Библиотека :)

Бродник 812K - Денис Старый - Валерий Александрович Гуров (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Денис Старый, Валерий Гуров Русь непокоренная 2. Бродник

Глава 1

Поселение.

5 января 1238 года

Стояли, смотрели друг на друга. Я на людей, ставших против меня. Они же искали поддержки друг от друга. Но решительных не было. Все же мой воспитанник вселял людям страх. Это было видно. Я не боялся, Видана не реагировала на Дюжа. Но вот остальные…

Немая сцена затягивалась. Ситуация патовая. Но по всему видно, что запал людей иссекает. Что им делать? Биться со мной? Так это бессмыслица. Мало того, что отхватят, так еще и не получат ничего. Я людей люблю, я их спасаю. Но… Всему же есть предел, в том числе и моему милосердию.

— Знаете, что будет? — спрашивал я, наконец, решив сыграть на том, что якобы умею предвидеть.

Было видно, что люди меня уже не хотят слушать, но вынуждены. Они больше смотрят на Дюжа. И даже не хочется думать о том, что могло бы случиться, если бы его не было за моей спиной. Неужели все же напали бы? Это вряд ли, но некоторые преференции, при наличии у меня такого громилы, имеются. Становится ещё более понятным, как ныне покойный Плоскиня мог поддерживать свою тиранию в поселении Бродников.

— Услышьте же меня, люди! Не пройдёт и двух месяцев, как падёт Владимир, падёт Москва. Если кто-то думал, что можно будет укрыться у черемисов на северо-востоке, так через месяц падут селения до Городца и дальше. Желаете укрыться в Киеве? Или в Чернигове? Так не в этом году, но следующей зимой падут и эти города. И те, кто пришёл сейчас к нам, устремятся и дальше, к венграм и другим немцам, — кричал я, стараясь своим словам добавить таинственности, сыграть на суевериях и религиозности этих людей. — Вижу я, что латиняне походом пойдут на Псков и Новгород. Там же будут и шведы, и даны. Литва бесчинствует в полоцких землях. Мы же здесь пока никому не нужны. Но будем готовить не только своё поселение, но и те места, куда мы сможем уйти, если будет опасность.

— Но как же нам быть? — спрашивал озадаченный Макар. — Ордынцы на юге. Почитай всего в пяти десятках верстах. И пришлые бродники сказали, что ходят по Дону даже и купчины генуэзские.

— Ходили. Кому они нынче будут торговать? Рязани? Коломне? Владимир возьмут, так и гостям торговым нечего там делать. И бродников не трогают ордынцы, — сказал я.

— Так мы и не бродники, — сказала Мила, голос которой дал петуха.

Испугалась? Правильно. Пока еще по-тоненькому ходим.

— Так станем бродниками! Разве же мы не они? Разве серед их мало русичей былых? — продолжал я взывать к людям.

Ну не хотелось мне радикального решения проблемы.

— А месть? А как нападать станем на ордынцев? — с обидой в голосе сказал Волк.

Молодости часто хочется находить очевидное. Но часто в жизни бывает так, что нужно принимать компромиссные решения. Нужно легализовываться. А мстить? Так будем. И о том всем присутствующим знать не нужно.

— А тебе все воевать! — высказалась бабка Видана, до того молчавшая.

Колебались ли люди? Да, безусловно. И ко мне подходили те, кто хотел выразить поддержку именно моей линии. Оказывается, что таких тоже немало.

Крайне неожиданно было, что, подумав, посмотрев мне прямо в глаза, ко мне, следом за своим братом Митрофаном, ставшим, между прочим, первым, кто вышел из толпы и стал рядом со мной, вышла и Любава. Конечно же, тут же, демонстративно взведя свой арбалет и поправив русский меч на своём генуэзском поясе, подошёл Лучан. Да, он на поселении только из-за рязанской красотки. Ну пусть так. Примем к сведению.

После того, как воспитанники сделали свой выбор, ничего не оставалось деду Макару, кроме как последовать за ними. Он встал со мной, чуть позади. Макар всё же своей первостепенной задачей считал присутствие рядом с Любавой и Митрофаном.

Каким-то образом, я уже и не наблюдал за ним, но Мстивой отмахался от женщин и по дуге прибежал ко мне. Вышла и Беляна, ведя за руку своего трехлетнего сына. Так себе поддержка. Но приятно.

Возможно, услышав, или кто-то рассказал, но в поселение вернулся Лисьяр. И все те пришлые, что были с ним, со своими жёнами, также стали рядом со мной.

Власт оглядывался затравленными глазами по сторонам, ища поддержку. Он уже пробовал пятиться назад, но упёрся спиной в выкаченную вперёд грудь своей жены. И не сказать, что Мила в этот момент всё ещё оставалась такой же агрессивной.

Подошла бабка Ведана. Она посмотрела мне прямо в глаза. Казалось, что даже подмигнула, а потом выкрикнула:

— Пророчество от того, кто был убит, но кто выжил! И перед богами и Господом Богом Христом я свидетельствую в этом. Разве же вы не видете, что никто не помер. А сколь должно было еще при переходах. Опосля, как Господь дал манну небесную народу израилеву, мы нашли еду и не померли. Так отчего разуверились вы? — и голос ведьмы был таков, что пробирало и меня, с надрывом, громким, въедливым.

А потом, когда толпа зашумела и люди стали переглядываться друг с другом, бабка шепнула мне на ухо:

— Если сгубишь людей, прокляну и в аду тебя найду и там убью. А если Беляну обидишь, то и при жизни найду и убью.

— Будешь меня пугать, так сама долго не проживёшь, — в ответ шепнул я женщине, но голос мой не был угрожающим.

Скорее, я лишь слегка одёрнул ведьму.

— А что до половцев? Они придут, — выкрикнула Акулина.

Шепотки прекратились, все уставились на меня, уже молчали и внимали словам, что я произнесу. Страхи еще присутствовали. Но если я такой вот, по словам ведьмы, любимец богов, то должен решать все проблемы на раз. Опасно это. На раз не каждую проблему решишь. А если оступлюсь? Так снова бунт? Нет, нужно будет серьезнее относится к коллективу, да и наказывать пора. Без наказания нет порядка.

— Отправлюсь на их поиск, ежели я згину… И тогда вы вольны делать всё то, что хотели. Заберёте и поделите серебро и весь скарб, который есть у нас, и пойдёте куда пожелаете. Но помните, что я сказал, ибо это верно, и ещё немало русских городов будут сожжены, а люди угнаны в полон, — сказал я, понимая, что даже не спросил, а сколько вообще этих половцев пришло.

Мне не верилось, что здесь будет сколь большой отряд. Зачем этим степнякам уходить в глухие леса и бродить по болотам, которых они и вовсе должны бояться?

— Тогда так… Бунтовать прекращаем. Все за работу. И если по возвращении узнаю, что кто-то залез в наш общий скарб или ещё чего натворил, то буду принимать очень жёсткие решения, — говорил я. — Изгнание без ничего! Это станет наказанием.

«Что равносильно смерти,» — подумал я, но не стал озвучивать.

Обвёл глазами всех присутствующих. Не заметил ни у кого невысказанного недовольства или несогласия с моими словами. Видимо, всё же сдулись лидеры протестного движения.

Репрессии? Наверное, наше общество ещё не такое, чтобы они были. Но то, что Власт перестанет получать больше благ, чем другие. Более того, паек уменьшу. Его жене стоило бы похудеть. Но наказывать нужно тогда, как все выдохнут и это скоро произойдет.

— Выход из поселения для всех свободный. Каждому уходящему выдам по две гривны серебром. Ну и еды на два дня. На большее не рассчитывайте, если кто собирается пешком пробираться через лес и болото в поисках своего счастья, — сказал я. — Кто украдет, то я скоро вернусь. Отправлюсь за вами и… не нужно творить безчиние.

Тут же прихватил всех, кроме побитого Мстивоя, которому и предстояло, если что присматривать за ситуацией. И отправился в ту сторону, где был взят половец. Тут же и Видана, сделавшего свой выбор и которую бабы боятся, пуще огня. Макар тут. Так что большинства у бунтовщиков нет. Они уже серая масса, не способная к бунту без поддержки будь каких лидеров.

Скоро пробирались через заросли, обходили болота, переступали через поваленные бревна. Старались идти тихо, но далеко не всегда это получалось.

— Вспоминай! — давил я на Волка, требуя от него вспомнить все обстоятельства, при которых они смогли в буквальном смысле застать без штанов половецкого воина.

— Говорю же, Голова, что видел ещё четверых, и точно там были две бабы. Остальных не рассмотрел, может так быть, что и нет их. Они все конные, и я телег не видел, — явно огорчившись на то, что вместо похвалы и восхищения парень получил взбучку, отвечал Волк.

Шедший впереди Лисьяр, как самый опытный лесник, поднял руку и сам присел. Тут же Лучан взвел арбалет. Приготовились к бою и другие. Постояли. Осмотрелись. И потом, полуприсядя, пошли вперед и немного правее. Скоро Лисьяр дал знак расходится в стороны. Пусть мы не оговаривали условные жесты, но все сразу поняли, что нужно делать.

Остановились у поляны. Сперва я увидел человека в одеяниях на манер половцев-кипчаков, ну насколько могу судить. А на вид мужик был, скорее, славянином: светло-русый, нос картошкой, как в будущем говорили «с рязанским лицом», определяя чуть ли не эталон внешнего вида русского человека.

— Замерли! — приказал я, перехватывая командование у Лисьяра.

Из-за дерева еще раз посмотрел на поляну. Мужик, будто бы тот зверь, ходил вокруг, вынюхивал и прислушивался. Складывалось ощущение, что он больше доверяет своему носу и ушам, чем глазам. Передвигался вполне бесшумно, уж точно не хуже меня. Но в этом навыке он уступал Лисьяру.

И будто бы нас заметил.

— Лучан, стреляй! — приказал я, и тут же из арбалета в сторону мужика устремился болт.

— Бдынь! — пущенный из арбалета боеприпас воткнулся в дерево рядом с мужиком.

Так и мыслили. Пока никого убивать я не собирался. И уже понятно, что половцы половцам большая рознь. И этому народу, в большинстве, приходится не многим легче, чем русичам.

— Разумеешь ли славянскую речь? — выкрикнул я, между тем выходя из своего укрытия.

Волк и ещё один человек, пришедший с Лисьяром, охотник Годун, направили свой арбалет и лук в сторону всего лишь одного половца. Или не половца вовсе.

Если весь сыр-бор, который случился в поселении, всего лишь из-за двух человек, один из которых был захвачен Волком? А, нет, боевитый подросток говорил еще что-то о женщинах.

Ну не из-за этого, конечно, или не только потому что половцы радом. У людей накипело. Но уже к градусу кипения подходит и моё терпение. Начинаю всё больше понимать, что играть лишь только в гуманизм — явно быть не понятым в этом мире.

— Речь славянскую разумею получше вашего, — сказал на чистом русском языке мужик. — Вы ли моего человека убили или забрали с собой?

— Сперва ты скажи, кто ты и что здесь делаешь? — спрашивал я, подходя метров на десять к мужику славянской наружности, но в кожаных штанах, по примеру того, как носят половцы.

Было видно, что он в годах, как бы не под пятьдесят лет, что для этого времени прилично. Но держался моложаво и взгляд не отворачивал, если только косил зрачками, выглядывая не лучшим образом замаскированных моих бойцов.

— Чего решил ты, что я буду тебе отвечать? — спрашивал мужик, при этом я уже чувствовал признаки его растерянности.

Это было бы объяснимо, если бы он оказался один, но из леса вышел ещё один мужик, держащий лук на изготове.

— Вот как! — усмехнулся я.

Вид вышедшего воина был грозный. Сразу понятно, что воин. Глаз зоркий, облачен в кольчугу, на поясе ножны от сильно изогнутой сабли.

— Разойдемся миром, незнакомый человек из леса, — уверенным голосом говорил мужик. — Отдайте нам взятого вами человека. Он живой?

— Дядька! — послышался звонкий девичий голосок.

Кричали издали, метров со ста.

— Дядька, я иду! — голос приближался.

Третьяк, напарник Волка, направил свой арбалет в сторону, откуда были звуки. Волк, стоящий рядом, тут же ударил по арбалету, но стрела ушла, в сторону, но все же.

Все напряглись.

— Отрок неразумный, — усмехнулся я, стараясь разрядить обстановку.

Необычайно любопытно было, кто же так кричит, ломится через ветки, чтобы оказаться на поляне.

— Дядька, я уже тут!

— Вот же неугомонная егоза, — пробурчал мужик, но в словах, кроме осуждения, ещё явно читалась любовь, и тревогу мужику уже не получалось скрыть.

Он посмотрел на меня: глаза были, я бы даже сказал, умоляющими. Ещё полминуты назад мужик смотрел на меня более решительно, явно демонстрируя, что без боя не дастся.

— Ты отпустил бы нас, добрый человек, — говорил мужик. — Я дам тебе три гривны, всё, что у меня есть. Иди своей дорогой, Бога ради, Годияра только отпусти, если он жив. А будет мёртв, так веру брать с тебя не стану.

Что-то мужик вообще поплыл.

Мы обступили поляну, на которой и застали врасплох и мужика, и того его сопровождающего, который крутил луком из стороны в сторону, наверняка изрядно напрягая мышцы, ибо тетива была натянутой.

— Если всё так… — задумался я, на самом деле выигрывая время. — Если всё так, то и я зла никому не желаю, ежели ты не из тех, кто нынче землю Рязанскую и Владимирскую огню придаёшь.

— Да Господь с тобой, добрый человек, — поспешил ответить мужик, посматривая себе за спину, где уже, пробираясь через кусты, ломилась обладательница звонкого голоска. — Мы же из половецкой Орды хана Сугры, не менее рязанцев пострадали от Орды Бату-хана. Також билися бы мы с вами, будь вы монголы Так мы пойдём?

Конечно, просто так отпускать этих людей я был не намерен. Мало ли, мне сейчас в уши елей льют, а это только разведчики большого отряда, который точно уже тогда придет к нам по нашим же следам.

— Дядька, я тут! — спотыкаясь о коряги, чуть было не падая, но при этом не роняя лук, с которым прибежала девица, выкрикнула звонкоголосая девица.

Она поправила волосы, закидывая их за спину, выпрямилась, вложила стрелу в свой лук.

Пришло время теряться мне. До чего ж, чертовка, хороша! Кожаные штаны, облегающие стройные ножки, кожаная куртка, также кое-что облегающая, создающая полёт для фантазии.

Девушка была столь хороша, с правильными чертами лица, немного азиатскими, но явно смешанных кровей. Она была темноволосая, невысокого роста.

Но поражало и восхищало даже не это, хотя и без того я уже признавал за девушкой первое место среди всех красоток, что встречены мною в этом времени. Готовая сражаться, примчавшаяся с луком наперевес, на поясе у неё болтался то ли тесак, то ли уж очень хороший меч. Валькирия воинственная, не иначе.

Как же это притягательно, когда девушка не столь покладистая, как у нас в общине, боевитая… Или тут дело не только в этом?

— А ну отвечай, где Годияр, или я пущу стрелу в твою шею и буду слушать, как ты захлёбываешься своей же кровью, — сказала с угрозой она.

— Экая воинственная! — усмехнулся я.

— Танаис, нет! — выкрикнул мужик.

Было видно, что девица была готова стрелять, не смотря на то, что у нас и численное превосходство и гости в нашем лесу, словно бы на ладони и под прицелом. А мои стрелки все возле деревьев.

— Дядька, но как же. Давай убьем их, али сгинем. Нет нам места в иных ордах и в своих кочевьях, — будто бы умоляла боевитая и безрассудная девушка.

Такие слова, да ещё и в кожаном одеянии… Да что же это такое? Никогда же в подобные игры не играл, и вот опять…

— Годияр у меня. Теперь я жду ответы на свои вопросы, — сказал я.

Мужик замешкался. Девица же бдительности не теряла. И мне даже отчего-то было это неприятно. Я, значит, борюсь со стеной, чтобы собрать свою волю в кулак и меньше обращать внимание на бурлящие гормоны, а эта амазонка и не замечает меня…

Так что вывод для меня только один — необходимо обуздать гормоны молодости и вспомнить о том, что я далеко не юнец, чтобы таять, как сахарный, от вида даже такой красавицы и воительницы, что сейчас наблюдаю.

— Я не могу сказать тебе всю правду. Но мы не воинственны… — мужик старался подбирать слова, видимо, не выдавая всю подоплёку, почему он и его спутники оказались здесь.

Я размышлял. Причём постоянно приходилось отгонять, словно бы назойливую муху, похоть. А, возможно, даже и что-то большее, что сейчас испытывал мой молодой организм, недавно вкусивший приятности близости с женщиной. Требует, видимо по всему, новой дозы любовного наркотика.

И, судя по тому, как он… ну пусть, я, реагирую на необычную, оттого уже интересную девушку, есть тенденция к переходу на более тяжёлые вещества, замешанные на любви.

Ситуация сложная. Звать в гости не могу. Отставлять тут же, не поняв стоит ли ждать опасности, нельзя. Мало ли и где-то рядом тысяча половецких всадников ждут приказа. Правда до степи от сюда верст сорок, или около того. Но все в этой жизни возможно, да и в прошлой так же.

Но что будет, если я этих людей приглашу к нам на поселение? Может, разорвут в клочья всех тех, с кем в том числе ассоциируется горе людей, пошедших за мной? Попугать общинников половцами?

Я искал причины, чтобы не отпускать явно заблудившихся в лесу людей. В поселение их не поведу, но рядом пусть постоят, переночуют.

— Принеси мне еды! — вдруг потребовала девица.

И я рассмеялся. Экая барыня!

— Пошли! Накормлю, если по добру попросишь. А станешь приказывать, так с лешим договорюсь, кабы… — говорил я, но осекся.

Фантазия нарисовала, что леший может сделать с такой красоткой. Чур меня. Нужно будет к бабке Видане обратиться, чтобы это колдовство с меня сняла.

Я? Это я о таком думаю? Скоро побегу такими темпами замутнения мозга восхвалять Перуна.

От автора:

✅ Новинка в редком, но популярном жанре — обратный попаданец

Я раскрыл предателей, торгующих секретами новейшего оборонного проекта

Но меня убили и самого назвали предателем, чтобы запутать следы

Вот только я очнулся спустя месяц — в теле студента, погибшего в аварии

Враги празднуют победу, не зная, что я иду за ними

https://author.today/reader/504558/4755869

Глава 2

Лес рядом с поселением.

5 января 1238 год

— Никуда я с тобой и не пойду! — выпалила девушка, которую старик называл Танаис.

Красивое имя, Таня…

— Оставайтесь здесь. Еще бы за вами гонятся за тридцать верст, — сказал я.

Намеренно исказил расстояние. Пусть думают, ну если только попробуют выяснить, что мы из общины Врана. Но положа руку на сердце, хотелось, чтобы они не спешили уходить. И еще… Есть такое у мужчин по отношению к женщинам, которые им нравятся. Хочется обогреть, накормить, одарить подарками.

А Танаис мне понравилась, однозначно. Пора бы принять, как данность прекратить рефлексировать, сопротивляться, а жить с этим.

— Мы не знаем, куда идти, — явно нехотя, вынужденно признавался мужик. — Мы шли к большой реке и уже должны были выйти на неё, но её нет. А лишь только буреломы, деревья, кустарники и болота, — он понурил голову. — Видать, Леший нынче не принимает меня за своего, кружит, и не могу разобрать, куда. Помоги — мы заплатим!

— Дядька Глеб, ну как же так? — возмутилась девица. — Как можешь ты просить?

— А вот так, дочка! Три дня мы уже кружим. И если Леший решил нас блудить в лесу, то и не отступится. А хлеба у нас нет, и молока нет: кобылье молоко Леший не любит, ему козье, оленье, коровье подавай. Лесное он существо. И ты нагой обнимать деревья не желаешь, — сказал мужик.

Было видно, как девушка смутилась, покраснела, даже чуть опустила лук и начала прятать глаза. Боже! Какая же милота! Не включил бы мозг — точно поплыл бы.

— Сколько вас? — спросил я.

— Три мужа, включая меня, и взятого вами Гедеона… Он живой? — сказал мужик.

— Живой. Но своих ратных, старик, учи лучше. Его взял мой отрок, — сказал я и посмотрел в сторону Волка, который стоял с открытым ртом и, казалось, даже не моргал — пялился на девицу.

Не по годам она ему. Ей явно было больше шестнадцати лет, а Волку едка четырнадцать. Чур меня! Неужели ревную? Подумав об этом, я даже улыбнулся.

— Насмехаешься над нами? — грозно спросил мужик.

— Если у вас нет даров даже Лешему, то, видать, и сами голодны? — вместо ответа спросил я.

Между тем я смотрел на девушку и заметил, как она сглотнула слюну. Точно голодная.

— Мы, на манер зверей-убийц, чингизидовых внуков, кровь лошадиную пьём, — между тем горделиво сказала девчонка.

— Оттого твоя Бурка уже еле держится, что вся изрезана, — нравоучительно заметил мужик. — Пожаалела бы животину!

Нет, всё же милота зашкаливает. Девица ещё и кровь пьёт — живодёрка! Ну как такая не может привлекать внимание? Как минимум, внимание.

— Много заплатишь? — прикрывая своё желание безвозмездно накормить и одарить путников, вернее путницу, прикрылся я рационализмом.

Хотя серебро мне ну никак сейчас не ценно. Пока что добрый инструмент и еда — вот ценнейший для нас ресурс.

— Как и сказал, три гривны за то, что выведите нас к реке и покажете как лес этот миновать, дабы выйти в степь между Доном и Днепром, — тоном опытного торговца сказал мужик.

Не знаю я ценности гривен. К моему великому сожалению, супермаркетов поблизости не обнаружено. Может быть, в этих краях и вовсе серебро не имеет хода, а люди более практичны и, если и торгуют, то скорее обмениваются вещами и продуктами. Хотя, для чего-то убитый мной предводитель общины бродников хранил серебро. А винить Пласкиню в полном идиотизме я не стал бы даже после смерти его.

— Зови остальных своих людей. Кто еще остался? Баба за конями приглядывает? Оплата за мою помощь будет в том, что ты расскажешь, что видел, что происходит в степи и от чего вы убегаете, — принял решение я, улыбнулся и добавил: — а еще Танаис пущай менее строптивой будет и уважительно говорит. У нас бабы не забалуют.

Вот это я сказал, и чуть не поморщился. У нас не забалуют бабы? Ну да… Себе-то врать не нужно. Только случился самый что ни на есть бабий бунт.

— Это великая плата, куда как больше, чем-то, что я тебе предлагаю, — сказал мужик, вновь торгуясь.

— Дядька Глеб! Что он предлагает? Я не согласная, не стану я покладистой с этим… я и пустить стрелу могу, — сказала неугомонная девица.

Я, почему-то не услышал в своем требовании, чтобы Танаис умерила свою строптивость, подтекста. Однако… О чем думает эта чернобровая головка?

— Иной платы не будет. Но ты ещё и должен понять, если мудрый человек, — нарочито проигнорировав очередные женские стенания, продолжал говорить я. — Пойми, что так вы ещё и жизни свои покупаете. Да и выкуп за твоего человека, который у меня в поселении, я не требую. Так что решай, пока есть такое предложение, иначе я передумаю.

Мужик подошёл к девчонке… ну, пусть, к молодой женщине. Но то, что она выглядит для меня и воспринимается мной как женщина — факт. И слава Богу! А то трудно мне, старику, жить с тем, что вокруг одни молодые или вовсе малолетние. Ведь и бабка Видана для меня, того, что покинул будущее, молодка хоть куда. А сейчас посмотрю. Я аж вздрогнул.

— Нет! — уже в который раз выкрикивала девушка, реагируя на сомнения мужика.

А тот ей всё что-то вдалбливал и вдалбливал.

И вот уже строптивая амазонка начинает кивать головой.

И почему в природе так заложено, что к строптивой женщине мы, мужчины, относимся, как охотники к умному и резвому зверю? Так, чтобы в конце концов обязательно его добыть. Но только чтобы повозиться пришлось, ибо сразу и все — не столь интересно.

Ну а женщинам часто нравятся бунтари, уж никак не домашние мальчики, им лётчиков или откровенных бандитов подавай. Ну или я в чём-то ошибаюсь? Но ведь ещё наше всё, Александр Сергеевич Пушкин, на что-то похожее намекал. Знал, наверное, бунтарь, за что именно его любят женщины.

Мы возвращались к поселению, я улыбался. Хотя особых причин для веселья не было. Но складывалось впечатление, что я, как тот дед Мазай, — всё бегаю и собираю тонущих зайцев. А мне бы не зайцев, а волкодавов и побольше.

Я, к примеру, уже меньше думал бы о том, как ужиться с соседями, а поглотил бы их и стал ещё сильнее.

* * *

Поселение

5 января 1238 года

— Ну и отчего вы смолчали? Али вам по нраву всё? — между тем решила устроить в поселении свой митинг жена Власта, Мила.

— Прошу тебя, не надо, — одёрнул Макар Мстивоя, когда воин решительно направился к очередному стихийному вече. — Пусть выговорится. Коли затыкать людям рот, то тут али оружием, али никак. Токмо кого побьешь, и не будет пути иного, как страхом держать людей.

Воин послушался старика. Мстивой не хотел слушать ни единого довода против Ратмира. «Министр обороны поселения» остоянно искал себе оправдание в том, как это он смог подчиниться десятнику, ну а теперь видел, что десятник этот и воеводы стоит, будучи благодарным за спасение жизни. Так что был готов действовать грубо и решительно. Но и Макара Мстивой уважал.

— Мила, а разве ты не узрела очевидного? — в разговор встряла бабка Ведана.

Все замолчали. Вот уж у кого действительно был глубокий и основательный авторитет. Ведь бабка эта была не только знахаркой, она была ещё и ведьмой, причём, «бабьей». Если заговор какой надо, да приворот, то это только к ней. Ну а перечить кто будет, так Ведана проклянёт. И все были уверены, что проклятия эти работают-таки.

Был бы в поселении хотя бы один священник, то можно было бы даже перечить и ведьме, надеясь, что истинная молитва оградит. Всякому известно, что крест и молитва отца отваживает всю нечисть, может разрушить любой заговор и проклятие. Ну или почти любой.

— Он довёл нас сюда. Сколь часто мы видели людей и нелюдей, что угоняют в полон? А всё первые замечали, да поспевали прятаться. И по всей дороге мы находили те леса, куда за нами никто не шёл. А как освободил он вас? А то, что на груди у него рана, от коей помрёт и самый дюжий ратник. А как духи реки взяли ворога к себе, а Ратмира отпустили? И Волот этот, Дюж, коий хозяина выбрал душой, но не разумом. Умер кто у нас? Тьфу… — Ведана сплюнула перед собравшимися бабами и мужиками, и те ужаснулись, будто от слюны ведьмы искры пошли, ну или сильнотаксичный яд извергся.

Они смотрели на ведьму с расширенными глазами, ждали, кого именно она проклинает. Власт, набравшись мужества, загородил собой свою жену. Хотя у ремесленника тряслись колени.

Однако Ведана развернулась и пошла прочь.

— Расходимся! — вдруг, неожиданно для всех, может, даже для самого себя, сказал Власт.

— Пошли домой! — грозно повелел строитель. — Пора напомнить тебе твоё бабье место.

Мила опешила. Нет, у Власта иногда проскальзывало желание «научить» свою жену. И бывало, что плёткой прохаживался по её спине. Но это было так давно. А так она обычно понукала муженька своего.

Не могла жена ослушаться такого тона и требования своего мужа. Тут она уже пострадает и свой авторитет, и мужний… Так что поплелась Мила, предвкушая «науку».

— Ну вот и всё… — сказал Макар.

— Может, уговорить Ведану, чтобы головой стала? — мучительной улыбкой усмехнулся Мстивой.

— Не приведи Господь! — сказал Макар и перекрестился. — А всё началось ещё с того, что пилу вчера по вечеру доломала Беляна. С нее хотели спросить, да Акулина, сорока, разнесла весть, что Беляна ночью грела Ратмира. Ну и пришлые от наших соседей стали рассказывать небылицы, что рядом бродят враги наши. И половец этот…

— Кабы по мне, так я сделал бы здесь крепость и оборонялся, — пробурчал Мстивой.

Макар только покачал головой.

— А что до половца — так допросили его. И на славянском языке он речёт. И не супротивляется. Пять их здесь всего. И бегут они. Думали через лес пройти на Дикое Поле. Какая ж это нам опасность? — сказал Мстивой и всплеснул руками. — Почитай такие же погорельцы, как и мы.

— Ну, будет нам. Голова скоро вернется, а мы все с пустого в порожнее переливаем речи свои. Пойду людей занимать. В труде оно меньше дури в голову приходит, — сказал Макар и начал выкрикивать призывы начать уже, наконец, что-то делать.

Скоро работа закипела с такой интенсивностью, что можно было диву даваться. Топоры взметались ввысь, с силой, нерастраченной в попытке бунта, углублялись в стволы деревьев. Щепки летели в стороны так, что бывшим рядом прилетало и по рукам, а кому и в лицо. Словно бы деревья давали пощечины людям, забывшим добро и решившим бунтовать, не имея четкого плана, что делать дальше.

Приходилось работать больше топорами. Пилы, выделанные далеко не из лучшего железа, сломались, и из них собирались сделать то, что Ратмир назвал «ножовкой». Правда, никто не делал предположений, что и такой инструмент долго проживёт при интенсивном использовании. Вот были бы пилы булатными, то да. Но кто же узор [сталь] станет тратить на такое орудие труда?

И даже бабы схватились за топоры и стали рубить деревья. На левом берегу Дона уже была прорублена просека как бы не в пол десятины земли. И теперь она быстро расширялась. Работали так, что вокруг стоял треск, и можно было не услышать самого себя. Иступлено рубили, может кто и представлял вместо дерева злодея, или так бил по своим страхам и тревогам, прогоняя их прочь.

* * *

Я возвращался в общину со смешанными чувствами. С одной стороны, хотелось рвать и метать, и начать наказывать. С другой стороны… почему-то также хотелось наказывать. Как ни крути, а хотелось наказать. Вот иду и посматриваю на облегающие женское тело штаны и куртку, и хочу наказать. Да так, чтобы не один раз.

Нет, придётся сдержаться, причем во всех смыслах. И в отношении сельчан прежде всего. По крайней мере, стоит воздержаться от исключительной меры социальной защиты. И нет, я не имею в виду казнь, ее я даже не рассматриваю. Для меня исключительной мерой является изгнание людей из общины.

— Пока тут будьте! — сказал я, указывая на небольшую поляну перед рекой и нашим островом. — Я вернусь к вам.

Конечно, оставил в наблюдателях сразу четверых человек. Одного Волка, Лисьяра, ну и двоих его людей. Сам же возвращался на поселение. Был готов к продолжению споров и посматривал на Дюжа, чтобы он не отставал и, если уж придется, то хотя бы своим присутствием помог мне.

Но… что же я увидел по возвращении?

— Когда выходили, тут был лес, — усмехнулся Лучан, указывая на место, где словно те муравьи, не менее чем три десятка человек, трудились в едином порыве.

Мне помахали руками и что-то выкрикнул Макар. Я не всё расслышал, так как стоял треск, крики: «Берегись!». То и дело валились деревья. А ведь работали сейчас практически одними топорами, но получается, что выходило еще более продуктивно, чем раньше.

Я остановился и посмотрел на это представление. И бабы, и мужики облепляли дерево, с двух сторон его подрубали, не останавливались, лишь только периодически сменяли друг друга. Подрубали мужики, женщины продолжали работу.

— У-ум! — промычал Дюж, показывая пальцем в сторону кипящей работы.

Я сам до конца не понял, как, но кажется, что понял его.

— Иди помоги, если хочешь. Только с вниманием и с тщанием, не зашиби никого. Будешь валить деревья, так смотри, кабы никого не было рядом! — наставлял я своего воспитанника. — Ты всё понял?

Дюж кивнул головой. Вот на что хватало у него разума, так если что-то непонятно в моих словах или он сомневается, то обязательно скажет, чтобы я повторил. Вернее, покачает головой или промычит.

С полными штанами радости (а в тех штанах, что носил Дюж, поместиться может очень много) огромный ребёнок, расставив смешно ноги в стороны, побежал помогать работникам. Вот так же он и в атаку идёт. Только тогда мне это смешным особо не казалось. А теперь, так и улыбнулся. Чего там… Рассмеялся.

Крик, визг — бабы порскнули в рассыпную, завидев радостно бегущего к ним помощника. Если прибавить сюда ещё и впечатление от того, что огромный человек в синяках и без переднего зуба, а улыбается он ярко и не стесняясь, то — как бы не «вот оно, моё наказание» для всех. Теперь спать спокойно не смогут, всё будет мерещиться бегущий Дюж.

— Голова, там тебя кличет Глеб-кипчак, — подошел ко мне Лисьяр.

Пришлось даже специально притормаживать. Ноги прям несли вперед. Вот и поди разбери, что это: или какие-то истинные, глубинные эмоции; или… Девушки же ходят в бесформенных одеждах, крепко скрывают свои прелести. А тут… Кожа, изгибы тела…

— Чего ты хотел? — спросил я, нарочно отворачиваясь в сторону, чтобы не смотреть на Танаис.

— День клонится к закату. Дозволь остаться с вами! — спросил Глеб.

— Добро! Здесь пока оставайтесь. Нечего куда-то уходить в ночь. Мы подвезём вам одну из… нет, не одну, а три кибитки — крытые телеги, которые наверняка будут вам знакомы. В них переночуете, — сказал я.

— Госпоже отдельную! — сказала женщина в годах на ломанном русском языке.

— Пойдите по лесу, может найдете добрые дома! — усмехнулся я.

— Невежда, — тихо пробурчала Танаис.

Я сделал вид, что не услышал. Вступать в дискуссию? Нет, не стоит.

Потом еще раз приказал смотреть за пришлыми. При этом сменил главного соглядатая.

Думал сперва кому-то другому поручить такое дело. Но не смог с собой совладать и всё-таки назначил генуэзца. В связи с тем, что у него любовь с Любавой, он менее опасен для строптивой красотки.

И вот, как так получается, что умом я прекрасно понимаю, что со мной происходит, но всё равно же думаю несколькими иными частями своего тела. Впрочем, назначение Лучано особо не противоречит и разуму.

Ну а дальше я и сам пошёл работать, как и все те, кто был со мной в поиске потенциальной угрозы, оказавшейся строптивой девицей в кожанных штанах. Труд — он ведь всегда сближает людей, а еще и выбивает всякие мысли. И пусть, несомненно, должны последовать хоть какие-то репрессии (без реакции оставлять бунт нельзя), но люди должны видеть справедливость, а не моё барское отношение к ним. И не боюсь я ручки замарать.

А вот то, что за полдня мы сможем повалить столько деревьев, сколько пойдут на строительство ещё одного дома, — это вдохновляет.

— Власта выгнать из дома. Пусть строит себе и своей жене шалаш. На сегодня лишить еды. Будет артачится — выгнать! Акулина… — сказал я и увидел, как напрягся Мстивой. — Пусть с повинной придет и поклянется богам, что не станет более перечить мне. Ну а не будет этого, то и ты, Мстивой, отвечать за свою жену станешь.

Вот и приходится раскручивать маховик репрессий.

— Можно прийти к тебе ночью? — спросила Беляна, пряча глаза.

Я остановился. Неожиданно прозвучал вопрос в спину. Посмотрел в сторону, где, за деревьями, у холма, располагались и осваивались до крайней степени странная компашка из половцев.

— Да, приходи! — сказал я.

Лучше Беляна в руках, чем Танаис в мечтах. Может получится дурь выбить из себя. А то уйдут завтра половцы, а впечатления у меня останутся.

От автора:

Мою семью уничтожили, а меня сбросили в другой мир.

Но я ещё вернусь, и совсем не за прощением.

Я иду за местью.

https://author.today/reader/504002

Глава 3

Холм у поселения.

5 января 1238 года.

Беглецы укладывались спать. Даже Танаис, обычно скрывающая свою усталость, и то беззастенчиво зевала и с нетерпением смотрела, как верная служанка Карима выстилала в кибитке шкуры и шерстяные ткани.

— Ну? Дочка? Как ты? — спросил Глеб Вышатович свою воспитанницу.

— Не называй меня так! Ты роняешь мое благородное рождение! — сказала девушка, высоко подняв нос к верху.

— Передо мной не будь гонорливой! — потребовал Глеб.

Танаис тут же сжалась. Устала она, да и действительно, перед кем кичиться своим происхождением? Тем более, что Орды, которой отец Танаис был первым беком, советником хана, больше нет, почти все убиты, а кто остался в живых пошли на службу к монголам. Убита, а до того осквернена, мать Танаис, благородная дочь ближнего боярина князя Олега Игоревича Курского.

Мать некогда была отдана замуж за благородного представителя Орды, причем принявшего христианство и бывшего так же наполовину русичем. Так что Танаис воспитывалась скорее в русской, христианской, традиции, чем была дочерью Степи.

Впрочем, это же как посмотреть. В седле девчонка сидела не хуже лучших всадников Орды Бирюка, из лука стреляла получше иных. Вот только у Танаис лук был несколько облегченный, все же силы ей недоставало для полноценного использования кипчацкого лука. Но она и со своим оружием не была безобидной.

— Мы должны уходить, — постаралась строго и решительно сказать Танаис. — Может в Курске найдем себя, или у кипчаков, что на Днепре и еще не разорены монголами.

— С чего бы нам уходить? Я от этих изгоев опасности не чую. Да и разве ты не заметила, как на тебя смотрел этот… головной их, Ратмир? — усмехнулся Глеб Вышатович.

— Так что, подложить меня под него хочешь? Или не от этого я бегу? — сделала вид, что разъярилась Танаис.

Тут же, услышав лишь только часть разговора, встрепенулся Айрат — один из ближних воинов убитого хана Бурюка. Айрат был безнадёжно влюблён в Танаис и готов следовать за ней хоть на край света.

Часть воинов разбитой Орды решила примкнуть к другому половецкому роду, который сориентировался и перешёл на сторону захватчиков. Среди предателей были родичи Айрата. Но он решил последовать за Танаис.

— Он не посмеет тебе причинить боль. Я уже смог спросить его людей. Отроки охотно рассказывали, как он — Ратмир. А еще… Человек, который подобными очами зрит на тебя, не способен причинить боль. Да если бы они хотели, то сразу бы стреляли, да тебя в рабыни забрали бы, — спокойно говорил сотник Глеб.

— Да как ты смеешь? — взбеленилась Танаис, словно бы и не была уставшей. — Я бегу от рабства, и никогда не буду рабыней. И Ратмир мне этот… Я была готова его убить.

— Меня не обманывай! Я как-никак родной дядька тебе и растил с мальства, — сказал Глеб Вышатович.

Танаис же продолжала пилить взглядом родного брата своей матери.

Некогда Глеб приехал в Орду Бурюка проведать свою сестру Елену, вышедшую замуж за славного бека Орды. Ну и влюбился Глеб Вышатович в кипчацкую девушку. Страсть была всепоглощающая, любовь, которую некоторые половцы ставили в пример жениху и невесте.

Но она умерла потом при родах, как и ребенок… Глеб же остался в Орде рядом с сестрой и племянницей, тем более что к этому времени уже произошли изменения в Курске и власть снова, как это часто бывало в русских княжествах, сменилась.

— Давайте спать! — сказала Танаис, поглядывая в сторону Айрата.

Он ей вроде бы и нравился, а может и нет. Или да? Парень-то достойный. И рода благородного… Ну бывшего благородным до того, как не произошло предательство. Но то, что девушка побаивалась Айрата — точно. Он был ревнивый, и не приведи Господь, еще услышит и поймет на что намекает дядька Глеб.

Ведь это именно Айрат освободил от пут Танаис, когда ее собирались насильно выдать замуж за одного из представителей перешедших на сторону завоевателей родов. И монголы и кипчаки пробовали сохранить хотя бы видимость законности происходящего. Так что через Танаис предатели собирались легально завладеть богатствами ее отца, убитого.

Да и красавицей она была и остается. Так что всем завидная невеста. Кроме только что нрава своего вольного. Вот и сбежала, куда глаза глядят. Сорвались тогда в ночи, и в путь.

— Нам было бы хорошо переждать время вот в таком захолустье, но чтобы иметь возможность уйти в любой момент. Появляться в Ширукане или еще где на больших стойбищах то же опасно. Тебя захотят взять в жены, но это будут не благородные беки, ибо за тобой уже не стоит отец и сильная Орда. Так что, дочка, тебе решать… Норов только свой убавь! — сказал Глеб, подошел, три раза поцеловал в щеки свою племянницу. — Черна ты в батюшку своего, но иная красота вся в матушку. Смотрю на тебя и словно с Еленой вижусь.

Старый воин резко отвернулся и пошел к кибитке, которую выделили ему с другими бойцами, что сбежали от предателей Орды Бирюка. Отвернулся, чтобы не было видно слез мужчины. Нельзя ему показывать свою слабость.

Он хотел было еще раз объяснить, в каком положении они находятся. Но… Не стал. И так понятно, что нет серебра, у них у каждого только по одному коню, ну и всего одна телега, где хранится очень скудный скарб, состоящий в основном из оружия. Нет еды, нет четкого понимания, что делать.

Некуда идти. Ведь Танаис тут же станет чьей-то наложницей. Понятно же, что другие кипчаки, задонские, западные, не будут уважительно относится к ней, красивой, но без силы, что может постоять за честь девушки. Погибнет Глеб, убьют Айрата, которые не смогут просто наблюдать за тем, как собираются позорить Танаис. И все… Так что было бы неплохо остановится здесь, в, казалось, уголке здравоумия, когда вокруг все сходят с ума.

— Утро вечер разум, — сказала немолодая служанка на ломанном языке.

И все согласились с ней. Только лишь Айрат то и дело бросал недобрые взгляды в сторону Глеба. Он понимал русскую речь, хоть и не слышал всего разговора дядьки и его племянницы. Но сразумел, что может получить себе конкурента за сердце красавицы Танаис.

* * *

Поселение

5 января 1238 года.

Солнце уже спряталось и не только за тучи, но и ушло с горизонта. Наступал не вечер, уже ночь. День был таков, долгий и сложный, противоречивый, что не подвести итоги и не поговорить с людьми было нельзя.

Я смотрел на сосредоточенные лица совета старейшин. Они смотрели на меня. Всё-таки если не чёрная кошка, то уж точно чёрный котёнок пробежал между нами. Такой, дикий, злой, способный если не сильно расцарапать человека, то оставить следы на руках того, кто его решил погладить

Сделанного не вернешь и недоверие нужно хоть как-то преодолевать. Иначе как жить и развиваться дальше? Вот и хмурился я, продавливая своим грозным взглядом людей.

Моё суровое серьёзное настроение, многозначительные паузы, не менее таинственные взгляды и жесты… Ничего из этого не сулило шутливого разговора или даже обычного.

— Мы убегали от войны, но от неё нигде не скрыться. Там, где войны нет, то много последствий от неё. Ошибся ли я с местом нашего побега? — я обвёл в очередной раз глазами собравшихся. — Разве же у нас кто-то умер? Али погиб кто в лютой сечи?

Собравшиеся молчали, ждали продолжения моей отповеди. Да, наверное, я не только говорил с ними, но и продолжал свой внутренний диалог, вываливая аргументы в пользу своего решения прибыть на Дон.

— Путь на север закрыт, на восток — также. Можно было идти на запад и в Киев, но и там половцы, пусть и большей частью союзной Руси, — но и они нам не помогут, — продолжал я свой монолог.

— А сюда по весне придут ордынцы, — Любава превращала мой монолог в диалог, или даже в дискуссию.

— Придут. И может так быть, что я им поклонюсь, — последняя фраза далась мне очень сложно.

Настолько, что это не могло пройти мимо собравшихся.

— А якоже «месть лютая», о чем ты вещал ранее? — явно с негативной интонацией спросил Мстивой.

Я не сразу ему ответил. Мне нужно было собраться с мыслями. Побороть то противоречие, которое во мне бурлило от уже произнесённого. Да, до сих пор не прошло желание срываться с места и бежать громить монгольские отряды, уводящие в рабство русских ремесленников, молодых мужчин, красивых женщин.

Вот только нужно включать голову и быть более изворотливым, чтобы побеждать. Ведь для победы, по сути, нужен один из двух основных факторов: сила, способная побеждать и переломить существующее положение дел; или, если силы недостает к открытой войне, ты партизанишь. Так меня учили еще в школе, так я воспитывался на подвигах белорусских, украинских, русских… советских партизан.

Долго размышляя, даже после того, как я уже, казалось бы, решил для себя принять второй вариант моей борьбы. Я до сих пор, как та собака на сене, не могу отказаться и от первого варианта — с грубой силой, но уже готов применять второй. Бить можно и нужно исподтишка.

А как хочется, чтобы вот так вот выйти в чистое поле, усмехнуться тысячам врагов, произнести шутку вроде того, что замаешься ты их хоронить после лютой сечи. Ну и — в бой, с выкаченной вперёд грудью и с мечом наперевес. Красивая, геройская, но, по сути, бессмысленная смерть.

Чтобы противостоять монголам в чистом поле, необходимо, чтобы было хотя бы тысяч двадцать ратников. Да таких, чтобы слаженно работали, с железной дисциплиной. И чтобы вооружены были чем-то, что неприятно удивило бы противника. Да и придумать тактику против их обстрелов из луков издали.

Нет, это нереально. Пока что. Где взять столько воинов? Но это еще один вопрос. Набрать войско можно хоть бы из наемников в Европе. Но дисциплина… Да нет, в этом направлении и думать забыть, если только без поддержки князей.

— Коли поведать вам кратко, что я мыслю и думаю, то скажу так: кланяться ордынцам не желаю, но выслеживать их после и бить из засады — вот мои чаяния и то, к чему склоняюсь я, — сказал я.

Мстивой ухмыльнулся. Конечно, я завернул, но для воина было главным — бить врага.

— А я уж было мыслить стал, что покориться ты удумал, а ещё того горше — сдать всех людей и встать рядом с татарвой супротив русичей, — сказал воин.

— Так, а после первой же засады придут ордынцы и выжгут нас всех, — сказала бабка Ведана. — Людям сия задумка не по нраву нынче придется. Они мирно жить желают. Так что сказать им, что поклонишься ордынцам, а они и не тронут, люди поверят и жить дале станут.

— Врать? — спросил я.

— Во благо! — ответила Ведана.

Я окинул взглядом присутствующих. Макар кивал в согласии, Мстивою было, как я понимал, уже все равно, что так с людьми и с бытом, он готов сражаться. Получается, что если соглать, то всем сестрам по серьгам раздастся? Тогда да, ложь во благо.

— Но если и выйдет замириться, показать, что мы не воюем, а дань приносим ордынцам, то не значит, что не будем готовится к войне и на поселении, и везде. И людям потребно говорить, что поставив крепость на острове, подготовив пороки, или как латиняне называют, катапульты, если у нас будет не менее сотни воинов… — я посмотрел на Мстивоя, чтобы тот продолжил мою мысль.

— Тогда кабы не две тысячи ордынцев нужно будет, иначе нас и не взять, — сказал он.

— И не пройти будет сюда великой конницей, а мы еще и засеки по весне почнем ладить… Но то на край, лучше избегать нам подобной войны, — сказал я.

Было видно, что Мстивой со мной согласен во всем и готов к подобному развитию. А вот бабка Ведана, на удивление бывшая сегодня согласная сомнениям деда Макара, в отрицание качала головой.

— Если всё по уму сделаем, да соберём тысячу ратников, то и против всей орды выстоять можно, — словно бы в него вселился хвастливый подросток, с огоньком в глазах говорил Мстивой.

Замечаю в последние дни за своим заместителем явную браваду. Он и побеждает в тренировочных поединках так, чтобы непременно показать превосходство. Как завидит Акулину, то грудь колесом. И всё-таки влюблённый мужчина несколько теряет связь с реальностью, возвращается в свои юные года, где большую часть ошибок человек совершает. Впрочем, по всему так выходит, что, может быть, и я начинаю влюбляться. Потому как не считаю мнение своего заместителя столь уж убогим и нереальным.

Но всё же я предлагал иное. Более приземленное и имеющее под собой обоснование.

— По большей части будем жить здесь. Но отберём те места в глухом лесу, куда добраться будет сложно или невозможно, если не знать как, чтобы детей и баб схоронить, коли уж придёт наш час стоять насмерть, — сказал я и вновь взял паузу, обратив внимание, как интенсивно качают головами в отрицание дед Макар и бабка Ведана. — Буде больше людей, то я бы сладил еще базу вдалеке, может и на Каме.

— Где? Туда больше месяца ходу! — удивился Макар.

— Надо, так и дойдем. Или получится…

Я замялся. Не нужно все же этим людям раскрывать мои перспективные планы. Слишком это сказочно пока звучит. Вот только нужно иметь и оперативные планы, тактические, ну и стратегические.

— Только думаю я, что лучше нам тайно бить ворога. Иметь такие места, куда людей, полоняных ордынцами, приводить, когда будем их отбивать. Но, если потребуется, то угождать ордынцам, — сказал я.

— Да коли им угождать, так придут и девок всех наших заберут, — они у нас холёные, любому мужу по нраву придутся, — выпалила ведьма.

— Лисьяр! — предоставил я слово нашему относительно новому члену общины.

Да, приглашение его на Совет Старейшин можно было бы считать ошибкой. Вероятно, что не стоит доверять человеку, который не прожил вместе с нами и… А сами-то мы друг с другом сколько прожили? То-то! По моим подсчётам, ещё и месяца не прошло.

Без доверия никак. Приходится. Пусть и следует жить по правилу: «доверяй, но проверяй!» И за Лисьяром присматривают все те, кому я доверился раньше. Пока нареканий по нему никаких. А вот как специалист по сообществу бродников он просто необходим на нашем совещании.

— Чтобы спокойно жить на Дону и не бояться гнева ордынцев, достаточно стать бродниками. После того предательства, что бродники сотворили, после битвы на реке Калке, они помогали ордынцам во всём. Они и разведывали русские земли, рассказывали о князьях, о числе ратников, переправляли ордынские отряды для разведки, имели запас травы и овса для ордынских коней… — говорил Лисьяр.

— Отчего же ты говоришь за них? Али ты не такой же? — это спросила Любава. — Ратмир! Отчего он с нами, коли ворогам нашим…

— На то мое решение, — строго сказал я, не желая еще в чем-то убеждать, уж тем более, оправдываться.

Всё-таки рано ей в серьёзных разговорах принимать участие. Думает девка, скорее, не своей головой, хотя она у неё и вполне разумная, а эмоциями.

Подробностей не знаю, но вроде бы там вышло что-то — один из отроков, которых привёл с собой Лисьяр, попробовал ухаживать за первой красавицей нашего поселения.

Ну и само собой он нарвался на гнев ревнивого итальянца, Лучанки нашего. Ну подрались парни из-за девчонки, не считаю это такой уж серьёзной проблемой, которая может повлиять на всё наше общежитие. Но Любава затаила злобу и на Лисьяра, и на всех, с кем он пришёл. Там-то всего синяк под глазом у Лучана.

Между тем, после моего кивка, Лисьяр продолжал.

— Я жил среди бродников, но никогда себя к ним не причислял. Я охотился и выживал, кормил свою семью. Это вам и предлагает наш голова. И я поддерживаю те предложения, — решительно и вполне жёстко сказал Лисьяр.

Если бы он проявлял такую же принципиальность и жёсткость, так, может быть, не отдал бы поселение соседей на откуп Врану. Или это Вран — ещё тот хитрец и боец, что ему противостоять сложно. Сложно, но у меня есть мысли, что это необходимо будет сделать. Вот ещё бы где найти человек пять добрых ратников, то решился бы. А не нашел ли я этих недостающих воинов? Как там красавица в кожаных штанах? Переоделась? Тьфу ты…

— А может, сие и есть решение доброе? — почесав бороду, задумчиво произнёс Макар. — Можно и поклониться врагу своему, ордынцу, но так, чтобы, уже на следующий день горло ему перерезать. Такие поклоны лукавы и бесчестны. Не каждый примет. Токмо как иначе бить ворога я не ведаю. И людям говорить про то, что бить кого намереваемся пока и не след.

Выискался мне тут боец! Его как раз-таки привлекать к подобным операциям, что рождаются у меня в голове, не стоит. Хотя арбалет в руках держит, копьем, видел, неплохо орудует, не гляди, что старик. Так что боевая единица, как есть. Но только отсиживаться в обороне.

— Все разумение имеют, что о нашем разговоре нельзя никому говорить? На том поклянётесь на крестах, на том поклянётесь на оберегах, здоровьем своим, своих детей, всем, чем я скажу, — строго говорил я.

Для меня, человека из будущего, произнесённые клятвы не такое уж большое значение имеют. Но это, если не верить в то, что боги существуют, что в какой-то немного другой, словно бы альтернативной реальности существует единый Бог христианский, что есть духи, которые обязательно услышат клятву, и если её нарушить, то покарают так, что и при жизни, и после смерти маяться будешь.

Я в это не верил. Хотя, признаться, некоторые суеверия очень настойчиво стучатся в моё сознание. Но вот люди, которые сидят рядом со мной, верят в это точно. Так что, когда я называл все те клятвы, которые хотел бы услышать от этих людей, немного приникался и сам.

День, взаправду, вышел неимоверно бурным. И уже давно хотел спать. Так что побрел в свое новое жилище. Ведь Власта я уже успел наказать, вернее только начал. И пока забрал у него добротный дом. В конце-концов я тут голова! И должен иметь свой терем. Тем более, когда мои жертвы, например в том, что живу в шалаше, не оценены по заслугам.

Но разве же дадут мне отдохнуть? Нет… Покой нам только сниться! Кстати, не понимал эту фразу. Ну если ты спишь, то уже покой. Дайте же поспать! Нет, не дадут!

От автора:

Поехал к друзьям на дачу, и очнулся на полу в полутёмной комнате. Люди вокруг величеством называют. Ну, здравствуй, император Александр, будем знакомы.

https://author.today/reader/343966/3156370

Глава 4

Плешивая гора.

6 января 1238 год

Плешивая гора таковой и была. Многие объясняли то, что на вершине большого холма нет деревьев, да и кусты редкие, божественным вмешательствам. Мол, тут могут часто трапезничать Боги. А, значит, русские боги помогут.

Вот только воины все же сомневались, что даже с божественной помощью можно одолеть врага. Уж слишком превеликим казалось войско ордынцев. Тут было даже больше двух туменов.

— Не робей, братия! — скорее не подбадривал, а требовал Евпатий Коловрат.

Может, боярин даже и приказывал, ибо увидел, что не все его ратные люди смело смотрят смерти в глаза. Немало было и тех, у кого колени подрагивали, а глаза были от страха шальные. Уже не работало убеждение, что боги обязательно помогут рязанцам и их союзникам.

Но ведь никто не побежал. Ну или почти никто. Ночью, когда до всех была доведена информация, что наутро случится бой, всё же полтора десятка ратников ушли. И Евпатий намерено так сделал. Что будет бой можно было догадаться. А вот времени выяснять, кто же малодушный и готов побежать, не оказалось. И лучше такие убегут сейчас, а не в бою, увлекая за собой других.

Правда, не понять, куда вообще уходить беглецам, если все направления были перекрыты монголами. Разве что на юг. Так и там, как известно, должны быть где-то немалые монгольские отряды, которые пусть и не стоят в окружении, но всё-таки… Всё же на юг оставалось единственным направлением, которое могли выбрать беглецы. Однако, опасно, — с юга болота.

Боярин Коловрат обходил ряды своих ратников и требовал с них не робеть. Хотя, может быть, некоторым нужны были, скорее, слова поддержки и одобрения, чем требования и упреки.

Вот только сердце Евпатия было тяжёлым, как камень, и непробиваемым, как лучший узор [сталь] из свейского железа. Он мстил, и не понимал, как можно бояться, если ты уже душою умер. Страх должен быть только один — погибнуть раньше, чем убьешь двух-трех врагов.

Обойдя свое воинство, не забыв проверить, в том числе, готовность отряда тяжелой конницы, боярин сел за стол под навесом. Тут проходил недавно Военный Совет. А сейчас Евпатий Коловрат собирался в последний раз, перед битвой, обдумать действия. Ну и получить последние данные разведки.

— Говори! — потребовал Коловрат у десятника, которого отправлял на разведку.

— Укрывшись белыми полотнищами, мы затемно…

— Ты что, детишкам и бабам небылицы сказываешь али доклад учиняешь? — грозно спрашивал боярин Коловрат. — Нет часу тебя слушать. Говори! И тут же отправляйся на прикрытие входа на холм. В битве участие принимать не будешь.

Если для кого-то такое назначение было бы в радость, то для десятника-разведчика жестоким наказанием. Десятник бросил взгляд в сторону стоящего рядом с Евпатием дядьки и наставника боярина, сотника Храбра. Но тот был с невозмутимым видом и словно бы не замечал и не слушал, что говорит и делает воспитанник.

Кому, как не наставнику, знать, что за этой суровостью, грубостью сейчас Евпатий скрывает свои сомнения. Ведь понятно же, что сегодняшний бой — главный.

Понятно было и то, что Евпатий Коловрат привёл свой отряд в засаду сознательно. Использовал боярин Жировита, предателя Рязанской Руси, а ведь мог свернуть, не пойти к Плешивой горе. А Жировиту сперва отрубили руки, а потом, не раньше, чем через полчаса, предоставили подлому человеку возможность насладиться своей болью — и закололи.

И теперь то, что может считаться ошибкой, когда отряд вышел к засаде сразу не менее двух туменов врагов, — списывали именно на Жировита, как оправдание решению самого Коловрата. Бесчестно, немало кто это видел и понимал. Но… Сейчас с Евпатием разговаривать было невозможно. Он отвергал любую критику.

Храбр Вышатович чуть заметно кивнул головой, чтобы десятник, наконец, продолжил свой доклад.

— Токмо один выход и есть — через болото. Ордынцы же изготавливаются стрелять в нас из луков. А ещё изготовлены тысячи и пять сотен пешцев из тех, кого пленные называли хорезмийцами. По левую руку от этого отряда стоят ещё пять сотен пешцев народцев, что и не понять, кто, по правую руку — мордва, судя по всему эрзя, а иные — кто, я не разумел, — докладывал разведчик.

Болезненная, искривлённая болью и жаждой мести улыбка Евпатия означала, что примерно такой расклад он и предполагал. Потому и готовились отражать атаки пехоты.

— У них есть еще сотни две русичей. Там бабы, старики, дети…

— Собираются живым щитом выставить их? — все же не выдержал, спросил Храбр Вышатович.

— Дядька, я тебя предупреждал… Боле ни слова. Уходи прочь! — сказал Евпатий.

Храбр покачал головой. Одинокая слеза покатилась вниз по его щеке, рискуя превратиться в льдинку. Старику было горько не от того, что его прогнал Евпатий. Храбр Вышатович чувствовал ту боль, что была внутри его воспитанника. Он понимал, насколько тяжко Евпатию. Знал, но помочь ни чем не мог. Его воспитанник готовился умереть сам и погубить своих людей.

Храбр был почти уверен, что сперва ордынцы начнут закидывать камнями ту возвышенность, которую для обороны заняли отряды Евпатия Коловрата. Предполагал, что, возможно, даже и горшки с земляным маслом начнут закидывать на вершину холма. Во к чему готовиться нужно было. Но… Оказывался правым Евпатий. Готовилась атака Плешивой горы пешцами.

Ордынцы всё ещё считали возможным одолеть большой отряд Коловрата прямой силой. Ну или почти прямой, так как всё-таки засыпать вершину холма стрелами монголы посчитали необходимым.

— Коли ордынцы не почнут битву, я сам сие сделаю, — сказал Евпатий.

Но… Он остался один. Всех людей, которые раньше составляли окружение Коловрата, всех отослал от себя. Но не было времени что-то менять…

Последовали приказы. Стали проверяться те деревянные щиты, которых за последние два дня наколотили в изрядном количестве. Лучники-рязанцы стали натягивать тетивы на свои луки.

И лучников в отряде было много: чуть ли не каждый имел добротный лук, который в жизни купить не смог бы, не случись эта война. После того как разбили монгольскую тысячу, в отряде прибавилось сразу пять сотен добротных луков и изрядное количество стрел к ним. И до того трофеями взяли немало.

Ошибались монголы, которые посчитали, что смогут, не опасаясь сильного ответного града стрел, обстреливать отряд Евпатия. Хорошо обученный монгольский лучник может пускать стрелы на четыреста шагов и больше, хотя отряды, чтобы уверенно поражать противников, стреляли за триста шагов.

Конечно, стреляли не прицельно, а по навесной траектории. И, прежде всего, был расчёт не на меткость, а на кучность полёта стрел. Но мало кто мог отвечать и за триста, и уж тем более за четыреста шагов монгольским лучникам. Так что порой они обстреливали абсолютно безнаказанно своих врагов, а когда те начинали наступление, просто откатывались в сторону, продолжая поливать стрелами противников.

И об этой тактике прекрасно знал Коловрат. Потому требовал от своих воинов, чтобы они учились натягивать и стрелять из монгольских луков так далеко, как это могут делать и сами ордынцы. Получалось далеко не у всех, но здесь было ещё и такое преимущество, как возвышенность. Стрелять с вершины холма русским ратникам несколько сподручнее. И полёт стрелы, если и не сравним с тем, как лучник врага будет пускать стрелы, то сопоставим с их позицией.

Монгольские конные лучники выдвинулись резко, неожиданно, когда боярин Коловрат уже сам хотел начинать сражение.

— Стрелы! — закричали десятники и сотники.

Евпатию не нужно было отдавать приказы, чтобы массивные деревянные щиты стали подниматься словно из-под земли. Сколоченные из толстых грубых досок, щиты приподнимались и ставились на подпорки. Под них тут же ныряли русские ратники, выстраивались в две-три плотные линии, прячась за защитой.

Евпатий не прятался. Он вышел вперёд, встал перед щитами, вознёс руки к небу, словно бы призывая на себя смертельный дождь из монгольских стрел.

В это время наставник качал головой. Храбр говорил Евпатию, что если боярин будет сражён стрелой, то, как минимум, половина его людей — тех, кто на смерть идёт с именем боярина Евпатия Коловрата, — разочаруется, поверит в то, что не таким уж и неуязвимым является их любимец богов.

Но Коловрат слушать никого не хотел. Месть, жажда погибнуть, но взять с собой как можно большее количество врагов, затуманила его рассудок. Он ещё не успевал заснуть — только закрывал глаза, как видел погибшую свою семью. Они требовали отмщения, они звали его к себе.

В подробностях, которые здравый рассудок не может представлять, Евпатий словно наяву видел, как ордынцы насилуют его жену, а после топчут конями. Для него будто бы время остановилось, стало текучим, вязким, он видел, как медленно разрубается плоть его старшего сына, его надежды, того, в кого душу и силы вкладывал боярин, воспитывая достойно.

А потом он всё же засыпал, и вся эта история прокручивалась ещё и ещё раз. За ночь, порой, он видел и пять, и шесть раз практически один и тот же сон, лишь в котором менялись некоторые подробности, как правило, наиболее ужасные и бьющие прямо в сердце Евпатия.

Оттого и сердце становилось тяжёлым и жёстким, чтобы с ума не сойти. Так думал Евпатий, но наставник смотрел на своего, да, почитай, что и сына. Смотрел, ничего не говорил, ибо понимал, что слова канут в Лету и не возымеют должного действия. Но слёзы стекали по щекам мужчины, пробираясь через уже не такую плотную седую бороду.

— Вжух! Бдым-бдым! — свистели стрелы и ударялись в щиты.

Некоторые монгольские наконечники лишь застревали в древках и не причиняли пока никакого существенного урона.

— Други мои! Глянь, сколь много даров ордынцы нам прислали. Нынче, коли соберём все стрелы, так увеличим колчаны свои, — бахвалился один из ратников.

Евпатий недовольно посмотрел в ту сторону, откуда только что раздался этот шутливый крик. И он знал, что за шутками и весельем зачастую скрывают люди свои страхи, неуверенность, боль. Если бы не начало боя, то Евпатий мог подойти и плёткой хлестануть, ну или ударить рукой такого весёлого ратника.

Обстрел стрелами продолжался. Евпатий стоял. И, действительно, ни одна стрела не попала в него так, чтобы пробить броню. Ведь не голым стоял Евпатий и принимал на себя такой вот смертельный дождь. Сверху на нём был пластинчатый доспех, следом шла куртка из толстой шерсти. Дальше — ещё и кольчуга, стёганая куртка…

Так что пробить даже бронебойной стрелой подобное одеяние Коловрата было невозможно. И на голове у него, кроме шишака, ещё был и капюшон из кольчуги. И поножи были, и монгольским войлоком плотно обмотаны ноги. Так что даже прицельный выстрел с пятидесяти-семидесяти шагов не должен был пробить броню Евпатия Коловрата.

Получалось, что не настолько он уж и потерял рассудок, выходя вперёд и будто бы обращаясь к летящим стрелам, чтобы те его смертельно не ранили. Пять стрел попали-таки в Евпатия, но существенного урона ему не принесли. Так, лишь незначительные болезненные ощущения, и в будущем — синяки. Учитывая то, что будущего, скорее всего, и не будет, он вовсе не обращал внимания на такие мелочи.

— Луки! — взревел Евпатий Коловрат. — Лучники бей!

Как только поток стрел от ордынцев стал уменьшаться, боярин решил отвечать.

Русские лучники — ну а большинство, скорее, не лучники, а лишь те, у кого есть луки и кто худо-бедно умеет с них стрелять — выходили из укрытий. Далеко не отходили, выстраивались в линию буквально шагах в десяти от щитов. И можно было думать, что они будут стрелять, даже не понимая, куда полетит стрела. Однако в щитах были прорези — щели, через которые командиры могли посмотреть, где именно находится противник, и решить, куда и как стрелять лучше. Полет стрелы командира — первый, с указанием направления.

— Ордынские пешцы! — закричали воины. — Выходят пешцы!

Но Евпатий и сам видел, что враг собирается идти на приступ холма. Видел и улыбался. Вот таким решением враг даёт возможность Евпатию как можно больше убить врагов.

— Бей! — стали отдавать приказы десятники и сотники лучников.

И тут же не менее тысячи русских стрел полетели в сторону врага. Стрелял со своим десятком и сотник Андрей, оказавшийся в этом бою без своей сотни. Но и тот большой десяток, состоящий из шестнадцати лучших лучников отряда Евпатия Коловрата, стоил, может, и целой сотни воинов, чья специализация — точно не стрельба из лука.

Град стрел устремился в монголов и их союзников с холма. И большинство этих стрел летело в тех пехотинцев, которые сейчас начинали выдвижение к холму. У Плешивой горы пролилась первая кровь в бою. И кровь эта была ордынская, или тех приспешников, которые стали на сторону монголов.

Русские воины откровенно смеялись над врагом, который не мог восходить на вершину. Рязанцы порой даже забывали пускать стрелы и кидать камни в ордынских пешцев, увлекаясь нелепой картиной внизу. Ордынцы карабкались по склону, проскальзывали, сползали вниз, увлекая за собой тех, кто карабкался ниже. Ночью немало было воды вылито на склоны холма, и теперь там образовалась ледяная корка.

Но далеко не все вражеские пехотинцы выглядели смешными. Кто втыкал нож в корку льда — шёл дальше, уворачивался от летящих камней, прижимался ко льду, когда видел поток стрел.

— Лучники! Продолжай бить! Быстрее! — взревел Евпатий Коловрат, когда понял, что часть его отряда словно бы решила отдохнуть.

С другой стороны, на протяжении более двух минут монгольские луки натягивались русскими руками и пускали стрелы. И это требовало немалых физических усилий. Но Евпатий даже думать о подобном не желал.

— Стреляй по монгольским конным! — пуще прежнего закричал Евпатий.

Он заметил, что монгольские конные лучники подошли к холму слишком близко. Их было около пяти сотен. И если с пешцами, как считал боярин, можно и на мечах, и на топорах совладать, то конных нужно бить их же оружием, тем более, когда они сами подставляются.

— Конные тяжёлые — приготовься! — последовал следующий приказ Евпатия.

Было видно, что между основными войсками двух туменов и теми ордынцами, что выдвинулись, образовалось расстояние более чем в версту. И на этот случай Евпатий собирался использовать неожиданный удар.

Два дня рязанцы и примкнувшие к ним охочие люди не только щиты сколачивали, но ещё и делали в стороне достаточно пологий спуск, чтобы могла пройти конница: пусть даже и только три всадника по той дороге имели возможность просочиться. Там же вырыли и небольшой ров, через который накинули щиты из брёвен, способных выдержать тяжёлых ратников.

В бой шла его ближняя дружина. Это была сотня. Казалось бы — всего лишь сотня, но закованные в броню бойцы с копьями наперевес должны были тараном пройтись по низу холма. И такого количества хватит, чтобы внести еще большую сумятицу в рядах степного войска.

Евпатий увидел, как сразу две головы показались у его ног, вскарабкались-таки вражины. Удар! Своей ногой боярин бьёт в голову одного из вражеских пешцев. Тот взмывает вверх, падает на ледяную корку, скатывается вниз, сшибая по дороге ещё четверых врагов.

Евпатий извлекает из ножен сразу два меча и одним из них — левой рукой — бьёт по ключице ещё одного противника. Звенит металл, по кольцам кольчуги проскальзывает русский клинок и разрезает горло хорезмийскому пехотинцу.

С криком, улюлюканьем, слева от Евпатия — с невидимой для врага стороны холма — в бой устремляются тяжёлые рязанские конные. Перестроиться в линию или клином русские не имеют возможности: конные атакуют построением в три всадника.

Но самое главное — ошеломление, неожиданность, когда враг явно растерялся. Построением в три всадника казалось, что пеших лучников и пехотинцев врага атакует далеко не сотня, а как бы и не тысяча русских, закованных в броню, воинов.

Монгольские лучники успевают перенаправить свои луки в сторону новой угрозы. Стрелы летят в тяжёлых конных, частью врезаясь во всадников или в покрытых бронёй лошадей. Два, четыре, десять русских ратников на конях сражены. Чаще всего удара бронебойных стрел монголов не выдерживала защита лошадей. А погибель лошади — это, считай, и погибель всадника.

Но вот уже и копьё вырвавшегося вперёд ратника бьёт в грудь одного из пехотинцев. Ловкий рязанский воин, несмотря на то, что набрал большую скорость, выдёргивает копьё из груди врага, тут же его перехватывает удобнее и уже следующего колет.

Словно бы раскалённый нож по маслу, проходит ближняя дружина Евпатия Коловрата через врагов. Те частью рассыпаются, есть те, кто, обезумев, откровенно убегает от новой опасности. Другие облепили склон холма и не могут помочь своим соратникам.

А в это время летят стрелы с холма, звенит сталь, начинается рубка на вершине. Но здесь рязанцы и их побратимы оказываются в большинстве. И сложно, вскарабкавшись на склон, тут же принять боевую стойку и не пропустить первый же удар, которым чаще всего русские и ранили или убивали своих врагов, скидывая их вниз. Кто и большими рогатинами скидывал и колол степных воинов.

Тяжёлые русские конные, прошив построения врага и проскакав ещё не больше двухсот шагов, тут же устремились обратно. Рискованная вылазка оказалась удачной. Второй такой может не получиться. Сейчас монголы были не готовы отправлять организованный отряд наперерез русским тяжёлым конным. Но такие отряды уже готовились вступить в бой. Не успеют сейчас, но выдвинутся вперёд, чтобы больше русские тяжёлые конные не посмели столь дерзко, но невероятно успешно бить ордынцев.

Зазвучал рог, закричали монгольские командиры, враги стали откатываться.

— Вперёд! — выкрикнул Евпатий Коловрат и, подавая пример остальным, стал спускаться по склону.

Тут же он поскользнулся, упал на спину и стал скользить вниз. Выставив ноги вперёд, он до самого низа склона холма сбил ещё четверых ордынцев. Подумав, что их командир подаёт пример, как действовать, так же стали скатываться с горки и другие.

Для многих это было болезненно: лёд почти везде был потрескавшийся, во многих местах успел подтаять от горячей крови завоевателей, обильно поливавшей склон в этой сече. Но там, где русское седалище упиралось в землю и не хотело скатываться дальше, воины подпихивали себя руками, продолжая устремляться вниз. Правда чаще железо, кольчуги русски, доламывали ледяной покров.

«Рязанские горки» — именно так могли бы назвать этот тактический приём в будущем, если бы о нём хоть кому-то стало известно.

Спустившись вниз, русские ратники быстро вставали: тут уже льда не было — его вытоптали вражеские пехотинцы.

Евпатий с упоением рубил налево и направо. Он был без щита, в обеих руках мечи. И никто не мог сравниться с тем числом убитых врагов, что оставлял после боярин.

Победа… Теперь монголам нужно переосмыслить, что произошло, подготовиться к новому бою. Они потеряли не менее тысячи человек, при этом почти что не нанеся урона рязанцам… Такого отпора Субэдей давно не получал.

От автора:

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг — грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться.

https://author.today/reader/438955

Глава 5

Поселение

7 января 1238 года.

— Вжух! — стрела, пущенная мной, устремляется в сторону дерева, стоящего метрах в шестидесяти.

— Да что ж такое? — возмущаюсь я.

Было острое желание бросить к чёрту этот лук и больше не браться за него. Тем более, что рядом же лежал арбалет. И вот с него я стрелял вполне даже… Да чего уж там. С него я стрелял отлично, если сравнивать с навыком стрельбы из лука.

Но не могу отказаться я от такого верного и мощного, оружия, как лук. Тем более что знаю, как стрелять. Мышечная память срабатывает. Но… не понимаю, чего не хватает, когда и мышцы под то заточены, и глазомер хороший, и желания предостаточно. Но признаваться в том, что я не умею стрелять из лука — последнее дело. Как я и не умею?

Нечасто получалось уйти в лес для того, чтобы потренироваться в стрельбе из лука. Все дела да заботы. А если нужду справить, так для этого у нас два туалета на территории поселения. Один так и вовсе теперь почти что с хорошей «седушкой», «элитный». По грибы я не хожу, да и выгребли их по округе вёрсты на три, там точно уже нет грибов. Но, если не считать только те «фермы», что мы разводим внутри поселения. Вешанки удивительно хорошо растут на поселении, особенно, если за ними присматривать и подкладывать на утепление щепу. Так что редко получается побыть одному и пострелять.

Выдыхаю… успокаиваюсь… Беру лук, накладываю стрелу, поднимаю оружие, одновременно натягивая тетиву. Жду, пока пройдёт порыв ветра… вдох… выдох… и…

— А что ты тут делаешь?

— Бдын! — тетива спускается, стрела летит шагах в десяти мимо цели.

— Да кого черти принесли? — озверяюсь я.

— Это кто ещё чертей вспоминать должен? — возмущалась Танаис. — Я отошла по своим нуждам, а тут и ты. Следишь за мной?

— Могла справлять свои нужды в ином месте, — пробурчал я, при этом любуясь девушкой.

Это что же получается? Из меня рисуют какого-то извращенца, который ходит, подсматривает за девицами?

— Коли справила нужды свои, ступай себе! А я ещё спрошу со своих людей, с чего это ты по лесу бродишь без пригляду, — сказал я, собрав волю в кулак, отвернувшись, чтобы не таять, словно бы тот пацан от красоты девушки.

Видно было, что такой грубости она не ожидала. А мне ещё одну зарубку на нос нужно поставить — чтобы никогда не расслаблялся и всегда ожидать, что кто-то может подкрасться. Слишком увлекаюсь процессом и не «слушаю» лес.

— И вовсе я не нужды справляла. За тобой пошла, — сказала Танаис, резко развернулась, направилась прочь.

— Да стой ты уже, коли пришла! — выкрикнул я.

Девушка, игриво улыбаясь, словно ожидала моего окрика, развернулась, отправляя в полёт свои сине-чёрные волосы. М-да. Говорят в народе, что и на старуху бывает проруха, а любви все возрасты покорны. Но чтобы у меня вот так кровь вскипала, да от одного вида девчонки?.. Нет, даже о мыслях не могу её называть девчонкой. Ещё больше чувствую себя старым извращенцем.

Впрочем, Беляна для меня, того далеко не молодого человека, который провалился во времени, также в дочери годится, а в нынешнем моём облике так вроде бы даже Беляна и на год или два старше. Но до конца принимать свою нынешнюю сущность я пока не научился.

— Ты откуда славянское наречие знаешь? — спросил я.

— Так, воспитывалась я больше матушкой своей, Еленой Годемировной, дочерью ближнего боярина князя Переяславского. Князь тот отдавал дочь свою за хана кипчакского. Так и матушка моя пошла за княжной — подругой. А нынче… — было видно, как резко игривые глаза девушки наполнились болью и горестью. — Нечего мне откровенничать с тобой. Ты вон в дерево хоть бы попал раз. Что за ратник, коли вкось и криво стрелы пускаешь!

Вновь глаза девушки загорелись ярким пламенем, и она заливисто рассмеялась.

— По что лук берёшь, коли не ведаешь, с какой стороны стрелу укладывать? — сказала она, заливаясь смехом.

А вот это было ударом по моему самолюбию. Значит, она здесь уже достаточно давно и наблюдает за мной. Может, поэтому я сегодня ещё ни разу и не попал? Чувствовал же, что вроде бы кто-то наблюдает за мной.

— Я також посмеюсь с тебя и с твоих мужей, когда отпущу вас в лес да Лешему накажу, как бы крутил вас. А ещё… коней заберу ваших, — говорил я и внутренне сжимался.

Ну как же так? Ведь наш разговор сейчас напоминает больше беседу мальчика и девочки в песочнице. Правы те, кто утверждает, что влюблённые обязательно хоть немного, но сходят с ума. Или уж точно начинают вести себя неадекватно, вопреки логике и здравому смыслу.

В прошлой моей жизни у меня как-то не получились бурные отношения. Вообще всё буднично произошло, и женился я без каких-либо ухищрений и ухаживаний. Мимолётно познакомились в поезде. Она — ехала в институт, а я — в военное училище. Писали друг другу письма, когда я был на казарменном положении, и нас разделяли сотни километров.

А при первой же встрече, как полушутя и писали в письмах, пошли, да подали заявление в ЗАГС. У родителей Машки были связи — нас расписали почти в тот же день. Вот и вся история любви. Хотя нет, любили мы друг друга до самой моей смерти. И никогда по сторонам я не смотрел.

Так что можно сказать, что опыта общения с женщинами я практически никакого и не имею. С чужими женщинами. Ну, кроме как по-дружески общался. Хотя, хватало моментов в жизни, но я постоянно сдерживался, будто бы что-то или кто-то отворачивал меня от измены.

— Ну, если ж ты узрела, что дурно я стреляю с лука, так научи. Некогда, как сказывают, я был одним из лучших стрелков Рязани. А после, как, почитай, в бою сгинул, да заново ожил, многому разучился, — сказал я, словно бы парень в пубертатный период, всем своим видом моля, чтобы у меня появился такой вот наставник, тем более вот такой.

Танаис вновь серьёзно на меня посмотрела.

— Ты сражался супротив чингизидова внука? И сколь его шакалов ты изрубил? — девушка сжала зубы и говорила с такой ненавистью, что даже я ощутил эту боль внутри неё, которую она хочет спрятать за своими шутками и забавами.

Хотелось похвастаться. Малец, сражающийся в моей голове со взрослым адекватным человеком, явно хотел приукрасить подвиги, а может, и сочинить какие небылицы, чтобы только удивить девушку.

— Многих, — скупо ответил я.

— Иной бы стал похваляться. Сказал бы, что и десяток, и два изрубил врагов, — вроде бы как похвалила меня дочь половецкая.

Внутренне усмехнулся. А ведь, действительно, может, не два десятка, но около этого — я и мой реципиент — врагов убили.

— Ну, будет… Ты стоишь неправильно, — сказала Танаис.

А я и не сразу понял, что начался урок по стрельбе из лука. Да уж, образа альфа-самца и превозмогатора из меня не вышло. До чего дошло? Меня, главу поселения, дружинного десятника, девица учит стрелять из лука!

Как бы мне ни хотелось, чтобы эти уроки продолжались дольше, через полчаса мне пришлось завершить наше занятие. Да и наше общее отсутствие долгое время кидало тень на некоторые обстоятельства. Ещё подумают чего… Впрочем, пусть бы и думали, но в этом случае мне где-то жаль Татьяну… Танаис.

Как мне кажется, женщины моего поселения будут готовы мириться с тем, чтобы рядом со мной была кто-нибудь из них, но точно окрысится на Таньку. Тьфу ты… Танаис.

— Мы хотели бы пока остаться при вас, — сказала девушка. — Это возможно?

Я было возликовал, но вновь победил, ну или временно угомонил внутри себя влюбленного юношу.

А можно ли? Разве же не этого я хотел, что бы поселение крепло? Этого. И по всему выходит, что Воины мне нужны. Та же Танаис явно не уступает в искусстве стрельбы из лука Лихуну. И это уже боевая единица, ну если относится к девушке предельно рационально, без лишних эмоций. И с ней еще три бойца.

При таких раскладах, не выходит ли, что мы становимся не слабее соседей-бродников? Весьма вероятно.

— А готовы ли вы постоять за меня? Али жить какое-то время желаете, а выплатить положенное, в том числе и воевать, — нет? — спрашивал я.

— Готовые и ратиться, — высоко подняв носик, горделиво сказала девушка.

Руководствуясь внезапно обрушимся потоком эмоций, я подошел к Танаис, приобнял ее, и… Какие же сладкие ее уста!

— Ай! — усмехнулся я, когда девушка сперва подалась на мой поцелуй, а потом укусила губу.

Но сперва же подалась!

— Ты! Да как смеешь! — засуетившись, ворочая головой из стороны в сторону, разметая свои чернявые волосы, девица искала где оставила свой лук.

— Вот это ищешь? — усмехнулся я. — Не убить же ты пожелала меня, за то, что посчитал тебя первой пригожей за всех?

— Не для тебя ягодка созревала! — буркнула девушка.

— Может и не для меня. То жизнь покажет, — сказал я, делая шаг на встречу.

— Не подходи! — сказала девушка, извлекая нож и направляя его на меня.

— Лук свой забери. И можете оставаться, пусть Глеб Вышатович подойдет, оговорим с ним условия. Что до тебя… По нраву ты мне. Но без твоего желания, более не приближусь. На том мое слово. А губа моя заживет, сама захочешь, приходи… Уж больно сладки твои уста, — сказал я, передал лук девушке, отвернулся и пошел в поселение.

— Вжух! — пролетела с метре от меня стрела.

Захотела бы, попала в спину. Она может, хорошо стреляет.

— В наступный раз я убью тебя! — выкрикнула Танаис.

— Тебе не простят этого наши общие дети! — отшутился я.

Стало спокойнее, поймал свою волну, уже не так давил пубертат на мозг. Хотя… Ну и впрям уста у нее сладкие, такие невинные, неумелые. Чертовка, да и только!

Я направился на поселение. Урок от Танаис был усвоен и что-то даже начало получаться. По крайней мере, в статичную цель, при условии, что не стану забрасывать тренировки, уже через неделю буду стабильно попадать. А там, гляди и частью вспомню навыки, а частью наработаю.

Появилась у меня ещё одна завиральная идея. И для этого мне нужен… как это ни странно, но ювелир.

И нет, я не собираюсь заказывать у ювелира какие-либо драгоценности для подарка Танаис. Наверное, было бы странно заплатить девушке всего лишь за один урок или мастер-класс по владению луком сразу же драгоценностями. Ну а платить за «кровавый поцелуй», когда она прокусила мне губу, еще более ущербное решение. Я, конечно, под большим впечатлением от девчонки, но не настолько же голову потерял.

Я хотел создать задел на будущие диверсионные операции.

— Смотри! — сказал я нашему ювелиру, который сейчас кто угодно: дровосек, сортирокопатель, рыбоскладальщик, но не представитель той профессии, которая должна была бы его не просто кормить, а закармливать.

Я протягивал медную пайцзу.

— Вот точно такую же, но серебряную сделать сможешь? — спрашивал я и поспешил добавить: — Только никому об этом знать нельзя.

— А чем платить за работу? — включил торгаша мастер.

— Ну не медью. Может, шубейку тебе не бобровую, а лисью дам или даже соболиную. Плата великая — абы дело спорилось и сладилось так, как мне потребно, — сказал я.

В голове крутятся мысли, как можно было бы использовать серебряную разрешительную табличку от монголов. Конечно, есть много условностей, о которых даже я знаю, но наверняка не обо всех. К примеру, нужно обязательно знать, ссылаться на того хана или темника, который якобы выдал эту самую пайцзу. И тут можно нарваться на неприятности. Уж серебряную пайзцу многие монголы должны знать кому она выдана. И тут нужно козырять именем или кого из Чингизидов, или других темников.

Но лучше, чтобы эта подделка у меня была, чем её не было. Когда настанет время и придёт час расплаты и бурной диверсионной деятельности, мне такой артефакт пригодится.

— Сделаю, — спокойно ответил ювелир. — Сложно будет, так как у меня нет ничего из нужного, даже инструмента, но сделаю. За соболиную шубу и двойную долю еды…

— Ты не наглей! — усмехнулся я.

— Тогда за шубу! — согласился мастер.

Дальше день прошел в работе, тренировках. Удавалось забывать тот поцелуй и тот растерянный вид Танаис, который она демонстрировала мне в лесу. Рабочий пот — он вышибает дурь.

А потом я пошел к себе, в новый дом. И тут была женщина, которая во всем хороша, красива, не глупа, хозяйственная, судя по тому, какая чистота была в доме. Но… Вот чего еще не хватало? А ведь не хватало же!

— С чего ты пригорюнился? — спрашивала Беляна.

И что ей ответить? Что был с ней, а думал о другой? Такая история для меня, человека уже изрядно пожившего, не просто в новинку, а в диковинку.

— Ты был со мной, а словно бы и не было тебя рядом, — чуть ли не плача сказала женщина, с которой я хотел забыть другую женщину.

Мы лежали на кровати, на мягкой соломе, поверх которой были положены сперва шерстяная ткань, а после и шёлковая.

Небо было пасмурное. Если бы я находился в своём шалаше, то, конечно же, ничего бы и не видел. Но здесь, в доме Власта, в его уже бывшем доме, было сразу два очага, сложенные из камней и обмазанные глиной. Они давали достаточно тепла, чтобы лежать вот так, не укрываясь, имея возможность рассмотреть тела друг друга. Для этого же и был свет — приглушённый, тусклый, но долженствующий ещё больше навевать романтизма, наделяя таинство близости мужчины и женщины особым флёром.

Нет, ничего этого не было. И я изрядно нервничал по этому поводу. Ну вот же она — истинная красотка, податливая, неискушённая в любви, готовая угодить, сделать время пребывания с ней незабываемым.

Ведь всё складывается. И Беляна действительно умница. Но… как там в народе говорится? «Любовь зла, полюбишь и козла?» Козла я не полюбил, Бог миловал. Но вот, похоже, что одна «козочка» мне точно приглянулась.

Сходить, что ли, к бабке Ведане да попросить какой-нибудь отворот? Ведь совершенно очевидно, что вот в этой своей страсти к Танаис я, скорее, приобретаю проблемы, чем решаю их. Не верю в это. Но мало ли…

Головой понятно, но другие части моего тела, как, похоже, и душа, уже мало мне подвластны.

— А можно я переселюсь к тебе? — просто и непринуждённо спросила Беляна. — С сыном.

Наивная простота. А может быть, и нет? Вот сейчас думаю, что ответить, и не нахожу. Как я могу отказать женщине с ребёнком пожить в достаточно просторном доме, который для себя строил мятежный архитектор? Да будь я трижды главой поселения, но как-то совесть не позволяет занимать такие жилые пространства, когда другие спят спиной к спине.

— Да, ты можешь приходить с сыном и здесь жить, — ответил я. — Но помнишь ли наш уговор?

Она кивнула в знак согласия. И этот кивок явно дался женщине нелегко.

— Ты можешь здесь жить, но супружничать более мы не будем, — сказал я, поднимаясь и натягивая шаровары.

Я не видел, но чувствовал, что Беляна сейчас плачет. Никогда в своей жизни — ни в этой, ни в прошлой — я не был в таком состоянии, когда мне приходилось отказывать женщинам. Так повелось, что в прошлой жизни сердце было занято: повстречав однажды девушку, я связал с ней свою жизнь.

Может быть, это и уникальный случай, но, несмотря на многие мои отлучки, командировки, иных женщин у меня не было. Да и мой организм столь бурно никогда не требовал близости с женщиной. Сейчас же я испытываю просто ураган эмоций, с которыми сложно совладать даже сознанию изрядно пожившего человека.

Светало. Правда, из-за пасмурного неба сложно было рассмотреть очевидные проблески рассвета. Я сидел на лавке за столом, которые ранее были сооружены также Властом. Хорошо он всё-таки обустроился. Жаль, что приходится учить уму-разуму этого человека, который, действительно, талантливый строитель.

— Дозволишь, голова? — задумавшись над бренным бытием, а на самом деле так и ни о чём, я не заметил, как подошёл Мирон.

Это тот самый мужик, которого мы спасли, когда монголы оставили его умирать, проломив череп. Он удивительно быстро шёл на поправку. Да здесь вообще удивительно быстро выздоравливают. Уже и Лихун, по крайней мере, нужду свою справляет самостоятельно, выходя из дома.

— Решил наконец рассказать, кто ты? — пустым, словно бы отрешённым голосом спросил я.

— С чего ты решил, что я скрываю о себе тайну? — с удивлением в голосе спросил Мирон.

На самом деле, я лишь только слегка подозревал, что этот мужик не простой. Это потом можно было увидеть, когда его лечила Ведана и он находился без чувств, что тело мужика тренированное, такое, как может быть у настоящего воина. И можно было ему и дальше гнуть свою линию, что он кузнец, но я видел прежде всего воина, пусть и изрядно схуднувшего.

— Говори! — сказал я.

Даже не потребовал, а просто сказал, так как чувствовал себя опустошённым, уставшим, выгоревшим.

Мирон молчал. Я его не торопил.

На самом деле, меня бы более чем устроило то, что Мирон оказался бы кузнецом. По крайней мере, когда произошло знакомство с ним, он таковым и представился. Утверждал, что из Гомеля, вёз рязанскому князю заказ на оружие. В основном топоры, с десяток мечей, наконечники копий и пять пластинчатых доспехов.

Мирон говорил вполне убедительно. Однако это бабка Ведана, видимо, вселила в меня сомнения. Всё повторяла:

— Зла от него не чую, но он лжёт.

И как бы я ни отстранялся от всего этого мистицизма и ведьмовства, но все вокруг верили Ведане. Прислушивался к ней и я.

— Мирон, мне тайны на поселении не нужны. Я спас тебя, мы делились с тобой лучшей едой. Дети меньше молока пили, чем ты. Так что говори, если есть какой камень за душой. Пользы от тебя пока нет никакой. Я должен знать, чем ты выгоден мне и поселению, — немного раздражаясь, и даже радуясь этому, говорил я.

Да, я даже порадовался негативным эмоциям. Складывалось ощущение, что настолько опустошён, что не могу ничего чувствовать. И как жаль, что я не обладаю какими-то способностями, которые бы отличали меня от других людей. И я устаю, как и другие, рефлексирую, а хотелось бы этого избегать. Правда, собирался заниматься самокопанием лишь до того момента, как прозвучит побудка на поселении и начнётся новый день, новая работа. Все же получалось брать себя в руки.

— Я подручный князя Ярослава Всеволодовича, — признался Мирон.

Я, конечно, этим фактом заинтересовался, но не понимал, в чём же здесь такая большая тайна.

— Князь Ярослав Всеволодович зело желал взойти на стол Владимирский. Оттого я разузнавал всё о князе Юрии Всеволодовиче, его сынах…

— И что с того? — спросил я.

Было бы глупо и недальновидно со стороны Ярослава Всеволодовича, если бы он оставил без внимания своего брата. Ведь согласно лествичному праву, именно Ярославу положено наследовать Юрию. Вот и присматривает за своей вероятной вотчиной.

— Так-то оно есть… Зело разумно — кабы приглядывать за тем, что наследовать можешь. Токмо…

— Ты если взялся говорить, то продолжай! — сказал я.

Уже было видно, что поселение просыпается. А мои глаза то и дело смотрели на холм, возле которого разгорелся огонь. Значит, уже и там проснулись наши гости. Гостья. И может быть она сейчас вспоминает наше общение в лесу?

— В разговор Ярослав вступил с ордынцами. Просит их отдать ему опосля разорения Владимиро-Суздальскую землю. И с новгородцами тут же уговаривается, кабы Новгород без злодеяний ордынцев оплачивал дань им. Кабы не пошли они на Новгород.

С меня тут же сошло всё наваждение. Все эти переживания, что только что я ощущал, вмиг показались чем-то несущественным. Даже встал.

— Говори дале! — жёстко потребовал я.

— Так всё… Искали у меня ордынцы табличку медную. А тот сотник ордынский, который схватил меня, и слушать ничего не хотел. Притом, что был у него толмач, — Мирон продолжал говорить, будто бы на исповеди. Или нет — словно у следователя даёт чистосердечное признание: — Узрел я то злочинство, которое творят ордынцы. Не могу держать более в себе это. Воля твоя — как ты поступишь.

Как-то пока я не готов вступать в большую политику, осуждать, или поддерживать того же Ярослава. Хотя, у меня были мысли по нему и в прошлой жизни. Что-то не чистое было за душой Ярослава, все указывало, что, хоть и частью, но он предал Русь. А его сын… Александр Невский так же противоречивая фигура.

И что мне делать с такой информацией? А пока что и ничего. Усиливаться нужно, чтобы иметь возможности. Вот этим и займусь в плотную.

Глава 6

Плешивая гора.

6 января 1238 года.

Субедей сидел в своём шатре и пребывал в печали. Конечно же, этого своего настроения он никогда не покажет подчинённым. Что такое воинский дух и насколько на него имеет влияние настроение командующего, пожилой монгольский военачальник знал прекрасно.

— Старею ли я? — сам себе задал вопрос Субэдей.

Было с чего спрашивать. Пожалуй, впервые за время этого нашествия на Русь багатур и темник, взращённый ещё романтическими образами войны, нашёл, кого пожалеть. Ему на самом деле было жалко убивать боярина, который смог вокруг себя собрать большое количество войск, бросить вызов всему войску монголов и их союзников. Смело, отчаянно, самопожертвованно, как некогда поступал и сам Субэдей.

И ладно бы, если этот вызов был бы безумным, не подтверждённым хоть какими-то существенными действиями и мотивами, кроме как умереть. Евпатий Коловрат, на самом деле, притормозил операции монгольского войска. И будь русичи расторопнее и чуть более дружелюбны между собой, что очень сложно пришлось бы монголам. Может быть и на соглашение пошли бы. Ведь цель — это не захватывать лес. Цель — всю степь покорить. А для этого нужно идти в Венгрию.

Конечно, Бату-хан никогда не признается своим родственникам, чингизидам, что остановился вынужденно, так как нет никакой возможности и очень опасно продолжать наступление, когда на хвосте монгольского войска висит столь многочисленный отряд успешно воюющих русичей.

Так что вроде бы как монголы проводят перегруппировку, формируют караваны и отправляют их глубоко в степь к стойбищам. На самом же деле Бату выжидает, когда его военачальник, опытный, но не растерявший свою сноровку, Субэдей решит, наконец, вопрос с почти полуторатысячным отрядом мстителей.

Первая попытка уничтожить отряд рязанцев закончилась крахом. Почти что тысячу своих воинов потерял Субэдей. Но понял, что без машин взять боярина Коловрата нельзя.

— Хозяин, пришли ваши боевые зодчие, — сообщил русский раб.

— Напои их чаем, а потом пусть зайдут, — сказал багатур.

«Жаль тебя убивать будет, уж больно смышлёный оказался», — подумал Субэдей.

В какой-то момент он даже думал сделать из этого русского раба ещё одного себе помощника. Однако Лепомир справлялся со своими обязанностями более чем хорошо, и багатур был им доволен. Видить же вокруг себя множество помощников из русичей военачальник не стремился.

Субэдей уже успел убедиться, что среди русских достаточно немало людей, которые любят свободу и готовы за неё драться. Он для себя решил, что нужно обязательно ломать через многие смерти этот народ. Нечего жалеть тех, которые могут, как и монголы, жить свободой.

— Их нужно починить и направить их силу для пользы потомков Великого хана, — вслух произнёс военачальник.

Он не разучился мечтать, фантазировать. Багатур, несмотря на свой уже почтенный возраст, всё ещё мало отличался от того кузнеца, который вместо уважаемой профессии, почти что беззаботной жизни, выбрал войну и пошёл за Великим ханом. Те порывы, которые испытывал Субэдей в молодости, лишь обросли опытом и удивительным образом наложились на здравый смысл и мудрость военачальника.

Так что он мечтал, чтобы русичи вошли в состав Великого ханства, и русские ратники, которые вот так героически умеют сражаться, бок о бок с монголами, конечно же под властью Степного народа, бились на самых окраинах Великой степи — с венграми, ну а после продолжили покорять китайцев.

Эта мечта противоречила тому, что сейчас происходило. Завоеватели не щадили тех, кто поднимал свой меч и стремился защититься. Всех этих вольнолюбивых людей уничтожали не жалеючи, чтобы следующее и последующие поколения оставались покорными и с ужасом думали о том, что Степь обязательно вернётся, если только перестать платить дань.

Багатур усмехнулся. Он представил, как сейчас китайский инженер Ли Сучен и арабский его коллега, Мухаммед ибн Саид, пьют ненавистный для всех, кроме монголов, чай. Это нужно еще привыкнуть, или родиться монголом, чтобы пить напиток, который становится тягучим из-за большого количества добавленного в него жира, а порой и крахмала.

Но багатур всегда поил этим напитком своих подчиненных и гостей, лишний раз демонстрируя, кто властен над людьми. Они делают то, что не сделали бы никогда, если бы не были вынуждены.

Но через десять минут оба инженера стояли в низком поклоне на входе в походную юрту багатура.

— Сколько времени вам нужно, чтобы достроить наконец камнемёты? — строго спрашивал Субэдей.

Оба инженера переглянулись. Они уже давно работают в паре и смогли соединить инженерное искусство, создавая для монголов нечто особенное — то, чем ещё не могут похвастаться даже арабы или китайцы, но по отдельности.

— Дай нам, Великий багатур, ещё два дня, — отвечал за двоих Ли Сучен, лучше владеющий монгольским наречием.

— Уже сегодня вечером у меня должно быть два камнемёта. Ещё десять вы доделаете за два дня, — спокойным тоном сказал монгольский военачальник.

Практически синхронно оба инженера сглотнули подступивший ком к горлу. Такой спокойный, даже, казалось бы, и дружелюбный тон багатура отнюдь не означал, что можно возражать или же рисковать и не сделать в срок требуемое.

Таким же, казалось бы, безразличным взглядом Субэдей уже не раз смотрел на то, как разрывают нерадивых исполнителей конями, или в горло льют раскалённую медь.

— Если завтра два комнемета не будут готовы, а еще пять достраиваться, бы будете разорваны лошадьми, — спокойно сказал темник.

Но оба инженера сглотнули подступивший ком к горлу. Все знали, что Субэдей не кричит, но он может спокойно, с хладнокровием или с безразличием, и сам привести приговор в исполнение. И словами этот старик никогда не бросается.

* * *

Поселение

6 января 1238 года

Я смотрел на Мирона, не мог понять, что мне делать с тем, в чем он признался. Да, задачка! Информация была такой, что историки из будущего жизнь бы положили, лишь бы только узнать подобное.

Как-то совсем иными красками заиграла роль Ярослава Всеволодовича в русской истории. Да и его сына — святого Александра Невского. И всё это нужно было обдумать, и уж явно на менее замутнённую голову.

— Ты хоть бы кузнец, али и в этом солгал? — спросил я Мирона.

— Как есть кузнец. Свою кузню в Новгороде держал, да с купчиной одним повздорил. А ещё я был десятником у князя Ярослава в старшей дружине, тяжелым конным был, — поспешил заверить меня Мирон.

— Ведь Мирон же? — спросил я. — Это твоё настоящее имя?

— Настоящее, как батюшка назвал в совершенные лета, — ответил он.

— Пока я не вижу того, чем ты мог бы навредить общине нашей. Так что сослужи службу, докажи, что ты полезен будешь. Пора уже нам и железо ладить, — сказал я, стремясь завершить разговор.

Уже всё больше людей вылазили из кибиток, шалашей, домов.

— Об этом более никому не следует говорить. Но ты сам как? Намерен ли ордынцев бить али решил отсидеться? — спросил я.

— Я готов, коли потребно станет, и супротив князя Ярослава пойду. Ордынцы — то не половцы. Они злее. Великий урон княжествам русским нанесут. Людей погубят — не счесть, — решительно отвечал Мирон.

— На том и сговорились, — сказал я и направился пробу брать с завтрака.

Дежурные уже готовили. И сегодня у нас на завтрак… Желуди… Да не одни, а сдобренные крахмалом из корней рагозы. Объеденье! Нет, но ничего не поделаешь. Таковы пока реальности.

— Отнеси часть снеди половцам, и рыбы им запеченной дай, да скажи, кабы их старшой, Глеб, пришел до меня! — приказывал я Акулине, которая сегодня была на кухне за главную.

— Но… — пробовала возразить женщина, но я бросил жесткий взгляд на нее, а она осветила меня своим фингалом под глазом, быстро унялась.

— То-то… — сказал я Акулине, морщась и без какого-либо желания поглощая пищу.

Нужно зверя добыть. Без этого сложно говорить о каком более-менее сытном питании.

Глеб Вышатович прибыл сразу же, я еще не успел опустошить свою деревянную миску с едой.

— Дозволь, голова, нам быть с тобою! Сие ненадолго, — сказал Глеб Вышатович, а за его спиной переминалась с ноги на ногу Танаис.

Она была облачена бесформенные одежды. Танаис, а в таком бабьем наряде я всё больше хочу её называть Танюшкой, наши бабы одели поскромнее. Облачили её в балахоны, которые носили сами, со множеством юбок.

Я смотрел на девушку и думал о том, что и в этом наряде она всё равно привлекает меня. Правда, в памяти всплывают те образы воительницы в кожаных одеждах, обтягивающих стройное тело.

Интересно: а то, что пришлую девушку одели, — это милосердие, сострадание и помощь ближнему? Или же всё-таки бабоньки нашей общины решили спрятать «от греха подальше» те обозримые мужскому глазу изгибы и выпуклости Танюшки? Почему-то думаю, что более всего сработал второй вариант.

— Как вы пригодитесь общине? — спросил я.

— Среди нас три воина — два мужа и девица, коя с луком управляется не хуже степного воина, — сказал Глеб.

— Я приму вас в общину. Сами ведаете, что мне потребны ратные люди. И уж если вы останетесь со мной, то предупреждаю сразу, что будет у нас война с соседями. Но есть ещё одно условие, которое вы должны выполнить. Сегодня за день влейтесь в общину: работайте, говорите с людьми, чтобы я не видел, что вы пришлые и чуждые нам, — сказал я и тут же ушёл.

Глупость лезла наружу. Того и гляди — вырвется глупая влюблённая улыбка. И так мне кажется, что всем вокруг уже понятно, что я то и дело глазею на Танаис. Да чёрт возьми, она хороша даже тогда, когда прячет свои телеса!

Кстати, отвар бабки Веданы, выданной мне сразу же утром, не помогает. Нет, если бы целью было очистить мой желудок и заставить почаще бегать к выгребной яме, то цель эта достигнута. Или же, если это отворот, я должен был все мысли свои направить лишь на то, как подальше не отходить от туалета? И тогда перестану думать о Танаис?

Что-то мне подсказывает, что ведьма ошиблась с ингредиентами и не смогла отвратить меня от кареглазки в кожаных штанах. Даже если она сейчас и во множестве юбок, всё равно она «в кожаных штанах». Образ этот из головы выкинуть не получается.

И всё-таки эти половцы, которые мне кажутся и не степными людьми вовсе, вносят определённый дисбаланс в существующие расклады. Если до их прихода я думал лишь только об обороне и о том, что с соседями нужно торговать, даже если это и сущее воровство, грабёж нашего поселения…

Ну, теперь, когда у меня появляются дополнительные силы…

Тут же схватил за рукав стёганой куртки проходившего мимо Третьяка, напарника Волка, надежды нашего поселения, как новой поросли.

— Совет старших созывай! — повелел я.

Парень метнулся исполнять указание так, что аж пятки сверкали. Вообще, после того как был наказан Власт и его семья, когда детям строителя перестали давать молоко, а паёк им был урезан вдвое, когда Акулина наутро после бунта освещала всем дорогу своим синяком под глазом, люди присмирели.

Безусловно, я против насилия в семье. Но тут же нужно ещё и понимать специфику нынешнего времени. Философия по типу «не бьёт — значит, не любит» не то чтобы полностью доминировала, но имела место быть.

А вот что уж точно — люди смотрели, чтобы женщина не шла поперёк мужчины. Все знали, что Акулина со Мстивоем. Потому и выражали недоумение, почему это они оказались по разные стороны баррикад в той попытке бунта. Теперь у общинников всё сложилось. Поняли, что воспитательный процесс с говорливой Акулиной состоялся.

Для людей очень важна была именно еда. Ну и уйти из общины можно было только своей семьёй, без дополнительного имущества, если за вины. И это неизменно было бы погибелью. Конечно, я прекрасно понимал, немного историю знал, что невозможно, или же очень сложно, создать дисциплину в войске, или даже в замкнутой общине, без серьёзных репрессий.

Но сознание человека из будущего всё-таки мешало мне начать проводить действительно жёсткую политику. Вот только что я осуждал за тиранию Пласкиню, бывшего вожака наших соседей, как сам же и уподобился бы ему.

— Мы будем захватывать соседей! — жёстко и решительно сказал я.

— Но… — попробовал было возмутиться Макар.

— Мы будем покорять соседей, — добавив максимальное количество металла в свой голос, ещё с большим нажимом произнёс я.

— И я с тобой! — выразил поддержку Мстивой.

— Угу-м! — сказал Дюж и затряс кулаками.

Какой у меня воинственный воспитанник.

Я сделал паузу, всматриваясь в каждого из присутствующих.

— Я желаю мести! — произнёс Лихун.

— Но ты останешься на поселении. Твоё здоровье не позволит ни совершить переход, ни воевать. Излечивай все свои хвори! — неизменно жёстким голосом повелел я Лихуну.

Он начал тяжело дышать, явно борясь с желанием настаивать на своём, но, к моему удовлетворению, разум у молодого лучника возобладал. Как он сможет воевать, если только лишь на совет старейшин в мой дом с трудом пришёл? Да ещё и весь запыхавшийся, в поту?

— Макар, тебе придётся торговаться с Враном и заговорить его так, чтобы он не догадался, что мы сейчас берём его же поселение, — я начал озвучивать суть рождённого только что в моей голове плана.

Я посмотрел на своего воспитанника. Правильно ли я называю себя наставником, если мы никоим образом не продвинулись вперёд и мне не удалось хоть как-то обогатить сознание великана с мозгом пятилетнего ребёнка?

— Дюж… — мне прямо было тяжело ему сообщать то, что должно. — Тебе придётся остаться здесь.

— Эмм! — Дюж выдал мне крайне редко употребляемые им звуки, означающие протест.

И вот что мне теперь: радоваться, что у моего воспитанника всё же немного, но проявляется собственное «я», или же огорчаться, что он не согласен выполнять мою волю? Но есть один аргумент, он должен сработать на великане.

— Дюж, Беляна и её сын Перша остаются на поселении. Их некому будет защитить, кроме тебя, — сказал я.

Было видно, а я это и почувствовал, насколько терзается этот огромный ребёнок. Вот только если не будет великана в поселении, такой проныра, как Вран, обязательно заподозрит неладное.

И в этом случае стоило бы ожидать, что он нападёт на поселение и будет иметь немало шансов, чтобы его взять. Даже с учётом того, что придёт он вряд ли больше чем с пятнадцатью своими людьми, а в поселении из полноценных бойцов останется лишь Мстивой. Заместитель правда пока об этом не знает. Но думаю, что он не станет артачиться. Так нужно для общего дела.

Явно нехотя, поджав губу, как будто бы собирался расплакаться, Дюж кивнул головой в согласии.

Мне кажется, то, что Беляна вторую ночь ночевала у меня, заставило Дюжа относиться к ней словно бы к матери, ну или к старшей сестре. Почему-то я не думаю, что здесь имеют место какие-то сексуальные предпочтения Дюжа. По-моему, генетические отклонения этого человека в какой-то мере повлияли и на половые функции. Ну нет у него мужского взгляда: не провожает ни одну из девушек взглядом, заостряет внимание только лишь на том, что делают женщины, но не на них самих.

Хотя я бы радовался, если бы нашлась такая же великанша для моего воспитанника. «Каждой твари по паре!» — так говорится в Ветхом Завете.

— Но подчиняться будешь Мстивою! — озадачил я…

Да нет, не столько своего воспитанника, сколько заместителя. Он аж вздрогнул от неожиданности, что придётся общаться с великаном.

— Но я? Почему ты меня не берешь с собой? — возмутился Мстивой.

— Потому как Вран может желать вызвать кого-либо на Суд Божий. Так он ослабить нас пожелает, выбивая по одному. И кто выйдет на поединок? — приводил я аргументы, но закончил свои слова еще более убийственным доводом: — И потому что я так сказал!

Жребий был брошен, и теперь оставалось лишь только дождаться момента, как наши соседи выдвинутся для торговли. Совершать торговые обменные операции было договорено рядом с нашим поселением. Они к нам, ну а мы к ним. И как бы не получился гамбит, что я возьму то поселение, Вран это. Но… Такой обмен мне не по душе, тем более, что он всяко будет кровавым и с жертвами.

Из того, что Вран с лёгкостью согласился на подобные условия, хотя для соседних бродников вряд ли было удовольствием гнать скотину через лёд реки, следовало, что мой враг осознавал риски. Были у меня предположения, что сосед, да впрочем, как и мы, прекрасно осознаёт тот факт, что наше существование рядом — это так или иначе вопрос выживаемости лишь одного поселения.

Прежде всего, власть Врана после того, как сгинул Пласкиня, очень шаткая. Любой может бросить ему вызов и стать главарём. С другой стороны, откровенных бойцов, которые могли бы достойно противостоять Врану, на его поселении нет. Но нет рядом с моим соперником ещё и Дюжа, ставшего главным символом власти у бродников.

С каждой из сторон на встрече должно было быть не более десяти человек. И эта цифра более чем устраивала и меня и оппонента. Судя по всему, Вран вряд ли имеет большую поддержку среди мужиков Бродников, чем эти самые десять человек. Но пусть он на поселении оставит кого-то, кому доверяет.

«Остальные же не то — ни сем, ни тем, ни девицы, ни мужи», — любил повторять эту фразу Лисьяр, когда рассказывал о поселении.

В прошлой жизни я таким авантюристом не был. Чтобы почти обнажать собственное поселение и с горсткой людей идти к поселению чужому… Но с другой стороны, в моём случае не рисковать — значит не побеждать.

— Есть стяг красный! — с нетерпением, переминаясь с ноги на ногу, сказал Лисьяр.

Я вдохнул морозного воздуха, замер на десяток секунд, прислушиваясь к своему внутреннему голосу. Чуйка была тревожной, но явно не вопила, что я совершаю грандиозную ошибку. Ну или мне так казалось — я себя в этом убеждал?

— Выдвигаемся в лес и к поселению Врана. И да поможет нам Господь Бог, а старые боги не останутся в стороне! — сказал я.

Наш отряд, переходя на бег трусцой, устремился в лес, чтобы обойти приближающегося Врана и его людей, оставляя за спиной поселение.

Затылком я прямо чувствовал взгляды людей. Особенно, отчего-то, был уверен, что прямо сейчас мой воспитанник что-то мычит, бабка-Видана читает или молитву, или шепчет свои заклинания, Беляна тихо, но плачет, а Макар собирается с мужеством — ибо ему быть на передке и, если что, погибать первому.

Но есть миссия. И чтобы сражаться с врагом, нужно становиться сильнее. И без того, чтобы решить локальные проблемы, приступать к акциям мести нельзя.

Я бежал сосредоточенно, ловя себя на мысли, что почти не отвлекаюсь на созерцание прекрасного тела Танаис, обёрнутого в кожаные одежды. Хотя тревожно было за неё. Но половцы сами решили помочь, таким образом оплачивая наше гостеприимство.

Уже скоро Лисьяр сообщил, что мы миновали Врана и его людей. Их была дюжина. Значит, в поселении оставалось не менее двух десятков вражеских бойцов. И нам, вдесятером, предстояло решить нетривиальную задачу: как взять соседний городок силами вдвое меньшими?

И тут только два варианта: или мы герои, и нам это удастся; или мы глупцы и потеряем всё. Я за первый вариант. А старые боги и Христос за какой?

Глава 7

Плешивая гора

8 января 1238 года.

Русичи спали. Тех, кто пусть и знает о войне немало, но в ней не участвовал, должно было поражать, как вообще можно спать, когда вот-вот враг начнёт наступление. Те, кто мало имеет отношения к войне, будут восхищаться этими мужами со стальными нервами. Но организмы человеческие — они сильные, но не всесильны.

И приходит такая утомляемость, что уснешь хоть бы и стоя, хоть бы и в бою, ну если только не будет человека подхлестывать большое выделение адреналина в кровь. Так что большинство воинов сейчас спит безмятежным сном, будто бы не находится сейчас на Плешивой горе, и нет вокруг огромного войска ордынцев. Как будто воины сейчас устроились в своих кроватях, в тёплых избах, под боком любимые жены, стоит Рязань и за ее стенами уютно спать.

Многим бойцам, которые сейчас высыпаются согласно приказу Евпатия Коловрата, снится их дом. Большей части — Рязань, которой уже не будет, которая превратилась в город-призрак, куда боятся войти даже монголы.

Но таков уж человеческий организм. Он будет подстраиваться, забывать плохое, чтобы только иметь возможность отдохнуть, набраться сил, чтобы не сойти с ума. Потому-то и сны у бойцов чаще всего такие, что они просыпаются с улыбкой.

Вот только эта радость моментально превращается в скорбь и жажду мести. Как стая черных воронов в голову тут же влетают мысли, воспоминания, накрывая злостью и решимостью. И лучше всего воины сражаются сразу после сна, так как, завидев мирную жизнь во сне, они злятся, окунувшись в суровую реальность.

— Бдын! — послышался странный звук со стороны монгольского войска.

Странный он мог показаться для большинства воинов отряда Коловрата, но сам боярин, как и его приближённые, знали, каким ещё оружием обладают ордынцы. И какой механизм только что пустил камни в полет.

— Под щиты! — грозно прокричал Евпатий Коловрат.

И впервые в его приказе, в том тоне, с которым он был произнесён, читался испуг. Единственное, чего в противостоянии с монголами боялся Коловрат, — так это обстрела ордынцами издали, без возможности им отвечать тем же. Это же можно стиснув зубы умирать, но не обагрить свой ненасытный меч вражеской кровью.

— Десяток, готовься! — услышал боярин голос своего друга детства, Андрея.

Сердце немного защемило — всё-таки, может, излишне суров был Евпатий по отношению к Андрею. Да и спас сотник Андрей боярина, и не раз уже.

— Вдаль до предела бей стрелами! Четыре сотни шагов преодолеть потребно, — командовал Андрей.

Сотник, пока что командующий десятком, напоследок посмотрел в сторону своих врагов. Действительно, очень сильный и наиболее удачливый лучник может пустить свою стрелу так далеко, где сейчас расположены две камнеметательные машины.

— Бум! Тррск! — долетели камни и ударялись в щиты русичей.

Тут же конструкции заваливались; иные, которые были на сильных подпорках, рассыпались в щепки. Все около трёх десятков камней, которые прилетели по вершине холма, явственно показывали, что дело Евпатия Коловрата будет жить недолго.

Нужно было что-то делать, решительное, может и самоубийственное, иначе вот так можно ни за грош сгинуть.

— Боярин, теперь они нас просто расстреляют камнями, а щиты не помогают, — высказался назначенный недавно командиром большой сотни лучников Шебека. — Спустимся ли с вершины к болотам и там переждем?

— Ты кто таков, чтобы советы мне дерзкие говорить? — прорычал боярин Коловрат.

И Евпатий подумал, что примерно за такое же возражение пару дней назад он отстранил от командования сотней своего близкого друга Андрея.

— Что скажешь, дядька? — обратился Евпатий Коловрат к самому пожилому воину в своём отряде, к своему воспитателю.

— Ты знаешь, Евпатий, что я говорю тебе лишь только правду… Так вот… отрекись от богов языческих, к которым ты более склонен, прими всем сердцем Господа Христа. И тогда, как защитник Рязанской земли, ты попадёшь в рай, — Храбр сделал попытку вразумить своего воспитанника.

Вот только Коловрат от своих убеждений отказываться не желал никогда. И даже в пять лет, когда дядька рассказывал ему о великих христианских пророках, житии святых, Евпатий всё равно посматривал в сторону — в угол комнаты — где стоял, припрятанный под тряпицу, небольшой идол.

Потом, правда, отец настоял, потребовал убрать истукана. Вот только сейчас Евпатию представлялся именно тот идол, в морду которого он часто смотрел, с которым разговаривал, и казалось, что ему отвечают.

— Старик, этот твой совет пустой. Или дай совет другой, или готовься умирать, ибо сдаваться никто не будет, — сказал Коловрат.

— Я обследовал тропы через болото. Там можно пройти. Своей смертью здесь, под камнями, ты ничего не добьёшься, — чуть ли не со слезами на глазах пытался вразумить своего воспитанника дядька.

— Ведаю я про те тропы. Ну десяток там пройдет. Токмо не войско мое и даже не сотня, — говорил Евпатий.

— Но пусть бы уже сейчас люди протискивались. Ты немало побил ворога тут, можно и в ином месте, — настаивал Храбр Вышатович.

— Ты начинаешь вести себя словно бы жена, а не муж, — отмахнулся Коловрат.

Он посмотрел в сторону тех машин, которые заново заряжались камнями. Причём на этот раз, скорее всего, камней будет больше. Камнемёты ордынские были построены сильные и прочные, можно ещё утяжеления сделать, чтобы иметь возможность закинуть больше камней на вершину холма.

— Есть! Долетели стрелы! — обрадовался Андрей, и это было услышано Евпатием.

— Андрей! — выкрикнул боярин. — Ты снова голова большой сотни лучников.

— Воля твоя, боярин! — сказал сотник.

Была надежда у Евпатия, что раз десяток Андрея смог запустить стрелы почти что на пятьсот шагов — туда, где располагались камнемёты, — то это получится под командованием сотника Андрея и у почти двух сотен других лучников отряда боярина.

Но Андрей не был колдуном или тем, кто, если пускает стрелу, то её подхватывает ветер, посланный Богом, и стрела летит дальше. Сотник Андрей долго тренировался, развивал силу в руках и во всём теле, чтобы иметь возможность стрелять так далеко — за пятьсот шагов.

Редко встретишь такого русича, а может, их и вовсе нет на Руси, чтобы так далеко летели его стрелы. Воины десятка тоже были приучены стрелять далеко и занимались вместе со своим сотником.

Так что надежда Коловрата на то, что сейчас лучники начнут обстреливать противника, в том числе и доставая до передней линии построения монголов, которая стоит практически рядом с камнемётами, — эти надежды не оправдывались.

И всё же редкие стрелы — может, один из десяти выстрелов — долетали до камнемётов или втыкались в землю недалеко от них. Уже два китайца и один араб были сражены русскими стрелами. Так что теперь монгольские инженеры приняли решение и согласовывают его с командованием — оттянуть подальше камнемёты, ещё хотя бы на шагов пятьдесят, чтобы быть уверенными, что точно стрелы не прилетят.

— Готовься к вылазке! — принял тяжёлое для себя решение Евпатий Коловрат. — Нет часа у нас боле!

С боярином Евпатием и вовсе что-то творилось непонятное: будучи ещё с утра жёстким и решительным, не ощущая ни боли, ни страха, без каких-либо эмоций, сейчас всё это возвращалось в голову, сердце и душу Коловрата. И он начинал бояться… Он боялся тех чувств, которые хлынули потоком в него.

Может быть, решением о вылазке, которая, скорее всего, закончится для всех русичей смертью, Евпатий Коловрат бежал от самого себя. Но это не противоречило стремлению мстить и убивать врагов. Но и рационального в том было мало.

Уже скоро последовал новый залп камнемётов — с такого расстояния, что было недоступно даже для выстрела Андрея. Но можно было отвести людей за гору, спрятать до поры, но как только враг начнет выдвигаться, то и русские прибегут обратно.

Камни рассекали воздух, и наблюдать за их полётом было страшно даже самому мужественному воину. Ведь от стрелы можно спастись щитом, бронью. От камня спасения нет. Щиты из сбитых толстых досок разлетаются в щепки, доспехи сминаются. Тут нет дерева, за которое можно было бы спрятаться, потому-то и гора Плешивая, что на ней ничего не растёт.

И вот камень прилетает в голову одного из бойцов, его шлем сминается, ноги воина отрываются от земли, он взлетает, но тут же, будто бы подхваченный невидимой силой, прибивается к земле, втаптывается с грязь, что намесили ногами русичи.

Другому воину прямо в глаз прилетает щепа — боец начинает кричать, но тут же, словно бы боги избавляют от мук, в грудь бойца прилетает ещё один камень, и он отлетает, словно обнимая камень. Смертельные объятья. Воин падает без чувств.

И Евпатий Коловрат смотрит на всё это — всё ещё чудесным образом, будто бы он действительно заговорённый, камни летят рядом, но неизменно мимо него. Он то и дело, но провожает их взглядом и на бывшем еще недавно невозмутимом лице мстителя читаются эмоции сожаления.

— Андрей! — кричит Евпатий.

Упавший на землю, прижавшись, будто бы желая зарыться, сотник-лучник тут же поднимается и устремляется к своему другу. Лишь только немного пригибаясь.

— Воевода! — обозначает свое присутствие рядом, верный Андрей.

— Как только почнут грузить новые камни в камнеметы, всех сотников и десятников — ко мне! — повелевает боярин.

Коловрат понимает, что для того, чтобы загрузить новую порцию камней, врагу потребуется время. И он рассчитывает произнести своё слово. Может быть и последнее, но нужное, которое так и рвется из груди.

Менее чем через три минуты возле Коловрата, с глазами, полными веры в своего предводителя, стояли сотники и десятники.

— Сложим ли мы свои головы прямо здесь, более не окропив свои топоры и мечи кровью врагов Рязанской земли? — спрашивал Евпатий. — Или пойдём на вылазку, чтобы с честью умереть? Вас я вопрашаю! Чем меньше ворога будет, тем более возможности станет у других отразить эту навалу на земли наши. Дома у нас боле нет, но честь и вера наша, будь в старых богов, али в Господа, с нами. Не срамим же себя, но станем крепко!

Молчание. Бойцы всё же рассчитывали на какое-то чудо, верили в предназначение своего предводителя. Умирать? Многие были к этому готовы. Но ровно тогда, как человек становится на краю, его сознание начинает вопить, просыпается жажда жизни. И теперь воинам приходилось превозмогать себя, не поддаваться порыву, не искать спасения.

— Мы с тобой, боярин Коловрат! — выкрикнул Андрей, понимая, что сейчас его другу нужна поддержка, как никогда ранее.

Мало из присутствующих был, кто готов признаваться в своей трусости. Многое они уже прошли за столь короткое время вместе. Потому воины закричали, что готовы умереть.

— Станем крепко! Пусть наши жизни не будут зазря потрачены! На вылазку! — кричали бойцы.

Неистовство охватило отряд Коловрата. Всеобщее безумие поглощало умы вольных людей. Кто ещё минуту назад не хотел умирать и уже посмотрел в сторону болот, думая о том, что можно было бы их преодолеть и сбежать, — теперь ненавидели себя за малодушие. Они отворачивали головы от той стороны, чтобы больше не поддаваться трусости, не рождать у себя в головах иных мыслей, кроме как достойно умереть.

— Тогда выйдем, братья! Разрушим камнемёты, дадим свой бой. И как только разрушим то, что убивает нас, вернёмся на гору и сядем здесь крепко, — кричал в исступлении Коловрат.

На всех воинов такие эмоции предводителя, который в последнее время был всё больше смурным, не проявлял чувств, оказались откровением. Но оттого их жажда умереть стократно усиливалась.

— Бум! — прилетел камень прямо в скопление людей.

Двоих десятников только одним этим зарядом сшибло с ног, и один тут же погиб. Посыпались другие камни, но более в скоплении людей не прилетело ни одного. И это люди посчитали предзнаменованием великой победы. Великой, потому как невозможной. Но если или Господь Бог стали ограждать верных сынов Рязанской земли и их союзников, то есть шанс.

— Вперёд! — выкрикнул Евпатий.

Тут же весь отряд стал изготавливаться к бою. Тяжёлые конные отправились к своим лошадям, которые стояли в загоне на самом краю, на уголке Плешивой горы. Туда прилетели несколько камней, ушибли двух коней, но остальные, пусть животные и нервничали, были в целости.

Лошадям было необходимо, чтобы их хозяева подошли, погладили по шее, успокоили. Что и происходило. И кони фыркали и били копытами, предвкушая славную драку. Запал, мужество и отчаянное безумие передавались от всадников к их лошадям.

Первым выходить предстояло именно тяжёлым конникам. И уже скоро, не успели монголы ещё раз перезарядиться, как рязанская конница начала спускаться по той дороге, что оборудовали бойцы Коловрата ещё перед началом битвы.

Сразу следом за конницей бежал, постепенно ускоряясь, и сам Евпатий Коловрат. Вопреки здравому смыслу — рядом с предводителем бежал и Андрей, следом за ним — вся его большая сотня лучников. Им бы держаться чуть в стороне, поддерживать атакующих, выбирать цели и бить с расстояния. Но не было сейчас здравого смысла, было неистоство, с которым русичи давали свой бой.

— Вжиу! Свисс! — засвистело оперение стрел, пущенных монгольскими лучниками.

Русичи стали падать, сражённые, но чаще — сшибленные стрелами. Когда две-три стрелы ударяются в доспех, а ты бежишь, не всегда получается сохранить равновесие. Переступая через тела, обходя или отбегая поднимающихся своих товарищей, рязанцы и те, кто себя таковыми уже считал, бежали вперёд.

В это время тяжёлая сотня рязанских всадников врубилась в порядки монгольских стрелков, круша налево и направо врагов, ломая свои копья и тут же извлекая степные сабли или обоюдоострые русские мечи. Мало кто озаботился щитом — чтобы скорее не выжить, а больше убить.

Минуту, или чуть больше — на динамике разгона — сотне удалось проредить изрядную брешь среди монгольских лучников. Лёгкая конница ордынцев устремилась прочь, словно бы убегала с поля боя.

Однако бойцы Коловрата знали, что отступление — это, по всей видимости, притворное. На самом деле лучники уходили от столкновения с русскими тяжёлыми конными, лишь оставляя простор для атаки своей тяжёлой кавалерии.

В шагах двухстах уже набирала скорость личная сотня закованных в броню всадников Субэдея.

Удар в копья не оставлял шансов для русской конницы. Но они выигрывали время: они умирали за то, чтобы пехота поспела к метательным машинам и стала их разрушать.

Русичи приближались к камнеметным машинам. Уже от них убегали совсем чужие на русской земле, китайцы и арабы. Убегали они, но другие, остатки харезмийской тяжелой пехоты стали крепко. Это еще не так давно им было не за что биться вдали от родного Харезма. Сейчас же пехотинцы, не уступающие рязанцам в бронях, хотели отомстить за своих убитых соплеменников.

Началась беспощадная рубка. Многие вражеские пешцы были то с подвёрнутой ногой, то с ушибами, оставшимися еще с той атаки на гору. Иные же, разрозненные отряды, и те монгольские всадники, что выпали из седел во время атаки русской тяжелой кавалерии, настолько растерялись после атаки отряда русской тяжёлой конницы, что были полны ужаса. Так что нередко случалось, что русский ратник рубил топором впавшего в ступор врага.

Хорезмийцы были в построении и начинали теснить русичей, тщетно пытавшихся достать кого-нибудь мечом или топором. Мало воинов-рязанцев были с копьями.

— Вжух! — стрела, пущенная Андреем, впивается в незащищенную шею одного воина-азиата.

— Вжух! Вжух! — сотня Андрея начинает расстреливать бывших ранее сплоченных несколько сотен хорезмийской пехоты.

— А-а-а! — с криком врывается боярин в образовавшуюся брешь в построении врага.

Он не защищен щитом, с двумя мечами, но рядом тут же оказываются воины, прикрывавшие своего командира от ударов харезмийских пехотинцев. Сзади, в гущу разрываемого вражеского построения летят русские сулицы, добавляя хаоса и предвещая разгром пехоты Харезма.

— Уходим! — закричал Евпатий Коловрат, понимая, что немного, но опоздал с приказом.

Он и сам увлёкся процессом уничтожения врага. Вокруг него лежали изрубленными, иссечёнными, с колотыми ранами не менее десяти врагов. Русская тяжелая кавалерия, частью выбитая лучшими монгольскими конными с копьями, была окружена и нещадно истреблялась. Прорваться к ним было нельзя.

— Вжух! Вссс! — свистало оперение монгольских стрел.

Враг бил и по замешкавшимся русским ратникам, которые уже взбирались на холм, и по своим же, недобитым пехотинцам. Кровь рязанцев ускорила ручейки алой жидкости врагов, увеличивая поток со склона холма. Земля, остатки льда, снег не успевали впитывать в себя людскую кровь.

Андрей уже забежал за склон холма, откуда монголы не могли видеть русских и где был оборудован выход для конницы. С другой стороны был лес и тут же болото, так что можно было не опасаться выхода врага с этой стороны.

Но Андрей не хотел взбираться на холм. Среди бегущих ратников он не видел Евпатия.

— За мной! Десяток! — приказал Андрей, и его большой десяток в полном составе, не потеряв ни одного человека, двинулся за командиром.

Боярин Коловрат не бежал, он ушёл, несмотря на то что силы и мощи у него хватило бы бежать даже в таких тяжёлых доспехах. Однако Евпатий посчитал, что не пристало ему бегать от врага.

— Дзынь-дзынь! — сразу две стрелы ударили в спину боярину.

Он покачнулся и не смог удержать равновесие, упал. Андрей тут же подбежал, подхватил за одну руку командира, здесь же были лучники.

— Вжух! — стрела пролетела в опасной близости от Андрея и попала в шею одному из его ратников.

Теперь было две ноши. Правда, Евпатий быстро встал на ноги и уже пошёл сам.

Несмотря на обстрел и значительные потери (а внизу холма осталось не менее ста рязанцев и их союзников), воины ликовали. Они одержали победу. Не только выстояли, но и разбили врага. И сейчас было неважно, что у холма стояло уже только чуть меньше двух туменов Бату-хана.

Многие уже прощались с жизнью. А сейчас так выходит, что ещё поживут. День, может, два. Но для тех, кто знает, что обязательно умрёт, кто убедил себя в этом, каждая минута жизни сейчас ценится больше, чем ранние годы. Каждой минуте радуешься.

Не было этой минуты… Субэдей приказал во что бы то ни стало, но взять уже сегодня гору. И многие монголы, как и их союзники, сейчас слазили со своих коней, готовились стать пешцами, чтобы взобраться на ставшим уже менее скользким склон холма. А личная сотня темника, его лучшие тяжелые конные, собирались зайти там, откуда еще полчаса назад выходили нынче убитые и взятые в плен русские ратники.

Даже до полудня было еще далеко, а преимущество у монголов в числе — это единственное на сегодня, после разрушения и частичного сожжения камнеметов, что оставалось у Верного пса Чингисхана. Он уже и позабыл, что такое поражение. И напоминать себе об этом Субэдей не собирался.

Монголы медленно, но неумолимо пошли вперед. И было их… Тысячи, против не более чем семи сотен оставшихся в строю рязанцев.

Глава 8

Плешивая гора.

8 января 1238 года

Взмах правого меча — и сражен один ордынец. Взмах меча в левой руке Евпатия Коловрата и сабля монгола, устремившаяся к голове русского боярина, падает разрубленной. Меч же булатный получает глубокую зазубрину, но не ломается. Вообще после такого боя нужно будет перековывать оружие. Но об этом Коловрат не думает.

— Дзын! — копье ударяется о бронь боярина, сминая пластины, но не пробивая их.

Евпатий пошатнулся. Сразу три вражеских копейщика поспешили завершить жизненный путь Коловрата. Они направили свои копья и сабли и уже намеривались нанести удары, но на миг замешкались, толкаясь плечами.

— Вжух! Вжух! — две стрелы устремляются в ордынцев рядом с предводителем рязанских мстителей.

Тут же Коловрат подрубает ногу одному из трех врагов.

Обе стрелы попали в цели и наповал свалили ордынцев. С пятнадцати шагов лучник Андрей и его ближний десяток не промахиваются. Вот только целей не много, а очень много. Русичам приходится медленно, но неуклонно, отступать, оставляя впереди себя горы трупов. Чаще врагов, но… Постепенно ряды русских: рязанских, черниговских, владимирских и других людей, тают, погибают ратники, забирая по две, порой по три жизни врагов.

Коловрат поднялся. Рядом с ним вновь появилось не менее десятка русичей, готовых поддержать предводителя. Прежний десяток полностью положил свои головы. Но Евпатий выжил, он отчаянно рубился, его прикрывали и малый отряд сделал большие беды захватчикам.

Силы боярина на пределе, но еще хоть бы пятерых срубить, к тем уже положенным не менее двух десятков врагов. Он отказывает себе в слабости слушать боль, замещая все эмоции жаждой мщения. С мечей тяжелыми каплями стекает вражеская кровь, но ни клинки, ни их хозяин не могут насытиться.

— Конные вражеские слева! — закричали русские ратники, перекрикивая какофонию боя.

Евпатий не поворачивался, не мог. На миг потеряет концентрацию и тогда все — смерть. Она не страшна, но ведь можно забрать с собой в ад еще хоть кого-нибудь. Вот для этого и живет нынче боярин.

— Ба-ба-бах! — прогремел взрыв.

Рязанцы пригнулись, не ожидали такого. И тут уже монгольские и мордвинские воины, знакомые со взрывами пороха, пошли в решительную атаку, изрубая и коля растерявшихся русичей. Хотя сперва и мордвинцы-эрзя были готовы броситься на колени и молиться.

Взорвали бочонки с «китайским снегом», так это называли пленные. Но сделали это как раз русичи, используя захваченный трофей. Храбру Вышатовичу было доверено сие дело. Но раньше столь громкого взрыва не было. А тут…

Тяжелые конные Субэдея попали в самый эпицентр взрыва. Кого отбросило в сторону, у других кони понесли. Вторая попытка зайти на гору конными провалилась. В первый раз вражеские всадники с удивлением нарвались на открытые волчьи ямы и потеряли при отступлении не менее четырех десятков своих лучших тяжелых конных. И сейчас их стали провожать сулицами и стрелами.

Только меньше трех десятков, может и лучшей тяжелой конницы мира, ну или сопоставимой с русской и латинянской-рыцарской, уходили прочь, так ничего и не добившись

Но в целом ситуацию это не меняло. Монгольские воины, подходили на конях к холму, отдавали поводья одному из десятка, а остальными продолжали карабкаться наверх. Словно бы медом тут было облито и сотни ос, или навозных мух, облепили весь склон, подножье которого было усеяно телами погибших и тяжело раненных.

— Стена щитов! — зло прокричал Евпатий, но обнаружил, что вновь возле него нет рязанских ратников.

Только три рязанца, все, что осталось от десятка, прикрывавшего боярина, увязли в бою и их оттеснили монголы.

Удар! Меч Евпатия, словно бы не заметил руку монгола, отрубая ее.

— Бум! — удар копья в голову боярина сбивает на нем шлем.

Ремешок чуть было фатально не пережимает горло, надрывается. Евпатий закашлялся и пошатнулся.

— Вжух! — стрела Андрея ударяется в кожаный доспех врага, скользит по железной пластине, не пробивает, но замеляет монгола, который уже был готов нанести решающий удар саблей по Коловрату.

— Все сюда! Спасти боярина! — на разрыв голосовых связок, перекрикивая звон стали, стоны, воинственный ор, кричит Андрей.

У него закончились стрелы. Лучник делает шаг в сторону, выдергивает монгольскую стрелу из земли, натягивает лук. Выстрел… Мимо. И стрела имела непривычную балансировку, и налипшая на нее грязь не позволяла прицельно бить.

— Вжух! — монгольская стрела впивается в висок боярина Евпатия Коловрата и появляется там, где только что был левый глаз.

Удар! Копье протыкает бок Коловрата. Пусть по касательной, но вгрызается в доспех боярина, разрезая его плоть

— А-а-а! — с криком, обнажив свой меч, держа в другой руке еще одну стрелу, Андрей устремляется вперед.

Он обходит, расталкивает рязанских воинов, призванных стоять стеной для свободной работы лучников, увлекая за собой оставшихся в живых русичей.

— А-а-а! — кричали воины в своей последней атаке.

Не более двух сотен рязанских воинов смогли поняться в атаку. С криками, в исступлении, они сшибали грудью монгольских воинов. Спотыкались русичи, не успевая перебирать ногами через тела своих побратимов и врагов. Иные рязанцы, тяжело раненые, лежащие среди погибших, бывало, что и впивались своими руками в ноги монголов, опрокидывая их. Испускали дух, но цепкий хват продолжал сковывать движение врага.

А в это же время еще на холм еще лезли вражеские воины. Началась давка. Отступающим монголами и их приспешникам приходилось чаще падать. Они отступали в места, где было просто не протиснуть ногу, чтобы ступить на землю, столько тел лежали обездвиженными, или корчились в предсмертных судорогах.

— На! — с криком Андрей вонзил монгольскую же стрелу с налипшей грязью в глаз одному врагу.

Тут же он рубанул мечом другого.

Монголы стали откатываться назад, сбрасывая своих соплеменников и союзников вниз. Многие ломали конечности, иные натыкались даже на свои же сабли или копья, обломки оружия.

Побитыми собаками монголы скатывались с холма. Но и рязанцам эта атака обошлась немалой кровью.

— А-а-а! — раздался крик.

Рязанцы, словно те звери, потерявшие разум, но не настолько, чтобы бежать за удирающим врагом, кричали в след, выйдя на край холма. Но не было радости в этом крике.

— Доложить сколь число ратных на ногах! — закричал Андрей.

Не вдаваясь в подробности, остался ли кто из сотников живым, он брал на себя командование.

Не сразу пришел ответ. Лишь когда была обломана стрела, торчащая из глаза боярина Коловрата, Андрей узнал, что он за старшего и остался. Нет сотников, из десятников осталось трое. И лишь чуть больше пяти десятков воинов оставались на ногах, но по большей части на четвереньках, на коленях. Устали все неимоверно и не могли больше гордо стоять у склона Плешивой горы и взирать на медленно волочивших ноги врагов.

— Живой? — спросил с надеждой Андрей у Храбра Вышатовича.

Старик, занимавшийся часто лечением воинов, знавший травы, всматривался в лежащего без сознания Коловрата.

— Разденьте его. Кровь с бока остановить потребно! — сказал Храбр, и уже потом обратился к Андрею: — Стрелу извлек, перевяжу, но… Не отошел пока. Но его боги хранят, пережил многих. Даст Бог…

— На Господа и уповаю! — сказал Андрей и перекрестился.

Он, в отличие от своего друга, Евпатия, был, скорее, христианином.

— Ордынцы новый камнемет собирают! — прокричал один из оставшихся лучников ближнего десятка Андрея.

Сотник задумался. Продолжать сопротивление? Бессмысленно. И без того сделано столько, что невообразимо, что не поддается пониманию. Если так можно бить ордынцев, то почему они до сих пор не разбиты?

— Собирайте самое ценное. Быстро сооружайте волокуши. По два десятка показывайтесь ворогу, кабы думали, что нас тут много. Издали не разберут, что сие одни и те же ратные, — стал раздавать приказы Андрей. — Будем уходить.

— Что с тяжко пораненными? — спросил один из воинов.

Андрей задумался. Но ненадолго. Решение жесткое, даже жестокое, но необходимое, было принято быстро.

— Кто подняться сам может, али с помощью, тот уходит. Иных… Добить, кабы муки полонения не познали, — сказал Андрей.

Голос его не дрожал, но внутри было тяжело. Решение не однозначное со стороны добродетели и морали, но необходимое, чтобы сохранить хоть кого-то.

Рязанцы плакали, приговаривали заговоры, молитвы, просили простить, обещали скоро свидеться, но прокалывали сердца своих товарищей. Так было нужно! И все равно они умрут, но хоть бы не познают позора. А то, что враг станет издеваться, никто не сомневался. Уж слишком много кровушки выпили воины Евпатия у ордынцев. Куда как больше, чем было людей в отряде мстителей.

— Ничего еще не закончилось! — зло прошипел Андрей.

— Вжиу! — полетел первый болид большого горшка с земляным маслом.

Вершина Плешивой горы стала гореть, сжигая и русские тела, и монгольские с телами их союзников. А в это время, отряд из пяти десятков побитых, уставших, но не сломленных мужей, двигался на юг. Это было единственное направление, через болота, да еще и без лошадей, но единственно возможное, чтобы не попасть в лапы врагов.

— Живой? — спросил Андрей через первые пол версты.

— Живой пока, — отвечал в который раз Храбр Вышатович.

* * *

Поселение

8 января 1238 года

Вран смотрел в сторону леса и не понимал, что же привлекает его внимание. Будто бы кто-то следит за ним. Чуйка вопила, что происходит нечто неладное.

В какой-то момент он даже хотел развернуться и уйти обратно в своё поселение, но передумал. Не могут же такими скудными силами, какие есть у соседей, предприниматься какие-то активные действия.

Наконец-таки получилось узнать самую главную тайну врага. Сам Вран ходил в разведку. Не доверил никому. И получилось рассмотреть то, что соседи скрывали.

Первый контакт Врана с поселением Ратмира был спровоцирован не столько торговыми отношениями, хотя и они лично для Врана были нужны. Глава поселения Бродников решил подойти ближе к соседям, а потом, когда основной отряд начнёт удаляться, занять удобное место на высоком дереве и посмотреть, как поживает целая сотня ратных людей.

Не верил Вран, что если у соседей есть целая боевая сотня, они не нападают на поселение бродников, руководствуясь лишь милосердием — странным аргументом, что хотят жить в мире. В мире можно жить лишь тогда, когда две силы способны взаимоуничтожить друг друга. Вот тогда и нужно договариваться, а не когда у тебя есть сила, а у соседа её нет.

Так что Вран, обладающий от природы зрением, достойным сокола, смог увидеть и понять, что его водят за нос. Достаточно было увидеть, как женщины скидывают с себя брони и снимают шеломы. Всё стало на свои места.

И сейчас Вран преисполнялся желанием ослабить соседей или даже попробовать их захватить. А для этого нужен был Божий суд — поединок с Ратмиром. Не будет главного воина поселения соседей, можно брать их голыми руками. А рабы нужны, как мужи, так и бабы. Очень ладные бабы.

Нынешний вожак — бродник по Дону, но так было не всегда. В прошлом он был сотником дружины Берлады — ещё одного городка бродников, где когда-то Вран хотел взять главенство, но проиграл, оттого и бежал подальше от Придунавья на Дон. Так что Вран считал себя, причём не беспочвенно, хорошим воином. И всяко должно было получиться выиграть поединок с Ратмиром. Но только не на кулаках, а на мече со щитом. Лучше, так и на копьях в конном бою. Заприметил Вран, что Ратмир плохо держится в седле.

В условном месте, в полуверсте или чуть больше от поселения Ратмира, Вран остановился. Он и его отряд стали спокойно раскладывать свои немудрёные походные пожитки, расстилать ткань, демонстративно кормить приведённых животных. Причём кормить, конечно же, тем сеном, которое везли на продажу.

Делегация с островного поселения стала спускаться с холма на лёд реки где-то через полчаса-сорок минут. Вран тут же увидел, что среди людей, которые идут с ним разговаривать, нет Ратмира. Обычно хладнокровный и тихий бродник в этот раз выругался. И всё же план, по которому Вран становился хозяином этого поселения и тех людей, которые на нём живут, трещал по швам.

Ведь понятно же, что всё среди пришлой общины держится исключительно на Ратмире. Вот только тут же он успокоился: если нет Ратмира, то нет и Дюжа. А к этому великану и Вран испытывал какой-то непонятный трепет и страх.

Вот только Дюж появился.

— Будьте готовы! — сказал Вран своим людям, а сам, наполнившись решительностью, выдвинулся вперёд на переговоры.

— Гой еси, соседушки добрые? — стараясь спрятать дрожащий голос за бравадой, спрашивал дед Макар.

— Говорить буду только с Ратмиром, — жёстко и решительно произнёс бродник.

— Он на дальней охоте и вряд ли получится скоро прийти. На три дни ушёл, — вступил в разговор Мстивой.

Бродник присмотрелся к этому воину. Мстивой был крупным, но не огромным, если сравнивать с тем великаном, что стоял у него по правую руку. На нём уже заживали все побои, которые он получил в бою с Пласкиней.

И то, как этот воин не очень успешно вёл себя в том бою, у Врана сложилось впечатление, что он не самый сильный противник. Странно было, почему Дюж согласился быть с ним. Обычно этот великан выбирает тех, кто мог бы хотя бы сравниться с ним в силе.

— Хочу видеть товар. Где мои лучшие брони? Где мой добрый конь? — нарочито спокойным, но требовательным голосом спрашивал Вран.

— У нас всё по чину, яко и сговаривались, — сказал Макар и повелительно, будто бы он и есть глава общины, махнул рукой.

Тут же два мужика, явно не боевые, поднесли и положили на шерстяную ткань набор доспехов.

— Замерить потребно! — объяснил свои манипуляции по облачению в доспехи Вран.

Тут же подвели и коня. Да, это животное было хорошее: высокий, статный конь. Способный нести на себе ратника.

Когда Ратмир лично отбирал ту лошадь, которую можно продать бродникам, он учитывал, что рискует, и что если всё получится, как задумано, то этот конь, как и всё остальное, вновь вернётся в общину. Так что не жалко было и даже самого лучшего.

— Забирайте коров своих, свиней да кур. Всё, как было уговорено, привёз, — усмехнулся Вран.

Доспех был и вправду очень хорош. Пластины подогнаны одна к одной; на плечах и вовсе были чешуйки, позволяющие оставаться чуть более маневренным и меньше сковывать движения. Лучший образец русского бронного дела. Такие брони стали появляться на Руси как бы не в последние годы.

— А нынче, — начал говорить жёстко Вран, как только облачился в доспехи и надел шлем, — я желаю взять виру судом Божьим. За Пласкиню и поругание чести моей. Я вызываю Ратмира, а коли его нет, так самого мужнего вашего воина на бой. Сражаться станем на конях и с копьём.

Мстивой замялся. Он был хорош на мечах, умел худо-бедно стрелять из лука, сидя в седле. Но никогда он не был в княжеском отряде тяжёлой конницы. Нет, он мог бы это сделать, но уж явно не столь добро, чтобы принимать вызов.

— Отчего же не на мече? — спросил Мстивой.

— Так ежели с седла слетишь, так и на мечах. Ты будешь со мной судиться? — ухмыляясь, спрашивал Вран.

Он всё-таки решился на то, чтобы резко ослабить своих соседей. Вот сейчас он вышибет их воина, а Вран когда-то был лучшим в Берладе рыцарем и даже сражал многих латинян, которые приезжали в город бродников и пытались показать там свою удаль.

План был вполне действенный и хитрый. Сперва одного воина убить из общины Ратмира, получится — вызвать ещё одного, набрать так двоих. Ведь в данном случае никто никаких обид не должен испытывать. Это же суд Божий, а ещё и вполне в своём праве оказывается Вран, требуя виру за Пласкиню.

Учитывая, что в лучшем случае у Ратмира всего-то десяток ратников, потеря двоих окажется катастрофической. И уже тогда Вран сможет диктовать свои условия. А может, просто зайдёт ночью и вырежет всех мужиков, а баб заберёт себе. Врану бабы не столь нужны, ему хватает и одной рабыни. Но авторитет Врана поднимется серьёзно. А ведь ему ещё нужно будет держать слово на Круге Бродном. То, что он стал новым главой поселения, должны ещё утвердить старшины бродников.

— Давай будем биться! Но не на конях, а на мечах. Разве же ты не владеешь таким боем? — пробовал Мстивой переиграть.

— Я готов выступить супротив тебя! — решительно, чуть отодвинув в сторону деда Макара, вперёд вышел Мирон.

— Ты? — удивлённо спросил Мстивой. — Сладишь на коне с копьём?

— Слажу! — решительно сказал Мирон.

От Врана не укрылось то, что голова мужика была перебинтована, и сам он выглядел болезненно. Между тем, Вран, присмотревшись, понял, что перед ним — воин.

— А я вызываю на суд Божий любого из твоих людей на мечах! — поспешил сказать Мстивой.

Скорее всего, слова эти прозвучали, чтобы никто не подумал, что он струсил.

Теперь уже был в затруднительном положении Вран. У него был ученик — молодой, только вступивший в лета и женившийся. А больше никто поединщиком и не был. Все остальные могли быть воинами только в толпе или в построении, из ударов знали лишь, как рубить топором. Да и редко в последнее время случалось драться. Несмотря на то, что пришли ордынцы, на Дону всё спокойно. Хуже было, когда мордва и половцы не могли договориться, да русичи ходили набегами то на одних, то на других.

— Так тому и быть. И кто первым побеждает, может помочь своему сотоварищу, — сказал Вран.

А после подошёл к своему ученику.

— Бран, — назвал Вран своего воспитанника по-взрослому имени, которое сам же и дал ему.

Не часто это происходило. И сейчас Бран сосредоточился и ждал слов своего учителя.

— Тебе нужно только лишь продержаться. Я приду к тебе на выручку быстро, — сказал глава поселения бродников.

Вран отвернулся, чтобы никто не увидел, как его глаза наполняются влагой. Потеряв когда-то семью, Вран сильно прикипел к этому парню, считая его своим сыном.

Однако не было никого другого, кого можно было бы поставить на бой. И отказываться от поединка тоже нельзя — это путь в никуда, это потеря уважения среди своих. Тогда можно было уже прощаться со своим лидерством.

— А кто станет сдерживать Дюжа? — озаботился Вран.

— Уга-м! — возмутился великан.

Вран даже удивился: казалось, что Дюж сам принял решение. И по интонации было понятно, что всё происходящее великан прекрасно осознаёт.

В это время Мстивой подошел к Мирону

— А ты сладишь? — спросил у перебинтованного пораненного заместитель Ратмира.

— Как Бог даст, — спокойно ответил Мирон.

Он-то как раз был у Ярослава Всеволодовича в тяжёлой коннице, командовал десятком, да если бы не вступил на стезю откровенного шпиона князя, то наверняка уже сейчас был бы сотником.

Место для поединка было выбрано не на реке — обе стороны учитывали тот случай, когда лёд треснет. Так что отправились на ближайшую поляну.

Примерно через час поединщики были готовы.

— С Богом! — почти одновременно выкрикнули четверо мужей.

Мстивой тут же попытался первым же ударом рубануть по ключице своего противника. Бран принял удар щитом и провёл контратаку, стремясь уколоть мечом в живот Мстивоя. Тот удар отбил, неприятно выяснив для себя, что отрок оказался не самым лёгким противником.

На миг мечники замерли. Все слышали нарастающий топот копыт приближающихся друг к другу лошадей. Вран не рискнул брать нового коня, потому использовал своего старого, уже не столь мощного, но верного и выученного.

Треск копий. Оба всадника ударили друг другу в щиты.

— Ещё! — выкрикнул Мирон, первым подскакивая на коне к Макару, рядом с которым стояли несколько копий.

Вран также сменил оружие.

Удар! Меч Мстивоя ударяется о щит Брана. Удар! Это уже бродник проводит свою атаку, но так же без особого результата.

Между тем, кони начали разгон. Мирон приподнялся в стременах и, пересиливая боль, как мог подался вперед. Он увидел ошибки своего противника. И теперь понимал, что благодаря, в том числе и росту, может немного выиграть и на сколько-нибудь, но его копье становилось длиннее. А еще он, обладая немалой силой, перехватил оружие подальше от наконечника.

— Дзын! — ударилось копье Мирона раньше, чем его могло достичь оружие Врана.

Вожак бродников свалился с коня. Стал подниматься, но Мирон был уже рядом.

— Дзын! — острие меча не смогло пробить защиту груди бродника.

— Хух! — на выдохе Мирон бьет мечом по шлему своего врага.

Уще удар. Вран заваливается на спину. Мирон, приноровившись, колит в незащищенную шею своего противника.

Мстивой же в это время ногой пихает своего оппонента и рубит покачнувшегося врага сверху вниз. Кожаный доспех разрезается и меч рассекает плоть бродника. Еже удар ногой по руке Брана, и тот роняет щит. Укол в грудь достигает сердца молодого ученика, уходящего вслед своему учителю.

Трое бродников рванули к сраженным своим товарищам.

— Вжиу! — полетела стрела, угождая в неприкрытую голову одного из них и тут же убивая.

— У-гу! — взревел Дюж и рванул на столпившихся и растерявшихся остальных.

Те в рассыпную.

— Догнать! — приказывает Мстивой.

Но бродники, потеряв троих своих товарищей, видя, что Мирон уже взобрался на коня и готов преследовать беглецов, встали на колени и брасали свое оружие.

— Связать и доставить в поселение. Мирон и я, а с нами Дюж, отправляемся тут же вдогонку к Ратмиру, — принял решение Мстивой.

От автора:

Медик попадает в тело офицера перед Русско-японской войной. Читайте громкую новинку от Емельянова и Савинова.

Уже вышел 8-й том, история набирает обороты!

1-й том — https://author.today/reader/392235/

Глава 9

Поселение бродников.

9 января 1238 года

Мы расположились в том месте, откуда я некогда наблюдал за поселением бродников. Конечно же, нашим проводником и гидом был Лисьяр, прекрасно знающий эти места, возможности соседей, внутреннюю кухню их не таких уж простых взаимоотношений.

За ним был и выбор места, даже частью я делегировал командование. Все же лучше послушать знающего, чем пыжиться, что сам знаешь. Но вот выбор стратегии и тактики за мной. Тут я уже никому не позволю верховодить.

— Всех тех, что стоят на вратах, можно убивать, — сказал Лисьяр после того, как мы не менее часа наблюдали за жизнью у соседей. — Дряные они людишки. Не ведаю, зачем Вран оставил сих приспешников Пласкини, что катовали людей. Загубили они немало добрых людей.

Вот так и хотелось спросить: а куда же ты, такой чистый и прозрачный, смотрел? Но не время выяснять эти вопросы.

И то хорошо, что на первом этапе операции хотя бы сомнений нет, кого убивать, а кого щадить. Эти перечисления, кто хороший, а кто не очень, сильно путало карты. Да и опасно это. Тут нужно биться в полную силу, а то кто-то может нанести удар в спину, если начинать щадить людей.

Но на вопрос: отчего же ты всех добрых людей не забрал с собой, Лисьяр только лишь пожал плечами. Понятно, обросли имуществом, не выпячиваются. В каждом обществе всегда больше иных «хатаскрайников». Нужны ли мне такие? Наверное, да. Пусть быт выстраивают. Но задача, конечно, несколько усложняется.

Вот так зайти в поселение, да всех, кто с оружием и выбить! Как иначе? Если не понятно, где условно гражданские, а где комбатанты. Но работаем по факту. Крушить и лить реки крови можно и по ситуации. Я же верил, что серьезного сопротивления не будет. Зайти бы только во внутрь.

— Закрылись они в своём поселении, пускать никого не станут, пока не придёт Вран, — констатировал я, когда мы оттянулись немного в сторону и устроили Военный Совет. — Кому бы они открыли врата?

При общей расслабленности, которую мы наблюдали на поселении, даже разврате, при том, что видели и откровенно нетрезвых поселенцев, рассчитывать, что откроются ворота, не приходилось. Никто за пределы поселения за час так и не вышел, из чего можно было сделать однозначный вывод, что ворота было строго-настрого запрещено открывать.

А без этого нам пришлось бы крайне сложно, если вообще возможно, взять поселение бродников под свой контроль. Вряд ли кто-то из нас, да и я сам, смог бы, как в тех фильмах про ниндзя, бесшумно забраться на стену, вырезать горе-охранников и открыть ворота. Хотя, такому учиться нужно обязательно.

Никто внятно не высказывался, как нам решить вопрос проникновения на поселение. У меня же в голове затаилась одна завиральная идея, но она боролась с эмоциями, которые я, несомненно, испытывал к Танаис. И всё же дело превыше всего.

— Глеб, — обратился я к воспитателю девушки, — показать себя дряхлым стариком можешь?

— Нелегко, но справлюсь, — в некотором роде похвалился Глеб Вышатович. — Так-то я еще вас, молодых живее буду.

Не так уж моложаво он и выглядел, а если ещё и броню скинуть, так и вовсе старик-стариком. Правда, острые и решительные глаза могут сильно подпортить впечатление от общей картины. Но что-то мне подсказывало, что охранники ворот вряд ли будут обладать чутьём или пониманием психологии. Да и не останется времени на анализ ситуации, когда все закрутится.

— Танаис, сколь хорошо ты управляешься ножом? — нехотя, переступая через какой-то внутренний барьер, спросил я у девушки.

— Хватит, кабы горло тебе перерезать, случись что, — в своей грубой манере ответила прекрасная воительница.

Ну чертовка! И даже не хочется грубить в ответ, а хочется… Ну эти хотелки точно нужно оставлять на потом.

— Нет, не можно! — понял, к чему я клоню, один из половцев, Айрат, энергично замахал руками в отрицании и даже попробовал привстать.

Глеб Вышатович, положив ему руку на плечо, усадил строптивца.

Я же не удержался и бросил гневный взгляд на Айрата. Мой конкурент за сердце дамы. Он даже не скрывал того, что по уши влюблён в Танаис. Уверен, что именно она и причина его присутствия здесь.

— Ты думаешь, что сторожа откроют ворота, дабы меня туда впустить с Глебом Вышатовичем? — проявила догадливость и сама Танаис.

— Не ведаю я того мужа, у кого помутнение разума от вида твоего в одеяниях кожаных не случится, — неожиданно для самого себя отвесил я комплимент.

Удивительно было наблюдать за тем, как и без того чуть смугловатая кожа девушки покрылась неестественным розоватым оттенком на лице. Засмущалась? Видать, за всеми колючками у этого симпатичного ёжика есть эмоции. И это вселяло надежду.

Тут же хотелось сказать, что всё — забываем об этом плане и думаем о другом, но я себя сдержал. Хороший же план. Приходят заблудшие два человека, из которых дряхлый старик, ну и девица, которая… ну очень соблазнительная. Конечно откроют.

Три охранника на воротах. Лишь в одном угадываются какие-то зачатки бойца. Двое же других — явно массовка. Один изрядно полноват, что делает его медлительным. Другой — противоположность своему товарищу — низкого роста и худощав, глаза выпученные, будто бы тужится. И точно не боец.

Стража явно тяготилась тем, что приходится находиться у ворот, всё больше отворачиваясь и всматриваясь в происходящее внутри поселения. А там пищали девушки, гоготали братки.

Было ощущение, как в той поговорке: «Кошка с дому — мыши в пляс». Вожак ушёл и, как оказывается, ему особо не на кого оставить поселение, чтобы был полный порядок. Ну, либо тот третий охранник, стоящий на воротах, несколько отличающийся от прочих и больше похожий на бойца, не обладает должными лидерскими качествами, чтобы навести порядок, или просто не хочет этого делать. Развлекается творящимся.

— Тех, кто добре умеет держать топор, Вран забрал с собой, — ранее подтверждал мои догадки Лисьяр.

Это, конечно, вселяло тревогу. Были опасения, что Вран решил сделать ровным счётом то, что сейчас обсуждали мы. Но в нашем поселении оставались бойцы, которые так просто сдать общину не могли. Ведь не могли же? Нужно доверять людям, ну хоть в чем-то. Так что оставалось успокоится и не волноваться за свой дом, когда собирался брать приступом чужой.

Был там и Дюж, который как боец и не очень умелый, или совсем неумелый, но вселял в бродников уважение и даже страх. Так я себя успокаивал.

— Я пойду! — решительно заявила Танаис, глядя мне в глаза.

Я не отвернулся, принял этот вопрошающий взгляд. Она как будто говорила мне, что согласна, скорее, из-за вредности, из-за протеста моему решению.

Вновь сомнения посетили мою голову. Вновь я поборол эти эмоции.

«Ты готов мной жертвовать?»— читал я в ее взгляде.

«Так нужно!» — пытался я отвечать, не произнося ни звука.

Уже через час необычайно красивая девушка, растрепав свои волосы, спадающие с плеч, а еще, будоража моё мужское естество, развязав верхние завязки на своём кожаном одеянии, явив взору глубокое декольте, направилась к вратам. Рядом с ней, театрально прихрамывая, изображая из себя немощного старика, отставая на пару шагов от девушки, плёлся Глеб Вышатович.

Они вплотную подошли к воротам и не были сразу замечены. Я даже успел покорить себя, что не решился быстро приблизиться к поселению и без всяких ухищрений. Стража смотрела внутрь, а не наружу, как должна была.

— Приготовились! — сказал я и направил свой арбалет в сторону ворот.

Я и Лучано, а также Лисьяр и половцы залегали в метрах семидесяти-шестидесяти. Все были готовы пускать стрелы или арбалетные болты. Договорённость была такая: как только ворота откроются, Глеб должен раздвинуть их, а мы — убить стражу.

Я прикусил губу, когда увидел, как отыгрывает свою роль Танаис. Здесь не было слышно, что именно она говорит. Но те позы, которые она принимала, как поглаживала себя по бёдрам, приковывая внимание стражников, глазеющих на девушку со стены, — всё это заставляло нервничать. Чтобы только сверху не полились те слюни, что пускали на Танаис бродники.

Словил себя на мысли, что даже я бы дал приказ впустить такую красотку в поселение. Правда, скорее всего, призвал бы подмогу. Так, чтобы в стороне постояли, на всякий случай.

Ужасный скрип раздался скоро. Он свидетельствовал, в том числе, и о бесхозяйственности. Смазали бы, ну хотя бы своими слюнями, что пускают на пригожих девушек. Ворота открывались натужно, громко. И вовсе не понимаю, почему нет калитки, дверей.

Вот ворота немного приоткрылись — я прильнул к арбалету. Из-за ворот показалась голова того бродника, которого я принял за единственного бойца (подтверждено Лисьяром).

Поглаживая себе по бедрам, заставляя меня сглотнуть ком в горле… Тут резко из-за спины Танаис извлекает нож и без сомнений перерезает горло стражнику. Одним выверенным движением, будто тренируется это делать по сто раз на дню. Я аж дёрнулся. Да, у девушки образ воительницы. И всё же я к ней относился как к девушке, мягкой и доброй, лишь только отыгрывающей выбранную роль. А тут — такое хладнокровное убийство…

— Вот это баба! — с восхищением, несмотря на то, что должен был соблюдать режим молчания, сказал Лисьяр.

Между тем Глеб Вышатович скинул образ дряхлого старика и тянул на себя ворота. Один из стражников вцепился в створку и не давал это сделать. У них был явный паритет, никто не уступал.

— Лучано, можешь? — спросил я у проверенного стрелка.

Тот кивнул, и я отдал приказ стрелять.

— Бдын! — негромко хлопнула арбалетная тетива, болт отправился в полёт.

Третий охранник, который стоял рядом с воротами и ничего не делал, кроме как орал, взывая к помощи, был сражён в голову арбалетным болтом.

Тут же Танаис нанесла три быстрых удара ножом в горло тому стражнику, который продолжал держать ворота и не давал их открыть.

— Пошли! — выкрикнул я, первым поднимаясь и срываясь с места. — Лисьяр впереди!

Давно я так не бегал. Обогнал всех метров на десять и был первым, кто входил в поселение — вопреки тому, что это должен был сделать Лисьяр. Я подбежал и тут же отстранил Танаис, прикрывая её собой.

— Защитник, — зло пробурчала девушка.

И было это сказано с таким упрёком, будто бы я её предал. Вот только обращать внимание на подобные интонации и смыслы не было времени. И зарождающуюся эмоцию пришлось подавить, концентрируясь на событиях.

Я стоял у ворот и водил арбалетом из стороны в сторону, высматривая вероятных противников. Вот один из мужиков меня заметил. Он бежал к вратам, видимо откликнулся на крики стражника. Удивительно, но вдали продолжали звучать мужской гогот и писк женщин. Видимо, у этих людей такое понятие, как захват поселения — не повод отказываться от веселья.

— Бдын! — выжал я рычаг, и арбалетный болт ударил в ногу бегущего к нам мужика.

— А-а-а! — заорал тот, всё-таки привлекая внимание.

Мы уже все стояли у ворот, и вперёд вышел Лисьяр. Ставка была сделана на то, что якобы он пришёл вернуть свою власть. Хоть какие-то права на это бродник, ну или с приставкой «бывший», имел.

Шли клином — впереди Лисьяр, я по правую руку, по левую руку от него Глеб Вышатович, и дальше остальные наши бойцы, ну и воительница, получившая свой лук и стрелы, — мы направлялись к центру поселения. При этом контролировали двери домов-мазанок, порой ставили подпорки, чтобы открыть их было не просто.

— Всем — в топоры! Нападение! — закричал один из поселенцев.

Лисьяр, состроив гримасу жаждущего крови зверя, тут же выцелил крикуна. Пущенная охотником стрела угодила в ключицу броднику, его развернуло, он упал. Мы ускорили шаг. Лисьяр же топором добил пытающегося встать бродника.

— Всем лечь на землю и не шевелиться! — на разрыв голосовых связок кричал я. — Кто будет стоять на ногах — убиваем!

А потом я обратился к своим бойцам:

— Кричите то же самое, сейте панику!

Слово «паника» я сказал так, как произнес бы в будущем. Но, на удивление, меня поняли. И тут же раздалось многоголосие. Такое множество требовательных выкриков, да ещё и подкреплённых реальными действиями, возымело эффект. Многие ложились навзничь и даже зачем-то расставляли руки и ноги в стороны.

Из общей какофонии криков выделялся, ставший чуть писклявым, голосок Танаис. Но она старалась, перекрикивала. Эка грозная штучка! Наверное, именно она и заставляла людей ложиться и отказываться от сопротивления. Я бы такой покорился… раз несколько.

— А-а-а! — с криком из-за угла на нас вылетели трое.

Я откинул свой разряженный арбалет в сторону. Две стрелы тут же угодили одному в грудь, второму — в живот. Третьего намеревался зарубить я. Но неожиданно вперёд выбежал воздыхатель Танаис, лупанул своей саблей в незащищённую голову последнего растерявшегося крикуна.

Парень решил продемонстрировать перед девчонкой, что он боец. Как же это всё по-детски. И почему я, уже взрослый человек, не могу отказаться от участия в этом спектакле? И почему мне это нравится?

— Подводите людей сюда! — приказал я, когда всё было закончено.

Не оставалось ни одного бродника или женщины, даже ребёнка, стоящих на ногах. Теперь было достаточно проверить, чтобы у них не было оружия, и начать разговаривать с людьми.

— Поднимитесь! Теперь я ваш голова. И по воле богов и Господа Бога Иисуса Христа. Если есть тот, кто с этим не согласен, может бросить мне вызов на суд Божий, — начинал я свою речь.

Не было ни одного человека, который бы на тот самый суд меня вызвал. И крайне неоднозначные взгляды бросали на меня люди, которым разрешили теперь стоять и слушать.

Было видно, что небольшой части мужчин я пришёлся явно не по нраву. Но я же не красавица в кожаных штанах и со звонким голоском, чтобы всем нравиться. И всё же большинство смотрели с какой-то надеждой. Тем более, что говорил-то я не как узурпатор или тиран.

— Насилия на поселении более не будет. Никто супружничать заставлять не станет. За это — смерть. Делить еду будете по делам вашим. Кто работает больше, тот ест сытнее… — озвучивал я вполне обыденные и нормальные, в моём понимании, вещи.

Однако, даже понимая то, что это поселение более развито, я всё равно не ассоциировал себя ни с этими людьми, ни с городищем. Даже за этот небольшой срок то поселение, которое мы ещё даже не обнесли стенами, стало для меня родным.

Видимо, мне будет крайне тяжело уходить оттуда, если ситуация будет развиваться не по моему плану и придётся вновь срочно бежать.

Произнеся короткую речь, лишь обозначив общие принципы общежития, я предоставил полномочия Лисьяру, чтобы он наводил порядок. Лучше него обстановку в поселении, которое за последние десять дней уже меняет второго главу, не знает никто.

Через некоторое время, проконтролировав обстановку, я расположился в самом большом доме на поселении. Мне нужно было подчеркнуть свой высокий статус, что именно я здесь главный. Поэтому ли ел баранину со пшеничными лепешками, заедал все это пшенной кашей, в прикуску с луком и салом. Не переесть бы. Но как начал, когда мне принесли еду, так не в силах остановиться.

Поймал себя на том, что хочу припрятать кусок сала, чтобы принести на поселение и покормить кого-нибудь. Может Беляну и ее сына? Как же у меня все сложно!

Хотя мысли о том, чтобы мне оставаться тут, не возникает, даже если тут так сытно будут кормить. Придётся жить на два поселения и управлять ими набегами. Здесь же, как я думаю, вполне себе справится Лисьяр. Да и в целом, я бы произвел рокировку и кого забрал на свое поселение, а иных оттуда сюда перевел. Нам крепость нужно строить и мужские руки очень нужны.

— Дозволишь, голова? — прозвучал тонкий девичий голосок.

Я посмотрел в сторону вполне добротной двери, которая распахнулась, а на пороге стояла девушка. Она была в шубе, но дверь закрылась, а шуба слетела, под ней же — лишь полупрозрачная ночная сорочка. На входе стоял Волк. Довольный, как кот объевшийся сметаны. У него был приказ никого не пропускать, не обыскав. Наверное обыскивал такую нимфу с особым тщанием.

— Ты примешь меня к себе? — спрашивала девушка. — Я не по принуждению. Я, как ты, голова, поведал нам, по своей воле пришла. Как бы иные не пришли ранее меня. Возьми меня к себе в прислужницы, прислужу, что довольным ходить будешь.

М-да… Что поделать, раз такие нравы. Вот молодая женщина подсуетилась и сразу же решила оседлать ситуацию, резко повысить свой социальный статус. У меня в общине, конечно, тоже не слишком уж строгие взгляды на половые отношения. Но настолько откровенно себя…

Что-то я слишком идеализирую спасённых мной некогда людей. А разве Акулина не приходила и не предлагала себя? И Беляна попала ко мне в объятия не потому ли, что сама пришла и предложила быть с ней?

Так что, прежде чем кого-то обвинять в распутстве и упадке нравов, нужно бы посмотреть, как с этим обстоят дела у меня самого и у моего близкого окружения.

— Не по нраву я тебе пришлась? — огорчённо спрашивала девушка.

Я изучающим взглядом более пристально взглянул на неё. Да, чего не отнять, того не прибавить: она была красивая, даже очень. Женские формы выпирали там, где это положено, рыжие волосы были длинными и, казалось, ухоженными. Всем хороша девка. И смотрю на неё, а внутри ничего не ёкает. Пусто, безэмоционально, неинтересно.

Уже было думал отправить её подальше, но пришла мысль…

— А сослужи-ка ты мне службу. И на том благодарность моя будет превеликая. И возлегать со мной не потребно, а жить будешь сытно… — я замолчал, изучая реакцию девушки.

По-моему, она была готова, если не на всё, то почти на всё. Слушала внимательно, ждала предложения.

— Коли соблазнишь и возляжешь с одним ратным, половцем, на которого укажу, то пристрою тебя, и будешь жить не хуже, чем ранее, — сказал я.

Коварно вот так вот «отваживать» конкурентов от Танаис? Ну, ничего не поделать. Разве же мне нужен ревнивец, который будет меня ненавидеть, между тем который отлично стреляет из лука? А так… если получится, конечно, то либо для Танаис он и вовсе перестанет восприниматься как мужчина, ну или она на него обидится крепко. Желательно третий вариант, когда половецкий горячий парень забудется в объятиях рыжей…

— А как зовут тебя? — спросил я.

— Рябая, — ответила девушка.

Имя соответствовало внешности. Веснушек на ней было много, даже не представляю, сколь ярким будет лицо у девушки по весне, когда солнце раскрасит рыжие точки на лице, и, похоже, на всем теле. Была, судя по всему, чуть ли не на окладе у вожаков. Такую яркую особо они вряд ли выпускали из вида.

— Иное имя придумаю тебе, — сказал я, вышел из дома, нашёл взглядом половецкого воздыхателя по Танаис, указал цель для девушки. — Его зовут Айрат. И если он станет твоим, то у тебя все будет.

Рыжая ухмыльнулась, очень многозначительно облизнула губы и направилась на «охоту». Ну, боги ей в помощь!

А потом начались доклады, сообщения. Было важно, сколько чего мы берём и как это распределить между двумя поселениями.

— Голова, там… э-э прибыли Мстивой, Дюж, Мирон… — доложил мне к обеду Волк.

— Одни, без людей? — спохватился я.

— Одни, — сказал Волк.

Он был напряжён. Наверное, как и я, сразу подумал, что наше поселение подверглось нападению, потому воины и пришли сюда. Но я уже понял, что Вран обезврежен, возможно, и убит. Не могут они оставаться в живых, бежать, не оставаться защищать. Дюж не оставил бы в опасности Беляну.

Так что мои владения расширяются. Уже два поселения, правда, оба всё ещё почти беззащитны. Но пропитаться сможем. И это уже хорошо.

Остаётся теперь заявить о себе как о броднике. А то получу и с ними войну и карательную акцию со стороны монголов. Ведь не только это поселение числиться за этим странным народцем, похожим по укладу на казаков, но явно не они. По крайней мере, как я понимаю казачество.

Есть и на Дону ещё общины бродников, и на Днепре, даже на Дунае. И ордынцы их не трогают. Почему? Соображения уже есть. И мне так же нужно. Чтобы не трогали, а вот я, еще как.

Ещё сегодня ты обычный комерс в Российской глубинке, а завтра ты дворянин, владелец деревни, земель и крепостных, одним словом барин.

https://author.today/work/421381

Глава 10

Поселение Береговое (бродников).

11 января 1238 года.

Последующие дни у меня было очень много организационных вопросов; приходилось часто решать и проблемы взаимоотношений. Люди на поселении бродников, когда, наконец, поняли, что теперь, кроме моей власти над ними, неоткуда ждать очередного переворота, словно с цепи сорвались.

Вдруг вспомнили обиды, начались склоки, нередко переходящие в драки. Причем бились так, что возникал вопрос: вы чего же так не отстаивали свою свободу и честь ранее? Почему же позволили тварям собой руководить и вас унижать, избивать?

Немного понаблюдал, честно попробовал вникать в суть каждого конфликта, разбираться. Но уже к концу второго дня я стал жёсткой рукой наводить порядки. И не смотрел, кто прав, кто виноват. Первым начал — тебе больше прилетит от меня. Были и те, кого плетью отходил.

Как же всё-таки обидно, на самом-то деле, что доброе и милосердное управление поселением — не самый эффективный метод воздействия на людей. Огрел плеткой спину, все — шелковые, понятливые. Не хочу так, но вынужден.

Может поэтому я и стремился быстрее уйти. А еще и потому, что наконец у нас достаточно кирпича, как мне сообщили прибывшие из поселения Островного. Так мне проще определять: здесь — Береговое; там — Озерное. Нет, не дома кирпичные строить собрался я. Пора металлургию развивать.

— Я забираю отсюда четырёх ремесленных людей и всех полоняных, — когда на третий день я собрался уходить, объявлял свои решения. — Мстивой, ты останешься тут, как и Волк с Третьяком.

— Голова, но как же так? — попробовал было возразить Мстивой, но я решительно его отсёк.

— А где я наберу ещё мужей ратных, кабы здесь кому в шальную голову не пришло желание развернуть всё, пограбить или кого убить? И ежели ты в беспокойстве об Акулине и её детях, так я пришлю её к тебе. И поставите её головой над бабами. Ещё Ведану пришлю, кабы детей посмотрела на хвори всякие, да с людьми чтобы поговорила да рассказала мне потом, кто здесь кто.

Говорил я голосом властным, решительным, не предусматривающим долгих обсуждений. Вижу, что у меня это стало получаться. Видимо, чувствуют люди какую-то энергию, решимость, напор, исходящие от меня. Или видели, как я плеткой хлестал очередных нарушителей спокойствия?

— Нам пора кузницу ставить, водные колёса, лесопилку мастерить… На это сейчас упирать буду и этим стану заниматься плотно, — определял я ближайшие планы. — Потому мужиков забираю многих. Но… Думаю я поставить помеж поселениями пост. Не сейчас, но после. И что случится, так огонь разжигать будем, и так увидим и придем.

— Мудро, — согласился со мной Лисьяр.

Ну да, такой себе оптический телеграф получается. Но главное — чтобы помогал.

На Совете не было половцев и одной красивой дочери степи — некому было меня отвлекать. Так что продолжал говорить уверенно и четко.

— Лисьяр, подумай, кого из своих воспитанников ты отправишь на Остров. Там же пока поживут твои родные, — говорил я.

— Ты мне не доверяешь? — с обидой в голосе спрашивал Лисьяр. — Заложников берешь.

— Доверие скрепляется годами жизни без предательств, — ответил я. — И твои родные вольны, как и ты сам. Но пока лучше пожить им на Острове. Твоя жена знахарка? Травы ведает? Так вот… Пусть науку у бабки Веданы перенимает, да и дочь твоя.

Словно бы мальчишка, а не уже бывший в годах мужик, Лисьяр состроил обиженное выражение лица. Ну а как иначе мне поступать, если мы знакомы с этим человеком без года неделю? И даже, если я не чувствую в нём какой-то червоточины, фальши, злого лукавства, то разве же это полностью гарантирует мне, что всего этого нет? Тут даже психологический портрет, нарисованный бабкой Веданой, не является истиной в последней инстанции. Для меня, по крайней мере.

И то, что у меня побудут родственники Лисьяра, — это перестраховка, чтобы иметь возможность узнать, как человек поведёт себя на новом месте. Вдруг, хотя я и не вижу этого, но он меня использовал, чтобы вернуть себе власть. А теперь закроется в поселении, запросит помощи у других общин бродников. И что тогда? Ещё до прихода монголов или ещё кого из стаи стервятников, что сейчас кружат над русскими землями, мою общину уничтожат.

И Мстивоя я оставлял здесь вынужденно. Лисьяру необходимо кого-то противопоставлять. Да и Береговое, как по мне, слишком уязвимо. Даже без стен Озерное кажется защищенным самой природой поселением. Там и малым числом вполне себе держать оборону, если что. Да и пути ухода будут. А тут и лес не очень. Наверняка сравнительно мало дичи.

— Мстивой — военная голова этого поселения. Лисьяр — занимаешься устройством доброй жизни людей. Распределяешь еду, жильё. В случае опасности вся власть переходит Мстивою, — определял я роли каждого.

Но делал намеренно размытые формулировки, без конкретных примеров. Я всё же хотел, может, и не столкнуть лбами двух людей, становящихся в Береговом равноценными фигурами, но точно у меня было желание устроить им определённое состязание.

Зачем? Мне скучно живётся? Нет, расчёт был не в том, чтобы наслаждаться представлением, тем более что достаточно продолжительное время я намереваюсь пробыть на Острове и не буду видеть всего происходящего здесь.

Определяя и нарезая роли и обязанности людям, я думал о том, что мне необходимо всегда выступать третейским судьёй, той силой, за которой всегда должно быть последнее слово. А для этого никто больше не может возвышаться.

— Ещё раз мы оговорим порядки. Жить будем по такому укладу… — продолжал я Совет.

Я озвучивал лишь те требования, которые лежали в основе нашей общины. Все просто, на словах, по крайней мере.

— Никакого насилия над жёнами. Каждая жена согласие должна дать своё, и только тогда с ней можно возлечь. На поселении все работают: никто, даже и головы, не могут оставаться без работы. И поселению перво-наперво потребно обновить стену. Нынче она худая. После — проверить все плоты, так как нужно быть готовыми к тому, что нам нужно заниматься переправой ордынцев по весне, — говорил я.

Можно было ожидать, что сейчас тот же Мстивой скажет, мол, вообще-то мы собираемся их убивать, ну или каким-то другим образом вредить. Но именно с ним у меня был разговор, где я выкладывал своё видение наших действий.

И всё же нам необходима легализация. Если ордынцы не трогают бродников и используют их для переправ через реки, то мы будем переправлять своих врагов. Вот только после переправы я намерен некоторые из слабых отрядов степняков выслеживать и бить их. В масках или добиваясь того, чтобы никто не оставался в живых, но непременно уничтожать и освобождать полоняных, которых отправлять в Озерное.

Скорее всего, нам нужно заключить договор с каким городом Руси. Может и с Козельском, который из пока нетронутых был не так сильно и далеко. Только не с большими городами. Это сложнее и чревато лишним интересом к нам. И после отправлять людей в город, постепенно стараясь и укреплять союзника.

Нужно делать ровным счётом то, на что мы пока способны и на что хватает сил. Верхом безумия было бы сейчас, не имея под рукой хотя бы нескольких сотен добрых воинов, заявлять о себе, что мы в сопротивлении.

А ещё, что я считал более действенным, чем даже засады на отдельные отряды ордынцев, — имеется немало способов навредить в больших масштабах, не сильно и привлекая к себе внимания.

Например, я уже чётко намерен по весне, когда пойдёт поросль новой травы и когда солнце её немного подсушит, начинать выжигать степь. Если каждый день будут вдруг появляться два-три десятка очагов возгорания, то мы очень сильно ослабим возможности врагов.

Какие бы ни были непривередливые монгольские кони, им всё равно нужно кормиться. Если впереди у степняка будет двадцать-тридцать вёрст выжженной земли, то ему придётся либо обходить регион, либо запасаться где-то в другом месте и идти с большими обозами, чтобы прокормить своих лошадей.

Уже даже то, что если монголам будет невозможно прокормить всех своих коней, значительно убавит сил у завоевателей. Если у них возникнет необходимость тащить следом за собой большие обозы, то это также снизит возможности захватчиков. Один из основных козырей степняков — их мобильность. Нужно попробовать этот козырь выбить.

Я не говорю о том, что можно разузнать, где монгольские отряды будут брать воду, когда перейдут брод, чтобы отравить водоёмы. Ну и непосредственное нападение на их отряды.

При этом, конечно же, я очень хотел, чтобы сюда приходило как можно больше воинов, чтобы, если уж и поймут ордынцы, что именно происходит и откуда исходит опасность для их коммуникаций, нам было чем отбиться. Хотя, конечно же, на полноценную войну со Степью я не рассчитываю. Но пусть попробуют взять обустроенное Озерное отрядом даже в тысячу человек. Если будет крепость, которая будет поставлена на острове и которая сможет быть даже оснащена камнемётами… А если пушками? То-то! Резко лучшие воины превращаются в туземцев, которых можно разгонять «цивилизационным» оружием.

Скоро, забрав с собой семнадцать человек, в основном мужчин, я отправился домой. Именно так. Не могу даже и думать о том, что у меня нет дома. Просто необходим хоть какой-то тыл, чтобы понимать, что есть куда возвращаться. И сейчас это однозначно Озерное.

Из женщин со мной из бывшего поселения бродников шла Рыжая и ещё две женщины, которые, как я успел понять, могли подвергнуться серьёзному давлению на этом поселении, их даже могут убить, так как дамочки в то время, когда Пласкиня или Вран были вожаками, отличались особой жестокостью. Порой зло шло от них — тех, которые чаще других согревали и развлекали вожаков. Попробуем перевоспитать. Тем более, что они клятвенно обещали и работать и быть кроткими. Рабочая сила нужна всякая.

— Нет, вот ты мне скажи: ты готов был мною пожертвовать, чтобы брать это поселение на щит? — в какой-то момент, когда нам уже оставалось всего лишь несколько вёрст до Острова, меня нагнала Танаис.

Долго же она крутила в себе этот вопрос.

До того я старался с девушкой не общаться и вовсе словно бы её избегал. Я был суров и решителен, не просто управлял людьми, а повелевал ими. Но стоило мне посмотреть в сторону необычайно красивой дочери Степи, как расплёскивал всю свою властность. Она — моя Ахиллесова пята, моя слабость. И, похоже, с этим я уже ничего поделать не могу.

— Ты сама была вправе решать, что тебе делать, а что нет. Я не муж твой, кабы тебе запрещать. Да и был бы мужем твоим, то прислушивался бы к воле твоей, — сказал я.

Сказал — и волнение накрыло меня с головой. Всё прозвучало таким образом, будто бы я прямо сейчас сделал предложение Танаис. Был бы я мужем… Наступила пауза, я ждал реакцию девушки.

— У тебя Беляна есть. Я знаю, что она с тобой возлегает, — зло фыркнула чернявая бестия, сверкнула молнией в сторону рыжей девушки, которая ехала на санях рядом со мной, пришпорила коня и помчалась по льду вперёд.

— Могу спросить, старший? Боги повязали вас? — не дожидаясь моего разрешения, задала вопрос Рыжая-Рябая.

Я не сразу понял, что значит «повязали». Сперва появились ассоциации, словно бы тех собак, которых «вяжут» для хорошего потомства. Грубо, но, на удивление, подобная идея мне казалась не столь отвратной.

— Любовь у вас? — перефразировала свои слова Рябая.

— С чего ты взяла? Настолько по мне видно? — спрашивал я, на самом деле несколько напрягаясь.

Если это видно такой вот девице с низкой социальной ответственностью, то должно быть очевидным и для других. Или нет? Может быть, именно такая дамочка, предлагающая себя, и знает толк не только в бесчувственных актах близости с мужчиной, но что-то понимает и в любви? Ведь человек же она, судя по всему, и не дура.

— Не кручинься! Ты добро скрываешь, что испытываешь слабость к этой половецкой девице. Грубишь ей, словно муж указываешь. А вот ей это даётся не так хорошо, — ошарашила меня Рябая.

Мне вот, например, казалось, что всё с точностью до наоборот. Может быть, только сейчас, когда так явно Танаич показала свою ревность, я и убедился, что не настолько уж и безразличен ей, и что она меня словно бы не замечает, таким образом избегая и боясь. Видимо, её страшит то же самое, что и меня. А еще и разница в социальном положении. Она все же, как та боярская дочь…

Но… Любава же дочь боярина, а я и не чувствую разницу в положении. Потому как спасенная мной девушка перестала это выпячивать? А у Танаис подчеркивая свою статусность — это защитная реакция? Как-то сложно. Это все влияние науки психологии из будущего.

— Ты мне лучше скажи, как с нашим делом? — переводил я тему разговора.

— Ты о половце том, на которого указывал? Он возлег со мной. Был быстр, как тот заяц. А потом пол ночи шептал, как любит эту кожаную девку, — сказала Рябая, и в её голосе послышались нотки то ли ревности, то ли зависти.

А эта формулировка — «кожаная девка» — вообще из ряда какого-то извращения.

— А ты что, и половецкий язык знаешь? — удивился я.

— А он недурно говорит по-русски. Но и да, я немного знаю и половецкое наречие, и не одно из них, — уже и похвалилась рыжая девица. — Я же лет пять в полонянках у половцев была. Токмо и смогла сбежать от них к семнадцати годам, — призналась Рябая.

И я не хотел знать о том, что происходило с этой девочкой, когда она находилась в половецком плену. Судя по всему, что-то очень страшное, что окончательно сломало жизнь девчонке. Ведь вот так вот общаясь с нею, понимаю, что она хоть и безразборчива в вопросе, с кем спать, но вполне адекватна, не дура. Возможно, даже и способна к обучению.

— Забудь, старший, что я тебе рассказывала о себе. То моя головная боль, моя судьба, — пробурчала Рыжая, и её глаза налились влагой.

Тут же девушка спрыгнула с саней и остановилась, давая возможность мне удалиться подальше от неё. У каждого своя боль. Ну, если верить народным истинам, то Господь нам даёт ровно столько испытаний, сколько мы можем вынести. Так себе, на самом деле, оправдание всем невзгодам. Но с точки зрения психологии — не лишено смысла.

Прибыли мы в поселение под утро. Пришлось заночевать в дороге. Между островом и поселением бродников было расстояние, которое можно вполне преодолеть вечеру, если выйти рано утром, при этом не сильно спешить. Но выходили мы под вечер, пройдя даже в ночи некоторое расстояние.

Потому, едва появилась возможность, оказались в Озерном, не стали отдыхать, а сразу начали включаться в работу. На острове вдруг стало намного больше людей. И теперь все те запасы брёвен, которые были подготовлены и из которых можно было построить три дома, в срочном порядке использовались по назначению. С другой стороны, у нас было теперь вдвое больше топоров. Наконец-таки мужиков стало чуть больше, чем баб, потому валка леса пошла стахановскими темпами.

Да, как только слегка был ослаблен контроль, сразу трое бывших жителей поселения бродников сбежали. Думал я отправить за ними в погоню кого-нибудь, но не стал этого делать.

Ведь также ещё раньше сбежали несколько человек, когда я ещё находился в Береговом. Что они могут рассказать? То, что я взял приступом поселение бродников? Так и без того, судя по всему, как мне это объяснял Лисьяр, мне придётся разговаривать с предводителем донских бродников.

Это пришлось бы делать даже в том случае, если бы не случился конфликт с соседями, и я не одолел бы Пласкиню. Но, как заверял меня Лисьяр, бродники уважают силу, и в том случае, если бывший предводитель поселения был убит на суде Божьем, в ходе поединка, это всё оправдывает.

И я автоматически становлюсь на его место. Суровые правила, основанные на культе Силы. Нужно лишь только пойти и договориться, показать себя. Я обязательно думал это сделать, но не спешил. В конце концов, если буду бегать по Дону туда-сюда, то я ничего и не успею сделать.

— Показывай кирпич, — потребовал я от Карпа.

Наш гончар показал мне изделие. Какой-то приплюснутый кирпич, размером с напольную плитку. Обожжённый, с неоднородным тестом, даже с примесью соломы.

— Огонь он хорошо держит? — спросил я, сомневаясь.

При этом продолжал крутить в руках… Как же это называется? А, плинфа! Да, именно так назывался средневековый кирпич, из которого делали первые христианские храмы на Руси.

— Повинен добро держать жар, — хвалил мне своё изделие гончар.

— Добро. Сегодня же начнём ладить штукофены! — провозгласил я так, словно бы объявлял военный поход.

— Что ладить? — спросил меня гончар.

Я не стал повторять это замудрённое немецкое слово. Нужно бы придумать своё, славянское. Тем более, что те печи для выплавки железа, которые я собираюсь экспериментировать, должны появиться ещё не скоро и в Германии с Чехией.

Насчёт металлургии — я полный профан. Так считал ранее. Но… на Урале в музее видел те доменные печи, которые ставили некогда знаменитые промышленники Демидовы. Был я и в Индии, где видел способы выплавки металла, похожие на то, что и я здесь собираюсь внедрять. Не говоря уже о том, что в Афганистане практически в каждом кишлаке были свои печи для выплавки металла. Там и в восьмидесятые годы XX века больше было кустарного железа, чем заводского, если не считать того, что привозился Советским Союзом.

На самом деле удивительно, сколько в голове человека из XX, ну или из XXI века, находится информации, которую в экстремальных условиях, если долго и натужно вспоминать, получается воспроизвести. Ведь там, в будущем, смотришь огромное количество роликов в соцсетях о том, как что-то производится. Много фильмов, в которых показываются какие-то вещи, которым и не предаешь внимания. Но сейчас самое незначительное может являться даже не откровением, а восприниматься как подарок богов.

И штукофены — это ведь далеко не самая прогрессивная технология, которую можно было бы внедрить. Есть еще и эволюция их в блауфены. Производство железа таким способом, это по местным меркам просто неимоверно, до двухсот пятидесяти килограмм. Вот… дословно вспомнил слова экскурсовода. Хватит ли болотной руды, чтобы загрузить хотя бы две или три подобных печи? По первости, хватит. У Озерного много болот.

— Вот так это должно выглядеть, — посмотрев ещё раз на свой чертёж, я подал бересту гончару.

У нас теперь было немного писчего материала — пергамента, чтобы можно было писать, и даже чернила были, правда, что-то слишком вязкие, как будто бы уже устарели и застыли. На удивление, в поселении бродников подобное было, но листов пергамента только восемь нашли. И тратить такой драгоценный материал на то, чтобы рисовать чертежи, я не стал.

Чертилом, по сути, гвоздём, я максимально аккуратно рисовал то, как должна выглядеть печь. Начнём строить, может и поймем, как лучше быть. Без прогресса не стоит и думать об успехе. Уже готово водяное колесо, можно даже работать, растопив кострами ручей, что делил остров на две неровные части. Поставить меха на водный привод, а кожа тоже была мной для этого взята в Береговом… И вперед.

Штукофены дают еще и побочку — много чугуна. Ну а разве же я не найду ему применения? Очень даже!

— Завтра к обеду печь должна быть поставлена, и проверь, кабы ни одной дырки, чтобы выходил оттуда воздух по верху, — наставлял я гончара.

Сам же отправился организовывать яму и курган для заготовки угля. Эту технологию я высмотрел в американских вестернах. Хоть для чего-то эти американцы пригодились. Но пока что выкопаем яму, да аккуратно срежем дерн. Потом ивы будем рубить, резать на поленца. А уже завтра угольные борти сладим.

Прогресс начинается. Лёд тронулся, как говорил один литературный персонаж. Теперь важно на этой льдине не поскользнуться.

Глава 11

Севернее реки Воронеж, юго-западнее Рязани.

13 января 1238 года

— Вжиу! — Андрей отправил очередную стрелу в полёт.

Монгольский всадник, только набирающий скорость, ударяя своего коня в бока, был остановлен и вывалился из седла. Стрела попала в спину между лопаток. Это был последний воин из отряда ордынцев, одного из тех многих, что Субэдей послал выслеживать и добить выживших русичей, что пустили кровь захватчикам у Плешивой горы.

— Он живой? — выкрикнул сотник Андрей самый задаваемый за последние дни вопрос.

— Да, живой! Видать, черти и ангелы никак не договорятся, куда определить Коловрата: в ад или в рай, — выкрикнул в ответ Храбр Вышатович.

Его уже изрядно раздражали вопросы Андрея. Понятно, что сотник волнуется за самочувствие своего друга детства. Но когда на дню один и тот же вопрос звучит с полсотни раз, это становится уже слишком навязчивым даже для терпеливого старика Храбра.

— Ты бы лучше спросил о том, сколь мы в этот раз ратных людей, своих побратимов, потеряли, — бурчал старик, уже начиная оказывать первую помощь раненым.

Но не было чем. И чаще первая помощь была в виде молитвы.

Отряд, вынужденно бывший несколько медлительным из-за необходимости заботы о боярине Коловрате и многих других раненых, уже в третий раз отражал атаки монголов. Каждый раз эти стычки становились всё более кровавыми. Однако число рязанских ратников, ушедших с раненным боярином от Плешивой горы, пока что не уменьшилось. Было полсотни, столько же и осталось.

Там, у Плешивой горы, когда сотник Андрей и чуть менее полусотни воинов с не приходящим в сознание боярином, соединились еще с другим отрядом русичей, даже более многочисленным.

В какой-то момент Андрею даже показалось, что есть возможность вновь создать такое же превеликое войско, какое было у боярина Коловрата у Плешивой горы. Но… не вышло.

— Смотри, братка, — находясь часто рядом с одной из немногих телег, в той, где лежал раненый Евпатий Коловрат, приговаривал Андрей. — Почитай, что две с половиной сотни у нас ратных людей. Пробьёмся ещё на Москву, наберём себе охотников, и будем резать татарву, как и раньше. А нет — так в Ростов пойдём, там тоже хватает ратных людей.

Однако после первой же стычки со сотенным отрядом монголов энтузиазм Андрея резко поубавился. Русичи потеряли в том бою сто двенадцать человек.

Словно бы удача отвернулась от рязанских ратников. Такое соотношение в потерях раньше было просто невозможно. Всегда били монголов крепко, когда на каждого рязанского ратника приходилось двое убитых ордынцев. И как тут не поверить в то, что Коловрат был любим богами?

Люди устали. Приходилось часто заходить в леса, вырубать просеки, провожать взглядом очередные отряды монголов, сжимая кулаки и не имея никакой возможности вступить с ними в бой. Когда-то не получалось прятаться, приходилось принимать бой.

А потом — вновь отправляться в путь. Причём отряд вытесняли на юг, в то время как Андрей и его воины хотели прорваться хотя бы на запад или на восток. Да, хоть куда, но неизменно оставался только один путь — южный.

— Полсотни ратных людей. Столько же, как и уходили мы из боя на Плешивой горе. Не позволяет нам Господь Бог более укрепиться и стать силой, — сетовал Храбр Вышатович.

— Так пораненных у нас ещё полсотни. Даст Бог… — попробовал воодушевить и себя, и своих товарищей Андрей.

— То я говорю о том, что иные пораненные помрут, поскольку не осталось у меня уже ни трав, ни тряпиц, кабы повязать раны. Только что и молитва осталась, — продолжал выражать скепсис Храбр.

— Вон он, боярин Евпатий Коловрат, пред Богом не престаёт, за жизнь свою бьётся. Может, и остальные также будут, — сказал Андрей и поспешил уйти в сторону.

Всем этим разговором со стариком сотник Андрей не хотел пасть в ещё большее уныние. Напротив, он искал те слова, те доводы, которые позволили бы ему укрепиться в вере своей, что они смогут в конечном итоге куда-нибудь да прийти. Но чтобы не говорил сотник, его наставник, дядька Храбр, все опровергал.

— Андрей… — попытался воззвать Храбр.

— Да иди ты уже прочь, старик! Пошто ты мне, також иным ратным, говоришь, что всё плохо, что путей нету? Не будет у людей понимания, куда мы идём и что нас ждёт. Сгинем тут все и не дойдём никуда, — отчитывал Храбра сотник Андрей. — Вера нужна.

— Вот же я старею и телесами своими, и разумом своим. Добре, что выученики мои смышлёные. Прав ты, Андрей. Вера у людей должна быть хоть во что-то. К Москве, я так понимаю, нам не пробиться. В сторону Мурома мы уже попробовали пойти. И нарвались-таки на этот отряд, значит, нарвёмся ещё…

— А то, что мы пойдём на юг, ордынцы даже и не думают, — задумчиво сказал сотник.

— Ну так дурь это несусветная! — сказал старик и так же задумался. — А коли так, то нечего нам стучать в закрытые двери, когда открытые просторные южные ворота.

— Вот и я об этом думаю сейчас. Пересидеть или пройти через леса по реке Воронеж к Чернигову… Иного пути и нет.

— А не помнишь ли ты, что сказал князь черниговский Мстислав, когда Евпатий уходил из града стольного Черниговского княжества? — покачал головой Храбр.

— Помню, — недовольно признался Андрей.

— А я скажу тебе, кабы соблазна боле не было. Сказал тогда княже: «И ныне, Евпатий, за то, что людей моих черниговских взбаламутил и лучших охотников ратных забрал, не друг ты мне. И не вздумай боле являться на глаза мои. Ни ты, ни люди твои. Зло сотворю, так и знай».

Действительно, и Андрей, и старик Храбр присутствовали при этом разговоре, и Мстислав Черниговский был крайне недоволен действиями рязанцами в его городе. Конечно, дружина княжеская не пострадала, оставалась в полном составе в Чернигове. Но вот возможности сбора городского ополчения в Чернигове явно поубавились.

Много Евпатий уводил из Чернигова людей и плату им поставил и речами вдохновил. Даже могло быть такое, что черниговский князь решил бы напасть на этот отряд. Повод только нужен был, но боярин Коловрат ни одной деревушки не пограбил, не обидел ни одного черниговца.

— И нынче же, если мы вернёмся в Чернигов, то нас могут и…

— Не только в Чернигов… Нельзя заявляться и к иным князьям: Ольговичам или Давидовичам. К кому из них не придём, всё едино это опасно для нас. Пока Коловрат живой. А вот после… — сказал Храбр.

Андрей тут же взял за грудки старика, сминая своими цепкими пальцами великоватую кольчугу Храбра. Сотник попробовал урезонить старика за такие крамольные слова про боярина. Вот только Храбр Вышатович, может, и был в преклонных годах, но отнюдь не дряхлым. Сбил руки сотника, силой оттолкнул его и пристально посмотрел в глаза.

— Ты, Андрейка, не смей думать, что зла желаю я боярину. Он как сын мне был и будет. И ты также, как младший сын. Если надо, так и науку отцовскую преподам и плёткой по седалищу отхожу, как в года ваши юные, — как будто бы вдруг сбросив лет пятнадцать, жёстко говорил воспитатель боярина.

— Да понял я. Не бесись, дядька. И за науку — спаси Господь. Вспомни Жировита того, предателя, коему кишки намотали, — задумчиво говорил Андрей. — Так вот, сказал он, что десятник Ратмир людей освобождал, доводил их на Дон. Помнишь ли такого десятника? Юный, но разумник, из лука стрелял, как и мне было бы тяжко в навыке том сравняться. И десятник Мстивой с ним. Так же муж добрый ратный.

— А ещё сказывали ратные из Москвы, что прибились к нам, да которые знали с кузнецом Акимом… Старуха-ведьма Ведана пошла за Ратмиром, — сказал старик, скорее уже и сам выискивая доводы согласится с тем, к чему вел Андрей.

— Так отчего же ты молчал?

— Разве же Коловрат не отстранил меня? Разве же он слушал меня? И тебе было недосуг. А бабку Веданну все знали в Рязани. Не было более сильной ведьмы во всей Рязанской земле, — сказал Храб. — Сказывали, что там еще и Любава и Митрофан дочь и сын боярина Лютобора.

— А где искать его, Ратмира и остальных? — спросил Андрей.

— Так разве тебе непонятно? Будем идти вдоль реки, спускаться вниз — там мы найдём его. Не могут они уйти от реки далеко, — отвечал Храбр.

— Или общину бродников найдём, нарвёмся…

— Андрей, ну коли не возле Белой Вежи, где великое число бродников, то у общин на севере реки… — Храбр покачал головой. — Там не будет более чем полторы сотни всех поселенцев, с бабами и стариками. У нас же пятьдесят ратных, даст Бог, ещё кто-нибудь выкарабкается из раненых и выживет. Разве ж какая община бродников, разбойных людишек, сравнится по силе с отрядом нашим?

— А что, если Ратмир сам в полон попал? Людишек у него было мало боевитых.

— Нешто сомнений у тебя слишком много? Или другие предложения будут? А простоим здесь, хоть бы и полдня, так и вовсе обложат нас. За рекой Воронеж, на Дону, болота начинаются и лес более густой. Туда ордынцы не сунутся. А ещё… — старик посмотрел в сторону телеги, где лежал Евпатий Коловрат. — Обрядить нужно в одежды и брони Коловрата кого из ратников погибших. И обереги его также отдать. Но токмо кабы и ликом был схожим.

— Очнётся Коловрат, так нам с тобой несдобровать за обереги его… — усмехнулся Андрей, оценив задумку дядьки.

Было очевидно, что ордынцы не столько гоняются за конкретно отрядом русичей, мало ли сколько рассеянных по Руси ратных отрядов нынче, сколько за предводителем, за Евпатием Коловратом. Хотят убедиться, что Коловрат мёртв. С боярином связано множество преданий и суеверий, в которые, в том числе, уже начинали верить и сами ордынцы. А то, что в них верят и русичи — вдвойне опасно. Разгромленные рязанцы, или коломенцы с суздальцами, владимирцами, уверовав в особенности Коловрата, могут объединяться и биться неистово.

Так что если монголы поверят в то, что Коловрат мёртв, то, скорее всего, они прекратят погоню.

— Сотник, там у этого отряда, что мы разбили, невеликий обоз был, — прервал разговор сотника и его наставника один из десятников.

Он был в седле и только что прискакал. Было видно, что конь десятника уже готов и упасть.

— Коня смени! Угробил животину! Тех, кто охранял обоз, не упустили? — тут же подобрался Андрей.

— Не, наскоком взяли. Двое попробовали удрать, но нагнали их стрелы наши, — отвечал десятник, спрыгивая с коня.

— Есть чего полезного в обозе? Теплые вещи есть? — спросил Храбр.

— Шубы, как водится, есть. Ордынцы перво-наперво их берут, когда грабят. Так же восемь полоняных с ними. А один — так сын кузнеца нашего рязанского, Акима, — удивлял десятник.

Храбр перекрестился.

— Вот только вспоминали мы о кузнеце — как и на тебе… Господь Бог шлёт знак, не иначе, — сказал старик и пальцем указал в небо.

— Добро. Пойдём мы искать Ратмира и Мстивоя. Не думаю я, что Ратмир головой над всеми стоит. Коли освободил он десятника Мстивоя, то ему и быть головой тех беженцев, — сказал Андрей.

— Того и гляди, что всем заправляет Ведана. Знаю я эту ведьму, она может, — усмесхнулся, впервые за последние четыре дня, Андрей.

Уже через полчаса отряд, наполовину состоявший из умирающих ратных людей, двинулся на юг.

— Он… — попробовал спросить Андрей.

— Да живой он, ещё живой! — усмехнулся Храбр.

* * *

Поселение Озерное.

15 января 1238 года.

— Ну давай, бабоньки, раздвигай… — сказал я Любаве, как «бригадирше», ну и всему остальному «женскому рабочему отряду».

Не сразу и понял, почему бабоньки начали хихикать и шептаться друг с дружкой. Наверное, мои слова прозвучали несколько двусмысленно.

— А ну, бабоньки, делайте, что я велю! — потребовал я.

Вот была бы тут Акулина, если бы она не отправилась следом за своим Мстивоем в Береговое, обязательно стала бы уточнять, что именно ей нужно раздвинуть. А эти только посмеиваются, но начинают работать.

Угольные бурты вскрывались. Следить за ними я поручил бабьей строительной бригаде. Хватало у нас теперь мужиков, чтобы и лес валить, и строить, и выполнять всю ту тяжёлую работу, которую нужно. И за угольными курганами-буртами следить кто-то должен.

Но при этом было и много женщин, детей. Я посчитал вполне себе посильным, чтобы женщины смотрели за двумя угольными «ямами». Да и ничего с ними страшного не случится, если они начнут раздвигать тот дёрн, который налеплен сверху.

Впрочем, вряд ли можно эту конструкцию называть ямой: лишь только полметра в глубину было выкопано, а вот основная масса поленцев ивы и орешника была сложена, скорее, курганом. Потом сверху наложили дёрн, немного накидали земли. И всё это горело и тлело уже второй день. Открытого огня избегали. Так что должно получиться хорошо.

— Давайте, бабы, налегай! Баню поставили, так что можно уже и вымазываться, хоть и в уголь, — командовала Любава.

И началась такая работа, что дёрн чуть ли не летал в разные стороны. Могло сложиться впечатление, что бабоньки все резко захотели пойти в баню. Мало ли, кто зайдет к ним еще помыться.

Кстати, для меня было удивительным то, что баня являлась таким вот местом, где мораль абсолютно не действовала. Вполне нормальным было то, что, когда моются женщины, туда же зайдут и мужчины.

Нет, разврата-то не было, если не считать, что жёны и мужи трутся друг о дружку в не такой уж и большой баньке. И, кстати, каких-то лишних прикосновений, акцентированных, не происходит, не говоря уже о непосредственной близости. Хотя… Мужские мысли сложно спрятать, когда ты полностью обнажён. И мужики могут выдавать свои намерения, но при этом ничего не предпринимая.

Сперва для меня это было удивительно, когда я решил всё-таки помыться. Но, как только я намеревался идти в баню, тут же кто-нибудь обязательно собирался сделать то же самое. И может и ладно… Вот только…

Была женщина, которая, если бы сама решила помыться, то я бы вприпрыжку побежал и заперся бы с ней в бане. Но Танаис не спешила мыться в нашем месте сосредоточения сексуальной энергии. В бане она нагревала себе воду, куда-то отходила… А мне потом сиди и думай, как она там моется да поглаживает своё тело.

Я тряхнул головой, прогоняя все, в данный момент не нужные, мысли о Танаис. Подошёл к углю. Взял что-то вроде весла или неудачной деревянной лопаты, стал разгребать уголь. Выискивал брак, не обгоревшие поленца. И не находил.

— По мне — так то, что надо! — сказал я, довыльный собой.

Не видел ни одного поленца, которое бы не было опалено и обуглено, как я не искал. И уже понятно, что эта технология, подсмотренная мной в каком-то документальном фильме о Америке в XIX веке, прогрессивная.

— Зови Мирона, пускай принимает работу и начинает отгружать уголь, — повелел я Любаве.

Сам же пошёл вновь наслаждаться работой водного колеса. В метрах двухстах от угольных ям хлопали по воде лопасти колеса. Ручей мы оживили, палили на нем костры, растапливали лед. Теперь сила воды позволяет сильно облегчить работу не самого легкого процесса изготовления чугуна и железа.

Говорят, что можно вечно смотреть на то, как течёт вода, как горит огонь и как кто-то работает. А что, если всё это соединить в единую конструкцию и взаимосвязь? Можно попасть под гипноз? И я близок к этому?

Течёт вода ручья, двигает водное колесо. Лопасти с одинаковой частотой ударяются о водную гладь, двигая рычаги, которые, в свою очередь, соединены с мехами. А меха эти наполняют кислородом небольшие округлые кирпичные домики, облепленные ещё глиной. Внутри конструкции огонь.

Вот так вот и выплавляется железо в штукгауфенах. Вчера только запустили, и получилось за день выплавить лишь с одной печи пудов десять железа, не меньше. И еще с пять пудов чугуна. Это «своное железо» никто не знает куда девать. Но я даже рад, что чугуна так же немало.

— Звал, голова? — энергично и явно весёлым голосом спросил у меня Мирон.

— Пошли, примешь уголь! — усмехнулся я, показывая на одну кучу угля и сразу на вторую, где женщины также уже разгребали дёрн.

— Вот так! Столь много? — удивился наш кузнец, взял всё тот же инструмент, похожий на лопату, и стал разгребать кучу угля.

Он делал это уже более пристально, внимательно. Порой так, что брал ещё уголь в руки, мял его, разламывал, смотрел.

— Добрый уголь. И… Ратмир, откуда ты всё это знаешь? Да кабы до умницы такие были у меня, так я бы… Обогатиться можно, завалить любой город железом… — продолжал восхищаться Мирон.

Это его состояние, когда он похож больше не на умудрённого мужика, а на инфантильного старика, впавшего в детство, началось ровно тогда, как он понял всю грандиозность задумки. Вот как стали собирать уже выполненные по отдельности части водного механизма, и кожевенник подготовил меха для печей… Вот и стал он сам не свой: всё бегает, как какой-то десятилетний отрок.

— А то я не знал. Это я так измыслил. Вот и нужно было мне у тебя спросить, всё ли правильно мы сделали. Есть и другие задумки у меня, — спокойно отвечал я.

— Нет… Ну признайся мне: Сварог выбрал тебя? Старому Богу жертву принёс? Не бывает такого, чтоб ты ранее железа не ладил, а тут…

Но я молчал. Это уже был четвёртый или пятый раз, когда у меня кто-то допытывается, откуда же мои знания. А я вот сейчас стою, смотрю на всю не такую уж и замысловатую конструкцию и думаю, почему же люди раньше до этого не додумались?

На самом деле, не так всё это и сложно, если понимать, к чему прогресс приведет. Знал бы кузнец, какие печи будут в будущем…

— Мирон, а ты ещё подумай, как это сделать невеликую трубу в домне, и следующую печь потребно увеличить… — некоторое время помолчав, перевёл я тему.

Мирон кивал головой. А я думал о том, насколько нам хватит болотной руды. Если в больших объёмах производить железо, то мы же скоро выгребем здесь всё. Хотя вокруг острова, в этой стороне, очень много различных заливов, болот, озёр. Так что лет на десять, а то и больше, должно хватить.

— Что перво-наперво ковать будем? — спросил Мирон.

— Попробуем сгладить пилу для лесопилки, — и сказал я.

Кузнец, он же шпион, он же, судя по всему, отличный воин, кивнул головой. Хотя вряд ли хоть какое-то понятие имеет, как должна выглядеть эта самая механическая лесопилка. И я пока смутно представляю. Но принцип пилорамы знаком.

— Снедать! — закричали на поселении, и люди тут же стали бросать свои инструменты, устремляясь получить порцию еды.

Сегодня кормили пшённой кашей, в которую добавили крахмал, извлечённый из рогозы и камыша. А ещё сюда добавили свиной жир. Никогда не думал, что подобная еда будет вызывать у меня обильное слюноотделение. Но всё познаётся в сравнении.

— Голова, — как только я подошёл к кухне, схватила меня за руку Рябая и оттянула в сторону.

— Чего тебе, рыжая? — спросил я, недовольный ее поведением.

— Во-первых, я бы не отказалась от куска сала, а также шубы, которые у тебя есть, но которые ты не раздаёшь, — начала дамочка назначать цены.

Вопрос только был в том, за что я должен был так много платить? Вот за это я и спросил.

— Могу плеткой отходить, — спокойно сказал я.

— Благодарить еще станешь… Танаис твоя признала, что тот половец меня супружничает. А ещё прознала, что с Беляной ты живёшь, но как с сестрой. И ты об этом ей скажешь… Ничего и не было меж тобой и Беляной. По нраву ты Танаис. Буде вам уже вздыхать да не решаться слово сказать друг другу, — сказала рыжая.

Не совсем всё так, и я всё-таки живу с Беляной не как с сестрой. Но поговорить нужно. И не просто поговорить…

Оставив все, передумав есть, я решительно направился к половцам, которые уже жили на территории поселения.

— Глеб Вышатович, у тебя, как у старшего, дозволения спрашиваю… В жёны взять хочу Танаис, — сказал я и стал гадать, выпадут ли всё-таки глаза у мужика или лишь только максимально расширятся от моей наглости.

— А меня ты спросил? — услышал я женский звонкий голосок.

В этот раз я не растерялся, не поплыл от одного лишь голоса и вида Танаис.

— Ну, так ответь мне! — решительно сказал я.

— Да это невозможно! Никак нельзя! — закричал Глеб Вышатович.

— Согласна я! — сказала Танаис.

От автора:

Из РФ 2000-го в СССР 1970-го года

https://author.today/reader/492511/4661431

Глава 12

Островное.

15–18 января 1238 года.

— Куда же ты согласна? Не подходит он тебе, пока какой князь не признает Ратмира своим боярином, — пытался достучаться до Танаис Глеб Вышатович. — Ты дочь бека, богатыра, должного стать ханом, коли бы не монголы. Не можно за муж с ним.

Но она не слушала своего дядьку, и я не отвлекался на то, чтобы урезонить старика и потребовать от него не лезть в наши дела с прекрасной амазонкой.

Мы стояли и смотрели друг другу в глаза, может, даже и не моргая, так как я потерялся во времени и пространстве. Таких эмоций не испытывал ни в этой, ни в прошлой жизни. Будто бы опора ушла из-под ног. И тут или взлетать выше, к солнцу, или шмякнуться о грешную землю, да встряхнуть мозги, прогоняя наваждение.

И такой каскад чувств и эмоций я уже не могу списывать на то, что якобы бурлят гормоны… Мол, я не при делах — это всё гипофиз выделяет избыток гормонов. Нет, теперь я отчётливо понимаю, что объяснить чем-то рациональным природу всех своих ощущений я не знаю и как, да и не собираюсь этого делать. Я просто хочу прожить этот момент.

— Дядька прав, — резко спрятав глаза и отвернувшись, сказала Танаис.

Да ебипетская сила! Чего уже не так-то?

Меня же словно выбросили из вертолёта на высоте, и я грохнулся на асфальт. Больно, но раз выжил, то есть шансы больше не взлетать, от греха.

— Ты сказала своё слово. Почему теперь — нет? — спрашивал я, при этом подумывая, что могу под властью эмоций даже нарушить все правила, которые устанавливаю в обоих поселениях.

Так дамочка и договорится, что потребую и возьму её. И никто мне особо и возразить не сможет. Ну правда до того, нужно зачистить половцев. Нет… Не туда меня несет.

— Родичам по отцу потребно сообщить, что я жива, и с ними договариваться, — продолжала вбивать мне в голову гвозди Танаис. — Есть у меня данное от родителей моих, успели они передать родичам часть скарба и табун лошадей и… Не важно. Вот с родичами и договариваться нужно.

— Тогда прямо сейчас вы собираетесь и уходите. Иначе ручаться за себя я не буду. Могу и расценить обиды и то, что согласие получено, а потом последовал отказ, — сквозь зубы сказал я.

— Так я и не отказала тебе! — выкрикнула Танаис. — Люб ты мне! Но кто я без родичей своих? Чем отличаться я буду от смердовки? Али от холопки?

— Всем. И тем, что женою моей будешь. А речами своими ты ранишь меня. Словно бы не уважаешь меня, как своего мужа. Не боярин я? А то, что головою прихожусь к двум общинам и поселениям, — сие мало? — Я зло посмотрел в сторону и девушки, и Глеба, который стоял, понурив голову. — В благодарность за то, что помогли мне. Ну и потому, что работать вы не перестанете, оставайтесь на поселении столько, сколько пожелаете. Обращаться ко мне нынче только через Макара или Ведану, самолично подходить возбраняю.

Сказав это, я резко развернулся и ушёл. Не скажу, что мне было легко, но, когда последовал отказ, когда пережил ту самую бурю эмоций, что могла сломить любые преграды, попрать любые правила и законы… вот когда я упал с небес на грешную земельку, как-то стало проще. Не буду я навязываться ни к Танаис, ни к какой иной даме.

В конце концов, у меня более чем хватает занятий и проблем, чтобы ещё взращивать любовные переживания и интриги. Как бы это грубо ни звучало, но для решения определённых физиологических вопросов, для успокоения тех самых гормонов у меня есть Беляна. А не она, так Рябую когда приглашу к себе. Та и рада будет помочь, все спрашивает, когда уже…

А что до половцев, то они сейчас и мне, и поселению очень нужны. Не могу я отказаться. Складывается такое впечатление, что, если убрать пару камушков из ещё достаточно хрупкого строения под названием «община Ратмира», того и гляди всё посыплется. А так получилось, что половцы сейчас тоже один из камушков.

Я решительно пошёл в сторону наших производств, чтобы ту пустоту, которая сейчас во мне появилась, вытесняя переживания с Танаис, заполнить положительными эмоциями. Ведь это на личном фронте у меня всё как-то не складывается так, как хотелось бы. А вот, на удивление, прогрессорствовать получается. Ну или почти что.

Так что я шёл и не предавал значения, что Танаис разрыдалась. Черт поймет этих женщин, чего у них в голове. Может быть, напротив, не нужно было уходить, вернуться, поговорить, понять, в чём же сложности, казалось бы, достаточно простого дела. Но нет. Сложности в отношениях можно позволить себе только в мирное и спокойное время.

Вот так вот мы часто в жизни живём задним умом, ошибки видим поздно, когда их уже невозможно исправить.

— Что у тебя? И почему только стеклянные браслеты ты делаешь? Мне потребны зеркала! Али мало я тебе рассказал про них? — наседал я на стекольщика. — Заливал ли медь в пузырь? [в оригинале олово, до появления ртутной амальгаммы]

Он сгорбился под моим напором, даже казалось, что и дрожал, как тот заяц. Но, право слово, на кой-ляд мне эти женские браслетики стеклянные, которых полным-полно на каждой из девушек? Цепляют стекла, что сравнить можно, что тяжелее: стекло на бабе, или кольчуга на мужике. Да и не нравится мне эта мода.

Стекло, прежде всего — зеркала, это то, что я всеми силами хотел бы производить. Баснословно много могут стоить зеркала. Об писали в любых исторических и околонаучных книжках в будущем, об этом говорили историки-блогеры, снимались документальные фильмы.

Те, кому можно будет продать зеркала, или даже секрет их изготовления, рядом, ближе, чем даже за пятьсот километров. Генуэзская фактория, что располагалась в Северо-Восточном Причерноморье, как раз рядом с будущей крепостью Азов, должна была достаточно в скором времени взбудоражиться от появления невероятно эксклюзивного товара.

Разве же увидеть свое изображение не чудо, за которое готовы платить большие деньги? История показывает, что очень даже.

И мне не нужно большое количество серебра, что можно выручить на продажах зеркал, или еще чего. Не думаю, что на Руси будет после нашествия много мест, где эти деньги можно потратить. Зачем тогда они? От генуэзцев я хотел бы иметь определённое оружие, прежде всего, их весьма неплохие арбалеты.

А также у меня были мысли и о том, если уж придёт нужда, увижу окно возможностей ударить по Орде, так можно нанять генуэзских арбалетчиков в числе иных наёмников для войны с ордынцами.

Если бы я кому-то сказал про подобные размышления, наверняка подняли бы на смех. Вот только как не переворачивал вопрос, я не видел никаких несоответствий или непреодолимых сложностей. Это то, что можно учитывать в стратегическом планировании.

А почему бы мне, если будет действительно много серебра, не нанять отряды европейских наёмников? Уже точно знаю от Лучано, что в Генуе и в тех регионах, на которые распространяется влияние Генуэзской республики, немало наёмников, прежде всего, арбалетчиков, в меньшей степени — копейщиков или мечников.

Кроме того, в Священной Римской империи также хватает ландскнехтов, отряды которых нанять вполне себе можно, было бы только серебро. Уверен, что в каждом городе европейском «солдат удачи» хватает. Как и в русских городах, к слову.

Так почему бы не реализовывать этот проект? Купить армию до шести тысяч воинов при наличии средств — вполне реализуемая задача. И разве же это уже не армия? Разве не получится собрать ещё несколько тысяч русичей на священную войну, если начать массированную информационно-пропагандистскую программу?

Печатный станок у меня в планах как только будет свинец приобретен. Ну и когда бумага появится. И я сделаю и то и другое. Только время нужно, да и все… Остальное сделаем. И можно заполонить листовками русские города и созывать всех на лютую сечу, да не бесплатно. Вот тебе и войско!

— Не получается у нас… Мутное стекло выходит. Отражение видно, но столь грязно, что это не стоит того, немцы подобные зеркала уже делают, — не сразу стекольщик выдернул меня из моих глубоких размышлений о перспективах войны с монголами.

— Будем думать. Пробуй добавлять больше соды или песок почище найди. Пробуйте добавлять медь, или иной металл отражающий, серебро даже. Получиться должно. Вот это ты обязан втемяшить себе в голову. Это возможно… — видя некоторое недоверие к моим словам, я решил добавить: — Так боги мне говорят, об этом сказал мне Сварог. И он будет недоволен, если у тебя не выйдет должного состава.

Наверное, я всё-таки перегнул палку. Мужик сгорбился, смотрел на небо, ожидая, что его сейчас лупанёт молнией, или какой камень прилетит по голове. Нет, стекольщик у нас не творец, не создатель или изобретатель. Он способен воспроизводить то, чему некогда научился, а не новое. Но за неимением другого приходится тормошить и заставлять действовать этого.

Я почти уверен, что даже венецианцы, желая овладеть некоторыми секретами, в том числе и изготовления зеркал, будут готовы помочь нам в борьбе с монголами.

И как бы на этом фоне не случилось конкуренции, и две противостоящие друг другу итальянские республики — Венеция и Генуя — не соревновались, кто больше поможет.

И ведь Венеция не так чтобы далеко, даже можно сказать, что почти в шаговой доступности от нас. Есть венецианская фактория в Крыму, а есть и Константинополь, где венецианцы всем заправляют.

Так что технологии и… опять же технологии — вот наш главный товар и возможность привлекать разные силы для борьбы с захватчиками Руси.

— Соды, почитай, что и не осталось. Мало её у нас. А я не делал никогда соду, я только её покупал у немцев, — дрожащим голосом говорил мне ремесленник.

И я не знал, как ее производить. Из золы, вроде как. Есть еще какие-то содовые озера…

Может быть, я многого хочу от людей? Заложенные в них нарративы невозможно изменить? Вот взять этого, стоящего сейчас передо мной, мастера. А ведь у него действительно получаются очень интересные и красивые стеклянные браслеты, бусы. Может, это его предел?

Нам нужны ещё стекольщики. Вот бы, как в компьютерной игре, взять и купить их где-нибудь. Так ведь не продаются. И пока мы не начнём проводить акции и отбивать увозимых в Орду ремесленников, вряд ли я чего-нибудь добьюсь.

Есть и другой вариант — отправиться в генуэзскую факторию и уже там попробовать найти нужных для меня специалистов. Вряд ли, конечно, они согласятся переехать сюда. И вряд ли у меня получится договориться с генуэзцами о том, чтобы открыть производство зеркал в Тане, на территории фактории. Там же рядом и венецианская колония.

Тут к бабке Ведане не ходи — точно бизнес отожмут. Так что пока остаётся лишь экспериментировать с тем, что есть, используя для этого последнюю соду.

— Будем собирать поташ, попробуем соду сами делать. А ты, — я пристально посмотрел прямо в глаза ремесленнику, — работай так, думай так, изобретай так, словно бы от этого зависят и твоя жизнь, и жизни твоих родичей.

Стекольщик побледнел. Явно оценил мои слова как прямую угрозу. А я и не стал его разочаровывать. Может быть, начнёт что-то делать. Мотивация жить — самая сильная.

Технологию производства зеркал, которая была когда-то внедрена венецианцами на знаменитом стекольном острове Мурано, на словах я рассказал, как знал. Вопрос только был с тем металлом, который нужно заливать в пузырь. Этого я не знал. Думал, что медь, но уже понятно, что нет.

Более того, если венецианцы делали стекло, производя большой стеклянный пузырь и разрезая его, то французы к концу XVII века иной истории усовершенствовали производство. И они уже стекло раскатывали. Может, серебряного покрытия нам не хватает, чтобы создать устойчивую амальгаму…

Ну так стекольщик все эти понятия уже знает. И ему было сказано, чтобы взаимодействовал по всем вопросам с ювелиром. И металлов я не жалею, чтобы понять, создать, технологию.

Хотел заполнить пустоту хорошими эмоциями, увидеть зачатки прорывной технологии, а шёл спать со сплошным разочарованием.

— Я могу возлечь с тобой? — спросила Беляна, которая с сыном так и жила у меня в доме.

Я посмотрел на свернувшегося калачиком спящего сына Беляны, на нее.

— Нет… И… будь сестрою мне, не женой. Кого найдешь себе, рад буду. Ты достойна быть счастливой. И я не оставлю вас.

— Храни тебя Господь, Ратмир, — сказала Беляна и пошла моститься спать рядом с сыном.

Не могу и не хочу ее обижать. Ведь какие бы с женщиной не были договоренности, что, мол свободные отношения, или мы так… дружеский секс. Нет, этого не может быть, если люди нормальные. Мужики думают телом, женщины чувствуют и телом и душой. Похоже, что мне нужно было шмякнуться головою о землю, условно конечно, чтобы начинать понимать происходящее, или думать, как взрослый человек.

Следующий и последующий дни были похожи друг на друга настолько, что слились в одни унылые сутки. Работали, производили железо, чугун. Двое детишек чуть не утонули, когда пошли за болотной рудой. Но и это было буднями. Не раз и не два на дню может случаться что-то. Кто ногу поранит, кто руку. Бывает.

За полпуда руды объявлялась по поселению награда — на три дня двойная порция еды, с молоком, козьим сыром и солониной, — для того, кто руду принесёт, а также для его семьи.

Вот мальчишки и решили подзаработать, да пошли без спроса на болото. Слава Богу, или старым богам, непоправимого не случилось. Правда, оба сборщика железа сейчас лежат с высокой температурой, возможно, и с воспалением лёгких, и Ведана их пытается вытянуть из лап смерти. Но говорит, что пойдут на поправку. Что…

— Пока ты с нами, я могу уговаривать духов и они лечат людей, прогоняя зло и приспешников Мары, богини смерти, — объясняла мне Ведана.

Ну хочет она в это верить, так чего же разубеждать-то? Мне же выгодна очевидна. Власть теперь держится и на том, что люди верят в некие силы, что позволяют нам еще не сгинуть. Мало того…

— Смотрят люди на колесо то, да на домну, что сладили мастеровые при твоем слове… Диву даются, что такое можно. Уже верят в то, что ты разговариваешь со Сварогом, — когда это говорила Ведана, лукаво улыбалась. — А я и подтверждаю мысли людей.

Все она понимает. Но только бережно хранит образ таинственный, недосказанный. Объясняет людям все происходящее так, чтобы обязательно ввернуть в рассказ богов.

Два дня… А вот на третий день я проснулся с тревогой внутри. Моё подсознание подсказывало, что слишком уж обыденно проходят дни, и не может быть так: всё слишком спокойно.

И не успели мы позавтракать, провести совещание по распределению фронта работ, как увидели дым со стороны Берегового. И тут же показалась красная тряпка на самом высоком дереве на холме.

С двух направлений опасности…

— Тревога! Всем взять оружие и облачиться в бронь! — кричал я.

— А как же мы? — спросил один из бродников, статус у которых пока как у пленных.

— Связать их и привязать к дереву! — после некоторых раздумий приказал я.

Ещё не было доверия к этим людям. Да они не особо скрывали своё недовольство, то и дело чесали языками абы что. Было бы иначе и вели бы себя смирно и лояльно, то рискнул бы дать им оружие. А так — нет.

— Как думаешь, кто это? — уже опоясавшись мечом, со щитом в руках, шёл ко мне Мирон.

— Да кто угодно может быть. Дождаться нужно Лихуна: это он с отроками эту ночь был на холме, — отвечал я.

— Как же мало нас, что дитяток привлекаем в службе, — посетовал Мирон. — У Лихуна же вовсе летов по десять дети на службе.

Да, в том числе и десятилетних мальчишек приходится привлекать на охрану поселения. Но им же не воевать приходится, а только лишь смотреть, наблюдать, уму-разуму учиться у старших. За неимением нужного количества людей и то, что многие ремесленники теперь уже при деле, приходится и так поступать.

Я же думал о другом. Как сейчас лучше поступить? Лететь ли стрелой в Береговое и узнавать, что там произошло, почему наша дымная сигнализация сработала? Или же оставаться на месте… Отчего-то долго не шёл Лихун с сообщениями. И от того, насколько велика опасность со стороны леса, нужно было и принимать решение, как поступать.

От автора:

Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.

Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!

НА СЕРИЮ СКИДКИ: https://author.today/reader/492721

Глава 13

Поселение Островное.

18 января 1238 год.

Мал Лихун не верил своим глазам. Он сидел на дереве, раз за разом протирал глаза, но картинка не менялась. Впереди, метрах в трёхстах можно было рассмотреть…

— Это рязанцы! Это наши пришли! — радостно кричал лучник.

Слёзы проступали на его глазах. Он узнал и сотника Андрея, наставника боярина Коловрата и сотника Андрея, Храбра Вышатовича. Узнавал Лухун и других ратников, с которыми пересекался в княжьей дружине.

— Эй, соколёнок, вылезай из гнезда! — услышал выкрик Лихун. — Засмотрелси ты вдаль, а я уже и тут, под деревом. Слезай, новик, вижу я тебя! Признал.

Человек, призывавший лучника слезть, стоял сразу под деревом. Проглядели мальчишки, не предупредили, что подошёл грозный дядька с оружием. Да и что можно было ожидать от мальчишек. Лихун чувствовал себя побежденным, опростоволосился.

— Ты ли это вопрошаешь ко мне, сотник Андрей Колыванович? — спросил Лихун, всматриваясь вниз.

— Я. Слушу, что признал и ты меня. Слезай и поведай, что ты тут делаешь и куда мы пришли, — говорил Андрей.

— А куда вы шли? Может так статься, что туда и пришли, — говорил Лихун, спрыгивая с ближайшей к земле ветки.

Лучник с удовольствием обнял сотника Андрея Колывановича. Вот только насколько может грозный сотник расценить такой душевный порыв ещё не так давно бывшего рядовым, как бы не новиком, воина? Невместно в други набиваться старшему. Впрочем, сотник Андрей ненамного-то и старше был Лихуна, может, только года на три или четыре.

Андрей не обнимал Лихуна. Он дал себя обнять. Пока смотрел сотник по сторонам, ждал подвоха. Но, нет, вокруг были только лучшие лучники Андрея.

— Тут ли люди, что пошли за десятником Ратмиром? — спросил Андрей, отстраняя от себя Лихуна.

Делал это словно бы брезгливо, показывая, что эмоции и объятия рязанского рядового воина, только что сидящего на дереве, неуместные.

Тут же Андрей подал знак своим людям, и из кустов, из-за деревьев, показались сразу с десяток воинов с готовыми для стрельбы луками. Лихун сглотнул подступивший ком к горлу. Радость постепенно, но неуклонно сменялась тревогой.

А ведь вот так же почти любые воры могли бы подкрасться и с дурными намерениями. И мальчишек бы вырезали, Лихуна бы уже подстрелили и свалили с дерева.

От радости встречи не осталось и следа.

«И что же теперь будет? Всяко сотник Андрей власть себе возьмёт. А сколь мудрым и справедливым будет он? А ко мне, почитай, что новику, так и вовсе… А при Ратмире я и десятник, и человек уважаемый», — молнией пронеслись мысли в голове Лихуна.

— Бабка Ведана с вами? — спросил Андрей.

— А по что она тебе? — под действием своих мыслей, что на поселении вот-вот сменится власть, не сильно вежливо отвечал вопросом на вопрос Лихун.

— Новик, али забыл ты, кто у тебя испытание принимал? Я это был. И не сразу в младшую дружину отсылать тебя желал. Слаб ты был на мечах, да и на кулаках. Токмо что с луком добро управлялся. А ты нынче что? Старшим грубить станешь? — скорее, даже не отчитывая и не ругая Лихуна, а проявляя искренний интерес, спрашивал Андрей.

— Так иные у нас нынче порядки, — стушевавшись, всё же сказал Лихун.

— Порядки завсегда одни — кто сильный и право имает, тому и наряд учинять. Сами вы али под бродниками ходите? Сколь много ратных у вас и людей ремесленных? Есть знак, что что-то неладно и кто-то пришёл? — засыпал вопросами Андрей.

Лихун молчал. Делал это неосознанно. Не потому что не хотел говорить, или что противопоставлял себя Андрею и тем ратникам, которые рыскали по округе глазами, выжидая опасность.

Скорее, он молчал, потому как не знал, как вообще относиться к такой ситуации. Свои… Ведь это точно свои. И пусть времени прошло не так-то и много, как была разорена Рязань, но казалось, что очень много воды утекло и многое изменилось. Так свои это люди, или нет? И что может быть, когда пять десятков, или больше того, придут в общину?

— Веди до поселения! Я пойду один и без оружия. Но следом вои мои. Токмо если в поселении вы сами себе и нет иных лихих людей, тем паче ворогов. Али вы стали с ордынцами заодно? — спрашивал Андрей.

— Сами мы по себе, и общину бродников взяли под себя. Живём укладом своим, и головой над нами Ратмир. И я у него за десятника, — словно бы хвалился, говорил Лихун.

Но делал это так… вот словно бы сын пришел к отцу и говорит, что при игре в снежки закидал своего оппонента, и мальчишки за это выбрали предводителем.

— Вижу я твой десяток! — сказал Андрей, усмехнулся, показывая пальцем на прижавшихся к толстому стволу дуба детишек. — А бабы над вами сотники?

Лихуну очень не понравилось то состояние, в которое он впал. Вот только начал себя уважать, почувствовал свою важность, полезность. А сейчас пришёл сотник рязанский — и всё, словно бы в мальчишку превратился. Стоит молчит, не отвечает на подначки. А ведь не мальчик уже. А этой ночью так и вовсе девицу в своей кибитке мял. Рябая пришла к Лихуну. Сама пришла.

— Мне тебя слушать нет часу: Евпатий с нами, он ранен, ему Ведана нужна. А коли боишься, что подомнём всё под себя — так нужны вы нам больно. Небось сидите здесь и трясётесь, как те зайцы, от страха. А нам ордынскую нечисть выжигать надо, — добавив в свой тон металла, говорил Андрей. — Веди, говорю. Уже понятно, что рядом мы.

— Отдай оружие своё, и пошли, — сказал Лихун, при этом ненавидел себя за то, что коленки подрагивали.

Но тут Мал Лихун вспомнил слова Ратмира: «Да ты хоть обмочись — а дело свое сделай. Дело — превыше всего. А боятся все здоровые люди».

А что ещё оставалось делать? Только вести в поселение. Действительно, остров очень близко. Пройти шагов сто по холму и будет виден. Лучник Лихун был убеждён, что с приходом отряда рязанцев власть на поселении точно изменится. И, как он уже считал, в худшую сторону. Но Лихун верил, что так просто Ратмир не сдастся.

* * *

Бойтесь своих желаний, ведь они могут сбываться. Вот, наверное, под этим лозунгом и началось моё утро.

Хотел, чтобы община стала сильнее, чтобы сюда пришли воины? Так вот — пожалуйста. В получении расписаться только негде. Не удосужились еще бумагу начать производить. Словно кто-то нажал пару клавиш, и в поселение, где если уж говорить честно, человек пять могут считаться полноценными бойцами, пришло больше пятидесяти ратных людей.

Да ещё каких! Смотрю на этих мужиков и понимаю: суровей на Руси бойцов не сыщешь. И тут не важно, насколько хорошо они владеют щитом и мечом или стреляют из лука — все эти навыки кажутся вторичными, когда смотришь на суровую решимость воинов. Они прошли горнила войны, пролили ордынской крови столько, что, я почти уверен, можно было бы растопить лёд Дона на многие версты вокруг.

В этом их сила: они сражались, но не сломались. Захотят ли такие подчиниться мне?

— Ратмирка, я всегда говорил, что ты добрый воин. Правильно князь сделал, что тебя, из новиков, сразу в десятники определил. Лучший ты был серед новиков. А с лука стрелял, так уж никак не хуже моего, — говорил один из воинов, направляясь в мою сторону.

И говорил он так, будто имел право на подобные слова. Шёл, словно иначе и не мог — вальяжно, дружески, с иронией, юморя, ухмыляясь.

У меня складывалось ощущение, что я сейчас встречаю если не врага, то соперника. Поселяне прекратили работу и только наблюдали за тем, что происходит. Это был мой экзамен на зрелость.

Нет, не так. Я-то вполне зрелый человек, пусть подвержен некоторым новым ощущениям и эмоциям. А вот Ратмир, образ его, со шлейфом прошлого, сейчас должен был сдать выпускной квалификационный экзамен.

— Ты только глупостей не натвори, Ратмир, — неожиданно рядом со мной показалась бабка Ведана. — Андрей добрый воин, его и боярина Евпатия нам боги прислали. Почнешь грубить, так худо всем будет. То я вижу…

— Бабка… — я усмехнулся. — Ты же понимаешь, что я не сдам власть свою. Не могу.

— То я вижу. Но боярин… Не Андрей, с коим ты говорить идешь, а боярин Коловрат… Вот тот властолюбец, — проясняла бабка Ведана расклады.

Коловрат. А я был уверен, что это некая легенда. А тут, воно как. Но подумаю об этом позже. Я был уже рядом с тем, кто вызвался старшим от прибывших воинов.

Ранее, я позволил отправить шестерых особо тяжело раненных воинов в дом, который, к сожалению, никогда не пустует, в наш лазарет.

— Я рад видеть тебя, Андрей, на земле общины моей! — решительно сказал я, делая логическое ударение на «моей».

Было видно, что этому человеку моё приветствие не особо понравилось. Ни указал я ни отчества, пусть и знал его, да и должен был знать. Не назвал я чина сотника. Так что несколько вызывающе я начал встречу. Ну своё лидерство так просто отдавать не намерен. У меня планы, у меня уже что-то начало получаться.

— То, что ты сделал, Ратмир, достойно. Но вы здесь сидели, а мы кровь проливали и ворога били. Так что где тут твоё, а где не твоё поселение — ещё поглядеть нужно, — прозвучал вызов.

А ничем иным такие громкие слова быть не могли.

— Убьёшь меня? — сказал я, делая ещё несколько шагов навстречу.

Было видно, что Андрей растерялся. Такого напора и решимости он явно не ожидал. А вот если я начну истерить и агрессивно вести себя, не желая отдавать управление общиной кому-то… решиться убить? Тогда чем же эти русские славные воины отличаются от ордынцев? Тупик, получается. Ну или явить свою истинную личину.

— И что? Разве ты против того, чтобы принять нас, накормить и договориться, как жить дальше? — уже не без вызова, но тише, чтобы не слышали все остальные, спросил Андрей.

Мне показалось, что он хотел нахрапом взять власть в свои руки, чтобы было проще дальше жить. Пришли сюда бойцы явно не для того, чтобы на следующий день уйти. И был у них обоз еще свой, может и больше воинов рядом с телегами. А что если они так же захотят поставить свое поселение рядом. Разве же я возбранить смогу? Нет, конечно же, лучше быть вместе.

Вот сейчас поговорим, выясним, чья харизма это… Толще, да и продолжим свое дело.

— Я готов делиться всем, что есть у нас. Но головой, старшим, здесь я. И ты подчинишься мне или уходи, — решительно сказал я.

Внешне мои слова могли казаться строгими и резкими, но внутри я даже Богу молился, чтобы вся эта ситуация разрешилась. Насколько же нам эти воины нужны!

— Ведана! — выкрикнул Андрей мне за спину. — Попервой боярина Коловрата пользуй, кабы на ноги встал!

— Андрейка, любого хворого, тем паче рязанца, да ещё и боярина Коловрата, лечить стану и заговорами, и травами. Вот только у меня есть старший — сие Ратмир. Боги на его стороне, и господь бог Христос благоволит ему, — неожиданно пришла поддержка со стороны ведьмы. — И он уже сказал, кабы я забирала пораненых. Нынче же мужи придут, всех и заберем.

Андрей хмыкнул и посмотрел строго в мою сторону. Я не отводил глаза.

— Всех пораненных и хворых на поселение лечить. Ведана, возьми столько помощников себе, сколько потребно. Я и сам скоро приду и помогу тебе с переломами костей разобраться, — строго и нарочно громко, еще раз повторив, приказал я.

— Раньше ты таким не был. Говоришь, словно бы князь тот. Но повинен ты понимать и другое: войны не подчинятся тому, кто слабее их, али тому, кто не боярин. Ты не боярского рода, — говорил Андрей.

В этот раз его тон показался мне даже дружелюбным. Было видно, что он сам хочет найти решение нелёгкого вопроса подчинения. И действительно: как может подчиниться тот, кто является сотником, мне, который вроде как всего лишь десятник, да ещё и молодой?

В этом контексте слова были уместны, но не могли стать решающими.

— Что предлагаешь, Андрей? — спросил я. — Но знай, что я выстраиваю общину. Я за неё дрался, убивал: убивал и ордынцев, был ранен, о чём говорит шрам на груди. Но вот я тут. Драться с тобой предлагаешь?

Словно своими словами мы загнали друг друга в ловушку, из которой выбраться сложно без потери авторитета. Теперь, стоя друг перед другом, словно шёпотом пытались найти выход. Но кто ищет выход, тот его всегда найдет.

— Угу-ма! — послышался крик моего воспитанника.

Дюжа не смогли сдержать. Обычно это получалось у Беляны или у Веданы, а тут он прорвался к нам, не взирая на их просьбы. Мы стояли на льду метрах в ста от поселения и примерно на таком же расстоянии от русских ратников, которые пришли в наше селение. Если громко говорить, то слышали и те и другие. Но можно было обратиться тише и только для наших с Андреем ушей.

— Это что ещё за чудо-юдо? — спросил Андрей, стараясь скрыть не страх, а недоумение.

Или даже испугался. Великан выглядел для всех грозно, не мог оставлять равнодушным.

— Воспитанник мой, божий человек, юродивый, который принял меня за хозяина своего, — спокойно ответил я.

— Хрст, — раздался треск льда.

Мне стоило больших трудов оставаться невозмутимым и не шелохнуться. Лед нередко трещин, но лишь однажды он раскололся.

А вот Андрей дернулся. Он уже хотел развернуться и бежать к берегу, но, увидев, что я стою на месте, проявил стойкость и храбрость. В целом создавалось впечатление, что он нормальный мужик, свой, русич, с которым можно идти в бой. Оставалось только убедить…

— Дюж — это свои, это друзья! — поспешил сказать я, когда воспитанник оказался совсем рядом и готов был вступить в бой с Андреем.

В этой кольчуге, сшитой из трёх других, чтобы налезла на Дюжа, он казался ещё свирепее. А когда получится выковать ему ещё и оружие, тогда он будет страшен. Сравнение было, словно у меня не человек в воспитанниках, а могучий орк.

— Угу-м! — сказал великан.

— Постой в сторонке и не встревай в наш разговор! — потребовал я от Дюжа. — Если нужно я призову тебя.

Он отошёл, но недалеко. Андрей также сделал знак воинам опустить луки. Вот интересно: смогли бы они попасть по Дюжу с расстояния более сотни метров так точно, чтобы выбить его? Цель большая, но и расстояние велико для прицельной стрельбы. Наверное, собрались здесь мастера, которым подобное под силу. Нужно будет Дюжу еще наклепать пластин на кольчугу, или чешуй. Сделать своего рода бахтерец. И тогда хана всем.

— Пойдёшь к своим воинам и подтвердишь, что я над вами здесь голова? — не спросил, а больше потребовал я, и было видно, что Андрей колеблется. — Вам отдых нужен, вам поесть нужно. У нас не так сытно, и вы станете большой обузой, — добавил я. — Возможно, придётся прямо сейчас забивать свиней. Но то уже моя задача — как вас кормить.

Действовал я еще и через еду. Если они голодные, то это незначительный, но тоже аргумент, чтобы подчиниться.

— Евпатий очнётся, ему быть главным. Он боярин, — сказал сотник.

— Очнется, буду с ними говорить, — сказал я.

Если уже заговорили про социальный статус, то против боярина идти никак нельзя. Или всё-таки можно? Нет, тут нужно было обойти ситуацию. Если б я был предводителем бродников и вошёл, как глава двух поселений в их сообщество. Вот тогда можно было бы говорить о главенстве. Получается, что рязанцы на моей земле. Не довольны — пусть говорят с главой донских бродников, ну или воюет со мной. Но я пока не бродник, хотя стоило бы съездить к Белой Веже, где главное поселение этих людей непонятного роду племени.

— Боярина Евпатия Коловрата я уважаю. Буду с ним договариваться. И ты, и ещё кого-то, войдёте в состав Совета Старшин. Что до Коловрата… — я замялся.

На меня давило понимание человека из будущего. Евпатий Коловрат — поистине легенда, я считал, что это миф, но такой герой нужен, чтобы показать, что Русь не сломилась, что были те, кто отчаянно сопротивлялся нашествию.

А если нужен, так обязательно появится. Если по всем статьям русские княжества проиграли, нужно создать хотя бы символ, на которого могли бы ориентироваться будущие поколения.

И вот он, всё ещё лежащий, но как утверждал сотник Андрей, периодически приходящий в себя.

— Пойдет на поправку, даст Бог, поднимется на ноги, — сказал я. — Я отдам ему первое слово во всех военных делах, окромя поселений… Наше то дело.

Я думаю, что если Коловрат окажется адекватным человеком и мыслящим стратегически, то должен унять свою самолюбие, легализоваться под другим именем, и жить. Жить, чтобы иметь возможность периодически бить ордынцев, усиливаться, чтобы бить еще больше.

— Так что скажешь? Со мной ты, али супротив? — настаивал я.

Андрей задумался. А ответ нужен был скорый, что произошло в Береговом оставалось только догадываться. Ведь до сих пор дым чадил и сигнализировал тревогу.

Глава 14

Поселение Островное.

18–19 января 1238 года.

— С чего ты так держишься за главенство? — спросил Андрей. — Коли какая девица есть у тебя, так оставили бы тебе, не трогали…

— А кто бы тебе дал мою девицу? И по девицам скажу: ежели вы думали кого силой брать, то лучше уходите. На наших поселениях никакого насилия быть не должно. Натерпелись беглецы рязанские насилия. На всём этом, как и на наших правилах, клятву дадите все дружно перед поселенцами, — строго сказал я.

— На тупых мечах или на кулаках? — неожиданно спросил Андрей. — Дружина зрит, ждет.

Чуть не вырвалась фраза: «А без этого разве никак?» Но, судя по всему, никак. Мир и люди не ушли далеко от примитивного восприятия друг друга и окружающего мира. Культ силы был в ходу. Не силы ума или хитрости, хотя и эти добродетели ценились, но первостепенно — грубая мужская сила.

Князья и бояре тренировались гораздо больше, чем простые ратники, поскольку им нужно было из поколения в поколение доказывать право на власть. Может, поэтому хитрому и изворотливому врагу удавалось добиваться успехов?

Ведь русский князь идёт в атаку первым, монгольский же хан в атаку не пойдёт никогда. И было бы неплохо, чтобы русичи понимали, что командующий на поле боя важнее десятка ратников, ведь со смертью командующего прекращается и бой, гибнет куда как больше воинов при этом.

— На кулаках, — будто задумавшись, сказал я.

— А я уж думал, состязаться в стрельбе из лука предложишь. В этом ты всегда был горазд, потому и стал десятником: того и гляди, и меня подпирать удосужился, свою сотню лучников набрал бы, — приговаривал Андрей, начиная снимать доспехи.

— Не на льду, — сказал я и решил немного смутить соперника. — Главу поселения бронников, когда мы с ним на кулаках бились, я так вдалбливал в лёд, что тот и провалился. Правда, был бы бит и без того не жилец: сломал я ему всё, что можно было сломать.

Я не увидел страха в глазах Андрея, скорее изучающий взгляд. Видимо, он сперва подумал, что на раз справится, играючи и напоказ воинам. Но, нет. Мало того, так как мне вся эта история с драками не нравится, есть у меня решение. Вот пусть и выкарабкается из ситуации, в которую я Андрея вгоню.

Скоро мы стояли друг напротив друга в одних шароварах, с голым торсом. Было видно, что Андрей борется с желанием рассмотреть мой шрам в районе сердца — для ратника такое ранение многое скажет. Впрочем, для любого адекватного человека. С этим не выживают! Точка!

— Как биться будем? До смерти друг друга колошматить, когда врагов полно и ломать друг дружку, не следует. Предлагаю до первой крови, — сказал я.

— Согласен, — ответил Андрей. — Ты же разумеешь, что это скоморошество, скорее, для ратников. Среди них найдётся дюжина достойных десятников, которые не станут подчиняться тебе. Да ты их всех знаешь, — ухмыльнулся он, выставив руки, как борцы. — Начали.

— Хух! — на выдохе я пробил прямой в нос.

Тут же хлынула кровь.

— Как и уговаривались: до первой крови, — сказал я.

— Сие не годно, ещё! — выкрикивал Андрей, явно уязвлённый.

— Окстись, Андрей Колыванович, — вмешался пожилой воин, который стоял ближе всех и выполнял роль секунданта.

С моей стороны был похожий старик. Они выглядели, словно братья-близнецы.

— Храбр Вышатович, но как же можно так? Я и дело своё не сделал, — возмущался Андрей. — Хоть бы мне ударить.

Мой взгляд был ровный: поражение Андрея — весьма условная уступка ему же. Быть побитым ради сохранения честолюбия сотника я не собирался. Так что бился бы в полную силу и весьма вероятно, что покачал бы ратника. А на все это будут смотреть воины, что пошли за ним.

И время… Оно вдруг стало очень важным ресурсом. Всё ещё неясно, что произошло в Береговом. Как только хоть что-то прояснится с пришлыми рязанцами, нужно срочно туда отправляться. И нельзя выглядеть побитой собакой, это если я все же мог бы пропустить удары от Андрея.

— Ныне мы закончили, — решил я, чтобы моё слово уже звучало в ушах пришедших ратников. — Поучения будут ещё. Ещё успеем помять друг другу бока.

Заметив, что меня слушают, прежде всего рязанские ратники, да и общинники, решил, что неплохо бы и речь сказать. В этом мире слова все еще очень многое значат, им верят

— Знайте все: умирал я уже, узрите ту рану, что затянулась у меня. А сколь время прошло с падения Рязани? Может такое быть? Нет. Когда я и мой десяток возвернулись в спалённом городе и увидели там врага — три десятка мы, молодые, вчера бывшие новиками, вырезали ордынцев. А после я освободил людей, и опять побили ворога, и привёл сюда людей. Почему сюда и что делать будем потом — с вашими старшими поговорю.

Я кричал так, чтобы слышали не только рязанские ратники, но и все, кто сейчас находится в поселении и внимательно смотрит за происходящим. Пусть еще раз убедятся, что я не временный, что все правильно, что есть план и он реальный.

Выдержал ли я экзамен? Сдал. Вопрос только в оценке. Пока председатель аттестационной комиссии ещё между жизнью и смертью, это я про Коловрата, а Ведана уже должна была его лечить. Так что условно экзамен мной сдан. Но вопросы возникнут.

И эти люди будут ждать именно того, что случится, когда боярин в себя придет. Так что нужно делать то, что должно. А уже после вновь решать вопросы лидерства. Но я смерти Коловрату не желаю.

Он теперь еще один фактор моего плана. За таким героем пойдут люди, он может стать символом сопротивления в еще большем масштабе, чем даже сейчас.

— Готовы ли вы подчиниться мне? — спросил я. — Или мне нужно с каждым из вас сразиться, чтобы терять время? Что-то случилось в другом поселении, которое мы, имея менее десяти ратных людей, взяли на щит. Там есть наши, рязанские люди. Там нынче Мстивой, известный вам. Так что вы даёте клятву в верности, а когда пробудится боярин Коловрат, мы с ним поговорим, и вы будете оборонять людей и готовить вылазки на псов ордынских.

Речь казалась мне проникновенной: актёрства было не нужно — меня и без притворства захлёстывали эмоции, и я обращался к тем, кто меня слушал. Произнес те слова, что ложились на состояние этих людей. Сохранить жизни? Да. Продолжить сражаться? И это — да.

— Жён и девок не трогать. Натерпелись они, и мужья их други ваши. Но коли всё по обоюдному согласию — рад буду. Крепкие семьи нам нужны. Дома поставим всем, и худо-бедно прокормимся, но работать будем крепко, — завершил я свою речь.

— Храбр? — раздался крик со стороны поселения. — Ты ли это?

Неожиданно: кричал Глеб Вышатович — вроде и русский, но кипчак-половец.

— Глеб? — откликнулся Храбр Вышатович. — С чего Леший привел тебя сюда?

Речь моя проникла в умы людей, это было видно. Но сейчас их внимание переключилось. Вышатовичи… у них отчества одинаковые, и по возрасту близки. Братья?

Почему бы и нет: воинская каста была узкой прослойкой общества, последовательной по родам. На Руси проживало много людей, и среди них были и связанные кровью воины. Историки впоследствии говорили о миллионах жителей русских княжеств. Точные цифры спорны, но ясно одно: ратных людей было не так много, и каста военных передавалась из поколения в поколение. Вряд ли замкнутая, но, как видно, русское общество не сильно и стремилось выкладываться и отдавать многое, чтобы растить воинов.

Не было внешнего врага, сильного, экзистенциального. Не нужно выкладываться и лишать себя чего-то, если воины то и делали, что в усобицах княжеских бились.

— Мирон? И ты здесь? — удивился Андрей Колыванович.

Ну да, это было неожиданно, но в рязанских и владимирских землях Мирон мог шпионить для Ярослава Всеволодовича. Такие вещи лучше не озвучивать вслух сейчас. Но прямо-таки мелодрама со счастливым концом. Вот только и конца счастливого пока и не видно.

— Клятва! — сказал я. — И сразу же отправляемся в то поселение, откуда дым: там неладно. Опосля сродственниками своими брататься станете.

Людей, которые пришли, нужно срочно занять делом, иначе у них появится слишком много времени, чтобы подумать и воспротивиться порядку. Если они сразу пойдут со мной на дело, шанс привыкнуть к идее подчинения становится выше.

Многое говорило в пользу того, чтобы я оставался головой поселения, по крайней мере, до прихода Коловрата. Ведана, известная рязанцам, неожиданно встала на мою сторону. Моё ранение, которое должно было привести к смерти, теперь работало на меня.

Уже устоявшийся факт, что это ратники пришли ко мне, а не я набиваюсь к ним. И то, что все мы рязанцы, тоже в копилку. Клятва была принесена: слова многих казались неискренними, но через два часа мы уже конным маршем поспешили в Береговое. Успеть бы.

* * *

Береговое.

— Ну? Где Рябая? Когда я приезжал к Пласкине, то был с ней. Ведите ее, али пора бы Туру озаботиться, что тут у вас происходит? — усмехаясь говорил Перст.

Под самое утро к Береговому пришли люди. Их было более пятидесяти человек. Воины? Похожие на них. Или все же на разбойников походили больше? Пришли и потребовали войти в крепость.

— Пошто ты открыл им? — шептал Мстивой, до покраснения кисти руки сжимая рукоять своего меча.

Вложенного в ножны меча. И скорее, обращаясь к Лисьяру, который своей властью, пока спал, вернее забавлялся с Акулиной, Мстивой. И теперь воин искал, на кого же возложить ответственность за то, что происходит.

— О! Ночью ты ко мне придешь! — сказал Перст, указывая на Акулину.

— Не придет! — решительно сказал Мстивой и вышел вперед, заграждая свою женщину.

А ведь было сказано Акулине, чтобы сидела в доме и носа своего любопытного не казала.

— Что? Ты хочешь умереть? Так это я разом, — рассмеялся Перст.

— Дождись, почтенный, пока придет Ратмир и с ним разговор веди. Не лей крови, прошу тебя, — встрял Лисьяр, когда Мстивой уже был готов продать свою жизнь по-дороже.

Перст посмотрел на Лисьяра. Воин, которому когда-то отрубили два пальца на правой руке, чтобы он не мог стрелять из лука, потому и прозвище было такое, Перст не был бесшабашным. И уже понял, что ситуацию накалять нельзя. Осталось только не потерять лицо, не сдаться, а так же оставаться высокомерным.

Тур, посланником которого был Перст, стал выборным атаманом буквально на днях, и у него не было уверенности, что именно тут происходит и как реагировать. Прибежали люди от Пласкини, сообщили, что в поединке был убит сильный вожак ватаги бродников. Причем Пласкиня — это тот вожак, который мог составить конкуренцию на ближайшем Круге Туру.

Так что смерть бывшего вожака одного из важнейших поселений бродников выгодна нынешней власти. И стоило бы поговорить с теми, кто сейчас в этих местах решил стать головой. Мало ли… Беженцы разное говорят. Одни, что тут целая сотня боевая, чуть ли не дружина и все в бронях на конях. Другие же говорят, что бабы одни и мужиков боевитых по пальцам счесть руки одной.

Если даже первый вариант, и на Дон пришла какая-то дружина в сотню ратных, то не так уж и страшно. У Тура сейчас в подчинении не меньше чем полторы тысячи бродников. Но… Не все из них могут считаться добрыми воями; мало у кого есть хорошие брони, не говоря о конях. Да и собирать это воинство нужно долго, может и целый месяц. А тут сотня боевая… Нет, все же пришлые могут стать проблемой.

— Дюж с тем Ратмиром? — уточнил Перст.

— Да, с ним, — поспешил заверить посланника Лисьяр.

— Дюж завсегда силу чуял, оттого и выбирал господина себе, — пробормотал под нос Перст.

— Может угодно поесть, выпить? Всех накормим. И подожди, скоро прибудет Ратмир, поговорите, он ряд заключит, — чуть сгорбившись, лебезя, говорил Лисьяр.

Мстивой смотрел на все происходящее и чуть сдерживал себя. Понятно, что один в поле не воин, и нечего дергаться, обострять обстановку, вступать в бой. Но как же хочется.

Насколько же противно было наблюдать, как Лисьяр пресмыкался перед кучкой разбойников. Да будь еще человек десять ратных тут, на месте, в Береговом, Мстивой уже давно бы приказал идти в бой и побить и Перста и те пять десятков воинов, что пришли с ним.

— Я поем, посплю. И люди мои сыты должны быть, — сказал Перст и пошел в дом, который считался головы Ратмира, но где пока проживал Мстивой.

* * *

Сложнее всего было отправиться в Береговое Дюжу. Да, ему подобрали двух самых мощных коней. Это сперва. А потом оказалось, что мой воспитанник вовсе не умеет держаться в седле. Делает это даже хуже меня. Не мудрено: такого великана выдержит только какой-нибудь шайн. Причём самый мощный из этой породы лошадей.

Учитывая, что шайнов у нас не было, да ни у кого не было, так как породу эту выведут, наверное, лет так через пятьсот, было принято решение везти Дюжа на санях, запряжённых двойкой.

Без него отправляться решать вопросы я не хотел. Конечно, пятьдесят шесть ратников, облачённых в добрые брони, когда многие из них имели суровые лица и боевые шрамы, — очень весомый аргумент. Казалось, что бойцы излучали какое-то волшебство, силу. При этом я понимал, что слишком впечатляюсь той мощи, которую являют сильные люди, облаченные в сталь. Ну и рассчитываю, что другие люди будут не менее впечатлительными.

Не оставлял лишь страх, или скорее тревога, что на поселение пришли ордынцы. И вот как вести себя в этом случае, я до конца не понимал. Цели и планы я составил. Но вот что, если мне придется унижаться? Может и не получиться, даже если буду знать, что тот, кому я кланялся, скоро окажется мертвым и у моих ног.

Впрочем, я прихватил с собой и поддельную серебряную пластину, и настоящую медную. Не должны монголы тревожить тех, кто с такими разрешительными документами.

Возможно, наступал ещё один момент истины, когда нужно делать выбор. Получится ли моя легализация, чтобы, с одной стороны, быть якобы лояльным завоевателям, а с другой стороны готовиться пускать им кровь?

Шли мы бойко, большей частью на рысях, без остановок. Так что дорога заняла вдвое меньше времени, и ещё до заката солнца мы были рядом с поселением. Важное: издали не было видно следов насилия. Ни дыма, ни разрушений. Не видел я и признаков разрушений. Даже ворота открыты, на них какие-то люди.

— Что же происходит в Береговом… — говорил я Андрею и другим ратникам, которые были рядом. — Узнать нужно, прежде чем входить. Если там ордынцы?

— Лавр! — тут же Андрей позвал одного из ратников. — Проверь! Головое: прознать, есть ли там ордынцы, и сколь ратных иных.

Боец, взяв с собой ещё троих, лихо соскочил с коня, быстро трусцой направился в сторону поселения. Мы же пока сошли с реки и укрылись в небольшом пролеске.

Уже минут через сорок разведчики прибыли и сообщили, что ничего странного в поселении не увидели, кроме как, возможно, около полусотни воинов. Такое умозаключение они сделали по количеству коней, которые расположились рядом с поселением, где им в кормушках наложили изрядное количество сена и, судя по всему, ещё и овса. Расточительство. Нашим коням приходиться быть на более скудном питании, без овса, если только не перед выходом.

— Идём гордо, не скрываясь в открытые ворота, как хозяева. Луки держим наготове, смотрим по сторонам. Ничего не предпринимаем, но, если кто-то показывает злые намерения, стрелять по конечностям, в ноги ли в руки, но не убивать, — раздавал я приказы.

Андрей промолчал. И это говорило о нём, как далеко не о глупом человеке. Вряд ли он мог похвастаться тем, что знает местные расклады, я и сам до конца расклады не понимал, но немного уже что-то о них знал. Да и обсудили же мы лидерство.

Главное, что к поселению пришли не ордынцы, а, скорее всего, бродники. Как говорится, если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе. И, похоже, Магомет пришёл ко мне. Ведь я и сам собирался идти в место, которое местные называют Белой Вежей, хотя я уже точно знаю, что это не тот город, который был когда-то хазарским Саркелом. Видимо, в дань традиции.

Кстати, а ведь в Белой Веже должен был оставаться кирпич. И Лисьяр утверждал, что этот строительный материал есть и на развалинах былого города и не только. На юге хватало городков и крепостиц хазарских, половецких, ныне запущенных.

— Ты ли Ратмир? — в воротах меня встречал невысокого роста, может, даже немного полноватый мужик.

Сразу бросилось в глаза, что у него нет двух пальцев, без которых стрелять из лука невозможно, ну или очень сложно, и вряд ли можно считаться с таким увечьем полноценным лучником, бойцом. Но, судя по тому, что остальные бойцы, неизвестные мне, значит пришлые, держаться за спиной мужика, он тут главный. Нет! Тут главный я!

— Я Ратмир! А ты кто будешь, что пришел на земли наши? — голосом, насыщенным металлом, говорил я.

Сразу показывал, что имею право повелевать. И возражающих не нашлось. Разница в поддержки меня и этого мужика, как мыши привели на встречу с прайдом львов свое кудло.

— Я Перст, послан атаманом Туром, кабы прознать всё, что происходит на землях, что по праву считаются землями бродников, — говорил встречающий меня мужик, при этом с явным испугом посматривал в сторону тех ратников, которые стояли за моей спиной.

— Бродников? Мои земли это! — я уже не просто говорил, я только что кидал вызов.

Но на переговорах порой нужно взвинтить ставки, чтобы после иметь возможность уступать в малом.

Рязанские воины показывали всем своим видом, что они только лишь ожидают отмашки, чтобы покрошить всех тех, кто сейчас стоит у ворот. Если сравнивать тех бойцов, что я привёл, с теми, что нас встречали, то разница была колоссальной.

Я привёл больше полусотни отлично экипированных, решительных, могучих воинов, каждый из которых стоит как минимум пятерых из тех оборванцев, что стояли у ворот Берегового. И опыт… Рязанцы почуяли кровь, они научились не только хорошо владеть оружием, они умеют убивать. А эта наука порой и более значительна, чем виртуозная техника боя.

Впрочем, оборванцами наши оппоненты были только лишь в сравнении, а так были среди тех десятков людей, что вышли нас встречать, и могучие, и на вид уверенные в себе мужики. Однако, в лучшем случае, они были облачены в кожаные доспехи, к которым были пришиты массивные пластины, неровные, с прорехами в защите.

Вооружены были эти люди в основном топорами, но треть имели копья. Луки так же были, но я заметил только четверых лучников. Ведь лук — это тоже очень дорогое оружие. Если только не однодеревки английского типа в полный рост.

Впрочем, мысли о том, чтобы создать целое подразделение, которое пользовалось бы так называемыми английскими луками, у меня появлялись. Это же намного дешевле, чем использовать степной композитный сложносоставной лук. Правда, пока что я всё-таки склонялся к тому, что нужно больше арбалетов.

— Так будем говорить али биться? — стараясь, чтобы голос не дрожал, но всё равно демонстрируя испуг, говорил Перст.

— На землях русских и так льётся много крови, чтобы мы её лили и здесь, на землях бродников, где и немало людей христианских. Так что я прибыл разговаривать, но это только если ты ничем не обидел моих людей, — сказал я.

Тут же заметил, что за спиной бродников выстроились и мои люди, оставленные в Береговом, впереди стоял Мстивой. Я уже несколько изучил характер своего заместителя, поэтому видел, что он закипает и только лишь ждёт, когда я прикажу драться.

Но что нас ждёт, если прямо сейчас я начну бойню? Побьём мы этих — так придут другие. Мало того, так своим поведением мы чётко покажем, что пришли сюда не мирно сосуществовать, а драться. И остаётся только ждать, когда придут ордынцы и бродники им пожалуются на неспокойных соседей.

А мы пока никак не готовы к открытому противостоянию. Так что оставалось только лишь говорить, договариваться, вливаясь в ту систему, которая есть в этих местах.

— Пошли в мой дом, будем говорить! — сказал я, направляя своего коня к воротам.

Я сделал логическое ударение на «МОЙ дом». Тут же Андрею за спину пробурчал так, чтобы меня не было слышно бродникам:

— Только не начните битву. Я потом поясню тебе ещё раз, для чего мне эти бродники нужны. Верь только, что как бы я не говорил, что не собираюсь воевать с ордынцами, они для меня всё равно враги. Вот только нужно выжить, а потом уже убивать ворогов земли русской.

И мы направились в мой дом.

Следом за мной шёл могучий великан и то и дело рычал в сторону бродников, которые шарахались от него, будто бы им в лица тычат огнём.

Так что я буду с людьми, которые сейчас меня боятся. А значит, я немного уступая, готов договариваться, и мы придём к соглашению.

Глава 15

Береговое.

19 января 1238 года

— Значит, у тебя всё же есть боевая сотня. Разумеешь ли ты, что меняется с этим на Дону? А кто ты вовсе? Боярин? Али как тебя величать? — разговор начал Перст.

— Зови меня Ратмиром. Не боярин я, но и на Дону не слышал, что бояр много, — сказал я.

— Не скажи, Ратмир, не скажи. Всяко бывало… Опальных немало приходит сюда, иные и кичатся. Токмо речные броды не место, где старые заслуги важны. Тут человек будто заново рождается, доказывает, что он право имеет на силу и власть, — Перст обосновал мне философскую базу бродников.

Важная для меня информация. И такой социум, где нужно себя ставить и быть, хоть раньше и в грязи, но на бродах в князьях — мне по душе. Осталось только узнать «правила дорожного движения», чтобы двигаться по этой дороге.

— Ты скажи мне, речной человек, а что мне нужно, кабы стать бродником? — я решил не ходить вокруг да около, а задать прямой вопрос.

Перст оживился. Было видно, как с него тут же слетели оковы страха. Наверное, я стал для него одним из тех, кто приходит к бродникам, кто после проходит по уже понятной для бывалых речных хозяев дорожке.

— Стало быть крушить все и кровь пускать более не намерен? Ежели не так, и со злом ты, то управа найдется. Коли договариваться станешь, так от силы атаман не откажется, — уже деловитым тоном, спокойно, говорил Перст.

Я даже в некоторой степени проникся к нему, так как было видно, что мужик боится, но самообладание есть и он тщательно скрывает свои страхи не только от меня, но и, скорее всего, от самого себя. И главное, что не стушевался, хотя и понятно, что побили бы и его и пришедших с ним людей, и даже не вспотели бы.

Есть разные люди. Одни и вовсе не боятся ничего, часто так и вовсе ищут опасность. Но это, как я считаю, исключение, или же даже патология. Человеку свойственно бояться, ибо так организм реагирует на любые угрозы, оберегает от глупости.

Есть откровенные трусы — они даже не стараются сдерживать свои низменные малодушные позывы и всячески их демонстрируют. Их методами, чтобы избежать опасности, является унижение, слёзы, мольба, бегство. Вот таких персонажей я уважать не могу.

А есть мужи, которые боятся, но при этом умеют совладать со своими эмоциями и вопреки тому, что, может, даже будут дрожать коленки, заставляют себя оставаться холодными и разумными в любой ситуации. Такие выполняют задачи, вопреки всем переживаниям, страхам. Перст, как я видел, из последних. Вон как оживился и даже вольготнее раскинулся на лавке в хате-мазанке, в которой мы находились.

Место для переговоров было не приспособлено. Сама мазанка, как и почти все остальные, вряд ли была просторнее, три метра на четыре. По всему периметру стояли лавки, возвышающиеся от земли на метр, или чуть больше. Под лавкам всякое добро. Тут горшки, сундуки… Куры греются под лавкой и под столом, несут яйца они так же тут, как и гадят.

На земле положена солома, на ней и всякие нечистоты. Как лотки за котами убирают в будущем, и тут выносят солому, стелют новую и все — «чистота и порядок». К подобному еще привыкнуть нужно. Но меня больше интересовало все же не жилище, а наш разгвор.

— Так ты не боярин… С чего же тогда слушают тебя. Молод ты, и в стане твоем есть витязи, что и старше и могучее выглядя? — задумчиво спрашивал бродник.

— Как ты и сказал, кто был никем, тот станет всем, коли сила и розум у мужа есть, — сказал я.

— Кто был никем… — златоустно молвишь, лепо, — сказал Перст, «катая» выражение.

— Ты не хочешь отвечать мне? Как мне стать бродником? — продолжил я обмениваться вопросами, но уже немного металла добавил в голос.

Перст задумался. Он взял кувшин с квасом, мелкими глотками стал его пить, словно бы тянул время. При этом глаза бродника говорили о том, что он сейчас размышляет.

И зачем нужно было поддерживать тот образ глупого, недалёкого, задиристого человека, которого я увидел у ворот в Береговом? Если сейчас передо мной умный, хитрый, расчётливый человек? Ведь думает, а не говорит то, что первое приходит в буйную голову. И преобразился. Хамелеон, а не человек. Не зря его отправили посмотреть, да разузнать. Этот умеет играть личины под стать обстоятельствам.

— Думаю я, что твой отряд один из тех, который был побит ордынцами. Рязанцы вы, или ещё откуда пришли, может быть, и владимирцы, которые также проиграли свою битву под Коломной. Видишь ли ты, что бродники не воюют с ордынцами, а служат им? — говорил Перст. — И тебе, если будет разговор с атаманом Туром, не гоже считать иначе. Или так, али уходите по добру по здорову. Ордынцы в миг нас вырежут и спалят. Они и малой доли неповиновения не терпят.

— Служите, али зарабатываете на всех ясак, выход данный. И платить тем, кто проходит через броды. Но дань ордынцам, боле никому. Голову склонить им жа, боле никому. И на реках мы помогаем не только ордынцам, но и любым людям, может, и генуэзцам, если те собираются идти на торг по земле, — Перст кратко, но емко расповедал мне политику бродников.

Я пристально посмотрел на своего собеседника.

— А как честь? Коли уж одному кланяешься, то и другим согнешься. И отчего же князьям русским на поклон никогда не шли, а волю берегли свою. Отчего же ордынцам подчинились? — спрашивал я.

— Прикрыться можно любыми словами, а суть этих слов одна: бродники не воюют с ордынцами, мы не можем ответить им. И переправляем мы их не за плату, если только не считать платой то, что они не убивают нас. Так что я честен перед собой и называю всё своими именами — мы подвластны ордынцам, — весьма мудро заметил Перст. — Слабы с ними совладать. Ведаем мы, какая-то сила несокрушимая. Жить хотим, как и всякая животина.

Я подумал. А ведь сам же… Действительно, я что-то и сам стал замечать за собой, что начинаю подменять понятия. Мне хочется, чтобы я оставался героическим и не сломленным, но прекрасно понимаю, что кое-какими своими эмоциями следует пренебречь и называть вещи своими именами.

Ведь я и сам стремлюсь покориться ордынцам. Да, для того, чтобы их бить. И этот аргумент позволяет мне хотя бы рассматривать вариант временного подчинения. Но от этого не получится так, что я геройски буду посылать к чёрту или ещё куда-нибудь поглубже всех встреченных мной ордынцев. Придут они и поклонюсь. И переступлю через себя. А потом только за унижение свое мстить стану. Но первое — поклон; лишь второе — месть!

— Так, как мне стать бродником, или мне придётся с вами воевать и призывать ещё другие силы, чтобы сохранить за собой два поселения? — говорил я, решив, что немного угроз всё-таки не помешает.

Конечно же, не могут бродники не увидеть того, сколь в лучах солнца отражаются начищенные доспехи грозных русских витязей. А что, если у меня будет не сотня, как считают речные люди, а три или пять сотен ратных людей? Почему-то я уверен, что могу замахнуться и на то, чтобы взять власть на Дону в свои руки. До прихода ордынцев, само собой разумеется, так как пять сотен ратных людей — это не те силы, с которыми можно бросать вызов завоевателям.

А сколько нужно, чтобы бросить вызов? И где мне искать этих людей?

— Будь со мной честным, и тогда я подумаю, как вам помочь, — заявил Перст. — Скажи кто вы и откуда.

— Да, мы рязанцы, но те, которые пусть и лишились своих домов, но которые не участвовали ни в каких битвах, не убивали ордынцев, просто не успели это сделать. Нынче у нас нету куда возвращаться. Нет дома, на реке хотим устроить новую жизнь, — выдал я полуправду.

— И мстить не собираетесь за то, что ордынцы спалили город ваш? — задал вполне логичный вопрос Перст.

Я усмехнулся. На этот вопрос у меня был красивый, как и многие лживые, ответ.

— А ты хочешь отомстить дождю за то, что он обмочил тебя? Или каким-то образом хочешь отомстить огню, который спалил посевы твои? Как можно мстить той стихии, которую не победить? — философски отвечал я.

— Ещё бы также думали все бродники, а то мутят воду… — пробормотал Перст.

И эти его слова тут же усилили во мне желание быть бродником. Я же переступал через себя. Не хотел, но убеждал, что так правильно — войти в число трусов, халдеев. Получается, что не все речные люди подчинились, склонились, прогнулись под ордынцев. Есть среди них ещё и те, которые хотят воли, кто не хочет прислуживать степнякам.

Интересно, какой процент среди бродников готов сопротивляться? Учитывая то, как они сейчас себя ведут, процент этот пока не перевалил за половину. Нет большинства у тех, кто волю больше жизни ставит.

Может быть, так случилось, что своим появлением на Дону я несколько сместил акценты и теперь уже тех, кто хотел бы воевать с ордынцами, становится больше, чем тех, кто хочет отсидеться в стороне? Как минимум у меня шесть десятков ратных людей, которые готовы умирать, но бить степное зло.

— Тут в последнее время много стало приходить беглецов, которым удаётся сбежать из плена, и они все, будто бы здесь мёдом намазано, идут на Дон. Но вот то, что пришли ратные люди, — это для нас ново… — Перст задумался.

— Я приму у себя любого мастеровитого человека. Отправляйте ко мне. И найду чем отплатить, — поспешил сказать я.

— А ты что? Словно бы в граде ремеслом решил заняться? Любо… У нас мало мастеровых, вельми мало… — задумчиво сказал Перст. — Но дай срок помыслить мне…

Я не торопил его. На столе, стоящем по середине, размером почти что на все пространство, стояла ячменная каша с мясом, очень сытная. Как показалось мне, кушание было необычайно вкусным, хорошо сдобренным солью. Так что я занимался тем, что уничтожал изрядную порцию еды. Делал это так, как мог поступить со своим самым злым врагом, нещадно пожирал.

Я поморщился. Понял, что переборщил с образами и метафорами.

— Чем жа вы снедаете, коли от такого укусного кушания морщитесь? — удивился Перст, рассмотревший — глазастый такой — мою реакцию на образы в голове.

— Богатой еды не имеем. И купил бы чего, зерна, крупы… — решил я и провентилировать вопрос торговли.

— Есть крупа… Ордынские рабы расплачивались ею. Белые зерна, никто и не ведает, что с ней делать… купишь?

— Рис? Да! — тут же сориентировался я.

— И про крупу ту ведаешь? А знаешь… Есть у тебя тот человек, что отправится вместе со мной и будет разговаривать с Туром? То наш выборный атаман, ему и принимать решение. Не могу от тебя скрывать то, что нам ратные люди сильно нужны. Разные нынче воры и тати ходят по Дону. Бывают и лихие, кто не ордынцы, но за ними идут по стопам, чтобы подбирать, как голодное вороньё, падаль. Если с этой стороны мы будем знать, что ты прикроешь, то можем людей своих и в другие места направить. Но об этом нужно разговаривать с Туром, — сказал Перст, подумал и добавил. — Готовым будь к тому, что атаман накажет кому из ближних своих жить у тебя и слово атаманское держать.

В принципе, на этом можно и заканчивать наш разговор, так как всё понятно. Может быть, и правы были те, кто связывал появление казачества с бродниками. То, что я знал до этого, и то, что сейчас мне рассказал этот речной человек, — всё укладывается в моё понятие истории ранних казаков.

А если это так, то стоит задуматься и о том, чтобы стать в этом сообществе кем-то большим, чем лишь только глава поселения. Ведь у первых казаков, пока не стали выделяться среди них знатные, все шансы были и атаманами стать. Сила, ум, удача — наверное эти три составляющие влияли на возвышение любого, кто приходил на Дон, или на Пороги днепровские.

Мы вышли из дома. Вокруг небольшой мазанки стояли рязанские ратники. Трое из бродников стояли на коленях, к их горлу были прижаты ножи. Перст, шедший за мной, попятился назад, обратно в дом. Я услышал, что он извлёк из своего ремня топор.

— Что случилось? — строго и требовательно спросил я.

— Грубили и девок за срамные места хватали, — ответил мне Андрей. — Сам же ты, голова, правила установил, что сие не можно.

Вот же жук хитрозадый!

— Так и есть. И правила едины для всех. Они уже уходят, — сказал я.

Потом повернулся, нашёл глазами Мирона.

Как бы ни жаль было отпускать кузнеца, да тем более в тот момент, когда у нас только-только начала налаживаться металлообработка, но я не видел никого иного, кому мог бы доверить такую сложную миссию, как отправиться к атаману бродников.

Тем более, что волей случая, или все же Господа Бога, но в поселении появился сын Акима, кузнеца, с которым и я был знаком. Парень заверял, что справится с любой работой. Посмотрим. Думаю его, как и Власта, Макара, вызвать сюда, в Береговое. Нужно и тут организовать кузнечное ремесло. Железа нам нужно будет очень много.

— Мирон, ты собираешься и ступай вместе с этими добрыми людьми, поговоришь с атаманом Туром и сразу же возвращайся, — сказал я.

Это та информация, которая могла быть доступна для любопытных ушей. Однако уже скоро я нашёл возможность переговорить с Мироном наедине.

— Мне надо, чтобы ты узнал, как я сам могу стать атаманом. Если нужно участвовать в поединке, на Суде Божьем, или же подговорить кого, чтобы кричали меня на следующем вече, или круге, или как там у них называется собрание… Ты должен всё это узнать, разузнать, кто такой этот Тур, и возможно ли с ним договориться полюбовно, — инструктировал я Мирона.

Надеюсь на него. Пусть уже действительно важным поступком расплатиться за свою жизнь. Об этом мы с ним говорили. И я благодарен, конечно, что Мирон сразил Врана, но о том я ярославого шпиона, ратника, кузнеца — все в одной личине — не просил.

А ещё через час, с подарком для Тура, бродники отправились восвояси. Я решил подарить атаману длинный кинжал, назвал бы его скрамасаксом, вот только все называли длинный кинжал не иначе, как «длинный нож».

Дарить доспех или коня я посчитал излишеством. Весдь в подарках тоже очень немало скрытых смыслов. Если бы я сейчас подарил много чего и дорогого, то это признание моей беспомощности, в том, что я полностью покоряюсь воле какого-то там атамана. Мол, умаслить его желаю всеми способами. Аж противно от такого осознания.

С другой же стороны, если я ничего не подарю, то это будет также обида и практически вызов. Он же статусный бродник, ему подчиняются речные люди. Если же подарю какую-то деталь, которая, с одной стороны, весьма полезна и недешёвая, выполнена качественно, а с другой незначительная, то этот — подарок самое то, чем можно будет и показать себя, как вполне самостоятельную личность, и указать тому, которому подарок будет вручен, что он не может рассчитывать на полное моё подчинение.

— Андрей, — обратился я к сотнику. — Мы решили уже вопрос с главенством, и такова моя воля: отбери дюжину ратных воинов, которые будут подчиняться десятнику Мстивою, а когда я тут буду, то мне. Они останутся на этом поселении. Иные жить будут на острове.

Андрей почесал затылок, подумал и поручил исполнять мой приказ одному из десятников, Лавру. Для меня было без разницы, кто именно исполнит мою волю, но то, что часть рязанцев останется в Береговом, — это более чем рационально.

Я бы, возможно, оставил бы и большее количество людей, однако решил забирать отсюда Лисьяра. Не справился он с возложенной на него обязанностью. А ещё начал лебезить перед пришлыми, что бросает определённую тень в том числе и на меня, как на голову двух поселений. Тем более, что Лисьяр хороший охотник и рыболов. Пусть снабжает общину мясом и рыбой. Это его уровень, на большее не тянет.

А вот люди Андрея поступили очень даже грамотно. И я уверен, что, может, не обошлось здесь и без провокации. Они, прикрывшись благими намерениями, показали свою силу, словно бы тем детинам-охальникам показали, что не зря носят свои доспехи и разъезжают на хороших лошадях. Наверняка, и девок подговорили, чтобы задами своими покрутили рядом с бродниками. Какой мужик, который о запретах не слышал, удержится от такого соблазна?

— Скажи, Андрей, а не подговорил ли ты девок, чтобы они подошли и задом своим покрутили возле бродников? — сделал я догадку.

— Кто сказал? — спокойно и рассудительно спросил Андрей.

Я промолчал, давая понять, что если кто-то и сказал, то мой осведомитель останется в тайне. Пусть бы Андрей подумал, что его люди, а нужно, чтобы это были мои люди, могут и проболтаться. Нет у них монолита в полусотне. Андрей держит ратников, это да. Но скорее они сплочены Евпатием Коловратом. Не стало бы его, то могли бы и проблемы появиться.

— Догадался ты! — усмехнулся сотник.

— А теперь давай мы зайдём в тот же дом, где только что мы разговаривали с Перстом. Кое-что я тебе уже сказал, но о своих планах не поведал. Ты должен знать, что я задумал. Мне поддержка нужна, а не то, что ты будешь за моей спиной подговаривать девок или мужей что-то делать. Мне нужно подчинение, чтобы планы мои не рушились, — сказал я и рукой указал на дверь в ту самую мазанку, где ещё полтора часа назад проходили переговоры с бродниками.

Да, я рассказал Андрею и про то, что собираюсь мстить, хотя он об этом уже и слышал, и то, как я это намереваюсь сделать. Он слушал, не перебивал, хотя я видел, что многие нюансы того, как предполагается действовать, Андрею не нравились, особенно когда я стал объяснять, что придётся поклониться ордынцам, когда они будут проходить рядом.

— И девицы должны быть у нас такие, кабы можно было подложить под ордынца, чтобы добрых жён они не трогали, а жён тех прятать в лесах и кабы жили они на островном поселении, дальше отсюда, — говорил я.

— Складно говоришь ты обо всём. Токмо решать будет всё равно Евпатий Коловрат, — сказал Андрей.

И теперь я окончательно понял, что именно сотник мне ни в коей мере не соперник. Он услышал все эти сложности, через которые я предполагал пройти, чтобы начать свою борьбу. Он понял, что ничего не понял, кроме лишь того, что нужно будет устраивать засады.

Значит, передо мной лишь только исполнитель, человек, который может устроить ту самую засаду, за которым пойдут ратники, но который не сможет прокормить людей, организовать производство, тыловую базу, чтобы оснастить не один десяток воинов. Умный, расчетливый, хитрый воин. Но лишь воин, а не торговец, управленец, кто-то иной.

Но многого он ещё и не знает. Не думаю, что нужно раскрывать свои карты перед каждым, даже если он по всем понятиям и логике не должен предавать.

— Я останусь сам в Береговом и поживу недолго. Дождусь, когда вернётся Мирон. С тобой мы договорились, и ты поклялся и на кресте, и богами, что худого мне не сделаешь, — озвучивал я своё решение Андрею.

На самом деле, у меня появилась какая-то чуйка, что мне непременно нужно некоторое время пожить в Береговом. Сперва это странное ощущение я списал на то, что просто не хочу видеть Танаис, чтобы опять не «поплыть» в её присутствие. Но теперь склоняюсь к тому, то не девице дело. Или не только в ней.

Хотя с Андрея взял слово, что никто девушку обижать не будет, напротив, что он будет следить за тем, чтобы не приключилось какой беды. Ревность внутри себя я подавил. Ещё мне не хватало из-за ревности начинать такие ссоры, которые могут влиять и на мою судьбу, и на судьбу двух поселений, на которых проживало уже немалое количество людей.

— Лисьяр, — уже прощаясь с уходящими рязанскими ратниками и бывшим старейшиной поселения Береговое, обратился я к нему. — Передашь Макару, что нынче ты голова над охотниками и над рыболовами. И кабы и рыбы, и зверя снова было у нас вдоволь. Сюда, в Береговое, кабы посылал часть улова и добычи каждые три дня.

А потом я просто лёг в тёплом помещении, пускай из которого и ещё до конца не ушёл угарный газ, и уснул таким сном, что, если бы и пушка выстрелила, то мог бы и не проснуться. Хотя очень хотелось, чтобы выстрелила пушка, и чтобы именно я стоял возле неё и смотрел, как улетает ядро или картечь в сторону врага.

— Как сделать так, чтобы не через полтора или два года селитряные ямы дали селитру, а уже завтра, — с такими нереальными мыслями я и уснул.

И точно, чуйка меня не подвела. Последующий день принёс события, по сравнению со всем остальным, что со мной случилось, важнейшие. Если только не считать сам факт появления в этом мире, они были самыми тревожными и, я бы даже сказал, судьбоносные.

Глава 16

Береговое.

21 января 1238 года

Лепомир ехал в генуэзскую факторию Тану с тяжёлым сердцем. Он до сих пор так и не понял, почему Субэдей не похоронил его, не казнил лютой смертью. Должен был темник… Постарел что ли? Стал сентиментальный? Вряд ли. Кто угодно, но не этот железный темник.

Темнику стало известно, что Лепомир жалеет русичей. Да и сам славянин на службе у Великого богатура в последнее время не сильно и скрывал свои эмоции. Точка невозврата, как считал Лепомир, случилась тогда, как он своей волей, но при этом, использовав имя богатура Субэдея, приказал освободить двух молодых девушек, которые подверглись насилию и уже были практически при смерти.

Субэдею, конечно, об этом доложили. Вот только темник оказался весьма бережливым человеком. Он не показывал того, насколько ценит Лепомира. Вместе с тем, старый полководец мог менять слуг, которые приносят ему чай или мясо, но ему сложно было найти того, кто может писать, отвечать на письма, переводить сразу с пяти языков.

В то же время Субэдею нужно было кого-то отправлять к генуэзцам. Руководство торговой факторией Таны стало сильно занижать цены на рабов. Более того, генуэзцы объявили, что скоро временно приостановят покупку рабов, которых ордынцы везли в факторию нескончаемым потоком.

В Тане просто уже не было места, куда расселять пленных русичей. Сама фактория была небольшая, а навигация приостановлена до весны. Брать рабов даже за палую плату, когда они будут десятками, если не сотнями умирать? Это не рентабельно. Да и опасно. Ведь вероятность при большой скученности людей занести эпидемию велика.

Вот только богатуру проблемы генуэзцев были безразличны. Когда-то, ещё перед битвой на реке Калка с русичами и половцами, он сильно помог Генуе, походя разгромив конкурирующую факторию венецианцев. Так что теперь хотел пожинать плоды своей воинственной дипломатии.

Много слов не нужно было, чтобы Лепомир понял, что темник предоставляет ему последний шанс. Если справиться, то была вероятность вернуться и продолжить служить Субэдею. Но такое развитие событий, зная характер, темника, было не столь вероятным, как хотелось Лепомиру. Более русич отбыл, но оставил след при ставке богатура. Прознает Субэдей… Точно несдобровать.

Так что взяв жену, а детей еще раньше отправив к родственникам супруги, Лепомир уходил… Чтобы… Сбежать? Он еще не решил.

— Лепомир, — обратилась к своему мужу Земфира. — Ты же можешь отпустить меня домой? Ты же понимаешь…

Земфира, сидящая в большой кибитке рядом со своим мужем, погрустнела и опустила глаза. Лепомир смотрел на неё и готов был расплакаться. Он любил свою жену, любил детей, которых она ему подарила. И сейчас не мог понять, что же ему делать.

Русич на службе Великого богатура совершил ещё одно преступление, и когда оно раскроется, Субэдей точно казнит лютой казнью Лепомира. И не только его, но и жену, которую Лепомир вынужден возить с собой.

В последнее время слишком часто ему приходилось защищать свою красавицу жену от нападок монголов и их союзников, у которых взрастились чувства безнаказанности и вседозволенности. Земфира чаще всего даже не выходила из кибитки, детей же пришлось отправить в предгорья Кавказа к родственникам жены.

Мог и не успеть Лепомир защитить жену-красавицу, как была бы она изнасилована и опорочена. А чтобы охрану приставить к ней у русича не хватало власти. Субэдея же такие вопросы и вовсе не волновали. Он считал, что раз могут иные воины смотреть на твою жену и причинить ей вред, то и она и ты достоин того. Ибо слаб.

Всё шло к тому, чтобы и Земфира отправилась к своим родственникам. А теперь, когда вспыхнуло новое восстание аланов против засилья монголов, Лепомир и вовсе растерялся, что делать со своими родными. По всему выходило, что родичи жены решили испытать судьбу и скинуть оковы монголов. А это означало, что аланов в армии монголов могут зачистить или превратить в рабов.

И ладно бы, если бы гордые горцы бунтовали тихо и постепенно наращивали протестное движение, просто словно бы забывая платить дань. Но гордые аланы заявили во всеуслышание, что они этого делать впредь не будут. Только заплатили и все… Не будут больше. А могли бы выгадать для себя год на подготовку новых воинов, на изготовление оружия.

Наверное, решили использовать момент, когда и в Великой Волжской Болгарии начинаются волнения и основное монгольское войско неизвестно пока ещё насколько завязло в войне с русскими княжествами. Расчет понятен.

— Я уйду в горы, я сохраню наших детей. И ты можешь отправиться вместе со мной, — шёпотом, чтобы никто другой не услышал их разговор, да ещё и на языке аланов говорила Земфира.

— И кем я буду там? Твои родичи и без того считают меня недостойным тебя. А теперь… Земфира, муж и жена в семье есть одно целое, и ты должна следовать за мной, идти за мной и в горе, и в радости, печалиться со мной и радоваться. Не в этом ли ты клялась мне? Так почему же отступаешь от клятв своих? — говорил Лепомир.

Земфира что-то пробурчала неразборчивое, отвернулась, сделала вид, будто бы обиделась. Лепомир прекрасно знал, что, когда у его жены заканчиваются аргументы, и когда он говорит правильные слова, жена часто, не имея возможности дельно возражать, просто делает вид, что обиделась.

И ведь ещё недавно всё было хорошо. Было или всё же казалось? Скорее, это сам русич нарисовал себе картину, в которой у него сложилась жизнь, и всё прекрасно, что рядом есть любимая женщина, двое детей. Но при первой же проверке вышло так, что и жена, скорее всего, его не любит, да и категорически не хочет принимать никакие решения Лепомира.

Правда, что он ей предлагал? Удрать в Трапезунд? Так, скорее всего, правитель этого осколка империи ромеев даже не по просьбе, а по намёку Субэдея, выдаст Лепомира или какую-то часть его тела, скорее, голову. Или бежать в Никейскую империю? Там православные люди, и он мог бы пригодиться со своими знаниями языка, культуры, быта монголов, военного дела. Да если надо, то есть секреты, которые может открыть Лепомир.

— Давай сбежим к никейцам или к латинянам, я даже готов сбежать с тобой к латинянам. Я знаю секрет китайского порошка. Меня будут слушать и мне станут платить серебро, — признался Лепомир.

— И ты хочешь, чтобы тебя взяли в рабы? — вполне дельно заметила Земфира. — Да куда ты не денься — всюду рабство. Ведь ты и сам раб…

— Не смей! — зло прошипел Лепомир, сжимая кулаки до хруста.

— А то что? — с вызовом спросила его жена.

А и ничего. Он не посмел бы и пальцем тронуть свою жену. И думал, как же заставить ее следовать за ним. И не так все плохо. И деньги есть и знания.

У Лепомира были сбережения, причём такие, что он мог бы прикинуться да хоть и боярином, но у него не было силы, которая могла бы помочь сберечь накопления. А у кого нет силы, тот обязательно будет ограблен. Нашествие степи даже в тех регионах, где его сейчас и нет, всё равно поднимает на поверхность множество низменных качеств людей. А были ли добродетели раньше?

Лепомир прекрасно это понимал. Но не мог же он жить без надежды на лучшее!

— Так ты всё-таки не любишь меня? — с суровой решительностью спросил русич.

— Ты хороший, но ты не сильный. Ты заботливый, но ты…

— Опять же не сильный, — усмехнулся Лепомир.

Он прекрасно знал, что Земфира была рождена в таком обществе, где сила — это главный, порой и единственный, критерий, по которому определяют, достоен ли мужчина называться мужчиной или же нет. Для того, чтобы ценились те качества, которыми несомненно обладает Лепомир, нужно, чтобы общество было развитым, чтобы в нём почитались за главное мудрость, образование, знания.

И он уже предлагал Земфире отправиться в Китай. Ибо нет другой страны, где бы так уважали мудрость. Вот только в Китае Субэдея знают хорошо, и там от него точно не скрыться. Темника знают, его боятся, так что мудрым будет тот, кто выдаст Лепомира.

Крытая повозка остановилась. Лепомир отодвинул шторку, чтобы посмотреть, что происходит, причину остановки. Морозный воздух ударил его по щекам, когда тяжёлая шерстяная ткань была отодвинута, как и деревянные ставни.

— Почему мы остановились? — спросил Лепомир, когда к кибитке подъехал сотник охраны.

— Господин, мы подошли к одному из поселений бродников. В прошлый раз мы проходили через него, здесь можем обогреться, поесть горячей еды и…

— Я запрещаю больше насиловать женщин! — решительно сказал русич.

Командир его охранения, не скрывая недовольства, посмотрел на Лепомира. Монголу и без того претило прислушиваться к какому-то русичу, человеку из того народа, который сейчас покоряется Степи и в большей степени уже считается монголами рабами.

Но авторитет богатура Субэдея был настолько велик, что сотник не решался даже намекнуть Лепомиру, что он одного рода с рабами. Пока этот русич служит темнику. Но появится возможность… Сотник уже не раз думал о том, как именно он будет убивать Лепомира, столь ему ненавистного.

Посланник монгольского темника посмотрел на свою жену. Земфира всё ещё демонстрировала свою обиду и сидела, отвернувшись. Злость и решительность обуяли мужчину. Разве же он не может быть сильным? Разве же он не повелевает целой сотней, ну пусть всего лишь полусотней, великих завоевателей степи? А она всё считает его рабом.

— Понял ли ты, чтобы никого не насиловали⁉ Мы пробудем здесь до утра, поедим горячей еды и отправимся дальше. У главы бродников, атамана Тура, и отъедитесь, и у него девок продажных полно. Я оплачу вам столько женщин, сколько вы пожелаете, — сказал Лепомир, как это было в его духе, найдя компромисс.

Скоро небольшой караван дипломатической миссии темника Субэдея подъехал к поселению.

Лепомир сидел в своей кибитке и не выходил наружу. И не потому, что боялся морозного воздуха. Напротив, он бы освежился и размял ноги. Но слишком много условностей существует для тех, кто хочет, чтобы его уважали, и чтобы ему кланялись.

А ещё были такие правила, что глава поселения должен сам подойти, поклониться, предоставить пайцзу. Документ, табличку, которая скорее сохраняет жизнь служке монголов, чем наделяет преференциями. И уже после посланник темника должен въехать внутри своей кибитки на территорию поселения.

Только так и никак иначе. В противном случае сопровождающие русича монголы могут указать даже тому, кого называют господином, на нарушение правил. Он может быть представителем любого рода племени, но, если он представляет интересы великих монголов, то должен соответствовать правилам и традициям этого великого степного народа.

— Господин, облачитесь в броню! — то ли посоветовал, то ли приказал сотник.

— Что случилось? — Лепомир подобрался.

— Заметил у бродников этих, боярские, лучшие доспехи. Два месяца назад, когда мы здесь проезжали, в лучшем случае они были облачены в кожаные доспехи с наклёпками, — поделился своими наблюдениями сотник. — И вовсе, что облачены… Нужно будет указать им, чтобы в следующий раз голыми встречали. Ну и с женщинами… Голыми.

Лепомир ничего не ответил. Следующий раз… Это сильно резало по сознанию русича, вдруг так сильно вспомнившего о своих родовых корнях.

Те пятьдесят монголов, которые входили в охрану посланника темника, не то, чтобы были робкого десятка, они были лучшими. Из тех, кому удалось выжить в единственной злой сечe, которую устроил степнякам некий колдун, шаман Евпатий Коловрат.

У сотника была своя миссия, кроме того, чтобы защищать посланника темника. Кроме всего прочего, он должен был на стойбищах степняков, что располагались недалеко от генуэзской фактории, набрать полсотни достойных тяжёлых конников.

— Почему мы так долго стоим и почему никто не выходит ко мне кланяться? — после того, как кибитка Лепомира уже въехала на территорию поселения, не прошло и пяти минут, как посланник богатура Субэдея резонно задал вопрос.

— Я бы советовал тебе, господин, всё же уйти за стены этого городка. Вижу лучников. И они мне не знакомы. Но рядом стоит новый глава поселения, который держит в руках серебряную пайцзу, — говорил сотник, и в его голосе звучало удивление. — Серебряную? И с ним рядом тот великан. Исполин в броне и с огромной дубиной в руках. Если бы ранее бродники не выказывали покорности, если бы они не открыли ворота, то я мог подумать, что с нами собрались воевать.

Лепомир напрягся и пытался вспомнить, кто же мог выдать бродникам сразу аж серебряную пайцзу. Ведь эта табличка означала, что сотник монгольской сотни должен был поклониться главе поселения. Она же означала, что тот, кто её выдал, должен быть не менее, чем темником.

Учитывая, что этим бродом пользуются в лучшем случае ещё два темника, кроме Субедея, и все они Чингизиды, но не участвуют в политическом устройстве новых земель…

Лепомир хотел было закричать, что это какая-то нелепость, что такого быть не должно, что весьма возможно, серебряная пайцза досталась бродникам случайно. Хотел выкрикнуть, но не сделал этого. Острая мысль кольнула сознание русича на службе у Великого богатура.

Ведь ему, Лепомиру, возвращаться обратно к Субэдею будет опасным. И он уже искренне был готов к тому, чтобы бежать. Проблема заключалась лишь в том, что его жена не хотела бежать никуда, кроме как к своим родственникам. Может такое совпадение, эти люди…

В голову потоком полились воспоминания от предателя Жировита, которого допрашивали с помощью Лепомира. Ратмир… Так кажется звали того воина, который отправился куда-то на Дон, чтобы основать свое поселение и который проговорился, что хотел бы продолжить свою войну с монголами.

— Поднеси мне эту пайцзу! — после достаточно долгих раздумий приказал Лепомир, чуть высунув голову в оконце и обращаясь к вышедшему к кибитке человеку.

Сотник монгольской тяжёлой конницы нехотя, вынужденно, скривившись так, будто бы сразу съел и лимон, и жгучий перец, и закусил всё это чесноком с луком, но поклонился главе поселения.

Правила поведения монголов вбивались жестоко, порой, и с кровью.

— Я рад приветствовать тебя, представитель Великого степного народа, — сказал молодой парень, кланяясь и демонстрируя положенную сразу на обе ладони серебряную табличку.

Лепомир взял в руки пайцзу, потом посмотрел на того, кто её демонстрировал, вновь прочитал китайские иероглифы. Мысленно усмехнулся, а потом напрягся.

— Если это засада и, если с моей женой что-нибудь случится, господом Богом, Иисусом Христом и всеми старыми богами клянусь, что я буду убивать тебя очень долго и мучительно. Тебя и всех людей, которые будут рядом с тобой, — решительно и жёстко говорил Лепомир.

Он хотел ещё добавить о том, что серебряная пластинка, конечно же, очень похожа на ту, какая и должна быть выдана темником. Однако иероглифы на ней другие, призывающие подчиниться лишь рядовым монгольским воинам, но никак не сотникам. Такая пайцза должна быть медной, но никак не серебряной.

* * *

Когда я узнал, что приближается отряд монголов, то на некоторое время растерялся. Всё то, о чём я думал, всё, что предполагал, всё это должно было случиться прямо сейчас. И я оказался не готовым к столь скорому развитию событий. Чего монголам здесь шастать и почему они не могут перейти Дон по льду в любом месте и нужно обязательно приходить в поселение?

Понятно, что они посчитали, что поселение бродников может сыграть неплохую роль в качестве ямской-почтовой станции, которые в монгольской державе сейчас ставятся повсеместно. Это только через столетие русичи примут такую практику и себе на вооружение. Очень правильное, полезное, новшество, способствующее укреплению любой державы, если иметь возможность быстро доносить сведения посредством ямских станций.

Началась суета. Десятник Лавр, оставленный мне Андреем, принял жёсткую позицию — убить врага. Пришлось потратить время на то, чтобы и его убеждать в том, что убивать врага здесь и сейчас — это не только терять воинов, это и терять преимущество, которое может дать нам спокойное поселение, воспринимаемое монголами как мирное.

А потом мы прятали женщин. Но не всех. Это была ещё одна моя боль, через которую следовало переступить. Да, в поселении оставались лишь женщины, которые уже подвергались насилию и которые, по сути, смирились с этим. Я же выступал в неблаговидной роли сутенёра.

Прекрасно понимал, что те женщины, которые уже переступили через определённый порог морально-нравственных принципов, — для них теперь важнее становится пропитание, одежда, тёплое жилище, всё материальное, ибо душа у них дала трещину. Может быть, для того, чтобы немножко очистить свою совесть, но я предлагал этим женщинам любые блага, но только, чтобы они отвели активность монголов от девочек и женщин, которые ещё не сломлены.

Сам себя ненавидел, но делал…

— Если после мы не нападём на этот отряд, то я буду считать тебя своим врагом, — сказал мне Лавр, с трудом, но всё-таки принимая правила игры.

Я поймал себя на мысли, что если этот отряд не будет разгромлен где-нибудь вдали от поселения, то я тоже начну сам себя ненавидеть. Монголов — за то, что они здесь и ведут, как хозяева, себя — за то, что допустил это.

Правила, по которым нужно встречать статусного монгола, охрана у которого аж пятьдесят тяжело вооружённых всадников, я знал. А также предполагалось, что это не я должен кланяться начальнику охраны статусного монгола, это он должен мне кланяться.

Ох, как же кривился ордынец! Я словно мёда объелся, так мне сладко было наблюдать за тем, через какие муки монгольскому воину пришлось переступить, чтобы ответить мне хотя бы и таким, как он продемонстрировал, корявым поклоном.

— Подойди к моему господину и поклонись ему, покажи пайцзу. Он читает знаки, поймет, кто выдал тебе табличку, — всё ещё в поклоне, но приказным тоном сказал мне монгольский воин.

В это время десяток Лавра, Дюж, Мстивой, Волк и Третьяк были готовы вступить в бой. Я даже был практически уверен в том, что мы одолели бы и те пять десятков монголов, которые прибыли с неким монгольским вельможей. Или нет? Самоуверенность? Это враг рациональному.

Все же поразмыслив, я уверился, что далась бы нам эта победа большой кровью. Десяток арбалетов был также наготове и, как заверяли меня некоторые старожилы Берегового, они готовы были вступать в бой.

Я подошёл к кибитке, очень похожей на одну из тех, которые нам когда-то удалось взять у кипчаков. Правда, эта выглядела статусно, покрыта зелёным шёлком, более просторная. Если наши, скорее, можно было бы считать сараем на колёсах, то это — полноценный дом.

Я поднёс серебряную табличку к приоткрытым ставням и, натужно, оказалось, что шея и спина хрустят и не хотят гнуться, но всё же поклонился.

— Если ты решил устроить засаду… — обратился ко мне на чистом славянском наречии молодой мужчина с лицом, которое я бы назвал типичным рязанским.

Нос картошкой, русые волосы… Так что было от чего удивиться и даже на время потерять дар речи.

— Как зовут тебя и где Пласкиня? — последовал вопрос после угрозы.

— Теперь я вместо Пласкини. И для вас ничего не изменилось, я буду придерживаться всех тех правил, которые были заключены с ним, — отвечал я.

— Ты не назвал своё имя! — грозным, требовательным голосом произнёс человек славянской наружности.

— Имя моё Ратмир! — сказал я, не предполагая, что это хоть что-то скажет очень странному человеку, которого охраняют лучшие монгольские воины и который ездит в богатой кибитке.

Но он русич!

Острые глаза монгольского прихвостня уставились на меня. Его рука отдёрнулась к поясу. Что именно было на поясе, мне разглядеть было сложно, так как оконце позволяло видеть лишь только лицо русича на службе у монголов.

Лезвие ножа сверкнуло, но пассажир не стал пользоваться своим клинком. Он словно бы защищался от меня. Имя? Он знает меня?

— Я и моя жена должны жить. Прими всех монголов, накорми их, делай всё то, что и должен делать. Не спеши совершать глупости, и сперва я хочу выслушать тебя. Я знаю, кто ты, и я знаю о твоих намерениях, — решительно говорил человек, который рвал все шаблоны.

Ведь я был уверен, что сейчас увижу какого-нибудь заносчивого монгола, который потребует что-то такое, чего я выполнить не смогу. И уже предполагал, что и договориться не получится, а нужно будет драться. Умирать, но драться…

А тут нет. Ещё можно поговорить, и этот разговор казался для меня в тот момент самым главным из тех, что были ранее.

Пробормотав что-то на непонятном мне языке, странный человек славянской наружности громко провозгласил:

— Я принимаю предложение Ратмира преломить с ним хлеб и поговорить. И пусть дадут нам лучшее из еды, для разговора и пресыщения нашего!

А между тем, сигнал в Островное был дан. Я уверен, что помощь к нам уже спешит. Первый случай, когда нужно решаться и исполнять свои намерения? Похоже, что так. Но пять десятков монголов! Нужно что-то, чтобы минимизировать наши потери.

Глава 17

Береговое.

21 января 1238 год.

Мы сидели всё в той же мазанке, где ранее я уже вёл переговоры с представителем бродников Перстом. Вряд ли можно было это место назвать удачным для переговоров, но за неимением чего-то другого приходилось ютиться и здесь.

На столе были кушанья, которые я в этом времени себе ещё не позволял. Пласкиня, как верный слуга ордынцев, всё лучшее берег для них. Я, после ревизии, не соблазнился на еду. Пригодилось.

Так что мы отрезали ножом куски от копчёного окорока, заедали всё это дело кашей, причём, гречневой, в этом мире не так чтобы и повсеместно употребляемой. Гречка была с мясом. Были на столе и лепёшки. Их испекли буквально перед самым прибытием монголов. Ну или кого-то другого, что мне сейчас нужно было выяснить.

Сидели по-богатому. И это сильно отвлекало. Голова немного кружилась от полноценной еды в большом количестве. Однако, нужно приходить в себя и разговаривать. Собеседник еще более интригующее явление, чем сытная еда.

— Ты меня знаешь, я тебя не знаю. И это несправедливо, как я считаю. Ну да прямо сейчас исправим сие, — начал я разговор.

Говорил я таким тоном и с таким видом, чтобы не показывать ни своего смущения, ни толики раболепия. Напротив, беседу начинал, как словно я тут доминантный самец. Впрочем, так и есть. Собеседник не казался сильным и уверенным в себе человеком.

Может быть, такая модель поведения и была опасной. Вот только не мог себя перебороть, и не хотел. Передо мной был предатель. Если этот человек явно славянской наружности занимает какое-то высокое место в ордынской иерархии, а, судя по всему, это так и есть, то пусть хоть казнит меня, но я не смогу выдавить из себя уважение к существу, которое явно же видит, что творят монголы, и при этом продолжает им служить. Но четкого отвращения пока не было. Нужно послушать, что скажет.

Конечно, если он, подобно мне, с одной стороны готов служить, с другой — уничтожать врага, тогда вопросов никаких. Это мой побратим. Но что-то я сомневаюсь.

— Невежлив ты. Я Лепомир, писарь самого темника богатура Субэтея, — заметил мой собеседник. — С чего это? Разве же не боишься, что я кликну охрану свою и…

— Задавал приказы русичей убивать? — решил я дальше гнуть свою линию, перебивая Лепомира.

Я специально сел на лавке так, чтобы заграждать выход своему собеседнику. Так что, если дело дойдёт до реального обострения ситуации, буду его убивать.

— Нет, таких приказов я не отдавал. Я не убивал никого, — отвечал, как на допросе Лепомир.

— Ты показал уже свою слабость. Сильно беспокоишься за жену. Я понял, что она приехала с тобой. Не хочу угрожать, но ты служишь врагам земли моей, — сказал я, не слишком-то и завуалированно все же угрожая.

— Так и ты служишь им, если бродник, а не решил бессмысленно воевать. Ордынцы сейчас столь сильны, что я не знаю, кто их сможет остановить, — сказал Лепомир.

Очень интересное заявление. И если внимательно к нему отнестись, то можно немало почерпнуть. Во-первых, этот человек не ассоциирует себя с ордынцами. Мол, «они», не «я». А ведь если он предатель, то тут своя психология.

Почти каждый, кто предаёт свой народ ради другого народа, хочет считать себя частью тех, в пользу кого он предал. Они ищут и находят оправдание своей низости. Редко можно встретить людей, которые однозначно будут относиться к себе, как к подонкам. Это уже какая-то психологическая аномалия. Чаще всего человек будет оправдывать свои действия чем-то хорошим, коверкать понятия, стараясь рассмотреть яркий свет в тёмной комнате.

Во-вторых, он говорил о том, что ордынцы сильны, с некоторой грустью. Или Лепомир очень открытый человек и не умеет скрывать свои эмоции, что вряд ли — не смог бы он подняться хоть сколько-нибудь в обществе абсолютно чуждом ему, было бы это так. Или эмоции настолько сильны, что их скрывать сложно, и всё равно они вылезают наружу.

— Ты хотел бы, чтобы положение изменилось, и ордынцы проиграли эту войну? — я задал ему более откровенный вопрос.

Мой собеседник посмотрел мне в глаза, усмехнулся каким-то своим собственным мыслям.

— А мне надоело бояться, устал я трястись от страха каждый день. За себя устал дрожать, за семью свою. Я уже сделал много того, что могло бы помочь русичам, сильно больше, чем многие русские люди. Я предупредил боярина Евпатия Коловрата, что его ждёт засада… — казалось, что Лепомир не моргает, строго смотрит прямо мне в глаза. — Знаешь ли ты такого боярина?

— Я из Рязани. Там все знали Евпатия Коловрата. Но слухи доходят и к нам на реку. Он всё-таки попал в засаду и был разбит. Ты видел смерть его? — говорил я, не отводя глаз.

— Я видел лишь то, что хотели показать темнику Субэдею. Многие верят, что колдун Коловрат не умер, и что то тело, которое было облачено в его доспехи, — это не он, — сказал русич на службе у монголов.

Да, похоже, что мне с Коловратом будет сложно, если я собираюсь претендовать на лидерство. Всё-таки лидером сопротивления должен быть тот, о ком уже слагают былины и кого искренне боятся ордынцы. Но еще посмотрим, чье кунг-фу сильнее.

Кое-что я уже слышал о том, как проходил бой у горы Плешивой. И, возможно, рязанские ратники не приукрашивали то, с каким страхом ордынцы, имея колоссальное численное преимущество, всё-таки лезли в бой.

— Как расходится станем? Ты выдашь меня? — спросил я.

При этом, не хотелось убивать Лепомира. Уже не хотелось. И не потому, что потом придется отдавать приказ резать всех монголов и это чревато. Он может быть очень полезным. Он знает реалии, служит Субэдею, значит может подсказать на какую-нибудь слабость ордынцев. Ну не может у них не быть слабых сторон.

— Я разумею твой замысел. Тут, на поселении, никак не можно тебе убить монголов. По-первое, эта полусотня сильна и умела. Многих своих ратных потеряешь, если и вовсе сдюжишь. По-другое, никак не можно привлекать внимание ордынцев к поселению. Если они просто узнают, что это твои воины изничтожили лучших монголов, сюда придёт тысяча, — удивлял меня Лепомир.

— Ты так говоришь, будто бы не против того, чтобы я напал на этих монголов, — сказал я, не признаваясь, что это и есть моя цель.

— А, может, сие мне и нужно? — сказал собеседник, не моргая, и установил на меня тяжёлый взгляд.

Я не спешил отвечать и старался не выдать своего недоумения подобному повороту разговора. Оставалась вероятность того, что меня раскручивают на признание, чтобы потом…

А что может быть потом? Бой, и русич, находящийся на службе у завоевателей, первым отправится к праотцам. Играть ва-банк мне не хотелось. С другой же стороны, Лепомир увидел, что серебряная пайцза поддельная. И у него уже были возможности для того, чтобы отдать приказ охране и начать действовать активно и против нас.

— Жировит всё мне рассказал. И не всё из этого я рассказал Субэдею. Я не хочу больше быть рабом, пусть даже одетым в шелка. Я не хочу, чтобы моя жена считала меня трусом. Сейчас её родичи начали бунт против ордынцев… — русич замолчал и всё-таки отвернул взгляд. — Она из племени аланов. И когда до темника дойдут сведения, что аланы вновь скинули власть монголов, он, не задумываясь, прикажет её убить. Либо я отпущу свою жену на её родину, либо у неё не будет никаких шансов куда-то уйти, если станет свидетелем расправы над монголами.

— Ты со мной сильно откровенен. Что, если я сейчас твоим охранникам расскажу о твоих словах? — сказал я, изучая реакцию собеседника.

— Так поведай и о том, что ты измыслил их убить, — сказал Лепомир.

Складывалось впечатление, что он устал. Бывает такое психологическое состояние, когда и трус вдруг становится отчаянным смельчаком. Будто бы закрывается забрало шлема, и те страхи, которые давили на человека много лет, становятся не видны. В таком состоянии совершается много бед и ошибок. Мой собеседник смирился с тем, что предстоит совершить поступок, а не прятать голову в плечи.

— Расскажи мне о себе! — потребовал я, уже склоняясь к тому, чтобы довериться этому человеку.

Или он гениальный актёр и умеет скрывать свои эмоции, играя сложный характер, или всё же он говорит правду. Это было эмоционально, словно бы на исповеди, или перед психологом. Такие признания, что мужику стыдно рассказывать.

— Я боялся… я струсил… Я смолчал… — вот какие слова то и дело звучали из уст Лепомира.

Я слушал пересказ автобиографии. Быстро понял, что передо мной такой человек, которых на Руси не сыскать. Я не про трусость, я про образованность.

— Вместе с темником Субэдеем я был в Китае. Там постиг немало наук, узнал тайну, за которую другие могут заплатить большую цену… — говорил Лепомир, но я его перебил.

— Не о китайском ли снеге ты говоришь, о порохе? Так секрет этот ведом и мне, — удивил я моего собеседника.

Вот хотел удивить и делаю это. Но пусть заинтересуется мной. Такие умники должны стремится общению с равными по знаниям. А с кем ему говорить? Кто оценит, что он что-то там знает. Я оценю.

— Так отчего же русичи не используют порох? Можно поджигать бочки с ним, и чтобы внутри были камни. И тогда они разлетаются далеко и разят всех, кто рядом стоит. Но никто из тех, кто оказывал сопротивление монголам, китайский снег не использовал, — выказал сомнения Лепомир.

— У тебя с собой есть порох? — поинтересовался я.

— Немного. Два бочонка я всегда вожу с собой. Скорее не для того, чтобы убивать с его помощью, а, чтобы разжечь в любом месте костёр или иметь для примера, чтобы сделать ещё такой же, — признался русич. — Но там есть тайный состав. Его быстро не добыть.

О селитре говорит.

Но по пороху уже не так и плохо, на одну акция может хватить, если я заберу его еще и у Лепомира. Учитывая то, что три бочонка пороха принесли с собой рязанские ратники, да ещё два… Конечно, этого очень мало. И нужно в любом случае наладить производство пороха. Но лучше, чем ничего. И, по крайней мере, если устраивать засаду, то можно сильно удивить своего противника.

— Когда вы уходите и какой дорогой? — так и не признавшись, что именно я хочу сделать, спрашивал я.

— Я начерчу тебе. И сделаю это на таком материале, что ты ещё не видел…

— На бумаге, что ли? — сказал я.

— Да кто ты такой, ратник Ратмир? Отчего, если знаешь многие изобретения китайцев, не воспроизводишь это? Или ты знаешь о том, как производить бумагу, но только с крахмалом? Как то латиняне ладят ее. А после мыши подъедают, — усмехнулся русич.

Да, из истории я знал, что бумага в это время, конечно же, очень дефицитный продукт, но европейцы умеют её делать. Вот только у китайцев был всё-таки секрет, который долгое время был недоступен для Европы. В Китае бумагу делали под напором воды и для скрепления крахмал не использовали.

В Европе же, когда научились делать крахмальную бумагу, то острым вопросом стала её сохранность. Крысы, мыши, насекомые с большим удовольствием поедали это лакомство. Я же собирался делать бумагу из конопли или льна, может быть, ещё добавляя немного крапивы, но только потому, что на первое производство будет не хватать основного материала.

Рассылать листовки по Руси нужно уже по весне, не позже. Можно попробовать подготовиться отразить хотя бы частично ордынский удар следующей зимой. Кампанию нынешней зимы Русь проигрывает вчистую.

— Ни я, ни моя жена не должны пострадать. Потом ты возьмёшь меня в своё общество, наделишь высоким статусом, — это моё условие, если хочешь, чтобы я помог тебе, да не сдал тебя и твоих людей.

— Оставь жену у нас, — даже несколько неожиданно для себя сделал я предложение.

Но быстро в голову постучались многие аргумент в пользу своего предложения.

— Как? Мои охранники, а, скорее, соглядатаи и стражники, сразу догадаются, в чем дело, — развёл руками Лепомир.

Я усмехнулся. Часто интересные мысли при решении, казалось бы, сложнейших задач приходят неожиданно.

— Пригласи свою жену сюда, к нам. А я приглашу как будто бы свою жену, но это будет одна из женщин моего поселения. Я ведь видел в карете за твоей спиной женщину, которая была покрыта с головой в наряд, что и лица не было видно. Пусть переоденутся здесь. И наружу выйдет уже не твоя жена, а спутница, которую тоже я хотел бы сохранить, но…

Я не стал продолжать. Уверен, что этот русич, который собирается уйти с монгольской службы, прекрасно понял, что его жена будет у меня в заложниках. С одной стороны — это так, с другой стороны — ей не грозит опасность при нападении на караван.

— Может, ты и прав, что не хочешь мне доверять. Но тут я согласен попробовать. И не потому, что хочу оставить свою жену у тебя в заложниках, но потому, что не хочу подвергать её никакой опасности. Но и ты должен знать, что я могу быть выгоден тебе, и что убивать меня будет не с руки, — говорил Лепомир.

При этом я сам понимал, что его доводы, чтобы он остался жив, не такие уж и весомые. Если бы только эти доводы не слышал я, знающий ценность знаний.

Как же мне не хватает человека, который хоть в чём-то разбирается из тех новшеств, которые я собираюсь внедрять. Не стоять же мне самостоятельно и не производить каждый лист бумаги, обязательно нужен человек, который будет руководить этим процессом. А ещё порох…

Конечно, наши селитряные ямы вряд ли созреют раньше, чем через год. Но я надеялся хоть немного селитры получить уже осенью, может быть, подогревая сверху селитряные ямы и ускоряя химические процессы в них. Ведь если будет у меня порох к следующей зиме, то можно будет думать о каких-то исключительных сюрпризах для монголов. И уже думать о более масштабном сопротивлении.

А нет… Так нам ораву мужиков кормить нужно, поэтому можно этот перегной пустить на поля, собрав при этом в два, а то и в три раза больший урожай.

— Мы отправимся на запад. Перейдем реку и уйдем. Но я бы не советовал тебе нападать на нас уже завтра. Сделай это тогда, как мы уйдём от главы бродников Тура. Как выглядит моя жена, никто не может знать. Но ты подбери такую, чтобы была чернявой. Волосы жены могли видеть. Я нарисую карту и скажу, куда обязательно мы должны будем зайти через день после того, как выйдем от Тура. Там начинаются уже земли, где могут бродить половцы или венецианцы с генуэзцами. Так что однозначно на твоё поселение думать никто не будет. А у Тура достаточно ратников, пусть они в большинстве и плохо вооружены, чтобы монголы не тратили время и не посылали сюда большую тьму только из-за подозрений, — резонно говорил Лепомир.

Скоро монголы ушли. Я видел то напряжение, которое было у них во время нахождения на нашем поселении. Удивительно, но не пришлось переступать через себя и подкладывать хоть какую женщину под ордынцев, даже из тех, которые были готовы сделать это.

Этот запрет был дан русичем, что только добавило во мне уверенности, что он настроен решительно и против зла, за добро. И, наверное, да — единственная возможность сохранить ему жену и быть рядом с ней — это оставаться ей у нас. При этом она обязательно должна знать, что мы не прихвостни ордынцев, даже если притворяемся таковыми.

— Андрей, верно, что не стал входить в поселение, пока тут были ордынцы, — начинал я Военный Совет сразу после того, как гости ушли, и ещё не успели далеко удалиться их спины, как в город стали входить остальные рязанские ратники, прибывшие с Островного.

— Теперь я осознал твою задумку, голова Ратмир. С божьей помощью сделаем то, что должно, — отвечал Андрей.

Он впервые и однозначно назвал меня головой, причём, на Военном Совете, где собралось более десяти человек. Из них было девять мужчин и одна женщина.

Земфира, а именно так звали жену Лепомира, оказалась очень бойкой и строгой женщиной. Она и слушать ничего не хотела о том, чтобы совещание проходило без неё. Я же пригласил ее скорее из озорства.

Танаис тоже прибыла. А Земфира так и крутилась рядом со мной. Нет, я не видел от жены Лепомира флирта. Наверное, женщина просто боялась и подсознательно или осознанно выбрала меня себе в защитники. Но со стороны могло показаться и то, что скорее всего, показалось Танаис. Ибо нечего… Боже, какой же я все-таки… Не взрослый.

И то, что Земфира была на совещании, особого отторжение не вызывало ни у кого. В это время отношение к женщинам немного иное, чем домострой позднейших времён. Всё-таки женщины имеют слово. В том числе, я не хотел обострять ситуацию, и если Земфира послушает то, что должно случиться, то ничего дурного в этом не видел.

В самом крайнем случае и на неё найдётся стрела. Впрочем, если её муж вызывал сомнения и казался менее решительным, то вот жена…

«Ты станешь раздеваться при чужом муже?» — вспоминал я слова Лепомира, когда Земфира, услышав предложение поменяться одеждой с женщиной из поселения, тут же стала раздеваться.

Она только грозно посмотрела на своего супруга, но продолжила стриптиз в крайне стеснённых условиях небольшой мазанки.

На некоторое время я даже позавидовал Лепомиру, что у него такая красавица жена. Причём разделась она полностью. Может быть, и осталась бы в нижней сорочке, но таковой не имела. Так что мои гормоны вновь попытались захватить власть в голове, но получили решительный отпор.

На Совет рвалась и Танаис, но получила отказ. Может быть, я и вёл себя как несмышленый парень в рассвете пубертатного периода, но старался всячески игнорировать степную красавицу. Уже потому это нужно было делать, что я рядом с ней всё ещё начинал теряться, и это видели все вокруг. Что же я тогда за предводитель?

— Выдвигаемся уже завтра. Мы должны быть в означенном месте за один день до того, как придут ордынцы. И я рад, что Храбр Вышатович, — я посмотрел на старика. — Что ты уже имел дело с китайским снегом. С его помощью я рассчитываю на то, что наши потери будут малыми. Каждый ратник на счету. И воевать мы должны только так, чтобы сохранять жизни наших воинов для того, чтобы дальше бить врага.

Глава 18

Поселение Броды.

22 января 1238 год

Мирон сидел напротив немолодого человека, сплошь покрытого шрамами. Лысый, остатки волос брил, да и оставалось там… почитай только у шеи и росли волосы. Одет был скромно, но шуба лежала на лавке рядом соболиная. Так что хоть голым ходи, а соболя все равно скажут о статусе человека.

Казалось, что атаман бродников, Тур, должен быть бездумным разбойником. Именно так он выглядел. Но умные и проницательные глаза лидера «людей реки» выдавали в нём далеко не глупого человека.

Главное поселение бродников находилось на территории одной из когда-то оставленных крепостей. Скорее всего, эта крепость служила ещё когда-то интересам Хазарского каганата, потом и русичи здесь были, и половцы. Многие были, но никто не мог удержать эти места.

Но это если только владели крепостями державные русские княжества. Тогда и половцам, оказывается, есть дела до реки. И бродники стали своего рода компромиссом. Мол, никому земли и крепости не принадлежат, так и ладно, всех устраивает. А бродники? Так они всем служат, они не государство, не имеют никаких амбиций стать действительной силой.

И нынче, лишь только частично восстановив стены, да и то не из кирпича, а сделав надстройку из дерева, крепость не внушала ни страха, ни уважения. Тем более, что вокруг ни рва не было, ни вала, так…

Впрочем, от набегов отдельных отрядов половцев или чёрных клобуков спасали и такие укрепления. А от ордынцев не спасут и куда как большие стены.

С другой же стороны, у бродников были соглашения и с генуэзцами, и с ордынцами. Раньше и с половцами дружили. Как-то они оставались тем сообществом, которое было выгодно всем политическим игрокам в регионе.

Ну и мало кто мог похвастаться такой гибкостью в политике, которую показывали бродники. Если вдруг нужно кому-то подчиниться, то они могли просто взять и поменять одного атамана на другого, сразу же выказывая наиболее выгодные политические ходы.

— Это начудил иной атаман, не я… Я-то со всем уважением, — так могла звучать фраза нового атамана, которому приходилось решать ошибку своего предшественника.

Именно так было на реке Калка. Первыми пришедшие к русским князьям на помощь бродники, числом ажно более двух тысяч ратных людей, были готовы воевать за Русь и православие, старых богов. Однако, как только они поняли, что верх берут татары, тут же, у реки, избрали другого атамана. А после, ничтоже сумняшеся, перешли на сторону победителей.

Ушли тогда монголы, бродники поспешили дары принести новому киевскому князю. Мол, это же было при другом атамане. А сейчас мы верны союзу с единоверцами, кто не согласен, так тех побили. Иди, проверяй, побили ли они кого! Да и кто пойдет? Не близкий свет, и бродники не беззубые, опять же выгодны сохранностью бродов и чтобы земли по Дону не занимал кто другой.

Тем и жили, не тужили. Вот только Мирон уже понял, что такая участь тяготит бродников. Есть среди них те, кому не нравится спину гнуть всем и каждому. И таких на Дону всё больше. Тем более, что сила «речных людей» несколько пополнилась и беглецами из Булгар, но мало, из мордвы, прежде всего мокши, где не каждый род принял владычество ордынцев. Начинали приходить и русичи на Дон — из разбитых на реке Воронеж рязанцев или беглых рабов. И кто из них не приходил, так люто ненавидел ордынцев.

Но пока все было решаемо. И Тур держал власть крепко. Раньше… То, что община Пласкини, как и он сам, разгромлены, могло несколько изменить расклады.

— Ну и отчего сам твой старший Ратмир не приехал поклон мне отбить? — после затянувшейся паузы, когда два собеседника изучали друг друга, спросил Тур.

— Так во всём нужна разведка. Что, если ты, славный атаман, решишь, что проще всего изничтожить Ратмира и его людей, чтобы супротив тебя никто не пошёл, — спокойным ровным голосом отвечал Мирон.

— А что, готовы супротив меня выступить? За столь короткое время много ратных твой старшина найти не сможет. А у меня более тысячи, если по селениям соберу. До полторы тысячи точно будет, — отвечал Тур.

Мирон, опытный шпион, привыкший жить в условно враждебном положении практически всегда, быстро понял, что предводитель бродников не так сильно уверен в том, что за него пойдут остальные «речные люди».

— Мой голова, славный Ратмир, в мире с тобой жить хочет. Бродником желает быть. Никаких преград к тому нет? Вы всех привечаете, кто долю свою будет отсылать в головное поселение? — говорил Мирон.

Он уже прекрасно знал реалии, почти за три дня пути смог разговорить попутчиков и Перста, хотя с ним было сложнее всего, и других бродников. Уклад и правила, по которым живут речные люди, были просты. Не было каких-то особых критериев, чтобы стать бродником. Главное — приносить сообществу пользу, платить в общую казну, приходить по зову атамана. Ну ии пройти ритуал дачи клятвы всем богам и Господу Христу.

— Так что, я должен опасаться вас? — ухмыляясь, спросил Тур.

Он, конечно, всем своим видом показывал, что никого не боится. И так оно и было, потому что те эмоции, которые испытывал этот человек, сложно было назвать страхом. Тур был осторожным, предпочитал никогда не делать резких движений. Он хотел предупредить сложности, а не плодить их.

— Нет, не бойся нас. Мы же верим или в одних богов, или в одного Господа Бога Исуса Христа? Мы говорим на одном языке, мы похожи, так что же нам делить? — говорил Мирон.

Конечно же он лукавил. Но не говорить же Туру, что все может случиться. И если будет возможность стать во главе всех бродников, то вряд ли Ратмир откажется.

— Люди, говорящие на одном наречии, очень похожие друг на друга, резали с упоением себе подобных на реке Липе во время последней большой замятни, — философски произнёс Тур. — Я был там отроком-новиком пятнадцати летов, на стороне нынешнего князя Юрия ратился, проиграли мы, бежал…

Тур был в некотором замешательстве. Он чуял, что-то неладное, но выбора особо не оставалось. Ему нужны были люди, боевые, да ещё и одоспешенные. Но эти люди должны быть его, Тура, а не те, кто может бросить ему вызов.

— Через две седмицы у нас будет большой Круг. Вот пусть на него Ратмир и приезжает вместе с тобой и не более, чем ещё с десятком ратных людей. Пусть выкуп привезёт мне, если бродником хочет стать. А там и совет держать будем, — нехотя сказал Тур.

Дело в том, что внеочередной Круг «речных людей» созывается не столько из-за того, что власть на севере реки резко изменилась и пришли ратные люди, которые ещё не понять, чего именно желают. Были и свои внутренние причины, которые вынуждали Тура собирать людей.

В последнее время всё больше приходит чужаков, а бывало, и бродники, словно бы и сами никогда не занимались продажей рабов, как те девицы размягчаются и сожалеют, что ордынцы ведут русичей в рабство. Наслушаются россказней тех, кто смог сбежать от монголов, а потом начинают воду мутить. Были те, кто собирался чуть ли не всеми людьми проситься киевского князя, или черниговского, да хоть какого, чтобы принял.

Тур уже даже в какой-то момент хотел запретить принимать кого-то нового в ряды речных людей. И временно этот запрет мог бы сработать, несмотря на то, что он не отвечает тем ценностям, которые бродники пытаются взращивать. Вот только среди беглых рабов часто попадаются очень ценные люди.

Ордынцы, не будь дураками, не берут в рабы старых и некрасивых женщин, худых мужей, которые не владеют ремеслами. Так что поселение Броды прямо зажило иначе. Тут пропал и дефицит горшков, других керамических изделий, кожи стало немало, кузнецы появились. Но уже то, сколь пригожие девицы заявились к бродникам, уже не позволит Туру резко изменить политику. Свои же приспешники не поймут.

— Уверен, что Ратмир придёт на Круг и слово своё скажет, — решительно произнёс Мирон.

— А вот слов никаких говорить не потребно. Пусть за меня скажет, или промолчит. И тогда больших подарков от него не жду, главным подарком будет его добрые помыслы в мою сторону, — сказал Тур.

Атаман подумал, что поддержка пришлых ратных людей, которые хотят вписаться в общину речных людей, может сыграть решающую роль в том, чтобы тише звучали голоса против покорности ордынцам.

«Зная Ратмира, он своё слово скажет. Да ещё какое!» — подумал Мирон.

— И больше уделить тебе времени я не могу, так как у меня дорогие гости. Ты сам видел, что отряд ордынцев пришёл в Броды. И твой старшина тоже должен понимать и знать, как принимать нужно ордынцев и на чём у нас с ними договор, — сказал Тур.

Он резко поднялся. Далее, не прощаясь, покинул одно из немногих добротных, исполненных из сруба, жилищ.

Мирон уже знал, что примерно в полдень в Броды, как хозяева, которым все кланялись, зашёл достаточно большой отряд ордынцев, состоящий из более чем шестьдесят человек, из которых не менее полусотни были тяжёлыми конными.

Мирон наблюдал за тем, как пресмыкаются бродники перед этими людьми, внутренне кривился, но, когда случилось и рядом проходил один из монголов, скорее всего, командир отряда, он и сам поклонился. Потом сильно удивился, когда увидел, что охраняют монголы человека, который ну никак на них не был похож. Скорее, был русичем. И с ним была баба, вся закрыта, даже лица не видно.

Уже через час Мирон, в сопровождении каравана, с которым сговорился, чтобы иметь возможность купить зерно для общины, направлялся в Береговое. Шпион Ярослава Всеволодовича, который впервые в своей жизни хотел сыскать себе пристанище и душой жаждал не идти против своей совести, направлялся в общину Ратмира.

Однако Мирон был достаточно честолюбивым человеком, чтобы рассчитывать на то, что именно он может стать правой рукой Ратмира и заполучить некоторую власть над людьми. Может быть, даже и со временем подвинуть нынешнего главу, если Ратмир ведёт себя как-то не так, не собирается исполнять всё то, о чём рассказывал Мирону.

* * *

На юго-запад от Брод.

24 января 1238 года.

Ждать и догонять — вот две вещи, которые, как считается, хуже прочих. И понять это может лишь только тот, кто в данный момент догоняет или ожидает. Для других такая наука не актуальна.

День мы догоняли отряд монголов с Лепомиром во главе. Потом, когда всё же смогли их обнаружить, при этом не обнаружив себя, ещё больше ускорились, чтобы обогнать выходящих из огромного, если сравнивать с нашими, поселения бродников. Догоняли… Ждали… Операжали… ждали.

И вот, наконец, получилось выйти на нужно место и убедиться, что сюда же придет и монгольский отряд. Зверь идет на нас. И выдюжим ли мы этого зверя завалить?

— Храбр Вышатович, всё ли готово? — спросил я у старика.

— Так вместе с тобой закладывали бочки с китайским снегом, — недоумённо пожал плечами Храбр.

Ну да, вместе. Всё-таки у меня определённый опыт подрывного дела имелся. Уж точно не такой, как сейчас приходится использовать, но всё же.

Мы выбрали то место, на которое и указывал Лепомир. Тут дорога, или же, скорее, направление, сильно сужалось, с одной стороны был достаточно густой лес, относительно лесостепной зоны, густой. С другой стороны был большой холм. Если его огибать, то можно выйти на вязкие места, почти что и болота.

Вот там мы и спрятались: за холмом и в лесу.

Шестьдесят два бойца насчитывалось в нашем отряде. Даже больше ратников, чем это было у тех, кого нам предстояло разгромить. Большое ли это преимущество? Судить сложно.

Но если по числу бойцов преимущество наше было не так чтобы неоспоримое, то по задумке, которую мы реализовывали, преимущество было превеликое. Я рассчитывал, что подавляющее. Так что я всерьёз думал, что мы обойдёмся либо вообще без потерь, либо эти потери будут минимальными.

— Глеб Вышатович, готов ли ты? — обратился я к половцу, ну или к русичу, который был на службе у этого кочевого народа.

— Не сомневайся, — решительно сказал мне пожилой воин и указал на своего брата, Храбра Вышатовича. — Никак не хуже, чем он.

Неподалеку была Танаис. Я всё-таки бросил взгляд в сторону Валькирии. Всё же эта девка сильно дурманит мне голову. Она вновь была в своём кожаном наряде, обтягивающем женские прелести.

Брать Танаис на такое важное задание я сперва не хотел, но считал, что один славный лучник нам точно не повредит, а может быть, и сыграет ключевую роль в быстром подавлении любого сопротивления монголов. Она показала, насколько умело умеет пускать сразу две стрелы. Нет, точность страдает и у нее. Но когда нужно пустить больше стрел во врага, такая тактика хороша.

Эта прекрасная гадина вытрепала мне все нервы за время нашего перехода к месту засады. Несколько раз я чуть было не бросился в безумную драку к Андрею. Дочь Степи явно флиртовала с ним. И тот был не против отвечать.

При этом я видел, что Танаис посматривает в мою сторону.

У меня не было женщины достаточно давно. Желая только счастья Беляне, я ничего не имел против того, что она очень быстро сошлась с десятником Лавром. Более того, в некотором смысле я даже способствовал этому.

Зачем я нужен женщине, зачем она мне нужна, если между нами, скорее, не любовь или какие-то чувства, а слишком уж прагматичные отношения. Мне от неё нужно лишь только тело, и то периодически. Ей от меня нужна сытая жизнь.

Не, всё-таки, возможно, со стороны Беляны и были какие-то эмоции, может, и чувства. Но я вёл себя в парадигме того взрослого человека, который уже прожил жизнь. И пусть гормоны бурлили и требовали, но не до конца выключенный мозг видел: либо эти отношения имеют какую-то перспективу, либо же вовсе их не нужно начинать, особенно проживая в крайне ограниченном обществе.

Ведь нас и сейчас немногим больше ста шестидесяти человек в обоих поселениях. Все на виду, все и всё обо всех знают, главные новости опять же про внутреннюю жизнь. За неимением других новостей. И мне было не совсем приятно находиться на виду у всех и быть наиболее обсуждаемой персоной.

— Лихун рукой машет! — сообщил мне Андрей, вырывая из размышлений.

Это был знак того, что наши клиенты приближаются. Как ни переживал Лихун, что его статус резко снизится с приходом рязанских ратников, некоторую свою нишу он всё-таки нашёл. Оказалось, что у него лучшее зрение, чем у кого бы то ни было из нас. Феноменальное. И это несмотря на то, что, когда к островному поселению подошли рязанские ратники, он их проворонил.

— Эх, был бы с нами боярин Коловрат! — с явным сожалением, что боярина с нами нет, сказал сотник Андрей.

Хотя приходили сведения, что, наконец-таки, пошёл на поправку — всё-таки почти каждый день из Островного в Береговое отправлялись обозы или переходили люди. Он окончательно пришёл в себя, если можно так сказать. Легендарный человек пока что практически ни с кем и не разговаривал, разве что с Веданой.

Посетил бы я Островное, а не готовился к первой серьёзной вылазке, то непременно поговорил бы с ним. Нам многое что имеется обсудить.

Но, судя по всему, Коловрат всё-таки исчерпал изрядное количество своих душевных сил, и сейчас ему не помешало бы серьезно отдохнуть и немного иначе посмотреть на мир. Чтобы только психологические осложнения не сказались на дальнейших действиях этого человека.

Вдали поднималась пыль, сообщающая нам, что монгольский отряд уже приближается. Ещё один момент истины для меня.

Предательски начали подрагивать коленки. Я, чёрт возьми, тоже человек. У меня, конечно, дрожь, немного страха перед предстоящим боем присутствует, как и учащённые удары сердца. Но это нормально. Я знаю себя, и когда начнётся сражение, я приду в ту свою боевую форму, когда не страх будет мной руководить, а я им.

Ещё что-то говорить не было никакого смысла. Очень много мы обсуждали то, что должно случиться. Единственное, что мне необходимо, — махнуть рукой, чтобы поджигались пропитанные смолой, посыпанные немного сверху порохом верёвки.

Я отсчитывал время, шевеля губами, но не произнося ни звука. За какое время прогорает тридцать метров верёвки, мы неоднократно проверяли, испортив как бы не две сотни важного в хозяйстве материала.

Я поднял руку, ещё раз посмотрел, насколько быстро приближаются всадники, и резко, так что заболело в плече, махнул рукой. Всё, назад дороги больше нет. Теперь остаётся сделать то, что я решил буквально в тот же день, как осознал себя в этом мире.

С суровой решимостью рязанские лучники держали на изготовку луки. У кого была продета одна стрела, а некоторые посчитали, что могут пустить сразу две стрелы. Не мне судить, насколько это может быть эффективно. Но если подобный навык хоть немного развит, и две стрелы полетят приблизительно в цель, то, конечно же, имеет смысл.

Они смотрели на меня, на своих командиров. Ждали. Не каменные, люди из плоти и с чувствами. Переживали. Но все готовы воевать. Даже Третьяк с Волком, стоящие в лесу с арбалетами, не должны подвести. Сегодня родится отряд, или… Нет, родится, обязательно.

Монголы шли плотным построением. Дорога не позволяла им изменить свой походный порядок. На то и был расчёт.

Лучниками командовал Андрей. Я предпочёл не лезть туда, о чём имею пока ещё недостаточное представление. Но в целом командование боем за мной. И волнение было вызвано не только, может быть, даже и не столько тем, что мой организм беспокоится за свою сохранность. Больше волнения было за то, чтобы я не ударил в грязь лицом. Всё-таки рядом со мной одни из самых сильных, умелых, опытных ратников Руси. Я обязан соответствовать им, даже быть лучше.

Монголы приближались. Один из них заметил какое-то несоответствие, хотя мы и максимально замаскировали наполовину вкопанные бочонки с порохом. Он начал крутиться, скорее всего, выискивая глазами командира. Но процессия из ордынских воинов и следовавшего за ними обоза продолжала движение.

И вот первый ратник поравнялся с заложенным фугасом… Десять воинов уже прошли мимо бочонков. Вот оно… Сейчас!

Глава 19

Юго-западнее от поселения Броды

24 января1238 год.

— Бах! Бах! Бах! Бах! — громкие взрывы огласили округу.

Птицы, которых мы с таким тщанием старались не спугнуть, обходили стороной, наконец спугнулись и дружно взлетели. Кто это? Воробьи, или так много снегирей? Не было времени рассмотреть. Не до занятий орнитологией.

И не важно, что китайцы уже открыли эру пороха. Здесь и сейчас это вещество начинает работать на будущее Руси. Мало изобрести, нужно еще знать, как изобретение может работать на пользу людей и на войну.

— Вперёд! Бей стрелами! — выкрикнул Андрей.

С двух сторон, сперва из-за леса, полетели стрелы, уже через несколько секунд к обстрелу присоединились и те ратники, которые скрывались за холмом.

Свистели стрелы, посылаемые просто в ту степь, в степняков, которые пришли порабощать русичей. Можно было различить и глухой звук спускаемой тетивы арбалетов. Считай, что десятки стрел устремились в сторону врага. В сторону, но никто не мог сказать, из-за плотности дыма и поднятого в воздух песка, куда именно летели стрелы. Сейчас главнее была плотность обстрела.

— Глеб! Твои! Не дай уйти! — выкрикнул я и указал рукой на троих всадников, которые вырвались из непроглядного облака от сгоревшего пороха и поднятой пыли.

Вряд ли эти монголы сообразили, что им делать. Скорее их понесли перепуганные, сошедшие с ума кони. Животные, из тех, которые чудом не получили увечья от разлетающихся камней и летящих стрел, обезумели. Всадники на них с большим трудом удерживались в седлах. И это было преимуществом для погони. Иначе можно получить и стрелу от степняков.

Готовые к подобному развитию событий, прежде всего, половцы, без только валькирии, выскочили из-за укрытия. Союзные всадники были с заводными конями, так что шансов догнать должно быть много. Тем более, что наши кони были отдохнувшими, в отличии от монгольских, совершивших уже переход в где-то пятнадцать верст. Глеб Вышатович правильно расценил обстановку. Больше пяти ратников, чтобы догнать монголов и убить их, не нужно. Могут ещё и другие попытаться скрыться. Так что трое из дежурной группы всадников были на чеку и пока из седел пускали стрелы в оседающее облако дыма и пыли.

— Хр-р-ст! — затрещало дерево, стоящее у дороги.

Огромный дуб с раскидистой кроной завалился сзади, за последними из восьми обозных повозок. Теперь, если монголам и захочется удирать, или будет тот, кто сможет это сделать, то один путь — вперёд. Пробраться через пышную крону дерева, лежащего на дороге, будет сложно и для человека, для лошади — невозможно.

И вот и впереди мы закрывали проход. На дорогу уже выходили ратники, которые продолжали поливать стрелами начинавший рассеиваться туман войны. Они готовы были воткнуть рогатины в землю, чтобы сдержать монголов. Если бы тяжеловооруженные вражеские всадники имели пространство для маневра и разгона лошадей, что шанс был бы. Но не сейчас.

Жаль… очень жаль монгольский лошадей, уже в скором времени могущих стать русскими. Но деваться некуда. Лишь только лучники направляли свои стрелы чуть повыше, в надежде, что всё-таки хотя бы какое-то количество коней удастся взять себе.

Туман немного рассеялся, и можно было уже увидеть последствия от нашего обстрела. Считай, что половина отряда монголов была уничтожена. Это если быть оптимистом. Пессимист же сказал бы, что всего лишь половина убитых.

— Обстрел не прекращать! Не давайте им время натянуть тетивы! Прицельно бей! — кричал я, подгоняя своих ратников.

Далеко не все ратники-рязанцы на высоком уровне владели искусством стрельбы из лука. Так что прицельно били в основном из десятка ближников Андрея, половцы, включая и валькирию. Но пока они в погоне, только Танаис и отрабатывала за своих соплеменников. И как же искусно она это делала!

Я посмотрел в сторону, куда ускакал Глеб Вышатович. Ему удалось догнать улепётывающих монголов. Всё-таки монгольские лошадки плохо приспособлены для бегства. Хороший высокий половецкий конь на короткой дистанции сделает приземистую монгольскую лошадь. Впрочем… Эти монголы имели и других лошадей, что плелись в обозе. Они передвигались вне боя на привычных «малолитражках», приземистых конях. Ну а в бой, по всей видимости, шли на рослых. Иначе тяжелая конница ордынцев могла выглядеть ну совсем смешно.

Догнали… и сейчас беглецов добивали.

— Лавр, Шварн — со своими десятками конно на приступ! — отдал я очередной приказ.

Ратники, которые только что отрабатывали из луков, с радостью побежали к своим коням. Работа лучниками им явно не по душе. А вот ударить копьями с коня — это, как я успел выяснить, им люто по душе. Еще не знают, что я приготовил им, тяжелым русским ратникам «в подарок». Русская конница будет-таки и самой эффективной, смертоносной, и самой красивой, идеологически выверенной. И много изобретений для этого, на самом деле, не понадобится.

Как только часть дружинников отвлеклась и побежала к коням. Количество летящих в монголов стрел резко поубавилось. Часть из них, здраво рассудив, что хоть какой-то шанс есть лишь только в пешем построении, слезли со своих коней. Иные монголы ещё раньше были сбиты стрелами или оказались на земле после взрыва.

Не менее двадцати монгольских ратников относительно целых, хотя я видел, что среди них есть подранки, стали формировать стену щитов. Правда, щиты у них были круглые и небольшие, потому особой стены и не получалось. Но вот плотное построение удалось. Такое прорубить сложно. Тем более, что часть монголов выставили вперед копья. Получалась не фаланга, но рядом с ней.

Причём монголы умудрялись даже своими небольшими щитами прикрывать уязвимые места таким образом, что вскоре стала понятной бесполезность обстрелов. Похоже, что без рубки никак.

— Прекратить стрелять! — приказал я. — Стена щитов, десятками, в малом построении. Брать ворога в коло! [в круг]

Я выдавал ту базу, которой меня научил Мстислав, когда мы с ним каждое утро занимались. Так что можно было надеяться, что слова глупо не прозвучали. Да и больше уверенности, логики и здравого смысла, и все получится.

Русские ратники обходили сгрудившихся плотным кругом монголов. И уже скоро степные завоеватели были окружены.

— Твой выход, Дюж! — сказал я своему воспитаннику.

— Ума-а! — содержательно ответил он мне.

Дюж схватил большое бревно, при помощи ещё двух ратников поднял его над головой…

— Куда? — закричал я, когда некоторые дружинники рванули на врага раньше, чем в них полетело большое бревно. — Дюж! Кидай!

С рёвом, как он это делает, слегка расставляя колени, будто бы что-то мешает, как тому танцору, мой воспитанники побежал в сторону монголов.

— Уа-а! — с таким криком Дюж метнул большое бревно в построение ордынцев.

Оно тут же рассыпалось. Короткие секунды замешательства дали возможность рязанским ратникам врубиться в уже не столь стройные ряды монголов. Началась рубка.

— Лучан! Прикрывай меня! Мстивой — рядом со мной, Дюж — впереди! — отдавал я приказы.

Размахивая своей огромной дубиной, в которую были набиты гвозди, мой воспитанник прорубал просеку из монголов. Они пытались огрызаться. Уже не раз гнутая монгольская сабля ударяла по кольчуге Дюжа. Дважды наконечник копья проскользил по кольчуге моего воспитанника. Однако прорубить броню великана монгольская сабля была не способна, а копье только чуть порвало кольчугу. По крайней мере, не с одного удара, и то вынужденного, не сконцентрированного.

Следом шли я и Мстивой. Мы чаще кололи, чем рубили монголов по левую и правую стороны. Тоже далеко не всегда получалось достичь нужного эффекта, прорваться через монгольские доспехи, но всё равно врага мы теснили.

С другого конца бывшего монгольского пешего построения русские бойцы взяли себе по индивидуальному противнику. И теперь шла рубка щит-меч. И меня убеждали рязанские ратники, что при таком раскладе они всяко сильнее любого монгола.

То ли монгол нам попался не такой, то ли рязанцы слегка преувеличили свои возможности, но я уже видел и двоих русичей ранеными и, что хуже, троих убитых.

— Вжух! — арбалетный болт пролетел в пугающей близости от меня и попал точно в грудь ближайшему ко мне монголу.

Хотелось обернуться и показать кулак Лучану, погрозить. Слишком он рисковал. Так можно было и меня задеть.

Ещё взмах огромной дубины Дюжа, еще два укола и один рубящий удар по бармице монгола, — и оказалось, что нет рядом с нами больше противников. А на оставшихся монголов приходилось сразу по четыре русича. Так что схватка заканчивалась.

— Никого в живых не оставляем! — велел я.

Были среди рязанцев бойцы, которые очень хотели взять себе в рабы монгола, издеваться над ним, тешить своё самолюбие, мстить за убитых товарищей. Но подобное удовольствие я доставлять рязанцам не собираюсь.

Если можно не рисковать, то рисковать не нужно. Нельзя и в пленных оставлять ордынцев, ибо сбегут ещё ненароком, и тогда точно наши враги узнают, кто это осмелился нападать на их, судя по всему, элитный отряд.

Ещё минута — и всё закончилось. Оставалось самое неприятное — контроль. И напоминать мне об этом не пришлось. Ратники с невозмутимым видом ходили по узкому месту боя и прокалывали копьём раненых монголов. Да и тех, кто уже точно был мёртв, если только во лбу не торчала стрела, тоже не ленились и тщательно протыкали копьями. Лишь только могли снять шлем, чтобы не испортить трофейный доспех.

— Раздеваем их всех — и в яму! — напомнил я, что никаких следов не должно было оставаться после нас. — Коней израненных добить, тоже в яму.

Ямы были выкопаны загодя. Более того, через полчаса, как были раздеты ордынцы, на дорогу стали набрасывать песок и снег, чтобы засыпать пятна крови и следы от копыт.

После спешно стали пробираться через лесную чащобу. Лисьяр, бывший в отряде только лишь для того, чтобы разведать при необходимости пути отхода через лес, вёл наш отряд. Благо, что леса здесь были небольшими, не чета тому, в котором на реке строилось Островное поселение. Так что через два часа мы вновь вышли в степную зону и ускорились.

— Теперь у меня пути назад нет, — сокрушался Лепомир.

— Ты сомневаешься в своём выборе? Не этого ли ты хотел? — задавал я вопросы русичу.

— Я не воин, я не такой, как вы…

— Ты более ценный, чем мы. Вот придём на Островное поселение — увидишь, как мы уже добываем железо, и наладим с тобой производство бумаги. И наберись мужества хотя бы ради своей жены и детей. Она хочет видеть рядом с собой сильного мужчину, — сказал я, пришпорил коня, нагоняя компанию из Андрея Колывановича, Глеба и Храбра Вышатовичей.

Слышать стенания со стороны мужчины не самое приятное занятие. Так что я к тем, кто рыдать не станет.

— Ну, а вы-то, довольны ли вы боем и добычей? — спрашивал я ратных, добавив в свой тон немного иронии.

— С чего не быть довольными? — с интересом спросил Храбр.

— Четверо у нас загинули, трое пораненных, ещё, может, кто из них и преставится. А могли биться так, кабы ни одного не было загинувших, — сказал я. — Пошто полезли на ордынцев, пока Дюж не бросил в них бревно?

Молчали. Явно увлеклись боем, посчитали, что и без каких-то уловок могут справиться с ордынцами, которых было меньше.

Это, конечно, неправильно так говорить, и я, конечно же, ценю жизнь любого русского человека, но эта ошибка рязанцев мне даже на руку. Ведь я во время боя, не отдавая ни одного глупого приказа, реагировал на изменение обстановки быстро и своевременно. Не растерялся. И сам пошёл в бой лишь только тогда, когда это было нужно.

Так что власть моя несколько укрепилась. Оставалось только как-то договориться с главным моим соперником за лидерство, с Евпатием Коловратом.

— Теперь мы должны слушать меня во всем, ибо я не ошибся и я не обманул вас, — пользуясь чувством вины, которое, как видимо, всё-таки у ратников присутствовало, говорил я. — Возводим сильную крепость, и не только деревянную, но и земляную. Самострелы ладим и будем, коли придет ворог, так и оборону держать.

— А ты что удумал — обороняться супротив всей Орды? — удивлённо спросил Андрей.

— Вся Орда разом к нам не придёт. А вот отбить один тумен мы должны, — спокойно и уверенно отвечал я.

Конечно, я не собирался вдруг вступать в бой с целым туменом монголов. Как можно больше нужно было продержаться в мнимых союзниках Орды. Вот таких выходов, как сейчас, да хотя бы с десяток, а лучше два десятка. Потом можно будет собрать уже более-менее достойную дружину и тогда при крайней необходимости замыкаться в обороне, конечно, имея пути выхода из крепости, чтобы не сидеть в осаде долго.

Теперь у нас есть более ста добротных, даже можно сказать отличных комплектов доспехов. Монголы везли доспехи и оружие, как я узнавал у Лепомира, собирались добрать личного состава в свою сотню. Новобранцам и предназначались ратные комплекты.

И даже хорошо, что часть из этих броней — вооружение монгольских элитных тяжёлых всадников. Может, получится действовать таким образом, чтобы другие монгольские отряды нас подпускали к себе ближе.

По словам же рязанских ратников, на Руси особой проблемы найти охотников, людей, знакомых с ратным делом, не так сложно. Сложнее всегда их вооружить, дать им коня, предоставить достойные брони. В этом главная причина того, что на Руси никак не могут собирать большие армии.

Экономика — кровь войны. Так было всегда, так будет и в будущем. Так что куда-то уходить, убегать я бы не хотел. Более того, я же понимаю, что если сейчас переждать эту зиму, то у нас будет время как минимум до следующей зимы. И это был шанс для остальной Руси. Если только поверить, что нашествие не закончилось и что ордынцы собираются и дальше воевать русские княжества.

Монголы иной реальности нападали на Русь именно зимой. И, видимо, для этого было немало причин. Так почему же в этой реальности этих причин не существует? Есть они. Так что уже к марту первый этап нашествия должен закончиться, а следующий начнётся не раньше декабря.

И это и было то окно возможностей, которое я хотел использовать по максимуму. И если нужно будет выдержать атаку даже двух туменов, то мы должны готовиться к ней с особым вниманием. И можем!

Осадные машины не подвести к Островному. Да и у нас могут быть такие машины, еще и лучше. Порох… если успеет созреть селитра, то он будет. Хватает сюрпризов, которые можно подкинуть врагу во время сражения.

— Русские земли велики. Вот только отступать нам некуда, — сказал я, и мои собеседники закивали головой.

— Добро говоришь, — сказал Глеб Вышатович.

— А вот ты, старый воин, недобро сказал мне. Танаис — моя, и будет моей, — вдруг, даже неожиданно для себя, взбеленился я.

Впрочем, я уже думал, что нужно более жёстко вести себя по отношению к девушке, которая настолько запала мне в душу. Если не получилось отвязаться от неё, если всё равно смотрю на неё и слюна течёт, а сердце замирает, то значит, нужно добиваться своего.

— Но не пара ты ей. За хана замуж выйти должна, — сказал Глеб.

— А где половецкие ханы? Может быть, и воюем мы из-за хана Котяна или его детей, которые бежали в Венгрию? Или, может быть, из-за других ханов, которые покинули Дон, ушли из волжских степей, укрылись у Днепра? Так следующий удар Орды будет по ним, а попутно лишь будет он нанесён по русским княжествам, — зло и решительно говорил я. — И чего тебе не впору честный рязанский ратник, который землю свою защищает? Не пара я ей? Значит, рязанцы не пара?

Да уж, перевернул я ситуацию так, что сейчас и Храбр Вышатович, и Андрей Колыванович, который, может быть, даже имел свои планы на Танаис, смотрят на русича, бывшего на службе у половцев, на Глеба, с некоторым презрением и с безмолвным вопросом.

— Ты хочешь жизнь девке загубить? — спросил Глеб.

— А это ты спрашиваешь у меня или у самого себя? Она выбрала меня. Отчего счастью нашему не даёшь случиться? Тут, когда война идёт, счастье мимолётно. Нельзя его упускать. Им нужно каждую минуту наслаждаться, — говорил я.

— У нее жених в Орде, Гзак Данилович. Она ему будет отдана, — настаивал Глеб. — Он ее защита от других кипчаков и от ордынцев.

— Она уже бежала от одного жениха. И этот… Чем он хорош? В следующем году будет разбит ордынцами-монголами, — говорил я.

— А грядущее не ведомо никому, — настаивал Глеб.

Мне хотелось его ударить. Но понимал я другое…

— Хорошо, как скажешь, — неожиданно для Глеба, согласился я. — Чего уж…

Но это не означало, что я решил отступить. Не буду своего брать, не будет ни в чем порядка. Девушка мне мозг выкручивает. Она будет со мной, или я прогоню половцев из своей общины. Ишь ты! Пришли тут… Вспомнилась шутка: дайте воды попить, а то так есть хочется, что и переночевать негде. Пусть идут и женятся, разводятся, воюют. Но не рядом со мной. И не дурят мне голову.

— Нынче кто боярин, а кто и князь. Нам, на бродах, уже все едино, брате, — сказал Храбр своему брату Глебу.

— Так и есть. Мы нынче бродники, — сказал я. — И сворачиваем ближе к воде. Пора и ночлеге подумать. Вечереет.

Скоро мы остановились. Стали смотреть полученные трофеи. И да… это было добро, награбленное на Руси, ну и шелк со специями. Все предназначалось для торговли с генуэзцами. А теперь… Может и нам поторговать с этим народцем? Боюсь я, что наша экономика в ближайшее время не оправдает мои надежды. Слишком многое нужно сделать для войны.

— Токмо шубеек под сто, — говорил Храбр Вышатович, посчитавший трофеи и докладывающий мне.

Не впечатляло. Мне люди нужны, много людей, оружие… А шубы? Так их хватает, взяли еще в первый день моего появления в этом мире.

Спал плохо. Зябко… Днем было очень комфортно, тепло, а ночью, под утро, на землю стелился туман и сырость заставляла кутаться в плащи. Хорошо было, наверное, Лепомиру и Весте, девушке, которая сыграла роль его жены. Они спали в доме на колесах. Правда не одни, чтобы там не подумали чего крамольного. С ними еще спала и Танаис.

Вот, мля… Подумалось такое крамольное, что сознание сразу заполнила волна пошлых образов. Я их прогнал. Пока все еще побеждал гормоны и желания. Но уже устаю бороться с такими вот наваждениями. Ничего… приедем в Островное, так приму решение и сделаю поступок, чтобы раз и навсегда решить вопрос с Танаис.

— Голова… Голова… — когда я в очередной раз попробовал уснуть, ворочаясь на плаще и проклиная какой-то камушек, который мешал спать, но было лень его извлечь, из полудрема меня выдергивал голос Лихуна.

— Ну? Что случилось? — спросил я, присаживаясь.

— Почуял я плачь дитячий…

— Волк? Плеск воды? Речная чайка? — перечислял я звуки, которые можно было принять за плачь ребенка.

Глупо было бы проигнорировать слова Лихуна. Как говорится: лучше перебдеть, чем недобдеть. Поэтому…

— Пробуждай остальных, но бесшумно. Предупреждай, чтобы молчали, — приказал я.

Абсолютно бесшумно не получалось, некоторые рязанские ратники агрессивно реагировали на преждевременную побудку. И нужно будет сделать обязательно внушение, чтобы контролировали свои эмоции хоть во сне, хоть и наяву.

Если в ночи в тумане раздаётся детский плачь, значит там скорее всего ребёнок. А Ребёнок просто так находиться после реки вдали от каких-либо поселений не может. Следовательно, и к этому выводу несложно прийти, рядом с нами может быть какой-то из ордынских отрядов, которые гонит пленников на рабский рынок в венецианскую или генуэзскую фактории.

Уже скоро ратники были готовы выдвигаться в то место, откуда Лихун слышал детский плач. И пусть многие из бойцов были недовольные ранней побудкой, они, вновь почуяв кровь, были готовы и дальше бить врага.

Мне же подобная ситуация не особо нравилась. Так как приходилось в действовать тумане и не понять сколько сил может быть у противника. Получится ли это разведать, прежде чем вступить в бой? Но сражаться нужно. Здесь мы еще вдали от своих поселений, можем себе позволить показать истинное лицо. Хотя, лица, как раз, показывать не нужно. На то у нас шлемы есть, что без них сложно узнать кто есть кто. Да и туман.

— Выдвигаемся! — скомандовал я.

Глава 20

Среднее течение Дона — поселение Островное.

26–29 января 1238 года

Отошли недалеко, буквально метров на сто от лагеря. Я приказал остальным бойцам оставаться на месте. Сам же с Лучаном и с Лихуном, с теми бойцами, кто уже знает, что такое маскхалат, укутывавшись в белую ткань, поползли в сторону, куда указывал зоркий лучник Лихун.

Туман, не видно ни зги. Я, как ни силился, мог что-то рассмотреть впереди себя максимально шагов на тридцать.

— Вон там, — через некоторое время Лихун остановился, чуть привстал и показал рукой направление.

— Кто здесь? — раздался громкий мужской голос сбоку.

Мы тут же подхватились. Я выхватил меч, Лучан и Лихун изготовились стрелять.

Молчали.

— Есть там кто? — вновь тот же голос.

Тишина. Я молчал и всматривался в сторону, уже начиная видеть, может больше рисовать в воображении, мужской силуэт.

— Тук! — раздался звук, сообщивший, что арбалетный болт встал в ложбину.

Обычно он тихий, но в полной тишине звук показался раскатом грома.

— Спасайтесь, люди, тут кто-то есть! — заорал мужик и рванул, судя по голосу, в сторону.

Потом я услышал грохот падения человеческого тела. Послышались бранные слова, что-то про то, что находится под хвостом у любвеобильной собаки.

— Не стрелять! — скомандовал я, но никто и не спустил тетиву.

Тогда чего упал человек? Споткнулся? И тут в мою голову стали поступать вполне здравые мысли. Вот так ратные люди кричать не будут, да ещё и неловко себя вести, спотыкаясь на кочках.

Говорил мужик на русском языке, так что наш он, православный. Беглецы? Ещё раньше Перст, посланник атамана бродников, говорил о том, что к ним стали поступать многие беженцы, бегущие в основном из генуэзской фактории Тана. А бывает, когда кому-то удаётся сбежать и от ордынцев.

Так почему бы нам здесь не встретить таких беглецов?

— Мы русские ратники, рязанцы. К православным и к тем, кто чтит старых славянских богов — ко всем с почтением и уважением! — выкрикнул я.

Мужик к этому времени явно поднялся. И его силуэт стал более чётким. Одет он был в рубище. Да, зима тут достаточно мягкая, но минусовая погода всё равно присутствует. Снег-то никуда не сошёл. Мне аж стало холодно, представляя, как быть почти что и неодетым зимой.

— Нашия? А чего тут бродите? Нет тут русских земель, и до бродников, почитай, что два дня пути, — выдохнул мужик, не желая показываться из тумана, да и вовсе показалось, что он пытался прятаться за деревом.

А после дернулся обратно в туман.

— Да стой ты! — сказал я нарочито спокойным голосом.

Вдали поднимался гвалт. Женские крики, плачь детей, все кричали, мол спасайтесь, убивают. Туман, наверняка, усиливал неразбериху и панику.

Я сам подошёл к мужику. Нужно было быстрее реагировать. А то гляди люди в тумане разбредутся, сыщи их потом, да объясни, что в рабство пришел забирать.

— Да куда ты всё бежишь, ещё ненароком зашибёшься? — усмехаясь, сказал я. — И не мёрзло тебе ходить почти нагим?

— А лучше уж помереть голым, чем рабом стать. Да и люди сказывают, что перед тем, как от холода помереть, жарко становится. Вот, жду, когда согреюсь, — говорил мужик, явно стараясь храбриться.

Жарко становится от обморожения, но это уже когда все… Пора отходную молитву читать.

— Ты здесь, но где ещё люди? Или сбежал ты от всех остальных, детей малых оставил? — спросил я. — Слышу, как разбегаются все. Зря ты кричал.

Женский плач явно Лихун услышал. Теперь это уже точно. Может еще немного подрастет авторитет лучника, а то принялись его потравливать старшие рязанские товарищи. И не нет резона в это вникать, так как если мужик, то никто тебя не станет дразнить и шутить зло над тобой.

— По нужде я отошёл, а тут и вы… — с обидой в голосе сказал мужик.

Я более внимательно посмотрел на него, увидел, что штаны у мужика спущены. Более того, с увесистой поклажей в штанинах, кою не успел как планировал отложить. И вот в этом всём он явно запутался, оттого и упал.

— А что? В плену хорошо кормят, что есть чем… — я указал на неидеальную чистоту штанов мужика.

— Четыре дня мы уже ходим. Вот, рыбу наловили вчера, объедались ею, — сконфузился мужик.

Чуть вдали, метрах в ста пятидесяти, панические крики вышли на новый уровень. Кто-то увидел, на самом деле в своем воспалительном воображении, что тут монголы, ну или их приспешники.

— Спасайтесь, ордынцы! — прокричали, от туда, где находилась основная масса людей.

— Что стоишь? — обратился я к мужику. — Вытряхивай из штанов своё непотребство да беги успокаивать людей. Скажи, что своих, русичей, таких сирых да убогих, и с грязными штанами, подбираем.

— Ага! Это за раз. Прям и побегу нынче, — приговаривал мужик, одним махом левой ладони высвобождая свои штанины от ненужного груза.

Мне было неприятно на это смотреть. Вот такое… всё ещё никак не могу отойти от брезгливости прошлой жизни. А тут к подобным вещам более спокойное отношение, без особого стеснения.

Людей мы ловили ещё не менее часа. Точнее, они сами бегали друг за дружкой, выкрикивали, что мол, свои пришли. Но некоторые не верили в чудо, что здесь, почти что на пути, по которому ордынцы гонят полоняных к венецианцам и генуэзцам, могут находиться русские ратники.

К мужику у меня несколько изменилось отношение: он уже перестал вызывать лишь смех и брезгливость. Я понял, что это только он в рубище одет, а вот детки, бабы как раз-таки укутаны. Не в мехах, но в какие-то шерстяные ткани, во рванину, но уж точно более теплую, чем мужик. Своим здоровьем жертвовал ради других, не оскатинился в сложной ситуации.

Всего беглецов было около четырех десятков. Мужиков из них немного, лишь семеро. Остальные, по словам уже более разговорчивых баб, оставались с кольями и одним топором, чтобы задержать вероятное преследование. Так что приходилось оставлять тут десяток и того мужика оставил, чтобы людей подобрали. Бабы — это хорошо, но нам нужны мужи, строители и воины.

И вновь я слышу о примере героизма русских людей. Ну так почему его не хватило для того, чтобы отбиться от ордынцев? Большая часть из тех русичей, которые попадаются мне на пути, проявляют железный характер и волю. И ведь всё равно война проигрывается.

Конечно, мы детей покормили, в первую очередь, да и всех остальных чуть позже. В обозе, который мы взяли у монголов, была тёплая одежда, так что всех согрели. А где не хватило — там поделились и своим.

Судя по всему, в моей общине изрядно прибыло. Пора бы мне иметь такую силу и такие варианты развития событий, чтобы эти люди ни в коем случае не пострадали, даже если придётся в открытую драться с ордой.

Подумать бы… может, сразу после того, как засеем поля, часть людей всё-таки отправить в какой-нибудь город русский? Из ближайших к нам, из тех, что не сожжены, — Козельск да Новгород-Северский. Нужно будет об этом подумать и посоветоваться с людьми. Как бы не получилось так, что мы своими же руками отдадим этих людей в рабство, но только уже в русское. Я не такой идеалист, чтобы не верить в существование подобного. Или не захотят горожане брать себе обузу и при первой же возможности отправят людей побираться по белому свету.

Возвращались мы сразу не в Береговое, а в Островное поселение. Для всех жителей Берегового выход дружины на вылазку выглядел как возвращение в Островное поселение. И чем меньше людей будет догадываться, куда именно пошли рязанские ратники, тем будет лучше.

Конечно, я не столь наивный человек, чтобы не предполагать: информация обязательно вылезет наружу. Но пускай это произойдёт хотя бы позже. Нам бы до весны продержаться, да выстоять, когда монголы возвращаться будут. И есть предположение, что все же пойдут в сторону Южного Поволжья. Ну а нет, так отправим людей на пару недель в лес, там уже нужно строить и готовить заимки. А потом…

Монголам нужно будет еще самим освоить те богатства, что награбят в русских городах. Они не пойдут до следующей зимы на Русь. В иной реальности этого не сделали, и в этой не вижу предпосылок, чтобы поступили иначе.

— Ставим крепость! — сказал я, когда собрались на общем собрании старейшин в Островном. — Готовим выходы людей через болото, если всё-таки будет осада. Лесную тропу надлежит подготовить через лес. Кому-то следует отправиться к ближайшей орде половцев, чтобы договориться с ними о возможном проходе людей, — я посмотрел в сторону Глеба Вышатовича. — Это нужно сделать тебе.

Вот пусть уезжает, а я решу свои вопросы с Танаис.

— Только со всеми своими людьми и с Танаис, — выставил свои условия Глеб Вышатович.

— Тогда просто собирайтесь и уходите отсюда! — резко ответил я на слова русича, бывшего на службе у половцев.

За моей спиной зарычал мой воспитанник.

— Дюж! Я благодарен тебе, но помогать мне нынче не надо, — сказал я.

Собрание длилось уже полчаса, не меньше. За это время, может, раз сто я посмотрел в сторону Евпатия Коловрата. Боярин молчал. Видно, что слушал, готовился что-то сказать, но пока был скорее изваянием, статуей самого же себя, героического, легендарного воина, символа сопротивления.

Конечно, перед тем, как продолжить управление своей общиной, я попробовал поговорить с ним. Всё-таки это единственный человек, который, если захочет, то имеет все шансы скинуть меня. И на Совете Старейшин не может быть такого, чтобы мы начали спорить.

Я даже для себя решил, что пусть так оно и будет. Если не буду я головой этого поселения, как и Берегового, то стану водить отряды на вылазки. Сидеть сиднем не стану. Но, опять же, чтобы я видел: община идет выбранным мной путем.

Вот только Евпатий был настолько скуден на слова, что у меня закралась мысль, а не помешался ли он умом? Но глаза этого мощного человека не казались безумными. Скорее, это был взгляд мудреца, переосмыслившего бытие. Или человека, осознавшего, что совершил большую ошибку.

— Хан половецкой Орды Кончак не пропустит людей, — вдруг, неожиданно для всех, сказал Коловрат. — Я обращался к его людям, еще там… Они слушали меня в Чернигове. Но говорили, что им ордынцы не помеха. Степь — великая, всем места хватит.

Взоры собравшихся направились в сторону боярина. Старейшины ожидали, что же он скажет дальше. Я видел, чувствовал, что моей власти не хватит, чтобы перехватить внимание людей.

Сложно бороться с легендой, с человеком, который вёл в бой две тысячи бойцов, который заставил орду развернуться на себя и тем самым отсрочил время иным, давал шанс и Москве и Владимиру. Может быть, удастся им получше подготовиться к обороне и не сдать эти города?

Вряд ли. Но хотя бы крови больше пустят ордынцам, чтобы нам было проще бороться в будущем.

Наступило молчание, неловкое. Все смотрели на Коловрата, ждали от него слов.

— Мы не закончили совет! — выдержав изрядную паузу, сказал я. — Мне есть что вам сказать.

Большинство глаз устремилось в мою сторону. Вот только Храбр Вышатович и Андрей Колыванович продолжали смотреть на ещё недавно явно более разговорчивого своего предводителя.

Я знал такое состояние человека. Он выгорел. Он сражался, и в свою борьбу вложил все силы, все ресурсы, которыми только обладал. И теперь Евпатий опустошён.

Уверен, что он осознал и то, что во многом был неправ. Обладая несомненной силой — почти двумя тысячами мечей и копий — он, пустив ручей крови ордынцам, мог бы сделать больше.

Он мог пойти под руку воеводы Филиппа Няньки и помочь отстоять Москву. С таким усилением вполне может быть, что это и удалось бы. Он мог бы продолжить совершать партизанские действия и освободить многих русских из рабства. Но не освободил никого.

И на это в нашем разговоре я намекал. Но была чёткая убеждённость, что Евпатий ещё вернётся, что он наберётся сил и вновь покажет себя славным воином и предводителем. Он легенда, а легенды не умирают, тем более, когда жива их физическая оболочка. И судя по всему, по мере совещания, интерес к жизни у Коловрата возвращается.

— Ты хочешь вызвать гнев ордынцев, и кабы они сюда пришли великими силами? — когда уже все взоры были обращены ко мне, вдруг сказал Евпатий Коловрат.

— Они не придут сюда силами великими. Ты своими великими делами заставил монголов медлить. Им ещё нужно взять Москву и Владимир. Им предстоит ещё разбить войско князя владимирского Юрия Всеволодовича. А после уже должна наступить весна и распутица. И вот когда они будут возвращаться, тогда они могут ударить по нам. Но не великими силами, ибо нас здесь мало. И Орду поворачивать не станут. И ещё нужно узнать о том, что мы сделали. А коли пришлют сюда тысячу, то мы одолеем её; надо — оставим всё и уйдём в леса, а после вернёмся, — говорил я.

— Экий ты кот-баюн! — сказал Храбр Вышатович. — Уже и с тысячей ордынцев совладать сможешь. Побили полусотню, но тысячу…

— Будет нас полтысячи, так и совладаем, — с уверенностью ответил я.

— Где взять столько ратных? — тихим, замогильным голосом спросил Коловрат.

А он что? К жизни возвращается? Интерес к происходящему все же просыпается? Похоже, что так. И вполне вовремя. Всё-таки он дал мне возможность показать людям, что именно я здесь хозяин, если ещё и до совета старейшин было принято немало решений, на которые Евпатий никоим образом не повлиял.

А, может, я всё-таки дую на воду, и на самом деле Коловрат не станет для меня соперником за власть? Если он окончательно придёт в себя, то необходимо поговорить, обсудить все мои планы. Если что-то дельное подскажет, то я, конечно же, не упоротый баран, чтобы противиться лучшему решению.

Ну а пока нужно задавать вектор дальнейшего движения. То, как я это вижу: в борьбе, но и в созидании. В обороне, но и в нападении, наращивая свои силы.

— Как стало известно из допроса бывших пленных, в генуэзской фактории превеликая скученность полоняных. Некоторым из них удаётся бежать в степь. Посему… нужно создать отряд в большой десяток, чтобы они этих людей находили и доставляли к нам. Каждый русич, кого мы можем спасти — спасённым быть обязан! — сказал я и осмотрел всех присутствующих.

Ни у кого не возникло желания противиться этому моему решению. И только Глеб Вышатович сидел задумчиво. Наверняка ему не понравился тот мой тон, с которым я разговаривал, и то, что я его посылаю к половцам. Догадывается же, что в это время я собираюсь расставить все точки над i в отношениях с Танаис.

— Мы строим крепость. Причём большую: частью на острове, частью на берегу, на ближайшем холме. Крепость будет частью земляной, частью из камня. Нельзя дозволить ее спалить. И тогда выстоим. Чуть позже, по весне, нам необходимо будет заняться вырубкой леса в шести-семи верстах от поселения, — говорил я.

— А это нашто нам? — возмутился Макар.

Наверняка уже понял, что именно ему нужно будет организовывать работу.

— Бурелом нужно сделать такой, чтобы ордынцам было сложно или невозможно пройти, — сказал я.

— Разберут всё это, — вновь спокойным тоном, словно отрешённо, сказал Евпатий.

— Сколько времени на то нужно? А что, если в это время по монголам камни полетят, стрелы? И это день-два, особенно когда прорастут деревья и листву дадут. Ещё и травы посадим такие, вьюны… замаются разбирать. А мы — жён да детей выведем в тот час, изготовимся к бою, пошлём за подмогой, — говорил я.

Странно, что никто не задал вопрос, откуда брать подмогу. Может подумали о том, что помощь придет из другого поселения, с Берегового? Но если ордынцы на нас войной пойдут, то Береговое оставлять нужно. А помощь? Так Мирон прибыл от бродников. И есть у меня на этот счет свои мысли. Нужно сделать так, чтобы эта помощь была.

— Что скажешь, боярин? — спросил Андрей у Коловрата. — С чего ты ни жив, ни мёртв? Слово твоё какое?

— Я погубил уже две тысячи русских ратников, нынче слушать хочу, опосля говорить, — сказал Коловрат.

— Дальше… — с металлом в голосе сказал я, посмотрел на разочарованного Андрея.

Видимо, он был уверен, что Коловрат придёт, порядок наведёт. Нет, не наведёт. И правильно делает. За меня всё же немало людей. Да и бабка Ведана хорошо поработала с сознанием боярина. Но то, что заместитель у меня меняется — факт. Лучше Коловрата, не будет в общине своего воеводы. С учетом, конечно, что я — Верховный Главнокомандующий.

— Говори! — дал я слово Мирону.

Он буквально на один день нас опередил, вернулся из Брод. Так называется главное поселение бродников. Правильно я сделал, что послал туда именно Мирона. Цепкий у него взгляд. Видит то, что неочевидное, делает выводы, которые для многих будут недоступными.

— О чём по первой, голова, сказывать? — спросил Мирон.

— Сперва закончим разговор: для чего мы всё это делаем и сильно ли мы под угрозой, — сказал я.

Тоже имел время поговорить с Мироном до совета. Да и собрание не случилось бы, пока я не вник бы во все насущные проблемы.

— Бродники говорят, что пока ходить многие ордынцы через броды не будут. Им нечего делать на Русском море, генуэзцы и венецианцы не принимают более рабов. С избытком их у них, охранять не могут, кормить нечем. Все ждут, когда корабли ходить станут. Так что все пути ордынцев нынче через Волгу, — сообщил Мирон.

— О чём и я сказал. Время у нас есть. Генуэзцам и иным купчинам нечего ехать по Дону, нас тревожить. У них товара людского больше, чем сохранить могут, — сказал я и жестом показал Мирону продолжать.

— Через две седмицы будет Круг бродников, вече ихнее, там нас ждут, — сказал он.

— Вы спрашивали, где ратных людей брать? Помогите мне стать атаманом, и тогда у нас будут ратные. И мы облачим их в брони и выстоим супротив и тумена, — сказал я, потом серьёзным видом посмотрел на людей и добавил: — Но мы должны сделать всё, чтобы как можно позже начать воевать с ордынцами в открытую. Мы должны дождаться следующей зимы, когда они уйдут и заново вернутся. А еще… Нам нужно собирать блудных ратных, которые точно в лесах у Рязани, да Коломны, обитают. Нужно будет в Муроме охотников взять. Деньги на то будут.

— Ты веришь в то, что ордынцы вернутся? — спросила Ведана.

— Лепомир, расскажи всем, каковы планы у Субэдея и Бату-хана! — повелел я.

Было видно, что русич, который ещё недавно служил монголам, чувствовал себя не в своей тарелке. У меня даже закрадывались мысли, что он способен сбежать.

Тем более, что Лепомир вёз с собой изрядное количество серебра, богатой одежды, было у него даже золото. Я на это не претендовал. В конце концов, это ведь только благодаря ему мы совершили такую дерзкую вылазку и обошлись малыми потерями, многое для себя приобретя. Уже то, что две телеги были с зерном, это огромное подспорье для нас. Иначе, и представить не могу, как прокормиться. Одними камышами, да желудями, сыт не будешь. Правда еще рыбы много, еще… Нет, прокормимся!

А может, Лепомир еще грустный такой ходит, что у жены его шальные глаза при виде некоторых людей. Естественно, мужского пола. Особенно, как я смотрю, Земфира глаз не сводит с дюже могучего Евпатия Коловрата.

Я не женщина, в мужской красоте нисколько не разбираюсь. Но есть какой-то магнетизм в этом боярине. Какая-то внутренняя сила, мощь, стихия. Верил бы я в духов и в магию, то нашёл бы подобному объяснение. Но, к своему психологическому счастью, в эти предрассудки я не верю.

— Чингисхан, великий собиратель степных народов, перед смертью своей наказывал, что вся степь должна быть монгольской. И что монголы во главе великого войска должны дойти до западных окраин степи, чтобы увидеть бескрайний океан, — нехотя, будто сонно или лениво говорил Лепомир.

Да, у великого хана, наверное, с географией было немножечко напряжённо. Судя по всему, он искренне считал, что степь пролегает от одного океана — Тихого — до другого, видимо имел в виду Атлантический океан.

Вот только от такого знания географии великого покорителя народов нам, то есть Руси, ни холодно, ни жарко. Так или иначе, но мы находимся на фланге движения степняков по заветам Чингисхана — к Венгрии. Именно там и заканчивается Великая степь. Ну а каждый полководец знает, что фланги всегда нужно зачищать. Вот и зачищают…

— Сыновья и великие багатуры клялись богине Тенгрэ, что выполнят этот завет, чего бы им это ни стоило. Так что, пока не дойдут до великого моря… — говорил Лепомир.

Поговорив ещё немного о том, что, если это так, и все народы степи пришли — убьём этих, так придут другие, и полчища степные нечестивые… — Я заканчивал собрание.

— Нет такого врага, которого не побьёт русская сила, если станем воедино плечом к плечу. Если будем работать на победу, станем новшества применять, о коих я вам после расскажу. Мы не рабы — рабы не мы! — на этой, доселе известной только мне фразе, я заканчивал долгий Совет Старейшин.

Мы — не рабы! Мы то поколение, которое может сражаться и знает цену воли и свободы. Вот и будем за нее стоять. А придется, так и животы своя положим.

От авторов:

Орки и электрокары, эльфы и небоскребы, гномы и шаурма, хтонь, магия и технология в зубодробительной, бессмысленной и беспощадной истории от Капба — https://author.today/work/286265

Глава 21

Островное.

29 января 1238 года.

Совет Старейшин закончился. Люди стали разбредаться. Переговаривались между собой, обсуждали услышанное. Договаривались друг с другом, кто кому помогать будет. Главная цель — строительство полноценного города. И крепость, которую я требую построить должна быть чем-то новым для русских земель.

У монголов есть несколько явных преимуществ, который позволяют им относительно легко брать русские города.

Первое, это даже не камнеметательные машины, или горшки с нефтью. Даже не порох, которого много у ордынцев быть не может и на нас, если уж придется биться, тратить дорогостоящие и дефицитные боеприпасы не будут, ну или в меньшей степени.

Главное — это перманентный, не останавливающийся штурм города. Когда идет изматывание обороняющихся при явном численном превосходстве ордынцев. Как купировать? Своей численностью, количеством всего летающего и поражающего противника. С числом защитников все плохо. Но… С летающим и поражающим не так плачевно.

Второе, что помогает монголам, — это психология русичей. Сложно выбросить из головы убеждение, что город — это абсолютное спасение от кочевников. Более того, вера мешает. Из послезнания я помнил, как горожане прятались в храмах, когда монголы уже были в городах. Какие-то храмы и обрушались под тяжестью, погребая под себя сотни людей.

Так что это? Вера в молитву? Переложить отвественность на Бога, что он защитит и верить в это, бездействуя? Нет, тут нужно противопоставить свою идеологию. Биться в полную силу — только так и победишь.

Ну и третье — это, конечно, те самые камнеметы и совершенные тараны с крышами. С этим бороться можно и нужно подобным. Лепомир знает, и я имею понятие, как построить и китайского типа камнемет, как сделать требуше французского образца. Даже русские пороки, катапульты, которые умеют же русичи ладить, их нужно немалое количество, причем крепостных, на стенах установленных.

Много к нам машин не дотащат. Лес, засеки. Тут же, на месте их строить — можно. Дерева хватает. А если лес загорится? Да еще и тогда, как в нем будет много монголов? Жалко лес, это да. Но чего только не сделаешь для победы и уничтожения врага? И чем больше будет скученность противника в лесу, тем больше окажется у ордынцев потерь. На это и нужно будет делать упор. Только рассчитать, чтобы самим не отравиться при пожаре.

Правда, после придется эти места покидать. Но цель же не состоит в том, чтобы не отдать этот участок реки врагу. Цель — максимальный урон противнику и продолжение борьбы.

Я же не спешил уходить из дома для совещаний, смотрел на Коловрата, показывая всем своим видом, что хотел бы с ним поговорить. Ситуация, когда на собрании ждут ответа от боярина и ожидают нашего столкновения с ним — это нездоровая обстановка внутри коллектива.

И мы должны раз и навсегда разобраться, чьё кунг-фу всё-таки лучше. Не может быть в общине два полновесных лидера.

— Ты хотел со мной поговорить? — спросил Коловрат, когда все ушли и я сел рядом с ним на скамейку.

— А ты считаешь, что нам разговаривать не о чем? — спросил я.

— Отчего же, нужно и поговорить. А то я в последнее время только и делаю, что молчу да переживаю, всё ли правильно сделал, — уже менее отрешённым голосом сказал Коловрат.

— Люди смотрят на тебя, ждут твоего мнения. Есть и те, которые смотрят только на меня. Ты пришёл ко мне, и я рад этому, и принимаю тебя. Но там, в Рязани, ты был славным боярином. А здесь… если бы ты стал головой общины, то что бы ты делал? — решил я говорить откровенно. — Я хочу выжить и убить много врагов, но не в открытом бою, а подло.

Коловрат задумался. У него начинали проскальзывать эмоции, сообщавшие о том, что постепенно психологическое состояние этого человека приходит в норму.

— Стал бы я головой? Я воевал бы. До последнего, желая убить ещё как можно больше ордынцев. Я не смог бы, как ты, поклониться поганым, пусть даже зная, что через день я их убью. Но понимаю при этом, что пока всё, что ты делал, тебе удавалось. А бабка Ведана и вовсе считает тебя посланником богов, которые увидели и услышали плач и стенания земли русской и прислали на помощь тебя. Домыслы всё это бабьи. Но Ведана чует людей. И Дюж твой также людей чует… Будь головой! Но коли воевать будем, то меня слушать станешь, — выдал целую предвыборную речь Евпатий Коловрат.

— Я не буду тебя слушать, я буду к тебе прислушиваться. От мудрого совета никогда не убегал. Будь рядом с нами, ты нужен нам, как стяг, который мы поднимем над Русью и соберём ещё людей, и дадим свой последний бой, — сказал я.

— Последний мой бой уже был… Я проиграл его, — сокрушался боярин.

— Давай называть последнее, крайним. Пока живем, нет у нас последнего. И… Ты должен помочь мне взять верх на реке. Если это случится, то мы усилимся. После призовем охочих людей. И плата есть у меня. И ты, насколько ведомо мне, серебра взял с ордынцев, кое можно пустить на оплату охотников, — говорил я.

— Охотников боле не будет. Ордынцы бьют всех… Устрашаться люди воевать с ними. Нам потребно выискивать ратных людей, кои после битв будут прятаться в лесах. Это наше пополнение. И сидячи тут, этих людей не дождемся, — резонно заметил Коловрат.

— Нужно отправить людей под Москву. Скоро ее брать должны. Надолго же ты на себя оттянул монголов. Но уже должны они быть у Москвы, — задумчиво сказал я.

Как бы не получилось, что мы опоздали.

— Выйдем из дома, пожмём руки и поцелуемся, кабы все видели, что между нами согласие есть. Кланяться тебе не стану, но и перечить не буду, если только ты не ошибаешься и не ведёшь всех людей на пустую погибель, где нельзя будет пустить кровь орде, — сказал Коловрат, задумался и добавил: — держи со мной совет.

— Одна голова — хорошо, а две еще лучше! — усмехнулся я. — Буду держать совет с тобой и признаю вторым человеком общины.

Мы вышли из дома, люди толпились неподалёку. Многие ждали, о чём мы договоримся. Троекратно расцеловавшись, пожав друг другу руки, Евпатий Коловрат отстранился. Его вид был предельно серьезным. Да и несколько еще болезненным, бледным. Оттого слова звучали словно бы жутко, как изрекалось предсказание.

— Я принимаю всё то, что сказал голова Ратмир старшим дружины своей, — кричал Евпатий. — Да будет так, как скажет он. Ибо уведал я, что делать будет Ратмир и принимаю это. Способствовать стану и вам то заведую.

На лицах людей примерно наполовину разделились эмоции — от радости до недоумения. А я видел, чувствовал, что Евпатий сейчас искренне рад. Он переложил груз ответственности за принятие решений на другого. Видимо, немалых сил ему далось командование многими людьми и то, что повел их на погибель, пусть и героическую. Однако при этом оставлял за собой право не согласиться.

И это право я у него никак не заберу. Но этим правом он может никогда не воспользоваться, если я буду действовать разумно и обязательно против завоевателей земли русской.

— Ну, чего стали, работы мало? — стал подгонять людей дед Макар.

Люди стали разбредаться. Уже скоро застучали топоры. Иные понесли уголь до кузни, мехи не прекращали сокращаться, железо плавилось почти круглосуточно. На склоне холма у берега замахали лопатами, стали в выкопанные ямы вставляться массивные дубовые бревна. Росла стена крепости.

— Любава! — позвал я девушку, нашу ключницу.

Красавица подошла. Счастливая, раскрасневшаяся. Лучано и её на Совете Старейшин не было. По всему было понятно, что уже помяли молодые друг другу телеса, на радостях, что все живы и здоровы. Оно и правильно. Даже если бы нам и отмерили всего месяц — всё равно жизнь. И любовь в этой жизни — главное топливо. Нужно бы их скоро поженить. Но после того, как Лучано сослужит службу общине.

— С чего звал меня? — спросила девушка.

— Скажи мне, а насколько у вас с Лучаном. Люба ты ему? — задал я вопрос, от которого Любава расскраснелась.

— А чего тебе до этого? С половецкой девицей никак не сладится, так на меня засмотрелся? Все… Козочка ускала, — с вызовом сказала Любава.

— Отвечай на вопрос! — потребовал я. — Не праздно спрашиваю.

Удивившись моей реакции, Любава решила не усложнять.

— Признавался, что без меня жизни ему нет. Говорил, что никуда уходить не будет. А надо, так и веру нашу, ромейскую примет, — сказала Любава.

Я посмотрел на нее. Ну красотка же! Если в такую влюбиться, да еще и получить положительный ответ на свои поползновения к молодому и сочному женскому телу, то сложно будет уйти.

А мне это нужно знать. Пора отправлять Лучана с важным поручением к его же соплеменникам. И тут очень важно, чтобы вернулся обратно. Одного слова, что он так сделает, мало. Тут нужна вот такая красота, что стоит напротив меня и смущается.

— Благодарю тебя. Иди, и работай! — сказал я.

Я же отправился к себе, к дому. Там были образцы пороха и бумаги, которые я взял у Лепомира. Бумагу мы собираемся делать уже на днях, сейчас же начнем готовить мастерскую. Бывший подручный темника Субэдея должен возглавить этот процесс. Ему отряжены серьезные рабочие силы для этого. Власта дал, пять мужиков с ним, из тех, что умеют держать в руках топоры.

Я же хотел помять в руках уже который лист бумаги, прчувствовать, сравнить.

— Зачем ты отправляешь дядьку в половецкую орду? — когда я мял в руках лист бумаги, надрывал его, нюхал, жевал, из раздумий меня вырвала Танаис.

— Нам нужно заручиться поддержкой, чтобы те половцы, которые кочуют на запад от нашего леса, могли пропустить беженцев, коли таковые случатся, — выдал я официальную версию, почему Глеб Вышатович отправляется к половцам.

— Но я должна быть постоянно при нём, — растерянно, пряча глаза, не решаясь смотреть на меня, говорила девушка.

— Я скажу тебе прямо и ещё одну причину, почему я хочу его отправить подальше. Я считаю, что он — главное препятствие тому, чтобы мы были вместе, — сказал я и взял за руку Танаис.

Она вздрогнула. Да и меня будто бы разрядом тока ударило. Что-то нереальное. Не знал, что так может быть!

— Он запретил мне… Он… Имел власть надо мной, я обещала, — сказала Танаис, не убирая при этом свою руку.

— Вот и я о том же, — начиная тяжело дышать, сказал я и вгляделся в глубокие карие глаза женщины, которая продолжает туманить мне голову. — Дрожь берёт от того, что ты рядом. Думать не могу ни о чём другом. Мне нужно либо избавиться от тебя, либо быть с тобой и никуда не отпускать.

— Я… я… ответила тебе согласием. Но я предназначаюсь для другого, — с придыханием, так же начиная тяжело дышать, говорила Танаис. — Лучше убей меня. Да! Это будет выходом для нас. Ибо с другим лечь не смогу.

— Мы вольные люди. И если я угоден тебе, а ты по нраву мне, то что же может мешать нам? Моё положение? Так ты сейчас во власти моей, — я силой дёрнул Танаис на себя, прижимая её тело к своему.

Мы стояли в центре острова, на нас уже обращали внимание люди, особенно те бабы, что готовили на всех общинников обед. Но я их словно бы не замечал никого и ничего. Я отпустил свои эмоции, перестал им сопротивляться. И ещё не понял, в чьей именно власти я: света или тьмы. Что же такое происходит? И Господь ли управляет нами, или дьявол.

— Отпусти меня! — она сказала это вроде бы и громко, и требовательно, но я услышал то, что хотел услышать.

«Не смей меня отпускать!» — эти слова ворвались мне в голову.

Она попробовала вырваться из моих объятий, а потом ещё что-то сказать, но я впился в её губы. И не было для меня более слаще поцелуя. И даже то, что она слегка прокусила мне губу, и я почувствовал солоноватый вкус своей крови, нисколько не смутило.

Танаис еще раз попробовала прокусить мне губу, уже в другом месте. Я отринул голову. Но для того, чтобы сказать, а не потому, что убоялся быть с искусанными губами.

— Ты уже сказала, что будешь моей женой. Всё остальное не важно, уже не важно. Я боролся с этим, но, видимо, есть какие-то силы, которые мне не подвластны. И мне это не нравится, потому как я не могу кого-то бояться, я не могу позволить себе быть слабым, пусть даже с тобой. Так что ты будешь моей! — сказал я, а потом быстро связал руки Танаис, закинул её на плечо и пошёл в сторону леса.

Я был почти уверен, что она закричит, но девушка молчала. Может быть, именно такого поступка ждала от меня? Может большинство женщин, будучи не уверенными в том, чего именно они хотят, готовы довериться мужчине. Тому, с кем не нужно быть сильной, принимать решения. Кто укажет путь, кто укутает заботой.

— Не пускай никого в лес! — сказал я Дюжу, который направился следом за мной.

Если мне надо будет когда-нибудь человек, который «подержит свечку», я знаю, к кому обратиться. Правда, к подобным извращениям я ещё не готов.

Скоро мы были в лесу, вдали от всех. Ноша, не тяжёлая, приятная, — даже и не заметил. Кардио тренировка закончилась. Впереди, как я надеялся, будет другая.

Молчаливую, с испуганными глазами, я посадил Танаис на одно из поваленных деревьев.

— Здесь и сейчас, когда никто не видит, когда только мы вдвоём. Или ты, наконец, повторишь своё согласие, что хочешь быть моей женой, или более я тебя не потревожу. Но видеть тебя всегда рядом не смогу. Поедешь в орду к половцам, выйдешь замуж… ежели так желаешь. Но точно вдали от меня! — сказал я, развязывая руки Танаис.

Ждал пощечины.

— Хлясь! — дождался.

Но боли не ощутил. Растерзать готов был ту, которая занимает большую часть моих мыслей. Но я не буду брать женщину силой. Никогда. Если только она меня об этом не попросит. Но, как мне кажется, это уже несколько иное, чем насилие.

— Делай, что должен. Мочи больше нет сохнуть по тебе, — прошептала Танаис. — Думаешь я не хотела забыть? Ты… Я не ведаю, отчего так тянет к тебе, боги тому виной, али ты Ведану подговорил меня приворожить. Но супротив уже не могу идти.

Я стал её целовать. Она пыталась мне отвечать, но была столь неловкая, суетливая, явно, но неосознанно, демонстрировала, что опыта не имеет никакого. А вот желание Танаис переполняли. И я чувствовал это, от того загорался внутри пожар.

Меховая безрукавка девушки была брошена на талый снег первой.

Я расстегнул кожаную куртку, засунул руки под нее, словно бы погреться. Вот только никакого холода я не ощущал. Напротив — жар. Упругое молодое тело, томное дыхание — это сводило с ума. Это чистая сила природы.

Я целовал Танаис, утопал в её волосах, словно бы зверь какой, хотел её здесь и сейчас, но…

— Ты сегодня и до скончания наших дней становишься моей. Я отнесу тебя к себе в дом. Наш дом. Разуешь меня, как это по обычаю русичей. В баню с рыбацкой сетью сходим. И если преградой мне станет еще кто-то, то я убью и дядьку твоего, и тебя, — сказал я, насилу отстраняясь от девушки.

Я не животное. Я не должен прятаться в лесах, чтобы быть с той женщиной, которая тоже хочет быть со мной. Я должен взять ее не тайком, а чтобы никто не мог возразить, что право на это имею. Единственный человек, который теперь может воспрепятствовать этому — это сама Танаис.

— Я могу сожалеть об этом всю свою жизнь, но я приду к тебе сегодня, что бы ни сказал мой дядька, — рыдая, но уверенным голосом сказала Танаис. — Или нет… Неси меня к себе прямо сейчас. Будь моим мужем, я стану твоей женой.

Погладив ещё раз белоснежные груди, такие зовущие, такие манящие, уже нежно поцеловав свою будущую жену, я застегнул куртку, накинул меховую безрукавку. А после взял любимую на руки. Она обвела мою шею своими руками, прижалась к моей груди, словно бы зарылась в неё. И так мы пошли обратно.

У кромки леса разгорались нешуточные страсти. Может, чуть пожиже, чем то, что я ощутил в лесу и ощущал сейчас, но всё же обстановка была накалена.

Дюж отмахивался своей здоровенной дубиной от наседающего на него Глеба Вышатовича, не давая возможности тому устремиться в лес.

Эту картину наблюдали и многие другие поселенцы. Они не вмешивались. Хотя один половец стоял с обнажённым мечом чуть в стороне от Глеба Вышатовича и явно был готов к тому, чтобы обрушиться на моего воспитанника.

Ситуация для Глеба была не самой лицеприятной. Громилу с мозгом пятилетнего ребёнка в поселении полюбили уже многие. А как он игрался с детьми! Если раньше они его боялись, то сейчас души не чают в Дюжке. Он у них заводила, игры придумывает. И только можно диву даваться, как дети понимают великана.

Так что убить его — это, скорее всего, навлечь на себя не только мой гнев, но также и многих других общинников.

Завидев меня, Глеб Вышатович остолбенел. Если бы мой воспитанник хотел в этот момент его поразить, то никакого труда не составило бы обрушить дубину на опытного ратника.

Я шёл в сторону дядьки моей возлюбленной, Танаис продолжала всхлипывать, не осмеливалась посмотреть, что же происходит вне её защиты, которой являлась моя грудь. На Глеба Вышатовича смотрели мои решительные глаза и макушка чернявой головы Танаис.

— Что же ты сотворил, Ратмир! — сказал Глеб Вышатович, и я видел, как слёзы накатились на его глазах. — Она обещана. Это слово её отца.

У меня не было сожаления в том, что происходит. Не было сомнения, что должно произойти. Кто мы такие, чтобы противиться тем чувствам, которые вот так, неожиданно, сваливаются, будто бы сорвавшийся пресс?

Человек может покорить стихию, он может покорить другого человека. Но чувства — это что-то намного более сильное, это то, с чем, порой, невозможно совладать, если эти чувства истинные. Из-за любви и во имя ее порой творили историю, содрогалась вселенная.

Может быть и не переродился бы монгольский воин Темучин в Чингисхана, если бы он долго не боролся за свою первую, и скорее всего, единственную, любимую жену, Борте. В этой борьбе за любимую родился сотрясатель вселенной. И такой парадокс, что из-за любви теперь льется кровь русичей. Добро и зло настолько рядом…

— Мы не можем сопротивляться воле Господа Бога и старых богов. Я пытался это сделать. Твоя воспитанница также старалась перебороть это в себе. Не вышло, — говорил я. — Но ты сказал, что она может быть женой человека, который будет больше, чем десятник.

Я посмотрел на всех собравшихся. Те словно бы и не дышали, не шевелились, но слушали то, что я говорю и смотрели на все то, что происходит.

— Я объявляю себя воеводой. Если есть кто-то, кто воспротивится этому, то я готов выйти в Круг с этим человеком. И да свершиться Суд Божий! — кричал я, продолжая держать на руках Танаис.

Промелькнула мысль, что руки мои затекли настолько, что теперь мне будет сложно держать меч. Но разве это должно останавливать?

— Я! — ударил себя в грудь половец, который стоял неподалёку с обнажённым мечом. — Я против.

А потом полилась речь на кипчатском языке, понятная моей жене. И она, повернув голову, вступила в диалог с кипчаком Альтаиром. Тем, кто уже какую ночь ублажает Рябую. Тот, кого рыжая девушка, возможно и полюбила. Но вот Альтаир… Он явно до сих пор сохнет по моей будущей жене. Так пусть умрет тогда!

— Позволь мне встать рядом! — попросила Танаис.

Я бережно поставил её на ноги, опуская руки и начиная сжимать кулаки, чтобы прилила кровь.

— Дядька, по доброй воле иду за Ратмиром. Альтаир, прошу тебя, не делай этого. Ты ничего не исправишь. И всем говорю, — начала выкрикивать Танаис. — Коли сгинет Ратмир, то и я следом за ним пойду.

Танаис понялась на носочки, начала шептать мне:

— Не вступай с ним в Круг. Прошу тебя. Он, как брат мне. Он спасал меня. Я смогу его убедить.

Я жевал желваками. Не проще разве проблему решать раз и навсегда? Но ведь тогда может появиться еще одна проблема: только-только наметилось счастливое окончание всей этой эпопеи с Танаис и с моими чувствами к ней. Не хочу это разрушать.

— Альтаир, не хочу видеть в тебе врага. Жена моя относится к тебе, как к брату. Будь мне братом, но не обнажай меч супротив меня, чтобы я не убил тебя, — говорил я.

Было видно, как внутри у Альтаира бушевали страсти. Он смотрел на Глеба, который вложил свой меч в ножны, показывая тем самым, что с ситуацией смирился. Не сразу, но и мой «брат» вложил саблю в ножны. Я выдохнул. Такой счастливый момент не будет омрачен пролитием крови.

— Приглашаю всех сегодня же на свадьбу! Нечего откладывать! — сказал я, взял жену за руку и повёл к нашему будущему семейному дому.

Благо, что Беляна съехала оттуда. Всё же у них с Лавром срослось. Я искренне был этому рад.

Мы шли за руки с гордо поднятыми головами. Отвлекаясь от работы, люди расступались перед нами. На лицах некоторых было недоумение, почему такому, может быть для них, рядовому событию, столько внимания. Ну нашел себе, наконец, голова бабу. Так давно бы.

Лишь только Ведана встала у нас на пути.

— То, что вы удумали, принесёт лишние сложности, которых можно было избежать. Не сужу говорить, как будет. То ведомо только Богу. Но кровь от такого союза, как у вас, будет! — с предельно серьёзным видом говорила ведьма. — Но если всё же боги вас надоумили быть вместе, то так тому и быть.

Сказала ведунья-знахарка и просто умная женщина, сделав шаг в сторону, пропуская нас. Предугадывает она! Кровь! У нас так или иначе, но кровь пролита будет. Есть вера в то, что больше вражеская, чем собственная.

Но если есть минута, час, день, жизни. То нужно ее проживать.

Вторую половину дня всё поселение было занято лишь тем, что готовилось к свадьбе. В пору пришёлся олень, которого добыл в лесу Лисьяр. Забили даже одну свинью. Достали окорока и крупы — ту еду, что я считал неприкосновенным запасом.

Еды на некоторое время у нас хватит. Мирон купил, потратил на это десять гривен, но привез и зерна и соли, немного круп. Месяц… с этим количеством людей, вряд ли больше стоит рассчитывать на относительно сытную жизнь. Так что проблема оставалась.

Но на моей свадьбе никто голодным не останется.

А там… Я пойду на Круг бродников. Я заявлю и о себе и о нашей общине. Сделаю это максимально пафосно и грозно. Но если пафос подкрепляется силой, так почему бы ему не быть! В Броды отправится такой отряд, пусть и малочисленный, но каждый в нем будет сильным воинов.

У бродников есть обычай, что они могут вызвать в Круг любого, даже если не понравится взгляд человека. Уверен, что наше появление не понравится многим. И я готов драться. Ибо в обществе людей реки только сила и считается аргументом.

А пока… Я смотрел на свою любимую женщину, я восхищался ею. Я ждал того момента, когда, наконец, смогу быть с ней наедине и полновластным владетелем этого на вид хрупкого, но сильного, женского тела.

Война! И на войне есть жизнь. И такая, что в мирное время не понять. Она еще больше насыщена эмоциями, она скоротечна и принимаются такие решения, которые в другой обстановке оттягивались бы на года. У нас нет года. У нас есть сегодняшний день. Так не будем его терять, если нет гарантии, что следующим днем не придет наш конец.

Конец 3 книги.

30.11.2025 года

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Русь непокоренная 2. Бродник

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene