Библиотека :)

Шпионское счастье 2567K - Андрей Борисович Троицкий (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Андрей Троицкий Шпионское счастье

Глава 1

Последние годы бывший сотрудник КГБ майор Алексей Разин жил в пригороде Амстердама под именем некоего Эрика Шварца, немецкого предпринимателя. Он занимался экспертизой и продажей современных и старинных дамских украшений и консультацией покупателей, приезжавших в Голландию, чтобы выбрать и приобрести нечто редкое, особенное.

Утром в середине недели он завез жену Кэтрин в книжный магазин и приехал в свой офис раньше обычного, когда секретарша, она же бухгалтер, еще не пришла. Это был старинный дом в голландском стиле, белый, с выступающими деревянными балками и двускатной черепичной крышей. Разин вылез из машины и заспешил к крыльцу, сеялся мелкий дождь и, судя по низким облакам, нависшим над Амстердамом, погода вряд ли улучшится до завтра. Он открыл входную дверь, на первом этаже помещался офис адвоката, его хозяин высокий плотный господин появлялся около полудня.

Разин поднялся по лестнице к себе на второй этаж, сначала открыл дверь и прошел через комнату секретарши, обратив внимание, что датчики на пульте сигнализации не горят. Фрау Моника, уходя с работы, иногда забывала ее включить. Разин переступил порог кабинета, но не увидел на полу кусочка бесцветной пергаментной бумаги, который он оставлял между дверью и дверной коробкой. Это была простенькая страховка, позволяющая определить, побывал ли кто-то здесь в отсутствие хозяина. Неприятное открытие…

Сняв шляпу и плащ, Разин встал перед письменным столом, внимательно посмотрел на предметы, всегда разложенные по своим местам, здесь каждая вещь знала свое место, — это тоже страховки от незваных посетителей. На первый взгляд, все осталось также, как вчерашним вечером, когда он уходил, однако… Вазочка с карандашами сдвинута с места, хотя должна стоять с правой стороны, под рукой. На стекле мелкая пыль. Кажется, содержимое вазочки вытряхнули на стол, надеясь найти ключи от сейфа, потом карандаши и ручки сунули обратно.

Папка с письмами и приглашениями, лежавшая слева, оказалась на самом углу. Были и другие изменения, которые можно заметить наметанным глазом. Он включил верхний свет, достал увеличительное стекло на серебряной рукоятке, подошел к сейфу в углу, такому большому, что внутри можно спрятать человека, наклонился над замками, — через лупу были заметны две царапинки на панели возле замочной скважины, их раньше не было. Похоже, сейф пытались открыть, но орешек оказался слишком крепким. Внутри все на прежних местах, несколько футляров с драгоценностями, коробки со старинными монетами, два пистолета, сменные обоймы и коробки с патронами.

Дверь в комнату отдыха оказалась незапертой. Здесь стояла пара кресел, кожаный диван, вдоль стены небольшой бар со спиртными напитками и газировкой, холодильник для вина и напитков. Здесь же на открытой вешалке висели пара костюмов и свежих рубашек. В углу стояли металлические шкафы с выдвижными ящиками, хранившие в себе старые документы об антикварных аукционах в Европе и Америке. Замки на обеих шкафах были открыты, возможно, он просто забыл их закрыть, но сейчас это уже не имело значения. Разин выглянул на улицу через полузакрытые жалюзи, по-прежнему никого, капает дождь.

Разин вернулся в кабинет, включил кофеварку и, устроившись в рабочем кресле, стал разбирать письма, которые вытащил из почтового ящика внизу. Печати почтовых отделений водянистые, но даты отправки можно рассмотреть, они совпадают: второе марта тысяча девятьсот девяносто четвертого года.

Он отрезал ножницами узкие полоски бумаги. Оба письма личные, от постоянных клиентов из Антверпена и Мюнхена, — внутри первого конверта приглашение на частный аукцион, который состоится через месяц в известном ювелирном магазине в Бельгии. Во втором знакомый ювелир пишет, что собирался приехать в Амстердам в следующем месяце и хочет вместе поужинать.

Разин приподнял створку окна, почувствовав волну свежего воздухе. Он налил чашку кофе, добавил сахар и, присев на край стола, стал смотреть, как брусчатка мостовой блестит под дождем, словно рыбья чешуя. Он встал, размышляя о том, что делать прямо сейчас, с чего начать. Упал в кресло, по старой привычке задрал ноги на стол и прикурил сигарету. Неделю назад в прошлый вторник он получил первое предварительно распечатанное письмо, тоже личное, от приятеля из Кельна: всего несколько слов об общих знакомых и никаких секретов.

В тот же вторник он заметил слежку за своей машиной. День выдался хлопотным, с утра он совершил поездку за город, в имение одного коллекционера. В первой половине дня за Разиным следовал серый Ситроен, во второй половине на хвост сел Мерседес с французскими номерными знаками. Машины были с тонированными стеклами, не позволявшими разглядеть лица водителей. Разин, покрутившись по центру города, оторвался от слежки, но через час в зеркальце заднего вида увидел ту же машину. В следующие пару дней его никто не беспокоил, в пятницу он заметил Фиат, полдня сидевший на заднем бампере.

Допив кофе, он снова наполнил чашку. Мысли одолевали неприятные, опасность была близко, но что ему угрожает, — большой вопрос. Стационарные телефоны в офисе и дома, весьма возможно, слушают, подключиться к ним нетрудно, однако никаких тайных разговоров он дома не ведет, а в офисе тем более. Недавно он купил себе и Кэтрин новую дорогую игрушку, — мобильные телефоны, но Кэтрин редко пользовалась этой штукой. Ясно, что Разиным интересуется не местная полиция или Интерпол, — эти не будут следить за его передвижениями по городу и вскрывать письма, — просто приедут и вежливо зададут свои вопросы. Можно попробовать вычислить ночных гостей через частную сыскную контора, но этот путь, дорогой и долгий, скорее всего, приведет в тупик. Надо поговорить с Кэтрин, рассказать все как есть, — откладывать нельзя. Второе: нужно срочно уехать из города, из страны, пропасть на месяц, и там видно будет.

Он набрал номер книжного магазина, когда Кэтрин сняла трубку, спросил, могут ли они пообедать в половине второго в том же ресторане. Жена была занята с покупателем, она перезвонила позже, сказала, в магазине много дел, но буквально на полчаса вырваться можно.

* * *

После полудня Разин собрал вещи в спортивную сумку на длинном ремешке, вышел на воздух и сел в машину. Он поколесил по городу, определяя, есть ли слежка, и ничего подозрительного не заметил, но это не значит, что его оставили в покое, просто контрагенты стали осторожнее. Он оставил машину на большой стоянке в центре, пешком дошел до банка и оставил в депозитарном сейфе драгоценности и монеты. К машине он не вернулся, поймал такси и уехал.

С Кэтрин они встретились там, где часто обедали в ресторанчике «Альпы». Разин приехал раньше времени, он попросил накрыть стол на втором этаже, в отдельной комнате над кухней. Тут были слышны чужие голоса, окно выходило на задний двор. Кэтрин опоздала, заставив его поволноваться. В ближайшую субботу в книжном магазине состоится презентация романа популярного английского писателя Питера Робертсона, автор будет отвечать на вопросы читателей и подписывать книги. Кэтрин вошла в комнату повесила плащ на вешалку. Она была брюнеткой с зеленоватыми глазами, одевалась хорошо, но немного старомодно. Сегодня она выбрала синий жакет и трикотажную клетчатую юбку, на шее желтый платочек. Сейчас, при сером свете дня, в волосах заметна седина.

Она села к столу, взяла меню, но Разин сказал, что уже сделал заказ, надо подождать. Он подошел к двери, выглянул в общий зал, почти пустой, вернулся на место. Положил свою ладонь на ладонь Кэтрин:

— У меня разговор.

— А подождать до вечера никак не мог? — Кэтрин поправила золотую брошку в виде морской раковины на лацкане жакета. — Я должна заказать книги Робертсона. Боюсь, что на субботу не хватит восьми пачек, что осталось в магазине.

— Ты все успеешь, если не будешь спешить. Ты всегда волнуешься, когда приглашаешь литераторов, заказываешь много книг. Но потом половина остается нераспроданными…

— Только не в этот раз. Робертсон закончил пресс-тур по Америке, продал через «Барнс энд Нобл» около полумиллиона экземпляров. В Европе продаст еще больше. Он начинает с Голландии — это хороший знак. Кстати, ты дочитал его «Предсказание»?

— Увы, пока нет. Книга писателя о писателе. Кажется, он пишет о себе самом. Это не мой жанр.

— Все-таки дочитай. Поверь, самое интересное в конце. Я хочу услышать твой отзыв.

— Послушай… Плохие новости всегда не к месту, но лучше не откладывать. Когда мы еще не поженились, я рассказывал кое-что о прежней жизни, что была до нашей встречи. О моей работе в тогдашнем КГБ, о первой жене и ее смерти, о том, как я сбежал из России и начал новую жизнь под чужим именем. Ты должна была это знать. Я предупредил, что, может быть, однажды наступит такой день, когда мне нужно будет уехать. Просто исчезнуть на некоторое время. Не думаю, что надолго. Может быть, всего на неделю. И в запасе не будет лишнего часа, чтобы долго паковать чемоданы.

— Такой день наступил? — кажется, она побледнела.

— Думаю, да. Я уеду сегодня, прямо сейчас.

— Ну что ж, езжай. Может быть, навсегда или всего на неделю. Иногда смотрю на тебя и думаю: однажды сядешь в машину и не вернешься. Ни через месяц, ни через год… А я даже не узнаю, где ты, жив ли, и что с тобой случилось. Если долго думать об этом, становится страшно. Но если без эмоций… В КГБ тебя похоронили, прошло время, все улеглось.

— Мы не можем этого знать наверняка.

— Господи, открой свежую газету. В России сейчас творится что-то невообразимое. Люди стоят в длинных очередях, чтобы отоварить продуктовые талоны, они думают о том, как выжить сегодня и завтра, как заработать лишний рубль и прокормить детей. Страна продолжает разрушаться. Чем это кончится и когда — никто не знает. И ты полагаешь, что среди этого безумия кто-то вспомнит о тебе?

— Возможно, — кивнул он и замолчал, ожидая, когда официант, постучавшийся в дверь, откроет бутылку белого вина.

— Скажи, что произошло? — глаза Кэтрин стали темными и глубокими, как омут.

— Мою почту просматривают с начала прошлой недели. Возможно, все началось еще раньше, а я не заметил. Это моя вина. Позволил себе расслабиться и почти забыл об опасностях. В письмах не содержалось ничего серьезного, важного. Сегодня я обнаружил, что сигнализация в офисе ночью была отключена. Я поговорил с фрау Моникой. Она божится, что включала сигнализацию на ночь. Наверное, так оно и было. Я позвонил в полицию и проверил: сигнализацию отключили около полуночи, когда Моника давно была дома. За это время визитеры обыскали мой кабинет. Сейф, слава богу, открыть не смогли. Но перерыли бумаги. Открыли замки железных шкафов, там были файлы с документами. Ничего серьезного, но все же… Значит, за меня взялись всерьез.

— Может быть, надо вызвать полицию?

— Я успел обдумать сотню вариантов. Возможно, лучший из них — убраться из города. И постараться разузнать, что происходит. Я справлюсь с этой проблемой, нужно лишь время. Но я боюсь за тебя. Не хочу оставлять тебя одну. Кэт, будет лучше, если мы уедем вместе. Мы с ветерком прокатимся по Европе, посмотрим новые места. Нам всегда не хватало времени на путешествия. Теперь наверстаем.

— Господи, романтическое путешествие… Сейчас об этом не может быть и речи — ты же знаешь. Даже не будем трогать эту тему. Все давно решено. Последний раз мы обсуждали это год назад. Ты положил в тайник деньги для меня, заставил выучить телефонный номер некоего… Не хочу называть вслух имена. Некоего господина из Германии, который поможет в такую вот трудную минуту. Но я уверена, что никакой помощи не понадобится. Я честный человек и не робкого десятка, сама могу за себя постоять.

Кэтрин выпила вина и засмеялась:

— Помнишь тот случай с сумасшедшим американцем из Техаса? По виду безобидный старикашка. Он нанял частных сыщиков, чтобы следить за тобой. Насколько я помню, тогда тебе на экспертизу попали драгоценности умопомрачительной цены. А тот старик хотел их купить для молодой жены, но не доверял никому на свете, особенно продавцам ювелирных изделий и экспертам. Ему казалось, что ты сговорился, чтобы подсунуть ему стекляшки вместо сапфиров и бриллиантов. В конце концов, все остались довольны друг другом. Человек купил колье и просил прощения за самодеятельность. Может быть, сейчас к тебе снова присматриваются богатые клиенты. И скоро поручат тебе экспертизу какой-нибудь безделушки от Фаберже, а потом отвалят кучу денег.

Разин улыбнулся:

— Да, помню того чудака из Техаса, в шляпе и ковбойских сапогах. Забавный тип. Но в этот раз все намного серьезнее. Ночной обыск в моем офисе, по здешним меркам — серьезное правонарушение. И эти парни знали, на что шли. Возможно, они готовы идти дальше… Я не стал бы волноваться по пустякам. Итак?

— Мое решение твердое. Я никуда не поеду из своего города. Мне здесь бояться некого. Не теряй время на уговоры. Ну, если случиться что-то… Короче, я помню телефон того господина и, если будут осложнения, ему позвоню. Ты должен решать сам, как поступать.

Обед прошел грустно и закончился быстро. Разин не стал ждать кофе, поднялся, поцеловал Кэтрин и ушел, закрыв за собой дверь. Она стояла у окна и видела, как Разин вышел с заднего крыльца, поднял воротник плаща и скрылся в узком проулке между домами. Она сказала себе, что он скоро вернется и не заплакала.

Глава 2

Разин провел вечер в закусочной, куда не заходят приезжие, а затем сделал несколько звонков из таксофона и отправился в кинотеатр, где крутили старые гангстерские фильмы. Когда стемнело, он оказался на городской автобусной станции. За пять минут до отправления автобуса на Ганновер он вошел в зал и купил билет, предъявив паспорт гражданина Германии Рэймонда Стивенса, доктора медицины. В Автобусе он снял шляпу и плащ, положил на полку спортивную сумку.

Он оказался не последним пассажиром, буквально за минуту до отправления вошли двое мужчин и сели на разные места. В полумраке Разин не смог рассмотреть их лица, он подумал, что купил билет слишком рано, надо было ждать до последней возможности. Пассажиров набралось втрое меньше, чем было посадочных мест. Автобус делал остановки на безлюдных станциях, вечернее шоссе с редкими фонарями окружали поля, хилые низкорослые деревца и огоньки поселков. Он думал о том, кто может искать с ним встречи и почему. Русские, его бывшие коллеги? Вряд ли. Девять лет назад на Троекуровском кладбище в Москве похоронили то немногое, что от него осталось после взрыва и пожара в дачном доме.

Не доехав до цели почти полпути, он вышел на автобусной станции крошечного городка, в котором когда-то провел пару дней вынужденного безделья. Если память не подводит, где-то рядом со станцией, есть гостиница, всего несколько номеров, там можно скоротать остаток ночи и выспаться. Следом за ним из автобуса появился мужчина в синей куртке и бейсболке с тяжелой сумкой. Разин отступил в темному, рука помимо воли скользнула под плащ к пистолету, пальцы легли на рукоятку, — и волнение пропало. Мужчина огляделся по сторонам, повесил сумку на плечо и заспешил куда-то. Автобус мигнул стоп-сигналами и покатил дальше. Разин закрылся в будке телефона-автомата и позвонил своему другу в Ганновер, но трубку никто не снял.

В буфете на автобусной станции можно было подкрепиться чем бог послал, Разин, оказавшийся здесь единственным посетителем, сел к стойке, выпил двойного шнапса, выбрал шикарный бутерброд с сыром и ветчиной и попросил буфетчика разогреть это произведение искусства в микроволновке. На десерт он взял бутылку минеральной воды и кусок лимонного пирога.

— Проездом у нас или по делу? — буфетчик, взглянув на ночного гостя, вытер руки о фартук.

— Проездом, — Разин неторопливо жевал бутерброд и запивал водой. — Мой старик заболел. Они с матерью живут далеко. Как назло, машина в ремонте. Чтобы не дожидаться, решил на автобусе. Еду и думаю: надо выйти и погулять немного, подышать воздухом. Утром поеду дальше.

— Погулять — отличная идея, — одобрил буфетчик. — Простите за любопытство, вы немец? Я спрашиваю потому… Вы приехали с севера, из Голландии, а по-немецки говорите с баварским акцентом.

— Да, немец, — Разин улыбнулся. — Но юность прошла во Франции. А сейчас по работе приходится много ездить.

— Если вам нужно что-то из еды, — выбирайте. Через четверть часа я закрываюсь.

Разин взял бумажный пакет с бутербродом, штруделем с ягодами и бутылку минеральной воды. Он вышел на воздух, после дождя стало свежо. В двух кварталах от автобусной станции помещалась та самая гостиница с островерхой крышей, на которой неподвижно застыл железный петушок, флюгер, всегда смотревший на юг.

Номер на втором этаже пропах цветочными духами, а широкая кровать, кажется, еще хранила тепло женского тела. Он запер дверь, подпер ее стулом, и, захватив с собой пистолет, отправился в душ. Он заснул быстро, проснулся в девять с минутами, но не стал спешить на десятичасовой автобус. Спустился в полуподвал отеля, где был установлен телефон-автомат, набрал номер и начал считать гудки, на пятнадцатом опустил трубку. Поднявшись к себе, сварил кофе, неторопливо прикончил вчерашний бутерброд. За окном занимался новый день, по-весеннему солнечный и яркий. Разин стоял у зеркала, размышляя, ехать ему в Ганновер или нет, решил, что поедет. Какая разница, куда направиться.

Около полудня он вышел из гостиницы, взял билет и около трех часов дня оказался на северной окраине Ганновера.

* * *

Когда зазвонил мобильный телефон, Генрих Клейн ответил:

— Слушаю, да, это я. Привет, старина.

Голос Клейна казался далеким, в сети что-то потрескивало. Разин без долгих предисловий рассказал о своих неприятностях. Какие-то люди уже неделю следуют за ним по пятам и копаются в письмах. Прошлой ночью они влезли в его рабочий офис, все перерыли, пытались открыть сейф, но не получилось. Он хотел на время уехать из Амстердама, точнее, уехать вдвоем с Кэтрин, но она не захотела. Разин спросил, может ли он пожить неделю в загородном доме Клейна под Ганновером, они вместе решат, что делать дальше.

— Я встречу тебя на автобусной станции, — сказал Клейн.

— Не надо, сам доберусь.

— Что-нибудь нужно?

— Это не сейчас, не срочно.

— Кое-что у меня осталось, еще из прежней жизни, — сказал Клейн. — Когда приедешь, покажу пару образцов. Что-нибудь еще? Может, симпатичную девочку на вечер?

— Пожалуй, ограничусь пивом.

* * *

Генрих Клейн дал отбой и посмотрел на часы. Если они не врут, в Ганновере давно минул полдень, а он, сегодня поднявшись чуть свет, еще не завтракал. Как обычно в конце зимы в саду много работы. Генрих был крепким мужчиной с приятым обветренным лицом, неделю назад он разменял свои пятьдесят лет, но выглядел молодо, потому что много времени проводил на свежем воздухе.

Недавно он затеял замену дренажных труб на участке за домом, и эту задумку выполнял вдвоем с нанятым рабочим, молодым парнем. Тот отпросился, чтобы съездить в небольшой поселок в ста километрах отсюда, на свидание с красавицей невестой, и пропадает уже третий день. Беспокоиться не о чем, большая часть работы уже сделана. Оставшись без помощника, Клейн не дал себе передышки. Сейчас он ковырялся на месте газона и цветочной клумбы, проверяя соединения труб. Скоро неглубокие траншеи можно будет закопать и восстановить газон. На это уйдет дня три, если не будет дождя. А погода стоит отличная, солнце греет, земля подсыхает быстро.

Клейн вернулся к заднему крыльцу, закрутил вентиль, перекрывая воду в трубах, и, прикурив сигарету, присел на верхнюю ступеньку. Он подумал, что молодой помощник для возни с трубами ему уже не нужен, пусть, когда вернется, займется оградой на заднем дворе, там три столбика сгнили и покосились, их надо заменить.

Докурив, он вошел в дом через заднюю дверь, снял резиновые сапоги и оказался в кухне. Дом Клейна стоял на холме, из окна открывался вид на окрестности, залитые солнечным светом. Через дорогу в низине соседский дом, одноэтажный с большими окнами, рядом гараж, наискосок старый дуб в три обхвата. Часть листвы не опала осенью, а осталась на ветках, свернулась, пожухла, будто заржавела. Сейчас на дороге появился белый фургон. Сосед говорил, что к нему приедут из компании по установке спутниковой телевизионной антенны, но не на этой неделе. До следующего понедельника ни соседа, ни его жены здесь не будет, сейчас они в городе.

Он перебирал эти мысли, пока принимал душ, торопился, потому что был голоден. Наконец влез в халат и вышел на кухню, снова выглянул в окно, поднялся ветер, погнал облака. Клейн открыл холодильник, но услышал неясные звуки в ближней комнате. Он повернулся и пошел туда, остановился посередине гостиной. Входная дверь оказалась открыта, порог переступил мужчина в темной куртке и джинсах.

— Вы хозяин? — спросил он. — Можно войти?

— Вы уже вошли, — Клейн вздохнул. — Если вы насчет антенны… Надо было сначала ему позвонить. Он появится здесь не раньше понедельника.

Клейн услышал за спиной неясные шорохи, бывало, собака так скреблась в дверь, возвращаясь с заднего двора. Он хотел повернуться, глянуть, что там, но увидел темную фигуру, заслонившую свет. Удар резиновой палкой по затылку сбил с ног, Клейн упал ничком, разбив лицо о доски пола. Двое наклонились над ним, третий мужчина вошел через открытую дверь, присел на корточки, вытащил из дорожной сумки два шприца, уже полные, сделал уколы в голое плечо. К дому задом подогнали фургон, внесли картонный короб с дырками для вентиляции, похожий на упаковку холодильника.

Клейна завернули в термостойкую ткань, не пропускающую наружу тепло, затолкали в короб. Он слышал реплики мужчин, отдельные слова, но не понимал их смысла. Он чувствовал боль в позвоночнике, хотел пошевелиться, что-то сказать, выругаться, но не мог сдвинуться ни на миллиметр, не мог выдавить хотя бы одно слово. Он старался бороться с этой предательской слабостью, что-то сделать для своего спасения, но голова кружилась, вокруг была темнота. Лицо стало мокрым то ли от крови, то ли от слез. Кажется, он плакал от бессилия, невольно представляя себе, что с ним случиться дальше.

* * *

Фургон трясло, но вскоре выехали на шоссе и стало немного легче. Через полчаса тело потеряло чувствительность, словно одеревенело, Клейн впал в забытье. Был уже поздний вечер, когда фургон доехал до пригорода Берлина. Целью поездки был ведомственный дом отдыха, еще во времена Германской демократической республики закрытый на ремонт. Однако ремонт не закончили, строители ушли, теперь за зданием присматривала парочка сторожей, но на ночь люди здесь не оставались.

Возле гаража фургон встретили четверо мужчин. На площадке, освещенной фарами автомобилей, короб с Клейном вытащили, открыли верх, дали ему, пребывавшему в забытье, подышать на холодке. Мужчина, который делал уколы, присел возле Клейна, измерил давление, послушал дыхание и покачал головой. Осмотрев разбитое лицо, он убедился, что носовая перегородка цела, но дыханию мешают сгустки крови в носу, которые надо бы убрать, но копаться времени нет. Впрочем, ситуация не критическая, можно ставить один к десяти, что этого господина довезут живым.

Мужчины вошли в большой теплый гараж, собрались возле стола, но не садились. Стоя перекусили квашеной капустой, охотничьей колбасой и круглым хлебом, порезанным широкими кусками. Разлили по оловянным кружкам бутылку шнапса. Все вернулись на площадку, короб с Клейном перегрузили в другой фургон с дипломатическими номерами России. Машины разъехались в разные стороны. Белый фургон отправился той же дорогой назад в Ганновер. Клейну предстоял дальний перегон до границы с Польшей, а оттуда еще добрых сто километров до частного дома неподалеку от Познани.

Глава 3

В Ганновере Разин поселился в мебелированных комнатах, которые держала фрау Герта Вишневская, высокая худая дама неопределенных лет со слезящимися глазами. Она обрадовалась старому постояльцу, как ребенок игрушке. В делах фрау Вишневской наметился застой, семейный бизнес держался на плаву, потому что старые клиенты еще помнили сюда дорогу. Разин взял те же апартаменты на третьем этаже, в которых всегда останавливался. Интерьер казался аскетичным: просторная прихожая с зеркалом в человеческий рост, а комната, наоборот, довольно тесная с потускневшими обоями, половину площади занимала кровать, крошечный столик и старомодный фанерный шкаф, крашенный морилкой.

Единственное окно выходило во внутренний двор, всегда пустой. Разин раздвинул тяжелые бархатные гардины, противоположный дом был нежилым, еще в незапамятные годы он был занят под склад мебели, старых вещей и разной домашней утвари, и смотрел на мир темными прямоугольниками окон. На случай неприятностей в гостинице с внешней стороны окна — площадка пожарной лестницы с перилами. Из двора два выхода в переулки, откуда легко уйти незамеченным. Если нагрянут незваные гости, можно задернуть окна, поднять нижнюю раму, перешагнуть подоконник и пропасть.

Фрау Вишневская, сопровождавшая Разина, молча улыбалась. Потом пропала и вернулась с электрическим чайником и банкой кофе.

— Если вам что-то понадобится, я у себя внизу, — сказала она.

— Не беспокойтесь, фрау Герта. Все, что мне надо, здесь уже есть.

Оставшись один, Разин, не стал распаковывать сумку, пинком ноги загнал ее под столик. Скинул куртку и клетчатый шерстяной шарфик. Прилег на кровать, закрыл глаза и тут же провалился в зыбкую дремоту, словно в серый туман, в этом тумане он блуждал по лесу, не зная, как туда попал, и в какую сторону надо идти, было холодно, лес не кончался, а туман густел. Разин увидел вдалеке всполохи костра, остановился и с усилием вырвался из душного полумрака. Вскинув голову, взглянул на циферблат наручных часов, — прошло всего двадцать пять минут. Он сел на кровати и только сейчас окончательно проснулся. Он надел куртку, вышел в коридор, держа правую руку в кармане, на рукоятке пистолета.

В течение следующего часа он трижды звонил Генриху Клейну из разных таксофонов, трубку по-прежнему никто не снимал. Разин побывал в специализированном магазинчике для туристов, выбрал мощный фонарь с длинной рукояткой, куда вмещалось четыре батарейки, резиновые сапоги с короткими голенищами, охотничий нож с лезвием двойной заточки и спальный мешок. Из биноклей, приспособленных для ночного наблюдения, и выбирать было нечего. В соседнем отделе нашлись пакетики с копченым мясом, вода в бутылках и сухари. Чтобы унести все это, пришлось купить матерчатую сумку на ремне. Напоследок, он примерил куртку защитного цвета из прорезиненного хлопка и черную бейсболку.

Расплатившись наличными, сунул в карман потертый кожаный бумажник, почувствовав, как тот похудел и сморщился.

Неподалеку от железнодорожного вокзала помещался прокат автомобилей. Спустившись в подвальный этаж, Разин перебросился приветствиями с дежурным клерком и заинтересовался Ауди девяносто первого года темно-бордового цвета.

Клерк улыбнулся и сказал:

— Двести лошадок. Прожорливый.

— Что ж, на бензине сэкономлю в другой раз, — улыбнулся Разин.

Клерк заглянул в документы и кивнул пареньку в рабочем комбинезоне, мол, подгоняй машину, не стой столбом. Заплатив за три дня вперед, Разин сунул документы во внутренний карман и сел за руль. Первые сумерки уже расползлись по всему небу, когда машина выбралась из города и легко одолела сорок километров. Разин ни о чем не думал, он слушал радио: передавали городские новости и сводку погоды: возможно, уже с утра Ганновер и его окрестности накроет циклон из Скандинавии. Разин выключил радио и вспомнил, что первый раз гостил в загородном доме Генриха Клейна лет десять назад, с тех пор бывал там часто, поэтому даже в сумерках чувствовал себя как дома. Решив на всякий случай сделать небольшой крюк, он съехал с автобана на местную дорогу, а потом на узкую грунтовку.

* * *

Оказавшись рядом с домом Клейна, Разин загнал машину в неглубокий овраг, надвое разрезавший ровное поле. Отобрал вещи, которые возьмет с собой, и оставшиеся метров триста прошел пешком. С холма открывался отличный вид на дом и ближайшие окрестности. Разин выбрал позицию за оградой из двух продольных жердей и ракитовым кустом, расстелил на краю холма двойное полотнище брезента, сверху спальный мешок. Сегодня темнота наступила быстро, а ночь выдалась кромешно черной, с полосками серебристых облаков и тусклым месяцем.

Загороженный кустом, он лежал неподвижно, вглядываясь через бинокль в полуночную тусклую картину природы. Движения внизу не видно, никто не зажигал света, не выходил на летнюю веранду. Стояла глухая тишина, но Разин был уверен, что внизу были люди, и сейчас они не спят, а ждут кого-то. В ту минуту, когда он наблюдает за домом, кто-то из его обитателей, возможно, наблюдает за холмами и ближними подступами к жилищу Клейна.

Разин потратил на наблюдение больше двух часов, но дом выглядел так, будто хозяин неожиданно уехал по срочному делу. В низине за домом лежала дорога, пустая и неосвещенная. За ней соседский дом, из-за него выглядывает передок светлого фургона, а рядом легковой автомобиль. Возможно, эти машины принадлежат соседу, раз стоят на его земле. Дорога в низине всего одна, она никуда не ведет, проходит по частной земле и заканчивается у полосы леса.

Разин отметил про себя, что газон на заднем дворе Генриха Клейна беспорядочно перекопан, словно там мальчишки искали клад, а потом все бросили и ушли. Слева от дома кучи гравия и песка, штабель кирпичей, справа стена сенного сарая, поделенного надвое деревянной перегородкой. В одной половине ждал теплых дней небольшой трактор и прицепная косилка, в другой половине хозяин хранил сено и устроил двухярусную кровать, иногда в теплые ночи он спал на воздухе.

Ноги в резиновых сапогах быстро замерзли, через два слоя брезента и спальный мешок пробивался холод земли. Чтобы отвлечься, Разин жевал вяленое мясо, он вспоминал о бутылочке кальвадоса, оставленной в бардачке, сейчас пара глотков ему бы не помешала, но возвращаться опасно: поднявшись на ноги, легко себя раскрыть.

Он перевел взгляд и замер, увидев огненную точку у стены сарая. Разин поднес к глазам бинокль, который показывал ночь в трех красках: зеленой, серой и черной. Мужчина в куртке стоял, привалившись плечом к косяку двери, и жадно затягивался сигаретой. С такой оптикой лицо трудно разглядеть, но на Генриха этот человек не похож, — ростом выше на полголовы. Мужчина выплюнул окурок, поднял карабин, стоявший у стены, повесил ремень на плечо, но передумал уходить, отступил в сторону и помочился. Застегнув штаны, вошел в сарай, неслышно прикрыв дверь.

Да, этот человек передвигался быстро и бесшумно, он мог бы остаться незамеченным, если бы не сигарета. Вот так… А в газетах пишут, что курение медленно, день за днем, сокращает человеческую жизнь, в общей сложности отнимает лет десять. Газеты, как всегда, привирают, — курение убивает быстро и больно, уж если закурил, десятью годами не отделаешься.

* * *

Разин вылил воду из пластиковой бутылочки, и ножом обрезал ее в том месте, где она начинала сужаться к горлышку, сунул внутрь ствол пистолета. Стянул с шеи шарфик из плотной шерсти, обмотав его вокруг разрезанной бутылки, насаженной на ствол. Через минуту он стоял перед незапертой дверью сарая, если память не подводит, от порога до кровати четыре-пять шагов, тридцать градусов направо. Разин сжал в левой руке рукоятку фонарика, в правой пистолет и бутылку, обмотанные шарфом. Отступил от двери, потом резко шагнул вперед, пнул ее подошвой сапога и нажал кнопку фонарика. В круге яркого света на краю двухярусной кровати сидел человек в зеленом свитере с высоким горлом. Он поднял руку, прикрывая глаза от света, и сказал по-русски:

— Какого черта…

Секунда ушла на то, чтобы человек понял, что это не розыгрыш друзей. Разин отпихнул ногой стол, стоящий на пути, собираясь навернуть противнику фонарем по голове и приставить к горлу нож. Еще можно было кончить дело малой кровью, но мужчина, поднимаясь с койки, дотянулся до карабина. Разин нажал на спусковой крючок, вместо громкого выстрела, вышел едва различимый звук, похожий на хруст ветки. Пластиковая бутылка мгновенно оплавилась, шарфик с одного конца загорелся и задымил. Пуля вошла в правую сторону груди, сбила мужчину с ног, он выпустил карабин и упал спиной на матрас. Человек был напуган и еще до конца не понимал, что случилось, пучил глаза, стараясь закричать во все горло, но выходил хриплый кашель, в груди клокотало. Разин, опасаясь огня, бросил горящий шарф и затоптал его ногами.

Он наклонился над человеком и сказал:

— Слышь, я помогу тебе. Только не отключайся. Слушай…

Взгляд раненого оставался осмысленным, но кровь наполняла рот, мешая говорить.

— У меня бинт и септик, — соврал Разин. — Но сначала скажи: кого вы ждали? Ну?

Он тряхнул мужчину за плечи и повторил вопрос. Человек приподнял руку и ткнул кровавым пальцем в грудь Разина.

— Хорошо, — кивнул Разин. — Ты молодчина. Теперь вспоминай: сколько человек в доме?

Мужчина стал дышать чаще, голова тряслась, грудь разрывал кашель, одну руку он прижал к ране, вторую поднял и показал четыре растопыренных пальца.

— Четверо? Их там четверо? — переспросил Разин.

Человек кивнул и снова закашлялся.

— Где хозяин? — спросил Разин. — Где Клейн?

Кажется, мужчина уже не понимал, о чем его спрашивают. Он побледнел, зрачки глаз остановились и перестали реагировать на свет фонарика.

— Черт, — сказал Разин. — Что б тебя… Не мог подождать минуту.

* * *

Он прощупал карманы убитого, поднял с пола куртку. Ничего, кроме двух снаряженных обойм для карабина, десять патронов каждая, улов не слишком удачный, но хоть что-то. Проверив карабин, он передернул затвор и выключил фонарь, приоткрыл дверь и выглянул на двор. Снаружи все осталось, как было, кроме одной мелочи: в доме горело ближнее окно, правое угловое. Свет был неярким, похоже, от настольной лампы или ночника. На прозрачную декоративную занавеску легла человеческая тень и через мгновение пропала. Если напрямик, то до окна метров двадцать, но двор перерыт, в темноте запросто провалишься в одну из ям и ноги сломаешь. Если обходить дом справа, потеряешь много времени, окно погаснет, придется ждать часа три до рассвета, за это время многое может случиться.

Месяц вышел из-за облака, стало немного светлее. Разин шагнул за порог, двигаясь медленно и осторожно, добрался до единственного дерева, росшего во дворе, здесь была ровная площадка нетронутой земли, как раз напротив окна. Он присел на одно колено и увидел у кухонного столика крупного мужчину с рыжеватой бородой. Разин вскинул карабин и поймал цель на мушку. Человек снял с огня и приподнял зеленый чайник со свистком, прикидывая, сколько в нем воды.

Разин выстрелил. Лопнуло оконное стекло, пуля со стальным сердечником прошила чайник насквозь и попала мужчине в бок, ниже ребер. Человек закричал, подбросил зеленый чайник вверх, словно затеял какую-то игру, лицо обдало густым паром. Разин снова нажал на спусковой крючок, пуля разбила целое стекло и вошла в верхнюю часть груди, мужчина рухнул на разделочный стол, начал сползать вниз, хватая руками все подряд, увлекая за собой стопку тарелок и набор ножей на подставке.

Дверь на летнюю веранду распахнулась настежь, на пару секунд в желтый прямоугольник света попал абрис мужской фигуры, в одной руке охотничье ружье или карабин. Разин повел стволом и дважды выстрелил в цель, но опоздал, пули разнесли в щепки дверь, но человек выскочил на веранду, слился с темнотой. Кажется, он не представлял, что делать дальше. Метнулся назад, снова оказавшись в желтом прямоугольнике света, — Разин уложил его двумя выстрелами. Человек рухнул прямо в дверном проходе.

Кухонное окно погасло, со стороны дома несколько раз выстрелили в темноту. Разин успел рывком подняться и, вытянувшись в струнку, прижался к стволу дерева. Прошло несколько секунд, было тихо. Держа карабин на уровне живота, он отступил в сторону, но никто не стрелял. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, он видел путь к дому через островки сухой земли, через траншеи и ямы. Пригибаясь, побежал вперед, перепрыгнув три ступеньки, влетел на веранду. Из кухонного окна кто-то выстрелил, не видя цели, наугад. Разин широко размахнулся прикладом и разломал раму окна, левого от распахнутой двери. Он снова ударил прикладом и нагнув голову, закрывая лицо от осколков стекла, высадил раму плечом и оказался на полу спальни.

Останавливаться нельзя, если поймут, что он один, — все может кончиться плохо. Внутри дом был разделен дощатыми перегородками, стальные пули пройдут их, как нож масло. Он вставил в направляющие снаряженную обойму и расстрелял ее за пару секунд, выпустив в сторону кухни все десять пуль. Кажется, кто-то вскрикнул или позвал на помощь. Ударили ответные выстрелы, Разин успел повалиться в пространство между кроватью и шкафом, зарядил последнюю обойму, передернул затвор карабина. Медленно поднялся и расстрелял все патроны в ближнюю стену. Бросил карабин, шагнув к двери, доставая пистолет, потянул на себя ручку и оказался в коридоре.

* * *

Пахло пороховой гарью, был слышен скрип паркета, будто кто-то крался в темноте. Разин стоял и вслушивался в эти звуки. Что-то загрохотало в столовой у парадной двери, он двинулся по коридору, повернул налево и, шагнув из-за угла, включил фонарь. Людей в столовой не видно, полкомнаты завалено книгами, дверь на улицу открыта, видимо, убегая, кто-то наткнулся на стойку книжных полок и своротил ее. Через завал книг Разин пробрался к открытой двери, нащупал на стене крышку панели, сдвинув ее и щелкнул электрическим переключателем, — на улице вспыхнули мощные лампы в стеклянных плафонах, осветившие дорогу к гаражу и пространство перед домом.

Он выскочил наружу и остановился, двое мужчин спешили вниз, к оставленным на дороге машинам. Один, высокий, в клетчатой куртке и серых брюках, заметно отстал. Он прихрамывал на левую ногу, штанина от колена до самого низа пропиталась свежей кровью. Попав из кромешной темноты в широкую полосу света, он оглянулся через плечо, и, заметив Разина, выхватил пистолет и взвел курок. Мужчина остановился посереди газона, повернулся в пол-оборота. Разин нажал на спусковой крючок, срезав его выстрелом в голову.

Второй мужчина уже успел забраться в кабину светлого фургона и рвануть с места, машина пропала в темноте. Разин перевел дух и осмотрелся, пришла мысль, что место уединенное, никто кроме Генриха Клейна и, возможно, его соседей из дома через дорогу в конце зимы здесь не живет, однако выстрелы, даже пистолетные, тихой ночью слышны за километр, значит, надо спешить.

Спустившись к дороге, на темный газон он обыскал убитого, в карманах не было ничего, кроме мелких денег и запасной обоймы к пистолету. Вернувшись в дом, Разин включил свет на кухне, здесь было жарко и влажно, как в цветочной оранжерее, простреленный чайник валялся в углу. Мужчина с рыжеватой бородкой и руками, обваренными кипятком, лежал на спине, глаза смотрели в потолок. Разин нашел в карманах только чек из ресторана на польском языке.

В проеме задней двери скучал еще один мертвец. Света здесь не было, Разин, светя фонариком, наскоро обшарил карманы, вернулся на кухню, вымыл с мылом руки, заляпанные грязью и кровью. Покидая дом, он не оглянулся, осторожно прошел между траншеями и поднялся на откос холма, быстро нашел в овраге арендованную машину и двинул к городу.

Глава 4

К утру похолодало, предрассветные сумерки затянулись, пошел густой снег. Люди еще не проснулись, когда Разин, оставив машину в переулке, зашагал в сторону центра. Эту часть города во время Второй мировой войны почти не тронули бомбардировки союзников, местами здесь сохранились старые дома, высокие, с островерхими крышами, тяжелыми портиками.

Разин задержался на углу у афишной тумбы, которую давно не использовали по назначению, все пространство было залеплено рукописными или печатными объявлениями о сдаче внаем комнат и квартир, продаже мебели или другого имущества. Разин встал у тумбы, будто читал объявления и косил взглядом на подъезд обшарпанного дома. Пустой узкий переулок хорошо просматривался из конца в конец, с левой стороны несколько пустых машин, пешеходов нет. Из арки появился мужчина в спортивном костюме, посмотрел на небо и повернул обратно. Решив, что все в порядке, Разин оторвался от увлекательного чтения объявлений и направился к подъезду. Постоял, разглядывая список жильцов в металлической рамке, наконец нажал кнопку домофона. Долго не отвечали, но вот послышались шорохи.

— Кто там?

— Это я, — ответил Разин. — Прости за ранний визит.

Что-то загудело, щелкнул замок, Разин вошел в подъезд и поднялся по лестнице на последний пятый этаж. Квартирная дверь была открыта, в прихожей ждал худой мужчина лет пятидесяти с седыми волосами, правая штанина была подвернута, плечо подпирал деревянный костыль. Мужчину звали Сергеем Дубковым, ногу он потерял шесть лет назад в жестокой перестрелке. Разин пожал горячую руку и прошел в комнату. Потолок был высокий, правая стена скошена, в ней прямоугольное окно, через него видны низкие тучи и снежинки, тающие не стекле.

— Мне не хочется вытаскивать тебя отсюда, — сказал Разин. — Но придется.

— Что-то с Клейном? — Дубков сел на стул, а впереди поставил костыль. — Он жив?

— Не знаю, — Разин присел к столу. — Генрих не прятался, он жил открыто. Как ты знаешь, года четыре назад или больше он ушел из немецкой конторы. Когда он сказал куратору, что хочет уйти, начальство ни в ГДР, ни в Москве не возражало. Времена наступили трудные. Вроде бы, о нем забыли…

Разин выкурил сигарету, коротко рассказал о событиях прошлых двух дней и этой ночи, и подвел итог:

— За мной следили, но я выскользнул и уехал из Амстердама.

— Русские могут взять в заложники твою жену. И сделать с ней нечто такое… Ты сам к ним прибежишь. И будешь на коленях ползать, чтобы ее убивали не очень больно. Ты думал об этом?

— Послушай… Я жил в Голландии по документам некоего Эрика Шварца, немецкого эмигранта. Я маленький человек, у меня скромный бизнес. Я делал все, чтобы не выделяться из среднего ряда городских обывателей, чтобы не привлекать внимания. Если я вдруг исчезну, если меня собьет случайная машина или найдут мой труп со следами пыток… Короче, это не привлечет внимания общественности. Два-три дня, — и никто не вспомнит, как меня звали. Но Кэтрин — совсем другой случай. Она известный человек, писательница. Конечно, она не Агата Кристи, но ее книги о кулинарии разных народов хорошо продаются. Ее приглашают в телевизионные шоу. В газетах публикуют ее кулинарные рецепты, интервью, фотографии. Если с Кэтрин что-то случится, голландские домохозяйки не дадут полиции уснуть. И сами полицейские будут рады пахать день и ночь, лишь бы раскрутить дело. В русской разведке это понимают. Сейчас громкие скандалы — это их самый страшный кошмар.

— Ну, тут мы расходимся во взглядах. Если надо, они тронут твою жену. А я кому понадобился? — Дубков поднялся со стула. — Я ведь не ты и не Генрих. Найти меня трудно. Я просто пылинка на лацкане твоего пиджака. Я давно живу под чужими именами, меняю адреса. Выхожу из этой конуры раз в неделю. Общаюсь с одним единственным человеком: женщиной, которая здесь убирает и готовит. Ну, подумай, кому я нужен?

— Ответ на поверхности. Ты знал про американские дела. Ты помнишь многих нелегальных агентов, помнишь, где устроены тайники с деньгами и драгоценностями.

— Эта история быльем поросла. Они в Москве сами точно не знают, жив я или умер. Я не заметил, чтобы за мной следили. Телефон не звонил дня три. Дверью никто не ошибался. Но, главное, моя интуиция. Она редко подводит.

— Начнем с начала, — сказал Разин. — Две недели назад исчез Рудольф Штраус. Помнишь его? Мы не были лучшими друзьями, но относились друг к другу с уважением. Он жил в Нижней Саксонии. О его гибели я случайно узнал, просто выписываю и просматриваю каждый день все крупные немецкие и английские газеты. Его искали неделю, потом нашли тело в двух километрах от дома, где-то в овраге за лесополосой. Он выглядел так, будто попал под скорый поезд. Кажется, у Рудольфа не осталось ни одной целой кости. Это мнение судебного эксперта. Еще пишут, что он, выходя из дома, взял некоторую сумму, однако при нем не нашли даже мелочи. Ну, у полиции появился целый букет версий, из которых выбрали убийство с корыстными мотивами. Разумеется, на похороны я не поехал и его жене не выразил соболезнований. Возможно, эти мокрушники ждали, что кто-то из нас придет, чтобы сказать последнее прощай.

— А ты не допускаешь, что полицейские правы? Это и было корыстное убийство?

— Слушай… Едва успели предать беднягу Штрауса земле, началась слежка за мной. В ней участвовали не меньше десяти человек. Они распечатывали письма, обыскали офис. Мне стало ясно, что ждать больше нечего. Надо ехать в Ганновер, встретиться с Генрихом и соорудить какой-то спасительный план. Я немного задержался в пути и Клейна уже не увидел. Там была засада. Парень, который сидел в сарае, сказал, что они ждали именно меня.

— Ты же говорил, что тот парень умирал от пулевого ранения. В агонии он мог сказать все, что угодно. На самом деле Генрих отошел от дел, и мы с тобой не имеем представления, чем он занимался, как зарабатывал на жизнь. У него и тех парней могли быть финансовые счеты.

— Упрямства в тебе не убавилось. Покойный Рудольф Штраус, Генрих Клейн, ты и я — это люди, которые много знали. В частности, про американские дела, продажу дорогих ювелирных изделий, антиквариата и тайники с выручкой. Понимаешь, никого не осталось из тех, кто знает и помнит ту историю. Поэтому надо позаботиться о самих себе. Может быть, завтра будет поздно. Сейчас я подгоню машину, собери самое необходимое.

— Хочешь рюмку сливовой водки? — спросил Дубков.

— Наливай.

* * *

Снег сыпался мелкими хлопьями. Разин подъехал в дому Дубкова и наблюдал, как тот, одетый в короткое пальто, с палочкой и чемоданчиком на колесиках, вышел и покачал головой, давая понять всему миру, что такая весна, со снегом и холодным ветром, ему не по вкусу. Дубков сел рядом с водителем, снял кепку, стряхнул снег и выругался. С досады он чуть не сказал, что с той женщиной, которая заходила к нему один-два раза в неделю, чтобы приготовить еду и прибраться, его связывали не только хозяйственные, но и тесные интимные отношения. Сейчас женщина одна, она немного моложе и по-своему хороша. Дубков позвонил ей перед уходом, но никто не снял трубку.

Он думал, что, возможно, это его последняя и самая трогательная любовь. Теперь Дубков был огорчен, что пришлось вот так за минуту все бросить, чем дорожил, и уехать от близкой женщины, из квартиры, в которой уже прижился, к которой привык, однако испорченное настроение и досаду он показывать не хотел, включил радио и повертел ручку настройки, нашел какую-то эстрадную музыку и сделал вид, что слушает. Он смотрел на дорогу и думал, что, как всегда, все неприятности случаются невовремя, но Разин прав — оставаться нельзя.

Коротким путем Разин выехал на шоссе, ведущее на север, и сказал:

— Доедем до Берлина. Да, это далеко, но там есть тихая квартира, о которой никто не знает. Сделаем передышку.

Разин свернул на восток, теперь до места шла прямая дорога длиной почти в три сотни километров. По всей ее длине движение встречных полос разделяли отбойники и широкое пустое пространство между ними. Машин оказалось совсем немного, наверное, ранний снегопад распугал автомобилистов, собиравшихся в путь. Если повезет, они доберутся уже к обеду. Однако, как только миновали большую развязку, скорость пришлось сбросить, действовали только две полосы. На обочине справа выставили знаки о дорожных работах, ссыпали щебенку, там же стояла какая-то техника, но в такую непогоду людей не было видно.

Под колесами спрессованный снег, дворники едва справляются, они едва тащились в среднем ряду. Через минуту весь обзор загородил трехтонный грузовик с высоким кузовом, обычно на таких перевозят мебель. Пришлось, чтобы как-то разглядеть общую панораму, ехать еще медленнее. Тут грузовик встал, весь правый ряд остановился, ждали минуты две-три, но движение не восстановилось. За отбойниками в сторону Ганновера изредка проносились встречные машины.

* * *

Из Опеля, стоящего справа, вровень с ними, вылез водитель и стал смотреть вперед, Разин опустил стекло и спросил, что видно?

— Кажется, с моста машина упала. Ограждение сломано.

— Ну вот, я прав, это до вечера, — Дубков прикурил сигарету. — И назад повернуть нельзя.

Какая-то женщина в короткой серой шубке прошла между машинами. Дубков завозился на сидении, тоже собираясь выйти и взглянуть на дорогу.

— Сиди, — сказал Разин.

Он открыл дверцу и прошел несколько метров вперед за грузовик, стараясь разглядеть мост, пересекавший шоссе, но видел только висящий в воздухе густой снег. Прошагав несколько метров, остановился. Теперь мост ближе, но сломанного ограждения не видно. Кабина грузовика пуста, на дороге впереди только пара машин, а дальше пустое пространство шоссе, получается, что этот грузовик и две машины…

Разин повернул назад, на ходу вытаскивая из-под куртки пистолет, тут он услышал выстрелы. Через мгновение он увидел Ауди, облепленную мокрым снегом. Перед машиной лицом вниз лежал тот водитель синего Опеля. Голова была прострелена, под ней уже собралась лужица темной крови. На дверце Ауди повис Дубков, он бросил свой пистолет в машину на резиновый коврик, свободной рукой расстегнул пальто, поднял свитер, зажал ладонью рану и, схватившись за ручку двери, сел в кресло. Разин осмотрелся по сторонам и никого не увидел. Кажется, весь мир вдруг опустел, на земле остался он один. Шагнув к мужчине, лежавшему на дороге, пнул ногой пистолет, наклонился, чтобы посмотреть, человек убит или ранен.

Дубков захлопнул дверцу, когда из-за грузовика появилась молодая женщина в серой шубке. Она, вскинув пистолет, несколько раз выстрелила в Дубкова. Пули, прошив лобовое стекло, попали в грудь и голову. Разин повернул корпус и, не прицеливаясь, выстрелил в женщину, зная, что с четырех метров не промахнется. Дама повернулась к нему, выронила пистолет и упала на снег. Продолжения сцены Разин не видел.

Кто-то подскочил сзади, повиснув на спине, сделал удушающий захват. В поле зрения попал другой мужчина, он словно соткался из густого снега. Разин почувствовал, как в шею воткнулась иголка, а ноги ослабли. Мужчины разоружили его, подхватили под плечи, распахнули дверцы кузова. Разин не почувствовал боли, когда мужчины подняли его и бросили в темноту. Глаза закрылись, грузовик тронулся и набрал скорость. Кто-то из оставшихся на дороге мужчин плеснул бензина в салон Ауди и бросил горящую газету.

* * *

Разин пришел в себя от сильной тряски, он лежал на боку, подогнув ноги к животу, занемевшие руки были связаны за спиной. Слабый свет шел откуда-то сверху, через овальное окно над кабиной водителя. Лицом к Разину в шаге от него лежала женщина в серой шубке, над верхней губой и на щеке следы засохшей крови, открытые глаза смотрели удивленно и растеряно, кажется, она хотела спросить: неужели сегодня там, на шоссе, моя молодая жизнь навсегда оборвалась, пистолетная пуля превратила мое пылкое сердце в фарш, меня убили, — ты убил. Теперь, подонок, ты счастлив? Подступала тошнота, Разин закрыл глаза. Когда сильно трясло, женщина билась головой об пол.

Он не мог долго смотреть в чужое лицо, в светлые остекленевшие глаза, но и отвернуться не мог. С противоположной стороны вдоль стенки кузова на деревянной скамейке молча сидели двое крепких мужчин. Разин приподнял голову, повернулся к ним, стараясь разглядеть лица. Мужчина, сидевший ближе, пнул его ногой.

Уже смеркалось, когда грузовик остановился посередине заснеженной пустоши, близко к нему подогнали какой-то фургон, в кузов забрался человек со спортивной сумкой, не тратя время на разговоры, он расстегнул и спустил с плеч Разина куртку. Открыв сумку, вытащил шприц, полный какой-то жидкости. На минуту потянуло свежим морозным ветром, Разин вдохнул его всей грудью, — и стало хорошо. Игла вошла в плечо, сознание снова померкло, вернулась слабость. Его, затолкав в какой-то ящик, перетащили в фургон, Разин слышал, как заработал двигатель, захлопнулись дверцы. Он ощутил себя пылинкой, летящей в темную пропасть, у пропасти не было дна, этот полет мог продолжаться бесконечно долго.

Глава 5

Разин, одетый в футболку и пижамные брюки, очнулся в светлой комнате с окошком под потолком, но таким узким, что кошка едва протиснется. Он вспомнил, что ночью очнулся оттого, что кричал мужчина, это продолжалось полчаса или чуть больше. Казалось, что кричал Генрих Клейн, голос похож, но потом все стихло, где-то разговаривали и топали ногами, но вот наступила тишина, и Разин провалился в забытье.

Сейчас на дворе сумерки, но не понять, утро или вечер. Он лежал на кровати с железной спинкой, под головой подушка, белье свежее. Рядом столик, пластиковая бутылка с прозрачной жидкостью и пепельница, в торцевой стене дверь с окошком, в дальнем углу венский стул. Легко представить, что это палата какой-нибудь муниципальной больницы, но старой и ветхой, полной запаха тлена. На запястье левой руки вместо часов браслет наручников, от них стальной провод, прикрепленный к стояку отопления. На потолке лампа в плафоне, в углу видеокамера. Где-то громко говорили люди, через минуту тонким голосом закричал человек, крики продолжалось недолго.

Длины стального провода Разину хватило, чтобы сесть. Он спустил ноги и заглянул под кровать, там эмалированное судно для срочной нужды и пара войлочных шлепанец. Голова раскалывалась от боли, тело оставалось слабым, а во рту было так сухо, будто накануне он выпил литр шнапса. Сдержав стон, Разин потянулся к бутылке и сделал первый глоток, успокоив себя мыслью, что его доставили сюда не для того, чтобы подсунуть отравленную воду и похоронить на заднем дворе.

Входная дверь приоткрылась, в палату заглянул мужчина в темном свитере.

— Можно? — спросил он, будто попал к начальству на прием.

Загудел и щелкнул дверной замок, электрический, дистанционный. Мужчина взял стул, поставил его близко к кровати и сел. Его лицо, приятное, с голубыми глазами, чисто выбритыми щеками и подбородком с ямочкой, показалось Разину знакомым, но где и при каких обстоятельствах он, возможно, встречал этого человека, не вспомнилось.

— А ведь мы знакомы, — сказал визитер, будто только сейчас, одновременно с Разиным, сделал это открытие. — Я Артем Сидорин. Может, помните? Когда-то, еще в молодые годы, мы пересекались по службе. В одной компании отмечали чей-то день рождения… Последний раз, кажется, День чекиста. А потом командировки, поездки… Как говорят умные люди, — нас развела судьба.

Сидорин улыбнулся, сделал паузу, словно засомневался, причислить ли себя к умным людям или пока воздержаться.

— Несколько лет назад я вернулся в Москву, а мне шепотом сказали, что Разин стал жертвой несчастного случая. На даче произошла утечка бытового газа, взрыв и пожар. На пепелище нашли изуродованный обгоревший труп. Судебный эксперт подтвердил, что покойник — Алексей Разин. Потом была гражданская панихида, закрытый гроб… Кладбищенская рутина. Все вас жалели, говорили: бедняга, похоронил жену и сам вслед за ней отправился. Кто бы мог подумать… Ловко все устроили. За вами ходила дюжина парней из седьмого управления. И вы у них у всех на виду умудрились погибнуть. Что ж, почерк профессионала. Снимаю шляпу…

— А кто же меня вернул, так сказать, из мира теней на грешную землю?

— Все случайно вышло. Ваш старый приятель, юрист Рудольф Штраус из Баварии ужинал в ресторане с другим общим знакомым. Когда оба хорошо нагрузились, разговор коснулся вас. Мимоходом Штраус ляпнул, что не так давно видел вас в Амстердаме живым и здоровым. Потом спохватился, хотел все превратить в шутку, но у собеседника оказалась хорошая память. Он составил отчет о том разговоре. В Центре прочитали и не поверили. Но человек не иголка, особенно если знаешь город, где его искать. Вы мало изменились.

— Я читал в газетах, что Штрауса нашли в лесу, в паре километров от того места, где он жил. Перед смертью ему пришлось…

— Честное слово — про него я не знаю подробностей, — покачал головой Сидорин. — Да, совсем забыл: пора принести извинения за неудобства и вообще… Но сами лучше меня знаете, что у нас за служба. Иногда не до лирики. Будьте уверены, что окружают вас не враги. События развивались стремительно, вы не успели понять, что к чему. Никто не хотел стрельбы, насилия… Там, на дороге. Так сложились обстоятельства.

— Тогда это зачем? — Разин приподнял руку со стальным браслетом и проводом.

— Мы не знали, в каком состоянии и расположении духа вы очнетесь.

— Скажите, где Генрих Клейн? Что с ним? Он пропал, не отвечал на звонки, в его доме меня ждали несколько вооруженных головорезов.

Сидорин нахмурился:

— У этих, как вы подметили, головорезов не было приказа стрелять в вас. Вы сами начали. Полагаю, что с Клейном вы скоро встретитесь.

Сидорин положил на тумбочку бумажную пачку сигарет и зажигалку. Встал, с усилием приподнял рассохшуюся оконную раму и спросил:

— У вас, наверное, еще много вопросов?

Разин закурил. Он слышал, что где-то закричал человек.

— Что происходит?

— Мы находимся на территории одного медицинского учреждения, — ответил Сидорин. — Ну, закрытого типа. Это небольшая частная клиника, старая уже. Говорят, что скоро ее сломают. А пока так… Здесь проходят лечение бывшие наркоманы. С согласия родственников, разумеется. И некоторые пациенты из-за долгого воздержания так выражают свои эмоции. Криком, руганью…

— А какая это страна, уважаемый? Где мы?

— Я разве не сказал? Это Польша. Да, далеко забрались… Но здесь нам никто не помешает. Нашему общению.

— А оно состоится, наше общение?

— Оно уже идет. Мы очень надеемся, что найдем общий язык. В Москве по разговорам начальства я понял, что никаких старых счетов нет. Вы никого и ничего не продавали за тридцать серебряников… Не сотрудничали с иностранными разведслужбами. Вы были и остались человеком нашего круга. Можно сказать, товарищем. Ну, который в трудную минуту совершил какие-то ошибки. Под влиянием личной драмы. В Центре такая точка зрения насчет вас…

Артем Сидорин сказал, что завтра день отдыха и ушел. Появились два крепких мужчины в тренировочных костюмах, они сняли с Разина наручники, проводили его через заднюю дверь в крошечную душевую комнату с пластмассовой табуреткой. Чувствуя слабость в ногах, он сел на табуретку и включил воду. Вытерся банным полотенцем и вернулся обратно, его снова пристегнули наручниками к проводу. На тумбочку поставили поднос, на тарелке под крышкой котлеты и пюре, на другой тарелке кусок яблочного пирога. Разин через силу поел, лег и, отвернувшись к стене, быстро заснул. Проснулся, когда в комнате было уже темно, под потолком горела тусклая лампочка, где-то за стеной слышались человеческие крики.

* * *

Дня отдыха Разину не дали. Утром его разбудили те же мужчины, что и вчера, спросили о самочувствии и сняли наручники. На стуле лежало чистое белье, трикотажный тренировочный костюм. Сказали, что можно принять душ и переодеться без посторонней помощи. После душа его через подвальный коридор проводили в другую комнату, гораздо просторнее той. Здесь не было окон, свет давали две ярких лампы в колпаках, посередине стоял стол с металлической столешницей и металлическими ножками, привинченными к полу. Вдоль одной из стен пара венских стульев. В углу, положив ногу на ногу, сидел Артем Сидорин, давая понять, что не он тут главный. Провожатые посадили Разина перед столом, освободили от наручников и ушли.

Через минуту появился мужчина лет сорока, он представился Игорем Казаковым. Черноволосый, в темном пиджаке и голубой рубашке. Он носил очки в золотой оправе и эспаньолку с усами, лицо казалось приятным, но каким-то напряженным, будто человеку предстояло выполнить неприятную работу, к которой душа не лежала, но, поскольку он уже здесь, пришел и настроился, — то все доведет до конца. Казаков бросил на стол две тощие папки с бумагами и поставил чашку горячего черного кофе, сел напротив Разина и минуту с интересом разглядывал его, словно экзотического жука. Закончив с этим, открыл папку и, полистав бумажки, сказал приятным баритоном:

— Давай знакомиться. Я приехал из Москвы, чтобы с тобой поболтать. Не хочу разводить говорильню и терять время, которого нет. С твоим досье я ознакомился, почти в полном объеме. Занимательное чтение. Кстати, я, как и ты, жил некоторое время в Америке и усвоил их деловые навыки. Когда хочешь заключить хорошую сделку, изложи ее привлекательные и не очень привлекательные стороны, обозначь свои условия. А потом заинтересуй партнера и сделай предложение. Такое, которое устроит обе стороны. Так мы и поступим. Нормально?

— Вполне, — кивнул Разин.

Казаков не любил разговаривать сидя, он поднялся, повесил пиджак на спинку стула и прошелся по комнате.

— Я освежу подробности недалекого прошлого. Итак, советский Гохран, главное хранилище ценностей Советского Союза, еще с середины двадцатых годов вагонами продавал в Америке антиквариат, драгоценности. Например, почти весь ассортимент ювелирной фирмы Фаберже, брошки, кулоны, браслеты. Не самостоятельно, а, разумеется, через доверенных лиц. Позже торговля расширилась. На продажу пошли золотые монеты, пятерки и червонцы царской чеканки, иконы, произведения живописи, мебель, коллекции фарфора, столовое серебро и многое другое. Ты лучше меня знаешь ассортимент. Правильно?

— Вроде бы…

— Продавали десятилетиями, абы как, оптом и в розницу. Торговля пережила войну и дошла до наших дней. В начале тридцатых годов брошка Фаберже стоила десятку, яйцо Фаберже около пятисот долларов. Это в шестидесятые годы, когда царские побрякушки вошли в моду, цены взлетели. Часть валюты отчисляли конторе, мы использовали доллары на оперативные нужды, агентурную работу и вообще… А что оставалось — на красивую жизнь. Ты ведь тоже копейки до получки не считал, жил на широкую ногу.

— Я не воровал, — сказал Разин. — Жил на то, что платила контора.

— Правильно, — согласился Казаков. — Контора не хотела довольствоваться крохами, делиться с Внешпосылторгом, Внешторгом, Минфином и другими советскими бюрократами, которые работать не умели. Поэтому Комитет госбезопасности перетряхнул эту порочную практику, стал сам получать из Гохрана ценности, — на давальческой основе, задарма то есть, — и организовали свою торговлишку. После этой комбинации деньжат в конторе заметно прибавилось. И ты в этой игре был не последним человеком. Я ничего не путаю?

— Все точно, — кивнул Разин. — По легенде я владел двумя крутыми магазинами в Нью-Йорке, продавал антиквариат. Но выручку не в карман клал, а делал с деньгами, что приказывал Центр. Прежде всего я был разведчиком — нелегалом, а не продавцом женских украшений, позднее — резидентом нелегальной разведки на Восточном побережье. Через меня были организованы успешные операции, о которых в том досье, которое тебе дали почитать, ничего не написано. Дела, которыми я занимался, не рассекретят и через сто лет. Их просто уничтожат. А пепел развеют по ветру. У меня два ордена Боевого Красного знамени, которые я получил в мирное время, и много других государственных наград… А не пара юбилейных медалей.

Казаков остановился у стола, хлебнул кофе и сказал:

— О твоих заслугах в досье информации нет, но о твоих высоких наградах мне известно. Кстати, я в Штатах тоже не бабочек ловил.

Казаков побродил по комнате и сказал, что по легенде Разин, когда работал в Штатах, был немцем, торговцем антиквариатом. Не каким-то вымышленным персонажем, а реальным человеком Эриком Бергером, гражданином Федеративной республики Германии, который родился в Алжире в семье немецкого бизнесмена. Что там дальше было с этой семьей, в досье не пишут. Но факт, что Разин под именем Бергера успешно прошел инфильтрацию в США, женился на американке по имени Марта. Кстати, она здорова и до сих пор работает медсестрой в той же больнице.

Счастливая пара поселилась в Нью-Йорке, Разин на московские деньги открыл небольшую лавочку и начал торговлю ювелирными изделиями. Товар перед отгрузкой в Америку перевозили из России в Европу, там совершали с ценностями какие-то сделки, чтобы спрятать все концы. По бумагам ювелирные изделия продавали одним владельцам, перепродавали другим… На самом дели их никто не вынимал из ящиков. В цепочку липовых продаж был вовлечен Генрих Клейн, тогда он тоже работал под антиквара, бумаги оформлял юрист Рудольф Штраус, ныне покойный.

Судя по документам, Разин у этих и других подставных персонажей и подставных фирм покупал ценности, поставлял их на американский рынок и продавал. Дела шли отлично, уже через год лавочка превратилась в большой магазин, еще через год появился второй магазин, тот в основном сбывал русские иконы и европейскую живопись. Дело продолжало расширяться, появились богатые клиенты, они брали золотые царские червонцы и пятерки оптом, а драгоценности чуть ли не на вес. Конторе была нужна твердая валюта, поэтому для привлечения покупателей делали приличные скидки.

Но однажды Разина пытались нагреть местные бандиты, они решили взять товара почти на миллион, — встреча кончилась перестрелкой и гибелью двух парней, которые страховали Разина. Он едва ушел живым, не был ранен, но сильно простудился и провел несколько дней на съемной квартире, приходя в себя. В Москве этих подробностей не знали, они решили, что Разин увел миллион долларов и благополучно смылся.

Мифическое исчезновение скоро разъяснилось, гроза миновала, но именно в этот момент какие-то отморозки в Москве под Новый год убили жену Разина. Начальство решило, что после всего этого он уже не сможет нормально работать, его отозвали назад. В Нью-Йорк прислали некого Вадима Сосновского, который, по документам, купил у Разина магазины и возобновил торговлю. Новому хозяину по описи были переданы все ценности. Поначалу он старался, но опыта не хватало, он потерял много клиентов, самых выгодных. Ювелирный бизнес такая штука, почти интимная, которая строится на взаимном доверии, если доверия нет, бизнес страдает.

Глава 6

Преемнику Разина Вадиму Сосновскому понадобилось много времени, чтобы выйти на прежний уровень, но вот наступили хорошие времена, в моду вошло и поднялось в цене русское искусство, антиквариат, позднее — иконы. Сосновский работал по той же схеме, то есть в основном за наличные, мухлевал с налогами, а кэш держал в квартирах, купленных специально для этих целей. Вообще-то этого парня нужно было давно отзывать обратно, Сосновский любил выпить, иногда напивался до столбняка и непристойно себя вел, крутил романы с красивыми женщинами, а потом еще и за карты взялся.

В Центре на эти слабости смотрели сквозь пальцы, потому что выручка росла, все бы шло так и дальше, но однажды Сосновский вышел из дома, а жил он в Бруклине, сел в серебристый Понтиак и отправился в один из магазинов, тоже бруклинский, двадцать минут езды, но туда не доехал и домой не вернулся. Все немного забеспокоились, включая его бывшую жену, американку Луис, надо сказать, весьма соблазнительную женщину, ей было тридцать семь, но на нее пялили глаза мужчины всех возрастов.

— Неприятная история, — заметил Казаков, ни к кому не обращаясь. — Человеку доверяют. На его выходки смотрят сквозь пальцы… Его награждают, представляют к внеочередному офицерскому званию. А он… Какая же тварь этот Сосновский. В каждом есть что-то человеческое… А в этом — одно говно.

Закончив с этой философской зарисовкой, он перешел к делу, сказал, что через несколько дней после исчезновения Сосновского пропала и его бывшая жена Луис. Парни из конторы, которые работали в Нью-Йорке, получили задание проверить квартиры-тайники, это дело, вроде бы простое, растянулось почти на месяц, все квартиры были не похожи на места, где жили обыкновенные обыватели, — пни дверь ногой и заходи. Там были замки с секретами, специальные ловушки, датчики движения и прочая чепуха, которую знал только Сосновский. Он набивал деньгами пластиковые пакеты, засовывал их в сейфы, редкие вещи с бриллиантами, сапфирами, работы лучших европейских ювелиров лежали в бумажных кульках, как пончики.

Наши парни наконец вошли, открыли сейфы, долго считали деньги, на машинках и вручную. Представить трудно: на полу лежит гора бумажных денег, мужчины ползают, считают наличные, перетягивают пачки резинками, перекладывают их из одного мешка в другой…

В Центре получили конкретные цифры и ужаснулись. Хуже другое: исчез дорогой товар, — украшения, изготовленные царской знати, плюс драгоценности, вывезенные Советской армией из Европы после войны. Этот товар, когда-то, еще до начала нашей истории, хранился в сейфах, на тайных квартирах, в бруклинском магазине, — а этот тип не спешил продавать самое ценное. Сосновский писал в Центр, что не хочет продешевить, ищет серьезных покупателей, которые будут готовы взять товар партиями, якобы так гораздо безопаснее, — на самом деле он тянул время и готовился к побегу.

Сосновского стали искать, но… С такими деньжищами прятаться легко. В Москве сначала думали, что он ушел вместе с бывшей женой, с Луис, после развода у них сохранились неплохие отношения. Еще будучи замужем, она прощала Сосновскому его подлости и измены. Через пару недель в Ист-Ривер случайно нашли ее труп, чистили дно реки и вытащили тело.

— Нравится? — спросил Казаков.

— Не очень, — ответил Разин. — Я утопленников с детства не люблю.

Здесь Казаков упал на стул и сказал, что с утра ничего не ел, а без еды он не человек, даже не полчеловека, а много меньше, и предложил всем подкрепиться. В комнату вошли те два молодчика, которые опекали Разина, и отвели его в другую комнату. На столике стоял поднос, пара тарелок, накрытые пластиковыми крышками. Отдельно хлеб и большая чашка кофе. В одной из тарелок оказался омлет, пухлый и ароматный, в другой жареная картошка и сосиски. Разин подумал, что такую еду в Америке называли завтраком лесорубов, впервые за последние дни он захотел есть.

* * *

Беседу возобновили через час, на этот раз они расположились не в подвале, а в комнате, выкрашенной белой и светло-желтой краской, довольно просторной, выходящей окнами в сад. Когда налетал ветер, ветви с еще не распустившимися листьями постукивали о стекла. Возможно, раньше здесь была палата для больных, которые пошли на поправку, или игровая комната для детей. Но всю обстановку за исключением стола и трех стульев убрали. Одно из окон приоткрыли, чтобы чувствовать приближение весны, той радости, которую она пробуждала в сердце человека, просидевшего несколько суток в затхлых автомобильных фургонах и полутемном подвале, пропитанном хлоркой.

Лица Казакова и Сидорина после обеда стали доброжелательными и какими-то человеческими, почему-то казалось, что Сидорин, позабыв про работу, раскроет папку, которую держат на коленях, и, повинуясь душевному порыву, просто для затравки прочтет что-то из Тютчева, а следом, не удержавшись, и Пушкина вспомнит. Растрогается и смахнет слезу…

— Как покормили? — спросил Казаков.

— Недурственно.

— Если нужна добавка, не стесняйтесь, — добавил из своего угла Сидорин. — Круглосуточно кофе, соки и галеты с маслом…

— Даже галеты? — переспросил Разин.

Он смотрел в приоткрытое окно и думал, что в их ремесле ничего не бывает просто так, случайно. С него не просто так сняли наручники, его не просто так покормили хорошим обедом, ему не случайно разрешают дышать пьянящим воздухом близкой весны. Вот видишь, мы к тебе всей душой… Если Разин надумает врать, он быстро окажется в камере, парочка костоломов постарается доставить ему новые, еще не испытанные ощущения, о которых Разин до сих пор имел лишь отдаленное представление. Сейчас они хотят, чтобы Разин кожей почувствовал, что свобода — это нечто такое, что легко потерять навсегда, просто по своей дурости или упрямству, и трудно вернуть.

Казаков снял пиджак, повесил его на стул:

— Между нами: В Москве окончательно запутались в деле Сосновского. Найти его будет трудно, и бросить поиски нельзя. Он нужен Москве сейчас, а не через десять лет, когда он все пропьет и потратит на женщин и спортивные машины.

* * *

Устав от собственного красноречия, Казаков сел за стол и допил холодный кофе.

— Кажется, вы хотели сделать мне предложение? — спросил Разин.

— Предложение? — Казаков улыбнулся. — Что вы как девушка на выданье. Помогите нам найти Сосновского. И контора навсегда оставит вас в покое.

— Я сбежал из Москвы, когда у меня под ногами земля горела, а в спину дышали убийцы. Я не заводил друзей, жил тихо, как отшельник. И теперь, привыкнув и полюбив свою новую жизнь, я должен вернуться в старое болото?

— Ты ведь помнишь подробности своего бегства? Погибли и пострадали люди… И все потому, что ты решил, будто, что в смерти твоей жены виноват полковник Колодный и генерал-майор Павел Ильич Деев. Ты устроил самосуд и такой кипеш, что его еще долго помнить будут. Кроме того, погибли несколько бойцов группы Альфа. У них, между прочим, остались вдовы и дети. По законам России тебе полагается… Старость, если ты до нее когда-нибудь доживешь и не спятишь с ума, пройдет в крытой тюрьме, страшной и холодной. Там ты даже на прогулках никогда не увидишь неба.

— А, знаете, что ждет вас за похищение человека по законам Германии? — спросил Разин. — А за убийство Дубкова и Рудольфа Штрауса? Вы и ваши помощники тоже встретят старость в тюрьме. Европейская тюрьма лучше русской. Но это все равно тюрьма, — такое место, где время стоит на месте или тянется едва-едва. Вы будете считать часы, дни, недели, но им не будет конца. Надеюсь, вам понравится.

— Оставим демагогию, — поморщился Казаков. — У меня есть важное известие. Ты совершил ряд преступлений, в том числе убийства, еще тогда, в Москве. Внутреннее расследование длились полтора года. Я путаюсь в юридических терминах… Короче, ты не имел права на самосуд, но душевное состояние объясняет твои поступки. Поэтому ты жив.

— Не надо пафоса, мы не в профкоме, — сказал Разин.

— Послушай, в Москве хотят дать тебе шанс. Вот их предложение. Если мы найдем то, что ищем… Ну, тогда тебя отправят в запас с правом ношения формы и оружия. Вернут звание и награды, выплатят зарплату и премии за все эти годы, выделят некоторую сумму… И, наконец, ты получишь полную свободу. Сможешь вернуться в Голландию к жене. Может быть, захочешь поселиться в какой-то экзотической стране с райским климатом. Все это выполнимо.

— Это и есть предложение?

— А ты о чем мечтал? Чтобы твой бюст установили на родине? Посередине школьного двора, где ты еще мальчишкой играл в городки? Или во что ты там играл… Итак, давай к делу. Ты знаешь многое, чего не знают в Москве. Все эти квартиры-сейфы, тайники, системы безопасности и множество мелочей, из которых состоит жизнь нелегала. Ты знаешь людей. Его клиентов, его помощников. Без тебя нам придется долго плутать по этому лабиринту. А пока… Ты сможешь раз в неделю в течение десяти минут общаться по телефону со своей женой. Она в порядке, по-прежнему тебя любит и ждет. Что скажешь?

— Подумаю. Давно Сосновский исчез?

— Три с лишним года назад. У него теперь другие документы. Возможно, другая внешность. К нему трудно будет подобраться. Он думает, что его найдут в тот момент, когда он будет проигрывать последний доллар в игровом автомате. Но мы поторопимся.

Разин вынул из конверта несколько фотографий. Сосновский был плечистым мужчиной с приятным лицом. Русые волосы с редкой проседью закрывали уши, голубые яркие глаза смотрели доброжелательно, усы пшеничного цвета хотелось потрогать, чтобы убедиться, что они не приклеенные. Нос прямой, подбородок с ямочкой. Весь его облик говорил: я настоящий мужчина, но, кроме того, я человек с душой эстета, созданный для всего прекрасного, для сонетов, симфоний и ночного звездного неба, для песен соловья, для романтики дальних странствий, а вы, необразованные грубые создания, хотите приклеить мне вульгарное воровство. Как это пошло… Как это, знаете ли, гадко…

— Да, он изменился, — сказал Разин. — Не постарел, а изменился. Был похож на крепостного крестьянина, но вдруг превратился в потомственного дворянина. Дорогой костюм, маникюр, золотые перстни. Искусственный загар. Наверное, у него было много интересных женщин.

— Это бы упростило нашу задачу, — вздохнул Казаков. — У него были девочки из увеселительных заведений, ничего серьезного…

* * *

Тут в углу ожил Артем Сидорин, еще не проронивший ни звука. Он поднялся со стула, подошел поближе и сказал:

— Для вас, Алексей, есть парочка писем из Москвы. От людей, которых вы знаете. И, мне кажется, уважаете. Вот…

Он протянул два не заклеенных конверта. Первое письмо было от человека, с которым Разин работал пару лет в Америке, которому верил. И подчерк, кажется, его. Человек писал, что он в курсе дел Разина, по-человечески он выражает, следующее слово было зачеркнуто, дальше шло «сочувствие и понимание». Сейчас на службе очень, слово «тяжело» зачеркнуто, но его можно было прочитать. Сейчас непростое время, поэтому автор письма просит не копить личные обиды, а суметь простить некоторых руководителей, которые, слова «виноваты в этой трагедии» зачеркнуты. Вместо них «осознали свою долю ответственности в этой драме».

Разин вынул листок из другого конверта, исписанный неразборчивым длинным подчерком. Это был генерал-майор Внешней разведки, один из тех немногих, кто был в курсе работы Разина в Америке. Генерал писал, что сама судьба случайно вытащила Разина из тихой европейской жизни, но на вопрос, возвращаться или нет, — должен ответить он сам, только он. Генерал любил высокую лексику и на этот раз не смог без нее обойтись, написал, что именно сегодня Разин очень нужен Москве, и на правах старшего товарища генерал просит забыть темные пятна прошлой жизни и снова встать в строй. Опытных оперативников осталось немного, набрали молодняк, а это дело выше их головы. И дальше еще что-то про родину и боевые традиции чекистов. Разин зевнул, решив, что генералу давно пора на заслуженный отдых.

— Я устал, — сказал он.

Казаков нажал кнопку на внутренней части столешницы, появились мужчины, ждавшие в коридоре, и повели Разина теми же переходами и лестницами вниз, пристегнули наручники к стальному проводу. Перед тем, как лечь на кровать и отвернуться к стене, он съел готовый ужин, размороженный и разогретый в микроволновке, перечитал письма и тяжело вздохнул.

В это время Казаков допивал кофе в небольшой комнате на втором этаже, там был стол с двумя телефонами, черным и белым, и широкий диван, на котором Казаков отдыхал днем. Зазвонил черный телефон, старомодный аппарат, каких уже давно не выпускали, значит, это куратор операции генер-майор Константин Сергеевич Булатов, линия секретная, никто другой этого номера не знал. Казаков подскочил с дивана, будто подброшенный пружиной и вцепился в телефонную трубку.

— Казаков слушает.

— Привет, — сказал Булатов. — Как там наш гость? Не сильно брыкается?

— Все идет своим чередом. Он успокоился, восстановился после переезда. Нужна еще пара дней, чтобы все закончить.

— Письма ему показывали?

— Да, но он пока никак не отреагировал. Тут еще вот какая заминка… Немец умер во время наших ночных посиделок. Сегодня. Мы возились с ним несколько дней. И пробовали по-разному, но… Наверное, сердце не выдержало.

— Вот как, — Булатов задумался и вынес вердикт. — Черт с ним, немец всегда был упрямым. От него толку мало. Главное — наш теперешний гость. Конечно, он еще тот подонок, но пока проявите выдержку.

Булатов дал еще несколько советов и положил трубку.

Глава 7

В эту ночь Разин долго лежал без сна, не давали заснуть чьи-то крики. Утром в комнату вошли те же мужчины, поставили на столик поднос с завтраком. К полудню Разин оказался в комнате без окон, где все начиналось. Наручники не сняли. Плитки пола были мокрые, будто его недавно помыли, пахло химией, под круглой решеткой водостока почти вровень с полом, стояла вода. Казаков вошел и сел за стол, на этот раз под мышкой он сжимал не две тощие папки, а одну потолще, в руках держал два стаканчика кофе. Один стаканчик он поставил на край стола, чтобы Разин мог дотянуться, и сказал:

— Черный с сахаром, как ты любишь.

Появился Артем Сидорин, молча кивнул и неслышной походкой прошел в свой темный угол.

— Я могу хотя бы увидеть Клейна? — спросил Разин.

— А что такое? — Казаков поднял брови, будто удивился вопросу.

— Сегодня полночи кричал мужчина. Его голос похож на Клейна.

— Это здешние наркоманы. Клейн в Москве.

— Ну, позвонить-то ему можно?

— Нет, отсюда звонить нельзя. Никуда и никому.

Казаков сделал паузу и добавил:

— У тебя было время подумать. Что скажешь?

— Нет, — помотал головой Разин.

— Это я и рассчитывал услышать: нет. Почему?

— Я знаю, что такое контора. Если я соглашусь, в награду получу не семейную жизнь в Европе, а пулю в затылок. Труп найдут где-нибудь у черта на куличиках…

— Ты в этом убежден?

— Есть мягкий вариант. Из меня вытащат все, что я знаю. Выпьют все соки и оставят на дожитие в какой-нибудь богадельне, в дурке, под присмотром оперчасти. Да, в этой богадельне обязательно будет оперчасть, начальник по режиму, агенты, стукачи… За плохое поведение карцер, лишение сна, побои.

— А как же письма? Как же гарантии тех людей, кто верит в вас и кому доверяете вы?

— Письма сработаны неплохо, — усмехнулся Разин. — И эта манера перечеркивать какие-то слова и по ходу заменять другими. Менее резкими. Она настоящая. Внешне все очень симпатично. Но эти люди никогда не станут писать старому знакомому, попавшему в такой переплет. Помилуй, господи…

— Ну, вот… А мы трудились, — засмеялся из своего темного угла Сидорин. — Я так и думал, что фокус не сработает.

— Зачем вы вообще затеяли канитель с письмами? Сочиняли текст, подбирали слова, и подчерк трудный… Столько сил и времени ушло на эту ерунду. А сами повторяете, что каждая минута на счету…

Казаков махнул рукой и постучал кончиком ручки по столу:

— Письма были нужны, чтобы мне убедиться: ты — это прежний Разин, один из лучших оперативников первого главного управления КГБ. А не европейский обыватель, обросший жирком благополучия и потерявший бульдожью хватку. Это был твой экзамен. Хорошо, Разин… С письмами ты разобрался. Ну, а теперь изложи свои условия. Чего ты хочешь?

— Я никуда не поеду и не буду участвовать в активных мероприятиях, — сказал Разин. — Но я готов помочь в другом. Составьте список вопросов. Вспомните все, что вас интересует, — я отвечу. Подробно и обстоятельно.

— Нам нужен ты, а не бумага для сортира. Ты будешь работать в Нью-Йорке и помогать нам ежедневно. Без тебя мы сыпанемся. Из-за какой-нибудь ерунды, из-за мелочи. Ну, теперь решай.

— Не обещайте свободу и деньги. Я в конторе повидал разные виды. И усвоил несколько правил. Первое: не верь никому. Второе: если обещают много, не получишь ничего.

— Разин, ты ведь слышал, как ночами кричат психи? — Казаков прикурил сигарету, он смотрел не на собеседника, а в пустой дальний угол. — Наверное, у тебя не хватит воображения представить, что ты сам можешь вот так орать. До хрипоты, до разрыва связок, до потери голоса… Орать от жуткой невыносимой боли. Медленно умирать, ждать смерти, ждать хотя бы минутной передышки. И получить только боль и плевки в морду. И уколы, от которых боль становится еще сильнее.

— Наш разговор — пустая трата времени.

— Ты не веришь мне на слово, — Казаков допил кофе и поднялся. — Этому учит твой жизненный опыт. Хорошо… Тогда пойдем, взглянем на одну поучительную сценку.

* * *

Они прошли коридором вдоль первого этажа, спустились в подвал, там их ждал такой же ярко освещенный коридор и несколько дверей с правой стороны. Разина, чтобы он не споткнулся на ступенях и сыром кафельном полу с обеих сторон придерживали под локти те двое мужчин, что вчера и сегодня возились с ним в палате, приносили еду и свежее белье. Остановились у последней двери, один из провожатых вытащил связку ключей на широком кольце, покопался с замком, открыл его. Зайдя первым, включил верхний свет, с потолка свешивались две яркие лампы в жестяных колпаках.

Разин шагнул вперед. Посередине стол, обитый железом, у ближней стены пара обшарпанных венских стульев, в углу железный рукомойник, на полу — кишка водопроводного шланга. С другой стороны стола на массивном деревянном кресле сидел голый мужчина с широко расставленными ногами, голова запрокинута кверху, рот открыт, кожа лица и волосы смочены кровью. Нижняя губа разорвана посредине, нескольких зубов, верхних и нижних, не хватает. Правая рука лежала на железной столешнице, пальцы были полусогнутыми. Кисть руки, а также указательный и средний палец расплющены так, что не видны суставы и ногти. На груди глубокие ссадины, живот отек и вздулся, будто его накачали насосом.

Казаков встал рядом с Разиным и сказал:

— Поверь, это не наша самодеятельность. Мы не хотели. Тут нет садистов. Но в Москве верят в активные методы дознания. Там никого не интересует, как уживается этот мясокомбинат с моими высокими эстетическими запросами. По поводу тебя пришел точно такой же приказ, что и на этого бедолагу. Говорю с тобой как мужчина с мужчиной, без угроз и вранья.

— Вот в это я верю…

— Твой допрос будет долгим. День, другой, третий… Ты забудешь, как звали родную мать, но, когда тебе станет совсем плохо и начнет мутиться рассудок, — дознание не будет остановлено. Поверь, после всего этого человека нельзя оставлять живым. Ты и сам этого не захочешь… Кстати, этот приятель сошел с ума еще полутора суток назад, но допрос продолжался своим порядком. Закрепляли уже полученные данные… Ты ведь знаешь, что такое «закреплять полученные данные»? Наверное, еще не забыл.

Разин задал самый глупый вопрос, какой только мог прийти в голову:

— И долго его так? — голос сделался низким, чужим.

Казаков покачал головой:

— Ну, теперь какая разница. Если хочешь проститься, побыть с ним наедине, мы выйдем.

Разин кивнул и, чувствуя, что ноги плохо держат, а голова кружится, сел на стул. Дверь захлопнулась. Он смотрел на кубики кафельной плитки на стенах и боролся со слабостью, с внутренней дрожью. Под столом лежал какой-то продолговатый предмет, завернутый в тряпку. Разин встал, подошел ближе, встал сбоку. Тело холодное, трупные пятна на бедрах и тыльной части правой руки, он надавил на них пальцем, пятна побледнели. Значит, смерть наступила не позже восьми часов назад, теперь начинается трупное окоченение.

Он шагнул вперед, заглянув в открытые глаза покойного. Роговицы тусклые, зрачки словно сделаны из мутного бутылочного стекла, соединительная оболочка глаз красная, с внутренними кровоизлияниями. В правом глазу проникающее повреждение, которое могли нанести шилом или гвоздем. Левое ухо от мочки до ушного канала оторвано, над ним рана щелевидной формы, — это был удар сбоку, сломавший височную кость, разделившая ее надвое.

У носа нет кончика, удалено примерно полтора сантиметра, уши забиты свернувшейся кровью, открытый рот тоже полон рыхлыми свертками крови. Если нажать пальцем, кости лица меняют форму, значит, нос, верхняя и нижняя челюсти сломаны в нескольких местах, подбородок деформирован. Разин наклонился, только сейчас заметив, что левая рука отрезана по локтевому суставу. Чтобы остановить кровотечение, руку немного выше локтя туго обмотали липкой алюминиевой лентой. Разин присел на корточки, — такие же рваные раны есть на обеих бедрах, почти по всему телу. Он поднял с пола и отбросил в сторону мужские трусы, закрывавшие нижнюю часть отрезанной левой руки, без ногтей, с поврежденными пальцами, сигаретными ожогами на запястьях.

Он осмотрел живот, покрытый синими пятнами и черными следами от электрошокера. Колени и стопы ног, поврежденные чем-то тяжелым, сильно распухли. В теменной области две неровные раны, узкие и длинные. Такая же рана в затылочной в кости.

Разин отступил к двери и постучал кулаком. Пока не вернулся Казаков, он приземлился на стул, дрожащими руками достал мятую пачку сигарет. Закурил, глубоко затянувшись, и почувствовал, что стало немного легче, слабость отпустила. Он думал о том, что хочет многое сказать сейчас этому человеку, своему другу, которого знал много лет, возможно, единственному другу. Да, ему есть что сказать. Он закрыл глаза и сидел молча, сжав веки.

* * *

Дверь открылась, те же мужчины вывели его в коридор. Разин оказался в прежней комнате, пропахшей средством для мойки полов и стен с добавлением хлорки и лимонным ароматом. Он потянулся к оставленному стаканчику кофе, рука дрожала, он сделал глоток. Это ерунда — пролить холодный кофе, но не хотелось показывать Казакову свою слабость. Но тот, кажется, ничего не заметил, сидя за столом, он перебирал какие-то бумажки, наконец отодвинул папку в сторону.

— Итак, чего ты надумал? Вижу, что экскурсия была познавательной. Чужая смерть спасет твою жизнь.

— Мой ответ — нет, — Разин раздвинул ноги и плюнул на пол.

— Это не очень умно, — сказал Казаков. — Я ожидал другого ответа. Скажи: неужели ты, опытный и сильный мужчина, готов умереть в этой помойке? Превратиться в корм для собак? Тут все вокруг пропитано болью, страхом и ненавистью. Польша многое повидала за свою историю, но даже в этой стране трудно найти такое вот неприятное место. У меня в голове не укладывается… Скажи, что ты передумал. Ну, я жду.

Вместо ответа Разин снова плюнул на пол.

— Как хочешь, пусть будет по-твоему, — согласился Казаков. — Но… Есть еще один сценарий, придуманный и утвержденный в Москве. Там тебя ждет та же смерть, но смерть порциями, в рассрочку. Твоя кончина будет мучительней, чем у Клейна. Этот новый сценарий, которого ты пока не знаешь, — будь уверен, — сработает. Может быть, с него и надо было начинать.

Он вытащил из папки и положил на край стола несколько цветных фотографий.

— Это ведь твоя жена? — он показал на среднюю фотографию. — Симпатичная. Выглядит молодой и спортивной.

— Этот кусочек тебе не по зубам. Она слишком известная личность, чтобы просто так ее похитить или устроить автомобильную аварию с летальным исходом.

— Ты прав, ее мы не тронем. Я про вот эти четыре карточки… Заслуживают внимания.

Разин взял ближнюю фотографию, это была Лаура, дочь Кэтрин. Ей двадцать лет, второй год она учится на врача в Университете Страсбурга, во Франции. Снимает квартиру в трех кварталах от университета. Девушка небольшого роста, милая…

— Ты еще ничего не понял, — сказал Казаков. — Вот тебе занятное чтиво.

* * *

Он обогнул стол, вложил в руки Разина папку с бумагами и стал молча расхаживать по подвалу, хмурясь и потирая лоб ладонью, будто эти движения помогали думать о чем-то важном, настолько важном, что благодарное человечество, когда узнает о его открытии, забудет все темные и кровавые дела Казакова и поставит своему кумиру памятник высотой в десять этажей. Он сел на край стола и сказал, что на Разина изготовлено уголовное дело, этим занималась люди из Московской прокуратуры, дело крепкое, оно ни в каком суде не развалится. Сейчас Разин имеет возможность ознакомиться с некоторыми документами.

Суть вот в чем. Прокуратура утверждает, что на самом деле Разина зовут Сергеем Овчаренко, — на его счету несколько преступлений сексуального характера, точнее говоря, жестоких убийств. Жертвы — женщины в возрасте от 14-и до 72-х лет. Есть надежные свидетели, собраны изобличающие материалы. В первой части, которую Разин держит в руках, протоколы осмотра мест происшествия, акты экспертиз, отрывки из показаний очевидцев. Овчаренко опознан родственниками и знакомыми тех несчастных, жестоко убитых женщин и т. д. и т. п.

Сейчас он скрывается за рубежом по подложному паспорту на имя Эрика Шварца, живет в Амстердаме, выдавая себя за эксперта ювелира. Женат на Кэтрин Эрнер, авторше кулинарных книг. Российские правоохранительные органы, собрав и обобщив все документы, на днях обратятся в Интерпол с просьбой о выдаче России гражданина Сергея Овчаренко, все доказательства противоправной деятельности маньяка, как и положено по закону, получит европейский Интерпол.

Разина (теперь уже Овчаренко) возьмут в номере придорожного мотеля, где он, путая следы, сделает остановку, чтобы расслабиться и поспать. Когда он проснется, у него найдут незарегистрированный пистолет, пару фотографий Лауры и лоскут кожи, срезанный с ее тела и засушенный в книге, что-то вроде закладки. У Лауры татуировка на плече, ее-то и срежет убийца. Такие патологические типы редко трогают деньги и ценности своих жертв, но забирают на память какой-то пустяковый сувенир: трусики, прядь волос. На этот раз маньяку, а он человек с высоким художественным вкусом, понравилась татуировка на плече девушки.

В ходе следствия выяснится, что Овчаренко совратил ребенка своей супруги еще несколько лет назад и с тех пор совершал с ней развратные действия. Немного позднее, когда девочка подросла, вступил с ней в половые отношения, связь продолжалась, когда она стала студенткой университета. Девочка боялась открыться матери, думала, что уедет в Страсбург, поселится в отдельной квартире, запрется на все замки, — и кошмар кончится. Но она ошибалась…

Найдутся люди, они уже есть, которые покажут на следствии, что видели Разина, когда тот последний раз вошел в подъезд Лауры, и утром, когда он вышел оттуда с тяжелыми черными мешками для мусора. Он бросил их в багажник своей машины и вернулся еще за одним мешком. Естественно, об этом деле будут писать многие европейские газеты, Разин — станет звездой криминального телевидения.

* * *

С ним все ясно: он отсидит срок в Нидерландах, где жил и где совершал преступления, позднее, голландцы удовлетворят запрос Интерпола и отправит маньяка на родину, гнить в заполярной крытой тюрьме с ее волчьими законами. Состоится свидание блудного сына с Родиной. Трогательно… В тюрьмах сексуальных маньяков не любят, они тонут в выгребных ямах или вешаются. Казаков последний раз прошелся по комнате, рухнул на стул, готовый разрыдаться.

Разин, коротко размахнувшись, с силой бросил папку ему в лицо. Тот успел увернуться, по полу рассыпались листки протоколов и фотографии. Из темного угла вылез Артем Сидорин со слезящимися глазами, кажется, он уже всплакнул.

Скрестив руки на груди, он обратился к Разину:

— Алексей, я маленький человек и ничего не решаю, — сказал он. — Единственное что я могу, дать совет. Отказ от работы будет главной ошибкой вашей жизни. Но это личный выбор. Делайте со своей жизнью, что хотите. А теперь вспомните о Кэтрин и ее дочери. Молодая красивая девушка, у которой впереди прекрасное будущее. Семейное счастье, дети… Неужели она заслужила эту боль, этот жуткий страшный конец? А ее мать…

— Теперь заткнись, — сказал Разин. — Что б вас всех вырвало…

Разина отвели в его комнату, сняли наручники и принесли обед. На этот раз кусок свинины с тушеной капустой, пирог с клюквой и большая чашка кофе с молоком. Разин съел все до последней крошки, повалился на кровать и проспал пару часов. Когда за узким окошком стало смеркаться, появился Сидорин, он взял стул и сел возле кровати и сказал:

— Клянусь всем святым: ни я, ни Казаков пальцем Клейна не тронули. Здесь для грязной работы есть другие люди.

— А вы вдвоем стояли в сторонке и цветочки нюхали?

— Слушай, забудь об этом хотя бы на время. И еще… Я рад, что ты все правильно решил. С сегодняшнего дня отменяются наручники и охрана. Теперь ты один из нас. Мы доверяем тебе, как товарищу. Ты можешь доверять нам. Завтра мы вдвоем переедем в пригород Гданьска, пару дней поживем в частном доме недалеко от моря. Туда приедет человек, который все расскажет. Потом отправимся на русский сухогруз, а дальше — в Америку, в Новый Орлеан. Казаков уже будет уже там, он старший группы. Вот так…

Глава 8

С утра на стуле Разина появилась одежда, у кровати стояла пара башмаков. Он примерил черный свитер с высоким горлом и куртку, серо-зеленую с накладными карманами, и остался доволен. Вышел, вдохнул полной грудью запах прелых листьев и мокрой земли, такой сладкий, что голова закружилась. Он сел радом с Сидориным в подержанный рыжий Опель с польскими номерами, они покатили на север по узкой асфальтовой дороге между двумя рядами черных тополей.

Уже к обеду добрались до хутора, километрах в пятидесяти от Гданьска. Издалека были видны несколько хозяйственных построек и большой деревянный дом, уже порядком обветшавший. Здесь хозяйничала пани Ольга Мицкевич, вдова рыбака, дама лет пятидесяти с внешностью суровой и романтичной. К приезду гостей она еще вечером приготовила уху, картофельную запеканку с треской и клюквенный морс. Своих эмоций, радости или интереса, она никак не показывала, казалось, ее лицо с морщинками на лбу и щеках когда-то давно застыло под холодным северным ветром и с прошествием лет не оттаяло. Большие серые глаза, которые смотрели на гостей, не меняя выражения равнодушия и скуки, иногда она по привычке поглядывала в окно, будто ждала кого-то, но этот кто-то задерживался.

Инструктор, о котором поминал в дороге Сидорин, приехал под вечер, да и оказался он не тем человеком, не опытным оперативником, которого ждал Разин, решивший, что беседа коснется американской операции. Из машины, взятой напрокат в городе, вылез человек в морском бушлате без нашивок и погон и фуражке торгового флота. Представился Максимом Наумовым третьим помощником капитана на сухогрузе «Иркутск». Он был среднего роста, худой, с серьезным лицом, с собой привез сумку с носильными вещами и бутылку Столичной. Порубав на ужин тресковой запеканки, и выпив для настроения, они поболтали о всякой ерунде, спустились в подвал и расселись за столом.

— Ну что, погрузки на судне много, уходим через двое суток в двадцать три по-местному, — Максим говорил негромким ровным голосом, как пономарь читал молитву. — Я привез для вас паспорта моряков и пропуска в порт. И одежду, вроде, ваш размер. За сутки до отхода нужно прибыть на судно. По документам вы новые мотористы, старший моторист приставать к вам с вопросами не будет, он наш человек. На общем собрании перед отходом можете не присутствовать, сидите у себя в отдельных каютах. Там есть туалет, а душ в конце коридора. Вечером можете курить на корме, но лишний раз не высовывайтесь. Если кто спросит, отвечайте, что вы мотористы с «Профессора Долинина», лечились здесь в госпитале от желудочной инфекции. Для команды вы пока находитесь на карантине. Еду будут приносить. Вопросы?

— Кто еще в курсе наших дел? — спросил Сидорин.

— Старпом. Это его работа. Он может зайти к вам, познакомиться. Но никаких вопросов задавать не будет. Он нормальный мужик. Дойдем до Луизианы за тринадцать суток. Стоим там двое суток, так что времени, чтобы вывести вас на берег, хватит. В увольнение ходят тройками. Двое матросов или мотористов и с ними человек из актива судна. Ну, кто-то из помощников капитана, председатель профкома, боцман, старший моторист, короче, судовое начальство. Наверное, я с вами пойду. Городишко темный, с узкими улицами. Там, где туристы, еще туда-сюда. Но есть районы, куда полиция даже днем не суется. Как в любом порту, полно уголовников со всего мира.

— Я в Америку только второй раз на судне пойду, опыта мало, — сказал Сидорин. — Ничего, что на сушу сойдут три моряка, а назад вернется только один?

— По секрету: вместо вас на борт поднимутся двое других мотористов. Паспорта моряков у них точно такие же, те же имена. Только фотографии немного другие. А кто на них смотрит, на фотографии? Два парня, которые вместо вас придут, — наши курьеры. Они в Штатах работали несколько недель, переезжали с места на место, встречались с нелегалами, забирали посылки в Москву. И другие поручения выполняли. Американцы не имеют права выстраивать на палубе личный состав и проверять по списку: Петров, Иванов… Они только в порту при выходе в увольнение смотрят паспорта. И обратно такая же картина. Еще вопросы? Запомните: на торговых судах нет званий, мы же штатские лица. Поэтому обращения к начальству по имени и отчеству.

— Все, инструктаж окончен? — Сидорин потер ладони, будто вернулся с мороза и озяб.

— Окончен, — улыбнулся Максим.

Он поднялся наверх, принес от хозяйки полкруга домашней свиной колбасы и теплый ржаной хлеб. Поговорили о здешнем климате и о коммерческом сексе. Максим, как человек бывалый, много ходивший по всему миру, тонко подметил, что цены на женскую любовь здесь вполне доступные, выбор большой, попадаются очень интересные и, что особенно важно, свежие девочки, как цветочки. Аж рвать жалко…

Сидорин, прикончив рюмку, сказал:

— Вот, блин, бывает так. Сидят три чекиста за бутылкой и всем хочется душевного разговора, историй разных, про женщин, хочется политических анекдотов, а сказать слова нельзя. Потому что каждый третий чекист, это по статистике, — контрразведчик. И завтра, с больной головы, ему садиться и рапорт крыть. С кем пил, сколько… Кто что сказал, как ответил и так далее… За это не люблю я наши посиделки.

Вскоре Максим стал собираться, нетвердой походкой, чуть не грохнувшись с лестницы, поднялся наверх и добрался до машины, посигналил двумя гудками, вырулил на дорогу, снова посигналил.

* * *

Разин сбросил одеяло с груди, было душно, пахло табаком.

— Ты меня не боишься? — спросил он.

— Нет, — ответил Сидорин. — Ну, предположим, я засну, а ты перережешь мне горло. Ну, этим вот хлебным ножом. И чего дальше? Ты ведь понимаешь, что тут начнется. Вряд ли в Москве будут меня сильно жалеть. Я для них расходный материал, но операцию, в которую они вложили столько всего… Нет, этого тебе не простят.

Он замолчал, минуту разглядывал желтые тени на стене, а потом продолжил:

— Не знаю, может быть, твою приемную дочь и не тронут. Но факт, что контора сольет твое уголовное дело в Интерпол. То дело, что изготовили по серийным убийствам женщин. Пройдет неделя, тебя будет искать полиция всей Европы. А потом дальше покатится. Ты будешь в списках жестоких убийц, которые гуляют на свободе. Будешь доживать жизнь в помойных странах, третьего или даже четвертого мира, где и законов никаких нет. И в этой новой жизни у тебя не будет ни одного спокойного дня, ни одной ночи… Что ты станешь делать без денег, без связей?

Разин закрыл глаза.

* * *

Утром он проснулся от каких-то звуков и света, проникающего в подвал через три окошка на уровне потолка, на часах девять с четвертью. Дверь наверх была открыта, оттуда доносилась негромкая музыка из фильма «Серенада солнечной долины». Стол был убран, пепельницы с окурками исчезли. Разин поднялся наверх, было тепло, почти как летом, солнце висело за белыми полосками облаков, пахло солью и йодом. На веранде Сидорин, развалившись на стуле, слушал радиоприемник, перебрасывая из ладони в ладонь гладкий камушек. Он уже сварил кофе и теперь не знал, чем еще заняться. Он налил кофе Разину, поставил на стол тарелку с хлебом и козьим сыром.

— В таких местах, на хуторах или фермах, меня мучает комплекс человека не на своем месте, — сказал он. — Хочется чем-то хозяйке помочь. Дров наколоть или еще чего по хозяйству. Но тут давно без меня дров накололи. Утешаюсь тем, что оставлю женщине хорошие чаевые. Ну, сверх обычной таксы.

— Как ее муж погиб?

— Во время путины, по случайности… Получил травму, когда тянули трал. Пока дошли до порта, врач уже не понадобился. Слушай, Алексей, не забивай мозги похоронной лирикой. Пойдем, постреляем?

— У тебя ствол с собой?

— Он у меня всегда с собой… Патронов мало. Я ствол со своими вещами здесь оставлю, заберут. Хозяйка не против стрельбы. У нее покойный муж любил поохотиться. Осталось два карабина, ружье. Даже арбалет. Можно из карабина, но не интересно. Из карабина и дурак попадет.

Сидорин, подхватив сумку, повел его поляной, в сторону от дороги, остановился у ограды. Дальше канавка, полная талой воды, пустое вспаханное поле, за ним жиденькие сосновые лесопосадки. Солнце поднялось высоко и зашло за облака, — отличное освещение для упражнений в стрельбе. На этом месте Сидорин уже заранее оборудовал что-то вроде тира, приладил к верхней перекладине между двух жердей двухдюймовую струганную доску длиной метра полтора, вытащил из сумки и расставил пивные банки. Он отмерил шагами пятьдесят метров, остановился, достал горсть патронов из кармана штанов и стал снаряжать обойму.

— Не слишком далеко? — спросил Разин.

— Ну, не в упор же стрелять…

Движения Сидорина были напряженные, неточные, пальцы подрагивали, вчерашние возлияния давали себя знать. Наконец он снарядил обойму, пригладил ладонью растрепанные волосы и вынул из кармана пистолет Макарова, видавший виды, со стертым вороненьем на затворе и на спусковой скобе. Разин надеялся увидеть все что угодно, кроме старого ПМ, и, отвернувшись, усмехнулся.

— У тебя практики давно не было? — спросил Сидорин.

— Я хожу в тир пару раз в месяц.

— Ясно… Ну, кто первый?

— Давай ты…

Молча кивнув, Сидорин на секунду закрыл глаза. Он стоял лицом к целям, держа пистолет высоким хватом, тем самым оставляя место на рукоятке для левой опорной руки. Чтобы погасить отдачу, сжимал рукоятку как можно крепче, так крепко, что белели костяшки пальцев. Разин подумал, что рукоятка Макарова слишком короткая, места для левой руки почти не остается.

Сидорин одну за другой выпустил восемь пуль, сбив все восемь банок. Разин перевел дух, будто это он стрелял, а экзамен принимала высокая комиссия.

— Мои поздравления, — сказал он. — Ты в тир, видно, чаще ходишь, чем я.

— Теперь ты давай, — сказал Сидорин.

— Если можно, я лучше на тебя посмотрю.

Разин пошел к изгороди и сам расставил банки, хотел вернуться на то же место, но Сидорин отошел на десять метров назад, снарядил обойму и вогнал ее в рукоятку пистолета. На этот раз он стрелял, повернувшись к целям в пол-оборота, подняв прямую руку до уровня плеча. Он не прищуривал левый глаз, оба глаза оставляя открытыми. Вдохнул и задержал в груди воздух, стреляя на одном дыхании. Все банки полетели на землю.

— Больше банок нет, — сказал Разин.

— Остались три сигаретные пачки.

Сидорин подошел к изгороди и сам поставил пустые пачки на стойку, положив в каждую камушек, чтобы не сдуло ветром, вернулся на прежнее место и большими шагами отступил дальше, еще метров на десять. Снарядил обойму тремя патронами. Повернувшись в пол-оборота к целям, постоял несколько секунд, глядя себе под ноги, не поднимая руки, словно собирался с мыслями. Вдохнул, вскинул руку и трижды выстрелил, срезав все три цели.

— Ну, тебе в цирке надо выступать, — сказал Разин.

— В последний раз я промахнулся. Пачку ветер сдул…

Разин не поленился сходить к ограде. Одна пачка с камушком внутри, лежавшая на земле, осталась цела.

Глава 9

За несколько часов до отхода сухогруза «Иркутск» Разин с Сидориным попрощались с хозяйкой хутора и на рыжем Опеле поехали в Гданьск. Оставив машину в каком-то переулке неподалеку от рыночной площади, они прошли пару кварталов в сторону порта и оказались в старой гостинице для моряков, там на первом этаже была закусочная, где давали свежее пиво и свиные котлеты. Они посидели полчаса, Сидорин сказал, что дела не ждут и вытащил из бумажника стальное кольцо, на котором болтался фигурный ключ и металлическая бирка, похожая на древнюю истертую монету.

Они поднялись наверх по винтовой лестнице с выщербленными ступенями и оказались в номере, где стояла пара кроватей и столик. Сидорин занавесил окно и включил свет. Через полчаса пришел худой старикашка в ратиновом пальто и зимней шапке. Он спросил по-польски, где оставлена машина, забрал бумажный сверток с какими-то вещами и ушел, не попрощавшись. Сидорин сказал, что у него еще осталось одно дело, совершенно срочное, до его возвращения Разин не должен выходить из номера и подавать признаки жизни. Но прямо сейчас, — это прощальный долгожданный бонус, — можно позвонить жене, но говорить лучше в телеграфном стиле. Сам телефон хитрый, его просто так из соседней комнаты не прослушаешь, но никаких имен и лишних подробностей озвучивать нельзя.

Разин присел к столу, набрал домашний номер. Он кусал губу, когда Кэтрин долго не снимала трубку, а потом услышал ее голос, — и с души свалился камень.

— Это ты? — спросил он, и защемило в груди.

— Господи, милый, где ты? — Кэтрин так разволновалась, что была готова заплакать или засмеяться от радости. — Ты ведь обещал… Я думала, что-то случилось…

Сидорин сидел у окна и смотрел вниз на улицу, кажется, ему было неловко слушать чужой разговор. Разин сказал, что все идет неплохо, но он вынужден задержаться, подвернулись важные дела, которые надо довести до конца. Все будет хорошо, за него не стоит волноваться. Они поговорили еще пару минут, бессвязно, используя пустые общие фразы. Сидорин постучал ногтем по циферблату наручных часов, Разин попрощался и положил трубку. Сидорин ушел. Оставшись один, Разин снял бушлат и ботинки, лег на кровать и закрыл глаза. Хотелось снова подойти к телефону и сказать все главные слова, которые остались несказанными, он сел, поднял трубку, но гудка не было. Покрутил диск, постучал по рычагу аппарата, но трубка молчала, Разин выругался и снова лег.

Сидорин вернулся часа через полтора, немного хмельной, пропахший цветочными духами, с отметиной ярко-красной помады на скуле. Он выложил из тяжелой сумки на кровать шестнадцать поллитровок польской хлебной водки, потом бережно завернул каждую бутылку в газету, сложил драгоценный груз в чемодан, а сверху прикрыл какими-то тряпками. Не раздеваясь, прилег на свою кровать, проспал полчаса и поднялся со словами:

— Вот, видишь, я делаю все… Ну, чтобы скрасить досуг во время плавания. Кстати, здешняя водка тебе понравится.

— Таможенникам тоже понравится?

— Хватит лирики. Вот у меня в сумке еще четыре бутылки, сунь их к себе.

Через полчаса они вышли из гостиницы, заметно похолодало, по узкому тротуару первым двигался Сидорин с рюкзаком на плечах и чемоданчиком, напевая под нос какую-то песенку. Сухогруз «Иркутск» вышел следующей ночью, Разин стоял на корме и смотрел на мелкую россыпь огней на берегу. Фонари и прожектора выхватывали из темноты сухогруз у первого причала и портовые краны, похожие на огромных костлявых пауков. Следом за «Иркутском» увязался буксир с высокой рубкой и бортами, обвешанными старыми автомобильными покрышками, шумел дизель, играла музыка.

Разин вернулся к себе, заперся в каюте, некоторое время сидел у иллюминатора, глядевшего в непроглядную темноту. Казалось, что события последних дней приснились в кошмарном сне, этот сон ожил, схватил за горло, вцепился мертвой хваткой и уже не отпустит.

* * *

Стояла хорошая погода, в каюте было жарко. На второй день плавания к Разину зашел Артем Сидорин с большим кейсом. Покопался, набирая шифр и выудил две толстых опломбированных коробки. Он сломал сургучные печати и положил на стол две папки с бумагами и два желтых пакета с фотографиями.

— Из Москвы со старпомом передали посылку, — сказал он. — Тут вся твоя легенда, кто ты, откуда взялся и так далее. Ну, сам понимаешь… В Москве я, случалось, изучал свою легенду по полгода. Мне задавали вопросы на засыпку. Как звали лучшего друга вашего отца? У вашего отца одна нога короче другой? Ваша мама имела инвалидность? Какие конфеты в детстве любил ваш брат? И я снова и снова читал бумажки и проваливал собеседование, — из-за какой-нибудь мелочи, потому что все эти тонкости невозможно запомнить.

Оставшись один, Разин начал читать. Это занятие отнимало весь день, с утра до вечера. Он читал, останавливался, сам себе задавал вопросы, возвращался к прочитанному, и снова читал, разглядывал фотографии и опять читал. Он старался не выходить из каюты в светлое время суток, чтобы не попасться кому-то на глаза. Иногда поздним вечером стоял на корме и выкуривал сигарету, играл с Сидориным в карты и позволял себе пару рюмок водки. А с раннего утра продолжал учить легенду, судьбу реального человека, чье имя ему предстояло носить во время командировки.

Человека звали Реймонд Стивенс, ему сорок четыре года, родители американцы, которые долгое время жили во французской Канаде, точнее, к северу от Монреаля. Детство и юность в Канаде объясняют едва заметный акцент Реймонда. У отца была лесопилка, он неплохо зарабатывал. Имелись фотографии Стивенса старшего: крупный дядька с неопрятной спутанной бородой, одетый в рабочую куртку и башмаки, сидит на веранде с дымящейся трубкой в руке. В отдельном маленьком конверте другие фотографии Стивенса. Вот он ловит форель где-то на узкой речке, бегущей среди скал, вот он с ружьем бредет по чахлому северному лесу.

На парочке старых фотографий: молодой человек не богатырского сложения в шортах и клетчатой рубашке стоял где-то у воды, в кадр попало озеро Онтарио, по нему старший Стивенс путешествовал с друзьями на лодках, охотился, занимался тяжелым физическим трудом и, похоже, получал от такой жизни удовольствие, этого нельзя сказать о его жене, матери Рея, женщина худая и бледная, с вытянутым невыразительным лицом была полной противоположностью мужу.

Она не любила уезжать далеко от дома, занималась хозяйством на небольшой домашней ферме. Семья разводила на продажу кур и поросят. Младший брат Реймонда умер в возрасте семи лет. Когда через полтора года после его смерти на свет появился второй сын, семья завела корову, чтобы у него было свежее молоко. Реймонд, когда подрос, стал похож на отца, любил все делать своими руками, ходить в походы, бродить по лесу без всякой цели, когда отец подарил ему духовое ружье, научился метко стрелять в белок.

Авария на лесопилке случилась, когда Рей уже оканчивал школу. Отец получил тяжелые травмы (подробностей в досье не было) и почти полгода провел в больницах, на его лечение ушли почти все семейные сбережения. Отца выписали домой, но вскоре он умер. Мать продала лесопилку и дом, вместе с младшим сыном вернулась на родину, в пригород Детройта, работала официанткой в закусочной. Реймонд поступил в юридический колледж, но его душа не лежала к наукам, он хотел путешествовать, поэтому, скопив немного денег, бросил учебу и уехал.

Далее следовал обширный список мест, разбросанных по всей планете, которые посетил Реймонд. Мать умерла, когда ему было двадцать пять, он вернулся на похороны и снова уехал. Рея мотало по всему миру, он так и не остепенился, не завел ни жены, ни детей. В тридцать семь он купил три тягача с прицепами и начал бизнес в Южной Африке, связанный с перевозкой в морской порт медных окатышей. Дело шло хорошо, но натура Рея, не давала ему сидеть на одном месте, через пару лет он продал дело и уехал. Официально Рей Стивенс числился живым и здоровым, так как нигде в архивах не встречались свидетельства о его смерти. На самом деле он был убит грабителями на границе Конго, паспорт и другие документы попали в распоряжение русской разведки, Центр узнал многие подробности жизни Рея, на их основе была разработана легенда, которой будет пользоваться Разин.

* * *

Из камбуза дежурный матрос приносил обед, но не тот, что подавал на столы мотористов и моряков. Сидорин уже наладил контакт с коком, отнес в камбуз четыре бутылки польской водки и теперь их кормили даже лучше, чем командный состав. Мясные блюда менялись каждый день, свежие морские закуски могли тягаться с лучшей ресторанной кухней, иногда перепадали овощи и даже фрукты. К концу первой недели плавания лицо Разина округлилось, а Сидорин стал отказываться от ужина. Из Москвы каждый день приходили телеграмы, в радиорубке их расшифровывали и передавали Сидорину.

— Судя по тому, что я знаю, операция идет неплохо, — сказал как-то он. — Возможно, Сосновского возьмут еще до нашего приезда. Хотя не верю в легкие варианты.

— Что требуется от меня?

— Новые идеи. Идеи — вот наше слабое место. Мы ищем человека так, если бы он пропал в современной России. Используем открытые источники, подключили парочку полицейских чинов, которые за деньги согласны искать кого угодно. Плюс два-три нелегала… Вот это пока все наши ресурсы. Нужно что-то поинтереснее. Если к тебе придет свежая мысль, я тут же поднимусь в радиорубку и свяжусь хоть с Москвой, хоть с Нью-Йорком.

— Тогда вот тебе первая идея. Я написал на этом листке двенадцать фамилий. Этих людей я знал по работе, использовал их от случая к случаю, — толковые парни. Они не болтали лишнего и точно выполняли поручения. Если бы я оказался на месте Сосновского и мне понадобились помощники, я бы выбрал кого-то из этих людей и смело поручал им нечто важное, потому что одному не справиться. Кстати, в мою бытность сотрудники магазинов и другие служащие представления не имели, что я работаю на Москву. Частенько мы имели дело с грязными деньгами. Сотрудники были уверены, что я как-то связан с гангстерами. Надо узнать, может быть, кто-то из моего списка за последние годы разбогател, наследство получил, в лото выиграл, купил за наличные новую квартиру. Короче, нужно найти человека, который тратил много денег. У Москвы в американской Налоговой инспекции, возможно, есть источник. Если нет, свяжемся с моим знакомым из налоговой.

Сидорин подумал и сказал:

— Представь: человек получил кучу наличных не совсем законным способом. Он постарается не тратить все в один момент. Он же понимает: деньгам надо отлежаться. Иначе его возьмут за канделябры. Человек ждет, когда разойдутся грозовые тучи. Он боится заикнуться даже близким людям о своем богатстве. А потом, спустя время, месяцы, может быть, годы, начнет сорить деньгами…

— Звучит логично. Но люди всегда поступают наперекор логике. Одна мысль, что деньги есть, где-то там лежат, зарытые на заднем дворе или томятся в депозитарном сейфе, а на них можно прямо сейчас купить предмет своего вожделения, — эта мысль не даст человеку спокойно спать. Он думает: потрачу немного, тысячу-другую. Авось, пронесет. И пошло… А если этот бедолага когда-то обещал жене браслетик или колечко с дорогими камушками, — все, конец. Тогда придется тратить деньги, пока они не кончатся. Он попадет на прицел налоговой службе, — на этом многие прокалывались. Люди не учатся даже на своих ошибках. Помощники Сосновского, если уж разживутся деньгами, начнут жить на широкую ногу. Деньги сами вылезут и станцуют ча-ча-ча…

Сидорин почесал затылок и отправился в каюту, составлять письмо в Москву.

Глава 10

К исходу первой недели, когда судно попало в зону циклона, качка была довольно сильной, Разин, мучимый тошнотой, не выходил из каюты. На третий день стало легче, с утра появилась зеленоватая физиономия Сидорина, он запер дверь, сел на койку у столика и сказал, что в радиорубку пришла шифровка, Москва разрешила познакомить Разина со всеми деталями будущего мероприятия. Кстати, когда некоторое время назад на самом верху решали организационные проблемы, куратор операции генерал-майор Константин Сергеевич Булатов, сказал, что Разин должен знать все, что известно Центру.

Такова присказка. Сидорин положил на столик листок, исписанный фамилиями и именами. Здесь люди, имевшие деловые отношения с Вадимом Сосновским за последние три года. Всего тридцать человек, — это работники магазинов, от менеджера до уборщицы, сотрудники какой-то там сторонней службы безопасности, обычно они просто сидели в торговых залах и, умирая от тоски, ждали окончания рабочего дня, и другие персонажи, известные Москве. Никто из штатных сотрудников Сосновского не работал на русскую разведку, а он пользовался репутацией крутого, но справедливого парня, своего человека среди гангстеров Нью-Йорка. Наверное, он сам распускал эти слухи. С некоторыми людьми из этого списка Разин знаком, некоторых еще не знает.

Москва доверяла Сосновскому, но не настолько, чтобы оставить все ценности, ювелирные изделия и деньги под его ответственность. За ним и его помощниками присматривали два контрразведчика нелегала. Они работали раздельно и о существовании друг друга не подозревали. Один слушал домашний телефон Сосновского и телефоны в магазинах, следил за его подружками и карточными делами. Другой парень приглядывал за его бывшей женой Луис и некоторыми партнерами по картам. Все шло гладко, проблем не было, пока Сосновский не сбежал. Те контрразведчики, которые его опекали, были проверенными чекистами, но вот итог…

Иногда Сосновский посещал место для больших людей, катран, где собиралась избранная клиентура, господа с положением в обществе, ювелиры, предприниматели. В основном эти встречи проходили в одной дорогой гостинице, бывало, игроки не выходили из номера люкс трое суток подряд. Кстати, среди них Сосновский находил покупателей на драгоценности. Он иногда проигрывал, но в пределах здравого смысла, по три-пять тысяч… Не выше. Играл на свои, а не на казенные деньги, кое-какие накопления у него были.

В целом, Сосновскому везло, в его натуре было главное для игрока: он вовремя платил долги и умел останавливаться. В Центре смотрели на это увлечение сквозь пальцы. Как мужчине с такой работой разгонять застоявшуюся кровь? Не пришпилить же себя к жениной юбке, чтобы вместе смотреть сериалы и пить домашний лимонад? Или выбрать другую крайность: читать под одеялом журнал «Коммунист»?

Последние годы Сосновский готовился к побегу. За короткое время подобрать такую коллекцию драгоценностей — трудное дело, еще труднее продать эти вещи без огласки. Позднее стало понятно: люди, следившие за нашим золотым мальчиком, знали о его планах, но в Москву не сообщили. Надо думать, они получили столько денег, что все принципы, все идеалы разлетелись, как воронья стая от ружейного выстрела.

* * *

Через пару недель после исчезновения Сосновского один из контрразведчиков куда-то пропал. У них с подружкой был частный дом на Статен-Айленде с той стороны, где океан и пляж. Она в тот день ушла на работу в салон красоты, а когда вернулась, дома никого не оказалось, женщина ждала дня два, потом пошла в полицию и обзвонила местных пьяниц, которых называла своими друзьями, — они ничего не знали. Она была уверена, что ее друг работает охранником какого-то большого боса, связанного с незаконными ставками на ипподроме и карточными делами. Но на какого именно босса он работает? В полиции она не смогла показать карточки из семейного альбома, потому что тот альбом исчез вместе с ее другом.

Через неделю этот парень был найден неподалеку от своего дома, на пляже рано утром. Из одежды на нем были только трусы, да и те превратились в лохмотья. На нем живого места не было, поэтому опознание затянулось. Судебная экспертиза определила, что он был пьян и, видимо, утонул, — вода попала в легкие еще при жизни. На теле много синяков, но эксперт написал в своем заключении, что такое бывает, когда волна бросает тело на камни. Короче, в этой смерти нет криминала.

* * *

Второй контрразведчик, следивший за Сосновским, — Стивен Мур, американец, в разводе. Мужчина среднего роста, крепкого сложения. Сбежал через месяц после Сосновского. В Москве это известие вызвало шок, там были уверены, что он опытный, преданный работе оперативник, у которого голова на плечах, а не кочан капусты. Возможно, вскоре он вынырнет где-нибудь в Чили или в Бразилии. Но, почитав его досье, обратили внимание на такую странность: Стив бывал за границей очень редко, только по служебным делам, он не переносит путешествий на автомобилях, поездах, но особенно самолетах. И тогда появилась надежда, что он где-то в Штатах, затаился и ждет, когда подойдут к концу активные поиски.

И как в воду глядели, Стива нашли не за границей, а в Штатах через его девчонку Берту Круз из Луизианы, ей двадцать шесть, у нее фантастическая фигура, короче, эта девочка самое то. Когда-то Стив хотел разводился с женой, он приехал к Берте и пожил у нее в Луизиане, но он городской человек, не смог долго терпеть провинциальную скуку в окружении болот, кипарисов и крокодилов. Он вернулся в Нью-Йорк, позже Берта надолго приезжала к нему, они весело проводили время, обошли половину злачных мест, ездили в Атлантик-Сити и не вылезали из игорных залов.

О связи Стива с Бертой стало известно через одного осведомителя, он почти старик, очень опытный и хитрый тип. Кстати, он был соседом Стива по этажу в его нью-йоркской квартире. Так вот, этот старикашка был приставлен к Стиву только для того, чтобы слушать телефонные разговоры и все то, что происходило у него дома. Беда в том, что Стив почти никогда не вел деловых разговоров из своей квартиры, иначе бы Москва узнала о побеге еще на стадии его планирования. Друг с другом эти соседи были шапочно знакомы, в лифте иногда встречались и здоровались.

Когда Берта уехала, Стив сошелся с молодой шлюшкой из Нью-Йорка по имени Мэлони. Она была неплохой девчонкой, завитой блондиночкой, похожей на болонку. Симпатичная, но без изюминки, таких сотня на квадратную милю, но Стив к ней постепенно привязался, продолжительное время ему удавалось сохранить эти похождения в секрете от Москвы. Позже, конечно, все стало известно через того старикашку, соседа, со Стивом был серьезный разговор, но в конце концов, жизнь потекла по прежнему руслу. Однако сам Стив, его характер менялись, хотя, возможно, он не замечал в себе перемен. Привычка жить двойной жизнью стала его второй натурой, все так спуталось, что он сам иногда не отличал ложь от правды, а правду от лжи.

Возможно, Стив по-настоящему любил только Берту, возможно, хотел воспользоваться ею, берег эту женщину до той поры, когда она будет нужна ему по-настоящему. Он заранее знал о будущем побеге Сосновского и готовился к нему. Сейчас Берта у себя Новом Орлеане, а Стив где-то в своем лежбище на среднем западе, но обещал скоро появиться, звонил ей домой по телефону, который давно стоял на прослушке, но разговоры, были слишком короткие и номера, с которых он звонил, не смогли определить. Теперь, наверное, они переговариваются через тот магазин в аэропорту, где Берта работает. Стив тертый парень, он приедет, когда будет уверен, что на месте все чисто.

* * *

Выслушав этот рассказ, Разин сказал:

— В мою бытность в Нью-Йорк приезжали люди из Москвы, которые изучали ювелирные изделия и описи. А вдруг наш агент, поддавшись бесу стяжательства, при помощи какого-то ювелира с Брайтон-Бич, поменяет изумруды из роскошной диадемы на бутылочные осколки, а бриллианты на камушки от Сваровски? И вот они сидели в предбаннике моего кабинета, разглядывали ювелирные изделия и пересчитывали выручку. А потом составляли подробные отчеты для Москвы. У Сосновского были такие проверки из Центра?

— Разумеется, были, особенно когда он начинал. А дальше, уже освоившись, он мог легко дурить проверяльщиков. Говорил им, что ценности, на которые они хотят взглянуть, находятся в таком-то доме на такой-то улице в квартире-тайнике. Проблема в том, что попасть туда сейчас нельзя. Есть сведения, что дом обложили ребята из полиции и следят за жителями и гостями. Полицейские интересуются не Сосновским, этажом выше живет местный торговец дурью. Придется ждать, когда этого парня отправят в тюрьму, убьют уличные дилеры или наркоманы. Словом, Сосновский дурил ревизоров, как хотел.

— Что известно о бывшей жене Сосновского, об этой Луис?

— Она была красивой женщиной — это известно точно. Сосновского в свое время отзывали в Москву из-за связи с ней. Начальство отложило вопрос с женитьбой в долгий ящик, Сосновский получил отпуск, месяца полтора жил в крымском санатории, потом вернулся в Нью-Йорк. Перед тем, как дать разрешение на брак с этой женщиной, ее хорошо проверили. Она понятия не имела, чем занимался бывший муж на самом деле. Луис была американкой, белой, из семьи с невысокими доходами. Со скрипом окончила школу. Родители и сейчас живут в Канзас-Сити, в семье есть ее сестра и старший брат. Начальство решило, что женитьба не помешает, одинокий человек не всегда стабилен, он вызывает больше вопросов, чем человек семейный. Однако этот брак оказался недолгим. Сосновский влюбился в Берту из Луизианы и подал на развод. Ну, после его исчезновения труп Луис нашли в Ист-ривер. Писали, что это несчастный случай.

Закончив рассказ, Сидорин вздохнул и ушел к себе.

Глава 11

По мере приближения к югу ночи становились темнее, а звезды ярче. Иногда Разин стоял на корме, разглядывая звездный узор. В тот вечер по дороге в каюту он встретил капитана Бориса Игнатенко, в узком коридоре они остановились друг против друга.

— Вы же обещали ко мне зайти, — сказал капитан. — Время движется… А вас нет. Я начинаю обижаться. Кстати, у меня вахта кончилась. Может, сейчас и причалите?

От капитана пахло солодовым виски и дешевыми сигарами. Сегодня пять из восьми вахтенных часов он провел в компании уборщицы Лидии, статной крупной женщины, на которую засматривался весь экипаж. Еще час резался в карты и выпивал в своей каюте со старпомом и старшим мотористом, затем поднялся на капитанский мостик и поболтал с рулевым и вахтенным матросом.

— Без проблем, — пообещал Разин, хотя идти не хотелось.

Капитан снял фуражку, шагнул в полосу света. Это был дядька лет сорока пяти, с крупным обветренным лицом, он носил очки в золотой оправе, привычно щурил голубые глаза и часто улыбался, будто слышал только приятные слова.

— Дайте полтора часа, чтобы сделать стол, — сказал он. — Все будет на высоком уровне. А что вы предпочитаете из спиртных напитков?

— Ну… Я не капризный.

* * *

В назначенное время Разин вместе с Сидориным поднялись на предпоследний этаж судовой надстройки, по случаю приема гостей, в коридоре зажгли все осветительные приборы, по полу раскатали красную ковровую дорожку с зелеными полосками по бокам. Они вошли в капитанскую каюту и поразились величине помещения и домашнему уюту. Две комнаты были соединены в одну и обставлены импортной мебелью, набитым хрусталем и немецким фарфором под старину. Под ногами цветастые ковры из Стамбула, на стенах картины в золоченых рамах, купленные в Южной Азии, над круглым обеденным столом, уже накрытым к трапезе, люстра богемского стекла. Сидорин выставил пару бутылок польской водки с блеклыми истертыми этикетками.

Организовывала и обслуживала банкет все та же уборщица Лидия, которую мужчины посадили во главе стола, напротив капитана, но она не могла сидеть спокойно, потому что снизу, из кухни, сюда на небольшом лифте, скрытым за занавеской, поднимали холодные закуски.

Вскоре в зал вошли старший помощник капитана, весьма молодой человек по имени Клим Седых, следом появился старший моторист Август Забродин, длинный как цапля, с всосанными щеками и острым носом, похожий на памятник Феликсу Дзержинскому. За ним с неспешным достоинством шествовал председатель профсоюзного комитета, грузин с фиолетовым бесформенным носом и благородными сединами, — его имя и фамилия не поддавались произношению и запоминанию. Следом приплыл боцман, милейший человек лет пятидесяти в потрепанном военном кителе с нашивками на рукаве, с медалями и значками на груди. Он часто извинялся не поймешь за что и со слезами в глазах просил у благородного собрания называть его просто Витей, — иначе он на всю жизнь обидится. И все порывался снова и снова пожать руки гостям и заключить их в объятия.

Витек и убеленный сединами председатель профкома просидели за столом время, достаточное только для того, чтобы выпить три стопки беленькой. После чего они переглянулись, уставились на капитана долгими взглядами, в которых сквозило покаяние и мольба о прощении: может быть, кэп разрешит еще немного посидеть с умными людьми и совместно усугубить, но капитан лишь свел брови и показал взглядом на дверь. Отверженные поднялись, потоптались возле стола и, сославшись на неотложные дела, ушли, наверное, на поиски четвертой и пятой стопки. Капитан выложил на крахмальную скатерть крупный кулак и сказал:

— С экипажем надо вот так и только так. Иначе за один рейс все сопьются, снизу доверху.

— Да, это закон моря, — подтвердил Клим Седых.

Теперь, когда с благородным обществом они познакомились, Сидорин отведал рыбных закусок и жульен из консервированных грибов в сметане, он хотел сказать, что его мать лучше не приготовит, но промолчал. Застольный разговор был непринужденным и веселым. Август Забродин с лицом и фигурой Феликса Дзержинского травил байки из морской жизни, которые почему-то начинались весело, а заканчивались грустно, смертью или тяжелой травмой героя истории.

Лида молча сидеть не могла, когда надо, вставляла ехидное замечание или шуточку и все порывалась запеть «Виновата ли я». Она отодвинула тарелку и водрузила на ее место свой бюст, предварительно для лучшего обзора расстегнув верхние пуговки блузки. Видно было, что женщина не привыкла прятать красоту от мужских глаз и сама была готова брать от жизни все, что может, даже то, что ей брать не полагается. Чтобы разгрузить женщину, позвали рабочего по кухне, который, убирая грязные тарелки и отправляя их вниз на лифте, старался быть незаметным и предупредительным.

Сидорин ерзал на диване, как на горячей сковороде, поглядывал на Лиду и, встретившись с ее взглядом, заметно смущался. Он говорил мало, ел много и как-то очень серьезно, будто не ужинал в компании приятных людей, а выполнял ответственное задание. Разин, решив, что он тут единственный человек, которому можно безнаказанно, без всяких последствий, травить последние политические анекдоты, выдал целую обойму, но смеялись собравшиеся как-то вяло, словно по принуждению, и глядели в сторону, видимо, решив про себя, что Разин тут главный провокатор и стукач, даже главнее старпома, утром он побежит в радиорубку, чтобы отправить донос в Москву, прямо на Лубянку.

Вот и пей после этого с человеком…

На горячее было мясо, запеченное с овощами, но есть уже не хотелось, градус общего настроения требовал чего-то большего. Капитан принес гитару и выдал морскую песню о друге, который обязан делиться с корешами всем, что есть. Включили родиолу, танцевали по очереди с одной партнершей, наконец наступил тот момент застолья, когда все говорят одновременно, но никто никого не слушает. На этой ноте старпом закруглил посиделки: утром на вахту, а ночь уже ближе к середине. Было накурено, играла иностранная музыка, Разин с бокалом коньяка слонялся по капитанской каюте, разглядывая сувениры со всех стран и континентов. Капитан собирал старинную африканскую бронзу, коллекция получилась обширной и симпатичной.

— Вот этого слона я по случаю купил в Мали, — капитал подошел неслышно и встал рядом. — Середина восемнадцатого века. Вроде бы простая штучка, но что-то в ней есть… Вот этот бегемот из Китая, специалисты не могут определить его возраст.

Они еще немного поболтали о коллекциях бронзы, и Разин, поблагодарив хозяина за хороший прием и угощение, ушел. В каюте было тепло и душно, он разделся, лег и тут же уснул.

* * *

Он проснулся под утро, хотелось напиться холодной воды и выкурить сигарету, налил полный стакан из графина, натянул спортивные брюки, чтобы покурить на корме. Коридор был пустым, было слышно, как внизу в машинном отделении гудел дизель. Разин двинулся вперед, но, дойдя до коридорного поворота, где за углом начиналась внутренняя лестница, остановился и сделал шаг назад. На ступеньках, сняв фуражку, сидел капитан.

Сначала Разин не понял, чего он здесь расселся, когда вокруг полно мест поудобнее. Капитан смотрел себе под ноги и крутил на пальце брелок, пластмассовое сердечко, украшенное цветком мимозы. У него была оцарапана правая половина лба и щека, рукава белой рубашки были засучены до локтей. Разин увидел запястье правой руки, по нему прошли острые коготки от локтя аж до ладони, глубоко содрав кожу. Капитан положил брелок на ступеньку, наклонил голову, прижал ладони к глазам и заплакал. О чем он плакал и почему, стоила ли эта женщина его слез… Никто этого не знал, кроме него самого.

Разин дал задний ход и через минуту оказался рядом с каютой Сидорина, достал из кармана кусочек тонкой стальной проволоки и сделал что-то вроде петли. Засунул ее в дверную щель, поймал ручку защелки и сдвинул ее одним точным движением. Через секунду он включил свет и склонился над койкой Сидорина. Тот открыл глаза и стал смотреть на гостя, словно на неодушевленный предмет, без интереса и страха. Разин, сжав кулак, уже готовый к удару, вздохнул, разжал пальцы и опустил руку.

— На кой черт ты это сделал? — спросил он.

— Слушай, эта женщина будет работать здесь год или два. Или десять. А мне послезавтра сходить на берег. И черт меня знает, вернусь я назад или нет. Не волнуйся ты… После этой истории капитан будет любить ее еще сильнее.

Разин отошел в сторону и сел, решив не вмешиваться.

— Сволочь ты, — сказал он. — Межу прочим, сегодня у капитана день рождения.

— А мне плевать. И еще плевать на то, что ты себе думаешь. Она сама этого хотела. Мечтала об этом. Капитан ее месяцами не трогает. Только разговоры разговаривает, которыми женщина сыта не будет. А ты сюда пришел, чтобы сопли распускать и жалеть ее? Все, выматывайся… Видеть тебя больше не хочу. И не вздумай вернуться.

Разин встал и вышел в коридор, стараясь не попадаться на глаза капитану, прошел к себе другой дорогой. На этот раз он долго не мог заснуть.

* * *

Утром к Разину пришел третий помощник капитана Максим Наумов, на нем был гражданский китель, сшитый по военному образцу, и рубашка в мелкую клетку. Еще через минуту вошел Сидорин, вид у него был помятый, на бледном лице светились красные воспаленные глаза. Наумов проверил, закрыта ли дверь, сел возле иллюминатора и спросил:

— Ну, как чувствуете себя после ночной распутной жизни? Еще живы?

— А ты обо всем знаешь? — удивился Сидорин.

— О чем? — переспросил Наумов. — О романтических приключениях? Это знаю. Значит, и люди знают. Так тут устроено. Иногда экипаж знает то, чего еще не случилось, но обязательно произойдет, — голосом он выделил слово «обязательно» и посмотрел на Сидорина. — На этой ржавой лоханке экипаж капитана любит. И есть за что. Здесь тяжелая работа, очень тяжелая ломовая работа, поэтому, как вы заметили, пьяные все и всегда. А он понапрасну народ не дергает. Если что случится, — обязательно защитит. Это важно, когда начальство такие вещи понимает.

— Ну, я же не знал про эту всенародную любовь, — сказал Сидорин. — Предупредил бы.

— Теперь уж поздно, — усмехнулся Наумов. — Послезавтра вечером прибываем на место. Чтобы до этого времени из каюты ни ногой. Даже в радиорубку. Сейчас у меня времени мало. Днем зайду отведу в душ, туда и обратно. Так сказать, во избежание… А то, не дай бог, упадешь в коридоре и получишь тяжелые травмы. И как после этого в Америке работать будешь? Тебя, друг мой, в Россию первым же рейсом отправят. А что в Москве с тобой сделают, — даже представить не могу.

— Ладно, он все понял, — сказал Разин. — Давайте о деле.

— В город я вас сам поведу, — сказал Наумов. — При выходе шмона нет и никаких вопросов тоже. Ничего из личных вещей не брать. Только документы. Сейчас там тепло, плюс двадцать шесть по Цельсию. У нас перед встречей будет свободное время. Погуляем часок. Далеко друг от друга не отходить, — публика пестрая. Не напрягайтесь, ничего страшного не случится, если сами нарываться не будем. Но сейчас в городе парад Марди-Гра. Ну, это что-то вроде карнавала в Рио. Оркестры, пляски, пьянство до утра, салют, фейерверки и все такое. Карнавал продолжается больше месяца, но самые пиковые дни — это субботы и воскресенья, — дым коромыслом. Вот мы окажемся там в субботу. Туристы приплывают со всего мира, их больше, чем городского населения. Среди публики полно жулья и гопников, хотя, это я уже говорил. Следите за карманами. Завтрак скоро принесут.

Наумов поднялся и, неодобрительно покачав головой, ушел.

* * *

— Строит из себя святого отца, — проворчал Сидорин. — Будто к женщинам ближе, чем на километр, не подъезжает. Честь бережет. Тоже дело важное… Блин, аж слушать тошно.

Разин поднялся и пошел к себе в каюту и стал читать старую газету, на душе было неспокойно. Услышав голоса и возню в коридоре, он выскочил из каюты и остановился, не сразу поняв, что происходит. Какой-то парень с разбитым в кровь лицом в разорванной тельняшке лежал вдоль коридора, силился встать, но не мог. Перед дверью в душ образовалось переплетение тел, в котором трудно было разобраться.

В середине застрял Сидорин, позади него стоял мужик с красным лицом и седыми пышными усами, Разин знал, что это помощник боцмана, человек злой и тяжелый на руку, такому лучше не попадаться, когда он пьяный или не в духе. Кажется, он пару раз уже сидел, но за правое дело готов сесть еще не раз. Огромной ручищей помощник держал Сидорина сзади за плечо, норовя просунуть другую руку под подбородок, сделать удушающий захват и сломать шею. Спереди на Сидорина навалились двое парней в темных комбинезонах мотористов.

Подскочив сзади, Разин схватил руку одного из них, вывернул до хруста два пальца, повернул к себе лицом и коротким ударил в шею, чуть ниже кадыка, срубил с ног. Тот повалился на пол, захлебываясь слезами боли, с испугу ему казалось, что легкие больше не дышат, от нехватки воздуха он не проживет и минуты. Второго противника Разин пару раз хватил кулаком по шее, а ногой с маху врезал во внутренний сгиб колена. Человек повалился как сноп, будто был сделан из двух равных половинок и при ударе развалился надвое. Уже падая, успел схлопотать под ребра носком башмака.

Сидорин с перекошенным от боли лицом сумел кое-как оторваться от помощника боцмана, укусив его за красную лапу, и отступить на пару шагов. Помощник боцмана оскалил зубы и презрительно глянул на своих противников, словно спрашивал: что вы, жалкие сухопутные фрайера, можете сделать со мной, мужчиной ста двадцати килограммов живого веса, с морским волком, который прошел то, о чем вы даже в книжках не читали? Он неторопливо вытащил здоровенный нож в мягком чехле. Усмехаясь, сдернул чехол и уже готовился вспороть живот тому, кто окажется ближе.

Разин сделал несколько шагов назад, будто взвесил шансы, поняв всю их жалкую безнадежность, и теперь готов, согласно закону моря, уйти куда подальше и не напоминать о своем существовании. Но тут на мгновение он застыл на месте и в следующую секунду рванулся вперед. Он будто оступился на середине пути, будто поставил ногу не туда или сделал какое-то лишнее движение, а на самом деле чуть присел и подпрыгнул. Уже в полете, оторвавшись от пола, он подобрал под себя обе ноги, а затем резко выпрямил их, ударив противника в живот и грудь.

Удар был такой силы, что помощник боцмана с грохотом влетел в душевую комнату вместе с дверью, которую вышиб спиной и разломал надвое. Распластавшись на ней, он лежал неподвижно пару минут, стараясь понять, жив он или мертв, а если жив, что же произошло. Он, медленно глотая воздух, раскинул руки и ощупью искал пропавший нож, но не мог найти, и протяжно стонал.

Разин, устояв на ногах, привалился плечом к стене и внимательно посмотрел на Сидорина. Тот в разодранной в лоскуты рубахе стоял, пошатываясь, еще слабый, но готовый к продолжению драки. Все могло кончиться для него плохо, но на этот раз повезло, видны только покраснения на груди и шее, из которых еще не образовались настоящие синяки, и разбитый правый глаз. Через минуту загрохотало на лестнице, это сверху скатился третий помощник капитана Максим Наумов. Ни слова не говоря, он подхватил Разина и Сидорина под локти и утащил наверх в свою каюту.

Глава 12

Судно встало у стенки около пяти вечера по местному времени, температура приблизилась к двадцати пяти по Цельсию, ветер дул с суши, принося с собой запахи креольской еды и текилы. Разин болтался на палубе и курил. Отсюда города не было видно, его закрывали огромная территория порта и складов долгосрочного хранения грузов. На судне торопились освободить палубу от контейнеров, стоявших на ней, убрать стальные листы настила, чтобы добраться в трюмы, полные минеральных удобрений и бессчетного количества ящиков с металлическими отливками и готовыми деталями.

Трап давно спустили, можно было идти в город, но Сидорин с третьим помощником капитана Максимом Наумовым до сих пор не появлялись. О драке стало известно старпому и теперь, перед увольнением на берег, решили провести собрание в узком составе. Надо думать, что все ограничится разговорами, никому не хотелось доводить историю до московского начальства, но и промолчать было нельзя, сейчас решали, останется ли эта история здесь или поплывет обратно, прямиком к Москве.

На соседнем причале тоже разгружали судно, было видно, как пластиковые мешки, помещенные в огромную сеть, сплетенную из канатов в два пальца толщиной, поднимает наверх стрела портового крана, а на причале стоят полукругом грузчики.

— Эй, ты чего там? — крикнул сзади третий помощник капитана Максим Наумов.

Разин по голосу определил, что гроза прошла стороной. Максим похлопал Разина по плечу.

— Я же говорил: капитан всегда заступается. Ему спасибо.

— Передай наши извинения, — сказал Разин. — Скверно получилось.

— Людей снимали с заданий за разную ерунду. А тут… Старший помощник моториста в лазарете с повреждением спины. Вахтенный матрос с переломом ребер… Но вам везет. Поздравляю.

Подошел главный виновник торжества Артем Сидорин и, потерев шишку на лбу, тяжело вздохнул. Под курткой синяки и ссадины не видны, но подбитый глаз, кое-как замазанный кремом, светился зеленоватым светом, как огонек такси, будто там внутри горела лампочка в десять свечей. Сидорин натянул черную фуражку моряка шведского флота, обмененную у рабочего по кухне на бутылку польской водки, — и стал похож на человека. Шишка на лбу пропала из вида, козырек прикрыл светящийся глаз. Втроем они спустились по трапу, сели на электрокар, доехали до проходной. Внутри за турникетами офицеры Погранично-таможенной службы США задали парочку стандартных вопросов и шлепнули печати в паспорта моряков.

Они вышли на улицу, на другой стороне ветер качал три пальмы с длинными стволами, за загородкой была стоянка для частных машин, теперь почти пустая. Недалеко от проходной они нашли автобусную остановку, к железному столбу было прикреплено расписание, — автобус в город подойдет через четверть часа. Но автобус подошел раньше, Максим Наумов поднялся на две ступеньки и высыпал в кассу несколько монет по двадцать пять центов, заплатив за всех. Они сели в кресла и стали смотреть в окно. Быстро темнело, на плохой дороге автобус трясло, за окном попадались складские здания, огороженные сеткой, а поверху колючкой, потом потянулись другие постройки, старые, с окнами, заложенными кирпичом. На следующей остановке вошел черный парень, стал искать по карманам мелочь и разговаривать с водителем.

Наконец оказались на открытом месте, откуда был виден город, над ним взлетали гроздья салюта, похожие на стеклянные цветы, они поднимались в темноту, висели в небе и, рассыпаясь, падали. Долетал треск и свист новых фейерверков. Небо светлело, ночь разламывалась на сотни разноцветных осколков, они крошились, ночь восставала из небытия, огни гасли, но снова взрывались светом. Народа на улицах стало больше, автобус остановился у двухэтажной хорошо освещенной аптеки, водитель попросил всех выйти, дальше автобус не пойдет.

Они попали в гущу толпы, где не было единого направленного движения. Максим Наумов сказал, что встреча еще нескоро, есть время зайти на Бурбон стрит и послушать музыку. По дороге они посмотрят на карнавал. Он исчез в аптеке и появился с длинной желто-красной палкой из пластика, которая сужалась к концу, на палку была нанизана голова Микки Мауса. Максим нажал кнопку на рукоятке, лампочки внутри нее начинали светиться.

— Это чтобы не потеряться.

Максим говорил громко, почти кричал, но гул человеческих голосов перекрывал его голос. Из-за угла появился духовой оркестр, какие-то мальчишки, одетые во фраки. Дирижировал взрослый дядя в костюме вампира. Оркестр прошел мимо.

— Я подниму эту штуку над головой, а вы не спускайте с нее глаз, — крикнул Максим. — Ищите везде только этот жезл, а не девочек в бикини. Всем понятно?

Максим пошел вперед, Разин и Сидорин гуськом за ним. Улица была широкая, тротуары затоплены людьми, встретить тут кого-то трезвого задача не из легких. Все кричали, но никто никого не слышал, все хотели веселиться дальше, но, кажется, тот уровень, когда веселья было уже через край, а дальше начинается что-то мутное и темное, уже остался позади. По проезжей части в сторону центра друг за другом ползли трактора на колесном ходу и трехосные тягачи, они тянули платформы, на каждой из которых происходило что-то вроде представления. На ближней платформе установили человеческую голову в черном цилиндре высотой в три этажа, похожую на президента Линкольна, он выпускал дым изо рта и носа, и даже из ушей, а на открытой площадке рядом с его ухом танцевали загорелые девчонки в купальниках.

Иногда кто-то с платформы кидал в толпу горсть-другую бутафорских монет, отчеканенных именно к празднику, или разноцветные бусы. Люди внизу останавливались, тянули вверх руки, стараясь схватить добычу. Разину повезло, он стал обладателем бус и парочки монет размером со старинный серебряный доллар, только вместо Свободы со знаменем США тут была голая женщина.

Мимо прошли две красотки, прикрывшие наготу приклеенными к коже маленькие кусочки золотой мишуры, девчонки только вышли из бара и теперь решали, куда сворачивать, на скользкую дорогу греха или на столбовую дорогу трезвости. Конечно, трезвость прекрасна, но только не в эту ночь, когда весь город купается в грехе, к тому же сегодня мужчины необыкновенно щедры. Девчонки свернули в ресторан «Красный перчик».

Максим Наумов, чтобы немного перевести дух, взмахнул Мики Маусом и остановился возле уличного прилавка, где страждущие могли утолить жажду. Продавец вертелся, как мартышка в зоопарке, но везде поспевал. Наумов заказал три двойных текилы «патрон» без соли и лайма, которая прошибает даже самых крепких парней. Рядом с прилавком играл джазовый квартет, в криках и общем гомоне мелодию нельзя было услышать, она лишь слабо угадывалась. С неба летели цветные огоньки салюта.

— Ну что, с прибытием? — Максим Наумов поднял рюмку.

— За свободу, — страшным голосом ответил Артем Сидорин.

— Будьте осторожны, — крикнул Наумов. — Каждый день праздника тут убивают парочку туристов. Как правило, режут насмерть.

Разин тоже хотел что-то сказать, но его незакаленный голос, как воробьиный писк, никто не услышал. Тронулись в путь в том же порядке, гуськом, так легче пробиться через толпу. Теперь шагалось легче. Они миновали еще несколько кварталов, людей становилось все больше, хотя тротуары и так были битком забиты. Вечер выдался жарким и душным, пахло потом и дешевым вином. Взрывались фейерверки, играли оркестры, с неба сыпались разноцветные монеты, бусы и детские игрушки. Двигались тягачи, а с ними платформы с разными разностями. Трое полицейских на лошадях смотрелись, как игрушки из папье-маше, они не могли противостоять движению человеческого моря.

На одну из платформ водрузили голову Бахуса, выглядывающего из виноградных листьев, Бахус был настолько пьян, что казалось, сейчас он отрыгнет свое пойло и утопит в нем половину городского народонаселения. Теперь, похоже, к гулянке присоединился весь город, и ничем хорошим это не кончится, возможно, Новый Орлеан сгорит в этом адском огне или, пропитанный взрывоопасным спиртовым духом, взорвется с космической силой, разлетится на мириады огоньков, превратившись в фейерверк, огромный, какого еще не видело человечество, и улетит далеко в чужую галактику.

Обернувшись, Максим Наумов помахал жезлом, показывая, что они поворачивают налево.

— Уже скоро, — крикнул он.

* * *

Они оказались на Бурбон стрит, где по ночам красоток, светлого пива, рома, текилы и живого джаза на один квадратный метр было больше, чем где бы то ни было в городе или даже в целом свете. Ходили туристы, обвешанные бусами, люди в масках и карнавальных костюмах. Работали ресторанчики, кофейни и стриптиз-бары. Постояльцы гостинец, уже изрядно навеселе, стояли на общих балконах, опоясывающих на уровне второго и третьего этажа, пили вино, кидали пешеходам монеты, бусы, а иногда майки с похабными надписями, — и орали благам матом.

Это Французский квартал, где все сооружения, даже одноэтажные домишки — памятники истории. Здания здесь не строили выше двух этажей, и только нескольким доходным заведениям, уже существовавшим с тех времен, когда никакие законы еще не были написаны, разрешили сохраниться в первозданном виде — четырехэтажными. Со временем скромные доходные дома превратились в дорогие гостиницы.

Разин заметил парочку туристов, занимавшихся сексом на противоположной на балконе. Он остановился на секунду с поднятой головой, на нос, лоб и щеки упали несколько капель красного вина, — хорошо еще что вина, а не другой жидкости, — решил он, — и поспешил выйти на открытое пространство. Максим Наумов нашел место, где дома расступались, оставляя свободный квадрат пустого пространства, мощеного булыжником, здесь установили бронзовые памятники трем знаменитым джазменам, из которых Разин узнал только Луи Армстронга, среди памятников воткнули столики и стулья для посетителей. Они расселись вокруг стола, Максим заказал светлого пива и двойную текилу, а на закуску одно из креольских блюд, — красную фасоль с мясом и специями. Они без лишних слов поели, выпили, а потом сидели и курили, слушали музыку и ни о чем не думали.

Наконец Максим Наумов посмотрел на часы и сказал:

— Все, парни, вечеринка закончилась. У меня еще встреча, а потом в порт…

— Ты же сказал, что доведешь до места, — сказал Разин.

— Твой стул — это и есть то самое место. Теперь вы топаете вверх по Бурбон стрит. С каждым шагом народу будет становиться меньше, а темноты больше. Вам порядка двухсот метров строго на север. Синий седан, на переднем бампере наклейка «Пеликаны». Это местный бейсбольный клуб. Если Казакова не будет, подождите полчаса. Если он все же не появится, Сидорин помнит козырной телефон, там вас всегда ждут. Инструктаж окончен. Руки жать на прощание не будем. Это чужой, не здешний обычай.

Максим Наумов поднялся и, не оглянувшись, двинул обратной дорогой. Судя по ленивой походке, уходить ему не хотелось.

Глава 13

Вдвоем они дошли до темного перекрестка, на левой стороне стоял двухдверный Шевроле Монте-Карло, синий, с наклейкой на бампере. Водителя на месте не было. Минут через десять из мрака южной ночи соткался Игорь Казаков в вискозной рубашке с картинками ракушек, светлых брюках и белых мокасинах с золотым узором. За последние две с половиной недели он загорел и похудел, от него пахло одеколоном, к нижней губе приклеилась тлеющая сигарета.

— Привет, путешественникам, — сказал он и залез на водительское сиденье. — Поздравляю с прибытием.

Разин сел сзади, Сидорин рядом с водителем.

— Ну, пока вы отдыхали, мы тут вели наблюдение за Бертой, любовницей Стивена Мура. Напомню, Мур — это тот самый парень, который был нашим штатным агентом и приглядывал за Сосновским, пока тот мухлевал в ювелирных лавках. Они втихаря подружились и убежали с разницей всего в несколько дней. Эх, сейчас хочется стихи девушкам читать, а не за Муром следить. Под этим небом становишься немного поэтом.

— Да, такая ночь, что без этого нельзя, — кивнул Сидорин. — В Москве сейчас холод собачий, снег…

Казаков достал из бардачка пачку фотографий.

— Вот, полюбуйтесь на этих красавцев. Берта Круз, она по матери мексиканка, и Стивен Мур. Фотографии сделаны на пляже в Санта-Монике. Фигурка у девочки самое то. Позавчера ночью Стивен звонил Берте домой. В этот раз нам удалось услышать разговор полностью. Стив обещал появиться послезавтра. Он часто меняет решения, поэтому есть шанс, что он нагрянет этой ночью, когда Берта вернется со смены. Ваша задача ждать Мура у дома, где живет его девчонка. Мур нам нужен живым, чтобы был в сознании и мог говорить.

Казаков отвинтил пробку стальной фляжки и пустил ее по кругу и сказал:

— В нашей группе работают Гектор Гонзалес, он с Кубы. Учился в Москве в институте Патриса Лумумбы, там его и завербовали. Он специалист широкого профиля. Прошел трехгодичную спецпрограмму в школе сто один. Эдвард Стрейт — боевик из Ирландской республиканской армии. После развала Советского Союза финансирование ИРА прекратились. Боевики закопали оружие и вернулись в лоно мирной жизни. Семья, дети, геркулесовая каша и прочие вечные ценности… Но не всем парням нравится геркулесовая каша. Стрейт как раз из таких. Его используют как боевика с большим опытом, хорошего оперативника. Сейчас они оба находятся возле служебной стоянки в аэропорту. Когда Берта в два ночи закончит смену, они проводят ее до дома. Завтра все мы будем там. Ждать Стивена Мура.

Казаков замолчал, наблюдая за белкой, выскочившей на перекресток. Белка встала на задние лапки и замерла, словно внимательно слушала Казакова и не хотела пропустить ни единого слова.

— Что-нибудь еще? — спросил Сидорин.

— Еще? — Казаков почесал затылок. — Еще есть парень Сергей Дегтярь — наш связной и шифровальщик. Если что, на него можно рассчитывать. А сейчас… Вы пройдете квартал, увидите зеленую Шевроле Импала, она ваша. Адрес в бардачке. Там автомобильный атлас и кусок бумаги, где все нарисовано. Первая задача — осмотреться, все видеть, но ничего не предпринимать. В бардачке Импалы мобильный телефон Моторола, — прямая связь со мной. В сумке под сиденьем два пейджера и коротковолновые рации для связи друг с другом. Еще там конверт с вашими водительскими правами. В багажнике оружие и патроны. Старший группы — Сидорин. Все.

Разин и Сидорин вышли из машины. Где-то рядом бушевало веселье, звуки джаза и разрывы петард наполняли ночь жизнью. Все это будет продолжаться до утра.

— Эй, слушать сюда, — крикнул Казаков. — Сегодня пьяных водителей полицейские не останавливают, только трезвых. Трезвый водила в пьяном городе — это подозрительно. Все. Теперь инструктаж окончен.

Казаков рванул с места, подняв тучу пыли.

* * *

Зеленая Шевроле Импала была похожа на здорового крокодила. Разин сел за руль, вытащил из бардачка атлас, полистав его, нашел листок с рисунком и сказал, что дорога знакомая, когда-то он был в этих местах, юг Америки так устроен, что тут ничего не меняется. В сумке под сидением нашли два бумажника, в каждом удостоверение личности, карта социального страхования и по пятьсот долларов крупными и мелкими купюрами. Проверили связь. Рациями можно пользоваться только в крайнем случае, они потрескивали при включении, а потом начинали шипеть. Мобильный телефон был заряжен и работал.

По дороге они остановились у павильона, где продавали всякую всячину: уцененные сувениры, выпивку, мороженое и подержанную одежду. Рубашки и брюки были развешаны на вешалках, эта экспозиция занимала половину торгового зала. Сидорин откопал шорты, черную майку и жилетку с таким количеством карманов, что в них можно было распихать содержимое чемодана. Разин нашел летние брюки табачного цвета, темную куртку и отличные сандалии с верхом из натуральной кожи.

Довольные покупками, они проехали милю, остановились на обочине, где под фонарем стоял контейнер для мусора. Бросили туда пакет со старой одеждой, за исключением морской фуражки Сидорина. Тут под фонарем на пустой дороге, — хорошее место, чтобы открыть багажник и посмотреть оружие. Они увидели чемодан, в нем несколько пистолетов и коробки с патронами. Отдельно, в темном углу, завернутое в плотную бумагу, лежало укороченное помповое ружье Ремингтон двенадцатого калибра. Сидорин долго копался с пистолетами и рассовывал патроны и обоймы по карманам жилетки.

Разин взял то оружие, которое хорошо знал: Кольт Коммандер под патрон Парабеллум европейского девятого калибра. Какое-то время они сидели в машине и думали об одном и том же, что недавний вояж на корабле оказался очень приятным, за исключением той драки. В каюте можно было спать, сколько душе угодно, там неплохо кормили, а вечера за картами и рюмкой пшеничной водки пролетали незаметно. Хотелось вернуться в каюту и провести там хотя бы еще одну ночь.

* * *

Проехали еще мили полторы или около того, оказались в каком-то пригороде на темной дороге, свернули направо, до цели оставалось пять минут, но тут Сидорин стукнул кулаком по коленке и сказал:

— Мы возвращаемся, поворачивай.

Разин развернул машину и поехал в обратную сторону. Сидорин, одолеваемый мыслями, поерзал на сидении и сказал:

— Рядом с той барахолкой есть лавка «Сердце красавицы». Всякие сексуальные безделушки, которые… Чего тут объяснять… Делают досуг более насыщенным.

— У тебя остались силы? Ну, поздравляю.

— Нет, я серьезно, — сказал Сидорин.

Он рассказал историю, похожую на анекдот. Когда он служил в Москве, задача была в составе оперативной группы приглядывать за агентами ЦРУ, которые работали под дипломатической или журналистской крышей. Наблюдение было таким плотным, что американцы не могли вырваться ни на минуту, и это портило им жизнь. Скажем, из Вашингтона приказали забрать или передать посылку агенту или связнику, — задача не самая сложная, рутинная, но сначала надо было отвязаться от слежки, а это было непросто.

Тогда американцы придумали одну остроумную комбинацию с надувными куклами из секс-шопов. Выглядело все это так: вечером машина с двумя дипломатами выезжала из посольства, за ней следовали две машины с оперативниками КГБ. Американцы доезжали до Марьиной Рощи, там было полно старых домов, темных переулков. В одном месте, которое заранее облюбовали, их машина делала крутой поворот и на шесть секунд, пока поворачивала, попадала в слепую зону, недоступную для наблюдения.

Шесть секунд — это крохи, что успеешь за это время… Когда машина снова оказывалась в зоне видимости, ничего не менялось: водитель сидел на своем месте, рядом с ним пассажир. Машина следовала к посольству и заезжала в ворота. На самом деле пассажир выскакивал и прятался в подъезде в то время, когда посольская машина находилась в слепой зоне. Водитель наполнял куклу воздухом и надевал ей на голову шляпу… Внутри каждой куклы — капсула со сжатым воздухом, чтобы ее надуть, требуется всего три секунды. Еще две секунды — чтобы надеть на голову шляпу или кепку. Производитель куклы правильно рассчитал: клиенту не понравится ползать по кукле с насосом и искать дырочку, поэтому придумали быстрое надувание. Американцы прокололись на том, что куклы пару раз лопались, — слишком тонкая резина.

Они остановились у магазинчика «Сердце красавицы», Сидорин зашел внутрь и вскоре вернулся с двумя кокетливыми розовыми сумочками. В магазине подержанной одежды он купил какие-то тряпки. Не надувая кукол, разложил их на заднем сидении, засунул руки в рукава купленных курток, активировал контейнеры со сжатым воздухом, — и вправду, куклы надулись за три секунды.

— Жалко, что они сидеть не умеют, — вздохнул Сидорин. — Только стоят или лежат. Ну, в темноте кто увидит…

Он спрятал лица кукол за поднятыми воротниками. Натянул каждой на голову бейсболку, теперь лицо куклы нельзя было увидеть ни сбоку.

— Зачем все это? — спросил Разин. — Ты хоть объясни…

— Объяснять долго. Сам поймешь.

* * *

Местечко, где жила Берта, оказалось вполне симпатичной городской окраиной. Дома были построены давно, постепенно они обросли какими-то пристройками и сарайчиками. Сидорин побаивался собак, а здесь злобного собачьего лая не было слышно, — это хорошо, — подумал он, — значит, всех местных собак уже съели крокодилы.

— Занятное местечко, — сказал Сидорин. — Настоящая девственная Луизиана. На ужин здесь можно попробовать крокодилий стейк.

В начале улицы попалось озеро, заросшее высокой травой, из воды торчали несколько серых кипарисов с голыми, без коры, стволами, со стороны они казались мертвыми, давно высохшими, на ветках болталась какая-то пакля, будто развешенная на просушку. Поехали дальше, тут были фонари на деревянных столбах, силуэт дороги и домов скорее угадывался, чем был отчетливо виден.

Разин ехал очень медленно, осматриваясь по сторонам. Машин возле домов почти не было, сплошных заборов тоже, кое-где низкий штакетник, из-за которого торчали макушки деревьев или кустов с крупными белыми цветами. Справа пивная «Подкова», которая еще работала. Через витрину видно, как внутри за длинным столом пьет пиво парочка посетителей и еще один устроился за стойкой. Рядом винная и продуктовая лавка с табличкой «открыто» на двери. Наверное, во время праздника хозяин ждал наплыва посетителей, но любители выпить уже выполнили программу и теперь спали.

Глава 14

Разин остановил машину под деревом, света в салоне не включал, посветил фонариком на книжечку дорожного атласа и рисунок, кажется, попали в точку. У этой улицы путаное название, дом Берты Круз наискосок через дорогу от «Подковы». На листке красной ручкой нарисована пивная и магазинчик, через улицу прямоугольник, на нем имя Берта Круз. Дом, был обшит досками и покрашен в белый цвет, наверху мезонин, внизу летняя веранда, висит гамак. Света нет ни в одном окне. Чуть дальше по улице стоял темный седан, он казался пустым.

— Слишком открытое место, — сказал Сидорин. — Светло от бара и фонаря. Нас видят все, а мы никого.

Разин поехал вдоль улицы, свернул на пустырь и остановился. Одну из кукол пересадили на переднее пассажирское сидение, вторую оставили сзади. Сидорин сказал, что подойдет к дому Берты с другой стороны, чтобы осмотреться, в это время Разин должен войти в «Подкову», оттуда через большую витрину виден дом Берты. Сидорин ушел, Разин вылез, открыл багажник, вытащил из оберточной бумаги укороченное помповое ружье Ремингтон, приклада у ружья не было, только пистолетная рукоятка, ствол короткий. Он зарядил ружье шестью патронами, хотя больше двух, как правило, не требуется. Уменьшил длину ремня, повесил ружье на правое плечо стволом вниз, надел куртку, она была велика размера на полтора и длинновата, — скрывала ружье и не стесняла движений. Он опустил в карман горсть ружейных патронов и залез в машину.

Некоторое время он плутал в темных лабиринтах поселка, пока не нашел дорогу. Остановился метрах в десяти метрах от дома Берты, с ее стороны. Темная машина, недавно стоявшая здесь, уехала. По-прежнему светила вывеска «Подковы» и магазинчика продуктов. Было тихо, но со стороны города доносились неясные звуки, будто там стреляли из пушки, пахло болотной застоявшейся водой. Он посмотрел на кукол, на ближней поправил бейсболку, поднял стекла и вылез из машины.

* * *

В пивной Подкова в нос шибало кислым пивом. Длинный стол разделял зал надвое, в дальнем конце, где туалеты, стояла парочка игральных автоматов и биллиардный стол. Все посетители, как по команде, повернулись к Разину, когда он вошел. Двое парней, сидевших за столом, оборвали беседу и стали следить за чужаком, будто соскучились.

Барная стойка была длинной, за ней к самому потолку, куда без стремянки не доберешься, поднимались полки, заставленные бутылками. Эти полки, перегородки и ниши между ними были облицованы латунью, позади вмонтировали зеркала, потускневшие от времени. Вся эта сложная конструкция блестела и переливалась всеми цветами даже при тусклом освещении. Разин подумал, что заднюю стену бара не отличить от церковного иконостаса, только бутылки надо поменять на иконы и пустить за стойку попа с кадилом.

Здоровенный мужик в желтой куртке и черной ковбойской шляпе, сидевший у стойки, молча кивнул Разину, а бармен, старик с пегой спутанной бородкой и черными, как бусины глазами, спросил:

— Какая нелегкая занесла, сынок?

Разин опустился на край высокой табуретки так, чтобы куртка, мешковатая, из грубой ткани, не задиралась вверх, а прикрывала ствол ружья. Бармен споткнулся на ровном месте и, чтобы удержать равновесие, схватился руками за прилавок и выругался. Могло показаться, что и он время от времени пропускал рюмку и к концу дня нагрузился по самую ватерлинию. На самом деле на полу между задней стеной и прилавком лежал мужчина с тремя пулями в груди. При жизни почти он двадцать лет был хозяином этого заведения, но буквально час назад с расстояния в шаг ему трижды выстрелили в грудь, убив первой же пулей, которая разорвала сердце.

Мертвеца обернули в синюю плотную скатерть с кистями, положили на бок и затолкали под узкий прилавок, места там было немного, пришлось постараться. Другого варианта все равно не найти: таскать окровавленный труп по залу, когда все видно с улицы, было глупо и опасно. И все бы прошло гладко, но перед появлением Разина, равновесие нарушилось, и мертвец вывалился из своей ниши и распластался на спине. Левая голая рука легла так неудачно, что не давало старику, игравшему роль бармена, шага ступить, он уже много раз споткнулся и чуть не упал. Дело осложнялось тем, что пол, залитый кровью вперемежку с пивом, которое сочилось из поврежденной резиновой кишки, был очень скользким. Но хуже всего — эта проклятая рука. Старик отпихивал ее ногой, но рука почему-то возвращалась на прежнее место, будто покойник норовил схватить своего убийцу за штанину и доставить прямо в ад.

— Какая сила занесла? — Разин поскреб затылок. — Мне один человек сказал, что на месте «Подковы» построили Макдональдс. Вот я мимо проезжал, думаю, дай-ка заверну и проверю. А вдруг врут? Смотрю: «Подкова» на месте.

Парни за столом одобрительно засмеялись. Бармен снова споткнулся, но устоял и даже улыбнулся. Человек в комбинезоне изобразил что-то вроде улыбки, хотя, кажется, был уже не в том состоянии, когда понимают шутки.

— Тебя как звать?

— Реймонд, ну, просто Рей, — ответил Разин.

— И откуда ты прибыл? — старик, прищурив глаза, внимательно разглядывал гостя. — Смотрю, загар у тебя не здешний.

— Из Южной Африки.

— Путешествовал? — старик страдал любопытством.

— Работал, в транспортной конторе. Перевозили медные окатыши с комбината в порт.

— Говорят, там места красивые.

— Красивые, — кивнул Разин, не бывавший в Африке. — Даже солнце светит по-другому. Особенно вечером.

— И много деньжат огреб, сынок?

— На пару бутылок хватит. А больше мне и не надо.

Бармен тряхнул бородой, засмеялся и спросил, что гость будет пить. Разин выбрал двойной бурбон и бутылку Будвайзера.

— Будвайзер? — бармен скорчил такое лицо, будто сейчас его вывернет наизнанку. — Не поминай здесь эту дрянь. Будвайзер в наших краях пьют только по приговору суда. У нас один сорт, — местное пиво, светлое. Почти как материнская слеза… Так-то, сынок.

Бармен поставил на стойку стакан и налил двойного бурбона. Разин, у которого горло давно пересохло, а в груди ощущалась странная дрожь, открыл рот, влил в него выпивку и вытер губы ладонью. Так быстро, в один глоток, здесь не пьют. Посетители переглянулись. Разин показал на стакан, бармен наполнил его и придвинул посетителю вазочку с арахисом. Разин рванул вторую порцию, выложил на стойку пачку сигарет, закурил и снова показал пальцем на пустой стакан. От такого зрелища даже ковбой в немного протрезвел. Разин поднял стакан и ловко опрокинул его в рот. Бармен побледнел, ковбой снял шляпу. Парни за столом сказали «вау». Старик взял чистую кружку, шагнул к крану, неудачно поставил ногу, и опять чуть не грохнулся. Он оперся на прилавок локтями, перевел дух и закурил.

* * *

За приоткрытой дверью подсобки с табличкой «только для сотрудников», стояли два мужчины средних лет и прислушивались к разговору. Один из них держал в правой руке резиновую грушу, наполненную свинцом. Второй был вооружен полуавтоматическим пистолетом Кольт сорок пятого калибра. Оба готовы были действовать, но команды тут отдавал старик. Так повелось, что он уже давно подгреб под себя большие дела и позволял играть только по своим правилам. Впрочем, дело не в старике, дело в том, что ему доверяли большие люди — это главное. Сейчас все шло хорошо, даже лучше, чем можно было представить. Старый конь, как всегда, медленно, но верно доведет начатое до конца и не испортит борозды. Нужно лишь запастись терпением.

В углу за спиной мужчин что-то забурлило, будто закипела вода в чайнике с открытой крышкой. Там между ведром и двумя швабрами сидел мужчина с дыркой в животе и простреленной головой. Его звали Генри, он выполнял в пивной разную работу, обслуживал посетителей, если те садились за большой стол, принимал товар, мыл полы и туалеты, когда заведение закрывалось. Примерно час назад, почти одновременно с барменом он получил два ранения. С тех пор сидел здесь в углу в луже собственной крови, вроде, уже не живой, но почему-то еще не мертвый. Пуля, задев голову, прошла по касательной, оторвала верхнюю часть уха и содрала кожу, обнажив кость черепа.

В ту минуту, когда Разин заходил в бар, Генри вдруг поднял голову и внятно икнул. Он посмотрел направо и налево и снова повесил голову на грудь. И так уже почти час: он не умирал и ухитрялся издавать странные звуки. Время упустили, теперь их мог запросто услышать Разин, но что делать в такой ситуации, как все это кончить незаметно, тихо, мужчины решить не могли. Наконец тот из них, который держал в руке резиновую грушу, вытащил нож и шагнул в угол. Другой мужчина схватил напарника за рукав и силой дернул на себя, — он хотел сказать, что раненый может закричать и все испортить, но промолчал, только беззвучно зашевелил губами. В эту секунду швабры повалились на пол, а раненый, словно проснулся, и громко застонал.

— Чего там у вас? — Разин показал пальцем на служебную дверь.

— Там Генри пол моет, — не задумываясь, соврал старик. — Такой увалень. Все опрокинет, все разольет. Давно его гнать пора.

— Кажется, там кто-то стонал…

— Нет, это Генри так поет, когда работает. Песни напевает. Он знает много старинных песен, местных.

— Понятно, — кивнул Разин.

— А ты, я смотрю, лихо пьешь, — старик перевел разговор на другую тему. — Значит здоровье в порядке. Мои поздравления. Кстати, я сам по этой части не промах. Бывает, что к вечеру уже штормит. Если с нашими парнями не выпьешь, они обижаются. А каково мне, старику? Нет, они обо мне не думают. Одна местная ведьма, которая практикует черную магию вуду, говорила, что я кончу циррозом печени.

— Что ж, это профессиональный риск, — кивнул Разин. — Нелегкая работа. Пора бы на отдых.

— Нет, я отдыхать не умею, — сказал старик. — Для меня нет ничего хуже безделья. Я с детства работаю. Разными делами занимался. Что только не делал. То здесь, то там… Много дел наворотил.

* * *

Бармен тяжело вздохнул, мол, да, такая у него работа, что и врагу не пожелаешь, — и бросить нельзя. Он сказал «минуточку», прошагал до конца прилавка и скрылся за дверью в подсобке. Старик прошел вдоль ряда коробок, свернул в крошечный закуток, где поместился письменный стол и груда бумаг. Сел в кресло, снял трубку и набрал номер телефона Берты Круз. Он точно знал, что сейчас, буквально в эту минуту его звонка там очень ждут. Трубку снял человек, всегда говоривший очень тихо, почти шепотом.

— Он приехал, — сказал старик и повторил то же самое другими словами. — Этот русский у нас. Правда он утверждает, что он прямо из Африки. Да, с юмором парень. Он уже почти готовый, так быстро накачался бурбоном… И теперь его можно голыми руками… Даже без перчаток.

— А это точно он? — прошептала трубка.

— Я не ошибаюсь, — старик прикурил сигарный окурок. — Особенно в таких делах.

— Ну и славно. Тут на дороге стоит машина, на которой приехал этот русский. В ней еще двое сидят. Один спереди, другой сзади. Чего с ними делать?

— Чего делать? — старик задумался на мгновение, затянулся сигарным дымом. — Кончайте их. Нам нужен только этот. Но не торопитесь. Такое дело… Тут нельзя ошибиться.

Старик положил трубку на рычаг и вернулся на свое место за стойкой.

Глава 15

Разин понимал, что в баре происходит нечто странное. Эти двое парней за столом, поздние посетители, не похожи на местных, и детина в ковбойской шляпе тоже не из этих краев, у него нет южного акцента, он говорит, как житель Нью-Йорка. Но подозрительнее других вел себя бармен, который был трезвым, но хотел казаться пьяным, так хотел, что на ногах не стоял. Когда Разин полез в брючный карман за носовым платком, двое парней напряглись и убрали руки под стол, а ковбой, сидевший через два табурета от него, сунул руку за пазуху.

Похоже, тут все вооружены, они кого-то ждут, а Разин пришел не вовремя. Или всему виной этот праздник: когда весь день что-то стреляет и взрывается, хочется и самому выстрелить. В Его положении лучше всего просто встать и уйти. Он поднялся и сказал, что забыл в машине деньги.

— За счет заведения, — бармен нацедил пива и поставил кружку на стойку. — Мы, южане, гостеприимные люди. Скоро ты это поймешь. Ты сам-то откуда?

— Из Пенсильвании.

— Далековато, — старик стоял на руке трупа и держался за прилавок. — Я так понимаю, ты к девушке приехал… Наверное, к нашей красавице Берте?

— Что за Берта?

— Ну, наша королева красоты. Ее еще в старших классах школы выбрали королевой. Говорят, она скоро уедет с каким-то парнем. Дождалась своего принца. Хранила ему верность и ждала… Меня на романтические истории не купишь, но тут все разворачивалось на моих глазах.

Старик прервал рассказ, слез с руки покойного. Посмотрел вниз. Убитый бармен, плавая в луже крови, глядел на него снизу вверх и, старику казалось, подмигивал левым глазом, мол, — веселье еще впереди. Хотелось перекреститься. Старик отступил к барным полкам, шмыгнул носом, взял бумажную салфетку и смачно высморкался. Разин приметил, что одно из зеркал над верхним рядом бутылок было с поперечной трещинкой. Верхняя его часть, давно готовая упасть, была наклонена вперед и открывала глазу какую-то странную картину. За барной стойкой кафельный пол был залит то ли кровью, то ли краской. И в этой жидкости плавало что-то продолговатое, похожее на рыбу. Или на человеческую руку…

— Ты никогда Берту не видел? — спросил старик.

— Не доводилось.

Ковбой надел шляпу и сказал:

— Говорили, что она шлюха.

— Про красивых девчонок так всегда говорят, — ответил старик. — Просто от зависти.

Запикал пейджер, Разин вытащил его из кармана брюк и прочитал сообщение от Сидорина: «Уходи. Это засада». Разин сунул пейджер в карман и сказал:

— Мне пора. Друзья в машине ждут. Надо успеть в одно место.

* * *

Сидорин прошел к дому Берты задними дворами, тут не было заборов и собак, поэтому вечерняя прогулка оказалась безопасной. В одном месте он все-таки уткнулся в невысокую загородку, перелез ее и чуть не упал в пустой бассейн. Он продолжил путь, продрался через зеленую изгородь, отделявшую участок Берты от соседей, и оказался на подстриженном газоне заднего двора. Видимо, дом достался Берте по наследству, он был простой и старомодный, с двускатной крышей над мезонином, летней верандой со стороны улицы, была тут и пристройка гаража, подвал, в узких окнах которого горел свет.

Участок с задней стороны был пустой, перед домом разрослись какие-то жиденькие кусты. Сидорин постоял, стараясь убедиться, что он тут один. Подошел к дому, лег на землю и заглянул в окно. В кресле сидел мужчина средних лет и, положив ноги на круглый кофейный столик, смотрел телевизор. Человек был одет в клетчатую рубаху и узкие джинсы, заправленные в ковбойские сапоги из крокодильей кожи. На столике несколько бутылок пива. Мужчина позевывал от скуки и прикладывался к бутылке.

В углу комнаты на боку лежала девушка лет двадцати с небольшим, на ней была майка с коротким рукавом, разорванная на плече, юбка задралась почти до пояса, открывая взгляду довольно полные бедра и ягодицы в засохшей крови. Крашенные светлые волосы были спутаны и закрывали лицо, на плече татуировка цветка шиповника. Парни Казакова, которые сейчас дежурят на стоянку у аэропорта, могут не тратить время попусту, девушка больше не сядет в машину и не выедет со служебной стоянки. Судя по всему, смерть наступила пару часов назад. Как же все это могло случиться?

* * *

Возможно, ей позвонил Стивен Мур и сказал, что приехал раньше времени, так безопасней. Она договорилась с начальником смены и ушла, не замеченная своим сопровождением. Вдвоем со Стивом они вернулись к ней в дом, здесь любовников уже ждали. Стивен Мур со связанными руками лежал у стены, на нем был синий пиджак, штаны и нижнее белье с него стащили. На бедрах ножевые порезы, видимо, пробовали, острый ли нож. Его оскопили на глазах молодой любовницы. Наверное, перед смертью он открыл все, что знал, но это не спасло. Сидорин вытащил пейджер, размером в два спичечных коробка, серые буквы на желтоватом экранчике были едва видны. Набрал короткий текст и отправил сообщение Разину.

В комнату вошел другой мужчина и что-то сказал первому, взял пульт, выключил телевизор и погасил свет. Сидорин вскочил, добежал до угла и выглянул, — дверь в дом была закрыта. Возле дома росло собачье дерево, на нем, и на ветках, и на стволе, уже распустились крупные фиолетовые цветы. Он сделал несколько шагов к дереву, тому месту, где начинался откос, спускавшейся к дороге. Он спросил себя, чего вдруг эти двое так переполошились? Очевидно, один из них видел, что подъехала машина, водитель вышел и направился к пивной. Сидорин решил, что это хорошая позиция. Он стоял за деревом, в обзор попадала пивная «Подкова» и машина с надувными куклами в салоне.

Было слышно, как скрипнула входная дверь, чьи-то шаги на летней веранде. Двое мужчин осторожно спускались к Импале. Они вышли на бетонную дорожку, которая шла вдоль домов, приблизились к машине на расстояние четырех метров. Тот, что шел первым, вскинул руку с пистолетом и выстрелил в куклу на переднем сидении. Второй стрелок подошел ближе, он успел выстрелить дважды. Кукла на заднем сидении, издав странный пукающий звук, лопнула.

— Эй, — крикнул Сидорин. — Это моя машина…

Один из парней успел повернуться и поднять пистолет. Сидорин выстрелил первым, одну пулю пустил в живот, вторую в грудь. Человек, падая на спину, выстрелил в темное небо. Второй мужчина сорвался с места, он хотел забежать за машину и отстреляться из укрытия, но получил пулю в левое бедро. Он слышал, как хрустнула кость, а из дырявой штанины ударил фонтан густой крови, значит, задета бедренная артерия, и шансов выжить осталось не так много. Он упал за машиной, надеясь, что друзья, сидевшие в «Подкове», придут на помощь. Но в баре сначала раздались выстрелы, а вслед за ними что-то загрохотало, будто рухнул потолок…

* * *

Старик посмотрел на звонок, прикрепленный к прилавку, шагнул вперед приподнял руку, чтобы, звякнув, дать команду своим парням. Но в последнюю секунду Разин приподнял рюмку и выплеснул двойную порцию бурбона ему в лицо. Старик схватился за глаза и согнулся пополам. В правой руке Разина оказался пистолет, уже готовой к стрельбе. Он выключил предохранитель и дважды выстрелил в голову ковбоя, сидевшего рядом на табурете. Затем он выбрал самую трудную дальнюю цель, — парня, который сидел за столом ближе к двери. Разин выстрелил и не промахнулся, залепив пулю в лоб. Второй парень успел достать пистолет, но стрелять передумал, он ловко перевернул стол и спрятался за его толстыми досками.

Один из мужчин, стоявший за дверью, выглянул в зал из своего укрытия. Разин выстрелил ему в голову, но тот успел нырнуть обратно и запереть дверь. Разин положил пистолет на стойку, сбросил куртку. Он приподнял ствол ружья Ремингтон, взял на мушку дверь для персонала и выстрелил. Отдача была такой сильной, что Разин едва устоял на ногах и, по инерции, чтобы сохранить равновесие, отступил на пару шагов. Дверь разлетелась в мелкие щепки, заряд прошил ее, словно лист бумаги, и взорвался уже в техническом помещении, положив конец страданиям Генри и уничтожив там все живое. Сверху посыпались бутылки и зеркала, треснуло витринное стекло, по заведению поплыли клубы пыли.

От грохота заложило уши. Парень выглянул из-за перевернутого стола, трижды выстрелил наугад и промазал. Разин отошел к стойке, передернул затвор ружья, твердо уперся ногами в пол и выстрелил в перевернутый стол, превратив его в кучу щепок, разлетевшихся по сторонам, как горящие павлиньи перья. Разин сунул руку в карман, вытащил ружейный патрон и посмотрел его маркировку. Это не дробь и не картечь. Такие заряды используют специальные группы ФБР или Секретной службы при штурме укрепленных объектов, когда надо снести железную дверь или пробить дырку в бетонной стене. Из-за дыма и копоти першило в горле, Разин взял со стойки бутылку бурбона и сделал глоток из горла, — стало немного легче. Он отступил от прилавка, передернул затвор, дослав заряд в ствол.

— Старик, выходи, — сказал он. — Иначе убью.

Из-за прилавка послышался надсадный кашель. Старик, выбрался из-под груды битых зеркал и бутылок. В руке у него был пистолет. Ладони с внешней стороны и, главное, лицо были в порезах, кровь попадала в глаза, это делало невозможным прицельную стрельбу. Он отложил пистолет и полой разорванной рубахи протер глаза. Рядом лежал мертвый хозяин бара, он смотрел на старика и скалил зубы.

Разин отошел, приподнял ствол ружья и нажал на спусковой крючок. Заряд разворотил прилавок, сделанный из твердых сортов древесины, пробив в нем метровую дыру, повредил емкость с пивом и разорвал на куски мертвого бармена. Старик, оглушенный, но живой, выполз через эту дыру в зал. Его волосы дымились, а правая штанина горела. Пистолет потерялся в груде стекла. Разин подошел к старику, взял его за шиворот куртки, поставил на ноги и потащил к выходу. Он открыл дверь пинком ноги и оказался на темной улице. Кажется, вокруг не светилось ни одного окна, небо сделалось черным, звезды, а вместе с ними и луна, словно бутылки в баре, попадали на землю и разбились.

Глава 16

Разин видел, как вспыхнули фары, Импала тронулась с места, поравнялась с ним и остановилась. У нее отсутствовало заднее и оба боковых стекла справа, кукол не было видно. Разин открыл дверь, затолкал старика на заднее сидение и сел рядом. Сидорин рванул с места, на развилке свернул в сторону от города и пару миль мчался по пустой дороге, потом свернул направо, проехал по главной улице какого-то поселка, пролетел его, словно на крыльях, и остановился на выезде. Дед трясся мелкой дрожью, от него исходил запах кислого пива и подгоревшего мяса.

— Этот старик у них вроде старшего, — сказал Разин. — Он ранен. Не знаю, серьезно это или нет.

— Я его осмотрю, — сказал Сидорин.

— Не надо ничего, — сказал старик. — Я умираю.

Сидорин включил верхний свет и пересел назад, открыл пластиковую коробку аптечки. Разин занял переднее пассажирское кресло и включил фонарик. Сидорин стащил со старика куртку, взял из внутреннего кармана несколько бумажек и пачку денег, среди бумаг оказались две фотографии Разина. Сидорин располосовал ножом ткань рубашки и брюк, осмотрел грудь и ноги старика и молча покачал головой. Он перевязал кровоточащую рану на ноге, наложил жесткую повязку на руку, смазал ожоги мазью и вытащил из обеих щек старика кусочки стекла. Показал пальцем на рану в животе, из которой сочилась кровь, и сказал по-русски:

— У него там что-то глубоко сидит… Ну, кусок металла или стекла. И кусок — не маленький. Пальцами ничего не сделаешь, нужна настоящая операция в больнице. Но как туда попасть и остался ли там хоть один трезвый врач — это вопрос. Довезем мы его живого или нет, — неизвестно. Он уже потерял слишком много крови.

— Что мне ответить? — Разин пожал плечами.

— Ты не бог, что тут ответишь…

Старик полулежал на сидении, стараясь понять, о чем разговор, он не знал ни слова по-русски. Сидорин откуда-то достал старое полотенце, которым протирали машину, и прижал тряпку к ране на животе, чтобы уменьшить кровотечение.

Сидорин наклонился и сказал по-английски:

— Ты везучий, старый хрен. У тебя нет серьезных ранений. Так, одни царапины. Даже не думай о смерти. Если хочешь, я могу отвезти тебя в больницу. Но сначала поговорим. Ответь мне на пару вопросов. Если соврешь один раз, — все, разговор будет окончен. Понял?

Старик кивнул, в его мутных глазах, полных тоски и боли, блеснул живой огонек надежды.

— Кто вы такие и чего делали в баре и в доме той девчонки?

— Мы люди Джона Ковача. Это один гангстер из Нью-Йорка. Мы знали, что один русский антиквар украл много денег и золотых побрякушек. Я не знаю подробностей. Могу что-то объяснить… Но, честно говоря, сам не все понимаю.

— Ну, говори, как есть, что вспомнишь…

— Один ювелир имел с Джоном Ковачем общий бизнес. Я не знаю детали их дел, но факт, что ювелир сбежал и забрал долю Ковача. У нас были кое-какие зацепки. Мы вышли на человека, который помогал ювелиру. Это некто Стивен Мур. После всех передряг он отлеживался где-то на среднем западе. Кажется, у него дом недалеко от Канзас-Сити. Мы очень хотели поговорить с этим Стивеном, но в последний момент он сумел выскользнуть. Тогда мы стали следить за его девчонкой Бертой Круз.

— И она вам все рассказала за толстую пачку сотенных?

— У меня болит в животе, — сказал старик. — Прямо ножом режет.

— Я сделаю укол, — пообещал Сидорин. — Нет вопросов. У меня есть морфин. Но сначала закончим.

— Мне больно.

— После укола ты можешь вырубиться. Говори. Мы теряем время.

— Стивен Мур ничего толком не знал про деньги ювелира. Он сам был напуган. Он приехал за своей Бертой, хотел ее забрать и скрыться навсегда. Только мы его опередили. Он обещал приехать к Берте через пару дней, а приехал этим вечером. Мы потолковали и с ним и его девчонкой. Сделай укол, иначе я сдохну… Пожалуйста.

— На вот лучше, — Сидорин прикурил сигарету и сунул ее в рот старика. — Курни.

Старик сделал две затяжки и закашлялся.

— Не хочу, — сказал он.

— Значит, вы поговорили с Муром, как надо? Как следует поговорили? И ты уверен, что он не соврал?

— Он не соврал. Не сомневайся. Сделай укол…

Сидорин достал фото Разина и поднес близко в носу старика:

— А его вы откуда знаете?

— Ковач прислал из Нью-Йорка своего человека с этими карточками и сказал, что Стивеном Муром и его девчонкой не мы одни интересуемся. Из-за границы приедет человек, русский по имени Алексей Разин, который должен знать все. Ну, про золото и деньги. Известно, что покойный Мур и этот русский — старые друзья.

— Я о Стивене Муре слышал пару раз, но в глаза его не видел, — сказал Разин. — Насколько я помню, мы вообще не встречались. Мур человек Сосновского, но не мой.

— Пароход пришел в Новый Орлеан сегодня вечером, — продолжал старик. — Я был уверен, что этот Разин захочет увидеть девчонку и Мура, он обязательно придет. Он уверен, что Стивен Мур у Берты. Надо взять русского живым. Вывезти отсюда в одно глухое место. Ковач сам будет разговаривать с ним. Мы засели в доме Берты и в пивной. И русский пришел. Сделай укол, я больше не могу терпеть…

— Сейчас… Какой ты нетерпеливый. Откуда Ковач узнал про Разина? Ведь он все знал и даже фотографии где-то достал.

Старик не ответил, запрокинул голову назад и обмяк. Он был жив, острый кадык ходил вверх и вниз, когда он глотал воздух. Сидорин приоткрыл дверь и бросил в траву ветошь, пропитанную кровью. Он достал пузырек с нашатырным спиртом. Старик вздрогнул и открыл глаза.

— Откуда Ковач узнал про русского? — спросил Сидорин. — Ну, что судно с русским причалит в Новом Орлеане?

— Спроси что полегче. Мне об этом не рассказывают.

Старик снова тяжело застонал и потерял сознание. Сидорин оставил его, пересел за руль и проехал по дороге еще около мили.

— Больше от него ничего не добьешься, — сказал он.

* * *

Сидорин остановился там, где дорога достигала самой высокой точки, а затем круто спускалась вниз. За ноги выволок старика из машины, оставив его лежать поперек дороги, на самой середине. Видимость была слабой, до ближайшего фонаря ярдов двадцать. Задом он отогнал Импалу в придорожные заросли, остановился, выключил фары, габаритные огни и сказал:

— Пустить бы старикашку в то озерцо с крокодилами, чтобы всласть поплавал перед смертью. Освежился. Но это опасно. Тут этих крокодилов, как собак нерезанных. Не заметишь, как он, зараза, подползет сзади и ногу отхватит. У них ведь тоже вкус есть. Предпочитают молодое мясо старому. Хочешь глоточек?

— Откуда у тебя?

— Последняя бутылка польской водки. С нами приплыла.

Он сунул руку под сидение, достал бутылку, открутил пробку, сделал большой глоток и сказал:

— Даже закусить нечем.

— Так сойдет, — Разин глотнул водки и минуту сидел неподвижно, глядя на дорогу, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Нормально… Надо что-то делать с этой машиной. Сжечь или…

— Зачем? Может, еще пригодится.

Издали долетел звук работающего двигателя и музыки, приближалась какая-то машина. Разин смотрел на старика, лежащего на дороге, стараясь представить, что произойдет дальше. Судя по звуку, двигатель серьезный, похоже, это какой-то мощный пикап идет на высокой скорости. Наверное, водитель остановится, подберут старикашку и подбросит его до ближайшей больницы. Через пару недель дед выйдет оттуда на костылях и отпразднует новую встречу с жизнью. Вот только одна проблема: водитель пикапа, преодолев подъем и начав спуск вниз, не успеет заметить человека в этом месте, на самой высокой точке, — и не затормозит.

Старик, лежавший на спине, зашевелил руками, кажется, он хотел оттолкнуться от асфальта и присесть. Со второго раза попытка удалась, старик огляделся, стараясь понять, где он. Дальше все произошло слишком быстро, чтобы разглядеть все детали. Музыка заиграла громче, серый пикап в две с половиной тонны весом вырвался из темноты, как ракета, ударил старика в голову бампером и помчался дальше, будто ничего не случилось.

— Лучше бы его крокодил сожрал, — сказал Сидорин. — Впрочем, видел я и кое-что похуже.

* * *

Сидорин на прямых отрезках выжимал из машины все, что мог. Видимо, знал дорогу. Он объехал город справа по каким-то пустырям, за ними потянулись предместья, уже темные, спящие. Через полчаса они оказались у кирпичной постройки с двумя воротами и вывеской: «Покрышки, кузовные работы». Сидорин остановил машину, вышел и нажал кнопку звонка. Через минуту ворота открылись, появился мужчина в комбинезоне, видимо, хозяин этого заведения, и коротко переговорил с ночным гостем по-испански, но с таким акцентом, что Разин смог понять только пару слов: дерьмо и блядь. Было странное ощущение, будто этот человек не спал, он даже ночью дожидался клиентов.

Мужчина подошел к Импале, глянул на пулевые пробоины в дверях, заглянул в салон, полный стеклянной крошки и крови, покачал головой и что-то сказал. Разин с опозданием решил выйти и поздороваться. Хозяин едва заметно кивнул головой и ушел, но вскоре выехал из гаража на древней Хонде. Когда-то машина была красной, но с годами цвет менялся, теперь она стала морковной с каким-то ядовито желтым оттенком. Сидорин отсчитал деньги, отдал хозяину и пожал ему руку. Затем они перегрузили в багажник Хонды оружие и разные мелочи. Сидорин снова сел за руль и резко взял с места, кажется, по-другому ездить он не умел.

Машина оказалась довольно шустрой. Через некоторое время они подъехали к домику, по его фасаду разросся плющ, поэтому жилище было похоже на старинный склеп, где обитают духи. Сидорин загнал машину в гараж. Оттуда была дверь на кухню, внутри все было чисто, работал кондиционер, в холодильнике нашлась кое-какая провизия.

Глава 17

Разин проснулся, когда было светло, посмотрел на наручные часы: час дня. Он вышел из спальни и увидел, что в большой комнате расположились Игорь Казаков и Артем Сидорин. На кушетке у стены дремал рыжий парень, видимо, Эдвард Стрейт, тот самый боевик из Ирландской республиканской армии, про которого во время первой встречи поминал Казаков. С появлением Разина разговор оборвался. Казаков сидел на диване, водрузив ноги на кофейный столик и курил сигару. Он погладил усы и бородку и поздоровался, после прошлой ночи вид у него был помятый, а физиономия кислая. Сидорин стоял у окна, выходившего на задний двор, заросший кустами.

Казаков показал пальцем на Разина и сказал:

— За последние годы он всего один раз приехал в Штаты и мгновенно стал знаменитостью. Какой-то случайный старик, первый встречный из пивной, знает его имя и носит с собой его фотографию. Наверное, подписать у него хотел, но попал под машину… Если дальше так пойдет, поклонники за тобой будут толпами бегать и просить автограф. А твои фото опубликуют все здешние газеты. В разделе «Вооружен и очень опасен».

Сидорин сходил на кухню, принес пива и снова встал у приоткрытого окна. Казаков сделал глоток, достал из папки две фотографии и бросил их на стол:

— Можешь вспомнить, где, когда и кем были сделаны эти снимки? Посмотри внимательно.

Разин взял фотографии, бумага на краях расслоилась и немного пожелтела. Похоже, что снимал человек, который хорошо владеет камерой. На одном снимке Разин снят в полный рост, он стоит на какой-то улице у бордюрного камня, смотрит налево, видимо ждет, когда проедет машина, чтобы перейти улицу. На нем серое пальто и черные начищенные ботинки. Снимок хорошего качества, видны все мелкие детали, лицо в фокусе. На другой карточке он, одетый в однотонный свитерок, сидел в кожаном кресле со стаканом в руке, поза расслабленная, на лице полуулыбка. Никаких деталей обстановки не видно, только подлокотники и спинка кожаного кресла. На тыльной стороне нет печати фотолаборатории, бумага Кодак.

— Снимки времен моей командировки в Нью-Йорк, — сказал Разин. — Кто снимал, когда и зачем, — неизвестно. В то время я много ездил, встречался с людьми. У меня был знакомый фотограф. Но это, кажется, не его работа. Первый снимок, где я на улице, сделан без моего ведома. Сзади кирпичная стена, нет ни витрины, ни окон. Помню это пальто, я купил его где-то за год до того, как меня отозвали в Москву. И шарф, кажется, тогда же купил.

— Оставь карточки себе. Может, придет мысля. Слушайте: после вчерашнего, так сказать, мелкого происшествия в пивной «Подкова», нам надо бы свернуть бурную деятельность, забраться в норы и не выходить на улицу даже ночью. Это мое сугубо личное мнение. Хочу напомнить, что детали нашей разработки кроме меня знают четыре человека из руководства. Плюс еще двое — это московские шифровальщики. И вдруг… Вдруг вчера выяснилось, что многие здешние ханыги, завсегдатаи пивных и прочих злачных мест, тоже все знают. Вдобавок, в эту историю втянуты какие-то гангстеры из Нью-Йорка. Они тоже в курсе.

— Смешно, — сказал Сидорин.

— Смешно, — согласился Казаков. — Но хочется плакать. Так или иначе в Центре не все попадали в обморок. Уже ответ прислали. Они хотят, чтобы мы продолжили работу.

Казаков неторопливо, глоток за глотком осушил бутылку. Он скрестил ноги, лежавшие на столике, закинул руки за голову и продолжил:

— Если рассуждать по-простому, я вижу эту ситуацию так: есть некий человек, который знает, зачем мы здесь и что ищем. И про Алексея Разина тоже знает. Информация была продана каким-то гангстерам из Нью-Йорка, точнее, некоему Джону Ковачу. Люди Ковача были в курсе, что мы хотим перехватить Стивена Мура в Новом Орлеане, и нас обошли. Поболтали с беднягой Муром еще до нашего появления. Заодно уж, чтобы немного размяться, кастрировали его. И девушку убили. В этой шайке Разина считают великим экспертом по антиквариату, который знает больше Сосновского. В целом — симпатичная картинка получается.

— Ну а что ты думаешь: предатель среди нас? — спросил Сидорин.

— Вряд ли. Я скажу одну штуку, которую не должен говорить… Я слышал краем уха от одного большого человека, что последнее время есть утечки с самого верха. Знаешь, как бывает: сядут два генерала где-нибудь на даче в Завидово. Поедят, выпьют… Слово за слово. И распирает желание удивить старого приятеля. После этого разговора, который никто якобы не слышал, информация странным образом попадает в ФБР. Наших американских нелегалов арестовывают и отвешивают двадцать лет тюрьмы. Без права на досрочное освобождение. Я могу назвать имена, но вы их и сами знаете.

— Все, что сказано, может быть услышано, — кивнул Сидорин. — Нам еще везет. Если бы американцы работали лучше, если бы они быстрее шевелились, — вся наша нелегальная агентура, вернее то, что от нее осталось, давно бы сидела по тюрьмам. Меня удивляет одно: о Разине узнало не ФБР, а какой-то Ковач. Кто он? Черт знает…

— Подведем итоги, — сказал Казаков. — Из Центра приказ такой. Мы все разными маршрутами перебираемся в Нью-Йорк. Случайно или неслучайно сейчас там куратор нашей группы генерал-майор Константин Сергеевич Булатов. Официально он не числится в конторе, не сидит в Ясенево. Он занимает пост заместителя председателя Комитета по науке и технике Совета министров. И еще — он представляет нашу страну в ООН. С таким прикрытием Булатов может свободно ездить по миру, куда угодно, когда угодно… Сейчас он приглашен на международную конференцию в ООН, — какая-то говорильня про экологию. Булатов хочет встретиться с Разиным.

— Я его помню, — сказал Разин. — Мы вместе работали, сто лет назад.

Казаков положил на стол пухлый конверт и сказал:

— Тем лучше. Вот деньги на расходы. Не стесняйся, трать, сколько надо. Кстати, ты подбросил интересную мысль, пока плыл сюда на той ржавой лоханке, — проверить банковские счета людей, с которыми работал Сосновский. Деньги оставляют следы… И эти следы не так просто спрятать. У тебя есть человек в Налоговой инспекции некий Томас Фельдман. Пригласи его в ресторан и попроси об услуге. Скажи, что живешь в Амстердаме, у тебя туго с финансами, но остались должники в Америке. Беда в том, что прошло много времени, долговые расписки не сохранились. Ты не знаешь, кто из этих людей платежеспособен, а кто нет. Может быть, можно получить хотя бы часть долга. Попроси его выяснить, как сейчас живут люди, которые тебе задолжали. Ты составил список лиц, которые работали при тебе. Часть сотрудников давно уволилась, но кое-кто остался и при Сосновском.

Казаков дал Разину листок из блокнота и сказал:

— Первые восемь человек могут оказаться весьма зажиточными гражданами. Возможно, что кто-то из них за последние три-четыре года покупал недвижимость или дорогие машины. Может быть и по-другому: живут наши герои весьма скромно, а счет в банке шестизначный. Кстати, Фельдман по-прежнему работает в Налоговой инспекции. В его жизни мало что изменилось. Вот разве что развелся. О четырех первых кандидатах мы уже навели справки. Трое живут весьма скромно, а вот четвертый… Это некий Питер Нэш, с которым ты был знаком.

Казаков вытащил из папки три листка, сколотые скрепкой, и сказал, что эту справку можно взять с собой и почитать по дороге. Во время встречи с Булатовым не надо много говорить, он этого не любит, — от генерала зависит судьба будущей квартиры Казакова в центре Москвы, которую ему давно обещают.

— Постарайся быть умным мальчиком, — сказал Казаков.

— Я только этим и занимаюсь, — ответил Разин.

Напоследок Казаков сказал, что в отеле Нью-Йоркер, большом муравейнике в стиле арт-деко, Разина найдет помощник Булатова и устроит встречу. Напоследок Казаков сказал, что новый дорогой чемодан нужен обязательно. Люди с дешевыми чемоданами всегда выглядят подозрительно. Как будто они что-то хотят украсть.

* * *

По документам из мэрии Питер Нэш купил сарайчик на Лонг-Айленде, там была одна спальня и душевая. Интересно, где на Лонг Айленде, в этом заповеднике толстосумов, можно увидеть грошовые развалюшки… По адресу Нэша побывали люди из конторы, но, разумеется, никакого сарая не нашли. Сегодня в домике Нэша три ванных, столовая, комната отдыха, три спальни, на территории земельного участка гараж и бассейн.

В былые времена Нэш работал реставратором картин и икон, — Разин его хорошо помнил. Это был непримечательный мужчина среднего роста, лет тридцати пяти, неглупый парень, он читал книги по истории древних цивилизаций и собирал старинные монеты. Одевался неброско, ездил на недорогой машине и жил скромно. Он окончил колледж, где изучал живопись, но художника из него не получилось, из своих работ он мало что смог продать. Потом он посещал курсы повышения квалификации реставраторов в Бостоне, — заказов оказалось немало, но все какие-то мелкие, недорогие.

Несколько раз Нэш приглашал Разина к себе на ужин, квартира у него была в Куинсе в старом доме, довольно тесная, но можно было проводить время в общем дворике. Они жарили на гриле сосиски и свиные ребрышки, пили сухое красное вино. Мадлен, жена Нэша работала маникюршей. Это была яркая блондинкой с высокой прической, она следила за фигурой, изнуряя себя диетами, много болтала обо всем на свете и во всем на свете, по собственному мнению, отлично разбиралась. Когда Разин получал из Европы очередную посылку с картинами или иконами, которые имели явные дефекты, он обращался к Нэшу, и тот все приводил в товарный вид, брал недорого и работал быстро.

За последние годы у Нэша и его жены не умирали богатые родственники, от которых можно ждать хоть какого-то наследства. Мать и тетка Нэша давно ушли в мир иной и не оставили ему ничего или почти ничего. Об отце известно, что когда-то его содержали в государственном приюте для душевнобольных, но по прошествии нескольких лет его следы потерялись. У супруги Нэша богатой родни тоже не было, за исключением кузена некоего Дэниэла Моретти, но он был скуп и к тому же имел на иждивении четырех дочек, которым скоро замуж. Разин подумал, что надо бы покопаться в этой истории, выяснить некоторые детали внезапного обогащения реставратора.

По логике вещей дело было так. За какие-то услуги Нэш получил наличные от Сосновского, но плохо представлял, что с ними делать, тут помогла жена с ее кузеном. По бумагам, которые в городском управлении проверяли формально, Нэш купил у кузена жены дом, который якобы был маленьким и старым, а потом якобы своими силами сделал его ремонт, — и таким образом сэкономил на налогах. Теперь Нэшу не нужно было жарить ребрышки и сосиски в крошечном дворике, где вместо травы асфальт. В его распоряжении дорогущий гриль и большой газон, а дорога до океанского пляжа занимает не больше десяти минут. И еще одна деталь: прежним владельцем дома был кузен жены Нэша, господин Моретти, — хозяин трех заправочных станций, двух доходных домов, которые он сдавал в аренду, и еще стоматологической поликлиники. Около трех с половиной лет назад, продав дом и весь свой бизнес, этот тип уехал из Америки к себе на родину в Италию и возвращаться пока не хочет.

Нужно встретиться и поговорить с Нэшем, по-хорошему, без угроз, они же с Разиным бывшие коллеги и приятели, почти друзья. Можно сказать, что Разин работал в Европе и теперь вернулся, он давно хотел открыть новый бизнес, связанный с торговлей антиквариатом, начать с нуля. Эта версия не должна испугать реставратора, в ней нет ничего подозрительного, наоборот, все понятно и логично. Американский рынок больше европейского, Разин хочет заработать, потому что в Европе у него все сложилось не самым удачным образом, теперь пора провести работу над ошибками и наверстать упущенное. Разин спросит у Нэша о делах, они поболтают о прошлом, вспомнят общих друзей.

Разин завернул в хороший магазин и купил пару костюмов, сорочки, теплый плащ, свитер, ботинки и дорогой чемодан.

* * *

Разин прилетел в аэропорт имени Джона Кеннеди уже за полночь, аэропорт был пустым. Разин получил багаж, вышел к остановке такси, где не было ни единого пассажира. Люди шли к автобусам экспрессам, следовавшим в Манхэттен без остановок. С неба летели крупные хлопья снега и таяли на асфальте. Сколько же он здесь не был? Чертовски долго. Он сел в такси, путь до отеля «Нью-Йоркер» занял почти час. Это было место, где никогда не спали, в огромном фойе в стиле арт-деко, было полно посетителей.

Он направился к ближней стойке, когда какой-то мужчина, зазевавшись, толкнул Разина плечом и, вложив в его ладонь кусочек бумаги, растворился в людском водовороте. Получив ключ от номера, Разин поднялся на девятнадцатый этаж. Заперев дверь, он прочитал записку на английском: там был указан адрес и время встречи с генералом Булатовым, — послезавтра в семь вечера. Разин долго стоял у окна, любуясь вечерним городом, радуясь встрече с ним, этому вечному движению жизни, но на душе было неспокойно. Через пару минут он задвинул шторы, принял душ и лег в огромную кровать.

Глава 18

Разин вышел из гостиницы около полудня, дошагал до Таймс-Сквер, это место, как и прежде, оставалось самым многолюдным в городе, может быть, во всей Америке. Разин прибавил шагу и вскоре, свернув на одну из улиц, добрался до метро. На всякий случай покатался взад-вперед, и поднялся наверх там, где помещалось одно из отделений крупного банка, несколько лет назад он абонировал там депозитную ячейку.

В эти часа в отделении банка царила космическая пустота, у дверей за отдельным столиком сидел менеджер, белый мужчина лет тридцати, ничем не занятый, он, увидев в руках посетителя ключ от депонентного ящика, молча кивнул головой. Разин прошел через зал, свернув в закуток, одна стена которого состояла из квадратиков депозитарных ячеек. Открыв свою дверку, вытащил продолговатый пластмассовый ящик, поставив его на высокий столик, открыл крышку, посмотрел на пачки стодолларовых купюр, пролежавшие здесь несколько лет. Две пачки, стянутые резинками, положил во внутренний карман плаща, поставил ящик на место и запер на ключ.

Через несколько минут он сел в автобус и вышел возле небольшого продуктового магазина, там он выбрал два пакетика молотого кофе, пару шоколадок и большую металлическую коробку печенья с картинкой занесенного снегом городка. Наверное, эти коробки пылились здесь еще с Рождества. Вскоре Разин вошел в подъезд жилого дома и сказал охраннику, что он хозяин квартиры на четырнадцатом этаже, показал водительские права на имя Эрика Шварца и поднялся наверх. Квартира была все та же, небольшая с одной спальней и окнами, выходящими на Манхеттен. Вечерами было приятно смотреть на этот урбанистический пейзаж, залитый огнями.

О существовании этого гнездышка никто, кроме него, не знал, за квартиру Разин платил налоги, одно время сдавал ее через знакомого риэлтера, делал это не из-за денег, — потому что квартира, пустующая месяцами, а то и годами, может вызывать вопросы у соседей и менеджера. Несколько месяцев назад знакомый риэлтер скончался от инфаркта, с тех пор жильцов здесь не было. Одно время Разин хотел продать квартиру, но что-то его остановило, он сказал себе, что что денег на жизнь у него хватает с избытком, а жилье на Манхэттене быстро дорожает, с коммерческой точки зрения нет смысла резать курицу, несущую золотые яйца. Кроме того, еще неизвестно, куда повернет жизнь, возможно, что это убежище понадобится ему самому, — что ж, это была правильная мысль.

Он положил деньги в конторку, сварил кофе, открыл печенье и, включив телевизор, посмотрел городские новости.

* * *

На встречу с генералом Константином Сергеевичем Булатовым, назначенную на десять вечера, Разин отправился в семь часов. Он был уверен, что слежки за ним нет и быть не может, — никто не знал, что он в Нью-Йорке, не считая его группы, однако некоторые меры предосторожности не будут лишними. Он долго колесил по городу, спустился в метро, покатался в разные стороны на разных линиях, выходил из вагонов за мгновение до того, как двери закроются, и спешил по переходу на другую станцию. Он очутился в универмаге, где весь день шла распродажа трикотажа, посидел в кафе и оказался в нужном месте в назначенное время.

Это был старый высотный дом, мрачный, с желто-серым фасадом и двумя подъездами, выходившими на разные улицы. У восточного подъезда дрожал на ветру зеленый тент, спасавший от мелкого дождя, под ним курил мужчина в сером пальто и шляпе. Он бросил быстрый взгляд на пешехода, повернулся, открыл подъезд магнитным ключом и пропустил Разина вперед. Парадное поражало своими размерами. Пол был сделан из черно-белого мрамора, словно шахматная доска, чужой человек, вроде Разина, попав сюда, наверное, чувствовал себя пешкой, которой невидимый гроссмейстер, сидевший в полумраке, легко пожертвует ради какой-то понятной ему одному выгодной комбинации.

Потолок уходил куда-то в темноту, справа и слева на черных кубических постаментах стояли белые скульптуры, но верхнего света не было, горели всего два настенных светильника, поэтому Разин не разглядел, что это за композиции. По широкой лестнице они поднялись к лифтам, облицованным листами латуни, на них были отчеканены рисунки земли и солнца. Охраны здесь, видимо, не было, напротив лифтов помещалась стойка портье, за ней спал на стуле человек в бордовой ливрее и шапочке с золотыми нитями. По углам пара пустых диванов и кресел.

Они зашли в первый лифт, мужчина нажал кнопку шестнадцатого этажа и спросил:

— Меня зовут Павел. Нормально добрались?

— Да, все хорошо, — кивнул Разин.

— Тут в самом доме заблудиться можно, — сказал мужчина очень тихим голосом. — Я помощник генерала. Он вас уже ждет.

Они оказались в коридоре с салатовыми стенами и тусклыми светильниками. Мужчина вышел из лифта и свернул направо, потом налево, и снова направо. Было заметно, что дом обветшал, следят за ним плохо, ковровые дорожки вытерлись, местами потеряли свой цвет, краска на стенах потускнела. Павел остановился, открыл замок своим ключом, они оказались в прихожей с мраморным полом. Разин повесил плащ на деревянную вешалку и прошел по коридору в комнату. Здесь было много света и воздуха, высокие потолки, тяжелые гардины на окнах, старинный ковер с каким-то рыцарем на коне, в углу барная стойка.

На плюшевым диване сидел мужчина в светлой рубашке и ярком галстуке, он поднялся навстречу, Разин решил про себя, что Булатов мало изменился за прошедшие годы. Это был мужчина лет пятидесяти пяти с открытым приятным лицом, ярко-голубыми глазами, среднего роста, крепкий. Он по-прежнему зачесывал назад темные волосы, вот только седины немного прибавилось. Разин подумал, что надо меньше говорить и меньше задавать вопросов, обычно Булатов сам выбирал тему разговора, сам задавал вопросы и сам на них отвечал.

— Чертовски рад тебя видеть, — генерал протянул правую руку, а левой рукой, на которой не хватало двух фаланг безымянного пальца, похлопал Разина по плечу. — Не думал, что встретимся. Но вот она жизнь, попробуй угадай, чего от нее ждать. Я рад, что ты вернулся. И мы снова играем за одну команду. Квартиру проверяли перед нашей встречей, тут нет жучков и других насекомых. Можно разговаривать свободно.

— Спасибо, я тоже рад, — сказал Разин.

— Извини, что не смог поговорить вчера. Меня ведь в ООН не просто пригласили, как иностранного гостя. Я работаю в там на постоянной основе. Прошлые два дня были доверху наполнены болтовней, — и ни минуты человеческой жизни.

— Все в порядке, — улыбнулся Разин. — Я не зря потерял время.

Булатов провел гостя к креслу, сам сел на прежнее место на диване. Их разделял кофейный столик, на нем две початые бутылки виски и водка, закуска на бумажных тарелках, банки с содовой. Копченое мясо, орешки и прочая ерунда, которую можно купить в аптеке за углом. Булатов разлил водку по рюмкам, они выпили за встречу.

— Я теперь работаю еще и в Государственном комитете науки и техники заместителем председателя, — сказал Булатов. — Запросто встречаюсь и разговариваю со светилами науки, нобелевскими лауреатами и самыми крутыми бизнесменами. Могу посещать любые закрытые научные центры и прочее. Я в Москве-то живу всего три-четыре месяца в году, остальное за границей. Докторскую диссертацию недавно защитил. На умную и модную тему. Но пока бутылку не выпьешь, не вспомнишь даже названия этой докторской. А ты как?

— Ну, вы, наверное, знаете…

— Ладно, не продолжай. Я так скажу: жизнь затворника где-то в провинциальной забытой богом Голландии, — это не для тебя. Уверен, что мы закончим дела, найдем негодяя Сосновского и то, что он украл. Ты, если захочешь, вернешься на прежнее место, в Амстердам, к жене и все пойдет по-старому… Но всю жизнь тебе будет чего-то не хватать. Иногда проснешься среди ночи и будешь думать о том, что ты живешь чужой жизнью. И эта мысль никогда не отпустит. Впрочем, все это лирика. Спрашивай, честно отвечу на все вопросы.

— Что вообще происходит в Москве? Насколько я знаю, КГБ в прежнем виде с 1991-го года больше не существует. Но что вместо него?

— Ничего. Пустое место. Новое начальство сидит на Лубянке и уже два года придумывает конторе новое название. КГБ им не нравится. Что ж, если больше шпионов ловить не надо, — и это работа. Лубянка похожа на старый брошенный корабль, который никуда не плывет. Лучшие оперативники были отправлены в кадровый резерв. Торчали дома, получали что-то вроде копеечного пособия по бедности, месяцами ждали, что позвонят из конторы и скажут: ты нам нужен. Но никто не звонил. Люди разбежались по коммерческим фирмам, там им платят приличные деньги. Чтобы как-то заполнить вакантные должности, набрали оперативников из милиции.

— Из милиции? — переспросил Разин. — Я слышал об этом, но не верилось.

— Ну, теперь ты знаешь все точно, из первых рук. А милиционеры притащили с собой всю уличную грязь. Так сказать, свой бизнес. А бизнес у них — крышевать злачные места, сутенеров, бандитов, шлюх… Этим они теперь занимаются на Лубянке. Хорошо, что в свое время внешняя разведка отделилась от КГБ. И мы в СВР ментов не берем, потому что ни один из них не способен даже выучить иностранный язык. Но, если честно, и нам хвастаться нечем. Мы сумели сохранить профессионалов, но их не так много. Надеюсь, что черная полоса когда-нибудь кончится. А сейчас внешней разведке позарез нужны не рубли, а валюта. Прежде всего на проведение специальных операций за границей, на то, чтобы удержать нелегалов, чтобы они не расползлись по норам. А у государства валюты нет. Нет — и все. Два ювелирных магазина в Нью-Йорке, которыми управлял Сосновский, давали приличную выручку. Он, когда бежал, прихватил много ценностей, отборных. Плюс несколько чемоданов наличности, которые хранились в тайниковых квартирах. Мы найдем Сосновского…

— Простите, вы знаете историю с моими фотографиями?

— Ну, разумеется, я должен знать все. Твои фото таскал с собой некий старик из Флориды. Его точное имя мы до сих пор не можем установить. Откуда он сам, где взял эти карточки? По непроверенной информации, он работал на гангстера из Нью-Йорка по имени Джон Ковач. Странное дело… Такой человек действительно существует. У него, как сейчас говорят в России, своя бригада, в районе Куинса и Брайтона. Они к американцам не лезут, крутят дела со своими соотечественниками. Дают ссуды под грабительский процент, занимаются вымогательством, содержат карточные притоны. По неподтвержденной информации, Ковач был знаком с Сосновским, вел с ним какие-то дела… Если это так, с Ковачем надо разобраться. Тут все понятно?

Разин молча кивнул. Булатов вынул из портфеля стопку папок из пластика.

— Хочешь интересное чтиво? Тогда вот… Это список драгоценностей, которые увел Сосновский. Есть вещи, сделанные в России до семнадцатого года, в том числе фирмой Фаберже. Плюс ценности, которые мы вывезли из послевоенной Германии и других окупированных территорий. Сосновский не продавал их последние три года. На рынок шло то, что похуже. Но жадность, как обычно, сыграла злую шутку. Эти драгоценности не примут мелкие и даже средние ювелиры или перекупщики. Они могут испугаться, увидев такое богатство, и с перепугу обратиться в полицию. Тут надо идти к солидным клиентам. Но они не дураки, они понимают, что вещицы, возможно, имеют криминальную историю, поэтому не дадут Сосновскому реальную цену. Мы наводили справки: пока на ювелирном рынке такие вещи не появлялись. Впрочем, мы всего не знаем. Сосновский хочет, чтобы прошло время и пыль улеглась, но напрасно он думает, что мы забудем про него и прекратим поиски.

Разин бегло просмотрел страницы и сказал:

— Ничего себе. Потрясающая коллекция.

— Мы мало знаем о стоимости всего этого добра. В общем и целом, — астрономия какая-то. В свое время все образцы оценивали эксперты Гохрана, но теперешние новые специалисты точной оценки не дают. Сохранились фотографии и подробное описание каждой вещи. Я уж не говорю о том, что наш прейскурант был составлен в советские времена в рублях, которые сейчас стоят дешевле оберточной бумаги. Есть отдельная папка, вот эта, зелененькая, здесь цена особых вещей, самых дорогих. Это оценка лучших экспертов Москвы, но эти цифры приблизительны. Прошли годы, все изменилось, особенно цены… Вопросы есть?

— Нет.

Глава 19

Разин подумал, что именно сейчас разговор коснется чего-то очень важного, ведь Булатов позвал его не для того, чтобы угостить водкой или виски, у него есть какие-то вопросы, которые пока ответа не имеют, но Булатов полагает, что эти ответы есть у Разина.

Булатов взял бутылку и наполнил рюмки:

— Слушай, сейчас мы работаем одной командой. У нас общая задача, поэтому не должно быть секретов друг от друга. Проясни кое-что. Ты работал здесь долго, по документам был хозяином тех же магазинов, которые после твоего отъезда получил Сосновский. Ты пользовался теми же квартирами-тайниками. И у тебя были деньги. Ну, ты же продавал драгоценности людям, которые не выдавали тебе чеки, как в магазине, или расписки. Все строилось на доверии. А когда сделки проходят таим образом, к рукам сами собой прилипают доллары. Там доллар, здесь доллар… Ведь соблазн велик. Глядишь, а наличные уже не помещаются в большой чемодан. Такое бывает… А куда вложить лишние деньги? Проще всего в недвижимость Нью-Йорка, которая быстро дорожает. Кроме того, тайную квартиру можно использовать как тайник… Прятать деньги, ценности.

— Я этого не делал, — покачал головой Разин. — Не воровал. Лишних долларов к моим рукам не прилипало.

— А вот по моим каналам пришли другие сведения. Я не утверждаю, что ты воровал. Ни в коем случае. Но через одного старого информатора стало известно, что ты все-таки купил квартиру. На собственные деньги, втайне от Москвы. Учти, этот разговор строго между нами. Никто в Москве об этом не узнает. Только ты и я.

Разин развел руками, выражая этим жестом беспомощность против клеветников, которые всегда готовы вывалить ушат нечистот на голову честного человека, остается, сжав зубы, терпеть и молиться. Он подумал, что про квартиру никто не знает, он никогда не говорил на эту тему с Кэтрин или своими друзьями, которых по пальцам считать. Булатов прессует его не потому что, обладает точной информацией о квартире, — в этом случае он вел бы себя по-другому, — до него дошла какая-то непроверенная сплетня, и теперь он хочет убедиться, что у Разина нет запасного выхода, когда можно просто приехать в свою квартиру, оформленную по подложным документам на чужого человека, — и не выходить оттуда месяц-другой, а потом тихо убраться из Нью-Йорка.

— В прошлый раз тоже был информатор, который выдал семь бочек вранья, — сказал Разин. — Позже выяснилось, что ему были очень нужны деньги, — и он эти деньги получил. Когда я вернулся в Москву, то проходил проверку на полиграфе. Писал рапорты, меня допрашивали сотни часов. В числе других задавали вопросы о квартире, которую якобы купил, и деньгах, которые якобы украл.

— Слушай, Алексей, настоящий разведчик умеет обмануть полиграф. А все эти рапорты и протоколы допросов — просто макулатура. Я надеюсь на твою искренность. Я много сделал для тебя и еще сделаю. И по-человечески прошу быть с о мной искренним. Мы же одна команда.

— Но у меня не было и нет своей квартиры в Штатах, — покачал головой Разин. — Я работал в антикварных магазинах, которые принадлежали Москве. Я не воровал, КГБ платил мне достаточно, — на все хватало.

— Алексей, от другого информатора известно, что перед отъездом на родину ты вел долгие разговоры с Сосновским, который приехал сменить тебя. Ты якобы упоминал о тайной квартире, говорил, что о ней не знает ни одна живая душа, там можно спокойно хранить деньги и ценности. Тогда ты не смог продать квартиру, на это у тебя не было времени. Поэтому ты о чем-то договорился с Сосновским. Расскажи об этом…

— Я объяснял ему, как надо работать. Отвечал на вопросы, показывал тайники и прочее. Это заняло более двух недель. Никаких разговоров о тайной квартире не было. Это вымысел.

— Это не я придумал, — нахмурился Булатов. — Данные из надежных источников. Если мы сейчас найдем спрятанные Сосновским ценности, — ты получишь от меня лично большую премию. Ее хватит, чтобы купить две таких квартиры и еще останется. В твоих интересах не врать. Есть мнение, что там Сосновский прятал ворованные ценности. Мне надо точно знать, так это или нет. К сожалению, факты говорят, что это именно так. Но ты упорствуешь вместо того, что назвать адрес…

— Могу повторить то, что уже сказал. Добавить нечего.

— Ну, хорошо, — сказал Булатов. — По-человечески я тебя понимаю. Раскрыть карты — трудное решение. Подумай, скажем, неделю или две. В итоге ты придешь к выводу, что дать мне эту информацию выгодно тебе самому. В деньгах ты ничего не потеряешь, — за это я ручаюсь.

Возникла пауза, Булатов взял бутылку, посмотрел на этикетку и наполнил рюмки.

— Я хотел спросить разрешения увидеться с Мартой, — сказал Разин. — Эта женщина была моей законной женой в то время, когда я работал в Нью-Йорке, еще до Сосновского.

— Марта? — Булатов наморщил лоб. — Зачем она тебе?

— Мы как-то расстались, странно. Со стороны это выглядело так, будто я сбежал от нее. Хочется ее увидеть… Сказать пару добрых слов.

— Господи, Алексей… Ты меня удивляешь. Все давно быльем поросло. Да, она не знала, что брак фиктивный, но этого ей и знать было не положено. Вы разбежались, документально все оформлено, вы давно в разводе. Между прочим, эта Марта получила от нас столько денег, что смогла бы начать жизнь с чистого листа. Завести свой бизнес. А она живет в том же старом доме, ходит на ту же работу… Правда, скажу по секрету, — теперь она не медсестра, как раньше, — а старшая медсестра. Вот это карьера… Аж голова кружится.

Булатов рассмеялся своей шутке.

— Она пыталась меня найти, — сказал Разин. — Хотела о чем-то поговорить. Но в Центре эту встречу запретили.

— Господи, Алексей, откуда в тебе столько сентиментальности. Ты же разведчик, да еще с таким опытом, крутой парень… Я не могу прямо сейчас решить этот вопрос с Мартой, не все так просто… Конечно, я поговорю с Центром, пусть думают. Новости узнаешь у Казакова.

Выпили за встречу.

— Слушай, — это что-то вроде сюрприза для тебя, — сказал Булатов. — Есть техническая возможность поговорить с Голландией прямо сейчас. Принесут телефон, позвони жене. Говори хоть полчаса, я выйду из комнаты. Ну, хочешь?

— Нет. Пусть все идет так, как идет. Каждый новый разговор — это новая надежда, а надежды не всегда сбываются. Особенно в нашем деле. Вы меня понимаете…

— Что ж, наверное, ты прав.

Генерал достал маленький блокнотик и карандаш, написал телефон и протянул бумажку Разину.

— Запомни это до того, как выйдешь отсюда, — сказал он. — Это швейцарский номер. Можешь дозвониться туда из любого телефона-автомата, из любой страны мира. Линия защищена от прослушки. Днем и ночью у аппарата человек, который знает, где я в данный момент. Если что-то срочное, меня найдут за пять мину, хоть в Москве, хоть в Сингапуре, хоть днем, хоть ночью. Назовешь свое имя и нас соединят. В вашей группе старший — майор Игорь Казаков. Я бы без разговоров сделал старшим тебя, но это не в моей власти. Игорь — хороший оперативник, но характер сложный. Теперь ты можешь звонить мне, если с ним возникнут разногласия. Кстати, какого ты о нем мнения?

Разин на минуту задумался. Он вспомнил, как на его глазах застрелили Юрия Дубкова, сидевшего в машине на занесенной снегом дороге, вспомнил Рудольфа Штрауса, чей изуродованный труп нашли в лесу неподалеку от его дома. Он вспомнил Генриха Клейна, и ту пыточную комнату, с пола до потолка залитую кровью, отрезанную руку, лежавшую под столом. Он вспомнил все это и сказал:

— По-моему, Игорь хороший человек. И отличный оперативник.

— И прекрасно. Я рад, что вы сработались. Это важно, когда люди ценят друг друга.

— Да, это очень важно, — согласился Разин. — Очень…

— Так вот… Про телефон… Пользуйся им, когда считаешь нужным. Может быть, захочешь сообщить лично мне в обход Казакова нечто важное или еще что… Короче: обращайся по любому вопросу. Постараюсь все устроить. Естественно, Казаков не должен об этом знать.

* * *

Еще около получаса они разговаривали об общих знакомых и превратностях местной погоды. Выпили еще по рюмке, Булатов, проводил Разина до прихожей, где ждал помощник. Они снова оказались в лабиринте коридоров, вошли в лифт и вышли из него не в том фойе, откуда пришли, а в другом, двери которого выходили на параллельную улицу. Здесь было еще темнее. Помощник пропал, Разин стоял на улице под моросящим дождем. Было около полуночи, ничего не изменилось, улица, прямоугольники домов, но кажется, будто он очутился в незнакомом городе. У тротуара стоят машины, идет дождик, людей нет, фонари едва светят, на углах улиц навалены черные пакеты с мусором. Разин пошел налево, в ту сторону, откуда пришел сюда, но вспомнил свое же правило, — не возвращаться той же дорогой.

Он остановился, повернул обратно и тут увидел странного человека. Мужчина тоже остановился, поправил шляпу, шагнул в сторону и пропал за углом. Разин перешел на противоположный тротуар. В этой части города не было магазинов, открытых всю ночь, жители перед рабочим днем уже легли спать или коротали время у телевизоров. Дошагав до поворота, Разин повернул налево и прибавил шагу, он шел и слышал шаги за спиной. Навстречу попалась подгулявшая парочка, мужчина повис на женском плече и плелся, едва перебирал ногами. Он что-то говорил, мотал головой и взмахивал свободной рукой. Разин отошел в сторону, уступая дорогу, шаги стали почти неслышными.

На ходу он бросил взгляд за спину, увидел, кажется, того же человека в плаще и его длинную тень на тротуаре, прошел еще пару кварталов, остановился у дома, где на табличке у домофона были обозначены квартиры и этажи, а обе двери парадного были распахнуты настежь. Он приблизился на шаг домофону, достал из кармана чек из хлебного магазина и якобы сверился с адресом на табличке, потом сложил бумажку, опустив в карман, вошел в подъезд и, нырнув в тесный закуток между дверями, замер. Минуту было тихо, стали видны тени дождинок, срывавшихся с дверного пандуса. В следующую секунду порог переступил человек в плаще и шляпе, он сделал неуверенный шаг и остановился, кажется, хотел шагнуть дальше, но Разин подсек его ноги, когда тот упал, навалился сверху и выполнил болевой прием.

— Ты кто? — прошептал Разин.

Шляпа с головы покатилась в темный угол. Разин приставил к горлу лезвие ножа, человек прищурил зеленоватые глаза и ответил:

— Полегче, ты. Я Эдвард. Мы виделись в Новом Орлеане.

Разин поднялся на ноги и спрятал нож.

— Прости, — сказал он. — Но охранять меня не недо. Сам справлюсь, если что.

— Это не ко мне. Я не по своей воле шатаюсь за тобой по этому дождю.

Эдвард поднялся на ноги и пропал в темноте. Разин подождал пару минут, выкурил сигарету. Он снова оказался на улице, оглянулся, но в полутьме никого не увидел. Дома, темные, без номеров… Он вышел к небольшой площади, среди деревьев стоял памятник. Кажется, теперь Разин понял, куда его занесло: за памятником был небольшой сквер… Мимо промчалась парочка автомобилей и снова стало тихо. Черт, когда нужно поймать такси, они куда-то пропадают. Он подумал, что на Манхэттене трудно заблудиться, а вот он сумел. Чтобы выбраться из этого лабиринта, надо дойти до конца улицы и свернуть налево, а дальше все время прямо. Если повезет, он будет на станции метро через четверть часа, поезда ходят всю ночь. Теперь он по-прежнему слышал за спиной чьи-то торопливые шаги.

У первого угла Разин свернул налево и побежал. Он отчетливо слышал, что человек бежал следом, но через пару минут отстал. Теперь дорога шла вниз, двигаться стало легче, еще через две-три минуты он понял, что за ним никто не гонится.

Глава 20

Разин оказался в нижнем Манхэттене, потому что выпало свободное время, а погода стояла прекрасная, солнце поднялось высоко, на небе появились легкие облака, — хотелось сесть на паром и отправиться в небольшое путешествие на Статен-Айленд, — кораблик будет в пути около получаса, проплывет по прозрачной воде мимо статуи Свободы. На том берегу Разин прогуляется по набережной, пообедает в ресторане и вернется, — отличный вариант выходного дня. У него не было никаких дел на Статен-Айленде, никаких встреч, просто была весна и хотелось побродить по тем местам, которые он когда-то любил.

До стеклянного здания переправы осталось рукой подать, но проходя мимо какого-то банка, Разин взглянул на его стену из черного листового стекла и отметил про себя, что девушка, которую он впервые увидел, когда поднимался из метро по лестнице, по-прежнему идет за ним. Второй раз девушка попалась на глаза, когда он остановился и, сделав вид, что завязывает шнурок ботинка, посмотрела на прямой отрезок тротуара. Сейчас она листала брошюрку, которую раздавал зазывала на автобусные экскурсии.

На Уолл-Стрите она потерялась в толпе туристов и брокеров, закусывающих на свежем воздухе домашними бутербродами, а сейчас снова вылезла из толпы. Это была привлекательная девушка лет двадцати шести или чуть младше с русыми волосами до плеч, одежда недорогая и не новая: трикотажные брюки, короткий плащ оливкового цвета и кроссовки.

Разин взял бесплатную газету, свернул в закусочную, пробил в кассе чек, получил заказ и поднялся на второй этаж, где народа было совсем немного. Он решил, что пообедает здесь, а на другом берегу съест большую порцию мороженого. Девушка вскоре появилась, внизу она взяла бумажный стаканчик с кофе, села за соседний столик у окна и бросила на Разина быстрый взгляд. Он просматривал газету и думал, что она не работает на контору, она ничего не смыслит в слежке и, скорее всего, набирается храбрости, чтобы попросить денег. Интересно, какую жалобную историю она расскажет.

Когда он покончил с двумя кусками пиццы и взялся за кофе, девушка подошла к его столику, села напротив и сказала:

— Простите. Я вижу, что вы приличный человек. Уделите мне несколько минут. Я попала в трудную ситуацию. И теперь мне очень нужна помощь…

Голос был низкий, приятный. Голубые глаза, четкий рисунок губ, но руки не изнеженной девицы, которая потеряла счет поклонникам и дорогим подаркам, эти руки знали, что такое физическая работа. Девушка русская, это ясно. Она довольно быстро подбирала английские слова и говорила правильно, но с чудовищным акцентом. Видимо, она уже не первый раз пытается побеседовать с хорошо одетыми мужчинами о тонких материях, доброте и альтруизме, но, судя по ее одежде, прежние попытки успеха не имели. Хотя с такой внешностью можно было легко найти ухажера. Разин ответил улыбкой и кивнул, соглашаясь с тем, что при множестве недостатков он человек все-таки приличный.

— Простите, как вас зовут? — спросил он по-английски.

— Татьяна, Таня.

— Очень приятно, я Реймонд Стивенс, доктор медицины. Для вас просто Рей. Продолжайте, я весь внимание.

— Так вот я попала в Нью-Йорк из Питера. Купила круиз, живу тут уже два месяца, виза скоро кончится. Со мной дочь, ей четыре годика. Сейчас она в садике, за ней присматривают. Я хотела навсегда уехать из Советского Союза, то есть из России. Поэтому с большим трудом купила билет на круиз в Америку. Я с мужем в разводе. Взяла дочь — и вот мы здесь. Я нашла временную работу, даже две, но весь вопрос в визе. Через месяц любой полицейский сможет остановить меня на улице, отвести в участок. И вскоре я снова окажусь там, откуда прилетела.

— Где вы научились хорошо говорить и понимать устную речь?

— У меня тетка преподает английский в вузе. Она с детства со мной занималась.

— Понятно. Значит, теперь в России можно запросто получить туристическую визу в США и купить сюда билет?

— Если есть серьезные знакомства, — можно.

— Это, наверное, дорогое удовольствие? Кем вы там работали?

— В последний год с лишним я вообще не работала. Но деньги у меня есть, были… Деньги не главное. Моя проблема — это американская виза. Пока она действует, надо получить хотя бы какую-то справку, чтобы меня не депортировали обратно в Россию. Я не хочу туда…

— Но я, к сожалению, документы не выписываю, — сказал Разин. — И вашу визу не могу продлить. Почему вы решили ко мне обратиться?

— У вас нет обручального кольца. Значит, вы человек неженатый и можете помочь. Женитесь на мне, и вы не пожалеете. Я буду вкусно готовить, убираться… Делать все, что скажете. Как только я получу грин карту, то навсегда исчезну из вашей жизни. Или останусь с вами…

— Вы меня смутили, — Разин покашлял в кулак. — Первый раз в жизни не я прошу женщину выйти замуж, а наоборот. У меня есть встречное предложение. Я хочу на Статен-Айленд прокатиться на переправе. И заодно подышать чистым воздухом. Если есть немного времени, можем сделать это вместе. На той стороне пообедаем. Я знаю хорошее место.

— Но вы уже поели.

— Это я только разминался.

* * *

Они вышли из закусочной, купили билеты и сели на паром. Когда посадка закончилась, Таня встала на корме у борта и смотрела на чаек и небоскребы нижнего Манхэттена, Разин спустился в буфет и вернулся с двумя стаканчиками красного вина. На другой стороне они прогулялись по набережной. Ресторана, в котором хотел пообедать Разин, на месте не оказалось, его сломали несколько лет назад. Они перекусили в кафе салатом и жареной треской и снова сели на паром.

— Где вы устроились? — спросил Разин.

— Меня взяли на работу в русский детский сад. Они работают семь дней в неделю. Я сижу с детьми, меня кормят и разрешают там же ночевать. И еще небольшая зарплата. Вечером и ночью я работаю по телефону…

— Интим услуги?

— Нет, предсказание судьбы, составление гороскопа. Я не так хорошо говорю, но с таким произношением мне, как ни странно, больше верят. У меня уже есть пять постоянных клиентов.

— Вы говорите им, что вы немолодая дама из Европы?

— Да. Что-то вроде того.

Разин взял такси и проводил Таню почти до Брайтона, где она жила и работала. Он попросил водителя остановиться, не доехав до места, они вышли у здания почты, Разин попросил спутницу немного подождать. Он вошел внутрь, купил два конверта и бумагу. На конвертах он написал разные адреса в районе Манхэттена, вложил в конверты рекламные буклеты страховой компании, попавшиеся под руку.

Он сказал новой знакомой:

— Возможно, я смогу разузнать что-то полезное по поводу вашей визы. Дайте мне немного времени. А вам, кажется, нужны деньги? Если хотите заработать… Короче, завтра в первой половине дня нужно отвезти на Манхэттен эти два конверта с адресами. Войдите в парадную дверь, откройте ящики этими ключами и оставьте в них письма. Я заплачу за каждую доставку пятьдесят долларов. Плюс расходы на метро и автобус.

— А почему бы вам не бросить письма вон в тот почтовый ящик? А лучше, вернитесь и отправьте ваши послания экспресс почтой, с уведомлением. Завтра они будут на месте.

— Послушайте, это вам нужны деньги или мне?

Он открыл бумажник и вручил Тане две двадцатки, десятку и ключи от ящиков, пообещав отдать остальное послезавтра, когда вечером они встретятся у паромной переправы.

— Может, вам надо больше времени? — спросил он напоследок.

— Нет, я все успею. Оставьте свой телефон. Вдруг вы не придете послезавтра.

— Обязательно приду, — пообещал Разин.

Он поймал такси и отправился в гостиницу, решив, что его поручение Таня вряд ли выполнит. Она плохо знает город, два адреса находятся далеко друг от друга, на дорогу ей придется потратить минимум полдня. Кроме того, она вряд ли сможет попасть в подъезды жилых многоквартирных домов. По ближнему адресу за стойкой сидит охранник, который не даст незнакомому человеку близко подойти к почтовым ящикам. У него грозный вид, на боку настоящий пистолет и наручники, на груди начищенный значок, похожий на полицейскую бляху.

В другом месте надо знать пароль кодового замка, иначе не войдешь. Жильцы чужака не пустят, там живут в основном пожилые граждане, внимательные и бдительные, — этот вариант даже хуже первого. Хороший знак, что Таня не задавала вопросов, хотя поняла, что ее новый знакомый доктор, озадачивший ее странным поручением, судя по всему, занят не совсем легальным бизнесом. Завтра она работает, ей придется найти убедительный предлог и уйти, провести день в разъездах, получив за эту работу не слишком большое вознаграждение, да еще вопрос, заплатят ли ей остальную сумму. Кроме того, отпрашиваться придется и послезавтра во второй половине рабочего дня, а частых отгулов здесь не любят, так в два счета можно работу потерять. И все же она согласилась…

Если девушка выдержит испытание, Разин сможет предложить ей нечто более интересное, чем доставка писем.

Глава 21

Разин проснулся около девяти утра и подумал, что впереди пустой длинный день, который можно провести по-разному, скажем, погулять по Центральному парку, если начнется дождь, зайти в музей Метрополитен. Если погода плохая — придется встретиться с Томасом Фельдманом из Налоговой инспекции. Разин раздвинул тяжелые шторы, на город падал снег вперемежку с дождиком. Что ж, значит, Фельдман. Разин спустился вниз и позавтракал в гостиничном кафетерии. Из холла он позвонил по рабочему телефону Томаса, но оказалось, что теперь у него другой номер, но долго ждать не пришлось, что-то щелкнуло и он услышал знакомый голос.

— Томас? — спросил Разин.

— Это ты? — Томас от неожиданности закашлял, наверное, в эту минуту он пил кофе. — Господи… Один человек рассказывал, что ты погиб в Европе. Это было лет пять назад. Где ты пропадал?

Они поболтали о разных мелочах, затем Разин сказал:

— Я сюда приехал с мыслью увидеть тебя. Как насчет хорошего ужина?

Томас долго сопел в трубку, раздумывая над неожиданным предложением, и ответил:

— Нет, старина. Я не в том настроении, чтобы ходить по ресторанам. Ну, то есть, я хотел сказать, что нет внутреннего настроя крутиться среди людей. Веселиться и пить шампанское… На всякое дело нужно настроение.

— У тебя что-то случилось?

— Ничего особенного. Мать жива.

Томас был всегда склонен к нытью, надо его немного расшевелить и заинтересовать.

— Слушай, у меня есть нечто такое, что может разогнать хандру, — сказал Разин. — Если просто сидеть дома и смотреть телевизор, совсем худо станет.

— Я не смотрю телевизор.

— Послушай, у меня в делах полная неопределенность, — ответил Разин. — Может быть, через пару дней надо будет вернуться в Европу. И тогда нашей встречи придется ждать еще лет пять, а то и десять…

— Все-таки не могу. Но если очень надо, завтра приходи часам к семи. У меня новый адрес…

Разин записал адрес, вышел из гостиницы, поймал такси и отправился в музей Метрополитен.

* * *

Теперь Томас жил не на Манхэттене, а в Куинсе, Разин не поехал на такси, а выбрал метро. Поезд идет не по узким подземным тоннелям, а по высокой эстакаде, над улицами и домами, можно смотреть на город и ни о чем не думать. Он вошел в вагон в час пик, свободных мест не было, он стоял среди других пассажиров, держась за поручень, и видел, как сгущаются вечерние сумерки, темные прямоугольники домов и огоньки в окнах. Он вышел на предпоследней станции, — с эстакады вниз спускалась неширокая лестница в несколько пролетов, — и оказался на улице, застроенной двух- и трехэтажными домами, по обеим сторонам магазинчики, где продавали спиртное и разную ерунду. Он неплохо помнил эту улицу и теперь подумал, что со временем здесь ничего не изменилось.

Он купил две бутылки белого французского вина и вишневое бренди, вдруг вспомнив, что приятель раньше любил этот напиток. Прошагав несколько кварталов вниз по улице, где не было ни магазинов, ни лавочек, он нашел новый адрес Томаса без особого труда, это был дом в семь этажей из темного кирпича, стоявший на перекрестке двух улиц. Дом изгибался подковой, вход со двора. Разин увидел нужную фамилию в списке жильцов, нажал кнопку и поднялся на последний этаж. Дверь открыл человек в коричневом стеганом халате, если бы они столкнулись на улице или в баре, вряд ли бы Разин узнал Томаса, тот растолстел, в темных вьющихся волосах появилось много седины, а взгляд сделался тусклым и усталым. Разин шагнул вперед, протянул руку и пожал мягкую ладонь хозяина.

Квартира состояла из гостиной и спальни, обстановка была скромной, в большой комнате в углу телевизор с экраном, покрытым пылью. Кофейный столик, диван с толстой стопкой газет в изголовье, в углу бутылки из-под вина. Кухня небольшая, оба окна смотрят на улицу. Ванная комната Разину понравилась, здесь был не душ, а именно старая ванна на гнутых ножках, в которой легко мог поместиться растолстевший Томас и еще хватило бы места для какой-нибудь худенькой девушки. Пол и стены из белых и зеленоватых мраморных плиток, похожих на малахит, на потолке лепнина, две раковины, — большая и чуть меньше. Окно выходит во двор. Все ближние дома не выше четырех этажей, подсматривать за Томасом было некому.

— Шикарно, — сказал Разин. — Когда разбогатею, сделаю такую ванну в своем новом доме. Которого пока нет.

— Да, тут я душой отдыхаю. Если дверь в коридор закрыта, легко вообразить, что за порогом этой роскошной ванной столь же роскошная квартира. Увы… Ванная — это единственное место, где я чувствую себя полноценным человеком.

Разин подумал, что дом когда-то был населен не бедными людьми, и квартиры здесь были просторными, но позже его купил другой хозяин, устроил ремонт, разделивший большие квартиры на множество маленьких, и сдал их в аренду по умеренной цене. Каким-то чудом теперешнему арендатору достался кусочек прежней роскоши.

* * *

Они сели за стол, на нем стояла большая пицца, которую принесли как раз перед приходом гостя, и кое-какие закуски из местного китайского ресторана. Томас открыл вино и бутылку вишневого бренди, сел на диван, оставив Разину кресло. Они быстро выпили одну бутылку и взялись за вторую, вспоминая о былых временах и общих знакомых. Разин сказал, что пытался заниматься ювелирным бизнесом в Европе, но инвестиции оказались не самыми удачными. Напрасно в свое время он продал бизнес в Нью-Йорке и отправился на поиски богатств в Европу, он потерял такую кучу денег, что сам с трудом в это верит.

Томас улыбался и подливал в свою рюмку вишневого бренди. Разин не задавал вопросов, потому что и без них проблема понятна: Томасу не удалось удержать Камиллу, красавицу жену со строптивой натурой, два сына близнеца, разумеется, теперь живут вместе с матерью. Томас переехал из просторных апартаментов в эту дыру и пытается как-то привыкнуть к новой жизни, но это долгая дорога.

Хозяин, понимая ход мыслей Разина, сказал:

— Да, старина, это случилось. С самого начала нашей совместной жизни ее финал нетрудно было предугадать. Эта женщина не для меня, но я это понял это слишком поздно. Должен был понять еще до свадьбы, но оказался толстокожим и глупым. Последние пару лет это… Короче, я выплачиваю алименты на двух детей и плюс некоторую сумму — персонально Камилле. Ты знаешь, что такое американские налоги и американские алименты? Поэтому я здесь.

— У тебя был плохой адвокат?

— Да, адвокат оказался никудышным. Но, главное, с судьей не повезло. Она ненавидит все человечество, но особенно мужчин. Попалась такая… Ну, короче, Камилла номер два, только страшненькая.

— И долго еще платить алименты бывшей жене?

— Присудили максимум — семь лет. Четыре года позади.

— А на работе как?

— Относительно. Только… Мне предложили перейти в другое подразделение. На другую должность. Тогда мне было очень плохо… Могли уволить, но я опытный специалист. У тебя ко мне какое-то дело?

— Да. В свое время я относился к деньгам слишком легкомысленно. Но в Европе меня сильно потрепало, я кое-чему научился. Короче, в Нью-Йорке у меня остались должники. А вот долговые расписки сгорели во время пожара в моей лондонской квартире. Хочу взыскать хотя бы половину долгов. Но перед тем, как действовать, надо бы разузнать, кто из моих бывших друзей платежеспособен. Иначе я зря потрачу и время, и последние деньги. Понимаешь? Ты мог бы здорово помочь. Надо выбрать из моего списка богатых людей. И посмотреть, когда именно они разбогатели. Всякое бывает… В списке всего двенадцать фамилий. Распечатай интересные бумажки. Ну, как деньги пришли и куда ушли.

— Почему бы тебе не обратиться к адвокату? Он выполнит эту работу на законных основаниях.

— Адвокат… Это отличная идея. Но если он окажется вроде твоего адвоката? Этакий парень без предрассудков, который умеет зарабатывать только на чужой беде. И судья попадется такая же, которая ненавидит человечество. Кроме того, у меня нет долговых расписок. Это осложняет дело.

— Дружище… Я даже не знаю, смогу ли помочь. Это должностное преступление.

— Нарушение, а не преступление, — поправил Разин.

— Будет много работы.

— Ты никогда работы не боялся. Впрочем, дел тут на два-три часа.

Разин положил на стол плотный конверт и добавил:

— Ты быстро справишься, я слышал, что в вашем ведомстве поставили самые современные компьютеры. Тут две тысячи. Еще две получишь, когда будут готовы все бумаги. Отправишь или сам завезешь эту бухгалтерию на имя Рэймонда Стивенса в отель «Нью-Йоркер».

Томас не знал, верить ли в рассказ о европейском бизнесе, о сгоревшей лондонской квартире, о должниках, которых слишком много. После минутного раздумья, он решил, что лучше не забивать голову лишними вопросами особенно, если самому нужны деньги, и сказал:

— А если все они небогаты?

— Свой гонорар ты получишь в любом случае.

— Хочу предупредить, мы же друзья. Эти распечатки ты не сможешь использовать, наняв адвоката. Никакой суд их не примет. На что ты рассчитываешь? Зачем тебе бумаги, от которых не будет практической пользы? Если не считать одиночной камеры в самой паршивой тюрьме.

— Я хочу договориться по-хорошему.

— Ладно… Я тебе открою один секрет, — улыбнулся Томас. — После этого ты будешь смотреть на мир другими глазами. Слушай: работники налоговой инспекции тоже люди. Им тоже нужны деньги.

Разин вскоре ушел. Оставшись один, хозяин квартиры некоторое время сидел у выключенного телевизора, о чем-то размышляя, выпил еще одну рюмку бренди и решил принять ванну.

* * *

Выйдя на улицу, Разин отметил, что стало еще темнее, будто половину фонарей выключили. Из-за этой темноты он с трудом выбрался с заднего двора на улицу, повернул налево, к метро. Он шел туда же, но пейзаж почему-то казался незнакомым. Над парадной дверью одного из домов виден номер, но не было названия улицы. Накрапывал дождь. Показалось, что сзади кто-то идет, остановившись, Разин посмотрел за спину, чья-то тень легла на асфальт и растворилась в проулке.

Впереди рядом с фонарем появился мужчина в плаще, остановился прикурить и свернул за угол. Улица спускалась вниз, уходила под мост. Что же происходит? Возможно, в самом начале пути, поворачивая от подъезда налево, он выбрал неправильное направление, — надо было направо. Вокруг пусто, попался обгоревший остов автомобиля, стоявший рядом с горой черных мусорных мешков. Фонарей стало еще меньше. Он со злостью думал, что среди этих улиц без названья за все время прогулки не встретил ни души, и теперь рискует остаться без кошелька и вдобавок получить перо в бок, — привет от местных уркаганов. А у него с собой нет ни пистолета, ни ножа, только опасная бритва, которую он купил в гостинице, в магазинчике, где продавали полезные мелочи для путешественников.

Через несколько минут он оказался на прямой улице и услышал, как впереди, пока невидимый, по эстакаде шел поезд метро. Разин оглянулся и перешел на быстрый шаг. Вскоре он вышел на нужную улицу, пролетел пару кварталов, наконец встретил первого человека: на пороге закрытого магазина сидел бродяга, охраняя два мешка пустых банок и бутылок. Разин обрадовался ему, как близкому дорогому родственнику, которого не видел целую вечность.

Глава 22

В гостинице у портье Разин получил конверт, в котором лежали записка от Казакова, ключи и бумажка с адресом квартиры в Бруклине, куда он должен переехать, желательно поскорее. Разин помнил эту квартиру, когда-то пользовался ей. Не откладывая переезд, он рассчитался и доехал до трехэтажного дома в Бруклине, поделенного за шесть квартир, открыл дверь на первом этаже. Шагнул с порога на старый коврик, и, показалось, что очутился в пошлой жизни. Здесь, видимо, давно никто не бывал: окна закрыты, жалюзи опущены, пахнет пылью.

Через день он приехал на встречу с Таней без особой надежны увидеть ее снова. Оставив машину в трех кварталах от переправы, он направился к месту встречи неспешным прогулочным шагом. Смеркалось, но узкие улицы нижнего Манхеттена были хорошо освещены, погода была ясной, весенний воздух прозрачным, с океана еще тянуло холодом. Разина, одетого в серое пальто и шляпу было трудно узнать. На площади у стеклянного здания крутилось много народу, он, увидев Таню издали, прошел сквозь толпу, встал неподалеку и потратил на наблюдение минут пять, пока эта игра не надоела. Он подошел сзади и тронул ее за плечо.

— Вы меня напугали, — сказала она. — Кстати, надо предупреждать, что ваши подъезды и почтовые ящики охраняют, как я даже не знаю… Как форт Нокс.

Разин с утра побывал по двум адресам. В почтовом ящике дома, где жили почти одни старики, письма не оказалось. В другом доме, где у него была квартира, а за стойкой дежурил бдительный охранник, в ящике лежал конверт. Важно, что письмо не было распечатано, значит, у девушки есть здравомыслие, есть расчетливость и трезвость мысли, они перевешивают женское любопытство. Однако это соображение ничего не значит, если Таня работает, например, на ФБР: приспособления, читающие письма, не извлекая их из конвертов, давно уже есть в любой спецслужбе.

— Ничего, неудача — это тоже результат, — сказал Разин. — Главное, что ты старалась. Как тебе удалось договориться с охранником? Или это профессиональная тайна?

— Никаких тайн, доктор Рей. Я отдалась ему в служебной комнате. На вид такой неказистый… Но в любви он был ненасытен.

— Серьезно?

— Почти, — Таня засмеялась. — Ну, любого человека можно просто попросить о небольшом одолжении. Я сказала, что в этой квартире живет моя больная мать, с которой мы давно не ладим. Сегодня у нее день рождение. В конверте открытка и чек на пятьдесят долларов. Она купит себе плед, чтобы не мерзнуть холодными вечерами.

— В этой квартире никто не живет.

— Не важно. Он не возражал.

— Пройдемся до моей машины, обратно я тебя подброшу, — сказал Разин. — Но сначала перекусим. Тут отличный итальянский ресторан, попробуем пиццу?

Таня спешила на работу, с которой сегодня едва отпросилась, поэтому программу пришлось сократить, пиццу они не попробовали.

Когда сели в машину, он сказал:

— Слушайте, я готов взять тебя на работу. Давай я зажгу свет, заполни анкету, немного расскажи о себе. Где родились, кто родители, учеба, работа… Все по порядку. Отсюда до Брайтона больше часа, время есть.

— А что у вас за работа? Письма по Нью-Йорку развозить?

— Давай на ты? У меня к тебе будет несколько поручений. Нужно слетать в Голландию на пару недель. Позже я объясню, что надо там делать. Получишь аванс, чтобы на время определить ребенка в хороший детский садик. Это девочка или мальчик?

— Девочка. Очень сообразительная. Работа связана с чем-то незаконным?

— Ну, как сказать… Мои поручения могут показаться тебе немного странными, но криминала не будет. Не нужно перевозить наркотики, ворованные ценности или живой товар. Но можно хорошо заработать.

— Хорошо это сколько?

— Скажем, сто тысяч долларов. Этого хватит, чтобы купить небольшой домик в Нью-Джерси. Устраивает?

— Доктор Рей, если вы меня не обманываете… Тогда я для вас в лепешку расшибусь, но все сделаю.

— Рад слышать. Перед поездкой я дам тебе документы на чужое имя, ты ведь хочешь начать в Америке новую жизнь. Значит, имя тоже должно быть новое. Когда вернешься обратно, получишь деньги и сможешь делать, что захочешь. А теперь начнем с общих вопросов. Вот тебе анкета, если какие-то слова будут непонятными, спрашивай. Ты ведь можешь писать по-английски?

— Могу, но некоторые слова надо проверять по словарю. Это долго…

— Тогда пиши по-русски. В моем офисе переведут твой текст, напечатают его в анкете по-английски, а ты потом подпишешь. Русский паспорт и трудовая книжка с собой?

— Конечно, документы всегда со мной.

— Тем лучше. Они понадобится прямо сейчас, нужно внести в анкету твои питерские координаты. Постарайся ничего не перепутать.

Разин дал девушке кусок твердого картона с прикрепленными к нему листами бумаги и ручкой. Таня быстро справились с писаниной, а он полистал паспорт и трудовую книжку.

Разин включил скрытый диктофон и задал девушке вопросы. Таня говорила легко, без лишних деталей, она не ставила на первый план эмоции и переживания, как обычно бывает, а рассказала житейскую историю, которых Разин когда-то слышал немало, и, как ему казалось, умел отличить выдумку от правды. Жизнь Тани оказалась простой и несчастливой. Мать работала водителем на персональной машине, возила директора завода. Родной отец ушел из семьи, завел другую женщину, потом куда-то пропал и не нашелся по сей день, поэтому Таня его почти не помнит. Из близких родственников младшая сестра, с которой они всегда ладили.

Когда Тане исполнилось десять лет, мать второй раз вышла замуж. Жена отчима умерла, он воспитывал восьмилетнюю дочь. По профессии заводской технолог, скучный, мелочный с садистскими наклонностями, он мало пил и не курил, но находил себе другие удовольствия. В четвертом классе Таня переболела вирусным менингитом, после этого стала плохо понимать тексты, напечатанные в книгах и учебниках, все отдельные слова понимала, но общий смысл предложения, абзаца или целой страницы не могла взять в толк, прочитав его раз десять. Этот дефект касается только напечатанного текста, на слух она хорошо запоминала информацию. После болезни учеба пошла хуже. Отчим придирался к оценкам и натурально избивал ее два-три раза в неделю, иногда кулаками, иногда ремнем с пряжкой. Он заставлял ее стоять в углу комнаты на коленях, подсыпая под них сухой горох.

Мать, единственный раз встав на ее защиту, сама чуть не умерла от побоев. Она сказала отчиму: если ты тронешь хоть пальцем мою младшую дочь, я повешусь. С тех пор все доставалось Тане. Так продолжалась до шестнадцати лет. Однажды, когда отчим ее ударил, она бросилась на него, как дикая кошка и расцарапала ему все лицо, они, сцепившись, катались по полу, готовые убить друг друга. Отчим понял, что в следующий раз приемная дочь может запросто его покалечить, выколоть глаза, а то и убить, и с той поры ее больше не трогал. Потом он ушел со своей дочерью, приглядел себе жену помоложе, тоже с ребенком, видимо, без воспитания чужих детей он свою жизнь не представлял.

По-настоящему все стало меняться к концу восьмого класса. Однажды мать оправила ее в магазин за картошкой, возвращаясь, Таня увидела в ларьке справочник для поступающих в профессионально-технические училища города и купила эту брошюру за двадцать копеек. Мать изучала книжечку каждый вечер, сразу решив, что дочери самое время уходить из школы и научиться что-то делать своими руками. В справочнике было напечатало про училище, где готовили поваров и кулинаров-кондитеров для работы в ленинградских ресторанах, комбинатах питания и на гражданских судах дальнего плаванья.

Через четыре года Таня первый раз в должности дневальной, попросту говоря, официантки, вышла в море на большом сухогрузе, который направлялся из Питера в Африку. Она три раза в сутки накрывала столы для матросов и мотористов, которые возвращались с вахты. Во время первого рейса, когда чуть рассвело, она оказалась на палубе и поскользнулась на чем-то. Наклонилась и взяла в руку какую-то странную рыбу с широкими перепончатыми полупрозрачными крыльями, — так она первый раз увидела летающую рыбу и в эту секунду поняла, что ее прежняя жизнь кончилась навсегда, для нее началось новое время, заманчивое и немного пугающее.

* * *

Как только сухогруз оказался в нейтральных водах, каждому члену экипажа начисляли на счет иностранную валюту, деньги можно было получить у первого помощника капитана во время стоянки в чужих портах, там же и потратить. Тане платили шесть долларов тридцать центов в сутки. Но можно было подработать, захватив в рейс и спрятав на борту несколько бутылок водки, поллитровка уходила за три доллара, но когда запасы у моряков заканчивались, они были готовы платить по шесть.

Дел на камбузе и в кают-кампании было столько, что первое время, вернувшись в каюту, чтобы немного отдохнуть, она падала от усталости, засыпала на два часа и снова поднималась на работу. Выходных не полагалось, считали, что отдых наступит, когда экипаж вернется в порт. В африканских странах, где не слышали о портовых кранах и другом оборудовании, судно, бывало, стояло под разгрузкой, дней десять. Местные парни худые, как тени, в драной одежде, залезали в трюм и тащили по сходням наверх мешки с минеральными удобрениями или зерном. Все они питались один раз в день на корабле и были счастливы, что у них есть работа и кусок хлеба.

Разин дослушал рассказ, прочитал анкету и повез Таню к детскому садику. По дороге он остановился у аптеки и попросил ее зайти и сделать фотографию, которая нужна для анкеты, карточка будет готова минут через десять, а заодно снять копию с трудовой книжки и внутреннего российского паспорта.

— Надо понимать, это мое первое задание? — спросила Таня, убежала и вскоре вернулась с фотографиями.

Глава 23

В следующий вечер, ненастный и дождливый, Разин заехал в отель Нью-Йоркер и спросил у портье, не было ли почты для бывшего постояльца Реймонда Стивенса и показал водительские права со своей фотографией.

— Да, сэр, для вас кое-что есть, — сказал портье.

Он положил на стойку большой конверт, который, судя по величине и весу, содержал несколько сот машинописных страниц с распечаткой банковских счетов тех людей, которые интересовали Разина.

— Давно это у вас? — спросил он.

— Какой-то господин принес пакет буквально час назад.

В машине Разин просмотрел бумаги и пометки на полях, которые сделал Томас Фельдман. Выписка из счета нью-йоркского реставратора картин Питера Нэша лежала сверху. Рядом с именем Нэша, нарисованные желтым маркером, стояли восклицательный и вопросительный знак.

* * *

Около девяти вечера Разин приехал в Бруклин и постучался в мастерскую, где делали дубликаты ключей, ставили и ремонтировали дверные замки. Свет внутри горел, но на двери висела табличка «Закрыто». Вышел высокий худой мужчина в рабочем халате, он пустил Разина в мастерскую и сказал следовать за ним, они спустились в подвал, вдоль двух стен стояли какие-то станки и оборудование. Мужчина включил верхний свет, потряс руку Разина, взял его за плечи вытянутыми руками и долго смотрел в лицо, будто хотел запомнить каждую черту, каждую мелочь.

Это был кадровый сотрудник разведки страны, которой больше не было на картах мира, — Германской Демократической Республики. В свое время они работали вместе и подружились, теперь Гюнтер Фогель уже не был агентом Министерства государственной безопасности ГДР, Штази, он, как и прежде, жил один, занимался какими-то своими делами, о которых никому не рассказывал, и не пускал в свою жизнь новых людей.

Фогель сказал:

— Старина, если есть мобильный телефон или другие штучки, пожалуйста, оставь их на верстаке. Так тебе самому будет спокойнее.

Разин положил мобильник в кейс и поставил его на верстак. Фогель сдвинул полки с инструментом, фигурным ключом открыл дверь в какую-то подсобку, обитую листовой медью и войлоком, зашел туда первым и включил верхний свет. Посредине небольшой комнаты стоял голый стол, а над ним висела лампочка в отражателе.

— Люди, которым я верил, говорили, что тебя больше нет, — Фогель придвинул гостю стул. — Говорили, будто тебя отозвали в Москву и… Короче, сам понимаешь. Но я был почти уверен, что ты уехал очень далеко и сейчас сидишь у океана в гавайской рубашке, пьешь Маргариту, вспоминаешь старые дела. И радуешься, что успел спрыгнуть с поезда, который летел в пропасть.

— По большому счету, ты прав, — ответил Разин. — Я несколько лет жил в Европе по чужим документам и ни во что не лез. Одно время ночами меня одолевал тот же сон, будто я сижу в кабинете важного сановника, он спрашивает меня о чем-то важном, от моего ответа зависит жить мне или умереть, а я ничего не могу вспомнить, даже собственного имени… И просыпаюсь в холодном поту. Так вот, в Москве меня давно похоронили… Но позже появился слух, что я жив. А я расслабился, уверенный, что обо мне забыли и стал ошибаться. Они меня искали и нашли… Пришлось вернуться, временно… Ну, как у тебя?

— Ну, чего вспоминать… Когда сломали Берлинскую стену, у меня была всего одна встреча с куратором, он уезжал из Америки навсегда и на прощание сказал, что данные обо мне были стерты из базы данных Штази. Сначала я не поверил, хотел уехать из Нью-Йорка. Но потом подумал: пусть бог решит за меня эту задачу, будь, что будет, — и я остался. Сменил документы и завел этот бизнес: ремонт дверных замков, изготовление ключей и прочая чепуха. Шло время, обо мне забыли. Наверное, куратор сказал правду: в ГДР успели уничтожить архивы разведки. Ты об этом что-нибудь знаешь?

— Я всего лишь слышал разговоры, не более того… Говорили, что немцы все сделали как надо. Архивы в основном уничтожены, кое-что перевезли в Москву.

Фогель вздохнул и сказал:

— Что ж, значит, я выиграл в лотерею, — хочется в это верить. И теперь, когда прошло время, я понимаю, что поступил правильно, когда остался здесь. Не могу себе представить, что живу где-нибудь в Африке, переезжаю с места на место… Нет, это не мой стиль. Может быть, ко мне еще придут и спросят… Хочешь старого доброго шнапса? И домашней кровяной колбасы?

— Отложим до следующего раза. Слушай, для молодой женщины нужны документы, желательно, — настоящие. Полный набор: паспорт, удостоверение личности или права, плюс карточка социального страхования. И мне тоже нужен полный набор документов, чтобы уехать отсюда навсегда и жить за границей. Ну, хотя бы права и паспорт. Можешь помочь?

— Для женщины у меня кое-что есть. А вот тебе придется подождать две-три недели. Кто она? Сколько лет?

— Русская, двадцать восемь лет. Приехала в Америку и хочет здесь зацепиться.

— Она от кого-то скрывается?

— Нет.

— Тогда почему бы этой даме не выйти замуж? В мэрии быстро оформят бумаги. Твоя подружка заплатит по обычной таксе своему жениху — и ни центом больше. Этот вариант проще, надежнее и, самое главное, — он дешевле набора моих документов.

— Мне нужен человек, который смог бы выполнить мои поручения за границей. Если начать оформление брака, придется ждать вида на жительство. Может быть месяц, может два, может полгода… А времени нет.

— Мой совет: подбери кого-нибудь другого.

— Она мне подходит.

Фогель помолчал и назвал цену, Разин кивнул.

— У этих документов есть история, — сказал Фогель. — Их хозяйка Зои Вайз родилась в Австралии. Из родственников осталась только мать, она живет где-то там, на ферме, и никогда далеко от дома не уезжала. В девятнадцать лет Зои переехала в Канаду, хотела выйти замуж, но что-то не сложилось. В двадцать два подала документы на гражданство США. Паспорт она получила, а два года назад в возрасте двадцати восьми лет скоропостижно скончалась. Она путешествовала на машине, в номере мотеля у нее случился сердечный приступ. Машина и документы пропали. Похоронена в безымянной могиле в штате Невада. У нее не было друзей, а мать из Австралии не в счет. Годится?

— Сойдет. А как эти бумага попали к тебе?

— Не беспокойся. Документы куплены у полицейского из Невады два года назад. Паспорт выписал три года назад. Все достоверно и надежно. Хозяйку документов никто не искал за это время. Мать этим заниматься никогда не будет, она о дочери годами не вспоминала. Постоянного молодого человека у нее не было, потому что Зои часто переезжала с места на место и ночевала в недорогих мотелях. Она получило от отца небольшое наследство и решила потратить деньги на автомобильные путешествия. Если фотография твоей девушки с собой, все будет готово через три-четыре дня. Я на машинке напечатаю жизнеописание покойной Зои. Пусть твоя подруга ознакомится.

Разин положил на стол конверт с фотографиями и подумал, что Фогель всегда работал быстро.

Фогель посмотрел фотографии и сказал:

— Мужские документы есть на имя одного француза, который последние пятнадцать лет жил в Америке, получил новый паспорт четыре года назад. Любил ездить на мотоцикле. Сорок пять лет, скоропостижно скончался в той же Неваде, остановился на обочине, потому что стало плохо с сердцем. Судьбой этого человека два года никто не интересовался. Я выяснил, что он одинокий, с женой развелся десять лет назад. Детей и близких родственников в Америке нет. Это тоже был человек, обожавший езду на мотоцикле и дальние путешествия. Обычно в мотелях не останавливался, ночевал в палатке. Место захоронения неизвестно. Мотоцикл и личные вещи пропали. Все, кроме паспорта и прав. Цена та же. Документы я купил у того же полицейского.

— Годится, могу заплатить половину сегодня, — сказал Разин. — Я тебе очень благодарен. Как только все будет готово для Зои, позвони по этому телефону два раза подряд и положи трубку.

Разин написал на бумажке несколько цифр и показал Фогелю, потом сжег бумажку в пепельнице. Он вернулся на квартиру около полуночи, разогрел в микроволновке готовый обед, котлету с картофельным пюре и спаржей. Котлета не имела определенного вкуса, будто была сделана из папье-маше, но положение спас соус, ядреный, острый, убивавший все посторонние вкусы и запахи. Разин открыл бутылку пива, надел наушники и прослушал запись разговора, сделанного в машине, и еще раз подумал, что девушка не врет, потом достал из папки анкету и внимательно ее прочитал.

Похожие анкеты заполняли соискатели должности менеджера в фирме биодобавок для спортсменов. На днях Разин зашел в магазин, торговавший компьютерами и принтерами и, покопавшись полчаса, добавил в анкету несколько важных вопросов и распечатал ее. Теперь перед ним было весьма подробное жизнеописание молодой женщины с ребенком, которая не нашла счастья на родине и решила, что в Америке его, этого счастья, с избытком, — оно растет на деревьях и валяется на тротуарах. Разин знал человека, который за неделю проверит все, что было написано, и точно скажет, где правда, а где ложь.

Неделя… Это не так уж много, но и не мало. Ждать не хотелось, он положил бумаги в тонкую папочку и спрятал под обивкой чемодана, пылившегося в кладовой.

Глава 24

Разину не хотелось звонить и назначать встречу реставратору Питеру Нэшу, если позвонишь, он может разволноваться и наделать глупостей, встреча должна быть неожиданной, как выстрел в тишине, в это мгновение хотелось посмотреть в глаза Нэша. Разин взял напрокат неброскую машину серого цвета и некоторое время катался по Лонг Айленду, гулял возле пляжа в окрестностях нового дома реставратора, потом поехал на центральный Манхэттен, где Нэш арендовал помещение под офис, в другом крыле здания находилась гостиница. В трех комнатах офиса расположился сам Нэш, его секретарша, не слишком молодая и не слишком привлекательная, два стола и шкафы с бумагами. Места не хватало, поэтому документы, каталоги и книги лежали вперемежку на подоконнике и даже на полу.

Наверное, Нэш мечтает об офисе попросторнее и о секретарше помоложе, — он всегда этого хотел. Когда реставратор бывал трезвым, он ни с кем не делился своими секретами. Но в свое время Разину удалось пару раз подпоить Нэша и ненароком узнать все его маленькие тайны. Теперь Нэш не перебивался случайными заработками, у него появилась работа в частной картинной галерее, что расположена неподалеку от музея Метрополитен на Пятой авеню. Выезжая из дома рано, он отправлялся на работу и возвращался назад около шести вечера, а то и позже.

Внешне он остался таким же: среднего роста человек с темными аккуратно подстриженными волосами и усиками, но что-то изменилось. Он стал лучше одеваться, купил дорогие очки в золотой оправе, в очках он был похож на ученого или инженера, походка сделалась увереннее и тверже. Он стал высоко держать подбородок, стараясь придать себе гордый независимый вид, со стороны казалось, будто он хочет посмотреть куда-то ввысь, в небо, но шейный ревматизм не позволяет поднять голову выше. Нэш никогда не любил стряпни Мадлен, так оно и осталось по сей день, возвращаясь вечером домой, он останавливался в Макдональдсе и хорошо перекусывал.

В выходные супруги просыпались рано. В субботу Нэш ездил в свою мастерскую или в офис и работал там полдня. Мадлен днем ходила с подругой в тренажерный зал, а потом в ресторан. Гараж возле дома был тесным, им пользовалась Мадлен, а Нэш оставлял свой Шевроле на дорожке к гаражу. Иногда забывал закрыть машину, то ли она ему надоела, то ли по привычке.

На следующее утро Разину не понравилось, что в некотором отдалении за его машиной следует Олдсмобил цвета морской волны. Разин попробовал ехать медленнее, но незнакомая машина держал дистанцию. Наконец он потерялся в потоке, Разин решил, что это случайность. Но после обеда, когда он ехал по Манхэттену вслед за машиной Нэша, снова появился Олдсмобил, но лишь на минуту, на перекрестке его отрезал красный сигнал светофора.

* * *

Выгадав время, Разин съездил в Нью-Джерси, там в одном городке раньше располагался магазинчик, торгующий приспособлениями, которые использовали, чтобы подсматривать и подслушивать, находясь на расстоянии от объекта наблюдений. Законом это не возбранялось, но у здешней аппаратуры были некоторые специфические свойства, которые не нравились полицейским. Торговому заведению пришлось сменить адрес. Теперешний магазин был просторнее старого, но, судя по виду и вывеске, это был все тот же магазин шпионажа, где для отвода глаз продавались дешевые приемники и стерео-магнитолы из Гон-Конга и прочий хлам, который быстро ломался.

Дела магазина шли прекрасно, клиенты были постоянные, новые покупатели приходили по рекомендации и платили хорошие деньги за новинки шпионской техники. Теперь магазином управлял Фред, старший сын бывшего хозяина, он вспомнил Разина и рассказал, что отец жив, но долго болел, пару лет назад он с женой, приемной матерью Фреда, переехал во Флориду. На Рождество отец звонит всем сыновьям и присылает открытки с девушками в бикини на широких океанских пляжах.

Разин объяснил, что на этот раз ему требуются всего лишь чуткие и надежные закладки, чтобы слушать человека, который передвигается в машине с расстояния хотя бы в триста ярдов, и еще два набора закладок для помещений и два набора для прослушки телефонов.

— Может быть у тебя есть принимающее устройство, замаскированное под съемный автоприемник? — спросил Разин и дал Фреду список электроники, которая его интересовала. — Хорошо бы с функцией записи разговоров. Он раньше подходил к большинству машин среднего класса. И еще… Нужен набор отмычек для простых врезных замков.

Фред помолчал, потом кивнул. Раньше такие вещи всегда лежали в особом отделе в подсобке, который запирался на ключ, старший сын не посмел нарушить эту традицию, он покопался на полках и вышел с коробкой, которая вмещала весь заказ. Здесь даже был буклет с наставлениями и рекомендации, как именно следует устанавливать аппаратуру, которая включалась автоматически при звуке человеческого голоса и выключалась, когда наступала тишина. В подарок Разин как старый клиент получил блок из десяти аудио кассет и ручку с симпатическими чернилами.

— С вами приятно работать, — сказал Разин, выложив деньги и отметив про себя, что цены остались весьма умеренными.

— Закладки вам понравится, — ответил Фред. — Помехи минимальные. Если голос вывести на хорошие динамики, кажется, что человек сидит рядом с вами и болтает. Если хотите, можем все проверит прямо сейчас.

— Не буду отнимать время, — деликатно отказался Разин. — Раньше у меня все работало и не ломалось.

Он пожал руку Фреда и уехал.

Подъезд дома, где размещался офис Нэша, закрывали в девять часов вечера. С утра реставратор разбирал бумаги и разговаривал по телефону, после обеда, как правило, уезжал в картинную галерею или в мастерскую в Бруклине и там возился с заказами. Секретарша не досиживала до конца рабочего дня, покидая офис, когда ей хочется, обычно в три часа дня. Вход в здание был свободный, ближе к вечеру Разин поднялся на пятый этаж, на лестнице переоделся в спецовку телефониста и нашел в коридоре закуток, за которым пряталась деревянная дверь со вставкой из армированного стекла. Кажется, время тут остановилось лет тридцать назад, — никакого намека на сигнализацию или встроенные видеокамеры не было.

Он разобрался с замком за две минуты, установил закладки в кабинете Нэша. Через полчаса вышел на улицу и слился с потоком пешеходов, прошел пару кварталов и сел за руль. Закладку в машину Нэша Разин установил прошлой ночью, машина, как обычно, осталась не запертой.

* * *

На утро пятого дня Разин остановился на той же заправке, что и Нэш. Тут не было магазинчика, где продают разные мелочи, стояла небольшая будка, со всех сторон обитая листами железа, дверь тоже была железная, с двумя замками и засовом с внутренней стороны, спереди десятисантиметровое пуленепробиваемое стекло со слуховым отверстием. Внизу лоток, железная коробочка, куда покупатели клали деньги и двигали его в сторону оператора, а тот выгребал деньги и бросал мелочь. Пока Нэш топтался у будки, покупая пачку сигарет, шоколадный батончик и платил за бензин, Разин вылез из своего Форда и постоял за колонкой.

Нэш хотел садиться за руль, когда услышал свое имя. Он узнал Разина не в ту секунду, когда увидел его, — узнал по голосу. Он не умел прятать эмоции, сначала на лице появилось удивление, замешательство, в эту секунду он что-то решал для себя, наконец, вылез страх. Нэш как будто сделался меньше ростом, гордо вскинутый подбородок опустился, а в глазах появилась грусть. Шоколадный батончик не удержался в дрогнувшей руке и упал на асфальт.

— Мистер Бергер? — Нэш быстро взял себя в руки. Он не забыл прежнее имя Разина. — Эрик это ты? Глазам не верю. Какими судьбами?

Разин подошел ближе, протянул руку и тепло улыбнулся. У Нэша отлегло от сердца, он понял, что сейчас, на этой заправке, его не пристрелят, и как-то обмяк, даже щеки порозовели.

— Боже мой, сколько же времени прошло? — спросил Разин. — Кажется, целая вечность. Ты по-прежнему женат на Мадлен? У тебя все нормально?

— Все по-старому, — улыбнулся Нэш. — Я не люблю перемен. Правда… Поменялись телефоны.

Он замялся, не договорил. Разин сделался серьезным, понизив голос, сказал:

— У меня есть кое-какая информация. Не могу все выложить сейчас. Но обещаю, ты будешь удивлен… Кроме того, я расскажу тебе о своих европейских приключениях.

Разин пригласил старого приятеля вечером посидеть в ресторане, но тот отказался — супруга чувствовала себя неважно, просила провести этот вечер с ней. Разин стал настаивать и вырвал обещание встретиться и выпить пару рюмок завтра в пятницу. Нэш нацарапал свои телефоны на клочке бумаги, живо заскочил в машину и газанул. Выждав минуту, Разин поехал следом, он включил приемник, надеясь, что Нэш по дороге кому-то позвонит по мобильному телефону, но надежда не оправдалась. Все утро Нэш шуршал бумагами и вздыхал, около полудня сделал первый звонок с линейного телефона. Когда соединили, без предисловий, не называя собеседника по имени, сказал:

— Сегодня на бензоколонке я нос к носу столкнулся с Эриком Бергером. Он несколько лет жил в Европе, если не врет. Он сказал, что есть разговор. У него какая-то важная информация…

— И что с того? — голос был грубый, с неуловимым акцентом. — Веди себя просто. Надо узнать, чего ему нужно.

— Я хочу отказаться. Заболеть…

— Господи, ты как ребенок. Бергер про тебя ничего не слышал и не знает. Где он пропадал, трудно сказать. Может, в тюрьме сидел.

— Мне эта случайная встреча не нравится. Я не верю в такие совпадения.

— Теперь это уже не важно. Держись смелее. Узнай все, что можно. Выпьете по рюмке, посидите немного. Если он будет задавать лишние вопросы, скажи, что тебе надо подумать. Меньше говори и больше слушай.

— Ладно, я позвоню сразу после встречи.

— С ума сошел, сюда больше ни-ни. Даже из уличных таксофонов. Я сам тебя найду.

Человек повесил трубку.

Разин полдня сидел в машине неподалеку от офиса, но Нэш всего лишь раз взял в руку телефонную трубку, чтобы позвонить жене и спросить, нужно ли что-то купить к ужину. Через час он отправился в Бруклин, а Разин вернулся на квартиру. Он лег на кровать, закрыл глаза и долго лежал на спине, думая о том, что надо бы разобраться с тем человеком или людьми, что висят у него на хвосте, чем раньше, тем лучше. В восемь вечера он переоделся в спортивные брюки и куртку и поехал на Манхэттен, оставил машину у любимой пиццерии и зашел. Народа было совсем немного, он съел два кусочка, снова оказался на улице и побрел к реке, выбрав маршрут, где нет пешеходов, здесь легче обнаружить людей, которые интересуются тобой. Дважды показалось, что следом кто-то идет, он видел темный силуэт в свете дальнего фонаря.

Он приметил на правой стороне улицы обшарпанный подъезд с открытой дверью. Консьержки в таких местах не работали, домофоны были сломаны, он зашел в подъезд, натолкнулся на вторую внутреннюю дверь, которая не была заперта. Дальше небольшая площадка и лестница, поднимавшаяся к лифтам. Разин решил, что этот клоповник ему подойдет, и занял позицию в тамбуре между двух дверей.

Пару минут был слышен только далекий автомобильный гул, потом стало видно, как на тротуар легла человеческая тень. Разин выскочил, когда человек почти миновал вход в парадное. Пешеход получил удар в опорную ногу подметкой башмака, через мгновение его настиг боковой в голову, Разин сгреб мужчину в охапку, наклонил и приложил коленом в живот. Тот не успел вскрикнуть, только вдохнул и осел на плитки пола. Разин не дал ему упасть, втащил обмякшее тело дальше в подъезд, проверил карманы брюк, выудил Зауэр девятого калибра и бляху частного детективного агентства. Положил человека на живот, поставил подметку ботинка на шею. Через несколько секунд мужчина вздохнул, приходя в себя после нокаута, застонал и попробовал встать. Разин наклонился, коленом прижал человека к полу и ткнул стволом пистолета в шею.

— Только пошевелись… Я задам пару вопросов. Отвечай коротко и ясно. Понял?

— Да… Только ногу убери. Дышать нечем.

— Кто ты?

— Ты же нашел мою бляху? Там все написано.

— Кто тебя нанял?

— Никто не нанимал. Мой начальник встречался с клиентом без меня. Я этого парня не видел. Короче, он заплатил, чтобы за тобой ходил человек. Записывал все, что ты делаешь, и каждый вечер составлял отчет. Две ваши фотографии у меня во внутреннем кармане плаща.

— Какая у тебя машина?

— Олдсмобил. Цвет морской волны.

Разин перевернул детектива на спину, вытащил из его внутреннего кармана все те же фотографии, впервые всплывшие в Новом Орлеане. Перед уходом Разин забрал пистолетную обойму, бросил ствол и велел человеку сидеть в подъезде и не высовываться еще минут десять.

Глава 25

Разин встретился с Таней через неделю. Он остановил машину у круглосуточного магазина, там после восьми вечера стоянка была почти пустой. Пересел назад и рассказал, что паспорт и другие документы готовы, все, что потребуется от девушки — привыкнуть к новому имени Зои Вайз. Прямо с этой минуты имени Таня больше не существует. Надо как-то объяснить дочери, что маму теперь зовут по-другому, все бумаги она получит послезавтра, кроме свидетельства о рождении ребенка, настоящей Зои Вайз детей не было, поэтому лучше выстроить такую легенду, в которой Зои родила дочь за границей, тогда осложнений не будет, но потребуется время, чтобы решить вопрос с детскими документами.

Паспорт на имя Зои Вайз — это аванс за работу. Плюс двадцать тысяч долларов, которые можно оставить на хранение в депозитарной ячейке на почте или в банке. И еще десять тысяч на расходы. Окончательный расчет Зои получит, когда вернется. Все, что нужно сделать в Голландии, Разин подробно объяснит, даст несколько адресов и телефонов, которые надо запомнить.

Суть дела такова. В Амстердаме Зои встретится с одной милой женщиной Кэтрин Эрнер, хозяйкой книжного магазина. Этот магазин давно уже стал культурной достопримечательностью города, там представляют свои новые книги известные европейские и американские авторы, там быстро появляются новинки мировой литературы, есть большой выбор букинистических редкостей и прочее. И еще читальный зал, где можно полистать любые книги, заказать кофе и сидеть хоть весь день.

Зои прилетит в Амстердам, снимет комнату в хостеле, а потом придет в ресторан «Старый Мельник» и оформится на работу официанткой, хозяин возьмет ее без вопросов. Дальше по улице, на другой стороне, тот самый книжный магазин. Иногда Кэтрин обедает в «Мельнике», но чаще всего, особенно когда много дел, заказывает еду в рабочий кабинет. В аэропорту Зои должна поменять доллары на местную валюту. Надо купить мобильный телефон с предоплаченной сим-картой. Эти разговоры по мобильнику должны быть короткими, не более трех минут. По такому телефону можно сделать только один звонок, потом аппарат надо уничтожить и купить другой. Пользоваться кредитными и дебетовыми картами нельзя, только наличными.

У Кэтрин в жизни черная полоса, ее муж попал в неприятную историю, теперь старые враги шантажируют его, угрожают убить Кэтрин и ее взрослую дочь, — девушка живет и учится во Франции. В полицию обращаться нельзя, это только усугубит положение. По данным Разина, два-три мужчины все время держат Катрин в поле зрения, фиксируют контакты, слушают рабочий и домашний телефон. Когда Зои будет рядом, она увидит этих парней. Они не прячутся, выглядят обычными горожанами, которые якобы ценят интеллектуальный досуг, гуляют по окрестностям, ходят в театры, торчат в книжном магазине.

Пугаться этих парней не надо, им не нужна огласка. Они интересуются всеми, кто контачит с Кэтрин, — это часть их работы. Наверное, они заглянут и в хостел, может быть, когда Зои будет на работе, покопаются в личных вещах. Паспорт лучше оставлять в номере, где-нибудь в кармашке рюкзака — пусть ознакомятся. Там же надо держать немного денег, эти люди ничего не возьмут. Одежда и личные вещи должны быть недорогими, Зои скромная девушка, сама зарабатывает на жизнь и путешествия, поэтому ночует в хостеле и не делает дорогих покупок.

— Почему нельзя просто пойти в полицию и рассказать эту историю? — спросила девушка. — Тебя слушают, ставят жучки, снимают информацию? А в полицию обратиться нельзя?

— Попробуй докажи, что аппаратура принадлежит именно этим людям.

Зои нужно наблюдать за Кэтрин и ее окружением. Через несколько дней, когда девушка немного освоится в ресторане, хозяин поручит ей доставку обедов постоянным клиентам. При первой встрече с Кэтрин надо передать ей записку от мужа, потом Зои позвонит в Нью-Йорк и расскажет, как идут дела. Сейчас трудно представить, что ждет Зои, но у нее будет хорошее прикрытие: настоящие документы и история жизни, которую можно проверить, если кто-то заинтересуется. Зои купит для Кэтрин билет до Бостона с открытой датой. За день до отлета возьмет в прокат машину, оставит ее на заднем дворе магазина и отдаст ключи Кэтрин. Затем Зои получит расчет в ресторане и уедет.

Дальше события будут развиваться сами по себе, останется только наблюдать и ждать. Возможно, ничего не случится. Однажды парни исчезнут, не оставят даже запаха. Но в любой ситуации надо быть готовым к худшему. Если возникнут осложнения, Кэтрин придется бежать из города.

— Кэтрин ваша жена? Или подруга?

— Тебе не надо знать ничего лишнего, — Разин опустил стекло и закурил. — Впрочем… Жена. Она попала в неприятности из-за меня.

* * *

Во время следующей встречи Зои спросила:

— Почему ты решил мне помочь?

— Ты мне подходишь. Ты похожа на девушку из интеллигентной семьи. Кажется, что твой папа профессор астрономии в Оксфорде. Мама посвящает досуг кулинарии и ухаживает за розами в саду. Ты выросла в окружении верных подружек и хороших книг. Получила образование, а потом решила провести пару лет в путешествиях по миру. Это внешнее впечатление. На самом деле ты уже многое умеешь. И, мне кажется, не испугаешься опасности.

— Да, кое-что в жизни я видела. И в семье, будь она неладна, и в рейсах. Думаешь, легко защититься от пьяных матросов? Самой себя защитить, а не бегать к старпому и боцману с жалобами? Я умею за себя постоять. И умею быть благодарной, если человек что-то для меня сделал. За годы плавания ни один мужчина не переступил порог моей каюты. Ну, если я этого не хотела. Вот ты меня старше. Но в жизни я видела столько всего, что тебе не приснится. Я ходила почти во все африканские страны, видела всю Азию, Северную и Южную Америку. Проходила все проливы, Панамский канал, Суэцкий канал, Па-де-Кале, Босфор… Я бывала в таких ужасных местах, которые ты в своей благополучной жизни не можешь даже вообразить. Даже не догадываешься, что такое существует на земле…

В Ленинграде я жила лучше работников торговли, которые воровали день и ночь. Привозила из рейсов и продавала на черном рынке ковры и аудиоаппаратуру, в основном Текникс. За границей эта фирма не очень дорогая, а в Питере ее брали на ура, заказывали в рейс какие-то модели и платили вперед. Я никогда не пила в рейсах, даже бесплатный стакан вина, который выдавали на кухне ежедневно. Сливала в бутылку, а потом, когда она наполнялась, продавала.

— Значит, я в тебе не ошибся. Расскажи еще о себе, если хочешь.

— Моя сестра вышла замуж и съехала к своему новому мужу, мы с матерью остались в трехкомнатной квартире, заваленной коробками с техникой, коврами и ширпотребом. Я тогда встречалась с одним парнем, матросом, красивым как Ален Делон, родила от него ребенка. Но мы с ним быстро разбежались, мне нравились ребята поумней. Потом у меня были близкие отношения с капитаном одного торгового судна, но с ним все кончилось так, как кончается любовь в России — анонимки, заявления законной жены в профком, партийное собрание… Его перевели на внутренние рейсы. Я просидела пару месяцев на берегу, вернулась в порт, снова ходила за границу, но потом и это надоело.

— Что надоело?

— Мне ничего не хотелось. Советский Союз разваливался, среди людей была паника, кто мог, продавал квартиры за бесценок и бежал за границу. Магазины опустели, есть стало нечего… Я с больной матерью и ребенком торчала дома. Мать умирала от эмфиземы легких, она кашляла и курила, и не могла бросить. Когда кончались деньги, я продавала шмотки или технику. И думала только об одном: как удрать за границу, чтобы никакая сила не смогла в этом помешать или вернуть меня назад. Я познакомилась с новыми соседями по дому, еврейской семьей, приехавшей из Киева. Они сидели без работы месяцами и ждали визу на выезд, вскоре благополучно перебрались сначала в Европу, жили в Италии в лагере для переселенцев, потом в Америку. И прислали приглашение.

Мне, как и всем прочим гражданам, нужно было получить не только визу США, но и российскую, — это даже не виза, а согласие родины ненадолго выпустить за периметр тюремного забора свою гражданку. Я устроилась в районный комитет партии мыть полы, чтобы быть ближе к начальству. Носила на работе халатик в синий горошек, совсем коротенький, и спортивные брючки в обтяжку, — легкая эротика, не более того, но через месяц весь горком знал меня по имени. В свободное время помогала служащим из международного отдела сортировать дела граждан, которые хотят купить туристическую путевку за границу, уехать в Израиль или в Америку.

Однажды я попросила секретаря партийной организации, чтобы он посоветовал своему другу из отдела виз и разрешений (ОВИР) Министерства внутренних дел взять меня для бесплатной помощи в разборе документов. Очереди в ОВИР стояли дни и ночи напролет, люди спали, ели, знакомились в этих очередях. Короче, я сделала себе и ребенку визу в США, плюс выездную визу, купила билеты на самолет, продала все запасы ковров и техники, поменяла рубли на доллары… И оказалась в Америке. В той еврейской семье, от которой я получила приглашение, меня терпели неделю. Потом они нашли мне какую-то бабушку, у которой была свободная комната. Там мы с ребенком прожили месяц. И снова оказались на улице. Теперь я ночую в детском саду…

— Слушай, а почему ты так хотела навсегда уехать из России? — спросил Разин. — Может, я чего-то не понимаю… Но у тебя там была неплохая жизнь.

— Вот тебе мой ответ, запомни его. И не говори, что ты думаешь как-то по-другому, что у тебя своя точка зрения… Не поверю. Я уехала, потому что на свете нет страны, где люди живут хуже, чем в России. Даже в Африке, где грузчики носят портки и майки с сотнями дырок, — и то лучше. У них хотя бы много солнечных дней и теплый океан. А в России нет ничего кроме жалкого существования и свинского отношения к людям. Я не хотела попасть именно в Америку, но так сложилось. Мне больше нравилась Европа. Голландия, Бельгия… На нашем судне я много раз ходила в европейские страны, была почти везде по нескольку раз. Я знаю, о чем говорю.

— Почему же ты не сбежала раньше, когда ребенка еще не было? Ты могла подготовиться, скопить деньги, в порту во время стоянки уйти в город, — и не вернуться.

— Тогда я еще была совсем девчонкой и ничего в жизни не понимала. Не хотелось портить жизнь людям, которых хорошо знала. Если я бы я убежала, то подставила бы моих друзей. И в следующий раз весь командный состав остался бы в Питере, а не в море вышел. Они бы работали в порту и долго вспоминали меня… Добрым словом.

— А что хорошего ты в жизни видела? Ну, кроме красивых мест, в которых побывала? Есть что-то такое, что всегда приятно вспомнить?

— У нас была машина, Москвич — 407. И однажды летом, когда мать еще не была знакома с будущим отчимом, мы втроем ездили в Крым. Везде побывали, все объехали. Мать сидела за рулем, а мы с сестрой сзади. Ночевали в палатке на берегу. Длинное прекрасное путешествие. Бесконечное лето… Здорово было.

— Хорошо, ты принята. Завтра получишь документы. За пару дней выучишь свою легенду, то есть твою новую жизнь. Ты выучишь наизусть каждую мелочь. И отправишься в Европу.

* * *

Разин завел машину и довез Зои до детского сада, по дороге они немного поболтали.

На следующий день Зои получила документы, деньги и записку, которую надо передать Кэтрин. Разин несколько раз повторил все, что надо было запомнить и добавил, что при любой опасности нужно думать только о спасении жизни и бежать из Голландии как можно быстрей, путая своих преследователей. Ночью он проснулся без причины, сел у окна и стал смотреть на улицу. Было видно, как по тротуару крался крупный барсук, темный с двумя одинаковыми белыми полосками на спине. Барсук залез на старый клен и пропал в его толстых ветвях.

Разину было тревожно и неуютно. Эта девушка не обучена приемам конспирации и уже нет времени ее учить, она вряд ли выполнит половину его поручений, она быстро попадется, а дальше все пойдет по обычному сценарию, без лирических отступлений. Ее вывезут загород или в какой-то хорошо оборудованный коттедж, у них наверняка есть несколько вариантов. Им будет некогда, придется торопиться. С ней будут работать день, два… Без сна, без еды, без перерывов. К концу третьего дня от ее красивого сильного тела останется что-то вроде голубовато-черного мешка неправильной формы, полного сломанных костей. И еще хорошо, если в такой же мешок не превратится и Кэтрин, — а он ничего не сможет сделать, он даже не узнает ничего.

Разин достал из кухонной полки бутылку виски, налил в стакан на два пальца. Он сказал себе, что шанс у Зои есть, она может все сделать, если поторопится и будет точно выполнять его инструкции. Он выпил еще немного, посидел у окна, наблюдая за барсуком, и пошел спать.

Глава 26

Разин договорился о встрече с Питером Нэшем во французском ресторане в средней части Манхэттена неподалеку от Центрального парка. В этом заведении не было ничего выдающегося, кроме свежих устриц и хорошей живой музыки. Однако, чтобы поужинать там в ближайшую пятницу, надо было заказать столик еще в позапрошлом месяце. Разин вышел из положения, вспомнив номер давнего знакомого, который мог сделать то, что простым смертным не под силу: достать билеты на свежий бродвейский мюзикл, провести в закрытый частный клуб или заказать столик в модном ресторане, в котором свободных мест не бывает.

Вечером Разин пришел за полчаса до встречи, сел у барной стойки и, чтобы появился аппетит, выпил мартини, подумал и повторил. В ресторане были две площадки, с расставленными столиками, верхняя и нижняя, соединенные широкой лестницей с золотыми перилами. Между ними поместился бар, а с противоположной стороны на полукруглой сцене, оркестр из пяти музыкантов, которые играли все, что угодно, но только не французскую музыку. По стенам были развешаны картины с видами Парижа в модерновом стиле, выполненные акриловыми красками.

Разин добил третий мартини, когда появился Нэш, одетый в недорогой серый костюм, какие носят банковские клерки. Лицо бледное, темные круги под глазами, будто две последние ночи прошли без сна. Он сел на соседний табурет, подумал, заказал Манхеттен и выпил его за минуту, словно набирался смелости сказать то, чего трезвым не скажет. Раньше Нэш редко позволял себе крепкие напитки. Разин испугался, что он слишком быстро напьется и деловой разговор придется отложить.

— Ну и погода, — сказал Нэш. — Ужас… В некоторых американских ресторанах до сих пор нет гардеробов. Я свое пальто оставил в машине. Смешно, да?

— Да, в Европе в большинстве таких заведений есть гардероб. Как Мадлен?

— Неплохо. Прошли годы, но она до сих пор сохранила свою красоту. Ты знаешь, она наполовину итальянка. И знает эту их особенность, быстро толстеть после тридцати. Она этого боится и очень старается сохранять форму, просто изнуряет себя тренировками и диетами.

— И какой результат? — спросил Разин, хотя на днях видел Мадлен, она прибавила фунтов двадцать пять веса при ее небольшом росте.

— Результат потрясающий. Она молодец. Но меня избаловала, она любит готовить итальянскую еду. Сама делает такие соусы… Это словами не выразить.

— Хотел бы с ней увидеться. Мы бы поболтали о старых временах. Она умеет интересно рассказывать разные смешные истории.

— Что ж, это можно организовать, запросто, — сказал Нэш и с сомнением добавил. — Она будет очень рада тебя видеть.

Подошел официант и сказал, что все готово. Действительно, это было то, чего хотел Разин: столик на двоих в дальнем конце зала, где можно спокойно поговорить. Задняя стена ресторана была выполнена из листового стекла, посетителям открывался вид на зимний сад тропических растений, подсвеченных с разных сторон, а на другой стороне аквариум с экзотическими рыбами. Разин заказал мартини, а Нэш тот же коктейль и сосредоточился на карте вин.

— Я выбрал этот ресторан, потому что ты раньше любил свежую рыбу и хорошее французское вино, — сказал Разин. — Тут большой выбор…

— Сегодня не до французских вин. За свою жизнь я уже выпил столько шардоне, что давно исчерпал лимит. Вот французская водка на льду. Это мне теперь больше нравится.

— Ты раньше ел устриц. Может возьмем на закуску?

— У них какой-то привкус… Нет, не хочу. Вот для начала можно луковый суп. Может быть, здесь его умеют готовить. А на горячую закуску грибы в остром соусе. И телятина по-французски. Высокий класс. Ну, теперь рассказывай. Что ты делал все эти годы?

— Я просто жил в Европе и занимался ювелирным бизнесом.

— Да, я понимаю, — кивнул Нэш.

Он сделал знак официанту и заказал еще один крепкий коктейль.

— Помнишь, в твоем большом магазине охранником работал Мигель Рамирес? — спросил Нэш — Когда ты все продал, он не остался с Сосновским. Нашел работу в конторе, перевозил деньги. Они с напарником забирали выручку в банковских автоматах на автозаправках и в розничных магазинах. Короче, бандиты убили его во время ограбления. Кстати, исполнителей не нашли.

— Да, я слышал эту грустную историю. Это ты к чему?

— Просто вспомнилось.

Разин позвал официанта и сделал заказ. Нэш сидел и смотрел на зимний сад.

— Как интересно, — сказал он. — Прудик, кувшинки. Там временами идет теплый дождь. Знаешь, я уже давно мечтал уехать из Нью-Йорка. Но только вместе с Мадлен. Жаль, что она не захотела. Я ее уговаривал, но… Это дом на Лонг-Айленде был мечтой всей ее жизни. И она его получила… Ты в курсе, что теперь мы живем на Лонг-Айленде? Наверное, уезжать к теплому морю уже слишком поздно? Скажи мне честно: мы с Мадлен успеем убежать отсюда и спрятаться где-нибудь? У меня есть кое-какие сбережения. Мы сможем спастись?

— Ты о чем, я не понял?

— Ответь на мой вопрос: я могу спастись и вытащить Мадлен? Хотя бы один раз в жизни наберись мужества и скажи правду.

Разин помолчал минуту и ответил:

— Не знаю.

— Черт побери, — в глазах Нэша стояли слезы. — Господи, почему я не ушел тогда, в самом начале? Когда ты якобы продавал свой бизнес Сосновскому, я же все понимал. Это не продажа. Ты был фиктивным хозяином этих магазинов. Потом настоящие хозяева прислали вместо тебя другого человека. Я не хотел знать правды, она мне была не нужна. Я и так знаю много лишнего.

— Как говорят художники: не сгущай краски.

— После нашей встречи на бензоколонке я хотел вернуться домой, посадить Мадлен в машину бежать, куда глаза глядят. Но потом подумал, что с тобой еще можно договориться. Что ты сможешь понять… Может быть, дашь нам шанс бежать отсюда.

— Позже об этом поговорим. Сначала расскажи о Сосновском.

— Пожалуйста… Он никак не мог привыкнуть к новому месту, но потом дела пошли. Он подкидывал мне много заказов. Платил меньше, чем ты, но работы было много. Он не требовал настоящей реставрации икон или картин. Просто надо было там подмазать, здесь закрасить. Ну, чтобы придать им товарный вид. Все это время я думал, что ты когда-то вернешься и захочешь встретиться. Мы столкнемся нос к носу на бензоколонке. И на этом моя жизнь кончится. Ну, все. Теперь пошли отсюда…

* * *

Он допил коктейль и поднялся, Разин тоже встал, оставил деньги на столе и сказал официанту, что они уходят. На улице накрапывал дождь.

— Давай так: поедем на моей машине, — сказал Нэш. — Мы поговорим, потом вернемся, и ты заберешь свою. Ну, годится?

— Вполне. Ты немного волнуешься, хочешь, я сяду за руль?

Нэш молча кивнул. Швейцар, стоявший под тентом, послал паренька, чтобы тот пригнал машину Нэша и заодно принес плащ Разина, оставленный на заднем сидении Форда. Разин дал чаевые, сел за руль, Нэш упал на переднее кресло, они проехали несколько кварталов молча.

— Теперь расскажи, что происходит, — Нэш вытащил бумажную салфетку и вытер глаза. — Ты вернулся, чтобы меня похоронить?

— Ты и сам все знаешь. А чего не знаешь, о том догадался. Сосновский украл целое состояние. Хозяева этих драгоценностей и денег найдут всех, кто к этому причастен. Всем придется отвечать.

— Ты дашь мне хотя бы маленький шанс? Я поговорю с Мадлен, может быть, она согласится уехать прямо сейчас. Черт возьми, все люди ошибаются… Но не все за это платят. Моя вина не так уж велика. Я был всего лишь посредником…

Вскоре они оказались в Бронксе. Пересекли мост, потом несколько кварталов западного Гарлема. Здесь Разин решил, что слежки нет. Пустая улица, дождь, пешеходов не видно, им никто не помешает поговорить.

* * *

Он остановил машину в проулке между домами и выключил габаритные огни. Вытащил из внутреннего кармана стеклянную фляжку с коньяком и вложил ее в горячие ладони Нэша. Тот сделал глоток, закурил сигарету и опустил стекло.

Разин вытащил диктофон и сказал:

— Ты получишь шанс, если расскажешь, что знаешь. Это я тебе обещаю. Сегодня ты сможешь поговорить с женой, завтра соберешь вещи и уедешь. Если хочешь, я могу предложить парочку безопасных маршрутов через Латинскую Америку. Но если хочешь, придумай что-нибудь свое. Итак… Рассказывай по порядку. Не торопись, это длинная двухчасовая кассета. Она останется у меня. Для тебя сделаем копию. Ты откроешь депозитарную ячейку в любом банке, положишь туда кассету. В случае смерти ключ от депозитарного ящика попадет в ФБР. Кассета будет твоей страховкой. Это не стопроцентная гарантия безопасности, но лучше, чем совсем ничего…

Нэш заговорил, сначала медленно, тщательно подбирая слова, потом быстрее и увереннее. По работе он виделся с Сосновским пару раз в неделю. Тогда мастерская Нэша закрылась, дом назначили под снос, Нэш искал себе другое помещение в Манхэттене, но все было слишком дорого. И тогда Сосновский, узнав об этих трудностях, отдал под мастерскую две больших комнаты в подвале магазина, причем совершенно бесплатно. Там был приличный свет и вентиляция, на восемь месяцев большой магазин стал местом его работы. Позднее Нэш так и не нашел студии на Манхэттене, но снял хорошее помещение в Бруклине. Уже переехав в новую студию, он пользовался теми комнатами в подвале магазина, если подворачивался срочный заказ или некогда было перевозить картины или иконы в новую студию и обратно.

С той поры он стал для Сосновского своим человеком. Невольно Нэш слышал обрывки разговоров, видел людей, с которыми имел дело Сосновский, знал все, что происходило в магазине. Первое время, когда дела шли не слишком хорошо, Сосновский жил скромно, носил недорогие костюмы и ездил на подержанной машине, но позже, когда все закрутилось, его характер и привычки изменились. Он работал много, продажи росли, Сосновский свел знакомство с темными личностями, которые покупали все подряд, чтобы отстирать деньги.

В сейфах магазина хранились дорогие ювелирные изделия и наличные, но настоящие сокровища Сосновский прятал в других местах. Пару раз в месяц он куда-то отвозил выручку, у него не было графика перевозок, просто, когда сейф был полон, он кидал деньги в сумку и направлялся к машине. Он всегда ездил один, не брал охрану, потому что не доверял этим парням. Зимой Сосновский сломал ногу, его возил какой-то знакомый, судя по внешности и разговору, этот парень был югославом или албанцем. Но, когда нужно было перевести деньги, Сосновский не обращался к этому типу, он просил Нэша. Кстати, нога Сосновского срослась как-то не так, но он не разрешил, чтобы его кости снова ломали, с той поры он немного прихрамывал, это было особенно заметно, когда он выпивал.

Первый раз они вдвоем поехали в Бруклин, остановились у старинного трехэтажного дома, Сосновский вошел в подъезд с сумкой и вернулся без нее. В другой раз Нэш отвез своего заказчика в другое место, это был двухэтажный каменный дом, узкий, в три этажа на три семьи. Видимо, на первом этаже квартира была сосем маленькая, а на втором и третьем немного больше. Когда Сосновский вошел в дом, в окнах первого этажа загорелся свет, через минуту опустились жалюзи.

На обратной дороге Нэш сказал, что ценности безопаснее перевозить в специальной машине вместе с вооруженными охранниками, Сосновский улыбнулся и ответил, что охрана ничего знать не должна, если хочешь все потерять, — найми побольше охраны. Эти парни дают наводки бандитам. Они заехали в ресторан, выпили немного, Нэш сдуру рассказал о кузене жены, который когда-то давно продавал и покупал ювелирные изделия, но потом, кажется, продал этот бизнес. Если говорить честно, Нэш и сейчас уверен, что в молодости кузен жены занимался чем-то противозаконным, а теперь у него несколько бизнесов, бедняга не знает, куда девать деньги. Сосновский не пропустил этот рассказ мимо ушей.

* * *

Нэш был уверен, что эти грязные деньги, которые прятал Сосновский, забирают из тайников другие люди, затем, через доверенных банкиров, отстирывают черный нал, переводя его со счета на счет. Поэтому он всегда воздерживался от лишних вопросов, — так было спокойнее жить. Как-то вечером, когда магазин был уже закрыт, а у Нэша еще оставалась работа, появился Сосновский и позвал на свою половину. Они выпили виски и поболтали о пустяках. Сосновский спросил, как самочувствие кузена жены. А потом сказал, что у многих богатых людей рождаются свои интересные идеи, например, о том, как жить на широкую ногу и сохранить основной капитал нетронутым до самой старости, ведь есть вещи, которые со временем растут в цене. Не думал ли родственник Нэша вложить деньги в ювелирные изделия, выполненные в тридцатых и сороковых годах мастерами ювелирного дела, скажем, из Франции или из России.

Он открыл конверт с качественными цветными фотографиями. Нэш перебрал стопку и спросил: эти украшения настоящие? Сосновский ответил, что эти гарнитуры — великие произведения искусства. Они никогда не появятся в продаже, иначе возникнет ажиотаж, пойдут разговоры. Сейчас Сосновскому нужны наличные. Дело срочное, поэтому скидка будет весьма существенной. Если Моретти сам не заинтересуется, он может спросить своих состоятельных друзей, возможно, они захотят купить на память какую-нибудь безделушку.

Тогда Нэш подумал, что не называл Сосновскому имя своего родственника, он говорил просто — кузен жены. А, может быть, все-таки называл? Нэш старался вспомнить, но не смог. Он спросил Сосновского: за годы работы ты завел знакомства со многими местными ювелирами, они с удовольствием что-то купят. Если есть деньги, такие вещи нельзя не купить. Сосновский ответил, что ему не хочется ничего продавать знакомым людям, особенно ювелирам, но не объяснял причин.

Нэш решил, что предложение было не случайным, Сосновский уже навел справки о родственнике жены и теперь знает о нем больше, чем сам Нэш. На минуту стало страшно, захотелось встать, доехать до аэропорта и купить билет на первый же самолет. Сосновский словно прочитал его мысли и сказал, что самому Нэшу будет выплачена серьезная сумма, ведь, если сделка состоится, он будет посредником, а эти услуги оплачиваются, скажем, процента два-три с общей суммы или чуть больше, такие деньги на дороге не валяются.

* * *

На следующий день Нэш встретился с кузеном жены, передал ему фотографии и все рассказал.

Это было в машине Моретти, тот, не желая демонстрировать свою заинтересованность, взглянул на фотографии, потасовал их, словно карты, засунул в конверт и вернул Нэшу. Сказал, что драгоценности покупать в этой семье не для кого, жена во всяком случае их не заслужила. В том же конверте был листок с ценами, бумажка, на которой простым карандашом что-то нацарапали и еще там была визитка Сосновского. Кузен жены повертел листок и карточку и сунул его в кармашек рубашки. Нэш тогда спросил: значит, можно передать, что тебя побрякушки не интересуют? Моретти покачал головой: я сам все скажу, ты свое дело уже сделал.

Больше Сосновский не поднимал тему, а из Моретти слова не вытянешь. Примерно в то время, года три-четыре назад или чуть больше, у Сосновского появилось много срочных дел, видимо, шла широкая распродажа ювелирных изделий: он целыми днями где-то пропадал, потом вдруг появились два странных типа, по виду проверяющие, не американцы, они говорили с акцентом. Нэш про себя назвал их курьерами мафии. Они сидели в кабинете хозяина и изучали какие-то бумажки, а бумажек оказалось много, весь пол и стол кабинета был ими завален. Сосновский встретил Нэша в коридоре подвала и сказал, что в ближайшие пять дней приходить сюда не надо.

* * *

Через месяц Нэшу позвонил кузен жены, они встретились. Моретти был в отличном настроении, он сказал, что они с женой и детьми уезжают в долгосрочное путешествие, хочется посмотреть мир, ведь они нигде не были, кроме Италии, и детям будет полезно. В Европе он купит небольшую яхту, на ней приятнее путешествовать, бизнес в Нью-Йорке он пока оставит за собой, а там видно будет. Кажется, Нэшу нравился дом на Лонг-Айленде, если так, то Моретти может предложить хорошую цену. Нэш в ту минуту решил, что Сосновский с Моретти сторговались, и теперь хотят кинуть ему, посреднику, сладкую косточку. Он подумал, что это грязные деньги, возможно, на них кровь, еще он подумал, что нельзя упустить такой шанс, жена мечтала жить на Лонг Айленде в собственном доме. Бедняжка, она столько натерпелась с Нэшем…

Вскоре Нэш с женой переехали в тот райский уголок, но счастье длилось недолго. Когда Сосновский пропал, стало ясно, что от судьбы не уйдешь. Примерно через год от Моретти пришла открытка без обратного адреса, он писал, что все хорошо, путешествие продолжается, потом пришли две открытки из Европы, больше Моретти не подавал вестей. Его бизнесы давно были проданы, в Америке у него не осталось ничего.

Разин не прерывал монолог Нэша. Когда тот выговорился, задал несколько вопросов и выключил диктофон. Они выпили по глотку коньяка, Разин сам выехал из проулка на дорогу и повернул обратно на Манхеттен. Нэш немного протрезвевший, от глотка коньяка снова захмелел, он осоловело смотрел на дорогу и хранил умное молчание.

Глава 27

Зои прилетела в Амстердам пасмурным днем в понедельник. Она нашла адрес, где был расположен хостел «Домашний уют», который рекомендовал Разин. Здание было старым, трехэтажным с продолговатыми окнами и рисунком розового котика над входной дверью. В фойе за стойкой сидела дежурная, маленькая женщина в деревянных башмаках. Зои спросила, можно ли осмотреть жилые помещения и все остальное, ей показали большущую комнату на первом этаже, где стояли четыре двухярусные кровати. Туристов по пальцам считать, внизу было заняты только три места. У стены стоял стол с чайником, небольшой холодильник, у противоположной стены шкаф-купе, плюс кладовка с замком, куда можно класть чемоданы и рюкзаки.

Душевая комната в конце коридора была вытянутой и кривой, — здесь могли мыться сразу шесть человек, — под потолком окно, закрашенное белой краской, нет шкафчиков, где можно оставить вещи, их придется складывать стопкой на спортивную скамью, грязное белье оставлять в пакетах. В смежной комнате три стиральные и сушильные машины. В комнатах на втором этаже постояльцев было больше, там играла музыка и пахло табачным дымом, третий этаж вовсе был закрыт. В общем и целом, хостел на троечку. Зои выбрала большую комнату внизу, дежурная записала ее имя в журнал и выдала три ключа: от комнаты, от кладовой и от душа.

На следующий день Зои устроилась в ресторан «Старый мельник» и сразу же приступила к работе. Хозяин Отто Берг, мужчина с черными усами в высоком белом колпаке, по совместительству еще и повар, посмотрел на Зои, как на старую знакомую, угостил ее свежими оладьями и спросил:

— Ты правда работала официанткой?

— Иначе бы я сюда не пришла, — сказала Зои.

Отто Берг отвел ее в свой офис и сказал, что через неделю Зои придется развозить обеды клиентам, которые живут и работают неподалеку от ресторана, зарплата маленькая, но перепадают хорошие чаевые. В другие места, подальше, еду отвозит парень, он хорошо знает город и водит машину почти как бог. Но первые несколько дней Зои будет работать в зале с утра до вечера, дело в том, что две официантки и помощник по кухне заболели. Берг не хочет пугать девушку, но ресторан довольно большой, работы всегда столько, что только успевай поворачиваться.

Но если разобраться: за десятичасовой рабочий день — всего пара часов запарки днем, во время ланча, и час-другой вечером. На морских судах Зои приходилась несколько раз в день накрывать столы команде из шестидесяти голодных матросов и мотористов, убирать посуду и выполнять столько поручений кока, боцмана и других старших должностных лиц, что могла надорваться ломовая лошадь. Отто Берг, выходя в зал, иногда украдкой наблюдал за ее точными движениями, способностью быстро накрыть стол, расставить приборы и не ошибиться даже в мелочах.

Первый раз Зои увидела миссис Кэтрин Эрнер в полдень среды, когда та заказала обед на две персоны в отдельном кабинете на втором этаже. Стол обслуживала не Зои, но она поменялась с той официанткой, соврав, что нужна консультация для поступления в юридический колледж, а миссис Эрнер даст хороший совет, где купить подержанные учебники за полцены. Эрнер вошла в кабинет, села у окна и смотреть на улицу, которую видела сотни раз, наверное, она думала о чем-то невеселом. Кабинет был большим, на розовых стенах висели картины из старинной гастрономической жизни.

Зои подошла и сказала:

— Здравствуйте, я ваша официантка. Меня зовут Зои. Хотите воды с лимоном?

— С удовольствием, — ответила Кэтрин.

Зои поставила перед ней стакан с водой.

— Я раньше вас здесь не видела, вы новенькая? — спросила Кэтрин.

— Да, новенькая. Приехала из Америки. Поработать и посмотреть Амстердам. Но, послушайте… Послушайте меня, миссис Эрнер… На самом деле я здесь из-за вас. Я знакома с вашим мужем. Он сказал, что ваши телефоны слушают, за вами наблюдают. Он попросил меня приехать сюда, устроиться в этот ресторан и, если будет возможность, передать вам вот это.

Зои запустила руку за пазуху и положила на стол мелко исписанную четвертушку бумажной страницы в полиэтиленовой пленке. Кэтрин, заволновавшись, встала, потом села. Она разрумянилась, на глаза навернулись слезы.

— Вы можете закрыть дверь на пару минут? — спросила она.

Зои повернула ключ в двери, она видела, как женщина впилась глазами в кусочек бумажки, прочитав его несколько раз, вытащила зажигалку и сожгла в бумажку в пепельнице. Зои подошла ближе, понизив голос до шепота, сказала:

— Ваш муж хочет вытащить вас из Голландии, он считает, что здесь слишком опасно. Не смотрите, что я молодая. Я много чего умею. Я решительная, серьезная. И готова выполнить любое пожелание. Он поручил мне купить билет до Бостона с открытой датой. В день отъезда я могу подогнать машину к вашему дому или магазину. Через пару часов вас уже не будет в этой стране.

Кэтрин подняла голову и сказала:

— Послушайте, Зои, вы ничего не сможете сделать, даже если будете очень стараться. Все, что в ваших силах, — испортить себе жизнь. Уезжайте, пока не поздно.

— Вы плохо меня знаете. Я хочу вам помочь.

— Здесь нельзя долго говорить. Приходите в следующий вторник к десяти вечера по этому адресу, — она открыла сумочку и записала на визитке несколько слов и телефон и положила на стол ключ на алой ленточке. — Там живет книжный коллекционер, мой хороший знакомый, сейчас он в отъезде. Он разрешает пользоваться своей библиотекой. Нам никто не помешает. Спасибо вам. Теперь идите, пожалуйста.

Кэтрин вынула из сумочки платок и вытерла глаза.

* * *

В пятницу одна из официанток наконец вышла на работу после болезни, Зои первый раз на небольшом удобном пикапе развозила обеды клиентам ресторана. Дело было не слишком хлопотное, машина удобная, а поездки короткие. Заказ пришел и от Кэтрин. Зои немного волновалась, рассчитывая встретить в магазине тех людей, которые, по рассказам доктора Рея, всегда находились где-то рядом с его женой.

Зои оставила машину в узком переулке за углом и вошла не через служебный, а через главный вход, чтобы осмотреться. В полдень буднего дня народу было немного. Внутри магазин почему-то казался значительно больше, чем снаружи. Зал с высокими потолками был заставлен шкафами, посередине три кожаные дивана разного цвета, кресла, несколько табуреток у барной стойки, кофейные столики, где посетители листали книги и пили кофе. Здесь же кофейня и автоматы с газировкой, в дальнем углу несколько компьютеров, которыми могли пользоваться читатели.

На втором этаже, кажется, не было ничего кроме книжных шкафов. Зои остановилась посередине зала, вытащила лист накладной. Мужчина средних лет в светлых спортивных брюках и ярком свитере, листавший журнал, поднял взгляд на Зои. Он поправил очки, подарил девушке доброжелательную улыбку и снова отгородился от мира своим журналом.

* * *

Кабинет Кэтрин был заполнен всякой всячиной. Тут стояли два больших антикварных стола, разномастная современная мебель, везде, в том числе на диване и подоконниках, лежали раскрытые книги, тетради с рукописными записями. Кэтрин сидела за столом у окна, на ней было темно-серое платье букле с белом отложным воротничком и кожаная жилетка. Она взглянула на Зои и нахмурилась.

— Не обращайте внимания на этот художественный беспорядок, — сказала Кэтрин, глаза ее оставались темными и какими-то чужими. — Я работаю над книгой — кулинарные рецепты восточной и северной Африки. Такая вкуснотища — не передать словами. Но материала слишком много, я в нем утонула. Фактуры на три книги хватит…

Кэтрин прижала палец к губам, села к столу и написала несколько слов на отрывном листке календаря: «Здесь нельзя говорить. Не приходите сюда больше, не звоните. Через десять дней мы все обсудим».

Зои выкроила немного свободного места на офисном столе, поставила тарелки, приборы, бутылку французского бордо и ушла. Когда Зои направилась к пикапу, в дверях ей попался мужчина средних лет в темно-синем пиджаке с блестящими пуговицами. Он пропустил даму и сказал по-французски, что сегодня в книжном клубе будет выступать автор «Акульей судьбы» Поль Сонтрэ, он великий путешественник и потрясающий рассказчик, вход бесплатный. Зои, постояла у машины, решив, что ее сегодняшний визит к Кэтрин мог все испортить, впрочем, даже неудачный опыт иногда бывает полезен.

* * *

Она закончила работу около одиннадцати, пешком вернулась в хостел, прошла по коридору в комнату. Никого из постояльцев не было на месте, впрочем, двое съехали вчера, а парень, который спал у окна на втором ярусе, утром сказал, что вернется поздно. Сейчас на его койне матрас был скатан, на подушке не было белья, значит, парнишка недавно съехал.

Было слышно, как в конце коридора в душевой лилась вода. В комнате пахло как-то по-особенному, крепким мужским одеколоном или лосьоном. Зои обратила внимание, что дверь в кладовку была не закрыта, она заглянула внутрь, чужих вещей не видно, только ее рюкзак и чемоданчик. Рюкзак, где, многожильная стальная проволока, соединявшая кармашки и отделения, зафиксирована толстой бляшкой с наборным замком, был сломан, местами изрезан ножом или бритвой. Вещи вывалены на пол. Кодовый замок фирменного чемодана, который ей купил Разин, был надежен почти как швейцарский сейф. Сейчас он был поцарапан, графитовый корпус пытались проткнуть ножом, но ничего не вышло, из повреждений — только царапины.

Волнуясь, она незаметно раскрыла перочинный нож и переложила его в правый карман брюк. Стараясь казаться спокойной, села на длинную скамью, размышляя, что делать дальше, вариантов не так много: одной ночевать здесь или переселиться наверх. Сверху слышна танцевальная музыка, значит, там кто-то есть. Через минуту Зои вышла к стойке дежурной, но никого не нашла. На стене висел телефон для постояльцев с перерезанным проводом, компьютер был выключен, окно, выходящее на улицу, занавешено. Она вернулась в комнату с мыслью запереться изнутри и попробовать заснуть. Зои пошла в душевую, чтобы выключить воду, а когда вернулась, остановилась на пороге и вздрогнула: на скамейке сидел, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги, мужчина, которого она видела в магазине, он был в том же свитере и светлых спортивных брюках.

— Присаживайтесь, — сказал он.

Позади Зои оказался другой мужчина, которого она раньше не видела, лет тридцати пяти в гладком черном пиджаке, синих брюках, в ботинках с серебряными пряжками. Он легонько подтолкнул ее вперед, закрыл дверь и повернул ключ.

— Не трогайте меня, — сказала Зои шепотом. — Или я закричу.

— Я вас умоляю, — мужчина, сидевший на скамейке, говорил на хорошем английском, почти без акцента. — Не о чем беспокоиться. Вы среди друзей.

Он встал, взял Зои за руку и усадил рядом. Она успела заметить, что на его левом безымянном пальце отсутствовали две фаланги, мужчина перехватил ее взгляд и сказал:

— Представьте, я увидел вас и был очарован. Вы настоящая красавица. Захотелось поболтать. У нас наверняка есть нечто общее… Интересы, увлечения…

— Я так не думаю.

Зои крепко сжала зубы. Ей было страшно, с этим страхом, каким-то липким, от которого перехватывает дыхание и пощипывает кожу лица, она не могла справиться, и от этого становилось еще страшнее и противнее.

— Меня зовут Константином Сергеевич, — сказал человек. — На западный манер можно просто по имени… Костя. Мне это даже нравится. Чувствую себе моложе. Случается, я даже забываю, сколько мне лет. Когда отпускают дела, я выбираюсь в Европу, чтобы восполнить прорехи образования. Хожу по музеям, бываю в домах известных интеллектуалов. Я знаком с писателями, поэтами. Словом, делаю то, чем должен заниматься в Европе заблудший русский интеллигент — по капельке выдавливаю из себя раба.

— Надо же… И уже что-то выдавили?

— Мисс, я навел справки, кажется, ты по паспорту американка, — Константин улыбнулся как-то по-отцовски, по-доброму, когда он вытянул руку и погладил Зои по голове, она вздрогнула и внутренне напряглась. — Ты здесь новый человек, а новички всегда на виду. К ним присматриваются, с ними хотят познакомиться. Ты похожа на русскую девочку. И говоришь, как русская. Акцент в кармане не спрячешь…

— Я родилась в Австралии, позже мы жили в Москве. Это продолжалось несколько лет. Мама получила хорошую работу в европейском благотворительном фонде. Потом мы уехали в Америку к мужчине, с которым у мамы… У них были отношения. Почему я должна перед вами оправдываться?

— Я этого не просил. Ты сама начала. Я хочу поговорить, это недолго. Тебе ведь нравятся такие вот разговоры: душевные, с приятными воспоминаниями?

— Но только с близкими людьми.

— Ты умница, — человек придвинулся и снова погладил ее по голове, потом взял за подбородок и повернул ее голову к себе. — Такие глаза не могут обманывать. Тебе нравиться эта работа? Ну, в ресторане? Вилки, тарелки…

— Там неплохо платят.

— А как тебе в хостеле? — человек положил руку на ее спину, обнял и притянул к себе. — Не обижают?

— Я обошла несколько заведений. Здесь неплохо.

— Вы знаете, мисс Зои, этот район, как правило, закрыт для гостей. Тут не ходит обдолбанная молодежь, не продают наркотики. Короче, у этого кусочка большого города есть репутация и особый статус. Конечно, и тут есть ночные клубы, грязные притоны, очень грязные… Это для богатых развращенных господ. Но в целом — это район тихий, здесь недолюбливают людей вроде тебя. Отвязанных девиц с неудовлетворенным любопытством.

* * *

Зои вдруг заплакала. Она не могла остановиться, носовой платок был грязный и сухой. Она, всхлипывая, сказала, что в ее ресторане, обещали прибавку к концу месяца, и само помещение такое красивое, что в него нельзя не влюбиться…

Второй мужчина подошел ближе и остановился перед Зои на расстоянии двух шагов, сейчас он перебирал свои мысли, вспоминая вчерашний поход в модный бар «Шах» с немыслимым выбором спиртного, кальянами, красотками всех мастей и кое-чем недоступным обычным посетителям, но ему открытым. Он держал руки в передних карманах брюк и, кажется, в своих воспоминаниях снова и снова погружался в таинственные глубины модного бара. Мужчину звали Жорж. У него были темные вьющиеся волосы, нос с горбинкой, высокий лоб, внимательные зеленоватые глаза и большие растрепанные губы, будто он только что целовался. Он носил модный пиджак, тонкий красно-белый галстук и ковбойские сапоги из крокодильей кожи хорошей выделки. Кисти рук были тонкими и сильными.

Он смахнул со лба длинную прядь волос и сказал:

— Зои, я хочу спросить тебя про одну мелочь. Можно?

Вместо ответа она махнула рукой, мол, спрашивай. Жорж наклонился, будто и вправду хотел что-то спросить. От него исходил терпкий запах выдержанного ирландского виски и сладковатого одеколона с сандаловым деревом и какими-то пряностями.

— Нет, в другой, не сейчас, — сказал Жорж и улыбнулся. — Позже…

Глава 28

По дороге Разин думал, что Нэш не врал, он сказал правду, но не всю, может быть, только половину. Он спросил:

— Ты никогда не слышал такого имени Джон Ковач?

— Это тот самый парень… Я его уже упоминал, только имени не называл. Высокий такой с длинными темными волосами, большим носом и глазами, в которых вечно горел адский огонек. Ковач покупал ювелирные украшения для перепродажи. Он был не столько клиентом, сколько приятелем Сосновского. Частенько заходил к боссу. Они болтали, иногда посещали ближайшие закусочные. Как-то Ковач водил босса в албанские рестораны.

— Чем он занимается?

— Извини, но я про него почти ничего не знаю.

— Питер, ты должен сказать правду. Диктофон выключен. В машине только ты и я. Итак: чем он занимается?

— У него ломбард в Куинсе. Ковач дает кредиты на кроткий срок, в итоге отбирает у людей все, что у них есть. Он богатый, но не любит выделяться, одевается скромно. У него тогда был магазин на Джамайке, это на сто семьдесят девятой улице… Там продавали фарфор, посуду, всякие безделушки из серебра и золота… Плюс там же был его комиссионный магазин. Барахолка. Там торговали всем, что можно продать. От ювелирных изделий до велосипедов.

— Зачем такой человек был нужен Сосновскому?

— Ковач был крышей для Сосновского. Об этой крыше никто не знал. В ювелирном бизнесе надо иметь защиту помимо полиции. В торговых залах сидела пара-тройка вооруженных охранников, люди Ковача. Мне тогда пришла мысль, что Ковач, возможно, планировал отобрать бизнес у своего приятеля. И если бы Сосновский вовремя не исчез, то мог умереть насильственной смертью. Это только предположение.

Разин минуту обдумывал следующий вопрос, весьма важный. Надо закончить тему с Моретти, спросить о нем осторожно, между делом, иначе Нэш испугается и замолчит.

— Слушай Питер, у нас с тобой разговор доверительный, — начал Разин. — Эти записи никто не услышит в течение следующих сорока восьми часов. Этого времени хватит, чтобы очутиться в другой части света. Со временем Мадлен свыкнется с мыслью, что пару-тройку лет ей придется вести жизнь без тренажерных залов, ресторанов и новых подружек.

— Спасибо, — Нэш достал платок будто снова решил разрыдаться. — Мы с Мадлен будем благодарны тебе всю жизнь за этот… Этот подарок.

— Но, Питер, пойми, я должен получить что-то взамен. Ты только до середины рассказал историю своего дальнего родственника. Где он сейчас обретается? Он ведь в Америке?

Нэш всхлипнул и сказал.

— Он почти четыре года жил с семьей за границей. Успел побывать даже на Мадагаскаре и в северной Африке. Наконец, они бросили якорь во Франции, в Марселе. Но к тому времени отношения с Амелией разладились, она узнала, что муж ей не верен, что он меняет женщин. Кроме того, как я понимаю, Моретти сказал жене, что причиной их бегства из Нью-Йорка стала его афера. Теперь путь назад закрыт, девочкам и самой Амелии до сих пор угрожает опасность. Под гнетом этих обстоятельств брак рассыпался. Бывшие супруги стали жить раздельно, впрочем, все это уже детали… Когда Моретти стало известно, что Сосновский бежал из Нью-Йорка, он вернулся. И теперь живет на ферме в Пенсильвании, об этом никто не знает, кроме трех-четырех человек между собой незнакомых.

— Ты звонил ему, чтобы предупредить об опасности? Ну, после того как встретил меня на бензоколонке?

— Да, звонил, но он боится разговаривать по телефону.

— Куда делись драгоценности, которые Сосновский продавал через твоего родственника?

— Часть из них, возможно, была перепродана. И уже вряд ли узнаешь, где они и кому принадлежат. Моретти на этой спекуляции сначала хорошо заработал, а потом остался без денег и без семьи. Но кое-какие драгоценности он сохранил. В прошлом месяце я ездил к нему в Пенсильванию, он просил свежие газеты и новый телевизор, его сломался. Он никуда не ходит. Изредка заказывает по телефону еду и выпивку. К нему приезжает знакомый, он охранник в каком-то отеле, его зовут Томом. Он остается с Моретти на пару дней и ночей, потом уезжает обратно, у него смена в отеле. Когда я был у него, Моретти выпил и сказал, что драгоценности — его страховка от нищеты. С этими безделушками он никогда не будет беден. И его дети тоже.

— Где Моретти держит драгоценности?

— Ну и вопросы… Он мне об этом не скажет, даже если выпьет ящик виски. Наверное, в банке, в депозитарном сейфе.

Разин подумал, что хранить ценности в банке рискованно, если у полиции возникнут претензии к Моретти, содержимое его ячейки или нескольких ячеек запросто конфискуют. Надо думать, он держит свои сокровища у доверенного человека или закопал неподалеку от того дома в Пенсильвании.

— Слушай, ты говорил про фотографии драгоценностей, — сказал Разин. — Они ведь у тебя сохранились? Ты осторожный человек. Никогда ничего не выбрасываешь… Они здесь?

Нэш открыл бардачок, покопался в нем и вытащил желтый конверт.

— Я снял копии с тех фотографий. А оригиналы вернул Сосновскому. Я точно знал, что эти карточки еще понадобятся.

Разин взял конверт, перебрал фотографии и сунул в карман.

* * *

Вскоре он остановил машину возле магазина видео и аудио аппаратуры, который не закрывался до полуночи. На улицу выходила одна витрина, поэтому магазин казался небольшим, однако его торговая площадь была растянута во всю ширину дома, имела замысловатые закутки и ответвления. Здесь всегда было полно туристов, они расхватывали недорогую технику, но в сегодняшний поздний и дождливый вечер, покупатель шел вяло.

— Это надолго? — спросил Нэш. — Мадлен волнуется. Я обещал быть к одиннадцати.

— Слушай, у них тут хорошая аппаратура. Кассету перепишут минут за пятнадцать. Покури пока.

Нэш был печален, возможно, он жалел, что разболтал так много, да еще фотографии отдал. Друзья Ковача, если узнают о сегодняшней встрече, закатают Нэша в асфальт или живого зальют бетоном.

Разин поднялся на крыльцо, Нэш, стоявший на тротуаре, окликнул его и попросил зажигалку. Пешеходы бежали мимо, не обращая внимания на открытые двери магазина, на музыку, льющуюся оттуда, и надпись «великая распродажа», выведенную красными неоновыми буквами. Мокрый тротуар, отражая эти два слова, отливал красным, будто разлили бочку сладкого бордо.

Нэш поймал зажигалку на лету и поманил Разина рукой, пришлось вернуться.

— Слушай, я кое-что не договорил, — Нэш потянул Разина за рукав плаща и довел до угла дома, там не было людей. — Лучше уж сразу, а не частями. Так мне будет легче. Тогда, около четырех лет назад, Моретти встретился с Сосновским и сбил цену. Моретти сказал, что возьмет всю партию оптом. Во время следующей встречи он отдал часть денег. К тому времени Моретти уже вывез из Америки жену и детей. В следующий раз, в день главной сделки, он пришел вместе со своими приятелями итальянцами. Они забрали у Сосновского все, что тот привез, а вместо денег показали ему автомат Калашникова.

— Значит, Сосновского кинули? Так кондово, так грубо?

— Ну, Сосновскому в голову не могло прийти, что какие-то итальяшки пойдут на такое. Он был уверен, что Моретти и его друзья — это просто мешки с деньгами, а не гангстеры. Он ошибся… Потом Сосновский обратился к Ковачу за поддержкой. Тот поймал трех друзей Моретти, отвез их в уединенное место. А Ковач человек жестокий… Самого Моретти не нашли, тогда он был уже в Европе или в Азии. Сосновский мог запросто убить меня, но пожалел. Позвал к себе в кабинет. Он был спокоен, сидел со стаканом виски и рассказывал эту историю. Потом спросил, сколько мне заплатили. Я был в ужасе. Моретти подставил меня и Мадлен. Я встал на колени и сказал, что ничего не получал. Я плакал и просил не трогать нас. Он допил виски, встал из-за стола и ударил меня кулаком в лицо. Потом стал бить ногами. Сломал мне два ребра. Напоследок сказал, что, если я хоть одной живой душе расскажу эту историю, он снимет скальп с Мадлен.

— Последний вопрос: как найти Моретти?

— Хорошо, — кивнул Нэш. — Я делаю это, чтобы спасти Мадлен.

Нэш достал блокнотик, золотой карандаш и написал пару строк.

* * *

Магазин был почти пуст, ревел старый добрый рок-н-рол. У первого прилавка Разин, повысив голос до крика, спросил продавца, одетого в серую рубашку и форменную зеленую жилетку, где переписать кассету. В большом зале, где тесно стояли стеллажи с сотнями музыкальных дисков, была всего пара покупателей. Он свернул к закутку, где торговали батарейками, спросил девушку, бледную и уставшую, к кому обратиться с кассетой.

— К сожалению, там уже закрыто.

— Мне срочно.

— Извините, но там никого нет.

— Что-нибудь можно придумать?

Разин положил на прилавок кассету и накрыл ее стодолларовой купюрой. Девушка, не выражая ни удивления, ни радости от легкого заработка, смахнула в карман кассету и деньги.

— Придется немного подождать.

Разин вернулся в зал и стал рассматривать диски на стеллажах. Хороший выбор, а в дополнение еще тридцать пять процентов скидки. Если бы у него был бы хороший проигрыватель, он бы купил кое-что. Вскоре девушка вернулась, положила на прилавок две кассеты и растянула в улыбке бесцветные губы.

— Что-нибудь еще?

— Спасибо. Пока хватит.

Разин пошел к входной двери, спустился на тротуар и вдохнул холодный влажный воздух. Мимо, как тени, скользили пешеходы, дождь кончился, дул ветер с океана. На переднем сидении Нэша не было. Разин оглянулся по сторонам, в нескольких шагах от него на углу дома стоял мужчина с зонтиком-тростью, три женщины и продавец из магазина в форменной жилетке. Подойдя ближе, Разин увидел Нэша, лежащего на мокром асфальте, пальто распахнулось, на светлой рубашке расплылись два ярко красных пятна. Нэш открыл рот и оскалил зубы, лицо было искажено страхом и болью. Широко открытые глаза, полные слез, смотрели в темное небо. Рядом лежала зажигалка и мятая пачка сигарет. На углу стояла телефонная будка, кто-то снял с таксофона трубку, она болталась на кабеле.

— Что случилось? — спросил Разин.

Продавец повернулся к нему и ответил:

— Никто ничего не видел и не слышал. Три минуты назад ко мне на кассу подошел какой-то пожилой господин и попросил вызвать полицию… Потому что тут человека убили.

— Господи, — выдохнул Разин, чувствуя, что сердце бьется слишком часто.

— Они скоро приедут, — сказал продавец.

Отступив назад, Разин поднял голову, высматривая, есть ли поблизости видеокамеры, следящие за улицей, но ничего не заметил. Впрочем, если камеры есть, и они работают, то он уже попал в кадр, если камер нет, значит, повезло. Он пошел к машине по тротуару, в котором красным цветом отливала неоновая надпись «великая распродажа». Разину, казалось, что он идет по лужам крови. Он медленно сел за руль, поправил зеркальце и стал наблюдать за группой людей на углу. Через пару минут подъехал черный Форд с длиннющей антенной, вылез мужчина в синей куртке, это был детектив в штатском. Люди молча расступились.

Человек действовал по-хозяйски, будто сотню, даже тысячу раз занимался такими делами и давно утомился. Он надел медицинские перчатки, присел на корточки перед телом Нэша и прижал два пальца к его шее. Затем шире распахнул пальто и проверил внутренние и внешние карманы, карманы брюк и пиджака. Кажется, он не нашел бумажника. Где-то рядом завыла сирена скорой помощи.

* * *

Разин завел машину и медленно поехал в сторону нижнего Манхэттена, через несколько кварталов свернул к набережной. Остановился на узкой улице рядом с пустырем, огороженным забором, — здесь начали какое-то строительство, — поблизости видеокамер точно нет, а если и есть, то в этой темноте они бесполезны. Смерть Нэша выглядела странной, вероятность, что он стал жертвой уличного грабителя — ничтожна. Все произошло слишком быстро, — едва закончился разговор и Нэш закрылся в телефонной будке, как был убит. Он сумел сделать пару шагов и упал.

Нагнувшись, Разин снял из-под рулевой колонки закладку, которую недавно устанавливал. Затем обшарил те места, где могли быть установлены чужие закладки, Сидорин или сам Казаков, — если это были они, — могли ехать за ним на почтительном расстоянии и слышали все, о чем говорили в салоне машины. Разин пересел назад, прощупал кожу дивана, за обшивкой задника водительского кресла попалось что-то твердое. Он вытащил опасную бритву, распорол кожу сидения сверху донизу и выудил темную коробку размером с пачку сигарет, нажал кнопку, выключив передатчик.

Носовым платком он стер отпечатки пальцев со всех внутренних частей салона, к которым мог прикасаться, выбрался из машины, протер платком ручки дверей, части боковых стекол, хотя это была уже лишняя предосторожность. Вскоре он вернулся к ресторану, где провел вечер с Нэшем, и получил свою машину.

Глава 29

Константин Сергеевич Булатов был очень мил, улыбался и в такт словам, своим и чужим, кивал головой, как фарфоровая куколка. Он отвел назад за спину левую руку, выбросил ее вперед, развернувшись всем корпусом, ударил Зои открытой ладонью по лицу. Удар был таким сильным и неожиданным, будто били не рукой, а чайником, кипяток из него обжег щеку и глаз. Зои вскрикнула провалилась в тесное пространство между скамейкой и стеной, свет погас и снова вспыхнул, она задрала кверху ноги, но кто-то ухватил за лодыжки, приподнял, как тряпичную куклу, выволок из темной щели. Поставил на ноги и ударил коленом в живот. Зои почувствовала, как ноги отрываются от пола, как что-то трещит внутри, будто ее разрывают надвое, через секунду она лежала на досках пола, чувствуя их холод, и не могла пошевелиться, слезы лились из глаз и погружали весь мир в сонное обаяние, где нет боли и страданий.

— Зои, такие мужественные девушки, как ты, мне нравятся, — Константин вздохнул, будто в эту минуту должен был сообщить какую-то горькую новость, но не хотел портить никому настроения, поэтому мялся и тянул время. — Ты создана для любви и материнства. Твою красоту надо беречь. Это хрупкая вещь, она требует заботы и любви. Правда?

Зои постаралась вытерла кровь с носа и губ, попыталась сесть на полу, но не смогла сразу, опорная рука скользила по доскам. Наконец она сумела сгруппироваться и все-таки села, стараясь собраться с мыслями. Мир качался, левый глаз налился кровью и заплыл. Теперь она видела через него узкую полоску чего-то мутного, едва различимого, будто, забыла дома очки, и теперь смотрела на узкий экран кинотеатра, где одна тень меняла другую, но смысл действа оставался непонятен.

— Да, вы правы, красоту надо беречь, — сказала она и плюнула кровью. — Иначе она умрет. Вы, насколько я понимаю, большой любитель красоты?

— Да. В некотором смысле.

Константин Сергеевич засмеялся, тихо, едва слышно, и кивнул головой. Через секунду Жорж схватил ее железными пальцами за плечо, снова поставил на ноги и ударил кулаком под ребра. Воздух вышел из тела, как из лопнувшего шарика, тихий хлопок и еще что-то такое — ш-ш-ш… Зои упала ничком и, лежа на полу некоторое время, чувствуя себя такой легкой, что могла, не прикладывая усилий, взлететь к потолку и там свободно парить, как маленькое облачко. Мужчина намотал ее волосы на ладонь, заставил встать на колени. Открытыми ладонями ударил слева и справа, быстро, чтобы она сразу не успела снова оказаться в лежачем положении.

Свет погас и потом долго не зажигался. При падении она ударилась виском, перочинный ножик выскользнул из кармана. Жорж не стал его поднимать, ударом ноги отправил в темное пространство под койками. Откуда-то свысока, кажется, с самого неба донесся приятный баритон Константина Сергеевича:

— Вы и многие ваши ровесники намерено сдерживаете сердечные чувства, утешая себя тем, что время любви еще не пришло, будто у любви бывает какое-то свое, известное только ей время, когда любовь соблаговолит, — придет. И, полная кокетства, снова убежит… Показав нам розовые пятки. Зои, эти догмы — пошлая штука. Они пахнут вульгарным ханжеством. Я готов объяснить, готов практически доказать, что любовь пользуется не теми законами, что мы вообразили и ей приписываем. Все наоборот. Соитие — это первый шаг, отправная точка, а не конечная цель… Все начинается с соития… С плотской близости…

Она лежала на спине, из груди выходили хриплые стоны, казалось, где-то внутри лопались и шипели водяные пузырики. Сквозь пелену слез она видела мужчин, стоящих перед ней, Константин Сергеевич ковырялся зубочисткой во рту. Он наступил носком ботинка на ее пальцы, нажал сильнее, пока Зои не закричала. Потом убрал ногу, вытащил фотографию Разина и близко поднес к ее глазам.

— Кажется, с этим мужчиной ты знакома. Я его тоже знаю. Это такой энергичный господин. Не может сидеть без дела. Ему обещали свободу и деньги. Ну, чего еще желать? А он затеял игру в прятки, как ребенок. И тебя за собой потащил. Послушай, он бы тебя обманул. Получил, что надо, и оставил бы загорать в придорожной канаве. С перерезанным горлом. У него большой опыт по этой части. Сколько денег он тебе обещал?

— Клянусь всем святым: я никогда его не видела. Я ни в чем не замешана…

— Ну, хорошо, — кивнул Константин. — Пусть это не он. Но я знаю других людей, на которых ты можешь работать. Они ничем не лучше. С богатыми всегда так. Они без всяких сомнений направят красивую девушку сюда, в эту клоаку, откуда трудно вылезти живой… А вся возня — смешно сказать — ради информации, которая давно устарела. И никогда не стоила даже копейки.

— Я не та, кого ты ищешь, — Зои с усилием села, носовым платком потрогала разбитую бровь и выплюнула кровь из рта.

— За четыре дня ты сумела дважды поговорить с Кэтрин, — сказал Константин. — А к Кэтрин трудно подступиться. Она такая капризная особа… О чем вы болтали? О погоде? О футболе?

— Я спрашивала о книгах с экзотическими рецептами. Люблю готовить.

— Ну, вот… Кому-то могла бы достаться добрая хорошая жена. Эх, где моя молодость… Но жизнь странная штука, иногда не успеешь подружиться с хорошим человеком, а уже пора расставаться. Всегда жалею об этом…

Следующий удар, неожиданный и сильный, пришелся в верхнюю губу и нос, из которого брызнула кровь. Она хотела повторить, что не имеет отношения к истории, в которую ее втягивают, но и рта раскрыть не успела, как была отброшена в сторону, кажется, лишилась чувств, но быстро пришла в себя.

* * *

Константин Сергеевич повернулся к своему спутнику:

— Жорж, скажи, чтобы подгоняли машину. Да, к служебному входу. Там открыто. И пусть Гена сюда подойдет. И кофр надо захватить. Нам надо забрать все ее вещи.

Мужчина вышел. Константин Сергеевич сам помог ей встать на ноги.

— Я поеду с вами? — спросила Зои.

— Конечно. Наверное, тебе самой интересно. Мы еще поболтаем.

— Я могу взять из чемодана свитер? — спросила она и, не дожидаясь, ответа, подошла к кладовке. — Мне хо… холодно.

Она вытащила чемоданчик из кладовки, положила его на пол и, набрав код замка, раскрыла его и села на скамью. Внутри были неновые женские тряпки, носки, застиранное белье, две книжки в мягких обложках о путешествиях и журнал Пипл. Константин Сергеевич, стоявший рядом, прикурил сигарету. Он смотрел на небогатый скарб молодой путешественницы и щурил глаза.

— Значит, любишь поездки?

— Я работаю, — у Зои кружилась голова, но силы еще оставались. — Если хватает времени, хожу в музеи.

Она покопалась в свертках, с трудом вспоминая, где что лежит. Константин Сергеевич, довольный, что все идет тихо, выдал нравоучение:

— Ты такая молодая, — сказал он. — Не ходи туда, где хорошим девочкам не место.

Он присел на корточки возле Зои и сказал:

— У тебя красивые руки, длинные пальцы, тонкие запястья.

В эту секунду Зои, не вынимавшая правую руку из чемоданчика, нащупала, что искала, ее пальцы коснулись двенадцатисантиметровой стальной цепочки, соединявшей нунчаки, — тридцатисантиметровые палочки, двух с половиной сантиметров в поперечнике и тридцати сантиметров в длину, выполненные из тяжелого прочного, как базальт, синтетического материала. Боль и слабость отступили, она снова почувствовала себя сильной и неуязвимой. Тряхнула головой, откинув назад прядь волос и вытерла кровь со щеки.

— У тебя там, в чемодане, что-то личное? — спросил Константин. — Фото молодого человека из далекой юности? Или мамочкино?

Она неспешно вытащила из чемодана нунчаки, наслаждаясь эффектом, которые они должны были произвести. Константин Сергеевич нахмурился, он не сразу сообразил, что она держит в руках, а поняв, не испугался, решив, что эти нунчаки не боевые, какие-нибудь полимерные поделки для детей, девушка балуется этой безделицей во время зарядки и, шутя, пугает подружек. Тем не менее рука медленно поползла к заднему карману, к миниатюрному пистолету двадцать второго калибра.

Зои стояла перед ним с разбитым заплывшим глазом, который почти ничего не видел, разбитым носом, из которого сочилась сукровица, с выдранными волосами на виске и на затылке, в одном кроссовке и кофте, перепачканной и разорванной на плече и груди. У нее слегка кружилась голова и дрожало колено. Но Константину Сергеевичу стало не по себе. Он вспомнил, что в пистолете всего четыре патрона, а стрелок он аховый, кроме того, еще надо выключить предохранитель и передернуть затвор. Он всегда говорил себе, что эти пистолетики сродни игрушкам, вроде как иногда стреляют, но в настоящем деле — бесполезны.

Она стояла на расстоянии трех шагов, нунчаки под мышками справа и слева, цепочка за спиной. Булатов, улыбаясь, шагнул к девушке и сказал:

— Не делай глупостей, о которых потом пожалеешь. Но тогда уж нельзя будет это исправить. Нельзя…

— Потом пожалею? Это когда же потом, на кладбище что ли? — спросила Зои.

Глава 30

Булатов вытаскивал пистолет и одновременно старался снять его с предохранителя. Остался пустяк: передернуть затвор и нажать спусковой крючок. Это займет всего пару секунд, — он вытянул руку словно для пожатия, тут что-то тяжелое ударило по запястью снизу вверх с такой силой, что от боли он даже не вскрикнул, а подпрыгнул на месте и отбросил пистолет неизвестно куда, в тишине был явственно слышен треск локтевой и лучевой кости, рука повисла как плеть. Подхватывая свободную рукоять нунчаки левой ладонью, Зои продолжила атаку горизонтальным ударом слева по ребрам. Справа нанесла повторный удар горизонтальным махом. У Булатова не осталось сил даже на слабый крик, он зажал ладонями голову, сделал несколько беспорядочных шагов, чтобы устоять. Зои ударила по ногам, свалив противника.

Когда он упал на доски пола, Зои нанесла короткий боковой в голову, нунчака врезалась в лоб с сокрушительной силой отбойного молотка. Левая рука продолжила атаку ударом сверху по голове, едва не развалив надвое свод черепа. Константин Сергеевич испытывал боль, такую острую, что был ею парализован. Он лежал на досках, где-то рядом в темноте сверкали молнии, в вихре кружилось какие-то предметы, будто он оказался то ли в космосе, то ли уже в аду… Булатов смог собрать силы и встать на корточки, надеясь на великодушие этой девчонки. В следующую секунду он получил удар вдоль туловища, отлетел на два метра в сторону, — будто у него выросли крылья, — и тяжело рухнул на бок, изо рта и носа вышло немного крови, выполз язык, который хотелось подрезать, чтобы болтал поменьше, только вот ножа под рукой не оказалось. Он дышал тяжело и до конца не верил, что все еще жив.

Зои присела на корточки, проверила карманы, оставив себе на память международный паспорт на имя некоего Сергея Ибесова и служебное удостоверение на то же имя преподавателя дипломатической академии министерства иностранных дел России. Из-под правой подмышки Зои вылетела пара нунчаков, они ударили по лбу над левым глазом, отправив генерала в глубокий нокаут.

* * *

Зои встала в нескольких шагах от входной двери, распахнутой настежь. Зацепила нунчаки на спине за ремень джинсов. Она, расслабившись, прислонилась плечом к кухонному шкафчику, где хранили сахар и чай, и смотрела, как на самой середине зала, рядом со сломанным стулом, лежал Константин Сергеевич, просто Костя, или как там его… Наверное, он женат, Костю ждут дома, а он валяется в непотребном виде в каком-то хостеле. Синий свитер с ярким рисунком задран до самого сломанного носа. На этом бесформенном носу иногда надувался многоцветный водянистый пузырь, он рос, дрожал от легких дуновений воздуха, колебался… И вдруг лопался.

В коридоре была слышна какая-то возня, звуки приближались. Наконец порог переступил Жорж, он держал на уровне плеча огромный мягкий саквояж с шестью ручками. Но это был не просто саквояж, а что-то вроде оригинальной скатки, сделанной из синтетической ковровой материи, на одной стороне был выткан старинный город в солнечном свете, на другой тот же город в ночное время, с теми же домами, вокруг которых в голубом ветре кружились звезды, крупные и мелкие планеты, и месяц, похожий на серп, о который легко порезаться. Кофр был почти пуст, внутри только пакет для трупа, молоток и клещи.

Закрывалось это дело на две молнии и два ряда штампованных латунных пуговиц. В скатку, пожалуй, легко поместилось бы тело Зои, ее чемодан и рюкзак, две пары обуви и две книжки про путешествия. И еще очень много вещей, которых у нее пока нет, она их еще не купила, потому что у нее не было своего дома. Может быть, она купит все это позднее, еще купит много разных полезных вещей для ребенка и для себя. А пока их нет… Жорж бросил кофр на пол и стал смотреть на Зои. Девушка выглядела плохо, опущенные руки были грязными и разбитыми, лоб покрывала короста засохшей крови, Зои выражала неспособность к борьбе и покорность злой судьбе и людям, которые ее так невзлюбили.

Следом вошел Гена, мужчина в синем спортивном костюме и серой кепке, надвинутой на глаза, он перекладывал из ладони в ладонь ключи от машины и с неподдельным удивлением смотрел на своего начальника, лежавшего на полу у скамьи. Нос был сломан, изо рта сочилась кровь, на лбу огромная шишка, похожая на доисторический пожелтевший от времени рог.

— Что это? — спросил Гена.

— Его ударило током, когда он полез в кладовку, — ответила Зои. — Он сказал, что нужна лампочка и стремянка.

Кажется, Зои хотела помолиться, чтобы ей не делали очень больно, ей не хотелось погибнуть за чужую вину, ведь она еще так молода… Гена подошел к боссу, перевернул его с боку на спину и убедился, что тот дышит. Гене не понравились странные кровоподтеки на руке, тугая черно-лиловая одутловатость выше кисти руки, странная подвижность костей запястья, похожая на перелом, и рассечение головы в теменной области. Судя по всему, здесь была жестокая потасовка… Но с кем? Кто ее участники или участник? Где он?

— Я уходила наверх, — сказала Зои. — В туалет. А когда спускалась… Кажется, что-то упало.

Гене не хотелось слушать это лживое бормотание. По всему видно, что девица несколько раз, когда босс зазевался, приложила его по голове молотком, но сбежать не успела. Гена сделал шесть шагов к девчонке. Тут не нужен пистолет или нож, не нужна кровь на полу и потолке, хватит пары ударов, лишавших противника способности двигаться, а финальная точка этого их общения, — сломанная шея, — некий эстетический элемент, украшающий такие вот философские встречи с непредсказуемым финалом. Зои среднего роста и сложения среднего, с ней не будет много возни. Она отступала к двухярусным кроватям, потом остановилась, потому что места за спиной почти не осталось.

— Только пикни, — шепотом сказал Гена. — И тогда я буду резать тебя на гуляш. А пока режу, мы обсудим мои любимые рецепты…

Зои выпрямила спину. Гена увидел нунчаки, зажатые под мышками, — теперь все кусочки мозаики заняли свои места, образовав цельную картину. Выходит, этой Зои палец в рот не клади… Он согнул спину и выполнил любимый мах левой ногой, целя девчонке в бок под ребра. Такой удар, помноженный на скорость и вес тела, валил дюжих мужиков, знавших толк в кулачном бою. А Зои переломит надвое, превратив нижние ребра в крошево, и подарит ей на память минуту-другую мучительной агонии. Она отступила на шаг и легко ушла от удара.

Левая рука Зои разжалась, выпустила нунчаку, а правая выполнила горизонтальный удар в лоб противника. Следом он получил удар в голову широким горизонтальным махом. Гена, тертый боец, которому всегда нравилось поразмяться с молодняком, схватившись ладонями за окровавленное лицо и левый глаз, который перестал видеть, сделал несколько шагов назад, но каких-то робких, неуверенных. Зои вернула нунчаки за плечи и выполнила обратное движение, ударив Гену в правое плечо, а следом сильный удар по ребрам. Гена почувствовал острую боль в груди и успел подумать, что сломанное ребро проткнула правое легкое. Затем последовал удар в голову, сломавший височную кость.

От этого не было защиты. Он получил удар по опорной ноге, повалился стол, опрокинув его и, оказавшись на полу, пополз под кровать. Но сдвинулся лишь на метр, остановился, потому что горлом пошла кровь.

* * *

Жорж, испуганный до смерти, просидел пару минут в кладовке, уверенный, что в суматохе про него забыли, через замочную скважину он видел конец поединка и был поражен в самое сердце глупым поражением своего приятеля. У Жоржа не было с собой оружия, он растерялся и упустил время, — дверь в кладовую открылась.

Он хотел сказать, что не имеет к этим бандитам никакого отношения, он интеллигентный человек, даже на заре туманной молодости защитил кандидатскую диссертацию по почвоведению, но слова остались несказанными. Он сделал два шага вперед и получил удар блоком по шее, удар сильный, устоять на ногах было невозможно. Он рухнул на пол, трижды пытался подняться, но налетал на жесткие прицельные удары по плечам и голове. Наконец вскочил на ноги, но разбитое в мелкие осколки колено, уже не держало опорную ногу.

Жорж сел на пол, рванулся вперед, стараясь дотянуться и ухватить девчонку за ногу, повалить и прикончить, порвать ей горло, — но налетел на мощный удар в основание черепа. Через минуту он лежал на спине, чувствуя, как по капельке из него уходит жизнь, со всех сторон подбиралась косматая темнота, странная, похожая на липкий удушливый туман. Он трогал кончиками пальцев голову, а та была мягкой и едва слышно похрустывала, как вафельный стаканчик мороженого.

Зои хотела сломать систему видеонаблюдения, но это чудо технической мысли не работало уже неделю. Душевая была пуста. Она промыла раны, насухо вытерлась полотенцем. Вернувшись в зал, заперла дверь изнутри и села на спортивную скамейку. Время было уже позднее, она чувствовала себя такой уставшей, что едва могла передвигать ноги, хотелось с кем-то поговорить, с каким-нибудь умным, понимающим и добрым мужчиной, потому что дочь еще слишком маленькая, чтобы посвящать ее во взрослые дела. Возможно, с Реем, ее другом из Нью-Йорка, она бы говорила и говорила, хоть целую ночь, даже сутки, но он был очень далеко, и еще неизвестно, увидятся они когда-нибудь или нет. Она уткнулась головой в колени и горько заплакала.

Той же ночью Зои уехала из Амстердама в другую часть страны, а потом за границу, дождалась времени встречи с Кэтрин и вернулась назад.

Глава 31

По дороге Разин заехал в закусочную, которая работала всю ночь, и устроился за столиком. Над стойкой был установлен большой телевизор, второй телевизор поставили в другом конце зала. Народу было немного, три очаровательные девушки, туристки из Франции, старик в плаще и двое мужчин средних лет. Разин сидел у витрины, лицом к входной двери и второму телевизору, и ждал ночного выпуска новостей. Он уже позвонил Казакову, набрал из таксофона его номер, дождался третьего гудка и дал отбой, затем повторил те же действия. Сообщение означало, что Разин в безопасности.

Неприятности и душевные переживания повлияли на аппетит самым благотворным образом, Разин съел салат с цыпленком, гамбургер с жареной картошкой под красное ирландское пиво. Он вернулся к стойке и взял третью кружку. Женщина, бармен лет сорока, выглядела усталой, ее смена заканчивалась в шесть утра. Она посмотрела на Разина с любопытством спросила:

— Вам нравится ирландское пиво?

Разин улыбнулся, стараясь решить вопрос: эта дама позвонит в полицию, когда в следующем выпуске новостей увидит его физиономию на экране, или не позвонит… Первый вариант казался более вероятным. Если у она решит звонить, то не станет пользоваться аппаратом, который стоит на стойке, она уйдет в служебное помещение, запрет дверь изнутри и наберет номер. В этом случае у него останется минуты три-четыре, чтобы выйти, сесть в машину и уехать.

— Да, мэм, пиво отличное.

Он вернулся за столик и стал ждать, когда по городскому каналу передадут новость об убийстве Нэша. Наконец закончилась реклама, появилось лицо диктора, немного печальное, так и есть, новость об убийстве дали самой первой, видимо, больше показывать было нечего. На экране уличные зеваки замерли на тротуаре, ожидая чего-то важного, вот подъехала карета скорой помощи, блестящая, сверкающая огнями словно новогодняя елка. Вот санитары грузят беднягу Нэша, уже упакованного в мешок, на складную каталку.

Появился полицейский лейтенант в куртке с шевронами и нашивками и черной фуражке. Он процедил сквозь зубы, что личность убитого установлена, он имел при себе документы, — это известный реставратор Питер Нэш, житель Нью-Йорка. Следом возникла симпатичная корреспондентка в бежевом пальто и черной шляпке и на одном дыхании выложила, что пострадавший разговаривал по телефону-автомату, когда первая пуля, разбив стекло будки, попала ему в спину. Он выронил трубку, сделав несколько шагов, вышел из таксофона, здесь его настигла вторая пуля, попавшая в грудь.

Есть свидетель преступления, пожилой господин, сначала ему показалось, что человеку стало плохо, но потом он увидел следы крови на одежде, понял все и побежал в магазин, чтобы позвонить в полицию. Звуков стрельбы никто не слышал, других свидетелей пока нет, но ясно, что стрелок находился не рядом с жертвой, а сидел в машине или стоял на противоположном тротуаре и пользовался оружием с глушителем. Снова показали полицейского лейтенанта, затем появилась заставка телеканала, ведущий пообещал рассказать в следующем выпуске о новых подробностях этого зверского леденящего кровь убийства.

Разин вышел из закусочной и сел в машину. Он оказался возле дома в начале второго ночи. Внутренние деревянные жалюзи он еще вчера опустил сам, с улицы было не понять, есть ли в квартире свет. Он открыл подъезд, затем тем же ключом вторую дверь с большой стеклянной вставкой. Коврик возле его квартиры был немного сдвинут. Он не полез за пистолетом, уверенный, что пришел Казаков и теперь он смотрит по телевизору выпуски городских новостей. Разин постучал, нажал на ручку двери и вошел.

* * *

Работал телевизор, в углу горела лампа под матерчатым абажуром, на столике две бутылки виски, купленные Разиным накануне, и ведерко с колотым льдом. На диване полулежал Артем Сидорин, готовый заснуть. Игорь Казаков, закинув ноги на столик, сидел в кресле со стаканом в руке. Когда скрипнула дверь, он встал, шагнул к Разину, встряхнул его за плечи и обнял, Сидорин тоже подошел, чтобы пожать руку и выразить восхищение.

— Старина, у меня слов нет, — Казаков даже дышал тяжело. — Ты расколол этого Нэша, как мелкий орешек. Итак, в игре появился хитрец Даниэль Моретти. Он думал, что всех причесал, но теперь посмотрим, кто кого…

Казалось, он и вправду казался взволнованным и растроганным или просто выпил лишнего, он помог Разину снять плащ, усадил его в кресло и продолжил:

— Да, старина, черт возьми, отличная работа. Я был уверен, что с тобой мы сдвинем дело с мертвой точки. А без тебя топтались бы на месте еще полгода. Поздравляю… Теперь пойдет легче.

Разин положил на столик предмет размером с два коробка спичек:

— Вот эту штуку я нашел в машине Нэша.

— Не переживай из-за пустяков, — сказал Казаков. — Я знаю, что ты слушал машину и офис Нэша. Мы тоже решили подключиться. Не потому, что не доверяем тебе. Просто страховка нужна в любом деле. Представь: на тебя напали грабители и убийцы, вывезли в уединенное место и поговорили по душам. Мы сидим и не можем помочь, — а ты бы в это время умираешь в муках…

— Мою машину тоже слушаете? — Разин налил в пустой стакан немного виски и содовой.

— Да, — Казаков глотнул из стакана.

— Ты ведь обещал, что меня не будут контролировать, как мальчишку. И я смогу принимать решения сам.

— Обещал… Но не все обещания выполнимы. Кроме того, у меня свой интерес. Если тебя убьют, меня могут отозвать в Москву, а там задвинут на должность, где нет ничего, кроме писанины. И плакала моя отдельна квартира в центре. Так и буду ютиться в трущобе. Ты этого хочешь? Потерпи немного, скоро мы найдем Сосновского — и все кончится.

— Нэша можно было не трогать, — сказал Разин. — Он был безобидным человеком. И никому бы не стал болтать о нашей встрече.

Казаков засмеялся:

— Ты его чуть припугнул, и Нэш растаял, как мороженое, и выложил все. В его голове хранилось много информации… Мы ведь всего не знаем. Не знаем, кому Нэш звонил перед смертью. Скорее всего, Моретти… Но это только предположение.

— Он хотел предупредить жену, что задерживается.

— Теперь это уже не важно, — сказал Казаков. — Мы с Артемом плохие ребята… А плохим парням вечно достается грязная работа. Правильно?

— Пусть эта работа лучше остается не сделанной.

— Алексей, послушай… Ты вжился в роль хорошего чувака. Предложил Нэшу прихватить жену и бежать. О твоей доброте я не стану говорить генералу Булатову и вообще никому. Но если история повторится, ты можешь стать следующим после Нэша. И тогда уж точно тебе никто не поможет.

По телевизору начался очередной выпуск городских новостей. Убийство Нэша не обросло подробностями, значит, пока новых свидетелей не нашли, про видеокамеры тоже молчат. Историю с его убийством подвинули в середину выпуска, а в начале рассказали байку о том, как ограбили двух туристов из Англии.

— Теперь выкладывай адрес Моретти, — сказал Казаков. — Или ты решил удивить нас уже перед сном, когда допьем последнюю каплю?

Разин положил на стол листок с каракулями Нэша и записанные кассеты.

Казаков повертел в руках листок, пожал плечами и передал его Сидорину. Тот определился быстро:

— Это Пенсильвания, рядом с Аллентауном. На машине туда часа два с небольшим. Со слов Нэша, там один охранник по имени Том. Он остается на ферме две ночи подряд, а потом уезжает на постоянную работу в Нью-Йорк, на сутки.

— Наверное, в такой глуши Моретти скучно живется, — сказал Казаков. — Он ведь крутой итальянский парень… А развлечься нечем. Красивых девушек нет, только один охранник. Ну, может Моретти использует его вместо девушки? Надо навестить беднягу. Разогнать его скуку. Вот что плохо: история с Нэшем попала в выпуски новостей. Придется поторопиться. Ждать, когда Даниэль Моретти психанет и спрячется где-нибудь далеко, — нельзя. Ищи его потом… С ним надо разобраться прямо сейчас.

Разин достал конверт с фотографиями драгоценностей. Казаков высыпал снимки на стол, наклонился над ними, прищурился, будто плохо видел, лицо сделалось серьезным. Сидорин взглянул и сказал:

— Такое богатство… Везет же…

Казаков поставил стакан на стол:

— Вот что, парни, — выезжаем прямо сейчас. — Еще есть надежда, что этот деятель ничего не знает. Может быть, вчера вечером Моретти лег спать пораньше. И не включал свой новый телевизор.

Казаков поднялся на ноги и бросил ключи от машины Разину. Втроем они вышли на улицу, прошли пару кварталов. Казаков кивнул на Шевроле Люмина, новенькую, кажется, только вчера сошедшую с конвейера.

Еще не покинув штат Нью-Йорк, они останавливались на шоссе у закусочной, — Казакову захотелось перекусить. Было темно, а до рассвета еще далеко. Горел верхний свет, в закусочной кроме них, официантки и повара никого не было. Пока ждали заказ, Казаков позвонил из таксофона Эдварду Стрейту, сказал, что нужна помощь и продиктовал адрес, потом вернулся за столик и с аппетитом съел пару гамбургеров. Сидорин есть не хотел, но за компанию взял сосиски с жареной картошкой, Разин ограничился содовой со льдом.

* * *

Перекусив, вышли на воздух, Разин снова сел за руль, Казаков занял переднее сидение и открыл автомобильный атлас. Сидорин дремал сзади, иногда открывал глаза и смотрел на часы. Они еще были в дороге, когда небо на востоке посветлело, и наступили предрассветные сумерки, равнинный пейзаж сменили пологие холмы, заросшие жидким осиновым лесом. Уже в Пенсильвании, не доезжая Аллентауна свернули направо, теперь они снова выехали на равнину. Казаков сказал, чтобы Разин сильно не гнал, им нужен второй поворот направо, на проселочную дорогу, судя по атласу, там будет водонапорная вышка, останется всего пара миль, еще один поворот, — и приехали.

Они пересекли речку, не очень широкую, с моста был виден туман в низине, дальше шли поля, попадались домики и силосные башни, которые за туманом были почти не видны. Проехав водонапорную башню, Разин свернул на асфальтовую дорогу в два ряда, промчали еще милю, но поворота направо не было.

— Блин, давай обратно, — сказал Казаков. — Не та дорога.

Сидорин, дремавший на заднем сидении, проснулся и теперь сидел, подавшись вперед.

— Спросить надо, — сказал он. — Там человек вроде…

— Да черт с ним, — ответил Казаков. — Теперь и так все понятно.

Они выехали к шоссе и увидели водонапорную башню, ее опоры прятались в тумане, а огромная емкость для воды висела в воздухе, словно космический корабль, готовый приземлиться, пока люди на земле еще спят. Миновали какие-то постройки, оказались на узкой грунтовой дороге и сбавили ход, слева тянулся ряд деревянных колышков, между ними стальная проволока.

Казаков сказал:

— Тут написано: синий почтовый ящик. И табличка Ферма Майкла, молоко. Может быть, там в засаде нас караулят фэбээровцы с автоматами, а не фермер с дойной коровой. Ну, делать нечего… Придется поверить Нэшу.

— Придется, — согласился Сидорин. — По моим наблюдениям, люди редко врут перед смертью, и Нэш эту традицию не нарушил.

Казаков засмеялся. Дорога пошла в низину, затопленную туманом, а потом поднималась на холм, Разин сбавил скорость до двадцати миль, справа из серой мглы показался покосившейся деревянный брусок, вкопанный в землю, державший на себе синий ящик. Чуть дальше стоял лист фанеры с надписью Ферма Майкла. Разин остановил машину, стал смотреть туда, где из тумана едва выступал серый контур фермерского дома.

— Поехали дальше, — сказал Казаков. — Мы тут как на ладони.

* * *

Шевроле Люмина заполз на пологий холм, проехала еще ярдов десять, развернулась и остановилась. Рядом на обочине стояла машина, на крышке багажника, поставив ноги на бампер, сидел Эдвард Стрейт в зеленой куртке. Кажется, у него было хорошее настроение, он улыбнулся, пригладил ладонью светлые волосы и помахал рукой всем прибывшим. Рядом с машиной стоял смуглый парень, на его шее висел бинокль, прежде Разин не видел его. Наверное, это и есть Гектор Гонзалес, он так долго жил в Москве, что успел жениться, завести двух детей, получить квартиру на юго-западе, сделать ремонт своими силами. И между делом, в свободное от личных дел время, окончил институт имени Патриса Лумумбы, выучил два иностранных языка и прошел трехгодичную спецподготовку в разведшколе тогдашнего КГБ.

Они вышли из машины, Казаков спросил Гонзалеса:

— Давно здесь загораете?

— Полчаса, — сказал тот. — Когда приехали, совсем темно было.

— В доме есть кто живой?

— Черт его знает, — сказал Гонзалес. — Людей не видно, света не зажигали. Похоже, спят. За домом стоит какой-то белый пикап. Другие машины не подъезжали.

— Ясно, — кивнул Казаков. — Парни, слушайте сюда. В доме мужчина среднего роста. Волосы с сединой. Он итальянец по имени Даниэль Моретти. Наверное, он там один такой. Его надо взять живым. У нас без секретов, говорю все, что знаю. Моретти выманил у Сосновского драгоценности, долго прятался за границей. Недавно услышал, что Сосновский исчез… И вот Моретти уже здесь. Все остальное он сам расскажет. Возможно, там еще его охранник. Иногда он здесь ночует, иногда нет. Это все.

Казаков вытащил ключи из замка зажигания, открыл багажник, покопался внутри. Под шерстяным одеялом лежало помповое ружье Ремингтон, уже знакомое, несколько пистолетов и коробки с патронами.

— Ну, кому чего нравится? — спросил Казаков. — Разбирайте. Подождем еще четверть часа. Все равно темнотища, да еще этот туман… Разин, возьми ружьишко.

Разин проверил и сунул за пояс пистолет, осмотрел ружье Ремингтон. Прикрепил к ремню патронташ на шесть патронов. Он попросил у Гонзалеса бинокль и поднялся чуть выше, отсюда был виден дом, серый, двухэтажный с темными окнами, поблизости сенной сарай. Справа несколько деревьев, близко к дому стоит вековой дуб, вокруг листва, не убранная с прошлого года, слева голое поле, у горизонта темная полоса леса. Видимо, хозяин умер, а наследникам вся эта музыка не нужна.

Глава 32

Казаков велел Эдварду Стрейту оставаться на дороге и следить за обстановкой. Вчетвером они пошли напрямик к дому. Наверное, дождей и снега за последнюю неделю здесь не наблюдалось, земля была сухой и твердой. Два-три года назад на поле еще была пахотная земля, но с прошлой осени росла только трава. Казаков сказал на ходу, чтобы Гектор зашел с другой стороны дома и оставался там, его задача держать задний периметр дома, если кто-то захочет вылезти из окон, — действовать по обстановке, но в Моретти не стрелять, мертвый он никому не нужен.

Вблизи дом казался таким большим, что закрывал собой полмира. Гонзалес зашел с другой стороны, там на бетонной площадке стояли два автомобиля, белый пикап и темно-желтый седан со спущенными колесами, кузова и стекла обеих машин покрыты каплями влаги. Гонзалес положил руки на капот пикапа, металл холодный, значит, за последний час сюда никто не приезжал. За машинами стоял небольшой сарай с настежь распахнутой дверью и одним окном, завешенным марлей. У стены поленница дров, тут же большая, потемневшая от влаги колода, кто-то воткнул в нее топор с длинной рукояткой. Гонзалес не стал заходить в сарай, он прошел до угла дома, — там никого. У стены что-то вроде бочки, это была емкость со сжиженным газом, от нее труба уходила в дом. Гонзалес переложил пистолет в левую руку и стал ждать.

Казаков первым поднялся на открытую веранду, встал рядом с дверью, прикидывая, как ее открыть, не наделав шума. Разин достал набор отмычек, снял с плеча ружье, присел на корточки, он быстро справился с верхним замком, со вторым возился чуть дольше. Надавил на ручку и толкнул дверь, чуть скрипнули петли. Друг за другом они переступили порог и оказались в большой полутемной комнате, слева был камин, на полке несколько фотографий в рамочках, две пустых бутылки из-под вина. Было тепло, пахло сгоревшими дровами и табачным дымом.

С порога была видна кухня, от нее в обе стороны расходились коридоры. Справа наверх поднималась деревянная лестница с двумя пролетами. Казаков прошептал, что они пойдут вместе, так безопаснее. Разин подумал, что дом пустой или его обитатели крепко спят, если бы Моретти и охранник видели четверых чужаков, возможно, они попытались бежать или окрыли огонь в ту минуту, когда группа шла по открытой местности, прямо перед окнами, и спрятаться было негде. Может статься, Моретти, напуганный теленовостями, сбежал еще вчера.

Заканчивая осмотр первого этажа, они миновали пустую спальню с кроватью у окна. Сидорин зашел в эту комнату, открыл дверь кладовки, дернул шнурок. Внутри на полке были две стопки женских вещей, внизу коробки из-под обуви. Они заглянули в соседнюю комнату, прошли в другой конец коридора. В одной комнате, оклеенной голубыми обоями, стояла детская кроватка без матраса, в другой письменный стол, пыльные книжные шкафы и офисное кресло. Казаков приоткрыл еще одну дверь, повернулся к Разину и сказал:

— Это подвал. Алексей, спустись.

Осмотр подвала не занял много времени. Вниз вела же деревянная лестница с перилами, Разин остановился посредине ее и дернул шнурок от лампы, вспыхнул свет. Подвал был большой, но в нем негде было спрятаться, один на другом лежали два пружинных матраса, стояла пара стульев. Отопительный котел на газе, вдоль стен вентиляционные короба, по которым наверх поступало тепло.

* * *

Друг за другом, они поднялись на второй этаж, там тоже был прямой коридор и несколько дверей, две открыты настежь. Свернули направо, первая комната была пустой, Казаков открыл следующую дверь и застыл на пороге: справа на кровати лежал мужчина в длинных темных трусах и белой майке без рукавов, на одной ноге носок. Разин подумал, что он не дышит, но тут человек отвернулся к стене и сунул под голову руку. Темные волосы с сединой, средний рост. На тумбочке стояли открытыми три пузырька с лекарствами, по полу рассыпаны таблетки, розовые и белые.

Казаков и Сидорин подошли к кровати, было тихо, только под ногами потрескивали раздавленные таблетки. Разин встал на пороге комнаты, чтобы видеть коридор. Казаков взял человека за руку, потянул на себя и перевернул его на спину, — это был Моретти. Казаков зажал его рот ладонью и сунул под нос ствол пистолета. Сидорин, навалился ему на ноги. Человек проснулся, захотел что-то крикнуть или позвать на помощь, но не смог.

Казаков нагнулся еще ниже и прошептал в ухо:

— Ни звука. Понял? Ни одного звука.

Моретти окончательно проснулся, он задрожал и стал таращить глаза, словно испуганная лошадь.

— Я отпускаю руку, — прошептал Казаков. — Пикнешь, убью. Понял?

Моретти смотрел на него и часто моргал глазами.

— Я спрашиваю: понял?

Моретти кивнул. Казаков отпустил руку и вытер ладонь о подушку, Сидорин отступил на шаг.

— Где твой человек? — спросил Казаков.

Моретти прошептал:

— Там, — и посмотрел на ближнюю стену. — Охранник…

— Он один? — спросил Казаков тихим шепотом.

Моретти кивнул головой.

— Кто еще в доме?

— Никого, — Моретти был бледнее простыни. — Клянусь, — никого.

Казаков повернулся к Сидорину, мол, разберись, что там за стеной. Сидорин, держа пистолет в правой руке вышел в коридор, остановился у закрытой двери и толкнул ее ногой. Комната была маленькая, в кожаном кресле, свесив голову на грудь, дремал мужчина лет сорока в футболке и джинсах. На столике справа стояла початая бутылка виски и апельсиновый сок в бумажном пакете, пепельница была полна окурков, рядом с ней лежал пистолет. Сидорин переступил порог и остановился.

Спящий мужчина услышал какие-то звуки и приоткрыл глаза, не успел ничего рассмотреть, потянулся к пистолету. Сидорин, недолго думая, дважды выстрелил в грудь и один раз в голову. Человек подскочил в кресле, будто подброшенный пружиной, опустился на прежнее место и медленно сполз на пол. Сидорин осмотрелся и решил, что в комнате нет ничего, что заслуживало бы внимания. Казаков, услышав выстрелы, больно ткнул Моретти в грудь стволом пистолета и сказал, чтобы тот сел на стул, сам подошел к тумбочке и взглянул на пузырьки с лекарствами, — снотворное и два вида таблеток от гипертонии.

— Твой только что телохранитель погиб, — сказал Казаков. — У него были дети?

— Да, двое, — ноги Моретти в утреннем свете казались голубыми. Эти голубые ноги, никогда не видевшие солнца, дрожали. — И от первого брака один.

— Ну вот, — кивнул Казаков. — Видишь, как… Сегодня погиб отец двух детей. Из-за того, что ты, вор и мошенник, не можешь спокойно спать. Даже со снотворным… Но тебя не совесть мучает. Ты даже не знаешь, что это такое. Ты боишься, что придут хозяева тех драгоценностей. Отберут ворованное, а тебе голову открутят. Так?

Моретти поджал губы и молча кивнул. Казаков повернулся к Разину и попросил найти хорошую длинную веревку. Пришлось снова спуститься в подвал, потому что наверху никаких веревок не оставляли. Когда Разин вернулся, Сидорин сидел в кресле с деревянными подлокотниками и курил сигару, Казаков стоял посередине комнаты и пытался надеть кожаные перчатки, которые были ему маловаты. Моретти с разбитым лицом лежал на полу и старался подняться. Наконец ухватился за перекладину кровати, встал и снова опустился на стул. Он задрал подол майки и вытер кровь, сочившуюся изо рта.

Сидорин взял из рук Разина веревку, на глазок прикинул ее длину, ловко пропустил ее под мышки Моретти, притянул тело к спинке стула и вернулся к своему креслу. Казаков закончил возню с перчатками и сказал:

— Итак, теперь тебе предстоит сделать выбор. Для обычного человека это совсем просто, но для тебя это серьезное дело. Ты так долго прятал чужие драгоценности, что пуповиной к ним прирос. Из-за них разрушил свою семью, лишился дома. Вчера погиб Нэш. А сегодня надо выбирать: отдать свои сокровища или… Ну, что скажешь?

Моретти пустил слезу, тем самым признавая, что ораторское мастерство Казакова пробрало его до самого сердца.

— Господи, я отдам… Забирайте… Просто я люблю, я любил все прекрасное. Только поэтому… Но здесь я ничего не держу…

Казаков ударил его ногой в грудь, стул опрокинулся, Моретти приложился спиной и затылком так, что загудели доски пола. Подоспел Сидорин, он поставил стул на ножки и вылил воду из бутылки на голову бедняги. Казаков стянул перчатки, взглянул на Разина и сказал:

— На каминной полке я видел жидкость, ее прыскают… Ну, когда дрова сырые и не горят. Принеси, пожалуйста.

— Не надо, — сказал Моретти. — Я покажу место.

— Ты умнеешь на глазах, — обрадовался Казаков. — Ну?

В этот момент заработала коротковолновая рация, Казаков нажал кнопку и услышал голос Эдварда Стрейта.

— Привет. На дороге чужая машина. Она спускаются с холма. Обычный Додж, полиция на таких не ездит.

— Номера Нью-Йорка?

— Она еще далеко. Пока не вижу даже в бинокль.

* * *

Эдварду Стрейту было поручено смотреть за дорогой и докладывать о новостях. Стрейт ко всем поручениям старался подходить основательно, дня начала перегнал свою машину поближе в той точке, откуда начинался спуск в низину, расстелил на крыше сложенное вдвое шерстяное одеяло, проверил карабин и лег животом на плед. Он минут тридцать смотрел через бинокль то на пустую дорогу, то на силуэт дома и не ждал никаких сюрпризов. Время текло медленно, Стрейт знал, что выезда отсюда нет, с другой стороны дорога заканчивается, там болото, вокруг которого сухой прошлогодний камыш и осока, серая, убитая холодами.

Он сделал глоток воды из бутылки и увидел на дороге машину, это был обычный серебристый Додж, ничем не примечательный, не новый и не старый, таких без счета на дорогах. Стрейт представить себе не мог, зачем с утра пораньше кому-то понадобилось ехать по дороге, которая никуда не ведет. Машина ползла медленно, будто водитель что-то высматривал. Стрейт включил рацию и доложил Казакову о странной машине, пока они говорили, Додж остановился у поворота на ферму.

— Садись за руль и езжай в их сторону, — ответил Казаков. — Остановишься и спросишь, нужна ли помощь. Действуй по обстановке. Я очень занят… Дай мне еще десять минут.

В этот момент на дороге появилась вторая машина, темно-бордовая Тойота Камри. Обычный видавший виды седан, такими машинами не пользуется полиция, ни ФБР. Может быть, водитель просто свернул не туда… Стрейт подождал, пока вторая машина доедет до поворота и остановится позади Доджа. Он живо спрыгнул вниз, положил карабин между сидениями, сел за руль и закурил. Никаких оригинальных мыслей не появилось, он вытащил из-под сидения пистолет, передернул затвор и включил предохранитель. Минуту раздумывал, связаться ли снова с Казаковым, чтобы предупредить о второй машине, но решил не отвлекать его от дела. Он подумал, что все пошло как-то не так, не по плану, этих машин не ждали, но они уже здесь.

Переполненный недобрыми предчувствиями, он тронулся с места и на черепашьей скорости поехал вниз, думая о том, что гости, нагрянувшие на ферму, уже его заметили. Он увидел, как из Доджа вылезли двое, водитель стоял за дверцей и прятал правую руку за спиной. В левой руке он держал широкополую светлую шляпу и обмахивался ей, словно было жарко, наконец, секунду подумав, он натянул шляпу на голову и что-то сказал пассажиру. Пассажир захлопнул дверцу со своей стороны, в его руках оказался автомат. Через пару секунд очередь резанула по лобовому стеклу, Стрейт успел выиграть у смерти долю секунды, дернул ручной тормоз, упал на пассажирское сидение, и уже падая, крутанул руль, развернув машину почти поперек дороги. Он закрыл голову руками, когда мелкая стеклянная крошка разлетелась по салону.

Вторая очередь прошла ниже, прошив радиатор, разбив фару и левое зеркальце. Стрейт схватил ремень карабина, распахнул пассажирскую дверцу и вывалился на дорогу. Он сидел под прикрытием машины и решал, что делать дальше. Эти парни не были знакомы со Стрейтом и не хотели знакомиться, но они хотели его убить. Все-таки жизнь странная штука, на этот раз ему повезло…

* * *

Казаков сбросил на пол лампу с абажуром, стоявшую на комоде, выдернул из нее электрический провод и с силой хлестнул им по груди Моретти. Тот закричал так тонко, что уши чуть не заложило.

— Кажется, у тебя неплохая кожа, — вслух отметил Казаков. — Ну, она не лопается. Поздравляю. Теперь попробуем вот это.

Он взял из рук Разина пластиковый флакон с жидкостью для разжигания костров и каминов, плеснул немного на голубые ноги Моретти.

— Ты уже соврал два раза, — объявил Казаков. — Третий раз будет последним. Ну?

— Они лежат под полом нижней спальни, — выдохнул Моретти. — Той, которая слева от входа. До конца по коридору. Отодвиньте от стены пустые полки. Снимите плинтусы, они не прибиты. Там будет что-то вроде люка. С той стороны дома подвала нет… Надо копнуть буквально на полтора фута. Под слоем земли железный ящик с ручкой. Все там.

Моретти заплакал. Наверное, он презирал себя самого за то, что наделал много глупостей, принял неправильные решения и так легко сдался. Слезы катились по щекам, висели на подбородке и падали вниз, на голубые ноги. Казаков кивнул Сидорину и сказал:

— Посмотри, что там. Быстро…

Тот вскочил, скатился вниз по лестнице, добежал до конца коридора, сдвинул пустые полки, освобождая угол комнаты. Плинтусы как следует не прибили, они держались на паре тонких гвоздей. Доски пола были сколочены в прямоугольник, получилось что-то вроде люка. Сидорин упал на колени, внизу была рыхлая земля, он лег на пол и запустил руки в землю так далеко, как только мог. Показалось, что кончики пальцев коснулись холодного металла. Сидорин вскочил и заметался по дому в поисках лопаты или совка, но не нашел ничего кроме сломанного пылесоса.

Тут он услышал автоматную очередь и еще несколько одиночных выстрелов.

Глава 33

Стрейт сидел за машиной и слышал, как в салоне пикала рация, которую он не успел взять с собой. Он подумал, что пока в него стреляют, в салон лучше не соваться, пуля срикошетит, и он получит несколько грамм горячего металла. Стрейт передернул затвор карабина, досылая патрон в ствол. Пиканье рации прекратилось, стало так тихо, что он услышал, как где-то совсем близко, взмахивая крыльями, пролетела птица. Он на коленях преодолел полтора ярда, высунулся из-за капота и постарался точно запомнить все, что увидел. На этот раз человек в белой шляпе вооружился винтовкой или карабином, а пассажир, крупный мужчина в джинсах и серой вельветовой куртке, по-прежнему держал наизготовку автомат.

Эти двое неторопливо брели вверх по дороге, один по обочине, а тот, что в шляпе, посередине, и сумели сократить расстояние чуть не вдвое. Хуже, что следом за ними появился третий человек, он держал в руках то ли автомат, то ли карабин и двигался вдоль правой обочины. Наверное, они решили, то Стрейт смертельно ранен первыми выстрелами, и теперь, обливаясь кровью, валяется на дороге, доживая последние минуты, надо бы подойти ближе и проверить эту догадку, но только без лишней спешки. Увидев голову Стрейта над капотом, первые двое остановились и переглянулись.

В следующее мгновение затрещала автоматная очередь, пули высадили все, что осталось от лобового стекла, пробили радиатор и оба передних колеса. Стрейт снова сжался в комок, закрывая голову от стеклянной крошки, разлетевшейся вокруг, и подумал, что эта троица движется в его направлении, чтобы увеличить углы обстрела, если дальше так пойдет, прятаться будет негде. Останется только, — бежать к дому, надеясь, что его ангел хранитель в эту минуту не спит. Но сначала надо бы разобраться с тем типом, у которого автомат.

Стиснув карабин до боли в пальцах, Стрейт на секунду закрыл глаза, представляя себе расстановку охотников на дороге. Он привстал над капотом, вскинул ствол карабина и произвел два выстрела в сторону человека с автоматом. Тот остановился, словно хотел лучше прицелиться, а потом оступился на камушке, бросил оружие и упал ничком, ткнувшись лицом в землю. В сторону Стрейта выстрелили несколько раз одиночными. Он снова поднялся, за секунду срисовав позиции противников. Человек в шляпе сначала метнулся к своему подстреленному компаньону, но понял, что помощь ему уже не нужна, и стал задом пятиться к машине.

Стрейт выстрелил, белая шляпа слетела на дорогу, будто ее сдул налетевший ветер. Человек обернулся назад, кажется, он хотел ее удержать, потом схватился за окровавленное лицо, упал на землю как подкошенный и больше не поднялся. По Стрейту и его машине снизу выпустили автоматную очередь, он не понял, кто стрелял, сидел на корточках за машиной и думал, что делать дальше. Оставаться здесь в любом случае нельзя, если у них есть пара стрелков с автоматами, они его достанут, обойдут с тыла и подстрелят. Может быть, сейчас, когда туман до конца еще не разошелся, самое время рвануть к дому, там будет больше шансов.

* * *

Казаков, услышав автоматные очереди, сказал Разину:

— Посмотри, что там. Сверху, из окон.

Разин нашел окно, которое выходило на дорогу, в поле зрение попадали две чужие машины и черный автомобиль Стрейта, стоящий в двадцати ярдах вверх по дороге, но за дымкой тумана людей не было видно. Он вернулся и рассказал о том, что видел.

Казаков махнул рукой, мол, все понятно и, спросил Моретти:

— Кто приехал?

— Наверное, мой брат, — Моретти облизнул сухие губы. — Честное слово, я его ни о чем не просил. Мне не спалось, вечером я выпил снотворного… Он позвонил среди ночи и сказал, будто, в новостях передали, что Нэша застрелили. Где-то на Манхэттене, возле какого-то магазина. И еще сказал, что Нэш перед смертью, — сто к одному, — меня заложил. Сам Нэш звонил сюда в начале недели. Он встретил на бензозаправке антиквара, бывшего хозяина того магазина. Ну вот, а теперь Нэша пришили…

— И чего дальше?

Моретти заерзал на стуле, будто онемел. Казаков с такой силой ударил его кулаком по носу, что брызнула кровь.

— Ну?

— Брат велел уезжать с фермы, если еще не поздно, — Моретти всхлипнул. — Потом перезвонил и сказал, что приедет сюда с верными людьми. Я ждал его всю ночь, под утро еще выпил снотворного и заснул.

Казаков нажал кнопку рации, но Стрейт по-прежнему не ответил. Тогда Казаков переключился на Гектора Гонзалеса и спросил, какая обстановка.

— На дороге уже три чужие машины, — ответил Гектор Гонзалес. — Остановились и стоят у поворота на ферму.

— Оставайся на месте. К дому никого близко не подпускай.

Казаков вышел из комнаты, остановился возле лестницы, ведущей вниз, и крикнул громко:

— Там есть кто-нибудь?

— Есть, — крикнул в ответ Сидорин. — Мне нужно хоть пять минут.

* * *

Сидорин лежал на полу, стараясь расковырять землю кусочком доски. Он вычерпывал грунт этой узкой и длинной дощечкой и откидывал в сторону. Дело шло медленно, грунт осыпался вниз. Сидорин что-то вспомнил, подскочил и бросился на кухню. Он снял с крючка стальной ковшик, висевший над плитой, вернулся в комнату, — теперь работа пошла веселее, он вычерпал рыхлый грунт, кончиками пальцев нащупал металлическую ручку какого-то ящика, но поднять его не хватило сил. Спустив ноги вниз, он нагнулся, нащупал ящик и рывком вытащил его за ручку. Вылез обратно, стряхнул с ящика, штампованного, из стального листа, грунт. Посередине, под ручкой, замочная скважина для фигурного ключа, чтобы не забилась землей, ее заклеили изолентой.

Сидорин взлетел вверх по лестнице, ворвался в комнату. Смахнул с тумбочки пузырьки от лекарства и какой-то другой мусор, поставил ящик и спросил Моретти хриплым шепотом:

— Где ключ?

Тот икнул и сказал:

— Пожалуйста, развяжите ноги. Они отекают, мне больно.

— Только хотел тебя похвалить, а ты опять за старое, — сказал Казаков. — К чему мне твои болезни? Оставь эти подробности своему врачу. Ну, ключ?

Моретти пустил слезу. Казаков плеснул на него горючей жидкости и стал копаться в карманах, будто искал спички.

— Ключ висит на шнурке, за кухонной полкой, — Моретти заплакал еще горше.

— Нужна еще веревка, — сказал Казаков по-русски и погладил ладонью свою бородку и усы, в эту минуту он был похож на школьного учителя, принимающего экзамен у самого тупого безнадежного ученика. — Нужно связать этого деятеля. Мы возьмем Моретти с собой.

Моретти, сообразив, что говорят о нем, замотал головой.

* * *

Гектор Гонзалес прятался за дровяным сараем, выглядывал оттуда, стараясь понять, что происходит на дороге. Когда налетал ветер и туман становился прозрачнее, он видел справа свою черную машину и две чужие машины, плюс неизвестно откуда взявшийся бежевый Джип Чероки, а между ними тела двух мужчин, неподвижно лежащие на дороге. Еще трое или четверо чужаков прятались за машинами. Пару раз мелькнул Эдвард Стрейт, выглядывая из-за машины, он пытался сделать прицельный выстрел, но мазал, может быть, он просто хотел отогнать подальше нападавших, но эти парни уходить не хотели, пока не получат голову Стрейт, а он нервничал и без толку тратил патроны.

Гонзалес не мог помочь приятелю, из пистолета тех парней на дороге он отсюда не достанет, а ничего другого, кроме пистолета, у него нет. Было видно, как Стрейт высунулся из-за капота, вскинул ствол карабина и дважды выстрелил. Парни, что прятались за Тойотой, выпустили в ответ две-три короткие очереди. Водитель задней машины вылез и сделал перебежку. Другой стрелок тоже, пригнувшись, побежал вперед. Гонзалес шагнул в сторону, прицелился из пистолета в стрелка, который прятался за Тойотой, и нажал на спусковой крючок. Выстрелив пять раз, отступил за сарай и присел на корточки. В тумане пистолетные выстрелы прозвучали глухо. Гонзалеса заметили, в его сторону выпустили пару очередей, пули просвистели рядом, вырвали из дровяного сарая две доски, ударили в стену дома.

Скоро десять, секундная стрелка медленно проползла круг и начала новый. Гонзалес подумал, что времени немного, если Казаков и двое его помощников, сидевшие в доме, не придут на помощь Стрейту, парень наверняка побежит сюда или вверх по дороге. А ему надо оставаться на месте, позиция неплохая, там можно продержаться долго, но, похоже, Стрейт плохо понимал, что происходи вокруг, он уже расстрелял слишком много патронов и теперь нервничал. Гонзалес попробовал по рации соединиться с ним, но ответа не было.

* * *

Через минуту на рации мигнула желтая лампочка, Казаков злым голосом спросил:

— Можно подогнать сюда нашу Люмину?

— От Люмины решето осталось, — ответил Гонзалес. — К ней не подойти. Вокруг все… Я хотел сказать, что Стрейт один там. Надо бы…

Казаков, не дослушав, спросил:

— Ты заведешь белый пикап?

— Если он на ходу.

— Действуй.

Гонзалес осмотрелся по сторонам, но никого не заметил. Он выстрелил в человека, который прятался за Тойотой и тех двух, кто сидел за первой машиной. В это мгновение Стрейт сорвался с места, перепрыгнул неглубокую канаву, прибавил скорости и рванул к дому. Он бежал, высоко поднимая ноги, чтобы не споткнуться и не упасть на неровном поле. Гонзалес, чтобы отвлечь стрелков, выпустил по их машинам все, что оставалось в обойме, и перезарядил пистолет.

В ответ затрещали короткие автоматные очереди, пули вошли в стену дома, разбили пару верхних стекол, потому что от нижних уже ничего не осталось, покрошили сарай. По сторонам разлетелись острые щепки, боковая стена, заскрипев, подломилась в основании, сарай накренился, сдвинулся, будто стоял на колесах, и завалился. Гонзалес, неожиданно оставшись без укрытия, перебежал к углу дому, ему вслед пальнули из карабина, пули прошли над самой головой. Он присел на корточки, выглянул из-за угла и увидел, что рывок Стрейта заметили, когда он уже покрыл половину расстояния. Гонзалес выстрелил, даже не прицелившись, в чужие машины, но это не отвлекло стрелков. Все, не сговариваясь, переключили огонь на Стрейта. Тот бросил карабин, остановился, будто увидел что-то интересное и упал ничком. Гонзалес плюнул и заспешил к белому пикапу.

В кабине пикапа не нашлось ключа. Рукояткой пистолета он разломал замок зажигания, чтобы соединить провода и завести машину, это заняло всего пара минут. Пикап был в порядке, двигатель работал, бензина полбака. Гонзалес подал пикап к веранде, ткнул пальцем в кнопку рации и сказал, что все готово.

— Еще минута, — ответил Казаков. — Жди.

* * *

Сидорин нашел ключ и бросился по лестнице наверх. Он слышал стрельбу за окном, звон битого стекла, но даже не думал об опасности. Ворвался в спальню и остановился у порога. Пока он был внизу, в комнату залетела пара шальных пуль, — Моретти, привязанный к стулу, висел на веревках. Он опустил голову, выпучил глаза и открыл рот, полный крови. Одна из пуль, срикошетив, сломала Моретти височную кость и осталась в голове, смерь была мгновенной. Казаков сидел на кровати и угрюмо молчал. Разин, похожий на восковую фигуру, стоял в углу, сжимая ружье.

— Ну, чего ждешь? — сказал Казаков. — Давай…

Сидорин сунул ключ в прорезь замка, повернул его два раза и потянул за ручку. Внутри одна на другой лежали плоские коробки-футляры, обшитые ветхим полинявшим бархатом, который местами деформировался и облез, как меховой воротник, съеденный молью. Сидорин вытащил верхний футляр, и, не открывая, дрогнувшей рукой, передал его Казакову, словно боялся ответственности за то, что он окажется пустым. Казаков, которого прошиб пот, открыл коробку и вздрогнул.

— Бинго. Господи, слава тебе… Ну что, охотники за бриллиантами, приглашаю на новоселье. А теперь уходим. Смотри, — обратился он к Разину. — Это диадема Картье, выполненная из платины. На цепочке листья, усыпанные бриллиантами и сапфирами. А вот этот бриллиант внизу самый дорогой, самый крупный, он один стоит двести тысяч долларов. Двадцать карат. Я все эти побрякушки наизусть знаю… Это не самая дорогая вещица. Итак, у Моретти было примерно восьмая часть украденных ценностей — если считать в денежном выражении. Теперь нам осталась самая малость — найти остальное.

Он открыл второй и третий футляр, демонстрируя их содержимое, потом положил все обратно в ящик, запер его, поднял и, улыбаясь, первым вышел из комнаты. Но, услышав совсем близкие пистолетные выстрелы, остановился у лестницы и сказал:

— Разин, иди со своей пушкой первым.

Глава 34

Минута прошла быстро. Гонзалес, сидя в кабине, грыз зубочистку, смотрел в зеркальце заднего вида на открытую веранду и ближний угол дома. Ему хотелось помолиться, хотелось, чтобы все это скорее кончилось, хотелось оказаться на родине, хотелось принять ванну… Теперь он мог лишь догадываться о том, что происходит на дороге и вокруг дома. Надо думать, что чужаки, которые приехали сюда, не сразу осмелеют и рискнут подойти ближе, они же видят, что пространство вокруг голое, на нем негде спрятаться. Гонзалес сказал себе, что все обойдется, всегда обходилось и сейчас обойдется, но усидеть в кабине не мог.

Он вышел, оставив двигатель включенным, поднялся по ступенькам крыльца на веранду, там все было пусто. Теперь надо глянуть, что происходит на подступах к дому. Он, держа пистолет в полусогнутой руке на уровне живота, спустился вниз, вернулся к пикапу и пошел дальше вдоль стены. Он двигался медленно, будто боялся наступить на противопехотную мину. Теперь осталось завернуть за угол, взгляду откроется разрушенный дровяной сарай и дорога на заднем плане, Гонзалес услышал какой-то странный шум, так скрипит битое стекло, он остановился на углу и замер, скрип стекла стал ближе.

Сделав шаг вперед, Гонзалес повернул за угол. На расстоянии в три-четыре ярда увидел человека с карабином, за ним двигался второй… Гонзалес выстрелил дважды, человек выронил карабин, отступил на шаг, встал на колени, будто перед свиданием со всевышним, захотел вознести молитву, но не устоял на битом стекле и упал. Гонзалес несколько раз нажал на спусковой крючок. Стрелки стояли так близко друг к другу, что промахнуться было трудно. Второй мужчина оказался проворнее своего напарника, он успел выстрелить в ответ, потом вскрикнул руки и повалился на спину. Гонзалес перезарядил пистолет, в горячке перестрелки он не сразу понял, что ранен.

Боли почти не было, но голова слегка закружилась, он повернулся и пошел назад, забыв взглянуть на дорогу. Сделав три десятка шагов, почувствовал слабость, остановился у пикапа, привалившись к нему плечом.

* * *

Из дома вышел Казаков, подошел к Гонзалесу и спросил:

— Где Стрейт?

— Он убит, — сказал Гонзалес. — Там, у дороги.

— Это точно? Ты не ошибся?

— Его срезали автоматной очередью. Прямо на моих глазах.

Казаков спросил:

— Мы сможем его забрать?

— Вряд ли. Он лежит на открытом месте… А против нас трое или четверо… С автоматами…

Только сейчас Казаков заметил, что Гонзалес едва стоит на ногах.

— Куда тебе зацепило?

Гонзалес вместо ответа распахнул куртку и задрал майку. Пуля попала в живот, левее пупка, кровавое пятно разошлось над ремнем по майке и внизу по джинсам. Казаков выругался, поставил железный ящик на землю и помог Гонзалесу забраться в кузов, обернулся к Разину и сказал:

— Внизу, я видел, одеяло. Принеси.

Разин обернулся за полминуты, бросил наверх одеяло, простыню и ружье, поставил ногу на заднее колесо и перемахнул бортик. Сидорин сел за руль, Казаков на пассажирское место, поставив ящик под ноги, пикап рванул с места и свернул к болоту, вслед никто не стрелял.

Около мили ехали по полю, затем по краю болота к проселочной дороге, которую помнил Сидорин, когда-то бывавший в этих местах, но воспоминание оказалось весьма расплывчатым и неточным. Они снова выехали на пустое пространство, рыхлую землю, машина едва не утонула в этом жидком месиве, но дальше пошел твердый грунт. Показалась дорога, Сидорин взял правее и проехал по ней полмили, но оказалось, что грунтовка была технической, ее использовали только во время полевых работ, она вела к силосной башне и двум запертым ангарам, где хранились удобрения, и там заканчивалась. Сидорин не хотел гнать машину по вспаханному полю, он остановился, в раздумье постоял минуту и, развернувшись по широкой дуге, поехал назад, надеясь, что грунтовка рано и ли поздно все-таки выведет к шоссе.

В кузове сильно трясло, Разин постелил одеяло в два слоя, стянул с Гонзалеса куртку, расстегнул ремень и приспустил штаны. Он осмотрел рану, пуля, возможно, задела поджелудочную железу, хорошего мало, но какие-то шансы еще есть. Чтобы успокоить кровь, Разин ножом порезал простыню на длинные лоскуты, заткнул рану кусочком материи, свернутым в твердый жгутик, и перевязал сверху. Гонзалес все время держался руками за живот, на минуту-другую впадал в забытье и снова приходил в себя. Повязка на какое-то время замедлила кровотечение, но раненый сорвал ее, скатился с одеяла и перевернулся на живот. Он ползал по дну кузова, оставляя за собой широкий кровавый след, натыкаясь на грязную ветошь, пустую пластиковую канистру и какой-то инструмент, Разин не мог его успокоить.

Дорога привела к лесопосадкам, идущим по краю пашни, и пропала, буто стертая ластиком. Сидорин нервничал, он заметил погоню, только когда Разин сверху постучал кулаком по крыше кабины. За ними по дороге шла неизвестно откуда взявшаяся бордовая Тойота, она быстро сократила дистанцию и повисла на хвосте в двадцати ярдах от пикапа. Справа по полю наперерез гнал Джип Чироки бежевого цвета.

— Сворачивай направо, на то поле, — крикнул Казаков, он вытащил пистолет и передернул затвор. — Впереди посадки, мы не проедем там…

Казаков схватился за скобу над дверцей, закрыл глаза и вжался в сидение. Сидорин, не послушав, переключился на четверную передачу и выжал газ, пикап проломился сквозь молодой осинник и заросли, похожие на колючую проволоку, снова оказался на поле. Тойота потерялась среди молодых деревьев, но Джип, срезав угол, подобрался ближе. Разин подумал, что здесь, на этой земле, они недавно уже были, когда уезжали с фермы, — поперек поля виден свежий след протекторов.

Разин постучал кулаком, наклонился и крикнул:

— Сбавь немного.

Сидорин чуть притормозил, расстояние до Джипа Чироки сократилось до пятнадцати ярдов. Пассажир Джипа залез ногами на сидение, высунулся через люк на крыше. Это был крепкий парень с длинными волосами, которые трепал ветер, он был спокоен, будто привык к таким вот поездкам на природу, со стрельбой и настоящей кровью. Он прищурился, поправил прозрачные очки, защищающие от ветра и стрелянных гильз, наклонился, принял из чьих-то рук охотничий карабин. Разин сидел в заднем углу кузова, расставив ноги и вцепившись в бортик, чтобы не вывалиться на дорогу. По кузову ползал Гонзалес, он остановился на мгновенье, погрозил кому-то кулаком, широко открывая рот, что-то прокричал, но за ревом мотора ничего не было слышно.

Когда тряска немного уменьшилась, а расстояние сократилось еще на пару ярдов, Разин, не вставая, поднял ружье и выстрелил в лобовое стекло Джипа. Заряд попал ниже, в моторный отсек. Джип подпрыгнул, будто наехал на кочку, и вспыхнул, еще не успев приземлиться. Казалось, что в моторе рванула противотанковая граната. Взрыв прокатился эхом по ровному полю, отлетевший капот, на секунду повис в воздухе и помчался вниз, как нож гильотины. Машина, объятая пламенем, вильнула, потеряв дорогу, покатилась куда-то по полю и опрокинулась на бок. Разин уже не видел, как взорвался бензобак, верх поднялось облако дыма. Гонзалес лежал у правого бортика, стонал и мял руками одеяло.

Пикап свернул налево, промчался по прямой через пустошь и оказался на асфальтовой двухполосной дороге. Казаков поглядывал на железный ящик, и душу шевелила радость победы и скрытое торжество, однако гибель двух оперативников, стрельба и кровь, наполнили душу тоской и горечью. Погибли молодые парни, они вели себя мужественно, но что толку…

С Гонзалесом Казаков познакомился всего лишь пару месяцев назад, Стрейта знал лучше, вместе они уже выполняли одно поручение, тогда обошлось без стрельбы, главное, Стрейт доказал, что он кое-что умеет и не струсит, когда будет надо. Такой день настал, Стрейта больше нет. Его тело скоро найдут полицейские, потом отвезут в судебный морг для вскрытия. Казаков смотрел на ящик, и тоска отпускала. Он вспомнил бледное лицо Гонсалеса, глаза, в которых застыла боль, вспомнил глубокую с ровными краями дырку в его животе, — и подступала тошнота…

Через четверть часа они проехали поселок, вскоре добрались до окраины Скрантона, но не стали там останавливаться, поехали дальше, на развилке выбрали не шоссе, а местную дорогу. Некоторое время ехали непонятно куда, потом свернули на лесную дорогу, а рядом с ней нашли ровную площадку. Смяв молодые деревца, остановились на полянке. Метрах в двадцати начинался склон высокого холма, заросший молодым лесом, он спускался к ручью.

* * *

Сидорин выключил двигатель, на онемевших ногах выбрался из машины, заглянул в кузов и покачал головой. Гонзалес лежал, прижавшись к окровавленному одеялу, будто к любимой женщине. Теперь все, происходящее в этом мире, его больше не волновало.

Разин спрыгнул на землю, увидел неподалеку ствол поваленного дерева, сел на него и вытащил мятую пачку сигарет. Казаков подумал, что машину хорошо бы сжечь. Он достал из кузова канистру, хотел слить из бака остатки бензина, но остановился, — столб черного дыма будет заметен издали… Он отошел в сторону, по мобильному телефону дозвонился человеку, имени которого не назвал, и попросил срочно приехать и выдал список того, что надо привести. Закончив разговор, посмотрел на куртку Разина в бурых пятнах, на его темное от копоти лицо и руки в запекшейся крови. Сидорин, обсыпанной землей с головы до ног, с всклокоченными стоявшими дыбом волосами выглядел не лучше.

Казаков сказал:

— Слушайте: за нами приедут и заберут отсюда. Но это еще нескоро. Сейчас нам нужна вода и лопата, чтобы похоронить Гонзалеса. Единственный человек в чистой одежде — это я. А полицейские в маленьких городах — придирчивые. Короче, план такой. На выезде из Скрантона была автобусная остановка, значит, по этой дороге до города ходит автобус. Дождусь его или поймаю попутку, воды привезу. Ваша задача: до последнего вздоха защищать наш трофей. Понято?

— Воды побольше, — попросил Сидорин. — И лучше сладкой…

Казаков повернулся и пошел к дороге.

* * *

Разин и Сидорин молча просидели минут десять на поваленном дереве. Сидорин поднял голову к небу и сказал:

— Мы одни, нас никто не слушает. Можно немного поболтать, ты не против?

— Выкладывай, чего надумал.

— Вот сижу и не верится, что живой, — сказал Сидорин. — Может, ты не обратил внимания или не видел, но рядом с домом была емкость со сжиженным газом, литров на триста. Я увидел ее в окно первого этажа. Железная емкость, вроде большой бочки, лежащей на боку. Если бы пара пуль попала в эту бочку, мы бы все там заживо сгорели. Я искал эти украшения, копался в земле и вспоминал бочку. И думал: лишь бы не рванула…

— Наверное, она была пустая.

— В доме на обеих этажах было натоплено, аж жарко. Значит, газ в той бочке все-таки был… Мне не хотелось умирать.

— Все в порядке. Мы живы.

— Посмотри сюда — коленка трясется, ничего не могу с ней сделать. Она затряслась, когда я лежал на полу в доме и копался в земле железным ковшиком. Чувствую, что счет идет на секунды, и коленка трясется. И одолевает мысль о бочке с жидким газом… И еще любопытная штука. Чтобы вытащить из земли этот ящик, пришлось самому встать на землю, — иначе никак. Не было точки опоры. Тяну его за ручку и чувствую: ну, нет у меня силы вырвать эту тяжесть из земли. Выкапывать времени не осталось, а я не могу хоть на дюйм ящик приподнять. Тут нужна богатырская сила, которой у меня никогда не было… Тогда я выпрямился, закрыл глаза. И постоял так несколько секунд. Ни о чем не думал, не просил у бога помощи. Просто вдруг поверил, что смогу это сделать. Нагнулся, крепко обхватил ручку, потянул ее вверх. И вытащил… Просто чудо…

— Ну вот как классно, — одобрил Разин. — Кстати, ты ведь сам знаешь, что сейчас в Москве оперативникам из конторы платят жалкие копейки. На что жить думаешь, когда вернешься? И вот спасительное решение: сразу иди в цирк на Цветном бульваре. Там тебя запишут в силовые акробаты. Сделаешь свой номер. Озолотишься с этим ящиком…

Разин даже не закончил фразы, когда начал тихо смеяться не поймешь над чем, он хотел остановиться и не мог, живот словно судорогой свело, он наклонился вперед, но это не помогло, смех душил его. Сидорин сидел рядом и смотрел на Разина, не понимая, что же в этой шутке смешного. Потом представил себя, одетого в облегающее серебряное трико с блестками, он в свете софитов выходит на арену и кланяется публике. Следом на повозке, запряженной осликом, вывозят огромный ржавый ящик с ручкой. Его сгружает четверо дюжих атлетов…

Сидорин подумал, что это вовсе не смешно, а, наоборот, — пошло и грустно. И начал смеяться, будто его щекотали. Он задыхался от смеха, смеялся и не мог остановиться.

Глава 35

Став серьезным, Разин сказал:

— Мы оставили на ферме не только свои пальцы. Там остался труп Эдварда Стрейта, две наших машины. Этим делом будет заниматься не только полиция штата. Слишком много трупов, — это юрисдикция ФБР.

— Эти ниточки их никуда не приведут, — покачал головой Сидорин. — В картотеке ФБР наших пальцев нет. Стрейт не брал с собой документы, его тоже нет в картотеках. Люмина куплена на полицейском аукционе в Нью-Йорке. Там выставляли машины злостных нарушителей движения, алиментщиков и прочих почтенных граждан. Документы оформили на одного наркомана, которому я подарил две сотни на земные удовольствия. Сейчас он вряд ли что-нибудь вспомнит.

— Ну, будем надеяться, что нам повезет.

— Знаешь, я был уверен, что если мы и найдем побрякушки, то не сегодня, и не в этой стране, — сказал Сидорин. — Я решил, что рассказы покойного Нэша — наполовину его фантазия. Он врал, чтобы выгадать время, тогда он бы смог бежать, прихватив наличные. Теперь пора разобраться с Ковачем. Он послал бригаду убийц в Новый Орлеан. Он не успокоится, пока мы живы.

— Возможно.

— Но что-то в этой истории выше моего понимания, — сказал Сидорин. — Зачем Сосновский пытался толкнуть драгоценности именно Моретти, будто он с другими богатыми людьми не был знаком. Когда его обманули, Сосновский пытался скрыть эту историю от Москвы. Хотя знал, что рано или поздно все откроется. Главное, почему Моретти вцепился в эти драгоценности, как черт в грешную душу? И похоронил все, что имел. Дом, бизнес, семью… Ради чего? Он неплохо жил, был упакован до конца дней. И вдруг такое дело…

— Как жил Моретти мы на самом деле не знаем, — ответил Разин. — Задание Сосновского было искать состоятельных покупателей. И он очень старался, чтобы у Москвы не было к нему серьезных претензий. Перед тем, как действовать, Сосновский разузнал о Моретти все, что мог. И кандидат ему понравился. В прошлом Моретти занимался ювелирным делом и хорошо понимал, сколько что стоит. Он был состоятельным человеком и, главное, мог получить у брата большой кредит. Сосновский это знал и предложил лучшее, что у него тогда было. Все вещи в единственном экземпляре, выполнены известными ювелирами. Но Сосновский не предполагал, что его обманут. А сам Моретти с первого взгляда влюбился в эти побрякушки, без памяти влюбился. Это чувство трудно сравнить с любовью к женщине, оно другое, — это болезненная страсть, которая съедает человека изнутри. Пропадает интерес ко всему… Живешь и не видишь ничего, кроме объекта вожделения. И думаешь: почему эти вещи до сих пор не мои?

— Ты встречал таких людей?

— Встречал, — кивнул Разин. — Они могут заложить дом, продать последнее, жить впроголодь, ходить в обносках, но не могут расстаться с тем, что составляет смысл их жизни. Моретти продал свои активы: стоматологическую клинику, заправку и два доходных дома на двадцать квартир каждый. Часть денег отдал. Но кредита Моретти не получил, — брат отказал ему в деньгах. Брат был убежден, что это слишком рискованный бизнес. Поэтому на следующую встречу Моретти пришел с бандитами, которых нанял, — и сорвал банк. Сосновский ничего не сообщил Москве, он знал, что такие ошибки не простят. Для начала его отзовут обратно, сунут его труп в автомобиль и устроят что-то вроде аварии. Он не хотел возвращаться, тянул время и надеялся на чудо…

— Ну, хорошо… А зачем тогда Моретти вернулся в Америку? Он должен был сидеть в Европе, пока все не успокоится.

— Моретти питался слухами. Видимо, однажды пришло известие, что Сосновский пропал. То ли его убили кредиторы, то ли погубили карты, то ли он удрал в Южную Америку. Так или иначе, его больше нет. Моретти перемещался по Европе и считал дни и часы до свидания со своими драгоценностями. Наверное, он сильно изменился за эти годы. Постарел, стал раздражительным. Трясся над каждым центом, часто скандалил с женой из-за того, что она не умеет экономить. Он ругал себя за то, что не вывез ценности из Америки, когда бежал. И считал дни, считал минуты, он ждал этого свидания. Ему казалось, что драгоценности тоже ждут его. Наконец он вернулся. Решив переждать, спрятался на той ферме. А дальше… Все, остановка.

— Ты ведь не можешь знать точно всего того, что сейчас рассказал, — Сидорин закурил сигарету.

— Да, ты прав, нюансы жизни Моретти мне не известны. Но я неплохо знал Сосновского. И, главное, у меня опыт в этих делах, я знаю людей. Когда я увидел Моретти в той комнате, где повсюду валялись таблетки, увидел его желтые погасшие глаза, обрюзгшую физиономию, я кое-что понял. Он ведь далеко не стар, но с трудом поднялся с кровати на дрожащих ногах и пересел на стул. На другом стуле стопкой лежали его вещи: линялые штаны и свитер с дырками. Достаточно взглянуть на эти тряпки, чтобы представить себе последние годы его жизни. Я бы назвал это историей бескорыстной любви…

* * *

Появился Казаков со спортивной сумкой, топором и лопатой, завернутой в хозяйственную бумагу. Разин с Сидориным съели по бутерброду, напились воды. Казаков присел рядом, он волновался, часто смотрел на часы.

— Скоро приедет наш человек, — сказал он. — Вот что… Мы не потащим камушки с собой, — слишком опасно. Полиция наверняка уже расставила посты на дорогах к большим городам. Выборочно досматривают машины. Спрячем все где-нибудь здесь. Через пару дней заберем.

— Тебе решать, — ответил Сидорин.

— Иди со мной, надо найти хорошее место, — Казаков поднялся. — Разин, останься здесь.

Место выбрали на крутом склоне холма, куда люди заходить не будут, можно сорваться вниз и сломать шею. Рядом серый вросший в землю валун, — трудно будет не найти тайник, когда они вернутся. Аккуратно сняли слой дерна, вырыли яму, опустили в нее металлический ящик, лишнюю землю сбросили вниз, дерн положили на место так, чтобы было ровно, распотрошили пачку сигарет, посыпали землю табаком, чтобы собаки или дикие животные не копались.

Поднялись наверх и стали тянуть спички, — кому первому копать могилу. Короткую спичку вытащил Разин. Тут уж особого места не искали, стало смеркаться, надо было торопиться. Разин поплевал на руки и начал, лишнюю землю на куске брезента таскали к склону и сваливали вниз. Кое-как все закончили, сбросили тело в яму, утоптали землю, сверху уложили квадратики дерна. Еще с утра по радио передавали, что пройдут дожди, значит, нет смысла стараться, дождь исправит то, что не доделали люди. Все оружие, которые было на руках, закопали отдельно, в зарослях кустов.

Казаков ждал своего человека возле дороги, когда появился фургон с логотипом электрической компании, он выскочил и замахал руками. В фургоне были пластиковые емкости с чистящим веществом на основе хлора. Этой жидкостью они облили белый пикап, уничтожая следы, потом столкнули его со склона в ручей. Все трое разделись до гола, помылись, надели свежую одежду, натянули комбинезоны и рабочие ботинки. Свою одежду сожгли.

* * *

Водитель, мужчина лет тридцати восьми, всю дорогу молчал. Это был Сергей Дегтярь, который должен был заниматься шифровкой донесений в Москву, но в Нью-Йорке появилось много новых возможностей для связи с Центром, поэтому Казаков решил использовать его в оперативной работе. Дегтярь выглядел колоритно, как старый битник: прямые длинные волосы, брюки с металлическими заклепками и видавшая виды кожанка со множеством карманов и молний. Хозяин фургона любил тяжелую музыку, но пассажиров не донимал, он давно вжился в образ знающего себе цену сурового молчаливого парня.

Еще в Пенсильвании навстречу то и дело попадались машины с проблесковыми маячками, вскоре стоявший на обочине сержант полиции в черной непромокаемой куртке и фуражке с золотистой бляхой, сделал отмашку, приказывая остановиться. Другой полицейский, держа наизготовку дробовик, встал в стороне. Сержант попросил водителя и пассажиров выйти, встать позади фургона, руки поднять и упереться ладонями в кузов.

Вчетвером они мокли под мелким дождиком и думали, что человек с дробовиком может двумя выстрелами уложить всю компанию. Сержан подошел к каждому, и быстро провел личный обыск, проводив ладонью по карманам и складкам одежды. Затем осмотрел кабину, заглянув под сиденья и в бардачок, достал и пробежал взглядом накладную, где было сказано, что бригада выполняла ремонт кабеля высокого напряжения. Через несколько минут он, потерявший интерес к фургону, сказал, что можно ехать дальше. Второй раз их остановили уже на границе штата, на этот раз выходить под дождь не заставляли, ограничились проверкой водительских прав и документов на машину.

До Нью-Йорка добирались каждый своей дорогой. Сидорина высадили в Филадельфии, за три квартала до вокзала, ему предстояло около двух часов ехать на вечернем экспрессе до Центрального вокзала Нью-Йорка, а там остановка автобуса, который будет тащиться до магазина «Ешь и экономь» в Бронксе, а оттуда три квартала до съемной квартиры, — мечты одинокого мужчины с туманным прошлым. Дом в Бронксе был огромным и запущенным, жильцы менялись, переезжая в более благополучные места, запомнить всех соседей по этому муравейнику было невозможно, — Сидорина такой вариант вполне устраивал.

Разина высадили в Нью-Джерси, неподалеку от перрона, где останавливались пригородные поезда, место напоминало какую-то подмосковную станцию, далекую, ожидающую лета и наплыва дачников. Тут не было зала ожидания, только пустая платформа, а рядом автомобильная парковка. Он дождался поезда, купил билет у кондуктора и через час с гаком прибыл на тот же вокзал, куда и Сидорин. Разин не брал такси, потому что водитель мог запомнить его, сел на автобус, сделал пересадку на другой автобус и вышел раньше на две остановки.

Глава 36

Следующие три дня Разин провел в той же квартире в Бруклине. Около полудня он садился в машину и ехал к железнодорожному мосту, по которому давно не ходили поезда, зато под его тенью жил своей жизнью блошиный рынок. Там торговали фаянсовыми фигурками, консервами, лампочками, попиленными пластинками, пожелтевшими книгами и детскими игрушками. Торговцы, разложив товар на газетах или пустых ящиках, стояли или сидели на корточках, болтали друг с другом или молчали. Сегодня, как обычно, Разин прошелся к дальнему концу рынка, закрыл за собой дверь уличного автомата и подождал пару минут, пока телефон не зазвонил.

— Привет, — сказал Казаков. — Что-то душа не на месте. Из-за ящика… Надо съездить туда прямо сегодня и его забрать. Вдвоем езжайте. Встреча в три на старом месте.

— Как вообще дела?

— Ну, бывали и хуже… Посмотри сегодняшние газеты, там все есть.

Разин покупал газеты каждый день, сейчас он добавил к обычному набору пару тощих журналов, которые плохо продавались, там печатали статьи об экономике и политике. Времени впереди было много, он вернулся, сварил кофе и принялся за чтение. В Нью-Йорк таймс новости о перестрелке в Пенсильвании с перовой полосы переехали вглубь газеты, на четвертой полосе поместили статью в триста строк и пару фотографий, сгруппированных внутри серой рамочки.

Следствие, которое вело ФБР совместно с полицией Пенсильвании, не стояло на месте. На дороге, ведущей к ферме и в самом доме, найдены тела с летальными огнестрельными ранениями. Сколько человек погибло в перестрелке, полиция не раскрыла. В полутора милях от дома на краю поля нашли сгоревший Джип Чироки, в нем еще один или несколько трупов, (точная цифра не названа). Местный шериф обмолвился, что тела оказались в таком состоянии, будто их привезли прямиком из крематория, — судебным экспертам придется повозиться.

Фэбээровцы и полиция скармливали репортерам версию о гангстерских разборках. Еще на первой пресс-конференции в полицейском управлении штата прозвучало одно имя — Фабио Моретти, серьезный человек, возглавлявший мафиозную группу, чья сила, власть и влияние большей частью остались в прошлом. Среди своих парней Фабио имел прозвище Ковбой, потому что любил ковбойские шляпы с широкими полями. Его труп лежал на дороге перед фермой, писали, что два года назад Фабио купил эту недвижимость у вдовы Майкла-молочника, погибшего в результате несчастного случая. Ферма — это просторный дом и тридцать пять акров плодородной земли.

Газетчики, пользуясь своими источниками информации, разнюхали, что Фабио хотел выгодно перепродать это хозяйство, когда цены поднимутся. Последние недели в доме жил его младший брат, коммерсант Даниэль Моретти, недавно вернувшийся из Европы. Моретти-младший не был судим, однако значился в полицейской картотеке. По версии следствия, группа неизвестных лиц захватила ферму и взяла в заложники младшего брата, чтобы выманить туда Фабио и расправиться с ним, — этот план сработал. Моретти старший с друзьями, вооружившись стрелковым оружием, приехал на ферму, попал в западню и был уничтожен снайперским огнем. Те, кто выжил, пытались организовать погоню, но удача им изменила.

На ближайших к ферме заправках были изъяты записи видеокамер, в фокус которых мог попасть белый пикап. Сутки машина стояла возле фермерского дома, но после перестрелки ее там не оказалось. В другой газете напечатали, что на записях государственных видеокамер, установленных на выезде из Скрантона, якобы засветился пикап белого цвета, он двигался по направлению к хайвею.

Однако записи другой камеры на развилке доказывают, что пикап проскочил поворот в сторону больших городов восточного побережья, он свернул на местную дорогу и пропал. На вторые сутки были обнаружены сломанные молодые деревца на проселке неподалеку от местной дороги, на мягком грунте следы протекторов Мишлен, аналогичные тем, что зафиксированы на ферме и в поле. Под холмом в густых зарослях кустов и молодых деревьев был обнаружен тот самый белый пикап, злоумышленники столкнули его вниз, рассчитывая, что поиски не зайдут так далеко, но они ошиблись.

По версии полиции, в лесу убийцы дожидались ночи, и ушли незамеченными на другой машине или попутках. Впрочем, на какой машине они уехали и куда направились, — пока неизвестно. Питсбургская газета вышла с объявлением, обещая премию в две тысячи долларов всем гражданам, кто поможет выйти на след убийц. Разин скомкал газеты, надел плащ и отправился к станции метро. Вскоре он оказался в закусочной в нижнем Манхэттене, взял кусок яблочного пирога и кофе, сел у витрины и стал смотреть на улицу.

* * *

Белый Додж Стратус остановился во втором ряду и посигналил, Разин доел пирог, вышел из закусочной и сел рядом с водителем. Сидорин казался задумчивым и грустным, на лице румянец, но не ровный, а какой-то нездоровый, красными пятнами, будто ему надавали пощечин. Глаза мутные, он долго молчал, потом громко включил музыку, будто боялся прослушки, придвинулся к Разину и сказал:

— Я не хотел никуда мотаться, но и отказаться было нельзя, — Сидорин прибавил звук магнитолы, а говорить стал еще тише. — Вот сейчас ехал и думал: что будет, если тайник окажется пустым? — он наклонился ближе и перешел на шепот. — Я слышал, что самые большие боссы в Москве знают, ну, что нам выпал джек-пот. В Ясенево в самом узком кругу состоялись посиделки, — без этого мы не умеем. А на генерала Булатова совершено покушение, у него нога сломана в голени, левая рука и все лицо в синяках. Но он уже прилетел сюда со своей свитой, лечение к черту бросил и примчался. Они ждут добычу, как ворон крови… А что, если там пусто? Господи…

Сидорин помолчал некоторое время и снова заговорил.

— Тогда поисками займутся другие люди. А с нами будут разбираться контрразведчики, которые сделают вывод: первыми у тайника побывали мы с тобой, не по своей инициативе, нам приказали, и все же… Они решат, что побрякушки мы же и присвоили, перепрятали их в надежное место. Версия вторая — тоже вероятная, достойная внимания: тайник могла обнаружить полиция и федералы, но в интересах следствия не сообщили прессе.

— Ну, хватит… Пока все это фантазии.

— Никаких фантазий, — покачал головой Сидорин. — Я перебираю все варианты. Если ящик пропадет, — Булатов начнет с нас. Его парни числятся советниками или референтами в российской миссии в ООН, а на самом деле работают в контрразведке… Эти мясники вывезут нас в какой-нибудь милый дом возле леса и снимут показания. Сначала попробуют по-хорошему. А потом, чтобы эти показания закрепить, чтобы убедиться, что мы не врем, допросят по-настоящему. Ну, ты ведь сам знаешь, как это делается… Ты умеешь терпеть боль? Жуткую дикую боль?

— Предположим, тайник пуст. Что ты предлагаешь?

В машине работал кондиционер, но Сидорину было жарко, он комкал в руке бумажную салфетку и вытирал испарину со лба.

— Нет предложений, я просто хочу жить. Железная коробка лежит в земле четвертые сутки. Этого времени хватило бы, чтобы любой из нас троих мог съездить туда и вернуться назад, не потревожив остальных. Теоретически это мог сделать я или ты. Мог и наш третий приятель. Не будем называть имена… Представь, ночью кому-то из нас не спалось. Ну, нормальный человек, у которого мозги на месте, просто заснуть не сможет, когда такое богатство валяется где-то в лесу. Приходи и бери. На доброй машине — около трех часов. Почему бы и не попробовать? Ты ведь тоже об этом думал?

— Брось… Куда я подамся с таким богатством? — ответил Разин. — Я не самый бедный человек. Никогда не мечтал о роскошной жизни во дворце под пальмами у синего моря. Кроме того, я не знаю, где вы закопали ящик.

— Ты говоришь, что не знаешь, — усмехнулся Сидорин. — А как было на самом деле? Ты мог тайком следить за тем, что мы делаем там, на склоне. Мы ведь долго возились. Если ящика нет, тяжело придется. Контрразведчики будут проверять по минутам каждый наш день, каждый шаг, каждое слово… Ты же понимаешь, что в конторе, когда дело касается денег, — никто никому не верит, особенно сейчас.

— Спрятать ящик — не моя идея, — сказал Разин. — За все отвечает тот, кто отдал приказ.

— Наверху решат, что Казаков поступил правильно… В этом смысле он чист — на обратной дороге фургон останавливала и досматривала полиция. Если бы ящик был с нами, все бы кончилось кровью или сроком в тюрьме строгого режима, которая хуже ада… Ладно, расслабься. Напрасно я начал. В Бронксе, где я сейчас живу, не очень уютно, публика пестрая, ночью трудно заснуть… Даже с пистолетом под подушкой.

— Может, мне за руль сесть?

— Нет, — покачал головой Сидорин. — За рулем я чувствую себя лучше.

Он выключил музыку, достал стальную фляжку, обтянутую лакированной змеиной кожей, и сделал глоток виски.

* * *

Еще не стемнело, когда они добрались до Скрантона, сделали крюк, чтобы не тащиться той же дорогой, хотя в этом не было особой надобности. На обочине двухрядной дороги в лесу стоял армейский грузовик с брезентовым верхом и белой звездой на дверце кабины. Водителя или пассажиров поблизости не было видно. Сидорин сбавил скорость и нахмурился, через четверть мили попались еще три грузовика с открытыми задними бортами. Несколько военных в плащ-палатках оливкового цвета забрались в кузов одного грузовика и опустили брезентовый полог. Грузовики, кажется, только приехали или наоборот, — готовы были тронуться в обратный путь.

— Национальная гвардия, — сказал Сидорин. — Интересно, что они тут забыли…

Проехали еще немного и свернули на грунтовку, почти незаметную. Сидорин сказал, что четыре дня назад он сидел за рулем пикапа, когда ехали сюда. Перед тем местом, где устроили стоянку, был неприметный поворот и лесная дорога. Если выйти и взять на юг, минут через двадцать можно добраться до склона холма, он спускается к большому валуну, света еще достаточно, чтобы все разглядеть без фонаря, если только не помешают парни из национальной гвардии, но в дождь они вряд ли станут шарить по лесу.

Для Разина в багажнике нашлась пара рабочих ботинок с тяжелой подметкой, дождевик из черной клеенки и раскладная саперная лопатка, Сидорин взял фонарь с длинной тяжелой рукояткой, похожий на полицейскую дубинку. Они пошли по проселку вглубь леса, но вскоре остановились, впереди стоял Джип Ренглер с местными номерами, кабина была пуста. Немного потоптались в стороне, в тени огромного клена, ожидая, не объявятся ли хозяева машины, — любопытно посмотреть, кто кроме них занимается самостоятельными поисками, но Сидорин решил не терять время, — скоро наступит вечер, к тому же дождь стал сильнее. Он сверился с компасом и свернул с грунтовки.

Они брели по мелколесью, натыкаясь на обломанные ветки молодых деревьев, значит, здесь уже кто-то побывал. Сидорин шел молча, останавливался, вслушиваясь в звуки, было тихо, только дождь шуршал. Пологий склон стал круче. Разин остановился, услышав за спиной близкие шорохи и голос:

— Эй, парни… Подождите.

Следом быстро шел мужчина лет тридцати пяти в бейсболке, желтой куртке и джинсах, не похожий на полицейского, кажется, человек обрадовался неожиданной встрече. Разин сунул руку под плащ и снял пистолет с предохранителя.

Мужчина подошел ближе и кивнул:

— Привет, парни, я заблудился. Зашел недалеко, но потерял ориентировку.

— Это твой джип на дороге? — спросил Сидорин.

Человек кивнул.

— Тогда, приятель, поворачивай назад. Дорогу не пропустишь, до машины ярдов сто с небольшим.

Мужчина уже хотел возвращаться, но передумал.

— Слушайте, я из питсбургской газеты, Стив Дорном. Пишу о тех страшных убийствах… Ну, вы ведь что-то читали или радио слышали?

Сидорин молча кивнул.

— Я парней из ФРР за милю узнаю, — продолжил Стив. — Вы ведь фэбээровцы? Только не говорите нет. Слушайте, мне нужна любая информация об этом деле. Ну, что вам стоит… На условиях анонимности… Ставлю хорошую выпивку. Мы могли бы поболтать в пивной, тут неподалеку…

— Мы знаем только то, что было в газетах, — сказал Разин. — И мы не из ФБР.

— Ну, конечно… Значит, вы тут в холодном лесу, в дождь просто воздухом дышите? Решили погулять. Бросьте… Дайте мне хоть пару свежих фактов.

— Мы сами по себе, — сказал Разин. — Мне попалось на глаза объявление в газете. Обещают большие деньги за помощь полиции. Вот мы и решили… Почему бы не погулять в лесу, вдруг удача улыбнется. Что-нибудь да найдем.

Стив хотел что-то ответить, но Сидорин уже оказался у него за спиной и с разворота ударил по затылку тяжелым фонариком. Когда газетный репортер упал, Сидорин присел на корточки, прижал пальцы к шее и, убедившись, что новый знакомый не отдал концы, пошарил по карманам. В бумажнике оказалось немного наличных, удостоверение личности и пропуск в редакцию питсбургской газеты. В отдельном кармашке фотография молодой женщины с младенцем. В руке Сидорина сам собой, будто из рукава вылез, — оказался раскладной нож с длинной перламутровой рукояткой. Минуту он о чем-то думал, глядя в землю и взвешивая шансы, наконец, вытащил из рукоятки широкое лезвие. Он распахнул куртку Стива, прикидывая, как прикончить его одним ударом и самому не испачкаться.

— Нет, — сказал Разин. — Стоп…

Сидорин поднял голову:

— Он нас запомнил. Если мы этого приятеля вот так оставим, наши фотороботы напечатают в газетах и раздадут всем полицейским и фэбээровцам. Он сам во всем виноват. Шел бы дальше…

— Нет, — шепотом повторил Разин. — Посмотри туда…

Сидорин встал, по-прежнему было тихо, но вокруг что-то изменилось. В том направлении, куда они шли, сразу в нескольких местах, в тесном пространстве между стволами деревьев, пробивался и гас странный голубоватый свет. Еще совсем слабый, он мелькал, пропадал, снова появлялся, но с каждой минутой становился ближе и ярче. Из низины вверх по склону, пока невидимая, медленно двигалась цепочка людей с фонариками. Где-то далеко в другой стороне был слышен собачий лай.

— Надо убираться, — прошептал Сидорин.

Он поднялся на ноги и зашагал обратно, складывая нож. Когда они выехали из леса, стало темно, Сидорин молча гнал машину и время от времени вздыхал, утешая себя мыслью, что попытку можно будет повторить через пару дней, когда полиция и национальная гвардия обшарят всю округу, ни черта не найдет и уберутся.

Глава 37

На следующий день Разин с утра обложился всеми газетами, что смог найти, сел на диван и взялся за чтение. Сообщали, что накануне утром на место, где ищут то ли самих убийц, то ли какие-то важные вещественные доказательства, прибыли все свободные от дежурства полицейские Пенсильвании. Длинной цепью они двинулись вдоль холмов, а затем спустились вниз к ручью, который весной наполнился влагой и превратился в бурную речку. Окружающая местность имела сложный рельеф, вокруг холмы и болотистые низины, где поиски затруднены, — поэтому прочесывание леса пока не дало результата.

Попалась еще одна любопытная заметка: неподалеку от места, где нашли белый пикап, на корреспондента питсбургской газеты Стива Дорнома напали неизвестные мужчины, которые якобы шарили по округе, стараясь найти нечто такое, что поможет получить обещанную газетой премию. Кто-то высказал версию, что драчуны были пьяны, это и спровоцировало потасовку. Сейчас сотрудник газеты находится дома, его жизни и здоровью ничто не угрожает, Разин вздохнул с облегчением и поощрил себя чашкой кофе.

Вечерние газеты снова переместили новость о перестрелке в Пенсильвании на первые полосы. Писали, что вчера во второй половине дня местность, где был найден пикап, на восточной части холма найдена свежая могила неизвестного мужчины, он получил ранение и без медицинской помощи, видимо, истек кровью и был похоронен сообщниками. Разин прикурил сигарету, вспоминая, как проверял карманы Гонзалеса, складки его брюк, ботинки, волосы на голове. Он не знал, что ищет, но понимал: любая мелочь может превратиться в важную улику, которая подтолкнет детективов в правильном направлении. Через минуту Гектора Гонзалеса, завернутого в одеяло, забросали землей, утрамбовали ее, сверху положили слой дерна. Могилу было трудно найти, но ее нашли, у следствия уже есть пикап, тело Гонзалеса и еще много чего…

Соседняя заметка, небольшая, всего в шесть коротких абзацев, заставила Разина зажмуриться, будто в глаза ударил свет летящего навстречу автомобиля. Этот свет был так близок, что столкновения уже не избежать… В заметке сообщали, что агенты ФРР наткнулись на железный ящик, он выглядит как небольшой туристический чемодан. Эта штука была закопана на склоне холма рядом с большим валуном. Внутри оказались женские ювелирные украшения, по всей видимости, очень дорогие. ФРБ не дает описания найденных вещей и их ориентировочной стоимости. Связана ли эта находка с делом братьев Моретти или нет, пока не неизвестно.

Разин поднялся и, заложив руки за спину, как заключенный на прогулке в тюремном дворике, стал ходить из комнаты в кухню и обратно, потом, когда стемнело, не зажигая света, долго сидел на диване и смотрел в окно на противоположный дом, тоже трехэтажный с высоким крыльцом, все окна почему-то были темными, будто там никто не жил.

* * *

Когда зазвонил мобильный телефон, Разин вздрогнул. Три гудка и отбой. Спустя минуту еще два гудка, звонил Игорь Казаков, значит, есть срочный разговор. Разин быстро оделся, вышел через заднюю дверь, прошмыгнул проулком между домами, оказался на темной узкой улице и направился к небольшому бакалейному магазину, который работал всю ночь напролет. Почему-то хотелось верить, что по дороге придут светлые мысли, но он ошибся. Неподалеку от магазина стояла телефонная будка, Разин вошел, плотно закрыл дверь и набрал номер.

— Ну что, не будем обмениваться новостями? — спросил Казаков. — Ты наверняка все знаешь.

— Да, вечерние газеты я видел, — ответил Разин.

— Невероятно, но факт. О том, что ящик обнаружили, наши особо важные персоны из Центра узнали еще утром. До того, как информация оказалась в газетах. Наверное, у них есть источник в том ведомстве, которое перерыло весь тот чертов холм… И еще десяток информаторов за компанию. Господи, я до сих пор не могу в это поверить.

— Значит, для нас все закончилось? — с надеждой спросил Разин. — Мы пакуем вещи и отправляемся по домам?

— Шутишь? Да, разбор полетов неизбежен. А потом все получат то, что заслужили. Но наверху решили отложить наше линчевание до лучших времен. Представь: нам по-прежнему доверяют. Мало того… Нам дают карт-бланш.

— Я должен что-то ответить?

— Не отвечай. Последнюю ночь я плохо спал. Наверное, у тебя нервы лучше.

Разин не чувствовал ни радости, ни печали, только удивление и растерянность. Он думал, что задание должно было закончиться на следующий день после событий на ферме, — такова естественная логика событий, других вариантов просто нет. ФБР и полиция взяла след, от них уже не оторвешься, возможно, всю компанию во главе с Казаковым задержат через неделю или чуть позже. Но время идет, и теперь, когда всех нужно вывезти из страны, начальство приказывает продолжать поиски, им дают карт-бланш… Все-таки дураки есть везде, особенно на высоких государственных должностях.

Он сказал первое, что пришло в голову:

— Значит, новоселье откладывается?

— Пожалуй, черт побери, — ответил Казаков. — Я долго ждал, еще подожду.

— Ты ведь понимаешь, что у нас совсем мало времени?

— Нужно торопиться. Ты вот что… Завтра приезжай в гостиницу, поболтаем. Не опаздывай.

* * *

Разин вернулся в квартиру, выпил пива, прилег на диван и закрыл глаза. Чтобы отвлечься, он старался думать о чем-то постороннем. Он давно хотел встретиться с Мартой, с женщиной, с которой жил во время последней командировки. В свое время московское начальство решило использовать Марту втемную, Разину устроили знакомство с интересной женщиной в дружеской компании, потом было несколько романтических свиданий. Разин, который в то время работал под именем Эрика Бергера, гражданина Западной Германии, продавца антиквариата, сделал этой милой женщине предложение и получил согласие. Они отдохнули десять дней в Мексике, дальше потекли дни и месяцы семейной жизни.

Он легко прошел инфильтрацию, получил американское гражданство. Счастливые молодожены купили хороший домик в Бруклине, он расширил торговлю. Марта работала медсестрой в больнице, Разин занимался своими делами, позже он продал лавку и открыл магазин, торговавший антиквариатом и драгоценностями, которые получал из Москвы по длинной цепочке через Европу. Чуть позже появился второй магазин, он специализировался на предметах интерьера, картинах, старинном фарфоре…

Потом Разин не по своей вине влез в ужасную историю, из которой чудом выбрался живым, был вынужден уехать, почти уверенный в том, что никогда не вернется сюда, в этот город, но вот он опять здесь. Марта живет по тому же адресу, она какое-то время была замужем, теперь снова одна. Хотелось зайти, посмотреть на нее, сказать что-то хорошее, но в Москве решили, что эта встреча нежелательна, кроме того, визит не имеет практического смысла и может обернуться неприятностями. Он поднялся с дивана, оказался на кухне, плеснул в стакан виски, разбавил напиток содовой, выпил и налил еще.

Глава 38

Зои появилась в доме собирателя редких книг на полчаса раньше назначенного срока. Особняк был построен в конце девятнадцатого века и, казалось, именно с этой целью: служить хранилищем редких экзотических книг. Викторианский стиль, две красные башенки наверху уживались с темными скандинавскими стропилами, вылезшими из постройки, будто дом, который разваливался от ветхости, поместили в клетку, чтобы укрепить и сохранить его для потомков. Зои открыта потайную дверь в заборе, совсем крошечную, согнувшись, нырнула в нее. Внутри была парочка молодых сосен и пара декоративных фонарей, дававших слишком мало света, Зои не сразу нашла крыльцо, поднялась на порог и повернула ключ в замке.

Поблуждав в полумраке, Зои позвала Кэтрин, но никто не отозвался. Наконец она нашла дверь с золотым вензельком, открыла ее без стука, навстречу из-за журнального столика поднялась Кэтрин, лицо было серое, уставшее. В шерстяном старомодном платье она напоминала свою маму. Пахло стеариновыми свечами и марципановым печеньем, будто здесь готовились к Рождеству. В просторной комнате стояли два дивана, кресло и телевизор, на кофейном столике вазочка с печеньем, бутылка коньяка и кофейник. Кэтрин одним взглядом оценила перемены, которые случилась с Зои, отвела взгляд и вздохнула, но не стала ни о чем спрашивать.

— Рада вас видеть, — сказала она. — Спасибо, что приехали. Садитесь, где удобно. За время, пока вас не было, кое-что произошло. Те люди, которые паслись в магазине, куда-то исчезли. Пару дней назад появились другие парни. Я не знаю, что случилось с теми… Пропал мужчина, такой благообразный, с сединой на висках, он иногда заглядывал в магазин и пил кофе. Его звали Константином. О нем я расскажу позже… Может быть, вы знаете, где он? Впрочем, все это уже неважно. Я устала, кажется, будто я трачу жизнь на что-то недостойное, на вещи, которые мне не нужны, которыми не хочется заниматься, но приходится. Понимаете?

Зои машинально кивнула.

— Мы немного запутались и заигрались, — сказала Кэтрин. — И даже забыли, что это не игра. Черт, я сама во всем запуталась, хочу вернуться в начало, в день первой встречи с Эриком Шварцем. Я знаю своего мужа под этим именем. Он красив, воспитан, он джентльмен. Но если поскрести это сусальное золото, под ним окажется грязь и ложь. Что-то скверное… Я продолжаю его любить, но… Но это уже другая любовь. Послушайте, я расскажу кое-что о нашем романе… Это недолго… Не бойтесь, здесь безопасно.

* * *

Кэтрин опустила жалюзи, зажгла парные лампы под матерчатыми абажурами, она молча походила по комнате, собираясь с мыслями, села к кофейному столику, за которым иногда собирались, пользуясь добротой хозяина, здешние книголюбы, и стала перекладывать из руки в руку серебряную зажигалку. Она начала говорить, но как-то монотонно, без настроения, будто эти слова она уже сотни раз повторила самой себе, устала от них, потом выложила свой рассказ близкой подруге, но не нашла сопереживания, и сама остыла к нему.

Она сказала, что замужем уже пятый год. Это брак по любви, она была увлечена красивым и весьма обеспеченным мужчиной, с которым познакомилась на вечеринке у общих знакомых. Любовь понесла ее, как река, — простите за пошлый образ — а она не хотела и не могла найти сил к сопротивлению. Они вместе кружились в вальсе Штрауса, открывая новую красоту жизни и ее гармонию, потом поженились, это было счастливое время познания друг друга. Она чувствовала себя юной и полной сил, а ведь еще недавно Кэтрин казалась себе едва ли не старомодной особой, для которой любовь давно кончилась, да и была ли та далекая прошлая любовь на самом деле — сейчас уже не поймешь…

Ей хотелось знать все о своем избраннике. Он тогда был консультантом одного из известных ювелирных домов и жил по документам некоего Эрика Шварца. Позже оказалось, что у него были и другие имена. Он рано овдовел, остался один и до встречи с Кэтрин не стремился к новым увлечениям. Еще перед свадьбой Эрик сказал, что некогда жил в Америке, работал на одну русскую контору, которая занималась продажами за границу антиквариата и ювелирных украшений, впрочем, не совсем законными. Расставание с этой конторой обернулось для Эрика большим скандалом, там не принято отпускать бывших сотрудников на вольные хлеба, но теперь по прошествии лет, все забыто и подробности не имеют значения и никому не интересны.

Он сказал, что, если звезды сойдутся неудачно, прошлое может настигнуть его и поведал пару волнительных историй из старой жизни, которые она толком даже не поняла, долго не могла успокоиться, но не стала донимать его вопросами. Тот разговор был единственной толикой полуправды, которую Эрик мог ей дать, заходить дальше, пересекать зыбкие границы он не хотел. Тогда она ответила, что вместе они справятся с любыми опасностями и вызовами судьбы, — это был необдуманный вывод, от сердца. Но если бы все повторилось, если бы снова состоялся тот разговор, она не отступила бы в сторону, она бы все равно осталась с ним. Жалеть не о чем, так случилось…

После нескольких месяцев совместной жизни Кэтрин убедилась, что муж на самом деле не принадлежит ни ей, ни самому себе. Между супругами с самого начала существовало нечто такое, чему нет точного названия, какая-то невидимая стена, точнее, такая поляна, а еще точнее — болото, границу которого нельзя пересечь, — иначе утонишь в нем. Чьи-то тени маячили за спиной Эрика, держали его за руку, всегда были рядом. Она поняла, что любовь мужа к уединению, это не просто особенность его нелюдимого характера, а страх перед прошлой жизнью, перед людьми, для которых он когда-то умер, но если он попробует повернуть свою судьбу иначе, то погибнет уже по-настоящему и, возможно, потянет за собой Кэтрин. Он все это видел и понимал, но не мог изменить.

Постепенно супружеский быт вошел в привычные берега, она научилась жизнь тихо, существовать в ближнем круге знакомых и немногочисленных родственников и не пускать в свое окружение новых людей.

* * *

Все изменилось в один день, как раз перед отъездом Эрика. Тогда в магазине было немноголюдно, Кэтрин в кабинете разбирала две посылки с новинками, поступившими с одной из международных книжных выставок. Она что-то читала, выписывала, когда в дверь постучал мужчина средних лет, импозантный, с сединой на висках, он носил синий плащ и хороший костюм, но не был похож на любителей чтения. Он вежливо представился Константином, бизнесменом из Германии, по-хозяйски снял плащ и бросил его на диван, а сам сел в кресло. Характерная примета — у него не было пальца на левой руке, кажется, безымянного.

Константин не тратил слов понапрасну, сказал, что этот разговор очень важен для Кэтрин и ее мужа, его бывших коллег и друзей. Константин неплохо знает мужа Кэтрин, точнее знавал его в прошлой жизни, тогда их можно было назвать товарищами по работе, чего уж там, почти друзьями… Дальнейший рассказ был наполнен правдой и вымыслом, Кэтрин почти точно знала, где рассказчик пускает в ход фантазию, а где говорит правду. Но она могла ошибаться, на самом деле в этой истории все настолько запутано, что трудно точно определить, где правда, а где ложь.

— Холодная война позади, — сказал он, — теперь будущее Европы и мира не омрачат экспонаты со свалок истории. Но некоторые дела остались незаконченными, надо все уладить… Довести до логического конца, — без этого никак. А Ваш муж может оказать помощь, что-то подсказать, дать совет.

Он сказал, что Эрик, — гражданин России, его настоящее имя Алексей, он работал на Москву, занимался перепродажей в Соединенных Штатах ценных ювелирных изделий и немало сделал для пополнения казны КГБ. Так вот, командировка продолжалась бы еще долго, но жена Алексея, оставшаяся в Москве, погибла при весьма трагических обстоятельствах. Константин не хотел останавливаться на ужасающих подробностях той истории, сообщил лишь некоторые нюансы. Два уголовника насиловали жену Алексея, а потом убили. Это продолжалось несколько дней, а его коллеги, которые были в курсе той истории, не стали вмешиваться, решили не пачкаться, сделали вид, что ничего не знают. Женщина погибла…

Алексей был отозван в Москву, он был в ужасном физическом и психологическом состоянии, неделю-другую известные столичные психиатры боролись за его жизнь и душевное здоровье. Так вот, можно сказать, что Алексей стараниями медиков сохранил умственные и физические способности, которым бог его не обидел, — так записано в его досье, но на самом деле все обстояло не так хорошо, его подержали несколько месяцев в профильном санатории и выпустили в нестабильном состоянии…

Тогда все могло закончиться благополучно, но Алексей вдруг бежал из России, прихватив с собой деньги и комплект документов, и начал с чистого листа в Голландии, где с его квалификацией было легко устроиться на работу. Бывшие коллеги готовы хоть сейчас оставить Алексея в покое, навсегда забыть о его существовании, хотя для разведки это нелегкое решение. Взамен он должен помочь в возвращении в Россию партии антиквариата, которая застряла где-то в Америке. Вот и все дело, не слишком хлопотное, но и не легкое. Об этом разговоре Кэтрин не должна никому говорить, иначе у ее мужа будут новые неприятности, а ему разгрести бы те, что уже есть.

* * *

О встрече и разговоре с Константином она ничего не сказала мужу, потому что для себя уже все решила. Через несколько дней произошло то, чего она ожидала. Эрик пригласил ее в ресторан пообедать и предложил уехать, нет, не уехать, а прямом смысле слова прямо сей момент бежать из Амстердама, толком ничего не объяснив. Кэтрин твердо ответила, что не поедет за границу, она не может бросить работу, свой дом, потому что это глупо, низко и смешно бегать по миру от каких-то искателей сокровищ, которые при ближайшей проверке окажутся не совсем адекватными бродягами.

Кэтрин допила кофе и замолчала, потом наполнила рюмки.

— Выпьем, чтобы страхи всегда оставались маленькими, игрушечными, — сказала она. — А добрые надежды большими, настоящими.

Кэтрин выпила рюмку до дна, Зои пригубила и вытерла губы салфеткой.

— Мы не знаем, говорил ли тот русский правду, — сказала Зои. — Или привирал. И где в его рассказе эта самая правда, а где вымысел… Я знакома с ваши мужем. Мы виделись всего несколько раз, но могу сказать, что тебе повезло. Такие мужчины встречаются не часто, уж поверь. Он не молодой человек, но, возможно, ты была его первой настоящей любовью. Мне так показалось…

— Возможно, — кивнула Кэтрин. — Но что с того? Представь, что я ношусь вместе с ним по миру, спасаясь от каких-то психопатов. Это смешно или грустно?

Некоторое время они ели печенье и смотрели телевизор.

— Что с тобой случилось? — спросила Кэтрин. — Эти синяки на руках… Ты ходила к врачу?

— Пьяные подростки на улице… Ерунда. Кажется, их не пустили в какое-то злачное место, и они немного перевозбудились.

Кэтрин откинулась на спинку дивана и сделала глоток коньяка:

— Слушай, ты мне нравишься. Хотя я старше тебя и, наверное, больше в жизни видела. Но ты тащилась сюда… Денег, наверное, потратила целую кучу. Давай начистоту, как женщина с женщиной. Это будет правильно. Предположим, что в этот раз мой милый муж приложит все силы и найдет то, что от него требуют. Ювелирные украшения, антиквариат… Целую тонну золота. И ему в знак благодарности дадут медаль, типа, заслуженный поисковик драгоценных металлов и выпишут вольную. Он вернется сюда, и снова потечет мирная жизнь, почти незаметная, тихая, как лесной ручей. Пока однажды к нему не явится еще какой-нибудь чекист и скажет, что нужна помощь. И что мне тогда делать?

— Я не знаю.

— Он снова будет бегать от своих друзей. Наконец те его поймают и убьют. Все именно так и кончится. Послушай, тот мужчина Константин — вполне адекватный дядька. Он убеждал меня, что мой муж будет занят пару месяцев, а потом вернется с отличной премией и подарит мне Бентли. Мы поговорили, а когда он уходил, вдруг остановился уже в дверях, стал серьезным и сказал: мой совет — не связывайте жизнь с этим человеком, вы будете страдать и мучиться весь остаток жизни… Попросил прощения за горькие слова и ушел.

* * *

Кэтрин поднялась и стала ходить взад-вперед, от столика к телевизору, она сказала, что во время замужества ей не хватало Франции, теплого моря, субботних обедов в ресторанах. Конечно, и тут есть хорошие места, где можно вкусно поесть. Есть пляжи… Но Эрик или Алексей, — черт знает, как его теперь называть, — повторял, что он обожает семейную кухню. Он говорил: лучше остаться дома и насладиться обществом друг друга, жить, как добровольные затворники…

По праздникам они ходили в гости, никуда не ездили, потому что перед любой поездкой у Эрика появлялись срочные дела, встречи с ювелирами, незнакомыми покупателями, — будто с приобретением дорогой безделушки нельзя подождать день-другой. Единственной нитью, которая связывала Кэтрин с реальной жизнью и заряжала оптимизмом, оставалась работа.

Европа плохое место, чтобы здесь прятаться. Наверное, они с Эриком должны были с самого начала уехать, куда его враги не дотянулись бы, но Кэтрин слишком дорожила своим магазином, она любила Амстердам и с трудом заводила новые привычки, но не это главное. По правде, у них никогда не было столько денег, чтобы до конца дней прятаться от русских. В новой жизни им бы пришлось менять документы, переезжать с места на место, нести массу других незапланированных расходов…

Но вот случилось то, чего они боялись. Эрик обнаружил слежку за собой, его телефоны слушали, все могло кончиться очень быстро, поэтому он поговорил с женой и уехал, Кэтрин не захотела бежать вместе с ним. Тогда она считала, что в европейском городе законопослушному человеку опасность не угрожает, ей не хотелось оказаться в унизительном положение напуганной беглянки, которую трясет от мифических надуманных страхов.

Кэтрин взяла рюмку, медленно выпила и закрыла глаза от удовольствия.

— Наверное, я не так романтична, чтобы вести жизнь героини авантюрного романа, — сказала она. — Я сто раз все передумала, тысячу раз все взвесила. Возможно, я никогда не любила его по-настоящему.

Она поднялась, подошла к камину, на полке лежал незапечатанный конверт без марки и без адреса.

— Вот письмо. Передайте его Эрику. И сами прочитайте, если хотите. Вы рисковали, проделали длинный и трудный путь, теперь вы не чужой человек. Вы имеете право знать все или почти все… Впрочем, все мои мысли вы уже слышали. Там нет ничего нового… Хотя, одна мысль осталось несказанной. Она витает в воздухе, она рядом… Мысль эта в том, что Эрик обманул меня. Он был обязал сказать мне всю правду с самого начала. Кто он, откуда, какие обстоятельства привели его в Амстердам… Да, в ту пору за ним никто не охотился, он никому не был нужен кроме меня, но ситуация изменилась. Его отчасти можно понять, тогда он боялся моего отказа, не хотел меня терять. И все-таки поступил как эгоистичный ребенок…

— Прощайте, — Зои поднялась. — Простите, что я вторглась в вашу жизнь.

— Послушайте, а вы как поступили бы на моем месте?

— Я бы дралась до последнего. Если бы я его любила, я бы не отдала его никому.

Через минуту комната опустела, Кэтрин выключила телевизор, не раздеваясь, легла на диван и тут же заснула.

Глава 39

Оставив машину в четверти мили от мотеля, Разин остаток пути прошел пешком. Он миновал пустырь, на котором доживал последние дни магазин, назначенный под снос. Вскоре стал виден мотель «Голубой прибой» — пара двухэтажных корпусов, похожих на коробки из-под ботинок. На втором этаже по всему периметру мотеля проходили открытые балконы, внизу между корпусами оборудовали автомобильную стоянку, сейчас почти пустую, у стены под козырьком поставили автоматы с сигаретами, чипсами и жвачкой.

Разин остановился и пошарил в карманах, набирая мелочь на сигареты. Мотель ему нравился, место тихое, зимой заведение пустует и оживает весной и летом. Из темноты появился плотный мужчина, на голове бейсболка, длинные волосы спрятаны под куртку. Сегодня Сергей Дегтярь был похож не на рокера, а на застигнутого непогодой водителя грузовика, которому надоело ночевать на лежанке в кабине, и он решил устроить себе праздник: немного выпить и выспаться на широкой мягкой кровати.

— Ты чего тут? — спросил Разин.

— Да так… Сказали покурить на воздухе. Поднимайся, они в двадцать шестом. В соседних номерах никто нет. Из персонала только дежурный в конторке на первом этаже.

Разин купил в автомате пачку сигарет, поднялся наверх по внутренней лестнице, остановился перед двадцать шестым номером и постучал. Комната оказалась просторной и чистой, тут были два кресла, широкая кровать с пружинным матрасом и письменный стол. На нем ведро со льдом, банки содовой, чипсы, большая бутылка виски и бумажные стаканчики. Сидорин полулежал на кровати и смотрел телевизор.

— Ну, все в сборе, — сказал Казаков. — Сегодня мы ни слова не скажем о том, что произошло, об этом ящике и прочих чудесах. Да, в той железной коробке были очаровательные безделушки. Но в денежном выражении это лишь относительно небольшая часть того, что ждет нас впереди. Настоящий джек пот еще не разыгрывали. Мы перевернем эту темную страницу, потому что теперь на кону главный приз.

Полосками клейкой ленты он прикрепил к стене карту Куинса и встал перед ней, как полководец перед решающей битвой. Утром он сбрил бородку и усы, отправил в мусорную корзину очки с простыми стеклами, и теперь выглядел помолодевшим. Разин бросил в пустой стаканчик пару кубиков льда, плеснул виски, сел в кресло, но сразу поднялся, опустил жалюзи на окне и вернулся к своему месту.

— Я без раскачки, сразу по делу, — сказал Казаков. — Про Джона Ковача мы много чего слышали. Что есть такой коммерсант, он дает деньги в рост, организует подпольные карточные игры, приторговывает дурью. Тем не менее, Ковач не в тюрьме, а на воле. Значит, он чист перед законом. Впрочем, это нас не касается. Нам важно вот что. Он поддерживал хорошие отношения с Сосновским перед тем, как тот исчез вместе с безделушками и деньгами. Настораживает, что люди Ковача знают много такого, чего им знать не полагается. Например, им известно, в какой день и час в Новый Орлеан прибыл вот этот господин, который сейчас дегустирует виски, — он кивнул на Разина. — По словам одного старикашки, ныне покойного, который встретился в Новом Орлеане, Ковач нанял много людей, чтобы поймать нашего человека, поговорить с ним, а потом скормить крокодилам. Сейчас мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть это заявление. Старикашку переехала машина… И все вопросы повисли в воздухе.

Казаков прервал рассказ и сказал, что передает слово Сидорину, поскольку именно он по приезде в Нью-Йорк занимался господином Ковачем. Сидорин взял папку, валявшуюся на кровати, встал и шагнул к карте на стене.

— Итак, с нашем героем пора познакомиться поближе.

Сидорин вынул из папки четыре крупные черно-белые фотографии мужчины лет сорока пяти с густыми вьющимися волосами, темными выразительными глазами, крупным носом и тяжелой челюстью.

— Вот он, наш герой, — сказал Сидорин. — Шесть футов роста и двести двадцать фунтов живого веса. Этот флажок, нарисованный на карте, — штаб-квартира Ковача. Тихая улица в Куинсе. Двухэтажный дом, вроде нашего мотеля, только поменьше, и внешних балконов нет. На первом этаже агентство по продаже недвижимости и ломбард. Оба заведения принадлежат Ковачу, — но по бумагам там другие хозяева. В его контору вход отдельный, между ломбардом и агентством по недвижимости есть дверь. Входишь и попадаешь в предбанник: турникет, за ним стол, за которым сидит большой парень с дробовиком. Он спрашивает, к кому вы направляетесь? Если все нормально, гость поднимается по лестнице на второй этаж и упирается в другую металлическую дверь. На стене камера, за дверью еще пара охранников. Резиденция Ковача стоит в глубине двора. Перед ней доходный дом, квартирки, которые сдают внаем.

Сидорин вынул из папки пару фотографий, — дом, в котором обосновался Ковач, выглядел небогатым, давно не знавшим ремонта, на втором этаже во всех окнах жалюзи опущены, наверное, обитатели не любят дневного света или боятся снайперов.

— Вокруг Ковача всегда люди, человек пять, — продолжил Сидорин. — Это даже не охрана, а его компаньоны. Ходят, ездят на какие-то встречи, торчат в его кабинете, ужинают в албанских ресторанах, что-то обсуждают. У Ковача дом в Бруклине. Двухэтажный частный дом недалеко от ботанического сада. На ночь там, помимо его подружки, остаются три-четыре охранника, плюс пара собак. Охрана вооружена и, если что, будет стрелять без раздумий. Можно разработать план, расписать, как лучше отодвинуть его друзей, уединиться с Ковачем в укромном месте и задать ему несколько вопросов, однако все варианты, которые я старался придумать, связаны с насилием. Нам понадобится больше сил, больше оружия. Все это можно устроить, но могут быть случайные жертвы, а мы и так уже… И еще одно: разговор с Ковачем может нас разочаровать — в этом главная проблема. Возможно, он ни черта не знает. А то, что знает, давно протухло. Только представьте: мы похищаем Ковача, а он ничего не знает…

* * *

Сидорин сел на письменный стол, свесил ноги, сделал глоток из стаканчика и сказал.

— Но я подумал, что можно подойти к вопросу не в лоб, а обходным путем. С того дня, когда мы в Новом Орлеане чуть не превратились в корм для крокодилов, наши помощники из Нью-Йорка взяли под наблюдение Джона Кавача и его людей, накопилась информация. И вот вывод: на кой черт нам этот Ковач, к которому так трудно подобраться? Может быть, мы пощупаем какого-то парня из его свиты? Подходящий кандидат — некий Зоран Тачи, он этнический албанец, последние тридцать лет живет в Нью-Йорке. Когда-то он женился первый раз, взял фамилию супруги — Стивенс, но для друзей он остался тем же Зораном Тачи, башковитым парнем, который даст сто очков форы любому еврею. Они с Ковачем почти как братья. Не сомневаюсь: Зоран знает столько же, сколько его хозяин, даже больше. Он отвечает за бухгалтерию бизнеса и общие вопросы. Подобраться к Зорану не так уж сложно.

Сидорин показал пару фотографий благообразного господина лет пятидесяти пяти. Орлиный нос, седые вьющиеся волосы, внимательные темные глаза. Зоран носил шляпу с темной лентой, серое пальто и очки в пластиковой оправе.

— Он семьянин, трое детей. Две девочки от первого брака и мальчик от второго. Все они выросли и разъехались. Варианты с похищением детей и шантажом я не рассматривал, это может привести к большой крови, которая нам не нужна. Зоран по-прежнему живет в Куинсе со своей супругой, ровесницей. Он всегда придерживается собственного расписания. Каждый день он делает то же, что делал днем раньше. И в той же последовательности. В девять утра он приезжает в офис и работает в своем кабинете до полудня. В двенадцать ему приносят ланч. В час он ложиться на диван и отдыхает один час. Встает, пьет кофе и остаток дня проводит вместе с хозяином, ездит с ним, советы дает и так далее. Ночные рестораны и посиделки он не любит, потому что пьет мало, не курит и жене не изменяет. Что очень подозрительно.

— В каком смысле подозрительно? — спроси Разин.

— Я хотел сказать — старомодно. Так вот, этого Зорана Тачи мы похитим. В понедельник утром по дороге на работу. Прямо на улице из его же машины. Точнее, похитят его мои знакомые из Филадельфии. В свое время я давал им денег взаймы, а сейчас предложил все списать и хорошо заработать.

— Кто они? — спросил Разин.

— Обычные парни. Им около тридцати, есть опыт в таких делах. Они побывали в тюрьме за разбой, кражи, вымогательство и прочие глупости. Но сейчас поумнели и повзрослели, короче, они согласились помочь. Рыженький — это Мартин, он выше ростом. Второй Питер, он покрепче. Они с детства еще дружат… Питер у них за старшего, еще с ними будет брат Питера по имени Генри. Ему шестнадцать, есть водительские права, — это важно.

* * *

Разин подумал, что Сидорин и Казаков уже сто раз все обсудили, решили и никаких изменений в намеченном плане делать не будут.

— Эти парни сами по себе или в какой-то команде? — спросил Разин.

— Сами по себе, работают только на свой карман.

— И они нам очень нужны? Без них никак?

— Для дела кроме нас требуются еще три человека. Тут есть выбор. Мы можем работать с моими знакомыми или получить в помощь кого-то из нелегалов. Первый вариант мне больше нравится. Он относительно безопасный. Второй вариант хуже. Нелегалы — это люди, которые тут давно осели, они таскают за собой хвост собственных проблем, все свое прошлое, а на этом хвосте могут сидеть фэбээровцы. Наша команда — свежие люди, на которых у ФБР ничего нет. Надо, чтобы и дальше так оставалось. Нанимая пару бывших уголовников, мы ничем не рискуем, у нас нет ответственности перед Питером, его младшим братом и его другом. Если кого-то из них подстрелят или еще что, — это не наша проблема. Теперь по деньгам… Питер просил двадцать пять штук, мы остановились на двадцати. Это разумная цена за такое дело. Половина вперед, остальное после…

— Ну, хорошо, — сказал Разин. — Чужие люди — даже лучше.

— Сценарий такой, — Сидорин потер ладони. — В восемь двадцать Зоран Тачи садится в свой Плимут девяносто первого года и отправляется на работу. Вот здесь у него дом, а вот так он едет до работы.

Сидорин встал перед картой, нарисовал еще один флажок и провел ломаную линию вдоль улиц.

— Это самый короткий маршрут. На этот перекресток Зоран пребывает в восемь тридцать пять, плюс-минус пара минут. Он выбирает крайний правый ряд и ждет зеленого света, чтобы повернуть. Тут мы берем его в коробочку. Наши машины будут спереди и сзади его Плимута. На расстоянии пару футов, чтобы он, даже если вдруг почувствует опасность, никуда не сбежал. Когда машины в правом ряду остановятся на красный, Питер и его парни подъедут к Плимуту, вытащат Зорана, посадят его к себе и поедут дальше. Водительское место в Плимуте займет мальчишка, брат Питера. На все эти манипуляции уйдет секунд пятнадцать. Никто из окружающих даже не поймет, что происходит. И наш герой тоже ничего не поймет, пока не окажется в чужой машине. Мы будем все видеть и контролировать, связь с Питером через коротковолновую рацию.

Разин кивнул головой и сказал:

— А если очереди на поворот вовсе не будет, или Зоран успеет повернуть на зеленый? Вдруг мы не сможем его заблокировать?

— Вопрос на сто долларов. В это время в этом месте очередь в правом ряду есть всегда. Но если Зоран проскочит на зеленый, мы следуем за ним до вот этого поворота. Вот он, здесь. Такой же точно расклад. Блокируем машину, парни вытаскивают Зорана… И привет. Конечно, может так сложиться, что и на втором перекрестке нам не повезет. Очереди не будет, он опять успеет повернуть… Такого не бывает, но предположим, что бывает. В этом случае мы, переносим представление на следующий день. У нас есть пара дней в запасе.

— Мне не очень нравится, что все события будут происходить средь бела дня на глазах честных граждан, — сказал Разин. — Можно этот же трюк проделать вечером, когда Зоран возвращается домой?

— Вечером Ковач может потащить его в ресторан, они проторчат там полуночи. Его маршруты вечером редко совпадают. Мы можем следовать за ним, чтобы прихватить в темноте. Но Зоран не дурак, он может заметить машины, которые едут следом, и пожалуется Джону Ковачу. Нет, утро — лучшее время. Весь расчет на то, что народ едет на работу и ни о чем другом не думает. Людям нет дела, если из машины в машину пересадят какого-то человека в шляпе. Ну что тут криминального? Что тут странного? Увидел и забыл.

— Зоран ходит с пушкой?

— Вряд ли, — Сидорин пожал плечами.

— Куда мы направляемся после?

— В одно тихое место, к океану. Это минут сорок. Если Зоран окажется честным человеком, если не станет врать, мы его отпустим и вернем машину. Он не рискнет рассказать Ковачу о том, что произошло.

— Скажи: откуда все эти подробности жизни Зорана Тачи и Ковача? — спросил Разин.

Сидорин вопросительно взглянул на Казакова, тот подумал и кивнул, мол, можешь сказать.

— Подробности быта Зорана Тачи и его распорядок дня мы выяснили через одного парнишку, посыльного, — сказал Сидорин. — Он работает в офисе, его частенько гоняют на почту или в магазины. Приносит с почты все, что приходит: посылки, письма, пакеты. Если это обычные товары, купленные через посылочные каталоги, их бросают у охранника внизу. Туалетная бумага, чистящие средства, бумажные полотенца, много всего… Если это заказное срочное письмо, парня пускают наверх, его все хорошо знают. Зоран Тачи частенько болтает с этим парнишкой.

— А фото откуда?

— Они сделаны одним американцем, нашим источником. Он фотограф, сотрудничает с парочкой журналов для домохозяек. Еще один парень снял квартиру в одноэтажном доме, которой напротив офиса Ковача. Наш человек осторожно подглядывал за Ковачем и Зораном Тачи и выяснил подробности их быта, все, что требуется.

— А эти твои парни, ну, Питер и его друг, на них взглянуть можно?

— Чего на них смотреть? — ответил Сидорин. — Обычные уголовники. Ладно, взглянешь. Надо только позвонить. Если они еще не нанюхались клея, мы встретимся.

Сидорин достал мобильный телефон, набрал номер и долго ждал. Наконец на другом конце провода ответили, Сидорин открыл дверь и отправился на балкон. Казаков снял со стены карту, сложил ее и отдал Разину.

— Съезди завтра на оба перекрестка. Но начни с дома Зорана. Поймешь, что наш вариант вполне годный. Мы с Сидориным блокируем Плимут, ты будешь наблюдать, как проходит представление и вмешаешься в крайнем случае. И еще: завтра купи новую машину. Проверь мотор и все остальное…

Дверь приоткрылась, Сидорин заглянул в комнату:

— Они не могут, — сказал Сидорин. — К ним только что девушки пришли.

Он подошел к Разину и сказал:

— Утром приходи прямо сюда. Я все устрою.

Разин попрощался, надел куртку и ушел.

Глава 40

В субботу в десять утра Разин снова оказался в двадцать шестом номере мотеля «Голубой прибой». Сидорин сидел в кресле перед телевизором и пил кофе. Он взял трубку мобильного телефона, набрал номер и сказал два слова.

— Наши мальчики уже выспались и теперь хотят знать, можно ли получить аванс. Подождем минуту… Они приберутся у себя.

— Они в мотеле? — спросил Разин.

— Я снял им два номера, парни будут под моим присмотром, пока с Зораном не закончим. Не могу их бросить, иначе они устроят тут такой кипеш, что тошно станет, а нам надо, чтобы к понедельнику вся команда была в хорошей спортивной форме.

— Какая у них машина?

— Пока не знаю, — пожал плечами Сидорин. — Они договорились тут с одним дилером. Хотят взять крутую спортивную тачку. Кажется, Комаро семьдесят пятого года. Но это для души, для развлечений. Наверное, работать они будут на другой машине… Завтра вечером присмотрят что-то подходящее, а ночью угонят.

Они вышли из номера, крайняя дверь в самом конце балкона была приоткрыта, Сидорин постучал и распахнул ее, в номере еще с вчерашнего вечера были включены все осветительные приборы, на всю катушку работал кондиционер, пахло кислым пивом и какой-то химией. Кровать была смята, поверх одеяла на животе, утопив лицо в подушке, лежал парнишка в трусах и майке, где-то лилась вода, в кресле сидел молодой мужчина в желтой футболке, он поприветствовал гостей взмахом руки.

— Это Питер, — сказал Сидорин и кивнул на парня. — А на кровати Генри. Он еще спит?

— Чего ему делать, — кивнул Питер.

В этот момент парнишка проснулся, сел на кровати, посмотрел на Сидорина и Разина и сказал «привет». У него были голубые глаза и вьющиеся русые волосы, он потянулся к пачке сигарет, но старший брат шлепнул его по руке, тогда Генри забрался под одеяло, пытаясь снова заснуть.

— Мартин в душе? — спросил Сидорин.

— Да, сейчас выйдет, — сказал Питер. — Пиво в холодильнике, берите, у нас большой запас. Садитесь, где удобно. Вон еще кресло.

Разин отказался от пива и сел на стул, Питер ему не понравился. Сидорин встал у двери. Вскоре из ванной вышел долговязый мужчина в банном халате с полотенцем на голове, это был Энтони. Он поздоровался и снял с головы полотенце, у него были рыжие волосы, яркие, казалось, что они подкрашены. Он спросил, можно ли сейчас получить аванс, Сидорин положил на тумбочку пачку наличных, стянутую резинкой. Мартин сел на стул и стал считать деньги, раскладывая двадцатидолларовые купюры стопками по тысяче. Закончив с этим, он убрал деньги в бумажный пакет из-под гамбургеров, спрятал его под матрас, достал из холодильника бутылку Столичной, разлил водку по стаканчикам и предложил выпить за успех мероприятия.

* * *

Через полчаса Разин, немного хмельной, взял такси и отправился на окраину Нью-Йорка по адресу торговца подержанными автомобилями, который дал Сидорин. На стоянке у конторы выстроилось десятка три машин, к лобовым стеклам были приклеены бумажки с годом выпуска, пробегом и ценой. Разин не успел осмотреться, как появился упитанный белый господин лет сорока в кожаной куртке и тренировочных брюках с тремя белыми полосками на штанинах. После минутного общения выяснилось, что Сережа, хозяин этого заведения, за пятнадцать лет жизни в Америке забыл русский язык, но английский еще не выучил.

Сережа был приветлив и улыбался, он не распознал в утреннем посетителе своего соотечественника, решив, что перед ним зажиточный немец. Без долгих объяснений он понял, какой нужен автомобиль, повел Разина в дальний конец стоянки и кивнул на черный Форд Таурус с двухлитровым двигателем в двести сорок лошадей. Цена была довольно высокой для пятилетней машины, но Разин не стал торговаться. Они прошли в контору, где он выложил наличные и водительские права на имя жителя Нью-Йорка Джозефа Костелло, а молодая женщина, которую хозяин заведения называл Танечкой, за десять минут она оформила все бумаги.

Разин съездил к дому Зорана Тачи, одноэтажному с мезонином и большим гаражом. Затем завернул в спортивный магазин и купил секундомер, тяжелый, со стальным корпусом, похожий на старинные серебряные часы, а потом доехал до перекрестка, где утром в понедельник предстояла работа, и отметил, что стоянка на этом отрезке улицы, и справа, и слева, — запрещена, но есть две небольшие парковки, одна напротив другой. Он поставил Таурас у закусочной и решил, что сможет позавтракать, наблюдая за перекрестком. Свободных мест у окна не оказалось, пришлось ждать. Наконец он получил место с видом на перекресток, покопался в меню и выбрал омлет с грибами и помидорами, а на сладкое блины с кленовым сиропом.

Разин вытащил секундомер и включил его, когда загорелся красный свет. Поток машин остановился на 50-й секунде, три секунды горел желтый свет и тридцать секунд зеленый. На красный свет правый поворот был запрещен. Сидорин прав, чтобы вытащить человека из одной машины и пересадить в другую, может потребоваться секунд пятнадцать или чуть больше. Затем машина похитителей в левом ряду поедет дальше, а машина под управлением младшего брата Питера, свернет направо.

Разин несколько раз повторил свои опыты и убедился, что хронометраж верный, а интервалы движения остаются неизменными. Перекресток находился на открытом месте, он доступен обзору с разных точек, но есть утешительный бонус: государственных камер на перекрестке нет, их также нет на паркингах.

Если случиться какой-то непредусмотренный инцидент, но что может случиться, заранее не придумаешь, Разину надо быстро и тихо разобраться с этим вопросом. Лучшее место для стоянки — напротив закусочной, возле почты. Закончив завтрак, он, чтобы не дожидаться официантки, оставил деньги на столе и ушел.

* * *

До другого перекрестка, который Разин про себя окрестил запасным, он добрался за девять минут. Если ничего не получится в первом месте, ему надо ехать сюда, по дороге обойти машину Зорана Тачи, и выиграть немного времени, чтобы припарковаться. На этой стороне улицы три одноэтажных магазинчика и парковка. Утром, когда домохозяйки еще не проснулись, здесь будут свободные места. Разин вытащил секундомер и стал наблюдать за светофором и потоком машин, закончив с этим, он поехал туда, где должен был состояться разговор с Зораном Тачи.

Поездка отняла сорок минут, но, проявив терпение, Разин все-таки нашел забор, за которыми находилось величественное сооружение из ржавых металлических конструкций, где ремонтировали катера и яхты. Он открыл ворота, заехал на территорию, постоял немного возле ангара, открыл навесной замок и оказался внутри.

Вдоль стен, уходящих в темноту — стойки в три яруса, на них при помощи лодочного подъемника ставили на зиму небольшие катера во влагонепроницаемых чехлах. В эту зиму помещение пустовало. Справа от входа в ангар была деревянная постройка с окнами, что-то вроде садового домика, Разин открыл дверь и оказался в комнате, в углу которой стоял письменный стол, у стен несколько стульев. За следующей дверью была раздевалка со шкафчиками, туалет и душевая.

Глава 41

Вечером Разин заехал на почту, залез в свой депонентный ящик и вытащил письмо без обратного адреса, отправленное экспресс-почтой из пригорода Парижа двое суток назад. Сидя в машине, он прочитал письмо Кэтрин, листок на тонкой бумаге, исписанный с обеих сторон. Письмо было обстоятельным, будто писала не женщина, с которой он прожил в любви и согласии несколько лет, а какой-то бухгалтер составил квартальный отчет о проделанной работе.

Кэтрин сообщала, что их отношения кончились, хотят они того или нет, есть на земле силы, которые не могут им подчиняться, но могут распоряжаться их жизнями и судьбами. Существует несколько роковых обстоятельств, одно из них — неосознанный почти животный страх, Кэтрин будет бояться изо дня в день находиться рядом с ним, и этот страх, — она точно знает, — нельзя побороть. И еще: даже если поездка за океан кончится благополучно, и он вернется назад, жить вместе они все равно не смогут, потому что под ударом может оказаться даже не сама Кэтрин, а ее дочь, жизнью которой она не может рисковать. Если ему повезет, это не значит, что удача и дальше будет баловать подарками.

Он вернулся на квартиру, достал увеличительное стекло, перечитал письмо несколько раз, желая проверить мысль, что это мастерская подделка, или другой вариант, — Кэтрин написала эти строки под дулом пистолета. Но подчерк был ее, строки и буквы ровные, написанные твердой рукой человека, который после всех потрясений смог успокоился, все обдумал и принял решение, которое вряд ли можно изменить. В том же конверте была записка от Зои, она писала, что выполнила все поручения. Детали она еще расскажет, когда вернется обратно. Зои получила сотрясение мозга и страдает головокружением, но волноваться за нее не надо.

Разин пару минут думал о прочитанном, потом поднялся, вышел к машине и полчаса ехал на восток к океану. Он остановился в безлюдном месте, достал новый одноразовый телефон и набрал номер Зои, после третьего гудку услышал знакомый голос и обрадовался, что она жива.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ко мне в хостел пришли люди, которые… Ну, хотели познакомиться поближе. Но разговора не получилось. Это не для телефона. Расскажу позже.

— Как ты себя чувствуешь?

— Была у врача. Он посоветовал лечь в больницу на два дня, я так и сделала. Теперь мне уже лучше, но временами бывает головокружение.

— Как ты попала во Францию?

— Просто приехала на автобусе, с двумя пересадками. Я решила, что там, где я была, нельзя оставаться. Меня наверняка ищут. Ты прочитал письмо жены?

— Да. Спасибо за работу. Может быть, мне самому придется уехать, точно не знаю. Как бы то ни было, ты найдешь банковский чек на свое имя в той самой квартире, ну, где за стойкой внизу сидит сердитый охранник. Сначала откроешь почтовый ящик. Там лежат ключи, потом поднимешься наверх, чек в секретере. Ты все поняла?

— Поняла, спасибо.

— Тебе сейчас нужны деньги? — спросил он.

— С деньгами все в порядке. Как у тебя?

— Потом расскажу. Береги себя.

Разин дал отбой, вышел из машины, избавился от телефона. Он постоял на ветру несколько минут, вдыхая влажный морской воздух, вернулся к машине и повернул обратно.

* * *

В воскресное утро Разин валялся в постели и смотрел в окно, сквозь стекла была видна глухая кирпичная стена соседнего дома, до которой буквально три-четыре шага. Он смотрел в потолок и спрашивал себя, стоит ли сегодня встретиться с бывшей женой Мартой и переброситься с ней парой слов. После завтрашних мероприятий, похищения Зорана Тачи и того, что за этим последует, велики шансы, что он сядет в тюрьму и проведет там следующие лет двадцать или того больше. Есть вероятность, что его убьют полицейский или какие-то уголовники по заказу генерала Булатова. Возможно, он спасется, избежав тюрьмы или смерти, но в любом случае должен будет срочно уехать из Нью-Йорка и не возвращаться сюда в обозримом будущем.

Он вспомнил, что недавно говорил с Казаковым по поводу возможной встречи с бывшей женой, тот запретили самодеятельность, а если Разин нарушит приказ, у него будут неприятности. Он так и сказал: будут неприятности и добавил какую-то глупость, в которую ребенок не поверит: не советую встречаться с этой женщиной явочным порядком, — за домом Марты до сих пор могут следить фэбээровцы, возможно, они полагают, что рано или поздно рыбка клюнет, — в этом случае ты сам сыпанешься и всех нас угробишь. Ну, обещаешь не ходить к ней? Разин кивнул в ответ.

О том, что сам Казаков и его московское начальство делает все, чтобы группа сыпанулась, что оперативников давно пора эвакуировать, но, по мнению Булатова, победа близка, значит, можно рискнуть, — об этом никто не думает. Кстати, интересно знать: какими неприятностями стращал его Казаков, что именно грозит Разину после встречи с бывшей женой? Может быть, понижение в звании? Или партийное взыскание? Но он давно уже не офицер КГБ и не член компартии. Казаков не вспомнил, что теперешние коммунисты с перепугу перед новой властью сожгли или попрятали партийные билеты. Тогда чего опасаться? Фэбээровцы не проявляли интереса к Марте и Разину в ту пору, когда он жил здесь, они и сейчас ничего не знают, иначе Разин уже давно ходил бы в тюремной робе и кандалах.

Единственная неприятность, которую бывшие коллеги могут устроить Разину — пристрелить его на каком-нибудь пустыре, сжечь труп, а что осталось, — бросить на свалку. Сначала его будут убеждать уехать в Москву, там якобы ждет хорошая квартира, большие деньги и уважение старых чекистов. На самом деле, в Москве его на первых порах поселят не в Метрополе, а в Лефортовской тюрьме, — этот вариант весьма правдоподобен. Если он откажется возвращаться, Булатов вызовет спецгруппу из нелегалов и попробуют накачать его какой-нибудь дрянью и отправить на родину в контейнере дипломатической почты.

Такие фокусы уже делали, иногда опыты заканчивались печально, чуть превышали дозу препарата, — и на место прибывал тронутый разложением труп или человек, разбитый параличом. Если его все-таки благополучно доставят до Центра, начнется череда бесконечных допросов без сна и отдыха, когда чувствуешь, что сходишь с ума, но ничего уже нельзя исправить. Его выжмут, как половую тряпку и кончат в тамошнем подвале, но лучше об этом не думать.

Вчера Разин обещал себе посвятить выходной культурному досугу, неплохо бы, например, сходить в музей Метрополитен, а потом пообедать в ресторане… Что ж, если наметил цель, иди к ней. Он поднялся, в ванной комнате надел резиновую шапочку, чтобы не мочить волосы, принял душ и между делом решил отменить музей.

* * *

Вскоре он оказался в старинном подвальном пабе, похожим на склеп, посетителей почти не было, на улицу выходило пару окон под потолком. Заведение Разину не слишком понравилось, он не любил запах плесени и кислого пива, но бар был довольно далеко от дома, здесь его не знала ни одна собака.

Он взял кружку, пересел за отдельный столик, лицом к входной двери, и сделал первый глоток красного ирландского пива. Он решил, что выпьет пару кружек и уйдет. К столику подошел мужчина в куртке на искусственном меху с кружкой пива в руке, спросил, можно ли присесть на свободное место, Разин кивнул.

— Я Макс, — сказал мужчина.

Он попросил сигарету, потом расстегнул засаленный бумажник, вытащил фотографию какой-то девушки в зимней шапке и показал Разину:

— Моя дочь… Год назад умерла. Да, тромб оторвался. Восемнадцать только исполнилось. Была первой красавицей Нью-Йорка.

— Мне очень жаль, — сказал Разин.

Мужчина поднял поллитровую кружку и высосал пиво, не отрываясь, а потом попросил у Разина деньги на еще одну. Разин положил на столик пятерку, подумал, и добавил еще пять. Мужчина поблагодарил чудесного спонсора, наполнил кружку и вернулся, он хотел рассказать историю, — вымышленную или истинную, — о своей дочери, которая так рано ушла. По его представлениям, Разин был богатым и не жадным голубым воротничком, который не откажется заплатить еще и за двойное виски.

— Слушай, Макс, топай домой, — сказал бармен. — Иначе Терри прибьет тебя чем-нибудь тяжелым. И меня заодно, чтобы в следующий раз не наливал.

— Не прибьет, — сказал Макс.

— Значит, это сделаю я, — бармен и обратился к Разину. — Сэр, не давайте ему денег. Год назад он спьяну упал — на голову восемь швов наложили.

— Я сам хотел завязать, — сказал мужчина Разину. — Ходил к этим… к запойным анонимным алкоголикам. Но толку чуть…

Разин поднялся, подошел к стойке и заказал два двойных бурбона, не торопясь, осушил свой стакан и сказал безутешному отцу, что вторая порция — для него. Разин вышел на воздух, сел в машину и поехал к Марте. Он подумал, что они прожили четыре года, в ту пору брак был нужен, чтобы он, бизнесмен средней руки из Германии, без лишней возни получил вид на жительство в Америке, проще всего было действовать по старинке, — так решили в Москве, — оформить брак с американкой.

Вместе с хорошим приятелем, таким же сотрудником КГБ, нелегалом, работавшим в Америке уже двенадцать лет, Разин появился на вечеринке, где никто никого не знал или наоборот, все давно перезнакомились и друг другу надоели, было скучно, наверное, мало выпили. Впрочем, место знакомства не имело большого значения, со своей московской женой Разин познакомился в бесконечной очереди за туалетной бумагой.

Гости топтались на заднем дворе у бассейна, ели картофельный салат и закусывали горячей ветчиной, пили виски и пиво и слушали музыку 70-х годов. Марта стояла в сторонке и разговаривала с какой-то женщиной, попытка Разина влезть в разговор кончились ничем. Казалось, Марта будет болтать еще пару часов, потом вспомнит, что завтра на работу, и побежит к машине, — следующего шанса познакомиться придется ждать долго, Марта вечно чем-то занята и редко выходит в свет.

Хозяин жарил на гриле бургеры и жирные итальянские колбаски. Темнело, веселье шло своим чередом, знакомый Разина, в костюме и ботинках, вдруг оказался в бассейне, большом и глубоком, видимо, он, перебрав бурбона, поскользнулся и, рухнув в воду, забыл с перепугу, где дно, где поверхность, и чуть не утонул. Разину пришлось, прыгнуть следом и поучаствовать в спасении жизни человека, который притащил его сюда, наблюдая за Разиным, его неуклюжими попытками познакомиться с нужной женщиной, решил помочь и напугал народ своим водным шоу.

Парочка мужчин тоже хотели выглядеть героями, прыгнули в бассейн, пострадавшего вытащили на поверхность и реанимировали, во всей этой суете вокруг несостоявшегося утопленника Разин столкнулся с Мартой и больше от нее не отходил. Она была уже не первой претенденткой на звание невесты, с двумя женщинами, кандидатуры которых одобрили в Москве, ничего не склеилось, в резерве оставалось еще две-три женщины, среди них оказалась Марта.

Ее досье, хранившееся в Москве, было тощим, — четыре страницы на машинке и несколько фотографий. Уже три года вдова, детей не было, муж погиб на стройке в результате несчастного случая, работала медсестрой в больнице. Из Центра торопили: им не нравились затянувшиеся смотрины. Что ж, тогда после приятного знакомства Разину предстояло быстро проскочить все ступеньки, отделявшие тот вечер с купанием в бассейне от законного брака.

Он был неплохим женихом, не обремененным узами брака, детьми, алиментами, долгами… По документам он был немцем, жил и работает в Европе, но ради любви был готов перенестись через океан на атлантическое побережье, прямо в объятия Марты, чтобы никогда с ней не расставаться.

Через полтора месяца они сходили в мэрию и стали мужем и женой.

* * *

Разин остановил машину наискосок от дома, опустил боковое стекло и стал дышать воздухом весны. Дорогой сюда он думал, не купить ли шикарный букет, но отказался от этой мысли: если он купит цветы, Марты по закону подлости не окажется дома. Он бездумно смотрел на окна первого этажа, но полупрозрачные жалюзи, похожие на бумажные, были опущены. Форд Эксплорер стоял не в гараже, значит, Марта готовилась к отъезду, она всегда выгоняла из гаража машину перед поездкой, а потом варила кофе и заправляла термос, впрочем, она могла бросить здесь Эксплорер еще вчера в сумерках.

Возможно, у нее гость, еще с вечера, жене сказал, что помогает другу починить машину, а сам… Эксплорер слишком большая машина для одинокой женщины. Накрапывал дождь, по радио передавали испанскую музыку, время приближалось к обеду. Разин сидел в машине и не мог решиться перейти улицу и постучать в дверь. Наконец на крыльце появилась Марта, одетая не для поездки, в пижаму и тапочки с меховой опушкой. Она посмотрела на Разина и поманила его рукой, он вышел из машины, бросил окурок, перешел дорогу, прошел по газону и, поднявшись на ступеньку, поцеловал Марту в щеку. Так он иногда поступал в той прошлой жизни. Оставлял машину на дороге и целовал Марту, когда она выходила его встречать. Она до сих пор выглядела почти молодой и привлекательной.

Они устроились в гостиной, Марта села на диван, а он в кресло. Поговорили о погоде, но Марта решила поскорее закончить лирическое вступление:

— Я много чего хотела тебе сказать, но сейчас уже кое-что забыла. Последние пару лет нашего брака я подозревала, что ты занят каким-то бизнесом, ну, не совсем законным. Я же видела, что выставлено на прилавках твоих магазинов, все эти вещи из золота, усыпанные сапфирами и бриллиантами. Пара таких побрякушек стоили больше, чем этот дом. Полотна голландских художников и европейская живопись восемнадцатого века… И рядом мы и наш быт, очень скромный. Так живут управляющие магазинами хозяйственных товаров. Иногда мы выбирались в кино или ресторан. Помню, тогда была мода на меха, и я хотела купить норковый палантин, он стоил около восьми сотен. Но ты сказал: сейчас на это нет денег, — и весь разговор… Ездили за границу три раза, чтобы отдохнуть, — скромно. Но ведь ты крутил даже не десятки и не сотни тысяч долларов… Куда же они уходили?

— Я уже говорил: это были не мои вещи и не мои деньги, — сказал Разин. — Я имел мизерный процент комиссии.

— Ладно… Только не ври мне снова.

— Это правда, — я перепродавал то, что мне присылали и отдавал деньги бывшему владельцу.

— Да, я верила в это до поры до времени. А потом поняла, что все эти антикварные вещи и драгоценности, эта баснословная выручка, — не мафиозные деньги, как я сначала решила, ты работал не на мафию. Потом ты уехал в ту страну… Это было похоже на бегство. Развод… Ты оставил мне все имущество, что мы нажили за четыре года брака, кроме своих магазинов и антиквариата, и дал двести пятьдесят тысяч наличными. Позже через знакомого брокера я удачно вложила эти деньги в прибыльные акции и через пять лет стала богатой.

— Рад за тебя, — кисло улыбнулся Разин.

— В день нашего расставания я уже все понимала и думала только о том, чтобы тебя не арестовали прямо на таможне. Я молчала, потому что любила тебя. Ты не обещал писать, но несколько раз я получала открытки немецкого производства, отправленные из разных городов Европы. Ты поздравлял меня с Рождеством или днем рождения. Наверное, тогда я еще любила тебя. Шло время, я думала, что вот наступит день, когда ты вернешься. Я увижу тебя в окно и выйду встречать, как сегодня. Ты скажешь: привет, я больше не убегу. И наши счастливая жизнь продолжится. Все-таки мы были счастливы?

— Да, мы были счастливы, — кивнул Разин. — Ты прожила одна все эти годы?

— Нет, я была за мужем, мы были вместе почти полтора года. Он электрик из нашей больницы, неплохой человек, но слишком молчаливый, необщительный, он вечно что-то чинил, ремонтировал, у него золотые руки. Я позже поняла, что он мне не нужен. Нужен ты. Это было горько, понять до конца, что все кончилось и никогда не повторится. На этом я собралась с духом и закрыла книжку своего любовного романа, и теперь одна.

— А если бы я захотел вернуться?

— Нет, уже нет. Прошло время. Оно долго тянулось и однажды кончилось. Если тебе нужна помощь, нужны деньги… Я готова…

— Нет, я не об этом.

— Ну, вот и все. Я рассказала тебе всю свою жизнь. Про замужество. И еще, я теперь пару раз в год езжу в какое-нибудь путешествие. Так интересно… Теперь у меня много друзей и знакомых.

— Ты не бросила работу?

— Нет. Но работаю не из-за денег. Я просто не могу сидеть одна в четырех стенах. Хочется сделать что-то хорошее для людей. Понимаешь?

Разин кивнул.

— А чем ты занимаешься? — спросила Марта. — Как сложилась личная жизнь? Расскажи хоть что-ни будь, если можешь. Если нет, я пойму.

— Я жил в Европе последние годы. У меня есть жена, мы с ней раньше ладили. А потом пришли они, ну, ты понимаешь, — и все разрушили. И вот я здесь, в Нью-Йорке, чтобы… Ну, больше на эту тему не могу ничего сказать.

Они поболтали еще немного, Разин выглянул в окно, потом посмотрел на часы и сказал, что должен уходить. Он поднялся, у входной двери, обернулся и поцеловал Марту в щеку. Дошагал до машины, чувствуя ее взгляд, сел за руль. Марта стояла на пороге и махала рукой. Хотелось вернуться, сказать ей много добрых слов, но вместо этого он помахал в ответ и подумал, что видит бывшую жену, наверное, последний раз.

Уже вечером он заехал ненадолго на квартиру, ту самую, где Зои встретил сердитый охранник. Сегодня была не его смена, за стойкой сидел немолодой дядька, он плохо видел и не любил задавать лишних вопросов. Разин забрал из почтового ящика пакет, поздоровался и поднялся в квартиру. Некоторое время он провел на кухне, приготовил кофе и открыл пачку печенья. Сел к кухонному столу, распечатал пакет, посмотрел документы, которые прислал Гюнтер Фогель, и остался доволен. Разин посмотрел по телевизору программу городских новостей, на лифте спустился вниз и сел за руль.

В бруклинскую квартиру он вернулся ближе к полуночи, не стал далеко прятать новый паспорт и водительские права, решив, — пусть будут под рукой. Если завтра он останется живым, то заглянет сюда только на пять минут, чтобы их забрать, и уедет из города навсегда. Если ему не повезет, если его убьют то, куда ни прячь новый паспорт, полицейские и фэбээровцы найдут его, хотя для Разина это уже не будет иметь никакого значения.

Глава 42

Генерал Константин Булатов из хостела, где он едва не лишился жизни, был отправлен в одну из городских больниц Амстердама. Ему зашили рану на затылке, что-то сделали со сломанным носом, — и стало легче дышать, наложили твердую повязку на предплечье левой руки, эту повязку на липучках можно было снимать самому, когда кожа чесалась. Кроме того, уже ночью провели операцию на сломанной голени, — это было настоящее чудо, — на следующий день Булатов смог наступать на ногу и, вооружившись тростью, сделал несколько неуверенных шагов по палате.

Однако эта суета не принесла настоящего облегчения, — от побоев болело все тело, Булатову кололи уколы, боль отпускала, но вскоре возвращалась. После очередной инъекции он погружался в сон, наполненный наркотическими кошмарами, чтобы проснуться, дождаться нового укола и снова заснуть. Он потерял счет времени, и только через неделю почувствовал, что стало лучше, он немного окреп и смог не только полулежать на кровати, но сам дошел до кресла и сел у окна.

В начале следующей недели в палату пришли два местных детектива и задали несколько вопросов, Булатов сказал, что после травмы головы и жестоких побоев развилась амнезия, он ничего не помнит о том злосчастном вечере. Видимо, нападавший подкрался сзади и ударил по голове чем-то тяжелым, больше добавить нечего, вот разве что из кошелька деньги пропали. В хостел он зашел из любопытства, осматривая местные достопримечательности. С убитыми мужчинами, найденными рядом с ним в том же зале, знаком не был, кто они, даже не догадывается. Очевидно, эти люди тоже стали жертвами неизвестных грабителей или грабителя, тут уж он не вправе высказывать свое мнение, но уверен, что полиция найдет злоумышленников. Теперь он устал и говорить дальше не может, хотя тема уже исчерпана и сказать больше нечего.

Полицейские обещали снова зайти, они надеялись, что пациенту станет лучше, и он сможет хоть что-то вспомнить. В одиночной палате Булатову не сиделось. Когда он вспоминал девицу, чуть не убившую его, кулаки сами крепко сжимались, сердце стучало сильнее, он думал о том, что эту особу обязательно найдут, где бы они ни пряталась, и тогда она заплачет кровавыми слезами и проклянет день, когда встретила Булатова.

* * *

Помогал генералу молодой скорый на ногу адъютант, он ночевал в той же палате на широком кожаном диване и мгновенно выполнял все поручения. Вскоре появился чемодан, который содержал в себе целую телефонную станцию, закрытую от прослушивания. Булатов позвонил Казакову и побледнел от злости, когда узнал новости.

Даже по закрытой линии Казаков не называл имен, только псевдонимы, и пользовался шифрованными словами и целыми фразами, чтобы, если техника вдруг подведет, те, кто их может услышать, не поняли ровным счетом ничего. В переводе на человеческий язык, смысл таков: Казаков со своей группой вскоре похитит и допросит Зорана Тачи, ближайшего помощника Джона Ковача. Этот человек должен знать все тайны своего хозяина, — операция согласована с Москвой.

— Ты должен был сначала со мной согласовать, а потом уже… Что за спешка такая…

— Поступило сообщение, что вы в реанимации, в тяжелом состоянии, — ответил Казаков. — И никто не гарантировал, что вы… Ну, что вы выкарабкаетесь.

— Черт побери, надо было подождать хотя бы неделю. Кто одобрил эту канитель с Зораном Тачи?

Казаков назвал псевдоним второго человека в Службе внешней разведки. Булатов помолчал, сказал, что еще позвонит и дал отбой. На следующий день Булатов связался с Джоном Ковачем, тот сказал, что новостей нет. Булатов долго раздумывал, сообщить ли Ковачу о том, что Москва готовит похищение Зорана Тачи, и решил пока не болтать лишнего.

К середине второй недели генерала выписали из больницы. В амстердамском консульстве России медики осмотрели его и двое суток продержали в медсанчасти, хотя главный врач настаивал на отправке пострадавшего в Москву и серьезном лечении. Булатов заупрямился и приказал взять билет первого класса до Нью-Йорка. Там все подходило к концу, генерал боялся, что его оттеснят от золотого корыта, где лежат все блага мира: внеочередные звания, премии, квартиры, дачи и прочие прелести. Если сидеть в Амстердаме и в потолок плевать, сослуживцы отхватят все ценное, заработанное его долгим упорным трудом, а ему, руководителю операции, кинут какой-нибудь никчемный орден, как кость собаке.

* * *

Тем же вечером к его палате пришли двое немолодых мужчин в гражданских костюмах. Каждому из них обещали десять минут свидания с генералом. Эти двое давно знали друг друга, они работали в Москве в одном и том же ведомстве, только в разных управлениях. Мужчины сели в кресла перед журнальным столиком, не стали отказываться от кофе, обменялись общими вопросами и ответами.

— Кажется с Булатовым вопрос решен, — тихо и скорбно сказал тот, что постарше. — Не в его пользу.

Второй всплеснул руками, он был уверен, что по возвращении в Москву генерал получит все, что только можно получить, разумеется, если дело, которым он сейчас занят, доведут до успешной развязки, и вдруг… Без объяснений, без видимого повода.

— Но почему? Кому он помешал?

Собеседник знал причину, но закрыл глаза и пожал плечами.

— А когда решили?

— Только сейчас. Буквально за пару часов до моего вылета из Москвы.

— Боже мой, боже мой… А как, в смысле, каким способом? — собеседник спросил о том, о чем нельзя было спрашивать, даже намекать нельзя, он хорошо знал правила, — но любопытство сломало все барьеры.

Другой мужчина тоже знал правила и должен был молчать и только молчать, но желание первым раскрыть секрет коллеге, которого давно знал и которому доверял, было выше человеческих сил.

— Наш друг получил тяжелые травмы…

— Но не смертельные.

— Так вот, наш друг получил тяжелые травмы. Если их не лечить, а как бы даже наоборот, человек недолго протянет. А причина… Ладно, скажу. Должность, кабинет и кресло, которое должен получить наш знакомый, уже пообещали другому человеку.

— Ах, вот оно что…

— Узнав эти новости он может затаить обиду. Чего доброго, перебежит к американцам и выложит им всю нашу нелегальную сеть и много чего еще. Только я прошу: ни слова.

— Это само собой.

Мужчины переложили шляпы с одного колена на другое и замолчали.

* * *

По дороге из Амстердама в Нью-Йорк, дожидаясь своего рейса в аэропорту, Булатов просмотрел газеты двухнедельной давности, подобранные по его просьбе адъютантом. Газеты были забиты новостями о людях, убитых в хостеле, и о выжившем свидетеле, тоже пострадавшим от налета грабителей. Все полицейские силы города были брошены на поиск злоумышленников, отпечатки пальцев и биоматериал убитых, не содержался в полицейской базе данных. Машина, на которой передвигались то ли пострадавшие, то ли злоумышленники, была угнана во Франции полгода назад, документы на нее оказались подложными, номер двигателя удален.

На третью полосу воткнули фотографию Булатова, сделанную возле хостела, когда его на каталке везли к машине скорой помощи. В центр кадра попал только один глаз, какой-то дикий, похожий на лошадиный, вылезший из орбит. И еще расквашенный съехавший на сторону нос, почему-то темный, будто чем-то испачканный. Булатов не сразу узнал себя, а узнав, сунул газеты под кресло, чтобы никто не увидел.

* * *

Нью-Йорк встретил генерала дождиком и хмурым небом. В Бронксе, в медсанчасти дома, где жили российские дипломаты, журналисты и прочий служивый люд, к встрече подготовились заранее, рядом с кроватью оборудовали что-то вроде рабочего кабинета, поставили письменный стол и сейф. На столе словно сами собой появились папки с бумагами, досье, фотографии, окна закрыли светлыми шторами, а вечером можно опускать светонепроницаемые жалюзи.

На отдельном небольшом столе поставили несколько телефонов для связи с конкретными чиновниками из посольства, Службы внешней разведки, а также правительственную «вертушку». Конечно, Булатов не привык злоупотреблять телефонным правом, решая личные дела через больших людей, но «вертушка» пусть напомнит окружающим, что это даже не телефон, а некоторым образом, символ власти, которая ценит Булатова и ему доверяет.

Он, несмотря на болезненные травмы, ни на минуту не выпустил руль управления событиями, кому-то звонил и читал документы. По слухам, в Москве быстро нашлись люди, предложившие поставить на его место одного некомпетентного карьериста, однако грозовые тучи вскоре разошлись. Большой человек из Внешней разведки позвонил Булатову по «вертушке», тот вскочил с кровати как был в одних трусах и вытянулся в струнку. Звонивший сказал, что в Центре рассудили просто: раз Булатов начинал это дело и успешно ведет его, — ему и заканчивать.

Главное, — генералу дали понять, что на кону высокая должность, которая последние два года оставалась вакантной, словно ждала своего хозяина, и теперь, уже очень скоро, вопрос будет решен в его пользу, а государственные награды и внеочередное звание — это своим порядком, без проволочек. Булатов со слезой в голосе ответил, что высшая награда для него — служить отечеству и народу.

* * *

Время тянулось медленно, Булатов, съедаемый меланхолией, читал газеты и подолгу сидел у окна, запихивал пальцы под повязку, закрывающую нос, трогал его кончиками пальцев, — и на душе становилось тревожно. Как-то утром он взял круглое зеркальце, снял повязку с лица и поморщился. Сломанную перегородку носа ему никто не лечил, и теперь нос сросся как-то не так, цветом и формой стал похож на лежалый тронутый плесенью баклажан. Генерал вызвал врача и коротко высказал ему свое недовольство.

Перепуганный врач куда-то убежал, но вскоре вернулся, доложив, что в медсанчасти нет специалиста, который занимается лицевой хирургией, но через посольство уже договорились с одной из здешних клиник. Булатова, как только он закончит со срочными делами, отправят к американцам на операцию. Врач ушел, а Булатов думал о том, что, если с ним что-то случится, наши врачи и посольские бюрократы скажут, что это они, американцы, лицо изуродовали и свели генерала в могилу. Да, этот сломанный нос вроде мелочь, но жизнь портит.

На следующий день врач из американской клиники явился, чтобы осмотреть пациента. Это был высокий еще довольно молодой человек в халате, шапочке и маске. Булатова уложили на медицинский стол, врач склонился над ним и потыкал в нос шпателем, — генерал закричал от боли. Американец что-то сказал русскому хирургу, повернулся и быстро вышел. Русский врач наложил новую повязку на лицо и передал, что нужна всего лишь небольшая, можно сказать, пустяковая операция, которую без проблем сделают американцы там, у себя в клинике… Он махнул рукой в сторону окна и добавил, что после операции Булатов помолодеет и перестанет грустить.

После этого странного визита генералу стало казаться, будто он уже видел человека, который назвался американским врачом, но не в городской больнице Нью-Йорка, а где-то в посольстве или консульстве, среди своих. И представлялся он русским, и вовсе не врачом, — а дай бог памяти, — каким-то референтом. Надо было попросить этого чертова врача, когда он был здесь, снять маску, но это было как-то неудобно, неловко…

Булатов ножницами подрезал бинты и стал с тоской смотреть на обвисший коричневато-сизый нос, который, если зеркальце опустить и посмотреть снизу, своим концом почти достигал верхней губы. Генерал пытался натянуть марлевую повязку, но под нее нос не хотел залезать. Тогда Булатов при помощи клея и ножниц соорудил из двух старых повязок одну большую, пошел в ванную, где висело зеркало, тоже мутное и маленькое, ни черта не разглядишь, видно только, — что на лице болтается нечто большое, прикрытое бинтом, похожее на кусок… Даже слово это произносить не хотелось. И еще одна деталь, — кажется, нос источал запах. Запах того, на что он был похож. «Насколько я понимаю в медицине, это некроз тканей», — подумал Булатов и сам испугался этой мысли.

Глава 43

Утром в понедельник Разин проснулся около шести, принял душ, включил телевизор и сварил кофе, на местном канале говорили в основном о погоде и происшествиях, пожарах и убийствах, которые произошли в Нью-Йорке за выходные. На стоянке у почты Разин оказался без четверти восемь, он проверил коротковолновый передатчик, положил его на пассажирское сиденье. Почта начинала работу в девять, поэтому почти все места оказались свободны, кроме одного.

Было сумрачно, будто рассвет еще не наступал, с океана ветер пригнал тучи, теперь они висели над городом, шел мелкий дождь, который, видимо, будет продолжаться до позднего вечера. Разин подумал, что пока все складывалось неплохо, поток автомобилей похож на субботний, он медленно льется через перекресток, останавливается и снова начинает движение, автобусных остановок рядом нет, прохожих не видно.

В очереди на правый поворот останавливается не меньше пяти и не больше десяти автомобилей. Машина Сидорина — белый Додж, у Казакова синяя Тойота Камри, события будут разворачиваться прямо перед Разиным, словно широкоэкранный фильм. В боковое стекло постучал мужчина в дождевике с капюшоном на голове, бело-синий знак на груди плаща, значит, это почтовый служащий, — Разин опустил стекло.

— Сэр, переставьте машину. Два первых места для почтовых фургонов.

— Но тут нет никакого знака, что стоянка служебная.

— Сэр, теперь вы об этом знаете.

Разин подумал, что лучше не спорить, этот человек может его запомнить. Мобильный телефон зазвонил в восемь с минутами, Казаков был еще далеко и пользоваться рацией не мог.

— Ты не проспал? — спросил он.

— Меня только что выставили со стоянки у почты, другого подходящего места для парковки тут нет. Я не буду стоять на месте. Можно объезжать вокруг квартала, это занимает около минуты, я проверял.

— Послушай: я стою почти напротив его дома. Сегодня он задерживается на десять минут. Только что свет на кухне погас, значит… Вижу, как поднимается створка ворот, из гаража выезжает Плимут. Где-то через четверть часа будем на месте, по такой погоде раньше не успеем.

Казаков дал отбой, Разин дождался зеленого света и тронул Форд, свернул направо, проехал немного, сделал новый поворот и остановился у тротуара, подождал десять минут и поехал дальше. Улица была застроена старыми двухэтажными домами, в стеклах отражалось серое небо. Он сделал еще поворот, оказался рядом с перекрестком, времени хватит, чтобы сделать еще один круг. Рация пискнула, загорелся красный огонек.

— Привет, как слышно? — спросил Казаков. — Мы будем через три минуты. Постарайся оказаться где-то рядом. У наших мальчиков серебристый четырехдверный Бюик, выпуск восемьдесят седьмого года.

Когда дали зеленый свет и очередь автомобилей поползла вперед, Разин вытащил пистолет, положил его на пассажирское сидение рядом с рацией и прикрыл газетой, поверх газеты положил секундомер.

* * *

Разин успел объехать квартал, на последнем повороте к перекрестку увидел Плимут Зорана Тачи, впереди которого следовал Казаков на синей Тойоте, сзади пристроилась машина Сидорина. Только что загорелся красный свет, он будет включен еще пятьдесят пять секунд, машины притормаживали и останавливались. Разин занял место в левом ряду, автомобилей было немного, от мелкого дождя и смога обзор был не слишком четким, дворники ездили по стеклу, оставляя за собой расплывчатые водяные полосы.

Первыми в очереди на поворот оказались две чужие машины. Дальше — все как на заказ: Зорана спереди и сзади блокировали Казаков и Сидорин. В правом ряду встал серебристый Бюик, машина оказалась на полкузова сзади, дальше продвинуться не было возможности, но, если все делать быстро, — это не беда. Решение оставалось за Питером, если он передумает, впереди запасной вариант, другой перекресток. Разин видел, как из Бюика выскочил долговязый парень в черной шапочке, это был Мартин, он сделал несколько шагов, на ходу вытаскивая из-под куртки пистолет, распахнул дверцу Плимута и нырнул в салон. Не было слышно ни голосов, ни криков, но два пистолетных выстрела ни с чем не спутаешь.

Мартин выпрямился, сунул пистолет за пояс, обеими руками вцепился в воротник пальто Зорана Тачи, тот упирался, хватаясь за руль, поджимал ноги, но силы были неравны. С головы слетела шляпа, Зоран выкрикивал ругательства и упорно не хотел идти, Мартин пару раз приложил его кулаком по затылку, в ответ Тачи взбрыкнул, стараясь достать противника ногой. Появился парнишка, младший брат Питера, он помог затащить Зорана в Бюик, сам сел за руль Плимута и захлопнул дверцу, но через пару секунд снова открыл ее и вывалился из машины. Он стоял на четвереньках и смотрел на мокрый асфальт.

Разин взглянул на секундомер, время тянулось медленно, оно почти остановилось, а события развивались стремительно, — в запасе остались жалкие секунды. Мальчишка сел, соображая, что делать, но тут же вскочил на ноги. Загорелся зеленый свет, передние автомобили тронулись, парнишка рванулся обратно к Бюику, где остались Питер и Мартин. Стал дергать ручку задней дверцы, но она не открылась, лишь стекло двинулось вниз, на свет божий появился кулак, Бюик тронулся, набирая ход, миновал перекресток. В зеркальце заднего вида через две машины стоял черно-белый полицейский Форд с маячками на крыше, патрульные, сидевшие в нем, пока не понимали или не видели того, что происходило впереди.

Задние машины стали сигналить, Разин одним движением смахнул все, что лежало на пассажирском сиденье, проехал пару метров и остановился, лег боком на пассажирское сидение и распахнул дверцу. Генри, бледный как смерть, сделал два шага вперед и встал, будто остолбенел.

— Садись, — крикнул Разин, но мальчишка, кажется, его не слышал. — Ну, садись же…

Зеленый свет погаснет через пять секунд. Разин вытянул руки, рванулся вперед, ухватил Генри за полу куртки и втащил в машину, сзади заревела сирена, на крыше полицейской машины замигали синие и красные огни. Разин захлопнул дверцу и поехал, проскочив перекресток уже на красный свет, когда проезжали мимо Плимута, Разин успел бросить взгляд направо и мельком увидел боковое стекло, забрызганное кровью. Форд промчался вдоль улицы и свернул в проулок, заставленный мусорными баками.

Еще полчаса Разин петлял по пригороду, который казался вымершим. Он думал, что полицейские не успели толком рассмотреть его неброскую машину, даже марку наверняка не запомнили. По маршруту следования были видеокамеры, правда, при таком дожде полиция вряд ли получит четкое изображение их машины. Генри сидел рядом и смотрел сквозь стекло на мутные очертания домов, улиц и перекрестков, шмыгал носом и молчал.

* * *

Минут через сорок они оказались на берегу океана, впереди был ряд пустых летних домиков, где зимой хранили лежаки и зонтики, а дальше полоска пляжа. Штормило, над водой висело низкое небо, шел мелкий дождь.

Разин выключил двигатель и спросил:

— Ты меня помнишь? Мы виделись в субботу в мотеле.

— Помню, — сказал Генри, но как-то неуверенно.

Теперь он окончательно пришел в себя, взгляд стал осмысленным.

— Я друг твоего брата, — сказал Разин. — Расскажи, что случилось?

— Ну, я сел в Плимут и увидел, что там все в крови. И запах противный, сладкий. Такой был в сарае, когда там свиней резали. Я поглядел назад, а там кто-то сидел. Мертвый уже… Я испугался. Меня чуть не вывернуло.

— Кто это был, ну, женщина или мужчина?

— Понятия не имею. У него или у нее вместо головы был какой-то обрубок. А обратно в машину меня не пустили. У тебя есть сигареты?

— В бардачке поищи.

Разин постоял еще четверть часа, наблюдая за полосой прибоя, завел мотор и поехал к месту встречи. Ворота не были заперты, только соединены цепью, он припарковался сзади ангара, где уже стояли машины Казакова и Сидорина, в этом месте их не было видно с дороги. Третью машину, на которой передвигался Питер с приятелем, оставили еще дальше, за деревянной будкой с одним окном, был виден только багажник серебристого Бюика. Разин сказал парню, чтобы не выходил из машины и сунул пистолет в карман плаща.

— Если я не вернусь через десять минут, беги отсюда. Зонтик на заднем сиденье, забери себе. Ты с семьей живешь?

— Да. Мать и отец, только не родной. Питер снимает жилье на двоих с какой-то женщиной.

— У тебя хорошие отношения с мамой?

— Нормальные.

— Позвони ей, скажи, что ты задержишься у друзей. Какое-то время, хотя бы пару недель, тебе нельзя возвращаться домой после того, что случилось. Тебе есть, где пожить это время?

— Ну, наверное…

— Тогда так, — Разин протянул парню визитную карточку администратора дешевой гостиницы в Бронксе. — Этот человек поможет тебе, даст комнату на пару недель. Я позвоню вечером, поговорим. Ты не жди тут никого, лучше уходи прямо сейчас. Этот парень из гостиницы еще деньжат подкинет. Но не вздумай искать меня или еще кого-то из сегодняшней компании. Понял? Тогда иди…

Разин открыл бумажник, вытащил три сотни двадцатками и отдал мальчишке.

— Спасибо. А брат как же? Он тоже в гостиницу поедет?

— Боюсь, вы еще не скоро увидитесь. Ему нельзя будет встречаться с тобой в ближайшее время. Теперь ты сам за себя отвечаешь. Будь осторожен. Не покупай всякой химии. Не разговаривай с незнакомыми людьми. Трать деньги на еду. Все, теперь иди.

Он достал с заднего сиденья зонт и отдал мальчишке. Тот посидел минуту, собираясь с духом, открыл дверцу и побежал к воротам.

Глава 44

Разин подождал и пошел к ангару, навесной замок валялся на асфальте, калитка в воротах была приоткрыта, он зашел внутрь. С другой стороны в полумраке стоял Артем Сидорин, державший в руке стальную фляжку, он курил и прикладывался к горлышку.

— Мальчишка у тебя? — спросил он.

— В машине. Что случилось на перекрестке?

— Господи… Ну, не пришла к нам хорошая карта… Плимут Зорана Тачи остановился, Мартин открыл дверцу и направил пистолет на Зорана, а заднем диване сидела Флори… Ну, жена Зорана Тачи. Мы ее не заметили, она маленького роста, ее просто было почти не видно. У Флори был назначен визит к стоматологу, Зоран повез ее в клинику. Это почти по тому же маршруту. Когда в их машину заглянул Мартин с пушкой наперевес, эта дама достала из сумочки аэрозоль с перечным газом и уже готова была выпустить струю ему в лицо. Но Мартин успел выстрелить ей в голову. У него не было выбора. Черт, еще мальчишка этот… Он не убежит?

— Он чуть живой от страха.

Сидорин дал фляжку Разину, внутри оказалась водка.

— Теперь машина Зорана Тачи уже стоит на заднем дворе полицейского управления, — сказал Сидорин. — А вокруг крутятся эксперты. Подробности похищения Зорана и убийства Флори будут в вечерних газетах. До трех часов дня Джон Ковач вряд ли что-то узнает, в три выходят новости с главными городскими событиями. По телеку скажут, что в машине убита какая-то женщина. Телевизионщики берегут самое интересное к шестичасовому выпуску новостей, в шесть сообщат, что убитая — жена Зорана, а его самого похитили. Люди Ковача начнут нас искать.

— Возможно, нас уже ищут. У Ковача наверняка есть свой человек в полиции. Кстати, как там Зоран?

— Сначала он был безутешен. Но сейчас ему лучше.

— Постой… Ты думаешь, что он скажет хоть слово правды убийцам жены?

— Все зависит от того, как с ним разговаривать. По-плохому ничего не добьешься. А по-хорошему, — может быть…

— А где эти деятели, ну, Питер и Мартин?

— Все в сборе. Ты как раз вовремя.

Сидорин сделал глоток из фляжки и направился к деревянному сооружению, похожему на дачный дом с плоской крышей.

* * *

В административной комнате на стуле с железной спинкой и подлокотниками сидел Зоран Тачи. Пальто и пиджак с него сняли, на серой жилетке свежая россыпь кровавых пятен. Один глаз посинел и затек, губы растрескались, запястья были пристегнуты к подлокотникам одноразовыми наручниками-стяжками из нейлона. Рукава рубашки выдраны, на правом локтевом сгибе след укола и расплывшееся кровоизлияние размером с полпачки сигарет. Видимо, Зоран не хотел, чтобы ему кололи какую-то дрянь, и упирался.

У стены стоял штатив с пузырем физраствора, в левом предплечье Зорана сидела игла, закрепленная полосками пластыря. На другом стуле был разложен набор шприцев и ампул. Из-под насупленных бровей Зоран смотрел в пол и вздыхал. Казаков в майке с длинными рукавами стоял рядом, скрестив руки на груди.

Мартин и Питер сидели на конторском столе и наслаждались зрелищем.

— Парнишка в порядке, — не дожидаясь вопросов сказал Разин. — Он у меня в машине.

— Слава богу, — Питер покачал головой. — Ладно, я ему вправлю мозги.

— Он просто испугался, — сказал Разин.

— Прошлым вечером я с ним говорил, он обещал, что будет вести себя как мужчина. Он должен был сесть в Плимут и перегнать его к побережью.

Разин хотел сказать, что Генри всего лишь ребенок, на его месте даже взрослый человек мог бы струсить, но промолчал, сейчас было не до этого. Казаков похлопал Зорана по плечу и спросил:

— Так лучше? Голова не кружится?

— Голова в порядке, — процедил Зоран.

Казаков взглянул на часы, взял шприц, уже полный, воткнул иглу в катетер, ввел прозрачную жидкость в физраствор.

— А чего там в шприце? — спросил Питер.

Казаков взял другой шприц, снял защитный колпачок с иглы, сделав прокол в катетере, ввел препарат.

— Разговора у нас пока не получается, — Казаков потрепал Зорана по макушке. — Мистер Тачи немного расстроен и обижен. Ну, понять его можно. Все-таки жену не каждый день убивают… Конечно, я мог бы действовать просто и эффективно, принес бы паяльную лампу и разводной ключ. Можно сломать несколько костей или поджарить Зорану мягкое место. До аппетитной корочки. Когда боль станет невыносимой, он ответит на вопросы. Но мы же гуманисты… Кроме того, есть риск, что Зоран соврет, постарается нас подставить и загнать в ловушку. Даже если я сломаю ему половину костей, он все равно может соврать. А потом… Появятся друзья Зорана.

— Это нам до лампочки, — Питер потряс кулаком и подмигнул Мартину.

— Есть еще одна проблема. Проверить слова Зорана мы не можем, нет времени. На счастье, у меня есть препараты, которые заставляют говорить правду, даже если очень хочется соврать. Сейчас мой собеседник уже чувствует себя так, будто получил небольшую дозу опия. Как самочувствие, приятель?

— Неплохо, — ответил Зоран.

— Вот, видите… Недавно он плакал, а сейчас почти счастлив.

Питер и Мартин переглянулись с таким видом, будто стали свидетелями чуда.

— Жидкая субстанция попадает в кровь и легко усваиваются, — продолжил Казаков. — Сдерживающие центры перестают работать. Препарат называют сывороткой искренности, он экономит время. Тут важно не переборщить, но у нас все идет как надо. Зоран, у тебя ничего не болит?

— Нет, вот только левая нога… То есть большой палец левой ноги. Я стриг ногти конторскими ножницами и вместе с ногтем срезал кусочек кожи. Теперь палец нарывает, он раздулся. Ну, я позвонил своему врачу, мы договорились…

— К врачу ты успеешь. Если что, я тебя сам отвезу.

Казаков посмотрел на часы, присел на корточки, снял ботинок с больной ноги Зорана, стянул носок. Расстелил на полу газету и поставил на нее голую ступню. Действительно, большой палец распух и покраснел, болячка возле ногтя была содрана и кровоточила.

— Это не нарыв, кожа должна дышать, — сказал Казаков. — Так лучше?

— Да, спасибо, — Зоран пошевелил пальцами. — Теперь нормально.

— Ты знаешь этого господина? — Казаков кивнул на Разина.

— Нет, мы не знакомы. Но я видел его на фотографиях.

— А кто показывал фотографии?

— Джон Ковач.

— Расскажи историю с самого начала, — попросил Казаков. — Про то, как Ковач начал обрабатывать Сосновского. Ты ведь знаешь, с чего началось?

— Я знаю, что Джон немного зарабатывал на охране магазинов Сосновского, наши парни дежурили там. И вот как-то раз, дело было давно уже, мы с Джоном обедали в ресторане, он сам завел разговор о Сосновском, которого мы между собой называли Недотепой и всегда посмеивались над ним. Джон говорил, что парень сидит на мешках с драгоценностями, играет в карты, но вечно считает каждый цент и не вылезает из долгов. За обедом Джон сказал, что на самом деле антикварные магазины принадлежат не Сосновскому, а серьезным людям из России. Недотепа подозревал, что его хозяева собираются вызвать его в Москву и там прикончить, но не потому, что он их обворовывает. А только из-за того, что Недотепа давно работает на этом месте и знает много такого, чего ему знать не положено. И вот он разнюхал, что ему недолго осталось, — и решил сбежать.

— Сосновский попросил у Джона помощи?

— Джон поговорил с Недотепой и сказал, что этот парень в кое-то веки раз принял верное решение — сбежать от хозяев, однако он боится, что один не справится. И обещал поделиться деньгами и драгоценностями с Джоном, если тот поможет. В окружении Недотепы давно уже были два парня из КГБ, которые за ним присматривали. Джон посоветовал Недотепе не убивать их, а перекупить. Дать столько денег, чтобы они не смогли отказаться, — и пусть уходят, куда хотят. Джон сделал Недотепе все документы, от паспорта до водительских прав, плюс карту социального страхования. Джон ему много помогал, а Недотепа его использовал, он вел свою игру. Он сказал, что сбежит через три месяца, но пропал через месяц. Следом за ним исчез Стивен Мур, парень, который отвечал перед Москвой за охрану Недотепы. Другой охранник попал под машину и умер в больнице. Джон начал искать Недотепу. Вода еще осталась?

Казаков, глянув на часы, вытащил из сумки бутылку воды, дал Зорану и спросил:

— Джон Ковач нашел Сосновского?

— Да, — кивнул Зоран. — Джон прослушивал телефоны многих знакомых Недотепы, следил за его женой и подружкой. И одна ставка сыграла. Недотепа позвонил бывшей любовнице, давно забытой, и попросил ее сходить с ним в ресторан. Оказалось, он не уезжал из Нью-Йорка, у него было несколько съемных квартир и автомобилей. Он нанял охранников, сделал пару пластических операций. Но чтобы изменить внешность по-настоящему, требовалось еще немного поработать над его личиком. Ему надо было проявить больше выдержки и ума, — и он бы выиграл. Но Недотепа не смог долго сидеть в тюрьме, которую сам себе построил. Ковач вытащил его прямо из постели той особы. Я там не присутствовал, но, когда Ковач рассказывал эту историю, мне было жалко Недотепу. Он вообще-то неплохой парень, но испорченный деньгами, жизнью в Нью-Йорке, кокаином…

Зоран остановил рассказ и стал пить воду маленькими глотками. Казаков смотрел на него и улыбался, довольный своей работой. Питер с Мартином, полные восхищения и немого восторга, молча переглядывались.

— Мне нравится эта история, — сказал Казаков. — Рассказывай дальше.

— Джон держал своего пленника за городом в частном доме. Недотепа рассказал, где у него парочка тайников с драгоценностями. Он поклялся, что это все, что он спрятал. Но Джон подозревал, что Недотепа врет или недоговаривает. А тот после первых двух-трех встреч с Джоном и его парнями слегка повредился умом, стал заговариваться. Джон сказал своим людям, чтобы больше Сосновского пальцем не трогали. Сам он время от времени приезжал, разговаривал с ним и верил, что вскоре тот придет в себя и все расскажет по-хорошему. Дни шли, надежда таяла. Недотепу перевезли из дома на побережье в другое место, чтобы не терять много времени на дорогу к нему и обратно. Это на дальней окраине Куинса, к востоку от кладбища Голгофа. В том доме на втором и третьем этаже не живут, на первом этаже квартира некой дамы, Недотепу держат в подвале. Его не надо охранять, там надежная дверь, внизу все удобства. Хозяйка кормит его и следит, чтобы поблизости не было чужих.

— У нее есть имя?

— Джон называет ее тетей Ирмой. Возможно, она его родственница. Я не спрашивал.

— Ты был там?

— Пару раз. Джон попросил меня поговорить с Недотепой по-человечески. Объяснить ему, как ребенку, что его отпустят, дадут денег на жизнь и кое-какие удовольствия. А Недотепе надо быть честным, все рассказать. Я только потерял время. Недотепа точно не в себе.

— Сейчас он жив?

— Месяца полтора назад, когда я видел его последний раз, был жив. Сейчас Зоран редко о нем вспоминает.

— Ну хорошо, — сказал Казаков, видимо, решив, что время вышло. — Скажи, как к Джону Ковачу попали фотографии этого господина? — он показал на Разина. — Откуда они взялись?

— Фотографии хранил Недотепа, он и отдал. И сказал: этот человек знает гораздо больше, чем я. Он знает тайники, где спрятаны большие деньги. Что-то вроде того. Ну, вот… Кажется, теперь все. Больше вспоминать нечего.

* * *

— На этом остановка, — сказал Казаков. — Еще будет время поговорить. Алексей, сходи к машине, посмотри, как там парень. И осмотрись, чего вокруг происходит. Скоро ехать.

Разин вышел через калитку в воротах и остановился, вдыхал холодный и влажный воздух. Через пару минут он услышал несколько выстрелов, подождал немного и пошел назад. Разин распахнул дверь и остановился, по комнате плавал пороховой дым. Питер с простреленной грудью лежал на письменном столе, хрипел и задыхался, воздуха не хватало, он распахнул куртку и разорвал рубаху, которая, как ему казалось, мешала дышать. Мартин получил два ранения в грудь, два в живот, упал со стола и умер почти мгновенно. Зоран, объятый страхом смерти, сидел на стуле и дрожал, будто замерз на холодном ветру.

Сидорин опустился на корточки, проверил карманы Мартина, забирал все, что помогло бы полиции установить его личность, не пропуская даже мелких бумажных обрывков и магазинных чеков, завалявшегося в карманах. Казаков собирал с пола и бросал в сумку использованные и целые шприцы, колпачки и ампулы.

— Мальчишка убежал, — сказал Разин.

— Я в этом не сомневался, — ответил Казаков и продолжил искать еще одну пустую ампулу, которая куда-то закатилась. — Послушай, Разин… Помоги Зорану надеть ботинки и пальто. Торопись.

Смертельно раненый Питер отозвался на слова Казакова, словно и ему надо было куда-то торопиться, собираться в дорогу, — он застонал, заворочался и свалился с письменного стола на пол.

Глава 45

Перед отъездом решили бросить за ангаром синюю Тойоту, Сидорин поедет на своем Додже, остальные на Форде Разина. Быстро поменяли номера на обеих машинах, впрочем, эти маленькие хитрости вряд ли помогут, если полицейские уже установили марки и цвет автомобилей, владельцы которых помогали похитителям Зорана Тачи. Разин стянул цепью створки ворот, запер замок, постоял минуту, словно хотел вспомнить, не забыл ли что в ангаре, потом сел за руль. Сзади рядом с Зораном Тачи устроился Казаков. По-прежнему сеялся мелкий дождь и дул ветер. Некоторое время впереди маячил Додж Артема Сидорина, но вскоре он пропал из вида.

По радио на волне городских новостей передали, что полиция ищет серебристый Бюик, его использовали для похищения человека. Женщина диктор напряженным голосом пересказала утренние события и напомнила, что машиной может управляет высокий мужчина лет тридцати в зеленой куртке и черной шапочке. Полиция утверждает, что у похитителей есть сообщники.

— Ищут не нас, — сказал Казаков. — И то ладно…

— Полиция еще не выложила своих карт, — ответил Разин. — Ориентировки на этот Форд появятся, когда они просмотрят записи всех камер вокруг того перекрестка. Это может занять еще час или два. Может, дольше, но результаты будут.

— Успеем, — сказал Казаков. — Нам нужно не так много времени.

Он попросил остановиться у магазина, купить что-то съедобное, а на запивку сладкой газировки и чего-нибудь покрепче, — не ровен час, можно простудиться, в том ангаре отопления не было, Казаков промерз до костей. Они ехали по дальней окраине, заселенной в основном черными и пуэрториканцами. Возле одного из перекрестков в проулке между домами спряталась полицейская машина, возможно, офицеры принимали участие в поисках убийц и похитителей человека, возможно, просто остановились перекусить и выкурить по сигарете. Разин на Форде проехал мимо на скорости тридцать пять миль и не заинтересовал их. Казаков, заметив полицейскую машину, ткнул пистолетом в бок Зорана Тачи и сказал, чтобы тот, если остановят, сидел спокойно и молчал. Зоран шмыгнул носом в знак того, что он все понимает и вслед за покойной женой не торопится, — еще не успел соскучиться.

Разин остановился у продуктового магазинчика, обе его витрины под слоем копоти были забраны решетками с внешней и внутренней стороны. За прилавком стоял черный дядька, он удивленно глянул на белого человека и спросил, чего надо. Вскоре Разин вышел с двумя пакетами из толстой бумаги, в который уместились сэндвичи, разогретые в печке, литровая бутылка виски, банки с пепси-колой и стаканчики из белого пластика. Казаков оживился, отвинтил бутылочную пробку, запил виски сладкой водой и взялся за бутерброд. Зоран Тачи не стал отказываться от глотка виски и угощения, он ел жадно, будто в последний раз, даже не стряхивал крошки с губ и подбородка.

Разин вел машину и думал, что впереди ничего хорошего не предвидится, надо как-то пережить этот день, — а потом постараться обо всем забыть.

* * *

Сергей Дегтярь с утра находился на середине пути между тем перекрестком, где случилась стрельба, и ангаром, где разговаривали с Зораном Тачи.

Последние несколько часов Дегтярь не вылезал из видавшего виды Меркури, светло-зеленоватого с черными полосами вдоль капота и кузова, он несколько раз переезжал с места на место, выбирая для остановок улицы, где можно было бесплатно поставить машину. В Меркури был установлен сканер полицейских частот, но полицейские часто обновляли кодовые слова, шифруясь от незаконной прослушки, кроме того, из скороговорок, коротких команд и ответов, попадавших в эфир на коротковолновых частотах, общая картина никак не складывалась. Это были часы пустого ожидания, когда ничего не делаешь, но устаешь сильнее, чем от физической работы.

В три с небольшим зазвонил телефон, на проводе был Сидорин, он сказал, что его надо будет подобрать у паркинга по такому-то адресу, предстоит кое-какая работа.

— У тебя все с собой? — спросил Сидорин.

— Все? — не понял Дегтярь. — Ах, это… Да, захватил.

— Отлично. Можешь не спешить…

— Понял.

Дорога до паркинга займет всего минут десять, Дегтярь решил подкрепиться. Он ел сандвич и наблюдал, как по пустой улице бредет парень в клетчатой куртке, державший в одной руке недопитую бутылку водки, вторую руку он положил на плечо подружки, которая помогала ему сохранять равновесие. Парень все-таки упал в лужу, но каким-то чудом не разбил бутылку.

Дегтярь завел машину и тронулся с места. Сегодня утром, готовясь к долгому ожиданию, он собрал сумку с едой и термос с кофе, чтобы было чем заняться, ожидая известий. В семь утра включил приемник, настроенный на волну городских новостей и легкой музыки, время шло, миновал полдень, но никто не звонил, по радио крутили одну рекламу. Из соображений конспирации Дегтярь не имел права звонить, тем более со своего мобильного телефона, никому из группы до девяти вечера.

Только после часу дня по радио передали, что на пересечении таких-то улиц было совершено нападение на владельца автомобиля Плимут, на заднем сидении обнаружили тело убитой пассажирки, ее личность устанавливает полиция. Злоумышленник остается на свободе, известно, что он высокого роста, носит черную шапку и передвигается на серебристом Бюике, — остальные подробности обещали скоро обнародовать. В два сказали, что женщина, найденная убитой в Плимуте, — некая Флорин, жена бизнесмена Зорана Тачи. Машиной управлял сам господин Тачи, когда на него напали и похитили.

Теперь об этом событии знают все жители города, включая Джона Ковача, а полиция поднята по тревоге. Все пошло по плохому сценарию, — от этой мысли прошиб пот, чтобы успокоиться, Дегтярь сосчитал до сотни и обратно до единицы.

Вчера он не получал ясных инструкций Казакова, было только сказано, где остановиться и ждать, кроме того, надо было захватить с собой тяжелую артиллерию, сейчас в багажнике лежали два автомата Галил калибра 7.62, сделанных в Израиле, почти полные копии укороченного АК-47 со складным прикладом, несколько снаряженных магазинов, два помповых ружья двенадцатого калибра, четыре полуавтоматических пистолета, а также карабин Кехлер энд Кох Джи Три со снайперским прицелом и глушителем, пара фонариков и коробки с патронами.

* * *

Возле парковки ждал Сидорин, он сел на переднее кресло, сказал, куда ехать и добавил, что с человеком, которого они долго искали, можно будет встретиться уже скоро, — известен адрес, где его держат. Вроде бы охраны нет, — но в дом трудно попасть, всем заправляет хозяйка, — женщина средних лет некая тетушка Ирма, она стряпает и кормит пленника. Казаков и Разин попытаются войти туда, задача Сидорина и Дегтяря — наблюдать за обстановкой из подходящего места и держать периметр.

Понятно, что Джон Ковач уже знает об инциденте, остается надеяться, что он не сразу свяжет пропажу ближайшего помощника с Сосновским. Никто точно не знает, как там у Ковача заведено: он принимает все решения сам и делает это быстро, или сначала слушает других умных мальчиков, достает из огромного сейфа аптекарские весы и взвешивает шансы… Надо рассчитывать на худший сценарий: он начал действовать.

Вскоре зазвонил телефон Сидорина.

— Мы на месте, — сказал Казаков. — Как вы?

— Скоро будем, — ответил Сидорин.

— Не ждите команды. Найдите подходящий дом, здесь много квартир, где никто не живет. И действуйте. Связь через рацию.

Вскоре Сидорин и Казаков оказались на нужной улице, строения тут были в основном кирпичные двух и трехэтажные, стояли не один за другим, а как придется и где придется. Они проехали десяток кварталов и поняли, что пропустили нужный дом, развернулись и поехали обратно. Казалось, что во многих домах никто не живет, окна, особенно верхних квартир, заколочены или заложены блоками из пенобетона и закрашены снаружи. Там, где живут люди, на окнах решетки, света внутри нет, видимо, еще слишком рано. Иногда вместо домов попадались пустыри с мусорными кучами.

Почти невозможно было понять, где какой номер дома, да и номера попадались не на каждом доме, тротуары пустые, спросить не у кого. Видимо, полицейские приезжают сюда не часто и только в светлое время суток. На перекрестке Дегтярь притормозил, увидев номер дома.

* * *

Когда Разин подъехал к нужному месту, Зоран показал дом и получил в награду банку содовой. Машину оставили в огороженном металлической сеткой пункте хранения картона и макулатуры. Рабочих не было видно, ворота распахнуты настежь. Разин загнал машину в узкое пространство между штабелями из старых газет и картонных коробок.

— У нас есть немного времени, — сказал Разин. — Хочу спросить Зорана…

Разин оглянулся назад, посмотрел в глаза Тачи:

— Среди деловых партнеров Ковача были русские?

— Возможно.

— Какие-то имена ты знаешь? Может быть, сам знаком с кем-то из них?

— Так вот сходу не вспомню… У Ковача много знакомых.

— Я знаю только одного человека, у которого могла быть моя свежая фотография, — сказал Разин. — Его зовут Константин Сергеевич Булатов. Ты слышал это имя?

— Не помню.

— Ну, у тебя же отличная память, вспоминай. Представительный господин среднего роста в хорошем костюме, у него открытое приятное лицо. Волосы, черные с сединой, зачесаны назад. Ходит с охраной, любит французские рестораны, хорошо говорит по-английски. И еще: на его левой руке не хватает фаланги безымянного пальца. На внешней стороне ладони небольшая татуировка, две буковки О. Он говорил, что после армии наколол, на память о любимой девушке, которая не дождалась.

— Да, был такой. Кажется, его зовут Константин Булатов.

Зоран прищурил глаза и стал внимательно разглядывал свое отражение в зеркальце, когда это занятие наскучило, сказал:

— Темные волосы, серые светлые глаза… Я сначала не понимал, что ему от нас было нужно. Два-три раза мы ужинали в ресторанах, разговоров о делах не было. Это господин мало говорил и мало пил, рюмки три за вечер.

— О чем говорил?

— О какой-то бродвейской постановке, которая ему не понравилась. О современной музыке… Он работает в ООН на заметной должности. Эта работа ему нравится. Там большие возможности и большие деньги. На руке у него нет пальца.

— И что дальше?

— Так вот… Как-то Ковач сидел у себя в офисе, а у него этот Булатов, идет разговор как раз о тех ювелирных изделиях. Выпивка на столе, закуска из ресторана. Я хотел уйти, но Ковач налил коньяку и попросил посидеть и послушать. Русскому он сказал, что мне доверяет, как себе самому. Булатов сказал, что в Москве есть мнение, что Недотепа действовал не самостоятельно, для такого шага, для такой многоходовки, он слишком недалекий человек, — а в этой комбинации все просчитано до мелочей. Секрет в том, что его направлял старый приятель Алексей Разин, он придумал эту операцию и помог все обтяпать. Через Недотепу он знал, какие ценности Москва посылает за океан и хотел поучаствовать в дележе выручки, а не торчать в Голландии, на задворках Европы. Разин знает рынок, знает страну. Недотепа его слушал и не ошибался. Когда дело было сделано, Недотепа переехал на арендованную квартире в Нью-Йорке и ждал там, когда Разин позволит ему выехать из страны. Но однажды он втайне от Разина встретился с бывшей любовницей — и попался. Поэтому русские стали искать Разина, нашли его и вывезли сюда.

— А ты это знал с самого начала? — Разин посмотрел на Казакова и покачал головой. — Что будто бы это я спланировал кражу драгоценности, а Сосновского отправил в бега?

Казаков пожал плечами и ответил:

— Сначала эта версия казалась мне убедительной. Тогда я многого не знал. Не знал, что ты за человек. Но вскоре я стал сомневаться, — он посмотрел на часы. — Все, хватит… У нас тут не вечер приятных воспоминаний. Он уже устал.

Действительно, глаза Зорана Тачи стали мутными, шея тряслась, а с ней и голова, тряслись ноги, от слабости на лбу выступил пот.

— Он не сможет идти, — сказал Разин. — Посмотри на него.

— Ничего, метров двести осилит.

* * *

Дегтярь объехал владения тетушки Ирмы и пришел к выводу, что это не средневековая неприступная крепость, а всего лишь старый дом красного кирпича на шесть квартир с плоской крышей, с первого взгляда понятно, что на двух верхних этажах давно не живут. Фасад украшает открытая веранда с двумя колонами под навесом, широкие каменные ступени, деревянная дверь, на ней вставка из толстого стекла. Перед дверью еще одна: в металлическом каркасе вертикальные палки из чугуна. Да, чтобы содержать пленника в этом домишке, охрана не требуется, тетя Ирма одна справляется.

Сзади деревянное крыльцо, которым давно не пользовались, в дом вела дверь, обитая листами железа с двумя врезными замками. Двор обнесен оградой из сетки, возле заднего крыльца пара пустых бочек и автомобиль со спущенными шинами. Они сделали еще один круг, отметив, что на боковой стене установлена пожарная лестница в три пролета с площадкой на уровне второго этажа. Лестница заржавела, но еще годится, чтобы подняться на крышу, однако нижняя секция слишком далеко от земли, — до нее трудно будет добраться. С крыши наверняка есть вход, какой-нибудь люк, на общую лестницу.

Напротив дома тетушки Ирмы стоял почти его близнец, тоже трехэтажный, только без открытой веранды и палисадника. Внизу когда-то помещалась крошечная булочная и кабинет дантиста, от них остались вывеска и две витрины, защищенные решеткой, в середине дверь в подъезд, на стене домофон, похожий на скворечник. Окна комнат на третьем этаже заколочены листами фанеры. Второй этаж был жилым, в одной из квартир горел свет. Сзади нет черного входа, но есть лестница в подвал.

Сидорин одобрительно кивнул. Машину оставили на заднем дворе другого дома, кажется, пустого. Из багажника Дегтярь извлек карабин в мягком чехле, несколько коробок с патронами, а заодно молоток и гвоздодер. Сидорин опустил в безразмерную брезентовую сумку два автомата, несколько снаряженных магазинов, подумал и добавил к этому арсеналу пистолет и патроны.

Глава 46

Дворами подошли к дому, где когда-то работала стоматологическая поликлиника, спустились по лестнице в подвал, надеясь через него попасть в подъезд. Однако дверь была закрыта изнутри. Дегтярь скинул куртку, сломал планку и при помощи молотка расширил щель. Гвоздодером отжал дверь, разбухшую от влаги, и сломал замок. Они оказались в подвале, заваленном мебелью и стопками старых газет.

Дегтярь сказал:

— Посвети сюда.

Сидорин включил фонарик. Он стоял и смотрел, как Дегтярь вынул из рюкзака массу, похожую на пластилин или брусок серого хозяйственного мыла, обернутого прозрачной пленкой, воткнул в эту массу электрический детонатор, привязал к предохранительному кольцу рыболовную леску, встал на колени и закрепил брусок где-то под залежами мебельного хлама, протянул леску, привязав ее кончик к водопроводной трубе.

В другой части подвала было чисто, там стоял котел для нагревания воды. Стараясь не шуметь, они поднялись на первый этаж, здесь, в крошечном помещении за входной дверью, когда-то была регистратура зубной поликлиники. Наверх поднималась лестница для жильцов. Преодолев один пролет, Дегтярь нагнулся и глубоко расковырял ножом сухую штукатурку чуть выше плинтуса, получилось нечто похожее на мышиную норку. Он размял в ладонях кусок пластита и пару минут копался с леской.

— Серьезная штука, — сказал Сидорин.

Вместо ответа Дегтярь тяжело вздохнул, видимо, эта мысль и ему уже приходила в голову. На втором этаже лестница разделяла коридор на две части: три двери справа, три слева. Под одной желтая полоска света, с другой ее стороны мужчина и женщина громко разговаривали по-испански. Сидорин постучал, мужчина подошел к двери и спросил на ломаном английском, кто пришел.

— Из полиции, — ответил Сидорин. — Открой.

— Может, ты не полицейский. Чего надо?

— Есть разговор на пару минут. Открой, или мы все тут разнесем.

Мужчина отошел от двери, в квартире началась какая-то возня, люди говорили шепотом, кажется, они двигали мебель и что-то прятали.

— Все, ломаю дверь, — объявил Сидорин.

Зазвенела цепочка, щелкнул замок. Сидорин отступил на пару шагов и ударил ногой чуть выше замка. Хозяин квартиры получил по лбу полотном двери и рухнул на пол. Гости вошли и заперлись на оба замка. Женщина стояла посереди комнаты, прижимая ладони к лицу, чтобы не закричать от ужаса, в инвалидном кресле у окна сидел старик лет восьмидесяти, одетый во все черное, у него не было волос, голову покрывал белый прозрачный пух. Он смотрел на незнакомые лица через стекла очков и ласково улыбался.

— Добрый день, — сказал он. — Рад вас видеть.

Дегтярь заглянул на кухню и в соседнюю комнату, там стояла широкая кровать, на тумбочке свечи, со стены смотрела на грешные мирские дела дева Мария, нарисованная на холсте.

— Молчи, — сказал Сидорин женщине. — В квартире только вы?

Женщина кивнула.

— Соседи?

— Никого нет.

Дегтярь выключил верхний свет, подошел к окну, — обзору мешали молодые деревца, растущие на пустыре.

— Надо бы повыше, — сказал он и обратился к хозяйке. — Как попасть наверх?

— В конце коридора дверь. За ней лестница. Сейчас ключ дам.

Пока женщина копалась в шкафчике, Сидорин помог мужчине встать с пола, отвел его в угол комнаты, посадил на стул и пристегнул к трубе отопления одноразовыми наручниками стяжками. Когда получили ключ, к другому радиатору пристегнули хозяйку. Старик сидел в коляске и улыбался, ожидая, когда очередь дойдет до него. Вышли в коридор, за правой дверью был чулан и лестница.

Поднялись наверх, Сидорин пнул первую же дверь. Через щели в досках и фанере, закрывавшей окно, проникал слабый свет. Дегтярь гвоздодером выдрал фанеру, с высоты третьего этажа на дом тетушки Ирмы открывался прекрасный вид. Видимо, здесь не так давно была комната старшеклассника, от него остался письменный стол, плакат Микки Джаггера, на другой стене афиша «Пятница тринадцатое», в углу тетради, учебник математики и пара пластиковых ящиков.

* * *

Дегтярь расстегнул чехол карабина Кехлер и Кох калибра 7.62 с оптическим прицелом Триджикон с шестикратным увеличением и подсветкой прицельной сетки. Протер карабин куском замши, опустил в карман три обоймы, снаряженные патронами Магнум. Он поймал в прицел колышки забора и пожарный гидрант, затем цветочный горшок на крыльце, — и остался доволен. Из темной глубины комнаты Сидорин смотрел на дом через окуляры бинокля. Когда запищала рация, он нажал кнопку и сказал:

— Прием, я первый. Мы в доме за пустырем. Тут вывеска зубного врача.

— Я второй, — сказал Казаков. — Что видно?

— Ну, в квартире Ирмы на первом этаже освещено правое окно. В бинокль видна газовая плита с кастрюлей на огне, кухонные шкафчики на противоположной стене. Людей пока не вижу. Вокруг дома нет ни машин, ни пешеходов.

— Мы припарковались и выходим. Наш клиент плохо себя чувствует.

— Я первый, понял.

Сидорин вздохнул и опустил бинокль. Дегтярь присмотрелся к письменному столу, стоявшему в середине комнаты, сдвинул его дальше, в полутьму, взял два пластиковых ящика, сел на них, пристроив карабин на столешнице, и стал смотреть на дом сквозь окуляр оптического прицела.

Рация ожила:

— Мы подходим, — сказал Казаков. — Как у вас?

— Я первый, — ответил Сидорин. — Все по-старому.

В бинокль он увидел хозяйку, которая подошла к газовой плите. Это была среднего роста женщина в синем платье, она открыла крышку кастрюли и ушла. Сидорин стал смотреть, как Зоран Тачи, которого Казаков поддерживал под локоть, бредет вниз по улице. На заднем плане появился Алексей Разин, следовавший за Казаковым по той же стороне. Поравнявшись с загородкой двора, Разин подергал калитку, ухватился за железный столбик, оказался наверху, спрыгнул вниз и побежал к углу дома. Сидорин не мог видеть, как Разин поднялся на заднее крыльцо и попробовал открыть дверь, но ничего не вышло.

Разин повалил одну из бочек на бок, взобравшись на нее, зацепился за нижнюю перекладину лестницы, подтянулся, оказавшись на первой ступеньке, вытер руки носовым платком и отдышался. Пролеты поднимались под углом сорок пять градусов, между ними на уровне второго этажа, была площадка с перилами, а в доме небольшое окошко. Разин не стал там останавливаться, поднялся на крышу, обошел ее по периметру, присел возле люка, ведущего на общую лестницу, попытался открыть или сломать замок, — и снова отступил.

* * *

Казаков и Зоран Тачи кое-как дотюкали до угла, было холодно, дул восточный ветер, Казаков курил и ждал. Разин снова появился на пожарной лестнице и стал спускаться. Остановившись на площадке, он несколько минут копался, стараясь попасть внутрь через маленькое заколоченное окно, но вот вниз полетели доски и лист фанеры. Он нагнулся, сделал шаг и втиснулся в окошко.

Казаков и Зоран Тачи поднялись на крыльцо, постучали в дверь, вскоре послышался скрип половиц, хозяйка отодвинула железную шторку, закрывающую стеклянную вставку в двери. Через стекло Казаков увидел лицо женщины лет пятидесяти, светлые волосы стянуты на затылке, яркие голубые глаза смотрели на него с холодным недоверием. Казаков подумал, что Ирма в его вкусе, будь она помоложе…

— Я ничего не покупаю, — Ирма хотела захлопнуть окошко.

— Мы от Джона Ковача, — успел сказать Казаков. — Буквально на минуту.

Ирма сердито свела брови.

— Почему он не позвонил?

— Зачем звонить? Вы же нас знаете…

— Тебя я точно никогда не видела, — ответила Ирма. — А этот приходил.

— Ну вот… Значит, все в порядке.

— Не совсем, мистер. Сначала я позвоню Джону.

— Нам надо поговорить с Недотепой, — неожиданно заявил Зоран Тачи, которому мучительно хотелось в туалет. — Вы же меня помните… Откройте. Мне надо по малой нужде.

— Господи… Потерпи, красавец.

Ирма, не задвигая окошка, отошла в глубину коридора, где висел на стене телефонный аппарат, сняла трубку с длинным шнуром. Она стала разглядывать стену, исписанную телефонными номерами, однако номер Ковача куда-то потерялся. Она зажгла свет, провела пальцем по стене, нашла, что искала, но тут из темноты появился незнакомый мужчина и чем-то тяжелым ударил ее по затылку.

Разин открыл входную дверь и впустил гостей.

Глава 47

Около часу дня Джон Ковач обедал в своей закусочной «Долина», не в общем зале, а в комнате для своих. Пребывавший с утра в каком-то необъяснимом тревожном настроении Джон был в зале один, если не считать водителя.

В комнату, где стояли четыре стола и висела картина «Зимний лес» в золоченой раме с изображением лесного пейзажа, вошел подросток. Он молча положил на скатерть исписанную страничку из блокнота. В записке один из помощников Джона писал, что не хочет говорить об этом по телефону, поэтому срочно отправил пацана. Утром из своей машины похищен Зоран Тачи, его жену, которая сидела сзади, возможно, тоже пытались похитить, но по ходу дела передумали и просто застрелили. Зорана куда-то увезли. К дому тетушки Ирма уже отправили пару парней, чтобы наблюдали за обстановкой.

Отодвинув тарелку, Джон кулаком постучал по стене, когда появился управляющий, попросил убрать посуду. Первый звонок он сделал человеку по имени Бахтияр, про себя Джон называл его Снайпером. В городе Бахтияра мало кто знал, он не жил здесь, иногда появлялся и снова пропадал. Джон попросил его срочно приехать в «Долину», сегодня закусочная превращается в штаб, где будут принимать важные решения. Из комнаты вынесли обеденные столы, стулья и картину «Зимний лес» в золоченой раме. Поставили длинный стол, который пару раз использовали для поминок. Джон велел водителю подождать в машине, а управляющего Долиной принести несколько бутылок минеральной воды.

Джон выкурил сигару и стал расхаживать по залу, заложив руки за спину. Вскоре приехал Бахтияр, мужчина восточного типа лет тридцати пяти с темными волосами и бородкой, похожий на университетского преподавателя либеральных взглядов. Он носил недорогие костюмы и не любил много говорить. Работу он получал через генерала Булатова и всегда доводил дело до конца. К этому времени на длинном столе разложили карты района, где находился дом тетушки Ирмы. Джон тоже не любил лишние разговоры, тем не менее повторил то, что Бахтияр и так знал: русские мафиозные структуры, которые называют себя разведкой или бывшим КГБ, охотятся за коллекцией ценных предметов, спрятанной в Нью-Йорке. Они развили тут бурную деятельность, но результата не было. До сегодняшнего дня…

Русские считают, что некий мистер Сосновский, старый товарищ Джона Ковача, которому он предоставляет еду, кров и защиту, что-то знает об этой коллекции. Новость состоит в том, что русские перешли от слов к делу, похитив сегодняшним утром Зорана Тачи, который в курсе всех дел. Что ж, пора ответить ударом на удар, а заодно уж поставить точку в истории с этой самой коллекцией, которая никому не дает покоя.

Джон Ковач помолчал минуту и сказал:

— Русские уже у дома тетушки Ирмы. Я точно не знаю, сколько человек в их группе. Думаю, не больше пяти-шести. Они попытаются проникнуть внутрь и увести Сосновского, которого мы прячем в подвале. Ваша задача перестрелять этих парней, всех, кроме вот этого человека по имени Алексей Разин. Мне он нужен живым. Сосновский окончательно свихнулся, толку от него уже не будет. Я и мои парни пробовали говорить с ним по-хорошему и по-плохому, но результатов никаких. Разин — другое дело, он знает, где что лежит.

Джон прошелся по комнате и добавил:

— Вот хорошие фотографии местности, мои ребята вытащили их из интернета и распечатали. Ты можешь выбрать любую удобную позицию, любой дом или квартиру. Хозяев, если они есть, мы выкинем. С тобой поедет пара моих парней, они помогут, если что.

— Я сам справшлюсь.

Бахтияр извинился и отправился в туалет, быстро вернулся назад, Ковач заметал, что под носом снайпера остался след белого порошка, который, тот нюхал минуту назад, и подумал, что, если Бахтияр и дальше будет налегать на кокаин, то быстро деградирует и не сможет выполнить даже самое простое поручение.

— По телевизору еще не говорили о похищении Зорана, — сказал Ковач, — Но в работе надо исходить из того, что русские уже знают все, что знаем мы. Осталось перестрелять всю эту группу, кроме Разина.

— Отличное качество спутниковых снимков, — улыбнулся Бахтияр. — Вы сделали за меня половину работы.

— Смотрите сюда, — Ковач ткнул пальцем в распечатку. — Группа русских побывает в доме у Ирмы, потолкуют с Сосновским и наверняка возьмет его с собой. Они захотят уйти через эту улицу или через эту. Других путей нет. Но мои парни, мои молодые помощники, все тут блокируют и загонят группу вот сюда, на бульвар. Он кончается тупиком, там дорога вся перерыта. По этой стороне несколько домов, здесь склад макулатуры. Деваться им будет некуда…

Бахтияр задал несколько вопросов и ушел. Ему хотелось поскорее закончить дела и уехать из этого города, огромного и бестолкового, который ему надоел. Вскоре Ковачу позвонил генерал Булатов, он был в курсе новостей и теперь хотел услышать подробности.

— Рано или поздно они добрались бы до Недотепы, — сказал Булатов. — Это было ясно с самого начала. Теперь надо, чтобы все получилось по-нашему.

— Почему ты говоришь как-то неразборчиво, в нос? — спросил Ковач. — Чего случилось? Чего у тебя с голосом?

— Пустяки, потом расскажу… Сейчас не до этого.

— Пустяки? — Ковач взорвался и заорал, как ненормальный. — Это, по-твоему, пустяки? Я должен был знать все заранее… Знать, что они похитят Зорана. А я узнал это, когда все уже свершилось. Когда убили его жену. Ты был обязан мне помогать, а ты в самый ответственный момент куда-то пропал, — аж на две недели. И никто не знал, где ты есть, где тебя искать. А сейчас ты вдруг объявляешься не поймешь откуда. И сообщаешь мне то, что я должен был знать еще на прошлой неделе. Теперь объясни, зачем ты мне нужен? Ну, зачем? Сукин ты сын…

Ковач дал отбой и подумал, что Булатов не получит Разина, — это не его добыча. Скоро станет ясно, где тайник с деньгами и ценностями, но эту победу Ковач ни с кем делить не будет, победа она как верная жена, — принадлежит только ему. Сделав пару звонков, он вышел из заведения через черный ход, сел на задний диван золотистого Мерседесе и сказал водителю:

— Езжай к тете Ирме. Прямо к ее дому. Сегодня я все увижу своими глазами.

Водитель уже знал все новости, он вздохнул, почесал затылок и ответил:

— Сэр, это, может быть, слишком опасно…

— Господи, опасно… Мы что, дети? Чего бояться? Люди проживают целую жизнь в ожидании таких вот минут. И я не хочу лишать себя зрелища. Я за него уже заплатил. Поехали.

Глава 48

Сидорин через бинокль видел, как Зоран и Казаков вошли в дом. Прошло минут пять, ожила рация, Казаков сказал:

— Мы его нашли. Слышишь?

— Он жив?

— Он спал в подвале, когда мы спустились… Такие дела. Мы будем готовы минут через десять.

Сидорин, оглушенный радостью, сказал:

— Все, считай, работа кончена.

— Серьезно? — переспросил Дегтярь.

Эта новость его почти не взволновала, Дегтярь не был посвящен в детали задания, он знал только то, что их группа занята поиском человека, обладавшего важной для Москвы информацией, и еще, этот тип присвоил кучу драгоценностей и казенных денег. Дегтярь давно усвоил: надо знать ровно столько, сколько разрешает начальство и не лез с расспросами.

— Нашли, — повторил Сидорин. — Вот же история…

Дегтярь видел, как неподалеку от дома Ирмы остановился черный фургон с логотипом строительной компании и раздвижной лестницей на крыше, водитель разговаривал по телефону.

— Посмотри, — сказал Дегтярь. — Видишь фургон?

Через минуту синий седан подъехал и остановился на дальнем углу домовладения, рядом с тем местом, где Разин перемахнул забор. Двигатель выключили, водитель и пассажир остались на местах. Еще через пару минут золотистый Мерседес медленно проехал по улице и пропал из вида, но вскоре появился с другой стороны, сбавил ход возле дома Ирмы, заехал на пустырь и остановился.

Сидорин поднес рацию к губам и сказал:

— Не спешите выходить. Подъехали фургон и два седана. Золотистый Мерседес, машина Джона Ковача, на пустыре напротив вашего крыльца. Что делать?

— Ждать, — сказал Казаков. — В дом они вряд ли сунутся. Когда стемнеет, надо будет подогнать машину к заднему крыльцу. Мы выйдем, Дегтярь прикроет.

Было видно, как из фургона выбрались двое мужчин, один в кожаной куртке, джинсах и черной шапочке, второй в коротком пальто и кепке. Они поднялись на крыльцо, постучали, а потом позвонили, но никто не вышел открыть. Мужчина в куртке достал ключи, без труда открыл первую дверь из железных прутьев, но вторая массивная дверь со вставкой из стекла была заперта изнутри на замок с предохранителем и засов.

Из синего седана вылез водитель и два пассажира, ключом открыли замок калитки, вошли на задний двор и пропали за углом.

— Я первый, у парадной двери стоят два парня, — сказал Сидорин. — Еще трое на заднем дворе.

— Через заднюю дверь они не войдут, — ответил Казаков. — Только зря время потеряют. Она обшита железными листами изнутри и снаружи. Можно сломать замки, но там еще и задвижка или две задвижки. На окнах решетки. Сюда легче всего попасть через второй этаж. Или высадить переднюю дверь, но на это уйдет временя.

— А если у них с собой взрывчатка?

— Не будем о грустном.

Сидорин видел в бинокль, как мужчина в клетчатой кепке возился с нижним замком, он присел на корточки и от усердия высунул кончик языка. Второй мужчина в пальто быстро замерз, он похлопывал себя по груди и бокам и переминался с ноги на ногу.

* * *

— Я точно знал, что вы меня найдете, — сказал Сосновский. Он снял очки и провел ладонью по лицу, вытирая слезы. — На сто процентов. Иначе давно бы умер.

В подвале было прохладно, под потолком горела лампочка, спрятанная в плафоне. Из единственного окошка сюда попадало немного света. Сосновский, одетый во фланелевые брюки с дырками на коленях, неопределенного цвета футболку и серую курточку, сидел на краю койки в дальнем углу. Тут же лежал Зоран Тачи, которого сморил сон. Время от времени его лицо дергалось, казалось, что Зорана щекотали голубиным перышком, иногда он сладко стонал, будто переживал в своих сновидениях близость с любимой женщиной.

— Я ошибался, — сказал Сосновский. — Думал, что смогу уехать и дожить свой век где-нибудь далеко…

Казаков вынул из кармана диктофон, нажал кнопку «запись» и попросил начать с начала. Сосновский прикурил сигарету и сказал, что он нашел некоего Даниэля Моретти, который, — как тогда казалось, — хотел сделать инвестиции в свое будущее и будущее своих детей, — купить несколько очень дорогих украшений, европейской довоенной работы. Моретти некогда был связан с мафией, но последние годы отошел от дел и занимался честным бизнесом. Он обманул Сосновского, сам пропал с концами и всю семью вывез за границу и спрятал. Эту историю Сосновский постарался скрыть от Москвы, вскоре в Нью-Йорк прилетел его куратор генерал Булатов, они встретились…

Это был тяжелый разговор. Генерал сказал, что все неприятности с пропажей товара и денег, будут стоить Сосновскому карьеры, а может быть, и жизни. Кроме того, Центр получил донесение от одного из нелегалов: уже давно Сосновский утаивает значительную часть выручки от продажи драгоценностей, значит, в скором времени его отзовут в Москву и допросят. Генерал всегда относился к Сосновскому с симпатией, как к товарищу, и замолвит словечко, чтобы потянуть время. Теперь нужно решить, что лучше: кончить жизнь в пыточных подвалах Лефортовской тюрьмы или скрыться навсегда — и дал три дня на раздумье.

— Ты ему поверил? — спросил Казаков.

— Почему нет? Других вариантов не было. Пользуясь ужасающей неразберихой в документах, которые присылали из Москвы, я уменьшал в отчетах суммы выручки, разницу клал в карман. При следующей встрече Булатов сказал, что единственный выход — побег, но не надо торопиться и покупать билет прямо завтра. Бежать с пустыми руками — глупо, а время еще есть. Пока в Москве возьмутся за расследование, пока раскачаются… Мне надо придерживать кое-какие вещи, не продавать их, а спрятать в надежном месте. Мою безопасность будет обеспечивать некий Джон Ковач. У него есть опыт в таких делах, есть подготовленные люди. Ковач давно работает на Москву, но не на Лубянку, он выполняет личные поручения Булатова.

Сосновский остановился, попросил у Разина сигарету, чиркнул спичкой. Зоран Тачи беспокойно заворочался на койке, перевернулся на живот и застонал. Сигарета сломалась, Сосновский сказал:

— Не могу о серьезных вещах… Разбудите его.

— Ну, зачем? — вступился Казаков. — Может быть, у него свидание с подружкой. Продолжай…

* * *

— Мой отзыв в Москву был отложен, — сказал Сосновский. — Иногда казалось, что обо мне совсем забыли. Булатов тормозил разбирательство. Бестолковую эпоху Горбачева сменила воровская эпоха Ельцина, который не любил комитетчиков и по-всякому старался испортить им жизнь. В Ясенево и на Лубянке все были заняты только политикой, лучшие кадры ушли. Я тянул время и готовился к побегу. За мной приглядывал Джон Ковач и его парни, а также люди из конторы. Мне очень мешал мой помощник Стивен Мур, подполковник русской разведки, с ним надо было что-то делать. Булатов хотел организовать несчастный случай, но я купил этого парня за приличную сумму. С такими деньгами Стивен возвращаться в Москву уже не захотел.

— Мура убили в Новом Орлеане, — сказал Казаков. — Когда он приехал к своей девчонке. Это сделали люди Ковача.

Сосновский снял очки и вытер слезящиеся глаза, он выглядел так, будто провел в подвале уже полжизни, волосы доставали плеч, в неволе он похудел вдвое, лицо сделалось вытянутым, каким-то плоским, незнакомым, на заострившимся носу сидели очки в пластиковой оправе. На предплечьях были заметны круглые и продолговатые шрамы, видимо, во время первых допросов руки прижигали горящими сигаретами. Какое-то время его почти не кормили, он сутками лежал на спине, иногда позволяли дойти до туалета и помыться.

Приходил какой-то врач, он сделал пару уколов, срезал омертвевшую кожу со спины ножницами и сказал, что пленник скоро умрет. Сосновского перестали привязывать к койке, а потом перевезли к тетушке Ирме. Здесь его не пытали и не били, но кормили в основном хлебом и кашей. Ему выдали жилетку, кальсоны, белье, теплые войлочные тапочки и несколько книг, чтобы заполнить чтением пустоту в сердце. Действительно, у койки лежала зачитанная «Биография Черчилля», а рядом пособие «Как выращивать цветы в домашнем саду». В одной из книг Сосновский нашел две сотенные бумажки, теперь они, скатанные в трубочки, торчали у него из-за уха.

Иногда приезжал Ковач, он привозил большие порции еды из ресторана и хорошие сигареты. Он решил, что после первых допросов, бесконечных и страшных, пленник частично потерял рассудок. При встречах Сосновскому повторяли: стоит только захотеть, — и можно превратиться в свободного человека, богатого и успешного хозяина жизни, а не жалкого придурка. Сюда приходили какие-то господа, они угощали Сосновского печеньем с глазурью, кофе и сигарами.

Разговаривали по-доброму, обещали, что после освобождения он получит билет первого класса в Италию и там сможет полюбоваться на свой домик, показывали фотографии окрестностей. Его спрашивали: зачем подвергать себя мучениям, если жизнь так коротка и прекрасна? Пару раз приводили врача психиатра, тот задавал вопросы, эта говорильня продолжалась долго, но Сосновский знал, как себя вести и что говорить, когда симулируешь сумасшествие.

Казаков раскачивался на задних ножках стула и не перебивал рассказчика вопросами, держал диктофон и молчал. Разин стоял у стены и глядел в пол. Они услышали покаянную исповедь пленника, узнали подробности его заточения и жизни в неволе, остальное — потом…

* * *

— У нас еще есть время? — спросил Сосновский.

— Немного, — кивнул Казаков. — Говори.

Сосновский спросил Разина:

— Помнишь роскошную квартиру в Бруклине неподалеку от моста? Ее использовали для контактов с агентами. Вот там я спрятал все самое ценное, несколько коробок с драгоценностями, и деньги. Около трех миллионов долларов крупными купюрами.

— Семиэтажный дом неподалеку от Бруклинского моста? — спросил Разин. — Большая квартира с тремя спальнями, гардеробной, музыкальной комнатой и столовой. Когда ты пропал, везде прошли обыски. Осмотрели каждый дюйм. Твой клад должны были найти. Ты ничего не путаешь?

— Там не было обысков. За год до начала всех событий я получил из Москвы приказ срочно продать кое-какую собственность. Была нужна валюта, Москва избавлялась от квартир, которые служили тайниками для денег и ценностей, для встреч с нелегалами. Настала очередь той квартиры. Первый же покупатель взял ее без раздумий за триста девяносто тысяч долларов. Если не ошибаюсь… Я передал наличные и бумаги, удостоверяющие сделку, московскому курьеру.

— Покупателем квартиры был ты сам?

— Да. Точнее, подставное лицо. Один знакомый старикан, которому я иногда оплачиваю выпивку. Его зовут Рик. Кстати, перед продажей квартиры я получил из Москвы распоряжение убрать оттуда все сейфы и тайники. Но сейфов там никогда не было. Да, я получал деньги, чтобы оборудовать пару надежных современных сейфов, но спустил все в карты. Короче, я сам, своими руками, оборудовал там тайники. Сэкономил деньжат…

— Где они? — спросил Казаков.

— Между ванной и кладовкой, двери которых выходят в коридор, справа и слева я вырезал куски стен. Два на полтора метра, получилось много места справа и чуть больше слева. Дом старинный, стены толстенные, в те времена перегородки делали из нескольких слоев деревянных реек, а сверху штукатурили. Трудоемкая была работа. Я сделал внутри стены полки, вместо старых реек поставил куски сухой штукатурки. Все заделал и закрасил.

— А деньги?

— Наличные под полом в гостиной в отдельных кейсах. Купюры по пятьдесят и по сто долларов. Мыши их не сожрали. Все упаковано в герметичные пакеты, пакеты в чемоданах. Надо снять плинтусы, разобрать паркет… Ну, это не проблема. Вот еще… Там одно место есть. Старые хозяева оставили пианино. Я переделал его в тайник. Надо снять нижнюю панель, где педали. Под ней еще одна панель, фанерная, из клена. За ней, — кое-какие безделушки.

Сосновский всхлипнул и замолчал.

Глава 49

Дегтярь держал указательный палец не на спусковом крючке карабина, а на внешней части спусковой скобы, чтобы по случайности не выстрелить раньше времени. В эти минуты он иногда чувствовал спазмы в горле и зуд в ладонях, будто их травинкой щекотали, это было неприятно, но Дегтярь знал, — как только он попадет в цель, — ладони больше не будут зудеть, а дышать станет свободнее. Сейчас он поймал в прицел молодого человека, уже достигшего площадки внешней лестницы второго этажа.

Этот парень не рискнул забраться в пустое окно, — стоял и ждал, когда поднимется напарник. Дегтярь решил выстрелить, когда второй мужчина достигнет площадки, обе мишени будут рядом, — это удобно. Сидорин видел в бинокль тех же парней на лестнице и думал, что сейчас хороший момент, чтобы прикончить их одного за другим, но вслух не сказал ни слова, чтобы не отвлекать стрелка. Дегтярь передумал, решив не ждать, он положил палец на спусковой крючок, глубоко вдохнул, задержал дыхание и выпустил воздух. Винтовка издала глухой звук, как бутылка с шампанским, когда из нее извлекают пробку.

Молодой человек схватился за перила лестницы. Пару секунд стоял недвижно, потом опустился на колени и прижал ладони к горлу, из которого брызнул фонтанчик крови. Второй мужчина, еще не успевший добраться до площадки, остановился, поднял голову и быстро понял, что произошло, он хотел спрыгнуть, но испугался высоты, развернулся и шагнул на нижнюю ступеньку, — пуля попала в спину между лопаток. Человек, держась за перила, повис на лестнице, а потом упал, но не долетел до земли, ноги оказались зажатыми между ступеньками и перилами. Он вытаращил глаза, открыл рот и повис вниз головой. Третий мужчина успел спрятаться за углом.

— Двадцать градусов вправо, — сказал Сидорин. — Сними этих двоих.

Мужчины на крыльце копались с нижним замком, когда Дегтярь выстрелил. Тот, что стоял на корточках, получил пулю в затылок, голова взорвалась, как арбуз, забрызгав человека в коротком пальто. Он что-то крикнул и отскочил в сторону. Дегтярь целил в грудь, но пуля попала в предплечье, чуть ниже локтя, перебив лучевую кость. Мужчина бросился к дороге, перепрыгнув ступеньки крыльца, помчался к фургону. Здоровой рукой он придерживал раненую и что-то кричал на бегу. Дегтярь выстрелил в корпус бегущего человека и промахнулся.

* * *

Черный фургон тронулся с места, проехал немного навстречу мужчине, тот успел открыть боковую дверь и оказался в кузове. Водитель газанул с места, фургон оставался в зоне видимости не более пяти секунд, через боковое стекло был виден водитель, мужчина в куртке оливкового цвета, склонившийся в баранке. Дегтярь плавно повел стволом карабина, совмещая прицельную сетку с темным силуэтом водителя, в следующее мгновение пуля разбила боковое стекло на тысячу мелких осколков и, не изменив траектории, ударила водителя в висок, тот выпустил руль и повалился на пассажирское сидение. Фургон вильнул, сбавил скорость и, преодолев бордюрный камень, ткнулся в бетонный столб.

— Есть, — сказал Сидорин. — Раненый сидит в кузове… Достанешь его?

— Угу… Только сначала пусть выйдет.

Со своего места Дегтярь видел только заднюю часть фургона, чтобы изменить угол обстрела, он встал, сделал несколько шагов вправо. Поднял ствол карабина и прижал к глазу накладку оптического прицела. Теперь было видно, что рядом с фургоном остановился бордовый седан, распахнулась дверца, появился какой-то мужчина в плаще. Наверное, этот человек с добрым сердцем проезжал мимо и теперь хотел посмотреть, что случилось и, если это возможно, помочь водителю, а если нет, позвонить в службу спасения.

Он подошел ближе, увидел кабину и лобовое стекло, забрызганное кровью, постучал кулаком по кузову и поспешил назад, открыв дверцу седана, сказал пару слов пассажирам. Из машины, торопясь, вылезли два парня и разбежались по сторонам, один на бегу освободил от оберточной бумаги карабин или автомат.

* * *

Сидорин наблюдал за машиной, которая двигалась по той улице, откуда в свое время пришли Казаков и Зоран Тачи, это был седан с затемненным лобовым стеклом. Машина остановилась у калитки заднего двора. Водитель, увидев на пожарной лестнице человека, висящего вниз головой, оценил ситуацию и резко сдал назад.

Машина, заехав на тротуар, развернулась, набрала ход и пропала. В эту секунду человек, который прятался за домом тетушки Ирмы, выскочил из-за угла и побежал к калитке, поняв, что товарищи про него забыли. Дегтярь, ждавший его появления, сделал небольшое упреждение и выстрелив в ту точку, которой мужчина еще не достиг. Казалось, что человек запутался в ногах, поскользнулся на темной прошлогодней траве и упал. Задвигался, будто ему было холодно лежать на земле, подложил руку под голову и больше не пошевелился. Сидорин, наблюдавший за этой сценой в бинокль, сказал:

— Неплохой выстрел.

— Спасибо, — ответил Дегтярь. — Кстати, те парни из бордовой машины побежали в нашу сторону.

Подкравшись к окну, Сидорин выглянул на улицу: какой-то человек в черной куртке выбрался из-за угла их дома, подошел к входной двери и подергал ручку, следом появился еще один мужчина. Дверь они не открыли, ломать не стали, постояли немного и пошли дальше. Сидорин подумал, что эта парочка зайдет с другой стороны дома, спустится вниз, маршрут до лестницы только один: узкое пространство между грудой мебельного хлама и капитальной стеной. Сидорин посмотрел на Дегтяря: сейчас самое главное, чтобы деревянные перекрытия выдержали эту встряску.

— Там ерундовый заряд, — сказал Дегтярь, но голос дрогнул.

Он взял карабин, отошел подальше от стены и присел на корточки. Сидорин тоже застыл на месте, он смотрел на циферблат наручных часов и прислушивался к чему-то, казалось, в полной тишине стал слышен далекий гул большого города. Когда Сидорин додумал эту мысль, неведомая сила подбросила его и повалила на пол, будто из-под ног выдернули коврик, на котором он стоял. Ближняя стена качнулась, готовая развалиться на кирпичи и похоронить под собой людей, но каким-то чудом устояла, только трещина прошла от пола до потолка, посыпалась штукатурка, из щелей вылезла серая пыль, похожая на удушливый газ, и в одно мгновенно заполнила воздух.

Дегтярь не предполагал, что тряхнет так сильно, он оказался на полу, приложился головой о пластиковый ящик и рассек кожу над ухом. Ножки письменного стола подломились, стол повалился на бок и подвинулся к дальней стене, потому что пол теперь не был прямым, он наклонился на сторону, доски разошлись, от пыли стало трудно дышать. Дегтярь лежал на спине и через дырку в крыше видел квадрат темно-серого неба.

— Ну вот, мы живы, — сказал он. — И дом цел. Почти цел…

Пуля просвистела где-то рядом, через несколько секунд вторая пуля шлепнулась в стенку, пробив два листа сухой штукатурки, Дегтярь пригнулся и сказал:

— Нас нашли. Стреляли из того пятиэтажного дома. Около пятидесяти метров от нас. Десять градусов право.

Сидорин на четвереньках добрался до окна и выглянул на улицу, пятиэтажный дом, где устроился снайпер, был виден неплохо, в нем был один подъезд, на крыше резервуар с водой и пара спутниковых антенн. Достать отсюда снайпера, засевшего на крыше или в одной из верхних квартир, — задача не из легких, но и снайпер вряд ли достанет их в такой пыли и темноте.

* * *

Золотистый Мерседес пару раз пробовал выехать с пустыря и умчаться с глаз долой, однако попытки окончились ничем. Машина трогалась, выплевывала жидкую грязь из-под задних покрышек и, не проехав и пары метров, останавливалась. Джон Ковач и его водитель понимали, что выбрали для стоянки самое неудачное место во всей округе и попали в зону обстрела. Ковач видел, как неизвестный снайпер пристрелили на лестнице двух его парней. Одного, висевшего вниз головой, покачивали порывы ветра. От этого зрелища становилось так страшно, что желудок выворачивало наизнанку.

Ковачу и его водителю хотелось убежать, но риск получить пулю перевешивал все другие аргументы. Ковач нашел решение, он лег между задним диваном и передними сидениями и подумал, что так его пуля не достанет. Правда, снайпер может прострелить бензобак, но не факт, что от попадания, даже от нескольких попаданий, вспыхнет бензин, которого там немного. Ковач иногда спрашивал водителя, что происходит, но тот сам от страха ни черта не видел и не понимал.

Наконец, в голову пришла другая интересная мысль, Ковач сказал водителю:

— Ты вот что… Ты опусти спинки сидений и перелезай сюда.

— Зачем еще?

— Будешь лежать на заднем диване, сверху меня прикрывать. Просто будешь лежать… Ничего такого…

Водитель не сразу понял задумку своего босса и ответил:

— Припекло что ли? Прямо сейчас?

— Ты не так понял.

— Пошел к черту. Позвони девке, к которой вчера в гости ездил. Пусть прибежит и залезет на тебя.

Ковач проглотил оскорбление и сказал:

— Я ведь не задаром прошу. Получишь большую премию.

— Заткнись лучше. Оставь премию своей шлюхе.

Ковач замолчал и подумал, что на такой случай надо брать с собой пистолет.

* * *

В подвале тетушки Ирмы Казаков возился с рацией, которая вдруг замолчала. Значит, надежды на Сидорина и Дегтяря больше нет, надо самим… Казаков сказал, что они уходят немедленно и вытащил из-под куртки нечто похожее на продолговатый несессер, в таких хранят косметику или маникюрные наборы. Присев на корточки, наполнил шприц, задрав рубашки Зорана Тачи, сделал укол в живот и сказал:

— Пусть спит, у него был трудный день.

Тачи стал дышать часто и глубоко, потом застонал. Из носа пошла кровь, на губах выступила пена, тело напряглось так, будто было сделано из железа, вытянулось, в следующую минуту мышцы расслабились, — Зоран Тачи открыл глаза и уставился в потолок.

Сосновский смог самостоятельно дойти до середины лестницы, потом сел на ступеньку и застонал. Разин присел рядом, отступил ниже, осторожно подсадил его себе на спину и медленно, чтобы не оступиться, поднялся наверх. Ирма со связанными руками и ногами по-прежнему лежала в коридоре и дико вращала глазами. Разин пошел в кухню и выглянул на улицу, сумерки сгустились, наступал вечер, на пустыре стоял золотистый Мерседес, но что происходило за лобовым стеклом в салоне автомобиля, — не разглядишь. В доме с вывеской зубной клиники ни огонька.

Казаков еще раз попробовал связаться по рации с Сидориным, но услышал только шум и треск. Он обошел все комнаты, вернулся в кухню и сказал:

— Уйдем через заднее крыльцо, там у нас будет шанс… Калитка распахнута настежь, людей не видно. Разин, ты потащишь Недотепу, то есть господина Сосновского. Идите за мной и не останавливайтесь, что бы ни случилось.

Они попали в коридор, очутились перед дверью с двумя засовами. Разин почти в кромешной темноте шел по дому медленно и вел за руку Сосновского, который не был готов к далеким переходам и уже начал хныкать. Через окно загородка заднего двора и раскрытая калитка были хорошо видны, парочка фонарей светила тусклым светом. Казаков сказал:

— Я пойду первым.

* * *

Сосновский кое-как залез на спину Разина. Казаков повернул ключ в замке, отодвинул обе задвижки, с силой пнул тяжелую дверь и шагнул в темноту. Разин, низко пригнувшись, чтобы Сосновскому было легче держаться, семенил следом и видел только то, что было под ногами. Миновали калитку и оказалась на улице, тихой и пустой, двинулись по тротуару. Буквально через минуту-другую сзади появилась группа парней, человек шесть. Один бросил в их сторону палку. Кто-то запустил пустой бутылкой, но промазал, вслед полетела другая бутылка. Через минуту по ноге Разина ударил камень, парни свистели и медленно сокращали дистанцию.

Тогда Казаков остановился, поднял вверх ствол пистолета и заорал:

— Ну, кто хочет что-то кинуть?

Казаков выстрелил в воздух и пошел дальше. Парни остановились и сдали назад, но не разошлась, — молча пошли следом. Вечером улица выглядела иначе, далекие фонари едва светили, появились тени, похожие на странные геометрические фигуры. Казаков шел не слишком быстро, Разин завел руки за спину и поддерживал Сосновского под зад.

Казаков остановился и спросил:

— Побыстрее можно?

— Если ты его потащишь, — зло ответил Разин, — то запросто.

Глава 50

Наконец рация ожила.

— Мы вышли, идем к машине, — сказал Казаков. — Будем на месте минут через десять. Что у вас? Ковач еще там?

— Все по-старому. Ковач в Мерседесе. Сидит, как в театре на премьере.

— Тогда, передай ему привет. А потом уходите к машине.

Сидорин вытащил из сумки автомат, проверил магазин, разложил складной приклад. Приблизившись к окну, передернул затвор.

Мерседес по-прежнему стоял на пустыре, двигатель работал. В эту минуту водитель пристегнулся ремнем безопасности и газанул без команды Ковача, но поздно спохватился. Сидорин уже нажал на спусковой крючок и дал длинную очередь по крыше Мерседеса. Пули разошлись по сторонам, лишь три или четыре попали в машину. Водитель снова нажал на акселератор, ведущие задние колеса крутанулись в жидкой грязи, тяжелый Мерседес продвинулся на полтора метра и встал. Сидорин выпустил в цель остатки магазина, две пули пробили багажник и крышу.

Помертвевший от страха Джон Ковач лежал в тесном пространстве между передними креслами и задним диваном, водитель попытался снова выбраться на асфальт, он осторожно вывернул руль вправо и выжал газ, машину повело в сторону, мотор заглох.

— Господи, этот автомат просто дерьмо, — крикнул Сидорин.

— В тайнике были только эти два автомата, — ответил Дегтярь. — За другими стволами надо было ехать в соседний штат. Я бы к утру не обернулся.

Сидорин взял другой магазин, передернул затвор и выпустил длинную очередь, за ней вторую. На этот раз Ковач, уже обустроившийся на резиновых ковриках за диваном, уцелел чудом. Он видел, как пули разорвали светлую кожу передних кресел, на лицо попали брызги чужой крови. Водитель получил пулю в спину и в затылок и повис на ремне безопасности. В следующую секунду по крыше резанула другая очередь, шальная пуля, срикошетив, зацепила правую ногу Ковача ниже колена.

* * *

Сидорин видел, как задняя дверца Мерседеса распахнулась, появился человек в пальто с бобровым воротником, узких брюках и оксфордских ботинках, он на секунду остановился, поднял голову и бросил взгляд за спину. Ковач был ранен, держась рукой за крышу, он сделал пару шагов в сторону дома тетушки Ирмы. Сидорин поднял ствол автомата, прицельно выпустил короткую очередь, — и промазал. Ковач больше не оглядывался, он шел медленно, боясь поскользнуться на мокрой глине. Сидорин бросил автомат, достал из-под куртки Беретту и дважды выстрелил в спину Ковача, точно между лопаток, — тот споткнулся и упал ничком. Сидорин хотел сделать еще один выстрел, просто так, для души, но совсем близко просвистела пуля.

Он отступил, прижав к глазам бинокль, стал разглядывать дом красного кирпича. Казалось, что снайпер торчал на краю крыши, но в следующую минуту исчез. Дегтярь, сидел на корточках за сломанным столом и смотрел в прицел карабина на тот же дом и ту же крышу. Возможно, снайпер спустился ниже, в окне на четвертом этаже мелькнул силуэт человека. Свет в окне не горел, занавеска, болталась на паре крючков. На улице темнело, еще минут двадцать, — и наступит темнота, тогда можно будет запросто пробраться вниз и уйти отсюда живым и здоровым.

— Четвертый этаж, — сказал Дегтярь, даже не шевеля губами. — Второе окно на десять градусов. Он был на крыше, теперь спустился…

Через бинокль Дегтярь видел голову и плечи человека, который неподвижно сидел на стуле в темной глубине комнаты и смотрел вперед. Выстрел из винтовки не был слышан, пуля ударила Дегтяря в правое плечо, он бросил карабин и упал на спину. Казалось бы, всего минуту назад от пуль его закрывал школьный письменный стол, но снайпер все-таки нашел открытое пространство и не промахнулся.

Сидорин сделал пару шагов назад, отступая дальше от света и спросил:

— Куда тебя?

— В плечо, — Дегтярь застонал. — Крови много.

— Солнце уже село. Потерпи немного.

Сидорин прижался спиной к стене и стал ждать, в тишине было слышно, как где-то близко работает двигатель машины, хлопнула дверца, Сидорин шагнул к оконному проему и выглянул на улицу. На их стороне стоял голубой пикап, по тротуару быстро приближались три парня, приехавшие на той машине. Сидорин хотел срезать ближнюю цель, но рядом, буквально в шаге, пролетела пуля, он снова отступил и прижался к стене. Сейчас эта троица сломает парадную дверь, зайдет в подъезд и похоронит все живое, что здесь еще осталось.

Внизу что-то загремело, будто корыто уронили, и стало тихо, Сидорин присел на корточки, обхватил голову руками. Дегтярь попытался залезть под сломанный стол. Внизу прогремел взрыв, могучая сила подняла Сидорина и опустила, но не туда, где он присел, а совсем в другое место, где-то в углу комнаты. Пару секунд он продолжал падать вниз, и, кажется, мог пролететь насквозь все этажи до самого подвала, однако ноги нашли опору, он скользнул по доскам, как лыжник по снежному насту, врезался в какого-то человека, тот выругался. Сидорин споткнулся, неведомая сила, перенесла его через препятствие и ударила о стенку.

* * *

Казаков хотел прибавить хода, но увидел метрах в десяти по курсу двух вооруженных парней. Они выскочили из-за угла двухэтажного дома, собираясь уложить чужаков наповал. Один в желтых штанах и синих кроссовках, вооруженный револьвером, остановился, поднял ствол до уровня плеча, — так его учили, — выстрелил в голову Казакова, но промазал. Казаков держал пистолет в левой руке, у него не было лишней секунду, чтобы поменять руку. Не останавливаясь, он прижал локоть к боку и выстрел. Парень пошатнулся и выронил ствол. Казаков выстрелил второй раз, стрелок получив пулю чуть ниже правого глаза и упал.

Другой парень лет двадцати, в серых брюках и оранжевой куртке, заметался, решая, куда бежать, выпустил половину обоймы в разные стороны, кинулся назад, Казаков срезал его одним выстрелом, хладнокровно и зряче, как мишень в тире. К тому времени парень набрал спринтерскую скорость, он почувствовал, как, горячая пуля, сломав ребра, вошла в верхнюю часть легкого. Он оглянулся, словно хотел посмотреть на своего убийцу, вторая пуля по касательной задела лобную кость, раненый закричал, оступился и упал.

* * *

Сделав поворот, Казаков с компанией оказался на бульваре, до склада макулатуры осталось совсем немного. Прямо по курсу улица как будто сужалась, впереди горела бочка с мусором, ее обступили несколько парней, вооруженные палками и бейсбольными битами. Они смотрели на чужаков оранжевыми глазами и улыбались, просто так, не пролив кровь, они расходиться не хотели. Парни, тащившиеся сзади, осмелели и подошли ближе.

Казаков оценил обстановку: на другой стороне выделялся элегантный трехэтажный дом, небольшой, всего два подъезда. Каждый подъезд был утоплен в овальной нише с колоннами. Света в окнах не видно, часть фасада была прикрыта двумя секциями сломанного забора, под ним куча песка и пустая катушка электрокабеля. Ступени, по дерзкому замыслу архитектора, не поднимались вверх, а спускались к входной двери. Если стоять в нише, какое-то время будешь защищен от одиночных выстрелов, это лучше, чем место на голом асфальте.

— Давай за мной, — сказал Казаков. — Войдем в подъезд, там посмотрим.

Свернули к симпатичному дому, первым улицу перебежал Казаков, легкий, как тень, он скатился вниз по ступеням, получив вдогонку запоздалый неточный выстрел. Разин рванул следом, чувствуя, как в его шею намертво вцепились костлявые пальцы Сосновского. Оказавшись на середине жиденького бульварчика, Разин не увидел препятствие, ткнулся в сырой ствол дерева. Остановился и глотнул чистого воздуха, будто напился воды. Отступил назад, взял разгон, продрался сквозь колючие кусты. В это мгновение откуда-то сверху долетел странный звук, будто лопнул воздушный шарик. Разин почувствовал, что равновесие нарушено, повалился на асфальт, но тут же вскочил, поднял Сосновского и на руках донес до подъезда.

* * *

Казаков подергал ручку входной двери и понял, что открыть ее не сможет. Кажется, здесь трудился тот же мастер, что смастерил двери в доме тетушки Ирмы. На стене висел домофон с номерами квартир, Казаков потыкал пальцем в кнопки, — и только один раз услышал в ответ злой мужской голос:

— Вы знаете, сколько времени?

— Сэр, здесь вооруженные бандиты, откройте… Мы посидим в парадном, а потом уйдем.

— Бандиты это кто? Это вы?

— Нет, мы порядочные люди.

— Порядочные люди в такое время сидят дома. Я могу позвонить в полицию, но раньше утра они все равно не приедут.

Что-то пискнуло, связь оборвалась. Какое-то время все молчали, Сосновский лежал на каменных плитах перед дверью в подъезд и стонал. Он был в сознании и понимал, что ранение у него не самое тяжелое, но болезненное: пуля попала в правую ключицу. Разин сел на ступеньку, хотел отдохнуть пару минут, но задремал. Во сне он думал о Кэтрин, она была совсем близко, только протяни руку… В своем темно-бежевом костюме и меховой жакетке стояла к нему в пол-оборота, смотрела на реку и далекий пароходик, в одной руке держала тарелочку с садовой малиной. Он положил руку ей на талию, хотел что-то сказать… Но вместо этого, повинуюсь нахлынувшему чувству, обнял ее за плечи и поцеловал. Губы Кэтрин оказались сухими, до крови искусанными и воспаленными. Разин открыл глаза…

В потемках было видно Сосновского, он дрожал и кашлял. Глаза потускнели, лицо, словно вылепленное из воска, сделалось неподвижным.

Разин обхватил руками голову, он думал, что отсюда будет трудно выбраться, еще задолго до рассвета их арсенал опустеет, у Казакова полуавтоматический Смит и Вессон сорокового калибра, двенадцать патронов в магазине и один в стволе плюс одна коробка. У Разина шестизарядный револьвер сорок пятого калибра и пачки с двадцатью патронами.

Казаков стоял, прижавшись плечом к колонне, ему было холодно, он застегнул до горла молнию куртки и смотрел, как к подъезду ближе подходят парни, не чувствуя отпора, они смелеют, они могут кинуться вперед. Сколько им платят, интересно?

— Разин, залезай на крышу по сливной трубе, — сказал Казаков. — Если они начнут двигаться к дому, стреляй без разбора в толпу. Может быть, это их остановит.

Сбоку подъезда была установлена труба для дождевых стоков, Разин без особого труда забрался наверх. Здесь стояла емкость для воды и техническая будка. Пятиэтажный дом, где засел снайпер, был слева, совсем близко. Разин устроился за технической будкой, куда не достанет снайперский огонь, и стал ждать.

Глава 51

Откуда-то сверху пустили огненно-красную ракету, она взорвалась в воздухе, не проделав и половины пути, за ней устремилась другая, похожая на огромный сперматозоид, тащивший за собой тонкий вертлявый хвостик, ракета была бело-голубой, какой-то рыхлой и дрожащей. Сперматозоид взорвался неподалеку от мертвецки пьяного парня, лежавшего на тротуаре, осыпал его искрами и недогоревшим пиротехническим составом. Парень подскочил, закричал что-то и поковылял в темноту. Спустя минуту с вылетела зеленая ракета со шлейфом черного дыма.

— Эй, девки, — кричал какой-то человек. — Сегодня будет горячая ночь. Вы готовы?

Разин не сразу понял, что обращаются в том числе и к нему. Внизу звенели битые бутылки, щелкнула пара одиночных выстрелов, заиграла музыка. Разин подумал: даже хорошо, что они не сумели войти в этот дом, когда-то он был в одном из похожих зданий, внутри него они бы оказались в тесной мышеловке, — крошечные комнаты и короткие коридорчики, спрятаться негде, разве что под кроватью, но то место уже будет занято хозяевами.

Можно было прошмыгнуть через задний вход, а дальше беглецов встретит лабиринт незнакомых улиц, вооруженный молодняк загонит их в пристанционный тупик и перебьет по одному, без спешки, наслаждаясь действом. Везде, на каждом шагу, они встретят тех же пацанов с ножами и битами, которым нужны деньги и больше ничего.

* * *

Сидорин открыл глаза, сел, потрогал шею и плечи, — боли не было. Тогда он вытащил ноги из бетонной крошки и мусора, сунул руку за пазуху, — пистолет на месте. Он отстегнул кольцо фонаря от пояса и посветил вокруг. Пара квартир второго этажа провалилась вниз вместе с мебелью. С этой стороны дома от перекрытий мало что осталось, но внешние стены не разрушились. Из-под обломков бетона торчала водопроводная труба, лилась вода. Дышать было трудно, хотелось ущипнуть себя за нос и спросить: может быть, я уже в аду?

Между кучами бетонной крошки лежал незнакомый человек с разбитым в кровь лицом, на нем было серое полупальто с оторванным рукавом. Он хотел поднять руку, сжимавшую пистолет, но рука не слушалась. Человек выругался. Сидорин дважды выстрелил ему в грудь. Взобрался на гору раскрошенного бетона, — из ломаных деревяшек и битого кирпича торчала нога в черном кроссовке, такие носит Дегтярь. Сидорин кое-как раскопал мусор, вытащил Дегтяря, его голова выглядела так, будто по ней саданули тяжелым молотом, видимо, он умер мгновенно, когда рухнули стропила. В карманах кроме патронов и квитанции из прачечной ничего не было.

Сидорин спустился вниз, где-то здесь должен быть ход на улицу. Возле дверного проема сидел человек в коляске-каталке, под толстым слоем пыли его лицо было похоже не посмертную маску, старик оказался жив, только очки потерялись.

Узнав Сидорина, он поднял руку и сказал:

— Привет, друг мой.

— Тебе помочь? — спросил Сидорин.

— Ты уже помог… Иди с богом.

— А где твои родственники?

— Это грабители, а не родственники. Они нашли мои деньги и убежали.

Стараясь не повредить ноги, Сидорин пролез между наличником и решеткой. На улице было сыро и ветрено. Поодаль стоял мужчина в плаще, он выгуливал собачку. Заметив чужака, человек потянул пса за поводок, решив уйти. Сидорин живо дошагал до того проулка между двух домов, где они оставляли машину, но от Меркури даже номера не осталось. Сидорин остановился, вытащил мобильный телефон, зашитый в подкладку куртки. Казаков тут же ответил, будто ждал звонка.

— Нашего общего друга больше нет, — сказал Сидорин. — И нашей зеленой машины нет… Я стою один и жду неизвестно чего.

— Слушай… Пересеки улицу, иди прямо метров сто, потом налево. На другой стороне бульвара увидишь синий дом, мы там. Сосновский ранен. Надо выбираться, но вокруг полно шпаны, из пятиэтажного дома долбит снайпер, высунуться не дает. Пройди забор, за ним склад макулатуры. Там мы оставили машину, попробуй ее забрать и приезжай. Ключ в бардачке.

* * *

Кто-то кинул бутылку, попавшую в то место, где только что стоял Казаков, в их сторону полетел еще добрый десяток бутылок. Петарда, ударившись об асфальт, вспыхнула красно-бурым костром и взорвалась, словно фугас, подняв миллионы искр.

В темноте началось какое-то копошение, прозвучала пара близких выстрелов, но на этот раз достали своего же парня в полосатых штанах. Он упал в десятке метрах от ротонды и стал звать на помощь какого-то Вика. Следом возник другой странный шум, похожий на фейерверк, — с крыши дома вниз полетела осветительная ракета. Она попала в лобовое стекло какой-то машины, с треском высадив его, окрестности заволокло дымом, машина загорелась.

Бахтияр решил повеселить публику, а заодно выбить из укрытия Сосновского и его друзей, засевших в ротонде. Он вышел на карниз крыши пятого этажа и помахал публике рукой, снизу засвистели и заулюлюкали. Бахтияр прошелся по козырьку крыши. Казаков следил за ним глазами и думал, что вариантов с отходом немного, все они на поверхности, все понятны и предсказуемы. Можно ставить доллар против тысячи — за ближним углом ждут другие парни, уже получившие аванс за их головы, теперь им не терпится забрать вторую часть гонорара и хорошие призовые. Снова полетели бутылки, Казаков трижды выстрелил в темноту поверх голов, чтобы отогнать парней.

* * *

Сидорину не повезло, в темноте он поскользнулся на мокрых досках, валявшихся на тротуаре, и оказался в глубокой яме, полной холодной воды. Недавно, этой ямы здесь не было. Видимо, от взрыва лопнул водопровод, поток быстро образовал промоину, в которую провалилась часть тротуара. Сидорин опустился почти на самое дно, открыл глаза и ничего не увидел кроме темноты. Он поднялся на поверхность, попробовал зацепиться за ближнюю доску, но она оказалась скользкой и гнилой посередине. Он порезался о ржавые гвозди, закружился в водовороте, чувствуя ладонями узловатые корни деревьев, какие-то истлевшее тряпки. На дне оказалась мягкая глина, некуда было поставить ногу, чтобы оттолкнуться и вылезти.

Поток воды закрутил Сидорина и потащил вниз. Он ткнулся грудью во что-то липкое, глотнул грязи и снова попробовал упереться ногами в дно, но дна не было. Тут он испытал новое чувство, когда, человека, еще нестарого и неслабого, засасывает в какое-то илистое болото, и нет сил бороться, потому что поток воды сильнее тебя. Тогда он решил, что новая попытка будет решающей, возможно, последней, он потратит на нее весь остаток сил, сделает все, что сможет.

Перестав бороться, он опустился вниз и наконец почувствовал дно проклятой ямы, согнул ноги и крепко, как только мог, прижал колени к животу, напряг каждую клеточку тела, — рывком оттолкнулся от глинистой почвы и почти сразу решил для себя, что на этот раз победит. Сидорин вынырнул, схватил доску, оказавшуюся прочной, забросил на нее ногу, подтянулся, вылез из бурлящей черной ямы, как из адского котла. Он отполз в сторону, сел на асфальт, чтобы отдышаться, и подвел итог купания: в яме сгинули оба его ботинка и, главное, — пистолет и запасная обойма.

Дрожа от холода, он пошел к мусорному хранилищу. В куцей курточке и узких брюках, которые почему-то после купания стали малы и облепили ноги, Сидорин был похож на пьяного оборванца с синим лицом. По пути он больно уколол ступню бутылочным осколком, сел, вытащил стекляшку и медленно враскачку двинул дальше, свернул налево и оказался на бульваре. На этой стороне, за двухэтажным домом с темными окнами начиналась ограда склада картона и макулатуры, территория было огорожена решеткой, чтобы попасть туда, надо было идти вперед до конца загородки и повернуть налево. Поодаль у горящей бочки стояли какие-то люди, ожидавшие, что скоро начнется нечто потрясающее, но что именно, — никто не знал.

Кто-то из этой группы выстрелил в воздух. Стреляли так просто, ради забавы, но Сидорину стало не по себе. Он хотел прибавить хода и проскочить, но быстрее идти не смог. Тут удача улыбнулась ему, как всегда, нежданная и щедрая, — у загородки хранилища между автомобильной покрышкой и парой пустых ящиков, свернувшись калачиком, спал пьяный мужчина в светлом пиджаке, синих брюках и летних сандалях на босу ногу. Разин присел рядом и снял сандали с их владельца. Теперь он пошел увереннее, боль отступила, однако появилось новое, еще не испытанное чувство: без пистолета на улице он чувствовал себя голым.

Дошагав до бочки, из которой вылезали языки пламени, он попал в полосу света. Мужчины, стоявшие там, с брезгливыми гримасами расступились, пропуская обмочившегося бродягу. Где-то рядом свистели, истошно кричали и смеялись. Сидорин пошел дальше, до угла, но тут на глаза попалась тряпка, похожая на длинный носок, он сел на асфальт, крепко обвязал ступню, кое-как натянул сандаль и двинулся дальше. Ворота на ночь не запирали, он выдернул проволоку, стягивающую створки, зашел на территорию и остановился, — дальше дороги не было.

* * *

Он не знал, что тут случилось: то ли за последние часы привезли так много газет и всякого хлама, то ли это старые залежи от дождя разбухли, увеличились в размерах и посыпались сверху, загородив путь… Впрочем, не важно. Сидорин полез вверх по коробкам и вязанкам газет, но сорвался, перевернувшись через голову, чудом не сломал шею. Сверху скатилась коробка из-под холодильника, тяжеленная, набитая сырой бумагой, зажала его между упаковками картона и связками газет. Сидорин долго боролся с этой новой напастью, но, когда выбрался, точно знал, где машина.

Ведомый собачим нюхом, он отбросил в сторону драный синтетический ковер и еще какой-то мусор, которому не было даже названия. Крыша Форда была здорово помята, лобовое стекло треснуло, боковые зеркала сломаны, но, в конце концов, внешний вид — это мелочь, главное, — открыть дверцу. Он лег на капот, рукояткой перочинного ножа разбил боковое стекло, вперед ногами заполз в салон и завел двигатель. Форд некоторое время бодался с тюками бумаги, освобождая проезд к воротам. Оказавшись в темном проулке, не включая фары, Сидорин дал приличный крюк, свернул обратно и, оказавшись на бульваре, поехал к дому с колонами.

Глава 52

Близился рассвет, Сосновский сидел у подъезда, спрятавшись за колонну, и прижимал ладонь к тому месту, где, по его расчетам, находилась пуля. Голова немного просветлела, кровотечение почти остановилось. Он просил бога, чтобы бесконечная ночь скорее закончилась и ему помогли добраться до больницы. Теперь, когда темнота уходила, появилась надежда остаться в живых. Молодым людям, заполнявшим окрестности, надоело ждать, многие из них разошлись в поисках других удовольствий.

Гул толпы, который наполнял пространство отчаянием и страхом, затих. Казаков сидел на ступеньке, прикрытый сверху козырьком подъезда, и смотрел на группу парней, стоявшую в двадцати метрах от него, молодые люди о чем-то переговаривались и смеялись, на дороге лежал человек с окровавленным лицом.

Сосновский придвинулся к Казакову и сказал:

— Надо отвлечься хоть на пару минут, иначе тут с ума сойдешь. Я был знаком с человеком, который сошел с ума от бесконечного ожидания. Приятный, я тебе скажу, был мужчина. Кстати, преподаватель математики. Да… Были бы карты, перекинулись. Ты везучий.

Сосновский показал две сотни, скатанные в узенькую трубочку и спросил:

— Хочешь без карт? Пари на двести долларов? Чем так сидеть, лучше с пользой проведем время.

— Всего две сотни, — усмехнулся Казаков. — Раньше ты такую мелочь официанткам на чай оставлял.

— Это все, что теперь у меня есть, — ответил Сосновский. — Дело не в сумме, дело в интересе, в кураже. Я бы сам это попробовал, но во мне пуля сидит. И двигаться не дает. Слушай, ты ведь такой же игрок, как я. И Разин тоже игрок. И вот мы, две родственные души, сидим и ждем не поймешь чего.

— Ну, чего ты хочешь?

— Вон ствол лежит, — шепотом сказал Сосновский. — Ну, видишь? Если глаза меня не подводят, это Таурас под патрон тридцать восьмого калибра. А рядом белая коробка на двадцать патронов. Если принесешь, две сотни твои. Или тебе теперь деньги уже не нужны?

Казаков давно заметил этот пистолет, мысленно он подсчитал оставшиеся патроны и подумал, что Сосновский прав, попробовать можно, риск не велик. Он поднялся, выждал минуту и рванул как ветер. До цели было не больше пятнадцати метров, Казаков не хотел останавливаться, давая снайперу лишний шанс, он сделал крутой разворот, согнулся на бегу и, не потеряв ни секунды, подобрал с асфальта ствол и коробку патронов. Он сделал два огромных шага, даже не шага, два прыжка к ротонде. Снайпер, внимательно разглядевший каждый метр улицы, разумеется, видел коробку с патронами, пистолет Таурас и понимал, что на эту наживку рыбка обязательно клюнет. И вот трюк сработал.

Кажется, Казаков был почти в безопасности, но в последний миг словно оступился, выронил ствол и упал лицом вниз, ударившись головой. Сосновский, кряхтя от боли, вылез из-за ротонды, поднял Таурас и сунул в карман, ухватив Казакова за ремень, стал тащить его с открытого места к ступенькам, и дальше, к двери. Снайпер выстрелил ему в голову, но из-за сильного порыва ветра промазал. Сосновский сполз вниз к двери, Казаков был жив, он лег на спину, дотянулся до латунной ручки, поднял корпус и осторожно сел. Расстегнул куртку, задрал свитер почти до плеч и, оголив спину, сказал Сосновскому:

— Посмотри…

— Тебе подробно рассказать, что и как? — спросил Сосновский. — Ну, пуля коснулась левого плеча, прошла по касательной и в одном месте глубоко царапнула по живому. Ничего серьезного.

— Слава богу…

— Ты выиграл, — сказал Сосновский и вытащил из-за уха истертые купюры, скатанные трубочкой. — Крови много, но она скоро остановится, только лежи спокойно.

— Деньги пока подержи у себя, — сказал Казаков. — Убери их.

Он лег на бок и стал смотреть на гранитные ступени и лужицу крови, которая быстро увеличивалась, он ни о чем не думал, почему-то в эту минуту хотелось побыть наедине с самим собой, чтобы никто не мешал, хотелось сказать себе нечто важное, самое важное, чего не отважился сказать раньше, но ничего такого он не вспомнил.

— Все-таки я выиграл, — сказал Казаков.

— Все по-честному, — Сосновский постарался улыбнуться. — Ты ведь спортсмен. И еще какой, ты все выдержишь…

— Чего со мной? Только по-честному…

— Ну, обычно ранение.

* * *

Через пару минут Казаков впал в забытье. Сосновский поднял голову и увидел, что молодые люди, стоявшие в темноте, пошли вперед, к нему. Они видели, как подстрелили Казакова, теперь остался старик в застиранных лохмотьях, похожий на нищего, и еще один тип на крыше. Парни быстро преодолели половину расстояния, сверху в толпу выстрелил Разин, однако никто не повернул назад. Один из парней достали автоматический пистолет и стал стрелять вверх, не давая Разину высунуться, тот отполз от края крыши, понимая, что толпа вошла в азарт, парни были пьяны, они всю ночь ждали именно этой сладкой расправы, теперь ход событий уже нельзя изменить.

Казакова первого схватили за руки, выволокли на проезжую часть и стали пинать ногами. Сначала он пытался ответить нападавшим, но только разозлил их. Бахтияр через бинокль разглядывал молодых людей, избивавших человека. Снайперу хотелось доделать работу самому, подарить себе этот маленький бонус, но теперь уж поздно.

Избиение продолжалось недолго, кто-то из парней дважды выстрелил Казакову в живот. Ответные выстрелы Разина никого не напугали, будто в руках у него было не боевое оружие, а детский пугач. С крыши пятиэтажки пару выстрелов сделал Бахтияр, пули легли далеко от Разина, снайпер не хотел попасть в цель, он только забавлялся. Разина и Бахтияра разделяло ничтожное расстояние, метров сорок, а то и меньше. Снайпера можно было достать из пистолета, но он, чувствуя опасность, появлялся на краю крыши и быстро исчезал, не давая прицелиться.

* * *

Бахтияр взял из кармана горсть орехов пикан, сел на раскладной стул и глядел, как толпа вытащила из ротонды Сосновского, и он, лежа на асфальте, плевал кровью и что-то кричал. Одной рукой он, стараясь смягчить удары, закрывался с головой полотняной курткой. Другой рукой, невидимой для нападавших, вытащил пистолет, готовый к стрельбе, перевернулся на спину. Люди, обступившие его, отбежали назад. Сосновский с короткой дистанции трижды выстрелил, одного уложил насмерть, другого ранил в ногу. Затем Сосновский встал на одно колено выбрал цель, нажал на спусковой крючок, но промазал с близкого расстояния.

Он успел поменять обойму, но в эту секунду кто-то подскочил сзади и ударил по голове половинкой кирпича, пистолет вывалился из руки. Медленно, желая убедиться, что опасности больше нет, подобрались те, кто хотел добить противного старика. Когда сегодняшняя ночь только начиналась, с космической быстротой распространился слух, что за каждую голову можно получить пять тысяч долларов, уже тогда, в самом начале, этот седой дуралей и его компания были обречены.

Кто-то пнул Сосновского ногой в спину и отскочил в сторону. Появился здоровый малый, вооруженный велосипедной цепью, хотел ударить, но чего-то испугался, отступил и снова замахнулся. Сосновский скинул куртку, оставшись в драной кровавой майке. В его руке неизвестно откуда появился тот самый всеми забытый пистолет Таурас тридцать восьмого калибра, валявшийся на дороге. Шайка не сразу поняла, что произошло, парни, натыкаясь друг на друга, дали задний ход. Сосновский, стоя на коленях, выстрелил в чей-то голый живот. Следующими двумя выстрелами положил парня, который баловался велосипедной цепью. Люди отхлынули, с визгом рванулись назад.

Бахтияр прицелился и пустил пулю в голову Сосновского, точно в левый висок.

В эту минуту Бахтияр увидел черный Форд, — вот она, цель. Снайпер с винтовкой стоял на парапете, наслаждаясь холодным ветром и соками жизни, кипевшими в нем, переполнявшими душу игристым шампанским, кокаином и человеческой кровью. Теперь ему виделось, что во мраке космоса далеко от Земли плывут планеты и созвездия, создавая небесную музыку, и эта музыка была близка ему и понятна. Два тусклых фонаря, стоявших поодаль, тоже ее слышали и мигали в ответ. Он видел машину и знал, куда она едет, где остановится. Человек за рулем, наверное, чувствовал себя этаким железными солдатом, победителем темных сил, спасителем человечества.

Бахтияр передернул затвор, досылая патрон в ствол. В это время Разин лежал спиной на крыше, он промерз до костей, хотя старался не замечать холода. Он не думал, не мог думать ни о чем постороннем, он не хотел мягкой постели и горячего душа, он хотел другого. У каждого человека должен быть в жизни хотя бы один счастливый час, таких часов у него набралось много, но все они ничего не значили в сравнение с этой минутой, которую он ждал, которую, возможно, судьба больше никогда не подарит.

Разин поставил курок в положение боевого взвода, снял нитяную перчатку с правой руки, положил ладонь на грудь, холод пропал, пальцы стали послушными. В барабане шесть патронов, нужен только один точный выстрел. Снайпер был тертым парнем, он выбрал правильную позицию, все подготовил так, чтобы любая мелочь была рядом, чтобы рука не дрогнула, но всего не учтешь… Сейчас он стоял на краю парапета, прицеливаясь в водителя черного Форда, готового остановиться. Уже пора стрелять, он задержался на лишнюю секунду, глотнул воздуха и замер. Два выстрела прозвучали почти одновременно. Снайпер качнулся, выпустил из рук винтовку, попытался за что-то схватиться, он сделал шаг, сорвался и полетел вниз. Перевернулся в воздухе и упал грудью на холодную землю.

Глава 53

Разин по водосточной трубе кое-как спустился вниз и остановился, оглядывая место недавних беспорядков. Группы парней, торчавших на бульваре весь вечер и ночь, пропали без следа и утащив с собой тела убитых и раненых. На асфальте остались гильзы, пятна крови, мусор и стекло битых бутылок. Заехав колесами на тротуар, стоял Форд, помятый, с треснувшим стеклом. На капоте расположился Сидорин, почему-то мокрый до нитки, в разорванной куртке и узких штанах, облепивших ноги.

Он подошел к Разину, обнял его за плечи и сказал:

— Старина, мы остались вдвоем, — кажется, он готов был заплакать, — то ли от счастья, то ли от горя. — Ты в порядке?

— Ну, как видишь, — ответил Разин. — Жив.

— Дай закурить, — Сидорин отступил на шаг. — Мои промокли.

— Забирай все, — Разин вытащил пачку. — Ты их обыскивал?

— Казаков всегда брал с собой эту штуку, — Сидорин вытащил из кармана миниатюрный диктофон, подержал его на ладони, снова опустил в карман. — Я по рации слышал обрывки рассказа Сосновского. Ну, о тайнике в бруклинской квартире. Теперь можно послушать все с начала до конца, очень внимательно. Да… Сосновский оказался хитрее, чем я думал. Водил за нос и Москву, и здешних гангстеров. Если бы не одна ошибка, глупая, он мог выиграть… Губит человека мелочь, сущий пустяк. Ну, все, пора уезжать. Смотри…

Поодаль стояли шестеро прилично одетых мужчин, друзей покойного Ковача, они переговаривались и косились на тело снайпера в спортивных брюках и свитере, пропитанном кровью. Почему-то Бахтияр вызывал безотчетный страх, словно он и после смерти был чертовски опасен и полон решимости прихватить с собой в ад еще кого-нибудь. Эти мужчины недавно видели Бахтияра живым и полным сил, вчера днем они получили задание присматривать за снайпером и, если что-то, закончить все дела своими силами.

Одного из мужчин Далмата по прозвищу Шахматист, среди своих уже давно прочили в приемники Джона Ковача, который за последние полтора года всем порядком надоел своей неуемной активностью. И, главное, он начал обращаться с общим капиталом, как с личными сбережениями, тратя значительные суммы на какие-то свои нужды, ни с кем не советуясь, ни перед кем не отчитываясь. Далмату было лет пятьдесят с небольшим, это был мужчина с приятным лицом, большими темными глазами, на нем был плащ оливкового цвета, кашне и замшевые ботинки.

Когда налетали порывы ветра, он ладонью приглаживал темные волосы. Сейчас Далмат вспомнил о том, что мастера мокрых дел, вроде этого снайпера, умеют хвастаться и получать авансы, а разгребать дерьмо, выполнять черновую работу, — всегда выпадало друзьям Джона Ковача, мир его праху.

* * *

Разин подошел к Казакову, тот, лежа на спине, остекленевшими глазами смотрел в небо, будто увидел среди облаков нечто интересное. В его карманах не было ни документов, ни оружия, ни телефона, только пара патронов. Разин прошел несколько метров, присел на корточки рядом с телом Сосновского, проверил карманы, прощупал складки одежды, — это был скромный улов, — отрывной листок старого календаря и в глубине брючного кармана две смятые сотенные купюры.

Когда Разин вернулся к машине, возле нее стояли два незнакомца с помповыми ружьями.

Один сказал:

— Если есть стволы, кладите на капот. И два шага назад.

— Вы кто? — спросил Разин.

— Нам не обязательно знакомиться.

Разин вытащил и бросил на капот свой револьвер.

— У меня нет оружия, — сказал Сидорин.

Далмат внимательно следил за этой сценой и разговаривал с приятелями. Он сказал громко, чтобы все слышали: его разбудили около двух часов ночи и сказали, что Джон Ковач убит, кто это сделал — пока неизвестно. Когда Далмат приехал сюда, в доме тетушки Ирмы — она осталась жива, слава богу — нашли тело Зорана Тачи. А возле дома со стоны улицы — парней из их бригады. Имена он называть не хочет, чтобы не ошибиться. Гибель людей, братьев и земляков, наводит на неприятные мысли. Первым делом хочется линчевать тех двух мужчин, которые сейчас стоят возле машины. Возможно, именно они виноваты в смерти Джона и его лучших парней. Возможно, нет…

Так или иначе во всем надо разбираться и только потом действовать, но сначала нужно понять логику дальнейших событий, оглянуться по сторонам и посмотреть на этот разгром, представить себе, что тут было ночью, и сделать главный вывод: дальнейшее насилие приведет к окончательному разгрому их бригады. Много хороших парней будут убиты или отправятся в тюрьму на долгие годы. С сегодняшнего дня, — эта информация точная и достоверная, из первых рук, — полиция начнет охоту за людьми покойного Джона Ковача. Поэтому надо повременить с расправой и разобраться в новом соотношении сил, — так они и поступят. Скоро начнется сбор в ресторане «Дикий Селезень», сначала помянут Джона Ковача, а потом обсудят, как жить без него.

— А с этими что делать? — один из собеседников кивнул на Разина и Сидорина. — Ковач сказал, чтобы мы поработали с Разиным или как там его… И чтобы все выяснили насчет той ювелирной коллекции…

Далмат поморщился, будто увидел нечто мерзкое, и сказал:

— Эта история осталась в прошлом и не получит продолжения до тех пор, пока я жив. Наш дорогой Джон похитил Сосновского, долго возился с ним, но в итоге ничего не получил, кроме неприятностей и вот этого безобразия, которое все видят. Понимаете, это похоже на… Ну, что у человека были проблемы с головой. Все началось, когда Джона познакомили с неким Константином Булатовым. А у того была сумасшедшая идея о коллекции драгоценностей, она якобы раньше принадлежала Советскому Союзу, а теперь вроде как ничья остались… Ну, сказка обычная. Городская легенда. А Джон вцепился в это дело, как черт в грешную душу, и начал копать. Сколько денег потратил, сколько земляков положил…

— Не знаю… Джон не производил впечатление сумасшедшего…

— Да, он был хорошим парнем, не глупым, — кивнул Далмат. — Но в последнее время его желудок со старой язвой работал гораздо лучше, чем голова. Такое бывает… Поймите: Джон искал коллекцию, которую никто в глаза видел. И сам Джон ее не видел. И никто, ни один реальный человек, не может документально подтвердить, что она существует. Нет никаких доказательства, кроме говорильни. А мы всем проходимцам подряд за любую информацию кидали пачки наличных, словно мы сами только что из дурдома освободились. Нанимали детективов, каких-то странных людей, вроде снайпера. И все из-за этого, как там его…

— Константина Булатова.

— Во-во… По наводке Булатова мы искали Разина, который почти десять лет в Америке не был. Ничего уже не знает и не помнит. Он, кстати, ни от кого и не прятался. Вон он стоит… Посмотрите. Он, — я вас спрашиваю, — похож на миллиардера? Он похож на богатого человека?

— Не очень.

— Тогда о чем говорить? Сейчас о важных вопросах… Вообразите, что здесь начнется сегодня, после этой ночной гулянки, когда приедут копы. Сегодня будет объявлено, чтобы наши люди разъезжались по разным штатам или за границу, кто куда. И чтобы до Рождества в этом городе никто не появлялся. Теперь подойдите к этим парням, к Разину, и скажите, чтобы убирались отсюда. Хотя… Нет, я сам подойду.

Разин смотрел на мужчин с дробовиками и думал: если начнется стрельба, он успеет нырнуть за машину и прицельно выстрелить из второго револьвера, короткоствольного, прикрепленного к щиколотке. Впрочем, пока все вели себя довольно мирно.

Тут подошел Далмат и сказал, обращаясь к Разину:

— Времени на разговоры не осталось. Уезжайте. Скоро здесь будет много полицейских. Что случилось, то случилось… Хватит крови.

Далмат плюнул на асфальт и отвернулся. Сидорин сел за руль и завел машину, все еще не веря, что им дадут уйти, — развернулся и рванул как сумасшедший.

* * *

К дому в Бруклине подъехали в серой утренней мгле, загнали Форд в гараж. Разин вошел в квартиру, скинул куртку, но не нашел сил, чтобы раздеться, даже ботинки не снял, — так и заснул в большой комнате на диване. Сидорин, поднявшись наверх, спрятал диктофон в большой спальне, в бюро, потом долго сидел в ванной, смывая с себя пыль, кровь и грязь прошедшего дня. Когда он в купальном халате спустился вниз, Разина в доме не было.

Сидорин подошел к бару, плеснул в стакан виски и разбавил содовой. Сделав большой глоток, он услышал звонок с улицы и, нажав кнопку домофона, открыл входную дверь, решив, что Разин вернулся, однако ошибся, вошли два незнакомых мужчин, один сказал, что он из русского консульства, задал пару вопросов и велел собираться. Сидорин сунул грязную одежду в пластиковый мешок, чтобы выбросить по дороге. Поднялся наверх, вытащил из тайника диктофон, нашел в шкафу поношенные брюки и куртку и вместе с мужчинами вышел за порог. Они свернули в первый проулок и дворами, еще спящими, прошагали несколько кварталов.

Остановились у серого микроавтобуса и еще минут тридцать колесили по улицам. На заднем дворе закрытого продовольственного магазина их ждал седан с затемненными стеклами, один из мужчин отрыл заднюю дверцу и пропустил Сидорина вперед. Вскоре они оказался в высоком светлом доме в Бронксе, где жили сотрудники русского консульства и прочий служивый люд.

В подземном гараже Сидорина встретил полковник контрразведки Иван Зяблик, одетый в костюм, светлую рубашку и новый яркий галстук, будто собирался на дипломатический прием, он отвел гостя в пустую квартиру на третьем этаже, прибранную, с готовым завтраком на кухне, в большой комнате их ждали еще двое контрразведчиков, накануне прибывших из Москвы. Вчетвером они разместились в большой комнате за круглым столом, тут стоял горячий кофейник, печенье в вазочке и набор шоколадных конфет «Вечерний звон» фабрики Рот-Фронт. Началась беседа, которая продолжалась около часа.

Наконец полковник Зяблик объявил, что теперь Сидорин может спокойно поесть — на кухне полный холодильник свежих продуктов, — и поспать столько, сколько захочется, хоть сутки. Трое контрразведчиков вышли из квартиры на цыпочках, будто гость уже спал и видел чудесные сны, и бесшумно закрыли за собой дверь.

Глава 54

Вскоре под присмотром одного из контрразведчиков была расшифрована и отпечатана на машинке диктофонная запись, сделанная в подвале дома тетушки Ирмы. Бумаги внимательно прочитали полковник Зяблик и двое московских контрразведчиков. Они вызвали техников, занятых прослушкой разговоров жителей дома и их гостей. Полная запись рассказа Сосновского была отправлена в Москву курьером. Копия записи была перемонтирована так, что исчезли все упоминания о генерале Константине Булатове.

Работа с пленкой отняла не так много времени. Теперь, в новой редакции, Сосновский рассказывал о собственных неблаговидных делишках, карточных проигрышах, кражах, а также манипуляциях с квартирой, где он прятал деньги и ценности. Сосновский всхлипывал, каялся и просил о снисхождении. Зяблик вернулся в квартиру к Сидорину, смотревшему программу российского телевидения, и подробно объяснил, что делать и говорить, если сюда вдруг нагрянет Константин Булатов с расспросами.

— Вам спасибо, что помогли наконец точно узнать, где прятали ценности, — сказал Зяблик. — К вам вопросов нет. Но к Булатову… У него, кажется, будут серьезные проблемы. Сейчас он хочет с вами встретиться. Во время разговора избегайте лишних подробностей. Скажите, что устали, вымотались за эти дни… Мол, помните все, как в тумане.

Новая версия записи была заново перепечатана той же машинисткой и вскоре вместе с перемонтированной кассетой легла на стол генерала Булатова. Он с повязкой на лице, с забинтованной рукой полулежал на своей кровати, и внимательно слушал эмоциональный рассказ Сосновского, и сам чуть не прослезился. Генерал попросил, чтобы его проводили к Сидорину, пожал ему руку и сказал, что Казакова и других членов группы уже не вернешь, но Москва позаботится об их семьях. Побег Разина — дело десятое, этот человек больше Москву не интересует. Что касается Сосновского, — о нем скоро никто не вспомнит, как не вспоминают предателей.

На следующий день кассету с записями Сосновского, переправленную в Москву, прослушал десяток самых высоких начальников и экспертов, — и пришли в хорошее расположение духа. Сосновский ясно и четко произнес адрес квартиры, где устроил потайной склад денег и ценностей, а затем дважды повторил его, добавив какие-то незначительные подробности.

Булатов чувствовал себя именинником и на время позабыл о боли и вообще обо всем на свете. Он уже не жалел, что договор с Ковачем после смерти этого негодяя окончательно утратил силу. Что ж, Джон всегда искал опасность и острые ощущения, — и сполна получил все, чего желал, он сам виноват, это он не сумел найти подход к Сосновскому, применял активные методы дознания до тех пор, пока тот с ума не сошел. И все пришлось переигрывать, ловить Разина в Европе, потому что только он мог знать тайну пропавших драгоценностей. Что ж, Булатов умел проигрывать, злость прошла, но он не проклинал судьбу и ни о чем не жалел, решив, что высокая должность в руководстве Внешней разводки, которую ему обещали, подсластит пилюлю неудач, на новом месте у него будут, говоря честно, неограниченные полномочия и много новых жизненных благ.

* * *

Во время встречи с Сидориным он похлопал оперативника по плечу и добавил, что представит его к высокой правительственной награде и похлопочет о денежной премии. Генерал вернулся к себе наверх и сказал дежурному офицеру, что утром надо срочно съездить в архив городской мэрии Нью-Йорка, заплатить пару долларов и получить справку о том, кто занимает эту квартиру сейчас, кому она принадлежала прежде до ее продажи. В Америке получение таких справок обычное дело, в архиве у клиента даже документов не спрашивают, однако сотруднику консульства там светиться не надо, пусть задействуют кого-то из нелегалов.

В эту ночь Булатов мало спал, но утром чувствовал себе бодро. Во второй половине дня перед ним уже лежала справка из городского архива, к ней прилагался план квартиры. Генерал дал поручение создать группу из нелегалов, которая сможет попасть внутрь и вытащит из тайников все, что спрятал Сосновский. Операцию надо спланировать так, чтобы не наделать шума, не привлечь внимания соседей, управляющего домом и полиции.

Дело осложнялось тем, что Сосновский оформил владельцем квартиры, как он сказал, старичка, которому иногда покупал выпивку. Тем старичком оказался молодящийся мужчина семидесяти двух лет, полный сил и энергии, который буквально неделю назад женился на молодой женщине. Небольшая квартира, где он постоянно жил, тоже находилась в Бруклине в четырехэтажном здании старинной постройки. Этот хитрец после исчезновения Сосновского, видимо, услышал какие-то сплетни и решил, что тот трагически погиб или бежал от неподъемных карточных долгов, и воспользовался моментом, — продал квартиру новым хозяевам. Он не обращался к риэлтерам, сам нашел покупателей, публикуя объявления в газете.

Квартира за последнее время взлетела в цене, фасад и внутренние помещения того дома были отремонтированы, кондоминимум получил название «Сфинкс». Теперь квартирой на седьмом этаже владел весьма известный архитектор и его супруга, они не делали даже косметического ремонта, лишь немного освежили стены. Новым владельцам, — а они люди со вкусом, — нравился дух старины, кусочек вечности, застрявший в нашем времени.

План операции по извлечению драгоценностей в общих чертах был составлен Булатовым и быстро одобрен в Москве. Группа нелегалов была готова к работе, они собрались за городом в доме, принадлежавшем доверенному человеку, там офицер контрразведки, прилетевший из Москвы, все объяснил подробно и доходчиво. Переодевшись в комбинезоны строителей, группа должна подняться наверх и взять все, что найдет в тайниках. Рабочих прикроют несколько человек, которые останутся на улице и, если что-то пойдет не так, решат вопрос миром. Лишнего времени нет, надо действовать быстро и решительно, но сначала предстоит дождаться субботы, — в этот день обещают тепло, значит, хозяева уедут в загородный дом, они всегда туда ездят, если погода налаживается.

И правда, субботний день выдался теплым и солнечным, владельцы квартиры, захватив собаку колли, поехали в загородное поместье в Нью-Джерси, чтобы погреться на солнце, они не вернуться еще три, а то и пять дней в зависимости от погоды. Супруги любили такие поездки, — только она и он, — особенно весной. Сели в машину в девять утра и выехали через ворота, поездка занимала около двух часа в одну сторону.

Начало акции назначили на час по полудню. Булатов, одетый в пижаму с повязкой на носу сидел за письменным столом и думал, что уже сегодня все закончится, — в этом не было сомнений, но в сердце засела какая-то заноса, притащившая с собой хандру и меланхолию. Он приказал дежурному офицеру, сидеть не у него на глазах, а в коридоре, там есть стулья. Остался только офицер по особым поручениям, он устроился в дальнем конце комнаты за ширмой. Булатов в сотый раз листал план мероприятия, утвержденный в Москве, — что-то менять, даже по мелочи, теперь уже поздно. В другой раз, в другой ситуации можно было бы подождать, собраться с мыслями, но сейчас на эту лирику не осталось времени.

* * *

Когда Булатов копался в бумагах, открыли дверь, в палату, твердым шагом, вошел старый сослуживец, его добрый приятель генерал-майор Петр Хлебников, он обнял Булатова, поднявшегося на встречу, хотел даже расцеловать, выдать на показ скупую слезу, но сдержался. Со стороны они напоминали двух фронтовых товарищей, которые не виделись целую вечность. Хлебников, одетый в стильный клетчатый пиджак и темные брюки, выудил из портфеля плоскую бутылку коньяка и раздвижные стаканчики, выпили молча.

— Уже скоро? — шепотом спросил Хлебников.

— Примерно в двенадцать, — ответил Булатов тоже шепотом и посмотрел на часы. — К этому времени хозяева уже будут далеко.

— Ты не беспокойся насчет моего приезда, никаких интриг Москва не затевает, — сказал Хлебников. — Меня в срочном порядке прислали к тебе вроде как заместителем, ну, по общим вопросам. Если что понадобится, я сделаю… Хотя всем известно, что ты и без меня справишься. Это просто перестраховка. Кстати, у меня чемодан в аэропорту потеряли или украли. Обещали доставить сюда в течение дня, если найдут. Ну, этого времени ФБР хватит, чтобы покопаются в грязном белье. И сфотографировать трусы и майки. Кстати, чем тут пахнет? Какой-то запах странный…

— Это нос мой благоухает, — с грустью ответил Булатов. — Спросил врача, откуда этот запах, он говорит, что это мазь такая. А что там с Амстердамом, следствие идет?

— Слушай, невероятно, но факт. В Амстердаме я получил через своего человека в полиции целую кипу фотографий. Зал, где расставлены койки, коридор, пустой душ… На полу жилой комнаты два наших опера, забитых до смерти. Полицейские по просьбе посольства выдали нам много бумаг, в которых еще надо разбираться. Не хочу их сейчас показывать, ничего интересного… Это же хостел. Другими словами — проходной двор, там жило много постояльцев. Все, что есть у полиции — это пальцы неустановленных людей и чьих-то ладоней… Этих постояльцев — десятки, а то и сотни. Каждого не проверишь. Мы даже не знаем, в какую сторону двигаться, кого искать. Камеры там не работали уже недели две… Никто никого не видел, никто ничего не знает…

— Ладно, — Булатов поморщился, — с этим успеется…

Одновременно они посмотрели на циферблат часов, висящих на стене, потом друг на друга, — уже час и десять минут, значит, все уже началось. Выпили еще по одной и без закуски, Хлебников привез копченую колбасу в герметичном пакете, но запах мази перебивал аппетит. Он пробежал глазами план операции и спросил:

— О Разине нет вестей? — спросил Хлебников.

— Теперь он не наш… Ну, мы поступили с ним по-джентельменски, — ответил Булатов. — Дали обещание и его выполнили. Будь моя воля, задушил бы этого подонка своими руками. Где он сейчас и что с ним — не знаю. Даже минуты свободной нет, чтобы об этом думать.

— Просто мысль в голову пришла: вдруг он в квартире. Мы туда, а он оттуда…

— Не думаю. Все это время, с самого первого дня, за домом наблюдали оперативники. Днем и ночью. Посмотри на план квартиры. Чтобы выполнить эти работы, выпилить куски стен в коридоре, разобрать паркет в большой комнате, одному нужно вкалывать минимум пару дней. А потом упаковывать, рассовывать все по коробкам… И хозяева всю неделю были на месте. Нет, вариант с Разиным отпадает.

— А наши парни как будут работать, ну, чтобы соседей не тревожить?

— Есть инструмент, — загадочно улыбнулся Булатов. — Шума практически не издает. Режет все. Соседи могут почувствовать едва заметную вибрацию, но шума не будет.

Булатов посмотрел в зеркальце, отодвинул его подальше. Он позвал офицера и приказал хоть из-под земли достать заведующего отделением, хотя о местных врачах был не самого высокого мнения, все они пробили дорогу сюда не своими трудами, а папиными хлопотами, поэтому по любому поводу приходится вызывать американцев и выкладывать валюту.

Дежурный врач пришел и сел с другой стороны стола. Это был мужчина с вытянутым лицом, в больших пластиковых очках, которые увеличивали его и без того большие глаза, делая врача похожим на корову. Булатов снял повязку.

— Скажите, доктор, что с моим носом? Может быть, гангрена?

— Нос сломан, а вы повязку сняли, руками трогаете… Он еще больше опухает. То есть уже опух. Там внутри идет какое-то воспаление. Нагноение. Так мне кажется… Был разговор про операцию, но это надо к главному врачу. Не я решаю.

— А он где?

— В город поехал.

— А почему от носа плохо пахнет? Раньше запаха совсем не было.

Врач, озадаченный вопросом, протер очки, свел глаза на переносице и закатил их к потолку, словно ему было невыносимо видеть страдания генерала. Врач пересел ближе, обнюхал нос и поморщился, — почему-то пахло нечистотами и еще какой-то химией, сказал:

— Это мазь. Не о чем беспокоиться.

Появился офицер в штатском костюме, положил на стол синюю папку с утренними донесениями оперов и убежал.

Глава 55

Группа оперативников в поношенных рабочих комбинезонах проникла в «Сфинкс» раньше условленного времени, подгадав, когда за стойкой не будет никого из начальства, только молодая дежурная. Появление в просторном холле с картинами на восточные темы, с дорогими диванами и кожаными креслами пятерых рабочих не вызвало у девушки любопытства. Бригадир подошел к стойке и показал накладную реставрационной фирмы Берроуз, согласно этой бумаге, рабочие должны упаковать и увезти из квартиры на седьмом этаже кое-какую мебель, кроме того, они покрасят потолок на кухне и в прихожей, работа не займет много времени.

Дежурная была в замешательстве, с одной стороны, приходить сюда людям, которые делают мелкий ремонт, никто никогда не запрещал. С другой стороны, надо заранее, поставить в известность менеджера или управляющего, но ни того, ни другого, пока нет на месте и еще неизвестно, появятся ли они в субботу.

Девушка сказала:

— А вы еще не разговаривали с менеджером? Такие вопросы решает только он.

— Мы говорили с управляющим. У нас есть ключи от квартиры семьсот семь.

— А, вот как… Что ж, тогда идите.

Дежурная закончила работу в полдень, но забыла сказать сменщице о том, что в квартиру на седьмом этаже пошли какие-то маляры. После полудня менеджер «Сфинкса», благообразный мужчина лет пятидесяти пяти в темно-синем пиджаке и полосатом галстуке приехал на работу, встал за стойкой в холле и стал разбирать почту. Он обратил внимание на мужчину в плаще цвета хаки, сидящего на диване, посетитель развернул газету и погрузился в чтение. Он не жил в этом доме, видимо, ждал кого-то.

— Сэр, вы кого-то ждете? — спросил менеджер.

— Не совсем…

Человек в плаще подошел к стойке и сказал, что из квартиры семьсот семь рабочие заберут на реставрацию кое-какую мебель и пару гобеленов. Менеджер был удивлен, вчера вечером он видел владельцев этой квартиры супругов Брукс, они ни слова не сказали о мебели и какой-то реставрации. Гость вытащил из портфеля бумаги с подписями владельца квартиры, положил их на стойку и сказал, что рабочие уже привезли упаковочный материал и вошли в квартиру, скоро они все закончат, груз спустят вниз и вынесут через черный ход.

— Тут почему-то все решают без меня, — проворчал менеджер, — Ладно… Только я хочу снять копию с ваших бумаг, — но тут оказалось, что копир на главной стойке сломан уже второй день и никто не шел его чинить. — Подождите минуту…

Менеджер нашел какого-то паренька курьера, очень сообразительного, попросил его наладить копировальную машинку, парень возился минут десять, но ничего не получилось.

— Ладно, иди, — сказал ему менеджер и обратился к гостю. — Теперь надо хозяев спросить, по телефону. Это много времени не займет. У нас такие правила.

— Насколько я знаю, хозяева за городом, — сказал посетитель.

— Я помню, — кивнул менеджер. — Здесь неудобно, пойдемте со мной.

Прошли в его кабинет, менеджер устроился за письменным столом, заглянул в блокнот и набрал номер. Хозяин квартиры был на месте, словно ждал этого звонка. Менеджер включил громкую связь и сказал:

— Простите, мистер Брукс, у вас есть пару минут?

— Ну, разумеется, — ответил хозяин.

Он в спортивном костюме сидел лицом к бассейну. Две ножки стула стояли недалеко от края, на керамической плитке, две других ножки висели над водой. Чтобы не упасть, Бруксу пришлось откинуться назад, раздвинуть ноги и упереться голыми пятками в край плитки. Бассейн не закрыли на зиму защитной прорезиненной тканью, сейчас он был наполовину полон воды, сверху воду покрывала прошлогодняя листва и сосновые иглы. Среди этого мусора плавала кверху брюхом собака Линк, ее пристрелили и столкнули в бассейн.

Когда Брукс смотрел на собаку, на глаза наворачивались слезы, и он боялся разрыдаться на виду трех бандитов, оказавшихся на территории его загородного поместья. Он отводил взгляд и смотрел на дом, одноэтажный, широкий, в стиле ранчо, фронтальные стены из стекла, а дальше с другой стороны светлый и темный кирпич. Внутри дом значительно уютнее, чем кажется снаружи. На том краю бассейна стояло несколько железных каркасов мягких кресел и дивана, уже сегодня настало время вынести из дома подушки и наслаждаться солнцем до вечера. На весь день обещали теплую ясную погоду, в такое время сидеть за рабочим столом среди чертежей и набросков к проектам, — было бы преступлением.

— Тут люди пришли из фирмы Берроуз, — сказал менеджер. — Это по поводу реставрации мебели.

— Да, а что вы хотели?

— Спросить, все ли в порядке. Вы действительно заказывали перевозку мебели и дали подрядчику ключи?

Брукс прикурил сигарету. Час назад жена вынесла подушки для большого дивана и теперь неподвижно лежала на нем, сосредоточенная и напряженная, запрокинув голову назад и широко открыв рот. Со своего стула хозяин мог видеть большой кусок территории поместья, сосны на пригорке, ближе к дому молодой клен, а дальше декоративные кусты, с которыми в прошлом году долго возилась жена. Он подумал, что ездить сюда весной — это сплошное удовольствие. Еще он подумал, что сейчас незваные гости пустят в бассейн к мертвой собаке самого Брукса и жену, сверху натянут защитную ткань, это легче сделать вручную, чем с помощью моторчика. В закрытом бассейне тела хозяев долго не найдут…

— Все верно. Я уже заплатил аванс и отдал ключи.

— Тогда хорошего дня, сэр.

— Подождите секунду, — Брукс сделал короткую паузу и выкрикнул на высокой ноте. — Остановите их, это убийцы…

В следующую секунду замуправляющего услышал звуки, похожие на хлопки пистолетных выстрелов. Вместе со стулом тело Брукса опрокинулось в воду. После этих хлопков гостям не было смысла разворачивать над бассейном прорезиненную ткань, им надо было срочно уходить. Трое мужчин направились к темно-зеленому Меркури и через минуту скрылись из вида.

* * *

Когда раздался крик Брукса и звуки выстрелов, менеджер сидел за столом и пытался снять копии с нескольких бумажных листков. Бумажки полетели на пол. Не зная, что делать, он сам хотел что-то крикнуть, но передумал. Посетитель в плаще и кожаных перчатках стоял у двери с пистолетом наперевес.

— Расслабься, — сказал он. — Я ухожу. Ты останешься здесь и будешь сидеть тихо еще полчаса. Не пытайся вызвать полицию или охрану. Тебе ведь не нужны неприятности?

— Конечно… В смысле, не нужны.

В это время до посетителя долетели какие-то непонятные тихие звуки, будто что-то дважды щелкнуло. Под столешницей слева была помещена большая красная кнопка экстренного вызова полиции, оставалось немного повернуть ногу, приподнять ее и нажать коленкой красную кнопку. Гость подошел к столу и заглянул вниз, он ничего не сказал, только покачал головой и трижды почти в упор выстрелил в грудь хозяина кабинета, тот медленно сполз под стол. Выстрелы из этого пистолета без глушителя были довольно тихими, на улице и в фойе их вряд ли кто-то услышал.

Мужчина в плаще достал коротковолновую радиостанцию и сказал:

— Все, уходите. Да… Сейчас же, немедленно… Только не на улицу, спускайтесь к фургону, что стоит во дворе. Бросьте там инструмент, черт с ним.

Он подождал пару-тройку минут, глядя в окна. Было видно, как темный фургон выехал на улицу и пропал из вида. Посетитель подумал, что седую макушку менеджера и его тело от двери не видно. Мужчина вышел в светлый коридор к мраморной лестнице в стиле арт-деко, с перилами из чугуна, украшенными чеканкой на меди, миновал декоративные растения в кадках, стойку администратора и направился к выходу, швейцар, тепло улыбнувшись, приоткрыл дверь из толстого стекла, посетитель вышел из дома. Швейцар тут же заблокировал дверь, чтобы гость не вернулся.

Пути вперед уже не было, в эту минуту туда заехала полицейская машина. Человек хотел повернуть направо, но там появились трое блюстителей закона с пистолетами и дробовиками. Пришлось броситься вперед в надежде проскочить мимо полиции и двигавшихся вдоль улицы автомобилей, там, на другой стороне, был небольшой сквер, за ним станция метро. Прохожие молча останавливались, и, заметив в его руке пистолет, спешили прочь. Человеку показалось, будто кто-то позвал его по имени, он обернулся и был убит первой же пулей, попавшей в шею…

Через несколько минут полицейские нашли тело менеджера, посмотрели бумаги фирмы Берроуз, валявшиеся на полу, и поднялись в квартиру, точнее в то помещение, которое еще утром можно было назвать квартирой. Пол в комнатах был разобран, паркет свален в кучи, верхняя и нижняя дека пианино разбита молотком в щепки, мягкая мебель и матрасы изрезаны ножами или бритвами. На стенах от гостиной до кухни были выпилены куски штукатурки и фанеры, на полу огромные дыры, куда можно было провалиться, совершив неверный шаг.

Управляющий дома, мужчина лет тридцати с небольшим, прибежал сюда из соседнего подъезда, сначала он побледнел, потом покраснел, потом решил, что, глядя на этот разгром и запустение, можно в обморок упасть, и выскочил в коридор.

* * *

Всю первую половину дня в импровизированный кабинет Булатова приносили уже распечатанные машинисткой короткие донесения оперативников, занятых в «Сфинксе», но вручали бумажки почему-то не ему, а Хлебникову, тот читал, наклоняясь над столом, и хмурился. Потом, когда сообщений прибавилось, он, выбрав самую красивую папку с золотым тиснением, вытряхнул из нее все бумаги и сложил туда записки оперативников.

Булатов пытался протестовать, но Хлебников сказал:

— Прости, старина, Москва настаивает, чтобы я немного поработал. И отдавал приказы вместо тебя.

— Что там с этим «Сфинксом»?

— Потерпи, — ответил Хлебников. — Скоро узнаешь.

— Я тебе выложил все, а мне теперь и слова вставить нельзя?

— Слушай, это ведь не моя прихоть. Это приказ.

В три с четвертью зазвонил телефон, генерал Булатов уже потянулся к аппарату, но дежурный офицер его опередил и передал трубку Хлебникову. Тот на все вопросы отвечал только «да» или «нет». Но по тому, как менялось его лицо, Булатов понял, но что новости не просто плохи — они ужасны. На немой вопрос Булатова, стоявший в его глазах, Хлебников ничего не ответил, сунул бывшему другу остатки коньяка:

— На вот, лучше выпей…

Булатов почувствовал, как задрожали руки и задергалось правое веко. Он заткнул бутылку себе под ногу, схватил руку Хлебникова:

— Слушай, мы же старые друзья…

— Отстань ты, черт.

Хлебников вырвал руку и вышел из палаты, за ним поспешил дежурный офицер. Последние слова Хлебникова были подобны удару по голове обухом топора, — с победителями так не разговаривают. Вскоре появился телефонный техник, он молча сел на корточки и стал копаться в розетке, отсоединяя Булатова от связи. Потом сложил в большую коробку телефонные аппараты и унес их. Ему на смену появился человек в штатском, видимо, оперативник, которого генерал раньше в глаза не видел, и стал просматривать и складывать в картонную коробку папки с документами, но вскоре и он ушел.

* * *

Булатов сидел в кресле в пустой комнате и прикидывал, что могло случиться. Появились два парня в рабочих халатах, они попросили Булатова пересесть на кровать и унесли рабочий стол и кресло. Тут генерал вытащил бутылку и допил коньяк прямо из горлышка, но на душе стало еще тревожнее, еще гаже. Появилось ощущение, что прямо из стены сейчас выскочит курьерский поезд и раздавит его, как муху.

Наконец пришли два мужчины в штатских костюмах с офицерской выправкой и, не представившись, потребовали, что Булатов прошел с ними. Офицер, который шел сзади, то и дело подталкивал генерала в спину, — оставалось терпеть и молчать. Они лифтом спустились вниз, потом миновали четыре лестничных пролета. Уж столько Булатов работал в Нью-Йорке, сколько раз бывал в этом доме, но не знал о существовании этих подземных этажей и коридоров. По правую руку тянулись трубы, слева в стене была пара металлических дверей, первый офицер остановился, открыл замок, впустил его в тесную комнатенку, где больше трех человек не поместится, там было жарко, воздуха не хватало.

— Что происходит? — спросил Булатов.

Вместо ответа его провожатые вышли и заперли дверь. Спустя часа полтора, генерала перевели в другую комнату, чуть больше, но тоже неудобную, темную, с лампочкой над дверью, железным столом в углу, но там можно было хотя бы дышать. На минуту заглянул Хлебников, сказал, что допрос начнется через час. Булатову надо собраться с мыслями, припомнить все, — и сказать правду, от этого будет зависеть его дальнейшая судьба. Булатов вертелся на табуретке и кусал ногти.

— Я не знаю ничего нового, — сказал он.

— Сейчас нужны не пустые слова, нужна правда, — ответил Хлебников. — Если соврешь, пеняй на себя…

Последний раз Хлебников увидел своего старого приятеля через пять дней в гардеробной Булатовской квартиры. Одетый в серую рубашку, он висел на кронштейне для одежды, нос еще больше распух и потемнел, будто его намазали гуталином, и теперь занимал пол-лица. С пальцев на руках были удалены ногти, а фаланги были изуродованы так, будто по ним стучали молотком. Хлебников вздохнул и вышел. Американцы не будут делать вскрытия, тело покойного генерала относится к разряду неприкосновенной дипломатической собственности и не подлежит досмотру. Через несколько дней Булатова в закрытом гробу похоронят в Москве на Кунцевском кладбище.

Эпилог

Следующие несколько дней Сидорин был центром внимания для начальства, к нему зачастил полковник Иван Зяблик, который боялся, что гостю вдруг не понравится, как его тут принимают, и он при случае пожалуется руководству. Зяблик приносил книги из библиотеки, пиво и кое-что покрепче. А потом сидел за столом и наблюдал, как Сидорин расправляется с тарелкой борща, как медсестра, накладывает ему повязки на исцарапанные руки, как Сидорин, водрузив ноги на кофейный столик, смотрит программы русского телевидения и посмеивается, а потом немного уставший от впечатлений, ложится на кровать, чтобы вздремнуть часок и, проснувшись, наливает горячий кофе и прикуривает сигарету.

На пятый день Сидорин захотел прогуляться, ему не сиделось в четырех стенах, надоело валяться на кровати, смотреть телевизор и гадать про себя, чем кончилась история с камушками.

— Никак нельзя, — ответил полковник Зяблик. — Операция продолжается. А ваше лицо, вашу внешность могут запомнить.

— Кто?

— Кто угодно, — отвил Зяблик.

— Я не прошусь в город, — сказал Сидорин. — Здесь погуляю, вокруг дома. Сидеть без воздуха как-то… Я ведь не в КПЗ пятнадцать суток отбываю за хулиганство.

Зяблик подошел к окну и, не поднимая полупрозрачных белых жалюзи, сунул под них руку, приоткрыл створку и сказал:

— Американцы скрытно наблюдают за нашей территорией. И нашим людям, которые здесь живут, лучше ничего не знать о вас. Спать спокойней будут. Если хотите, сюда принесут и наладят беговую дорожку? Ну, если врач разрешит. У вас еще ноги не совсем зажили.

— Скажите, почему дверь в квартиру нельзя открыть изнутри, мне самому?

— Вы же все сами понимаете… Во избежание… Вдруг вы не запретесь, а один из жильцов перепутает дверь, войдет сюда, увидит вас… Потерпите немного, скоро все кончится. Вас отправят в Москву. Там устроят хороший отпуск на море. Восстановите силы, окрепните. Вы были в нашем новом ведомственном санатории в Сочи?

— Пока нет.

— Ну вот, — обрадовался Зяблик. — Там можно и бегать, и гулять на свежем воздухе, даже в теннис играть. Там много красивых женщин… А мужчины, как правило, приезжают с женами. У вас не будет конкурентов.

Зяблик спрашивал, что еще нужно Сидорину в библиотеке, что бы он хотел завтра на обед и ужин, — и удалялся, чтобы выполнить пожелания. Иногда приходила горничная, она открывал дверь своим ключом и с порога громко говорила, что пришла. Потом мыла посуду и, если Сидорин хотел перекусить, накрывала на стол. Такое обслуживание не встретишь в лучших отелях, Сидорин был рад воспользоваться гостеприимством.

Но наступил день, когда к нему никто, кроме горничной, не пришел, женщина принесла новую порцию глянцевых журнальчиков, абсолютно пустых, неинтересных, молча убралась на кухне и ушла. К вечеру явился Зяблик, чем-то очень расстроенный, сел за стол и уставился в телевизионный экран.

— А чего с Булатовым? — спросил Сидорин.

— Он в Москву вылетел, — ответил Зяблик, без очков было заметно, что врет. — По срочному делу.

* * *

Вскоре появились два офицера, что были здесь в первый день, расселись за круглым столом и стали задавать те же старые вопросы, это продолжалось пару часов.

— Значит, Разин не имел доступа к диктофону? — спросил первый контрразведчик.

— Не имел.

— Но вы ведь не можете этого точно знать. Вы были в ванной, по вашим же словам, двадцать минут.

— Диктофон был спрятан. Чтобы его найти, нужно было время. Квартира большая, тысяча шестьсот футов.

— Разин мог подглядеть за вами, когда вы прятали диктофон.

— Его рядом не было.

— Но мог быть.

— Ну, хорошо, — кивнул Сидорин. — Может быть, он подглядел. И нашел диктофон. А что дальше? Он поменял кассету? Или что он сделал?

— Об этом мы вас и спрашиваем.

— Когда я говорил по рации с Казаковым, я слышал кое-какие отдельные фрагменты рассказа Сосновского. Я читал стенограмму. То, что я слышал, полностью совпадает с фрагментами стенограммы.

Контрразведчики переглянулись, сказали, что закончат этот разговор завтра, встали и ушли, чтобы придумать новые вопросы. Они были разочарованы и сердиты не поймешь на что.

* * *

Вечером появилась женщина неопределенных лет в белом халате, она открыла дверь своим ключом, вошла в спальню, где дремал Сидорин, и поставила рядом с кроватью большой бумажный пакет с ручками, присела на стул и спросила, как больной себя чувствует.

— Спасибо. Неплохо.

— Тогда запомните, что я скажу, — она придвинула стул к кровати и заговорила шепотом. — Завтра вас последний день продержат здесь, наверху, а потом переведут в подвал. Оттуда вы не сбежите. Но сейчас еще есть возможность. В пакете одежда, не новая, вашего размера. Там же бумажник, часы и мобильный телефон. Не забудьте надеть бейсболку. Понимаете меня?

— Вполне.

Слов было сказано немного, но Сидорин уже понял, что генерала Булатова больше нет, ни здесь, ни в Москве, куда он якобы вылетел по делу, — и стало не по себе.

— Доберетесь на метро до Центрального вокзала. Оттуда позвоните своему старому знакомому. Он скажет, что делать дальше.

— А как я отсюда выберусь?

— Идите направо до конца коридора. Спуститесь вниз по лестнице, но не лифтом. Выходите через боковою дверь, использую магнитную карточку на красной ленте. Дальше на улице пойдете к будке, через которую выезжают автомобили. Там отдельная калитка для пешеходов. В это время через будку проходит довольно много народа. Кто-то едет в город на машине, кто-то в автобусе. До остановки метров пятьдесят.

Женщина включила верхний свет и ушла. Пять минут Сидорин лежал с закрытыми глазами, обдумывая, как поступить, потом сел, покопался в сумке и стал надевать брюки. Через десять минут он вышел из дома, прошмыгнул КПП и успел добежать до уже уходившего автобуса.

В сутолоке центрального вокзала он с трудом нашел место, откуда можно спокойно поговорить по телефону, — сбоку от лестницы, которая вела на платформу, и набрал номер.

— Поздравляю, — сказал Разин. — Езжай к Педро в гостиницу. Он тебя помнит. Поживешь там несколько дней и получишь три чека на предъявителя. Ну, это чтобы общая сумма не показалась слишком подозрительной. Ты можешь обналичить их в любом банке сразу или по одному. Не покупай недвижимость, честь денег держи наличными. Ну, вот и вся моя финансовая лекция. Теперь прощай. Кстати, твои водительские права во внутреннем кармане куртки. А новый паспорт ты сможешь достать сам. Ну, когда он понадобится.

— Значит, ты все нашел… Ну, эти камушки и деньги? А как же Сосновский, он ведь назвал адрес…

— Рассказ Сосновского был правдой. Но в сам важном месте он все-таки нас обманул. У него в Нью-Йорке были две квартиры. Одна в кондоминимуме Сфинкс в Бруклине, а другая в центральном Манхеттене. Она стояла пустая несколько лет. Плату и налоги за нее автоматически переводились с его банковского счета. Сосновский про квартиру на Манхеттене не заикнулся. Там были спрятаны и деньги, и ювелирные украшения. Он до последнего надеялся вырваться и взять все, что спрятал. Ради этого он вытерпел пытки, издевательства и заточение в подвале.

— Откуда же ты узнал про вторую квартиру? Или ты знал об этом раньше…

— Я ничего не знал. Но у Сосновского за ухом были две сотенных, свернутые трубочкой. А на одной купюре простым карандашом был записан адрес. Я решил проверить ту квартиру.

— А те диадемы из железного ящика — твоя работа?

— Да. Я оставил полицейским один ювелирный гарнитур. Чтобы они сообщили в газеты о находке. Они так и сделали, но не стали уточнять, что именно они нашли. И поиски русской разведки в этом направлении были закончены.

— Что ж, спасибо, за вещи и права, — сказал Сидорин. — Не ожидал. Что будешь делать с таким богатством?

— Ни деньги, ни ценности мне по-прежнему не нужны. А дарить их генералу Булатову и его компании, значит, выбросить все на свалку.

— Так что ты будешь делать? Ну, в перспективе?

— Не знаю пока.

Сидорин хотел что-то сказать, но понял, что его уже никто не слушает. Он решил, что гостиницу можно перенести на завтра… Сидорин разломал и выбросил телефон, купил билет до Бостона, где жила знакомая девушка. Вошел в поезд и выбрал кресло у окна.

* * *

Разин около года путешествовал, решая, чем заняться. Пожив пару месяцев в Перу и Уругвае, он приехал в Аргентину и решил, что здесь можно бросить якорь. Он арендовал дом на побережье и некоторое время жил там один, со временем появился сторожевой пес Брейк, моторная лодка и прицеп.

Через месяц он нашел в газете объявление о продаже дома вроде того, который он снимал, но побольше и не деревянного, а сложенного из природного камня. Дом стоял на невысоком холме, задний двор закрывала пара больших деревьев, заросли высоких кустов и декоративного бамбука, который посадил прежний хозяин.

Год назад этот дом выставила на продажу вдова капитана торгового флота, но за двести тысяч долларов покупателя не нашлось, а вдова не захотела опускать цену. Разин приехал туда на своей машине за сто семьдесят километров. Дом ему понравился: внизу даже в самые жаркие дни было прохладно, в мансарде две просторные спальни, хозяйская и гостевая, незадолго до своей кончины хозяин дома сделал новую крышу и достроил гараж. На берегу океана был причал, где швартовались рыбацкие суденышки, там можно будет поставить парусную лодку, которую Разин приглядел. В небольшом поселке неподалеку он завел на почте ящик, куда человек, которому он доверял, пересылал письма.

Вдовой оказалась женщина лет семидесяти пяти с романтическим именем Лаура, худая, загорелая, с крепкими жилистыми руками и голубыми глазами, видимо, в молодости она была хороша собой. Лаура спросила, можно ли ей пожить здесь еще месяц до переезда, чтобы без спешки упаковать вещи и не нанимать помощников в ближнем поселке, так можно сэкономить деньги и все сделать самой. Мебели в доме было немного, в основном разные мелочи, расставаться с которыми она не хотела.

Лаура в своем вечном черном наряде бродила, бесшумная, как тень, наверное, ей было неприятно, что дом, в котором она прожила лучшие годы, уже ей не принадлежит. Чтобы избавить женщину от лишних хлопот, Разин купил у нее старинный секретер с множеством маленьких ящиков, несколько стульев, посуду и кресло-качалку, стоявшую на веранде. Оттуда был виден океан, причал, пара длинных сараев на берегу и дом сторожа. Склон холма разрезала грунтовая дорога, спускавшаяся вниз, вдоль нее телеграфные столбы, дальше — большое засохшее дерево. Когда сидишь на веранде, можно заметить, как время проходит сквозь тебя, сквозь Лауру, сквозь этот дом, а потом возвращается, чтобы забрать все.

— Бывали времена, когда я надолго оставалась одна, — сказала Лаура. — Сидела и смотрела на горизонт, а там показывались большие суда. Мне казалось, что одним из них управляем муж. Стоит на мостике, положив руки на штурвал, смотрит в даль и думает обо мне. Обычно я точно знала, что он на самом деле находится в другом месте, ну, в Африке, например. Туда они часто ходили. Но мне казалось, что он рядом. И становилось легче ждать и переносить одиночество. Тебе есть, кого ждать?

— Да, конечно, — ответил Разин.

— Это хорошо, — сказала Лаура. — Это важно, чтобы человеку было кого ждать… Тогда не чувствуешь, что ты один. Я боюсь, что тебе здесь будет скучно.

— Последнее врем я много работал с людьми, — ответил Разин. — Поэтому хочется побыть в одиночестве.

Вскоре Разин уехал и вернулся на грузовике с вещами, которые накопились за последние месяцы. Вместе с водителем, огромным парнем с широченным плечами, он спустил в подвал большой сейф, два металлических ящика для хранения оружия и несколько тяжелых коробок. В комнате на первом этаже поставил нечто похожее на буфет, только без полок для посуды, их место заняла подставка для длинноствольного оружия, за стеклянными дверцами выстроились охотничьи ружья с оптикой и карабины.

— Зачем вам столько оружия? — спросила Лаура.

— Для охоты, — сказал он. — Исключительно для охоты.

Пару недель Разин копался в подвале, сооружая стену из камня, которая выглядела так, будто ее построили больше века назад, вместе с домом. За этой стеной остались тяжелые коробки, которые он привез на грузовике. Потом он отремонтировал пристройку к гаражу, устроил там небольшую мастерскую и взялся за ремонт дома. Когда с неотложными делами было покончено, Разин несколько дней сидел в кресле-качалке на веранде, решая, что делать дальше.

На четвертый день он доехал на велосипеде до почты и написал Зои письмо, которое начиналось словами: Приезжайте, если ты еще не передумала… Буду ждать, сколько скажешь. Вскоре он получил телеграмму: Мы уже выехали.

Тут ожила и затрещала рация.

— Я второй, где вы? — спросил Казаков.

— На том же месте. В нашу сторону двинули несколько парней, человек пять-шесть.

— Что вообще происходит?

— Они ищут снайпера.

— Вас заметили? — спросил Казаков.

— Не знаю. В любом случае мы не можем выйти отсюда до темноты.

123

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Эпилог