних уговоров.

Я хочу с ним остаться. Это главная причина, которую я не стану анализировать.

Я бомж и мне некуда ехать — это вторая. Я безработная и денег у меня кот наплакал — туда же.

Радует одно — мой телефон наконец перестанут насиловать банки.

Где я собираюсь жить и на что после праздников?

Вся надежда на продажу аккордеона.

Мой «Вельтмайстер Агат» новый тысяч пятьсот стоит.

Аккордеон — отнюдь не дешевый инструмент. Даже самые старые детские модели с задубевшим мехом и западающими клавишами моим родителям в копеечку влетали. А моего новенького темно-рубинового красавца мама с папой мне подарили на поступление в колледж. Сашка тогда уже на заочке учился и работал, тоже помог с приобретением дорогого немецкого инструмента.

Они все были уверены, что меня ждёт блестящее музыкальное будущее. Я и сама так считала. После колледжа планировала в консерваторию поступать, но на первом курсе колледжа Саша ушел из жизни. Прямо перед самым Новым годом… И всё у нас в семье пошло наперекосяк.

Сейчас на «Авито» мой аккордеон за три с половиной сотни с руками и ногами точно оторвут.

Ну а зачем он мне? По профессии меня работать не берут из-за особенностей внешности.

Макс был прав, когда говорил, что я пожалею о том, что делаю со своим телом. Потапов никогда не боялся говорить мне правду в лицо. За то и люблю его, за то и уважаю — он настоящий друг, доставшийся мне от старшего брата по наследству.

После неудач с трудоустройством по специальности я правда не сильно расстроилась. Вдохновлённая свободой и духом авантюризма моего парня Вити, работала администратором в тату-салоне, где он был мастером. Музыку я не бросала, занималась сама. Казалось, время еще есть. Успею.

А сейчас, спустя четыре года после получения диплома, конечно, понимаю, что ни в какую консерваторию я уже не поступлю и, как педагог, никому я не нужна.

Без опыта. С татуированными кистями и шеей. С штангой в носу…

Да, может быть, меня и взяли бы куда-то, только я уже сама всю уверенность и запал подрастеряла. Что я могу дать детям?

Поэтому нафига козе баян?

А для себя играть — только душу рвать.

Я, конечно, на корпоративах и мероприятиях иногда подрабатываю, но не мое это — выступать перед теми, кто пьет и ест, когда я играю для них великую музыку.

Музыка — мои крылья. Только их так больно расправлять. Да и лететь мне некуда.

«Инструмент всегда тебя прокормит, Маша», — любила повторять Анна Павловна — моя преподавательница в музыкальной школе. Кто же знал тогда, что ее слова окажутся столь пророческими?

Так что после новогодних продам аккордеон, золото свое выкуплю, сниму жилье, найду работу, Максу все долги отдам. Не переживайте. С голоду не умру.

Но не будем о грустном.

Сегодня же канун Нового года!

И мы с Потаповым едем за покупками в другой населенный пункт — Фершампенуаз. А по пути заезжаем в Париж — очень колоритное и интересное село.

— Ни фига себе, и правда, башня! — удивляется он, тормозя у главной его достопримечательности.

— La Tour Eiffel. А ты думал!

Вообще-то, это обычная вышка связи, просто сделанная в виде символа столицы Франции, однако впечатление она производит должное. Мы даже селфи делаем, встав под нее. Правда Максим сразу же меня обратно в машину тащит и ругается, что холодно, а одета я не по погоде.

— Мне надо дяде позвонить, — сообщаю уже в салоне.

— Мань, насчет дров, скажи, чтобы не беспокоился. Я закажу «Газель» колотых. Или две. Сколько надо, короче.

— Если я скажу такое, дядь Миша меня к черту пошлет. Он меня очень любит. Я просто его предупрежу, что мы здесь, чтобы был в курсе, и с наступающим поздравлю.

— Ладно. Тогда трубку мне дай, я сам с ним решу.

Я набираю дядю и недолго болтаю с ним.

Он удивляется, как это меня сюда занесло, спрашивает, не одна ли я. И я отвечаю: «Не одна, дядь Миш. Я с Максимом». И передаю телефон Максу.

С дядей Мишей они знакомы. На похоронах и поминках виделись.

Макс тоже поздравляет дядю с наступающим и по поводу дров с ним общается. Слышу, как дядя спорит и ворчит — а я же говорила. Но Макс очень вежливо его убеждает, что все равно сделает то, что решил. Сходятся мужчины на том, что дрова дяде привезут, но за это Макс должен будет приехать к нему летом в отпуск, ходить с ним на рыбалку и мыться в его новой бане. Что Потапов дяде клятвенно обещает.

Дядя, видимо, считает, что Макс — мой жених. Да вся моя родня так думала, когда Максим от меня на похоронах брата ни на шаг не отходил.

И вот спустя столько лет он по-прежнему рядом…

— Маме не будешь звонить? — деликатным тоном интересуется после разговора с дядей.

— Вечером позвоню. А папе сейчас напишу, а то потом он до меня не дозвонится.

Одобрительно кивнув, Максим доводит до моего сведения следующее:

— На водной колонке, кстати, там, у нас, в Лебедином, есть связь. У меня там офис уже. Я маме звонил и по делам.

Я улыбаюсь, но что-то не дает мне покоя.

— У тебя из-за меня на работе точно проблем не будет? — внимательно на Макса смотрю. — Ты же недавно в новой должности. И я, если честно, не особо верю в тему с твоим отпуском.

— Если честно, Мань, он у меня однодневный и неоплачиваемый, — подтверждает мои подозрения.

Никакого отпуска у Потапова нет.

— Ну вот, — я морщусь, кусая губы и костеря себя последними словами. — Так и знала, что выдернула тебя с работы.

— Да все хорошо, — спешит успокоить Максим. — Вчера же пятница была, финансовый год закрыли. Все на корпоратив собирались с самого утра. Я взял за свой счет. Сегодня у меня законный выходной. На работу девятого только.

От его объяснений легче мне не становится.

— Еще и корпоратив пропустил, — сокрушаясь, головой мотаю. — Мне та-ак неудобно.

— Мань, нахрен мне тот корпоратив? — Макс собственнически меня за коленку обхватывает, сжимает и вверх ладонью ведет. — Я с тобой вчера провел незабываемый вечер.

От его прямого взгляда моментально краснею, вдруг вспоминая наиболее яркие моменты этого незабываемого вечера.

— Я тоже… С тобой, — сообщаю смущенно.

Столько лет не робела перед Максом, а сегодня просто норму по испанскому стыду перевыполняю. Так мне и надо. Буду знать, как ноги раздвигать перед лучшим другом.

О, если бы можно было отмотать назад вчерашний день… Я бы ни за что ему не позвонила, ни за что.

— Вот и ладненько, — Потапов шлепает меня по ноге и достает свой телефон. — Блин, тут в округе ни одного магаза с одеждой нет, — ворчит, водя большим пальцем по экрану. — А нет, есть один… Заедем.

— А что тебе нужно?

— Тебе нужно. Тебя надо утеплять. В этом точно пневмонию заработаешь.

— Макс… Ну не надо. До завтра продержусь.

— Надо, Маня, надо. Не спорь, пожалуйста, — настаивает Максим, не повышая голоса.

А я уже в том положении, что поздно строить из себя самодостаточность. Рядом с Потаповым я к этому и не стремилась никогда. Макс меня часто выручал с деньгами, переводил суммы и даже больше, чем требовалось. Иногда я ему почти сразу долг отдавала, хотя Потапов мне изначально все списывал, прося ничего ему не возвращать. Честно сказать, я этим пользовалась. Но сейчас все изменилось. Мы переспали. Не хочу, чтобы он думал, будто я жду от него какого-то вознаграждения за вчерашнее.

Да он и сам так не решит. Знаю. Однако, когда мы в небольшой, забитый вещами магазинчик заходим, я себя катастрофически стремно чувствую.

— Здравствуйте, а есть у вас что-то теплое на эту милую девушку? — обращается Потапов к мужчине-продавцу.

— Одежда, обувь, головной убор? — уточняет тот, водя по мне взглядом.

Я молча топчусь в пороге, проклиная себя, что послушалась Макса и притащилась сюда.

— Нам бы всё, — Максим берет ситуацию в свои руки.

— Сейчас подберем. Проходите.

Мужчина жестом зовет нас пройти вглубь помещения. Подойдя к Максу, я шепчу и умоляю:

— Пожалуйста, давай уйдем.

— Маш, перестань. Что за капризы? — хмурится Потапов, беря меня за руку и увлекая за собой.

Пока примеряю все, что мне приносят, краснею, как помидор, психую и пыхчу.

— Ну как? — Макс заглядывает в примерочную, едва я успеваю натянуть очередной слитный комбинезон — стильный, удобный, бежевый, с мехом несчастного енота. — О, вот этот мне больше нравится, — одобряет комбез.

На ценник смотрю — тошнить начинает.

— Я с тобой не расплачусь, — ворчу, разглядывая себя в зеркало.

— Считай это новогодним подарком.

— Я себя халявщицей просто чувствую, — прикладываю ладони к пылающим щекам.

— Переживешь, — нетерпеливо высекает Максим. — Зато у меня будет душа спокойна.

На самом деле, его щедрая душа успокаивается только, когда он мне вдобавок покупает ботинки, шапку, свитер и варежки.

За продуктами я уже упакованная еду.

Максим кидает в тележку нижнее белье — трусы, носки мужские. А я смеюсь. До чего мужика довела! Бедный. В Новый год из-за меня без чистых трусов остался.

— Давай, куда, что нужно? — Макс передает мне инициативу.

— Да… Я не знаю. У нас же есть, вроде, все.

— Ничего у нас нет, — ворчит на меня. — Ну что ты как неродная? Ма-ань? Помогай. Я не очень шарю в продовольственных делах.

Мы снова набираем тележку всего.

На кассе образовалась приличная очередь. Терпеливо ждем, пока перед нами семейная пара загрузит на ленту свои многочисленные покупки, и медленно продвигаемся вперед. А потом я ненароком замечаю, куда смотрит Максим — на подставку с презервативами, — и на меня взгляд переводит, выкатывая самый невинный вид.

Я жду, как он поступит: возьмет или нет. Потапов тем временем дальше проходит, игнорируя контрацептивы. Тогда я беру с подставки большую коробку и кладу рядом с сеткой с мандаринами, которую Макс достал из тележки.

Появление на ленте коробки к защитой он никак не комментирует, даже бровью не ведет. А я хочу, чтобы повел. Следом еще одну пачку беру, в пальцах ее верчу, типа, изучаю и отправляю к первой. Потапов по-прежнему — ноль реакции. Тогда я третью добавляю и до кучи две маленькие — уже не глядя, что там и с каким эффектом они. У Потапова же денег много, купит. Да и, в принципе, презервативы — вещь в хозяйстве нужная для мужчины.

Наконец Макс улыбается. Молча, довольный, сверкая белыми зубами, он ладонью пододвигает дюрексовую пирамидку ближе к прочему и приплюсовывает к покупкам яйцо киндер сюрприз. Потом еще одно.

— Достаточно, — торможу его, когда он за третьим тянется.

Яйца Макс в покое оставляет, зато берет большую шоколадку.

Я перехожу к внешней стороне кассы, чтобы покупки уложить, но Макс у меня из-под носа работу уводит. Сам все трамбует по большим магнитовским пакетам.

Остаются презервативы и яйца. Странный набор, согласитесь?

Кассир пробивает их в самую последнюю очередь и на третьей упаковке контрацептивов краснеет, и все же не сдерживает улыбки. Максу ее выписывает. А обнаружив на ленте еще и шоколадные яйца, вообще чуть под кассу не падает от еле сдерживаемого смеха. Потом уже только на меня смотрит, сразу серьезной становится и вздыхает — безнадежно так.

Мол, вот тебе повезло с мужиком.

Мне пожалеть ее сразу хочется и сказать, что это мы просто прикалываемся друг над другом и, вообще, Макс — не мой мужик.

Однако мне приятно, что кто-то снова так считает. Очень-очень приятно.

— Спасибо. С наступающим вас, — расплатившись с телефона, Макс вручает шоколадку приунывшей женщине на кассе, и та снова расцветает улыбкой.

И я, кстати, тоже.

Вроде бы, небольшой жест, а о многом говорит.

Я знаю, что Максим не выделывается. Он по натуре такой человек — внимательный и великодушный. И таким он был задолго до того, как устроился в свою фирму, поднялся вверх по карьерной лестнице и стал хорошо зарабатывать. Вот поэтому я и удивляюсь, что его еще к рукам до сих пор не прибрали, не окольцевали и не наделали ему маленьких темноволосых и кареглазых Потаповых.

Я же видела некоторых девушек, с которыми он встречался, общалась даже. Я знаю, какие в его вкусе — красотки, длинноволосые, фигуристые, неглупые.

Неужели у него настолько высокие запросы к выбору той самой? Не понимаю. Таким, как Макс — только жениться и продолжать свои потрясающие гены. А он все со мной носится…

* * *

— Блин! Опять кофе не купили! — первое, о чем я вспоминаю уже дома, в Лебедином, пока пакеты разбираем.

— Зато презервативов на пару месяцев хватит, — их как раз Максим и достает. — Или ты их надувать собралась, как шарики?

— Боишься, что не вывезешь меня? — отражаю нахально.

— Клянусь, ты договоришься, Мань, — усмехается Макс, перебирая упаковки. — Вот тут одни с анестетиком на этот случай есть, — угрожающе указывает пачкой на меня. — О, и с дополнительной смазкой еще — вообще вещь.

— Ну и что ты мне сделаешь? — фыркаю, отправляя на полку холодильника очередную партию продуктов. — Кашу маслом не испортишь, бабу хуем не убьёшь.

Слышу, как Потапов воздухом давится, и оглядываюсь, чтобы насладиться моментом.

— Не матерись! Тебе не идет! — он сердито закидывает в буфет презервативы, туда же, где лежит другой стратегический запас: лампочки, свечи и спички. — Где ты вообще всей этой дряни понабралась⁈

— Это не дрянь, а фольклор, устное народное творчество, — я пытаюсь впихнуть в холодильник шампанское.

— Я не понимаю такое творчество в твоем исполнении, — продолжает меня отчитывать за использование ненормативной лексики.

— Ох, простите, пожалуйста, что потревожила ваши нежные уши, Максим Сергеевич! — отбиваю со смехом.

Бросив все дела, Потапов чрезвычайно взыскательный взгляд на меня обращает.

— Мань, ты вот это все нахрена передо мной-то выкатываешь, а? — и тон его становится иным — нет, не разочарованным, а каким-то трогательно-развинченным. — Выходки твои хайповые я оценил. Но я же знаю тебя, знаю, какая ты на самом деле, — добавляет, не моргая.

— И какая же я⁈ — выпаливаю, не выдержав его прямого взгляда.

— Ты… — Максим кулаком в стол упирается, словно этому сильном мужчине вдруг требуется какая-то точка опоры. — Ты… воспитанная. Ты умная. Ты талантливая, — начинает он выдавать мне характеристики. — У тебя красивая и открытая душа… Душа музыканта. Ты от Бога способна посещать высокие миры, куда вот мне, например, не попасть… Поэтому маты тебе совершенно не идут. Еще ты вечный ребенок. Что я лично нахожу очень очаровательным. Еще ты жалостливая, и иногда это тебе жизнь портит. Вспомни, сколько ты Витька своего жалела, все бросить его не могла. Ты и к маме вчера не поехала не потому, что она будет тебя пилить, а потому что ты ее расстраивать не хочешь своими проблемами. Отца жалеешь… Для них у тебя всегда все окей. Ты добрая ко всем, кошек вон бездомных подбираешь, — находит взглядом умывающегося Вусю. — Ко всем добрая ты. Только не к себе, Мань…

Сила воздействия его монолога такая, что мне становится трудно дышать.

Максим всю мою браваду просто в порошок стирает.

— Перестань меня анализировать, — сухо бормочу.

И, нет, я не плачу, просто что-то в глаз попало.

— Не буду, — примирительно тянет Максим, ко мне приближаясь. — Мань, не грусти, а то я тебя снова отшлепаю.

Раздувая ноздри, с трудом перевожу дыхание.

«Лучше обними», — взглядом прошу.

И Макс меня слышит. Обнимает, крепко к груди прижимает и долго гладит по спине, без какой-то там сексуальной подоплеки, пока я первой не отстраняюсь, предварительно вытерев пальцами пролившиеся слезы.

— Спасибо за тимбилдинг, — шмыгаю потекшим носом. — Я… ценю все, что ты для меня делаешь. И я не про что-то материальное… Я о том, что ни за какие деньги не купишь. Ты правда меня знаешь. И ты… мой… самый… — шепчу судорожно, — близкий.

— Ты моя — тоже. Самая, Мань, — Макс еще раз нежно по руке ладонью проводит. — Все хорошо?

— Да… Я… — пячусь назад и окидываю взглядом комнату. — Приберусь тут. А ты мне баню обещал. Я грязная как хрюшка.

— Сейчас и займусь. Там сруб новый и печка, думаю, все проще будет, чем в доме. Поехал я, короче, за водой. Нашел фляги пустые. Затоплю. Потом дрова еще порублю. И снег покидаю, — сообщает о своих планах.

— Какой трудолюбивый финансовый директор, — не могу им не восхититься.

— Мань, я бы еще поел что-нибудь. Горячее. Потом. Пожалуйста. Если несложно, — вежливо просит.

И я киваю.

— Да, конечно. Приготовлю. Ты же на целую роту всего накупил. Всё обратно увезем.

— А, может, не увезем, — загадочно произносит Максим.

— Как это? Не увезем?

— Так это… Всё, давай хозяйничай. Зимний день короткий, а нам еще Новый год встречать.

11

— Ты чего опять раздетая выскочила⁈ — опершись на лопату, Потапов встречает мое появление во дворе с самым строгим видом.

К вечеру мороз еще сильнее окреп, и его колючее дыхание моментально сквозь одежду пробирает.

— Макс, ты можешь мне помочь на чердак залезть? — показываю на крышу домика. — Там должна быть елка искусственная и игрушки. Если их, конечно, не выкинули.

— Тебя духом Нового года накрыло, что ли? — усмехается Максим.

Я ежусь, обхватив себя руками. В отличие от меня, заметно, что Максу жарко: фуфайка расстегнута, шапка сдвинута назад, а щеки румяные — засмотреться можно.

Деловой стиль Потапову очень идет: брюки, пиджаки, рубашки, галстуки — на нем всегда все сидит идеально.

Но деревенский фэшн — как выяснилось, идет и сидит в разы больше и лучше! Вот он, истинный Макс — простой и работящий. Настоящий мужчина.

И вся прелесть его образа, наверное, заключается в том, что таким Потапова могу видеть только я. Только я, понимаете?

— Да, накрыло, — отвечаю с опозданием, откровенно залюбовавшись им.

— Сам залезу и поищу. В дом зайди уже! — прогоняет меня с улицы.

Я не спорю, в тепло возвращаюсь и теперь на контрасте с чистым уличным воздухом замечаю, какие потрясающие ароматы в избушке витают.

Одна из двух конфорок на электрической плитке не работает, но вторая не подкачала. Надев рукавицу, я осторожно снимаю крышку и пробую. Жаркое из вырезки с черносливом в старой бабушкиной скороварке удалось. Надеюсь, что Максу понравится. Я очень хочу, чтобы ему понравилось, ведь я давно уже с таким удовольствием ни для кого не готовила.

Скороварку убираю на дощечку и ставлю чайник, мою зелень, нарезаю, параллельно заправляю маслом и винным уксусом винегрет.

Представляете, Потапов объявил, что хочет именно этот салат с, внимание, французским названием, пока я его в магазине пытала, что бы такого сегодня простого приготовить. Нашим легче. Я нашла в «Магните» готовый набор для винегрета, от себя покрошила в него маринованные огурцы — овощи мне пресными показались, добавила лук и консервированный горошек.

Из новогоднего меню больше у нас ничего особенного и нет, кроме фруктов, сыров и мясной тарелки.

— Ты все нашел! — радуюсь, как дитя, когда Макс заносит в дом небольшую нейлоновую елку, а следом коробку из-под телевизора.

— Куда ставить? — разувшись у порога, Макс скидывает верхнюю одежду. — Крестовину не нашел. Как смог — сколотил, — обращает мое внимание на подставку для елки.

И явно скромничает — она, словно, тут и была.

— Все супер! У тебя золотые руки! Давай вот тут поставим, — прохожу в комнату и на пространство между телевизором и креслом показываю.

— Должна войти, — соглашается Максим.

Входит идеально.

Первым делом я поправляю покореженные ветви и обматываю ель купленной вчера гирляндой. Другая — паутинка — уже на кухонном окне мигает.

— Смотри, какие!

Открыв коробку, достаю одну из коробочек поменьше и показываю Максу спасенные им из забвения елочные украшения, переложенные потемневшей ватой и засыпанные осколками менее везучих своих собратьев.

Очень жаль побитые советские игрушки — это же такой раритет. Но целых гораздо больше: шишки, кукурузки, сосульки, колокольчики, домики, разноцветные шары с выемками и со «снегом», стеклянные бусы. Я трепетно перебираю, изучаю каждую, прежде чем на елку повесить. В завершение набрасываю на верхние ветви серебряный «дождик».

Максим тем временем находит в коробке запечатанную пачку ветхих бумажных флажков и мне показывает.

Читаю на упаковке: Флажки елочные «Цирк». Бумажные. Двухсторонние.1984 г. 30 шт.

— Восемьдесят четвертый! — поражаюсь возрасту этих бумажек, отряхивая руки от налипшей трухи и пыли. — Нас с тобой тогда еще даже в планах не было!

— Разумеется, Мань. Наши родители тогда еще в школу ходили.

— Да-а, — тяну с какой-то неизъяснимой ностальгией.

Ведь эти старые игрушки — свидетели не одного праздника, — помнят еще моего папу маленьким и дядю Мишу. А я вдруг вспоминаю елочные украшения в нашем доме. У нас точно так же, в гараже, в этом ненавистном всем нам гараже, стоит искусственная елка и есть коробка с игрушками. И точно так же их уже годами никто не достает.

Если бы сейчас я увидела те самые игрушки, точно бы разревелась. А эти, бабушкины, из прошлой эпохи, дарят только самые теплые ощущения.

И все же есть у меня новогоднее воспоминание, о котором я могу говорить без слез. Им и спешу поделиться с Максом.

Но сначала прошу его погасить свет.

— Помню, в детстве залезешь под елку… Не тут. Дома, — говоря это, я опускаюсь на ковер и заползаю под ель таким образом, что голова под нижними ветками оказывается. — Вот так ляжешь и смотришь наверх. И кажется, что там происходит волшебство. — Прищурившись, я всматриваюсь вглубь нейлоновых ветвей, где в отражении шаров и переливах мишуры мерцают огоньки гирлянды. Фоном на телевизоре звучит мелодия из старого фильма. И творится реальная магия. Вдруг становится легко и радостно на душе, совсем как в детстве. — Иди сюда, — шепчу Максу из-под елки.

— Ма-ань, — слышу его хриплый смех.

— Ну иди, иди, — рукой подзываю. — Выключи взрослого дядьку, найди своего внутреннего ребенка и полежи минуту.

— Только ради тебя.

Максим устраивается рядом. Мы лежим в тишине, плечо к плечу, а после я замечаю, что он не вверх смотрит, а на меня.

— Да ты туда смотри! — подбородком ему задаю направление.

— А… Да-а, — рассеянно тянет. Чувствую, как его пальцы находят мои и нежно поглаживают. — Ма-ань? — тихо зовет Максим.

— Что? — поворачиваюсь, и мы сливаемся взглядами.

В темных глазах Потапова вспыхивают красные искры, хотя на ели сейчас зеленые светодиоды загораются. У меня в груди мгновенно своя собственная гирлянда зажигается и с медленным плавлением затрагивает низ живота.

— А давай тут на все новогодние зависнем? — предлагает Макс, переплетая наши пальцы.

— Зачем?

— Проведем вместе каникулы, — говорит очень выверенным тоном.

У меня даже мысли не возникает, чтобы отказать ему. Напротив, голова кружится и такая эйфория захватывает, когда понимаю, сколько у нас будет времени, чтобы… Чтобы… что? Я не знаю, как это назвать…

Мутки. Да. Точно.

— А твои родители? — все же считаю нужным напомнить Максиму. Мутки — мутками, дружба — дружбой, но Потапов — единственный ребенок в семье, объект гордости и обожания родителей, и отношения у них очень уважительные и трепетные. — Ты ведь к ним всегда первого числа ходишь поздравлять.

— Извинюсь, объясню, что у меня исключительная ситуация, и в этот раз не получится. Они поймут.

— Исключительная? — хочется понять, что стоит за этим выражением.

— Да, — лаконично отвечает Макс.

Гораздо больше информации я получаю из его прикосновений. Казалось бы, мы всего лишь держимся за руки, но ощущения такие, словно трахаемся ими: плавно и чувственно. Adagio.

— Ты меня сейчас соблазняешь? — дразню его улыбкой.

— Получается? — сипло переспрашивает и прочищает горло.

— Ага…

Тогда Макс пальцы освобождает и на бок перекатывается, попутно обнимая меня за талию, и тоже вынуждает повернуться.

— Мань, мой внутренний ребенок хочет целоваться, — сообщает, приближая лицо к моему. — Мы же не станем его расстраивать? — горящий взгляд на мой рот нацеливает.

В груди и горле так беспокойно становится, что я судорожно глотаю, прежде чем головой помотать:

— Не станем…

Прикосновения его губ и густой щетины встречаю тихим всхлипом. Макс не торопясь ласкает меня, постепенно раскручивая поцелуй с вполне целомудренного до влажного, громкого и одуряюще-эротичного.

— Вот оно — волшебство, Мань, — шепчет в короткую передышку.

И только мы на новый круг заходим, как нас отвлекает шуршание по ту сторону елки.

— Вуся, брысь! — шугаю кота, играющего с «дождиком».

— Кошка и елка — извечное противостояние, — усмехается Макс, водя ладонью по моему боку.

— Он — кот, — в который раз поправляю.

— Мань, так мы останемся? До восьмого? — спрашивает таким голосом, словно от моего ответа вся его жизнь зависит.

— Да что мы тут делать будем столько дней? — даже теряюсь.

Больше недели в глуши, без интернета, без городского комфорта… Неужели Максу тут настолько нравится?

— Мы будем делать все, что до этого делали, только еще качественнее, — сообщает он.

Звучит двусмысленно, согласитесь.

Еще качественнее… Я все в красках представляю… Мамочки.

И, выдержав паузу, чисто ради приличия, великодушно соглашаюсь:

— Ну давай. Посмотрим, насколько тебя хватит.

— Меня-то хватит. А ты меня потянешь? — и снова его слова можно трактовать двояко.

— Так… Мы сейчас про что? — пытаюсь выяснить, о чем речь-то.

Улыбнувшись, Макс сохраняет интригу, за бок меня сотрясает и первым выползает из-под елки, оповещая:

— В баню пошли, Мань.

— Ты же голодный. У меня всё готово, — сдвигаюсь, принимаю протянутую им руку и тоже встаю.

— Ага, очень вкусно пахнет, но давай потом. Вместе поужинаем… — Потапов заключает меня в объятия. — Сначала баня. Ты же грязная как хрюшка. Я — вообще, как свинья, — сообщает со смехом. — Я тебе спинку потру. Ты — мне. Или стесняешься меня?

— Нет. А ты меня? — любопытствую с улыбкой.

— И я тебя…

12

— Ты вообще потеешь когда-нибудь, Мань? — усмехается Максим, заметив, что по истечении двадцати минут с меня ни одной капли не скатилось.

— Я только согрелась.

Чувствую, как все волоски дыбом поднимаются. Тело наконец-то набралось жаром, о чем и сообщают тепловые рецепторы, покрывая мои бедра, плечи и спину обильными мурашками. Ощущения при этом приятные и смешанные. Не совсем понятно: холодно мне или тепло.

А вот тотально восприимчивый к высоким температурам Потапов уже давно вовсю обливается потом. Зрелище очень сексуальное, надо сказать.

— Всё… Я больше не могу, — поднявшись с лавки уровнем ниже, Макс опрокидывает себе на голову ковш ледяной воды и выскакивает в предбанник, запуская в парную клубы холодного воздуха.

Только его голую узкую задницу я и видела.

Пока этот слабачок прохлаждается, поддаю пару и как следует пропотеваю. После, конечно, тоже выхожу остыть, и мы занимаем исходные позиции: я выше, Макс ниже.

Веника, жаль, нет. Дядя их не заготавливает по причине того, что только летом тут бывает и парится свежесрезанными.

— Мань, а у тебя тут не греется? — Максим задевает себя за кончик носа, имея в виду мой септум.

— Нет. Это же титан, а не серебро, — машинально тоже касаюсь пирсинга.

Его сейчас едва ли можно назвать даже теплым.

— Больно было делать?

— Мне — да. Ужасно больно, — сознаюсь, поморщившись. — Я еще хотела соски проколоть, но больше не решилась.

— Даже не знаю, рад я или огорчен, что ты их не проколола, — Максим чрезвычайно выразительный взгляд на мою грудь обращает. Замечаю, как прокатывается кадык на его вытянутой шее. — Так… Ладно…

Испустив тяжкий вздох, Макс смахивает с лица очередную порцию влаги. Встряхнув головой, будто бы хватает себя за шкирку и насильно заставляет подняться, зачерпнуть горячей воды, чуть разбавить ее холодной, взять бритву и опустить ее в ковш.

И я слишком поздно соображаю, что он задумал.

— Ма-акс, ну зачем⁈ Тебе так классно было с щетиной! — сокрушаюсь, наблюдая, как Потапов, пройдясь лезвием над верхней губой, переключается на нижнюю часть щеки.

— Без триммера завтра это уже будет не щетина, а борода, — объясняет он столь радикальные меры. — У меня волосы растут по миллиметру в час.

— Ну и ладно. Пусть растут, — расстроенно тяну.

— Не, не, с бородой еще больше возни, чем с обычным бритьем, поверь. — Ополоснув станок, Макс протягивает мне его со словами: — Мань, не в службу, а в дружбу? Без зеркала вообще непонятно, что я делаю.

— Ладно, — вздыхаю. Мне все еще безумно жаль его буйную растительность на лице. — Давай.

Я встаю, располагаюсь напротив сидящего Макса и стукаюсь о его колени. Тогда он шире бедра разводит, чтобы я могла ближе подступиться.

«Не смотри вниз. Не смотри вниз», — твержу себе.

И, конечно же, пялюсь на детородный орган Потапова, величественно эрегирующий и впечатляющий своей длиной — великолепной гардой и ее могучим завершением — обнажившейся набухшей темно-розовой головкой.

— Ты куда там смотришь, Ма-ань? — Макс, разумеется, замечает мой нездоровый интерес к его длиннющему пенису.

Но, простите, у меня есть тому оправдание. Мне интересно. Ведь Потапова-старшего я видела миллион раз за свою жизнь, а младшего — только второй наблюдаю.

— У тебя… классный член, — спешу отдать ему должное.

— О, спасибо, — смеется Максим.

И, клянусь, его классный член тоже реагирует на комплимент, подергиваясь и вытягиваясь вверх так, словно на него действует обратная гравитация.

Крепче смыкаю мокрые бедра. По спине, груди и ногам струйками стекает пот. Между ног я тоже влажная.

«Хочу снова этот член в себя», — всё, о чем я сейчас способна думать.

Само собой, вида не подаю, как озабочена своими мыслями. Только часто дышу, украдкой сокращаю внутренние мышцы и с умным лицом, схватив за подбородок, вращаю голову Потапова, чтобы понять, откуда начать бритье.

— А у тебя… все классное, Мань, — сообщает Макс, позволяя крутить его туда-сюда.

В итоге я просто продолжаю с проплешины, которую оставил Макс.

А тот беззастенчиво трогает мое тело, ощупывая каждый доступный ему сантиметр: бедра, живот, шею, талию, пах и груди.

Я брею Макса, а он лапает меня. Я его брею, а он лапает. Я его… А он…

С силой стискиваю бедра… Черт.

— Я тебя пораню, — приостанавливаюсь, когда он мой разбухший в жаре и влаге сосок пальцами ласкать принимается.

— Похрен… Рань, — отбивает сипло. — Истеку кровью с таким видом перед глазами.

— Что ты несешь?

Вроде, смеюсь, а сама плавлюсь от его прикосновений. Сладкое жжение между ног добавляет красок впечатлениям, которые проживаю, пока избавляю Макса от густой щетины.

После очередного протяжного вздоха он все же отпускает грудь и мягко перехватывает за запястье левую руку, чтобы повторить пальцами очертания монохромного изображения на плече. Крупные бутоны роз.

— Это что за птица? — перемещает палец к внешней стороне татуировки.

— Соловей.

Дальше Макс переключается на цветной «рукав» другой руки с преобладанием красного и зеленого. Моя правая забита от самого плеча до фаланг пальцев. На нее тоже нанесены цветы — снова розы, розовые маргаритки, ящерица и бабочка. На тыльной стороне ладони цветет уже теряющая яркость и контур большая алая роза.

— Это все вместе надо воспринимать или как? — взяв за обе руки, Макс переводит взгляд с одной на другую, пытаясь оценить взаимосвязь и смысловую нагрузку моих татуировок.

— Да… Это все вместе… — я выворачиваю правую, ополаскиваю станок и возвращаюсь к возложенной на меня миссии. — Из одной грустной сказки сюжет.

— Что за сказка? — любопытствует Макс.

— Оскар Уайльд. «Соловей и роза».

Подталкиваю его голову вверх, чтобы заняться подбородком.

— И о чем она? — клокочет напряженным горлом Потапов.

— Прочти, узнаешь.

— Прочту. Но ты скажи, о чем там. Мне же прямо сейчас интересно, — настойчиво просит, растопырив пальцы у меня на бедрах.

— Там… — растерянно пожимаю плечами. Ведь никто никогда не интересовался тем, есть ли какая-то символическая связь и значение у моих татуировок, воспринимая их лишь как часть моего неотъемлемого стиля. А Максу вот все надо знать. — В общем, там о любви. О смерти. Об одиночестве настоящего художника, — снова толкаю бритву в воду.

Немного помолчав, Потапов вверх взгляд перекатывает и прижимает два пальца к тату, расположенной чуть ниже яремной ямки, где у меня набит вопросительный знак.

— А это что означает, эстетка? Я, вроде, спрашивал, но не помню, что ты ответила.

— Я сказала, чтобы ты отстал, — руку его от себя отпихиваю, чтобы не мешал. — Как сейчас помню. Потому что ожидала, что ты снова начнешь меня воспитывать.

— Так и в итоге?

— Да ничего он не значит. Просто смотрится загадочно и все, — говорю, как есть.

— Красиво тебе, Мань, это всё, — объявляет Макс, сканируя меня жадным взглядом.

— Ты же на меня гнал из-за них.

— Я… — он головой медленно мотает. — Я гнал не поэтому. Я гнал из-за того, что их тебе делал этот ушлёпок расписной, — моего первого — Витю — припоминает.

— Гнал из-за Вити? — удивленно переспрашиваю.

— Я его просто ненавидел за то, как сильно ты с ним изменилась, — мрачно кивает Максим.

— Да он едва ли в том виноват. Он просто тогда оказался рядом… — умолкаю, мысленно возвращаясь в тот период жизни. — Но татуировки мне не Витя набивал, а одна очень талантливая девочка — Эля, — довожу до сведения Потапова.

— Да? — заметно, что эта новость приходится ему по душе. — Тогда они мне еще больше нравятся.

Его наглые ладони снова ползут по моим бедрам, поглаживают тату на левом боку, где изящно выписан нотный стан и скрипичный ключ, поднимаются выше и накрывают груди. И взгляд у Макса такой провокационный, что еще немного, и я его прямо тут оседлаю.

— Ты можешь помолчать и не лапать меня? — отбиваю нарочито строго. — Невозможно же брить. Сиди смирно, или я тебя сейчас оставлю с проплешинами и ходи так! — угрожаю ему.

— Всё-всё, Мань, — он послушно отводит руки с груди.

Без болтовни и домоганий Потапова дело продвигается куда быстрее. Покончив с бритьем, Макс умывается и просит разрешения взять мою мочалку. Делюсь по-братски. Все равно я пока голову мою.

И, кажется, что ничего особенного не происходит. Кажется, все так, как и должно быть.

В какой-то момент, правда, я все же цепенею и ловлю себя на том, что происходящее между мной и Максом — какой-то запредельный сюр.

Я и Потапов. Голые. Голые. Голые. Голые. Голые. Голые…

— Мань, я же думал, что он позовет тебя замуж, — своим неожиданным признанием Максим останавливает мой мыслительный аттракцион.

— Кто? Витя? — кошусь на него непонимающе.

— Нет. Дэн.

— А-а… — тяну растерянно, отжимая свои короткие волосы.

— Ты ещё вспоминаешь о нём?

— О Денисе? — переспрашиваю, озадаченная тем, что Макс, в принципе, думал о таких вещах. — Нет.

И это правда.

Когда Денис, уходя, сказал, что я никому не буду нужна со своим дебильным характером и гармошкой, от которой у него трещит голова после рабочего дня, единственное, что я о нём теперь думаю: «Вот же козёл».

— Почему вы расстались?

Я глубоко вдыхаю насыщенный влагой и запахом дерева воздух.

— Банально — не вывезли совместный быт.

— Не прошли проверку? И на чем он засыпался? — намывая себя моей черной мочалкой-шариком, как бы, между делом осведомляется Макс.

— О, меня бесили его ежедневные тарелки в раковине, ещё он постоянно курил в ванной… И он редко мылся, — усмехаюсь, впервые так откровенно обсуждая с кем-то своего бывшего.

— Крутой Дэнчик оказался засранцем? — смеется Максим. — Ты же вот только вчера говорила, что с ним все окей было.

— Да… Так и было. Нормальный он. Ну, блин… Всё это ерунда, в общем. И я тоже его не устраивала: готовила не то, не так или вообще не готовила. С друзьями его не так общалась. Деньги не так тратила — свои причем. Ещё он меня к Вите ревновал постоянно, потому что тот мне вечно по синьке названивал или написывал… Еще мама его меня не переваривала, думала, что я наркоша, и со мной Денисочка свернет на кривую дорожку. Ну… Типично для тетки ее лет с всратым в мозг пониманием того, как должна выглядеть избранница ее ненаглядного сыночка. Денис меня строил, а меня это бесило, — почти на одном дыхании выкатываю Потапову все от мелочей до вещей, с которыми я не могла мириться в прежних отношениях.

— На кривую дорожку? — недоверчиво усмехается Макс. — Ты… кого-то?

— Ты позвал меня в баню, чтобы обсудить моих бывших, что ли? — теряюсь под его пронзительным взглядом.

— Нахер их, — выругавшись, Макс поднимает таз, чтобы окатить себя водой.

Я забираю мочалку, ополаскиваю и обильно сдабриваю ее гелем для душа.

— Жарко… — вожу ей по телу уже из последних сил.

— Горячо… — придвинувшись, Макс снова дает волю своим бесстыжим рукам и густую пену между ног размазывает, раскрывая меня. — Хочу тебя, Мань… До сажи перед глазами хочу.

— Я вижу, — отмечаю, что член у Потапова снова воспрянул.

— Оно само.

— Да-да.

Выскальзываю из его рук, словно кусок мыла. Встаю на пол и, поставив ногу на нижнюю полку, продолжаю себя намывать.

— Мань, если это всё реально перебор, и я форсирую, а я… — с досадой вздыхает Максим, — трындец, как форсирую, похоже… То мы притормозим. Мне с тобой просто хорошо.

— Все-таки боишься, что силенок на меня не хватит? — взглядом его насмешливым окидываю.

Однако Макс встречает его со всей серьезностью, глухо возражая:

— Нет. Я тоже боюсь всё испортить. Ты слишком важна для меня. Очень ценю нашу дружбу и общение. Но секс с тобой, Мань… — вдавив в глаза основания ладоней, он обессиленно головой мотает, прежде чем сознаться: — Это лучшее, что я испытывал… с любой женщиной. Я тебя распробовал и улетел. Хочу ещё. Еще хочу тебя, Маша.

В груди ощутимо тяжелеет. Потапов говорит такие вещи, в которые невозможно поверить, только я знаю, вижу, чувствую, что его слова — правда.

— Это взаимно, — толкаю судорожно.

— Тогда супер… — он кивает. Я тоже. И мы приходим к понятному нам обоим безмолвному согласию. — Передай шампунь, — просит он уже совсем буднично.

Я игнорирую его просьбу, смываю с себя пену, после чего беру черный флакон с дозатором и приближаюсь к Максу.

— Можно мне? — открываю шампунь.

Мне хочется помыть ему голову. Не спрашивайте, нахрена. Я сама не знаю. Хочу и всё.

— Тебе все можно, — улыбается.

Тщательно вспенив его густые темные волосы, излишки пены по мохнатой груди размазываю.

— Да-а, ты реально такой волосатый… Как орангутанг.

— Не нравится?

— Очень… нравится, — сжав пальцы, оттягиваю его волоски на груди. — Тебе красиво.

— А ты такая вся гладенькая… и влажная… Хочется тебе… полизать… — с лихой ухмылкой произносит Макс, ныряя ладонью мне между ног.

Непроизвольно потираюсь о его руку, но стопорю себя.

В бане я с ним трахаться точно не буду. Это же как-то… Ну… Фу-у…

Или буду.

С этой мыслью я снова прокатываюсь мокрыми складками по его руке, параллельно возвращая пальцы в пенную шевелюру.

— Приятно пахнет, — зажмурившись, кайфует Макс.

Пена у него уже со лба по лицу стекает.

— Это «Наркотик». Шампунь так называется. В составе одна химия, но пахнет, да, прикольно, — тоже не без удовольствия вдыхаю будоражащий парфюм.

— Шампунь с запахом дури, — смеется Потапов, слепо нащупывая мою задницу. — Класс.

— Ты очень эффектно ухаживаешь и потрясающе подкатываешь, Макс. Я оценила. И не устояла. Да любая бы не устояла, — все это я говорю, воспользовавшись тем, что у Макса глаза закрыты. — Но можешь сильно не стараться. Мне с тобой тоже… просто… хорошо.

Зачерпнув ковшом воду, ополаскиваю его волосы до тех пор, пока вся пена вокруг моих ног не собирается большим пушистым облаком.

— Надо, чтобы было лучше, — булькает Максим, выплевывая попавшую в рот воду.

— Мне кажется, лучше не бывает. И я предлагаю остановиться на этих… десяти днях, чтобы действительно ничего не испортить.

Мы сталкиваемся взглядами, и Макс очень развязным тоном проговаривает:

— А я предлагаю не загадывать.

— Тогда что ты будешь делать, если я снова в тебя влюблюсь? — в штыки воспринимаю его легкомысленное заявление.

— Влюбись — узнаешь, — отбивает он, искушая своим многообещающим взглядом.

От него у меня внутри все сотрясается и следом замирает.

— Нет. Я не буду. Не хочу, — качаю головой, пережив небольшую остановку сердца. — И ты не влюбляйся, ладно?

— Иди сюда… — Макс жестом просит меня приблизиться.

Уперев ладони по сторонам от его бедер, я медленно наклоняюсь:

— Ну что?

— Тебя забыл спросить, что мне делать, — бросает он хлестко и горячо. И следом командует: — Поворачивайся…

13

— Тебя забыл спросить, что мне делать. Поворачивайся…

Я, конечно же, слушаюсь, надеясь, что он снова меня отшлепает после такого властного волеизъявления, но Потапов обескураживает тем, что всего лишь трет мне спинку. Как и обещал.

На этом наш совместный поход в баню завершается.

Дома я скрываюсь в прохладной спаленке, где переодеваюсь в укороченный черный топ из крупной сетки с длинным рукавом. Под него надеваю красный лифчик и в пару к нему такие же стринги, а поверх них черные штаны из эко-кожи на кулиске.

Ресницы не крашу, но карандашом по нижним векам прохожусь и остатками «Кензо» себя пшикаю. Волосы сушу полотенцем, немного мусса для укладки распределяю, взлохмачиваю — прическа готова.

Образ завершают две пары белых носков и старые вязаные тапочки. Потому что никакое желание быть сегодня красивой не победит мою мерзлявость.

— Мань, есть что на меня? — Макс заглядывает в комнату, предварительно постучав. Он по пояс голый — в чёрных джинсах, такой весь беленький и розовенький после бани. — Мм-м, ты наряжаешься? Какая… — его взгляд меняется, когда он им по мне проводит.

— Да просто все остальное, как из задницы. А утюга тут нет. Я вчера сырые шмотки покидала в сумку, а развесить забыла. — Язык прикусываю, заметив как Макс улыбается, слушая мою нелепую отмазку. Вообще-то, я не вру, но нарядилась я действительно специально для него. — У меня есть на тебя футболка, пошли.

С независимым видом протискиваюсь между ним и косяком, прохожу в главную комнату и снимаю с веревки за печкой черную футболку оверсайз с репсовой белой биркой внизу.

— Вот, держи, вроде, высохла, — вручаю ее Максу, ощупав в разных местах.

— Женская? — усмехается тот, с сомнением поглядывая то на меня, то на футболку.

Я глаза закатываю. Мальчики — такие мальчики. В детстве они боятся надеть что-то, что, по их мнению, носят только девочки, дабы не прослыть «уебаном».

Простите за маты. Не мои слова — моего брата.

Но, оказывается, с годами ничего не меняется.

— Не женская, — смеюсь и предъявляю Потапову тканевую этикетку на изнанке. — Вот. Читай. Оверсайз. Унисекс. Не бойся. Это всего лишь футболка, Макс, — пихаю ею в его голую волосатую грудь.

— Надо было сегодня пару купить, — бормочет он, пока одевается. — Я что-то не подумал.

— Мятая только, — расправляю пальцами загибы на его широких плечах и прищуриваюсь, подразниваю: — А это что сейчас было? Футболочный сексизм?

Безразмерная вещица из моего гардероба, что на мне, обычно, болтается пиратским флагом, на Макса садится идеально.

— Очень удобно. Спасибо, — дипломатично отбивает Потапов, делая несколько махов руками, чтобы показать, что ему реально удобно в ней. — Но вот это мне больше нравится, — двигает подбородком, на мою сетку указывая.

— Поменяемся?

— Нет, она мне нравится на тебе, — ухватив за низ топа, обшитого широкой белой резинкой с надписью, тянет меня к себе.

И я шагаю.

— Подкат засчитан, — вписываюсь в него максимально плотно и на автомате целую в гладко выбритый подбородок. Замираем оба. Как подмороженные друг на друга смотрим, пока я наконец не нахожусь с тем, чтобы признаться в не совсем аппетитных делах: — Пошли уже есть. У меня кишки слиплись.

Перевожу дыхание и с пылающими щеками прохожу в кухонную зону, где вцепляюсь руками в столешницу.

Казалось бы, что такого? Мы с Потаповым уже и целовались, и секс у нас был. Но вот этот невинный спонтанный чмок вдруг весь воздух у меня из груди выбил.

— Мань, с чем помочь, говори, — спрашивает Максим, выводя меня из замешательства.

Оглядываюсь заторможенно под мелодию Таривердиева, чей «Вальс для аккордеона» я так люблю играть. По телеку идет «Ирония судьбы».

— Серый в ёлочку из «Мосторга», — объявляет с экрана полубухой герой фильма, сотрясая пиджак. — А давай стол в ту сторону поставим, напротив телека, — вдруг приходит мне идея.

— Как скажешь.

И стол из кухни переезжает ближе к елке. Я снимаю с него цветастую клеенку и покрываю найденной в шкафу льняной оливковой скатертью. Ткань вся в заломах от того, что много лет пролежала свернутой, но на вид она не просто чистая, а абсолютно новая.

Гирлянду в статичном режиме фиксирую и прошу Максима зажечь свечи.

Сервировка у нас тоже аутентичная: разномастные тарелки, советский хрусталь в виде салатника, вилки и ножи с пластиковыми ручками и граненые стаканы.

Свет гасим и вскоре за столом располагаемся. Макс на шампанском проволочку выворачивает, хлопает пробкой, переполошив спящего Вусю, и разливает «шампунь» по стаканам.

— Давай проводим старый год, — вручает мне один.

Берет свой, мы чокаемся, и я говорю:

— Да пошел он.

Делаю несколько глотков и морщусь.

— Такой плохой год? — Потапов же пить не спешит.

— Да нет… Год как год… Бывало хуже. Прошел и ладно.

— А я ему благодарен, Маш, — сообщает Макс, покручивая в пальцах стакан.

— Ну да, — допираю, о чем он говорит. — Ты же новую должность получил.

Странно усмехнувшись, Потапов кивает:

— Ага, должность, — и наконец пригубляет.

А дальше больше на еду налегает.

— Все очень вкусно, Мань. Ты умница, — еще и хвалит.

Мне же одно удовольствие — наблюдать, с каким аппетитом он ест.

— Ты тоже молодец. Все дела переделал, — ответно превозношу его.

— Ну… допустим, еще не все, — цепляется к последнему.

Оставляю это без комментариев.

Знаю, что не все.

Ну а пока мы едим, пьем шампанское и смотрим старый советский фильм.

— Макс, а что бы ты сделал, если бы застал свою женщину вот так, с левым мужиком? — в какой-то момент спрашиваю Потапова.

— Свихнулся бы от ревности.

— Как Ипполит?

— Да как десять Ипполитов, — не задумываясь, отбивает Максим.

— Не знала, что ты такой собственник.

Пытаюсь понять, откуда это в нем, если его самые долгие отношения длились без малого месяц.

— Теперь знаешь, — добавляет, глядя на меня с невыразимой нежностью.

С нежностью. Макс. Глядит на меня.

— Пошли уже в постель, бро, — провокационно отражаю, чтобы не забывался, кто мы друг другу. — А то ты сейчас объешься и ничего не сможешь.

— Я все смогу, Маш, — Макс не теряется и подмигивает мне. — Не гони. Мы все успеем. Можно поесть?

— Извини. Я шучу, — прикладываю ладонь к горячей щеке. Вроде, хотела Макса подразнить, но в итоге мне теперь стыдно за то, что я несу. — Ешь на здоровье… Вон… сколько всего, — перевожу взгляд на стол.

— Ты сейчас, как она сказала, — улыбается Максим, кивая на экран.

— Она такое говорила? — героиню фильма разглядываю.

— Еще нет. Дальше скажет.

— Ты что фанат этого фильма? Наизусть все выучил?

— Мамин любимый. Раньше волей-не волей приходилось смотреть. Вечер тридцать первого — пожалуй, моё лучшее детское ощущение.

— А я больше первое число люблю теперь, — делюсь ответно, сосредоточив взгляд на пламени свечи. — Пустынный город, тихо утром. И это такая хорошая тишина, что ее хочется слушать и слушать, а если и нарушать, то только чем-то очень особенным. Но лучше не нарушать. А просто внимать ей и замирать от мысли, что вот он — твой новый шанс, что уж в этом году все и правда будет по-другому. Но потом этот день очень быстро заканчивается, и кроме того, что мне возраст в очередной раз подкидывают, ничего ровным счетом не происходит, — заканчиваю я на миноре.

— Да у меня так же, Мань. Вообще не понял, как последние пять лет прошли.

— Разве ты недоволен своей жизнью?

— Да не знаю… В чем-то удовлетворен, не спорю. Но в целом — такое… — Потапов неуверенно плечами ведет.

— Кризис тридцатилетних подъезжает? — делаю предположение.

— Видимо.

— Тридцать — это фигня, — спешу его успокоить. — Тем более для мужчины. Вот двадцать пять — это самый тупой возраст для женщины, если она не замужем.

— Почему?

— Потому что непонятно, лошара ты уже или наоборот — в числе счастливчиков, тех, кого еще не накрыло инстинктом размножения.

— А если двадцать восемь, как мне? — с интересом подхватывает Макс. — Получается, это уже точно лошара?

— Ой, в двадцать восемь уже поздняк метаться. В двадцать восемь надо пройти диспансеризацию, начать следить за АД, завести себе пакет с пакетами, полить засохший кактус, взяться за ум, переехать обратно к родителям, лечь в свою старую кроватку и ждать конца. Двадцать восемь — это все… — делаю неопределенный жест. — Рубеж. Для женщины, — акцентирую. — А вам-то мужикам чего переживать. И ты еще все успеешь.

— Мань, это сейчас был женский сексизм? — улыбается Максим.

— Ха… — отбиваю с сарказмом. — Говоря «женский сексизм» ты сам признаешь в себе сексиста! Почему нельзя было просто сказать: «Мань, это сейчас был сексизм?» — цепляюсь к словам. — Но ты добавил «женский». То есть, в твоем понимании существует просто сексизм — вне категорий, а есть второсортный — «женский». Да?

— Подискутируем? — вкрадчиво задвигает Макс, а после улыбается, да так соблазнительно, что я таю. Вот реально, меня просто расплющивает под его взглядом. — Или потанцуем? — добавляет после паузы.

И его «потанцуем» — прямо в сердечко, девочки.

— Хорош… — отдаю должное его обаянию и умению очаровывать. — Ой как хорош… Ты хоть понимаешь, какое ты чудо, Потапов?

— Это ты чудо, Мань, — говорит он, поднимаясь.

— Скорее, чудачка, — на стуле разворачиваюсь, наблюдая, как Макс возится с кассетником.

— Тогда я тоже чудак, — соглашается он и сообщает: — Внимание. Подключаю тяжелую артиллерию, — жмет на «плей».

Снова заряжает Боярского.

«Все пройдет».

Под нее мы и танцуем, тесно обнявшись и медленно кружась по ковру.

— Ты не замечал, что Боярский очень на моего папу похож? — спрашиваю Макса, положив голову ему на плечо.

— Боярский похож на дядь Толю? Может, наоборот? — смеется Максим.

— Какая разница. У них даже морщины одинаковые. И усы… И голос… И улыбка… — роняю печально.

— Скучаешь по отцу? — Макс все понимает.

— Ужасно…

— Пошли, Мань, прогуляемся, — и он вдруг тормозит наш танец.

— Куда?

— Ну туда, где связь ловит. Родителям позвоним. Может, до твоего дозвонимся тоже.

— Да он в рейсе когда, без вариантов.

Беру со стола телефон: 20:17

Папа сейчас далеко. На вахте. На борту рыболовного траулера. Аж на Сахалине. И у него уже следующий год как два часа наступил.

— Ну маме, моим позвоним. Ждут ведь, одевайся, пошли, — тормошит меня Макс.

И я киваю:

— Давай, конечно.

14

— Вы у себя, дома? Вдвоем с Денисом будете встречать или собираетесь куда? — чрезвычайно вкрадчиво спрашивает мама.

— Да… — покосившись на Макса, тактично ожидающего меня в отдалении, стараюсь говорить как можно тише. — Мы вдвоём, мам, — в потоке вранья, это единственные слова, за которые мне нестыдно.

Наверное, оттого, что говорю я их, имея в виду Макса, а не Дениса, с которым, как мама думает, я все еще нахожусь в отношениях.

— Ну передай привет Денису, поздравь от нас, — просит ни о чем не подозревающая мама. — Что-то давно не приводишь его, Маш. Я уж думаю, не обиделся ли на что. Вроде, я в последний ваш визит ничего такого не говорила ему. Или что, Маш? Ляпнула что-то, да?

Ага. Все-таки не такая уж и «ни о чем не подозревающая».

С Денисом я уже несколько недель, как рассталась. А маме не сказала. Вот так получилось. И она по-прежнему уверена, что я живу с Денисом и работаю в магазине «Крючок и поплавок».

Глупо веду себя, по-детски, по-идиотски. Сама знаю.

А как я ненавижу врать! Мне физически плохо и некомфортно становится от того, что я вешаю маме лапшу на уши.

Но ложь — как снежный ком. Если позволить набрать силу и вес, она так затягивает, что признаться в чем-то оказывается сродни селф-харму.

— Мам, ну что ты начинаешь? — Отвернувшись, телефон ладонью прикрываю и подальше от Потапова по скрипучему снегу прохожу. — Ничего ты не ляпала. И никто ни на кого не обиделся. Работали мы… Просто смены у обоих так совпали, что никак, — молочу что попало, лишь бы она не накручивала себя в праздник. — Всё, хорошо, мам. Не волнуйся.

— Ну ладно тогда, — с заметным облегчением выдыхает мне ухо. — Тут с тобой поговорить хотят. Передаю трубку, — сообщает заметно прохладнее. — А… И зарядник найди уже, а то не знала, что и думать, — добавляет напоследок.

— Хорошо… С наступающим, мам, — роняю, заинтригованная ее предупреждением.

— Ку-ку, Мань! — доносится из динамика такой родной и любимый голос.

Широко улыбаюсь в трубку.

«Маней» звали и зовут меня только самые важные мужчины в моей жизни: папа, Сашка. И Максим, конечно.

Услышать папу я никак не ожидала, поэтому сходу начинаю закидывать его вопросами:

— Папа⁈ Пап! Ты дома, что ли? Как? Откуда? Когда ты приехал⁈ — верещу на эмоциях, оглашая округу своими счастливыми воплями.

— Пришвартовался сегодня, — весело отбивает он, — ориентировочно в четырнадцать нуль-нуль. Сообщение твое получил днем, потом звоню тебе, звоню, не доступна, — сокрушается следом. — Зарядку где-то посеяла, что ли, Маша-растеряша? — повторяет ложь, которую я маме скормила чуть ранее.

— Пап, да как так-то⁈ — удивляюсь с еще большей силой. — Ты же в рейсе должен быть!

— Да всё, Мань, — смиренно тянет папа. — Хватит. Находился по морям. Списан в запас. Самовольно.

— Уволился, что ли?

— Да там всё одно к одному, — вздохнув и засмеявшись, он пускается в длинные объяснения: — Двадцать первого в шторм попали. Болтало так, что руль сорвало, ну и на брюхо сели. Потом буксировали нас в Холмск. Мы на якорь встали, механики давай выяснять, что там с управлением. Ребята все приуныли. Работы нет — зарплаты не жди. А у меня шейный хондроз, мать его ити, обострился. Благим матом орал, Маня. Ну меня в порту на скорую и в больничку. Пока укол не сделали, не отпустило. А потом там, в больнице, мне Шура наш приснился… Говорит, пап, чего лежишь, тебе же домой надо. И я оклемался чуток, думаю, и правда. Мне же домой надо. Ну и всё. Пошел в контору, мол, так и так, говорю, я домой поехал. А у меня же контракт. И я в лоб заму, хотите, говорю, увольняйте, как хотите, но этот Новый год я буду дома встречать. Ну зам поулыбался, посмотрел на меня и подумал, наверное, а и хрен с ним, и подписал мне все в трудовой чин чинарем… Расчет дали… Денег я нормально накопил. Теперь тебе квартиру купим, Мань. Хватит мыкаться по съемам. Свое жилье у тебя будет. Не зря я столько лет, Мань, слышишь? — и снова вздыхает. — А мне что? Много надо? У меня все есть. А вам молодым жить надо, — и, вроде бы, даже уже сам с собой разговаривает.

После новости о том, что папа был болен и лежал в больнице где-то на Сахалине все остальное я пропускаю мимо ушей.

— Папа, да как так⁈ Почему ты не сообщил, что в больнице лежишь! Один! На другом конце страны! — натурально отчитываю его. — Да на другом конце планеты почти! И мы же с тобой переписывались! А я ни сном, ни духом! — мне даже обидно становится.

— Да ты бы там надумала себе, Мань, — сладким голосом увещевает меня отец. — Все ж обошлось. Меньше знаешь — крепче спишь. Я тебе хотел сюрприз сделать.

— Ну и сюрприз, пап! — продолжаю ворчать. Не знаю, радуюсь я больше или сержусь, что он за нос меня водил. — Как ты сейчас⁈

— Я молодцом, Мань, — бодро отбивает. — Молодец, как малосольный огурец!

По голосу понимаю, что он уже нормально на грудь принял, и говорю:

— Пап, ты там закусывай, ладно. А то Новый год лицом в салате встретишь.

— Ты давай мне тут, отца не учи, — в шутку осаждает меня. — Лучше завтра своего Дениса бери и к нам приходите. Познакомимся уже наконец, чтоб по-людски, а? Он там тебя замуж не зовёт ещё?

— Нет, — сухо отрезаю, поглядывая на ходящего туда-сюда Потапова.

Он тоже по телефону общается — своим родителям звонит.

— Вот мода пошла! Как жить с девками, так будьте любезны, а как жениться… — папа грозно умолкает.

И я слышу, как на заднем фоне мама просит его до меня не докапываться в Новый год и убеждает папу, что мы сами с Денисом во всем разберемся.

— А я, Мань, разве докапываюсь? — в свою очередь, папа у меня этот факт уточняет.

— Нет. Но… Пап, а мы никак, мы не сможем прийти завтра. Мы… У нас не получится. Мы завтра из города уедем на все праздники, но потом я первым делом домой, к вам, слышишь, пап? — давая обещание, приправленное очередной порцией вранья, просто отвратительно себя чувствую.

Ну как я ему скажу сейчас, что с Денисом я — всё, когда осенью обещала их познакомить? Как я скажу им, что я вообще не в городе, а в деревне? Что я тут с Максом?

Дядя Миша меня не сдаст. Я же его попросила. Так что можно не переживать.

Но, боже мой, как же стыдно!

Я все им скажу, объясню, потом я обязательно во всем им признаюсь. Но не сегодня. Не в праздник. Не хочу, чтобы мама с папой снова огорчались из-за того, что у меня жизнь не устроена.

Меньше знают — крепче спят.

Я еще недолго общаюсь с папой, и мы с Максом почти одновременно заканчиваем телефонные разговоры с родней.

— Папа дома, представляешь! — первым делом ему сообщаю. — Был шторм, у них отказал руль, и их траулер на мель сел, а потом их буксировали… Он вернулся, Максим, насовсем! Папа теперь дома!

Я даже подпрыгиваю и висну у Макса на плече, после чего задираю голову и смотрю в удивительно чистое звездное небо.

В Новый год, и правда, случаются чудеса. Не всегда и не у всех. Но вот у меня случилось.

С тех пор, как Сашки не стало, папа почти не бывал дома. И это разбивало мне сердце. Ведь за его почти круглогодичным отсутствием стояло нечто больше, чем желание человека хорошо заработать и получить новый опыт.

Папа винил себя в смерти сына. Как и Макс. Мама винила папу. А я… я просто не могла смотреть, как два близких человека превращаются в чужаков. И папа не смог, подписался на эту вахту на краю света. И вот он дома.

В этот Новый год они с мамой оба дома. Вместе…

Я выдыхаю вверх густые клубочки пара и мысленно молюсь:

Господи… Ты дал им сил пережить горе… Так дай им счастья, дай им здоровья, дай им тихой семейной жизни… Научи их прощать… Это все, о чем я прошу… Господи…

— Это очень круто, Мань, — обнимая за талию, Потапов меня встряхивает и искренне радуется вместе со мной. — У дядь Толи прежний номер? — снова свой телефон достает.

— Да. — Я сразу напрягаюсь и отступаю, говоря: — Не надо, не звони ему.

— Мань, да хорош, — усмехается Макс. — В смысле «не надо»? Я хочу поздравить его так-то и маму твою. Я каждый год это делаю!

Знаю, что делает. И кто я такая, чтобы мешать Потапову общаться с моими родителями, которых он искренне любит и уважает?

— Ну тогда не говори, что ты тут… Что я тут… Что мы… Что здесь… Вместе, — путано тарахчу, пытаясь сформулировать свое требование более четко.

— А что ты им сказала? Что ты где? С кем? — любопытствует Макс.

— Да какая разница? — отбиваю несдержанно. Не хочу ему признаваться, что мои родители думают, что я все еще с Денисом живу. Но врать Максиму я не хочу еще больше. Поэтому съезжаю с темы. — Решил звонить — звони. Просто сделай, как прошу, и всё.

Пока Потапов с родителями моими общается, я ловлю каждое его слово, опасаясь, что он проболтается. Но тот меня не подводит.

Однако, поздравив моих, потом все же ждет более внятных объяснений:

— Мань, что за конспирация? Не хочешь, чтобы они знали про нас?

— Не хочу.

— Почему?

— По кочану, — фыркаю, пиная новым ботинком снежную корку. — Домой пошли. Я замёрзла.

Злясь на себя, устремляюсь вниз по дороге.

Уже все не то: и засыпанная снегом деревенская улочка, и звездное небо, и уютный свет в окнах домов. Все ощущение праздника куда-то ушло. И никто в этом не виноват. Только я. Врушка несчастная.

— Мань? — Макс вскоре догоняет меня и берет за локоть, мягко останавливая.

— Ну что? — мотаю головой, глядя на Потапова. — Что я им должна была сказать⁈ Что укатила в старый дом в Лебедином вместе с тобой⁈

— Да что такого-то⁈ — повысив голос, Макс разводит руками.

— Тебе ничего, — ворчу на него. — Ты же мужчина! А про меня они что подумают⁈ Уж, знаешь, всяко поймут, что мы тут с тобой не просто по старой дружбе зависли! Потому что, как время показало, рано или поздно дружба между мужчиной и женщиной, приводит к постели. И они у меня не дураки! Я не хочу, чтобы они знали, чтобы они думали, что я уже вообще всякий стыд потеряла… А я его потеряла, Максим! С тобой потеряла! — довожу до его сведения. — Это раз. А, во-вторых, они сразу начнут спрашивать, что у меня с жильем, с работой…

— Поэтому мне и надо было дядь Толе и теть Тане сказать, что я тут с тобой не просто так, — подхватывает Потапов.

— А как⁈ — ору и ржу. Ну анекдот ведь! Правда! Еще вчера я Макса сама вызванивала, чтобы он вывез меня с моим барахлом в это село, а сегодня он говорит такие вещи… Что он мелет? — Давай перезвони, — упрямо толкаю, скрестив на груди руки. — Давай-давай, звони моему папе, скажи, что у нас мутки. Что ты меня трахнул в доме его матери и еще собираешься. Скажи ему это, а потом послушай, как он обрадуется.

— Надо будет — перезвоню, — произносит Макс глухо. — Ты чего загналась-то? — однако телефон в карман убирает.

— Я загналась⁈ — воздухом давлюсь от возмущения.

— Ну не я же! — рявкает Потапов.

— Ой всё, — снова с места срываюсь.

— Мань… Ну что не так? — Макс зовет меня, догоняя.

— Всё так. Пошли. Холодно.

Только в дом заходим, как я сразу развиваю бурную деятельность. Наливаю в тазик воды из чайника и начинаю мыть немногочисленную посуду.

В это время Макс в печку поленья подкидывает, заносит с улицы очередную партию дров, после чего приближается ко мне со спины и обнимает.

— Мань, я не хочу ругаться.

— Я и не ругаюсь, — замираю с руками, опущенными в теплую воду.

— Я согласен с тем, что ты сказала на улице. Ты права, — чеканит Потапов. — Я мужик, и мне проще. Но я тебя услышал. Конечно же тебе не все равно, как твои родители могут все это воспринять. И что тебе из-за этого может быть неудобно, я тоже понимаю.

Я беру со стула полотенце и, вытирая им руки, поворачиваюсь к Максиму.

— Макс, что мы делаем? — шепчу, притушенная его искренностью и желанием понять, какая такая муха меня укусила.

— Встречаем Новый год… — задвигает с улыбкой.

— Нет. Что мы делаем — вообще?

Сливаемся взглядами, и я чувствую, как снова трещит и рассыпается моя раковина.

— То, что давно следовало, Мань, — с нежностью и мукой в голосе проговаривает Максим, заставляя меня вздрогнуть, когда к щеке большим пальцем очень бережно прикасается. — Очень давно. Неужели ты не понимаешь?

15

— Нет. Не понимаю, — ладонь Максима от себя отвожу и в стол пятой точкой упираюсь, сотрясая его. Позади плещется вода. Я обхватываю себя руками, заключаю свое сердце в оковы, запираю замки и прошу: — Прекращай.

— Да что прекращать? — безрадостно усмехается Макс. — Ты опять одна. Я один… До сих пор. Почему так происходит, не думала?

— Я до сих пор одна, потому что у меня дебильный характер, — кстати приходятся слова, брошенные Денисом в пылу нашей последней встречи. — А тебя до сих пор не отпускает чувство вины. Вот — почему ты один. И тут со мной. Вчера и сегодня. И все эти годы.

— Маш… — попятившись, Макс умолкает. И я даже слышу его зубной скрип, так сильно он стискивает челюсти. — Это не так.

— Скажешь, простил себя?

— Не в этом дело.

— Да перестань, — роняю нетерпеливо, отправляя полотенце на стул. — Ты ни в чем не виноват. И тебя никто ни в чем не винит. Ты был Сашкиным другом, а не нянькой и не обязан был пасти его круглые сутки.

— Но если бы я не ушел тогда… — сокрушается Макс так же, как делал это восемь лет назад.

— Это был несчастный случай, Максим, — повторяю ему то же, что и тогда, и потом, и всегда. — И тебе не надо чистить карму, опекая меня.

— Я тебя не опекаю, я о тебе забочусь, — в штыки принимает мой совет. — Есть разница, правда? Твой покойный брат тут ни при чем.

— И я тебе за все благодарна, Максим, — со всей искренностью ему сообщаю. Потапов кивает. Еще и еще. А я зажмуриваюсь. Ну что я за дура такая? Испортила нам обоим вечер. — Всё, хватит о грустном. — Обернувшись, я беру спички и снова зажигаю оплывшие свечи. Уношу таз с посудой. Свет даже в кухонной зоне не оставляю. После чего подцепляю со стола за горлышко ополовиненную бутылку шампанского. Стаканы остались в воде, поэтому я не заморачиваюсь и просто вручаю Потапову бутылку, говоря: — Пей. Хочу, чтобы ты напился и ни о чем не думал.

Усмехнувшись, Макс делает глоток и тянет меня за руку к дивану, где ставит шампанское на пол, и мы садимся.

— Давай напьемся, — кивает одобрительно, разглядывая мою ладонь с красной розой, которую держит своей широко раскрытой. Сглатывает, чему-то улыбается и снова становится серьезным, когда в глаза мне смотрит: — Но даже в щи бухой я тебе скажу, что ты ошибаешься, Маша. Я тут с тобой и все это время не из-за Сани. А из-за тебя.

Сказал и смотрит. Ждет, что я отвечу.

А я без понятия, как комментировать.

Сердцем, безусловно, все чувствую, но разум изо всех сил противится столь трезвой и голой правде.

— Ладно… — совсем невпопад шепчу.

И Макс переспрашивает:

— Ладно?

— Да. Ладно, — отвожу взгляд. — Только это не то, на что ты намекаешь.

— Я не намекаю, — Макс подносит мои пальцы к губам, но не целует, лишь прижимается к костяшкам, а следом добавляет совершенно ровно и буднично: — Я просто тебя люблю, Мань.

— И я тебя люблю, — тоже говорю запросто, ничуть не кривя душой.

Мне кажется, что любить Потапова у меня уже в жизненной программе заложено. Люблю его, конечно. Он и родители — мои самые главные люди.

Но Максима словно не устраивает мой ответ. До такой степени он ему не по нраву, что Макс считает своим долгом уточнить:

— Я люблю тебя не как друга, понимаешь?

И я снова подхватываю:

— И я тебя, Макс. Не как друга.

— Орешь надо мной? — недоверчиво выталкивает он, стискивая мои пальцы, словно призывая перейти на какой-то иной уровень честности.

— Нет. Я тебя люблю, — упрямо повторяю то, что вовсе не является какой-то тайной или откровением. Для меня, по крайне мере. — Но это мне не мешало быть с другими. И тебе не мешало… Поэтому я и говорю, что это не то.

— Мань, ты моришь, что ли? — сурово выдыхает Максим.

— Почему? Я серьезно! — тоже завожусь и повышаю голос. — Да, между нами есть чувства, отнюдь не братские, сам видишь! И это похоже на любовь, но это не то. Вернее, да, есть большая вероятность, что это любовь — но она другая, не то, из-за чего все сходят с ума и создают семьи.

И, как по мне, все звучит логично.

— Не то? — Макс же смотрит на меня с таким лицом, словно в первый раз в жизни видит.

— Не то, — уверенно мотаю. — Иначе мы бы с тобой уже давно влюбились друг в друга по-настоящему, свихнулись друг на друге, поженились и наделали бы маленьких Потаповых, — привожу самые очевидные аргументы тому, что наши отношения — не что-то типичное.

— Да у меня никогда ни с кем такого не было, Маш! — с заметным нетерпением сообщает Потапов.

— У меня тоже такого — ни с кем, — активно киваю в подтверждение. — Это очень уникальное ощущение, согласись?

Ненадолго опустив веки, Макс головой трясет с самым потерянным видом, смеется, давится воздухом, после чего обводит меня рукой и побуждает оседлать его, говоря:

— Иди уже сюда, моя уникальная.

С удовольствием забираюсь на него, поскрипывая штанами. Без всякой увертюры, Макс молча сгребает ладонями мой зад, ощупывает талию, плечи, груди. И только в волю натрогавшись, стопорит рукой затылок, чтобы поцеловать, делая это тоже с отборной эксклюзивностью: так долго, крепко, отчаянно и пьяняще меня еще не целовали.

— Что? — шепчет черт знает сколько минут спустя. — Снова не то?

Сжимая Макса за шею, слепо толкаюсь головой ему в лоб и вяло бормочу:

— Скорее всего, нет, — обвожу языком истерзанные губы.

Мне так сладко во всем теле, что даже веки лень поднять.

— Ты уже сомневаешься? — хрипло усмехается Максим.

Отстранившись, перевожу сбитое дыхание, улыбаюсь своим ощущениям и заставляю себя открыть глаза.

— Ты просто очень классно целуешься, и я плохо соображать начинаю.

Мозги и правда отказываются воспринимать текущую действительность.

Слишком много информации.

Слишком много эмоций.

Слишком много противоречий.

Амбивалентность.

Не представляю, как все сейчас взять под корень и посчитать. Я музыкант, а не математик. И у меня одно с другим не складывается. Не складывается у меня.

Душа и разум. Колкость и нежность. Абсолютное доверие и тысяча сомнений.

Почему сейчас? Да где ты раньше был? Где ты был раньше?

— Я люблю тебя, — Макс добивает меня своим очередным признанием.

И я киваю часто-часто, становясь похожей на сумасшедшую.

— А я тебя… — шепчу едва слышно. — И я тебя, — повторяю неосознанно.

— Хочу тебя, — сжав на попу, пахом в меня снизу вписывается.

— Да… И я… Давай… Какие проблемы?

Сражаемся бурным дыханием, после чего Макс берет меня за подбородок и требовательно в глаза смотрит:

— Играешь со мной? Издеваешься? Ты в танке? Или что?

— Мы будем трахать друг другу мозг или что? — отражаю с наслаждением.

— Так… Я тебя понял, — нахмурившись, сообщает он. — Или нет…

Мы оба ржем, снова жадно целуемся. Я кусаюсь и дразню его:

— Мы не знаем, что это такое, если бы мы знали, что это такое, но мы не знаем, что это такое.

— Примерно, так оно и есть, — выдыхает Макс с самым растерянным на свете видом. Его ладони, пройдя путь от талии до ягодиц, крепче меня стискивают. — Мань, теперь я что-то хреново соображаю.

— Подсказка, — отвожу в сторону его голову, чтобы прошептать у самого уха: — Ты говорил, что хочешь мне полизать…

16

— Тогда… — Максим скребет пальцами кожу моих штанов, — мне, наверное, стоит быть последовательным в том, что я говорю, да?

Я сильнее сдавливаю его бедрами и вжимаю промежность в изрядно оттопыренную ширинку.

— Необязательно… — жарко целую за ухом и шепчу Максу: — Что ты хочешь? Расскажи. Что тебе нравится?

— Всё…

— Всё? — продолжаю манко дышать ему в ушную раковину. — Слишком мало данных.

Мне ведь действительно любопытно побольше узнать о скрытой до сих пор стороне его жизни — интимной. Хочу послушать о фантазиях Макса, его потаенных желаниях, предпочтениях, если таковые имеются.

— С тобой — всё, Мань, — Максим скользит ладонью по спине и опрокидывает меня себе на колени.

Задрав мой топ, толкает пальцы прямо под чашечку лифчика, грудь сминает.

— Всё — это абстрактно, — приподнимаю голову, чтобы понаблюдать за тем, с какой алчностью он трогает меня и как жадно смотрит на мое тело. — Больше конкретики, ну?

— Ну… Сейчас я бы глянул, как твоя задница со следами моей ладони принимает меня. Хочу тебя в этой блядской сетке, — за резинку топа меня тянет и рукой подталкивает, возвращая в исходное.

— Анальный секс? — уточняю, не без удивления глядя на Потапова.

— Вообще-то, я не его имел в виду, а позу…

— Раком? — конкретизирую, чем снова вызываю у Макса ту самую реакцию, от которой просто балдею.

Я всегда говорила ему, что думала. Да я даже первая в любви Максу призналась еще будучи одиннадцатиклассницей, и я же спровоцировала наш первый поцелуй. Но все это было очень невинно. А теперь он так забавно подтормаживает от моей прямолинейности.

Я же в полном раздрае от его недавних откровений нахожусь.

— Да-а… — кивает Макс наконец. — Хочу тебя и так… И эдак… Всё хочу. Сними уже штаны, Мань.

— Ты даже за руку меня толком не подержал, а уже просишь анал! — я притворно ахаю, эмоционально отгораживаясь от того, что мы обсуждали ранее.

— Хорош выражаться, ты же девушка, или я вымою тебе рот, клянусь, — сквозь смех угрожает Потапов.

— У меня чистый рот, — отражаю тут же.

Однако от скрипучих кожаных брюк позволяю себя избавить, привстав на коленях.

— Пока… да… чистый, — Максим стягивает с меня штаны и отправляет их в свободный полет.

Я остаюсь в стрингах, лифе и черной сетке.

— Минет? Камшот? Снова хером меня пугаешь? — войдя в раж, продолжаю доводить Макса. — А ты становишься предсказуемым… — и за плечи его резко хватаюсь от резкого рывка, думая, что Максим собирается и меня на пол швырнуть за такие разговорчики. Но он сам придерживает за поясницу, чтобы не упала, и всего лишь тянется за шампанским. — Что ты… — даже опомниться не успеваю, как мне в рот врывается бутылочное горлышко.

Подняв бутылку, Макс поит меня шампанским, не давая перевести дух.

— Глотай… — приказывает, когда я давиться начинаю. — Ещё… Ещё глотай.

Я делаю несколько огромных глотков, и часть жидкости прорывается наружу, стекая по подбородку и шее холодными струями. Макс убирает бутылку.

— Что ты делаешь? — ошалело на него смотрю.

— Мою тебе рот, — с этим, накрыв ладонью затылок, Макс начинает методично вылизывать и зацеловывать мои губы, кожу вокруг них и подбородок, ласкать языком шею, отчего у меня ум за разум заходит. — Тебя это заводит, да? Грязные разговоры? — между возбуждающими прикосновениями губ и языка шепчет. — Грубость? Эпатаж? Жесть? Что, Мань?

Охваченная пламенем, я чрезвычайно громко дышу, но сдаваться не собираюсь.

— Разве это грязные разговоры? Пф… — роняю пренебрежительно. — Это детский сад, штаны на лямках. — За это Макс прописывает мне ощутимый шлепок по ягодице, но я упрямо бравирую: — Разве это жесть? — Следом мне снова прилетает по попе, и вот тогда я взвываю от обжигающей боли: — Ай! — к ягодице ладонь прикладываю. — Больно же, блин! Потапов, ты совсем, что ли, озверел⁈ — моментально растеряв весь свой запал искусительницы, пищу словно маленькая обиженная девочка.

Максим тоже выходит из образа истязателя и пытается развернуть меня, взяв поперек талии.

— Прости, пожалуйста, не рассчитал силу. Очень больно? Прости, прости. Дай поцелую. — И он это делает. Наклоняет меня и нежно чмокает несколько раз в место, куда только что треснул. — Прости, Мань. Я правда не хотел так сильно.

— Ой да всё уже! — толкаю его от себя, чтобы сел нормально и отстал от моей горящей попы. — До свадьбы заживет.

— Точно?

— Да, да! Перестань! Это задница! Что ей будет!

— Я не зверею, я дурею рядом с тобой, реально, Мань. Ты и святого доведешь до греха.

Мы оба смеемся и почти одновременно умолкаем. Смотрим друг на друга в свечном сумраке уже без фильтров. Наступает минута какой-то странной тишины, когда все маски сброшены, и я мысленно обращаясь к Максу:

«Это не я. Вот же Я, Максим… Вот Я. Ты же видишь? Чувствуешь? Ведь чувствуешь?..»

Но вслух осмеливаюсь сказать другое, возвращаясь к его расспросам:

— Меня ты заводишь. С тобой — только ты.

— Я? И всё? — удивляется сипло. — Так просто?

— Да. Всё проще, чем кажется, — тянусь к нему, крепко обвиваю за шею и опускаю ладони Максу на макушку. — Можешь снова взять меня в миссионерочке, если другое тебя шокирует, и мне все понравится, — не кривляюсь — так оно и есть.

— Меня нихрена в тебе не шокирует, Мань, — взволнованно отбивает Максим, водя ладонями по моим голым бедрам и ягодицам. — Хоть наизнанку вывернись. Нет в тебе ничего, что бы меня оттолкнуло.

— На мне же пробу ставить негде, — настырно толкаю.

— Это же неправда.

— Уверен?

— Уверен… И я заинтригован.

— Чем?

— Тем, как ты разбираешься в категориях… — усмехается Макс, загоняя большие пальцы за веревочку трусиков. — Порно-Маня. Смотрю, тебя сложно удивить?

— Я пробовала практически всё, — говорю без дополнительного поклёпа — честно и сухо. — И со мной делали всё. Но это не значит, что я от всего балдею и на всё согласна, — считаю нужным сообщить. — На лицо я не разрешаю. И на волосы. И анальный секс, без подготовки — даже не лезь. И жесть — нет, если только вот столько, и я буду знать, что все контролирую, — пальцами показываю мизер и добавляю для пущего веса: — Я серьезно.

— И я серьезно, — подхватывает Макс. — У меня все к тебе всерьез, Мань. Всегда так было. И я думаю, что это взаимно. Я это чувствую. Я просто тебя знаю, — заверяет меня в том, что мне так важно было услышать. Я киваю. Ничего не подтверждаю. Просто роняю голову, пытаясь уловить хоть какие-то изменения в том, что я сама испытываю к Потапову. Но по итогу сверки понимаю, что ничего не поменялось. Он для меня все тот же. Моя первая влюбленность. Мой друг. Мой старший товарищ. Свидетель моего взросления. Мой близкий, верный и надежный. Мой родной и любимый человек. Просто мой. Несмотря на то, что у нас была близость, и его признания я не стала любить его больше или как-то иначе. Так странно. Я столько всего к нему чувствую, но это все совсем не ново. Я снова киваю, а Макс говорит: — Но если ты пока не готова, ничего, я потерплю, подожду. Столько лет ждал.

— Так чего ты ждал-то столько лет⁈ — восклицаю нервно и громко.

Пожалуй, это то, что я больше всего не понимаю!

— До тупого, Мань, — не знал, как к тебе подступиться, — признается Максим. — То у тебя кто-то был. То у меня. И я же… — умолкнув, он дергает головой, закидывая назад, и говорит: — Да, в общем-то, главная причина — то, что я абсолютный олух. А теперь ты очень красиво обороняешься. Неужели тогда о меня так сильно порезалась?

— Макс, хорош. У тебя иррациональное чувство вины по любому поводу уже, — ворчу на него. — Я же сказала, что не страдала по тебе все это время. Даже не думала в этом плане. Ты тогда дал понять, чтобы я ни на что не рассчитывала. Я и не рассчитывала, — плечами пожимаю.

— Тебе было семнадцать. Мне двадцать, — напоминает Максим. — Я был студентом, а ты школьницей, несовершеннолетней сестрой моего лучшего друга.

— Я все понимаю. Мы это еще тогда выяснили. Что же сейчас изменилось?

— Да не менялось ничего, Мань. Я и тогда тебя хотел, когда ты была под запретом. И все эти годы. Безумно, безнадежно, Мань. Ты совсем ничего не замечала?

— Нет. Не замечала. — Прикрыв глаза на миг, я хмыкаю и слезаю с Потапова, располагаясь справа. — Если бы заметила, сразу бы сказала. Как вчера. И, знаешь, ты очень тщательно скрывал свои желания и чувства, пробуя пачками других женщин, — наклоняюсь за шампанским, делаю глоток и подтягиваю к груди колени.

— Ну не прямо пачками, — пробует возразить Макс.

— Ты менял их чаще, чем батарейки в пульте и зубную щетку. Я не понимаю такую любовь. Извини, — передаю ему бутылку.

Он тоже пьет, а после спрашивает:

— А какую ты понимаешь?

— Уже никакую.

— А… — усмехается сардонически. — То есть твои бывшие они прямо как надо тебя любили, да? Так и где же они⁈ — вопит и снова к горлышку прикладывается.

— Да что ты орешь-то⁈ — за голову хватаюсь уже.

— Да потому что ты… — хрипит Потапов, гася эмоции быстрыми вдохами, — трудная, как не знаю что. Вот как с тобой можно…

— Я же сказала, что ты меня не вывезешь, а только сутки прошли. Меня никто не вывозит.

— Мань… — испустив тяжкий стон, Макс за бок меня к себе поворачивает, берет за подбородок и неожиданно целует в кончик носа. — Послушай, я тебя вывожу. Это не проблема. Я тебя такой и принимаю — неудобной и колючей, непредсказуемой и языкастой. Тебя, какую знаю, такую и люблю, Машка. Веришь?

— Я не… Ну… Да… — бормочу в новом потрясении. — Наверное. Раз ты так говоришь… Верю…

— Ясно. Что ничего не ясно, — приглушенно ворчит Макс.

После чего поднимается и скрывается в темной части помещения. Я слышу скрип шкафчика, еще не понимая, что так остро Потапову могло понадобиться в буфете. Но все становится очевидно, когда он возвращается и начинает неспешно скидывать с себя шмотки, а слева от меня приземляется упаковка с презервативами.

— Ты прям резко перепихнуться захотел? — со смехом комментирую его действия.

Сохраняя интригу и молчание, Максим носки снимает и трусы. Одурманенная алкоголем и желанием, наблюдаю, как из боксеров, покачиваясь, выскакивает торчащий колом член.

— Эй, алё, ты язык проглотил? Будем трахаться, да, что ли? — я немного в шоке от столь быстрого перехода. — Больше ничего мне не скажешь?

Загораживая свет, Макс воздвигается надо мной и вонзается коленом между моих разведенных бедер. Я машинально обвиваю руками его шею, он же толкает меня на спинку дивана, берется за веревки на боках и вынуждает приподнять попу.

— Да. Что ли, — медленно скатывает по бедрам мои стринги. — Любовью заниматься будем. Язык на месте. Ножки шире раздвинь.

Покусывая губу, делаю, что велит. И Макс, опустившись коленями на пол, впивается в меня жарким влажным ртом, попутно пальцами для большего доступа сверху раскрывая.

Нежная щекотка — мое первое ощущение от контакта с его языком.

Смежив веки, я пытаюсь нарисовать в фантазии нечто, что подстегнет мое желание. Но горячее того, что развертывается в режиме реального времени между моих бедер, вообразить сложно.

Смотрю достаточно долго, пока в мозгу не отбивает: «Макс мне лижет».

Макс. Мне. Лижет.

Мой Макс.

Сотрясаюсь в мелкой дрожи лишь от осознания этого сумасшедшего факта.

— Да-а… — тяну, блаженствуя.

Клитор бешено пульсирует.

Слышу удовлетворительный мужской стон. После которого язык Потапова вновь обводит бьющуюся в экстазе сердцевину.

— Какая у тебя малышка вкусная, Мань, — сообщает Макс с бесстыдной откровенностью и очаровательной непосредственностью.

Я собираюсь заржать и поднять его на смех за то, как он мою вагину обозвал, но вместо этого бездумно протягиваю его имя:

— Макси-им…

Кайфую и содрогаюсь, когда он вбирает в рот мой молящий о наслаждении кусочек плоти.

— Мне перестать? — издевается.

— Нет, пожалуйста…

— Пожалуйста — что? — продолжая изводить, большим пальцем клитор дразнит.

— Оближи меня… — втягиваю воздух сквозь зубы. — Лижи и заткнись. Не разговаривай со мной! Не останавливайся! Клянусь, если ты меня обломаешь, я вырву тебе все волосы. Везде.

Хрипло засмеявшись, Макс мой топ с лифчиком до ушей задирает, чтобы до грудей добраться.

— Не остановлюсь, пока не кончишь, садистка, — обещает, опаляя меня горячим дыханием.

Языком проводит снизу, расталкивает мне бедра ощутимыми движениями головы, собирает мою обильную влагу и явно со знанием дела принимается кружить по клитору. Я моментально настраиваюсь и начинаю двигать бедрами.

Макс все интенсивнее лижет мне, сосет клитор, толкая его языком, параллельно то нежно играя с сосками, то терзая их. От дополнительных ласк груди тело все больше оживает и откликается на умелые манипуляции. Чувствую влажность, покалывание, в животе так тепло становится. Я теку, как, мать ее, река.

Голова кружится, на ногах поджимаются пальцы, всё, кроме клитора, замирает в предвкушении, и момент оргазма я встречаю зажмурившись, бездыханно, беззвучно.

Ва-а-а-а-у.

Вся энергия уходит на разрядку, взрываясь в самой сокровенной точке и, кажется, что во мне ни одной упругой мышцы не осталось. Я словно пробежала марафон, а потом вагоны грузила. В голове творится восхитительная сумятица. При этом мне невероятно хорошо.

Если мужчина подкован в кунилингусе — это всегда хорошо. Если он ужасен, то, черт возьми, лучше не стоит и начинать. Ненавижу, когда язык парня напоминает мокрую тряпку, и он не знает, что с ним делать.

Максим точно знает. Он… Он, я не преувеличиваю, он крышесносно-идеален в оральных ласках.

Фух.

С трудом возвращаю себе способность нормально дышать.

Кто я?

Облизываю губы, наслаждаясь томлением в каждой клетке.

Как меня зовут?

Где я?

Какой сегодня день?

Кое-как поднимаю тяжелые веки. Еще и амнезия подъехала — настолько я без памяти от оргазма.

— Это лучший куни в моей жизни, Ма-акс… — довольно мурлычу, немного придя в себя. — О-о, как это хорошо… Бли-и-ин… С ума сойти-и… А-фи-ге-еть… Потапов, ты реально какое-то чудо… — смеюсь и блаженно улыбаюсь во весь рот, водя ладонями по охваченному истомой телу.

— Ага. Круто, — забираясь на диван, Максим меня в бедро ладонью толкает и нетерпеливо командует: — А теперь повернись и дай мне свою задницу, пока не высохла.

17

Когда Максим в довольно категоричной форме указывает, как мне следует встать, у меня не находится возражений.

Все, что я чувствую — переизбыток сексуальной энергии, липкий жар, сочащиеся между ног отголоски наслаждения и желание подарить Максу, как минимум, не меньше удовольствия, что сама только что испытала. К тому же вся работа снова на нем. Мне даже делать ничего не придется.

Встаю на еще слабые колени. Прогиб в пояснице совершаю одновременно с тем, как Потапов член у моего входа пристраивает, распределяя свою и мою влагу.

Быстрый вдох. И он уже внутри, давлением ладони просит больше выгнуться для него. Толкаю задницу так высоко, как только получается.

Несколько плавных толчков, и Макс начинает играть в хоккей с моей шейкой.

Влажный от наших выдохов воздух сотрясают звуки шлепков кожи о кожу. Вдобавок рукой по ягодице прилетает — не больно, нет, как надо — звучно, сочно, кайфово.

И ещё…

Я вскрикиваю.

— Не больно? — беспокоится Максим.

— Не-ет… — мотаю головой.

Мой ответ словно отпускает поводья того Макса, которого я еще так мало знаю.

Зад снова обжигает огнем, и Максим начинает трахать меня быстрее и жестче.

Макс дерет меня в «догги».

В этой позе секс — это просто секс. Никакого визуального контакта, никаких дополнительных эмоций.

И, пожалуй, именно этот психологический аспект запускает новый виток моего возбуждения. Он. И то, что яйца Потапова бьются о клитор. И то, как глубоко заходит его член. Как активно трется о переднюю стенку влагалища.

Я снова хочу кончить.

— Ничего… не забыл? — о защите все же вспоминаю.

— Не забыл, — его руки покидают мои бедра.

В тайм-аут опускаюсь щекой на футболку, брошенную Потаповым.

Слушаю, как Макс вскрывает упаковку, рвет ее зубами, плюется и быстро зачехляется. Глухо стону, когда он вновь оказывается внутри, рукой стискивая талию. И мне требуется совсем немного времени, чтобы вернуть прежний настрой.

— Ляг на живот, — просит Максим в какой-то момент.

Я слушаюсь и опускаюсь, позволяя максимально широко раздвинуть мне ноги и отвести одно колено так, чтобы под ним могла пройти его рука. Встречаю его пальцы довольным мурчанием. Макс ложится сверху всем телом, повторяя мое положение. Трахает очень плавно и ласкает пальцами клитор. И то, что я посчитала за небольшую передышку, по итогу дарит мне всю полноту ощущений и приносит просто дичайшее удовольствие.

Я кончаю бурно и громко. До сладкой боли. До крика. До беспамятства. До судорог в животе. Так это прекрасно!

Больше никогда, никогда не буду думать, что «ленивый догги стайл» — безрезультативная поза. Все очки уходят Потапову. И следующее, по ощущениям, бесконечное количество минут, Макс трахает меня, накрутив на кулак сетку моего топа, явно используя ее в качестве кинка.

Но я устала, я обезвожена, я еле дышу. Новый оргазм мне точно не по силами. Я не девушка из порно, сорри. Итак свою норму по оргазмам перевыполнила. А Максим будто бы и не собирается финишировать.

— Да кончишь ты уже-е, — предъявляю, потеряв терпение. — Сколько можно?

Сквозь его громкие вдохи прорывается смех.

— Я, походу, схватил пачку с анестетиком, — сообщает Максим.

Мы оба ржем, и я прошу:

— Так сними!

Снимает, тут же входит и, опрокинувшись мне на спину, целует в шею.

— В тебе та-ак, Мань…

— Максим… — предупреждаю, чтобы не наделал делов.

— Не бойся. Я вытащу.

Не боюсь и жду его разрядку столько, сколько требуется, предоставляя Максиму полный доступ к телу и возможность получить наслаждение.

Уже после, остывая и восстанавливая дыхание, мы лежим, тесно обнявшись. Сияет гирлянда. Свечи сгорели, а с ними истлела и наша бешеная страсть. Осталась только нежность — непривычная, невыразимая, пронзительная. Это такая нежность, что я чувствую себя на кончиках пальцев и губах Макса.

Я лежу на его вытянутой руке. А он долго-долго гладит меня по спине и целует в лоб.

— Называй, как угодно… — в какой-то момент его пробивает на поболтать. — Но я тебя люблю. Я тебя люблю, Мань. Заруби это себе, где хочешь.

Я усмехаюсь и киваю, путая пальцами его влажные волоски на груди. Мне не очень хочется что-то обсуждать — под таким я впечатлением от признаний, которыми не перестает меня оглушать Максим. К тому же высохло горло, и я выскребаю им:

— Добавила в сохраненки.

— Мань, если я все испортил между нами, прости, но… похрен. Лучше одни такие сутки с тобой, чем еще столько же лет не иметь возможности прикоснуться к тебе.

— Ты готов променять нашу многолетнюю дружбу на грязный секс? — скриплю в ответ.

— Да, потому что в нем гораздо больше честности, Маша.

— Значит все это время ты только прикидывался моим другом? — голову к Максу в темноте поднимаю. — Я вот — нет. Я думала, у нас все по-настоящему.

— У нас все по-настоящему. Близость на максимуме, Мань. Как ты сказала? Все проще, чем кажется. Так и есть. Все очень просто, Мань. Все так просто, только руку протяни и возьми, — взволнованно задвигает он.

Я же воспринимаю его слова буквально. Нащупываю мужскую кисть и тяну к себе, губами в его теплую ладонь вписываюсь, целую в самую середину и держу так долго-долго, а после толкаюсь в нее щекой и носом.

— Так я никому не делала, — признаюсь Максиму тихим шепотом. — Никогда. Никому.

Может быть, это и чепуха для кого-то. Подумаешь, мужику руку поцеловала. Но для меня-то нет.

И для Макса, я понимаю, что — нет, не чепуха, когда он особо выразительно и отрывисто вздыхает и обнимает меня крепко-крепко. Он ничего не говорит. Но разве для настоящей близости нужны какие-то слова?

18

— Все еще считаешь, что он был ни о чем? Этот год? — с хриплым урчанием спрашивает Максим многими минутами позже.

За два часа до Нового года мы лежим и смотрим в темный потолок. В доме тихо-тихо и тепло. Елка светится то голубым, то красным. И внутри у меня тоже будто бы переключаются разноцветные лампочки, душа сияет и переливается, попеременно меня эмоциональный окрас.

Волнение и умиротворение, смирение и доверие, блаженство, нежность, эйфория — столько всего снова переживаю.

— Пока не пойму, — улыбаюсь своим странным мыслям и неясным ощущениям.

— Почему? — Макс мое плечо поглаживает.

— Мы так давно знаем друг друга и мы очень разные… Ты весь такой… А я вообще не такая… И вот мы вдруг… С бухты-барахты… Так не бывает, — пытаюсь выразить словами, что творится в моей голове.

— Ты в школе физику не прогуливала?

— Ты же знаешь, что я никогда не прогуливала. Я была хорошей девочкой.

— Значит на уроках слушала невнимательно. Иначе бы знала, что одноименные полюса и заряды отталкиваются, а разные притягиваются.

— Тогда почему мы так долго притягивались?

— Да мы давно притянулись, Мань, — вздыхает Максим. — Просто с нами случилась взрослая жизнь, мы пережили потерю, и потом были разные обстоятельства, другие люди — все время что-то мешало.

— У тебя всегда на всё есть ответ, — в который раз поражаюсь умению этого мужчины находить логическое объяснение даже самым фантастическим вещам.

— А чего загоняться? Вот ты, вот я, вон елка, вон твоя кошка мишуру ест.

Макс смеется, а я подрываюсь.

И правда — ест, засранец!

— Вуся, нельзя! Ну-ка брысь! — шугаю кота из-под елки, считая своим долгом напомнить: — Он — кот, — и снова опускаюсь головой на плечо Максима.

— Ма-ань? — с воркующими нотами тянет он мое имя. — Я тебя люблю, — добавляет еще мягче, дольче-дольче, что я заслушиваюсь.

И виной ли тому мой музыкальный слух и, как его следствие, — особое восприятие звуков, причина ли непосредственно в самом его источнике, или все дело в невероятности смысла, но у меня на коже огромные мурашки проступают.

Максим. Меня. Любит.

Сейчас я уже более-менее адаптировалась к этому факту, однако собственные чувства мне по-прежнему сложно идентифицировать.

— И для тебя это не что-то новое?

Мне интересно, как это все переживает Макс.

— Нет. Не новое. Я тебя давно люблю. Сколько знаю, столько и люблю.

Его ответ с одной стороны звучит так естественно, с другой — снова поражает.

Какой удивительный волнующий парадокс!

— А я куда смотрела?

Все пытаюсь понять, как же я могла ничего не заметить? А ведь не замечала.

С того кринжового момента, когда полезла к Потапову с поцелуями и признаниями, как отрезало что-то замечать и ожидать с его стороны. Настолько убедительным может быть Максим.

— Я сам хорош, Мань, — подхватывает он немного запоздало. — А, может, просто было не время. Как тут скажешь?

Я снова улыбаюсь.

Все проще, чем кажется?

Да вот не знаю.

Но в одном теперь уверена точно:

— Не такой уж он был и ни о чем. Этот год. Финал очень даже непредсказуемым оказался.

— А-а… — тянет Макс с пониманием. — Да. Спасибо ему. — Слышу его шумный вздох и зеваю. — Эй, не спи, — тормошит меня. — Новый год надо встретить.

Утомленная этим невероятным днем, поистине чудесным, я на бок перекатываюсь и обнимаю Макса за шею, сонно бормоча:

— Давай ещё полежим.

Воздев лицо, приглашаю Максима к поцелую.

Он целует так, что мне сносит голову. Потом мы оба затихаем. И я вырубаюсь с мыслью, что хотела бы поставить этот момент на бесконечный повтор.

Однако пробуждение наше совсем далеко от лирики.

Я подпрыгиваю на диване, когда беру телефон, чтобы время посмотреть.

— Бли-и-ин! Ма-акс! Вставай! — расталкиваю спящего Потапова.

— Что такое⁈ — подрывается тот.

Я зажигаю основной свет и собираю свои разбросанные шмотки.

— Что-что! Мы Новый год проспали! — первым делом трусики натягиваю.

— Серьезно? Сколько там? — он продирает глаза основаниями ладоней.

— Половина первого!

— Это все свежий воздух и баня, — Макс смеется, зевает и потягивается, ничуть не стесняясь своей наготы.

— Воздух, блин, — с досадой бормочу, успевая полюбоваться его обнаженным телом при ярком освещении. — Ну как так⁈

— Спокойно, Мань. — Максим встает и приближается. — Мы только полчаса проспали. Все триста шестьдесят пять дней еще впереди. Не пакуйся, давай обратно в постель, — забирает мой лифчик. — Сейчас все будет.

— Я помогу!

Вместе перемещаемся в кухонную зону: я в стрингах, Макс — вообще голый.

Вот так парочка!

И я не выдерживаю.

— Спрячь иди свое хозяйство. Я, может, и прогрессивная девушка, но все-таки предпочитаю, когда в мужчине остается хоть какая-то загадка.

Потапов не возражает, отыскивает свои боксеры, после чего интересуется:

— Ну как? Теперь я достаточно загадочен для тебя?

Мы ржем, целуемся и собираем поднос с закуской. В ход идет все, что есть в холодильнике: мясная нарезка, сыры, оливки, сушеный инжир, свежие фрукты, орехи и, конечно, шампанское.

Располагаемся на диване перед телеком, где в ворохе серпантина уже вовсю поздравляют Россию звезды шоу-бизнеса с ненатуральными улыбками и искусственными лицами.

Я хватаю пульт и гоняю каналы, пока Максим шампанское открывает и по чайным чашкам разливает. Останавливаюсь на «Новогодней ночи» на «Культуре».

Концертную студию разносит дуэт.

Баццини. «Рондо гномов» для скрипки и фортепиано.

За роялем известный на весь мир пианист — Константин Меглин. Скрипка — не менее популярный немецкий музыкант-виртуоз — Дэвид Гарретт.

— Держи, Мань, — Потапов передает мне чашку, из которой выпрыгивают пузырьки. — Хочу, чтобы наш следующий год был до неприличия предсказуем.

— С неприличиями у нас точно проблем не должно возникнуть. Мы встретили его голые! — обращаю внимание на свои торчащие соски.

— Е-е-е! — с довольным видом тянет Макс.

— Капе-е-ец! — хохочу.

И мы чокаемся.

— С Новым годом, Мань.

— С Новым годом!

Максим тянется ко мне, едва глоток сделать успеваю. Чмокаемся звучно. И если есть в мире что-то, что бы сделало меня такой счастливой, как в эту минуту, дайте знать. Потому что я даже не представляю.

19

Просыпаюсь от неясного звука. Сначала думаю, что приснилось, но откуда-то с улицы снова раздается стук.

Подрываюсь, конечно.

— Макс, — толкаю спящего Потапова. — Кто-то стучит.

Не открывая глаз, тот сонно бормочет:

— Мы ждем кого-то?

— Нет.

— Ну и всё. Поспим еще.

С этим он сгребает меня под грудью и опускает на спину, сверху закидывает руку и ногу и крепче стискивает под одеялом.

Однако стук повторяется. Кто бы там ни пришел — настырности ему не занимать.

— Да бли-ин, — со стоном Максим поднимается и, даже толком глаза не открыв, натягивает свои черные джинсы. — Пойду выйду.

Я тем временем за футболку хватаюсь. И Потапов вынужденно куртку на голое тело надевает и выходит, впуская в остывшую избу морозный воздух. Закутавшись в одеяло, босиком к двери подхожу, прислушиваюсь — вроде, женский голос Максу что-то бодро заливает.

Пол студеный, стоять у порога терпения нет. Прыгаю на половичок, хватаю зубную щетку и пасту, вытаскиваю одну руку и чищу зубы. Вскоре Макс возвращается.

— Ну что? Кого там принесло? — уступаю ему место возле умывальника.

— Соседка приходила.

— Какая?

Максим свою новенькую щетку щедро сдабривает пастой.

— Из дома напротив. Утяшева… — щетку за щеку толкает, — теть Люда… как-то так.

— А-а… — тяну задумчиво. — Что-то знакомое, вроде. И что ей надо?

— Узнать, кто такие, откуда, надолго ли приехали. Я объяснил, что ты внучка прежней хозяйки, — пропуская половину согласных, сообщает Максим.

— Бдительная активистка значит, — делаю вывод о цели ее визита. — Ну надо понимать. Приехал какой-то черный подозрительный крузак. Мало ли, может, тут бандосы блат-хату сняли или черти какие варят мет.

— Бандосы… Мет… — Макс смеется, улыбаясь белым ртом. — Ты как гопник выражаешься, Мань. Да в гости нас позвали.

— Зачем?

— Откуда я знаю? Просто позвали. Сказали, что вечером ждут на пельмени.

— А ты что?

— Ничего. Покивал из вежливости. Да она меня заболтала, а я сонный ещё.

— Не хочу я в ни какие гости, — в штыки воспринимаю его заявление. — Я никого тут не знаю и не помню. Я тут в девять лет последний раз была.

— Да она по-любому для приличия позвала, — успокаивает меня Макс, пока лицо умывает. — Просто узнать хотела, кто в доме. Деревня маленькая, все друг друга знают, а тут кто-то новый.

— А… Ладно.

Заторможено киваю, когда он наступает на меня, вытирая лицо вафельным полотенцем.

— Как спалось? — обхватывает руками кокон из одеяла и собой меня толкает.

— Хорошо.

Мы чмокаемся, потом еще и в конечном итоге сливаемся в умопомрачительном мятном поцелуе.

— Как холодно опять в доме, — жалуюсь Максу, пока надеваю свои двойные носки.

— Я затоплю сейчас, — он натягивает футболку, которую я с себя скинула.

Отыскиваю хоть и измятую, но чистую серую футболку с длинным рукавом и новый свитер напяливаю, дополняя образ черными леггинсами. Затем разбираюсь с кошачьим толчком, досыпаю наполнитель и кормлю орущего от голода Вусю. Начинаю утреннюю уборку. И вот тут-то замечаю, что под елкой что-то стоит. Наклоняюсь — новогодний кулек!

— Ма-акс!!! — схватив симпатичную картонную коробочку, к Потапову поворачиваюсь. — Когда ты успел его купить⁈

— Ты о чем? — Максим и бровью не ведет, выгребая из печи золу железным совком и аккуратно пересыпая все в жестяное ведро.

— Кулек, говорю, откуда?

— А я при чем? — он очень натурально изображает недоумение.

Подойдя, я опускаю ладони ему на плечи и тормошу его.

— Ну перестань притворяться! Скажи, как так ты умудрился его мимо меня купить? В магазине я бы заметила.

— Я не понимаю, о чем ты, Мань, — продолжает строить из себя занятого делом человека.

Я наклоняюсь и целую его в колючую щеку, благодаря сердечно:

— Спасибо большое.

Макс лишь усмехается, не опровергая и не подтверждая ничего.

Тогда я в кресло опускаюсь и вытряхиваю себе на колени содержимое подарка. Среди конфет и прочих сладостей оттуда вываливаются два яйца киндер-сюрприз, видимо, те самые, что мы вчера на кассе с презервативами взяли.

Беру одно яйцо из линейки про мультяшных героев и распаковываю. Мне попадается медведь из «Маша и Медведь», и я вдруг думаю: «Да он же вылитый мой Потапов».

Макс, как Мишка, добрый, щедрый, великодушный, внимательный, сквозь пальцы вечно на похождения неусидчивой Маши смотрит. К тому же на все руки мастер!

— Это очень… мило с твоей стороны, — роняю взволнованно.

Кусаю половинку шоколадного яйца и удивляюсь тому, что это тот самый вкус — вкус из детства!

— Это ты милая, — оглядывается Максим, заканчивая возню с печкой. — Видишь, девочка Маша, ты вела себя весь прошлый год хорошо, и Дед Мороз про тебя не забыл.

— Пф… — толкаю в рот всю половинку целиком и, жуясь, возражаю: — Я себя плохо вела. Особенно последние два дня.

— Ну… — посмеиваясь, тянет Максим. — Значит это был Дед Мороз, который предпочитает поощрять плохих девочек.

— Неразборчивый Дед Мороз? — ловлю его на слове. — Любопытно, сколько Снегурок он поменял за прошлый год. Он хоть сам помнит? — провокационно задвигаю.

— Он помнит, — уже без всякого веселья отрезает Потапов. — Но Снегурки — так… одноразово. Это всё от скуки, от одиночества и чтобы закрыть самые примитивные потребности. — Отряхнув руки, он по ковру ко мне перебирается и обхватывает меня за бедра вместе с конфетами. — С тобой все по-другому, Мань. И вообще я, походу, однолюб.

— Походу? — меня, почему-то, это слово не устраивает.

— Да так оно и есть, — сообщает со всей искренностью.

Я покашливаю то ли от того, что сладким горло свело, то ли от заявления Потапова, и предлагаю ему половинку яйца.

— Будешь?

— Да, иди сюда, — шепчет Максим, нацеливая взгляд на мои губы.

Вкус из детства я дарю ему непосредственно вместе со слюной. И после шоколадного поцелуя снова сокрушаюсь:

— Как же я хочу кофе! Если бы у меня сейчас в руках оказался стаканчик с кофе, я бы точно поверила в Деда Мороза.

— Тогда, пока не затопил, давай быстренько смотаемся на заправку? — Макс с ходу предлагает решение.

До заправки ехать совсем недалеко, и через пятнадцать минут мои ладони уже греет большой бумажный стаканчик.

Но предварительно я сбегала в заправочный туалет. И теперь моя жизнь стала вдвойне прекраснее!

Да, как бы кто к этому не относился, но все девочки — и хорошие, и плохие, — гадят. И предпочитают это делать в нормальных условиях!

— Максимочка, мой дорогой дружок, как же я тебя обожаю! — раскланиваюсь в словесных реверансах перед Потаповым после первого глотка чертовски хорошего, как в «Твин Пиксе» говорили, кофе.

— Я знаю, — усмехается тот с довольным видом.

Себе он тоже взял кофе, и мы не спеша поглощаем бодрящий напиток на парковке автозаправки.

— Это лучшее первоянварское утро, то есть, полдень в моей жизни, — спешу поделиться с Максом своими впечатлениями от нового года.

— В моей тоже, Мань. Но надо, чтобы было лучше.

— Куда уж лучше?

— Я уверен, нам есть куда двигаться, — произносит Максим. Я даже кофе давлюсь и закашливаюсь, потому что, приблизительно, догадываюсь, что стоит за этой фразой. Намек, согласитесь, очень прозрачный, и я в шоке, если честно. — Тихо, тихо, — протянув руку мне за спину, Макс бережно похлопывает меня.

Я делаю еще пару глотков и задаю, в свою очередь, совершенно справедливый вопрос:

— Скажи, где бы ты был прошлой ночью, если бы я тебя сюда не вытащила?

— Думаю, что в ресторане, — с ощутимой осторожностью в каждом слове признается Максим.

— С кем?

— С приятелем и его девушкой.

— Один?

— Нет.

— А с кем?

— Если честно, мы с ней даже не знакомы. Она подруга девушки приятеля.

Я киваю.

— Ясно. Очередная Снегурка, — равнодушным тоном высекаю, пряча за ним разочарование.

— Мань… Я же не знал, что ты свободна, — оправдывается Потапов. — У вас с Дэном все так серьезно было. Когда вы расстались?

— В конце октября.

— Ты не говорила.

— Ты не спрашивал.

— Я не знал, что надо было.

— Всё… Проехали. Это очень тупой разговор.

— Не тупой, — Макс берет меня за руку и мягко пожимает. — Ты меня ревнуешь, — добавляет не без удовольствия.

— Пф… Нет, — головой мотаю.

— Ревнуешь, Мань. Просто не хочешь этого признавать, — настаивает Максим. — И я тебя всегда ревновал. Прям по-черному. К одному и второму.

— Ты с Денисом вполне нормально общался, — отлично это помню.

— Ага, нормально, — протестующе фыркает Макс. — Да мне руку ему хотелось с корнем вырвать, когда здоровались, потому что он этой рукой тебя… — умолкает, шумно переводя дыхание, а сам исключительно нежно меня большим пальцем гладит по розе на ладони. Я тоже вздыхаю — растерянно и громко. И, да, Максим прав, я, безусловно, его ревную. — Иди сюда… — убрав наши стаканчики в углубления консоли, он меня обнимает. — Давай договоримся — что было, то было. Мы уже ничего не изменим. И смысл из-за этого психовать? Но впредь я тебя ни с кем делить не собираюсь. — Слушая его, кусаю кончик ногтя. Заметив это, Максим отводит мою руку о лица. — Не грызи.

— Ты меня нервируешь такими разговорами с утра, — говорю, как есть.

Опять слишком много информации!

Ту мач. Просто овердофига!

— Какими — такими? Серьезными? — уточняет Максим. — Ну а как еще? Маша?

— Всё… Я тебя услышала, — пресекаю его попытку вывести меня на, очевидно, очень важный разговор.

Ведь он назвал меня «Машей». А мне пока и так хорошо. И становится еще лучше, когда мы соединяемся с Максимом в кофейном поцелуе.

Вдоволь нализавшись с ним, достаю телефон, снова за кофе тянусь и с наслаждением пью, пока Максим с заправки на главную выруливает и спрашивает:

— Чем займемся сегодня? Я что-то потерялся. В городе бы нашел нам досуг без проблем, а тут ничего на ум не приходит, кроме, сама понимаешь, чего…

Я его даже не дослушиваю, углубляясь в чтение комментария на «Авито».

«Здравствуйте. Торг уместен? Можно ли инструмент по видео посмотреть? Про доставку не указано. Я из Челябинска. Ес…»

— Ма-ань? — зовет меня Максим.

— А? — заторможенно отзываюсь и экран блокирую резко, чтобы Макс не увидел мою страницу на «Авито».

— Что делать, говорю, будем?

— Да… Давай сейчас приедем, оставим тачку и пойдем гулять.

— Гулять? — смеется Максим.

— Да. Прямо по деревне. За кофе в магаз сходим. Хоть растворимый купим.

— За ручку? — некстати задвигает он.

— За ручку? — непонимающе хмурюсь.

— За ручку будем гулять? — он снова берет меня за руку. — Я только так согласен.

— Все-таки решил за ручку меня поддержать? А что взамен попросишь?

— Всё, что ты захочешь мне дать.

— Ну и фрукт ты, Потапов, — толкаю его в колено нашими сцепленными пальцами.

— Да, я такой, — соглашается он и добавляет то, от чего у меня заходится сердце: — Влюблённый по уши фрукт.

20

— С легким паром! — желают нам Людмила и Владимир, стоит лишь снова переступить порог их уютного дома.

Они не Утяшевы, как сказал Максим, а Утешевы. По возрасту нам с Максом в родители годятся и даже постарше наших будут. Я их очень смутно помню. И в гости мы к ним не собирались. Но в половине седьмого за нами сам хозяин дома пришел, наехал, мол, соседи, вы чего тормозите, ждем же вас.

Отказываться было неудобно. Мы с Максом взяли бутылку сухого, фруктов и шоколадки — больше у нас ничего подходящего случаю не оказалось, — и пошли в гости, где к нашему приходу, и правда, готовились.

Первым делом в баню отправили. Возражать никто не смел. Дядину баню мы завтра планировали топить, но помыться мне уже сегодня хотелось, а Максим, как про березовые веники услыхал, так вприпрыжку в соседскую баню побежал.

Я и не знала, что Макс такой заядлый банщик. А он, говорит, что и сам не знал. И на этот раз с меня десять потов сошло, прежде чем Потапов закончил свои банные процедуры.

По этой причине меня даже шатает, пока я валенки скидываю. А куртку, причем свою, Макс с меня сам снимает, поддерживая, чтобы я не рухнула.

— Ну как баня? — с лукавым видом Владимир разглядывает наши красные лица.

— Спасибо, отлично, — довольно рапортует Макс.

А я даже «му» сказать не в состоянии. Потапов меня так отшлепал. Ой, отхлопал. В смысле, с такой душой попарил веником, что ни одной силенки не осталось. Сейчас бы воды холодной глотнуть и упасть без задних ног. Однако нас за стол ухаживают.

— Можно воды? — прошу я, располагаясь слева от Максима на мягкий угловой диванчик.

— Да какая вода после бани, Машенька? — всплеснув руками, удивляется тетя Люда. — Сейчас чай горяченький сделаю.

— Да мне бы просто воды, — сухо сглатываю.

Не представляю, как сейчас еще что-то «горяченькое» пить.

— Компот надо было достать, Люд, — спохватывается Владимир.

— Ой, забыла! Лезь давай в подпол.

Скрутив половик, мужчина открывает святая-святых — люк в домашний погребок, спускается наполовину и достает трехлитровку вишневого компота. И вскоре перед нами появляется симпатичная лимонадница — диспенсер с краном, под который я первой кружку толкаю, умирая от жажды.

— Маша, давай кипяточком разбавлю! Ледяной компот! — предлагает Людмила. — После бани же, горло заболит.

— А-а, — отрицательно мычу, не в силах оторваться от этого божественного нектара — в меру кислого, в меру сладкого.

Максим тоже осушает свою кружку до дна. И я себе вторую наливаю.

— Не пей холодное, тебе говорят, — шикает на меня.

Я лишь глаза закатываю и снова опрокидываю в себя все до последней капли.

— В доме у вас тепло? — спрашивает Людмила.

Она стоит у плиты и усмиряет шумовкой всплывшие пузатые пельмени.

— Да, — синхронно с Максом отвечаем.

— А мы уже лет пятнадцать с газом, да, Володь?

— Да побольше, восемнадцать — поправляет тот, доставая из морозильной камеры бутылку водки.

— А печку, наверное, лет десять, как сломали, да? — снова обращается к нему жена.

— Ну где-то так, — кивает мужчина.

— До последнего не хотели убирать, а потом ремонт затеяли и сломали. Сначала непривычно было без печи, как будто в доме чего-то не хватает, а потом ничего, привыкли. С газом, конечно, жизнь, — сообщает тетя Люда, ловко перекладывая на широкое блюдо пельмени. — Потом дети выросли, нам с дедом ванную в доме сделали. Мы баню-то теперь топим редко: для детей с внуками, для гостей да по праздникам.

Я осматриваю симпатичную современную кухню — не чету той, из прошлого века, где я хозяйничаю последние три дня. В кирпичном доме тепло, даже жарко, сквозняком, как у нас, не тянет. Вместо печи — газовый котел. И все блага цивилизации есть, включая, санузел — что, лично я считаю, топом.

Из чистого, не скованного морозом пластикового окна дома соседей наша избушка выглядит совсем древней, ветхой и сиротливой, что ли.

Видно, правду говорят, что пока в доме живут, он тоже живет, а когда оставляют, он превращается в дряхлого старичка и тихо, незаметно для всех умирает. И если бы не дядь Миша, бабушкина избушка уже бы давно рухнула, и не было бы у меня такого невероятного Нового года…

— Во-о-от, давайте, накладывайте, кушайте, пока горячие, — Людмила ставит по центру стола блюдо с пельменной горой. — Я еще сварю. Володь, чего сидишь, наливай, — мужу командует.

— Ты как к беленькой относишься? — дядь Вова к Максу обращается.

— В разумных пределах — положительно, — кивает тот.

А я на него смотрю и глазами хлопаю.

Водка после бани?

Оказывается, как много я еще не знаю про Потапова.

— Мария? — мужчина ко мне с тем же вопросом спешит обратиться.

— Нет. Я водку не пью.

— Максим, ты давай тогда своей невесте сам организуй. Мы это дело не понимаем, — Владимир передает Максу принесенную нами бутылку вина.

— Нет, — я головой мотаю, чувствуя, как краснею из-за того, что меня «невестой» назвали. Причем краснею от удовольствия. — Если никто не будет вино, не открывай.

Не хочу я никакое вино — это раз. А, во-вторых, как-то неудобно выпивать с людьми, которые мне в предки годятся. Максим — мужчина, ему нормально. Но мне вот не по себе.

Никто и не настаивает. Чокаюсь со всеми компотом. Пьем за Новый год, разумеется.

— Ешьте, ешьте, — торопит нас Люда, двигая ближе всевозможные приправы. — Вот хреновина, горчица, сметана, магазинная правда. Кто с чем любит? Могу уксус развести? Кто хочет?

— Я, если можно, — вежливо просит Максим.

— А я с «Огоньком», — толкаю первый пельмень в этот ароматный соус.

Потапов незаметно обводит меня рукой за бедра и тихо шепчет, наклонившись:

— Да, невеста, ты у меня, определенно, с огоньком.

С набитым ртом я улыбаюсь и легонько пихаю его в бок, чтобы вел себя в гостях прилично.

— Накладывай еще, Маша! Вон худая какая! — Людмила обращает внимание на мою тарелку, куда я положила всего пять пельменей.

У Максима чуть больше, и хозяйку такое положение вещей никак не устраивает. Она нам сама полные тарелки наваливает, а потом еще.

Домашние пельмени — просто восторг вкуса. И я продолжаю их поглощать, даже когда наелась. И Макс — тоже. Гостеприимные хозяева взяли нас в заложники и явно не намерены выпускать, пока мы все у них не съедим. Последние три пельменя я уже Потапову перекладываю, иначе умру просто.

— Все очень вкусно, спасибо, — даю понять, что трапезу закончила, и тарелку подальше ставлю. — «Огонёк» у вас замечательный. Мама раньше тоже каждый год делала.

— Володя называет его «хренодер», — говорит тетя Люда. — А сватья наша — «горлодер». Да как только эту хреновину не называют, — машет рукой женщина и после вопросов о моих родителях задает те, от которых мы с Максом оба замираем: — Маш, а брат-то, брат твой женился или не женился еще? Как зовут старшего? Сколько ему уже?

— Нисколько, — роняю я упавшим голосом.

— Саша умер восемь лет назад, — объясняет мою реакцию Максим.

— Умер? — с ужасом на лице переспрашивает Люда.

И я киваю:

— Да.

— Господи… А мы-то и не знали… Толик-то не ездит сюда, а Михаил нам ничего не рассказывал. Не говорил же тебе, Вов?

— Нет. Я б тебе сказал, — мрачно и растерянно высекает мужчина.

— Ты прости, Маш, что спрашиваю, а что случилось-то с братом? — явно сочувствуя, все же любопытствует женщина.

— Он… В папиной новой машине сидел. В гараже. Зимой. Завел. Уснул. И не проснулся, — рублю по слову, выдавая лишь сухие факты.

— Вон как… Какой кошмар… — качает головой Людмила. — Бедный Толик… Горе-то какое родителям… Сына похоронить… Не приведи Господь… Подумать только… Какой молодой… Жить и жить… Так сколько ему было?

— Двадцать, — глухо толкаю.

Максим опускает ладонь мне на бедро и мягко пожимает. А я ему взглядом даю понять, что все в порядке.

— Ай-ай-ай… — причитает дальше Люда.

— Владимир, а вы курите? — неожиданно интересуется Макс.

Неожиданно — потому что он уже лет пять точно не курит.

— Ага, айда на веранду.

Мы сидим у Утешевых потом еще около часа. Без чая с «Муравейником» нас домой не отпускают. И обратно через дорогу, разделяющую наши два дома, катимся с Максимом, как колобки.

При этом Потапов на посошок выпил с соседом водки, стрельнул у него сигарету и теперь идет и курит.

— Максим, в чем дело? Ты же давно бросил, — не могу не полюбопытствовать, когда к воротам подходим.

— Я больше не буду. Это так…

Он тушит сигарету и кладет ее на доску штакетника, затем тянется через забор и, схватившись за ветку, осыпает с рябины снег.

— Я же в тот вечер из гаража не просто ушел. Разошлись мы во мнениях… — безрадостно усмехается Максим. — Просто хуями друг друга обложили — лучшие друзья, блядь.

— Из-за чего? — ошарашенно спрашиваю.

О том, что Макс с Сашкой поругались в ту ночь, я слышу впервые.

— Из-за тебя, Мань. Он видел, как мы тогда с тобой целовались во дворе у вас.

— Так это же в ноябре было, — непонимающе хмурюсь. — На мой дэрэ.

— Ну вот, — подхватывает Максим. — Он нас видел, а сразу виду не подал. И тут перед Новым годом его эта Вика бросила, он накидался, и я давай его лечить, типа, хорош гнать, братишка, да у тебя этих телок еще столько будет. Ну он бухой мне и предъявил, что я крыса, что не уважаю его, что к тебе подкатываю у него за спиной… Короче… — толкает шумно. — Я сначала попытался объяснить, сказал, что ты мне действительно очень сильно нравишься, но пока ты маленькая, я тебя даже пальцем… — И едва он это произносит, как у меня грудь в тиски заковывает — я начинаю понимать, почему Максим с такой упертостью считал себя виноватым в том, что Саша задохнулся в машине. Потапов с силой ударяет кулаком по верхушке штакетника, и со всего забора тоже снег сыпется. — Саня погнал на меня, что я его держу за идиота… — Берет паузу. Вздыхает безысходно, и я настораживаюсь. — Просто дело в том, что мы с ним этим вечером с девчонками зависали… У знакомой знакомой… И мы там с ними… — умолкает.

И тогда я продолжаю вместо него:

— У тебя был секс с одной из них.

— Ну да… — Макс подтверждает очевидное. — И Саня пытался клин клином вышибить тоже, но в итоге только сильнее загнался. Мы отмазались от девчонок, взяли пиво, поехали к вам и засели в гараже. И вот там слово за слово, и ему не понравилось, что я на тебя какие-то виды имею, а сам гуляю других. Он меня обложил матами, я — его, психанул и ушел через поселок пешком домой. Это было в три часа ночи… — его голос срывается. — И если бы я остался у вас, как собирался, и присмотрел за ним…

Я не даю ему договорить. Похожую, только менее подробную, пластинку я уже слушала.

— Пожалуйста! — хватаю его за локти и сотрясаю. — Максим, пожалуйста… Я тебя очень прошу, отпусти это! Ты не виноват! Ну… Или если ты виноват, тогда и я тоже! Ведь, если бы я к тебе не полезла тогда по глупости, придумав себе невероятную любовь, то вы бы не поругались, и ты бы не ушел! Ведь так⁈ — шумно втягиваю носом воздух, разглядывая поникшего Потапова.

— Мань, нет, — отражает он. — Ты не виновата.

— Как и ты! — громко повторяю. — Я думаю, если бы Сашка был жив… Он бы потом понял, что погорячился. Он сам бы у тебя прощения наутро попросил… Он был вспыльчивый, но быстро отходил. И мне кажется, что он не был бы против, потом, если бы мы… — выталкиваю вместе с паром. — Потому что он знал тебя, как я тебя сейчас знаю. В то время ты мне казался просто офигенным парнем, в которого нельзя было не влюбиться. Но узнала я тебя намного позже, когда Сашки не стало. А он тебя знал…

— Так ты больше не считаешь меня офигенным? — грустно усмехается Максим, обнимая меня и сцепляя руки на пояснице.

— Я тебя считаю больше, чем офигенным. Гораздо больше.

— А что там сейчас с невероятной любовью ко мне?

— У меня к тебе сейчас все невероятно.

— Понимаю. Ты вот меня спросила, Мань… — слышу в его дыхании непривычные нотки никотина и вспоминаю, что мой первый поцелуй имел вкус сигарет, которые когда-то курил Потапов. — Ты меня спросила, почему я только сейчас очухался, да? Почему столько лет ждал, не проявлял инициативу? А я, как будто, ждал чего-то, Мань. Какой-то знак, пинок, санкцию… Не могу объяснить… — на эмоциях задыхается, все увеличивая масштаб откровенности нашего разговора. — Но мне что-то не давало. И когда мы с тобой в этот дом приехали в его годовщину, и ты рассказала, как много для тебя значит это место… И меня накрыло… Сейчас… Или никогда…

— Да, ведь мы с тобой… и правда, — только теперь до меня доходит, — в этот день ужасный снюхались.

А я ведь даже не подумала. Считала, что у нас все спонтанно получилось. Но для Макса, полагаю, все оказалось не таким уж и случайным.

— Не снюхались, а занялись любовью, — тут же поправляет он меня. — И это было потрясающе. Я, надеюсь, ты теперь понимаешь, насколько у меня к тебе все серьезно, Мань? Для меня назад… всё… никак. Ни за что. Или принимай полностью или шли нахрен. Больше никакой гребаной френдзоны, — заключает, требовательно ища мой взгляд.

— Звучит… как ультиматум, — нерешительно комментирую его очередной эмоциональный доклад.

— Говорю, как есть. Но тебе решать.

— Да я же… не против…

— Не против… — недовольно бурчит Максим и оповещает на всю округу: — Я тебя люблю!

Где-то на голос Потапова собака отзывается глухим лаем.

— И я тебя… Люблю тебя, — подхватываю сбивчиво. — Только все так же. По-старому. Как любила, так и люблю. Это плохо?

— По-старому — это лучше всего. О большем и не прошу.

Максим меня сильнее стискивает и чмокает в губы.

Я дарю ему такой же быстрый и звонкий поцелуй, обвиваю за шею под расстегнутой курткой, и мы просто стоим и долго обнимаемся. И в эти минуты наши крепкие объятия ощущаются гораздо важнее того, что между нами уже было.

21

— Мань, ты толком не поела ничего, — Максим придирчиво осматривает мою тарелку с поздним обедом: сдвинутое горкой на край пюре и половину сосиски.

— Музыкант, выступая, должен быть немного голодным. На сытый желудок играть труднее.

Убрав со стола, иду чистить зубы и полоскать горло фурацилином, который мне теть Люда принесла вместе с другими лекарствами, когда я заболела.

— Как себя чувствуешь? — Максим уже по привычке щупает ладонью мой стопроцентно холодный лоб.

— Хорошо. Я здорова. — Его ладонь перемещаю ниже, к губам прикладываю и дарю поцелуй всем его микробам на руке, после чего толкаюсь в ладонь щекой и с виноватым видом заглядываю Максиму в глаза: — Прости, пожалуйста, испортила тебе все праздники.

— Нет, не испортила. Просто нервы потрепала, — усмехается он, щекоча меня большим пальцем. — Но мне никто и не обещал, что будет легко.

Я улыбаюсь и отстраняюсь в тот момент, когда Макс к губам тянется — после четырехдневной болезни уже тоже по привычке. Очень заразить его боялась.

И, все-таки, каникулы я нам испортила.

Горло у меня еще вечером второго числа запершило. Виной ли тому холодный компот из запасов Утешевых или мороженое, которое я ела прямо на улице, когда мы с Максом по деревне снова гуляли — он меня на санках катал, но все закончилось плачевно, как Максим и предрекал: я заболела.

Две ночи лихорадки, постельный режим и курс лечения под надзором доктора Потапова — такие себе новогодние, согласитесь?

Вчера вечером стало получше. Ночью из меня с потом вышли остатки хвори, и утром я проснулась раньше Максима, после завтрака к соседям купаться напросилась — теть Люда сама предлагала, и, приняв душ, совсем ожила. Приготовила обед, в доме прибралась, но большую часть дня — занималась на инструменте.

Людмила Яковлевна Утешева — руководитель местного сельского клуба.

Сегодня с концертом в Лебединое должен был приехать хорошо известный на Южном Урале баянист — Юрий Тишкин. Я сама лично помню его по председательству на одном из музыкальных региональных конкурсов, где я принимала участие.

Но с Маэстро Тишкиным случилась та же беда, что и со мной. Он заболел.

И дядя Вова, вроде как, в шутку спросила меня: «Мария, а, может, ты у нас в клубе вечером сыграешь?»

А я возьми и ляпни: «Давайте».

Так меня сегодня со сценой и сосватали.

Народу, говорят, много не придет. От силы — человек тридцать — сорок, но я все равно нервничаю. Давно перед публикой не выступала. Летом на «золотой» свадьбе играла у одной пожилой пары, а на сцену со времен учебы в колледже не выходила.

Максим, конечно, без энтузиазма воспринял эту затею. Говорит, мне еще долечиваться надо. А я вот, наоборот, духом воспрянула. На эмоциональном подъеме чувствую легкую эйфорию. Мысленно планирую свою игру на сцене. Не без волнения предвкушаю момент выхода, пока отпариваю соседским утюгом свой белый брючный костюм, укладываю муссом волосы и крашусь.

— Воу… Мань… Ты такая… Просто какая-то… невозможная… — так Максим комментирует мой выход из спальни.

Знаю, что для «народницы» я выгляжу чересчур вульгарно: тату в вырезе пиджака на голое тело, темно-бордовая помада, дымчатый макияж глаз. На последних курсах колледжа на меня многие преподы глядели, как на исчадие ада, а вот Максим сейчас смотрит с восхищением.

— Слишком, да? — стягиваю к центру лацканы пиджака. Но на шее и в узком вырезе декольте татуировки все равно не спрятать. — Или сетку под низ надеть лучше? — советуюсь с Максом. — Мне же в сельском клубе выступать. Там будут пожилые люди — дедушки, бабушки, а?

— Нет. Не надо. Пусть люди видят и слышат тебя такой, какая ты есть, — зачарованно проговаривает Потапов. — Костюм шикарный, а ты красавица, Мань.

Я улыбаюсь.

Конечно же, Максим ко мне не объективен, но если он считает, что мне не следует что-то менять, я его послушаюсь.

А мне, почему-то, ужасно нравится его слушаться в последнее время.

— Ох… Я боюсь, что я все заиграла. Давно не выступала. Мандраж такой. Я же не профи, не артистка. Так, самозванка со средним специальным. Нахрена я согласилась? — делюсь с Потаповым своими сомнениями за несколько минут до выхода из дома.

Но заднюю давать уже поздно.

Меня ждут в клубе. Аккордеон уже в кофре. Я, обутая и одетая в свою чебурашковую дубленку, хожу по избе из угла в угол.

Макс тормозит меня, берет за руку и к себе разворачивает.

— Ты не самозванка, ты — музыкант. И, я уверен, даже Меглин и Мацуев перед концертом волнуются.

— Если я напортачу, никто же не заметит? — сама себя успокаиваю.

— Мань, ты реально переживаешь? — Максим удивляется.

— А что, не видно⁈

— Давай присядем, — он тянет меня к дивану, и мы плюхаемся. — Мне мама раньше что-то шептала перед важным экзаменом. Я психовал, уже взрослый был, а она все равно подойдет и шепчет на ухо, — делясь воспоминаниями, Максим заправляет за ухо мои волосы. — Я как-то спросил, в чем прикол, что она там такого нашептывает. И мама сказала, что просит моего Ангела-Хранителя помочь мне.

— Да Алена Владимировна и сейчас на тебя не надышится, — без всякой иронии отдаю должное его заботливой матери.

— Тебе привет от нее, кстати, — сообщает Максим.

Я настораживаюсь.

— Она в курсе… про нас?

— Да.

— И что говорит?

— Отчитывала, что я тебя в город больную не отвез. А ты говоришь — не надышится.

— Ты меня не отвез, потому что я сама не захотела, — парирую. Мы даже поругались с Максом из-за этого. А теперь мне становится дико стыдно перед семьей Потапова за то, что продержала их сына возле себя столько дней. И перед своими родителями — за то, что вожу их за нос. Дурная Маша, когда ты уже возьмешься за ум? — Блин, нахрена ты все ей рассказал?

— А что рассказывать? Она все давно про меня сама поняла. И она рада за нас.

Максим дает понять, что его мама не возражает против наших отношений. А я не знаю, как к этому относиться. Она же так давно меня не видела. В последний раз — на двадцатипятилетии Потапова в ресторане, куда он меня с Виталиком пригласил.

Вот что она теперь про меня подумает?

— А Сергей Сергеевич?

— Тоже. И вообще, если мама рада, папа всегда рад, — улыбается Максим. — Иди-ка ко мне.

Он меня обнимает и, приложив губы к моей ушной раковине, начинает ими шелестеть.

— Что ты там бормочешь, бабка-колдовка? — меня передергивает от щекотки. — Ничего не слышу.

— Кому надо, тот услышал, — загадочно задвигает Максим и в скулу мою нарумяненную чмокает.

— Потапов, ты прелесть, — опустив руки на сильные плечи, сцепляю пальцы у Макса на затылке. — Ты какое-то сокровище ЮНЕСКО. Я сейчас просто описаюсь от умиления, — улыбаюсь во весь свой покрытый помадой рот.

— Давай ты как-нибудь потом, в более интимной обстановке описаешься, Мань? — предлагает это сокровище.

Догадываюсь, о чем речь, и спешу его разочаровать:

— Я так не умею.

— А мы научимся.

Он наклоняется для поцелуя, но я отстраняюсь, опасаясь испортить макияж. Тогда Макс мне шею зацеловывает и сжимает в объятиях крепко-крепко.

— Соскучился, Мань… Хочу тебя. Вечером приедем, и я всю тебя отлюблю, — обещает между жаркими ласками.

Чувствую, что соскучился и хочет. Я, что ли, нет?

И мне плевать на пиджак, который он мне измял, но опаздывать нельзя.

— Максим, надо ехать.

— Да-а, — разочарованно тянет.

Он тяжело дышит. А я вздыхаю с легкостью.

Все сомнения ушли. Я хочу сыграть для публики, и неважно, сколько человек придут послушать меня. А в первую очередь, хочу исполнить свои любимые произведения для Максима. Он многое не слышал из того, что я сама разбирала и разучивала. Хочу, чтобы он увидел, на что я способна.

— Спасибо… Мне реально легче стало, — благодарю его за терапию.

— Все для тебя, братишка.

— О, думала, ты больше так меня не назовешь никогда! — удивляюсь, услышав свое старинное прозвище, которым Потапов в последние дни меня не балует.

— Да как-то… — усмехается Макс, — больше язык не поворачивается, если честно.

— Как грустно. Меня так только ты один называл.

— У меня для тебя столько еще слов найдется, Мань, — обещает, претендуя на максимальную серьезность.

Задерживает зрительный контакт, оживляя в моей душе все, что я уже от него и не прячу.

— Матерных, полагаю? — все же теряюсь под долгим внимательным взглядом.

— Ну а как с тобой без матерных? — шутит и, встряхнув головой, подрывается с дивана. — Всё, правда пора.

В клубе, пока есть время, я снова разыгрываюсь.

Уже непосредственно за кулисами, слушая приветственную речь ведущей — местного библиотекаря и тамады, в ожидании, что меня объявят, играю на «немой» клавиатуре, а потом замираю.

— Сегодня для вас сыграет внучка нашей односельчанки, — отбивают в микрофон, — которая много лет руководила сельской библиотекой, Валентины Ивановны Максимовой — Мария Максимова! Встречайте!

22

Выход на сцену — самая короткая и самая острая фаза эстрадного волнения.

Для нее у меня есть особая церемония.

Первое — не смотреть в зал.

А дальше на автомате. Постановка инструмента. Ремни поправить в привычных местах. Вдох. Выдох. Контролирую мышечный тонус, дыхание, мимику. Правой ладонью веду по ткани брюк, чтобы избавиться от влаги.

Небольшая пауза, чтобы почувствовать атмосферу зала.

Глубокий вдох.

Начинаю с, пожалуй, самой сказочной новогодней классики: Танца Феи Драже из балета «Щелкунчик».

Акустика зала оставляет желать лучшего, однако гениальная мелодия Петра Ильича Чайковского нивелирует все огрехи звучания.

И вот тогда я мимоходом смотрю в зрительный зал. Не знаю, сколько человек слушают меня. Всё сливается перед глазами. Но я чувствую, что где-то там сидит Максим, и это придает мне уверенности.

Едва стихают последние ноты, и по залу прокатываются овации.

Небольшая передышка, чтобы руки вытереть. Иду дальше.

Моя программа нигде не заявлена, и по кивку моей головы ведущая объявляет название следующей пьесы.

«Рондо-Каприччиозо» Мендельсона.

Первая часть рондо очень певучая и лиричная, а во второй приходится умножить количество пальцев правой руки на два — такая она виртуозная.

И когда в завершение вместе с аплодисментами доносится «Браво», я улыбаюсь, потому что, разумеется, узнаю голос Макса.

Скарлатти играю с небольшими остановками: сонаты «Ми-Фа-Ля-мажор».

Затем «Libertango» и «Oblivion» Астора Пьяццоллы, которого очень почитает моя мама. Заканчиваю программу невероятно вдохновенным и красивым «Вальсом для аккордеона» Микаэла Таривердиева.

За кулисы провожают меня так тепло и душевно, что даже не хочется уходить. Однако мое время на сцене подошло к концу.

В постконцертном состоянии привычно оглушает. Я плохо концентрируюсь, лица перед собой вижу расплывчато. Мне что-то говорят, благодарят, кажется, зовут на чаепитие. Собравшись с мыслями, вежливо отказываюсь. Щеки горят, а вечно холодные ладони необычайно горячими ощущаются.

Мне надо на воздух!

Находясь в эйфории и легкой прострации сама не понимаю, как оказываюсь в машине Потапова. Он мне, кажется, что-то говорил, пока помогал надеть верхнюю одежду в фойе, но я лишь улыбалась в ответ, как блаженная.

Теперь же, глотнув морозного воздуха, я понемногу прихожу в себя, и тело, получив многократную дозу кайфа, ощутимо расслабляется.

— Мы едем или что? — в какой-то момент обращаю внимание на то, что Потапов не спешит везти нас домой.

— Ты торопишься куда-то?

— Нет… Вообще… Никуда, — роняю, едва дыша.

— Мань, я до сих пор весь в мурашках, — сообщает он трогательно. — Ты меня в очередной раз на лопатки своим выступлением положила.

— Да ладно тебе, — судорожно вздыхаю и снова хмелею от его искренности.

— Не ладно. Ты была великолепна. Горжусь, что знаком с тобой, Мария Анатольевна.

— Ну да… Теперь можешь всем рассказывать, что был на концерте в предместье Парижа, — смеюсь сквозь громкое отрывистое дыхание.

И всю мою одухотворенную субстанцию так лихо перетряхивает под одеждой, что даже Максим замечает:

— Дрожишь вся, француженка.

После болезни, непривычной нагрузки и волнения я такая мокрая, что подклад пиджака к спине липнет. И только Максим собирается заключить меня в объятия, как в правом кармане дубленки телефон пиликать начинает.

За неделю, что мы провели без связи, я и отвыкла от этого звука.

Выпрямляюсь, достаю мобильный. Номер незнакомый. Смахиваю значок.

— Да?

— Здравствуйте, я по поводу объявления. Аккордеон еще продаете?

Максим в этот момент переключает передачу, плавно стартует, выруливая на дорогу, и слова незнакомца тонут в урчании двигателя.

— Здравствуйте. Уже нет, — отбиваю и сразу сбрасываю.

— Все в порядке? — Максим превосходно чувствует мое напряжение.

— Да, — часто-часто киваю.

Тогда он, удовлетворившись ответом, к другой теме переходит:

— Слушай, Мань, мама с отцом нас в гости позвали. Давай завтра в город вернемся? Все-таки Рождество. И твои обрадуются, если заедем.

— Да, конечно… — снова киваю, не успев, как следует, обдумать предложение Максима.

Вся суть которого доходит спустя минуту.

— Что ты замолчала? — Макс комментирует мой пришибленный вид.

— Да нет…

— Мань?

— А ты не торопишься с родителями?

Как и со всем остальным.

— Да мы просто в гости, Мань. Мои же тебя давно знают. Твои знают меня. Что такого? — Потапов натурально недоумевает.

— Да нет, — повторяю на автопилоте. Нормального ответа у меня не находится. — Ничего.

Вскоре мы подъезжаем к дому, где я скрываюсь в спальне, чтобы переодеться в леггинсы и свитер. Максим тем временем разжигает огонь в остывшей печи. И пока я настраиваюсь на разговор с ним, успеваю сгрызть себе пару ногтей.

— Слушай, мы с папой вчера говорили… — начинаю несмело. — Он всерьез настроен купить мне квартиру. Он столько лет работал… Ведь его непутевая дочь ни на что не способна.

Горько усмехнувшись, усаживаюсь в кресло, избегая смотреть на Потапова, следящего за тем, как разгорается пламя.

— Это не так, перестань себя недооценивать, — он качает головой, прикрывая дверцу печи, и поднимается. — Но чем тебя моя квартира не устраивает?

— Она меня не не устраивает… Просто… — тяну растерянно.

— Ты во мне сомневаешься, я не пойму? — Максим встает у меня над душой, скрестив на груди руки с закатанными рукавами рубашки.

— Дело не в тебе…

— А-а… Дело в тебе, да? Ты нахрена этот баян достала, Мань? — жестит голосом. — Скажи, как есть? Что я не так делаю?

— Максим… Я… — издаю то ли вздох, то ли стон и провозглашаю: — Да ты — всё! Ты красив, умен, успешен, обходителен, ты ласковый, но очень страстный. Ты… и мой лучший друг, и потрясающий любовник. Ты такой умница, Максим! Во всём! Абсолютно! — с жаром убеждаю его. — Мне не на что жаловаться. Просто я не привыкла к такому отношению и вниманию от мужчины. Но я привыкну, — спешу заверить. — К хорошему же быстро привыкают. С твоей стороны всё более, чем офигенно. А вот что с моей?

Воздев глаза к потолку, Максим с видом очень терпеливого, но утомленного человека спрашивает:

— Да что с твоей, Мань?

— А то… Я тоже хочу что-то из себя представлять, хочу, чтобы меня было за что уважать, я хочу быть тебе интересной не только в постели, хочу покорять тебя не разово, хочу быть тебе равной. А пока что… я всего лишь Дева в беде, как и все эти годы. Но я не желаю выглядеть в чьих-то глазах этим архаичным стереотипом!

— В чьих глазах? Какой Девой, Мань? — Макс стонет в голос и начинает ходить по ковру туда-сюда. — О каком уважении ты твердишь, если я всё для тебя… Прости, но это гон какой-то… Ты себя на сцене, вообще, хоть раз видела, стереотипная? — предъявляет, снова нависая надо мной.

— Да какая разница? — отбиваю, кусая губы.

— Какая разница⁈ — рявкает Максим в ответ. — Музыка — это твое! Твоя стихия! Твой воздух! Твоя жизнь! — мечет гром и молнии над моей головой. — Тебе нужно ей заниматься! В любой форме! А ты тратишь время на… хер пойми что!

— Да, — киваю и даже не думаю с ним спорить. — Ты прав. Как всегда, прав, Максим. Музыка — это мое. Просто мне надо самой со всем разобраться. Найти себя уже наконец, научиться ответственности, поставить себе цель и достичь ее, а потом еще и еще, а то я в свой экзистенциальный кризис неопределенности уже по возрасту скоро не пройду.

— Маша, ищи себя, ставь цели, добивайся! — нетерпеливо отражает Макс. — Я-то тебе чем мешаю⁈

— Нет, ты что⁈ — прикрикиваю на него, чтобы ерунду не молол. — Ты не мешаешь! Ты наоборот… Это все твоя заслуга. Ты меня вдохновляешь. И благодаря тебе я делаю меньше тупых вещей. Ведь я же хотела продать аккордеон, — сознаюсь ему наконец.

— В смысле… хотела продать? — мои последние слова его явно шокируют в самом нехорошем смысле.

— Ну так… — плечами пожимаю, уже ожидая бурю — в глазах Потапова два угрожающих бедствием циклона формируются. — Тридцатого выложила на «Авито». Вот недавно звонили по объявлению… — морщусь, заканчивая еле слышно.

— Не вздумай продавать инструмент! — грохочет Макс, едва я умолкаю. — С ума сошла⁈ Сдурела⁈

— Да не буду я. Обещаю. Я вот представила, а что бы ты сказал, если бы узнал, что я его продала…

— Да я бы тебе голову оторвал! — перебивает зычным воплем.

— Ну вот! — тоже громкости добавляю. — Примерно, так я и подумала. Так что не переживай. Не продам. Буду нам с ним искать работу. Начну снова обивать пороги музыкальных школ. Я бы хотела преподавать, но мне не хватает уверенности… Пойду в свою школу искусств… Попробую, — озвучиваю план, который только что и родился.

— Разве ты не в нее пошла в первую очередь? — взыскательно задвигает Максим.

— Нет. Мы тогда разошлись, как ты сказал, во мнениях с моим педагогом. Она настаивала, чтобы я в консерваторию сразу после колледжа поступала, а я взяла год передышки. И вот, до сих пор отдыхаю — не отдохну. Приду. Послушаю, что мне скажут. Может, я уже ни на что не пригодна.

Все еще в сомнениях, однако преисполненная вдохновения, я даже думаю о том, чтобы на заочку в консерваторию поступить на платное… Правда опять все упирается в чертовы деньги.

Покачнувшись, Максим подается ближе и опускается возле моих ног.

— Я уверен, что у тебя все получится, Мань, — проговаривает он значительно мягче, складывая руки на моих коленях. — Я только одного не понимаю… Почему ты не можешь жить со мной?

В глазах Максима только любовь, нежность, преданность и хорошо читаемое желание усадить к моим ногам не только себя, но и весь мир положить.

И я очень ценю столь трепетное отношение ко мне, так ценю, что не передать словами.

— Потому что я Дева в беде, сказала же. У меня в жизни черт ногу сломит, — повторяю ровным тоном. — Не с этого я хочу все начинать с тобой, Максим.

— Я считал, мы уже все начали, — его губы подергивает мрачная усмешка.

— Начали. Еще как. Просто давай не будем торопиться?

— С чем? — якобы безэмоционально уточняет.

Только я вижу, подмечаю, как не по нраву ему этот разговор.

А я ждала его. Ждала и боялась. Думала, мы в город восьмого только поедем, и у нас будет еще один беззаботный уютный вечер в преддверии Светлого праздника.

— Максим, сегодня Сочельник, — напоминаю ему миролюбиво. — Не будем ругаться.

— Я не ругаюсь, я хочу жить с тобой, — подхватывает Максим, толкаясь лбом в свои сложенные руки. — И не хочу без тебя.

Принимаю на ноги часть его веса и осторожно перебираю пальцами волосы Макса.

— Как ты сказал? Нам есть куда двигаться… Туда и будем, — уговариваю его мягким голосом.

Максим поднимает голову, обнимает меня за бедра и осторожно стукается лицом мне в ноги. Ненадолго затихает, словно с духом собирается, и спустя мгновение вполне бодро проговаривает:

— Ладно. Как скажешь.

— В смысле? — не могу понять, что стоит за столь стремительной метаморфозой.

Но, проигнорировав мой вопрос, Макс поднимается и требовательно интересуется:

— Ты объявление удалила?

— Нет еще, — с опаской смотрю на него.

— Давай. Вперед и с песней, — командует он, возвращаясь к печи.

— Не указывай, что мне делать, хорошо? — молниеносно отражаю.

«Вперед и с песней»… Ненавижу это выражение. Так Денис постоянно говорил, отдавая свои распоряжения. И дораспоряжался, что я и двух месяцев совместной жизни с ним не вывезла.

— Ну да, кто я такой, чтобы тебе что-то указывать!

Максу, в свою очередь, не нравится мой независимый тон.

Он поднимается и остается стоять вполоборота — такой хмурый и сердитый. И будь на его месте кто-то другой, я бы, мне кажется, продолжила перепалку чисто из принципа. Но вот на Потапова гляжу и что-то доказывать ему совершенно не хочется.

— Не обижайся, Максим. Не психуй… — Встаю, подойдя, обвожу руками торс и прижимаюсь к его боку. Макс ответно берет меня под крыло. — Кто ты такой, спрашиваешь? Я тебе скажу. Ты. Мой. Любимый. Человек, — по слову самое важное взволнованно выталкиваю.

— А ты моя любимая, но такая упрямая, Маня, — и снова с невыразимой лаской звучит его голос. — Надо что-то с этим делать.

— Горбатого — могила, — я смеюсь.

— Хватит так шутить. Знаешь же, что черный юмор твой я не понимаю, — ворчит на меня тут же. — В город когда едем в итоге? Завтра или послезавтра?

— Завтра. Тебя же родители ждут — не дождутся. А ты и так все праздники со мной провел.

— Ну что поделать? — урчит Макс, целуя меня макушку, и крепче за талию перехватывает. — Пусть привыкают.

23

— Это, наверное, не стоит тут оставлять?

Освобождая холодильник от остатков скоропортящейся провизии, отвлекаюсь на голос Макса. Он у раскрытых створок буфета стоит и достает с полки одну из коробочек с презервативами.

— Ха-ха! — отбиваю с наигранным сарказмом. — Дядь Мишу удар хватит, если он это многообразие увидит. Он меня все детство на руках таскал, коленки целовал разбитые и по-любому все еще думают, что я девочка.

— Тогда не будем его разочаровывать, — понимающе тянет Максим. — Тебе не надо? — предлагает мне маленькую коробочку.

— Нет, спасибо, — улыбаюсь, воскрешая в памяти момент покупки контрацептивов.

А час спустя в остывающем доме уже закрыты ставни.

Рождественское утро выдалось морозным, печь мы утром не топили, и у меня даже нос замерз, пока собирались.

В последний раз обвожу взглядом пространство домика и прохожу к печи, чтобы прикрыть распахнутые настежь дверцы.

В носу щекочет. Плакать хочется. Так тоскливо на душе, будто я со старым другом прощаюсь.

Заглядываю в спальню, где мы тоже все оставили в первозданном виде. Накрываю салфеткой кинескопный телевизор. С ковра подбираю кусочек мишуры — ёлку утром первым делом убрали. А вот часть игрушек с разрешения дяди я увезу с собой в город.

Возможно, все это глупости, но мне кажется, что я хорошо знаю душу этого старенького бабушкиного дома, так радушно принявшего меня спустя столько лет. Чувствую, что он тоже грустит. И как же я ему благодарна! Ведь со мной здесь случилось настоящее новогоднее чудо — я побывала в гостях у своего детства… И здесь я снова была счастлива.

— Не прощаемся, — шепчу себе под нос, давая обещание хоть иногда бывать на родине бабушки и дедушки.

Вспоминаю их, потом папу и маму. Сашку… И на глазах слезы наворачиваются.

В таком виде меня и застает Максим, вернувшись с улицы.

— Мань, хочешь, завтра поедем?

— Нет, — мотаю головой, когда он приближается и всматривается в мои влажные глаза. — Мы же уже собрались. И все хорошее когда-то заканчивается. — Натягиваю улыбку, чтобы не расплакаться, сглатываю и добавляю: — Я про наши каникулы.

— Я так и понял, что про каникулы.

С особым душевным трепетом льну с Максу и обнимаю его под расстегнутой курткой. Как бы я хотела забрать с собой то ощущение простоты и ясности между нами, которое есть сейчас. Однако понимаю же, что в городе все будет иначе. Мы будем встречаться, проводить вечера, заниматься любовью, иногда ночевать вместе, но такого уединенного вайба, как здесь, в уральской глубинке, добиться будет сложно.

И Потапов словно слышит мои упаднические мысли и спрашивает:

— Ты точно ко мне не поедешь?

— Мы же договорились, — осторожно напоминаю ему, выпуская из объятий.

— И к моим не поедешь? — уточняет.

— В другой раз, хорошо? Передавай им привет.

— Передам. Что с тобой делать… — с заметным разочарованием тянет.

Но на том, чтобы я переехала к нему, больше не настаивает. А, значит, понимает мое положение!

Ведь кто я сейчас такая? Безработная. Лицо без определенного места жительства. Бедный музыкант. Горемыка.

Вот спросит меня его мама, где я работаю, и что мне ответить?

Стыд и срам, согласитесь?

И я не могу не думать о том, как жалко выгляжу со своими манатками, когда Максим подвозит меня к родительскому дому и помогает с вещами.

— Максим? Здравствуй… — мама с удивлением приветствует Потапова.

— Здравствуйте, теть Тань. С наступившим вас и с Рождеством, — вежливо задвигает тот, занося в прихожую кофр и несколько пакетов.

По дороге в город я позвонила маме и сообщила, что скоро приеду. О том, что со мной будет все мое барахло, конечно, же не сказала. И теперь она в полном недоумении смотрит на тридцать три пакета (не знаю, откуда их столько, в Лебединое я с двумя только приехала), кофр, переноску с котом и на Потапова.

— Максим меня подвез, — пытаюсь как-то вырулить из ситуации и объяснить хотя бы его присутствие.

И мама наконец отмирает, задавая вполне очевидный вопрос.

— Маша, а что… случилось?

— Я пока у вас поживу? Можно? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Да что ты спрашиваешь? — теряется мама. — А где Денис? Ты же с ним где-то отдыхала…

Глаза в пол, и я еле сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть: ' А Денис на суку повис'.

— М-м, — а вот Макс не теряется. — Правда? И где это ты с ним отдыхала? — интересуется довольно предвзято.

Вот же блин.

Морщусь и зажмуриваюсь.

Совсем завралась, балбеска.

— Ты, разве, не торопишься? Тебя же родители ждут, — напоминаю суховатым тоном.

Как не хочу с ним прощаться, все же пытаюсь спровадить Макса, чтобы спокойно пережить весь этот позор. Да и с мамой объясниться нужно.

— Разумеется, тороплюсь, — снисходительно высекает Потапов.

— Маша, да что ты гонишь человека⁈ — сердится мама. — Проходи, Максим, чаем напою.

— Я к вам позже заеду, теть Тань. На ужин. Пригласите? — с небывалой наглостью в гости напрашивается.

— А… — мама даже торопеет от его дерзкого вопроса. — Да конечно! Приглашаем! Будем очень рады! Праздник ведь! Приходи обязательно!

— Спасибо, приду, тогда до вечера, — с довольным видом прощается Максим, после чего ко мне наклоняется и говорит: — Мань, не скучай. — В щеку целует у мамы на глазах и уже в самое ухо шепчет: — Люблю тебя.

Надо ли говорить, что после его ухода под взыскательным материнским взглядом я моментально краснею?

— А где папа? — разуваюсь и тему перевожу.

— В магазин поехал, — настороженно отражает мама. И только я выпрямляюсь, как она вполне справедливо интересуется: — Маш, а что происходит? Ты с Денисом поругалась?

Расстегиваю комбинезон и начинаю снимать.

— Мам, да я уже давно не с Денисом. Два месяца, как мы расстались.

— Как это? — недоверчиво отбивает. — Ты же говорила, что вот… Ты с ним… Ничего не понимаю. Где же ты была⁈

— Я была с Максимом. В деревне.

Говорю, как есть, стягиваю комбез и остаюсь в коротких обтягивающих шортах и футболке с длинным рукавом.

— В какой деревне? — оторопело спрашивает мама.

— В папиной.

— В Лебедином, что ли? — как на ненормальную на меня глядит.

— Ну да…

— А что вы там делали? — ожидаемо, недоумевает.

— Новый год встречали.

— Так долго? — нотки удивления сменяет другая интонация. Кажется, мама сложила два и два. — Ма-аша… — что подтверждается шумным расстроенным выдохом.

— Мам, все хорошо. Правда, — спешу ее заверить.

Если честно, ума не приложу, что сейчас у нее в голове происходит. И кем она меня считает.

— Да я уж вижу, как хорошо. Говорила, что с одним, а сама с другим…

О, нет. Очень даже понятно, кем она меня считает.

— Я… с ним… Я, короче, с Максимом теперь, — сообщаю в свою защиту.

— Давно? — недоверчиво смотрит мама.

Я усмехаюсь, вспоминая, с чего у нас все с Потаповым началось, и сознаюсь:

— Чуть больше недели.

Несколько секунд меня разбирают самые противоречивые эмоции: от раздражения из-за необходимости оправдываться до чувства вины и стыда, потому что обманывала маму. А еще так тоскливо на душе становится, хоть волком вой.

— Мам, прости… меня… пожалуйста, — шепчу отрывисто.

В груди бурлит. Дыхание сбивается.

Как же хочется, чтобы меня ни о чем не спрашивали, а просто поняли.

Запрещаю себе лить слезы перед мамой, но сразу же сдаюсь и разражаюсь плачем.

— Маш, Маша… — подойдя и обняв, перепуганная мама меня по волосам и спине гладит. — Да за что мне тебя прощать? Маш? — А я реву и реву. Ничего не могу с собой поделать — столько всего внутри скопилось, что, кажется, если не дать этому выход со слезами, то у меня душа в клочья порвется. — Да что ты плачешь-то, горе мое луковое⁈ — мама тоже всхлипывает.

— Всё… хорошо-о-о, — сквозь слезы утверждаю.

— Что хорошо? Что⁈ Что ты у меня все как неприкаянная? Что ты все мечешься⁈

— Я не знаю, мам… Я не знаю…

— Маш, да что случилось у тебя⁈ — полукриком-полувздохом разражается. — Что стряслось? Кто обидел? Кто⁈ Денис этот, да? — с заметным ожесточением имя его произносит. — Да плюнь ты на него! Плюнь и разотри! А-то, смотрите-ка, какие мы важные! Какой у нас характер и самомнение! Думаешь, я про него ничего не поняла? Да сразу всё поняла! Что себя очень любит! — делится своими наблюдениями моя проницательная. — Ничего! Ничего! У нас тоже характер, да? — плотно прижимая ко мне ладони, по щекам меня гладит и сама уже тоже плачет во всю. — Ты у меня вон какая… Умница, красавица… Все при тебе. Пусть найдет такую!

Ее слезы окончательно разбивают мне грудь. Плачем на плече друг у дружки.

— Расскажи, Маш, расскажи… Сердце болит же за тебя, дочка, — отчаянно просит мама.

— Мам, да правда… Честное слово… Все хорошо. Клянусь… — заверяю ее, судорожно дыша сопливым носом. — И никто меня не обижал… Я просто такая дура, мамочка… Почему я такая дура у тебя? Почему? В кого? Вам, наверное, меня подкинули…

— Ну какая ты дура? Кто сказал? Сами они все дураки! — возражает мама. — С Максимом-то что у тебя?

— Я люблю его, мам… Я так его люблю…

— А он чего?

Не сговариваясь, обе отстраняемся. Кусая соленые губы, мычу что-то на влюбленном:

— И он… Он такой, мам… Он такой… Знаешь?

— Знаю, Маш… Конечно… Знаю.

И мы так заняты своей истерикой и объятиями, что даже не замечаем, как папа дверь открывает.

— Ахой! — о своем появлении сообщает громким морским приветствием, как раньше делал — а он же у нас во флоте служил. Мы с мамой выпускаем друг друга и к нему поворачиваемся. — О, они уже рыдают! — отец усами шевелит.

— Привет, пап, — сиплю пропавшим после плача голосом.

Обнимаемся крепко, и папа требует объяснений:

— Что случилось?

— Твоя дочь влюбилась, — всхлипывает мама, опережая меня с ответом.

— В кого это?

— Да в Максима нашего.

— О как, — присвистывает папа. — А он что?

— С вещами ее привез, — мама красноречивый взгляд на мое барахло переводит.

— Я сама его попросила привезти, — снова оправдываюсь и в штыки: — И, если я мешаю вам тут, я уйду.

— Вот, погляди на нее, — хмыкает заплаканная мама. — Вся в тебя! Слова не скажи!

— А это еще тут кто? — папа на корточки перед переноской опускается, услышав недовольное Вусино «мяу».

Вступился за меня. Защитник.

— Кот. В подъезде осенью подобрала. Он со мной, — тороплюсь вызволить своего питомца из заточения.

— Ну-ка… Иди сюда. — И папа сразу Вусю на руки подхватывает. Он, как и я, неравнодушен к любой животине. — Кот… — прыскает папа себе в усы после визуального осмотра — Вусе под хвост бесцеремонно заглядывает. — Если это кот, то я балерина. Кошка у тебя, Мань.

И мне впервые нет дела до того, к какому гендеру принадлежит Вуся.

Я беру за руку маму, тяну ее к отцу.

Мама притихает. Папа замирает — не зная улыбаться ему или бежать прочь.

— Мам, пап, я так по вам соскучилась… — с надрывом им сообщаю. — Так соскучилась, родные мои…

Обнимаемся всей семьей: мама, папа, Вуся и я.

Снова давая волю слезам, ощущаю какую-то невероятную значимость этого момента. А еще что-то теплое на правом плече чувствую, в том месте, где меня никто не касается. И теперь я точно знаю, кто у меня за ним вот уже столько лет стоит.

24

Весь день проходит в череде самых обычных домашних дел.

Хоть мама по привычке и ворчит, что в Рождество нельзя стирать, я делаю пару загрузок, иначе завтра мне будет не во что переодеться. В конце концов, стирка — это не грех. И она никак не влияет на чистоту моих помыслов в этот великий праздник.

Во второй половине дня начинается сильный снегопад. И мама замечает, что снег на Рождество — хорошая примета.

На что папа подкалывает ее в своей привычной манере:

— Это потому что мне его кидать, да?

А мама благосклонно отбивает:

— Нет. Правда хорошая. И, между прочим, все эти годы я снег сама убирала.

Вздохнув, папа тушуется и выходит во двор. В окно вижу, как он закуривает и делает несколько ходок до ворот и обратно. Пока он борется со снегом, очищая двор и площадку у гаража, мы с мамой занимаемся приготовлением ужина. Гвоздь меню — запеченная с грушей курица. Но, если честно, толку от меня мало. Из рук все валится. Я то и дело выпадаю из разговора, думая о том, где сейчас Макс, что он делает и думает ли он обо мне. И мама, глядя на меня, нет-нет да и вздохнет.

И я вздыхаю. И вздыхаю. И вздыхаю…

Состояние такое, словно у меня одно полушарие под просекко, а второе в мыслях о Потапове совсем ссохлось. Поэтому, когда около семи его крузак паркуется возле нашего дома, я чуть в окно не вываливаюсь, чтобы на него посмотреть. Не на крузак, на Макса, конечно. Только на улице уже давно стемнело, и разглядеть Максима лишь в прихожей удается.

Миссия не выглядеть так, словно весь день его ждала, безнадежно провалена. А вот Потапов, кажется, вполне спокоен.

— Привет.

Мимолетная улыбка, чмок в губы, и мне вручают большой букет красных роз. Пока Макс снимает куртку, меня обдает будоражащим ароматом его парфюма.

— А ты зачем такой нарядный?

Обнаруживаю, что под курткой Максим упакован в одну из своих идеально сидящих на нем безупречной белизны рубашек и черные брюки.

— Ну… Я так-то в гости пришел.

А у меня со школы триггер: белый верх, темный низ — наряд для особых, торжественных случаев.

Еще и розы… И то, как этот мужчина из интеллигентной семьи к моим сегодня на ужин напросился, мне тоже не дает покоя.

Я не Шерлок, однако про дедукцию кое-что знаю.

— А это в честь чего? — на букет взгляд опускаю.

— Мань, ты чего докопалась, а?

— Ты же не… Ты же ничего такого не задумал? — выдвигаю смутное подозрение.

— Какого такого?

И Максим снова так улыбается, что у меня в мозгу все центры удовольствия моментально открывают еще по филиалу. Но продолжить допрос мешает папа, громко приветствуя Потапова:

— Здорова, Максимка! Какой молодец, что пришел!

— Здравствуйте, Анатолий Петрович.

— О, а чего так официально?

— Есть причина.

Папа с Максом обмениваются рукопожатиями. И в этот момент Максим украдкой мне подмигивает. А папа комментирует его слова:

— Интрига, однако!

Нахмурившись, на Макса смотрю, между нами проскакивает ощутимый комок напряжения, и я просто хватаю его за руку и тащу за собой вверх по лестнице.

— Пап, мы скоро! — кричу обалдевшему от такого поворота отцу.

— Мань, ты мне даже разуться не дала, — сообщает Максим.

Не обращая внимания на эту оплошность, загоняю его на второй и заталкиваю спиной вперед в свою бывшую комнату, где наконец отпускаю, включаю свет, увеличиваю между нами дистанцию и цветы на стол кладу.

— Цель визита? — к Максу поворачиваюсь с самым предвзятым видом.

— Ты мне решила паспортный контроль устроить, Мань? — смеется.

— Давай говори, зачем пришел? — тороплю его с ответом.

Сияющая улыбка сползает с его красивого гладко выбритого лица, и он признается:

— За тобой конечно.

Что и требовалось доказать!

— Максим, мы же договорились… — со стоном взгляд в потолок устремляю и неосознанно оседаю на край стола.

Я не конспиролог. Не верю во всякие теории заговора. Но что-то мне подсказывает, что одним предложением переехать к нему, дело сегодня не обойдется.

Пока Максим приближается, оставляя на ламинате мокрые отпечатки подошв, я вся скукоживаюсь и руками себя перехватываю.

— Мань, начнем с того, что я ни о чем с тобой не договаривался, — дипломатично замечает. — Я тебя выслушал, я тебя понял, правда, понял, но поступлю так, как считаю нужным, как минимум, на том простом основании, что я мужчина.

— А… — фыркаю. — Ты мужчина, и ты всё решил, да? А я так, в поле ветер, в попе дым. Со Стасиками в голове ходячее недоразумение, да?

— Со Стасиками? — выдыхает со смехом.

— С тараканами!

— А-а… — кивает. — Уважаю твоих Стасиков, Мань. Славные ребята, не дают расслабиться. И с попкой все в порядке у тебя, — сгребает меня ладонями за бедра. — А решение, я надеялся, мы примем совместно. Как взрослые люди.

— Макс, ну всё же классно и так… — касаюсь пальцем виска, где бешено пульсирует жилка, и головой растерянно качаю. — Нафига?

— Надо лучше, Мань. Лучше надо. Ты же меня любишь?

— Допустим, — кончик языка прикусываю.

— А я люблю тебя. И смысл нам сейчас по углам разбегаться? Смысл тормозить? Я его просто не вижу. Я вот домой заскочил, у родителей посидел, по городу проехался, и как-то все не то. Без тебя вообще всё не то. Даже небо не того цвета, — аргументирует с небывалой для него поэтичностью.

— Мы живем в промышленном городе, у нас всегда небо не того цвета, — напоминаю ему чисто из упрямства и чтобы дать себе хоть небольшую передышку.

Тяжело вздохнув, Макс лишь крепче меня стискивает.

— Пропаду же я, Мань, — жалуется. Бедненький.

— Да в честь чего ты пропадешь? — отражаю с дурацким смехом, а сама просто шизею от его признаний.

— Да потому что не могу без тебя, говорю же! — отбивает Макс так же громко. — Но ты, видимо, можешь… — Слушая его, толкаю между губ указательный и принимаюсь кусать ноготь. — Не психуй, — отводит от моего рта палец. — Давай мы придем к компромиссу?

— Каким образом? — прищуриваюсь, гоняя взгляд по лицу Потапова.

— Я задам тебе один вопрос, а ты скажешь мне «да», — вкрадчиво сообщает он.

Запрокидываю голову и глубоко вздыхаю.

Намерения Максима уже более, чем очевидны. И в этой связи я целую бурю чувств проживаю. В ее эпицентре, безусловно, вспыхивает радость, но вокруг нее столько мусора в вихрь закручивается — неуверенность, сомнения, упрямство мое патологическое, — что я не в состоянии адекватно отреагировать.

— Ты даже не дал мне возможность попробовать стать своей лучшей версией, прежде чем просить о таком. Вот и кто ты после этого? — отчитываю Макса за скорость, которую он задает нашим отношениям — космическую и пугающую.

— Ну как кто, Мань? — ладонями по талии моей водит, наклоняется, мягко стукается в мой лоб своим и говорит: — Без ума влюбленный в тебя… Скучающий… Хотящий тебя. И ты для меня всегда — лучшая. А если тебя вчера наш разговор напряг, так это я на эмоциях… Делай, что считаешь нужным. Я не буду тебе указывать, чем заниматься и на что тратить свое время, но позволь мне быть рядом, заботиться о тебе, любить тебя и делать это по праву.

Его очередной поток искренности весь воздух из легких выбивает.

Я голову поворачиваю, чтобы хотя бы вздохнуть нормально.

Потапов, как из мультика — его и там, и тут показывают. Он все во мне собой заполонил.

— Мань… Любимая? — шепчет звонко.

— Что?

Сердце ухает. В полнейшем шоке наблюдаю, как он из кармана брюк кольцо достает — золотое, с синим камнем в обрамлении маленьких сияющих кристаллов, без футляра и лишних понтов.

— Что-что? — Взволнованно усмехается. У самого грудная клетка не меньше моего намахивает. — Ты выйдешь за меня замуж?

— Сегодня купил? — на кольцо смотрю.

— Мамино, — выше поднимает и демонстрирует, как в гранях свет переливается. — С темы не съезжай.

— Потапов, блин… — зажмуриваюсь на пике переживаний. — Сегодня Рождество! Кто, вообще, делает предложение в Рождество⁈

— А что такого? Брак — это богоугодное дело.

— Брак… — глаза открываю и тут же в кольцо взглядом упираюсь. — Боже мой…

— Ты не уверена, что хочешь выходить за меня? Или что? — осторожно спрашивает Максим.

— Нет.

— Нет?

— Да, блин, да! — психую, опасаясь, что он не так меня понял.

— Да? — растерянно переспрашивает.

Я снова смыкаю веки, прислушиваюсь к себе, даю нам обоим возможность побыть в этом волшебном моменте, который больше не повторится, а после выдыхаю:

— Да… Я согласна.

Ну а что мне остается?

Сказать, чтобы отстал со своим кольцом? Что я не хочу за него замуж?

Так я же хочу!

— О… Ну круто.

Максим немного притормаживает, получив мое согласие. Видимо, не ожидал, что так быстро его получит. Как будто бы я ожидала. Мы оба не ожидали. И вот, что из этого получилось — на моем безымянном сверкает кольцо его матери.

— Бред какой-то, — озвучиваю свои ощущения.

— Великовато немного, — Максим же кольцо крутит и камень по центру фаланги располагает.

— Оно чудесное… — с дрожью проговариваю, любуясь украшением. — Очень красивое. А как же Алёна Владимировна теперь без своего кольца?

— У нее еще есть. Она сама настояла, чтобы я это взял. Его можно уменьшить, если что.

— Твои знают, — делаю вывод, что Потаповы уже благословили своего сына на это богоугодное дело. — Они в шоке, да?

— Конечно нет, — цокает языком. — Никто не в шоке. Сейчас пойдем твоим скажем, — успокаивает и предлагает: — Поцелуемся, может, уже?

Толком скрепить поцелуем наше решение не даю. Как только мне возвращают губы, сразу спрашиваю:

— Максим, мы же не торопимся?

— Да мы уже на несколько лет опаздываем, Мань.

— Думаешь?

— Уверен.

— Ну вот какая из меня жена?

— Как какая? Любимая.

— Ты долбанулся… Ты сошел с ума… — часто и быстро дыхание перевожу. — Ты меня рофлишь, да?

— Ничего подобного. Я максимально серьезен. И так трезво я еще не мыслил. Но ясность ума — это тут, Маня, — он по виску себя стучит. — А в остальном я торчу по тебе и такие приходы сейчас ловлю, ты бы только знала.

У Максима совершенно очаровательный вид. Верхняя часть скул порозовела. И зрачки по пять копеек, как будто он реально чем-то обдолбался. Но это неудивительно, ведь сама переживаю ровно такое же состояние: лицо горит, а в груди жарко, сладко и тесно.

— Ты хоть понимаешь, на что подписываешься? — с непривычки большим пальцем кручу на безымянном колечко.

— На долго и счастливо.

— Пф… Удачи, — улыбаюсь. — Надеюсь, ты не ждешь, что взяв твою фамилию, я стану белой и пушистой?

— Нет. Не жду. Белая и пушистая — не про тебя. Ты как алая роза, Мань, знаешь… Яркая, колючая, но и нежная.

— Я нежная?

— Ещё какая… Нежности нежнее я даже не представляю.

Максим берет в ладонь мою правую руку и целует в центр тату — красный бутон.

— Просто ты ко мне не объективен.

Тяну наши руки к своим губам и проделываю с его кистью то же самое.

— Просто я тебя очень сильно люблю.

— И я тебя, Максим… Тоже… Очень. Очень-очень… Как любила, так и люблю.

И тогда он хрипло просит:

— Ещё скажи…

— Я люблю тебя… — за шею его тесно обнимаю. — Люблю, слышишь? Люблю… Я… Я столько всего чувствую… Я как будто проснулась… — шепчу в его гладкую и божественно пахнущую лосьоном щеку. — Я как будто… вернулась… К себе… С тобой я к себе вернулась… Я не знаю, как объяснить…

Отстранившись, Максим с особой выразительностью меня рассматривает.

— Я знаю, Мань, я вижу, — и сам краснеет от удовольствия.

Вопрос риторический, моей реакции не требует. Оба замолкаем. Целуемся, обнимаемся и так несколько потрясающих тихих минут проводим, пока в дверь тактичный стук не раздается:

— Молодежь, у вас все хорошо? — мама беспокоится.

— Да, мам! — отбиваю бодро. — Мы сейчас!

Толкаю от себя Макса. Букет ему вручаю, чтобы пошел в воду поставил и моих успокоил, а то мало ли, что они там думают. Сама ненадолго в ванной укрываюсь, ополаскиваю холодной водой лицо, втыкаю в зеркало, собираюсь с духом и минут через десять присоединяюсь ко всем в большой комнате за накрытым столом.

— Вот она… Невеста, — комментирует папа мое появление.

Макс поднимается, усаживает меня на соседний стул и поясняет, что я пропустила:

— Мань, прости, но я им всё уже сказал. Как-то само получилось.

Замечаю мамин красноречивый взгляд, который она дарит кольцу.

— Ладно, — снова краснею и тянусь к ложке, торчащей из салатника. — Раз вы тут без меня обо всем порешали, давайте есть.

— Слыхал? — весело прыскает смехом папа, обращаясь к Максу. — Сказала, как отрезала. А посмотрела? Как собака Баскервилей.

— Зашибись у невесты резюме, — ворчу, отправляя на тарелку салат из овощей. — Спасибо, пап.

И Макс подхватывает:

— Да, действительно. Спасибо вам за дочь, Анатолий Петрович, Татьяна Ивановна… Маша — она удивительная.

— Передай, пожалуйста, бутер, — на тарелку с бутербродами с красной рыбой киваю. Ну не люблю я, когда меня при мне обсуждают. Макс не тушуется, подает мне блюдо, и я беру свой бутерброд. — Благодарю.

— Ох и намаешься ты с ней, Максимка, — сквозь смех вздыхает папа. — Помяни моё слово.

— Толя! — осаждает его мама.

— А что? Ты говоришь, в меня она. Это она в тебя! Вот посмотри, один в один.

И я вдруг неожиданно для себя и для всех улыбаюсь. Родители ворчат друг на друга совсем, как в старые добрые, и так на душе хорошо становится.

— Мам, пап… — откладываю приборы. — Максим, конечно, намается со мной, но он правильно говорит… Спасибо вам. Спасибо вам за всё, мои родные, — проговариваю со всей серьезностью и дрожью в голосе. — И пусть у вас все будет хорошо.

— Да мы что… — скромно роняет папа и на маму осторожный взгляд переводит: — Потихоньку, да, Тань?

— Да, Толь, — сразу двумя мокрыми от слез глазами подмигивает ему мама. — А вы давайте… — протяжно вздыхает, на нас с Максом внимание сосредотачивая. Мы не глядя находим пальцы друг друга под столом и стискиваем, слушая, как мама нас благословляет: — С Богом… Чтобы главное у вас, молодых, всё было… Дети наши дорогие, будьте счастливы!

Эпилог

Десять лет спустя

— Никит, давай сюда, — прошу залипшего в мульт сына вернуть мой телефон.

Проверяю, беззвучный ли режим. Ближайший час я буду для всех занят, о чем и пишу своей помощнице. До конца рабочего дня ещё час, но сегодня я раньше уехал.

В школе искусств, где преподает Маня, начинается концерт, посвящённый Дню учителя.

Из Машиных учеников двое вначале дуэтом выступают, затем их сменяет череда других маленьких исполнителей. Никитка, которого я прямо посреди сончаса из яслей забрал, сонно хлопает ресницами, тянет меня за рукав и снова клянчит телефон. Говорю, что не дам, что мы на концерте, а на концерте нужно смотреть на сцену. Трехлетний сын надувает щеки, но не решается спорить. Знает, если я сказал «нет» — значит нет.

— Приглашаем на сцену Потапову Александру. Класс преподавателя Потаповой Марии Анатольевны. Русская народная песня «Светит месяц». «Позарастали стежки-дорожки», в обработке Мордуковича.

— Смотри, Никит, сейчас Саша выступать будет, — пересаживаю насупившегося сына на колени и тот сразу маму взглядом находит — Маня стул для дочери на сцену выносит.

— Мама! — кричит ей на весь зал.

Оглянувшись, Маня — такая нарядная сегодня, улыбается, машет нам и прикладывает палец к губам.

— Тише, сын, — шепчу Никитке. — Мама на работе. Вон Саша, смотри.

Телефон достаю и навожу камеру на Саню.

С апломбом селебрити наша девятилетняя дочь поднимается по ступеням на сцену, встает возле стула и манерно кланяется кивком головы.

Дочка у нас музыкант — вся в маму.

Ее вынашивали под звуки аккордеона, под его мелодии она училась ползать, ходить и говорить, поэтому ничего удивительного, что Саша именно к нему проявила интерес, когда встал вопрос о выборе музыкального направления. Я и сам уже даже не представляю свою жизнь без этого инструмента.

Если не Саша свои пьесы дома разучивает, то значит Маня играет, записывает очередное видео для своего канала или в частном порядке занимается онлайн с одним из учеников в свой законный выходной.

Моя жена — талантливый педагог, всей душой любит свою работу и отдается ей без остатка. Да Маня во всем такая — и в музыке, и в работе, и в жизни, и в любви — страстная, пламенная и энергичная.

После второго декрета в прошлом году она на работу вышла и снова понеслось: уроки, концерты, конкурсы. Параллельно жена совмещает на должности преподавателя в колледже, где раньше сама училась. Моей Мане все интересно, она с охотой берется за что-то новое, только успевай ловить ее по городу в обеденный перерыв, чтобы накормить, иначе она до самого вечера голодной останется.

Я, бывает, в шутку верчу ее в руках, пытаясь найти место, где у жены аккумулятор находится. Она же утверждает, что работает на солнечных батареях. И что-то в этом есть. В будни Маня без задних ног вместе с детьми падает… Да она и сама все тот же ребенок.

Правда сегодня этот ребенок в темно-синем костюме с брошью — цветком розы на лацкане выглядит, как невероятно красивая женщина.

После концерта встречаемся все на парковке музыкальной школы.

Маня сына целует, спрашивает, как день прошел. А я говорю дочери:

— Молодец, Сань. Ты очень круто сыграла.

— А мама сказала, что на конкурсе лучше было, — поджав губы, сообщает дочь.

— Это она тебе не как мама, а как твой преподаватель сказала, — объясняю ситуацию.

И Маня тоже пробует сгладить момент:

— «Стежки-дорожки» — просто умничка, — хвалит дочку. — А вторую пьесу ты заиграла. Я же тебе вчера говорила, чтобы оставила инструмент в покое.

— Я хотела сыграть лучше всех, а получилось плохо, — бормочет Саша, которая не любит, когда ей делают замечания.

— Не плохо, Саш. Просто с помарками. Не переживай, у меня так тоже было, — осторожно лавирует Маня.

— Правда?

— Конечно. Ты сыграла хорошо.

Дочь сразу в лице меняется. Ведь мама для Саши в вопросах музыки — неоспоримый авторитет. И если она сказала «хорошо» — это то и значит, потому что даром Маня даже детей наших хвалить не станет.

Наконец и я жену целую, а затем обращаю внимание, как ее машина блестит на солнце.

— Ты тачку помыла?

— Да, с утра заехала.

— Кто бы мою отвез и помыл, — на свой забрызганный грязью внедорожник взгляд перевожу.

— Не знаю, не знаю, Максим Сергеевич, — эффектно флиртуя со мной, Маня плечами покачивает. — Сама зашиваюсь.

Бросаю взгляд на часы: начало шестого.

— Мань, короче, детей вместе к твоим везем?

— А ты все купил?

— Естественно. Все купил. Все, что ты сказала взять, взял, — предупреждаю все ее вопросы.

— Блин, мне же надо машину поставить.

— Так давай у твоих и оставим. Смысл сейчас в другой конец города ехать? Пока туда-сюда, темно станет. А нам еще пилить сто двадцать километров.

— Да. Давай. Так и сделаем. Всё. Поехали. Саш, садись! — торопит дочку.

Чтобы не терять времени даром и не возиться с креслами, везу Никиту в своей машине. Саша едет с Маней. Возле дома тещи с тестем все выгружаемся, я детские вещи достаю из багажника, Сашин кофр, школьный рюкзак и рюкзак с игрушками сына.

В прихожей нас теща встречает. Маня, раздевая Никитку, раздает матери ЦУ.

— Ой, Маш, не переживайте! Езжайте спокойно, — тормозит ее мама. — Держи, Максим, — вручает мне увесистую термосумку. — Тут все готовое. Оба с работы, голодные. А это приедете и покушаете сразу.

— Спасибо вам большое, — с благодарностью киваю теще.

— Мам, ну зачем ты беспокоилась? — ворча, Маня ее в щеку целует. — Спасибо. — И дальше для дочери с сыном инструктаж проводит: — Бабушку с дедом слушайтесь. Саш, в телефоне не сидеть до ночи. Вечером позвоним.

— Там же связи нет, — с довольным видом напоминает та.

— Мы найдем, не переживай.

Заговорщицки переглядываемся с женой. О том, что есть оператор, который ловит в нашем загородном доме, Саше никто сообщать не торопится.

На даче у нас действует негласное правило — никаких телефонов. И касается оно и взрослых, и детей.

Мы до этой осени всегда их с собой брали за город. Никитка маленький еще был. Но в этот раз решили с Маней вспомнить молодость.

Наобнимавшись с сыном и дочерью на два дня вперед, выходим на улицу. Я быстро давление в шинах проверяю, и трогаемся.

— Мась, может, зря мы эти выходные устроили, а? Меня прям совесть мучает, что мы детей сбагрили, — жалуется жена, едва мы за город выезжаем.

— А меня нет, — сообщаю без всяких угрызений.

— Правда?

— Вообще нет, — с большей уверенностью повторяю. — Они и так выходные проводят часто то у моих, то у твоих. И родителям только в радость, сама же знаешь. Разница лишь в том, что нас на этот раз в городе не будет.

— Ну да… — соглашается Маня.

— Мань, всё, — по ноге ее хлопаю. — Родители рады. Дети довольны. Все на связи. Выдыхай. Ты же так мечтала поехать вдвоем. Ну-у… — тормошу за коленку, чтобы уже перестала загоняться.

— Всё, — жена берет мою кисть и располагает между ладонями. Шумный вздох, она сжимает меня и бодро отбивает: — Выдохнула. Вези меня в Лебединое!

— Другой разговор.

Пока едем, оба сходимся на том, что ужасно проголодались.

Маня с заднего термосумку достает.

— Будешь беляшик? — шелестит чем-то.

Учуяв запах еды, измученно выдыхаю.

— У меня руки грязные.

— У меня тоже. Пять сек. Где-то салфетки были антибактериальные.

Вытираем руки, пробуем и синхронно стонем от удовольствия:

— Мм-м…

— Скажи? Да? Почему у меня тесто, как у мамы, не получается? — сокрушается жена. — По ее рецепту же делаю, а все равно не то.

— У тебя тоже все вкусно, — заверяю ее, заталкивая в рот больше половины.

— Еще будешь?

— А-ай, — в смысле «давай».

— О, тут еще куриные котлеты. Пюрешка. Еще салатик какой-то, — Маня инспектирует содержимое термосумки. — Дай маме Бог здоровья.

— Это да, — говорю с набитым ртом. — Но мы сейчас наедимся, и кто потом мясо будет есть?

— Мась, тебя прёт по темноте мясо жарить? Завтра еще целый день. А сегодня я хочу в баню.

— Будет тебе баня, — обещаю.

В пути проводим чуть больше часа.

Приехав в деревню, переодеваюсь и включаю насос, воду из колодца в баню набираю и закладываю первую топку.

Топить печь в доме необходимости давно нет.

После ухода из жизни дяди Миши дом в Лебедином перешел полностью под нашу ответственность. Мы с тестем все тут переделали — от полов до крыши. Газ провели, подвели в дом воду и сделали стечную.

Летом мы тут по паре недель стабильно с детьми проводим и на выходные приезжаем, поэтому комфортное пребывание жене и детям я обеспечил в первую очередь. Внутри тоже ремонт был грандиозный: стены обшили, поменяли окна, сломали старую печь, а вместо нее нам сложили новую — по типу камина.

В Лебединое в холодное время года с детьми редко выбираемся, в основном — на зимних каникулах на пару дней, но в доме поддерживаем оптимальные плюс двадцать. На зиму не отключаем ничего. Стоит экоконтроль. А в телефоне у меня есть специальное приложение, чтобы следить за котлом.

Ну и куда же без отзывчивых соседей?

Бывает, и автомат вырубает. На этот случай у Утешевых есть ключ от нашего дома. Хорошие люди. Никогда не откажут, зайдут, включат, всё проверят.

Сегодня слякотно, но довольно тепло. Через два часа осенняя баня уже готова, и я зову жену.

— Что ты опять вздыхаешь, женщина моей мечты? — замечаю, как высоко поднимается ее грудь на очередном тягчайшем вдохе.

— Да вот думаю, наверное, зря я Сашку к себе забрала после декрета. Надо было у Оли оставить. Пусть бы она ее и дальше учила. А дома бы занимались, — жена сомневается, что приняла правильное решение.

— Да? И дома бы ты все равно ее на свой монастырь переучивала. Нет. Ей бы сложнее было только. В школе один педагог, дома — другой. Ольга, не в обиду ей, очень мягкая, как педагог. А ты спуску никому не даешь. И посмотри, какие у твоих учеников результаты.

— Я тиран. Родную дочь истязаю, — кривит губы разомлевшая Маня.

— Ты не тиран. Просто ты желаешь ей успеха, — подчеркиваю. — Я, что ли, нет?

— Да, но ты ее хвалишь, а я ей вечно говорю, что и где не так, — и снова вздыхает.

— Да. У тебя работа такая. Мы ей объясняем, и Саня это понимает. — Веду ладонью по влажной спине своей женщины. — Мань, не грузись. Ну, да, ты не просто мама для нее, еще и учитель. Но как к матери, какие у тебя к себе претензии?

— Я Никитке пижаму не положила! — резко вскидывает голову.

— Ну все, за тобой уже ювеналы едут, — по приколу толкаю ее собой.

— Да я серьезно. Забыла! Утром как сложила, так и оставила в детской.

— Поспит в трусах. Он же мужик. Что с днем рождения решила? — на более актуальном сосредотачиваюсь. — Дома или что?

— Не знаю.

— Мань, ну уже надо знать. Время поджимает.

— Давай мы, как в том году? — косится и ресницами часто хлопает как всегда, когда просит о чем-то.

В прошлом году мы вдвоем в ресторане посидели, а с родными просто попили чай.

— Так не получится. У тебя юбилей. Не отвертеться. Родители, родственники — все жаждут поздравить, — объясняю всю важность события. Иногда, как сейчас, как с ребенком с ней говорю. — Поэтому я и спрашиваю, что будем делать? Ты кого-то еще звать будешь?

— Ну Олю и Настю с мужьями, — своих коллег-подруг имеет в виду. — Мы же у них у всех были.

— Та-ак? — хватаю быка за рога.

— Веру… — Сестру мою двоюродную добавляет. — А раз ее, то и тетю твою с дядей. И мою тетю… — и съезжает с темы: — Макс, отстань, а! Я подумаю об этом, но не сегодня. Если честно, я бы вот так хотела отпраздновать свои тридцать пять, — льнет ко мне всем телом. — С тобой. Но, оказывается, что взрослый человек в день рождения себе не принадлежит, — делает неутешительный вывод.

— Ну что поделать, Мань? Все тебя любят, уважают. Потерпи, — уговариваю свою девочку. — А сюда мы с тобой и так приедем. На выходные. На каникулы.

— Ладно. Раз ты говоришь, будем праздновать юбилей по всем правилам, — соглашается с моими доводами и зевает.

— Эй, не спи, женщина, — тормошу ее за плечо. — У меня на тебя планы.

— Давай утром? Я тебе что хочешь сделаю, — сонно потягивается и дразнит меня своим обнаженным влажным телом.

— Ну Мань… — за грудь ее горячую хватаю. — Я хочу сегодня и утром, — тянусь, чтобы поцеловать.

Лениво сосемся. Целую жену и машинально ебу горячий воздух, двигая бедрами. Но по итогу моих телодвижений получаю:

— Я сейчас реально усну… Даже мыться лень… Неделя сумасшедшая какая-то…

Сам вижу, что Маня моя совсем выбилась из сил. Видно, снова села ее солнечная батарейка. Говорю, чтобы мылась уже и шла отдыхать. Сам в бане еще около часа торчу, несколько раз парюсь, весь свой банный церемониал соблюдаю.

Когда домой захожу, Маня уже спит, свернувшись калачиком в спальне на кровати. Накрываю ее одеялом. Беру телефон, недолго читаю новости и сам тоже довольно скоро вырубаюсь после напряженного дня.

Утром раньше жены просыпаюсь.

Саша уже в сети.

Чтобы не будить Маню, во двор выхожу и звоню нашему жаворонку, потом с сыном и тещей общаюсь.

Маня показывается из спальни через полчаса — с гнездом на голове, очаровательно-сонная и такая домашняя в своем желтом банном халате, в котором вчера и уснула.

— Сколько время? Не видел мой телефон?

— Десять. Теще позвонил. Сане позвонил. Все под контролем. Завтракают, — рапортую, зная, что она дальше спросит.

— Прости, Мась, — опустив голову, виновато протягивает. — Испортила нам вчера вечер.

Подойдя к жене, обнимаю ее и целую за ухом, потому что, пока зубы не почистит, Маня фиг даст себя в губы целовать.

— Перестань. Мы же отдыхать приехали, — выдыхаю ей в шею. — Выспалась?

— У меня даже слюни текли, — сознается, положив голову мне на плечо.

— Я наблюдал, — подкалываю.

— Мась, я голодная.

— Иди умывайся. Сварю кофе.

Послушно кивнув, Маня идет выполнять утренний туалет. А за завтраком снова вздыхает:

— Ну вот. Мы с тобой, как пенсы, Мась. Сбежали из города, чтобы спать.

— Это кто тут пенс, а? — смеюсь.

— Я, походу.

— Ты просто устала. У тебя дебильный график, реально. Я бы давно психанул. Ты даже в воскресенье почти не отдыхаешь.

— Ну если такое расписание, — пожимает плечами. — А на следующей неделе с Челябинск ехать, — про конкурс, куда поедет Саня и еще два ученика напоминает.

— Сам вас отвезу.

— Хорошо, — сделав глоток кофе, кивает. — Можно было на «Ласточке», но с детьми и с инструментами мотаться через весь город…

— Сказал же, что отвезу, — даю понять, что дело решенное.

— Хорошо, что воскресенье, и ты свободен.

— Я бы тебя в такую даль одну не пустил за рулем.

— Я знаю.

После завтрака Маня детям звонит, потом наводит порядок, и мы в лес собираемся.

— Какой запах, Максим! Ты слышишь? Как же тут хорошо осенью! — с детским восторгом сообщает.

Мы выходим на тропинку, ведущую к лесу, через заднюю калитку со стороны огорода, где летом тесть с тещей выращивают овощи.

— В Лебедином все сезоны хороши, — обняв жену, теснее к себе прижимаю. — Уникальное место. Его бы в ЮНЕСКО.

— Согласна.

— Хочу беседку летом во дворе поставить. И мангал новый заказать, — откатываюсь к более насущным вещам.

— Опять стройка, — в голос стонет Маня и разражается пылкой тирадой: — У тебя каждое лето грандиозные планы! Я еду сюда, чтобы слушать пастораль, звуки деревенской жизни! Как петух кукарекает. Как сверчки поют. Как жужжат пчелы. Как табун вечером возвращается… А ты, блин, со своим лобзиком и пилой вечно насилуешь мои нежные уши!

— Хочешь деревенской жизни, давай я тебе корову куплю? Или пчел разведем.

— Пчел я боюсь. А говядину, Максим Сергеевич, будьте любезны, только в виде стейка.

— Сейчас погуляем и будет тебе стейк.

Нагулявшись в лесу и надышавшись терпкими осенними ароматами, возвращаемся домой. И я признаюсь жене, что без детей, оказывается, отдых какой-то странный… Будто чего-то не хватает… И даже скучно, что ли. Маня говорит, что чувствует то же самое.

Но к вечеру, когда мы с ней уже выпили вина и занялись любовью — долго, медленно и со вкусом, оба сходимся во мнении, что иногда выходные без детей — все-таки тема.

Ведь когда еще я могу попросить мою прекрасную талантливую супругу сыграть для меня в одиннадцатом часу вечера?

— Сыграю для мужа, конечно… — улыбается в ответ на мою просьбу. — Но если я себе прищемлю соски, — смеется, когда аккордеон ей на бедра опускаю, — я тебя им укокошу.

— Нет. Не укокошишь. Ты слишком нас любишь.

— Ну так-то да.

Абсолютно обнаженная Маня играет для меня вальс. Тот самый, под который мы на свадьбе танцевали наш первый танец.

— Мань, ты… как обычно… До мурах, — делюсь с ней своими ощущениями, едва смолкают последние ноты. — Иногда думаю, что сильнее, как в этот раз уже не будет. И каждый раз ты меня покоряешь.

— Это же Таривердиев и тихое сияние его гения, — как всегда, скромничает любимая.

— Это твое сияние, Мань, — вспоминаю, как надо дышать. — Ты это… Всегда — ты.

Оглавление

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Эпилог