Библиотека :)

Резидент КГБ. Том 1 941K - Петр Алмазный - Лев Светлов (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Петр Алмазный, Лев Светлов Резидент КГБ. Том 1

Глава 1

О том, что на горнолыжной трассе пропал мужик, я услышал вчера вечером. Залетел, мол, на спуске в полосу тумана — и всё. Потом смотрели по камерам: нет, так оттуда и не выехал. И в номер больше не возвращался. Теперь ищут, МЧС работает, но пока без толку. А прошло с тех пор уже два дня.

Рассказал мне эту новость приятель, компаньон по лыжным поездкам. Ни о какой мистике он и не думал. Больше размышлял о том, что пропавший был, наверное, бухгалтером. Потом вынырнет из тумана в специально подготовленном месте и не с пустыми руками. Потому что взрослые мужики просто так в тумане не пропадают.

Я тоже не верил в мистику, и со своим рассудительным товарищем вполне согласился. Не думали ни о чём мистическом и в администрации лыжного курорта. Все трассы были открыты, подъёмники работали, как ни в чём не бывало.

Сейчас мой товарищ дрых в тёплом номере. Или бродил, сонный, с подносом, набирая всякого себе в тарелки от гостиничного «шведского» стола. Он не любит рано вставать. Да я и сам не люблю. Но сегодня меня как будто что-то потянуло сюда, на трассы, ни свет ни заря.

Кабина фуникулёра вздрогнула, тёмные лапы сосен проплыли рядом с окнами. Подъём заканчивался, скоро выходить. Я взял с лавки шлем с перчатками и шагнул в дыхнувшее морозом пространство.

Ботинки с характерным звуком защёлкнулись на лыжных креплениях. Сунув одетые в перчатки руки в лямки от лыжных палок, я неспеша поскользил к началу спуска. У самого склона остановился.

Впереди, очень далеко, на горизонте пролегала цепь горных вершин, и я немного постоял, любуясь на это зрелище. Перевёл взгляд вниз. Там виднелись строения, крохотные коробочки больших и малых отелей и, едва заметная, тянулась нитка шоссейной дороги. Туда, петляя по склонам и часто пропадая из вида, устремлялись лыжные трассы.

В одном месте, на половине пути к дороге, я заметил серую туманную полосу. Она ползла поверх сосен, медленно перетекая через вершину холма. Внутри у меня внезапно шевельнулась смутная тревога.

«Да ну, что за ерунда», — я мотнул головой, выгоняя оттуда всякие глупости. Натянул на глаза горнолыжные очки, оттолкнулся пару раз палками — и зашуршал вниз по никем ещё не тронутому склону.

Как и ожидалось, трасса была пустынна. Воздух свистел в ушах, и белое чистое пространство неслось навстречу. Я летел по склонам широкими зигзагами. По пути не попадалось ни одного снежного наноса, ни единого предательского бугорка — не трасса, а просто мечта.

Показался очередной поворот, огороженный, как и другие, флажками и растянутой улавливающей сеткой. Я вписался в него по уверенной широченной дуге. А дальше ноги мои дрогнули, и я едва не полетел кубарем, с трудом удержавшись и восстановив равновесие. Резко затормозив, я отъехал в сторону и там остановился окончательно.

Я увидел ЭТО. Очень необычный туман преграждал мне путь. Густая серая пелена протянулась поперёк трассы непроницаемой стеной. Подняв очки, я с удивлением уставился на эту странную природную аномалию.

Некстати вспомнил о пропавшем в тумане мужике — стало не по себе. Но отступать я не привык и всегда следовал правилу «Если страшно, то действуй поскорее, наступай, бей первым».

Усмехнувшись своему недолгому замешательству, я оттолкнулся и понёсся вперёд и вниз.

Границу тумана я пересёк уже через несколько секунд. И очутился как будто в другой среде — нырнул из света во тьму. Виден был только снег под ногами, а впереди и по сторонам струилось серое и загадочное. Клочья тумана летели в лицо, проносились сквозь меня и по сторонам в сумрачной темноте. Лыжи шуршали глухо и едва слышно, звук их словно пропадал, оставался у меня за спиной.

Удаль удалью, но скорость я старался погасить. Правда, на «чёрной» трассе, как ты ни старайся, ехать совсем медленно не получится. Разве что останавливаться после каждого манёвра. Но как раз останавливаться совершенно не тянуло — наоборот, хотелось вырваться из этих серых пространств как можно скорее. Так что гнал я достаточно быстро.

И когда на пути у меня возникло препятствие, шансов обойти его без потерь было немного.

Мать его!.. Вжуххх…

Я дал влево и ушёл от столкновения. Но удержать равновесие после такого поворота уже не вышло. Снежная поверхность ринулась в лицо, перед глазами вспыхнуло, туманы завертелись и закувыркались. Я полетел кубарем. И несло меня как раз в ту сторону, куда нестись не нужно.

А потом случился удар. Это древесный ствол остановил мой полёт со всей своей нерушимой твёрдостью.

И пришла темнота.

Я так и не понял, что же это такое, чёрное и внезапное, вылетело на меня там, на трассе, из тумана. Человек с расставленными руками? Дерево? Огородное пугало? (Но откуда оно здесь⁈) Статуя? (По ней тот же вопрос). Застывший сгусток тумана необычных очертаний? Вообще говоря, больше всего оно походило на большой могильный крест.

Я открыл глаза. Голова раскалывалась. Зачерпнул снега, размазал холодненькое по лицу. Перчатки куда-то подевались, но мне сейчас было не до них. После того, что случилось, проверять нужно было не перчатки, а на месте ли руки-ноги. И оценивать степень повреждений остального туловища.

Руки с ногами оказались на месте и даже, кажется, в целости. Болели плечо и рёбра с правой стороны, хотя, насколько можно судить, обошлось без переломов. Радоваться я, однако, не спешил — пока организм, что называется, на адреналине, самочувствие толком не проверишь. Потом могут ждать самые неприятные сюрпризы.

Но это потом, а сейчас сильно болела голова. И почему-то я не валялся под откосом трассы, а сидел прямо посреди неё. Неужели выполз, не приходя в сознание?

А ещё куда-то подевался весь туман, и небо на меня смотрело пасмурное, совсем не то, которое провожало меня в туман пять минут назад…

— Хау а ю? — прозвучал у меня над головой неожиданный голос.

Я обернулся.

Человек с русой бородой, одетый в серебристую куртку, возвышался рядом со мной.

— А ю окей?

Он протянул мне лыжу.

— Вроде нормально, — пробормотал я. — В смысле: ай эм окей, сенк ю… Но вот это не моё.

Лыжа была чья-то чужая — чёрного цвета и слишком широкая.

После моих слов по лицу человека пробежала тень. Он бросил на меня быстрый взгляд, нахмурился и обеспокоенно заозирался. Дальше он воткнул лыжу в снег рядом со мной, оттолкнулся палками и проворно покатил вниз.

Я посмотрел, как удаляются его серебристая куртка и пёстрая шапочка, а потом увидел кое-что другое. Увидел я свои ноги. На одной была надета лыжа — чёрная, напарница той, что пытался отдать мне человек. Хм, так это что, моя? Поведение человека стало для меня понятным. Зато возникли другие, куда более тревожные вопросы.

Что это за лыжи такие, откуда взялись? Почему на мне эти штаны, которые, кажется, называют вельветовыми? Что за куртка? И где мой шлем?

Ну, шлем, допустим, мог слететь при падении. Однако вместо шлема на голове у меня оказалась вязаная шапка, тоже не из моего гардероба. Видать, головой я всё-таки приложился, раз теперь она так гудит и совсем ничего не соображает. «Череп-то хоть цел?» — испуганно подумал я, стянул шапку и принялся этот самый череп ощупывать.

Тут я позабыл и о головной боли, и о непонятной шапке. Обнаружилось кое-что куда более удивительное. Мою лет уже пятнадцать как лысую голову покрывали волосы!..

Прерывая моё недоумение, из-за поворота трассы показались люди. Двое, а потом ещё один. Молодёжь. Нет, не те, что ехали со мной в кабине фуникулёра. Эти были другие, по-другому одетые, и катились они не на сноубордах, а на лыжах. И все трое без шлемов. Увидев меня, притормозили, а дальше все втроём устремились ко мне. Я услышал их голоса и понял, что это тоже иностранцы — переговаривались они, кажется, по-немецки. И лица были не наши, определённо импортные лица. Надо же, сколько их тут.

Но поинтересоваться моим самочувствием молодые немцы, или кто они там были, не успели. Из-за спин у них выскочил шустрый мужичок в яркой зелёной куртке. Ловко маневрируя на своих коротких лыжах, он заскочил перед подъезжающими ребятами и затормозил у самых моих ног, слегка обдав меня сухими снежными брызгами.

— Итс окей, гайз, — проговорил он, и его простодушное лицо осветила добрая располагающая улыбка. — Итс окей.

Немцы что-то пробормотали, мужичок ответил на немецком. Ребята поглазели на меня, на мужичка, неуверенно попереглядывались. Потом пожали плечами, взмахнули палками и дружно двинулись вниз.

Мужичок смотрел им вслед и мял во рту дымящуюся сигарету.

А когда молодёжная компания скрылась за поворотом, он метнул по сторонам пару быстрых взглядов и повернулся ко мне. Умело сбросил лыжи, присел рядом на одно колено. И, не меняя простоватого и участливого выражения лица, прошипел мне в подбородок на чистейшем русском языке:

— Сдурел, майор? Ты что, падла, натворил?

Глава 2

Казалось, этот тип сейчас навернёт меня лыжной палкой по голове.

Вполне возможно, так он и хотел сделать, но сдержался. Сверкнул сердитым глазом, пыхнул в сторону струёй сигаретного дыма. Подскочил, нацепил лыжи и резво пошуршал вниз по склону.

Его спина в весёленькой зелёной куртке мелькнула и скрылась за поворотом вместе с бубоном на вязаной шапке. А я остался сидеть на лыжной трассе в смятении чувств.

Этот феерический мужик мне незнаком, в этом у меня не было никаких сомнений. И в то же самое время в сознании всплыло уверенное: это Вася Кругляев из нашей резидентуры. Из какой ещё «нашей резидентуры?» — испуганно прислушался я к своим мыслям. И почему этот непонятный Вася назвал меня майором? На эти вопросы сознание ответа не давало.

Вообще-то одного человека по фамилии Кругляев я знал, ещё по школе, мы учились в параллельных классах. Но звали его не Вася, а, кажется, Роман. И он давно уже закончил свой земной путь, не пережив, подобно многим, наши «благословенные» девяностые.

Ну да бог с ними, с Кругляевыми — и с тем, и с этим. Нужно было срочно разбираться, что сталось со мной самим. Почему на мне чужие вещи? И — что, пожалуй, важнее — откуда взялись волосы на голове?

Может, показалось? Я провёл ладонью ото лба к затылку. Да нет, не показалось… Тогда я посмотрел на свою руку. Большая, широкая кисть с разбитыми боксёрскими костяшками, с лезущей из-под курточного рукава чёрной шерстью. Рука была не та, к которой я привык. Не моя это была рука.

Что это такое со мной творится, чёрт побери⁈

Однако пора было уже отсюда выбираться, сидение в снегу ничего не прояснит.

Тут открылся ещё один нюанс моего положения. У лыжи, что привёз мне самый первый бородатый «а ю окей», оказалось повреждено крепление. Оно болталось на единственном гнутом шурупе, и ехать, таким образом, возможности у меня не было.

Собрав лыжи и палки в охапку, я отправился вниз пешком. Но прошёл, держась края трассы и стараясь не поскользнуться, я совсем недолго. Один из лыжников, которые время от времени проносились мимо, притормозил рядом со мной. Бросил мне под ноги в снег комплект из пары лыж и, не сказав ни слова и даже не взглянув в мою сторону, тут же последовал дальше.

Я не раздумывая принял эту помощь от неизвестного доброжелателя. Оставил на обочине своё поломанное и довольно быстро приехал к окончанию трассы.

Там всё было забито людьми в разноцветных зимних одеждах. Непривычного, старинного какого-то вида подъёмники отправляли кресла с лыжниками вверх по склону, работали кафе и магазины, из динамиков пела АББА. Место было чужое и мне не известное, но к этому я оказался морально готов. Да и незнакомые вывески, что пестрели исключительно латиницей, сильно не удивили — я и так уже понял, что едва ли вернусь в сочинскую Красную Поляну.

Но сейчас меня больше интересовало другое.

Оставив лыжи на одной из множества специальных уличных стоек, я отыскал в окружающей суете указатель с буквами W и C. Скоро я уже тянул на себя дверь с нарисованным мужским силуэтом.

Сразу же, в тамбуре, оказалось то, что нужно — большое зеркало.

И из того зеркала на меня посмотрел незнакомый мужик.

Я отпрянул, потряс головой, чтобы прогнать наваждение, рефлекторно схватился за раковину. Разумеется, не помогло. Умом я уже понимал, что влип, никакое это не наваждение, а моя новая реальность.

— А ю окей?

Благообразный импортный дедок у соседнего умывальника повернул ко мне седую голову.

— Да окей, окей, ну вас всех нафиг…

Не отрывая взгляда от льющейся из крана воды, я намылил и сполоснул руки. Потом поднял глаза к зеркалу. Оттуда на меня смотрел всё тот же незнакомец с выскобленными щеками и тяжёлым подбородком, широкоплечий и насупленный.

Итак, я в чужом теле. Как ни дико, но это объективный факт.

Теперь нужно было выяснить ещё кое-что.

Выйдя на улицу, я побрёл по брусчатому тротуару, поглядывая по сторонам. И скоро увидел то, что искал. Чисто газетный киоск, явление в наше время подзабытое — но насчёт того, что время здесь никакое не наше, я уже не сомневался. Непривычная одежда, простоватые фуникулёры, никаких светящихся рекламных панелей и экранов, автомобили стареньких моделей на парковке. И самое главное — ни одного человека с мобильным телефоном.

В кармане у меня позвякивала денежная мелочь, но нужные цифры на газетном развороте я увидел и так, через стекло. Цифры эти были: 1977.

Ого. Ну, здорово. Теперь бы кто ещё рассказал, кто я здесь, в этих заграничных семидесятых, такой.

И тут в голове откуда-то всплыл ответ.

Меня зовут Николай Смирнов. И я советский разведчик.

* * *

Куртки и шапки примостились на батареях, ботинок мы не снимали. Вася Кругляев бродил по гостиничному номеру от стены к стене, и на полу за ним оставались мокрые следы.

Вася, как и я, был майором. И он сейчас пребывал в очень нервном расположении духа.

— Нет, ну как ты вообще умудрился так навернуться, а⁈ — разговаривать нам приходилось негромко, но злость рвалась у Васи изнутри, заставляя его мучительно гримасничать и зверски вращать глазами. — Как⁈

Он остановился напротив меня, от него густо пахнуло куревом.

— Ты же сибиряк, Коля, у тебя разряд по лыжному спорту… Тебя и мамка, наверное, родила прямо в снегу, на лыжне. А тут…

Васина рука взмахнула в воздухе и горестно повисла. Он слегка походил на советского актёра Брондукова, что играл инспектора Лестрейда в фильмах о Шерлоке Холмсе, пьющего персонажа «Афоня, ты мне рубль должен», и много кого ещё.

— Да, грохнулся ты жутко, — поддакнул наш третий коллега, румяный молодой блондин. — Мне поначалу даже показалось, что тебя подстрелили.

Откуда-то я знал, что блондина зовут Сергей Кисляк и звание у него капитанское. Это он привёз мне лыжи там, на трассе.

Из неочевидного источника в голове я почерпнул и суть нашей провалившейся операции. Бородач, что подъехал ко мне со своим «а ю окей?» первым, служил на американской авиабазе в Норвегии. Он и являлся объектом нашей разработки здесь, на лыжном курорте в шведском городке. Предполагалось, что это он свалится на склоне, специальный человек в лыжном прокате должен был подсунуть ему повреждённые лыжи. И тогда добрый Вася помог бы ему, и так состоялось бы их знакомство, а дальше, не исключено, и вербовка. Но грохнулся на трассе почему-то не он, а я.

Когда бородатый подвёз мне лыжу, это получилось в чём-то даже и лучше. Но вместо того, чтобы позволить себе помочь, познакомиться с объектом и потом ненавязчиво передать его Васе, я заговорил с ним, объектом, по-русски. Объяснить коллегам, зачем я так поступил, было теперь непросто.

— Ты что, накатил там, в кафе, когда мы с Серым ушли?

Вася подозрительно вперился в меня взглядом.

— Не болтай ерунды.

Фраза эта сама по себе вылетела у меня изо рта. Я даже немного обалдел от такого поворота. Мне стоило больших усилий не подать вида, что со мной что-то не так.

Но слова эти оказались правильными. Да и тон, которым они были сказаны, тоже. Вася сделал ещё два прохода от стены к стене, плюхнулся на кровать и принялся ожесточённо чесать висок. Мне подумалось, не будет ли правильным рассказать о том, что сталось с одной из моих лыж. Но какое-то внутреннее чувство подсказало, что лучше с этим повременить.

— Ладно, — произнёс Вася после недолгого раздумья. — Дело, конечно, дрянь. Ввиду сложившихся обстоятельств я предлагаю…

Но что собирался предложить майор КГБ Василий Кругляев, узнать нам не удалось. Потому что по коридору затопало множество ног, а потом раздался стук в дверь.

— Открывайте, полиция! — донеслось из коридора.

Вася замер на полуслове, а Кисляк резко втянул голову в плечи. Говорили в коридоре по-английски, но от этого было, понятно, не легче.

А легче было от того, что стучали и кричали не в нашу дверь. Вернее, тоже в нашу, но от другого номера, в самом конце коридора. В глубинах моего сознания шевельнулась мысль о том, что резервировать дополнительные номера по чужим документам — это при работе на выездах весьма полезная практика.

За несколько секунд я был уже на ногах и застёгивал куртку. В голове как будто включился некий код, регламент на случай подобной нештатной ситуации. Я знал, что нужно делать, и делал это автоматически, на рефлексах. Балконная дверь тихо скрипнула, впуская в комнату морозный воздух и отдалённые звуки дискотеки 70-х.

Вася и Кисляк, одеваясь на ходу, деловито выбрались на балкон и оглянулись. Я махнул им: «Вперёд, чего встали». Вася кивнул, и они заторопились вниз по пожарной лестнице. Я же вернулся в комнату и прислушался, что там творится в коридоре. Похоже, там пытались разобраться с заклиненным замком, до выбивания дверей дело пока не дошло. Я наскоро осмотрел номер на предмет того, не оставили ли мы здесь чего-то ненужного, и направился на балкон вслед за товарищами.

Металлические ступени пожарной лестницы гулко стучали под подошвами моих ботинок. Спустившись с четвёртого на второй этаж, где лестница заканчивалась, я спрыгнул на припорошённый снегом асфальт. Спины Васи и Кисляка мелькнули и пропали из вида за углом по правую руку. Мне же было нужно в другую сторону. Проворно, но не показывая спешки, я пошагал вдоль гостиничной стены.

Из здания напротив с любопытством смотрела пожилая леди с высокой причёской. В другом окне пялились и тыкали в меня пальцами двое пацанов. Тревоги, однако, никто не поднимал и в форточку не орал, а так-то пусть смотрят, не жалко.

Повернув за угол, я едва не врезался в столбычившего там молодого парнягу. На нём синела полицейская форма. И тёрся здесь он скорее всего не просто так.

Мы оба подпрыгнули от неожиданности. Он взглянул на меня со смесью подозрения и испуга. Но тянуть руку к кобуре или кричать, подзывая кого-то из своих, не спешил. Нужно было поскорее преодолеть это препятствие.

Первым порывом было вырубить бедолагу, да и дело с концом. Место было безлюдное. Я с удивлением почувствовал в себе уверенность, что могу сделать это тихо и быстро. В голове мелькнули картинки-ощущения четырёх или пяти подходящих способов.

Но тут сознание озарила другая идея.

В моей руке оказалось удостоверение. Я развернул его и сунул застывшему полицейскому под нос примерно на полсекунды.

— Военная контрразведка.

Произнесено это было по-шведски, уверенно и без малейшего акцента.

Судя по всему, разглядеть парняга успел только фото и размытую печать. Документ этот удостоверял, что его предъявитель является почётным членом одного респектабельного бридж-клуба датского города Фредериксберг. И он был намеренно сделан таким солидным и упакован в убедительную кожаную обложку. Предъявлял я эту «ксиву» часто и с неизменным успехом. Вернее, не я, а тот, кто обитал в этом туловище и жил этой увлекательной шпионской жизнью до меня.

Парень кивнул и выдохнул с явным облегчением. У меня тоже отлегло от души, причинять ущерб оказавшемуся в неудачном для себя и меня месте случайному молодому шведу совсем не хотелось.

— Стойте здесь. Если кто-то полезет из окон, немедленно задерживайте, — показал я стражу закона и порядка участок для приложения его служебных способностей. Естественно, по-шведски. И, естественно, без акцента.

Тот козырнул, нахмурился и деловито пошагал за угол здания.

Сам я, мысленно поблагодарив сознание находчивого майора, направился в другую сторону.

Автомобильная стоянка была заставлена машинами производства Европы и немного Японии. Модели казались смутно знакомыми, скорее по старым фильмам, чем по моим реальным воспоминаниям. Я имею в виду того меня, который попал сюда из 2025 года. А не бравого и загадочного майора разведки, что запросто сигает с балконов и считает для себя приемлемым вырубать при необходимости служащих полиции в стране своего временного пребывания.

Между тем память Николая Смирнова (по крайней мере, какие-то её фрагменты), постепенно встраивалась в мою собственную.

Нужная машина, замызганный и неприметный в ряду другого такого же ретро серый фиат, оказалась присыпана снегом. Я прошёлся вдоль автомобильных рядов, делая вид, что не могу вспомнить, куда поставил своё средство передвижения. На самом деле я проверял обстановку. Кажется, наблюдения за моим фиатом не велось. А прилепленные в нужных местах специальные волосинки подтвердили, что и внутрь никто любопытный не совался.

Двигатель я почти не прогревал, задерживаться здесь не стоило. Завёлся, убрал снег с лобового стекла. Сначала растерялся, не найдя, чем счистить самое намёрзшее, потом вспомнил, как в далёкой молодости делал это пластмассовой штукой под названием подкассетник. Да, здесь тоже должны такие быть, вместе с кассетами для магнитофона. Полез шарить по машине — и отыскал специальный скребок. Ну да, здесь же Европа, цивилизация. Теперь-то оно и у нас так, а местами даже и получше. А раньше, было дело, соскрёбывали лёд подкассетниками.

Очистил стёкла да и тронулся в дорогу.

Путь до Копенгагена предстоял неблизкий.

Шоссе с шуршанием стелилось под колёса. Мой фиат резво глотал белые макаронины разделительной полосы. Горные серпантины быстро закончились, по сторонам дороги замелькали разноцветные домики с шапками снега на крышах.

В странах Скандинавии мне в прошлой жизни побывать не довелось, но именно так я всё себе и представлял. Компактное, однообразно яркое, благополучное. А может, благополучие это только мнимое.

Ну ладно, то всё их проблемы. А у меня сейчас свои — да ещё какие.

Версию о том, что всё это бред моего угасающего сознания после удара головой о дерево, я отбросил. Нет, тело моё, может, и находится сейчас в 2025 году. Не исключено и то, что пребывает оно в коме. Но сам-то я здесь. И всё кругом слишком реальное, не похожее на сон. Шоссе, цветные домики, облака на небе. Гладкая баранка руля под рукой. Душноватый запах горячего воздуха, что лупасит в салон из-под лобового стекла. А если чуть вытянуть шею, в зеркале заднего вида появится лицо, хмурое и задумчивое. Теперь это я.

А ещё появились великолепные рефлексы и мышечная память тренированного тела Николая, майора Смирнова.

К тому же существовал ещё один нюанс. Забросило меня вихрями времени не в сознание юного пионера, не в рабочего или колхозницу, и не в партийного какого-нибудь деятеля. А в человека специального, обладателя редкой шпионской профессии. Едва ли это вышло случайно. Потому что в шпионской теме я и сам в некотором роде не то чтобы совсем чужой…

Но мысль эту мне додумать не удалось.

За моей машиной обозначилась погоня. И преследователи быстро приближались.

Глава 3

Этот тёмный опель маячил у меня за спиной уже с полчаса. Он то отставал, то снова почти что тыкался в самый бампер моего фиата. Когда я сбавлял скорость, автомобиль с молнией на эмблеме тоже замедлялся, когда я придавливал газ, тот и себе начинал лететь с изрядным превышением.

Что делать разведчику, обнаружившему, что за его машиной следят? Отрываться, нестись на красный сигнал светофора, петлять с визгом шин по пустым переулкам, как это показывают в кино? Конечно же нет. Так вы только раскроете себя, и дальше вам и шагу будет не ступить без толпы соглядатаев на хвосте. Или, что ещё хуже, к вам приставят таких смышлёных ребят, что и не всегда будет возможно определить, под наблюдением вы сейчас или нет. Нужно просто отменить все свои не предназначенные для глаз противника дела, перенести их на другой день, когда слежки не будет. Это если ты находишься в своём городе. При выездных акциях нужно смотреть по обстоятельствам.

Эти и некоторые другие вещи я знал, хотя шпионом никогда не был и отношение к разведке имел очень опосредованное. Там, в 2025-м, зарабатывал на жизнь я журналистикой. Писал обо всём, за что платили деньги. В основном о современной политике. Но как раз недавно делал большую серию статей на тему шпионажа и тайной работы разведслужб. Погрузился в это дело на два месяца. Не то чтобы стал прямо специалистом, но некоторые не всем известные факты и нюансы узнал.

Встроившаяся ко мне в голову молчаливая частичка сознания майора КГБ Смирнова правильность моих мыслей насчёт слежки подтверждала.

Дорожная табличка указала на посёлок по правую руку, длинное его название русскоязычный рот едва ли выговорил бы с первого раза. Там обещались заправка и магазин продуктовых товаров. Заправляться мне пока не требовалось, с голода я тоже не умирал. Но когда показался поворот, я крутанул руль и направил свой фиат туда, к посёлку. Слежка меня не страшила, наша операция уже так или иначе закончилась. А хотели б задержать, так давно догнали бы. Возможно, это офицеры шведской службы безопасности СЕПО давали понять, что они догадываются о моей служебной принадлежности, и намекали, что таким как я здесь не рады.

К этому я относился с пониманием.

Однако же нужно было кое-что проверить. Чужая память подсказывала, что скоро пойдут пустынные участки дороги, и сюрпризов от этих непонятных попутчиков не хотелось ни мне, ни майору.

Опель свернул к посёлку вслед за мной. Проехав с полкилометра до заправочной станции, двум свободным колонкам под жёлтым навесом, я подрулил к одной из колонок. А когда опель остановился у соседней, я, будто бы передумав, развернулся перед дверью заправочного кафе и выехал назад на дорогу. Мои преследователи, а в машине я успел заметить двоих, тут же повторили мой манёвр.

Это был не очень хороший признак. Будь в машине шведские спецслужбисты (равно как и любые другие), они бы и на заправку заезжать не стали, подождали бы меня где-нибудь поодаль.

Я свернул налево и поехал в сторону посёлка. Опель не отставал.

Анонсированный дорожной вывеской магазин оказался совсем крохотным, размером с половину трамвайного вагона. Я тормознул фиат на раскатанном шинами снегу, проворно выбрался из машины и шагнул внутрь. За прилавком, на фоне полок с кока-колой и прочей бакалеей, сидела длиннолицая, похожая на усталую лошадь продавщица. Я спросил, есть ли у них пиво «Балтика» светлое, и она застыла в недоумении. Когда она замотала головой, я уже шёл к выходу — заходил я сюда, конечно, не за пивом.

А в дверном проёме как раз показались двое, парняги из опеля. Я ещё на заправке заметил, что они довольно колоритны, и теперь это впечатление подтвердилось. На обоих чернели кожаные куртки с заклёпками. Один был лохмат как рок-звезда, бритый череп второго блестел отражённым светом магазинного светильника. У лысого под ухом синела похожая на паука вытатуированная свастика. Лохматый свои нацистские взгляды предъявлял миру посредством нашивок на куртке: там раскидывал крылья серебристый орёл, виднелась эсэсовская сдвоенная молния и прочие гадости.

Оба они были лет тридцати — и немаленькие, рослые.

Лохматый, проходя, бросил на меня колючий взгляд и задел локтем. Я обернулся, но он уже тёрся у прилавка, разглядывая полки. Повернувшись обратно, я увидел, что лысый стоит прямо у меня на пути. Его бесцветные водянистые глаза смотрели в упор, а изо рта несло чем-то неимоверным.

— Рашен? — он сунул мне в грудь палец с корявым и грязным ногтем.

Вопрос, надо признать, оказался неожиданным и меня несколько озадачил.

— Да уж не из ваших, — нашёлся я с ответом, получилось почти что в рифму.

Собеседник вряд ли меня понял, но этого и не планировалось.

Я отодвинул его руку, а вместе с ней убрал у себя с пути и его самого. Вышел из магазинчика. Кажется, я понимал, чего хотят эти душевные ребята. И даже был настроен пойти им навстречу. Вот только место для этих целей мне подходило не очень.

Им, видимо, тоже.

Но как они узнали, что я «рашен»? Точно не по дипломатическим автомобильным номерам — фиат был местный, взятый на время у надёжных людей.

Отъехав от магазина метров двадцать, я увидел, как опель выбирается на дорогу и ползёт за мной. Ну, не случись этого, было бы удивительно. Свернув опять к заправке, на этот раз я остановился не у колонки, а ближе к кафе. Прошёл внутрь обклеенного рекламой павильона, небольшого, на шесть пустующих столов. Спросил усатого мужичка за стойкой про туалет. Отыскал в коридоре нужную дверь, заперся в маленькой комнатке с замазанным белой краской окном…

И нашёл, что теперь место вполне удачное.

Долго ждать не пришлось. В коридоре зазвучали грубые голоса, в дверь забарабанили кулаками, потом стукнули ногой.

Тогда я шагнул к окну. Крутанул задвижку, потянул на себя, и оконная створка подалась с протяжным скрипом. Это было самое то, что нужно. Дальше я вернулся и встал в стороне от двери, там имелась удобная ниша для раковины. И нашёл себе место я вовремя: дверь стали выбивать.

После третьего удара замок не выдержал и дверь со стуком распахнулась. В раскрытом положении она как раз перекрывала нишу, а вместе с нишей и меня. В образовавшуюся щель я стал наблюдать, что будет дальше.

Первым в сортирное помещение вломился лохматый. Он сразу подскочил к окну, из которого вовсю несло холодным воздухом, что-то крикнул и рванул обратно. В окно лезть не стал — оно было для этого не очень удобное, узковатое. Лысый пропустил его, подбежал к окну тоже. Этот повёл себя более основательно: забрался с ногами на унитаз и ненадолго высунул лысину наружу. Видимо, рассчитывал узреть там улепётывающего меня.

Он спрыгнул на пол, собираясь бежать вслед за лохматым, но тут я толкнул дверь, и она захлопнулась у него перед носом. Одновременно я шагнул из своего укрытия с уже отведённым для удара кулаком.

— Гитлер капут, чувак!

Он успел чуть отдёрнуть голову, так что первый удар прошёл вскользь. Но за первым тут же последовал второй. На этот раз кулак впечатался в челюсть точно и смачно, лысый отлетел на стену и там же под ней молчаливо и устроился. Да, боевые навыки у майора Смирнова оказались что надо. Однако расположение лысого под стеной мне не подходило, я перетащил его к двери и засунул в нишу, усадив на кафель под раковиной.

Дальше я переместился к окну и прижался к стене.

Скоро снаружи заскрипел снег. Шаги стихли, а через паузу напарник отдыхающего лысого сунул свою лохматую голову в окно. Этого я и ждал.

— Чего смотришь? Заходи!

Будь на месте лохматого его напарник, тому, может, и удалось бы избежать беды. Чтобы затащить его внутрь, мне пришлось бы хватать за куртку, за толстый кожаный воротник — и кто знает, как бы оно повернулось. Но с обладателем изрядной шевелюры всё вышло быстро и ловко. Вот патлатая нацистская голова просовывается в оконный створ, а вот её хозяин уже с жалобным воплем мелькает внутрь и елозит ногами по полу. Затем он с моей помощью ударяется затылком о кафель. Не сильно, но и не слабо — как раз достаточно, чтобы расслабиться и затихнуть.

Я по-быстрому обыскал этих двоих. Это, конечно, были никакие не профессионалы — так, шпана. И в карманах у них не оказалось ничего интересного. Ну, почти. Сигареты, зажигалки, у лысого складной нож. Документов нет. Деньги: малая сумма в шведских кронах, а ещё вот оно: пять десятидолларовых купюр. Не эти ли зелёные банкноты ребята пытались здесь в меру своих способностей отработать? Нанять их могли для того, чтобы втянуть меня в неприятности в виде общения с полицией, в том или ином виде. И обеспечить мне возможное задержание, пусть и на время. А мне здесь, в Швеции, светиться совсем нежелательно.

Узнать бы, что за «доброжелатель» задумал это устроить. Но эти два обалдуя ничего полезного рассказать не смогут, даже если их хорошенько попросить. В лучшем случае выяснится, что подзаработать им предложил незнакомый человек в дорогом пальто. Вряд ли тот, кто это затеял, оставил им визитную карточку или подарил на память свою фотографию.

Как бы там ни было, провокация провалилась. Нужно поскорее ехать дальше. Но сначала…

Усатый мужичок, что любезно допустил меня в кафешный сортир, сейчас настороженно выглядывал из-за стойки, как хомяк из норы. Мне показалось, что увидев выходящим из коридора именно меня, дядька этот вздохнул с облегчением. Нацепив на лицо дружелюбное выражение, я задал ему неожиданный вопрос: есть ли у него в хозяйстве скотч? Не скотч в смысле шотландский виски, а тот скотч, который клейкая лента.

Мужичок вытаращил глаза, и я уже засомневался: неужели скотч в эти годы ещё не придумали? Да нет, какой-то ушлый американец изобрёл эту универсальную и полезную штуку ещё, наверное, до Второй мировой. А вот в Советском Союзе его, кажется, не было. По крайней мере, в своём детстве я ленту-скотч совсем не помню.

И очень зря, что не было в СССР скотча. Пусть даже и привозного, буржуйского. А если бы поднапряглись и смогли наладить производство своего, отечественного… Тогда, может, и страна не развалилась бы. Замотали, скрепили бы в проблемных местах. Эх…

Вот такая ерунда крутилась в голове, пока я трещал мотком скотча, что одолжил мне усатый мужичок, отыскал-таки в хомячьей своей норе. Я связывал незадачливых нацистов, позор шведского народа. Не просто связывал — прижал их друг к другу щеками и животами, так и примотал, не пожалев скотча. Очнутся, будет им сюрприз. Пусть полиция обнаружит их в таком вот позорном виде.

Мужичок стоял у двери, смотрел, одобрительно цокал языком. Фашистов он определённо не жаловал. Едва ли он был скрытым или явным коммунистом, у скандинавов с этим всё же туговато. Но чтобы не любить фашистов, достаточно быть просто нормальным человеком.

Тут я прервал своё занятие — из кафешного зала донеслись звуки. Там кто-то ходил. И по лицу мужичка стало понятно, что звуки эти его тоже озадачили. Мгновенно отложив связанную парочку в сторону, я быстро и бесшумно пошагал в зал.

У стойки оказался массивный тип в тёмном шерстяном свитере и армейских штанах. Перегнувшись, он делал с другой стоечной стороны какое-то мне невидимое действие. И что-то подсказывало, что тип этот принадлежал к той же фашиствующей компании. Может, профиль его головы, с низким лбом и чересчур выпирающей нижней челюстью. А может, прислонённая к стойке и изрисованная свастиками деревянная бейсбольная бита.

Интересно, откуда он взялся, неужели прятался на заднем сиденье опеля?

Тип в свитере выпрямился — и оказался ростом ещё больше, чем показалось мне вначале. В нём было метра два с лишним. Ничего себе, сорт «Гигантелла».

Но, что было важнее, возле уха у него белела цапнутая толстой ручищей телефонная трубка.

— Алло, полиция? — раздался голос гиганта.

Ага, значит, всё мной предполагалось верно.

Рванув вперёд, я оттолкнул здоровилу от стойки. Телефонный шнур натянулся, я поймал аппарат и нажал на рычажок. Отбой связи, не надо никого сюда вызывать.

Услышав в трубке короткие гудки, амбалистый парняга тут же попёр в атаку. Сначала он швырнул в меня трубкой. Потом в воздух взметнулось его деревянное орудие — бита. Противник шагнул вперёд, замахиваясь, и в кафе как будто потемнело. Я отступил между столиками.

Он не пугал, не махал впустую, а надвигался с намерением приложить меня наверняка. С такими габаритами он наверняка только так и привык прикладывать. По сосредоточенному выражению его глаз было понятно, что настроен он серьёзно. Он выбирал момент.

Мои руки сами собой поднялись и застыли на уровне груди. Я прислушался к своим ощущениям. Конечно, я пребывал на кураже после удачного отоваривания той сортирной парочки придурков. И в то же время сердце тревожно колотилось. Всё же не каждый день на меня нападают такие годзиллы, да ещё и с битами наперевес. Нет, когда-то я тоже занимался. Но как же давно это было. Так что сейчас я — да, чуток мандражировал. Однако где-то в глубине души ощущалась спокойная уверенность. И даже…

Сначала я списал это на воздействие адреналина, но потом понял: нет, всё верно. Это была откровенная радость. Запертый где-то в подвалах моего сознания, непонятным образом заблокированный, заархивированный там, как zip-файл на компьютере, майор Смирнов очевидно одобрял происходящее. Положительно оценивал масштаб задачи. И радовался тому, чем его тренированному туловищу придётся сейчас заниматься.

Поняв это, я выдохнул и положился на чужие рефлексы и на то, что называют памятью тела.

Гигант наконец решился. Он махнул битой в ложном выпаде, затем сиганул вперёд. Бита описала в дугу и мелькнула в том месте, откуда я за долю секунды успел убрать голову. Лицо обдало потоком воздуха. Дальше амбал попытался ткнуть битой снизу мне в пах. Потом вернулся в исходную позицию, коротко замахнулся сбоку и поспешил с новым ударом. Бита грохнула по столешнице и взметнулась для нового удара.

Я смотрел и понимал недобрым пониманием майора Смирнова, какой же этот тип нелепый. Большой и мясистый, как ходячая котлета. Неповоротливый, как тролль из северных сказок.

Пора было с ним заканчивать, а то он все столы здесь переломает.

Увернувшись от следующего удара, я шагнул вперёд. Рука сама знала, что ей делать. Кулак смачно влепился в солнечное сплетение, и в груди амбала ухнуло. Этого хватило. Бита выпала из рук и с грохотом поскакала по полу. Противник мой замычал и ссутулился. Он как будто сдувался на глазах. Глаза выпучились, он мучительно захватал ртом воздух и вместо Годзиллы стал похож на некрасивую туповатую рыбу.

«Это тебе не левых на демонстрациях гонять и не бастующих рабочих запугивать, гнусь ты нацистская», — всплыла в голове угрюмая мысль, не моя, но мне вполне понятная.

Я приготовился закончить дело ударом прямой ладонью в нос, потом передумал — зальёт тут кровью всё на свете. Бахнул апперкотом в челюсть. Помог большому обмякшему телу завалиться на пол, а не на стол и не на стулья. Выпрямился.

Усатый кафешный хозяин смотрел на меня во все глаза со смесью ужаса и восхищения. Да что там, я и сам смотрел сейчас на себя примерно так же.

Поправив сдвинутые столы и вернув правильное положение паре опрокинутых стульев, я обратился к усатому с небольшой просьбой. Объяснил, что тороплюсь и общение с полицией не входит в мои планы. Сказал, что понимаю: звонить ему всё равно придётся. И предложил сделать это не сразу, а минут через десять после моего ухода.

Мужичок сверкнул глазами и встопорщил свои бравые хомячьи усы.

— Полчаса, приятель, — заверил он, — у тебя есть полчаса. И разрази меня гром, если я успел увидеть марку и цвет твоей тачки.

Я благодарно кивнул и поспешил к машине. Подумав про себя, что в этих своих семидесятых они разговаривают точь-в-точь как персонажи в старом американском кино.

Когда я забирался в фиат, взгляд мой упал на тёмный опель, что приткнулся между заправкой и кафе. Подумалось: а не будет ли правильным временно лишить этих оболтусов средства передвижения? Память майора подсказала, что в багажнике фиата среди всего прочего имеется одна интересная бутылочка. Этикетка на ней гласит, что внутри неё плещется жидкость для розжига костров. И действительно, если пшикнуть этим на дрова и поднести спичку, полыхнёт так, что будь здоров. Но вообще средство это предназначено для других целей. Если пшикнуть не на дрова, а, например, на автомобильную покрышку, резина тихо и неотвратимо запузырится, а уже через пару минут…

Но нет — поразмыслил я, и спецсредство решил не применять. Оставлять следы было ни к чему. Да и времени терять тоже не стоило.

Пора, пора было выдвигаться в королевство Дания. А то здесь, на родине Нобелевской премии и толстяка в штанах с пропеллером, я что-то подзадержался.

Глава 4

Советское посольство в Копенгагене располагалось напротив английского и американского. А в треугольнике между ними темнели камни старого военного кладбища. Не то, чтобы это что-нибудь означало или символизировало, просто так получилось. Шпионы из разных стран не гонялись друг за другом по ночам между могил, не прятались за скорбящими бетонными ангелами и не пытались ткнуть противника в мягкое место отравленным зонтиком. По ночам шпионы чаще всего спали. Причём не здесь, в посольских зданиях, а в обычных городских квартирах, как нормальные люди.

Ну а когда не спали, то старались обделывать свои тёмные дела не вблизи посольств, а наоборот, где-нибудь отсюда подальше. Носились по всему городу, высматривали на столбах нарисованные мелом полоски — весточки от нелегалов. Оставляли для тех же нелегалов мини-контейнеры с деньгами и зашифрованным списком задач в тайниках в безлюдных переулках и общественных туалетах. Забирали эти контейнеры с сообщениями или микроплёнками. Встречались со своими агентами и источниками. А также проводили десятки других встреч, предназначенных только для того, чтобы скрыть за ними свои настоящие контакты.

Иногда случались дипломатические приёмы. Тогда шпионская братия толклась там среди «чистых» дипломатов, подозрительно посматривая друг на друга и пытаясь составить профессиональное мнение, кто есть кто.

О том, как оно происходит, я знал и раньше, в старой своей жизни — читал, да и сам писал. Здесь же, на месте, всё обрастало конкретикой и подробностями. Чужая память подбрасывала информацию, незнакомые места озарялись узнаванием, превращались в знакомые. Шёл второй день моего «попадания», а я уже начинал к такому положению привыкать. И это немного меня беспокоило.

Наш советский посольский комплекс внешне походил на солидный отель. За высокой оградой среди ухоженных деревьев и кустов прятались три отдельных немаленьких виллы. Аккуратные бетонные дорожки соединяли их друг с другом, а также со зданием клуба, небольшим спортивным центром и другими строениями.

Одна из вилл была выделена под нужды резидентуры. Естественно, надпись «Резидентура КГБ» над дверью там не висела, официально здание занимали «чистые» посольские и консульские отделы. Сам майор Смирнов имел, как и другие офицеры, дипломатическое прикрытие и числился в скромной должности помощника пресс-атташе.

Подвальное помещение этой особенной виллы было непростое. Оно представляло собой бункер, оборудованный для всяких разведывательных нужд. Там располагались кабинет шифровки и дешифровки, секретное хранилище со шкафами на кодовых замках и несколькими тяжёлыми сейфами, фотолаборатория и ещё всякое. На первом этаже сидел технический персонал. На втором — резидент и мы, оперативники. Там имелся относительно большой зал для собраний, зал поменьше для собраний в узком кругу, а также рабочие кабинеты. На третьем, чердачном этаже был антенный центр, там работала группа радиоконтроля.

А в подвальном этаже имелся ещё и небольшой спортзал — скорее, просто комната с оббитыми матами полом и стенами да свисающей с потолка длинной боксёрской грушей.

Эту самую грушу я сейчас и лупасил от всей своей растревоженной души.

— Бум! — гулко разносилось по комнате. — Бум! Бум!

Взятые напрокат майорские кулаки резко и умело впечатывались в толстую чёрную кожу.

За вчерашний день я много чего передумал. Сначала, пока фиат мчался по зимнему и шершавому шведскому шоссе, мой не вполне отошедший от драк и приключений разум предавался эйфории. Вот это я им дал, а⁈ И там, в гостинице и рядом с ней было тоже классно, ух… Даже сейчас, прыгая рядом с безответным спортивным снарядом, я вспомнил те ощущения, и по плечам пробежали приятные мурашки.

Я чувствовал себя как автолюбитель, который всю жизнь проездил на малолитражной машинке, а потом оказался вдруг за рулём мощного внедорожника. Придавил педаль — и обалдел от того, сколько дури обнаружилось под капотом.

Вчера, сразу после драки в кафе, по свежести впечатления это ощущалось совсем ярко. Потом, по мере того как содержание адреналина в крови приходило в норму, меня стали посещать другие мысли. И были они уже не такие радостные. Я вспомнил, что это не приключение и не игра, всё куда серьёзней и, может, даже трагичней. Почему, каким образом оказался я здесь? В этом теле и в этом времени?

Глядя с борта парома на свинцовые волны пролива Эресунн, что разделяет Швецию и Данию, а Северное и Балтийское моря наоборот, объединяет, я доразмышлялся до какой-то совсем отчаянной жути. Мне пришло в голову, что никакого меня, может, и не существует. Может быть то, чем я себя осознаю — просто флуктуация сознания майора Николая Смирнова? Следствие удара головой при падении на лыжной трассе. Или психического расстройства. А что — говорят, у шпионов мания преследования это обычное дело, так почему бы на этой почве не развиться ещё и раздвоению личности? И все мои воспоминания — бред, сплошная фата-моргана. И не было никакого будущего…

Не успев как следует напугаться, эту идею я отверг при помощи логики. Николай, насколько можно было судить, крепкий и надёжный мужик — но вот что касается воображения… Он просто не смог бы набредить себе всего этого. Даже в припадке разгулявшейся шизофрении. Просто мозгового ресурса бы не хватило. Да и я — никакая не псевдоличность. Нет, я настоящий. И воспоминания мои — тоже настоящие.

Буду исходить из этого.

И к посольскому доктору Лапидусу обращаться за помощью не стану.

* * *

Руководитель резидентуры сообщил, что задержится, и попросил начинать без него. Вёл собрание его заместитель по фамилии Пеняев, лысеющий толстяк предпенсионного возраста. Настроен он был решительно и к проштрафившемуся майору Смирнову повёл речь недружелюбно.

— Такое отношение к делу недопустимо! — вещал он, переводя глаза с одного присутствующего на другого, и изредка метал в меня быстрые осуждающие взгляды. — За последний период показатели нашей работы упали до самой низкой отметки. Нормальных вербовок нет уже третий месяц!.. И вот, когда наметилось что-то мало-мальски перспективное…

Вообще-то называть выход на того лыжного бородача чем-то «мало-мальски перспективным» было не очень правильно. В случае удачного исхода этот человек мог стать источником информации, о каком можно только мечтать. Пеняев всегда приуменьшал чужие заслуги, имелась у него такая привычка.

— Из-за какой-то небрежности, — продолжал он, — я бы даже сказал: по причине халатного отношения к делу, все усилия многих людей — псу под хвост. Операция завершилась ничем. И это ещё хорошо, что никого там, в Швеции, не задержали.

Он замолчал, но буквально на несколько секунд.

— Что-то многовато у нас последнее время провалов и неудач, — загундосил он дальше. — А в Центре от нашей команды ждут слаженной профессиональной работы и, что самое главное, результатов!

Пеняев, оправдывая свою фамилию, продолжал пенять мне дальше. Я слушал вполуха и смиренно молчал. Эти пустопорожние словоизлияния надо было просто переждать. Я и не рассчитывал, что за случившееся там, в горах, мне вручат почётную грамоту и выпишут премиальные.

Остальные восемь участников собрания сидели со скучающими лицами. Одни сверлили взглядами поверхность длинного прямоугольного стола. Другие задумчиво изучали большую карту города Копенгагена, что висела на стене.

— К тебе, Николай, — перешёл выступающий от конкретного к общему, — и раньше были претензии. Выпиваешь, это раз. Якшаешься со всяким международным сбродом, это два. Систематически пропускаешь доклады по политинформации, это три. И вот, дождались: сорвал важную операцию, подвёл товарищей.

По поводу выпивки крыть мне было нечем. Прибыв вчера около полуночи после нашей неудачной поездки, я успел изучить холостяцкое майорское жилище. Пустых бутылок там было столько, что за один раз и не вынесешь. А вот что касается якшания с международным сбродом, то об этом память Смирнова молчала. И жаль, это было интересно.

О своей повреждённой лыже я решил здесь не говорить. Чувствовал, что прозвучит это как совсем слабое оправдание. Лыжа оказалась повреждена? Почему сразу не проверил? А кто его знает, почему майор Смирнов её не проверил. Может, торопился и не успел. И о шведских неонацистах и своём с ними общении, назовём этот так, распространяться я тоже не стал. Что-то подсказывало, что так будет правильнее.

— В общем, — говорил дальше Пеняев, — так этого оставлять я не намерен.

Прозвучало это угрожающе и для меня тревожно. Кроме основной разведывательной работы Пеняев выполнял обязанности председателя посольского парткома, так что вес слово его имело немалый.

— Яков Борисович, — поднял руку Вася Кругляев, — можно? Я считаю, неправильно всё валить на майора Смирнова. На самом деле… Понимаете, там много чего пошло не по плану… Объект изначально выглядел настороженным. А ещё эта полиция в гостинице… Откуда она взялась? Мы-то там точно не наследили.

Вася, надёжный товарищ, подумал я с благодарностью. Единственный друг Смирнова здесь, в посольстве. Ну, ещё, пожалуй, доктор Лапидус. Вася, кстати, ни словом не обмолвился о том, что, валяясь после своего падения в снегу, я заговорил при объекте по-русски. Не сказал не только по возвращении, но даже там, при Кисляке, этого не упомянул. Иначе пришлось бы мне совсем худо.

— Ты тут корешка своего не выгораживай, — нахмурился Пеняев. — А то и тебе достанется. Ишь, спелись…

— Вообще-то, — вспылил Василий, — вербовка эта была моя! Я её три месяца подготавливал. Так что мне за случившееся больше всех обидно. А вы — спелись, выгораживаешь…

— Это неважно, — отмахнулся пеняющий человек Пеняев.

Он обвёл взглядом молчаливых участников совещания.

— Сергей, ты что думаешь?

Молодой Кисляк встрепенулся, мотнул блондинистой головой.

— Я не знаю, — медленно произнёс он. — Что стряслось с Николаем, сказать не могу, я находился в отдалении. Жаль, что так вышло, операция была важная.

Он коротко посмотрел на меня и отвёл взгляд. Вася при этом заскрипел стулом и что-то пробормотал.

— Важная, — эхом повторил Пеняев за Кисляком. — Была.

Его пятерня шлёпнула по столу, сдвигая в сторону очки в тонкой оправе и исписанные мелким почерком темноватые листы.

— Товарищи, — сказал он. — Мы с вами находимся здесь не просто так. Советский народ в лице коммунистической партии доверил нам нелёгкую и почётную миссию. Мы с вами сражаемся против капиталистической системы, пребывая на самых ответственных, самых передовых рубежах этой борьбы. У нас нет права на ошибку и тем более на халатное, безответственное отношение к делу.

Громкими и правильными словами часто прикрываются паршивые дела. Чужая память подсказывала мне, кто таков этот Пеняев. Разведчик из него был так себе. Но показатели себе он научился рисовать самые высокие. Фиктивные, существующие исключительно на бумаге агенты якобы добывали для этого деятеля тайную информацию. Сведения эти, правда, выискивались самим Пеняевым на газетных страницах, чаще всего в «жёлтой» прессе. Вознаграждение же за эту «липу» выделялось вполне настоящее, в твёрдой валюте. И такой продуманный он был здесь, надо сказать, не один.

В лучшем случае Пеняеву могли рассказать какую-нибудь сплетню околополитические прохиндеи, что разводили его на дорогие ресторанные обеды. Знать каких-то действительно важных секретов датской политики они не могли по определению. Пара завербованных Васей секретарш приносили пользы на порядок больше, чем вся пеняевская агентура, и настоящая, и липовая. Но отчёты для начальства этот тип сочинять умел, тут не отнять.

Слушая его пафосные речи, я уже понимал, что закончатся они чем-то для меня весьма гадостным. Но я даже и не представлял, насколько.

— Исходя из вышесказанного, — продолжал Пеняев, — я считаю, что в наших рядах должны пребывать только самые достойные. Поэтому я буду рекомендовать руководству, — он бросил многозначительный взгляд на пустующее место во главе стола, — да, буду рекомендовать решение об отзыве майора Смирнова домой. И о его переводе на службу в другое место: туда, где его уровня и способностей будет достаточно.

Ты смотри, какая скотина, подумал я.

В большом зале для совещаний повисла тишина. Прекратилось всякое шуршание, ёрзанье, скрип стульев. Все взгляды уставились на Пеняева. А с него тут же переместились на меня. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с неуверенным и осторожным злорадством. Какая непростая у них тут обстановка, в резидентуре-то.

— А работать кто будет? — буркнул себе под нос доктор Лапидус.

Он, похоже, переживал не столько за меня, сколько за общее шпионское дело. И это было правильно.

И товарищ мой Вася тоже набрал побольше воздуха, и явно не для того, чтобы с подлым Пеняевым соглашаться. Наоборот, он собирался спорить с ним с пеной у рта.

Но тут около двери кто-то значительно кашлянул. И все головы мгновенно повернулись в ту сторону.

Дверь щёлкнула, закрываясь. Вдоль стола с сидящими там людьми прошёл осанистый человек в хорошем костюме. Он пробирался на своё место. И место его находилось во главе стола. Здесь было не принято вскакивать при появлении начальства, всё же не армия. Однако все дисциплинированно замолчали и посмотрели на человека в костюме с почтением. Ну или, по крайней мере, с молчаливым вежливым приветствием.

Наш руководитель уселся на свой начальственный стул и обвёл всех спокойным взглядом. Потом выделил отдельный взгляд персонально для Пеняева. Едва заметно усмехнулся.

— Яков Борисович, Яков Борисович, — ласково произнёс он, вертя в пальцах изящную паркеровскую ручку. — Вот вы вроде бы попали во внешнюю разведку не из кавалерии… А как же любите рубить сплеча.

Его усмешка стала заметней, и многие с готовностью усмехнулись вместе с ним. Пеняев, впрочем, в это число не входил.

— В оперативной работе, — продолжал исполняющий обязанности резидента поучительным тоном, — успех никогда не гарантирован. Всегда подразумевается некоторая вероятность того, что осуществить задуманное не удастся. Иначе и быть не может. И если после каждого такого случая мы станем наказывать и отправлять на Родину кого-то из наших товарищей…

Он развёл руками в стороны, как бы предлагая всем вместе оценить нелепость такого решения. Коллектив в большинстве своём эту нелепость оценил.

— А наши неудачи, дорогой Яков Борисович…

Тут резидентурный начальник сверкнул глазом и перебил сам себя:

— Я бы, кстати, не спешил называть их провалами, очень уж неприятно звучит… Так вот, неудачи наши имеют под собой вполне объективные причины. И, хорошенько все вместе поработав, мы их — как неудачи, так и причины, — я в этом абсолютно уверен, очень скоро полностью изживём.

Он с лучезарной и чуть надменной усмешкой осмотрел собравшихся за столом. И закончил свою назидательную речь в том духе, что всё осознавший майор Смирнов примет, мол, в изживании неудач самое активное участие и вгрызётся в работу со всей энергией своего осознания и раскаяния.

Слово это было окончательным. Моему недоброжелателю Пеняеву после такого оставалось только недовольно посопеть, а потом молчаливо согласиться: да, мол, товарищи и коллеги, признаю, погорячился…

И вроде бы мне полагалось после такого начальственного зигзага выдохнуть украдкой и порадоваться. Всё же если и существовал в моём перемещении в прошлое какой-то смысл, едва ли он заключался в том, чтобы на другой же день быть выставленным с работы и с позором отправиться незнамо куда. Но во всём этом существовал некоторый изрядный нюанс. Очень важный. Моментально переворачивающий всё с ног на голову.

Этот наш руководитель, нестарый мужчина в дорогом пиджаке. Вальяжный, уверенный. И настроенный ко мне, судя по всему, вполне доброжелательно. Майор Смирнов, конечно, знал его.

Теперь узнал и я.

Руководителем местной резидентуры КГБ был подполковник Олег Гордиевский.

Предатель.

Будущий перебежчик.

Агент английской разведки.

Глава 5

Конечно, я знал о том, кто такой Олег Гордиевский. И раньше о нём слышал. А не так давно там, в будущем времени и прошлой жизни, пришлось даже написать об этом персонаже целую статью.

Родился он в самой что ни на есть благонадёжной семье. Отец его служил в НКВД и честно отработал в этом менявшем свои названия ведомстве до самой пенсии. Брат пошёл по стопам отца и даже пробился в элиту советской внешней разведки, стал разведчиком-нелегалом.

И вот в такой семье…

Отцу и брату в определённой степени повезло, они о художествах своего ближайшего родственника так и не узнали. Отец успел скончаться по возрасту, брат же, пребывая на задании где-то в азиатских джунглях, погиб от внезапной тропической болезни.

Олегу, в отличие от брата, достались для службы места куда более благополучные и комфортабельные. Скандинавские страны, потом Великобритания — там люди от эпидемий не умирали. Однако советского человека Олега Гордиевского скосил во время его пребывания на Западе другой недуг. Тоже, как оказалось, весьма опасный. Он захотел для себя красивой жизни в «капиталистическом раю». А если присяга и служба своей стране стали для этого препятствием, что ж…

Нет — потом, переметнувшись к противнику и сдав всех, о ком ему было известно, он стал рассказывать о своих давно лелеемых демократических воззрениях. Это было понятно: не скажешь ведь правду о том, что продал страну и товарищей за фунты стерлингов.

Самым примечательным в истории Гордиевского был побег из СССР, когда его, попавшего-таки под подозрение, отозвали из Лондона, якобы для утверждения на роль резидента. Тогда он как-то умудрился вырваться за границу и всплыл уже в Англии. Подробности я помнил не все, но сам этот эпизод вызывал особенно много вопросов.

И вот он сидел здесь, во главе стола. Давно уже завербованный англичанами и поставивший своё предательство, что называется, на поток. И успевший дослужиться до должности фактического главы датской резидентуры. Да и почему бы не дослужиться, если государство Дания, послушное настойчивым просьбам своих английских союзников, то и дело объявляет персонами нон-грата и высылает из страны советских дипломатов. И такими дипломатами, как нарочно, постоянно оказываются разведчики, которые могли бы составить Гордиевскому конкуренцию по службе.

Огорошенный таким поворотом, я кое-как досидел до конца собрания. Когда оно, наконец, завершилось и все расходились, Гордиевский бросил на меня мимолётный, но внимательный взгляд. Пересиливая себя, я кивнул и выдавил для своего заступника благодарную усмешку.

Участникам «шведского похода» было предложено отправляться по домам, отдохнуть после вчерашнего. Кисляк сразу куда-то умотал. Мы с Васей молча вышли с территории посольства и побрели вдоль старинных кладбищенских оградок, что помнили, наверное, ещё писателя Андерсена. Мысли мои, правда, сейчас занимал другой сказочник. Тот, который десять минут назад рассказывал о том, что провалы это не страшно, а неудачи, в общем-то, нормальная вещь. Если знать, на кого он работает на самом деле, то такие его рассуждения были вполне понятны.

Поразмыслив ещё немного в эту сторону, я вдруг кое-что понял. Так это же отлично, что здесь оказался этот иуда. Такое совпадения закономерно подводило меня к мысли о том, что, может, меня зашвырнуло сюда не случайно. Что я должен его разоблачить, остановить. Вспомнив всё, что знаю о предателе Гордиевском и его делах, я смогу это сделать. А опыт и сноровка майора Смирнова мне в этом деле помогут.

Эти мысли меня взволновали и приободрили.

Не то чтобы произошедшее со мной, моё пребывание здесь, в этом месте и времени, получило своё объяснение. Чудеса, может, и не должны объясняться, подробно растолковывать свои таинства — на то они и чудеса.

Нет, теперь у меня было нечто получше.

Я обрёл идею и цель.

* * *

Вчера мы оба, и я, и Вася, насиделись за рулём до отвращения и до онемения задниц. Так что утром, не сговариваясь, пришли в посольство пешком. Таким же способом брели мы теперь и обратно, ступая по улице с непростым названием Кристианиагаде. До моей квартиры отсюда было минут двадцать быстрым шагом. Вася жил в той же стороне, не совсем рядом со мной, но пока что нам было по пути.

В спину поддувал прохладный ветер с залива, зимнее солнце светило, но не грело. Я потянулся к воротнику и тут вспомнил: воротник поднимать нельзя, инструкция. Нельзя ходить с поднятым воротником, также под запретом неактуальные сейчас, по зиме, шляпы и тёмные очки. Ещё запрещается подозрительно озираться через плечо. В общем, нельзя быть похожим на шпионов, как их показывают в кино и как их вслед за фильмами представляют себе широкие обывательские массы. Пожалуй, в этих служебных рекомендациях имелся смысл.

Всё это были мысли и умозаключения Николая, майора Смирнова. Я вдруг понял, что каждый раз, когда одна из этих чужих мыслей всплывает в голове, я этого подсознательно пугаюсь. И, возможно, часть из них неосознанно блокирую. Это было неправильно, я решил для себя постараться и перестать так делать.

Прошли мимо конной статуи какого-то короля, их здесь хватало — и статуй, и королей. Голуби не пожалели ни самого каменного монарха, ни его верного коня. Под мостом через упрятанную в бетон реку шевелилась тёмная вода. Не представляя, о чём говорить, и опасаясь ляпнуть что-нибудь неподходящее, я молчал. Вася тоже безмолвствовал, погружённый в какие-то свои размышления.

Дальше мы ступили под деревья места с названием Фелледпарк. Замечательная территория, множество укромных уголков, отличных возможностей для того, чтобы организовать тайники. И всё пропадает впустую — слишком близок этот парк к посольству, и никаких тайников здесь устраивать нельзя. Мысль, конечно, принадлежала майору, и я принял её радостно и гостеприимно.

Парк этот был по размерам немаленький, но наш путь пересёк его только слегка, по касательной. Выйдя из-под деревьев, скоро мы оказались на площади, где окунулись в уличный шум и суету. Холодное солнце заблестело в стёклах витрин. Мимо домов с башенками на крышах катили автомобили, которые хотелось назвать не иначе как драндулетиками. Спешили по своим делам люди, и лица у них были не наши, иностранные. По рельсам прозвенел разрисованный рекламами угловатый трамвай. Презирая мороз и ветер, крутили педали велосипедисты в ушанках и пальто.

Невдалеке притормозила машина посолиднее, длинный мерседес с дипломатическими номерами. На асфальт выбрался седой высокий араб в шикарном светлом плаще. Он величественно взмахнул рукой, и мы с Васей раскланялись с ним самым душевным образом. Всё правильно: законопослушные дипломаты должны быть взаимно вежливы.

Тут кто-то нас окликнул.

Мы обернулись. Через площадь прыгающей походкой к нам спешил человек в рыжем пальто. Воротник его торчал кверху, кроме того человек кутался в шерстяной шарф, так что доктора Лапидуса я признал не сразу. Помимо медицинских обязанностей доктор служил и при резидентуре, но был там не оперативным работником, а аналитиком. Случалось, что в особенно напряжённое время и его выгоняли для работы на улице, куда-нибудь в обеспечение. Но указания вроде запрета на поднятый воротник он позволял себе игнорировать.

Доктор прибавил шагу, и тут в него чуть не врезался толстый дед на велосипеде. Дедуган остановился, опираясь на одну ногу, и прорычал сквозь зубы и курительную трубку что-то нелестное.

В ответ на это доктор примирительно вскинул руки.

— Пардон муа, месье! — проговорил он мягко и дружелюбно. — Смотри куда едешь, хрен ты моржовый, — добавил он уже по-русски.

На лице его светилась приветливейшая улыбка. Датский велосипедный пенсионер глянул подозрительно, буркнул что-то ещё для порядка и покатил дальше.

Оказалось, медицинский человек Лапидус догнал нас не просто так. И встреча наша произошла так далеко от посольства не случайно, а по соображениям конспирации. С точки зрения противника, демаскирующий признак для разведчика — это принадлежность к компании установленных разведчиков. Так что отдых компаниями нашим начальством не приветствовался.

Доктор таинственно поглядел на нас и многозначительно тронул своё пальто — там, где оно немного оттопыривалось. Не зная, нужно мне сейчас удивляться или нет, я придал лицу неопределённое выражение. Неизвестно, правда, что у меня из этого получилось.

А вот Вася всё понял.

— Спирт? — спросил он с усталым вздохом.

— Ага, — ухмыльнулся доктор.

Я давно, ещё с самого утра, не мог сообразить, кого он мне напоминает. И только сейчас понял: доктор был вылитый ведущий телепередачи «Клуб путешественников» Юрий Сенкевич. Ну просто одно лицо.

— Куда пойдём? — вздохнул Вася снова.

Сам он был человек женатый, супруга его работала здесь же, в советском торговом представительстве. То есть идти выпивать к нему было нельзя. Доктор семьи не имел, что являлось для разведчика редкостью, для работы за границей предпочитались люди женатые. У меня, то есть у майора Смирнова, кстати, жена имелась. Только ждала она его на Родине. Или не ждала. Что там у них за история, я не знал: само оно мне не открылось, а забираться в такие тёмные психологические глубины я пока пробовать не рисковал.

То есть, отправиться для распития можно было как ко мне, так и к доктору.

— Давайте ко мне, — предложил гостеприимный Лапидус. — Мне потом домой не придётся телепать.

Так и порешили.

* * *

То, что работники резидентур, бывает, попивают, новостью для меня не стало. Я о подобном читал. Да и без того можно было догадаться — пьют все, по обе стороны невидимого фронта. Просто работа нервная, и надо как-то гасить неизбежный стресс. В книге одного нашего отставного разведчика я наткнулся на воспоминание о том, что как-то ему довелось служить под началом непьющего резидента. Это преподносилось как удивительная диковина. Так оно, видимо, и было. Считалось, что если выпивка не мешает работе, то и пусть себе. Тем более что иногда оно могло работе и помочь — споишь кого-то да и выведаешь секреты. Так что способность пить и не пьянеть даже и ценилась.

Интересно, как обстоит с этим делом у майора Смирнова? Если исходить из телосложения, то валиться от ста граммов он не должен. И гора бутылок у него в квартире это подтверждала. Подобных людей я знавал. До совсем жёсткой кондиции они доходят нечасто. Но если это всё же случается…

И тут меня накрыло чужими воспоминаниями. Ну, как чужими. Мы с майором были почти уже свои люди.

Картинки его хмельных похождений попёрли флешбэками.

Заплыв по ночному каналу среди медленно дрейфующих в лунном свете льдин. На спор. С кем был спор, в памяти не сохранилось.

Вот какие-то притихшие качки уносят двоих своих приятелей. Те кричали что-то неуважительное про советский хоккей — сами напросились, чего уж.

Вот поинтереснее: драка в режиме «один против всех» в декорациях портовой забегаловки. Грохот и звон, рушатся столы, мелькает в воздухе быстрая и разящая всех без разбору табуретка. Противники заканчиваются, но с улицы лезет новая бригада. Причина конфликта веская: чего это они, грузчики-пролетарии, а «Интернационала» петь не хотят и даже слов не знают.

А вот по флагштоку американского посольства на смену звёздно-полосатому поднимается другой флаг, более подходящий: чёрный, с черепом и костями. Попался на глаза под утро в кабаке «Упитый флибустьер» — ну как было не прихватить и не поменять?

Видимо, в продолжение эпизода с флагом: гонка по ночной улице на чьём-то старом велосипеде от трёх патрульных машин. Уйти не удалось: затаранили, вязать выскочили все три экипажа. Наутро в камере, правда, никого не обнаружили: вмурованная в стену оконная решётка оказалась хлипенькая, не рассчитанная на буйство и напор русской души, неистовой и неудержимой…

Там, в памяти, было и ещё, но мне хватило и этого.

Да уж. Широко жили люди, ничего не скажешь.

А вот доктор Лапидус тем временем всё что-то говорил и говорил. Я прислушался. Оказалось, наш Айболит пересказывал Васе (и мне тоже, хоть я ушёл в себя и не слушал) содержание нового голливудского фильма. Скоро выяснилось, то был «Человек-паук».

— Хм, — сказал Вася, помолчав, когда рассказ закончился. — И что, смотрят там такое?

— Смотрят, — развёл руками доктор. — Очереди возле кинотеатров.

— Что, и взрослым это нравится?

— Так это для взрослых и снималось.

— Та ладно!

— Да я тебе говорю.

Теперь Вася замолчал надолго.

— Знаете, — наконец проговорил он, задумчиво выпуская сигаретные дымные кольца, — я вам вот что скажу. Так-то они здесь живут не сказать что плохо. До окончательного кризиса капитализма ещё далеко. Продукты, шмотки — с этим у них, не при Пеняеве будет сказано, обстоит намного лучше нашего. Да что я вам говорю, вы и сами всё видите, не дураки. Но иногда вот так посмотришь… Наверное, всё-таки правду там у нас пишут. Загнивают они тут совсем. Прямо во всём этом изобилии и загнивают.

Это был заход на большую тему. До вечера бы точно хватило, да ещё и под докторский фирменный коктейль спирт плюс вода. И Лапидусу определённо было что сказать. Он уже раскрыл рот, и указательный его палец поднялся, предваряя готовые зазвучать слова.

Но что думает доктор по поводу перспектив капитализма, мы с Васей в тот раз так и не услышали. Вместо этого услышали женский крик.

Мы все, конечно, тут же устремились в ту сторону, откуда крик этот раздался. И скоро увидели собравшуюся возле одного из домов небольшую, в несколько человек, группу людей. Женщина в песочного цвета пальто что-то объясняла другим и показывала вверх, на крышу. Все задирали головы, силясь увидеть, что же она там узрела такое, из-за чего стоило кричать на всю улицу.

Остановившись чуть в стороне, оглядели зловещую крышу и мы.

Дома здесь, по краям площади, все были четырёхэтажные. А с учётом того, что среди разноцветных черепичных откосов виднелись большие окна, а ещё тут и там поверх крыш торчали готического вида башенки, тоже с окнами, дома можно было смело считать пятиэтажными.

И вот, наконец, стало понятно, отчего столько шума. Из-за одной из башенок выглянул человек. Выглянул, потом неуверенно пошагал по черепице к краю крыши. И посмотрел через край вниз.

— Вот он, видите? — возбуждённо затараторила женщина, когда человек только показался. А когда он стал заглядывать вниз, она вдруг снова завопила, как будто её режут.

Сам человек казался довольно примечательным. Одет он был в длинный светлый плащ, что смотрелся отсюда, снизу, ничуть не хуже, чем у недавно встреченного нами блистательного дипломатического араба. Сам же человек был чёрен как уголь. Не в том смысле, что он вымазал себе лицо и руки сажей, умудрившись при этом не запачкать дорогой свой плащ. Нет, человек не чистил там, на крыше, никаких труб. Он просто был негр, причём самого тёмного и глубокого из существующих оттенков.

Ну вот, подумалось мне, снова суицидная тема. Даже беззаботные чернокожие люди в этом скандинавском жестоком климате не выдерживают и норовят сигануть с крыши. Видимо, что-то такое разлито здесь в воздухе. Может, всё дело в том, что веет сюда с ледяных морей северным народным концом света под названием Рагнарёк?

— Эй! — уже кричал рядом со мной благородный человек Василий. — Отойди оттуда! Не надо!

Кричал он по-английски. А добрый доктор тут же, на всякий случай, громко перевёл это на французский.

Но стоящий у чердачной башенки чёрный человек в светлом плаще их не слушал и даже в эту сторону уже не смотрел. Смотрел он почему-то в направлении другой, соседней башенки. Что-то его там заинтересовало. Причём заинтересовало настолько, что он даже отложил своё намерение свести счёты с жизнью посредством полёта с высоты в пять этажей на брусчатый датский тротуар.

Вскоре оказалось, что ситуация на крыше была понята нами, равно как и остальными зрителями во главе с голосистой женщиной, совсем неправильно. Человек на крыше вовсе не собирался оттуда прыгать. Ему хотелось этого ничуть не больше, чем любому из собравшихся внизу. Там, на крыше, кроме него обитался сейчас кто-то ещё. И даже, как оказалось, не один.

Из-за соседней башенки выступили две фигуры. Они тоже были не местные, о чём свидетельствовали и их неевропейские лица, и цвет кожи — не угольный, как у их коллеги по высотным прогулкам, но точно и не белый, а скорее промежуточный. Как, например, у индийцев. Эти невысокие ребята в своих пиджаках и при галстуках смотрелись там, на крыше, своеобразно.

Увидев их, лже-самоубийца явно не обрадовался. Он вздрогнул и стал медленно отступать от края крыши. Одновременно он что-то говорил появившимся смуглым людям, негромко, но темпераментно, чёрные руки задвигались в активной жестикуляции. Добравшись до своей башенки, человек уцепился в металлический изгиб кровли и замер. Утратив возможность размахивать руками, он как будто заодно лишился и дара речи.

Когда стало понятно, что прыгать с крыши никто не собирается, люди внизу зашевелились. Крикливая женщина поправила сумочку на плече, и её каблучки разочарованно зацокали прочь. Другие тоже стали расходиться, разумно рассудив, что эти разборки экзотических людей между собою их не касаются.

Мои же товарищи уходить, было похоже, не собирались. Видимо, из профессионального интереса. Наверное, это было правильно: просто так никто по крышам не бегает, даже непонятные индусы и чёрные люди в светлых плащах.

Но нет, дело оказалось в другом.

— Слушай, — задёргал меня за рукав Вася. — Это же вроде этот, как его?.. Ну, ты его знаешь…

Я взглянул на крышу повнимательней. Нет, база знаний майора Смирнова идентифицировать чёрного человека не хотела. И нарядных этих индусов я тоже не знал.

Тут блуждающий взгляд африканца, или кто он там был, устремился вниз, к нам. Путешественник по крышам всмотрелся, и трагичное лицо его озарилось внезапной надеждой. Интересно, кого это он здесь увидел? — подумалось мне.

Оказалось, увидел он здесь меня.

— Ник! — заорал чёрный человек во всю силу своих перепуганных лёгких — Помоги мне, Ник! Они хотят меня убить!

Он отцепил одну руку от крыши, совершил нею в воздухе какой-то отчаянный жест, и пальцы его впились в нагрудный карман плаща.

Тут-то я и вспомнил, наконец, кто этот чёрный парняга такой.

Это был, мать его так, Леонардо.

Глава 6

Чернокожий дуралей на крыше был Леонардо, и его нужно было срочно выручать.

— Ждите здесь! — крикнул я Василию уже на бегу.

Тут же, сразу, мне пришлось и затормозить.

— Нет, серьёзно, — остановил я топочущих вслед за мной Васю и доктора. — Там вы мне только помешаете. Будьте здесь. Если что, ловите его внизу.

Возможно ли поймать и спасти летящего с высоты пяти этажей взрослого мужика? Кто его знает. Пусть, во всяком случае, хотя бы попытаются — не зря же они проходили подготовку во всяких спецучреждениях КГБ. Но я надеялся, что никого ловить им всё же не придётся.

Забегая за угол и устремляясь к арке, я успел услышать Васин грозный окрик:

— Эй, вы! Это наш негр! А ну-ка оставьте нашего негра в покое!

Пришлось прибавить ходу — кажется, на крыше начинало что-то происходить.

Я уже прекрасно сознавал, кто такой этот скачущий зачем-то по крышам чёрный человек Леонардо, информация поступила по назначению и успешно встроилась в мою долгосрочную память. Никакой он был не африканец. Он был латиноамериканец, бразильский дипломат. Человек бестолковый, но в некоторых вопросах очень полезный, практически незаменимый.

Прогрохотав подошвами по лестничному серпантину четыре с половиной этажа, я быстро добрался до двери на чердак. Туда подходил быстрым шагом, восстанавливая на ходу дыхание.

С первой попытки дверь не открылась. Я дёрнул посильнее, и в чём была загвоздка, тут же выяснилось: дверь кто-то держал. Этот кто-то, миниатюрный парень в костюме, от моего рывка влетел внутрь и повалился на бетон прямо мне под ноги. Увидев меня, он вскрикнул, вскочил и метнулся обратно в дверной проём с проворством лесного зверька. Там он скрылся из вида.

Ступал на поверхность крыши я с осторожностью. Там меня, понятное дело, уже ожидали.

Эти, в костюмах и галстуках, уже схватили Леонардо. Один держал его сзади за воротник плаща (выглядело так, как будто беднягу держат за шкирку), другой уцепился в руку. Третий, полноватый, постарше других и с лицом как у рассердившегося Будды, что-то моему чернокожему знакомцу втолковывал. Тот ему что-то плаксиво отвечал. Был ещё и четвёртый, он дёргал третьего за рукав и, панически вращая глазами, тыкал пальцем в мою сторону. Это, очевидно, был тот парень, что повстречался мне у двери.

Я подошёл туда. Все воззрились на меня: тыкающий пальцем со страхом, двое других с тревогой, Леонардо с радостью и надеждой, а толстяк… Этот смотрел на меня строго и неуступчиво.

Когда оказалось, что его я тоже знаю, это не стало для меня большим сюрпризом. Я уже начал привыкать к такой жизни.

— Ты зря сюда приходить, большой русский! — внезапно прокричал толстяк. Крик его прозвучал в таком тоне и точно таким голосом, как делали это в фильмах про Шаолинь боевитые китайцы.

Этого человека звали Дато Буанг Разали Джалал. Он не был китайцем, равно как и индусом. Он был из Малайзии. Здесь, на крыше дома, проводила какую-то свою операцию спецслужба этой страны. Малазийская разведка в Копенгагене… Господи, чего только не бывает в этом удивительном мире.

Дато Буанг Разали Джалал смотрел на меня, и мне нужно было что-то ему отвечать. А у меня в голове, как назло, кроме его красивого имени больше ничего по теме не подгружалось. Я уставился на него с видом, в котором, по идее, должно было читаться что-то навроде: «Если уж я пришёл, то от этого факта вам не отвертеться». А сам стал лихорадочно размышлять. Страна Малайзия это, кажется, королевство. Значит, сотрудничать с их реакционной спецслужбой представитель государства рабочих и крестьян не может и не должен. С другой стороны, в истории тайных служб имели место самые диковинные альянсы. И делить со страной Малайзией стране СССР вроде бы нечего.

Да, странам ссориться было не из-за чего, а вот граждане этих стран причину для разногласий, как водится, отыскали. И бестолковая эта губастая причина смотрела сейчас на меня, как смотрели, наверное, несчастные мокрые зайцы на спасительную лодку доброго деда Мазая.

Не знаю, как истолковал моё продолжительное молчание воинственный предводитель пиджачных и наверняка жестоко мёрзнущих малазийцев. Но как-то, видимо, истолковал. Потому что решил снова заговорить — чем изрядно облегчил для меня ситуацию.

— Этот недостойный черномазый обезьяна подставить очень серьёзный люди, — прокричал Дато Буанг, тыча пальцем в своего бразильского пленника, как будто намереваясь проткнуть его насквозь. — Он идти с нами. Серьёзный люди хотеть говорить с ним, кое-что выяснять с ним.

Всё это говорилось на английском. Правда, понять английский моего собеседника надо было ещё постараться. Пока это с трудом, но удавалось. Благо, знания языков от майора Смирнова открылись для меня изначально и в полной мере.

Малазийский командир наговорил в адрес притихшего Леонардо ещё всякого, но не конкретного, а в основном оскорбительного и связанного с цветом кожи. Слушать такое от восточного и тоже довольно смуглолицего человека было немного странно. Потому что, как по мне… Ну да ладно, думать нужно было о другом.

Не то чтобы я пожалел, что ввязался в эти высотные события. Но теперь выбор для меня отсутствовал. Я должен был спуститься отсюда с этим чёртовым Леонардо под мышкой. Оставить его здесь на растерзание значило оглушительно уронить авторитет советской дипломатии. А скорее всего — и разведки.

Допустить этого было никак нельзя.

— Сожалею, Дато Буанг, — сказал я, выступая вперёд. — Но этот человек пойдёт со мной.

Пару секунд оппонент принимал мои слова к сведению. Потом чуть заметно дёрнул щекой. И тут началось.

Он и его люди пришли в движение. Сам толстый малазийский начальник скрестил руки на груди и отступил чуть назад. Двое, что держали Леонардо, вцепились в того ещё крепче. А мелкий парняга, что изначально дежурил у двери и носился от меня зайцем, теперь вдруг выскочил в самый центр событий. На лице его уже не было страха. Там запечатлелась самоубийственная решимость.

Парень мяукнул что-то похожее на боевой клич. Я наблюдал. С одной стороны, он был так некрупен, что нападать на него казалось как-то совсем нелепо. Нет, он-то, может, и неплохой боец. Но есть мнение, что вся история восточных единоборств основана на том, что драчливые и щуплые азиаты просто не представляли наличия на свете людей с габаритами, например, того же майора Смирнова. С другой же стороны… Кто его знает, чего от этих азиатов можно ожидать. К тому же дело происходило на наклонной поверхности крыши.

Мой некрупный противник попрыгал с ноги на ногу… А потом рука его шустро нырнула под пиджак.

Вот это номер, подумалось мне. Вот вам и восточные единоборства. Сейчас паренёк выхватит из-за пазухи какой-нибудь «Кольт», «Дезерт игл» или, ещё лучше, израильскую машинку «Узи», шмальнёт мне в грудь — и моя история в прошлом тут же закончится, толком и не начавшись.

Ответить было нечем, у меня за пазухой пистолета не водилось.

Мысль проносилась в голове, а тело уже проделало половину нужного расстояния. А потом я остановился и удивлённо выдохнул. Потому что в руке у паренька показались… Нунчаки!

Что, серьёзно?

Отполированные деревянные звенья замелькали в быстрых руках, в воздухе раздался характерный шелест. А в глубине моего сознания обозначилась обида. Не моя — майорская. И действительно: это же просто какое-то неуважение…

Двинувшись вперёд, я подставил под удар предплечье. Потом ухватил малазийца за руку. Выдернул оттуда игрушку:

— Дай сюда!

Отшвырнул в сторону — штука всё-таки опасная, может запросто заехать кому-нибудь по макушке, нередко и самому её вертящему. Две деревяшки на цепочке поскакали по черепице книзу, и останавливаться они не собирались.

И вот это получилось не очень хорошо.

Кто его знает, как оно там обстоит у этих малазийцев. Может, нунчаки числятся у них по разряду табельного оружия, утрата которого сродни тяжкой служебной провинности. Или же палочки эти были у паренька семейной реликвией, что передавалась от отца к сыну с незапамятных времён. Как бы там ни было, а малазийский боец прыгнул за своей вещью безрассудным коршуном. И даже успел ухватить. Только вот дальше к краю крыши покатился уже он сам — и остановиться у него не получалось.

Когда потом я вспоминал этот момент, всё думал: интересно, поймали бы того парня Вася с доктором? В общем-то, могли и поймать, очень уж он был мелкогабаритный. А они, доктор и Вася, всё это время, конечно, пребывали на своём посту и глазели вверх свирепо и внимательно.

А может, он справился бы и сам. Приземлился бы, как кот все на четыре лапы, ловко перекувыркнулся, поднялся и побежал как ни в чём не бывало обратно наверх невозмутимым Хон Гиль Доном. Правда, по лицу его, когда я держал за ногу, а он висел над тротуаром как неизвестный тропический плод, было не сказать, чтобы он рассчитывал на такой благополучный кошачий исход.

Да, я его поймал. Ринулся следом и успел ухватить за мелькнувшую в воздухе лодыжку. Остановил над пропастью в самый последний миг. Повезло.

Дальше всё пошло в правильном направлении. Притихшие малазийцы приняли своего спасённого товарища, что так и не отпустил драгоценный предмет нунчаки. Старший их молчал и недовольно щипал бровь. Потом он пошевелил щекой, и воспрянувшего Леонардо отпустили.

— Спасибо, что спасать мой человек, большой русский, — хмуро произнёс Дато Буанг.

Он даже чуть заметно поклонился, и его подчинённые поспешили сделать то же самое.

— Но вот за эта гнилая слива, — продолжил толстяк, ткнув пальцем в сторону Леонардо, — ты подставлять свой голова совсем напрасно.

Он шагнул к бразильцу, заглянул тому в глаза. Я ожидал, что крепкий восточноазиатский кулак впечатается напоследок в спрятанный за светлым плащом хилый живот. Но малазийский шпионский командир сдержался. И это было правильно. Раз уж речь зашла о голове, то как тут не вспомнить мудрые слова о том, что у чекиста эта самая голова должна быть холодной. Даже у малазийского.

Скоро низкорослые ребята из Юго-Восточной Азии растворились в студёном датском воздухе. А мы с Леонардо спустились и вышли к моим заждавшимся коллегам. Тогда я схватил бразильского прохиндея за воротник и, не жалея шикарного плаща, слегка его встряхнул.

— Во что ты там вляпался, кофейная твоя душа?

Леонардо ответил мне невиннейшим взглядом. Вежливо, но решительно убрал от себя мои руки. Бережно отряхнул плащ.

— А, — его рука взмахнула легкомысленно и непринуждённо. Он заулыбался во все свои тридцать два больших белых зуба. А потом неожиданно закатил глаза и грохнулся в обморок.

* * *

В подъезде докторского дома пахло так же, как во многих знакомых мне отечественных подъездах — немного кошками и немного мусоропроводом. Это напоминало о том, что все люди братья. А ещё о братском единении всех людей не давал забыть топающий с нами рядом по ступенькам чернокожий человек Леонардо. Мы решили взять его с собой. Не бросать же его было на улице, с трудом приведённого в чувство и что-то бессвязно бормочущего широкими и растерянными губами.

Ключ заскрежетал в замке, мы вошли и стали вовсю пользоваться докторским гостеприимством.

Чтобы не бегать по коридору с тарелками, уселись мы на кухне, места худо-бедно хватило.

— Приятно познакомиться, — произнёс доктор на правах хозяина в порядке тоста.

Рюмки со звяканьем соприкоснулись и были немедленно опустошены.

Закусывали двумя видами рыбных консервов, что в окружённой морями Дании выглядело логично. Перерыв между первой и второй оказался, согласно народной присказке, не особенно долгим. Тут уже слово взял наш бразильский гость. Если первую рюмку он влил в себя с очевидной натугой и опасениями, то вторую вертел в руке он уже уверенно и охотно. При этом Леонардо сообщил, что выпить он считает нужным за своих советских товарищей.

Мы возражать не стали и с удовольствием его поддержали.

Дальше застолье пошло развиваться. Наш экзотический собутыльник прихлёбывал разведённый дистиллированной водой спирт из высокого стакана, разбавив его апельсиновым соком, что кстати отыскался в докторском холодильнике. При этом он темпераментно рассказывал о своём бедняцком происхождении, о голодном детстве, что провёл в нищей лачуге, о невозможной жизни бразильских трущоб. Он стремительно опьянел. То начинал запевать смутно знакомые мне по латинским сериалам песни, то пускал слезу, то вскакивал и норовил пуститься в танец.

В стенах докторской квартиры на минутку вспыхнуло жаркое южноамериканское солнце и повеяло карнавалами Рио. Долго это, слава богу, не продлилось. Скоро не выдержавшего своего собственного напора Леонардо мы с Васей перенесли на докторский раскладной диван. Это было и к лучшему: наши последующие рабочие разговоры вряд ли показались бы развесёлому бразильцу интересными.

Наступившие на кухне тишина и спокойствие какое-то время казались непривычными. Мы раздавили по рюмке уже без всяких тостов, в узкой и обычной компании это было не нужно.

— Я что тебе хочу сказать, Николай, — проговорил доктор Лапидус.

Он выловил из консервной банки кусок рыбы скумбрии, задумчиво посмотрел на него и зачем-то отпустил обратно.

— Тому, что Олежек тебя сегодня прикрыл, ты сильно не радуйся. Знаешь, почему?

Взгляд доктора был слегка осоловевший, но пьяным он не выглядел. Да и с чего там было пьянеть, мы ещё и литр его сорокаградусной разведёнки не прикончили.

— Догадываюсь, — осторожно ответил я. — Но ты тоже скажи.

— Что там ты догадываешься, — Лапидус внезапно рассердился. — Догадывается он, блин. Ты, Коля, хороший мужик, но при этом такой… простой, как топор. Что при профессии твоей даже удивительно. Да, да, не спорь!

Спорить я и не собирался, но он всё равно слегка хлопнул ладонью по столу.

— Олежка ничего не делает просто так. Сейчас он тебе помог, а завтра что-нибудь попросит. Причём без письменного приказа. Или вообще не по служебному вопросу. А тебе теперь и отказать ему невозможно, спасителю своему.

Вася, до этого увлёчённо трескавший консерву из второй банки, отложил её и поднял голову.

— Сгущаешь краски, — не согласился он с докторскими опасениями. — Ему, шефу нашему, нужна поддержка среди команды. Чтобы его тот же Пенаев не подсидел. Тот хоть баран бараном, а в заместители пролезть умудрился. Значит, «лапа» у него в Управлении имеется.

На это доктор саркастично покачал головой.

— Ты, Вася, такой наивный, что я с тебя просто не могу. Пеняева, чтоб ты знал, сам Гордиевский себе в замы и продвинул. А «лапа» в Управлении это у Кисляка, но он ещё молодой и для Олега пока не опасный. С Кисляком вы, кстати, тоже не очень-то…

— Зачем же Олегу такой зам? — перебил Вася. — От Пенька как от разведчика толку совсем нету.

— Такой зам затем и нужен, чтобы не подсидел, — объяснил доктор терпеливо. — В Центре не дураки работают. Понимают, чем назначение Пеняева резидентом обернётся в плане работы. И Олег понимает, что они это понимают. А результат для него вы с Николаем будете делать. И другие, кто потолковее. Те, кто сюда работать приехал, а не шмоток импортных домой привезти…

Наш старший, умудрённый жизнью товарищ замолчал. Сходил к холодильнику, принёс оттуда лимон на чистом белом блюдце. Стал этот лимон неспешно нарезать.

Кстати говоря, в квартире доктора Лапидуса обнаружился идеальный, не всегда свойственный холостяцким жилищам порядок. В прихожей и в комнате витал запах свежевыстиранного белья, на кухне приятно пахло сухими пряностями. Посуда там не жалась друг к другу, немытая, в раковине, а культурно стояла в специально отведённых для неё местах.

Однако и маньяком чистоты доктор тоже не оказался. Например, пыль в квартире он, судя по всему, вытирал не часто, только когда совсем уже припрёт. А сходив вымыть руки в ванную, я заметил там под раковиной длинный и светлый волос. Выводов из этого делать не стал. Мало ли — может, сквозняком задуло.

Я разлил по рюмкам, выпили.

Вася с какими-то рассуждениями Лапидуса согласился, но продолжал спорить в отношении деталей. Доктор отвечал неохотно и думал, мне казалось, о другом.

— У тебя такая манера, — вспылил в конце концов Василий, — как будто ты знаешь что-то такое, другим неизвестное и недоступное.

На это доктор ничего Васе не сказал.

Зато ещё через пару рюмок он кое-что сказал мне. Говорил он негромко, выбрав для этого время, когда Вася отправился в сортир.

— Опасаюсь я за тебя, Коля — сказал мне доктор Лапидус. — Будь осторожен. В случае чего приходи ко мне посоветоваться. Одна голова хорошо, а две… Сам знаешь.

Я пообещал быть настороже и постараться никуда не влезать.

Дело было не в докторской манере общения, тут Вася ошибался. Доктор Лапидус действительно что-то знал. И делиться этим знанием с нами, своими вроде бы друзьями, не хотел.

Глава 7

Вернувшись под вечер в свою одинокую квартиру, я умылся холодной водой, разгоняя хмель, умостился поудобнее на диван и принялся размышлять.

Итак, моя задача — разоблачить предателя Гордиевского. Который на данный момент выполняет обязанности резидента советской разведки в Дании. Пребывает на хорошем счету у начальства. И не в чём его порочащем совершенно не подозревается.

Как я могу эту задачу выполнить?

Вот тут надо подумать. Понятно, что при помощи голословного доклада в Центр сделать это не удастся. В Москве докладу просто не поверят. А отправившего подобное донесение майора Смирнова сочтут бестолковым интриганом. В самом лучшем случае — потребуют доказательств. Которых у меня нет.

Так что Гордиевского мне нужно брать самому, на месте преступления и с поличным.

Я представил себе, как подкарауливаю его ночью, возле сейфа. Выскакиваю из укромного угла, и он застывает с охапкой секретных документов, листы рассыпаются на пол из его перепуганных рук… Но вытаскивать документы из сейфа это ещё не преступление. Преступление — передавать их представителю вражеской спецслужбы. Вот за этим мне и нужно его застукать.

Я сосредоточился и попытался вспомнить всё, что читал об истории предательства Олега Гордиевского, а конкретно: о датском периоде тех событий.

К измене своей он шёл долго и расчётливо. Зная о том, что квартиры советских дипломатов скорее всего прослушиваются, стал в разговорах с женой поругивать царящие в СССР порядки. Тем самым он провоцировал у невидимых слушателей идею о своей пригодности к разработке. Какое-то время датская служба безопасности и разведки ПЕТ к нему присматривалась. И когда датчане подкатили, наконец, к нему с вербовочными намерениями, он особо не ломался.

Работал с ПЕТ Гордиевский недолго, скоро датские офицеры передали этот перспективный объект своему «старшему брату», британской разведке. И вот тут предатель постепенно развернулся на полную катушку. Сдавал наших нелегалов и завербованных коллегами агентов. Сдавал самих коллег. Таскал для копирования приходящие из Центра микроплёнки с зашифрованными приказами, пачками передавал бумажные документы.

Но каких-то конкретных деталей я почти не помнил. Я просто собрал материал, написал статью — и тут же выбросил, как водится, из головы.

Кто ж знал, что всё это понадобится при таких вот обстоятельствах…

Хорошо помнил я лишь один эпизод. Гордиевский выдал советского агента в Норвегии — женщину, военную медсестру. Услышал о ней от какого-то проезжего болтуна, здесь, в датской резидентуре. И сообщил англичанам, без опасений, что подозрение может пасть на него. Женщину арестовали. Майор Смирнов знал об этом деле, оно прогремело по всей Скандинавии не так давно. Медсестру звали Гунвор Хаавик. Это был болезненный провал. И его, к сожалению, было уже не предотвратить.

Ещё я вспомнил, что со своими кураторами изменник встречался на специально снятой для этого англичанами явочной квартире. Он ещё выдвинул условие, чтобы их разговоры не записывались, а они его всё равно писали. Выявление адреса этой квартиры могло стать ключевым фактором моей задачи.

— О! — сказал я сам себе.

Этот неожиданный, гулко прозвучавший в пустой квартире звук натолкнул меня на другую мысль. Прослушка в жилищах работников советского посольства наверняка продолжает работать и сейчас. А мы сегодня у Лапидуса столько всего наговорили!

Хотя…

Поразмыслив, я пришёл к выводу, что вряд ли мы там выболтали что-то для вражеских разведок интересное. Ну, пообсуждали немного взаимоотношения в своём рабочем коллективе. Кому нужны эти нюансы? Тем более что британцы, наверное, предоставленные им датчанами записи особенно и не расшифровывают. Потому что — а зачем? Имея такого высокопоставленного «крота», они и так в курсе всех наших дел.

Сейчас, прокручивая в голове недавнюю беседу с коллегами, я задумался о том, что сказал мне доктор. И чем больше я об этом думал, чем более странными начинали мне казаться докторские слова. Своим предложением передавать ему содержание того, о чём я буду разговаривать со своим руководителем, он, по сути, подбивал меня на преступление.

Зачем это ему?

Тут мне виделись три варианта. Может быть, доктор что-то знает о предательстве Гордиевского. Ну, или догадывается. И пытается по дружбе спасти меня от беды. А может он, опять же зная или догадываясь, ведёт своё секретное расследование. Не исключено даже, что с санкции Центра. Только вот увенчаться успехом это возможное расследование, как подсказывают будущие события, шансов совсем не имеет.

Ну и ещё один вариант, на первый взгляд нелепый, но не сказать чтобы совершенно невозможный. Что, если доктор тоже чей-то агент? Например, израильского Моссада. И необычную свою фамилию Лапидус он носит не просто так. Нет, для работника медицинской сферы такая фамилия, в общем, нормальна. И всё равно… Но шутки шутками, а червь сомнения уже пробрался в сердцевину моих размышлений, и выгнать его оттуда представлялось чем дальше, тем сложнее.

Не сильно они тут высокого мнения о майоре Смирнове, как я погляжу. Манипуляторы хреновы. Обидно за майора, зря они так. Хотя, может, и не зря. В том смысле, что — а пускай себе. Пусть держат меня за человека посредственных умственных способностей. Усердного, но недалёкого. Так мне будет легче с ними всеми разобраться.

А за майора было всё-таки обидно. Майор, вот, запросто помнил имя Дато Буанг Разали Джалал. А такое под силу далеко не каждому.

* * *

Утром я приехал на работу на служебном фольсквагене. Посол и другое начальство имели специальные парковочные места, майор Смирнов такой привилегией не обладал, так что парковаться пришлось поодаль, рядом с посольскими воротами всё уже было заставлено.

Какое-то время потёрся в кабинете, что мы делили с пресс-атташе посольства. Самого его на месте не оказалось, что меня, конечно, устраивало. Порылся в своём столе. Сначала испытал лёгкую панику от того, что не могу разобраться, чем я по этой своей неосновной специальности занимаюсь. Потом догадался расслабиться и отпустить мысли и чувства. Тогда память майора Смирнова пришла на помощь: руки сами собой потянулись к нужным ящикам, а мелкая моторика пальцев сделала своё дело. На стол извлеклись актуальные бумаги, и я немного их поизучал.

Пресс-атташе, смирновский номинальный начальник, конечно, знал об основном роде деятельности своего якобы подчинённого. Поэтому его побаивался и работой загружать и не думал. Но майор не наглел и какую-то помощь оказывал: готовил отзывы на международные события, помогал составить комментарии для прессы, писал статьи для посольского бюллетеня.

Долго торчать в отделе пресс-службы я не стал, отправился в здание, где обосновалась резидентура.

Сегодня собраний не было, разведчики занимались каждый своим делом. Дела эти были по преимуществу бумажные. Рассевшись за столами по трём кабинетам, люди в пиджаках что-то быстро писали, другие просто сидели, сосредоточив лица. Через приоткрытую дверь я увидел из коридора Пеняева, тот обложился газетами и заполнял рукописными строчками лист, высунув от усердия язык.

Кабинет Гордиевского был закрыт, но я знал, что предательский резидент на месте, видел на парковке его ситроен.

В помещении, где стоял мой стол, обнаружились двое: Вася и высокий молчаливый капитан по фамилии Журавлёв. Два других стола пустовали, и это было обычное дело: ребята могли заниматься оперативной работой в городе или отсыпаться после вчерашних ночных заданий. При моём приближении Журавлёв перевернул изучаемую бумагу текстом вниз и протянул мне руку.

— Здорово, — поприветствовал меня и Василий.

На столе у него, занимая всю поверхность, распростёрлась карта города Копенгагена. Вася прокладывал по бумажным улицам маршрут из нитки, потом принялся мерить распрямлённую нитку линейкой и вычислять расстояние с учётом масштаба. Да, тяжко им тут живётся без цифровых технологий. А с другой стороны и легче: уличные камеры только начали появляться, они ещё не умеют распознавать лица и сами поднимать тревогу. Из космоса уже следят, но вся эта техника шагнула пока не очень далеко.

Повесив пальто на вешалку, и усевшись за свой стол, я зашарил по ящикам. И обнаружил там всякую ерунду: картонные папки без содержимого, стопку чистой бумаги, россыпь скрепок и прочие канцтовары. Потом память майора подсказала: сейф.

И точно, у стены высился серый металлический монстр, мой, персональный. Замок был дисковый. В памяти сразу всплыли кодовые цифры (вот было бы весело, если бы этого не случилось). Покрутив диск и набрав нужную комбинацию, я потянул на себя тяжёлую дверцу. Ряд толстых серых папок взглянул на меня из пахнувшего пылью и железом сумрака.

Скоро папки образовали две средней высоты стопки у меня на столе. Вася посмотрел с удивлением, но ничего не сказал.

Едва ли в этих материалах имелось что-то, что было способно помочь мне в деле разоблачения предателя. Сейчас, сидя за своим рабочим столом, я просто кое-чего ожидал. И заодно, чтобы не терять напрасно времени, решил войти в курс шпионских дел майора Смирнова.

Для того, чтобы уяснить суть материала, оказалось не нужно вчитываться в содержимое документов долго и внимательно. В одних папках я просмотрел первые страницы, другие достаточно было просто взять в руки. Информация выныривала мне в голову из каких-то тёмных глубин — и становилась моими собственными знаниями и моей памятью.

Оказалось, майор не зря ел свой шпионский хлеб. За душой у него имелись неплохие вербовки: два некрупных политика левого толка, корыстный человек из паспортного отдела мэрии, мелкий полицейский чин с надеждой на карьерный рост, многообещающий пакистанский дипломат и, пожалуй, главная удача: техник с базы ВВС в Ольборге. Также имелась перспективная разработка в лице доверенной секретарши одного депутата, главы парламентского комитета. Сеть к ней была заброшена, неоднократные подарки благосклонно приняты, и интересные сведения уже отразились в паре майорских отчётов. В этих отношениях всё было целомудренно и по взаимному согласию: интим если и подразумевался, то когда-нибудь потом, в неопределённом будущем.

Я держал в руках трудовые майорские папки, и чувствовал, как у меня горько сжимается сердце. Все эти труды были напрасны. Контакты были под колпаком. Доверившихся советской разведке людей высокопоставленный предатель сдал противнику, всех их ждали арест и тюремные сроки…

Думая и переживая об этом, я так увлёкся, что едва не пропустил то, чего ждал. В конце коридора хлопнула дверь, по паркету протопали ожидаемые мною шаги. Гордиевский покинул кабинет и намылился куда-то уезжать.

Тогда я сложил свои бумаги, замкнул их в сейф, схватил пальто и поспешил на улицу.

* * *

Копенгагенская оживлённая улица проносилась за автомобильным стеклом. Белый ситроен мелькал впереди, блестел бампером, прыгал между рядами. Подполковник Гордиевский куда-то очень торопился. И я надеялся, что торопится он не куда-нибудь, а на встречу со своими английскими хозяевами.

Ехать хвостом за опытным разведчиком, каким мой оппонент, безусловно, являлся, на своей машине было неосмотрительно. Поэтому неподалёку от посольских стен меня с самого утра ждало такси. Причём такси не простое: за рулём сидел викингоподобный мужик с перебитым носом, его звали Йенс. Майорское воспоминание об этом парняге ворвалось ко мне в голову по дороге на работу. Тогда меня, устремившись к машущей на тротуаре дамочке, бесстыже подрезала такая же чёрная машина с шашечками, в какой сидел я сейчас. Сидел на заднем сиденье, скрытый от посторонних взглядов тонированными стёклами.

Знакомство майора Смирнова с Йенсом случилось с полгода назад и было обставлено драматически. Там в свете уличного фонаря трое теснили к стене одного, и ножи в руках блестели тускло и неумолимо. А прохожий ночной человек на предложение «валить нахрен» расстроенно хмыкнул — и принялся отрывать от скамейки длинный и толстый брус. Тут же выяснилось, что оторванный от скамейки брус это в умелых руках оружие поразрушительнее ножа. Скоро трое прилегли на асфальт, а четвёртый перевёл дух — и повёз отшвырнувшего брус прохожего в машине с шашечками. Потому что драки драками, а майор куда-то очень спешил по работе.

Сотрудничество это было взаимовыгодно. Новоявленный знакомец майора Смирнова кроме изначального подарка в виде спасения жизни дальше время от времени получал интересные и щедро оплачиваемые рейсы. Сам же майор заимел надёжного человека и, как оказалось, очень умелого водителя. Надёжность, правда, далёкий от наивности майор несколько раз проверил, попросив Йенса отвезти его к специально для этих целей оборудованным тайникам. Позже добирался туда своим ходом, смотрел: сигнальные контейнеры вскрывать никто не пробовал.

Эти деловые отношения ни в каких внутренних отчётах не отражались, что оказалось теперь очень кстати.

Сейчас Гордиевский мчался на служебной машине с дипломатическими номерами, а Йенс уверенно сидел у него на хвосте. Впрочем, выявить слежку или избавиться от неё изменник Родины, кажется, и не пытался. Он просто куда-то спешил.

Мы уезжали прочь от дипломатических и исторических кварталов города. Подполковник направлялся в жилые районы северо-западной части Копенгагена. Для меня это был хороший признак. Прикатив, например, к своей квартире, что располагалась в четырёхэтажном доме напротив такого же моего, он бы меня сильно разочаровал.

Но нет, мы уже неслись среди типовых белых высоток. Движение здесь было не такое интенсивное, как в центре, дистанцию приходилось держать приличную. Тут я в очередной раз порадовался, что предусмотрительный майор Смирнов обзавёлся таким человеком как Йенс. Отправься я сюда на своём дипломатическом фольксвагене, затею со слежкой пришлось бы, пожалуй, сворачивать. Обычный таксист предложению поиграть в шпионов вряд ли обрадовался бы и с немалой вероятностью доложил бы потом обо всём в полицию. О том, что под видом таксиста мне могли бы подсунуть кадрового сотрудника датской контрразведки, забывать тоже не стоило.

Наконец ситроен вильнул к обочине и остановился. За тротуаром и полосой газона блестели окна многоэтажного жилого дома. Через газон виднелась дорожка в тёмную арку.

— Не останавливай, — скомандовал я.

Но Йенс знал своё дело и без меня.

Мы чуть сбавили скорость и продолжили движение. Когда проезжали мимо машины Гордиевского, тот уже выбрался на тротуар. Он искоса взглянул в нашу сторону, и я подавил в себе желание пригнуться к сиденью. Но нет, всё было в порядке. Тонировку стёкол делали как раз для таких случаев. Да и наша машина была здесь не единственная — две легковушки, недовольно зарычав моторами, принялись нас обгонять.

Мы катили дальше, я наблюдал через заднее стекло. Гордиевский прогулочным шагом двигался вдоль дома. Он не спеша прошёл мимо арки, и у меня упало сердце. Видимо, предатель что-то заподозрил. Сейчас он протопает туда и сюда, заглянёт для вида в магазинчик в соседнем доме, купит там датскую народную булку под названием шпандауэр — а потом запрыгнет в свой ситроен, развернётся и поедет обратно в посольство.

Но нет, Гордиевский не пошёл в магазинчик. Он сделал ещё пару шагов от арки, потом вдруг резко развернулся и нырнул в её тёмное нутро.

— Тормози!

Я чуть не на ходу вывалился из машины и перепрыгнул на тротуар. Там, напустив на себя озабоченный вид и нервно взглядывая на часы, я поскорее пошагал к арке.

Здесь было слабое звено моего плана. Выследить дом, в котором находилась предположительная явочная квартира английской разведки для встреч с Гордиевским, уже оказалось немалой удачей. Определить же саму квартиру было в этой ситуации делом непростым. Это было бы нелегко и для человека незасвеченного, постороннего, а уж для того, кого объект слежки знает в лицо, и подавно. К тому же, проверять, не привёл ли их подопечный «хвоста», могли и англичане.

Но тут уж приходилось идти на риск.

Заглянув в арку из-за угла, позади припаркованных во дворе машин я увидел знакомую спину, что удалялась в направлении входа в подъезд. Дом оказался квадратным, «колодезного» типа. Как будто ощутив мой взгляд, предатель резко обернулся, я едва успел отпрянуть обратно за угол.

И как теперь узнать, какая квартира? Соваться вслед за Гордиевским в подъезд? Это было бы чистой авантюрой.

Оценив местность и бегло поразмыслив, я придумал кое-что получше.

Пройдя до конца арки, я встал у её края. Напротив меня кособочился старый микроавтобус со спущенным колесом. В его стёклах отражался дом напротив, со всеми его окнами. Определив, где там в автобусном стекле виднеется нужный мне подъезд, я замер и стал ждать.

И точно: скоро в одном из окон чуть пошевелилась занавеска. Это был, конечно, Гордиевский. Опытный шпион не мог не выглянуть и не проверить, как там обстановка во дворе. У шпионов такое происходит автоматически и забито в подкорке — как включение поворотного сигнала у водителя или мытьё рук после сортира у культурного человека. Мою притаившуюся в сумрачной арке фигуру в чёрном пальто Гордиевский мог заметить едва ли. Майор Смирнов предпочитал в одежде тёмные тона, и тут наши с ним вкусы совпадали.

Итак, окно оказалось на третьем этаже. Теперь вычислить расположение квартиры не составляло труда. Но что делать дальше?

Я поразмыслил и пришёл к выводу, что дальше нужно действовать. Выждал немного, собрал решимость в кулак — и пошагал к двери подъезда. Вряд ли Гордиевский до сих пор стоит и пялится в окно. Не для того он сюда, в эту квартиру, приезжает.

Расстояние до двери преодолел быстро. Голова моя при этом сама собой втягивалась в плечи, как будто в ожидании выстрела. А у двери меня ждало то, чего я не заметил раньше. Кодовый замок.

Сюрприз!

Технологично жили европейские капиталисты в 1977 году, ничего не скажешь. У нас такие штуки, если не ошибаюсь, появились куда позже. Я клацнул две кнопки, что показались самыми затёртыми. Ничего. Клацнул три, с тем результатом. Понажимал ещё, уже понимая, что пора с этим занятием завязывать. От опасного окна меня закрывал подъездный козырёк, но противоположная часть дома смотрела мне в спину десятками других окон. Надо было уходить, пока какой-нибудь бдительный датский пенсионер не позвонил в полицию.

И тут вспомнил.

Где-то я слышал, что если такую дверь рвануть на себя посильнее, замок не удержит, она раскроется. По крайней мере, на отечественных просторах такое, говорили, срабатывало. Я огляделся: во дворе никого, в окнах… Да бог с ними. Надо пробовать.

Мне показалось, что слова «рвануть посильнее» прозвучали для дремлющего сознания майора Смирнова приятной музыкой. Тело само собой приняло нужное положение. Ноги встали, как им было удобнее, руки вцепились в холодный металл дверной ручки, плечи приготовились совершить рывок.

И-и… Хряц!

Дверь распахнулась с первого рывка. И звук при этом получился не такой уж и громкий. Вот и отлично.

Из подъездного полумрака пахнуло теплом и мусоропроводом. Здесь кошки свою лепту в привычный коктейль почему-то не внесли. Я притянул дверь обратно, и она защёлкнулась как ни в чём не бывало. Беззвучно и не спеша переступая по бетону ступенек, я стал подниматься на третий этаж.

И во дворе дома, и в подъезде, по-хорошему, должны были дежурить спецслужбисты англичан. Наверное, во время первых здешних встреч с Гордиевским так оно и было. Но с тех пор миновало уже года два или три, и ребята из СИС неизбежно расслабились. К тому же — это всё-таки не домашняя Англия, число работников ограничено, они заняты другими делами.

На всякий случай я проверил площадку на четвёртом, а потом и на пятом этаже. Никто не засел там, прикручивая глушитель к пистолетному стволу или держа наготове трубку для стрельбы отравленными дротиками. Ну и слава богу.

Нужная дверь молчаливо смотрела на меня утопленным в тёмно-коричневом дерматине глазком. Дверь пусть смотрит, мне не жалко — главное, чтобы из квартиры не смотрели люди.

Конечно, прорывался в подъезд и поднимался к этой двери я не для того, чтобы рядом с ней просто постоять. Если поначалу и были сомнения, то теперь я их отбросил. Я собирался проникнуть в квартиру и взять предателя с поличным. Скрутить там всех, а потом вызвать сюда наших, Василия и других. Или самому привезти задержанных в посольство, это смотря сколько их тут окажется.

Да, оружия при мне не было. Незачем простому советскому дипломату, помощнику пресс-атташе, бродить по мирному городу Копенгагену с пистолетом за пазухой. Если кто прознает, поднимется скандал, крику будет на весь Скандинавский полуостров.

Но само тело майора Николая Смирнова, я уже смог это понять и оценить, было в некотором роде оружием. Не то чтобы прямо массового поражения. Но на одного изменника Родины и пару-тройку английских гавриков должно хватить.

Глава 8

Жаль, конечно, что не было у меня какого-нибудь самого завалящего пистолета. Вооружённым я чувствовал бы себя намного увереннее. Но что толку горевать о том, чего не исправить. Зато у меня имелось кое-что другое.

Я сунул руку в карман и вытащил оттуда один предмет. Когда ещё на пароме, плывшем из Швеции в Данию, я изучил содержимое карманов майора Смирнова, назначение этой продолговатой штуковины дошло до меня не сразу. А это оказался универсальный ключ-отмычка. Потом я проверил его на пассажирской дверце своего фиата, а ещё на двух посольских подсобках. Он действительно отпирал все замки и даже их при этом не повреждал. Нужно было только уметь этой штукой пользоваться. Майор это умел, а значит, умел и я.

Пальцы произвели быструю настройку инструмента. Выдвинутый наконечник с легчайшим звуком вошёл в замочную скважину. Момент был ответственный. Когда я проворачивал ключ-отмычку в замке, сердце колотилось где-то под самым горлом.

Отмычка своё дело сделала, всё получилось почти бесшумно.

Мне вспомнилось, что дверь в московской квартире Гордиевского вот так же вскрывали спецы из КГБ. Это случилось, когда он попал под подозрение благодаря информации «крота» из ЦРУ и был отозван в Москву. Кагебешные ребята проверили жилище, а уходя, замкнули дверь в том числе и на третий замок, которым хозяин никогда не пользовался. Конечно, нельзя исключать и обычное головотяпство. Но можно предположить и другое. Предателю как будто подали знак: ты в опасности! И сделали это изнутри КГБ, по приказу кого-то достаточно высокопоставленного. Во всей этой истории бегства Гордиевского из СССР вообще много странностей. Дело было в 1985 году, у власти уже был Горбачёв, так что предположения здесь напрашиваются самые невесёлые.

Я медленно, очень медленно приоткрыл дверь. Заглянул в квартиру, ожидая услышать угрожающий окрик и увидеть перед носом чёрное пистолетное дуло. Не увидел. Вместо дула за дверью оказалась темноватая прихожая с тумбочкой, длинным шкафом и клетчатыми обоями. Дальше, как это обычно бывает в квартирах, виднелись другие двери. Из первой, ведущей на кухню и открытой, лился уличный свет.

Мягко ступая по растянувшейся под ногами подстилке, готовый к мгновенному действию, я заглянул на кухню.

Никого.

Отлично. Окажись здесь кто-нибудь, это сильно осложнило бы мою задачу. Скручивать тех, кто здесь собрался, лучше всех разом.

Дальше виднелись всего две двери, одна от санузла, другая, со вставкой из декоративного стекла, вела в комнату. Получается, комната здесь всего одна? Ну, тем лучше. Надо же, английские хозяева не расщедрились для встреч с таким многообещающим агентом даже на «двушку». Или в этом есть какие-то недоступные мне резоны?

А что, обожгла меня тревожная мысль, если квартира эта непростая? Может, из единственной её комнаты есть выход в другую квартиру, а оттуда — в соседний подъезд. И гад Гордиевский уже выбрался из дома и едет сейчас делать своё предательское дело в другое место. А сюда сейчас из этого потайного хода вломится толпа убийц… Или поступит по специальным трубам ядовитый газ. Может, уже поступает…

Я помимо воли принюхался к душноватому комнатному воздуху. Ноздри мне защекотал лёгкий запах парфюмерии. Отравляющими газами здесь, кажется, не пахло. Нет, о квартире-ловушке это я надумал себе ерунду. Хотя сама идея…

Но тут из комнаты послышался звук, заставивший все эти соображения забыть.

Сначала я решил, что мне послышалось. Просто очень не вязалось донёсшееся из комнаты с моими мыслями и моим боевым настроем. Потом звук повторился, и тут уж сомнения отпали.

За дверью тихо стонали. Нет, не так, как стонут те, кому больно или, тем паче, серьёзно раненные. В комнате стонали те, кому было приятно.

Признаться, на какое-то время я совсем растерялся. Что ни говори, а общение агента со своим куратором я представлял себе несколько иначе.

А процесс за дверью набирал обороты. Один из стонущих голосов я определил как женский, и у меня немного отлегло от сердца. Но вопросов это не отменяло. Куратор Гордиевского — женщина? Я такого не помнил. Может, какая-то агентесса из СИС на подмене?

Но, в любом случае: во дают!

И главное: что мне теперь с ними делать?..

Видимо, пребывая в своём объяснимом недоумении, я как-то слишком громко завозился. Так что звуковое сопровождение в комнате чуть попритихло. А потом женский голос негромко, но вполне отчётливо произнёс:

— Подожди! Да стой же, ну. Там кто-то есть.

Сказано это было по-русски и без малейшего акцента. За дверью замерли, а потом активно зашуршали. Коротко скрипнули кровать или диван.

И только тут до меня дошло.

Чёрт побери, ну как я не вспомнил сразу? А ведь читал же об этом. И мало того, что читал — ещё и писал в своей статье, переформулировав прочитанное другими словами. Этот затейник Гордиевский изменял не только Родине. В это самое время он обманывал и жену, встречаясь с другой женщиной, помоложе. Она была из наших, советских, и работала, кажется, в отделении Красного Креста.

Мысли эти вертелись в голове, а я уже выскакивал из квартиры в подъезд. Как мне объяснить своё неимоверное здесь появление? Никак, надо поскорее уходить.

Я рванул вниз по ступеням. Потом передумал: нет, туда мне не надо.

Из комнаты в коридор Гордиевский точно выскочит, быстро подумал я. Дальше, может быть, путаясь в штанах, сунется и на площадку. Но гнаться за неизвестным визитёром дальше он будет вряд ли: лишний шум ему здесь точно не нужен. Нет, он не станет носиться по лестницам и по улице. Он заскочит обратно в квартиру и прильнёт к окну: будет следить за выходом из подъезда. И если из самого подъезда я, укрывшись за козырьком, выбраться неузнанным и сумею, то уйти через арку и не попасть в его поле зрения просто невозможно. Натягивать на уши воротник будет без толку: идентифицировать своего сотрудника предатель сумеет без труда.

Так что побежал я по ступеням наверх.

Гордиевский, надо отдать ему должное, всё же попытался меня преследовать. Я услышал торопливый стук его подошв. Но сам я уже взбирался по вертикальной лестнице к люку, ведущему на крышу. В скобах там блеснул замок, и на одну неприятную секунду я решил, что влип. Но потом вспомнил, каким телом управляю. Пальцы ухватили запирающее железо, рывок — и замочная дужка, жалобно звякнув, полетела на пол.

Крышка люка откинулась, в лицо дунуло холодным воздухом. Выскочив на крышу, я тут же захлопнул люк. Подпереть его было, к сожалению, нечем. Поэтому бежать отсюда нужно было особенно быстро.

Крыша соседнего дома оказалась в пределах прыжка, просвет всего метра два. Копенгаген застроен плотно, дома жмутся друг к другу, на это я и рассчитывал. И теперь сиганул с разбега, не раздумывая.

В соседнем доме добрые датские дворники (или кто здесь заведует крышами) оставили люк незапертым. Ну, им же и лучше, не придётся после меня ремонтировать. Сбежав по ступеням в самый низ, я нырнул под удачно расположенные балконы второго этажа. Под этим прикрытием добрался до угла дома. Оттуда было всего несколько быстрых шагов до арки дома следующего. Даже если полуодетый Гордиевский и вылез на крышу, вряд ли у него была возможность меня засечь.

Дальше я пошагал дворами в нужном направлении, успокаивая на ходу дыхание и сердцебиение. Мне было нужно к условленному месту, где ждал Йенс на своём чёрном автомобиле такси.

* * *

Вот это нелепо получилось, думал я, шагая по холодному бесснежному городу, а потом глядя на его улицы из пассажирского автомобильного окна. А если бы Гордиевский успел выскочить из своей комнаты для любовных утех, и мы столкнулись с ним нос к носу? Что тогда? Как было бы мне правильно себя повести?

Можно было повернуть дело так, как будто я следил за ним по поручению вышестоящего московского начальства. И вот, разоблачил его аморальное поведение. Так, стоп, а что, если и правда?.. Стукнуть на него в Центр? За такие вещи его, по идее, должны будут отозвать, понизить в должности и сослать куда-нибудь на периферию. Укрепит собой национальные кадры в какой-то из республик большой страны СССР. И там, даже если и умудрится восстановить контакт с англичанами, он уже сильно не навредит.

Но нет, едва ли всё так просто. Возможно, и даже скорее всего, такой Гордиевский у врага не один. В Москве, где-то в высших эшелонах КГБ, завёлась «крыса» посерьёзнее. А может, их там даже и несколько. Сама последующая история Гордиевского, когда он, пребывая под надзором КГБ, умудрился в 1985 году бежать из страны, об этом свидетельствует. Потому что нельзя уйти из-под надзора КГБ, если тебе не помогает кто-то в самом КГБ. Да и вся дальнейшая история страны СССР, если так подумать… Но на абстрактные мысли я решил не отвлекаться и вернулся к делам практическим.

Подумалось, что можно было разыграть там, в квартире, сцену. Как будто я, то есть майор Смирнов, трагически влюблён в эту женщину, с которой Гордиевский сношается в обеденные перерывы. Вот она бы, конечно, обалдела. И Гордиевского это без шуток напугало бы. А что, в жизни всякое случается — при похожих обстоятельствах, говорят, был в своё время застрелен Киров. Это объяснило бы причину моего там появления, но дальше… Дальше мысль не шла. Хотя саму идею стоило обдумать: ревнивый взбешённый майор, готовый убить голыми руками, в этом что-то было и могло пригодиться. Надо узнать, как хоть эту подругу зовут.

А вот если бы не случилось возможности перебраться на другую крышу. Или замок на чердаке оказался покрепче. Что тогда? Тогда пришлось бы выбивать чьи-то двери, вламываться в квартиры и уходить по балконам. Я представил себе этот увлекательный и живописный процесс. А потом не особенно и удивился, когда в памяти майора Смирнова отыскалось воспоминание о чём-то подобном.

Когда начинается стрельба и беготня по крышам, это значит, что кончилась разведка. Эту фразу я помнил. Сказал так Берия Лаврентий Палыч. Человек неоднозначный, но в этих делах он, пожалуй, разбирался. Стрельбы у меня пока не случилось, а вот по крышам довелось поскакать уже два раза. Но ничего не заканчивалось, всё только начиналось. Так я, по крайней мере, надеялся.

И тут другое, не до конца додуманное размышление вернулось — и отодвинуло все остальные.

Сейчас 1977 год. Здесь, в Дании, в разведке завёлся предатель. Что с ним делать, в общем-то понятно. Пока непонятно — как, но это ничего, это придумается. Но что дальше? Не попробовать ли мне отследить те ниточки, что потянутся, возможно, от Гордиевского наверх? И выявить других, больших предателей. Которые сейчас ещё не в силе, только осваиваются, карабкаются повыше, пробираются к рычагам. Готовятся. Они ударят позже, в тяжёлый для страны момент. И внесут свой вклад в наступающий хаос и последующий развал.

Мне нужно их остановить. Хотя бы попытаться. Должность майора КГБ, пусть и пребывающего за рубежом, не самая плохая для этого стартовая позиция. И отсюда можно что-то сделать.

От этих мыслей по спине пробежал холодок. Как гора из тумана, проступила передо мной масштабность задачи. И от неожиданности этого грандиозного видения захватывало дух.

Мне предстояло ни много ни мало — изменить историю.

Или хотя бы попытаться.

* * *

В посольство я успел ещё до окончания обеденного перерыва. Какое-то время посидел в кабинете в одиночестве, скоро подтянулись Вася с Журавлёвым. Потом пришли и двое недостающих соседей по помещению.

Когда в приоткрытую дверь заглянула шатенистая голова и Гордиевский быстро и подозрительно всех оглядел, я поднял на него скучающий взгляд. Сижу, мол, никого не трогаю и по крышам не бегаю, починяю примус, то есть пишу отчёт по оперативной работе с источниками информации. Противник меня не идентифицировал, это было понятно.

Потом я и вправду принялся писать отчёты. Почерк мой поначалу не вполне походил на смирновский, над этим пришлось изрядно поработать. Также для того, чтобы писать всё специальным принятым в ведомстве языком, я подробно проштудировал несколько прошлых документов. Дальше дело пошло нормально. Что именно нужно писать, извлекалось из майорской памяти без труда: как оно работает, разобраться я уже худо-бедно успел.

Домой ехал, когда уже стемнело. Не то чтобы засиделся на работе, просто в ноябре в Дании темнеет рановато.

Свой фиат майор оставлял на площадке перед домом. На охраняемую стоянку, до которой было десять минут хода, топать не ленился — просто хотел, чтобы верная итальянская конячка была поближе, под рукой. Я стал делать так же. Я вообще старался в привычках и поведении майора Смирнова ничего не менять. И всё равно иногда ловил на себе удивлённые взгляды. А может, это мне просто казалось, что я их ловлю. Но тут было не проверить.

Человек, от которого пахло сухой жжёной листвой, подошёл ко мне сзади у самой двери в подъезд. Я услышал его, когда было уже поздно оборачиваться. Лучше не оборачиваться, если в спину тебе тычут чем-то, что самой спиной ощущается как пистолетный ствол.

Подобрался он ко мне умело. Судя по всему, это был профессионал. Дальше откуда-то из тёмных пятен и складок местности появились ещё двое.

Тело подало мозгу сигнал о том, что оно готово действовать. Профессионализм человека с пистолетом имел свои пределы, и тыканье оружием в спину эти пределы несколько сужало. Я почувствовал это как наяву: мгновенный уход с лини огня, захват руки, хруст чужих костей. Сдавленный крик, пистолет меняет хозяина, щёлкают два быстрых выстрела…

Но нет, это было сейчас не нужно. Когда хотят убить, и если уж подобрались вплотную, то стреляют сразу. И там уже без шансов. Эти, пахнущие дымом от сухих листьев, хотели чего-то другого.

— Вы обознались, ребята, — сказал я по-английски. — Мистер Бонд проживает в соседнем подъезде.

Пистолет у моей спины озадаченно шевельнулся, потом замер в исходном положении.

— Хе-хе, — послышалось со стороны одной из тёмных фигур.

Человек шевельнулся и вышел на свет. Он оказался смуглолицым усатым мужичком в длинном пальто и шляпе, надвинутой на самые глаза. Мне подумалось, что лучше бы он надвинул её на уши, они явно замёрзли и светились насыщенным красным цветом.

Вторая фигура, более высокая, продолжала неподвижно столбычить во мраке.

— Нет, мы вряд ли ошиблись, русский камрад, — заговорил усатый, и я предположил, что основной язык у него испанский. — Если ты советский дипломат Ник Смирнофф, то мы точно не ошиблись.

Он и внешне походил на испанца, но происходил скорее откуда-то из Южной или Центральной Америки. Я посмотрел в его прищуренное лицо. Потом показал ему свои пустые руки и скрестил их на груди.

Человек зубасто, по-лошадиному заулыбался и кивнул. Я почувствовал, что пистолет тыкаться мне в спину перестал.

— Отойдём? — предложил я. В доме по большей части жили не шпионы, а честные дипломаты и технические работники посольств, и пугать их этими бандитскими мордами было совершенно ни к чему.

Мы переместились за угол, при этом троица окружила меня и держалась настороженно. Оно и понятно: если тычешь в человека пистолетом, он может обидеться, а от обиды сделать какую-нибудь глупость.

Остановившись под глухой стеной без окон, я с интересом уставился на своих неожиданных собеседников. На двоих из них, третий по-прежнему топтался у меня за спиной. Ну, хотя бы пистолетом уже не тыкал.

Да, жизнь у майора Смирнова скуки не предусматривала.

— Мы здесь для того, — не стал тянуть кота за хвост всё тот же разговорчивый вечерний гость, — чтобы передать приглашение о встрече от одного уважаемого человека. Приглашение для срочной беседы… С большой надеждой на то, что оно будет принято.

Он ухмыльнулся, а позади меня послышался негромкий скрипучий смех невидимого пистолетчика. Третий участник компании, высокий, тоже усатый и тоже в шляпе, стоял молча и не меняясь в лице. Может, не знал английского. Мне подумалось, что эти двое усачей очень мне кого-то напоминают, но так и не понял, кого именно.

Я хотел сказать, что попытаюсь найти окно в своём плотном графике и записать их на следующий месяц. Потом решил, что юмора, учитывая обстоятельства, будет хорошо в меру. Спросил только:

— Ничего, что я пойду в гости с пустыми руками?

Собеседник дёрнул усами, как мне показалось, с некоторым облегчением.

— Ничего, камрад. Там уже всё есть, не хватает только тебя.

Глава 9

Длинный автомобиль неизвестной модели проносился по уже знакомым мне улицам. Молчаливый усатый здоровяк крутил руль умело. Мелькали светофоры, огни вечернего города отражались в тёмной воде каналов.

Мои попутчики молчали. Тот, что говорил со мной на улице, развалился на переднем сиденье. Пистолетчик, что оказался неприятным на вид типом средних лет, сидел рядом со мной. Усов он не носил, но шляпа присутствовала, это у них было как униформа. Он отодвинулся к окну и держал руку под полой пальто. От всех троих пахло жжёными листьями.

Машина повернула от центра, немного попетляла переулками. Потянулась тёмная улица с приткнувшимися по обочинам грузовиками. В свете фар мелькали бетонные заборы, на фоне пасмурного беззвёздного неба угадывались очертания промышленных построек. Потом их сменили портовые краны. Мы двигались на восток, к морю. И в конце концов туда и приехали.

Свернули с дороги, проехали мимо поднявшегося шлагбаума вдоль высоких сумрачных ангаров. Дальше показался корабль.

Мы остановились на бетонном пирсе и вышли из машины. У трапа дежурил человек с «Калашниковым», он отступил в сторону, давая нам пройти. Вода тихо хлюпала внизу и была чёрная, как нефть.

Немного пройдя по палубе, мы по очереди нырнули в проём, над которым горел продолговатый фонарь. И после тесного коридора оказались вдруг в большой каюте. Наверное, правильнее было называть её кабинетом.

На улице здесь пахло солёным ветром и простором, а внутри всё пронизал дым сигары. Сигару курил человек в полосатом костюме-тройке. Он сидел за столом. Его смуглое хищное лицо бороздил давний шрам, что проложил свой жутковатый изгиб из-под глаза в район между ухом и шеей.

Память майора определила этого персонажа как Карлоса Монтеро. Он был родом из Колумбии. И жил на корабле.

С отделанных тёмным деревом стен блестели в рамках за стеклом фотографии. Карлос Монтеро позирует с убитым львом. Карлос Монтеро с убитым слоном, вздымаются поверженные бивни. Карлос Монтеро возле туши носорога. Карлос Монтеро с какими-то людьми — те улыбаются, наверное, радуются, что Карлос Монтеро не застрелил их, как тех льва и слона.

Под фотографией, где кровожадный Карлос большим десантным ножом вырезает кусок из распростёртого антилопьего туловища, примостился на стуле мой знакомец Леонардо. Сидел он как бы тоже за столом, но только где-то у самого краешка. И вид имел тихий и печальный.

Ага. Значит, напрасно я подумал на некие майорские дела. Сегодняшнее душевное приглашение я заслужил сам, когда спасал этого бразильского оболтуса от малазийцев. Только при чём тут колумбийцы? Впрочем, это должно было выясниться в самое близкое время.

— Приветствую, русский камрад, — пророкотал Карлос Монтеро, подниматься со стула он не стал. — Выпей со мной.

Он двинул по столу хрустальную рюмку с коньяком, початая квадратная бутылка стояла на столе между тарелок с бутербродами и фруктами. Я подошёл. По виду бутылки коньяк был недешёвый, по вкусу… не знаю, я не умею отличать, разве только попадётся полная дрянь. Закусил ломтиком лосося на кусочке хлеба. И уселся на один из расставленных вокруг стола стульев.

Привезшие меня усатые парняги скромно жались у дверей. Мне показалось, смотрели они с завистью, им-то здесь коньяка не предлагали. Внезапно я понял, кого эти двое мне напоминают. Они были точь-в-точь как два гангстера из мультфильма про капитана Врунгеля. Такие же усатые и носатые, только шляпы другие.

Третий из их команды ни на что хорошее похож не был. Он замер по другую сторону от двери и маячил там, как вылепленная неумелым скульптором статуя.

Карлос Монтеро отставил свою рюмку и промокнул губы большой салфеткой.

— У нас с тобой вышло досадное недоразумение, русский камрад, — произнёс он, и его волосатые ноздри шевельнулись. — Очень досадное…

Дальше я услышал поучительную историю. О том, как один жадноватый бразильский дипломатишка решил подзаработать. А на чём ещё зарабатывать бразильцу, как не на кофейном экспорте? Тут как раз подвернулся коллега из Колумбии, и не кто попало, а целый вице-консул. У него были покупатели на крупную партию кофе, найти товар в Бразилии и заложить туда свой интерес было несложно. Заплатить приходилось сразу, и общительный бразилец подключил к бизнес-проекту своих дипломатических знакомых: малазийских ребят, человека из посольства Японии и ещё кого-то по мелочи. Больше всего удалось позаимствовать у того же колумбийского вице-консула. По пути корабль зашёл в Колумбию, часть товара сгрузили там, остальное приплыло в Данию. И тут по какой-то причине покупатель пошёл в отказ. Кофе пришлось выгрузить в арендованный склад, и что делать дальше было непонятно.

Кредиторы бразильского дипломата стали интересоваться, когда же они получат назад свои деньги плюс заработанное на сделке. И узнали, что сделка не состоялась, а они теперь должны немалые суммы колумбийской кокаиновой мафии. Дело в том, что в длинном компаньонском договоре, который все, даже умудрённый жизнью японец, подписали не особенно вчитываясь, присутствовал незаметный пункт, где они значились как поручители бразильского дипломата. А происхождением денег колумбийского вице-консула тот, обрадованный скорыми заработками, и не поинтересовался.

Конечно, всё это, включая вымышленного покупателя, было придумано колумбийцами. И судно заходило к ним на родину не для того, чтобы сгрузить часть злополучного кофе, а чтобы попрятать среди кофейных упаковок кое-что своё, хоть тоже сыпучее, но белое и на кофе не похожее. Наркоторговцы не только получали бесплатный межокеанский транспорт, но попутно наживались на простофилях-дипломатах: в договоре, конечно, предусматривались изрядные проценты за несвоевременный возврат денег.

Когда к компаньонам Леонардо стали пока ещё вежливо обращаться люди Карлоса Монтеро, те повели себя по-разному. Кто-то попрятался. Японец перестал выходить из посольства и, возможно, искал там в справочниках информацию о том, как правильно совершить японский народный суицид сепукку.

А малазийцы решили во что бы то ни стало поговорить с корнем всех бед — Леонардо. Отыскать его оказалось, понятное дело, непросто. Когда же им это удалось и они только начали беседу, за него неожиданно вписался посторонний в этом деле человек из большой северной страны. А раз так, то тем самым он перестал быть посторонним. То есть взял на себя часть долга Леонардо перед жутким человеком со шрамом на лице. По крайней мере, малазийцам это виделось именно так (а то процентов там набежало уже немало). И Карлос Монтеро не стал вести себя как бюрократ, а пошёл им в этом навстречу.

В общем, теперь с меня было что-то около тридцати тысяч зелёных американских долларов. И проценты начислялись ежедневно.

— Неприятная ситуация, — согласился колумбийский босс, прочитав мои, мягко говоря, удивлённые мысли. — Но раз так получилось, то никуда не денешься: в урегулировании финансового вопроса придётся поучаствовать.

Раздавленная в пепельнице сигара выпустила последнюю струйку дыма и погасла.

Усатые гангстеры смотрели на меня с любопытством. Были ли они вооружены, я не знал. Наверное, были, какой же гангстер без оружия. Безусый, у которого пистолет точно имелся, смотрел без любопытства, но внимательно, и глаза его походили на те же пистолетные дула. О том, что сам я без оружия, они знали, не зря обыскали меня перед тем, как завести сюда к своему хозяину.

Интересно, подумалось мне, этот любитель сафари и международный кидала понимает, с кем связывается? Отдаёт он себе отчёт, что я могу вот прямо сейчас прыгнуть с места — и легко свернуть ему шею? И пока я это сделаю, его работники не успеют даже сунуть руки в карманы. А когда наконец сунут, станет поздно: прикрываясь от пуль туловищем Карлоса или, по ситуации, столом, я буду уже рядом с тем из них, кто в деле вытаскивания пистолета окажется быстрее. Или же просто уйду через дверь.

Это было не пустое бахвальство, я чувствовал, что способен это сделать. Периферийная часть сознания, усиленная опытом и умениями майора Смирнова, исподволь, без моего прямого участия, обдумывала возможное развитие событий. Так генштаб любой уважающей себя армии готовит варианты своих гипотетических действий, в том числе самые агрессивные. А обыватели, прознав через годы какие-то этого отголоски, ужасаются, принимая всё за реальные, но неосуществившиеся планы.

Наводить шороху в этом живописном, хоть и мрачном кабинете-каюте я пока воздержался. Но Карлос Монтеро, наверное, прочёл что-то такое в моём взгляде. А может, всё у него было продумано заранее.

По его чуть заметному знаку один из усатой парочки скрылся за дверью. Скоро он вернулся, и не один. Впереди себя он толкал невысокого человечка в костюме и при галстуке. Тот был так бледен, что я не сразу признал в нём малазийца. Это был один из тех, с крыши. Он держал под руки Леонардо, когда малазийский босс Дато Буанг Разали Джалал пытался с тем говорить.

Сейчас малазиец побледнел совсем не напрасно. Как только усатый отпустил его и отошёл к двери, Карлос Монтеро приподнял бровь и со значением кивнул.

И тогда загремели выстрелы.

Малазиец вскрикнул и задёргался под разящими пулями. Постоял секунду, продырявленный, с выпученными от боли и ужаса глазами. И рухнул на пол.

Собирались ли здесь застрелить также и Леонардо, а может, и меня? Вряд ли. Это было бы нелогично. Но бандитскую извращённую логику понять иногда непросто. Как бы там ни было, это осталось неизвестным.

При первом же выстреле я рухнул на спину вместе со стулом. Перекатился и вскочил рядом со стрелком. Вырвал пистолет, приложил убийцу рукояткой по голове. И, держа обмякшее тело в качестве щита, повёл оружием от усатых гангстеров в сторону их застывшего за столом босса.

Гангстеры уставились на меня с поднятыми руками. Потом они перевели взгляд на Карлоса, и руки их пристыжено опустились. Но не до конца. Сам глава мафиозных колумбийцев держал руки на столе. Человек был опытный, он всё понимал.

Малазиец лежал на полу без движения, под телом разрасталось кровавое пятно. Ему было уже не помочь.

Не убирая рук со столешницы, Карлос Монтеро поднялся. Постоял недолго, потом вышел из-за стола. Сделал два шага в мою сторону. Остановился — не настолько близко, чтобы начинать его опасаться.

— Ты всё неправильно понял, русский камрад, — раздался его вкрадчивый голос. — Мы только обозначили всю серьёзность ситуации. Тебя убивать никто не собирается, ни сейчас, ни позже.

Он прищурил глаза и вдруг рассмеялся хриплым и каркающим смехом.

— Нет, я вовсе не мечтаю, чтобы ваше страшное Кей-Джи-Би гоняло меня по всему миру до конца моих дней!..

Отсмеявшись, Карлос Монтеро дёрнул шеей и мгновенно стал серьёзен. Шрам на щеке побелел, а в глазах прорезался холодный металлический блеск. Мне подумалось о другом металле — том, который сотворил этот шрам. Что это было, полицейская пуля? Мачете соперника за главенство в банде? Или мотыга ограбленного и отчаявшегося крестьянина? В любом случае: сделай тот металл своё дело, мир, кажется, стал бы немного чище.

— Я не думаю тебя убивать, — повторил Карлос. — Зачем? Мой аргумент состоит в другом. Я расскажу тебе. Мы работаем здесь давно, у нас есть связи. Сначала мы опасались… Но местные чиновники, они тоже продаются. Ещё как продаются! Просто стоят дороже, чем в других местах, как они это называют — в третьем мире. Да ты знаешь это и сам…

Он замолчал. Я разжал пальцы, и тело стрелка по безоружным глухо стукнулось о пол. Потом я подумал и опустил руку с пистолетом.

— Я могу устроить так, что советский дипломат Ник Смирнофф будет объявлен в королевстве Дания персоной нон-грата. «За деятельность, несовместимую с дипломатическим статусом», — процитировал он формулировку. — Это нетрудно устроить. Не скажу, что дёшево, но нетрудно. И если это станет делом принципа… В общем, я надеюсь, мы друг друга поняли.

Карлос Монтеро прищурился. Взгляд его чёрных неподвижных зрачков упёрся мне в переносицу. Пожалуй, он не блефовал.

— Я ухожу, — сказал я.

Нужно было всё обдумать. Но сначала нужно было выбираться с этого поганого корабля.

— Когда мне ждать мои деньги? — спросил Карлос Монтеро.

Хотелось ответить ему что-то дерзкое. Что деньги — зло. Или сказать, что при коммунизме денег вообще не будет, это его наверняка озадачило бы. Но я не стал ничего говорить о деньгах. Со всем этим мы будем разбираться потом.

— Вот это я возьму с собой, — сказал я, взмахнув у него перед лицом пистолетом.

Он молча смотрел.

— И это тоже.

Я указал на Леонардо. Тот, просидевший всё это время под стеной в полуобморочном состоянии, встрепенулся. Его глаза недоверчиво заблестели. Потом он медленно поднялся и, шатаясь как пьяный, побрёл ко мне. Если бы колумбийский босс взглянул на него, не исключено, что Леонардо этим взглядом отбросило бы обратно на стул. Но Карлос Монтеро на него и не посмотрел.

Широко обойдя мёртвого малазийца и едва не наступив на его лежащего без сознания убийцу, бразильский дипломат подошёл и укрылся от взгляда Карлоса у меня за спиной.

Я шагнул к двери. Мафиозный босс не двигался. Его усатые бойцы топтались на месте и вращали глазами, но лезть под пистолет дурных не было. Проверив, что за дверью нас не поджидают, я вытолкнул туда Леонардо, а потом вышел сам.

На палубу за нами никто не выскочил. Мы пошагали к трапу. Там беспрепятственно спустились на пирс. Человек с автоматом взглянул на нас. В глазах его мелькнул вопрос, но он благоразумно оставил его при себе. В сумраке у ангара я заметил ещё одну фигуру с «Калашниковым». Человек просто стоял, и я сделал вид, что не заметил его.

Потянулись пятьдесят метров ожидания: не резанут ли тишину крики, не щёлкнет ли затвор. Не резанули, не щёлкнул, стрелять в нас никто не стал.

Дежурному у шлагбаума было всё равно, кто мы такие и почему здесь ходим. Мы пожелали ему буэнос ночес и нырнули в темноту улицы. Никто не увязался за нами и дальше. Колумбийцы не боялись, что мы пойдём в полицию. Те, кто имеют финансовые дела с кокаиновой мафией, в полицию не ходят. И кадровые офицеры КГБ такой привычки тоже не имеют.

Когда мы отошли достаточно далеко, я протёр пистолет носовым платком и выбросил в мусорный контейнер.

* * *

Ничего платить колумбийцам я, конечно, не собирался. Облезет этот корабельный Карлос Монтеро. Тридцать тысяч долларов это и через пятьдесят лет немаленькие деньги, а здесь так вообще целое состояние. Да и не в этом дело.

Да, бразильский приятель Леонардо принёс неожиданную проблему. Раньше у майора от него была в основном польза. Благодаря неимоверной общительности у этого шалопая имелась масса знакомых, причём не в среде одного лишь дипломатического корпуса, но и в правительстве, деловом мире, в прессе, среди богемы. Да и вообще везде, где только можно придумать. Этими своими знакомствами он легко делился с майором Смирновым — а знакомства это хлеб разведки.

Иногда через Леонардо майору перепадали такие контакты, что этим окупались все сопутствующие проблемы. Даже такие, как сегодняшняя. Например, упомянутый японец был не каким-то затрапезным дипломатишкой, а крупной фигурой, военно-морским атташе, и майор уже давненько к нему присматривался. То, что теперь японец влип в финансовые неприятности, открывало значительные перспективы.

— Куда мы идём, Ник? — жалобно спросил Леонардо. — Опять пить водка?

Мы уже выбрались на улицы, где светили фонари и бродили прохожие, обычные люди, не убийцы, не вымогатели и не наркоторговцы.

— Нет, сегодня водка мы пить не будем. После водки наутро болит голова. А тебе с утра нужно заниматься делом: куда-то пристраивать твой кофе, чтобы поскорее вернуть деньги. Много там его?

— Очень много, Ник. Тонны и тонны. Это катастрофа, Ник…

— Ничего, продастся. Постепенно, малыми партиями. Курочка по зёрнышку.

Леонардо остановился под декоративным фонарным столбом. Прислонился к нему, провёл по лицу рукой в красной вязаной перчатке.

— Какая курочка, Ник? Какие зёрна? Кофе растворимый, в стеклянных банках. Я тебя не понимаю, Ник. Вы у себя в России кормите куриц кофейными зёрнами?

— Нет, — сказал я. — Это такая пословица, не обращай внимания. О, смотри, такси!

Я взмахнул рукой, и белая машина с табличкой на крыше затормозила у тротуара. Нужно было срочно отправлять этого охламона. Польза пользой, но я мог его ненароком и придушить.

— Давай, езжай-ка домой. Нет, лучше переночуй в посольстве. И вот что: позвони японцу…

— Японцу? Он не в духе, Ник. Последний раз, когда мы с ним встречались, он гонялся за мной с самурайским мечом. Я говорю тебе правду.

— Нет, ты позвони. Скажи, чтобы он не отчаивался, ему помогут.

В голове болтался обрывок идеи, но обдумать это всё я собирался позже, на свежую голову.

— Помогут? Что ты имеешь в виду, Ник?

— Пока ничего конкретного. Всё, давай, езжай.

Я захлопнул дверцу. Машина тронулась. Сам я пошёл вдоль дороги, и скоро меня подобрало ещё одно такси.

На этот раз возле двери подъезда меня никто не поджидал и пистолетным стволом в спину не тыкал.

Ждали меня рядом с дверью в квартиру.

Глава 10

Фигуру в темноте лестничного подъёма я скорее почуял, чем увидел. Замер, сгруппировался. Когда человек на ступенях пошевелился, я уже почти прыгнул на пол, чтобы тут же взвиться оттуда разящей боевой машиной. Но вовремя понял, что этого не требуется.

— Отставить, — послышался из сумрака усталый и чуть насмешливый голос.

Звякнуло стекло, повеяло лёгким перегаром.

Это был коллега Василий.

Так бывает: ты направляешься к себе домой с твёрдой установкой на трезвый, полный серьёзных размышлений вечер. Ты уже стоишь с ключом у двери. Но у судьбы оказываются на этот счёт другие планы.

Вася пришёл к своему другу майору Николаю Смирнову. Он пришёл со своим. Он долго прождал на площадке перед дверью, и пока ждал, из этого своего у него почти ничего не осталось. На то у Васи имелась понятная и простительная причина. Вася поругался с женой.

Настольная лампа освещала нашу спартанскую трапезу. Яичница, крупно нарубленная колбаса, разогретая вчерашняя вермишель, вываленные из банки в тарелку консервированные овощи. Бутылка, два стакана. Шторы были задёрнуты: нечего врагам-капиталистам за нами подсматривать.

Что там стряслось у Васи с супругой я, признаться, не очень и понял. Расстроенный Вася раза три начинал: «Вечно она заводит вот это своё…», потом махал рукой и брался за стакан.

Семейная ссора в условиях заграничного пребывания это, конечно, дело тяжкое. Жена не имеет возможности уехать, обидевшись, к маме. Ты не можешь плюнуть и сбежать на пару дней на рыбалку. А если о конфликте прознает начальство, так ещё и нагоняй всыплет. Я малодушно порадовался, что майор Смирнов проживал здесь один. Каково было бы приходить сюда к чужой женщине, ежедневно с ней общаться… Делить супружеское ложе… Вдруг бы она оказалась страшная, как ядерная угроза?.. Да, с этим мне однозначно повезло.

Изрядно окосевший Вася принялся-таки что-то рассказывать, про какие-то куртки, которые нужно было купить родителям жены и из-за которых и случилась размолвка. Я не слушал. Я думал о другом. О том, что все эти бразильцы, малазийцы и особенно колумбийцы отвлекают меня от моего главного дела. Вылезают, выпрыгивают, как чёртики из коробочки. Мешают, мешают. Так что пусть идут они все лесом. По крайней мере — пока я буду заниматься тем, что куда важнее.

— Ты, давай, не загружайся этим всем, — обратился я к Васе, когда тот замолчал и стал понуро водить пальцем по клеёнке на столе. — Отвлекись. Скажи вот, например, что ты думаешь о нашем руководителе, Гордиевском Олеге Антоновиче?

Василий посмотрел на меня исподлобья. Моргнул пьяно и удивлённо. Потом откинулся на спинку стула и слегка пристукнул ладонью по столу.

— Да что там о нём думать… Начальник как начальник. И дело вроде знает. Сам правда, вербует и добывает немного, всё какую-то мелочёвку. Ну, я так слышал. Но ему уже и не надо, он теперь руководит. Центру виднее кого главным ставить, там свои резоны.

Прервавшись на то, чтобы выудить из тарелки затопленный в томатном соусе кусок какого-то овоща и откусить оттуда кусок, Вася продолжил:

— А как человек он так себе. Я бы даже сказал, говнецо человек. Высокомерный слишком. Думает, если в театр ходит и пару-тройку умных книжек прочитал, то он тут белая кость среди черни. Это же заметно, не? Хотя с чего там нос задирать, непонятно. Наш Лапидус, вон, пообразованнее некоторых будет, а аристократа из себя не корчит.

Вася замолчал, посмотрел на меня с прищуром.

— Ну что, всё записал, диктофон не подведёт?

— Ты чё, Вася? — опешил я от такого поворота.

— Да шучу, шучу. Вечно ты шуток не понимаешь.

Шутник, блин.

— У тебя потом перепишу, если что, — пробурчал я.

Этот анекдот про двух кагэбэшников Вася знал, заулыбался.

Но разговор этот затевался мной не для того, чтобы мы тут обменивались шутками.

— Гордиевский работает против нас, — сказал я.

Бахнул из главного калибра. Выложил карты на стол. Раскрыл человеку душу.

— Да это я уже давно понял, — ответил Вася.

После таких слов у меня перехватило дыхание. Я крякнул, закашлялся, и недавно съеденное и выпитое чуть не попросилось из меня обратно. Вася всё знает? И молча работает под началом изменника Родины? Да что у них тут такое творится⁈

Коллега Василий заботливо похлопал меня по спине.

— Что именно тебе известно? — спросил я осипшим голосом.

Вася, кажется, удивился.

— Да то же, что и тебе. Что когда его утвердят в должности резидента, он постепенно притащит сюда других людей. А нас попереводят куда-нибудь, к чертям собачьим. Работать в Дании желающих полно.

Вот он о чём. Ну, это ладно. У меня отлегло от сердца.

Но нужно было повернуть разговор в нужную мне сторону.

— Нет, Вася, я не о том, — сказал я. — Гордиевский предатель. Он работает на англичан.

Вася молчал, наверное, с минуту.

— Откуда информация? — спросил он наконец.

— Из оперативных источников, — расплывчато ответил я.

— А, понятно, — сказал Вася. — От Леонардо, небось. Или от другого такого же пентюха.

Вася не очень доверял способностям майора Смирнова добыть информацию такой значимости. Отчасти он был прав, вербовок кого-то из руководства датской контрразведки или среди английской резидентуры за майором не числилось.

— Там посерьёзней человек, — попытался заверить я.

Получилось неубедительно.

— Тебе сами англичане эту туфту и подбросили, — заявил Вася, — эти такое любят.

Его пальцы сердито забарабанили по столу.

— Да. Или цэрэушники. А ты хаваешь, как толстолобик прикормку. Ещё и со мной притащил поделиться, блин. Нет, Колян, это туфта. Он, Олег наш, знаешь из какой семьи? Отец всю жизнь в НКВД и дальше в МГБ, брат старший тоже из наших, мне говорили, вроде бы нелегалом где-то. Нет, в этом смысле он надёжен.

Вася ненадолго задумался, почесал под носом.

— Вообще это обычная для англо-саксов практика. Сеют, так сказать, недоверие. Я, слышь, когда в Алжире работал…

Тут он запнулся, замолчал. Посмотрел задумчиво на потолок и на стены. В глазах мелькнуло нечто, похожее на внезапное понимание. Он вскочил, поискал что-то на кухонных полках и в серванте. Побежал в коридор, тут же вернулся, неся в руках небольшую книжицу и шариковую ручку.

Книжица оказалась блокнотом для записей. Вася распахнул его и размашисто вывел на чистой странице:

«Ты это для прослушки болтаешь? Операцию, что ли, проводим?»

Передал ручку мне.

«Нет, я серьёзно», — написал я под его каракулями.

«Тогда иди в жопу, легковерная ты дубина», — сделал он новую запись.

Написав это, Вася поднялся и пошаркал к выходу. Он сунул ноги в башмаки, забрал с вешалки пальто и ушёл не прощаясь.

* * *

Утром на работе мы с Васей поздоровались обычным образом и потом общались весь день как ни в чём не бывало. Вася пахнул одеколоном, и о вчерашнем возлиянии средней степени тяжести ничего в его облике не напоминало.

Полдня я провёл за бумажной работой наподобие вчерашней. В обеденный перерыв Гордиевский за пределы посольства не выходил, так что викинг Йенс, дежуривший в своей чёрной машине такси недалеко от ворот, мне не понадобился.

После обеда я отправился в город и занялся делами оперативными. В майорском графике значилась встреча со знакомым журналистом, Мартином Нильсеном, тот представлял одно скромное, но прогрессивное издание. Иногда там печатали материалы, которые готовили советский пресс-атташе или сам майор. Но суть отношений с Мартином заключалась в другом: Мартин подбрасывал свежую информацию о политической и экономической жизни страны. Майор, в свою, очередь, служил для своего собеседника источником интересного из сферы дипломатии и международных отношений. В общем, сотрудничество это было взаимовыгодным.

Дальше я для отвода глаз встретился с ещё одним газетчиком, потом поболтал с весёлым толстяком, ведущим политическую передачу на радиостанции. Дальше в списке была толстая рыжеволосая бабища из международного журнала, от которой пахло кислой капустой и которая разорила советскую резидентуру на целых три недешёвых коктейля. Потом ещё две встречи с не такими колоритными собеседниками.

Покончил с этой обязательной программой я уже ближе к концу рабочего дня. И тогда поспешил в прокат автомобилей. На вечер у меня имелись некоторые планы. Для их осуществления была нужна машина — такая, что не будет меня выдавать, если мне потребуется поколесить за кем-нибудь по городу. Эксплуатировать третий день подряд Йенса было уже неприлично.

Заведующий прокатом, невысокий тип с испитым лицом и хитрыми бегающими глазками, всё пытался втюхать мне что-то из дорогих экземпляров. Такая машина, новенькая и блестящая, наверняка притягивала бы на дороге лишние взгляды. А как раз это было мне категорически не нужно. В конце концов я ткнул пальцем в невзрачный тёмно-синий форд, протянул положенную сумму в кронах и потребовал ключи.

К посольству я подъехал к тому времени, когда народ расходился и разъезжался оттуда по домам. Припарковался в проулке и стал наблюдать.

Люди выходили из ворот. Прошёл к своей машине насупленный Пеняев. Мелькнула среди других посольских работников блондинистая голова Кисляка. Пошагали по тротуару Журавлёв с другим моим соседом по кабинету. Вася и доктор Лапидус вышли за ворота вместе, постояли, о чём-то болтая, попрощались за руку и разошлись.

Объект моего ожидания Олег Гордиевский показался только через час. Понятно, подумал я со злостью, уходит с работы позже всех, как примерный руководитель. А сам переснимает там на микрокамеру «Минокс» секретные документы советской разведки для своих английских хозяев. Хорошо пристроился, сволочь. И за руку не поймаешь, запирать кабинет он при этом наверняка не забывает.

Остаётся только — вот, следить.

Во всяком случае, я точно знал, что его встречи с английским куратором — неоспоримый факт. Буду следить. Рано или поздно я застигну его на месте преступления, скручу и выбью признание. Чистосердечным оно не выйдет, потому что сердце у предателя грязное и гнилое. Но коллеги здесь и начальство в Москве, думаю, примут это признание во внимание, каким бы оно ни было.

Гордиевский уселся в свой Ситроен и выехал на дорогу. Отпустив его подальше, я двинулся следом.

Шанс на то, что объект моей слежки прямиком с работы отправится на встречу с английскими разведчиками, был не велик. Этого и не случилось. Поездка по городским улицам длилась недолго, и приехали в знакомые места — туда, где мы проживали в соседних домах. Гордиевский зарулил на подземную парковку, в его доме имелось такое роскошество. Я же пристроил машину поодаль, но так, чтобы оттуда хорошо просматривался выезд.

То, что предатель выедет обратно в ближайшие полчаса, было маловероятно. Я не был уверен, что он вообще сегодня покажется из квартиры. Поэтому решил заскочить домой. Есть не хотелось, половину своих рабочих встреч я провёл в ресторанах и кафе, так что налопался там до отвала и с запасом. Но дежурить в машине я намеревался как минимум до полуночи, так что вопрос с питанием надо было решить.

Из моей комнаты были видны окна квартиры Гордиевского в доме напротив. Я постоял минут пять, понаблюдал. На кухне там горел свет, несколько раз мелькнула светлоголовая фигура жены Гордиевского, Ирины. Сам он тоже пробыл какое-то время за кухонным столом, потом ушёл. Скоро в зале зажёгся неяркий свет — торшер или настольная лампа. Квартира был выше моей на два этажа, сильно не понаблюдаешь. Видимо, предатель завалился на диван с томиком какого-нибудь Теннисона, на языке оригинала.

Или же включил лампу, наоборот, для конспирации. А сам уже оделся и спускается по лестнице.

Было чуть больше половины восьмого. Я рассовал по карманам приготовленные бутерброды и бутылку с водой и потопал на улицу, к машине.

Потянулось время ожидания. Устроившись на заднем сиденье, я смотрел на выезд из подземного паркинга, что находился метрах в ста. Свет уличных фонарей искоса освещал стену дома, и прямоугольник проёма выглядел как пещера. Вылезет ли сегодня вечером из этой пещеры дракон? Кто его знает. Но следить за его пещерой нужно. Вылезай, драконище! Всё равно в покое я тебя не оставлю. Буду поджидать каждый вечер, а на выходных засяду здесь с самого утра. И когда время наступит, я не оплошаю. Так чего тогда тянуть?

Но никто из парковки не выезжал. Все только, наоборот, заезжали туда, гасили фары своих машин и, не выходя наружу, поднимались по внутренней лестнице к себе в квартиры.

У себя дома сидел сейчас и предатель Гордиевский. Если только он не умудрился выскочить из квартиры за то короткое время, когда я поднимался к себе. Но это вряд ли. Окон его квартиры отсюда видно не было. Но оно, пожалуй, и к лучшему: так у него не было возможности даже случайно засечь, как его подчинённый Николай Смирнов залез зачем-то в неизвестный автомобиль и сидит там часами напролёт.

Подъездная дверь с моего места тоже просматривалась, так что уйти из дому пешком, без машины, мой подопечный тоже не мог.

Время шло, я сидел. Автомобили стали заезжать в паркинг всё реже. По тротуару мимо моего укрытия то и дело проходили люди. Поодиночке, вдвоём или плетясь на поводке за своим четвероногим собачьим питомцем, датчане совершали вечерний променад. Однажды из проёма выехала-таки машина. Я подскочил, готовый поскорее перебраться на водительское сиденье и трогать в путь. Но нет, то оказался посторонний микроавтобус, и мордатый мужик за рулём на Гордиевского походил мало.

— Ну, блин.

Разочарованно ругнувшись себе под нос, я продолжил ждать дальше.

Место моё с точки зрения наблюдения за выходом и выездом было отменное. Только вот в одном моменте оно подкачало. За тем, чтобы удовлетворить малый зов природы, пришлось отойти от машины довольно далеко. Как-то неловко было делать это чуть не у всех на виду. Тем более, у них тут что ни стена, то памятник архитектуры. Нарвёшься на полицию, потом реакционная пресса радостно разнесёт новость: советский дипломат справил нужду на историческое здание такого-то века.

Пока я искал укромный угол и крался в темноте, закон подлости проявил себя во всей своей красе. Выяснилось, что закон этот вовсю работает и в 1977 году.

Возвращаясь по тротуару обратно, я услышал шум мотора. А потом со стороны дома на дорогу выехала машина. Это был он, ситроен Гордиевского! Я едва успел пригнуться за тёмной полосой кустарника. Набирая скорость, автомобиль предателя прошуршал в ту сторону, где вдалеке моргали жёлтые огни светофоров.

Укрываясь за рядом припаркованных машин, я рванул к своему форду.

* * *

Пока я попадал ключом в замок зажигания и потом выруливал с обочины, ситроен был уже далековато. Загорелись красные огни, водитель притормаживал у перекрёстка. Потом, моргая поворотниками, машина ушла налево и скрылась из вида.

Я вжал педаль газа в самый пол, форд протяжно зарычал, и я погнался за предателем.

В поворот вошёл с небольшим заносом и визгом резины. Летел не зря — ещё секунда, и поворачивающее вдалеке с главной дороги белое авто я бы уже не увидел. Понёсся туда по пустому вечернему городу. На повороте едва не врубился в вынырнувшее с той самой улицы бестолковое такси. Теряя драгоценные секунды, подождал, пока машина с шашечками освободит проезд. А повернув, увидел, что дорога впереди совершенно пуста. Ситроен Гордиевского с неё пропал.

Я покатил по длинной улице, на которую лили свой скудный свет редкие фонари. Пересёк три перекрёстка — на каждом вертел головой, не мелькнут ли слева ли справа знакомые красные огни.

Огни мелькнули, и мой форд устремился туда. Я гнался за машиной, что уходила по тёмным, насыщенным поворотами улицам. Я старался не слишком сокращать дистанцию. У меня, в общем-то, неплохо получалось.

А потом встречные фары осветили того, за кем я тут гоняюсь… И это оказалась не машина Гордиевского. То был какой-то никчемный и бессмысленный рено.

Развернувшись с хрустом руля и скрежетом ходовой части, я полетел обратно. Вернулся на предыдущую улицу. Пронёсся по каждому из этих злополучных перпендикуляров по полкилометра туда и обратно, кляня всё на свете страшными словами. Белого предательского ситроена нигде не было. Не было ситроена!

Предатель Гордиевский выехал в этот поздний час на конспиративную встречу, а я умудрился его потерять…

Ведомый скорее отчаянием, чем размышлением и интуицией, я возвратился на ближний из этих поганых перекрёстков. Там повернул налево. Майорская память подсказывала, что так можно выехать к трассе, соединяющей районы города. Было логично проводить шпионские встречи подальше отсюда, от дипломатического квартала. Я полетел по пустой улице. Дорожные знаки мелькали по обочинам. Обогнал трясущийся в стороне по рельсам светящийся пустыми окнами трамвай.

Дорога действительно вывела на трассу. После секундного раздумья я повернул налево.

Здесь, на трассе, я выжал из бедняги форда всё, что было за его железной душой. Он отчаянно ревел двигателем, но нёсся вперёд. Отбойники, что отделяли встречные полосы трассы, слились в сплошную пролетающую рядом стену. Я обогнал три легковушки и едва успел увидеть, что это не те, кого я ищу.

На доли секунды в свете фар вспыхнул знак ограничения скорости, потом другой, о близком перекрёстке. Я чуть притормозил, и перекрёсток промелькнул почти так же быстро, как и знаки. Но мой отчаявшийся глаз уловил нужное. Это был он, белый ситроен! Я даже успел разглядеть дипломатические номера. Только вот он уезжал по уходящей влево дороге — туда, где вдали светили из темноты окна многоэтажек. А я этот поворот уже проскочил.

Рассчитывая развернуться на следующем перекрёстке или в разрыве разделительного отбойника, я прибавил газу. Пролетел километр или два, потом передумал: до разворота могло оказаться слишком далеко. За мной никого не было, так что я резко затормозил и, хрустя рычагом переключения передач, быстро развернулся. Врубил аварийку — и погнал обратно по встречке.

Попавшимся навстречу я издалека моргал дальним светом фар. И всё равно они шарахались от меня и истошно сигналили. В этом я их вполне понимал.

Долетев до поворота и повернув, ситроена я, естественно уже не увидел. Скоро начался микрорайон с многоэтажными домами, дорога разделилась развилками. Я понял, что найти здесь, среди рядов припаркованных под домами машин, автомобиль Гордиевского сразу не получится. А если не сразу, то на кой-чёрт вообще…

Но тут я его увидел. Белый ситроен пристроился на обочине впритирку к мусорным бакам. Его дипломатические номера весело блеснули в свете моих фар. Он был пустой, и людей поблизости не наблюдалось.

Я опоздал.

И тут мне показалось, что недалеко между домами мелькнула быстрая тень.

Бросив машину чуть не посреди дороги, я выскочил наружу. Дверью не хлопал, закрыл её почти бесшумно. И так же почти бесшумно побежал туда, к домам.

Я успел услышать только стук подъездной двери. Так что даже подъезд определил только приблизительно, какой-то из трёх. Стал наблюдать из-за угла дома. Было ещё не очень поздно, тут и там светились окна, где-то через шторы пробивался голубоватый свет от телевизоров. В этот раз мой фокус не прошёл: никто в окно не выглядывал или же выглянул так осторожно, что я этого не заметил.

Зато заметил, как в одном из окон на втором этаже зажёгся тусклый свет — наверное, в коридоре. Это могло быть, конечно, совпадение. Более того: квартира, куда поднялся Гордиевский, могла вообще не иметь окон на эту сторону. А если там, в квартире, его ждали, то свет в окне уже и так горит.

Отбросив сомнения, я отправился к двери подъезда. Здешние дома кодовых замков на дверях не имели — чем дальше от центра, тем оно бывает попроще.

Тихо поднялся на второй этаж. Взглянул в глазок: ничего не разобрать. Постоял, приложив ухо к чёрной дерматиновой двери. Вроде бы в квартире кто-то ходил, но тут мой напряжённый мозг мог выдавать желаемой за действительное. Голосов слышно не было. Оно и понятно: если зажёгся свет, то Гордиевский пришёл сюда первым и говорить ему пока не с кем.

Поднявшись на этаж выше, я примостился у поддувающего сквозняком окна и замер в ожидании.

Ждать пришлось не очень долго. По двору кто-то прошёл, скрипнула дверь подъезда. По ступеням застучали шаги. Человек легкомысленно и непрофессионально забыл проверить, не поджидают ли его этажом выше. Позвякивая связкой ключей, он пошагал к двери. А я бесшумно спустился по лестнице и пошагал к нему.

И тут моя готовая к не самым дружеским объятиям рука повисла в воздухе, а потом медленно опустилась.

Я узнал человека, явившегося для встречи с предателем Гордиевским.

Это был доктор Лапидус.

Глава 11

Тепло из салона моего форда ещё не выветрилось. Туда я доктора и привёл. Не на лестничной же клетке копенгагенской пятиэтажки было с ним разговаривать.

— Оно случайно вышло, — объяснял доктор Лапидус, жестоко дымя сигаретой и глядя мимо меня в темноту за стеклом. — Я тогда решил: ну случилось и случилось, одним разом всё и ограничится. А оно вон как, скоро уже год, как продолжается…

Доктор невесело усмехнулся.

— И, ты знаешь, я завяз в этих отношениях и теперь не представляю, как из них выбираться. Я… — Он выпустил себе под ноги целое дымное облако. — Кажется, я в неё влюбился…

В машине повисли густой сигаретный дым и тишина.

— Бывает, — сказал я, чтобы что-то сказать.

Нет, Лапидус не был иностранным агентом. А если и был, то улик против него я пока не имел. Сюда, по обнаруженному мной адресу, он прибыл не для встречи с предателем Гордиевским. Он появился здесь, чтобы провести время с его, Гордиевского, женой.

Так получилось, что я смог проследить маршрут белого ситроена и даже выяснить номер квартиры, куда приехал его водитель. Вот только самого водителя за всё время слежки мне увидеть не удалось. А водитель этот оказался женского рода. И сейчас Ирина Гордиевская, белокурая и статная дама лет тридцати пяти, нервничала в снятой Лапидусом квартире, отчего же задерживается всегда пунктуальный доктор.

Я был бы и рад отпустить доктора к ней, но уж очень удачный был момент, чтобы вытянуть из него то, что было мне необходимо.

Там, на площадке перед квартирой, мы с Лапидусом, конечно, от нашей нежданной встречи изрядно обалдели. Он шарахнулся от меня так, что едва не ударился головой о стену. Я только и смог, что открыть рот, чтобы задать закономерный вопрос: «Какого хрена ты здесь делаешь?» Но доктор оказался быстрее и спросил то же самое, дословно, у меня.

Теперь Лапидус ёрзал на сиденье и оправдывался, как пацан, застигнутый родителями за поеданием отложенных на Новый год конфет. Под Новый год они и сошлись: в посольстве был праздничный вечер, Гордиевский в те дни куда-то уезжал, доктор взялся проводить его оставшуюся в одиночестве супругу до дома, ну и вот.

— Ты что, какую-нибудь другую не мог себе найти? — подивился я.

Всё-таки спать с женой начальника это выбор не самый банальный.

— Говорю же, случайно получилось…

В подробности он вдаваться не стал, а я и не настаивал.

Чем этот новый поворот может быть полезен для меня, я пока не придумал. А вот выжать из Лапидуса, что он такого особенного знает о Гордиевском, нужно было прямо сейчас — пока он не вполне пришёл в себя и пребывал в очевидной растерянности.

О том, что собирался проследить не за женой Гордиевского, а за самим руководителем нашей резидентуры, я уже признался. А теперь пытался правдоподобно обосновать, почему я этим занимаюсь.

— Не нравится он мне, понимаешь? — объяснил я, выпучив для убедительности глаза. — Я ему не доверяю!

Доктор затушил сигарету в выдвижной пепельнице, я уже и забыл, что в старых автомобилях такие бывали. Посмотрел на меня с некоторым, как мне показалось, сочувствием.

— Послушай, Николай… Зная тебя, скажу сразу… Если тебе кто-то стукнул, что видел у него, например, «Архипелаг Гулаг» или что-то в этом духе… Читать это ещё не значит соглашаться. Я вот тоже читал, просто хотелось узнать, о чём столько разговоров. Но в американское посольство после этого не побежал.

— Да причём тут…

Помня неудачу при беседе на эту тему с Васей Кругляевым, с доктором переть напролом я не хотел. Наш разговор завилял и забуксовал, как машина на скользкой дороге.

— На чём же основано это твоё к нему недоверие? — спросил Лапидус.

— На чём? — я помедлил, подбирая слова. — Пока только на разрозненных фактах.

— Ну, как-то маловато.

Знал бы ты это «маловато», подумалось мне.

— У меня сложилось впечатление, что у тебя на него что-то есть. Что-то посерьёзней «Архипелага Гулага». Может, поделишься?

Доктор Лапидус пошевелился на сиденье. Зыркнул мне в лицо, взгляд его был довольно колюч.

— Что у меня может на него быть? История болезни? — Он хмыкнул. — Лучше ты, давай, расскажи. Что там у тебя за разрозненные факты?

Я собирался сделать вид, что разозлился. Но тут почувствовал, что злюсь по-настоящему. Руки мои сжали руль так, что там что-то слегка хрустнуло.

— Слушай, вроде же не я тут попался с его женой. Что ты начинаешь? Давай, выкладывай!

Доктор забормотал, что рассказывать особо нечего, но уйти от ответа ему было трудно. Он попал в уязвимое положение и хорошо это понимал. Помявшись, он стал нехотя говорить.

История Лапидуса была проста. Года полтора назад он случайно столкнулся с Гордиевским в фойе небольшого отеля. Дало было в пригороде, там, где шанс встретить кого-то из дипломатического корпуса почти нулевой. И увидев Лапидуса, Гордиевский на секунду очень сильно напугался.

— С кем он там был, я не разглядел. Мужик в костюме, сидел ко мне спиной. Я, естественно, сделал вид, что мы с Олегом не знакомы, всё по инструкции. Но тот испуг в его глазах… Это мне сказало о многом.

— Он же тогда ещё не был и.о. резидента?

— Нет, ещё работал Любимов.

— И Любимову ты ни о чём не доложил…

Доктор потёр пальцами серую пластмассу автомобильной панели.

— Я, Коля, в том отеле тоже был не по служебным делам. А номер пришёл снять, с одной негритянкой, из капстраны… За такое меня бы отозвали в двадцать четыре часа. Да и о чём мне было докладывать? Мало ли, что у него за встреча в том отеле — ну, работает человек, вербует кого-то. А что при виде меня перепугался, как лесной олень… О таком как-то совсем странно докладывать…

Доктор тогда ничего никому не сказал. И Гордиевский, в свою очередь, о докторской чернокожей и длинноногой тайне докладывать наверх тоже воздержался. Это стало их общим маленьким и молчаливым секретом.

Когда прежний резидент убыл в Москву и исполняющим обязанности утверждали Гордиевского, вытаскивать на свет эту историю доктор тоже не стал. Тут у него появился уже и новый мотив: если отзовут Гордиевского, с ним вместе уедет из Дании и Ирина.

— И с кем он там, по-твоему, встречался? — спросил я.

— Да не видел я, говорю же. Со спины что там увидишь. Кто-то слегка лопоухий, в пиджаке, вроде бы молодой…

Такого рода информация меня не порадовала. И даже ввергла в уныние.

Некоторое время мы посидели молча. Вдоль дороги протянулся свет фар, проехала машина, бежевый фольксваген марки «Жук».

— Ну а сам как думаешь, что это было? — спросил я наконец.

— А что там думать-то.

Лапидус повертел в руках сигаретную пачку «Честерфилд», открыл, закрыл.

— Контрабандой он занимается. Вместе с Кисляком, и ещё там, с другими. Не знал, что ли?

Я, понятное дело, этого не знал. Как не знал и майор — он добросовестно занимался своими задачами, в дела других не лез и считал, что все его коллеги такие же, как он сам, честные советские люди.

— А тебе это откуда известно?

— Да вот известно.

Лапидус уставился в лобовое стекло, и дальнейший разговор у нас расклеился. В возможное предательство Гордиевского он категорически не верил, говорил о его заслуженном отце и героическом брате. Стало понятно, что больше мне из доктора ничего не вытянуть.

Тогда я доктора отпустил. Его ждала женщина, это обстоятельство надо было уважать.

Но напоследок я вытянул из него одно обещание.

Что он организует мне разговор с Ириной Гордиевской.

Беседу с глазу на глаз.

О которой больше никто не должен знать.

* * *

К дому я подъезжал в безрадостных чувствах. Час назад я летел отсюда за белым ситроеном, уверенный, что вот-вот застукаю Гордиевского на его явочной встрече с англичанами. Потом явился доктор, и всё перевернулось. А мелькнувшая было надежда получить от него существенные улики против Гордиевского развеялась, как дымка перед автомобильными фарами.

О том, что за прошедший час Гордиевский мог спокойно выйти из дому, поймать такси и встретиться хоть с целой толпой агентов СИС, я старался не думать.

Нет, если бы это был детектив, где мне нужно найти предателя, мой вечер получился бы результативным. Но кто здесь злодей, я знал и без свидетельств Лапидуса. А вот к решению задачи сделать так, чтобы в это злодейство поверили другие, я по-прежнему не приблизился ни на шаг.

Но нельзя сказать, что результат был совсем нулевой. Меня ждала встреча с Ириной Гордиевской. Понятно, что их с мужем семейная жизнь развалилась окончательно. Судя по тому, как она уезжает из дому поздним вечером, брак их сейчас одна только видимость. И это понятно, развод для сотрудника резидентуры означает немедленное возвращение домой. Я знал, что там, в будущем, они развелись сразу же, как только Гордиевского перевели из Дании в Москву. И на его карьеру это не повлияло, что опять же вызывает вопросы. Вернее, уже не вызывает. Для меня всё ясно: предателя защищала и двигала невидимая и сильная рука. Которая протянулась с берегов Темзы — или, скорее, ещё более издалека, из-за океана.

Надо, надо поскорее прекратить его работу на противника. Сделать так, чтобы он улетел самолётом Аэрофлота, блаженно пуская слюни после специальной, для таких случаев придуманной инъекции. И там уже попал в такие подвалы, откуда его не выковыряет никакая вражеская рука.

В свете разговора с Ириной у меня возникли по этому поводу кое-какие мысли.

* * *

Во избежание случайных встреч и ненужных вопросов прокатный форд я поставил подальше от дома, минутах в пятнадцати ходьбы. Пошагал по пустынной, продуваемой холодными ветрами улице. Я чувствовал, что за этот долгий день очень устал, и мечта о чашке горячего чая перекрывала собой все остальные рассуждения и размышления.

Но долгий день отпускать меня совсем не собирался.

Повернув за угол, я оказался в тёмном мрачноватом переулке. Высокое сухое дерево тянуло свои корявые лапы к пасмурному небу. С двух сторон серели глухие стены без окон. И под одной из этих стен неподвижно застыли две высокие фигуры в капюшонах.

Понимая, что скорее всего эти двое здесь по мою душу, и в то же время надеясь: а вдруг всё-таки нет, я пошагал своей дорогой. Дорога моя, правда, пролегала совсем рядом с ними. Фигуры шевельнулись. В воздухе сгустилось предчувствие смачной драки.

И предчувствие меня не обмануло.

Пройти мимо мне не дали. Как только я с ними поравнялся, одна из фигур взметнула руку и попыталась ухватить меня за плечо. Ей, и фигуре и руке, сделать это, конечно, не удалось. Не для того готовят сотрудников в спецшколах КГБ, чтобы их можно было вот так просто взять и ухватить за плечо не тёмной улице ночью. Фигура пошатнулась, но тут же восстановила равновесие. В стороне от неё, намереваясь меня обойти, уже нарисовалась вторая. Лиц в сумраке было не видно. В нос мне пахнуло чем-то пряным и нездешним.

— Вам чего, ребята? — спросил я по-английски.

Отвечать мне, конечно, никто не собирался.

Может, это не по шпионским делам, а обычные грабители? В голове пронеслось воспоминание майора Смирнова, о том, как его пытались здесь, в Копенгагене, ограбить. Тогда какой-то тип с жидкой бородёнкой выскочил из подворотни с ножом и что-то прокричал о кошельке. А потом встретился с майором глазами, постоял секунду, развернулся и проворно ушагал вдаль по улице.

Фигуры отступили на шаг, и тут в руках у них откуда ни возьмись появились продолговатые предметы. В этом густом и подвижном сумраке разглядеть было непросто — мне показалось, это короткие металлические трубы. Не автоматы, и на том спасибо.

Двое ринулись в атаку одновременно и с двух сторон. Я отшагнул назад. В том месте, где мгновением раньше была моя голова, просвистело злым ветром. Последовала ещё одна попытка, и с тем же успехом.

Нападающие остановились, переводя дух.

Для меня существовал вариант просто развернуться и убежать, бегать тренированные майорские ноги умели не хуже, чем руки — бить. Но как-то это было несолидно. К тому же в следующий раз эти непонятные ребята могли устроить более удачную засаду, а то и притащить с собой огнестрел. Так что лучше было выяснить, чего они хотят, прямо сейчас.

Капюшонные бойцы изменили тактику. Один попёр вперёд, махая трубой и целя мне в голову, второй прыгал на безопасном расстоянии сбоку, сторожа момент для удара. Атаки первого были не очень быстры, от них я легко уходил. Второй же провёл два умелых выпада, труба пронеслась совсем близко, почти задев мою ногу.

Когда он стал настойчиво пытаться зайти сзади, я решил с ними заканчивать. Церемониться тут было нечего: каждый из них почему-то хотел своей трубой проломить мне голову.

Первый прыгнул снова. Он привык, что от его ударов я отступаю, но на этот раз его ждал сюрприз. Я не стал отступать, а ушёл в сторону и поймал его на встречном движении. Кулак впечатался точно под капюшон. Получилось жёстко, человек рухнул как подкошенный. Труба, забренчав по асфальту, укатилась в темноту. Капюшон свалился с головы человека, и я быстро наклонился к нему.

Это оказался африканец — типичный, с курчавым волосом, широченным носом и большими губами. Чёрный, как ночь, что простиралась вокруг. Нос его, впрочем, теперь был сломан.

Его товарищ с пока ещё целым носом скинул свой капюшон. Этот был такой же чёрный и африканский. Он издал невнятный звук, похожий на разъярённый звериный рык, и бросился в атаку. Труба взметнулась для удара.

Я был уже, конечно, на ногах. Мой противник, злой и мотивированный обидой за товарища, вкладывал в удары всю силу. Но излишний азарт в драке не всегда идёт на пользу. К тому же справиться с одним противником для меня было куда легче, чем с двумя.

Его труба просвистела в воздухе четыре раза, а потом мне удалось её схватить. Я рванул это холодное на ощупь оружие к себе. Африканец не отпускал. Сцепив зубы, он тянул трубу в свою сторону. Он весь отдался этому усилию, выгибаясь и упёршись широко расставленными ногами в асфальт.

Туда, между ног, мой ботинок ему и врубился.

Снова зазвенела, запрыгала по асфальту железная труба, это я отбросил её подальше. Мой неудачливый противник скрутился в позе эмбриона. Из этой позиции он издавал невнятный звук, негромкий и протяжный. Звук тоже походил на звериный, но этот был уже от другого зверя, не такого грозного.

Я озадаченно прошёлся от одного тела к другому. Разобраться с ними благодаря рефлексам и боевой подготовке майора Смирнова получилось неплохо. Только вот как теперь узнаешь, кто они такие и зачем на меня напали?

— Эй! — я пошевелил ногой того, которому досталось по, скажем так, нижней части живота. — Вы чего хотели-то?

В ответ он болезненно дёрнулся. Его скулёж немного поменял тональность, но осмысленности в нём не добавилось. Ко второму я и подходить не стал — там было понятно, что приводить его в себя придётся долго.

Тут сверху зашуршало. Я едва успел отскочить, как на асфальт приземлился ещё один противник. Прыгал он с дерева. И рассчитывал закончить свой прыжок у меня на спине. Этот был невысок, а может, сутулился. Тоже африканец, во всём тёмном, на голове вязаная шапочка. Его плану я помешал, так что приземлился он неудачно. Подволакивая ногу, он отступил на пару шагов, и руки его суетливо задвигались.

В моей голове промелькнули мысли о дротиках и африканских ядах. Не искушая судьбу, я шагнул к нему и ударил с ноги. Подошва врезалась в грудь, и противник улетел спиной вперёд.

Он покатился по асфальту, и я поспешил в его сторону. Под ногой звякнула труба, и это было кстати, я её тут же подхватил. Человек поднимался на ноги. Позволять ему этого было, пожалуй, не нужно. Я оказался рядом с ним, наступил на ладонь. Вторую руку, что шарила по одежде, пристукнул трубой. По голове тоже приложил — слегка, чтобы не получилось, как с теми двумя.

Дальше я стукнул трубой ему по плечу. Со стороны это, наверное, выглядело так, будто один боец посвящает другого в рыцари. Но никуда посвящать я его не собирался. Вместо этого проорал ему в ухо:

— Держи руку на виду! Отвечай: на кого работаешь⁈ Кто тебя послал⁈

Но ответить этот странный африканец, если и собирался, не успел. Вместо его ответа поблизости прозвучал другой звук. Это был негромкий взрык автомобильного двигателя. Темневший на обочине в начале переулка невзрачный микроавтобус, на который я не обращал внимания, вдруг завёлся. Фары его, вспыхнув, осветили место схватки и лежащие тела.

Выпуская облако дыма из выхлопной трубы, машина выехала на дорогу. Подъезжая, вывернула снова к обочине, чтобы никого не переехать. Водитель глядел из-за руля сосредоточенно и не без испуга.

С характерным шорохом и лязгом отъехала в мою сторону боковая широкая дверь.

Во взгляде того, кто сидел за этой отъехавшей дверцей, испуга не наблюдалось. Толстенный негр зыркал на меня оттуда с уверенностью и даже насмешкой. Лампочка в салоне освещала это чудище, что восседало сразу на двух креслах и заставляло рессоры скрипеть при каждом движении своего безразмерного тела.

Негр смотрел на меня. Дробовик в его руках тоже смотрел в мою сторону, прямо мне в живот.

— Залезай в машину, советский Иван, — проговорил негр и осклабился во всю свою золотозубую пасть.

Глава 12

Салон микроавтобуса провонял запахом пота и немытого тела. Слащавый одеколонный аромат был не в силах перебить этот тяжёлый смрад, хотя старался изо всех сил. Тусклый свет панельной лампочки на потолке выхватывал из полумрака поблескивающий металл дробовика в руках чёрного и толстого африканского человека. Он уже перестал направлять на меня своё оружие. Но водитель, что поёрзывал у меня за спиной, наверняка сидел там не с пустыми руками.

Примостившись на откидном сиденье, я смотрел в лицо толстяку. Его туша занимала половину салона. Маленькие желтоватые глазки заставляли предположить, что их хозяин пребывает под кайфом. Губы жевали незажжённую сигарету.

— Ну что, давно не виделись, советский товарищ, — он ехидно прищурился.

Вид этого персонажа сам собой наводил на мысли о бегемотной необъятной туше. Но память майора Смирнова подсказывала, что оперативный псевдоним у него: Гиена. Майор сам придумал ему эту кличку. И скоро я понял, отчего оно было так.

— Рад нашей встрече? — собеседник расхохотался, звук больше напоминал хриплый лай. Я мысленно кивнул: да, прозвище оказалось в самую точку.

Вопрос был, кажется, риторический, и отвечать я не стал. Вместо этого вспомнил, что знакомые называли этого типа Большой Джоу. И сам он тоже так себя называл.

— Раньше мы виделись часто, — заплывшее лицо Гиены в мгновение ока сменило веселье на скорбную печаль. — Мы много разговаривали. Ты приносил доллары в белом конверте…

— Были времена, — согласился я. — Зачем твои люди напали на меня? Могли бы просто передать, что ты хочешь поговорить.

Я в недоумении развёл руками и взглянул на дробовик. Собеседник снова развеселился.

— Эти дурачки заявили, что возьмут тебя без оружия, с трубами и иголками, — ухмыльнулся он. — На спор. Теперь должны мне по сто баксов.

Снова раздался его фирменный лающий смех. На этот раз у меня за спиной за компанию с ним разок хихикнул и водитель.

Гиена-Джоу служил дипломатом в посольстве Эфиопии. Занимал высокую должность, был советником посла, имел отношение к армии и разведке. Параллельно крутил свой грязноватый бизнес. А потом власть в стране поменялась, Эфиопия выбрала социалистический путь. Ловить по деревням девушек для отправки в западноевропейские бордели, что было, видимо, основным источником дохода Гиены, стало нельзя. Из дипломатов его тоже выгнали. Он долго где-то скрывался — и вот, выплыл на поверхность.

И теперь эта святая душа чего-то от меня хотела.

— Чем я могу быть тебе полезен, Большой Джоу? — аккуратно поинтересовался я.

Африканский человек Гиена пошевелился, сиденье под ним заскрипело жалобно и громко.

— Я хочу кое-что тебе рассказать, советский товарищ, — проговорил он, и в глазах его блеснули новые огни, резкие, недобрые… и мне пока не понятные. Но слово «товарищ» звучало у него похожим на оскорбление. — Рассказать про своё теперешнее житьё. Я не могу поехать на родину. Там сейчас правит ваш большой друг, Менгисту Хайле Мариам. Мне нельзя туда ехать, меня там сразу убьют. Они отобрали у меня всё! Мой дом в Аддис-Абебе… Знаешь, что придумали эти ублюдки? Они сделали из него школу! Проклятые нищеброды теперь водят туда своих худых вонючих детишек. Мне выть хочется, когда я об этом думаю! Ты хоть представляешь себе, какое это унижение для меня?..

Он сплюнул на пол микроавтобуса.

Мне подумалось, что сам Гиена будет куда вонючей тех ненавидимых им эфиопских детей. От него воняло — в прямом смысле. Но и в переносном тоже, ещё больше. Я отдал должное терпению майора: годами общаться с этой поганью и не свернуть ему шею… А руки ведь наверняка чесались это сделать. Но добытая информация дошла куда следует, и всё оказалось не зря.

— Ты спрашиваешь, чем можешь быть полезен… Я скажу тебе. Ты знаешь, сколько я для тебя сделал. Сколько притаскивал информации. Не нужно бросать меня, как отработанный материал! Я потерял свою прежнюю жизнь — в том числе и из-за тебя тоже. Поэтому мне нужна компенсация. Мне не на что жить! Ты должен платить мне как раньше.

Я посидел молча, переваривая это сообщение. И гадая, не послышались ли мне эти удивительные слова. Судя по сосредоточенной физиономии африканца, он говорил на полном серьёзе.

— Ты же деловой человек, Большой Джоу, — мягко ответил я. — Сам посуди: за что мне тебе платить? У тебя больше нет информации. Моя фирма не согласится отстёгивать доллары просто так.

С ним так и нужно было говорить, как с несмышлёным, отстающим в развитии ребёнком. Идиот даже не понимал, что сам послужил одной из причин того, что случилось у него на родине. С одной стороны — он и такие, как он, наживались на нищете своих земляков, вели себя хуже настоящих гиен. С другой — он продавал политические и военные секреты страны и стратегическую информацию. А теперь удивлялся, как всё неприятно повернулось.

— Ты прав, информации у меня нет, — вкрадчиво согласился человек-гиена. —

Нет информации. Нет дома, нет должности, нет дипломатического паспорта… Зато у меня есть кое-что другое.

Он вскинул на меня взгляд, и я увидел, что глаза моего необычного собеседника наливаются кровью, в прямом смысле этого выражения. Сонное спокойствие слетело с него. Передо мной сидел разъярённый, раздувающий ноздри дикий зверь. Крупный, опасный. И с дробовиком в руках.

— У меня есть моя злость, — прорычал он. — Есть желание отомстить! Тебе и твоей поганой, лезущей куда не надо стране. У вас в посольстве полно работников. Женщины, простые дипломаты. Кому-то из них может не поздоровиться. Не одному, многим. Многим! — Он глядел на меня серьёзно и свирепо. — Мы можем это сделать. У меня есть оружие и взрывчатка. Есть люди, готовые на всё. Да я сам готов на всё!

Последние слова он выкрикнул. Незажжённая сигарета вывалилась изо рта. Руки его с толстыми пальцами нервно вцепились в дробовик.

— Не горячись, Большой Джоу, — сказал я.

— А что мне ещё делать, кроме как горячиться? — взревел он. — А⁈ А⁈

Глаза его загорелись безумием, Гиена потряс в воздухе дробовиком. На какую-то секунду мне показалось, что он и вправду может из него бахнуть. Но нет, маханием дело и ограничилось. Жирдяй плюхнул оружие обратно на колени, по лбу его потекла струйка пота.

— Через неделю на этом месте в десять вечера. Приноси в том числе за те месяцы, что мы не виделись. Если тебя здесь не окажется, кого-то из советских найдут в канаве с перерезанным горлом. На следующий день — двоих. А потом ваши здания начнут взрываться. И всё это будет на твоей совести. — Гиена просверлил взглядом мой лоб почти насквозь. — Поразмысли, стоит ли оно того, чтобы упираться. Не так и дорого я прошу за вашу спокойную жизнь.

Он закончил.

— Я тебя услышал, — я поднялся, чтобы уходить.

— И ещё, — добавил Гиена напоследок. — Не думай, что я блефую. Поверь, если через неделю не появятся деньги, то всё будет так, как я тебе сказал.

Это были его окончательные слова.

— Я тебя услышал, — повторил я, открыл дверцу и покинул это зловонное логово.

Так здесь, наверное, ещё не выражались. Но это было неважно.

После запахов в микроавтобусе прохладный копенгагенский воздух показался сладким и кристально чистым. Я шагал к дому, а в голове крутился один вопрос. Что у них тут творится в этой Дании 1977 года? Сначала денежные подставы, теперь прямой рэкет… Не страна, а какой-то московский рынок в «святых» девяностых.

* * *

Мой дипломатический дом спал, на четыре подъезда светилось мерцающим телевизионным светом всего с десяток окон. В доме напротив наблюдалась такая же картина. В одном из двух окон семьи Гордиевских тускло горел свет от настольной лампы. Что делает там сейчас предатель в отсутствие дома жены? Читает книгу на сон грядущий? Или составляет донесение своим британским хозяевам? Жаль, пока не узнать. Но я над этим работаю.

Интересно, думал я, раскладывая перед сном диван и расстилая простынь, а вот это событие с наездом на майора этого африканского жиробаса… Было оно в той реальности, где в майора Смирнова никто не вселялся? Вряд ли я успел кардинально поменять здесь ход событий. Так что скорее всего встреча эта имела место.

А дальше было, наверное, вот что. Майор раздобыл где-нибудь оружие. И вряд ли это был «Макаров» или ТТ из резидентуры. Скорее всего он стащил табельный ствол у подвернувшегося под руку полицейского ротозея. Или отобрал «Калашников» у каких-нибудь мафиози или террористов — наверняка их тут пруд пруди, а майор по долгу службы их знает, просто мне пока эта часть его сознания открылась не полностью. С «Калашниковым» ему и привычней, по спецназовскому прошлому. А потом он разузнал, где искать этих бешеных эфиопов, пошёл и всех перестрелял. И правильно сделал. Потому что если кто-то обещает убивать, то лучше исходить из того, что он не блефует.

Жаль, что сам я такого проделать не могу. Не настолько ещё вошёл в роль. А тут не только африканцы, а ещё и колумбийцы. И со всеми надо как-то разруливать…

По этому поводу в голове забрезжила свежая и неожиданная мысль. Но сон уже наваливался и затапливал сознание своей парализующей пеленой. Так что думать мысль было уже некому, я заснул.

* * *

Ирину Гордиевскую я подобрал в сквере неподалёку от посольства. Она работала здесь же, в посольстве, в шифровальном отделе, так что выбраться сюда в обеденный перерыв ей было несложно. Увидев, что за рулём остановившейся рядом с ней машины сижу я, она проворно юркнула на заднее сиденье и захлопнула дверцу. Я сразу дал по газам. Кажется, никто нас там в сквере не заметил.

Отъехав пару кварталов, я отыскал свободное место в забитом машинами проулке и втиснул туда свой съёмный форд.

Заглушил двигатель, обернулся.

Ирина сидела у самой дверцы, нервно теребя в руках сумочку. Солнечные лучи падали ей на лицо. Она была красивая женщина, нестарая, ухоженная. Только чуть уставшая от своих семейных передряг, от необходимости делить крышу с нелюбимым человеком.

Я долго придумывал, как начать наш разговор. Но всё сразу пошло не так, как планировалось. Жена Гордиевского заговорила со мной первой.

— Вы от парткома? — спросила она.

Пока я удивлялся и раздумывал, не окажется ли мне на пользу быть от парткома, Ирина восприняла моё короткое молчание как знак согласия.

— Ну что ж… — Она решительно мотнула головой, и белые волосы колыхнулись. — Так даже лучше, пусть всё это закончится. Только знайте: не я это начала. Он уже давно… — Рука её потянула ремешок от сумочки, потом отпустила. — У меня ведь папа и мама из КГБ, меня трудно обмануть. А делать с ним вид, что всё нормально, я не хочу. Ради этих инвалютных рублей, и тем более ради его карьеры… Я его давно уже не люблю.

Жалея, что не прервал эти излияния в самом начале, я вздохнул. Хотя — может, для нашего с ней разговора такой её настрой будет и полезен.

— Послушайте, Ирина, — сказал я, оборачиваясь к ней на заскрипевшем сиденье ещё больше — Я не из парткома. Но я хотел поговорить с вами как раз о вашем муже.

Она вскинула на меня быстрый взгляд. Партком парткомом, но она прекрасно знала, в какой организации я служу — и не только оттого, что там же служил и её супруг. В посольстве все знали, кто откуда, шила в мешке не утаишь.

— У него что, неприятности?.. По основной работе?.. Что-то случилось?

Что за выражение в глазах сопровождало этот вопрос — тревога? скрытая радость? — определить было сложно.

— Можно и так сказать. — Я сделал паузу. — И всё гораздо хуже, чем вы можете себе представить. Олег… Есть информация, что он работает на разведку одной капиталистической страны. Он — предатель.

Ирина посмотрела на меня, как на сумасшедшего.

— Что вы такое говорите? Олег?.. Это… это ведь не может быть правдой!

Её лицо, в первый миг вспыхнувшее удивлением и испугом, выдавало теперь скрытое размышление. Я помолчал, давая ей время подумать. Пусть решит для себя: точно ли не может? Или всё-таки может?

— Почему вы делитесь этим со мной? — проговорила Ирина. К какому выводу она пришла, было пока непонятно.

— Во-первых, потому что вы не предатель. А во-вторых…

Я замялся, не зная, как правильно сформулировать деликатный аргумент о том, что супружество их с Гордиевским уже чисто формальное, так что…

— Ну да, я понимаю, — выручила она меня.

— И мне нужна ваша помощь. Уверенность у меня есть. А доказательств — таких, чтобы убедили всех — нет. Так бывает.

— Но зачем ему это? — Ирина стукнула себя кулаком по коленям и подалась вперёд. Мои слова о помощи она, кажется, не услышала. — У него же все есть! Работа, о какой другие только мечтают, должность. Квартира, машина, деньги… Зачем ему предавать?

— Наверное, затем же, зачем встречаться с любовницей, когда у него есть вы.

Её щеки на мгновение вспыхнули.

— Причины могут быть разными, — продолжал я. — Но не это сейчас важно. Ваш муж предатель, примите этот ужасный факт.

С минуту Ирина просидела молча.

— Но откуда… Откуда всё-таки вам это известно?

— Это не имеет значения, — отрезал я. — Важно другое: вы должны помочь мне остановить его.

— Я? Чем я могу помочь? — заволновалась она — Я ничего не знаю.

— Может быть такое, — сказал я, — когда вы что-то знаете, но просто не придаёте этому значения. Вы живете с ним, видите его каждый день. Подумайте, вспомните: не покажется ли вам теперь, в свете этого нового знания, что-нибудь в его поведении подозрительным? Может быть, тайные встречи — помимо тех, что бывали раньше? Необычные телефонные звонки? Необъяснимые траты? Вспомните все, что может показаться важным.

Ирина посидела, опустив голову, подумала.

— Нет… Я ничего такого не замечала, — покачала она головой. — Он же и так шпион. И к его тайным встречам, разного рода, я уже давно привыкла.

Она горько усмехнулась.

— Мы давно уже почти не разговариваем. На работе он всегда допоздна. Дома… Читает книги и газеты. Вечером делает пробежки.

— На рыбалку не ездит?

В посольстве было несколько компаний рыболовов-любителей, и ни к одной Гордиевский не принадлежал. Если он всё-таки где-то рыбачит, это могло быть интересно.

— Нет, рыбалку он не любит. Раз или два в неделю играет в бадминтон где-то в городе.

Да, о пробежках и бадминтоне я теперь тоже вспомнил, читал об этом. Наверняка он использовал это для своих предательских занятий. Впрочем, может быть, и нет, возможностей у него и так хватало.

— С кем он играет, не знаете? — спросил я на всякий случай.

— Не знаю. Может, он и вовсе не играет.

Да, логично.

— Фотографией не увлекается, никакие плёнки в ванной не проявляет?

— Нет.

— Жаль…

Собственно говоря, я и не очень рассчитывал, что Ирина Гордиевская принесёт мне на блюдечке какие-то убийственные доказательства. Больше она была нужна мне как союзник и помощник, на будущее.

— Хорошо, — сказал я. — Ирина, я понимаю, что вам пока трудно всё это осознать. Но вы должны понимать, насколько всё серьёзно. Ваш муж уже долгое время наносит колоссальный вред нашей стране. Вы должны помочь мне его остановить.

Она посмотрела на меня с настороженностью.

— Что я должна делать? Я мало что могу, я-то не шпион, меня ничему такому не обучали….

— Просто наблюдайте за ним, — сказал я. — Фиксируйте его необычные действия, запоминайте всё, что покажется странным. Обращайте внимание на мелочи. Все, что покажется вам подозрительным, будете сообщать мне. Может быть, он принесёт домой документы с работы. Может, что-то спрячет в квартире. Или, например, станет готовиться к отъезду.

Глаза Ирины округлились.

— Вы думаете, он может… попросить политическое убежище?

— Думаю, он давно готов и ради этого всё и затеял.

Ирина помолчала, обдумывая мои слова. Было видно, что мысли крутятся у неё в голове одна мрачнее другой. Я этой женщине совсем не завидовал.

— А если вы ошибаетесь? — наконец спросила она. — Если Олег невиновен, и всё, что у вас есть, просто сфабрикованная фальшивка?

Я мрачно покачал головой.

— Нет, Ирина. Увы. Это абсолютно исключено.

Ирина вздохнула. Наверное, она была подсознательно готова к чему-то подобному.

— Хорошо. Я… я попробую.

Я скрыл свою радость за спокойным коротким кивком.

Мы договорились с ней о системе условных знаков. Я объяснил, где находится моё окно в доме напротив её квартиры. Когда мне понадобится с ней увидеться, я буду ставить на подоконник пакет из-под сока. Если что-то помимо обычных цветочных горшков появится уже на её подоконнике, это будет означать, что у неё появилось срочное сообщение. Встречаться будем так же, как сегодня: я заберу её в том же сквере во время обеденного перерыва. Также она могла бросать записки в мой почтовый ящик в подъезде.

Но это было не всё из мною запланированного.

— А ещё… Ещё мне нужно попасть в вашу квартиру. Я хочу сделать обыск, пока там у вас никого не будет дома. Сегодня, прямо сейчас. Дайте мне ключи, к вечеру я их верну.

Вначале я не собирался просить об этом в первый же день. Хотел дать ей время. Но теперь подумал, что лучше ковать железо, пока оно горячо.

Пользоваться своей чудо-отмычкой для проникновения в квартиру я опасался: там мог стоять замок с дополнительной секретной начинкой. Тогда мало того, что не открылась бы дверь — саму отмычку заблокировало бы в замке, тем самым выдав мою попытку взлома.

Ирина испуганно посмотрела на меня.

— Ключ? Зачем?

— Чтобы найти доказательства его вины, — ответил я. — Если он что-то прячет дома, я найду это — и всё закончится.

— Я… я не знаю, — Ирина замялась. — Я боюсь. А если он решит вдруг поехать домой?

— Вы будете следить из кабинета за его машиной. Если он уедет, позвоните мне на свой домашний номер. Только ничего не говорите в телефон открытым текстом. Услышав ваш голос, я и так всё пойму.

— Я могу упустить его отъезд, у нас иногда бывает много работы.

— Ничего, я готов пойти на этот риск.

Видя её колебания, я применил неприятный, но весомый аргумент:

— Я разговариваю сейчас с вами, потому что полностью уверен, что вы к делам своего мужа не причастны. Но эту мою уверенность разделяют не все. Над вами нависла угроза. Помогая мне, вы докажете всем свою невиновность.

Ирина отвернулась и долго молчала, глядя в окно. Наконец, она раскрыла сумочку. Связка ключей звякнула, переходя из рук в руки.

Я с благодарностью кивнул.

— Спасибо. Вы поступаете как настоящий советский человек.

Назад ехали молча. Я высадил Ирину в пяти минутах ходьбы от посольства и рванул к дому Гордиевского.

Глава 13

С квартирой Гордиевских что-то было не так. Вроде и обстановка подобрана со вкусом, и мебель добротная, и ковры по тогдашней моде на стенах. А не хватало как будто чего-то, всё казалось холодным и неуютным. Может, впрочем, это я сам такого себе надумал, зная, что проживает здесь не семья, а два чужих, враждебных друг другу человека. Вынужденных делить эту жилплощадь по стечению обстоятельств. А перед посторонними не подавать вида, что от былой семьи остались у них одни лишь развалины и пепелище.

На кухне я долго не задержался. Это всё-таки женская территория, её Гордиевский использовал для тайников вряд ли. Нет, сунуть упакованную микроплёнку в пакет с пшённой или гречневой крупой это милое дело. Однако гарантии от того, что жена не сыпанёт запрятанное в кастрюлю и не зальёт водой — вообще никакой.

Вот пространство под ванной я проверял тщательно, лазил там на карачках и светил в темноту миниатюрным фонариком. Ничего. И в туалете в смывной бачок заглянул в обязательном порядке. Никаких поплавков-контейнеров там, к сожалению, не плавало.

Оставались зал и спальня.

Мягко ступая в натянутых поверх ботинок тряпочных бахилах, я прошёлся по этим двум комнатам. Бегло осмотрел их, поправил на руках тонкие матерчатые перчатки — и приступил к работе. Аккуратно простукал половицы, результат отрицательный, тайников не обнаружилось. Осмотрел плинтусы, убедился, что царапин и прочих следов частого снятия там нет. Потом взглянул на стены, с коврами и без. Их решил не трогать — какой смысл. Если там что-то и грюкнет обнадёживающе, ломать и вскрывать я всё равно ничего не стану.

Судя по всему, спальню единолично занимала Ирина. Там висел на стуле её коричневый махровый халат, письменный стол заставили тюбики и баночки с косметикой, на тумбочке примостился томик Чехова с закладкой в виде розовой ленты. В этой спальне витал слабый запах духов, которые я совсем недавно обонял в своей машине.

Гордиевский, соответственно, ночи проводил в зале на диване. Подушка, простыни и тёплое одеяло были на этом диване и сложены. На стуле повисли спортивные адидасовские штаны и кофта. С тумбочки глядел томик Пикуля. Понятно, не Шекспиром единым — наш интеллектуал не гнушался простого народного чтива.

Под диваном, за ним и внутри него никаких находок обнаружить не удалось. Также не оказался вместилищем предательских секретов и шифоньер — там я покопался в вещах аккуратно, чтобы намётанный глаз не обнаружил случившегося обыска.

А вот письменный стол содержал в одном из своих ящиков удивительную находку.

Сокрытые под небольшой пачкой газет и журналов, советских и иностранных, там обнаружились… другие журналы. Таких в Советском Союзе было точно не встретить. Это были журналы с гейским порно. Тут уже я порадовался, что на руках у меня перчатки. Вспомнилось, что об этом я тоже читал: Гордиевский действительно такое для чего-то покупал. Это заметили следившие за ним датчане из контрразведки ПЕТ (тогда он ещё не был завербован). Позже англичане даже проводили оперативное мероприятие, пытались свести Гордиевского с каким-то своим агентом-гомосексуалистом.

Увы, ни среди страниц обычных журналов, ни среди вот таких вот ничего секретного не скрывалось.

Что я надеялся здесь, в квартире предателя Гордиевского всё-таки найти? Книги с печатью «Библиотека английского посольства», газету объявлений о продаже недвижимости в Лондоне и пригородах, с карандашными пометками? Фотографию в обнимку с английским куратором Джеффри Гаскоттом? Письмо от директора МИ-6 с благодарностью за отличную работу и наилучшими пожеланиями? Или орден Британской империи в красивой коробочке? Это, конечно, вряд ли.

Подготовленные к передаче противнику секретные бумаги из резидентуры, фотоаппарат «Минокс» с отснятыми документами? Тоже едва ли.

А вот блокнот с шифрованными записями, наброски донесения, фотографические плёнки в специальных тюбиках, паспорт нейтральной и скромной страны на чужое имя — почему нет. Когда таскаешь информацию врагам уже несколько лет, неизбежно расслабляешься и допускаешь ошибки. На этом погорели многие.

Телефон в прихожей молчал, ещё минут десять-пятнадцать в запасе у меня имелось, потом нужно было возвращаться на работу.

Это время я решил уделить проверке книг. Три полки были заставлены полностью, разноцветные корешки покрывали буквы с солидными фамилиями. Меня, понятно, эти тома интересовали не своим литературным содержанием. Я стал методично доставать книги и перетряхивать страницы. Заодно проверил, не спрятано ли что-нибудь на полках позади книжных рядов. Увы, там ничего не оказалось.

Держа в руках новенький том Шекспира на английском, я застыл в задумчивости. Что-то в деле Гордиевского было связано именно с книгами, что-то серьёзное, существенное. Я напряг память… Тут на площадке застучали по ступеням шаги.

За дверью кто-то поднимался, я замер с книгой в руках, весь обратившись в слух.

И это случилось. Шаги затихли напротив двери. Тишина продолжалась не дольше секунды, и вот раздался тихий скрежет вставляемого в замочную скважину ключа. Шпион Гордиевский неожиданно приехал домой. Это не могла быть Ирина, её ключи от квартиры лежали сейчас у меня в кармане. Видимо, предупредить меня звонком у неё не получилось.

Времени у меня оставалось только на то, чтобы рассовать вытащенные книги обратно на место и заскочить в спальню, проход туда вёл прямо из зала. Или оставить книги, как были, на столе, а самому выскочить на балкон, с него на соседний — и так уйти. Но путь по балконам может получиться вовсе не бесшумным и незаметным. А книги на столе сразу выдадут, что в квартире кто-то побывал, причём буквально только что.

Томики с тихим шорохом встали на законные места. А я, успев боковым зрением увидеть открывающуюся дверь квартиры, схватил своё лежавшее на диване пальто и бесшумно нырнул в спальню. Оставалось надеяться, что сюда непонятно зачем приехавший в обеденный перерыв домой Гордиевский соваться не станет.

Тут мне пришло в голову, что он может заявиться сюда со своей любовницей, брюнеткой Лилей из советского Красного Креста. Ведь после моего недавнего вторжения в их квартиру для встреч проводить время там они наверняка опасаются. А здесь, пользуясь случаем и обеденным перерывом… Это для меня будет уже просто какое-то издевательство. Но нет, дверь закрылась сразу, предатель был один. Я не видел его, но слышал лёгкий запах одеколона.

Он пошуршал в коридоре, снимая пальто. Шаги протопали в направлении кухни. Зашелестел целлофановым пакетом, открылась и закрылась дверца холодильника — положил туда принесённые продукты. Хорошо бы, чтобы за этим он домой и заехал, а теперь по-быстрому отсюда убирался. Но нет: чиркнула спичка, вспыхнула газовая конфорка — хозяин квартиры решил попить чаю, а то и подкрепиться основательней.

Выход оказался для меня перекрытым: дверь наружу просматривалась из кухни, да и открыть её бесшумно вряд ли получится. Существовал путь в зал и оттуда на балкон, но, опять же: услышит. Я стоял в раздумье. Гордиевский возился на кухне, звенел посудой и что-то напевал себе под нос. Ну что, выскочить сейчас с криком «гав!!!», скорчив зверскую морду? А что, нормальный вариант. Я представил себе эту картину: противник мой хватается за сердце, валится на пол, бьётся в конвульсиях. Через минуту всё кончено. Гибель от переутомления, слишком много и усердно трудился, не жалел себя, бывает.

И тут большая и жуткая мысль шевельнулась в глубинах моей души — и отодвинула эти неуместные кривляния. Она всплыла на поверхность сознания, как всплывает в арктических водах стратегическая подлодка с ядерными ракетами на борту. Я сейчас с предателем один на один. Никто не знает, что я здесь. Так не стоит ли и правда?.. Привести в исполнение приговор от 1985 года об исключительной мере наказания за измену Родине. Избавить страну от предателя. И хоть год здесь пока другой, преступление уже совершено. И всё будет по справедливости. И по высшей, и по какой угодно.

Только вот… Способен ли я убить человека? Не защищая свою жизнь, не в пылу боя, а вот так: схватить его, ничего не подозревающего, прихлёбывающего чай вприкуску с бутербродом… И свернуть ему шею. Или заставить написать признание, которое послужит заодно предсмертной запиской, а потом вздёрнуть тело на люстре, воспользовавшись шнуром от утюга. Смогу? Вот, прямо сейчас?

Я заглянул себе в душу — и засомневался.

Физического ресурса и навыков майора для этого вполне хватит. Так может, к чёрту эти колебания? Иного случая может и не представиться. В следующем году Гордиевского переведут в Москву, это я знал. Но вдруг он уедет в самом начале января? Там я его уже не достану. Надо решаться…

Резкий телефонный звонок заставил меня вздрогнуть. А заодно прервал мои лихорадочные рассуждения. Гордиевский быстро оказался в коридоре и снял трубку.

— Слушаю!.. Да, я, кто же ещё… — Он недолго послушал собеседника. — Когда это случилось? Понял, скоро буду.

Наскоро доделав свои кухонные дела, хозяин квартиры схватил с вешалки пальто и торопливо хлопнул дверью. Под скрежет запираемого замка и удаляющиеся по лестнице шаги я утёр выступившие на лбу капли пота.

И малодушно порадовался, что не пришлось никого душить.

* * *

Пора было покидать это неуютное жилище и мне. Я прошёлся по комнатам, проверяя напоследок, не оставил ли ненароком каких-нибудь следов. Никуда, кроме прихожей и кухни, Гордиевский не заходил, мне повезло. Или это ему повезло.

В зале мой взгляд снова привлекли полки с книгами. Я не успел проверить их все, и сейчас решил это доделать. Протянул руку туда, где стояли тома русской классики, а среди сочинений Чехова темнел пустой проём, эта книга лежала в спальне у Ирины. Рука коснулась шершавых обложек — и остановилась.

Я вспомнил.

Оставил в покое русскую классику, взял с полки томик Шекспира, один из нескольких. Издание было добротное, сувенирное. Чёрная солидная обложка, золотое тиснение букв. Может, это и была та самая книга, подарок от английских друзей.

Да, в такой книге у предателя и был устроен тайник. Там, под форзацем, ждал своего часа лист целлофана с напечатанным на нём подробным планом побега, на случай провала. Побега не отсюда, из Дании, а уже из СССР. Лист этот Гордиевский и извлёк потом в Москве: подержал томик в воде, забрался, опасаясь установленных в квартире скрытых камер, в тёмную кладовку — и распотрошил шекспировскую дорогую книгу. Ну, это если не соврал потом в мемуарах.

Но здесь ли уже тот секретный том, и в каком именно из них запрятана улика, это был вопрос. Тем более, я не был уверен, что той самой книгой был именно Шекспир.

Вдохновлённый своим полезным воспоминанием, я тут же и придумал, как это можно проверить. План следовало осуществить в ближайшее время, не откладывая.

А теперь нужно было поспешить на рабочее место. Гордиевского выдернули из дома, с обеденного перерыва — наверное, в резидентуре или в посольстве что-то случилось. Я ещё раз осмотрел комнаты и кухню — и покинул квартиру.

Когда сбегал по ступеням вниз, осознал одну вещь. Мысль была существенная, и обдумывал её я уже в машине, проносясь по копенгагенским разноцветным многолюдным улицам и простаивая на перекрёстках на красный свет светофоров.

То, что я не придушил Гордиевского у него на квартире, это было очень хорошо и правильно. Потому что моя задача — не этот притаившийся в датской резидентуре предатель и вражеская крыса. Я слишком на нём сконцентрировался и за деревьями перестал видеть лес. Главная моя цель — обнаружить других крыс, крупных, жирных. Которые завелись в Москве, в тишине и сумраке властных кабинетов. Сидят там, ждут, когда наступит их время. Да скорее и не сидят и ждут, а роют норы и ходы — размером с туннели метрополитена. От которых, в том числе, и рухнет в недобрый час всё здание советской империи.

Надо прищемить Гордиевскому хвост, и тогда они, эти мега-крысы, может быть, заспешат к нему на помощь и себя проявят. Помогли же они ему в 1985 году бежать из страны, хотя это наверняка было для них рискованно. Глядишь, и сейчас повылезают.

А вот что мне тогда делать, как с ними бороться, то уже другой вопрос.

Лишь бы вылезли.

* * *

Пока, правда, вместо внутренних скрытых врагов вылезло кое-что другое.

Гордиевского вызвали в посольство вот по какой причине: посол Николай Григорьевич Егорычев собрал срочное совещание. В нашей дипломатической миссии произошло ЧП. В городе, по дороге от места проживания к территории посольства, имело место нападение на сотрудницу посольской столовой Наталью Караваеву. Ну, как нападение…

На всякий случай я уже приготовил составленное протокольным языком сообщение для посольской газеты о том, что некий хулиган «окликнул советскую гражданку К. с намерением завязать разговор на иностранном языке, а в дальнейшем попытался применить к ней действия оскорбительного характера». Чему эта самая гражданка К. «дала решительный отпор, после чего укрылась от преследователя на территории посольства».

Казалось бы, ну пристал к эффектной, хоть и несколько полноватой женщине на улице какой-то пьяный придурок. Такое случается, попадаются индивидуумы даже среди сдержанных скандинавов. Но в деле присутствовал нюанс: обидчик Натальи был чернокожий.

— Вот таке-е-енный не-е-егр! — плаксиво жаловалась повариха, размазывая по лицу потёкшую косметику.

— Преклонных годов? — уточнил посол Егорычев, иронично сверкнув очками.

— Что?.. Нет, не преклонных…

Какой-то чёрный мужик лет тридцати вынырнул из переулка у неё на пути, начал высказывать ей что-то агрессивное и размахивать руками. Наталья иностранными языками не владела и ничего не поняла. Поэтому, немного подумав, она просто послала нежелательного собеседника подальше и продолжила свой путь. В ответ на это незнакомец последовал за ней и, изменив тактику, попытался ухватить за мягкое место. Исходя из того, что у Натальи большинство мест мягкие, ему это, видимо, в какой-то мере удалось. Дальше Наталья залепила сумочкой по наглой морде и рванула к посольству, благо там было уже недалеко и у ворот дежурил полицейский.

— Может, он с добрыми намерениями? — посол Егорычев уже откровенно забавлялся. — Ну, там, познакомиться хотел?

Теперь, когда после страшного слова «нападение» картина вырисовывалась скорее комичная, он расслабился. Как и остальные — и собравшиеся в кабинете, и толпящиеся под дверью.

А вот поначалу, под вопли перепуганной поварихи, которые слышало пол-Копенгагена, весело в посольстве никому не было. Доктор Лапидус даже притащил ей из своих запасов какие-то капли.

Меня случившееся забавляло мало. Появление рядом с посольством чернокожего мужика после моего вчерашнего общения с толстым африканцем Гиеной на простое совпадение не тянуло. Это в 2025 году чёрных в Скандинавии, наверное, больше, чем белых. В 1977 было по-другому.

Гиена решил подкрепить свои жёсткие обещания небольшим намёком. Чтобы в отпущенные мне три дня я о нём не забыл и думал в правильном направлении. Теперь этот внезапно возникший африканский фактор нужно было обязательно учитывать.

Но моих планов на вечер это не отменяло. Поэтому я просканировал память майора Смирнова и среди его воистину широчайших контактов в Копенгагене отыскал одного человека. Это был армейский служащий, что-то наподобие нашего прапорщика (да, некоторые вещи интернациональны). Никакими военными секретами он не обладал, польза от него заключалась в другом.

В данном случае в том, что у него можно было приобрести дымовую шашку армейского образца.

Глава 14

Пожар в доме, где жил Гордиевский, начался примерно в полдвенадцатого ночи. Я мог наблюдать его, что называется, из первых рядов. По-другому и быть не могло, ведь я сам это событие и организовал.

Капиталистический коллега нашего отечественного прапорщика меня не подвёл: дым с крыши валил знатно. Хватило бы, чтобы спрятать от ударной авиации стран Варшавского договора целый натовский полк. Проживающие в доме дипломаты разных стран выбегали на улицу, наскоро накинув одежду и впопыхах схватив только самое ценное (и не очень тяжёлое). Отойдя от здания, задирали головы и тревожно смотрели на клубящиеся дымные массы. Массы, уносимые порывами ветра, улетали в ночное небо.

Воздух полнился вонючим гаревым запахом, топотом ног по лестнице, стуком в двери, крикам:

— Пожар! Выходите, горим!

Кричали на разных языках.

Мне было совестно наблюдать, как эти испуганные люди топчутся под окнами своего дома. Фальшивый пожар получился довольно жестоким розыгрышем, и я сожалел, что мне пришлось к этому прибегнуть.

Но, говоря по правде, больше я переживал о другом — чтобы всё это было не напрасно.

Ирину о запланированной чрезвычайной ситуации я предупредил заранее: встретился с ней ещё раз, уже в резидентуре, вызвавшись забрать в её отделе нужные нам материалы по дешифровке. У неё в этом дымном и суматошном мероприятии была своя, особая миссия.

Скоро прилетели штук пять пожарных машин — с сиренами и мигалками, всё как положено. По двору забегали ребята в комбинезонах и блестящих шлемах. Они раскатывали шланги и готовили выдвижные лестницы. Но пока они всем этим занимались, дым стал иссякать и быстро сошёл на нет. Тогда двое пожарных побежали в подъезд, а оттуда — на крышу.

Спустились они минут через пять и сразу направились к своему старшему, усатому здоровяку с румяным и сердитым лицом. Видимо, они обнаружили то, что осталось от моей дымовой шашки.

Ещё через минуту гражданам объявили, что опасности нет и они могут возвращаться в свои квартиры.

Наутро с выездом на работу я чуть задержался. И не зря: в почтовом ящике меня ожидала записка от Ирины. С бьющимся сердцем я развернул сложенную бумагу. Я заранее настраивался на неудачу, суеверно ожидая увидеть там надпись: «Ничего». Или крестик. Или прочерк. Или унылую цифру ноль.

Но нет, записка оказалась более содержательной. Там было написано три слова: «Шекспир, сборник сонетов».

Итак, выбегая поздним вечером на улицу под крики о пожаре, исполняющий обязанности резидента советской разведки в Дании Олег Гордиевский вместе с деньгами, документами и представляющими ценность вещами не забыл захватить с полки книгу английского писателя Уильяма Шекспира. Среди страниц которой ничего заложено не было, из Шекспиров я специально и тщательно проверил каждый том.

Спасибо, это всё, что мне было нужно знать.

Такое доказательство не примут в суде. И для высших чинов КГБ его тоже едва ли будет достаточно. Зато его хватило, например, для жены Гордиевского Ирины. И, что было ещё важнее: теперь я сам убедился, что этот человек действительно предатель.

* * *

Утром состоялось собрание резидентуры. Председательствовал Гордиевский. Вид он имел хмурый и не выспавшийся. Перед этим он побывал у посла, и настроения это ему определённо не добавило.

— Товарищи, — начал он ровным голосом, восседая во главе длинного стола. — Как вам известно, минувшей ночью произошёл инцидент. На крышу дома, где проживают сотрудники нашего посольства, была брошена дымовая шашка. Это вызвало панику, могли быть серьезные последствия. Николай Григорьевич выразил обеспокоенность и поручил нам разобраться в этом вопросе в кратчайшие сроки.

Он окинул взглядом присутствующих, ни на ком особенно не задержавшись. Легкий отблеск света играл на стеклах его очков. Мне не к месту подумалось, что у него точно такие же очки, в каких на многих фото запечатлён глава КГБ Андропов.

— Итак, — продолжил Гордиевский, — у кого какие соображения? Меня интересуют ваши версии: что это было? Высказывайтесь коротко и по существу.

Первым, как самый старший из всех, слово взял Пеняев.

— Я думаю, это просто хулиганы, — прошамкал он и потёр свой красноватый нос. — Датская молодежь, лоботрясы и бездельники. Насмотрелись западных фильмов, вот и решили покуражиться. Мы вот в юные годы тоже…

— Понятно, Яков Борисович, — прервал его Гордиевский. — Вашу мысль я уловил.

С Пеняевым и правда всё было понятно. В своём стремлении спокойно и без проблем досидеть до пенсии он очень хотел, чтобы вокруг совсем ничего не происходило. А когда что-то всё же случалось, он убеждал себя, что это мелочи и беспокоиться о них не стоит.

Те, кто всегда крутились рядом с Пеняевым, осторожно поддакнули.

— А откуда информация о том, что это была дымовая шашка? — поинтересовался доктор Лапидус.

— От источника в Пожарной службе, — ответил Гордиевский с некоторой, как мне показалось, холодцой в голосе.

Интересно, подумалось мне, а знает ли он об отношениях доктора и его Ирины? Но это сейчас к делу не относилось.

— А нельзя ли попросить предоставить эту самую шашку нам, посмотреть? — спросил Лапидус.

— Настолько рисковать своим источником я не могу, — сказал Гордиевский с таким видом, что доктор предпочёл свои расспросы прекратить.

Тут своё слово решил высказать Василий Кругляев. Мне показалось, сделал он это в пику старику Пеняеву, очень тот его раздражал. Вася заговорил о том, что случившееся похоже на провокацию и это может быть только началом чего-то более масштабного и неприятного. И предлагал отнестись к событию внимательнее.

Вася высказывал толковые вещи, только при этом он позабыл один важный момент: инициатива наказуема. И скоро он смог в этом убедиться.

А пока обсуждение продолжалось.

— Может, это всё проделки преступных элементов? — подал голос капитан Журавлёв, наш с Васей сосед по кабинету. — В квартирах ничего не пропало?

Гордиевский помедлил с ответом. То, что всё произошло в доме, где проживал он сам, ставило его в своеобразную позицию. Он был одновременно и одним из следователей, и потерпевшим.

— Насколько мне известно, не пропало, — сказал он.

— Надо потребовать, чтобы полиция уделяла больше внимания охране мест проживания дипломатического корпуса! — заявил Пеняев. — Или назначать на ночь дежурных из числа работников посольства.

Было понятно, что сам он ввиду своей заслуженности в этих дежурствах участвовать не собирается.

— Хорошо, — сказал Гордиевский, подводя итог. — Версий много, конкретики нет. Нам нужно провести расследование инцидента, тщательное и, главное, быстрое. Провести его назначается майор Кругляев.

Так награда нашла своего героя.

— Чуть что, сразу Кругляев, — пробурчал Вася себе под нос.

— А в помощь ему, — продолжал Гордиевский, не обращая внимания на Васино ворчание, — предоставляется майор Смирнов.

Он коротко взглянул в мою сторону.

— Будем считать, что для вас обоих это возможность реабилитироваться за неудачу в Швеции.

Мы с Василием переглянулись. Я уныло кивнул.

Кисляка, который тоже участвовал в провальной лыжной операции, к нашей расследовательской миссии не присовокупили. Это было, конечно, к лучшему.

Гордиевский окинул взглядом присутствующих.

— Итак, Кругляев и Смирнов занимаются этим делом непосредственно. Но и остальные должны отнестись к произошедшему со всей серьёзностью. Поднимайте свои контакты, ищите, узнавайте. Появится что-то по делу, сразу докладывайте мне лично. Николай Григорьевич ждёт от нас результатов в самое ближайшее время.

* * *

Милицейскую служебную мудрость о том, что самое главное в расследовании это не выйти на себя самого, я, конечно, слышал. Поэтому разговор по пути к дому Гордиевского у нас с Васей получился своеобразный.

Ехали мы на моём фольксвагене, секретный форд из проката я ещё вчера припарковал и оставил на полпути между квартирой и посольством.

Зарулив в случайный проулок, я остановился. Тротуары здесь были пусты, только на капоте впередистоящей машины примостился большущий серый кот. Он бросил в нашу сторону равнодушный взгляд и отвернулся. Интересно, подумал я мельком, по внешности человека чаще всего можно определить, что он иностранец. А вот коты всего мира одинаковы. Вот кто настоящие интернационалисты.

— Не надо нам туда ехать, — сказал я Васе.

— Это ещё почему? — опешил тот.

— Я знаю, кто притащил на крышу дымовую шашку.

Он недоверчиво вскинул брови.

— Ну и кто же это?

— Я.

Василий повернулся.

Василий уставился мне в лицо.

Василий смотрел мне в лицо долго и пристально.

— Вот ты больной, — проговорил он наконец.

Я пропустил этот его вывод мимо ушей. И принялся кое-что ему рассказывать.

Рассказал я, на самом деле, не очень много. О том, что теперь я знаю о предательстве Гордиевского наверняка. О томике Шекспира с тайником между форзацем и обложкой. Что хранится томик у предателя в квартире. И о том, что удостоверился я в этом именно благодаря вчерашнему фальшивому пожару.

О роли в этом Ирины Гордиевской я говорить не стал.

— Но как ты узнал о книге? — задал Василий резонный вопрос.

— Методом агентурной работы, — ответил я.

Такой ответ исключал дальнейшие расспросы. В среде разведчиков было не принято раскрывать своих агентов, исключений не делалось даже для самых надёжных и доверенных коллег. И в этой традиции заключался глубокий смысл. Агент мог провалиться, произойти это могло по массе различных причин. И провалы эти время от времени случались, контрразведка не зря ела свои бутерброды с тунцом. Так что лучше было лишний раз не сеять зёрна недоверия.

На тротуар рядом с машиной спикировала стайка воробьёв. Они зачирикали, выясняя какие-то свои птичьи разногласия. Кот оживился и стал к ним присматриваться. Но воробьи в наличие на капоте машины притаившегося кота не верили.

Воробьи не верили в кота, а Вася Кругляев не верил в то, что подполковник КГБ Олег Гордиевский — предатель. Я Васю не винил. Пусть пока не верит. Чтобы поверить в такое, нужно время, больше времени.

Тогда я рассказал Васе Кругляеву про Гиену и других эфиопов. И вот тут Вася поверил сразу. Мне даже царапины на кулаках показывать не пришлось. Наверное, настоящий майор Смирнов был мастер попадать в подобные передряги. Ну, в этом за первенство я с майором мог бы уже и побороться — ведь у меня помимо эфиопов были ещё и колумбийские наркоторговцы.

Недалеко от нас остановились двое пацанов среднего школьного возраста. Они спугнули воробьёв. Кот, не будь дураком, спрыгнул с капота и укрылся под машиной.

Я убедил Васю доложить Гордиевскому, что диверсию с дымовой шашкой совершили африканцы. После того, как они стали щупать наших поварих, с ними нужно было разбираться не откладывая. Сделать это, опираясь на помощь и возможности резидентуры, было бы для меня удачным поворотом.

Мы всё-таки поехали к пострадавшему дому. Поставили машину, покрутились там для вида минут десять, постучались в пару квартир. Потом заметили возле мусорных контейнеров пьяненького мужичка бомжеватой наружности. На лицо он был удивительно поход на актёра Шона Коннери, только с яичной скорлупой в бороде. Мы спросили, не видел ли он здесь вчера перед пожаром двух подозрительных африканцев. Недолгий разговор и бумажка в десять крон убедили его, что африканцев вчера вечером он определённо видел. Двух, а то и трёх, причём подозрительных в самой крайней степени.

Дальше я подвёз Васю к его дому. Договорились разойтись по своим делам и встретиться уже вечером в резидентуре. Перед тем как уходить, Вася взял меня за воротник пальто. Помялся, кривя рот, потом проговорил:

— Слушай… Ты в последнее время какой-то… не такой. Странноватый немного. Всё нормально у тебя?

Это было неожиданно, и на секунду я растерялся. Накатило вдруг жгучее желание сказать правду, насилу удержался. Ответил, что за последнее время изрядно устал. Зима, холод, авитаминоз. И ещё бессонница. Убедил или нет — не знаю. Может, и убедил, здесь многие устали, работа тяжёлая, нервная.

Куда пошёл Вася, я не спрашивал. Сам я отправился к Леонардо. Мне требовалась от него небольшая помощь.

* * *

— Привет, Ник! — вскричал бразильский оболтус при виде меня. — Ты уже отыскал, куда нам реализовать мой кофе?

В его распахнутых глазах заблестела надежда.

— Пока нет, — вынужден был я его разочаровать, — но я над этим работаю.

Встреча наша происходила в небольшом кафе, где Леонардо просиживал большую часть времени. Стены здесь покрывали фотообои с видами песчаных пляжей, тропические растения протягивали из кадок свои зелёные лапы. Наверное, в этом месте он чувствовал себя как дома.

Я объяснил Леонардо, зачем к нему пришёл. Мне требовалось узнать, где обитает африканский человек Гиена и его банда. И за этим я обратился как раз туда, куда было нужно. Копенгаген 1977 года оказался не так велик и разнообразен, чтобы целая толпа эфиопов могла укрыться здесь, не привлекая внимания.

— Я слышал о них, — кивнул Леонардо. — Где они кантуются, не представляю. Но знаю того, кто может тебе помочь.

Да, Леонардо был полезный человек. Я вполне понимал, зачем майор Смирнов с ним возился. В некоторых вопросах он был вообще незаменим. Не так давно он знакомил майора с двоюродным братом датской королевы Маргрете Второй (этот тип оказался бесполезным алкоголиком и любителем посидеть в ресторанах за чужой счёт — но зато как звучало: «Брат королевы!»). А теперь нам предстояло нырнуть в совсем другой сегмент датского общества.

— Поехали, — сказал я тоном, не терпящим возражений.

Поворчав о том, что на улице холодно и ветер, Леонардо неохотно вылез из-за стола. И попробовал бы он оттуда не вылезти.

Мы поехали в сторону северо-запада.

Постепенно исторические районы Копенгагена сменились местами попроще. Отсалютовал бетонным мечом памятник какому-то из королей, мелькнули деревья парка. А дальше пошли серые панельные многоэтажки.

Чем дальше отъезжали мы от центра, тем неказистей становился вид за окном. Тротуары запестрели мусором. Фасады домов стали облезлыми и пошарпанным. Машин было мало, да и те — убогое старьё. А люди выглядели так, что хоть вызывай съёмочную группу передачи «Международная панорама». Здесь на мой фольксваген с дипломатическими номерами глазели с удивлением. Иностранцы из посольств заезжать сюда благоразумно избегали.

Проехал полицейский автомобиль, и смотрелся он на этих улицах как настороженный чужак.

— Сюда, сюда, — указывал Леонардо рукой в замшевой перчатке. — А вон за теми сеньоритами на углу — налево.

Сеньориты стояли у стены, характерно выдвинув вперёд колено. Они вовсю уставились на нас, в глазах их светился коммерческий интерес. Все они были так страшны, что просто не дай боже.

А мы ввинчивались в самую глубь этого маргинального района. Помойки, изрисованные стены, дыры на месте окон. Ржавый остов машины и скачущие по нему чумазые пацаны. Тёмные личности посматривают исподлобья и греют руки у костра. Изнанка красот и благополучия центральных улиц.

В наше время многие уже поняли, что советская пропаганда не врала, разве что несколько сгущала краски. Сейчас я наблюдал вокруг себя настоящее гетто. Может, не такое жуткое, как в городах США или как бразильские фавеллы, о которых так любил рассказывать Леонардо. Но зрелище было и впечатляющее, и печальное. Нет, и у нас есть места, где по темноте с тебя могут сдёрнуть шапку или отжать мобилу и кошелёк. Да и в СССР наверняка были. Но чтобы целые районы, как будто специально выделенные для обитания представителей городского дна… У нас я такого не видел, и от других тоже не слышал. О девяностых не говорим. В те годы у нас любые районы были такими.

Тем временем улица упёрлась в местную торговую площадь. Здесь царило оживление. На поперечной дороге сновали люди и транспорт, среди машин попадались не совсем убитые экземпляры. Ряд маленьких магазинчиков зазывно кричал яркими вывесками. Запахи специй и шашлычного дыма проникли в салон и щекотали ноздри.

— О, вот он, вот он! — Леонардо неожиданно дёрнул меня за рукав. — Вон тот чувачок, это Хаким, марокканец. Сейчас я его приведу.

У заклеенной объявлениями круглой тумбы переминался с ноги на ногу щуплый парень в короткой красной куртке и обвисших джинсах. На голове пестрела узорами вязаная растаманская шапочка. Мой спутник выскочил из машины и направился к нему.

Парень узнал Леонардо, заулыбался. Они поздоровались за руку, причём каким-то своеобразным замысловатым образом. Коротко о чём-то переговорили. Потом эти двое заскочили на заднее сиденье.

Я собирался расспросить Хакима, узнать интересующую меня информацию. И сунуть ему в благодарность пару купюр. Но тут случилось неожиданное. Стоило мне повернуться, как тот шарахнулся от меня, как нашкодивший кот от веника. Ругнулся на неизвестном языке, толкнул дверцу и вывалился наружу. Подскочил и стреканул к воротам рынка.

— Лови, лови его, Ник! — завопил Леонардо во всё горло. — Он один, кто знает, где искать эфиопцев! Других у меня нету!

Я выскочил из фольксвагена и рванул за этим чёртовым Хакимом.

Глава 15

Что же так перепугало беднягу Хакима, было непонятно. Может, обознался и с кем-то меня спутал. Или, скорее, безошибочным чутьём мелкого преступника распознал во мне представителя силовых структур. Правда, немного ошибся с ведомственной принадлежностью. И даже со страной. Ну, не было у него времени определять такие нюансы. Когда торгуешь афганской анашой прямо на улице, лучше сначала бежать, а уже потом думать.

Этим быстроногий марокканец сейчас и занимался. В смысле, бежал. Он нёсся, зайцем петляя между людей. Пролетал мимо лотков рыночных торговцев, как красная молния. Яблоки и апельсины сыпались на землю от поднятого им ветра и скакали у меня под ногами. Он задел толстяка с рюкзаком, тот заорал ему вслед благим матом. И тут же проглотил свой крик, когда мимо него скорым поездом пронёсся я.

Марокканец на бегу увернулся от тележки с капустными кочанами, стукнулся плечом о стойку тента, конструкция пошла ходить ходуном. Раздались новые крики. Чем закончилось, я не видел, мимо шатра успел проскочить.

Красная куртка юркнула в узкий проход. Я ринулся туда же. Поскользнулся, устоял на ногах, но снёс какого-то не вовремя вылезшего на пути мужика. Извиняться было некогда. Я бежал. Вокруг мелькали прилавки и лотки, ящики, испуганные лица. Люди жались по сторонам, пялили ошалевшие глаза.

Скоро впереди выросло строение, сарай или склад. По бокам — тоже стены. Беглец, казалось, загнал себя в ловушку. Но нет, проскакав горным козлом по куче ящиков, он оттолкнулся от забора и сиганул на крышу. Прогремел подошвами по железу, торжествующе обернулся — и пропал из поля зрения.

Я выругался. Крыши, опять эти гадские крыши!

Повторив его маршрут, я оказался наверху. Изо рта облаками валил пар. Красное мелькнуло не очень далеко. Увидев, что я уже рядом, Хаким выпучил глаза и заработал ногами изо всех сил. Застройка здесь была — просто мечта паркурщика. Сараи, гаражи, одно- и двухэтажные домики, заборы. Всё плотно, тесно. Морозное солнце отражалось в окнах, сверкало на изгибах водосточных труб и в осколках битого стекла.

Второй этап нашего забега начался тут же, без передышки.

Ветхий шифер хрустел под ботинками. Ноги скользили на обледеневшем рубероиде. Гаражные ржавые коробки стонали под моим весом. Я летел по этому всему так, что ветер свистел в ушах. Тело работало как запрограммированная машина, мне оставалось только не мешать.

Тут красное впереди меня куда-то пропало. Мне это не понравилось. Не хватало ещё, чтобы после всего нашего слалома этот шкет смог улизнуть.

Я остановился и прислушался. Рыночные разнообразные звуки сюда хоть и доносились, но были приглушены расстоянием. Здесь же было тихо. Но нет, через две-три секунды кое-что я таки услышал.

Это было рычание. Рычали внизу, в одном из дворов.

Мне стало понятно, в чём дело. Беглец понял, что силы у него на исходе. Увидел двор, где можно спрятаться и отсидеться. И спрыгнул туда. Но не тут-то было: место только казалось необитаемым.

Отправившись на звук, я сразу отыскал нужное. Узкий двор был заставлен какими-то мешками. В одном месте в пространство между ними вжался незадачливый паркурщик. А на него надвигался здоровенный доберман. Он был готов к прыжку. И осуществить его собирался в самые ближайшие мгновения.

— Эй! — крикнул я. — Фу!

Пёс дёрнул ушами и повернул голову. Но лишь на секунду.

— Тихо, тихо… Хорошая собака… — приговаривая это, я начал спускаться во двор.

Мешки разъезжались под ногами. Нагромождение грозило обрушиться, завалив при этом и четвероногого, и двуногого. А может, и меня с ними заодно.

Наконец я был внизу.

Хаким отчаянно взглянул в мою сторону и забился глубже в мешки.

Пёс переключил своё внимание с него на меня. Шкарябнул по бетону задней лапой, оскалил зубы. Клыки у него были что надо. Но у меня имелись свои преимущества. И главное из них — уверенность и майорская подготовка, навыки противодействия вот таким зверюгам. И готовность эти навыки применять.

Доберман коротко прорычал. Я решительно нахмурился, уставился в его желтоватые глаза. И рыкнул в ответ.

Теперь выбор был за псом. Он мог запросто броситься на меня. А мог поступить умнее. Я дал ему несколько секунд на раздумья, потом сделал небольшой шажок вперёд. Исход поединка, если он состоится, для меня был ясен заранее. Вот пальто будет жалко.

Мой зубастый противник оказался умным псом. Глухо ворча, он отступил, сначала немного, потом подальше.

Вот и хорошо.

— Поднимайся, — я протянул Хакиму руку, продолжая посматривать при этом на собаку. На человека, конечно, тоже смотрел. Не хватало ещё, чтобы он сунул в меня с перепуга ножиком.

Тот поднялся, но продолжал жаться к мешкам.

— Ты чего убегал?

Он не отвечал, только порывисто дышал и вращал глазами.

— Я не из полиции, — терпеливо объяснил я ему. — И не из мафии. Я русский. Советский дипломат.

Эти слова подействовали — но совсем не так, как я рассчитывал. Хаким вздрогнул. Прошептал тихо: «Кей Джи Би…» И рванулся вверх по мешкам. В тот же миг и пёс глухо рыкнул и дёрнулся к нам.

— Стоять! — гаркнул я им обоим.

Доберман затормозил едва уже не на лету. А марокканец, которого я успел схватить за ботинок, грохнулся мне под ноги.

— Мы сейчас уйдём отсюда, — сказал я, обращаясь к псу. — И ничего здесь не возьмём. Потерпи минуту.

Повернулся к парню. Тот таращился на меня, лицо его полнилось ужасом и обречённостью.

Конечно, подумалось мне. Если у него на глазах стокилограммовый мужик под сорок лет возрастом скачет по крышам как двадцатилетний, а потом взглядом загоняет в угол свирепую бойцовую псину. И говорит, что он советский. Понятное дело, что он из великого и ужасного Кей Джи Би.

Да уж, запугали их тут знатно.

Ну и правильно.

— Ты прав, я из Кей Джи Би, — зыркнул я ему в лицо. — И я готов на всё. Но от тебя мне нужна только информация. Я знаю, что тебе известно, где скрывается африканская банда Большого Джоу. Где он засели? Говори!

Он дёрнул кадыком, потом залепетал что-то невразумительное. О том, что я ошибаюсь, и ничего такого он не знает.

— Эти эфиопы, — проговорил я, бешено сверля его взглядом, — совершили плохое в отношении страны СССР. Они наши враги! Ты тоже хочешь стать нашим врагом, парень? Правда хочешь? Тогда я сделаю тебе небольшой укол, заберу тебя с собой, потом запакую в большую коробку. И отправлю тебя дипломатической почтой.

На меня нашло злое, жестокое вдохновение. Я вдруг понял, как нужно правильно врать, блефовать и брать людей на испуг. Просто надо самому поверить в то, что говоришь. А дальше всё выйдет само собой.

Мой перепуганный собеседник вжался в мешки. Боковым зрением я заметил, что пёс поджал уши и ненароком посматривает, куда бы ему спрятаться.

— Ты очнёшься в Сибири! — ткнул я пальцем Хакиму в грудь. — С пилой в руках! И будешь валить лес всю оставшуюся жизнь! А когда ты состаришься и умрёшь, твоё тело пустят на корм бурым русским медведям!

Тишина во дворе провисела недолго. Захлёбываясь словами и перебивая сам себя, Хаким рассказал всё, что знал.

Ещё бы ему было не рассказать.

* * *

Гордиевский выслушал Васин доклад и почесал гладко выбритый подбородок.

— Ваши предложения?

Вася нерешительно глянул в мою сторону.

— Николай тут предлагает…

— Да, ситуация сложилась таким образом в том числе из-за меня, — подключился я к разговору. — Эти люди имеют претензии к Советскому Союзу и ко мне лично. Настроены они решительно. Недавнее происшествие с Натальей из продовольственного отдела не случайность, а звено той же цепи…

— Почему не сообщил сразу? — прервал меня Гордиевский.

Я встретил взгляд его холодных серых глаз.

— Не был уверен. Теперь убедился, — ответил я. — Есть сведения, что готовятся новые провокации. Эта эфиопская группировка перешла границы дозволенного. Разобраться с ними нужно жёстко. Чтобы это послужило уроком для других.

Наш предавший страну начальник поднялся. Половицы заскрипели от его шагов. Мы с Васей ждали его решения. Кроме нас в кабинете никого не было.

— Что для этого потребуется? — спросил Гордиевский, возвратившись за стол.

— Оружие, — сказал я. — И немного боеприпасов. Из резидентуры никого задействовать не нужно: я привлеку доверенных людей из местных.

На последних словах Гордиевский чуть шевельнул бровями. Правильно — пускай гадает, что это у меня там за отряды. Пусть нервничает, пытается узнать. А я пойду туда один. В крайнем случае возьму в помощь надёжного и молчаливого Йенса.

— Я настаиваю на своём участии, — сверкнул глазами Василий, который давно уже активно ёрзал и скрипел стулом.

— Разрешите провести акцию своими силами и никого из резидентуры не задействовать, — хмуро повторил я.

Надвинув на нос свои андроповские очки, Гордиевский строго осмотрел нас, каждого по очереди.

— Никаких акций проводить не разрешаю, — процедил он раздражённо. — Голливудских фильмов на видеокассетах насмотрелись? Я видел твоё личное дело, Николай, и знаю о твоём боевом опыте. Но здесь не джунгли, здесь цивилизованная Европа. И мы должны этому соответствовать.

Дальше он порассуждал о том, что нужно решить вопрос по дипломатическим каналам. Пусть этой эфиопской бандой занимается полиция. А мы, со своей стороны, усилим бдительность и выставим дополнительную охрану. Сказал мне написать отчёт и указать там всё, что мне известно. На этом разговор был закончен.

От Гордиевского это был удар в спину.

Впрочем, а чего ещё стоило ожидать от врага?

Датской полиции майор не доверял, а значит, не доверял и я. Привыкшие иметь дело с буянящими пьяницами и мелкими воришками, с настоящими международными бандитами они могли и не справиться. Полезут проверять указанный мною адрес, спугнут, и африканцы сменят логово. А ещё одного осведомлённого марокканца у Леонардо может не оказаться.

О цивилизованной Европе слышать от предателя было забавно. Как же рано это у них началось…

А с этими эфиопами, мне представлялось, Гордиевский задумал поиметь свой интерес. С одной стороны, для успешной карьеры ему необходимо, чтобы резидентура и посольство в целом функционировали нормально, без чрезвычайных происшествий. С другой и с главной, работал-то он на англичан. И такой ресурс, как готовые на многое и имеющие зуб на страну СССР вооружённые отморозки, не преподнести в подарок своим хозяевам просто не мог.

Ещё, как вариант, англичане в сцепке с датчанами могут обезвредить-таки банду, а лавры вручить ему, Гордиевскому. И это будет жирный плюс для его послужного списка и продвижения по служебной лестнице.

Выходя из начальственного кабинета, Вася в мою сторону не смотрел. Только пробурчал на ходу:

— Не ожидал от тебя…

Понятно: обиделся, что я решил идти на опасное дело без него. Я не ответил. Не мог же я ему сказать правду. Что он мне нужен здесь живым и здоровым не только как друг, но и как союзник по очистке резидентуры от предателя.

По домам мы разъехались не попрощавшись.

* * *

Придя вечером домой, я ощутил необоримое желание напиться. Шло это желание откуда-то из самых глубин души. Было не вполне понятно, моё оно или майора Смирнова.

А может, было оно обоюдное.

В холодильнике немного оставалось после недавнего визита Васи, или после каких-то других мероприятий. Я уже протянул руку на верхнюю полку серванта, где блестели и просились из темницы наружу гранённые стаканы. Но потом взял себя в руки и это необоримое желание таки поборол.

Я уселся за кухонный стол и, глядя на клетчатую его клеёнку, вместо постыдного пьянства в одиночку стал размышлять. Думал я о своих успехах.

Успехи имелись. Но было их негусто.

Я убедил помогать себе супругу объекта. Это был серьёзный плюс. Ещё мне удалось убедиться, что в доме предателя хранится зашитый в том Шекспира план побега из страны. И… И, пожалуй, это всё.

О минусах в виде всяких африканцев и колумбийцев думать сейчас не хотелось. Тем более, главный минус заключался совсем в другом. Положение было таково, что убедить в своей правоте я не смог даже Василия, своего лучшего друга. Что уж тогда говорить о высоких чинах из Комитета…

И этот целлофановый лист с напечатанным на нём планом, с ним ведь тоже не всё просто. Информация там подана в зашифрованном виде, Москва на карте названа Парижем, Ленинград — Марселем. Если и способен листок послужить доказательством измены, то только наряду с другими, более существенными уликами. Сам по себе он — только непонятные писульки.

А предатель Гордиевский скоро отбывает в Москву. Может быть, уже через месяц или даже раньше. И его отъезд — это мой, как говорили в далёком будущем, дедлайн. После этого задача с его разоблачением превратится для меня в тыкву.

Нет, в случае своего поражения я могу пойти на крайнюю меру. Казнить предателя. И вместо благодарности от страны получу я за это долгий тюремный срок. А то и пулю. И будет будоражить умы немногих знающих об этом случае вопрос: за что же всё-таки сумасшедший майор убил своего перспективного начальника? А откуда он узнал о вшитом в томик Шекспира листике с какими-то шифрами и схемами, останется вечной загадкой — наподобие тайны Бермудского треугольника. Или перевала Дятлова.

Да, меня за это убийство могут приговорить к высшей мере. Или, например, застрелят при задержании. Что ж. Как знать — может быть, попаду ещё в чьё-нибудь тело.

* * *

Той ночью мне приснился необычайно цветной и яркий сон. Этот сон был не мой, майора Смирнова. Там люди пробирались по шею в тёмной воде, осторожно и бесшумно. Луна дрожала на поверхности реки, от дуновения ветра тихо шелестел тростник. Над головой люди держали автоматы Калашникова. И я держал свой АК-47 над головой. И я двигался вместе с другими, увязая армейскими ботинками в илистом дне.

Рядом плеснула рыба, забила спросонья по воде крыльями птица в зарослях. На этот случайный плеск ударил с берега пулемёт. Стрелок бил не прицельно, не оттого, что заметил кого-то — просто так, на всякий случай. Пули взрезали поверхность с глухими шлепками. Человек рядом со мной вздрогнул, и глаза его широко распахнулись. В него попало. Он ушёл под чужую чёрную воду без вскрика и без единого звука. И во взгляде его не было страха, там была только досада. И прощание.

Остальные до хруста сжали зубы и продолжили свой путь.

Скоро сразу отовсюду раздался сухой треск, на берегу закричал пулемётчик, испуганно и предсмертно. В той стороне вспыхнуло и рвануло, содрогнув речное дно. Я устремился к берегу. Выпустил короткую очередь по моргающим из темноты вспышкам. Упал в траву, выдернул чеку из гранаты…

И проснулся.

Сел на кровати. В окно светил уличный фонарь. Прохладный пол холодил голые подошвы.

Несколько ошеломляюще долгих секунд я никак не мог сообразить, кто же я такой. Человек с автоматом, выполняющий миссию в далёкой тропической стране? Майор Смирнов из советской резидентуры КГБ в Копенгагене? Или интернетный журналист из России 2025 года?

Потом таки понял.

Наутро мне открылось одно из воспоминаний майора. Из тех, что были заблокированы где-то в подвале сознания и громоздились там, подобно наглухо заколоченным ящикам с неизвестным содержимым.

Дело было в жарком краю. Там джунгли заглядывают в окна городских домов, а высокие гибкие женщины ходят по дорогам, удерживая плетёные корзины на головах. Вместо кукол и машинок дети играются пулемётными гильзами. Вожди племён там притворяются генералами правительственной армии и командирами повстанцев.

Наши там помогали одной из сторон в гражданской войне, что шла уже давно и с переменным успехом.

Инструкторы обучали местных военному делу. Но случалось и такое, когда лучше было справляться своими силами. Тогда в игру вступал специальный отряд. Одним из его бойцов был Николай Смирнов, в то время ещё не майор, а молодой лейтенант.

До поры до времени всё шло хорошо. Но в тех местах существовала своя специфика. Наверное, кто-то из чёрных вождей сменял портфель со штабными бумагами на пачку зелёных банкнот — и отряд попал в грамотно организованную засаду.

Лейтенанту с напарником выпало прикрывать отход основной группы. Вдвоём. Вокруг гремели взрывы, в зарослях стучали пулемёты. Противник пытался атаковать, и три раза откатывался с потерями.

Положенное время они продержались. А когда отходили, напарника прошило автоматной очередью, и тот захрипел, повалившись в траву. Лейтенант был и сам ранен, но не настолько, чтобы обращать на это внимание. Он уложил выскочивших из-за горящего БМП автоматчиков, подхватил товарища и скрылся в джунглях.

К месту постоянной дислокации с тяжелораненым на плечах было не добраться. Выходить к дороге для захвата транспорта опасно: их разыскивали, а напарник был не то что не вояка, он был почти уже не жилец. Но пока он дышал, у лейтенанта и мысли не возникало его бросить.

Медикаменты исчерпались, вода плескалась на самом дне фляги. Вокруг шелестели дикие джунгли. И тут, ступая по колено в траве, лейтенант почувствовал острую боль в ноге — в том месте, где штанину порвало о металл покорёженной самоходки. Он успел заметить уползающую прочь змею яркой окраски. Этот вид был ему знаком.

Аккуратно уложив напарника под низким и душным пологом папоротников, лейтенант в отчаянии рухнул рядом. Он знал, что смерть от укуса наступит через два часа. Можно опробовать спастись, отрубив себе ногу. Но даже это не давало гарантии, если яд уже успел распространиться по организму.

Ногу лейтенант рубить не стал, рассудив, что если сам он пропал, то нужно попытаться спасти напарника. Взвалив бездыханное тело на плечо, он пошагал, куда подсказывала интуиция.

Лейтенанту повезло, часа через полтора он набрёл на поселение. Десяток покосившихся хижин, любопытные босые дети, настороженные взгляды старух с обвисшими грудями и костяными ожерельями на шеях. Его привели к шаману. Тот бросил короткий взгляд на раненого, потом уставился в лицо лейтенанту, который горел жаром и почти валился с ног. Шаман присел и протянул руку к голени, осматривая укус. Что-то крикнул, и на крик из хижины выбежал невысокий пацанчик. Одной руки у него не было, во второй он сжимал выдолбленный из тропического плода кувшин. Шаман передал сосуд лейтенанту, и тот не раздумывая к нему приложился.

Чёрная в белых точках шаманская голова поплыла у лейтенанта перед глазами, и он отключился.

Пришёл в себя он на лежанке из тростника. Слабости и жара он не чувствовал. К нему пришли двое, шаман и одна из старух. Говорил шаман, старуха переводила на ломаном французском. Она несла какую-то ересь о переселении душ, и лейтенант перебил, спросив о напарнике. Старуха сказала, что товарищ лейтенанта ещё жив, но спасти его невозможно. Тогда лейтенант поднялся и быстрым шагом направился в джунгли.

Он отыскал шоссе и поймал там попутку. Водитель всю дорогу бросал обречённые взгляды на автомат, а потом долго не верил, что никто не собирается его убивать.

Рассмотрев спрятанную между холмами военную базу, лейтенант удовлетворённо выдохнул. Там, укрытые маскировочной сеткой, топорщили по сторонам винты два транспортных вертолёта. Лейтенанту было бы достаточно и одного.

В рюкзаке у него имелась свёрнутая в тугой валик форма условного противника, и лейтенант быстро её натянул. Он дождался, когда под шлагбаум заедет машина с белыми людьми в таких же мундирах. Выбрался из зарослей и уверенной походкой направился на КПП. Дежуривший там парень из местных молча козырнул — все белые были для него на одно лицо.

Когда лейтенант стягивал с вертолёта маскировку, от ангаров прибежал сердитый белый. Сердитость у него на лице сменилась изумлением. Он зашарил пальцами по кобуре, но поймал подбородком кулак лейтенанта и прилёг на бетон. Лопасти закрутились, сдувая с лежащего тела бейсболку с буквами USA.

Машина поднялась в воздух и резко накренилась, беря нужный курс. Внизу забегали человечки в камуфляже. Там тарахтели пулемёты, а лейтенант в кабине несущейся над пальмами винтокрылой птицы смеялся и что-то кричал.

На борту обнаружились два ящика с армейской тушёнкой, и лейтенант, забирая напарника, сгрузил их под ноги шаману.

Дважды пришлось садиться на автозаправках. Лейтенант расплачивался за топливо пулемётными лентами — заправщики посматривали диковато, но бегали с канистрами резво и возражать не пытались.

На закате вертолёт опустился у ворот советского посольства в соседней, относительно мирной стране. Джунгли в тех местах покрывают территории подобно зелёному океану, и границы там понятие условное. Напарника тут же доставили в госпиталь, и врачи засуетились вокруг него, как добрые белые птицы. Когда через неделю он на своих двоих поднимался по трапу в самолёт «Аэрофлота» до Москвы, лейтенант был уже в столице и, высунув в усердии язык, писал и писал объяснительные.

На службу в КГБ их приняли в один год. Оказаться в Конторе после спецназа путь не совсем типичный, но чего только не бывает.

Карьера у напарника получилась стремительной. Насколько этому способствовал его отец, генерал КГБ, не суть важно. У парня определённо имелась голова на плечах, и была она не пустая. Сейчас, в 1977 году, папа выращивал на своей пенсионерской даче кабачки и давно ни на что не влиял. А его сын работал начальником отдела ПР (политическая разведка) в лондонской резидентуре КГБ. Работал результативно, ожидал возвращения в Москву и очередного должностного повышения.

Звали его Игорь Бережной, он был полковником Первого главного управления. И он был вхож в очень многие кабинеты.

Они с майором Смирновым регулярно общались, находили способ. Бывший майорский напарник не забыл случая в джунглях неназванной страны. Он постоянно звал майора к себе, манил перспективами. Тот отказывался: не хотелось, при всём уважении, попадать в зависимость — пусть и от хорошего, проверенного друга. В этом, пожалуй, я майора понимал.

Для меня же это открытие было просто подарком небес.

Но использовать его нужно было с умом.

Глава 16

— Ты же понимаешь, насколько это серьёзное обвинение, а, Коля?

Полковник Игорь Бережной собственной персоной сидел напротив меня, застыв в кресле. Лицо его было почти невидимо за подвижными слоями сигаретного дыма. Оттуда, из дыма, торчал только его решительный острый носяра. И иногда сверкали внимательные глаза.

Когда я позвонил ему с копенгагенского почтамта, он заметно обрадовался. Это он просто не знал, о чём у нас пойдёт речь. В ходе телефонного разговора, полного недомолвок и зашифрованных фраз, мы договорились встретиться лично.

И вот, встретились.

Теперь мы сидели в номере небольшой гостиницы на окраине голландского Гронингена. Город располагался приблизительно на половине пути между Лондоном и Копенгагеном. Поэтому мы его и выбрали.

Разговор наш продолжался уже немало времени.

— Понимаешь?

— Понимаю, Игорян, понимаю.

Бережной поднялся и заходил по комнате, скрипя паркетом. Высокий, худой, порывистый. Он был старше майора на два года, но его уже вполне можно было представить где-нибудь на трибуне, в президиуме. Или в свите у самого высокого руководства. Дым рассеивался на его пути, улетал в открытую форточку.

Он остановился, выставил в мою сторону быстрый указательный палец.

— А представь, только на минутку, что ты ошибаешься… А?.. И что тогда?

Дальше прозвучало знакомое: об отце и брате Гордиевского, о семейной династии работников государственной безопасности.

— Я, Игорь, не ошибаюсь, — твёрдо сказал я.

На лице Бережного отразилась досада.

— Да я вижу, что сам-то ты уверен, — проговорил он, глядя в сторону. — Во всём себя убедил. Я не знаю, что там у тебя с ним произошло… Но так же, блин, нельзя. Доказательства у тебя, прямо тебе говорю, недостаточные. Ерунда, а не доказательства. А ты в этой своей убеждённости просто подгоняешь решение под правильный ответ. Вернее, под тот ответ, который видится тебе правильным.

Палец ткнул в воздух у меня перед носом. Кресло тихо скрипнуло, когда Бережной плюхнулся в него обратно. Он ссутулился и стал нервно раскачиваться взад и вперёд.

— А вот теперь представь ты, — я тоже ткнул в него пальцем. — Тоже на минутку. Предположим, что всё так и есть. Подумай, какие у него сейчас возможности: таскать секреты, вредить, прибивать на корню всю нашу работу. А? Но это ещё ладно. Дальше его переведут домой, повысят. К чему он получит доступ на новой должности? А потом его отправят ещё куда-нибудь. Может, на твоё теперешнее место. Вот это себе представь! Представил?

Судя по кислому выражению лица, Бережной представил. Он опёрся о подлокотники, собираясь подняться. Потом передумал. Сказал, зажигая очередную папиросу:

— Серьёзных провалов у вас вроде нет…

— В Норвегии недавно был, — сказал я.

— Ну так то в Норвегии.

Мы помолчали. Бережной курил, я дышал с ним за компанию сигаретным дымом.

— Я в этом вашем противостоянии, — решил он меня заверить, — в любом случае на твоей стороне. Это само собой. Но ты должен понимать одну вещь. Идти наверх с тем, о чём ты рассказал, я не могу. Там всё не так просто. Мне скажут то же самое, что я сказал сейчас тебе. Плюс ещё и прочитают лекцию о дезинформации и целенаправленной дискредитации со стороны противника. И ни на какие акции добро не дадут. — Он развёл руками. — Нужно что-то более весомое.

Нет, Бережной не представил, что на его должности в лондонской резидентуре вдруг очутился и работает предатель, человек англичан. Видимо, совсем плохо было у него с воображением. Моих доказательств ему было мало. И это я ещё наврал, что обнаружил в квартире Гордиевского блокнот с шифрами. И что своими глазами видел, как тот встречается с работником английского посольства.

— Давай так, — продолжал мой недоверчивый собеседник. — Ты копай дальше. Только, смотри там… осторожнее…

Ага, ну правильно. Осторожность это как раз то, что мне поможет. Напрасно я так радовался обретению воспоминания об этом крутом полковнике с Туманного Альбиона.

— Я тебя понял, — медленно проговорил я.

Бережной всё прочитал по моим глазам.

— Что ты там понял! — заорал он, потом обернулся на дверь, повторил уже тише: — Что ты понял?

По лицу его пролегли морщины.

— Обижается он тут… Я же сказал: я на твоей стороне, за тебя. Даже если ты ошибаешься — в чём я, скажу тебе честно, почти уверен. Я постараюсь тебя прикрыть в любом случае. Но ты должен осознавать ответственность. Сам понимаешь, как оно, если вляпаешься, может закрутиться. Из Конторы, может, и не турнут, но… будешь где-нибудь в северном Казахстане… у сусликов по норам самиздат искать…

Я невесело усмехнулся. Кивнул. Протянул на прощанье руку.

— Доказательства я предоставлю. Будь на связи.

* * *

Возвратившись после этой встречи в Копенгаген, я сосредоточился на одной мысли. Нужно поймать Гордиевского с поличным. Как это сделать? Пожалуй, только дождаться его контакта с куратором. И там уже взять предателя на горячем, скрутить и расколоть. Но встреча эта, может быть, состоится не скоро. А непрерывно следить за ним две или три недели не в моих возможностях. Надо же когда-то выполнять и свою работу — и шпионскую, и как помощника пресс-атташе. Да и спать по ночам тоже иногда необходимо.

И идея пришла.

Неправильно просто сидеть и ждать события. Нужно своими активными действиями это событие спровоцировать!

Тут же, на кураже, я набросал контуры того, что буду делать дальше. Я проведу одну операцию. Такую, которая заставит забегать и Гордиевского, и его хозяев, любителей овсянки и чая в файв-о-клок. Которая всколыхнёт это змеиное гнездо и заставит повыползать гадин на свет божий.

И я стал претворять задуманное в жизнь. По резидентуре я ходил с задумчивым и многозначительным видом, как будто пребывая в предвкушении чего-то грандиозного. Проконсультировался у заслуженного работника Пеняева, какие существуют нюансы при проведении крупных вербовок. Пеняев такого опыта не имел, однако, раздувая от важности щёки, дал мне несколько советов.

Потом, улучив момент, когда поблизости не было никого другого, я подошёл к Сергею Кисляку.

— У меня намечается одно дело, — сообщил я, понизив голос. — Поможешь? Дело крупное, я его давно подготавливаю. Если всё получится, можем заработать новые звёзды себе на погоны.

Глаза Кисляка загорелись алчным интересом. Но после первой реакции там проскользнуло недоверие.

— А Кругляеву что же не предложишь?

С его стороны это был логичный вопрос. И ответ на него у меня, конечно, имелся. Здесь оказалась кстати наша с Василием размолвка из-за того, что я не хотел подключать его к несостоявшейся разборке с африканцами. Наше охлаждение друг к другу в резидентуре заметили многие.

— У Васи сейчас хватает других дел, — сказал я.

Кисляк всё понял правильно.

— Какая именно помощь тебе нужна? — деловито спросил он.

Я объяснил. Требовалось подобрать место для встречи с человеком, который будет находиться в стране инкогнито. И которого ни в коем случае не должны увидеть посторонние. При этом человек опасается встречаться в совсем уединённом месте, так что загородный дом или нечто подобное здесь не подойдут. Гостиничный номер тоже. Лучше, если это будет отдельная закрытая беседка в ресторане или кафе. И желательно с неприметным входом со стороны тихой улицы.

Ещё я поделился, что мероприятие проводится совместно с лондонской резидентурой и курируется напрямую из Центра. Секретность максимальная. В нашей резидентуре о проведении операции не знает никто, даже Гордиевский.

Когда я назвал имя человека, с которым планируется встреча, глаза Кисляка полезли из орбит.

Закончив разговор, я взял пальто и пошёл из резидентуры. Мой новый партнер меня не подвёл. Возвратившись через минуту за ключами от машины, которые специально оставил на столе, я отметил, что Кисляка на рабочем месте не наблюдается. Зато из кабинета Гордиевского доносились негромкие голоса.

И это было правильно.

* * *

Во дворе кафе «Старый драккар» пахло ёлками и жареной курицей. Фонари на декоративных столбах прятались за мохнатыми хвойными ветвями, и теней здесь было куда больше, чем света. Луна укрылась за тучами и высовывать оттуда свой жёлтый лик этим вечером не собиралась.

Из-под двери нужного домика пробивалась тусклая полоска света. Туда, в домик, соблюдая все необходимые предосторожности, пришли заранее. И теперь ожидали моего появления. И не только лишь моего.

Итак, представление стартовало. Крадущейся походкой, два раза остановившись и подозрительно обернувшись, я пробрался по тёмной аллее к домику. Взялся за ручку. Потянул дверь на себя.

И тогда началось.

Со всех сторон вспыхнули мощные прожекторы. За ёлками, под ёлками и даже среди их ветвей активно задвигались. Послышался топот десятков бегущих ног. И тут же, перекрывая другие звуки, загремел мегафонный голос:

— Всем ни с места! Проводится полицейская операция! Замрите и держите руки на виду!

Кричали, что характерно, по-английски.

Я сделал так, как сказал человек с мегафоном. Из-за угла домика ко мне уже выскочили трое. Они слепили меня фонарём и звякали на бегу наручниками. Одного я успел разглядеть, этот лысый толстяк был начальник датской контрразведки ПЕТ, наш старый враг Йорн Брун, ярый антисоветчик. Делая вид, что не замечает моего дипломатического паспорта, он кряхтел и пытался заломить мне руки за спину. Получалось у него плохо.

Тем временем на аллею вывалила целая толпа. Полицейские, парни в штатском с пистолетами наголо, амбалы без оружия, но с такими лицами, что с ними было и так всё ясно, знакомые «топтуны» из внешнего наблюдения. Снаружи у самого забора на машине взвыла автомобильная сирена, заморгало красным и синим. Служивый народ толкался на узком участке. Все пытались пробраться в первый ряд и урвать себе побольше славы. Я пошарил глазами в толпе и с удовлетворением отметил, что наши английские друзья тоже здесь.

Тут движение человеческих масс несколько упорядочилось. Меня, так и не сумев скрутить, отодвинули от двери в сторону. А на дом навели самый мощный из своих прожекторов.

— Внимание! — опять заговорил мегафон. — Из дома выходить по одному! Территория блокирована, бежать не пытайтесь!

Подскочившие полицейские в бронежилетах распахнули дверь и отступили по сторонам. Все замерли. Взгляды устремились к прямоугольному проёму, что был освещён и снаружи, и изнутри.

И вот в проёме появился человек. Это оказался высокий негр в элегантном светлом плаще, в светлой шляпе и замшевых перчатках. Он шагнул наружу и с удивлением воззрился на творящееся за дверью светопреставление.

— Это все на нашу вечеринку? — проговорил он с весёлым ужасом.

То был, конечно, Леонардо.

Появление его вышло эффектным. Сунувшимся к нему людям в форме он ткнул под нос свой дипломатический документ:

— Спокойно, ребята: я вице-консул Республики Бразилия.

Те неуверенно затоптались рядом, переглядываясь и ища глазами своё начальство.

Но на этом сюрпризы только начинались.

Под крышей домика раздался протяжный и удивительный звук. Это была музыка. В дверях появились ещё два негра. Эти были одеты поскромнее Леонардо, зато они держали в руках настоящие гармошки. И не просто держали, а вовсю на них наяривали. «К нам приехал, к нам прие-е-ехал…» — почудилось мне в перекрывшей все другие звуки мелодии, но с музыкой у меня туговато, тут я мог и ошибаться.

Сбитые с толку полицейские, служащие контрразведки и все остальные застыли на местах. А из домика вслед за баянистами выскочили смуглые и нарядные женщины. Они заблестели платьями и приветственно замахали руками. Самая длинноногая из них ринулась к передней шеренге, где пялили обалдевшие глаза люди в мундирах и костюмах. Останавливать её никто и не думал.

Красотка выбрала себе невысокого полноватого дядечку в роговых очках. Она оплела руками его шею и прижалась сильно декольтированным бюстом к его удивлённой груди.

— Леонардо! — заорала она, оборачиваясь. — Ты всё-таки отыскал для меня состоятельного мужчину, какой ты молодец!

Её ярчайший рот растянулся в счастливой улыбке, в пышной причёске вздымались перья. Ну и формы там были такие, что просто захватывало дух. Дядечка в очках хватал ртом воздух, как рыба на берегу, галстук его растерянно топорщился из-под пиджака. Бедняга, судя по его виду, пребывал в полной прострации.

Тут рядом заклацали вспышки фотоаппаратов. Это вовремя выскочившие репортёры запечатлевали для истории весь этот англо-бразильский карнавал. Появились ли они из того же домика, ждали своего часа в соседних или умудрились проскочить сюда с улицы, значения не имело.

— Это провокация! Уходим! — Мужчина средних лет в костюме, высокий и лопоухий, сориентировался первым. Он с трудом отцепил от очкастого дядьки латинскую красавицу и потянул того в толпу.

Майор знал их обоих. Высокий был Ричард Бромхед. Раньше он работал в английской резидентуре в Копенгагене. А я знал, что это лично он завербовал Олега Гордиевского несколько лет тому назад. Я рассчитывал, что он клюнет на заброшенную мной наживку и примчится сюда возглавить предполагавшийся служебный триумф. Ведь в этом домике в кафе «Старый драккар» английская МИ-6 собиралась сегодня застукать на встрече с представителем КГБ не кого попало. А самого главу Лейбористкой партии и конкурента Тэтчер за пост премьер-министра — Майкла Фута.

Ричард не разочаровал и оказался тут как тут. Мало того: случилось такое, о чём я и не мечтал. С ним вместе пожинать плоды своего успешного руководства прибыл некто более высокопоставленный. Облюбованный колоритной бразильянкой растрёпанный очкарик в костюме был ни кто иной как лично глава МИ-6 Морис Олдфилд.

Вообще-то дама должна была ухватить для совместной фотографии как раз Бромхеда. Однако она или промахнулась, ослеплённая прожекторами, или, наоборот, сориентировалась на ходу, безошибочно почуяв в пиджачном толстячке персону, наделённую большей властью. И выбрала именно Олдфилда. Для меня получилось так, что лучше не бывает.

Два англичанина, прикрывая лица ладонями, проворно ввинчивались в толпу. Волоча за собой повисших на мне полицейских, я шагнул в том же направлении:

— Мистер Бромхед!

Высокая фигура притормозила, обернулась. Бромхед отыскал меня взглядом, и рот его скривился. Он молча смотрел на меня, готовый развернуться и уйти в любой момент.

— Мистер Бромхед, Ричард! — повторил я. — Уделите мне минутку своего времени?

Мой визави нахмурился, выпятив подбородок и встопорщив уши. Поразмыслил секунду-другую. И решил, наверное, что хуже уже не будет.

Он передал своего потерянного и ошеломлённого босса какому-то младшему офицеру и пошагал ко мне.

Начальник датской контрразведки Брун, который топтался рядом со мной, догадался, что его присутствие при нашем с Бромхедом разговоре нежелательно. Он сверкнул лысиной и что-то буркнул своим людям. Они отошли, переместились ближе к бразильским ослепительным дивам, что кутались в короткие шубки и строили глазки налево и направо.

Бромхед подошёл и встал рядом со мной. Наши глаза оказались точно друг напротив друга.

— Красивые девочки, а? — сказал я. — Особенно вон та, с перьями.

— Вы позвали меня, чтобы позлорадствовать, Nikolay? — процедил он сквозь зубы.

Уходить он, впрочем, уже не собирался.

— Отнюдь, Ричард. Я позвал вас, чтобы кое-что вам предложить.

Он хмуро и внимательно уставился на меня. Уши его напоминали два мощных локатора.

— Ваш босс, мистер Олдфилд, достойный человек, — продолжал я. — Будет неправильно, если ему придётся уйти в отставку из-за такой нелепости.

Бромхед скрипнул зубами. Потом брови его недоверчиво шевельнулись.

— В вашей власти замять этот… конфуз? — тихо проговорил он.

— В этом и состоит суть моего предложения.

— А репортёры?

— Здесь только те, кого специально пригласили, чужих нет.

Мимо нас прошмыгнули чернокожие гармошечники, за ними потянулись в дом, продрогшие на улице девушки. Полицейские и спецслужбисты уже осмотрели домик, никого там не нашли и теперь им не препятствовали.

— Что вы хотите взамен? — спросил Бромхед, и в голосе его сквозила настороженность.

Это был правильный вопрос.

— Этой осенью в Норвегии, — сказал я, — по обвинению в шпионаже и государственной измене была арестована норвежская гражданка Гунвор Хаавик. Сейчас она в тюрьме и ожидает суда. Было бы хорошо, если бы власти Норвегии на предложение советского правительства выслать арестованную в СССР ответили согласием.

— А такое предложение поступало? — вскинул бровь мой собеседник.

— Поступит. Обязательно поступит в ближайшее время.

Бромхед задумался, и думал он долго. За это время толпа на аллее перед домиком поредела почти вполовину.

— Этого будет непросто добиться, — ответил он наконец. — Норвегия суверенное государство…

— Как и Дания, — усмехнулся я, взглянув на главу контрразведки Бруна, который, топчась в сторонке, деликатно и безропотно наблюдал, как на его глазах английский шпион общается с советским. — Не надо недооценивать авторитет британского МИДа, Ричард. Я уверен, у вас всё получится.

*** От авторов: На самом деле норвежскую медсестру Гунвор Хаавик, которую выдал предатель Гордиевский, арестовали в начале 1977 года. А в августе, не успев предстать перед судом, она умерла в тюрьме при неизвестных обстоятельствах. То есть в декабре 1977 года, когда разворачивается наш сюжет, её уже не было в живых. Но у нас здесь Альтернативная История, и мы считаем своей обязанностью эту достойную женщину спасти. Пусть это случится хотя бы в вымышленном мире нашей книги. ***

Журналист Мартин Нильсен известию о том, что отснятые материалы публиковать не нужно, не обрадовался. И это мягко говоря. Я его вполне понимал. Они с товарищем-фоторепортёром уже раскатали губы, представляя номер своей газеты с сенсационным фото на первой полосе. Эти ребята исповедовали левые взгляды и англичан с их имперским гонором терпеть не могли. Так что согласились они с большой и явной неохотой. И это они ещё не знали, какая крупная рыба попалась в наши сети — думали, то был просто какой-то начальник отдела.

Своих бравых газетчиков я подбодрил обещанием, что всё ещё будет. Причём скоро. Пусть не прячут далеко фотоаппараты и готовят свои печатные машинки, не за горами новые сенсации, покруче сегодняшней.

Сам я не сомневался, что так оно и получится.

Глава 17

Сергей Кисляк жался к стене подвального посольского спортзала, и лицо его плаксиво кривилось. Он походил сейчас на юного мажора, который разбил дорогую отцовскую машину и трясётся в ожидании разговора с этим самым отцом. Но здесь всё было куда серьёзнее. И старший Кисляк был далеко. Да и хватит ли его влияния помочь в том, куда влип его бестолковый сынок, сам сынок уверен не был. И не без оснований.

— Ты хоть понимаешь, насколько встрял?

Кисляк, как мне казалось, понимал, но задать этот вопрос было нужно. В ответ он только шмыгнул носом.

— Кроме нас двоих в резидентуре об операции никто не знал. И хорошо, что это была только проверка.

Он молчал, вытянув шею и вцепившись пальцами в свой модный ремень с блестящей медной бляшкой.

— Как давно ты на них работаешь, а, Серёга?

Вопрос этот заставил Кисляка крупно вздрогнуть.

— На кого? — прошептал он.

— На англичан, на кого же ещё. Говори!

Мой кулак врезался в обитую матами стену. Глухой удар прогремел по залу, потолочное крепление боксёрской груши противно задребезжало. Кисляк дёрнулся в сторону и чуть не упал.

— Я не… Я же никому, честное слово!

— Совсем никому⁈ — грымнул я, хватая его за отвороты пиджака.

— Никому, — проблеял он. — Разве только… Олегу Антоновичу…

Тут он, кстати, не соврал. У меня была возможность это проверить: я попросил молчаливого таксиста Йенса за ним проследить. Кисляк много мотался по городу, но кроме своих обычных контактов ни с кем подозрительным не встречался.

— Ты рассказал Гордиевскому? Почему? Я ведь предупреждал, что не должен знать никто!

— Но он ведь… руководитель… — Кисляк попытался «включить дурака».

Я заглянул в его испуганные глаза.

— Что-то мне подсказывает, что сам Олег Антонович этот ваш разговор скорее всего не припомнит. И тогда выйдет, что время и место проведения операции сдал противнику именно ты. Знаешь, что за такое полагается?

Взгляд Кисляка показал, что он это знает более чем хорошо. Подвалы, о которых он сейчас думал, были не для спортивных тренировок, а несколько другого рода.

— Что у вас с ним за дела? Давай, рассказывай! Сам же видишь, как он тебя подставил. Если признаешься во всём сейчас, то ещё сможешь избежать высшей меры.

Глаза Кисляка забегали. Сомневался он недолго и уже скоро всё рассказывал, подробно и откровенно.

Сергей Кисляк не работал ни на какую из вражеских разведок. По крайней мере, осознанно. Его преступная тайна состояла в другом. Он состоял в группе, которая посредством дипломатических пересылок и по некоторым другим каналам занималась ввозом и вывозом из СССР контрабанды. Что называется, в особо крупных размерах. Ниточки вели наверх, замешаны были большие чины, из Конторы и не только. По сути, за этим его большие дяди сюда и отправили. Свою работу по линии разведки он выполнял постольку поскольку, знал, что с этой стороны он прикрыт. Агентурную работу почти не вёл, чтобы не дай бог не попасть в чёрные списки местной контрразведки. Вот такой боец невидимого фронта, в прямом смысле.

Какое-то время Кисляк работал таким образом и не знал горя. Но в один из дней Гордиевский вызвал его к себе. Резидентурный начальник каким-то образом прознал о тайной миссии Кисляка и предложил следующее. Он закрывает глаза на кисляковские внеслужебные занятия, а Кисляк за это выполняет некоторые его поручения. Ничего особенного. Сначала молодой оперативник думал, что он просто делает за Гордиевского обычную рутинную работу. Что это своего рода дедовщина. Кисляк не возражал и радовался, что так дёшево отделался.

Потом он заметил некоторые странности. Гордиевский сказал ему, что сам запишет факт закладки посылки в новый тайник для нелегала, но запись в оперативном журнале резидентуры не появилась. И так продолжилось дальше. Ещё Гордиевский поручил Кисляку проводить так называемые мгновенные передачи. Он оставлял в условленной телефонной будке или в безлюдном переулке мятую сигаретную пачку с капсулами внутри. И через полчаса забирал их там же обратно.

— По каким дням это происходило? — уточнил я.

— Всегда по вторникам, в обеденный перерыв…

Мне всё стало понятно. Утром во вторник приходила дипломатическая почта, и с ней вместе сообщения и инструкции из Центра. Они доставлялись в виде микроплёнок, которые шифровальщики разрезали и относили Гордиевскому для передачи по служебным отделам. А тот наладил процесс так, что эта сверхсекретная информация сразу передавалась англичанам, да ещё и чужими руками. Те всё быстренько копировали и возвращали обратно.

Какой же… эффективный менеджер, подумалось мне с холодной яростью.

Было, кстати, не исключено, что Гордиевский знал об этом контрабандном клане или даже сам тайно к нему принадлежал. А неопытного Кисляка, подловив на какой-то мелочи, запугал и дальше использовал в своих предательских делах. Кисляк же, догадываясь о том, что резидентуру в Копенгагене возглавляет возможный предатель, продолжал работать под его началом. И продолжал выполнять его тайные указания.

— Что со мной теперь будет? — проговорил он.

Ноги перестали его держать, он присел на пол и обхватил голову руками.

— Пока ничего, — ответил я. — Как придёт время, повторишь то, что сейчас рассказал, перед другими людьми. Может, накажут не очень строго. Папа, опять же, походатайствует.

Я приблизил к нему лицо.

— А не дай бог что-то пикнешь здесь раньше времени… Сразу полетишь в Москву — без сознания, в носилках и под капельницей.

* * *

Разобравшись с Кисляком, я переключил внимание на главный объект — Гордиевского.

Тот появился на работе позже обычного, в начале десятого. Контактов с англичанами на тему вчерашних событий он, я так надеялся, не имел. По крайней мере, за его домом я следил до полвторого ночи, а потом, куняя носом между сиденьями фольксвагена, с пяти часов утра.

О случившемся он, однако, каким-то образом узнал, земля слухами полнится. Это было заметно по его лицу. Заходил он в помещение резидентуры с таким видом, как будто ожидал сурового окрика и немедленного расстрела. Взглянув на него, я удивился, почему он вообще приехал сюда, а не дёрнул в английское посольство — просить убежище. Может, он рассудил, что после вчерашнего профессионального фиаско англичане могут его туда и не впустить.

Увидев, что арестовывать его не собираются, Гордиевский немного воспрянул духом. Развил некоторую деятельность и даже вызывал кого-то к себе в кабинет. Спрашивал также Кисляка, но тот после моего с ним разговора куда-то умотал. Я приготовился к тому, что он вызовет меня. Нет, этого не случилось.

В начале двенадцатого Гордиевский выполз из кабинета и направился к выходу. По пути он взглянул в нашу дверь и встретился со мной глазами. Он поспешно отвёл взгляд, как будто обжёгся. Вот это было очень правильно. Пускай, пускай нервничает — и совершает ошибки.

Выждав с минуту, я поспешил следом за ним.

Я был уверен, что предатель едет на встречу с англичанами. Ему позарез нужно было оправдаться перед ними. Иначе вся его жизнь летела под откос. Он будет ползать на коленях и молить дать ему шанс всё исправить. Наверняка он тащит с собой целую кипу отборных, придержанных для подобного случая секретов. Может быть, он таки рассчитывает, что ему предоставят политическое убежище и сюда он уже не вернётся.

Отлично. Пусть едет. Для этого я и организовывал весь балаган с фальшивой встречей и бразильскими девами. Теперь главное — не упустить его по дороге. И как раз для этого поблизости от посольства дежурил в своём такси надёжный человек Йенс.

— Гони, — сказал я, захлопывая дверцу.

Такси рыкнуло двигателем и покатило вперёд.

Знакомый и уже порядком мне осточертевший белый ситроен двигался по проулку метрах в тридцати впереди нас. Здесь образовалась небольшая пробка, в такое время это бывало нередко. Мы встроились в общую колонну и покатили за ним.

Мы не успели проехать и минуты, как из ряда припаркованных машин прямо у нас перед носом выскочил пошарпанный серый седан. Йенс невозмутимо дал по тормозам, езжай, мол, несчастный: правило Три Дэ — дай дураку дорогу — открыли, наверное, сразу после изобретения колеса.

Но нет, то был не случайный бестолковый ездун. Вывалившийся перед нами автомобиль ехать дальше не собирался. Он перекрыл дорогу и остался стоять.

Дверцы распахнулись, на асфальт полезли трое. Пальто их оттопыривались в характерных местах, на головах сидели шляпы. Водитель в машине позади нас принялся раздражённо сигналить. Когда в руке одного из топающих к нам мелькнул пистолет, сигнал резко оборвался.

Я понял, что эти ребята мне знакомы. Это были колумбийские боевики, те самые, что недавно отвозили меня к своему шефу. Двое, похожие на гангстеров из мультфильма, и третий, у которого я отобрал тогда пистолет. Теперь он снова был с оружием и смотрел на меня без симпатии.

Как же они были сейчас не вовремя!

Йенс понял меня без слов. Рычаг переключения передач захрустел под его рукой, меняя своё положение. Мы сдали чуть назад и рванули направо, через бордюр и газон. Дав разбежаться обалдевшим пешеходам, мы помчались по тротуару. По сторонам замелькали люди, скамейки и кусты. Колумбийцы бежали за нами, размахивая руками. А впереди открывался просвет и возможность вернуться на дорогу.

И тут у нас на пути выросла коренастая фигура. Человек стоял, скрестив руки на груди. Давать нам дорогу он определённо не собирался. Справа от него тянулось бетонное ограждение, за ним сверкала вода канала, слева торчал столб — объехать человека не получалось. Да он и не случайно выбрал такое место.

Я узнал его. То был главарь колумбийских мафиози города Копенгагена по имени Карлос Монтеро. Шрам на его лице виднелся издалека.

Йенс невозмутимо давил на газ, на вырезанном из камня лице не шелохнулся ни один мускул. Было понятно, что он не остановится.

— Не надо, друг, — сказал я. — Тормози.

Шины оглушительно взвыли. Машина, прочертив на асфальте чёрные полосы, замерла у самых коленей неподвижного отмороженного Карлоса. Наскоро объяснив Йенсу, что ему следует делать дальше, я толкнул дверцу и ступил на тротуар.

Подоспевшие колумбийцы в пальто и шляпах остановились у меня за спиной. Метрах в трёх, ближе подходить опасались.

— Вы всё по тому же финансовому вопросу? — обратился я к Карлосу Монтеро.

— И да, и нет, — осклабился он, показав крупные желтоватые зубы.

— Интересно. Тогда я отпущу такси.

Человек со шрамом секунду поразмыслил и отступил в сторону.

— Сдачи не надо! — крикнул я Йенсу через опущенное стекло.

Тот всё понял и рванул вперёд. Колесо едва не наехало на ботинок Карлоса.

Мы с главным мафиози пошагали вдоль набережной. Перед мостом спустились по ступеням. Вдоль бетонного берега медленно проплывали пустые пивные бутылки, сигаретные окурки и прочая дрянь. Пахло мазутом.

Остальные гангстеры тоже спустились к воде. Они встали чуть поодаль и внимательно смотрели на своего босса, готовые ринуться к нам по первому его знаку.

— Мы так и не договорились об урегулировании наших материальных разногласий, русский камрад, — проговорил Карлос Монтеро, и на лице его отразилось почти искреннее сожаление. — Более того, отобранный у моего человека пистолет я был вынужден приплюсовать к общей сумме.

Колумбиец развёл руками: ничего, мол, не поделаешь, нюансы бухгалтерии.

— Но есть и хорошие новости. У меня появилось интересное предложение, Ник Смирнофф. — Его поросшее щетиной лицо приблизилось к моему, голос понизился. — Неожиданное, но очень выгодное. И в первую очередь для тебя.

Он подышал на меня острым перцем и коньячным перегаром, потом перешёл к сути дела.

— Тут оказалось, — приподнял он бровь, — что одни мои деловые партнёры заинтересованы в консультациях по некоторым темам. Например, о нюансах работы вашего посольства. Конечно же, на коммерческой основе. Ты мог бы в этом поучаствовать. Им-то и нужно всего ничего: какие-то подробности о визах, о всяких мероприятиях, делегациях, культурных обменах… В общем, сущая ерунда. Я не представляю, зачем им это нужно… — Его лицо поменяло конфигурацию морщин, выражая недоумение. — Однако они готовы выкладывать за эту чушь немалые суммы.

Карлос Монтеро ткнул мне пальцем в грудь.

— Всего за пару таких консультаций ты мог бы полностью рассчитаться по нашему с тобой финансовому разногласию. А дальше будешь просто зарабатывать. Оставляя мне за посредничество совсем крохотный процентик.

Он состроил довольное лицо и сдержанно рассмеялся.

Я усмехнулся с ним за компанию. Да уж: предложение, подкупающее своей новизной. Мне подумалось, что общаться с этим Карлосом Монтеро всё равно что налаживать контакт с инопланетной расой. Ему и в голову не приходит, что существуют такие понятия как клятва и честь. Что не всё продаётся. И что предлагать то, что предлагает он, офицеру — это просто оскорбление. Ведь за всю историю советской разведки таких паршивых овец как Гордиевский набрались единицы, совсем ничтожный мизер.

— А у этих знакомых, — поинтересовался я, — у них на паспортах случайно не напечатан королевский герб со львом и единорогом?

Карлос Монтеро перестал улыбаться. Взгляд его обратился вдаль, где над морем висели фиолетово-серые эскадрильи облаков.

— Это неважно, русский камрад. Это не имеет значения. Ты не будешь видеть этих людей. Ты не будешь даже о них знать. Всё продумано. Мои помощники будут забирать у тебя бумаги, а тебе передавать купюры, вот и всё.

Я снова усмехнулся, на этот раз про себя. Вот таким незатейливым образом, чужими руками, меня пытаются завербовать англичане. Нет, тут же поправился я, не завербовать. Зачем им какой-то майор, когда у них сидит в кармане и кормится, как морская свинка с руки, целый и.о. резидента. Нет, меня они собираются просто скомпрометировать — чтобы прикрыть свой главный источник. Принять и оплатить два-три никому не нужных отчёта на произвольные темы. А потом слить информацию об этих контактах в советскую контрразведку. С тем, что колумбийцы при этом использовались, как ширма и передаточное звено, наши разберутся элементарно.

Да ведь колумбийцы перехватили меня при слежке за Гордиевским совсем не случайно, осенило меня. Это вовсе не совпадение. Английская разведка использовала их и здесь. Прикрывая своего ценного агента, убирая за ним слежку. Видимо, Гордиевский сумел как-то связаться со своим куратором прямо из помещения резидентуры, пошёл на риск. Хорошо работает МИ-6, этого у них не отнять.

Но они не знают о Йенсе. Да и я ещё могу успеть — застать встречу, взять предателя с поличным!

Сначала, правда, нужно закончить разговор с Карлосом и его людьми. И как можно быстрее.

— Предложение интересное, — сказал я. — Есть, над чем подумать. Давайте, я заеду к вам на днях, обговорим детали. Адрес я помню.

— Отлично, — кивнул Карлос Монтеро, хлопнув себя по груди. — Но откладывать ни к чему. У меня есть список конкретных вопросов по темам. Не здесь, в офисе. Поедем со мной, передам его тебе сразу, чего тянуть.

Ага, список. Ну да, понятно. Он просто хочет задержать меня как можно дольше.

— И правда, тянуть нечего, — согласился я. — В общем-то, я готов дать свой ответ прямо сейчас.

С этими словами я коротко замахнулся и врезал Карлосу Монтеро боковым в челюсть.

Кулак жёстко и увесисто поразил свою цель. Мафиозный главарь взмахнул руками и полетел через ограждение. Когда послышался плеск воды, я уже нёсся к остальным. Я с ходу врезался в них, и все трое разлетелись, как кегли.

Один попытался подняться, одновременно запуская руку за пазуху пальто. Я не стал дожидаться и смотреть, что он оттуда достанет — сунул ему апперкот и толкнул в воду. У второго из кармана или из рук вывалился при падении пистолет. Теперь бандит полз к нему, но я был быстрее. Подхватив железяку, я схватил его за шкирку. Это был тип, который застрелил тогда малазийца. Ударом лба я отправил его в нокдаун и повернулся к третьему.

Третий отползал вдоль ограды, потом вскочил и побежал. Этот, видимо, был без оружия.

— Эй! — крикнул я, передёргивая пистолетный затвор. — Стоять!

Тот послушно остановился.

— Иди сюда! Куда ты побежал? — спросил я, швыряя оружие в воду. — А босса твоего кто будет вылавливать?

Бегун ошалело глянул на меня, на поднявшийся в канале фонтанчик от пистолета. На своего товарища, который громко фыркал, цепляясь за скользкий бетон нрабережной. Потом — на дрейфующее вдоль берега тело в недешёвом пальто и полосатом костюме-тройке.

Убедившись, что эти двое осознали, что от них требуется, я покинул это место и рванул к посольству.

В помещении резидентуры царили тишина и спокойствие. В нашем кабинете все сидели на местах и что-то писали, усердно скрипя шариковыми ручками. Наблюдать эту благостную картину после моих гонок, драк и беготни было немного удивительно.

Вася поднял на меня отрешённый взгляд.

— Мне не звонили? — спросил я, с трудом переводя дух.

— Звонили, — мой товарищ флегматично почесал щеку. — Просили передать, что произошла автомобильная авария. Не случайная. Жертв нет, но объект упущен.

Он что-то дописал у себя на листке, отодвинул его в сторону и посмотрел на меня уже с некоторым интересом.

— Что там у тебя творится?

— А… — Я устало махнул рукой, стянул пальто и опустился за свой стол. — Потом расскажу.

Вася понимающе кивнул.

— Ясно, — сказал он. — А у нас тоже новости. К нам едет ревизор.

Глава 18

Василий не пошутил. В резидентуру из Москвы ехал с проверкой какой-то серьёзный чин. Говорили, целый генерал. Поэтому все и бросились кропать отчёты и приводить в порядок свои бумажные дела, скрипя мозгами и шариковыми ручками.

Моя же первая мысль была о другом. Чем вызван этот высокий визит? Причины могли быть разные. Может, просто так совпало (что вряд ли). Не исключено, что это запаниковавший Кисляк связался со своими теневыми боссами, и те сразу отреагировали. Но существовала третья возможность. Что крупный чин из Москвы едет сюда помогать Гордиевскому. Может быть, это та самая «крыса», крупная и зубастая, о которой я уже неоднократно размышлял. А теперь, дай бог, выманил.

Мне тоже пришлось заняться бумажными делами, с этим у меня обстояло совсем плохо. Почти никаких отчётов я не писал. Не то чтобы я совсем это задвинул, но как-то постоянно находились занятия поважнее. Теперь пришлось спешно навёрстывать — прямо как в студенческие времена.

Но сначала я связался с Бережным. Он, хоть и не поверил тогда моим словам о Гордиевском, серьёзностью ситуации всё же проникся. И придумал для нас канал срочного общения. В здании, где располагался кабинет посла, среди прочих помещений имелась комната защищённой связи. Пользовалось ею только главное посольское начальство, да и то в редких случаях.

— Я договорюсь, — заверил меня Бережной. — Только постарайся шастать туда пореже.

Дежурный офицер уточнил у посла Егорычева разрешение, впустил меня в комнату и вышел, закрыв за собой обе двери. Скоро я услышал в трубке не очень довольный голос Бережного.

Наплевав на это его недовольство, я рассказал Бережному о спланированной и проведённой мною операции. И о её результатах. В первую очередь — чтобы он организовал обращение нашего МИДа к норвежскому правительству по поводу освобождения и отправки в СССР арестованной медсестры Хаавик. Я настоял, чтобы все заслуги по этому поводу взяла на себя лондонская резидентура, приписывать этот успех нашей, под руководством Гордиевского, было ни к чему. Бережной с моими доводами неохотно согласился.

Потом я перешёл к главному. Рассказал о Кисляке, о промышляющей в посольстве контрабандной группировке. О масштабах их работы. Но главное: о том, что Кисляк передал информацию о моей операции Гордиевскому. Вследствие чего случилась утечка. И что Кисляк готов дать на Гордиевского показания.

— Хм, — сказал Бережной.

И в ближайшую минуту он не говорил больше ничего.

А потом — сказал.

— Это всё впечатляюще, — послышался его далёкий голос. — Это по-настоящему хорошая работа, Николай. Только вот… Только вот предъявить Гордиевскому по-прежнему нечего.

— Как нечего? — опешил я.

— А вот так. Против него только слова Кисляка. Ну и ещё твои. Но Кисляк и был никто, а теперь, запятнав себя с этими контрабандными делами, стал вообще… отрицательной величиной, скажем так. Ты — майор. Пусть и с боевым, героическим даже прошлым. Но по теперешней своей службе, как бы это сказать… Некоторые твои методы руководство отдела не всегда одобряет. Считает несколько авантюрными. Да и твой стиль общения с этим самым руководством… — он хмыкнул в трубку. — Ладно. А на стороне Гордиевского — его безупречный послужной список, годы успешной работы, знакомства. И авторитет его семьи, в которой…

— Да помню, помню, — перебил я, пока он не стал перечислять заслуги старшего и среднего Гордиевских.

— Тем более, раз помнишь. Ты пойми, такие вещи быстро не делаются…

Я разобрал в трубке характерный выдох, Бережной там, у себя, курил и выпускал сигаретный дым.

— Если сделать по-твоему… Представь, как это будет выглядеть. Хватают, увозят… Вместо доказательств — слова одного, слова другого, какой-то листик в книжке… Как в тридцать седьмом году, блин… Если ты понимаешь, о чём я говорю.

Я-то, конечно, понимал. И, вспоминая захлёбывающиеся речи Кисляка, подумал, что тридцать седьмой год некоторым здесь и не помешал бы.

— Есть ещё фактор, который всё усложняет…

Бережной продолжал, рассуждая как бы сам с собой. Я навострил уши, почуяв по его голосу, что сейчас будет сказано нечто важное.

— Там, наверху, всё не монолитно… И одни большие люди могут подумать, что другие большие люди… вышли, как говорится на тропу войны… Да… Что вот таким макаром у них хотят отобрать место главы датской резидентуры… Кхм… Ладно.

Вот это было действительно интересно.

— А вот эти люди… — начал я.

— Стоп, хватит об этом, — резко прервал Бережной.

Было похоже, что он ненароком сболтнул лишнего и теперь жалеет об этом. Я, правда, не совсем понял, злится он оттого, что разболтался по телефону, пусть и не простому, а специальному и вроде как защищённому. Или оттого, что разоткровенничался со мной.

— Я поговорил с одним человеком, — продолжал он, меняя тему. — Взял на себя ответственность. Ко мне прислушались: Гордиевского проверят. Тщательно. И аккуратно, чтобы комар носа не подточил.

Я задумался. Нет, едва ли едущий в посольство чин стал результатом этого данного кем-то Бережному обещания. Не так быстро всё делается, он сам об этом сказал.

— Кстати о проверках…

Я рассказал Бережному об ожидающемся визите московского высокого гостя.

Вот тут Бережной неожиданно встревожился.

— Известно, кто именно едет? Каков состав проверяющих?.. Ладно, узнаю по своим каналам, — быстро решил он. — Давай. Будут новости, позвоню.

Он дал отбой.

Я положил трубку, поднялся, шагнул к двери, и тут телефон зазвонил. После секундных раздумий я поднял трубку.

— Это ещё ты? — послышался голос Бережного. — Слушай. Ты там, пока эти… проверяющие… будут у вас… — Он странно замялся. — В общем, постарайся не оказываться в безлюдных местах. И машину води аккуратно. Перед каждой поездкой проверяй тормоза. Понимаешь, о чём я говорю? Ну давай, пока.

Он отключился и больше уже не перезванивал.

Возвратившись в здание резидентуры, я с облегчением увидел там Гордиевского. Вернулся, значит. Вот и отлично. Предатель был по-прежнему бледноват, вид имел нервный, но уже не такой убитый, как с самого утра. Встреча с англичанами его успокоила.

Через некоторое время приехал проверяющий.

Это был генерал-майор Олег Калугин.

* * *

В начальственный кабинет служащих резидентуры вызывали по одному. Все сидели за своими столами, тряслись и грызли в ожидании ногти. Кто-то мял в руках бумаги, читал там что-то наспех, как школьник перед экзаменом. Даже доктор Лапидус, который вылез из своего укромного медицинского угла, заметно волновался.

Не знали мои коллеги, что инспекционный внезапный налёт лично им совершенно не угрожал. Не ради них прилетела из Москвы эта хищная птица в сером костюме.

Вместе с Калугиным, кстати, прибыли двое неприметных ребят. Куда они подевались теперь, я не знал. Ещё давненько не было видно Кисляка, и это меня начинало беспокоить. Особенно с учётом того, что сказал мне напоследок Бережной.

Подошёл мой черёд слушать высокое начальство.

— Присаживайтесь, — разрешил Калугин, когда я встал посреди кабинета.

Генерал-майор занял стол Гордиевского, развалился там в кресле и смотрел на меня оттуда изучающе. Сам Гордиевский примостился сбоку, на стуле. Ещё один стул поставили перед столом напротив Калугина. Сюда и сажали всех, вызванных для разбора профессиональных достижений. Или недостатков.

Калугин смотрел на меня изучающе, и я позволил себе взглянуть на него в ответ.

Круглая голова, поджатый капризный рот, чуть обрюзгшие щёки. Не лысый, но волосы уже начинают сдавать свои позиции надо лбом. Глаза глубоко посаженные, глядят обманчиво вяло. Невзрачное, несимпатичное лицо. Похож генерал-майор Калугин не на крысу, а скорее на сонного и недовольного филина. Но это крыса, крыса — и ещё какая!

Он начал работать на ЦРУ ещё в хрущёвские времена. Сделал удивительную карьеру, став самым молодым генералом в системе КГБ. Сколько ущерба он нанёс службе, трудно и представить. В восьмидесятые он ушёл в тень, а в перестройку выскочил, как чёрт из табакерки. И присоединился к своре других чертей, что уже вовсю рвали и убивали страну.

Сделав дело, Калугин умотал в Штаты, и всё с ним стало окончательно понятно даже для самых наивных.

Вот какой экземпляр удалось мне выдернуть. Какое чудище приползло из далёких далей на выручку Гордиевскому.

— Товарищ майор, — начал Калугин, голос его был ровным и бесцветным. — Я ознакомился с результатами вашей работы. Что сказать, результаты эти совсем не впечатляют.

Он придвинулся к столу и скучающе скривил физиономию. Гордиевский смотрел из своего угла, молчаливый и неподвижный. А я придал лицу сосредоточенное выражение и уставился мимо Калугина.

Надо же, думал я. Сейчас со мной рядом два предателя. Многие ветераны КГБ не отказались бы очутиться на моём месте. И рука бы у них не дрогнула. Так может, всё не случайно? И для того меня сюда и забросило, чтобы… Чтобы прикончить этих двух крыс, зубастых и вредоносных. А?

Я туповато пялился в стену позади предателя Калугина, слушая, как он бубнит о моей неудовлетворительной работе. А в голове лихорадочно крутились мысли. И душа разрывалась в сомнениях. Что делать? Включить режим терминатора и избавить советскую разведку от двух смертельных язв? Они, возможно, вооружены — но что могут эти кабинетные воины противопоставить майору, который хлебнул жизни полной кружкой, походной и алюминиевой. Исход был ясен заранее. Но я не чувствовал убеждённости, что моё предназначение состоит именно в этом.

Мои кулаки сжались — с жутким усилием, до онемения мышц. А потом медленно разжались. Нет, решил я. Не сейчас. Я уничтожу их позже, поодиночке. А потом доберусь и до других — тех, кто стоит над ними.

Калугин между тем и не подозревал, что вполне мог бы лежать под столом со свёрнутой шеей. Он всё гундосил о моей недостаточной квалификации как разведчика. И о том, что в последние несколько дней я вообще непонятно чем занимался. Я пообещал, что постараюсь исправить и наверстать. Знал бы ты, гнида продажная, чем я здесь занимаюсь на самом деле, подумалось мне. Результаты, говоришь, плохие? Да сам факт, что ты принёсся в копенгагенскую резидентуру, говорит о моих отличных результатах.

— Вам нужно учиться, товарищ майор, — голос Калугина вырвал меня из раздумий. — Учиться у лучших. Например, у товарища Пеняева. Обратите внимание на его работу. Человек не маячит по городу, привлекая к себе излишнее внимание, а возможности добыть полезную информацию изыскивает. Занимается её анализом, выявляет скрытые закономерности, которые впоследствии могут привести к перспективным разработкам.

Я мельком взглянул в его маленькие бесцветные глаза. Ставить в пример матёрому оперативнику очковтирателя Пеняева, который живой работе предпочитает газетную туфту, это совсем ничего не понимать. Мне стало интересно, говорит Калугин всерьёз, потому что такова сейчас его роль, или просто тонко издевается. По его глазам этого было не разобрать. Конечно, если бы все советские шпионы были такими, как Пеняев, все враги только порадовались бы.

Нет, в бумажной работе Пеняев и правда хорош. Майор же уделял куда больше внимания самой работе, а не тому, как получше преподнести её начальству. Ну а сам я почти не писал никаких отчётов. Потому что постоянно держал в голове, что все эти сведения в первую очередь попадут к Гордиевскому. Там что писанина моя была скудна. На то, кстати, имелась и дополнительная причина: кропая бумаги, мне приходилось писать их почерком майора Смирнова, а это было не так просто.

Но это не имело критического значения. Майор Смирнов был толковый, умелый работник. Представить его бездельником и пустым местом не выйдет при всём желании. Пускай присылают сюда хоть сто инспекторов.

— Вам всё понятно, товарищ майор? — Калугин вскинул голову и заскрипел креслом, в сторонке шевельнулся Гордиевский.

— Так точно, — ответил я.

— Тогда можете быть свободны. Об итогах инспекции сообщат на общем собрании.

Я развернулся, чтобы уходить.

— И помните, — добавил Калугин мне в спину, — от вашей работы зависит безопасность нашей Родины,

Вот тут он попал в самую точку. Ещё как зависит. Он даже не представлял себе, насколько.

Я помнил.

Я об этом и не забывал.

* * *

Из ворот посольства я вышел, пребывая в смешанных чувствах. Находясь в непосредственной близости от этих двух подонков, под конец я начал ощущать нечто жуткое. В глубинах моей души что-то гремело и клекотало, подобно лаве в недрах спящего, но готового проснуться вулкана. Это была ярость майора Смирнова. Ко мне пришло понимание, что в какой-то момент я могу её и не удержать.

Они находились на расстоянии трёх шагов, два изменника Родины. Может быть, я ошибся, упустив возможность с ними покончить? Вспомнился анекдот про тонущий корабль: «Я вас, тварей, долго здесь собирал…» Не пожалеть бы мне потом о своём решении.

На улице давно стемнело. Я направился к своему фольксвагену и уже звенел на ходу ключами. И тут на другой стороне дороги в свете уличного фонаря обозначились две фигуры. Что-то показалось мне знакомым в этих неясных силуэтах. Остановившись, я присмотрелся получше.

Я не ошибся, это были эфиопы. Те самые. Или, может, другие, но из той же компании. И это было как раз то, что мне нужно в моём теперешнем состоянии. Я резко повернул и зашагал к ним.

Они всё поняли сразу. На дорогу упали две быстрые тени, мелькнули и тут же исчезли. По тротуару затопали убегающие ноги.

— А ну идите сюда! — заорал я и рванул вслед за ними изо всех сил.

Африканцы традиционно сильны в беге. Таковы у них строение скелета и особенности организма. Это подтверждается на многих олимпиадах. При обычных обстоятельствах африканец легко опередит белого.

Но только, как выяснилось, не белого русского, который пребывает в разъяренном расположении духа.

Тёмные фигуры маячили впереди. Они без затей припустили по прямой. Видимо, рассчитывали таким образом от меня оторваться, с другими же это всегда получалось. Но сегодня — не тут-то было. Обернувшись, они увидели, что я не отстаю. Прибавили скорости, руки и ноги замелькали при свете фонарей. Оказавшийся на пути одинокий прохожий испуганно шарахнулся.

Когда ребята поняли, что я их настигаю, они запаниковали и заметались. Но тут впереди показались ворота городского парка. Это их приободрило.

Залетев за ними в пахнувший примороженной прелью сумрак, я увидел, что они карабкаются на деревья. Получалось у них неплохо. За считанные секунды оба взобрались почти на самые верхушки. Первые три-четыре метра голых стволов они преодолели удивительным способом, наподобие ящериц. Дальше начались ветки, и там им было уже полегче.

Они затаились наверху, тёмные комки на фоне пасмурного неба. Да, морды, это вам не к поварихам на улицах приставать.

— Ещё раз увижу рядом с посольством — убью! — проорал я им снизу.

Шагая обратно к машине, я почувствовал, как внутреннее моё напряжение немного ослабло. Пробежка определённо подействовала благотворно.

Итак, думал я дома, сидя над сковородой с яичницей, что мы имеем. Дело движется. Один предатель прискакал на помощь другому. Калугин был агентом ЦРУ, а Гордиевский английской СИС, она же МИ-6. Но это не имело значения. Службы эти братья-близнецы и два сапога пара.

Гордиевский, правда, о Калугине мог и не знать. Да скорее всего и не знал, мелковат он для такой информации. Ну, теперь вот узнал.

По-видимому, приезду Калугина я обязан Кисляку. Это он, перепугавшись, связался со своими теневыми боссами. А те отправили сюда Калугина — разбираться на месте, со всем сразу. Потому что, я чувствовал это, контрабандная схема была детищем тех самых крупных «крыс» из самых верхов.

Если подумать, рассуждал я дальше, ещё неизвестно, что для врага ценнее, Гордиевский или контрабанда. Ведь в эти незаконные схему вовлечено немало людей, в том числе высокопоставленных. Или те, у которых карьерный взлёт пока ещё впереди. Не все там агенты вражеских спецслужб. Зато всех их есть чем шантажировать и при помощи чего вербовать. Кого-то, кто при должности — вот хоть прямо сейчас. Другие ещё только откармливаются, как поросята в питомнике…

Крутая схема, ничего не скажешь. И слава богу, что мне удалось на неё выйти.

Вообще пока у меня, тьфу-тьфу-тьфу, получается неплохо. Я только потянул за ниточку, а клубок стал тут же разматываться. И вот он генерал Калугин, вылез на свет, как крот из норы. Так, глядишь, если хорошо и правильно тянуть ниточку дальше, то и на Андропова выйдем. А там и до его протеже Горби дотянемся. До Ельцина, хорошего друга президентов Билла и Джорджа. Ну и до всяких чубайсов и гайдарами, само собой.

С этими мечтами я и отошёл ко сну.

Утром меня ждали три новости, одна хорошая и две плохие.

Глава 19

Утром меня ждали новости, и новость хорошая проявила себя сразу. В почтовом ящике обнаружился религиозный журнал-брошюра — такие разносили иногда по домам датские иеговисты. Но этот бросили туда не приставучие проповедники. На десятой странице там имелась едва заметная карандашная надпись. Ирина Гордиевская вызывала меня на срочную встречу.

Она ждала меня на старом условленном месте, в сквере возле посольства. Я подобрал её, и мы отъехали на ближайшую тихую улицу.

Ирина стала рассказывать, как только села в машину. Вчера её муж встречался с генерал-майором Калугиным. Происходило это у них дома. То-то, подумалось мне, шторы в гордиевской квартире были весь вечер плотно завешены. Ирина немного посидела с ними, для приличия, и ушла в свою комнату. А потом несколько раз тихонько прокрадывалась обратно в коридор — и сумела кое-что подслушать.

Она не всё разобрала, говорили они больше тихо. Но из её рассказа я понял многое.

Гордиевский пребывает в панике. Ему не нравится, что о его работе на англичан знает генерал-майор Калугин — пусть тот и сам американский агент. Ещё Гордиевский уверен, что Кисляк наговорит на него столько, что хватит на два расстрела. И порывается сбежать к англичанам.

Калугин, как мог, пытался Гордиевского успокоить и от побега отговорить. Мне это было понятно: ему Гордиевский нужен здесь, в системе КГБ, как часть предательской структуры. Англичанам, кстати, он тоже куда более ценен как действующий агент, а не перебежчик. Но если он прискачет в их посольство в открытую, поставив перед фактом, они вынуждены будут его принять, чтобы поиметь напоследок пропагандистский эффект.

Генерал-майор уверял, что Кисляка уже убедили говорить правильные вещи. И всю вину за утечку Кисляк возьмёт на себя. Потом они придумают, как вывести из-под удара и его.

«А за Смирнова не беспокойся, его мы уберём», — это Ирина расслышала вполне отчётливо.

— Они хотят вас убить, — прошептала она, и из глаз её брызнули слёзы.

— Нет, — бросился я успокаивать свою собеседницу. — Конечно, нет. Речь идёт не об убийстве.

Я и в самом деле считал, что убивать меня они не станут. Если в резидентуре чередой пойдут разоблачения вражеских агентов и непонятная гибель сотрудников, на карьере Гордиевского как руководителя это может поставить крест. И никакие группировки могут не помочь. Скорее, они попытаются перевести меня в другое место. И вот там уже… Но это мы ещё посмотрим, кто кого.

К чему пришли в своём разговоре два предателя, подслушать у Ирины не получилось. Но она и так сильно помогла, и я был ей бесконечно благодарен.

Я завёз Ирину обратно в сквер и поехал к посольству. Поставив машину на ближней улице, я решил вернуться в тот же сквер уже пешком. Когда я там ездил, поблизости вертелся один бездомный в равной куртке и облысевшей ондатровой шапке. В Копенгагене хватало бездомных (привет, «Международная панорама» и её ведущий Генрих Боровик), но этот показался мне каким-то подозрительным. Наверное, это сказались усталость и лёгкая профессиональная паранойя.

Бездомный из-под деревьев сквера куда-то ушкандыбал, зато я встретил кое-кого другого. Это был Леонардо. Он брёл там задумчивый и как будто потерянный. А увидев меня, шарахнулся и едва не рванул наутёк.

— Эй, что с тобой? — удивился я. — Ты чего тут бродишь, приходил к кому-то?

Леонардо часто заморгал, словно что-то вспоминая. Потом закивал так, что с головы чуть не слетела меховая фуражка:

— Приходил, приходил! Конечно к тебе, Ник. К кому мне ещё здесь приходить.

Тут у меня случился момент предвидения: внезапно я понял, что Леонардо скажет в следующую секунду. И ошибки не произошло.

— У тебя получилось продать мой кофе, Ник? — спросил он. — Пожалуйста, скажи, что получилось. Ты говорил, что у тебя есть идеи…

Мне стало немного стыдно. Про этот чёртов кофе за прошедшие дни я не вспоминал ни разу. Голова постоянно была занята чем-то другим.

— Я постараюсь, — сказал я. — Обязательно. Как только разберусь тут с некоторыми делами.

Леонардо вздохнул и понуро побрёл вдаль по аллее.

* * *

Похоже, генерал-майор Калугин нашёл нужные слова и аргументы, и Гордиевский к англичанам пока не сбежал. Он сидел на своём обычном месте во главе длинного стола в зале собраний резидентуры. И оглашал нам выводы улетевшего в Москву Калугина о нашей работе. В целом и конкретно по персоналиям.

Перед нами на столе лежали листы с отпечатанным на пишущей машинке текстом. То, что говорил сейчас Гордиевский, было развёрнутой версией этого конспекта.

В первую очередь речь зашла о Сергее Кисляке.

— Увидев внешний лоск капитализма, поддавшись фальшивому и ядовитому обаянию красивой жизни эксплуататоров, наш молодой товарищ забыл присягу и встал на путь сотрудничества с врагами социализма. Мы не смогли вовремя разглядеть зреющие в нём зёрна предательства. Это наша общая вина.

Да, Кисляка отозвали. Уезжая, Калугин с помощниками уже забрали его с собой в Москву. Мой главный свидетель оказался в лапах врага. Удастся ли Бережному и тем, кто стоит за ним, в случае чего выцарапать его оттуда, это теперь большой вопрос.

Такой была первая из плохих для меня новостей.

— Какое-то, пусть непродолжительное время, среди нас действовал агент врага — продолжал Гордиевский. — Какой ущерб он успел нанести, ещё предстоит выяснить. То, что мы позволили этому произойти — минус нам всем.

В отчёте Калугина, я заметил, этот момент был представлен в несколько другом свете. Там бдительный глава резидентуры лично выявлял предателя в самом начале его вредоносной деятельности. И удостаивался за это положительных начальственных формулировок.

Общую результативность резидентуры Калугин оценил двояко. Подполковник Гордиевский в его отчёте представал умелым руководителем. Также инспектор отметил его отличные показатели как разведчика. Последний вывод Калугина основывался на обилии добываемой Гордиевским информации. Действительно, англичане щедро подбрасывали Гордиевскому разного рода сведения, политические, военные и прочие. Эти материалы иногда выглядели впечатляюще, но по сути вреда безопасности Дании, Великобритании и натовскому блоку не наносили. Я вспомнил, сами они называли это «цыплячьим кормом».

Пеняева и пару человек из его компании Калугин тоже похвалил, но куда сдержаннее. Также, не без некоторых оговорок, в целом положительной оценки удостоился Вася Кругляев. Остальные, по его мнению, оказались ни рыба ни мясо. Лапидус был аналитик, его Калугин не трогал, проверка касалась больше оперативных работников.

В отчёте Калугина всё выглядело так, как будто толковому начальнику достался посредственный, безынициативный и бездарный коллектив. Профессионально слабый и беззубый. Или с одним зубом, да и тот — Пеняев.

Ну а меня проверяющий генерал-майор Калугин просто размазал по поверхности и сравнял с тем, с чем в подобных случаях обычно равняют. Добытую майором за долгое время информацию он критиковал и обесценивал. Вербовки представлял незначимыми или вообще сомнительными, похожими на подставу от противника. Активность майорских действий считал вредными с точки зрения конспирации.

Отсутствие стратегического подхода к работе… Неспособность концентрироваться на приоритетных задачах… Неумение анализировать ситуацию и делать правильные выводы… Ничтожная эффективность при значительном риске выявления… Имитация активности… Эти фразы вколачивались в отчёт, как гвозди в гроб моих карьерных перспектив.

Калугин был умелым кабинетным бойцом и знал, какие применять формулировки. Административным языком он владел на высоком уровне.

Я понимал, что это писал враг. И представлял, для чего он это делает. И всё равно внутри растекалась горечь. Особенно обидно было за майора Смирнова.

— Вынужден с сожалением сообщить, — произнёс Гордиевский скучным голосом, — что работу майора Смирнова инспекционная группа оценила как неудовлетворительную. Какие это будет иметь последствия, станет известно в ближайшее время.

После этих слов в зале повисла тишина.

В этой тишине заёрзал и заскрипел стулом мой товарищ Вася.

— Это несправедливая оценка! — бросился он на мою защиту. — Майор Смирнов хороший работник. Он смелый, инициативный оперативник. Если его решат заменить, это критически ослабит наш отдел. Я категорически против.

Доктор Лапидус пробормотал что-то в Васину и мою поддержку.

— Назначение и перевод личного состава, — ответил на это Гордиевский, — это компетенция вышестоящего руководства. Кого менять, а кого нет, будет решаться не здесь.

Вася пробурчал о некомпетентности проверяющих и мрачно уставился в стену.

А для меня стало понятно, что всё уже решено.

* * *

Итак, ситуация складывалась паршивая. Моего единственного свидетеля увезли на Родину. Самого меня со дня на день отзовут туда же. Там меня, вполне вероятно, попытаются ликвидировать, но думал я сейчас не об этом.

Гордиевский в результате инспекции укрепился на своём месте. В моей реальности его перевели в Москву в 1978 году, а через два года направили в лондонскую резидентуру. И вряд ли это было для него просто удачным совпадением. Там он развернулся вовсю. Пять лет британское направление нашей разведки работало под полным контролем англичан. Немалый ущерб наверняка ощутили на себе и другие. В Лондоне Гордиевский едва не получил должность резидента — его разоблачили в самый последний момент благодаря информации от высокопоставленного «крота» из ЦРУ.

В этой, новой реальности течение событий из-за моего воздействия несколько поменялось. Но в лучшую ли сторону? Это был хороший вопрос. Может, теперь продвижение Гордиевского вверх получится более стремительным. В этом ему есть кому помочь. А вот помешать кроме меня никто и не сможет. А если меня сошлют куда-нибудь к чёртям на кулички или вообще грохнут, тогда он попрёт к цели совсем без помех.

Меня снова охватили сомнения. Может, мой долг — задушить гада. И сделать это в самое ближайшее время.

Я стал обдумывать эту мысль. Зайду к нему, сделаю всё без шума, исполню приговор из будущего. И сразу поеду на квартиру. Быстро соберу вещи и рвану из Копенгагена. Залягу на дно… не обязательно в Брюгге, места найдутся. Отлежусь там, на дне. Потом сделаю себе новые документы, память майора подскажет, к кому обратиться. И смотаюсь из Дании прочь. В Латинскую Америку, в Восточную Азию, в ЮАР — куда-нибудь. Возможно, подвергну лицо небольшой пластической операции. Буду считать свою миссию выполненной и стану жить в своё удовольствие. Семидесятые и даже восьмидесятые это хорошее время. Заработаю денег. Прикуплю акции Майкрософт и другие всякие, иногда буду заниматься спортивными ставками.

А если покоя и радости мне это не принесёт… Ну потому что знаю я себя… Тогда попробую повлиять на происходящее с мире. Затешусь, пользуясь знанием будущего, в окружение какого-нибудь миллиардера. Или, в крайнем случае, пойду сдамся в ЦРУ. Выставлю себя беглецом от режима, попрошусь в ряды. А там уже…

Так думал я, глядя в пасмурное копенгагенское небо и потягивая сигарету у задней стены здания резидентуры. И сам понимал, что вот это последнее, о спасении страны СССР из-за границы — чушь и самообман. Нет, действовать надо здесь, пребывая офицером КГБ, а не каким-то беглым охламоном.

Подошёл Василий, попросил сигарету. Лицо его было хмурым.

— Спасибо, Вася, что…

— Слышал про Кисляка? — перебил он.

— Да не глухой же, слышал, отозвали.

— Я не про то.

И Вася рассказал мне, что Кисляк убит. Его застрелили в Москве, когда доставляли из аэропорта на Лубянку. При попытке к бегству.

Я заметил, что сигарета жжёт мне пальцы, и отбросил окурок в сторону.

Вася молчал и ковырял ботинком землю. Тогда я рассказал ему о своей операции против англичан. О роли в ней Кисляка, об особенностях служебных отношений Кисляка и Гордиевского.

— Теперь ты веришь тому, о чём я тебе говорил раньше? Понимаешь, кто «крыса»?

Вася уставил в меня замученный взгляд.

— Я уже не знаю, что думать и кому верить, — сказал он, развернулся и побрёл вдоль стены.

Из груди у меня вырвался тяжёлый вздох.

События пустились в галоп, и мне, пожалуй, стоило поговорить с Бережным.

Рядом с кабинетом посла пахло свежезаваренным кофе. Я подошёл к комнате защищённой связи и попросил дежурного офицера доложить послу о моей просьбе воспользоваться телефоном.

— Приказано никого не допускать, — ответил он.

— У меня срочный и важный разговор.

— Связь не работает, — сказал дежурный, глядя в сторону.

Настаивать я не стал. Всё было понятно: я здесь был уже никто. Меня списали со счетов.

* * *

После всех новостей мне требовалось побыть одному. Я вышел за ворота и вдоль высокой посольской стены побрёл все в тот же сквер. Уселся там на лавку.

Но пребывание в одиночестве, особенно когда этого очень хочется, слишком большая роскошь. Так обстояло в 2025-м, так было и в здешнем 1977-м. Не успел я и нагреть промороженные деревяшки скамейки, когда позади деревьев возникла мужская фигура. Человек подходил, шоркая ботинками по бетонной дорожке. Поля шляпы прикрывали лицо, но я узнал его. Это был колумбийский гангстер, тот которого я зашвырнул в канал вслед за его боссом.

Я почувствовал, что челюсти мои сжимаются так, что чуть не сводит скулы. Чего ещё им нужно? Почему этот усач припёрся сюда?

Под моим взглядом визитёр резко остановился, как будто налетел на невидимую преграду. Его даже немного качнуло назад.

— Сиди на месте, русский, — проговорил, он подбадривая сам себя, хотя я и не думал подниматься. — И руки свои держи на виду.

Я молчал, мрачно ожидая, что будет дальше. Ситуация подразумевала, что этот карикатурный бандит появился здесь не для того, чтобы просто поглазеть на меня и раствориться в воздухе, как дым от сигареты с марихуаной.

— Ты очень оскорбил нашего патрона, Карлоса Монтеро, русский, — перешёл усатый к сути. — Я много думал, но я так и не понял, зачем ты это сделал. Не исключено, что ты просто идиот.

Произнеси это, он поспешно пощупал себя сбоку за пальто — проверял, на месте ли то, что он там носит. Потом продолжил говорить.

— Он вряд ли простил бы такое, даже если бы ты ударил его наедине, без свидетелей. А вот так, как это случилось вчера…

Вчера? Я решил, что бандит что-то перепутал. Потом понял: да нет, всё правильно. Надо же, сколько всякого может утрамбоваться в один-два дня.

А он между тем бубнил дальше.

— Теперь ты должен прийти к нему и ответить за свои слова. Карлос Монтеро даёт слово, что не будет тебя истязать и ты умрёшь быстро. То, что ты из Кей-Джи-Би, уже не имеет значения. Он просто обязан смыть оскорбление твоей кровью, понимаешь? Иначе он перестанет быть патроном.

Ты смотри, какие щепетильные, подумал я устало.

— Почему бы ему не прийти ко мне самому? — спросил я.

— Нет, прийти должен ты. И прийти один. Потому что если ты не придёшь, мы убьём твою женщину.

От такого поворота я немного опешил. Тут гангстер решил уточнить, какая именно женщина имеется в виду, что оказалось вовсе не лишним. Он вытащил из кармана и показав мне фотографию. Там была запечатлена Ирина Гордиевская. Снимок был сделан здесь же, в сквере — сегодня, когда она выходила из моей машины. Не зря, значит, тот крутившийся поблизости бездомный мне не понравился.

То, что на фото была Ирина, проясняло дело. Если бы там оказалась некая неизвестная мне пассия майора, всё бы в край запуталось.

Бандит взглянул на фото, и губы его сложились в циничную ухмылку. Вот это было уже лишнее. Я почувствовал, как ноги сами поднимают меня с лавки. В груди заклокотала нарастающая ярость. Она лезла из меня наружу, и я сдерживал её, запихивал обратно чуть не руками.

Я уже видел, как подлетаю к этому несчастному, рву из его дрожащих рук пистолет, выбиваю рукоятью ему зубы, ломаю нос, отшвыриваю мычащее тело под лавку…

Он, судя по всему, тоже каким-то образом тоже ухитрился всё это увидеть. Поэтому проворно поднялся и пошагал туда, откуда недавно появился. Прошагал он, правда, всего шага три-четыре — а потом перешёл на бег. И бежал он очень здорово. Он бежал так, что мои вчерашние вечерние эфиопы не постыдились бы принять его в свою скоростную компанию.

«Беги, беги», — подумал я.

И с этой мыслью в голове замер, подобно статуе.

Замер я не просто так. Я боялся спугнуть другую мелькнувшую в голове мысль. Она была очень перспективной.

Глава 20

В маленькой комнате шифровальщиков запищал сигнал: из Центра отправляли шифротелеграмму.

— Сиди, сиди, я приму. — Ирина Гордиевская отодвинула в сторону чашку с чаем и поднялась из-за стола.

Напарница пожала плечами: принимай, мол, если забыла, чья сейчас очередь. Ирина про очередь помнила. Но у неё имелись некоторые резоны забрать ленту из устройства самой, чтобы никто другой её не увидел.

Там было что-то длинное, о стиральных порошках, сообщение для хозяйственного отдела. Степень приоритетности низкая. Ирина зашуршала шифровальными таблицами, шариковая ручка забегала по бумаге. Скоро всё было готово. Лист сложился вчетверо и нырнул в конверт. «Исполняющему обязанности резидента, секретно, лично в руки», — вывела Ирина аккуратным почерком. Конверт заклеила и пристукнула печатью, так было положено.

— Это для него.

Она повернулась к напарнице, досадливо скривила губы.

— Приоритет высокий. Отнесёшь?

Коллега привычно вздохнула. Проворчала что-то недовольное, больше для вида. Отношения Ирины с супругом не были для неё тайной, такое шило в мешке не утаишь. Приняла конверт, пошла из комнаты. Каблуки застучали по коридору, по лестнице, снова по коридору на другом этаже.

Кулачок стукнул по нужной двери.

— Разрешите, Олег Антонович?

Олег Антонович разрешил, и конверт лёг на его широкий начальственный стол.

Как только напарница вышла, Ирина принялась расшифровывать настоящее сообщение. Больше, конечно, для того, чтобы отвлечься от волнения. Но и стиральный порошок — дело в посольском хозяйстве нужное, пусть степень приоритетности в переписке имеет не самую высокую.

А исполняющий обязанности резидента советской разведки в Дании Олег Гордиевский распечатал предназначенный для него конверт. С сообщением, как он был уверен, от кого-то из Центра.

Когда Гордиевский развернул лист, пульс загрохотал у него в висках, как барабаны оркестра Советской Армии, а глаза полезли из орбит.

На листе оказалось только одно короткое слово.

Слово то было: «Беги».

* * *

Ладони мои вспотели, но руль я держал крепко. Был конец рабочего дня, самый час пик в Копенгагене. На улицы вывалились табуны транспорта, вечерний сумрак рассеяли огни машин и свет витрин и фонарей. Все торопились разъехаться по домам. Здесь можно было пролететь два перекрёстка за секунды, а на третьем застрять надолго. Вести в таких условиях слежку дело мучительное.

Но моя сегодняшняя слежка больше походила на преследование, на лихую погоню. Я нёсся за белым ситроеном на своём фольксвагене и не особенно заботился о конспирации. Потому что упустить того, за кем я сейчас гнался, было немыслимо.

Когда Гордиевский пробирался по коридору к выходу, в приоткрытую дверь своего кабинета мне удалось мельком увидеть его лицо. Сомнений не было: он купился, поверил. И теперь летел через город, не заботясь о том, следят за ним или нет. Он, может, и вовсе не смотрел в зеркала заднего вида. А если и смотрел, то ничего там с перепугу не видел. Он пребывал в панике, в том самом состоянии аффекта.

Я надеялся, что он сорвётся с места, и его паническое бегство не застало меня врасплох. Но я до сих пор не вполне верил в происходящее. Отчего он так легко поверил в мою (нашу с Ириной) провокацию — и рванул? Видимо, уверения Калугина о том, что сверху его прикроют, сработали не вполне. План, где все грехи сваливались на Кисляка, не показался Гордиевскому надёжным.

Ну а ещё: Гордиевский был трусом. И когда опасность, пусть и мнимая, явила себя в полный рост, он понёсся прочь, как перепуганный заяц.

В первый раз я потерял его на перекрёстке у площади Святой Анны, что недалеко от королевского дворца. Здесь всегда полно людей и машин, а уж в это время… Застрял на светофоре, а он проскочил и рванул вперёд. Продираясь в потоке, я нырял из ряда в ряд и молил бога, чтобы ситроен мелькнул хоть где-то, пусть далеко. По обочине виляли велосипедисты, бестолковые пешеходы лезли под колеса. Я с ужасом понял, что теперь могу его и не догнать.

На Т-образном перекрёстке его не было, успел свернуть. Но куда? Налево, куда ехало большинство? Или направо? Секунды отчаянных раздумий, я выбрал направо… И облегчённо выдохнул. Он был там! Ситроен показался, белея среди других машин. Далековато, но это не имело значения. Дав по газам и лавируя в потоке, я сократил расстояние до приемлемого.

Второй раз я чуть не упустил его у Ратушной площади. Он резко перестроился в левый ряд, собираясь свернуть в узкий переулок. Я не успел за ним, и путь мне перегородил автобус.

— С дороги! Давай же скорее!

Я орал во всё горло, и кроме меня этого крика никто не слышал.

Когда длинная, невозможно медленная железная туша проползла, наконец, дальше, ситроен снова растворился среди огней машин и блеска фонарей. К счастью, здесь было не так много развилок, и мне удалось засечь его в узком переулке. Машина уже стояла, ткнувшись передом в газон. А фигура в длинном пальто бежала к тёмной дыре прохода.

Свой фольксваген я бросил прямо на дороге. Хлопнул дверцей и рванул за Гордиевским в проход, во двор многоэтажки.

Если предатель решит остановиться и всё-таки проверить слежку, я воткнусь прямо в него. А окажись у него оружие, он может положить меня из темноты, как в тире. А потом его английские хозяева отмажут своё ценное приобретение: избавятся от тела и заметут следы. Мысли проносились в голове, но сам я и не думал останавливаться.

Мне везло в этой погоне: я снова смог заметить, куда, в какой подъезд он прошмыгнул. Шаги гремели по лестнице, где-то уже на верхних этажах. Прыгая через две ступени, я поскакал туда. Он наверняка слышал погоню. Он думает, что спасётся за спинами своих хозяев, что они меня остановят. А вот хрен там! Я и простреленный порву, поломаю и загрызу их всех! А потом выбью из предателя признание, скручу в бараний рог и притащу в посольство. За шкирку, как нашкодившего кота.

Заскрипела и хлопнула дверь, вот, совсем рядом. Я забежал на площадку. Перед нужной дверью замедлил шаги, на ходу переводя дух. Толкнул — не заперто. Дверные петли тревожно заскрипели. Я шагнул внутрь.

В коридоре горела на стене лампа, но никого не было. Пахло сигаретами и мужским одеколоном. Слышался только лёгкий шорох моих шагов — но было понятно, что это затишье перед бурей.

Слева, на кухне, тоже горел свет. Заглянув по пути в комнаты и увидев там только тёмную пустоту, я медленно пошагал к кухонной двери. Там, на кухне, за столом сидел человек, его отражение смутно виднелось на стекле серванта.

Тут за спиной у меня возник кто-то быстрый и бесшумный.

— Стой на месте, — просипел неизвестный человек мне в ухо, а в позвоночник ткнулся пистолетный ствол.

В ответ я дёрнул его за руку, перехватывая оружие. И одновременно резко двинул головой, ударив пистолетчика затылком в лицо. Пистолет покинул владельца, но мне не достался и со стуком упрыгал по полу в темноту.

Противник тут же нанёс удар, метя мне в челюсть. Я закрылся, и он угодил в плечо. Сбросив пальто, я ринулся вперёд, но противник умело избежал моего захвата. Он ушёл в сторону и даже слегка попал мне в ухо. Напрыгивая на меня снова, он занёс кулак, а сам ударил с ноги, целя в живот — или, скорее, в место пониже. Напоролся на жёсткий блок и отступил, хромая, болезненно кривя губы и слизывая бегущую из носа кровь. Лицо у него было и так не ахти, а теперь стало совсем жутким.

Тут в дальней комнате у него за спиной обозначилось неясное движение. Из темноты возник коренастый тип в пиджаке. В руке у него тускло блеснул ствол.

Не медля, я ринулся к первому. Зарядил ему коленом туда, куда он только что намеревался ударить меня. Подкрепил это дело ребром ладони по шее. И толкнул его на того, с пистолетом. Тот уже успел выбраться в коридор. Первый врубился в него, и оба они с треском вмялись в двери ванной. Пистолет стукнул о пол. Первый завалился, раскинув руки и бессмысленно глядя в потолок. Второй стонал и держался за затылок, пальцы его выпачкались в красном.

Я поспешил с ними покончить, но не успел — кто-то навалился на меня сзади. Человек был крупен и силён. Он сомкнул руки у меня на шее в замок и принялся меня душить.

Он пыхтел от напряжения, я чувствовал его кислое дыхание. Я попытался извернуться, ударил локтем его по рёбрам: раз, два, три. Без результата. Впечатал подошву в его ботинки — бесполезно, он не реагировал и хватки не ослаблял. Я понял, что начинаю задыхаться. Из последних сил я протянул руки себе за голову. Волос на голове противника не было, мои ладони скользнули по потной лысине. Потом мои пальцы нащупали уши, и я уцепился в них со всей дури.

Громила резко вскрикнул, хватка на секунду ослабла. Он заревел, как раненный зверь. Я рванулся, отцепил от себя убийственные лапы и тут же отступил в темноту зала.

Много времени на то, чтобы прийти в себя, этот здоровый парень мне не дал. Рёв его поменял тональность, и в проёме двери возник широкий силуэт. Противник ринулся на меня, расставив руки. Попытался меня ухватить, два раза получил в челюсть и тогда изменил тактику. Он перешёл с вольной борьбы на рукопашный бой. Стал работать с дистанции. Его большие руки задвигались в полосе коридорного света. Кулаки замелькали и скоро начали свистеть над самой моей головой. Он теснил меня в угол — и это у него получалось.

Нужно было контратаковать. Я попытался это сделать, пропустил удар и влетел спиной в шкаф. Задребезжало стекло, с полок посыпалась всякая мелочь. Ухнула об пол и разлетелась осколками хрустальная ваза.

Громила прыгнул ко мне, развивая успех. Снова нарвался на удары и отступил. Он переминался на ногах и держал кулаки у груди.

Тут позади него из коридора показался коренастый. Одной рукой он держался за затылок, другой сжимал пистолет. Он всмотрелся. Косая полоса света делила зал на две неравные части — что здесь происходит, он смог разглядеть не сразу. Но всё-таки смог.

— Отойди в сторону, Вилли! — крикнул он, поводя пистолетом.

Здоровый его не слышал или в пылу нашей схватки не осознавал, что обращаются к нему.

— Вилли, твою мать!.. — психовал и надсаживался коренастый. — Отойди, глухая ты скотина!

Вилли не реагировал. Он продолжал прыгать, подбираясь ко мне поближе и закрывая сектор обстрела. Он не слышал, но рано или поздно он услышит — и тогда мне придут кранты.

Я сделал полшага назад, к шкафу. Зашарил по полкам, надеясь, что свалилось оттуда не всё.

Мои надежды частично оправдались. Выбрав из того, что попалось под руку, нечто компактное — кажется, то был чей-то бюст. Предмет увесисто лёг в ладонь. Я коротко замахнулся и швырнул своё орудие над плечом моего недавнего душителя. У него за спиной раздался короткий вскрик. По полу густо загрохотало, то на нём одновременно запрыгали и бюст, и выпавший из рук врага пистолет.

А я снова зашарил по полке, и снова удачно. Теперь это была тяжёлая пепельница. Полёт её был короткий: рикошетом от головы Вилли она угодила в стену и там разлетелась мелкой крошкой. Вилли этим попаданием не вырубило, но то было и не обязательно. Я успел просочиться — и уже стоял в коридоре у него за спиной, проверяя, заряжен ли подобранный с пола пистолет. Бывший хозяин оружия, что согнулся, схватившись за лицо, попытался ухватить меня за ногу. Я отфутболил его в сторону. Третий всё ещё лежал без сознания.

Гордиевский на кухне тоже сидел тихо. Не высовывался, опасаясь получить шальную пулю. Или шальной палец в глаз. И правильно — когда дерутся мужики, всякие крысы не суются.

Мой неудачливый душитель тем временем смотрел на меня из зала. Коридорный свет падал на его лицо. Кровь с повреждённых ушей стекала по шее за воротник. Было заметно, как внутри этого парня ярость борется с чувством самосохранения. Не став дожидаться окончания этой борьбы, я шагнул вперёд и приложил его пистолетом по голове.

Пришлось потрудиться, разложив тела на полу в коридоре.

— Лежите здесь! — приказал я коренастому, он мне показался способным воспринимать человеческую речь.

Тот промычал в ответ что-то дерзкое и болезненное.

Фигура на кухне продолжала сидеть неподвижно. Сжимая в ладони пистолет, я шагнул в пахнувшую специями и ещё чем-то незнакомым комнату. Шагнул — и остановился.

Человек за столом на кухне… Это был не Гордиевский. Гордиевский от меня ушёл. Сразу выбрался из квартиры через балкон, перелез на другой — там, наверное, была подготовлена лестница или перекинут специальный настил. А может, он сюда и не заходил: подождал на площадке этажом выше, а потом тихо спустился и спокойно исчез. Или выбрался на крышу, а оттуда уже… Да мало ли. Главное, что здесь, на кухне, был не Гордиевский.

Здесь, на кухне, был доктор Лапидус. Он сидел, откинувшись на спинку стула. Смотрел мимо меня.

Я положил пистолет на столешницу и сел напротив.

Я слышал, как в коридоре завозились и закряхтели. Щёлкнул замок, входная дверь тихо скрипнула. Зашуршали шаги. Мои поверженные противники пришли в себя и убирались из квартиры. Мне было на это всё равно. Я впал в состояние жестокой апатии — такой, когда человек оказывается оглушённым морально. И не считает нужным или просто не может сдвинуться с места.

Это был доктор Лапидус, в своей привычной светлой рубахе. На глянцевой его лысине отражалось сияние кухонной лампочки. Глаза доктора смотрели мимо меня, но они были неподвижны и ничего не видели. Доктор Лапидус был мёртв. Жизнь ушла из него, и пытаться это изменить было уже поздно. Его убили ножом, из груди и сейчас торчала изогнутая деревянная рукоять. По рубашке расплылось кровавое пятно.

Не могу сказать, как долго просидел я за тем столом. Потом с неимоверным трудом я отыскал в себе силы подняться и на нетвёрдых ногах побрёл из квартиры прочь.

* * *

Тормоза скрипнули, машина остановилась у стены посольства. Я вошёл в ворота. Нужно было срочно позвонить Бережному, он должен знать о случившемся. В том числе обо всех деталях, особенно об убийстве Лапидуса. Пусть у Конторы будет время хоть как-то подготовиться и отреагировать. Если дежурный снова скажет про неработающую связь, я вырублю его табуреткой, но к телефону всё равно доберусь.

Эх, Бережной, Бережной, зря ты мне не поверил…

Но всё-таки историю я уже изменил, подумалось мне дальше. Здесь, в этой реальности, предатель прекратил свою деятельность против страны сейчас, в 1977 году. А там, в моём времени, он крысятничал аж до 1985-го. Причём под конец вообще по-крупному. Он изрядно подрос в должности и не стал советским резидентом в Лондоне только по счастливому стечению обстоятельств.

А вот доктор Лапидус здесь умер. И причиной тому тоже стало моё вмешательство в ход вещей. Требовалось время, чтобы это осознать.

У посла было темно, а в здании резидентуры светилось окно нашего кабинета. Может, это Вася ещё на работе? Я решил сначала зайти туда. Будет лучше, если мой друг узнает о Лапидусе от меня, чем от дурака Пеняева на общем собрании. И о бегстве Гордиевского пусть услышит из первых уст. Вспомнилось, что и Ирине надо рассказать — и о том, и об этом…

Я поднялся на второй этаж. В кабинете никого не было, холодный свет люминесцентных ламп отражался от полированных столешниц. Странно. На всякий случай я заглянул в тёмный соседский кабинет, там тоже было пусто. Тут до меня донеслись голоса из-за двери зала для собраний. Я направился туда, дёрнул на себя дверь, заглянул внутрь…

И увидел, что там, в зале, собрался, кажется, весь оперативный отдел резидентуры.

Когда я вошёл, все разговоры смолкли. Я с удивлением огляделся. Никто не сидел за столом, все толпились у дальней стены. Лица коллег были хмурые и озабоченные. Под потолком висели облака сигаретного дыма.

— Вы что, уже всё знаете?

Мой вопрос повис в молчании и пустоте. Я отыскал глазами Васю, тот зыркнул на меня исподлобья и отвёл взгляд.

И тут случилось удивительное. Из-за спин собравшихся выступил человек, и глаза мои полезли на лоб.

Это был Гордиевский. Во взгляде его читалось скрытое торжество.

— Арестовать его! — приказал он и ткнул в меня пальцем.

Глава 21

Гордиевский отдал приказ об аресте, и его палец указал на меня.

Среди собравшейся в зале толпы пошло шевеление. Вперёд выступили трое. Один был Журавлёв, мой сосед по кабинету. Второй — невысокий тип из компании Пеняева, фамилия его была Гудзь. Третьим был Вася Кругляев.

В руках этих троих появились пистолеты.

— Осторожнее с ним, — проговорил Гордиевский с напряжённым блеском в глазах, — он сейчас готов на всё.

Коллеги всей гурьбой нерешительно двинулись, беря меня в полукольцо. Гудзь с двумя другими, безоружными, перекрыл выход. Сам изменник Родины подходить ко мне на близкое расстояние избегал, маячил за спинами.

— Объясню, чтобы все понимали, что здесь сейчас происходит.

Слова были своевременные, я и сам хотел бы об этом узнать

Гордиевский переместился к столу. Галстук вылез из-под пиджака, он этого не замечал. Выглядел исполняющий обязанности резидента немного осунувшимся, но подбородок держал высоко.

— Спецслужбой одной из стран НАТО была задумана и осуществлена многоходовая операция по дискредитации руководства нашей резидентуры. Основной движущей силой при проведении вражеских акций стал завербованный противником майор КГБ Николай Смирнов.

Я уже стоял под дулами пистолетов, так что шоком заявление Гордиевского ни для кого не стало. И всё равно в зале послышался небольшой коллективный вздох.

— При взаимодействии с представителями Первого главного управления руководством и личным составом служащих резидентуры намерения противника были разгаданы и его действия успеха не имели. Благодаря бдительности и слаженной работе коллектива резидентуры предатель в наших рядах выявлен и понесёт наказание согласно тяжести своей вины. Из Центра поступил приказ арестовать майора Смирнова и при первой возможности доставить в Москву.

Гордиевский замолчал, и в зале повисла тревожная тишина. Коллеги сверлили меня взглядами. Я увидел, как у Журавлёва мелко подрагивает сжимающая пистолет рука. Гудзь, напротив, своё оружие держал крепко и только и ждал момента пустить его в ход.

— А доказательства всему этому есть? — послышался глуховатый безрадостный голос.

Голос этот принадлежал Василию Кругляеву. Мой друг Вася не верил пустым словам.

— Времена, когда хватали людей без доказательств их вины, давно в прошлом, — холодно усмехнулся Гордиевский. — Доказательства есть, и их более чем достаточно.

Он увидел, что Васю это не убедило, и начал перечислять.

— В одном из западных банков обнаружен недавно открытый счёт, куда Смирнову поступали деньги в фунтах стерлингов.

То, что это так себе доказательство, было, наверное, понятно даже старику Пеняеву. Я только пожал плечами. Но Гордиевский продолжал дальше:

— Деньги и были мотивом предательства. Но того, что майор получал от вражеской разведслужбы, ему показалось мало. Поэтому он связался с колумбийской наркомафией. Вот на этих снимках, — мой обличитель достал из кармана и положил на стол несколько фотографий, — Смирнов заснят при беседе с главарём колумбийского картеля Карлосом Монтеро.

Фото зашелестели, передаваясь из рук в руки. Мне удалось рассмотреть: снято было вчера, когда мы говорили возле канала и ещё никто не начинал заплыв. Да, английские ребята работать умеют, что есть, то есть.

— О чём вы так мило беседуете с этим бандитом, а, Николай? — Гордиевский издевательски прищурился.

— О сонетах Шекспира, — ответил я, сбивая с него уверенность и самодовольство. Во мне жила надежда, что весь этот разговор можно перевернуть, убедить остальных, кто здесь настоящий предатель. Хотя, если приказ из Центра о моём аресте настоящий, сделать это будет непросто.

Он замешкался, на лице промелькнул испуг, лоб взрезала глубокая морщина. Но продолжалась эта его растерянность не больше пары-тройки секунд.

— Имеется и свидетельство иного рода, — продолжал резидентурный начальник. — Вот, послушайте.

В руке у него появилась чёрная коробочка, похожая на кассетный плеер. Гордиевский нажал на кнопку, и коробочка заговорила.

«Да, это я познакомил его с Карлосом, — затараторил из динамика так хорошо знакомый мне бестолковый голос, — они собирались делать бизнес, понимаете? И меня Ник обещал взять в долю… А вообще он сказал, что хочет уйти со службы, просил подыскать ему ранчо, где-нибудь недалеко от Рио, но и не очень близко, чтобы его никто там не нашёл…»

Говорилось это по-английски, но большинство здесь всё понимало.

— Что там, о чём речь? — громко зашептал Пеняев, который не понимал, но другие зашикали и быстро его заткнули.

«Но когда я узнал, — рассказывал тем временем голос с мини-кассеты, — что деньги он думает получить, помогая империалистам вредить своей стране, я… Моё детство прошло в фавеллах, среди бедняков, понимаете? Мы все с надеждой смотрели на СССР, государство рабочих и крестьян. Предавать такую страну — это совсем неправильно, я уверен в этом. Поэтому я всё вам и рассказываю…»

Гордиевский выключил диктофон, и рассказ Леонардо смолк. Надо же, какая скотина. Такого удара в спину я не ожидал — и стоял теперь, как будто оглушённый бетонной плитой по голове.

— Рассказавший это готов всё повторить на очной ставке, — завершил свою атаку Гордиевский.

Он выбрался из-за спин и уставился на меня уничтожающим взглядом.

Тут к нему шагнул Василий. Пистолет он держал опущенным, другая его рука теребила воротник.

— Послушайте, Олег Антонович… Этот тип, бразилец… Можно ли ему доверять?.. Его ведь могли купить, запугать…

Вася не хотел верить в моё предательство. Я почувствовал, как в груди у меня пробежала тёплая волна. Я был признателен своему другу и гордился им.

— Не о том думаешь, майор, — жёстко ответил Васе Гордиевский. — Смирнов враг, продажная шкура. За деньги он готов на всё.

Взгляд Гордиевского мазнул по моему лицу, брови нахмурились.

— Он втянул в это молодого Кисляка, воспользовался его неопытностью. И подставил, перевёл все стрелки на него. Тот запутался, не поверил, что мы во всём разберёмся… Гибель Сергея полностью на совести Смирнова. Хотя о какой совести тут можно говорить…

Кулаки его сжались.

— Сегодня он убил доктора Лапидуса.

* * *

После слов об убийстве Лапидуса всё вокруг застыло. Тишина повисла такая, как будто помещение опустело и из него выкачали весь воздух. Потом кто-то шевельнулся, другой охнул, третий что-то еле слышно забормотал.

— Лапидус помогал мне, — продолжал Гордиевский свои лживые речи. — Мы загнали Смирнова в угол. Но в какой-то момент ему удалось нас обмануть. Я понял это слишком поздно и спасти доктора не успел. Он умер у меня на руках…

Он бросил взгляд на Васю. Мрачный, с опущенной головой, Василий молчал. Как же они смогли заманить Лапидуса в ту квартиру? — подумал я. Хотя, какая теперь уже разница.

— Сейчас на месте преступления работает полиция, — зазвучала речь Гордиевского дальше. — Мои источники сообщают, что Смирнова видели возле дома и в подъезде. Скоро власти потребуют его выдачи — чтобы тут же передать англичанам. Нужно срочно переправлять его в Москву ещё и по этой причине.

Предатель своё выступление закончил. Он встал позади других, с руками в карманах. Люди переглянулись, кто-то сделал неуверенный шаг в мою сторону.

— А зачем он сюда вернулся? — послышался чей-то голос из толпы. — Да ещё в таком виде…

Я посмотрел на себя. И действительно, вид мой оставлял желать лучшего: руки в крови, костюм разорван. Лицо, скорее всего, тоже не в лучшем состоянии.

— Вот это интересный вопрос, — похвалил Гордиевский любознательного сотрудника. — А ну, проверьте-ка его шкаф.

Коллеги мои ненадолго замешкались. Потом Гудзь на правах обладателя пистолета подтолкнул одного из стоящих рядом с ним. Тот с опаской шагнул ко мне, неуверенно протянул руку:

— Ключи?

Пока я доставал их, Гудзь держал меня на прицеле, сжимая оружие короткими мохнатыми пальцами. Этот в случае чего не промахнётся, подумалось мне. Да и то — промахнуться с трёх метров надо ещё постараться. Но тело майора, я это ощущал, не собиралось ловить собой пули. В кого тогда попадёт стрелок, был вопрос открытый.

Я передал ключи. Двое сорвались с места и побежали за дверь. Гудзь и второй его безоружный помощник отступил в сторону, выпуская делегацию. Скоро те вернулись. Один держал в руках пачку английских денег, не очень толстую, но достаточно красноречивую.

— Вот…

Он положил деньги на стол, поспешно, как будто они обжигали ему пальцы.

Тут мне стало понятно, что дела мои плохи. Коллеги смотрели на меня, и взгляды их обдавали меня ледяным холодом. На столе пестрели банкноты с королевским портретом. Рядом лежала пачка фотографий, где я болтал с колумбийским гангстером. Тут же примостился диктофон со лжесвидетельствами этой скотины Леонардо…

Всё это были улики — осязаемые, материальные и умело сфабрикованные. Их можно было потрогать руками и приобщить к документам. У меня же кроме слов не было ничего.

Глаза Гордиевского свернули. Представление подходило к финалу. В конце этого шоу злодея должны были схватить и отправить в темницу. Тогда честные работники восславят своё бдительное и мудрое руководство и сплотятся вокруг него ещё сильнее.

Такая концовка этой сцены меня, понятное дело, не устраивала.

Из тех, кто был с пистолетом, ближе всех ко мне сейчас стоял Журавлёв. Я порадовался, что это был не Вася. Ближе всех ко мне оказался Журавлёв — и это значило, что Журавлёву не повезло.

Отчасти он и сам был в этом виноват. Он был нормальный мужик и, может, толковый разведчик. Только вот с оружием он обращался хуже колхозного сторожа. И свой пистолет он держал не снятым с предохранителя.

Со смиренным и обречённым видом я шагнул вперёд. Вытянул перед собой руки ладонями вверх:

— Будете надевать наручники или поведёте так?

Вопрос этот вызвал в рядах моих коллег небольшое замешательство. Они все запереглядывались, кто-то обернулся к Гордиевскому. Для меня этого было достаточно.

Гордиевский почуял опасность и что-то крикнул. Поздняк, всё уже завертелось.

За спиной у Журавлёва я очутился за доли секунды. Тот не хотел расставаться с пистолетом, пришлось слегка надавить ему на ключицу. Дальше я схватил пистолет, а Журавлёв и так был уже у меня в руках. Рванул своего неудачливого коллегу в сторону. Сжал горло, он захрипел. Всё-таки попытался сунуть мне локтем в солнечное сплетение. Я приложил его рукоятью по шее, чтобы он перестал дёргаться и делать всем хуже. Терпи, Журавлёв, скоро всё закончится.

Прикрываясь Журавлёвым ото всех сразу, я встал у стены. Люди застыли с перекошенными лицами. У кого-то из них тоже могло быть оружие. Например, у Гордиевского, но тот сразу спрятался за спины и не высовывался. Я решил рискнуть — исходить из того, что с пистолетами только Вася и Гудзь.

— Бросайте оружие! — заорал я дурным голосом.

Вася держал меня с Журавлёвым на прицеле и не двигался. Гудзь от моего крика вздрогнул. Пистолет он не бросил, а стал, наоборот, хмурить брови и как будто на что-то решаться. Журавлёва, судя по всему, ему было не жалко.

— Бросай, дубина! — Я навёл на Гудзя оружие, и предохранитель там был уже в нужном положении.

Он не бросал.

«Бах!!!» — Мне пришлось выстрелить.

Пуля оцарапала ему руку и навылет пробила двери. Только тогда пистолет упрямца стукнул о пол и отпрыгал под стенку. Гудзь схватился за предплечье и бешено завращал глазами.

Вася, сцепив зубы, глядел на меня поверх чёрного пистолетного дула. Когда я занимался Гудзём, мне пришлось на секунду раскрыться. В это время у Васи была возможность выстрелить. Я знал это. Он мог попасть мне в ногу, в бок. В шею или в голову. Вася был хороший стрелок. Он не служил в спецназе, но тоже, как говорят, повидал разное дерьмо. Вася был отличный стрелок — может, даже получше майора Смирнова.

Случилось то, на что я понадеялся — стрелять Вася не стал.

— В сторону! — гаркнул я сгрудившимся у двери Гудзю и остальным. — Убью!

Я бахнул в потолок, на голову посыпалась побелка. Люди шарахнулись от дверного проёма.

— Ещё дальше!

Когда проход стал открыт, я двинулся вдоль стены. Ступая боком и толкая рядом с собой беднягу Журавлёва, под пристальным Васиным взглядом я добрался до двери.

У самого выхода остановился. Мелькнула мысль, что сейчас у меня есть возможность грохнуть Гордиевского и закрыть свою миссию хотя бы вот таким образом. Я прикинул… И решил этого не делать. Во-первых, такого поворота Вася может не понять, испытывать его терпение не стоит. А во-вторых… Во-вторых и в-главных — даже в таком вот положении я продолжал верить, что всё получится. И Гордиевский будет доставлен куда надо. И судья зачитает ему: «Именем Союза Советских Социалистических Республик…» И приговор будет приведён в исполнение.

Но сначала, и это важнее всего, предатель расскажет всё, что знает.

— Не надо нас провожать, — бросил я в дверной проём.

Дверь захлопнулась.

Промелькнули тускло освещённые коридорные стены. Эти стены многое повидали. Может, и что-то подобное сегодняшнему они видели тоже. Застучали под подошвами лестничные ступеньки.

Журавлёва я отпустил на первом этаже. Сказал ему напоследок:

— Меня подставили, братан. Когда разберусь и вернусь, с меня бутылка.

К воротам решил не идти. Пробрался в сумраке между ёлками, быстро огляделся, полез через стену…

И приземлился на тротуар прямо перед носом опешившего полицейского.

Тот, высокий и усатый, был из тех, что дежурят у посольских ворот и иногда делают обход по периметру. Он только крякнул. Обернулся, задрал голову туда, где над верхушкой стены торчали мохнатые хвойные ветки. Когда он повернулся обратно, меня в пределах его видимости уже не наблюдалось.

* * *

Вдали мелькали огни машин, редкие и торопливые. Одинокий фонарь моргал с покосившегося столба, сигналил морзянкой какому-то неизвестному Центру. Месяц висел низко в чёрном небе, жался к крышам. Тучи надвигались на него со всех сторон, и кольцо их неотвратимо сжималось.

Здесь, в подворотне, тоже не было ничего хорошего. Воняло кислятиной. Под стеной копошились крысы. Я сидел на ящике, и думы мои были мрачные, под стать окружающей обстановке.

Адреналин в крови растворился, кураж давно миновал. Я чувствовал неуверенность и опустошённость.

Как мне теперь быть? Враги сделали свой ход, и он оказался удачным. Меня переиграли. Теперь мне нечего им противопоставить. Бережной мало чем поможет — после всего произошедшего он, наверное, просто спишет меня со счетов. А если и нет, то что он может сделать? Приехать сюда и начать разыскивать меня по трущобам Копенгагена?

Вася… Вася, пожалуй, способен мне поверить. И даже попытаться помочь. Но в чём именно должна заключаться эта помощь? Я этого совсем не представлял. Единственная моя материальная улика против Гордиевского — это томик Шекспира с планом его побега внутри. Не густо. Да и от этого предатель наверняка уже избавился.

Всё, что у меня теперь есть, это пистолет. Пистолет Макарова и шесть патронов к нему. Я отщёлкнул обойму, проверил — да, шесть. Хватило бы, пожалуй, и одного…

Ночевал я в номере безымянного отеля, неподалёку от тех мест, где носился недавно по рынку и по крышам за молодым марокканцем Хакимом. Отель был из тех, где спрашивать документы не принято, а у портье на столике вместо книги отзывов лежит бейсбольная бита.

За стеной монотонно стонала женщина. Когда там закончили и я стал засыпать, на улице с мерзкими воплями подрались какие-то охламоны. Они заткнулись только после того, как я вышел на балкон и пообещал всех их перестрелять.

Заснуть удалось лишь под утро.

Мне приснился новый сон майора Смирнова. В этом сне не было африканских ночных рек и стремительных операций нашего спецназа. Здесь машина ехала пригородами Копенгагена, и дорога долго стелилась ей под колёса. Дальше начался просёлок, места эти были мне незнакомы. Машина затормозила, дверца распахнулась. Под ногами зашелестела трава, и с холма открылся вид на долину.

Я не знал, зачем Николай Смирнов ездил сюда. Это была сокрытая от меня территория его сознания. Тут же, во сне, меня прошиб испуг: а вдруг… Вдруг майор — тоже предатель? И потому сюда и приехал. Сейчас из-за дерева выйдет… кто-нибудь. Местный скандинавский контрразведчик… Или смуглый турецкий человек… Или носатый человек из израильской разведки Моссад… Или надменный англо-саксонский человек… И протянет руку. Не для приветствия, нет. А за явками и паролями советской резидентуры, за данными на наших нелегалов, за бумагами с секретами страны СССР. Давай, мол, сюда, дорогой. А тебе за это вот: пачка иностранных денег, банка варенья и корзина печенья…

И тут же, во сне, я запротестовал. Нет, не может этого быть. Только не с майором! Просто не может, и всё.

Так и оказалось.

А ездил майор сюда вот зачем. Здесь нужно было встать спиной к дороге. Потом повернуться чуть левее, чтобы в глаза не лезли разноцветные дома далёкого посёлка и яркий навес автозаправки. И тогда пейзаж становился знакомым. Он был точь-в-точь как у нас, в средней полосе. Как в тех местах, где майор Смирнов вырос, переехав туда с севера. Поля. Холмы. Полоса леса на горизонте. Синее небо и белые облака…

Майор приезжал сюда — нечасто, время от времени. Стоял, смотрел вдаль. Черпал в этом пейзаже силы.

Мне стало стыдно там, во сне, за свои сомнения. Майор Смирнов как будто взглянул на меня откуда-то из глубин. Взглянул укоризненно. Как знать — может, я оказался в этом теле не случайно? Может, майор уступил мне свою жизнь сознательно. Как тому, у кого получится разобраться с предателем. Для начала. А там будет видно. Бог знает, как это сработало, но он молча и безропотно ушёл. Как те бойцы спецназа в болотах Анголы или Мозамбика из другого его сна — что, раненные, тонули в чёрной воде, не издав ни звука, чтобы не погубить товарищей.

И я поклялся сам себе, что сделаю всё от меня зависящее. А то, что от меня не зависит, постараюсь сделать зависимым — и тоже сделаю. Получилось пафосно. Но иногда и пафос бывает уместен.

Когда я проснулся, в голове у меня, как в почтовом ящике, отыскалась новая информация. К увиденному сну она не имела никакого отношения. Я узнал о человеке. Это был немец, который жил в Западной Германии, в городе Кёльн. Впрочем, немцем он мог и не быть.

Человек из Кёльна вылез в моей голове не для того, чтобы решать за меня проблемы. Он не знал майора Смирнова и никогда о нём не слышал. Зато о самом этом человеке были наслышаны многие. При одном упоминании его кодового имени у работников контрразведки всех без исключения стран НАТО волосы поднимались дыбом.

И я уже примерно представлял, как этим можно воспользоваться.

Глава 22

В голове у меня вырисовывались контуры большого плана, и я принялся прорабатывать его детали. Крутил так и этак, прикидывал, рисовал в блокноте схемы. Обдумывал, всё ли принял в расчёт, нет ли где-то неучтённых факторов. Ставил себя на место противников, проверял свои идеи с этого ракурса.

Не отвлекаясь от обдумывания, перекусил охотничьими сосисками и всяким другим, что купил вчера в ночном магазине. Поев, поспал. Проснулся, умылся и принялся снова крутить в голове свои идеи и задумки.

А как стемнело, замкнул номер и отправился к одному человеку.

На ступенях в подъезде пришлось посидеть с полчаса. Но к этому я был готов и прихватил с собой картонку — подстелить под мёрзнущее заднее место. Потому что при планировании должно учитываться всё, любые мелочи.

Свет на площадке не горел, это было удачно. Я ждал, и терпение моё вознаградилось. Скрипя подошвами ботинок, нужный человек поднялся к своим дверям. В руке зазвенели ключи.

— Привет, — сказал я ему в спину.

Человек замер. Оборачиваться он не спешил, зато переложил ключи в другую руку. И медленно потянулся к карману.

— Что, не посдавали стволы, так с ними по городу и шастаете?

Человек хмыкнул. Повернулся, взглянул исподлобья. Поразмыслил секунду и пошагал ко мне.

Мы поднялись на площадку между этажами. Я подвинул ему картонку, у меня было припасено и для него. Уселись рядом на ступеньке. Тёмное окно смотрело нам в спину.

— Лапидуса забрали?

— Забрали. — Человек рядом со мной был Вася; он сжал и разжал кулак. — Сегодня отправили в Союз «Аэрофлотом»…

Помолчали. В оконные щели тихо свистели сквозняки. Из чьей-то квартиры нещадно тянуло жареной рыбой. Из другой, сверху, чуть слышно пела АББА. Хлопнула входная дверь, зашаркали по ступеням шаги. До нас не дошли, неизвестный Васин сосед жил на нижних этажах.

— Ты решил, кому ты веришь? — спросил я.

Василий вздохнул. Заговорил не сразу.

— Сначала, когда ты рассказал про предательство, мне это показалось ерундой, полным бредом. Да и ты в последнее время был какой-то… не такой… Странный ты был какой-то… Но теперь-то понятно, что не на пустом месте ты таким был…

Он нервно почесал щёку.

— Кто-то из вас двоих точно предатель… Либо ты, либо он… Скорее всего всё-таки он.

— «Скорее всего»? — скривился я. — «Всё-таки»? Так-то провалов у нас хватает. И все их хорошо бы изучить внимательно и подробно. Помнишь, в Швеции, на лыжном склоне… Тогда у объекта должна была поломаться лыжа. А поломалась почему-то у меня. Может, стоило поговорить с тем парнем, что за это отвечал, порасспросить, отчего так вышло? Кто его убедил так ошибиться? Не сам же я себя подставил.

— А я, представь себе, тоже об этом подумал, — сказал Вася. — Вчера вечером, после всего. А сегодня позвонил знакомому из шведской резидентуры, попросил разузнать. Тот парень из лыжного проката умер. Машина сбила. Водителя не нашли.

— Вот видишь…

В чём-то подобном я и не сомневался. Гордиевский доказывая хозяевам свою лояльность и полезность, помешал Васиной перспективной вербовке. Исполнителя англичане убрали, безжалостно, в своём стиле. А нас потом в отеле чуть не сцапала полиция, наверняка тоже с подачи понятно кого. А мне ещё и с местными неонацистами пришлось пообщаться.

— Вижу, вижу. Да и вообще… — Вася усмехнулся, чуть заметно, краешком рта. — Будь это ты, то сидел бы сейчас в Лондоне в мягком кресле и вёл речи с сэрами и пэрами. А не давил задницей картонку в холодном подъезде. И не болтал бы со мной.

В его словах был резон. Вася стукнул меня кулаком в плечо.

— Так что не придирайся к словам. Лучше давай, рассказывай.

Это был правильный подход.

Я не стал тянуть резину и рассказал. О том, что случилось на подставной квартире англичан. Об Ирине Гордиевской и её помощи. О колумбийцах. О полковнике Бережном. Я рассказал практически всё.

Умолчал я только о своём попаданчестве из будущего. Я давно и много думал — и твёрдо решил, что об этом не стоит говорить вообще никому. Так будет правильно. Сам бы я такому ни за что не поверил. Потому что чудес в жизни никогда не видел — а вот патологические вруны и больные на голову индивидуумы иногда встречались. И велика вероятность, что меня с моими откровениями примут как раз за такого. И хорошо, если признаются в этом сразу. А не притворятся, что поверили, а сами станут придумывать, что же со мной таким теперь делать.

— Спасибо, что не застрелил вчера в резидентуре, — закончил я свой рассказ.

Вася задумчиво сверлил взглядом перила позади меня.

— И что ты теперь думаешь предпринять?

Я подумал и поделился с ним некоторыми деталями своего плана.

— Только мне понадобится твоя помощь.

— Не сомневался в этом, — Вася саркастически кивнул.

Мы посидели молча, думая каждый о своём. А может, думали мы об одном и том же, в чужую голову не заглянешь.

— Ты не голодный? — спросил Вася.

Я помотал головой.

— А с деньгами как? Подкинуть?

— Вот это не помешает.

— Вынесу тогда.

Тут Вася здорово меня выручал. Забегать вчера на квартиру, чтобы забрать свою заначку, я не решился: там меня могли уже ждать — или наши, или британцы с датчанами.

— Хорошо. У вас там что нового?

Вася рассказал, всё было в общем-то предсказуемо. Провели за день три собрания. Всё остальное время писали отчёт о случившемся. Усилили бдительность. Посла вызывали в датский МИД, там с ним говорил какой-то полицейский чин.

— Ты сломал Журавлёву ключицу, — добавил Вася с лёгким укором.

— Вот блин. Я потом извинюсь. И проставлюсь. А Гудзь что?

— А, этому только руку поцарапало. Ходит теперь героем, всем показывает дырку в пиджаке.

Мы посмеялись.

— Да, я хотел поговорить с тем негром, Леонардо, — вспомнил Вася. — В бразильском посольстве его не было, сказали — уехал.

— Не надо его искать, — сказал я. — Я с ним сам разберусь.

Оболтус не уехал, далеко уехать ему не дадут колумбийцы. Он прячется в городе. И вряд ли слишком тщательно — ведь он думает, что меня арестовали и увезли из страны.

— Кстати о неграх, — вспомнил Вася ещё.

Он рассказал, что полчаса назад, направляясь к своей машине, видел микроавтобус, в котором сидели темнокожие ребята, по виду африканцы. Интерес, с которым они глазели в сторону посольства, показался Васе нездоровым. Увидев, что замечены, они тут же укатили прочь.

— Ясно, — кивнул я. — С этими тоже надо разобраться.

В отношении эфиопских отморозков надо было что-то делать. Подходил срок встречи с их главарём Гиеной. Если к ним просочатся новости обо мне, они могут совершить что-нибудь кровавое. В голове вертелась идея, но она пока ещё не оформилась во что-то конкретное.

На прощанье я попросил Васю незаметно встретиться с Ириной Гордиевской. Нужно было предупредить её о нависшей опасности со стороны колумбийских гангстеров. И убедить, что всё более чем серьёзно. Она наверняка переживала гибель доктора Лапидуса, и я не знал, что в свете случившегося она думает теперь обо мне. Но вряд ли это имело значение.

Я подождал, пока Вася вынесет мне деньги. Мы договорились о том, как будем держать связь, и я ушёл.

* * *

Прогуливаться по центральным улицам как ни в чём не бывало мне, конечно, лучше было поостеречься. Моё фото наверняка уже разослали во все полицейские участки и не только туда. Но и прятаться круглые сутки в отельном номере я не собирался. Возле моего прежнего дома наверняка дежурили, и появляться там я не планировал. Но следить за всеми моими контактами, дежурить в местах, где я мог появиться? Нет, это вряд ли. У наших просто не хватит людей. Да и у англичан не хватит. Эти, правда, могут напрячь местных.

Как бы там ни обстояло, для осуществления моих планов мне нужно было перемещаться по городу и встречаться с людьми. Кто-то из них этой встречи старался избежать, другие о предстоящем и не подозревали. Обычное дело для майора Смирнова.

Теперь и для меня.

В кафе я зашёл с «чёрного» хода. Там было заперто, но замки меня с недавних пор не останавливали. В подсобке оказались люди, немаленький бритый качок и девушка выдающихся форм. Они сидели на диване. Я им не помешал, они то ли уже закончили, то ли ещё не начинали.

— Тебе кого? — качок набычился и поднялся.

— Я к Леонардо.

— Его нет.

— А если найду?

— Чего-о?

Он не понял моей иронии и попёр вперёд. Руки он расставил во всю ширь, как будто собирался меня обнять. Но было ясно, что объятия эти дружескими не предполагаются. С другой стороны, парень не угрожал мне ножом или пистолетом, не пытался вырубить или покалечить. Он просто хотел выставить меня обратно за дверь. Мне тоже не хотелось причинять ему вред. К тому же, здесь была дама. Поэтому я шагнул к нему и быстро нажал на одну точку за ухом.

Парень не успел мне помешать — а потом замер, оцепенел. Я усадил его на диван. Девушка в страхе вскочила, прижалась к стене.

— Не бойся, — сказал я. — Как тебя зовут?

— Камилла…

— Иди сюда, Камилла. Смотри: массируй ему вот здесь, и минут через двадцать он будет как новенький.

Я показал место в районе солнечного сплетения, а сам прикрыл за собой дверь и направился дальше.

Леонардо оцепенел и без нажатия на болевые точки, так на него подействовало моё появление. Он вжался в кресло и зажмурился, как будто пытаясь притвориться мёртвым. Я уселся напротив и стал ждать.

— Много тебе заплатили? — спросил я, когда он открыл один глаз.

Его плечи вздрогнули, нога заелозила по паркету.

— Немало, Ник… — обречённо проблеял он. — Но и не так, чтобы очень много… В общем, средне… А ещё они обещали защитить меня от Карлоса Монтеро. Но сегодня от него опять приходили…

Я молчал.

— Теперь ты убьёшь меня? — донеслось из его скривившегося рта.

Чёрная его рука с розовой ладонью вцепилась в подлокотник. Начищенные до блеска туфли дрожали.

— Тебя незачем убивать, — сказал я. — Ты и так мёртвый внутри. Как все предатели.

Он пошевелился в кресле. Лоб его чуть наморщился. Леонардо пытался сообразить, можно ли ему радоваться или это пока рановато.

— Ты ещё не продал свой кофе? — спросил я.

— Нет, Ник, не продал. Какое там…

— Не называй меня Ник, мы больше не друзья. Кофе у тебя выкупят. С тобой свяжутся люди, скажешь им нормальную цену. Фамилия нашего торгового атташе Рабинович, так что даже не пытайся его обмануть.

Леонардо закивал.

— Хорошо, Ник… то есть… извини… Хорошо.

Он бросился что-то записывать на листке бумаги, наверное, фамилию Рабинович.

— За это мне нужно две вещи. Не надо записывать, запомнишь так. Первое: организуешь мою встречу с японцем, военно-морским атташе. Не знаю, как хочешь, так и выкручивайся, это твои проблемы, — отмёл я какие-то его возражения. — Второе: сообщи Карлосу и его кокаиновой братве, что их бизнес собираются потеснить амбициозные ребята из Африки. Решительные и отбитые на всю голову. Скажи, что слышал это из надёжных источников. Придумай, из каких именно. Надо, чтобы они поверили. Всё понял?

Я уже придумал, как быть с эфиопами, а заодно и с колумбийцами. Надо сделать, как в том анекдоте про корабль и бога. Минус столкнётся с минусом — и получится громкий и полыхающий плюс.

Леонардо приподнялся над столом.

— Я всё понял, Ник… Я всё сделаю… То есть… Извини…

— Сделай, сделай обязательно.

Я приблизил к нему лицо.

— И ещё. Ты же понимаешь, что в футболе я теперь всегда буду болеть только за Аргентину?

После этих слов я развернулся и быстро вышел. Мне не хотелось видеть и слышать, как он рыдает.

Дойдя до комнаты с диваном, я заметил, что там происходит нечто неожиданное. Пришлось отвести взгляд и к выходу добираться на цыпочках. Камилла продолжала оказывать помощь пострадавшему, но массировала ему другое место и другим способом.

В принципе, это тоже могло сработать.

* * *

Мне потребовалось взять напрокат другой автомобиль. Пользоваться предыдущим было, пожалуй, опасно. Я и сдавать его обратно не стал, поостерёгся — сами через время найдут там, где я его оставил, в переулке недалеко от центральных площадей. Не исключая, что в обозримом будущем придётся погонять на машине с предельными скоростями, в этот раз я остановил выбор на мерседесе. На нём я и поехал на встречу с японским дипломатом.

В таких случаях машину принято оставлять подальше от места встречи, за пару кварталов. Я так и сделал, и к кафе «Большая рыба» на дальней оконечности сквера шёл пешком. Проверяя, нет ли за мной слежки, я сделал изрядный крюк по узким немноголюдным улицам. Потом ещё с полчаса понаблюдал за входом в кафе со скамейки в парке. Кажется, всё было чисто, японец играл по-честному.

Военно-морской атташе из страны восходящего солнца был именно таким, каким я его себе и представлял: немолодым, полноватым, вежливым, настороженным. Звали его Ямато Накамура.

Я специально выбрал дальний столик — в затенённом углу, под прикрытием разлапистого фикуса в большом горшке. Заметить нас можно было только в том случае, если специально присматриваться. Да в этот утренний час кафешный зал от посетителей совсем не ломился.

Мы перекинулись парой фраз о погоде. Мой собеседник разговаривал по-английски хорошо, почти без акцента. Ясная и морозная, погода тоже была хороша.

— Ещё раз спасибо, что согласились прийти, Ямато-сан, — как инициатор встречи, я первым перешёл к сути. — Дело моё к вам заключается вот в чём…

В очень деликатных и вежливых выражениях я намекнул, что мне известно о его затруднительной ситуации в отношении некоторых нечистоплотных дельцов из стран Латинской Америки. Да, мафия совсем распоясалась и создаёт проблемы для порядочных дипломатов там, где этого совсем не ожидаешь. Да, полиция не способна поддерживать порядок, коррупция разъедает Западный мир, и это просто безобразие.

Дальше я сообщил, что могу помочь в решении вопроса, причём помочь кардинально. Зависшая без движения злополучная партия кофе будет реализована, всем участникам финансового проекта возвратятся вложенные средства, возможно, даже с небольшим процентом. А гангстерская группировка уберёт свои грязные лапы и перестанет третировать честных людей.

— Что от меня потребуется взамен, Николай-сан? — проговорил Ямато Накамура, облизнув пересохшие губы.

Я рассказал. По мере моих слов лицо японца светлело. Он старался не показать своего облегчения, но оно было очевидно, майора Смирнова учили подмечать такие вещи.

От японского военно-морского атташе не требовалось тащить мне папки с секретными документами. Я не просил передать мне их шифровальную книгу. И схему манёвров японских эсминцев на предстоящих совместных с американцами учениях передавать было тоже не нужно. Я просил о другом.

В свободное время Ямато-сан проводил время в международной компании дипломатов, они собирались в кегельбане на улице Стрёгет. Одним из завсегдатаев этих сборищ был второй секретарь посольства Австралии, он же сотрудник Австралийской службы безопасности и разведки. От японца требовалось следующее. В присутствии этого дипломата из страны кенгуру он должен был рассказать, что недавно выпивал с одним русским. Или не выпивал, а общался на турнире по дзю-до, на симфоническом концерте, на выставке аквариумных рыбок — в общем, неважно где. И этот русский был подвыпивший и болтливый. Он расхвастался, что скоро СССР получит перевес в гонке вооружений, так как советским шпионам удалось украсть один из главных секретов НАТО. В ближайшее время этот секрет будет переправлен в Советский Союз. При этом нужно обязательно упомянуть кодовое имя человека из Кёльна.

Австралиец наверняка тут же побежит к своим старшим братьям, англичанам. На это я и рассчитывал.

Ямато Накамура не был дураком и понимал, что оброненные им в нужном месте и в нужное время слова могут стать причиной многих событий. Также он наверняка догадывался о том, какую организацию я представляю. С другой стороны, то, о чём я его просил, страны Японии совсем не касалось. И в случае чего к нему самому предъявить претензии будет трудно. Он просто поделится услышанным от чудаковатого русского. А если впоследствии это окажется расчётливо слитой дезинформацией, то какие могут быть вопросы к пересказавшему? Вы шпионы, вы и сортируйте информацию, а я просто военный дипломат, за что купил, за то и продал.

Да и вообще, когда ты крупно залез в посольскую кассу, а вместо барыша заимел долг перед колумбийской наркомафией, такое предложение — это просто песня и дар небес.

Я и сам понимал, что с Ямато в его положении я бы мог вытянуть что-нибудь куда более существенное. Но в его отношении предполагалась игра на перспективу. Это с Леонардо и с малазийцев во главе с Дато Буанг Разали Джалалом я потребую принести мне на одни сутки шифровальные книги их посольств. Бразилия и Малайзия страны большие и людные, а что с них взять в 1977 году, непонятно. Пусть наши хотя бы почитают, о чём переписываются их посольства со своим руководством — может, и обнаружится что-то интересное.

Япония — совсем другое дело. Это наш восточный сосед и давний противник. И отношения с её военно-морским консулом нужно развивать постепенно. Его досье мы с майором помнили наизусть. До 1945 года у господина Накамуры жили родственники в Нагасаки. Потом их не стало. Это могло не иметь значения и не влиять на его теперешнее отношение к американцам. А могло иметь, и ещё какое.

В общем, тут спешить не стоило.

Стоило сконцентрироваться на ближайшем нашем деле. Когда нужно будет провести предполагаемый словесный вброс, я пообещал сообщить Ямато заранее. Договорились, что я позвоню ему под видом продавца аксессуаров для игры в кегли.

На прощанье мы пожали друг другу руки. Я надеялся, что потом, в недалёком будущем, Ямато Накамура ещё не раз пожмёт руку советскому человеку. Если не мне, то кому-нибудь из моих коллег-разведчиков.

* * *

Теперь мне нужно было связаться с полковником Бережным. Сделать это, позвонить на лондонский номер, можно было прямо с улицы, из телефона-автомата. Не из всякого, но ближе к центру города таких хватало.

— Алло, это вице-консул Бережной?

— Да. Кто это?

— Это Николай из Копенгагена.

— Коля, ты? Хм…

Там, в своём Лондоне, полковник Бережной несколько замялся.

— А скажи-ка мне, Коля, — почти сразу нашёлся он, — какое было прозвище у нашего комроты в учебке?

Разговор пошёл в неожиданном направлении, и я немного растерялся. Но память майора Смирнова тут же включилась — и подсказала правильный ответ.

— Если ты о капитане Чеборидзе, то мы называли его Крокодилом.

Перед моими глазами встала картинка двухметрового усатого грузина. Тот крутил сапёрную лопатку, и в руках у него лопатка превращалась в размытое мелькающее пятно.

Я прогнал это ненужное сейчас майорское воспоминание, потому что Бережной уже кричал что-то мне в ухо.

— Коля! — бился в мембране его голос. — Коля, ты сейчас где⁈ Мне тут доложили о том, что произошло, в резидентуре и там ещё… Тебя, естественно, ищут наши. Кроме того, разыскивает полиция по всей Скандинавии. А ещё почему-то колумбийская мафия. И вдобавок какие-то африканские головорезы. Но награду за тебя обещают британцы…

Он замолчал, но лишь для того, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха.

— Что там, твою мать, у тебя вообще творится⁈

Я отодвинул трубку подальше от уха, но дальше Бережной молчал. Видимо, ожидал моего ответа. А может, свалился с сердечным приступом.

— Всё обстоит примерно так, как ты описал, — пришлось мне подтвердить описанную им картину. — Но я с этим разберусь. А звоню я тебе вот по какому делу. Надо продать партию бразильского кофе. Там примерно… — Я стал объяснять, сколько, где и почём.

— Чего-о-о⁈

Дикий крик Бережного прервал поток моей количественной и денежной информации.

— Какой кофе, Коля⁈ — вопил из трубки старый друг майора Смирнова. — Какие поддоны⁈ Какие торгпредство и «Совтрансавто», что ты несёшь?

Какие в этом Лондоне голосистые полковники КГБ, подумалось мне со злостью.

— Послушай, Игорь! — заорал я и себе так, что проходящая мимо старушка подпрыгнула от неожиданности. — По нашему основному вопросу, назовём это так, я работаю. И рассчитываю на успех. А сейчас для меня актуален этот сраный кофе! Это действительно имеет большое значение. Имеет для дела! Твою мать, просто поверь мне и помоги!

Я замолчал и отдышался.

— Давай, записывай номер, — добавил я уже поспокойней.

Бережной что-то пробурчал. Я продиктовал номер Леонардо, он записал.

Поверил ли мне всё-таки Бережной, станет ли заниматься тем, о чём я попросил, было непонятно. Что мне делать, если таки не станет, я не представлял.

Ещё только подходя по обшарпанному отельному коридору к своему номеру, я услышал, что телефон за дверью просто разрывается. Я заскочил внутрь и схватил трубку.

Это был Вася. И новости у него были плохие.

Он поговорил с Ириной Гордиевской, но его предостережение не сработало. Ирина не вышла на работу. Гордиевский по этому поводу молчал. Вася сразу обратился к частному детективу — из своих, прикормленных и надёжных. Отыскались свидетели того, как вечером в нашем районе некую женщину запихивали в автомобиль. Номер никто не запомнил, но сам автомобиль описали хорошо.

Дальше всё стало понятно: Ирину похитили колумбийцы.

Глава 23

Колумбийская мафия сделала свой ход. И для меня это значило, что пришла пора встречаться с африканцами.

Если бы я в своё время не узнал, где поселились Гиена и его эфиопская банда, то, возможно, смог бы отыскать их логово по запаху. Смердело оттуда так, что слышно было уже в подъезде, а то и на улице. И когда я оказался внутри, самым трудным было не держать на прицеле сразу четверых. А не свалиться в обморок от вони.

Сам я не сказать что эталон чистоплотности и порядка, но то, что творилось у этих ребят, было просто уму непостижимо. Жилище их представляло собой натуральную помойку. Среди грязного тряпья, мусора разной степени несвежести и пыльных наслоений на полу валялась одежда и обувь. Как можно что-либо здесь отыскать, знали только африканские боги.

На кухню я заглянул мельком — проверил, нет ли там кого-нибудь ещё. Мне хватило, там было похлеще. Среди гор объедков и грязнейшей посуды тараканы делили сферы влияния с мухами. Казалось бы, какие мухи зимой в Скандинавии? Но они тут имелись, причём в немалом жужжащем количестве.

Но это были детали, пришёл я сюда не для проверки санитарного состояния помещений.

Эфиопы замерли там, где их застал мой внезапный приход. Двое сидели на диване, сам Гиена напряжённо глядел с широкого кресла. Ещё один тип примостился на полу среди мусорных куч. Оказался он там оттого, что при моём появлении запаниковал и ринулся в окно — забыл, видать, что он не у себя на родине и здесь в окнах бывают стёкла. В стекло он и стукнулся головой — хорошо хоть не разбил и не перерезал себе горло.

Телевизор орал у стены, рекламировал какие-то моющие средства. Это было несколько в тему, но мне всё равно пришлось выдернуть провод из розетки. Потому что надо было поговорить.

Я подобрал валявшийся возле двери табурет, протёр его чьей-то пёстрой кофтой. Поставил в дверном проёме, уселся.

Пистолет я не убирал, но Гиена догадался, что пускать его в дело я не собираюсь — по крайней мере, пока. Это придало жиробасу некоторой уверенности. Ужас в его заплывших глазках сменился облегчением. Кресло под ним застонало, когда Гиена пошевелился.

— Денег ты, видимо, не принёс, — сказал он.

Вместе с уверенностью к нему вернулась и наглость, у таких личностей эти свойства неразлучны.

— Ты догадлив, Большой Джоу, — ответил я.

Он наморщил лоб, соображая, иронизирую я или же говорю всерьёз. Его компания смотрела на меня испуганно и настороженно. Руки все держали на виду, на коленях, как я им сразу и приказал.

— Я слышал, тебя выгнали из Кей-Джи-Би, — продолжал Гиена; я не возражал против его разговорчивости, это было мне скорее на руку.

— Не выгнали, — поправил я. — Сам ушёл.

Тут я, в общем-то, и не соврал. Если рассуждать технически, то так оно и было.

— Я решил остаться на Западе, Большой Джоу. Как и ты в своё время. Теперь КГБ охотится за мной, и платить по счетам этой организации возможностей у меня нет.

Подтверждая сказанное, я развёл руками, а губы мои печально поджались. Гиена, судя по мелькнувшему огоньку в его глазах, мои причины не платить ему деньги уважительными не считал. Но пистолет был у меня, и это сдержало его эмоции.

— Но вообще-то я пришёл сюда не для пустых разговоров.

У моей ноги что-то мелькнуло. Рыжий таракан, немаленький и усатый, заскочил мне на ботинок и начал оттуда стремительное восхождение по штанине. Я сбил его щелчком пальца, тот влепился в замызганный шкаф, дёрнул лапками и застыл на полу.

Один из сидящих на диване ухмыльнулся и что-то прокалякал на неизвестном мне языке. Другие осклабились. Я не понимал, что там у них за юмор, но это было уже неправильно. Сидеть с трусящимися от ужаса поджилками незачем, но и сильно наглеть тоже не нужно.

Придав лицу свирепое выражение, я резко навёл на шутника пистолет. Прицелился ему между ног. Сделал вид что давлю на спусковой крючок. И сказал: «Пух!»

Эти ребята были просты и незамысловаты, так что парняга принял всё за чистую монету. Он с диким воплем подскочил на диване, как будто его подбросило посторонней силой. Приземлился с хрустом обратно. Схватился за то место, за которое так испугался. Что-то плаксиво забормотал.

Остальные буквально завизжали от смеха. Никогда не слышал, чтобы люди смеялись с такими отвратительными и режущими уши интонациями. Я зыркнул на них, и всё резко затихло. Только Гиена позволил себе издать ещё парочку более спокойных и привычных, похожих на лай звуков.

Я осмотрел всю компанию, и они втянули головы в плечи. Остановил взгляд конкретно на Гиене.

— Скажу тебе честно, Большой Джоу. Если бы деньги у меня и были, я не уверен, что стал бы тебе что-то платить. Но так получилось, что денег у меня сейчас нет…

Заплывшие глазки смотрели внимательно. Чутьё Гиены подсказывало ему, что запахло чем-то интересным. У него даже слегка дёрнулись ноздри.

— Денег у меня нет. Зато у меня есть кое-что получше, — продолжал я. — Информация. О том, где деньги будут. И не те копейки, за которые мы с тобой ссорились, как нищие возле мусорного бака…

Я понизил голос и подался вперёд.

— Там хватит всем. Мне — на новую жизнь. Вам — чтобы переселиться в большой дом…

И загадить его ещё сильнее, чем эту бедную квартиру, подумал я, но говорить не стал.

— Обсудим?

Гиена заскрипел креслом, терзая его многострадальные пружины. Подбородки колыхнулись, губы растянулись в зубастой ухмылке.

— Давай обсудим, русский Иван. Только сначала спрячь свою пушку.

Я покачал головой.

— Нет. Когда мы говорили с тобой в прошлый раз, ты весь разговор напролёт держал в руках дробовик. Где он, кстати?

Взгляд толстяка на мгновение метнулся под кровать.

— Ясно, — усмехнулся я. — Пусть пока там и лежит. Это хорошо, что ты не продал его. Или не променял на мешок гашиша.

— Зачем менять? — осклабился Гиена, блеснув золотыми зубами. — Если у тебя есть дробовик, будет и гашиш.

— Это правильная мысль, — кивнул я. — Ты умный человек, Большой Джоу. Поэтому я к тебе и пришёл.

На самом деле всё было ровным счётом наоборот. И я пришёл к нему по той причине, что он был удивительно туп. И его попытка сбить денег с кадрового офицера КГБ подтверждала это лучше, чем справка от врача. Но об этом я не подавал вида, всё же моя легальная профессия — дипломат.

— Я знаю, где можно взять три миллиона долларов, — выложил я наконец свой козырь.

* * *

Произнеся о трёх миллионах, я почесал пистолетным стволом подбородок — и смолк.

Отмороженные ребята на диване раззявили рты и выпучили глаза. Тип на полу зашуршал среди мусора и с шумом втянул воздух. Но я смотрел за реакцией Гиены.

Жирдяй держался внешне спокойно. Он ведь тоже был из дипломатов — можно сказать, коллега. Сложенные на животе руки не показывали волнения и ажиотажа. И только в глубине глаз зажёгся алчный огонь.

— Зачем же ты пришёл к нам, русский Иван? — брови Гиены коротко шевельнулись. — Не можешь забрать эти миллионы сам? Боишься не унести такую тяжесть?

— Унести такую кучу американских президентов может оказаться непросто, — согласился я. — Тут лучше не жадничать и поделиться. С кем-то, кто смел и не против немного пострелять. Оружие, кроме дробовика, у вас есть? — перешёл я к делу.

— Найдётся, — послышалось с дивана.

Гиена яростно завращал глазами.

— Заткнись, ты! — гаркнул он на своего разговорчивого товарища. — Чего влезаешь, идиот? Мы ещё ни на что не подписались!

Исходя из выражения его лица, он готов был подскочить и навалять болтуну по голове. Но всё ограничилось криками и хрустом кресельных пружин.

— Чьи это деньги? — послышался ворчливый голос толстяка после небольшой паузы. — И какие твои условия?

Я рассказал про колумбийцев.

При всей своей отбитости, Гиена был о них наслышан. И очевидно не обрадовался.

— Они нас найдут, — процедил он. — И поубивают. Зачем мёртвым миллионы?

Африканский толстяк был хоть и туп, да не совсем.

— Надо не оставлять свидетелей, — спокойно объяснил я. — Тогда не найдут. Если вы сами не проболтаетесь. Или не начнёте раньше времени сорить деньгами, разъезжая на «Каддилакех» и покупая самых дорогих шлюх.

Эта чудесная картина заставила моих собеседников отвлечься от видения мстительных латиноамериканцев с пистолетами и мечтательно закатить глаза. Я коротко рассказал суть плана. Там неудержимая чёрная банда налетала из ниоткуда, изрешечивала пулями всё и всех — и уходила с добычей, оставляя по себе только рассыпанные гильзы и бездыханные тела.

— Такой шанс бывает раз в жизни, — закончил я свой рассказ. — Если моё предложение вам не интересно, я найду кого-нибудь другого.

Я поднялся с табурета и сделал вид, что собираюсь уходить. Со мною вместе уходили пачки зелёных долларов, дорогие машины, горы жратвы, реки выпивки — и всё остальное.

— Постой, куда ты собрался, — проскрипел Гиена со своего широкого кресла. — Я же не сказал, что мы не в деле. Каковы твои условия?

Вот это был уже правильный разговор.

— Всё просто, — сказал я. — Добытое делим пополам. Одна половина моя, другая — ваша.

Гиена аж слюнями подавился от возмущения.

— Что⁈.. Половина⁈..

— Назови своё предложение, Большой Джоу. Только помни, что информация о деньгах добыта мною. И сделано это было с немалым риском.

Жадный и толстый сын чёрного континента хотел поровну каждому участнику налёта. Было понятно, что между своими он собирается делить уже сам, на своё усмотрение. Кроме тех, кто сидел сейчас в квартире, в общее число входили водитель микроавтобуса и ещё двое, которые куда-то отлучились. Гиена настаивал, что на дело пойдут все. В этом отношении я был только «за», но на такие условия дележа согласиться не мог: это наверняка показалось бы им подозрительным. Поэтому я тоже возмущённо заорал.

Мы с тлстяком стали кричать и торговаться, как на восточном базаре. Подключились другие, и тут уже Гиена одёргивать их не стал. Квартира потонула в оглушительных воплях. Громче всех надрывался, конечно же, сам главарь. Под конец он стал орать, что это эксплуатация чернокожих и что предложить такие условия белым я бы постеснялся. Я кричал в ответ, что лучше найду других отморозков или вообще пойду на дело один, чем связываться с такими крохоборами.

Это мои будущие подельники ещё не знали, что о них пишут в газетах, так бы торговались ещё яростней. А там писали о новом, африканском факторе наркоторговли в Копенгагене. И о грядущем переделе этого рынка. Скорее всего — кровавом. Это я попросил своего товарища, журналиста Мартина, опубликовать такой материал. Остальная пресса с умным видом эти слухи подхватила и разнесла. До колумбийцев вести наверняка дошли, ради чего я этот вброс и затеял. А вот сами виновники торжества ничего такого не слышали. Вряд ли они читали газеты. Не факт, что все из них вообще умели читать.

В общем, шкура неубитого колумбийского медведя делилась очень долго и эмоционально. В конце концов сошлись на том, что мне причитается один миллион, а эфиопам, соответственно, два. Ожесточённость этого спора ещё не означала, что компаньоны не затеют потом стрельнуть мне в спину и забрать мою долю. Просто пока они до этого ещё не додумались.

Когда я уходил, Гиена Джоу выбрался-таки из своего кресла и даже вышел на улицу меня проводить.

— Зачем ты сказал при них сумму? — укорил меня толстяк, выпуская изо рта облачка пара. — Не надо было. Ладно, придумаю что-нибудь. Скажу, что ты напутал и там оказалось меньше. Они всё равно совсем слабы в математике.

Моя догадка о том, что честная делёжка среди африканцев не предусматривалась, подтвердилась. Для меня это не имело значения. Для Гиены тоже, но он ещё об этом не знал.

Мы договорились, что я заеду и сообщу о точной дате и времени операции. Я отправился в ту сторону, где оставил за домами свой арендованный мерседес. А Гиена потопал к микроавтобусу, что приткнулся у глухой стены за деревьями. Я услышал, как отъехала в сторону боковая дверца, как толстяк что-то сказал.

На всякий случай я обернулся… И у меня волосы поднялись дыбом. Я резко развернулся и пошагал туда, к транспорту африканцев.

В микроавтобусе сидели две чернокожие девушки. Измученные, замёрзшие, апатичные. Прикованные наручниками к сиденьям. Когда я подошёл, их взгляды скользнули по мне почти равнодушно. У бедняг просто не было сил бояться.

— Кто это? — спросил я, стараясь не выпустить наружу то, что вскипело у меня внутри.

— Как — что? Это товар, — флегматично объяснил Гиена.

— Отстегни их, — сказал я.

Он стал что-то говорить, поворачиваться, и наткнулся ухом на пистолетный ствол.

— Между прочим, они стоят денег, — промямлил он, потом встретился со мной взглядом, заткнулся и полез в салон с ключом в руке.

Едва держась на ногах, девушки побрели со мной вдоль серой стены.

— Вычтешь из моей доли, — бросил я в щекастое чёрное лицо.

Неимоверно хотелось пристрелить ублюдка, но я сдержался. Зато все мои угрызения от того, что я затеял для этих бандюганов в недалёком будущем, как рукой сняло. Туда им будет и дорога.

* * *

Девушек я завёз в ближайшую больницу. Завалился вместе с ними в первый попавшийся кабинет. Попытался объяснить, что девушек похитили и держали в неволе, им нужна срочная помощь. И что они не говорят ни на датском, ни на английском.

Крашеная рыжая тётка в белом халате сперва опешила от моего напора. Потом что-то уразумела. И решила, что ей эти проблемы ни к чему. Упёрлась рогом. Замахала руками, стала говорить про полицию.

— Правильно, вызывайте, — согласился я. — Я сам из полиции, но мне сейчас некогда этим заниматься. Звоните, звоните, пусть пришлют сюда патрульных.

Тётка глядела с сомнением. Поверила или нет, неизвестно, но на улицу девчонок, даже если и мелькнула у неё такая мысль, теперь выставить не решится.

— Спасибо, — бросил я через плечо, уже направляясь к двери.

Бежать за мной не стали.

После этого я направился в порт. Там мне предстоял разговор — существенный, может быть, для всей моей задумки даже ключевой.

С местными докерами майор Смирнов как-то, было дело, смачно подрался в кабаке. Это его воспоминание я знал. Оказалось, тогда всё закончилось иначе, чем можно было предполагать. Вскоре Николай пришёл к докерам снова и с ними, что называется, замирил. И даже при случае помог им в одном важном для них деле.

Так что встретили меня портовые работяги очень тепло, с объятиями. Я поболтал со всеми желающими, а потом отвёл в сторону двоих. Рассказал, что мне нужно. Покачал головами и поцокав языками, эти большие плечистые ребята привели меня к портовому крану. К такому, из кабины которого был хорошо виден корабль Карлоса Монтеро и прилегающая к нему территория. Докеры не любили Карлоса, и на то у них были причины.

Натянув рабочую робу, я поднялся по крановой лестнице и какое-то время рассматривал колумбийское судно. Потом спустился и снова поговорил с докерами. Разговор вышел долгий и полезный. Дальше я снова залез в крановую кабину и наблюдал оттуда за происходящим на корабле до самого вечера.

Покидая портовый район, на ведущей к жилым кварталам улице я воспользовался телефоном-автоматом.

— Привет, Мартин, — проговорил я в трубку, когда на том конце провода зазвучал знакомый бодрый голос. — Скажи, нет ли у тебя желания поработать в жанре уголовной хроники?

Желание у Мартина было, и ещё какое.

После я позвонил ещё одному человеку и настоял на встрече. С этим парнем майор встречался не часто, один раз в два-три месяца, а то и реже. Это был перспективный контакт, так что конспирация всегда соблюдалась максимальная. Но сейчас дело у меня было срочное, всё пришлось придумывать и организовывать впопыхах. Тем не менее, встреча состоялась и прошла успешно.

К нашему с Васей тайнику я поехал, когда уже стемнело, дальними путями. Всю дорогу следил, нет ли за мной «хвоста». Потом проверился ещё в удобном для этого месте на парковой аллее. В таких вещах никогда нельзя быть уверенным на сто процентов, но вроде бы слежка отсутствовала.

Из тайника, щели между камнями в задней стене паркового необитаемого домика, я извлёк смотанную трубочкой и упакованную от дождя и сырости бумагу. Вася прислал мне то, о чём я его и просил. Это была сводка о происшествиях в политических и военных кругах Западной Европы за последние несколько дней. А также Европы Северной и Европы Южной. Короче говоря, в стане условного противника.

Просмотрел это я уже дома, в номере.

НАТО большой альянс, и на территории входящих в него государств постоянно что-то случается. В том числе — с теми людьми, которые могут заинтересовать Комитет государственной безопасности СССР. А в данном случае — и конкретно меня.

Я стал читать.

«Лондон. Член парламента от Консервативной партии случайно выдал в интервью информацию о секретной военной базе в Шотландии, прочитав её с неправильно сложенного документа». А может, и не случайно. И не информацию, а дезинформацию. Но мне это было сейчас не нужно.

«Вернувшийся из командировки полковник турецкой армии застал жену с любовником и застрелил обоих из табельного пистолета, а потом покончил с собой». Бывает, горячая кровь. Настоящий полковник.

«Поменялось руководство авиабазы Фальсбург-Буршайд во Франции». Вообще не интересно.

«Бельгийский генерал порезал палец точилкой для карандашей. Случилось заражение крови, сейчас он в реанимации». Мощный старик!

«В горах Гренландии пропал суперинтендант канадской полиции». Вот это интереснее. Но, увы — и далеко, и не тот, кто нужно бы.

«Во время манёвров НАТО в Норвегии несколько американских танков застряли в сугробах, и их пришлось вытаскивать с помощью местных оленеводов». Мы поедем, мы помчимся… У людей, вон, снега намело столько, что «Абрамсы» застревают. А у нас хоть бы пара снежинок выпала.

Да, там попадалось интересное. Но пока что всё это было не то, не то. Ну и ладно. Рано или поздно случится и что-нибудь подходящее. И тогда я займусь основным вопросом. А пока мне нужно было разобраться с вопросами побочными.

Я использовал специально купленные в аптеке беруши и лёг спать пораньше. Завтрашний день обещал быть непростым.

Может, послезавтрашний будет полегче.

Только вот увидеть его смогут не все.

Глава 24

Утро и почти весь день прошли в приготовлениях к грядущему веселью. Наконец, пришла пора выдвигаться в сторону портового района.

Вечерело. В небе над морем громоздились облака. Края их светились по краям кровавым бордовым цветом. Пахло водорослями и мазутом. Чайки на крышах портовых ангаров кричали дурными голосами. Как будто что-то чувствовали. Они словно отговаривали меня идти туда, куда я шёл. Отчасти я был с ними согласен, мне и самому туда очень не хотелось. Но идти было необходимо.

У трапа колумбийского судна дежурил человек с автоматом. Он заметил меня издалека. Сразу обернулся в сторону корабля.

Прокричал:

— Идёт!

Над бортом вынырнула усатая голова в шляпе. Посмотрела внимательно, и тут же занырнула обратно.

Встречать меня на пирс вышли двое, усатые и в шляпах. Старые знакомые, бандито-гангстеритто. В руках они сжимали по израильскому пистолету-пулемёту Узи.

Меня обыскали и повели по трапу, через палубу и дальше, по уже знакомому маршруту. В каюте, что была похожа на кабинет бизнесмена средней руки, где по стенам висели фотографии, меня встретил человек со шрамом на лице. Карлос Монтеро. С ним были ещё двое. На их лицах тоже кое-что виднелось, следы от нашего с ними общения. Англичане. Те, которые убили Лапидуса.

— Молодец, что пришёл, — осклабился в мою сторону хозяин кабинета и всего остального. — Смелый парень. Я передаю тебя вот этим ребятам, они очень просили. Поступаешь в их распоряжение.

Англичане хмуро зыркнули на меня. Один, коренастый, достал из-под пиджака пистолет. Второй, с пластырем поперёк носа, шагнул к Карлосу.

— Всё как договаривались, — негромко проговорил он. — Британский паспорт. Наша защита. При необходимости политическое убежище.

Такой большой, а верит английским спецслужбам, усмехнулся я про себя. Доверяет джентльменам на слово.

Меня тут особо не стеснялись. И было совершенно ясно, что это означает.

— Поехали, прокатимся тут кое-куда, — повернулся ко мне тип с пластырем.

Это было ожидаемо. Им нужно узнать, каким образом мне удалось расшифровать Гордиевского. В английском посольстве меня ожидали лучшие достижения пыточной фармакологии по состоянию на 1977 год.

Я не двигался. Англичанин сделал шаг ко мне, потом передумал. Заговорил негромко с напарником, спросил того о наручниках.

— Где Ирина? — взглянул я в лицо Карлоса.

Губы его искривились циничной усмешкой.

— С ней всё в порядке, — ответил он. — Потерпи немного, и ты её обязательно увидишь.

Похоже, Ирина был жива. Пока что. А вот дальше для неё вряд ли приготовили что-то хорошее. Гордиевскому эта женщина мешала. Жить вместе они не могли, развод же в те времена мог сильно помешать карьере. А вот если жены не стало, умерла… Да не просто умерла, а погибла на службе — от руки коварного предателя, то есть меня. А героический подполковник пытался её спасти, но немного не успел. Хотя врага и изменника всё-таки прикончил.

Картина для него получилась бы отличная. Я был уверен, что у джентльменов так всё и запланировано.

В руках у коренастого англичанина звякнули наручники. Он передал их коллеге, и тот стал подступать ко мне с опаской и предосторожностями. Оказываться с закованными руками в мои планы не входило.

— Ты что же, не собираешься её отпускать? — стал я тянуть время и отыгрывать роль наивного благородного парняги. — Я думал, у тебя есть хоть какое-то понятие о чести.

Карлос Монтеро лениво отмахнулся.

— Ну я же сказал… — начал он.

И тут, наконец, случилось то, чего я ждал.

Снаружи, едва слышные за металлом дверей, застучали выстрелы. Сначала два раза подряд бахнул дробовик. Сразу за ним затрещал и тут же захлебнулся автомат. А потом загрохотало на все лады и уже не останавливалось.

Карлос Монтеро и англичане бросили друг на друга встревоженные взгляды. Они одновременно стали что-то говорить, но их прервал сунувшийся в дверь человек из корабельной команды, по совместительству гангстер. На него уставились три пистолетных ствола, но он этого не заметил.

— Чёрные напали! — прокричал он. — Они уже на борту!

Человека подтолкнули сзади, он ввалился в кабинет, за ним последовали ещё двое.

— Куда вы ломитесь, идиоты⁈ — заорал на них Карлос Монтеро.

Орудуя своим серебристым пистолетом крупного калибра, он выгнал всех обратно и покинул кабинет вслед за своими людьми. На палубе закричали, и перестрелка взбурлила с новой силой.

Англичане растерянно переглянулись. И решили закончить своё начинание с наручниками. Тип с пластырем шагнул ко мне, предлагая протянуть ему руки. Тут и началось время рефлексов и умений майора Смирнова.

Неуловимым движением я очутился сбоку от пластырного типа. Повернул его лицом к коллеге, схватил снизу за руку с пистолетом. Тип рефлекторно нажал на спусковой крючок. Получив пулю в живот, его коренастый коллега так же рефлекторно ответил. Бах! Бах! Бах! Бах! Тело дёргалось у меня в руках. Фигура напротив крупно вздрагивала, ловя пули. Пистолеты грохотали. За считанные секунды в мире стало на двух джентльменов меньше. Доктор Лапидус был частично отомщён.

Я забрал пистолеты из мёртвых рук. Проверил карманы, переложил к себе запасные обоймы, а также два диппаспорта. И отправился к двери.

Снаружи грохотало, по железу то и дело стучали рикошетящие пули. Я решил не соваться туда, а пойти другим путём. Вернулся в каюту. Навёл пистолет на иллюминатор, выстрелил. Сбил рукоятью остатки стекла. Выглянул наружу и понял, что этот маршрут мне подойдёт.

Грохот выстрелов стал слышнее. В лицо повеяло холодным ветром.

Я протиснулся в иллюминатор и полез из каюты наружу.

* * *

В ушах гремели выстрелы, как одиночные, так и очередями. Я карабкался по металлической поверхности. Цеплялся пальцами за неровности и выступы неизвестного назначения. Упирался ногами во что придётся. Я чувствовал себя ящерицей на отвесной скале. Крупным таким гекконом, в длинном пальто и с двумя пистолетами в карманах.

Наконец я оказался на ровной площадке. Рядом на флагштоке повисло жёлто-сине-красное знамя государства Колумбия. Оно вяло шевелилось на ветру. В стороне уходила в небо толстая серая труба.

И тут из-за трубы показалась рука с пистолетом. А за ней голова и остальное. Этого типа я узнал: это он застрелил тогда в каюте Карлоса безоружного малазийца. Тип не ожидал меня увидеть и на мгновение растерялся. Мне этого хватило. Я выдернул его на площадку, выбил оружие и сунул кулаком в живот. А потом швырнул его вниз — без малейшего сожаления. Тело глухо стукнулось о палубу и осталось там лежать с неестественно вывернутой шеей.

А внизу, с обратной стороны, тем временем шла бойня, ожесточённая и кровопролитная.

Африканцы с наскока взяли нижнюю палубу, им помог эффект неожиданности. После этого стремительного прорыва на пирсе у трапа остался лежать колумбиец. Он раскинул руки, автомата рядом не было, кто-то прихватил. Позади него корчился раненный эфиоп. Этот полз к микроавтобусу, что стоял наискосок с распахнутыми дверьми, и время от времени истерически орал водителю о помощи. Путь его обозначался широкой красной полосой.

Водитель лупасил из «Калашникова» по кораблю. После двух-трёх очередей он резко озирался, не подбираются ли к нему со стороны ангаров. Внимания на раненого он не обращал.

Палубу эфиопы захватили, а дальше дело застопорилось. У лестниц виднелось по паре неподвижных тел с обеих противоборствующих сторон. Колумбийские гангстеры, хоть и прозевали вторжение, смогли среагировать и организовать оборону. Видимо, повлияли слухи об «африканской угрозе». Иначе Гиена и компания захватили бы уже и верх, где, как они думали, в одной из кают притаился сейф с миллионами. А успех одной из сторон был ни к чему, нужно было, чтобы они друг друга повыкосили.

Сам жирный торговец людьми, кстати, во всём происходящем волне участвовал, и активно. У меня были опасения, что он отправит на риск своих людей, а сам отсидится в безопасном месте. Но нет, он был здесь — боялся, видать, что иначе денежные пачки могут с ним и разминуться. Гиена засел, укрывшись за широким металлическим ящиком и покрикивая на своих людей. Он то и дело перезаряжал дробовик, и тот бахал, почти не умолкая. Правда, в отличие от других, что иногда меняли позиции, жиробас сидел на одном месте. Понимал, наверное, какая он крупная и удобная мишень.

На площадке, у ближней ко мне лестницы, оборонялись двое усатых. Пистолетами против автоматов воевать занятие так себе, зато у них была хорошая позиция. Они обороняли выход с лестницы и пока что вполне в этом преуспевали. Но тут по металлическому корабельному полу заскакала граната. Шарах! — рвануло внизу, я едва успел убрать голову. Осколки со звоном врезались в козырёк недалеко от моей головы и много куда ещё.

Одного усатого отбросило на перегородку, он упал и бешено заверещал. Второй отступил за угол, стрельнул в сторону лестницы и стал перезаряжать ствол.

Это был для меня удобный случай. Пора было действовать, потому что к борту корабля уже причалили две лодки. Одну из них, полную больших пузатых мешков, широкоплечие ребята закрепляли там таким образом, чтобы она никуда не уплыла. Это было правильно.

Я спрыгнул из своего укрытия, приземлившись точно у гангстера за спиной. Шепнул ему в ухо: «Дай-ка это сюда», отобрал оружие и обойму к нему. Сунул ему для профилактики рукоятью по спине.

— Где русская женщина? — крикнул в ухо.

— Она…

Тут по полу застучала и запрыгала ещё одна граната. Она скакала прямо нам под ноги. Твою мать! На решение были доли секунды: толкнуть усатого на гранату или попытаться отбросить её саму.

Я выбрал второй вариант. Присел на колено, поймал, швырнул железный шар туда, откуда он прилетел.

Бабах! Граната взорвалась — слава богу, уже внизу, у лестницы. Там кто-то истошно завопил.

— Так что «она»? — дёрнул я оцепеневшего усатого.

— Она… — зашевелил он непослушными губами. — Её здесь нет… Она на берегу.

Это была неприятная новость. Если, конечно, он не врал.

Я повернул его к себе, встряхнул. Пристально посмотрел в лицо. Там было столько страха, что места для обмана не оставалось.

— Ну, пойдём, покажешь, — я толкнул его в бок пистолетным стволом.

Гангстер оценил перспективу прорываться на берег, замычал и замотал головой.

— Вперёд, вперёд — подбодрил я. — Так ты, может, останешься живой.

Тут со стороны лестницы грохнула автоматная очередь. Пули застучали у нас над головами. Я бахнул в ответ, и мы, пригнувшись, поспешили вдоль железной стены в сторону второй лестницы.

Там стреляли, бегали и орали. В красном свете заходящего солнца шла ожесточённая бойня.

Но нам туда было и не нужно. А нужно нам было сразу вниз.

Я остановил усатого. Перегнулся через поручни, осмотрелся. Показал ему:

— Прыгай.

Он заругался по-испански, но на перила полез. Постоял секунду, шагнул, там было не очень высоко. Его ботинки с глухим звоном соприкоснулись с железным полом.

Я посмотрел по сторонам и прыгнул вслед за ним.

— Пошли, — толкнул я своего пленника.

Мы осторожно пошагали между бортом и серой металлической стеной. Перешагнули через убитого африканца. Я подобрал его автомат, проверил и с сожалением бросил обратно: «рожок» был пуст.

Впереди показался поворот к трапу. Дальше, у лестницы наверх, грохотала ожесточённая перестрелка. Позади тоже постреливали — видимо, эфиопы ещё не догадались, что путь наверх свободен.

Здесь же никого не было — в смысле, из живых. Опершись спиной на борт, сидел колумбиец с простреленной грудью, рука сжимала пистолет, застывшие взгляд смотрел в пустоту.

Я постоял, напряжённо наблюдая, и мы двинулись к трапу. Доски заскрипели под ногами. Внизу, между пирсом и корабельным бортом, глухо чавкала вода. Корабль слегка покачивало, и отсюда казалось, что качается сама пристань.

Ступить на берег не удалось. За спиной послышался шорох, движение. Потом грубый голос крикнул:

— Стоять! Куда это ты собрался?

Я остановился. Обернулся, медленно и аккуратно. Колумбиец, что оказался теперь у меня за спиной, застыл на середине трапа.

На палубе корабля стоял Гиена. Его дробовик смотрел на меня чёрным недобрым глазом. Взгляд самого Гиены назвать добрым тоже было совсем нельзя. Толстое лицо его перекосило от ярости, глаза бешено полыхали. Палец дёргался на спусковом крючке.

— Куда ты идёшь? — повторил он, его толстенная фигура заслоняла половину корабля. — Деньги уже у тебя? Давай сюда!

Звериное чутьё таки привело африканца туда, где происходило сейчас главное.

Дробовик шевельнулся в его руках. Мой пистолет был направлен вниз. Рискнуть? Жирный эфиоп прочёл мои мысли и свирепо покачал головой. В некоторых вещах он был совсем не дурак.

Тут позади Гиены в темноте корабельных перегородок обозначилось движение. На свет выступил человек.

— А ну-ка, все бросайте пушки, — приказал он. — Никто никуда не идёт.

Это был Карлос Монтеро. Лицо с жутким шрамом показалось у Гиены из-за спины.

Но Гиена ничего бросать не собирался. Он оскалился, я на миг я решил, что сейчас он гахнет из дробовика прямо мне в грудь. Но он удивительно ловко отпрыгнул в сторону, разворачиваясь и наводя своё оружие на Карлоса. Дробовик громыхнул, одновременно с этим два раза выстрелил пистолет.

Фигура Гиены дёрнулась, оружие выпало из рук и забренчало по полу. Африканец сделал шаг к трапу, ноги его подкосились, и он грузно ушёл в промежуток между пирсом и кораблём. Послышался глухой всплеск, вода приняла тело.

Тесня усатого по трапу, я успел сойти на бетон пирса. Остановился рядом с телом колумбийца, которому довелось стать первой жертвой здешней бойни… И тут же колумбиец живой набросился на меня со спины. Он вцепился мне в руку с пистолетом, у нас завязалась борьба. Вышла она короткой и для напавшего болезненной, он вскрикнул и прилёг на бетон, баюкая повреждённую руку.

Своё дело, однако, усатый камикадзе сделал. Когда я с ним закончил, оружие его хозяина уже смотрело мне в переносицу. И сам Карлос Монтеро смотрел туда же.

— Бросай пистолет и поднимайся на борт! — прорычал он.

Я швырнул пистолет, он стукнул о железо и булькнул в море. Это я мог позволить себе легко, по карманам у меня были рассованы ещё два пистолета.

— Заходи! — главный гангстер мотнул головой.

Глядя ему в глаза, я поднял руку.

Одну.

Потом опустил.

Как только я это сделал, корабль сотряс мощнейший взрыв.

* * *

Вчера, торча под видом рабочего в кабине портового крана и наблюдая оттуда местность, я кое-что заметил. На крыше самого высокого в этих местах здания, какого-то склада, была оборудована небольшая деревянная будочка. Там сидел смугловатый парень. Он курил сигарету и смотрел за тем, что происходило внизу, на корабле и прилегающей территории. На столике перед ним лежала рация. Шляпа на голове выдавала его принадлежность к сообществу поставщиков белого порошка (не стирального) из Южной Америки на европейский северо-запад.

Это был сторожевой пункт колумбийцев.

Дежурил ли там сегодня тот же самый гангстер, что и вчера, неизвестно. Но под вечер его скучноватое времяпровождение резко переменилось. Рубероид позади него тихо хрустнул, и тут же в череп ткнулся холодный пистолетный ствол. Пришедший связал бандиту руки за спиной и ободряюще похлопал по щеке. Присел рядом — так, чтобы его не было видно снизу. Когда рация на столе оживала и что-то спрашивала, он подносил устройство к лицу дежурного. Ласково тыкал того пистолетом под ребро. Дежурный облизывал пересохшие губы и говорил в рацию нужные слова.

— Вот и молодец, — хвалил его человек с пистолетом, возвращая устройство обратно на стол. Он был похож на советского актёра Брондукова, но дежурный оценить этого сходства, конечно, не мог.

Когда на ведущей к пирсу дороге показался микроавтобус с чёрными лицами в окнах, дежурный шевельнулся. При виде скачущих к кораблю африканцев с автоматами и дробовиками он занервничал, и пришедшему пришлось слегка шмякнуть его железным по шляпе. Дальше, когда на судне вскипело кровопролитное сражение, гангстер сидел тихий. Наверное, думал о том, что на самом деле ему, может, ещё и повезло.

А вот когда через некоторое время вдоль борта прокрались и вышли к трапу двое, а потом ещё и другие, занервничал уже пришедший. Он смотрел туда во все глаза. Когда там стреляли и дрались, он целился из пистолета, понимал, что расстояние слишком большое, и ругался на непонятном дежурному языке. В руке у него кроме оружия мелькала чёрная пластмассовая коробочка, из которой торчала красная ручка тумблера.

Как только один из людей у трапа поднял и опустил руку, человек на крыше ручку тумблера немедленно повернул.

И позади корабля, заставив тот содрогнуться, вырос огненный столб.

Что же касается лодки с большими мешками, которая так вовремя оказалась у корабельного борта, то её туда доставили морем, конечно, портовые рабочие, докеры. И побудила их к этому рискованному делу не только дружба с русским дипломатом Николаем Смирновым. И не только нелюбовь к тем, кто тащит на их родину убийственный белый порошок.

В своё время Николай помог работягам, когда их профсоюз решила подмять под себя своя, датская мафия. Тогда вопрос решился за счёт пары разбитых морд и психологического убеждения. А не так давно к профсоюзным докерским делам стал тянуть свои нечистые лапы сам Карлос Монтеро. Так что портовые пролетарии с радостью взялись его за то «отблагодарить».

Подплыть на лодках незамеченными оказалось несложно: все на корабле были заняты перестрелкой и на то, что там делается у бортов, смотреть было некому. Смотрели на это только два человека на крыше, но один никого предупредить не мог, а второй и не собирался.

В оставленной у корабельного борта лодке были мешки с удобрением, аммиачной селитрой. Такая неслабо рванула на складе в порту Бейрута в 2020 году. Я писал об этом статью, поэтому запомнил. Никогда не думал, что знание это окажется полезным с практической стороны, но вышло именно так. Этот продукт отыскался среди других грузов, в порту чего только не бывает.

Ну а устройство типа дистанционный взрыватель должен уметь изготовить любой уважающий себя спецслужбист. Из подручных материалов, докупив недостающее в магазине или на рынке радиодеталей.

Позже Вася рассказывал, что там, на крыше, сильно удивился, когда вместо Ирины я вывел с колумбийского корабля усатого мужика в шляпе. Но, увидев от меня условный сигнал, тумблер он повернул незамедлительно.

* * *

Взрыв на корабле шарахнул очень вовремя. Карлоса Монтеро швырнуло в сторону, он приложился о борт и пропал из поля зрения. Нас с усатым тоже отбросило, но не так сильно — просто чуть проволокло по бетону. Железо корабля застонало. Судно начало стремительно крениться в сторону от берега. Швартовы лопнули, трап поволокло, и он опрокинулся в воду

Зрелище получилось что надо, только вот смотреть на него было некогда. Я схватил усатого за шиворот и решительно тряхнул:

— Ну, где она? Давай, веди, не то хуже будет!

В лоб ему ткнулся пистолет, я достал новый из кармана.

Прижимая к себе повреждённую руку и болезненно скривив лицо, гангстер повёл меня прочь от корабля.

Мы миновали африканца. Он так и не дополз к машине и лежал лицом вниз в луже своей крови. Не помогший ему водитель нашёл свою гибель здесь же, из-за машины торчали его неподвижные ноги.

Когда мы забежали между ангаров, скрежет идущего ко дну корабля перекрыл вой сирен. Сюда мчалась полиция. Уже примчалась, моторы ревели совсем рядом. Попадать в руки местных стражей порядка было для меня равносильно добровольной сдаче английской разведке. Усатого, судя по выражению его лица, быть задержанным полицейскими тоже не грело.

Он похромал вдоль бетонной стены. Я бежал следом. Мимо замелькали ворота гаражей. Начались сумрачные лабиринты из заборов и ступеней. Стены уходили вверх, на них блымали отражённым светом отблески полицейских мигалок.

Усатый остановился, тяжело дыша. Заметался взглядом по сторонам. Что-то забормотал.

— Скажешь, что заблудился, пристрелю! — пригрозил я, махнув у него под носом пистолетом.

Со стороны пирса доносились крики, хрипло лаяли полицейские овчарки.

— Сюда, — выдохнул усатый.

Мы опять куда-то побежали. Снова перед глазами запрыгали стены, подъёмы, повороты и углы, заборы и ступени. Там, где светили лампы, в глазах рябило от их резкого сияния и контрастных теней. Однажды навстречу попались люди. Я едва успел спрятать пистолет — то оказались подростки, они и без того испуганно шарахнулись от нас к стене.

Наконец мой пленник и проводник остановился у двухэтажного серого куба, что вырос за очередным бетонным забором.

— Это здесь.

Дверь оказалась заперта. Ключей у него не было.

Я отступил на шаг и ударил с ноги. Дверь распахнулась и гулко стукнула по стене.

— Давай, пошли!

Втолкнув усатого внутрь, я шагнул следом и прикрыл дверь.

Мы пошагали вверх по лестнице. Свет фонарей едва освещал путь сквозь узкое окно на втором этаже. Мне захотелось подсветить себе фонариком от мобильника, и я сам удивился от такого своего воспоминательного рецидива.

Ступени привели на площадку с единственной дверью. Я чуть толкнул её, там было открыто.

— Заходи, — шепнул я усатому.

Он поколебался и несмело шагнул вперёд.

Дверь скрипнула, открываясь пошире.

— Пабло? — голос колумбийца прозвучал в пыльной темноте робко и жалобно. — Пабло, чувак… Ты здесь?

Усатый шагнул в дверной проём… И тут ему по черепу прилетело стулом.

Шарах!

Стул разлетелся по голове и по плечам обломками. Усатый охнул и завалился вбок. А мне навстречу из темноты метнулась быстрая фигура, во мраке мелькнули белые волосы.

К счастью, я всё понял и успел спрятать пистолет. Поймал летящие мне в лицо руки с острыми ногтями. И нацеленное в пах колено мягко отвёл в сторону.

— Тихо, тихо, — проговорил я в ухо бьющейся у меня в руках женщине, прижимая её к себе. — Всё в порядке, Ирина. Это я, Николай…

Она услышала. И перестала вырываться и пытаться меня убить.

Тогда я пошарил ладонью по стене и отыскал выключатель. Щёлкнуло, тусклая лампа осветила комнату со столом, диваном, телевизором в углу, обломками стула у входа. И двумя лежащими мужиками. Усатый не двигался, его вырубило наглухо. Второй, тот самый Пабло, был в сознании. Но это его наверняка не радовало.

Было вполне понятно, что здесь совсем недавно произошло. Этот глупый Пабло задумал воспользоваться зависимым положением пленницы, которую ему выпало сторожить. Теперь он свернулся на полу мучительным калачом, и обе руки его были прижаты к тому месту, каким он и намеревался пленницу обидеть. Он шипел, булькал и иногда стонал неестественно тонким голосом.

Да, обижать женщину, у которой вся семья служила в КГБ, очень вредно для здоровья, подумалось мне. Вот и лежи теперь тут, мычи и страдай, несчастный идиот.

Я хотел его обыскать насчёт оружия, но потом понял, что Ирина наверняка уже это сделала. И ничего не нашла — в чём нам с моим усатым попутчиком сильно повезло.

Обоих гангстеров я решил оставить здесь. Приводить в себя усатого, судя по всему, пришлось бы довольно долго. Так что пусть валяется тут. Оклемается и сможет вовремя скрыться — его удача. Поймают — туда и дорога. Тащить куда-то увечного Пабло я тем более не собирался, этот если сможет ходить дня через три, то будет для него уже хорошо.

Прикрыв за собой двери, мы сбежали по лестнице и ступили на улицу. И тут же глаза нам резанул вспыхнувший отовсюду ярчайший свет.

— Ни с места! — заорал в лицо решительный голос. — Бросайте оружие! Полицейский департамент Копенгагена!

Глава 25

В лицо, ослепляя, светили мощными фонарями. В уши орали о полицейском департаменте и лязгали затворами. Хрипло рычали служебные псы, царапали когтями бетон, рвались с поводков.

Что делать? Я лихорадочно пытался сообразить.

Метнуться на землю, шарахнуть из пистолета по этим фонарям, прицельно и ураганно? И тут же нырнуть в темноту. Пистолет у меня в руке, так что шансы при этом выжить есть, и немалые. Непривычные к подобному копенгагенские мягкотелые копы матёрому спецназовскому майору противники слабенькие. Да их, кажется, несмотря на создаваемый шум, здесь не очень-то и много. Разве что подранят слегка. И собачками куснут.

Можно и без стрельбы и жертв — по крайней мере, среди людей, с собаками уже как получится. Всё, мол, сдаюсь, не стреляйте, вот: кладу оружие на землю. А сам шмыг в сторону, за угол, через стену — и до свидания, гудбай, ауфидерзейн и датский фарвель.

Так что уйти я запросто смогу. Но только один, без Ирины. Если потащу за собой и её, то гарантированно вдвоём и поляжем.

Будет ли правильно оставить Ирину и уйти одному? Это вопрос. И ответ на него зависит от того, что это за полицейские. Если простые служаки-копы, тогда у неё есть шанс быть благополучно переданной в наше посольство. А если копов или их начальство уже успели обработать джентльмены из английской разведки… Тогда Ирину ожидает плохой сценарий. В котором долгая и счастливая жизнь предусматривается для неё едва ли.

Нужно было принимать решение. И я решил, что правильно будет остаться сейчас с ней. Может, появятся шансы спастись вдвоём. А если нет… Если нет — всё равно бросать женщину в беде негоже.

Положив пистолет на землю, я выпрямился и поднял руки.

Но хватать меня и надевать наручники никто не спешил. И пускать мне в грудь подлую пулю тоже, кажется, пока не собирались. Полицейские оказались не те и не эти, а вообще третьи.

Свет перестал бить мне в глаза, лучи фонарей опустились и нарисовали жёлтые круги на бетоне. По сторонам упали резкие тени.

Тогда один из копов подошёл и тронул меня за плечо.

— Уходите, Николай, — услышал я его негромкий знакомый голос.

Это был Поульсен.

Я узнал его в неверном и пляшущем свете фонарей. Поульсен, человек майора Смирнова в городской полиции. Это с ним я встречался вчера после того, как просидел полдня на портовом кране. Как же мне повезло, что здесь оказался именно ты, дружище, подумал я с радостью.

Это был Поульсен, и с ним были его доверенные товарищи. Их было всего трое здесь. А собака была одна, просто рычала и шумела она как целая свора.

Я наскоро рассказал, что на втором этаже при желании они могут обнаружить двоих гангстеров, уже обезвреженных. А ещё один дожидается их в наблюдательной будке на крыше склада, связанный и тоже не опасный. Я не сомневался, что Вася с этой крыши давно исчез и жал сейчас педаль газа на пути к своему дому.

Мы попрощались с Поульсеном и его товарищами. Пистолет я подбирать не стал, наглеть всё же не стоило.

Попетляв по бетонным лабиринтам припортовой территории, мы с Ириной выбрались к освещённой уличными фонарями дороге. Скоро мы были в условленном месте. Там нас ждал Йенс, молчаливый викинг дорог, в своём помятом после прошлого столкновения, но быстром и надёжном автомобиле-такси. В последние дни он по моему совету не показывался в городе, но сегодня я попросил его об очередной услуге.

Мотор завёлся, и мы помчались туда, где в домах мирно светились окна, а автоматные очереди и взрывы если где и слышались, то только из телевизоров.

* * *

В том, что рядом с тем домом оказался именно Поульсен и его люди, мне повезло. Но это не было совсем удивительной случайностью.

Эрик Поульсен, третий заместитель начальника уголовной полиции в городе Копенгаген, похожий на актёра Дольфа Лундгрена светловолосый гигант, был давним знакомцем майора Смирнова. Эрик симпатизировал Советскому Союзу и делу социализма. Таких людей в то время хватало по всему миру. Что касается самого Поульсена, то на его отношение во многом повлиял отец. Во Вторую мировую тот каким-то образом оказался в рядах вермахта, а затем и в советском плену. Впечатлённый широтой и величием страны, где худые и голодные, но несломленные русские делили последний кусок хлеба с непонятным пленным датчанином, Поульсен-старший полюбил Россию на всю жизнь. Это своё чувство он привил и сыну.

Познакомились они с майором, когда тот скрутил и притащил в полицейский участок бегавшего по улице с топором наркомана. Потом майор нередко подкидывал Поульсену информацию по уголовной теме. Так что для Эрика его контакты с Николаем были, может, ещё полезнее, чем для самого майора.

После нашей встречи Поульсен по-быстрому составил доклад и отправился к своему начальству. Он был толковый парень и сразу оформил соответствующие бумажные материалы. Догадался он и датировать их задним числом.

Руководство к предоставленным Поульсеном данным о предстоящей схватке кокаиновой мафии и банды отморозков из Африки отнеслось скептически. Откуда, мол, в нашей спокойной Дании всё вот это? Не может такого быть. Что-то, мол, твои информаторы путают и сгущают краски. Поульсену удалось настоять на своём, и заняться этим делом ему всё-таки позволили.

Когда в порту загрохотало и завзрывалось, туда устремилась вся полицейская рать. Люди в форме и с жетонами наблюдали, как уходит ко дну колумбийское судно, и вылавливали из воды выживших, очень немногочисленных. Поульсен же рассудил, что интересное может отыскаться не там, где громко и зрелищно, а в местах более тихих. Так он встретил меня и Ирину. А ещё в тех же бетонных дебрях они с товарищами наткнулись на бредущего куда-то человека с разбитой головой и с давнишним шрамом на лице. Тот стал отстреливаться, но его удалось задержать и взять живым. Это был, понятно, Карлос Монтеро.

После случившегося в порту от желающих примазаться к расследованию этого громкого случая не было отбоя. Но начальник Поульсена, пожилой и не чуждый справедливости служака, забирать дело у Эрика не стал.

А дело вырисовывалось перспективное. На одном только расследовании коррупции в таможенной сфере и среди портовых законников карьеру можно было сделать стремительную. Карлос Монтеро, правда, совсем скоро неожиданно скончался в камере от сердечного приступа или, может, ещё от чего-то внезапного. Но что-то рассказать мафиозный главарь всё же успел.

Во всём этом существовал ещё вот какой момент. Благородный социалист Поульсен долго не соглашался допустить столкновения в порту, хотел арестовать всех раньше. Убедить его, что драка обязательно должна состояться, стоило для меня больших трудов. Непосредственный начальник решения Поульсена впоследствии не одобрил. А вот верховный шеф датской полиции был другого мнения. Он всецело поддержал ход, когда чёрные и латиносы в состоявшейся в укромном месте бойне помножат друг друга на ноль. А не вернутся через два года отсидки на те же копенгагенские улицы продолжать свои сомнительные занятия. И в этом я его отчасти понимал.

Вообще этот верховный шеф был примечательная личность и в узком кругу иногда позволял себе поразительные высказывания. Об этом у майора в сейфе имелась специальная папка. Было похоже на то, что если копнуть поглубже, где-нибудь под подушкой у этого солдафона мог обнаружиться наградной «Вальтер» с рисунком раскинувшей крылья птицы, что держит в когтях маленькую, но отчётливую свастику. Так что возможность качнуть под ним при необходимости кресло вполне существовала. А возникнуть эта возможность могла, например, тогда, когда до этого кресла дорастёт тот же Поульсен.

Пока же кресло это стояло крепко, принятые решения полицейский шеф оценил высоко и Поульсена приметил. Вот такое в школе КГБ и называли «работать на долгую перспективу».

Неплохо на событиях в порту отработал и журналистский человек Мартин. Они с напарником получили отличные наблюдательные позиции в кабинах портовых кранов. Снимки, хоть тогда уже и вечерело, получились на славу. Это была настоящая хроника гангстерской битвы в порту Копенгагена, в деталях и подробностях. На этих кадрах удачно засветились также и приехавшие на корабль деловитые английские люди.

А вот приплывшая к судну лодка со смертоносными мешками в объектив не попала, как будто ничего такого и не было. И скачущий по кораблю советский дипломат Николай Смирнов не попал в кадр тоже. А если и попали дипломат и лодка, фото с ними всё равно никто никогда не увидел.

Это была сенсация года. Тираж Мартиновой газеты скакнул в пять раз.

После выхода материала случился дипломатический скандал. Британский МИД пригрозил изданию судом. Тогда в следующем номере вышла статья с новыми подробностями тёплых отношений колумбийских наркодельцов и английских как бы дипломатов. Там имелись фото дипломатических паспортов погибших на корабле тёмных личностей с Туманного Альбиона.

Британцы поняли, что снова сели в лужу, и больше не отсвечивали.

Также, под видом сомнительных измышлений, в статье была тиснута версия о причастности к случившемуся в порту неких русских и их непременного Кей-Джи-Би. На это мало кто обратил внимание. Но, как говорится: кому надо, тот поймёт.

* * *

Всё это было хорошо и правильно. Обе угрозы, колумбийская и африканская, перестали существовать и меня беспокоить. Японский военно-морской атташе был преисполнен благодарности и готов к ответным услугам. Шифровальные книги бразильского и малазийского посольств на время оказались у меня. Я передал их Васе, тот скопировал всё нужное, но нигде оформлять не стал: пока во главе резидентуры сидит предатель, это было ни к чему.

Но главная моя задача — выманить и разоблачить предателя Гордиевского — оставалась не решённой. Мало того, она была под угрозой: исполняющего обязанности советского резидента в Дании могли в любой момент вызвать в Москву. Там он стал бы готовиться к повышению, к высокой должности в лондонской резидентуре — как это было в той реальности, откуда меня сюда забросило.

И это обозначало бы для меня полный провал моей миссии.

План операции, в результате которой изменник Родины будет обезврежен, давно сложился у меня в голове. Оставалось дождаться кое-какого внешнего события. Такого, чтобы всё остальное мною задуманное выглядело логично и на сто процентов правдоподобно. Ошибиться в этом выборе было немыслимо.

Вася Кругляев таскал и таскал для меня сводки новостей и происшествий в странах НАТО. Я опустошал тайник, привозил всё в отель, запирался в номере и жадно впивался глазами в печатные строки. Армия, политика, разведывательные сферы — всё, что случалось необычного, находило своё место в этой, как сказали бы в 2025 году, новостной ленте сообщений.

«Во время военного парада в Париже ракетный тягач заглох прямо напротив трибуны с руководителями государства и почётными гостями». Понятно, думал я, пожав плечами. Не зря мне никогда не нравились французские машины.

«Итальянские депутаты в перерыве между заседаниями сыграли в футбол в коридоре парламента, в окно это снял репортёр, наблюдаются массовые возмущения избирателей». А чему возмущаться? Надо радоваться. Пока депутаты футболят, они не примут никаких дурацких законов. И ничего не украдут.

«В Норвегии произошло дорожно-транспортное происшествие с участием армейского генерала и выбежавшего на междугородную трассу лося. Генерал с серьёзными травмами находится в больнице». А лейтенант Лось, видимо, представлен к государственной награде СССР.

Но шутки шутками, а среди массы всякого и разного, обыденного и курьёзного, нужного никак не попадалось.

И я читал и читал дальше.

«Чиновник из министерства обороны Нидерландов случайно отправил секретную информацию по факсу в местную пиццерию». А там не оценили подарка, скрутили из неё косячок и скурили.

«Во время тренировки греческих боевых пловцов повредился и затонул уникальный диверсионный батискаф». Что ж, теперь в Греции есть не всё.

«На учениях бундесвера лётчик по ошибке сбросил учебные бомбы на поле с пасущимися коровами. Фермер подаёт в суд на министерство обороны ФРГ». Хорошо хоть этот авиатор не залетел на территорию ГДР и не спровоцировал Третью мировую.

«Спикер английской палаты лордов во время выступления перед коллегами по ошибке активировал пожарную сигнализацию». Может, и не по ошибке. Наверное, делал доклад о советской угрозе, вот у него и подгорело.

Да, чтение это иногда забавляло. Но читал я эту ленту не для развлечения, а с несколько другими целями. И пока что нужное мне там не отыскивалось.

А между тем дни проходили за днями.

И вот в один из вечеров среди потока сообщений о сменах руководства на военных объектах, о дорожно-транспортных происшествиях и прочей ерунде мелькнуло нечто близкое к тому, что я искал.

В Швеции на три дня пропал учёный, специалист по радарам, сотрудничавший с американской фирмой «Вестингауз». Не появился на работе и не выходил на связь. Потом отыскался в захудалой гостинице в состоянии сильнейшего похмелья. Где был и с кем общался в эти три дня, ничего внятного объяснить не смог. Руководство фирмы влепило ему крупный штраф и случай этот предпочло замять.

Я перечитал снова, потом ещё раз. Неужели это оно? Было похоже, что таки да. Этим своим лихим загулом учёный скандинав с такой милой русскому глазу и сердцу фамилией Карлсон очень мне удружил. В Штатах он работал по теме оснащения натовской авиации новейшими системами радиоэлектронной разведки АВАКС. И являлся носителем информации самой высокой степени секретности, наверняка подписывал там кучу строгих бумаг о неразглашении.

О таком я и не мечтал. Не зря всё-таки столько ждал: вот дождался.

Теперь нужно можно было действовать: запускать мою операцию, и поскорее.

Я тут же позвонил японскому военно-морскому атташе. И звонил я ему с уверенностью, что он ждёт моего звонка. Среди прочего я просил Васю узнать о том, закупило ли советское торговое представительство в Дании крупную партию бразильского кофе. Сделка была проведена, в советские магазины скоро должен быть отправиться дефицитный продукт, а купившиеся на предложение Леонардо горемычные предприниматели уже получили обратно свои вложенные средства. Бережной не подвёл и меня выручил. Так что мистеру Накамуре можно было звонить смело.

— Здравствуйте, Ямато-сан, — вежливо проговорил я в трубку. — Вас беспокоят из магазина «Старт и финиш», по поводу аксессуаров для игры в кегли. Я обещал вас позвонить. Дело в том, что мы получили новую партию мячей.

На том конце провода сопели — кажется, недоумённо.

— Вы меня слышите, Ямато-сан? — уточнил я, начиная беспокоиться. — Мячи очень качественные, есть даже австралийского производства…

В трубке завозились, потом знакомый голос воскликнул:

— А-а-а, австралийского!.. Да-да, я понял! Очень хорошо понял!

Получивший обратно свои деньги, избавленный от долгов перед колумбийской наркомафией — и понимающий, кому он этим обязан, — японский дипломат был в высшей степени благожелателен и дружелюбен.

— Я непременно воспользуюсь вашим предложением, человек из магазина-сан! Непременно! И в самое скорое время!

Вот и отлично. Теперь его австралийский приятель по сбиванию кеглей услышит то, что должен услышать. И поскачет кенгуриными прыжками делиться новостями к своим «старшим братьям» из МИ-6. И те узнают о том, что в Данию едет неуловимый русский шпион, великий и ужасный человек из Кёльна. Связать недавний случившийся со шведским учёным казус и эту поездку они догадаются сами. А на тот случай, если не догадаются, этот вариант дойдёт до них по ещё одному каналу. Через их агента Гордиевского. И самого же Гордиевского к ликвидации этой чувствительной для всего натовского блока утечки они обязательно привлекут. Потому что людей у них не много: двое погибли на корабле, кто-то после скандала укрылся от греха подальше с глаз долой. Так что придётся им, что называется, свистать всех наверх.

К кому именно едет передавать чертежи новейших и секретнейших радаров супершпион из Кёльна, тоже должен был узнать именно Гордиевский. Конечно, к беглому майору Смирнову. Человеку, которого не все в КГБ считают предателем. Есть большие люди, что верят ему — и вот, задействуют в самых важных и секретных операциях.

Используя нашу отработанную систему связи, я дал знать Васе Кругляеву, что мне требуется срочная встреча.

Мы встретились на следующий день, он подобрал меня на машине в окраинном районе, посреди суеты и толкучки на площади перед местным рынком. Проверялись насчёт «хвоста» мы в этот раз особенно долго и тщательно. Всё было чисто.

Дальше нам пришлось съездить в одно довольно отдалённое место и пробыть там до самого вечера. Вернулись в город мы совсем поздно.

Теперь к операции по разоблачению главной «крысы» в рядах КГБ в северной Европе всё было готово.

Глава 26

На город падал холодный зимний вечер. Огни витрин и свет фонарей отражались в неподвижной воде каналов. За окном машины проплывали ограды мостов, светофоры, автомобили и спешащие по своим делам люди.

Я с удивлением понял, что успел привыкнуть к этим улицам, к их игрушечным старинным дворцам, разноцветным домам, прудам с лебедями, потемневшим от времени статуям и киоскам с сосисками в тесте. К машинам в стиле ретро, к звенящим издалека трамваям и даже к бестолковым велосипедистам. Успел не только привыкнуть, но даже немного и прикипеть душой. Расставаться будет жаль.

Не прощаюсь ли я уже сейчас со всем этим? — мелькнула тревожная мысль. Там, куда я еду, можно запросто получить пулю, а то и не одну. Или оказаться в лапах джентльменов с соседних туманных островов, что будет, возможно, ещё и похуже пули. Не хотелось ни того, ни другого. Жить я тоже привык, за пятьдесят-то лет…

Нет, прочь тёмные мысли! Всё будет нормально. Делай, что должен, и будь что будет. Не знаю, кто сказал, но сказано очень правильно. Будем жить — а может, даже творить историю.

Справа потянулась набережная, местами подпёртая зданиями и зажатая заборами, местами широкая, как центральный проспект. Позади неё хмуро пенилось море. Рыбаки кутались в плащи, ждали, когда их натянутую леску дёрнет с морского дна плоская рыба камбала.

Клюнула ли на заброшенную мной удочку подлая английская рыбина? Схватила ли наживку?..

Интересно, как там сейчас мой товарищ, Василий Кругляев? — подумалось мне дальше. Васе в предстоящей операции отводилась важнейшая роль. И очень непростая. Он должен был пойти к Гордиевскому и убедить того, что он, Вася, и сам из этих. В смысле, тоже предатель. Только работает не на англичан, а на ЦРУ.

В доказательство Вася должен был упомянуть другого, уже известного Гордиевскому американского агента, генерала Олега Калугина. И передать от него указание: во что бы то ни стало помешать передаче украденных в Швеции секретных сведений о системе АВАКС. Сам факт предстоящего визита человека из Кёльна был англичанам уже известен. От Васи Гордиевский узнавал, что Калугин преуспел больше: ему удалось добыть сведения о времени и месте встречи. Передать эту информацию американцам генерал уже не успевал. Поэтому он приказал Васе раскрыться перед Гордиевским и поступить в распоряжение Гордиевского и его английских хозяев.

Получится ли у Васи убедить Гордиевского в своей работе на Калугина и ЦРУ — это был ключевой вопрос всей операции. Я надеялся, что получится. Всё же Вася не любитель, а кадровый и опытный работник Комитета. Правда, противостоял ему тоже не кто попало. А матёрый шпион, которому вот уже несколько лет удавалось под носом этого самого Комитета таскать англичанам всё, до чего только мог дотянуться. И который будет продолжать заниматься этим и дальше — если мы с Васей в его разоблачении не преуспеем.

Поверит или не поверит? Должен поверить. Сам факт того, что майору КГБ Василию Кругляеву известно о работе генерала Калугина на ЦРУ, а никаких громких арестов не происходит, должен убедить Гордиевского в том, что Вася говорит правду. А англичане, со своей стороны, получат подтверждение информации о встрече.

Дорога ушла от моря влево. По сторонам потянулись серые, затянутые вечерней мглой пейзажи промзоны. Постепенно стены, заборы и тускло освещённые прямоугольники зданий остались позади.

Фары выхватили из темноты знак, где имя города Копенгаген перечёркивала красная полоса.

А дальше меня поджидал сюрприз.

Фигура в полицейской форме выскочила как будто из ниоткуда. Полосатая палочка заплясала в воздухе, как злая, не отыскавшая себе зимнего укрытия пчела. Патрульный автомобиль приткнулся на обочине за кустами, тёмный и неприметный.

— Твою мать! — выругался я сквозь зубы.

Вот этого всего мне было сейчас категорически не нужно.

Я включил правый поворотник, притормозил и съехал на обочину. Специально протянул машину подальше. Остановился. Выходить не спешил. Было не исключено, что моя фотография лежит сейчас у копа в машине, рядом со стаканчиком кофе и датской народной булочкой под названием шпандауэр. И во всех других полицейских машинах такая фотография тоже лежит.

Полицейский опустил палочку и побрёл по обочине к моей машине. Походка его была решительная. Я подождал, пока он подойдёт поближе… А потом воткнул передачу и вдавил педаль в пол. Мерседес с рёвом рванул с места. Из-под колёс полетели грязь и щебень. Фигура в зеркале заднего вида заметалась, потом исчезла в темноте.

Уже через считанные секунды мрак позади меня взорвался миганием красного и синего. Надсадно взвыла сирена. Полицейский автомобиль вырулил на дорогу и устремился за мной в погоню.

В свете моих фар замелькали полоски разделительной полосы. Скоро они почти слились в одну размытую линию. Нужно было оторваться от преследователя, и побыстрее.

А вдруг это не случайная проверка? — обожгла меня тревожная мысль. Что, если в МИ-6 решили не действовать точечно, а устроить целую облаву? Маловероятно. И глупо. Однако в начальственных головах, случается, простреливает на самые удивительные идеи. И впереди, за ближайшим подъёмом, меня вполне может ожидать западня. Фура поперёк дороги, засевшие по сторонам автоматчики из элитного полицейского отряда… Я прикидывал варианты, но ботинок с педали газа убирать и не думал.

Машина преодолела подъём, даже немного оторвавшись от асфальта. Бум! — в салоне грохотнуло от контакта колёс с поверхностью. Впереди простиралось пустое тёмное шоссе, никаких засад там не наблюдалось.

Однако же настырный дорожный коп не отставал. А дорога здесь, как назло, пошла холмистая и извилистая. В повороты я входил с заносом, то и дело цепляя обочину. Полицейская сирена позади меня слышалась то тише, то громче, но вой её не замолкал ни на секунду.

Тут впереди обозначились красные огни. Там кто-то ехал по моей полосе. Скоро пришлось затормозить: я уткнулся в бампер легковушки, а перед ней двигались ещё две. Всех их собрал за собой высокий тихоходный фургон, он еле полз, а обгонять его на закрытых поворотах водители легковушек не решались.

Они не решались, а мне пришлось.

Оценив, что обочина недостаточно широка, я вдавил газ, крутанул руль и выскочил на встречную полосу. Обошёл легковые седаны. А когда поравнялся с фургоном, из-за изгиба дороги полыхнули фары. По закону подлости именно сейчас по пустынной вечерней дороге кто-то ехал.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как жать газ и надеяться проскочить. Фургон оглушительно засигналил и — спасибо водителю! — вильнул вправо. Я ушёл перед ним туда же, юркнув со встречки в последний момент. Фары выхватили из мелькания света и темноты искажённое испугом лицо человека во встречной машине.

Мерседес занесло, но это были уже мелочи. Я выровнял машину и прибавил скорости. На прямом участке вдавил газ на полную, стрелка спидометра ушла за 200 км/ч, дорога и бесснежная погода это позволяли. Мотор ревел ровно и уверенно. Не зря я взял в прокате автомобиль помощнее! Хорошая машина мерседес, по крайней мере, была в 1977 году. Вот в 2025-м не знаю — испортить можно что угодно.

Обогнал одну за одной пару легковушек, потом бортовой фермерский грузовик. Сбавив скорость, проехал через сонный посёлок. Полицейских там не было, только в одном месте тусовалась под фонарём нетрезвая молодёжь.

За посёлком дорога пошла лесом. Встречные машины здесь перестали попадаться совсем. Сзади никто не показывался — видимо, полицейский осознал бесполезность своей погони и повернул обратно. Он, конечно, мог связаться по рации с коллегами. Но нужный мне поворот был уже недалеко.

Шоссе пошло в гору. Опасаясь проскочить свой съезд, я сбавил ход. Вот он, неприметный просвет между деревьями, без обозначений и указателей. Мерседес съехал с асфальта и нырнул направо, на грунтовку.

По сторонам потянулись ряды высоких тёмных деревьев. Они тянули свои корявые ветви к самому лобовому стеклу. Впереди в свете фар виднелись только две извилистые колеи и чёрные стволы. Такая езда продолжалась минут двадцать. Потом я съехал в сторону, оставил машину среди деревьев и дальше потопал пешком.

Иссохшая палая листва зашуршала под ногами. Здесь пахло подмороженной прелостью и дубовой корой. Иногда в просвет между ветвями заглядывало пасмурное небо. В нём жёлтым пятном затерялась луна.

К своей цели, заброшенному лесному отелю, я вышел в стороне от дороги. Отыскал место, где одна заборная секция лежала на земле, давно поваленная ветром. Постоял, прислушиваясь. И, стараясь ступать бесшумно, направился к крыльцу.

Как только я оказался внутри, под крышей, меня схватили.

Всё шло по плану.

* * *

— Вы же ничего не понимаете, — звучал под тёмными обшарпанными сводами отельного фойе приглушённый голос Гордиевского, — ты и такие, как ты. Вы не видите, в каком тупике находится наша несчастная страна. Социалистическая система абсолютно неэффективна! За шестьдесят лет это стало очевидно. Люди у нас просто не знают, что можно жить по-другому. Свободно и в достатке. Как здесь, в Дании. Как в остальной нормальной Европе, как на Британских островах.

За его спиной маячили два высоких англичанина с пистолетами.

Мне подумалось, что это в некотором роде символично. Когда кто-то из своих начинает с пеной у рта доказывать, как мы в России неправильно живём, стоит тут же проверить, не притаилась ли позади него пронырливая англосаксонская морда. Хотя и бескорыстных дураков тоже хватает.

Гордиевский, однако, дураком не был. Он был лицемерной и лживой продажной шкурой. Причём лгал он, как мне казалось, в том числе и самому себе.

— Репрессии… Сталинские лагеря… Железный занавес… — сыпались на меня его аргументы, в то время свежие, но на меня давно уже не действующие. — Ввод войск в Чехословакию… Права человека… Дефицит… Всеобщая уравниловка…

Он как будто не мог остановиться. Словно внутри него исходила конвульсиями обитавшая когда-то в его душе совесть. Наверное, необходимость сдавать своего земляка и сослуживца английской разведке непосредственно, глядя глаза в глаза, гальванизировала это его отмершее свойство. Гордиевский как будто оправдывался передо мной. А может, перед самим собой. Или предатель рассчитывал переубедить меня, завербовать, перетянуть на свою сторону?

Я терпеливо слушал и изредка позвякивал наручниками.

— Тоталитарная власть ведёт страну в тупик, — вещал он, восседая на стуле напротив меня. — Мы живём по устаревшим догмам, которые не прошли проверку временем. Особенно это заметно отсюда, из-за границы, когда есть возможность сравнить.

Англичане молчаливо переглядывались. Им двоим было всё равно, что там болтает этот предавший своих русский. Они были просто исполнители, убийцы на службе Её Величества. Третий такой же сидел на втором этаже, вёл наблюдение. Английская разведка МИ-6 прислала сюда всего троих, но это были отборные головорезы. Одного я узнал, с ним я уже сталкивался на той подставной квартире, и там мы друг друга изрядно потрепали. Он участвовал в убийстве доктора Лапидуса. А может, воткнул тому нож в грудь своими собственными руками.

Все здесь ждали человека из Кёльна. Человек из Кёльна задерживался.

Гордиевский что-то проговорил о свободе и демократии.

— Видел бы ты эту демократию, — я зло усмехнулся, не выдержав всё-таки натиска его излияний.

— Что? — не расслышал он.

Нахмурился, сбившись с мысли.

— Ну ты же видишь, как живут здесь и как живут у нас, — продолжил он, решив, видимо, что высокие материи свободы и демократии такому сиволапому валенку как я, то есть майор Смирнов, недоступны. — Разница заметна всякому.

— Конечно заметна, — согласился я. — У нас под мостами в картонных коробках не ночуют. И не делят районы на безопасные и такие, куда лучше не соваться. И от ночных кошмаров о безработице никто не просыпается. И к врачам идут, не боясь, что после этого похода будет месяц не на что жить.

Я мог продолжать, но не стал.

Гордиевский отмахнулся от моих слов, как от чего-то несущественного. Посмотрел на меня, во взгляде отчётливо проскользнуло высокомерие.

— Я знал, что ты не поймёшь, — он махнул рукой. — Мы говорим на разных языках. Мне плевать, что ты обо мне думаешь. Я себя предателем не считаю. Я пошёл на этот шаг потому, что вижу необходимым бороться с системой. Ради страны. Ради людей, что живут там, забитые и обманутые. Им нужно помочь освободиться.

Он горделиво выпятил подбородок. Наверное, видел себя новым Герценом. Случай был показательным. Сидевший напротив меня человек мнил себя лучше, выше, культурнее других. Считал себя высокодуховной личностью, недооценённой окружающим быдлом. А на самом деле был крысой, предателем, уродом в своей семье.

Господи, и вот этот тщится помогать народу… Тому народу, который на самом деле презирает.

— Доктору Лапидусу вы помогли здорово, — бросил я ему в лицо.

Одухотворённость схлынула с его физиономии, как будто кто-то нажал на кнопку смыва. Глаза, только что горевшие риторическим вдохновением, испуганно забегали.

— Я не хотел этого… Я был против, меня не послушали.

Быть причастным к кровавому убийству ему явно не хотелось.

Он что-то заговорил о неизбежности жертв. О том, что это неприятно, но что будущее торжество свободы того стоит. Смотреть на него и слушать всё это было брезгливо.

— Давай не надо рассказывать мне про идеи и про убеждения, — прервал я, прихлопнув ладонями по пыльной поверхности стола. — Я знаю, что ты берёшь за своё предательство деньги. А ещё мне известно, как началось твоя вот эта, — я с иронией указал на скучающих английских мордоворотов, — борьба с режимом. Ты тут заливаешься про идеалы, а по факту полиция приняла тебя без штанов в шведском борделе. На том тебя и завербовали.

Луна вылезла из прорехи в облаках и осветила своим бледным сиянием находящихся в комнате. Лицо Гордиевского, что до этого терялось в сумраке, прорисовалось ясно и отчётливо. На лице этом отразились лихорадочные мысли предателя.

Эти сведения не казались мне достоверными на сто процентов, обиженные коллеги могли после его бегства многое присочинить. Да и в интернете чего только не напишут. Но тут я понял, что попал в самое яблочко.

— Откуда ты узнал? — проговорил он, в голосе сквозила растерянность и досада. — Это, а ещё о томике Шекспира…

— Путём агентурной работы, — отрезал я.

Говорить с ним не было никакого смысла. Скоро всё решится. А дальше… Дальше, через время, с ним будут беседовать другие люди. Вооружённые шприцами со специальным веществом — которое сделает разговорчивым всякого. А потом с ним поговорит прокурор. И беседа эта будет односторонней.

Или же всё сложится по-другому. И вооружённые злой фармакологией люди с продолговатыми англосаксонскими лицами будут говорить уже со мной. Вот в этом направлении думать мне не хотелось.

— Ничего, позже всё расскажешь, — свернул глазами Гордиевский, лишний раз подтверждая мои тревожные мысли.

Он подался вперёд и уставился на меня, пристально и недобро.

— Сейчас, когда будем брать агента, — процедил он сквозь зубы, — не вздумай даже рыпнуться. В случае чего тебя положат первым. Такой у этих людей приказ.

«Эти люди» взглянули на меня, как будто уже прицеливались из своих пистолетов крупного калибра. В их застывших фигурах мне почудилось нетерпение. Кажется, они поняли, о чём идёт речь.

— Постарайся нас не провоцировать, — мрачно произнёс один, естественно, по-английски. — Здесь, недалеко от дома, мы стараемся делать работу чисто. Здесь всё-таки не Африка и не Пакистан.

Он неприятно ухмыльнулся.

— Но в случае чего, — добавил второй, — мы можем и так, как в Африке и Пакистане. На самом деле оно везде одинаково. Надо только получше заметать следы.

Это был тот, с кем я уже пересекался. На его широкой морде ещё остались следы нашей встречи. И он наверняка догадывался, что случилось с его коллегами на колумбийском корабле. Было вполне понятно, что он пристрелит меня, только дай я ему малейший повод. А может, повода ему для этого и не понадобится.

Со стороны лестничного проёма послышались быстрые шаги, оттуда высунулся третий англичанин.

— Кто-то подъехал! — сообщил он. — Машину оставил на дальнем повороте. Один человек, движется сюда, будет минут через пять.

Принеся эту новость, дозорный побежал назад, наблюдать дальше.

Британские специалисты по «мокрым» делам спокойно переглянулись. И отправились занимать места по обе стороны от входных дверей.

Гордиевский достал из-за пояса пистолет. Лязгнул затвором, отправляя в ствол патрон.

— Не дёргайся, и всем будет лучше, — проговорил он; теперь луна за окном спряталась в облаках, и лицо его окутывало сумраком. — Посидишь в тюрьме, здесь или на Британских островах. Вряд ли это получится долго. Потом вернёшься домой. Будешь работать в Конторе дальше, учить курсантов, как правильно обнаруживать «хвост» и закладывать тайники. И этого кёльнского деятеля тоже на кого-нибудь обменяют.

Так говорил, подавшись ко мне через стол, предатель Гордиевский. Конечно же, он врал. Он говорил, и от него в ноздри мне разило страхом. Я понял, чем пахнет страх: смесью сигаретного дыма, дорогого одеколона и мужского испуганного пота. Обонять этот коктейль было довольно гадостно.

Он отошёл и укрылся за высокой тумбой.

Я остался сидеть за столом. Наручники с меня не сняли, зря я на это надеялся. Но ничего, осуществить задуманное они мне помешать не должны.

И вот через окна с треснутыми стёклами с улицы донеслись звуки. Сначала поблизости хрустнула ветка. А потом по усыпанной перемёрзшими листьями земле зашуршали, приближаясь к зданию, осторожные шаги.

Всё продолжало происходить согласно плану.

Глава 27

Шаги прошуршали по двору заброшенного отеля и затихли. Пришла очередь входной двери, и она зазвучала ржавыми своими петлями, протяжно и душераздирающе. Наконец звук этот стих, и на пороге возникла фигура.

Пришедший человек из Кёльна, или откуда бы он таки ни был, оказался высоким. На нём был длинный плащ. Лицо скрывал капюшон.

Он осмотрелся и увидел меня, сидящего за столом. Из-за своей тумбы, мне было заметно это боковым зрением, на меня напряжённо пялился предатель Гордиевский. Наверное, он ожидал, что я подам пришедшему ко мне агенту какой-то знак. Завоплю не своим голосом: «Уходи, засада!» Или вскочу и побегу, размахивая руками в наручниках и хватая грудью английские пули. Но ничего из этого я делать не стал.

Когда человек в плаще и с капюшоном сделал шаг вперёд, сзади на него набросились два английских мордоворота.

— Ни с места! Ты арестован! Сопротивление бесполезно! — заорали они на два хриплых устрашающих голоса.

Человек и пикнуть не успел, как оказался лежащим лицом в пол с заломленными за спину руками. Примерно так же, как на том же месте валялся какое-то время назад и я сам.

Пришедший был на полу, англичане суетились над ним, защёлкивая за его спиной наручники. Третий спустился на помощь этим двоим со второго этажа. Он не крутил руки лежащему на полу, это было уже не нужно. Он просто стал в проёме, ведущем на лестницу, и, держа пистолет наготове, наблюдал. То же самое делал в своём укрытии за тумбой Гордиевский.

Итак, двое из находившихся в помещении были у двери, прижимали к полу задержанного. Ещё один стоял в проходе, и это было приемлемо. Четвёртый, Гордиевский, торчал недалеко от меня, но тоже находился, в общем, в удачном месте. А пришедший, человек в плаще, лежал на полу.

Всё шло по плану.

Оценив, что все располагаются там, где нужно, я незаметно отодвинулся от стола. А потом ринулся вниз. Под столешницей я мгновенно нашарил прикрученную там кнопку.

И нажал её.

Вчера мы с Васей приезжали именно сюда, и не просто так. Мы проторчали здесь несколько часов. Бродя по этому пыльному фойе, мы пытались провидеть ближайшее будущее. Спрогнозировать, что и как здесь произойдёт, сколько людей выделит на операцию английская разведка. Как эти люди будут действовать и где в какой момент времени располагаться.

В общем, мы с Василием почти всё предугадали правильно. Кое в чём ошиблись, но не критично. Просто мы решили, что противников будет больше.

Наведались мы сюда не с пустыми руками. Мы привезли с собой взрывчатку. Пришлось снова обращаться к вороватому местному военному, который подкинул мне несколько дней назад дымовую шашку. Теперь покупка была посущественней. Поначалу он опасливо кривил губы и отнекивался, но портреты американских президентов помогли ему передумать. Это Вася разорил свою тумбочку и притащил всё, что они с женой смогли здесь наоткладывать, собирая на будущую «Волгу». Там было не сказать что много, но и взрывчатки нам требовался минимум. Мы не собирались разносить этот старый отель до основания.

Начертив на бумаге предположительный план того, как будут располагаться боевые единицы противника, мы уложили взрывчатку в стены и в пол, под паркет. Потом прикрутили под стол кнопку дистанционного взрывателя. При её нажатии должны произойти несколько одновременных направленных взрывов. Не очень мощных, но вполне достаточных.

Уходя, мы не забыли припорошить всё пылью, скрывая следы нашей деятельности.

Я был уверен, что мы всё рассчитали правильно. Вася хороший взрывник. Да и майор Смирнов не хуже. Взрывами должно было раскидать и оглушить плохих парней. А лежащих на полу хороших не задеть.

Теперь наши расчёты предстояло проверить практикой.

Всё, что от меня требовалось, я сделал чётко и молниеносно. Выбрал момент, когда за мной никто не наблюдал. Метнулся на пол. И нажал кнопку. Противники ничего не поняли, никто даже дёрнуться не успел. Всё получилось в точности так, как было задумано.

Только вот никакого взрыва не произошло.

* * *

Англичане устремили на меня молчаливые взгляды. Даже теперь ни один из них не сдвинулся с места. Это мне совсем не понравилось. Я лихорадочно давил на кнопку снова и снова. Без толку. Что, чёрт возьми, случилось⁈ Я оторвал коробочку с кнопкой от столешницы. Рванул, с треском ломая напополам.

Пластмасса легко разделилась на две части. Внутри коробка оказалось пустой. Кто-то вытащил её электронную начинку, превратив устройство в подобие муляжа, пустого и бессмысленного.

— Не это ищешь?

Гордиевский сунул руку в карман пальто. Вытащил обратно. На его ладони лежала плохо видная в здешнем сумраке, но и так понятная вещь. Небольшая микросхема. То, без чего моя кнопка превратилась в бесполезную и ни для кого не опасную игрушку.

Это, конечно, было совсем не по плану.

Предатель усмехнулся, вышло это у него снисходительно и очень издевательски. Он бросил содержимое своей ладони на пол и с хрустом растоптал. Это послужило для меня сигналом к действию. О том, как он рассекретил наш план, гадать буду потом. А сейчас — вперёд! Здесь, в этом грязном и тёмном фойе заброшенного отеля, я должен победить. Не взрывами, так другим способом. Если, пока он самодовольно торжествует, я успею оказаться рядом с ним и вырвать пистолет…

Но тут входная дверь коротко скрипнула, и с улицы в помещение зашёл человек.

Это был Вася.

Это был Вася, и проследовал внутрь он спокойно и деловито. Англичане у входа не удивились его появлению. Посторонились, давая пройти. Он пошагал к Гордиевскому. В мою сторону Вася нарочито не смотрел.

Неужели?..

В происходящее я не верил. Не хотел верить. Отказывался. Вася оказался двойным агентом? Этого просто не могло быть.

Они с Гордиевским о чём-то зашептались. Когда, когда майор КГБ Василий Кругляев изменил присяге и стал сотрудничать с натовской разведкой? — закрутилось у меня в голове. Едва ли раньше, чем подполковник Гордиевский. Но, как знать.

Нет, подумалось мне дальше. Я ведь вышел с ним на контакт сразу после своего побега из резидентуры. Работай он на противника уже давно, меня бы скрутили намного раньше, без всех вот этих сложностей. И операцию на корабле провести бы не удалось. Неужто Васю завербовали недавно, в последний момент? На чём же тогда сыграли англичане, что предложили? А может, они сработали по проверенной схеме, похитили его жену или ребёнка? С них станется, в этих жестоких играх они не чураются ничего.

Я понял, что ищу для Васи оправдание. А в очевидное поверить не хочу. Всё это было неправильно. Есть мои предположения, а есть факты. Вот кнопка, которая не сработала. Вот враги нашей страны. Остальное сейчас неважно.

Осознав, что всё ещё сижу на карачках перед столом, я незаметно сгруппировался. Мышцы ног занемели, и я чуть поменял положение. Надо действовать сейчас, другого времени у меня не будет. Одним противником больше, одним меньше — какая разница. Шансы на успех, конечно, не сказать что огромны. Но и не равны нулю. У привязанного к креслу и обколотого пыточной наркотой туловища шансов будет определённо меньше.

Прыгаю на счёт «три», решил я. Василия, как бы там ни было, постараюсь оставить в живых. О том, останусь ли в живых я сам, думать не было смысла.

Раз… Два…

И тут Вася развернулся и пошагал на выход.

— Пойду, подгоню машину, — обернулся он на ходу к Гордиевскому. — Давайте уже рванём отсюда.

Последняя его фраза заставила Гордиевского недоумённо взглянуть ему в спину. Англичане, что всё так же удерживали на полу своего пленника, равнодушно отодвинулись. По-русски они не понимали.

Зато понимал я, и по-русски, и когда что-то говорится специально для меня. Всё встало на свои места. И для чего произнёс свою странную фразу Вася, что он имел в виду, я тоже понял. А поняв, обрадовался. И приложил немало усилий, чтобы эту свою радость никак не обозначить и не выдать.

Дверь за Василием закрылась. Я досчитал до трёх — и бросился. Но бросился я не на Гордиевского и не на кого-нибудь из англичан. А на пол.

Вот тут-то оно и рвануло.

* * *

Грохот стих, но в ушах продолжало греметь. Всё было в дыму и пыли, с потолка и стен сыпалось. Острейший запах пороха резал ноздри. Настойчиво болело в затылке, я провёл по голове: на руке была кровь. Видимо, приложило отлетевшим обломком. Ничего. Будем надеяться, что остальным досталось куда сильнее.

Дело в том, что кнопка у нас была не одна. Мы предусмотрели запасную, на улице. На всякий случай. И этот «всякий случай» наступил.

Поднявшись на ноги, я метнулся в ту сторону, где перед взрывом стоял Гордиевский. Двигался больше на ощупь, видимость была нулевая.

Предатель обнаружился не там, а дальше, у стены. О стену его и приложило, и он валялся среди битого кирпича и обломков мебели, закатив глаза. Я отыскал в его кармане ключи от наручников и быстро от них освободился. Прощупал на шее предателя пульс: живой. Потом зашарил по полу в поисках пистолета.

Тут из мрака и пыли в двух шагах соткалась тёмная фигура. Рефлексы сработали раньше, чем мозг успел что-либо сообразить. Я бросился в сторону, за груду досок, в которую превратился рухнувший шкаф. Может, это Вася меня ищет. Но нет: темноту озарили выстрелы. Мой повреждённый слух воспринял их как негромкие хлопки — но менее смертоносными они от этого не становились.

Перекатившись на полу, я укрылся за тумбой, там, где недавно прятался Гордиевский. Вспыхнуло и бумкнуло снова, тумбу сотрясло от попадания. Дело было плохо. Но тут два раза сверкнуло со стороны входной двери. Это Вася всё-таки пришёл мне на выручку. Англичанин больше не стрелял — видимо, отступил.

Этим нужно было воспользоваться.

Перебирая ладонями по битому кирпичу, я снова выдвинулся вперёд. Остановился у тела Гордиевского и стал искать его пистолет. Это было рискованно, но оставаться безоружным вообще походило на смертный приговор.

Наконец мои пальцы ткнулись в холодное железо. Я подобрал ТТ Гордиевского. Ха, вот теперь повоюем! Вгляделся в пыльный сумрак. Англичанина поблизости не было, ушёл. То, что его не вырубило взрывом и он бродил теперь здесь с оружием, получилось, конечно, не очень удачно. Надо было срочно проверить, как там двое остальных.

Но с этими двумя я опоздал. Мало того: когда я сунулся в район входной двери, то едва не получил пулю: сбоку вспыхнуло пламя выстрела. Снова меня спасли рефлексы майора Смирнова и удача. Откатываясь в сторону, я успел заметить, как один англичанин тащит по полу второго, а свободной рукой палит из пистолета.

Тот, кого они задержали, так и остался лежать на полу. Это был Йенс, это он исполнял роль человека из Кёльна. Роль эта, так уж получилось, оказалось вредной для здоровья. Я надеялся, что английские джентльмены не зарезали его, как это у них водится. Кажется, нет, просто оглушили рукоятью пистолета. Однако подобраться поближе и проверить возможности не было, это место простреливалось со всех сторон.

Преследовать тех двоих я не стал: предыдущая фигура уже мелькала совсем рядом, у коридорного проёма. И, кажется, пыталась подобраться на удобную для стрельбы позицию. Я рывком поднялся и сменил место, вернулся к своему столу и укрылся под его защитой.

Сосредоточив всё внимание в направлении, где только что маячил противник, я ждал. ТТ лежал в руке, готовый к бою. Человек вынырнул неожиданно и немного не там, где это мною предполагалось. Я вскинул оружие… И остановил готовый давить на спусковой крючок палец.

То был Вася.

— Тихо, тихо, это я — подтвердил он. — Ты что, не слышишь?

Он, видимо, уже давно что-то мне говорил. И был уверен, что я его опознал. Но слышать я стал только теперь, когда он приблизился вплотную. Да и то, слова его доносились до меня как будто совсем издалека. Или так, словно мы находились под водой.

Мы нашли относительно безопасное место и стали думать, что делать дальше.

* * *

Дым уже рассеялся, его вытянуло сквозняками, которых тут хватало. Пыль тоже почти полностью осела. В окна лился лунный свет, так что пошарпанные отельные стены и коридоры проступили из темноты. Можно было осмотреться и оценить обстановку.

Мы с Васей заняли позицию в фойе, недалеко от входной двери. Положили на бок всё тот же стол, приспособив его как укрытие. Оглушённого англичанами Йенса удалось забрать, мы перетащили его поближе к себе. Он уже пришёл в сознание, но мог потерять его снова в любой момент. Об участии в том, что будет здесь происходить дальше, речь для него пока не шла. Но он помогал: сидел у стены под защитой не тронутого взрывами шкафа и следил за окнами.

Гордиевский всё так же валялся под стеной — его вырубило качественно и основательно.

Англичане, все трое, ушли по лестнице на второй этаж. Один из них был тоже изрядно контужен. Возможно, настолько, что не сможет участвовать в дальнейшей схватке. Но нам нужно было исходить из того, что всё-таки сможет. Сейчас они вот так же сидели и прикидывали, что им предпринять.

Что бы они там не решили, у нас с Васей вариантов почти не имелось. Можно было забрать Йенса и Гордиевского и попытаться уйти отсюда. В лес и дальше, к машине. Но этот вариант был плохой. Наш манёвр они сразу заметят — и расстреляют нас из окон второго этажа. Там, в сиянии лунного света, мы будем для них как мишени в тире.

Но сидеть и выжидать нам тоже нельзя. У противника наверняка есть с собой рации, они уже вызвали подмогу. Это они могут засесть там, ждать и не дёргаться. А нам на помощь прийти некому.

По всему выходило, что нужно штурмовать второй этаж.

Англичане крутые спецы, умелые профессиональные убийцы. Слегка потрёпанные, контуженные взрывом — но, к сожалению, недостаточно. Я и сам ощущал себя далеко не на сто процентов своих кондиций. Но это было неважно.

Итак, нас двое против их троих. Шансы есть. Шансов куда больше, чем было десять минут назад.

— Я пойду, а ты прикрывай, — произнёс я, придвинув голову к Васиному уху.

Вася попытался возразить, но потом согласился, что так будет правильно со всех точек зрения. Мы осторожно высунулись из-за стола, осматривая тёмное пространство уходящих на второй этаж ступеней.

— Вот, держи.

Друг что-то мне протягивал. Я посмотрел. В локоть мне тыкалась зажатая в его ладони граната Ф-1, «лимонка». Интересно, где он раздобыл этот полезный боеприпас? Да, Вася всегда был запаслив, как тот хомяк.

— Спасибо, — я сунул подарок в карман. — Ну, пойдём.

Я поднялся первым. Аккуратно ступая по засыпанному кирпичными обломками полу, мы медленно продвигались к лестничному подъёму. С той стороны царили мрак и зловещая тишина.

До ступеней мы дойти не успели. Тьма за дальней колонной шевельнулась и разразилась выстрелами. Пули просвистели в сантиметрах от моего уха, врезались в стену, зазвенели разбитым стеклом. Я пригнулся и отпрыгнул вбок, уходя с линии огня. Выстрелил в ответ. Позади меня открыл огонь Василий.

Выскочивший из-за колонны человек избежал попадания, упав и перекатившись по полу. Дальше он метнулся к коридорному проёму и скрылся там в темноте.

— Давай, разбирайся с ним, — бросил я Васе. Как этот стрелок тут очутился, не стал подниматься с остальными или наоборот, успел бесшумно спуститься обратно — по перилам, там, где было темнее всего, — не имело значения. Но оставлять угрозу у себя за спиной было никак нельзя.

Василий кивнул и занял позицию, засев между колонной и основанием лестницы. Я прикрывал его от огня сверху. Он, в свою очередь, не позволял недавнему стрелку высунуться из коридора и безнаказанно укокошить меня в спину.

Наверху, на втором этаже, нашу перестрелку, конечно, слышали. И приготовились к тому, что будет дальше. Но выбора у меня нет, нужно идти туда.

Стараясь не скрипеть прогнившими ступенями, я начал подъем. Держался поближе к перилам, чтобы не маячить на виду отчётливым силуэтом. Но маскировка, конечно, была так себе. Вся надежда была на скорость: вдруг они не успели занять позиции у лестницы.

На втором этаже царила давящая тишина. Сумрак там сгущался до почти осязаемой плотности. Я ощущал его как нечто враждебное и едва ли не живое.

Занять позиции враги таки успели. Не преодолел я и трети лестничной высоты, как сверху из темноты грянули выстрелы. Стреляли одновременно с обеих сторон от лестницы. Пули пронеслись у моей головы, глухо стукнули о перила и стены. Одна обожгла руку чуть выше локтя. Я нырнул влево и буквально скатился по ступеням. Укрылся внизу, с противоположной от Васи стороны. Потрогал рану — ерунда. Повезло.

Вы уже здесь, ребята? Хорошо же.

Мне пришла в голову одна идея. Пошарив по полу, я поднял кусок битого кирпича. Высунулся на полсекунды, швырнул свою находку в темноту. Потом проделал то же самое снова. На третий раз оттуда послышался короткий болезненный возглас, я в кого-то попал. Но задумка моя была не в этом. Когда вместо очередного кирпичного обломка по полу у них, отразившись от стены, заскакала граната, поняли они это слишком поздно.

Громыхнуло вверху знатно. Бедные мои уши отозвались резкой болью, но это были мелочи.

Одним рывком я преодолел лестничный пролет и оказался на втором этаже. Света здесь было куда меньше, чем внизу, но что-то разглядеть удалось. Один из противников валялся лицом вниз. Второй, хромая, отступал по коридору. Он пальнул из пистолета, я метнулся к стене и выстрелил в ответ. Не попал: англичанин успел уйти в дверной проём одного из номеров.

Подобрав оружие, что обнаружилось рядом с неподвижным телом, я рванул вперёд. У номера, где скрылся враг, притормозил. Попытался заглянуть, оттуда бахнул выстрел. Тогда я размахнулся и швырнул в комнату прихваченный пистолет:

— Ложись!

И тут же заскочил туда сам.

Такого поворота мой английский противник не ожидал. Спасаясь от предполагаемой гранаты, он пытался укрыться за шкафом. Не знаю, спасло бы его это, будь у меня на самом деле ещё гранаты. Но от двух пуль в грудь это его не спасло.

Я сразу поспешил вниз. Там Вася всё так же держал под прицелом проём коридора. Последний из наших противников дрогнул: понял, что дело плохо и нужно спасать свою шкуру. Он стрельнул два раза и тогда побежал. Вася рванул за ним. Хрустя ботинками по битому кирпичу, я ринулся туда же.

Англичанин заскочил в дверной проём первой попавшейся комнаты. Послышались выстрелы, грохот, звон стекла. Наш враг не стал ждать, пока его блокируют в помещении и, возможно, закидают там гранатами. Он проломился через окно на улицу. Вася успел выстрелить ему вслед, но попал или нет, было непонятно.

Я подбежал туда. Мы с опаской выглянули в раскуроченный оконный проём — и увидели его. Последний наш противник лежал здесь, под стеной. Он не убежал, с простреленной головой сильно не побегаешь.

Всё закончилось. Теперь нужно было как можно скорее отсюда уезжать.

Мы с Васей возвратились в фойе.

Мы вернулись в фойе — и обнаружили, что под стеной, где лежал Гордиевский, теперь никого нет.

Глава 28

Работающий на английскую разведку подполковник КГБ Олег Гордиевский бежал по ночному лесу. Луна светила ему в затылок, и он петлял между деревьями, как заяц. И, как зайцу, ему было очень страшно. Зубы его лязгали друг о друга прямо на ходу. Когда на пути вырос похожий на человеческую фигуру разлапистый ствол мёртвого дерева, подполковник шарахнулся от него и позорно вскрикнул тонким голосом.

В какой-то момент подполковник Гордиевский заблудился. Луна зашла за тучу, и он потерял направление. Тогда подполковник совсем обезумел. Он носился среди деревьев, ветви рвали его одежду, а сам он громко и отчаянно скулил. Потом луна показалась снова, и к подполковнику Гордиевскому частично вернулся разум. Он собрал остатки самообладания и таки смог сориентироваться.

И даже вышел к своей спрятанной в лесу машине.

Руки дрожали, ключ долго не попадал в замок. И зачем я вообще её запирал? — ругал подполковник Гордиевский сам себя. Наконец у него получилось. Дверца распахнулась, и дальше нужно было попадать ключом уже в замок зажигания. Не сразу, но подполковник справился и с этим.

Он провернул ключ. Стартер с характерным звуком пожужжал под капотом, но машина не завелась. То же самое было и после второй попытки. И после третьей с четвёртой. Подполковник Гордиевский закричал страшным голосом. Он толкнул дверцу, собираясь выскочить наружу. И тут увидел, что рядом с машиной стоит человек.

Это был я.

Увидев меня, подполковник Гордиевский снова вскрикнул — теперь уже скорее не страшно, а жалобно. И плюхнулся обратно на сиденье.

Я внимательно посмотрел на него. Пистолет Гордиевского находился у меня в руках. Но у того мог быть ещё и другой. Например, лежать и ждать его в машине…

Однако по лицу предателя было незаметно, что он способен броситься в атаку. Или взять и застрелиться. Нет. Для всего этого нужна храбрость. Причём храбрость иного рода, чем таскать документы и выдавать советских агентов вражеской разведке.

Я обошёл машину, открыл дверцу и уселся на пассажирское сиденье.

Гордиевский поднял на меня затравленный взгляд. Мне подумалось, что сейчас в его лице определённо есть что-то отчётливо крысиное.

— Вам всё равно не поверят, — проговорил он, и подбородок его выдвинулся вперёд. — Поверят мне. Я подполковник и почти резидент. У меня больше веса, больше авторитета. У меня связи в Москве.

Я ожидал, что он упомянёт семью, своего заслуженного отца и героического брата. Но от этого он, слава богу, воздержался.

— Мне думается, что скорее поверили бы нам, чем тебе, — пожал я на это плечами. — Но на всякий случай мы подстраховались. И если не поверят нам, то твоим свидетельствам против себя самого не поверить просто не получится.

Он непонимающе заёрзал на сиденье. Признаюсь: тыкая его в морду нашим с Васей козырем, я с трудом сохранял флегматичный тон и спокойное выражение лица.

— У тебя в каблуках микрофоны, — объяснил я. — Твои ботинки подменили два дня назад в спортзале, пока ты играл в бадминтон.

Он ошарашено уставился вниз, на свою обувь. Я тоже туда взглянул. Даже после сегодняшней беготни по лесу было заметно, что ботинки добротные, фирменные и почти новые. Они и были новыми, щеголеватый Гордиевский придавал значение подобным вещам. Так что и заменить их другими, специально купленными и предварительно побывавшими в радиомастерской у одного полезного знакомца майора Смирнова, получилось несложно.

А записывающая аппаратура, установленная и проверенная нами вчера, исправно делала своё дело на чердаке отеля.

— Не жали «скороходы»? — заботливо поинтересовался я.

Гордиевский моргнул два или три раза, осознавая услышанное. И пока он осознавал, лицо его всё больше искажалось ужасом. Когда ужас этот достиг таких пределов, что мне самому стало не по себе на это смотреть, предатель вцепился пальцами себе в подбородок и на время застыл. А потом вдруг толкнул дверь и вывалился из машины.

Случилось это настолько резко, что я даже не успел ни за что его ухватить. Но когда я выскочил наружу, никуда бежать не пришлось. На Гордиевского нашло какое-то подобие помрачения рассудка. Он упал на землю и стал стягивать с себя ботинки. Скинул один, второй, отбросил их в сторону. При этом он что-то бормотал себе под нос и, кажется, нервно смеялся. Наблюдать такое на лесной поляне при лунном свете было жутковато.

Потом он побежал, ступая в носках по холодной, усыпанной мёрзлой листвой земле. Наступая на что-то колючее, он болезненно подпрыгивал. А колючего у него под ногами хватало.

Когда он добежал до ближайших кустов, оттуда выступил Вася. Его решительная фигура обозначилась на фоне деревьев. Он шагнул предателю наперерез и с брезгливым выражением лица вырубил того ударом пистолетной рукоятки в шею.

Пока мы грузили обмякшую тушку в машину, соткавшийся из лесных сумраков Йенс поднял капот и сделал так, чтобы машина завелась.

Мне подумалось, что роль человека из Кёльна Йенсу, в общем, удалась. А сыграть такого значительного персонажа не так и просто. Настоящий человек из Кёльна был настолько крут, что влиял на происходящее в делах европейского шпионажа, даже не появляясь на месте событий. Мало того: не только не появляясь, а вообще не подозревая, что эти события где-то происходят.

* * *

В большом зале резидентуры было тепло и светло. За длинным рабочим столом собрался весь личный состав оперативников, полностью, плюс несколько человек из других отделов. Бывало ли такое здесь раньше? Память майора Смирнова с ответом затруднялась. По крайней мере, стульев всем не хватило и пришлось доносить из соседних кабинетов.

Среди людей царило оживление. Было оно, правда, не сказать чтобы радостным. Главный руководитель резидентуры оказался предателем и несколько лет работал на врага — какие уж тут радости. Все как будто пребывали в состоянии лёгкой контузии.

Кабинет Гордиевского был опечатан, ждали комиссию из Центра, из Москвы. Но теперь не такую, как в прошлый раз, а в другом составе. Все операции были свёрнуты, встречи отменены, контакты до времени законсервированы. Нелегалам приказали до особого распоряжения залечь на дно. Предстояло разбираться, кому и с кем можно работать дальше, а о чём известно противнику.

Ирину Гордиевскую вызвали в Москву. Она улетела туда вчерашним рейсом «Аэрофлота», я провожал её в аэропорту. Никаких обвинений в Центре ей предъявлять не собирались, но опросить её подробнейшим образом было, конечно, необходимо.

Ждали такого же вызова и мы с Василием.

И всё же атмосфера в зале не была траурной и мрачной. Нашего внутреннего врага выявили и разоблачили. А ведь этого могло и не произойти. И все здесь работали бы под английским колпаком и дальше, пребывая об этом в полном неведении. Как, собственно, это происходило несколько дней назад.

И то, что такое положение закончилось, было, конечно, хорошо и правильно.

Кроме того, сложившееся положение подразумевало перемены, скорые и неизбежные. Это понимали все. Кого-то, это пугало кого-то бодрило, но равнодушных не было.

Пеняевская компания сидела около нас с Васей тихая и задумчивая. Чувствовали, мазурики, в какую сторону дует теперь ветер. Сам Пеняев при общении два раза назвал меня Николаем Николаевичем и преданно посмотрел в глаза. Чуть поодаль сидел с загипсованной ключицей Журавлёв. Он всё понимал и на меня за своё повреждение не обижался.

А разгорячённый и довольный Вася уже третий раз поведывал желающим о нашей вечерней операции в лесном отеле. Сейчас он объяснял, почему ему пришлось рассказать Гордиевскому о кнопке взрывателя под столом. Дело в том, что Гордиевский подозревал ловушку, нервничал и то и дело порывался из того заброшенного отеля смыться. Пусть, мол, английские специалисты по боевым делам сами выполняют грязную работу, а он больше гуманитарий. Когда Вася открыл ему, что втёрся ко мне в доверие и о ловушке ему известно, тогда Гордиевский подуспокоился.

Да, всё самое опасное было позади. Причём перестрелкой в заброшенном отеле дело тогда не ограничилось.

Была облава в лесу, когда машины уходили от преследования по скользким колеям, между деревьями шарили прожекторные лучи и сверху тарахтели полицейские вертолёты. Была погоня на тёмной трассе, где два десятка машин загоняли одну-единственную. Загоняли долго, а когда таки загнали, бегущая, орущая и тыкающая в окна дулами коротких автоматов группа захвата обнаружила в салоне только флематичного викинга Йенса. Второй автомобиль в это время шуршал шинами по просёлочной дороге совсем в другой стороне.

Был инцидент у посольства СССР. Проезд к его воротам перекрыли. А когда, настойчиво минуя кордоны, туда попыталась пробраться машина с дипломатическими номерами, её мало того что не пропустили, но заблокировали полицейскими автомобилями. Потом, после долгих препирательств, игнорируя требования вызвать советского консула, вынудили водителя (это оказалась высокая светловолосая женщина) выйди из машины. Дальше, не объясняя своих действий, люди в штатском оттёрли её в сторону и обыскали салон и багажник. Судя по всему, ничего для них интересного в машине не обнаружилось.

Зато поблизости обнаружился местный репортёр Мартин Нильсен. Он в подробностях заснял инцидент с вопиющим нарушением международных дипломатических правил и норм. Причём в кадр в его репортаже, в числе прочего, попали некие непонятные субъекты, что явно участвовали в происходящем — а может, даже были его вдохновителями. Путём небольшого расследования удалось выяснить, что эти загадочные типы — представители британского дипломатического корпуса. В связи с этим у газеты возник закономерный вопрос: на чью же страну работает контрразведка королевства Дания, за чьи интересы бьётся? И если для датского государства есть выгода от вот такого международного позора, а ещё от дополнительной ссоры со всем социалистическим блоком, то пусть правительство объяснит общественности, в чем эта выгода заключается.

В результате поднявшегося скандала и разбирательства глава датской контрразведывательной службы Йорн Брун, давний и заядлый враг советской резидентуры, был вынужден уйти со своего поста в отставку.

А машина, что вырвалась из облавы и ушла от погони, потом объявилась в Копенгагене. Она покрутилась у советского посольства, потом мелькнула у посольств и консульств Болгарии, Польши, ГДР и других социалистических стран. И в каждом из этих мест водителю, похожему на актёра Брондукова хитрому мужичку, что-то не понравилось. И правильно не понравилось: везде там было наставлено подозрительных машин, везде его поджидали засады из переодетых полицейских и амбалов из контрразведки. В тот поздний час в городе вообще творилось что-то для постороннего глаза странное. У терминалов аэропорта, на паромных станциях и в пассажирском порту кучковались полицейские и подтянутые люди в штатском. Ими там просто кишело. Видимо, ожидали появление каких-то особо опасных преступников. Не находя, куда сунуться, машина крутилась по городскому центру чуть не до утра. А за ней, перед ней и по боковым улицам сновали и сновали автомобили полиции и наружного наблюдения.

Но всё это были отвлекающие манёвры. Пока в центре Копенгагена творилось то и это, самое интересное и ключевое происходило в другом, не очень далёком оттуда месте.

А именно: в грузовом порту.

Здесь тоже имела место полицейская активность, но она была почти полностью сосредоточена у того причала, где как раз грузилось советское торговое судно. Погрузчики завозили в трюм партию бразильского кофе, и работники таможенной службы совали свои носы в каждый поддон — и чуть ли не в каждую банку. И ничего противозаконного там не находили.

Но у причалов в большом копенгагенском порту находилось не только судно под красным флагом СССР. Были и другие. И некоторые из них готовились к отплытию.

К одному из таких кораблей, сухогрузу с греческим флагом на мачте, подкатился небольшой, заляпанный грязью фургон. На въезде в порт и на промежуточных постах обыскивать грузовик не стали — плечистый и уверенный в своих правах экспедитор предъявил убедительный пропуск от полицейского департамента. Из фургона выгрузили длинный тяжелый ящик. Четверо докеров подхватили груз и взбежали по трапу. Когда они возвращались, самый коренастый из них отыскал взглядом экспедитора, широко усмехнулся и показал пальцами знак «окей».

Я показал «рот-фронт» и усмехнулся в ответ.

Вскоре корабль отчалил. Капитаном его был полноватый седой грек, герой Сопротивления и убеждённый анархо-социалист. Пару дней назад докеры устроили мне с ним встречу. Как только я увидел на стене его каюты портрет Че Гевары, то сразу понял, что наш разговор сложится в правильном ключе. Так и вышло. Пришлось, правда, выглушить с гостеприимным капитаном почти литр греческого коньяка на двоих.

Когда сухогруз оказался в нейтральных водах, море неподалёку от него странно забурлило. Скоро там всплыла неопознанная субмарина. На корабле спустили на воду шлюпку с тем самым ящиком. Одни моряки передали груз, другие этот груз приняли. Всё прошло быстро. Спящий внутри ящика глубоким наркотическим сном предатель Гордиевский ничего, естественно, не слышал и не чувствовал. Он очнулся в медицинском кабинете на Лубянке и никогда не узнал подробностей своего телепорта из королевства Дания в преданную и нелюбимую им страну СССР.

* * *

Мои мысли и воспоминания прервало появление дежурного. Тот постучался в двери и заглянул в зал:

— Разрешите? Майора Смирнова вызывают по аппарату спецсвязи.

Ну вот. Кажется, это оно самое.

Мы с Васей Кругляевым коротко переглянулись, и я отправился в соседнее здание, где притаилась комнатка с секретным телефоном.

Снятая с аппарата трубка лежала на столе. Я взял её и поднёс к уху.

— Алло. Майор Смирнов у телефона.

На том конце провода оказался полковник Бережной. Мы уже говорили с ним после всего произошедшего, и теперь я ощутил некоторое разочарование. Это не из Москвы — опять мне придётся сидеть в ожидании…

Но всё обстояло не вполне так, как мне подумалось. Это был Бережной. Но сейчас он почему-то звонил именно из Москвы.

— Алло…

Голос его показался мне напряжённым и каким-то неестественным. Не таким, как обычно. Я даже засомневался, он ли это на самом деле.

— Слушай, Игорёк, — решил я проверить и покопался для этого в давних майорских воспоминаниях, — а скажи-ка, кому в нашей учебке как-то попало имитацией противотанковой гранаты прямо по…

— Тихо!.. — поспешно прервал меня Бережной всё тем же не своим деревянным голосом. — Товарищ майор, с вами тут хотят поговорить. Передаю трубку.

На том конце провода зашуршало, кто-то кашлянул.

— Товарищ майор, — повторились недавние слова, но теперь сказаны они были другим, уверенным и солидным голосом. — Андропов с тобой говорит. Молодец, майор. Хорошая работа, будешь представлен к награде.

Повисла пауза.

Ничего себе… Это было неожиданно, и я слегка опешил. Сам председатель Конторы разговаривает со мной по телефону…

— Спасибо, — только и смог я из себя выдавить. И лишь тогда понял, что отвечать в таких случаях полагается совсем по-другому.

И хоть я не особенно симпатизировал этой исторической личности, моя свободная рука прижалась к штанине, плечи расправились, и тело само собой вытянулось по стойке «смирно». Наверное, это сработали рефлексы майора. Но и сам я вполне ощущал значимость момента.

— Что касается твоей дальнейшей службы, — продолжал между тем Андропов, — то по этому поводу…

С той стороны повисла тишина, как будто глава КГБ раздумывал. Дальше в телефоне вдруг зашуршало, там завозились, кто-то забормотал: «Ну, давай уже мне…»

Я сначала ничего не понял.

А потом понял.

Чёртов Бережной задумал меня разыграть. И, ничего не скажешь: это у него получилось. Молодым он только этим и занимался, и сейчас, я смотрю, дурная привычка никуда не делась. Пранкер недоделанный!.. А я тут развесил уши: историческая личность, величие момента…

Эти мысли пронеслись в голове за секунду. Я набрал воздуха, чтобы высказать Бережному и его корешам юмористам и пародистам всё, что о них думаю. Хорошо, что не успел. Потому что в трубке зазвучал новый голос.

И вот тогда я каким-то дополнительным чувством ощутил, осознал — что всё это никакая не шутка. И не розыгрыш.

— Товарищ майор… Николай… — голос был приятного тембра, мягкий, заботливый, почти отеческий. — Ты и правда молодчина, большое дело сделал. Я и от себя объявляю тебе благодарность… Это Леонид Ильич говорит…

— Да… Я понял… — услышал я свои осипшие слова.

Брежнев… Настоящий…

Голос определённо не молодой. Но довольно энергичный и бодрый. Совсем не похожий на то, как перекривляло его в перестройку по телевизору всякое дурачьё.

— Ты, товарищ майор, прилетай, пожалуйста, сюда, в Москву, — говорил генсек дальше. — Мы тут с Юрием Владимировичем посоветовались… Имеется у нас для тебя одно дело. Задание, особое. Тут, на месте, всё и обговорим. Хорошо?..

Брежнев замолчал. И ждал моего ответа.

— Есть прибыть в Москву! — сказал я в трубку. Язык совсем онемел, и чтобы заставить его работать, пришлось приложить немалые усилия.

На том конце провода мой ответ приняли с удовлетворением. Кашлянули негромко. Сказали напоследок:

— Благодарю за службу!

Стариковские интонации совсем пропали из речи генсека. Сказано было чётко, по-военному.

— Служу Советскому Союзу! — торжественно произнёс я в ответ.

И почувствовал, как где-то в глубинах моей души эти же слова беззвучно повторил майор Николай Смирнов.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.

Продолжение здесь: https://author.today/work/516921

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Резидент КГБ. Том 1

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Nota bene