Библиотека :)

Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 [СИ] 883K - Алексей Хренов (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2.

Глава 1 Привет Джапанским оленеводам

Самый самый конец марта 1938 года. Небо над Восточно-Китайским морем.

Начало полёта проходило мирно, даже как-то скучно — что само по себе было подозрительно. Лёха, понаблюдав, как меланхолично Караулов отруливает самолёт, зевая и лениво постукивая пальцами по штурвалу, понял, что зрелище это малодинамичное. Он даже задумался, что вряд ли сумел бы быть пилотом дальней авиации. Слишком уж скучно.

— Инокентий! — подключённый к внутренней связи Лёха не мог промолчать и, ухмыляясь, задал вопрос, пока тот возился с триммером. — Знаешь, какая самая важная часть организма у пилота дальней авиации?

— Не-а, — лениво протянул Караулов, — наверное, мозг?

— А вот и нет! — ехидно произнёс Лёха. — Мозг — это у штурманов! А нам, воздушным извозчикам, он только лишнее сопротивление при взлёте создаёт. Вот англичане своих лучших лётчиков называют «асами» — а по-английски это ведь «ass»! Задница!

— Так что наш главный рабочий орган — Задница! — торжественно объявил Лёха. — Именно она, родимая! Всё выдержит — и курс, и характер, и честь советского лётчика. Без неё ты не ас, а просто пионер с У-двас!

Кузьмич в переднем отсеке прыснул от смеха и влез в разговор, перекрикивая шипение в шлемофоне:

— А если задница откажет — будете держать штурвал зубами!

Эх, Кузьмич! Если бы он только знал, насколько близок к правде!

Устав сидеть на приставной табуретке, Лёха перелез в грузовой отсек и, разложив на полу кипу китайских газет, соорудил себе шикарную лежанку — почти как в люксе, только без кровати, светильников и прочих буржуазных излишеств.

Заняв эшелон в три километра, чтобы не лезть на высоту над морем, самолёт полз в сторону восходящего солнца. Моторы гудели ровно, с тем убаюкивающим напором, когда вокруг спит целый мир, а над ним крадётся авиация, о которой мир не должен знать. Самолёт — по сути, обычный дальний бомбардировщик, с героической надписью «Аэрофлот» на борту, — медленно тянул себя и свои внутренности в сторону Японии.

Ещё вечером, за миской рисовой бурды и куском чего-то, подозрительно напоминавшего селёдку, они с Кузьмичом и Карауловым обсудили маршрут. Посчитав, они совместными усилиями решили идти не прямо через острова, а с крюком километров на сто — через море, подальше от береговых постов. Пусть в Токио подумают, что привет им прилетел из Америки. Вчера также обсудили, что часов через пять посмотрят, устал ли пилот, и, может быть, попробуют поменяться. Совершив тренировочную смену на земле, они поржали над некоторыми пируэтами, но решили, что вариант рабочий. Хорошо, что на заводе на транспортную версию ДБ-шки не стали тратить дефицитные детали и воткнули старое и узкое кресло с какого-то пассажирского борта. Хотя теперь оно сверкало в аскетической кабине бывшего бомбера дермантиновой роскошью.

Теперь же впереди было шесть часов полёта над водной поверхностью.

Так что Лёхе оставалось только считать минуты, смотреть, как через иллюминатор расплёскивается вечер над морем, и слушать, как под потолком тихо звенит дрожащий металл обшивки. Он вспомнил перелёт из Москвы во Владивосток на транспортном СБ, улыбнулся и, зарывшись в меховой воротник, закрыл глаза.

Самый конец марта 1938 года. Апартаменты одного советского добровольца, пригороды Ханькоу .

Он вернулся к ней утром, совершенно довольный собой, широко улыбался, и ревность неприятно кольнула её в сердце.

— Княжна! Выпускай пар, дыши ровно, в Париж звонил, — он словно почувствовал её настроение, — теперь ты официальная головная боль французской республики. На ближайшие сорок восемь часов.

Она кивнула, прижимая к груди серую книжечку с гербом Лиги Наций, и поймала себя на странной мысли, что он всё-таки удивительный. — Кто же он такой? — мучилась Маша, разглядывая Лёху, хозяйственно орудующего над керогазом.

— В Париж! Лёша! А ты совсем не злишься, что я шпионка? Ну, в смысле, не по своей воле, конечно, но всё-таки японцы… — тут Маша совсем стушевалась. — И устраиваешь мне Париж!

— Ну а куда вас, потомственных белогвардейцев, ссылать-то! Только туда, на ихнюю каторгу! Будешь мучиться без сметаны и пельменей, про утку по-пекински я даже не заикаюсь! Проклятыми устрицами придётся тошниться, — не отрываясь от ответственного действия по поджариванию четырёх яиц, отозвался лётчик.

Маша в удивлении распахнула свои, и без того немаленькие, серые глаза.

Устраивать ей Париж! С ума сойти! Лётчик из Совдепии — ей стало стыдно за свои подколки, из Советского Союза — устраивает ей билет и, что казалось почти невозможным, визу в Париж! Может, он и правда любит меня?

— Эй! Шпион! Планируй сюда шустро! Налетай трескать, пока не испарилось! А то тебе много сил сейчас потребуется… — лётчик многозначительно ухмыльнулся, заставив покраснеть прекрасного представителя дворянства. Он всегда умел самые её восторженные порывы обернуть в какую-то смесь нахальства и ерунды.

Самый конец марта 1938 года. Французское консульство в Ханькоу .

Утро в консульстве началось с очереди.

Сидевший в вестибюле клерк, задрав нос, проверял бумаги. Увидев Машин паспорт, он замер, посмотрел на Машу, на паспорт, снова на Машу и, наконец, на сопровождающего её молодого человека.

— Прошу за мной, мадемуазель, — сказал он и провёл их в отдельную комнату.

— Фото у вас с собой? — спросил он, не глядя.

— Есть, — ответила она, вытаскивая из паспорта пару карточек. Ужасных карточек. Она хотела накраситься и быть непременно в новом платье и шляпке, но он опять заставил её зачесать волосы в хвост, сказал — чем хуже, тем лучше — и вот она на фото с глазами, как у лемура, в которых ещё плещется бессонная ночь.

— Не волнуйтесь, мадемуазель, сегодня же получите визу. И laissez-passer на транзит через Гонконг тоже оформим. Господин генеральный секретарь из Парижа, — клерк произнёс это с придыханием, — просил поторопиться.

Он забрал паспорт и растворился, оставив молодую пару сидеть в небольшом помещении.

— Лё-ё-ёша! — прошептала молодая женщина. — Я бою-юсь!

Минут через сорок появился сам господин консул и рассыпался в цветистых выражениях. На французском. Нет, мать заставляла её учить, и с пятого на десятое она поняла, о чём речь, но тут Лёша… ответил на прекрасном французском. По крайней мере, на Машин взгляд — прекрасном. Консул схватил его за руку и с чувством потряс. Наш товарищ не остался в долгу и тоже потряс.

Так они и стояли, пожимая друг другу руки и уверяя в совершеннейшем почтении.

Он ещё и по-французски говорит! Маша не могла отделаться от нереальности происходящего.

— На наш, на французский лайнер, я уже отбил телеграмму, и вам зарезервирована каюта до Марселя. Наконец-то вы вкусите нормальной еды и нормального общества: там подают прекрасный луковый суп и фуа-гра. Как я вам завидую!

И ей почти бережно подали паспорт.

Самый конец марта 1938 года. Отделение HSBC в центре Ханькоу .

Их буквально вынесло из консульства на тёплой волне почтительности. Маша, ещё не успев осознать, почему колени вдруг стали ватными, пошла за ним по набережной к серому зданию с табличкой Hongkong and Shanghai Banking Corporation.

В большом зале, за решётчатыми стойками, сидели кассиры в накрахмаленных манжетах. Их проводили мимо очереди, занесли фамилию в бланк, сверили паспорт, спросили образцы подписи. Маша послушно вывела две одинаковые, как близнецы, подписи, и каждая легла под мягкий удар штемпеля.

— Клиентка желает часть в фунтовых чеках и, надеюсь, часть наличными фунтами, мелкими, — улыбаясь, произнёс Лёха.

Кассир кивнул, протянул книжицу с обложкой цвета морской воды. — Распишитесь здесь. Ещё раз здесь. Прекрасно. — Он ушёл в глубину, где стояли железные шкафы, вернулся с плотным коричневым конвертом, замотанным шнуром с пломбой, и стопкой бланков.

На стойку легли дорожные чеки в фунтах с тиснёной рамкой и сухим блеском водяных знаков. Маша взяла один, почувствовала, как под пальцем шуршит аккуратная бумага, поставила подпись в правом углу и ещё раз — в контрольной графе.

— Это ваши фунтовые чеки. Постарайтесь не хранить всё в одном месте, — сказал он, сдвигая их к ней.

— А наличные фунты, — осторожно напомнил Лёха.

Кассир взглянул на старшего, тот слегка пожал плечами, и на стол выползла сотня фунтов мелкими, шуршащими купюрами. — Вам везёт, что сегодня в кассе есть.

— Деньги на мелкие расходы у вас будут или поменять часть на местные фаби? — вежливо спросил кассир. — В дороге все любят чаевые. Даже те, кто их категорически отвергает.

— Будут, — уверенно ответил за неё Лёха.

Самый конец марта 1938 года. Вокзал в центре Ханькоу .

Вокзал Ханькоу с утра гудел, как большой улей, перед самым медосбором. Маша стояла нервная и красивая, в чёрном пальто с платком на голове. Лёха пёр пару здоровенных чемоданов. Оказалось, уехать из Китая без посещения магазинов ну никак было невозможно.

— До Кантона — это который тут Гуанчжоу — у тебя прямая, — сказал он, проверяя время на вокзальных часах. — На пересадке найди поезд KCR до порта Коулуна. Это у Гонконга. А там уже спроси про пароход. Обещали, что ты чуть ли не с корабля на бал, то есть с поезда на пароход. Даже отель искать не придётся. Паспорт ближе к сердцу, деньги по труселям…

— Я постараюсь, — ответила она, кивая серьёзно. — Алёшенька, не волнуйся, я уже большая девочка, я справлюсь! И ты… ты береги себя…

И они сказали сотню бесполезных слов, которые говорят люди, расставаясь.

— Машка! Я знаю, ты спёрла фотографию, ту, где я с Кузьмичем у самолёта. — Маша сделала несчастные глаза, как у котёнка. — Я тебе её дарю. Вот ещё. — Он достал плоскую коробочку, завернутую в промокательную бумагу. Развязал шнурок, показал, что внутри. Небольшая серебряная пудреница.

Поезд вздохнул паром, как человек, которому пора сказать главное. Они постояли ещё полсекунды ближе, чем положено приличием, и он, ухватив её за попу так, что Маша взвизгнула, подсадил в вагон.

Самое начало апреля 1938 года. Борт французского лайнера Félix Roussel .

Палуба вибрировала от работы машин, ветер тянул за подол, сопки Гонконга медленно сползали в серую дымку. Французский лайнер Félix Roussel шёл на Марсель, впереди было три с половиной недели плавания.

Она смотрела, как берег сжимается до почтовой марки, и думала, что всю жизнь прожила в Китае, а теперь она едет в другой мир. В сказках двери в иной мир открывают золотыми ключиками. В её сказке дверь открыли госпиталь, взрыв и… — тут Маша почему-то мечтательно облизала свои красиво очерченные губы — и наглый советский лётчик, который зачем-то поверил ей.

Маша снова вспоминала, как на вокзале Ханькоу она прижалась к нему и разрыдалась — коротко, судорожно, как бывает перед длинной дорогой.

— Лёша, мы увидимся? Ты же найдёшь меня? — она подняла на него свои серые глаза.

— Пути Господни неисповедимы, — сказал он, улыбнулся и подмигнул.

Первое апреля 1938 года. Небо над Восточно-Китайским морем.

Пятый час полёта подходил к концу. Моторы гудели ровно, как натянутые провода под ветром. Внизу, под редкими просветами облаков, темнело море, и, если верить расчётам, где-то там, в темноте слева, начиналась Япония.

— Ну как ты, Инокентий? — спросил Лёха по внутренней связи.

— Пока живой… Нога, правда, болит. На триммерах вроде горизонт выставил, но по курсу его тащит слегка влево, вот педалями приходится отруливать постоянно, — буркнул тот; голос уже был напряжённый, с какой-то дрожью.

— Ну чего, поменяемся? — поинтересовался наш герой.

— Давай уже после Токио, — ответил Караулов.

Свалить с должности грузчика, выкидывающего багаж за борт, нашему герою не удалось.

— Курс ноль десять. Набор до шести тысяч. Намордники цепляем! — в переговорах проявился Кузьмич. — Откуда начинаем мамак китайским порошком против тараканов обрабатывать? Через полчаса — Токио, а через пятнадцать какие-то Яка-ссука, Яка-хама, Кава-ссаки, прости Господи, дал же Бог имечко, и затем ихний Токио.

— Да как и планировали, над Токио. Во все эти ссуки, ссаки и хамы они потом сами передадут свежую китайскую почту, — торчать в ледяном потоке лишние пятнадцать минут нашему прохиндею совсем не улыбалось. — Ты минут за десять до центра дай команду, я пока все эти пачки до люка дотащу — как раз и дотелепаемся.

Минут через пятнадцать Кузьмич, приникнув к прицелу, хмыкнул:

— Если бы я что-то видел! Облака! Ну, если промахнёмся — ничего страшного. Недостаток точности бомбометания компенсируется мощностью агитации! Нам и любая деревня подойдёт. Лёха! Кидай дерьмо за борт! — и радостно заржал.

Лёха подтянул меховые штаны, поправил куртку с воротником, проверил, затянуты ли унты; рукавицы, привязанные шнурком, продетым сквозь рукава, как у детей; поправил шлемофон с очками и крикнул в СПУ:

— Кузьмич, открывай створки.

Он дал себе ещё пару добрых глотков кислорода, прикрыл кран и, скрючившись, полез в бомбоотсек.

Ледяной воздух ударил в лицо миллиардами злых льдинок. Парашют болтался под задницей, как несвоевременная добродетель, бил по ногам и мешал двигаться в тесном закутке.

Лёха ругнулся себе под нос, пристегнул страховочный фал к петле на шпангоуте, ухватился за кромку мостка и начал работать.

— Передавайте привет жапанским оленеводам! — оскалился наш герой, сдёрнул бечёвку, спихнул в темноту первую пачку.

Бумага рванулась в ночь, за самолётом потянулся белёсый след, будто кто-то неслышно чертил мелом по чёрной доске. Вторая пачка ушла легче, третья упёрлась в кромку и захотела жить своей жизнью — пришлось подтолкнуть её коленом. Четвёртая, пятая… скоро он сбился со счёта.

Воздух драл горло, парашют тянул ремнями, пальцы в рукавицах тупели.

Лёха снова дополз до кислородной маски, открыл кран и присосался к резине. Сделал несколько судорожных вдохов и выдохнул нехорошее ругательство. Оставалась ещё примерно половина газет и та самая бомба — культурно-просветительная, расписная, с хвостом из верёвок, которую прямо-таки очень ждали внизу.

Он тяжело сглотнул, отстегнул парашют, сунул его в угол — стало значительно свободней. Лёха вернулся к люку и снова принялся за адскую работу: китайское печатное дерьмо улетало за борт одно за другим, ветер тут же делал из него стаю светлых рыб, и косяк исчезал внизу. Дыхание сбивалось, сердце стучало, в ушах шумели моторы. Пришлось снова ползти и ещё раз приложиться к кислороду. Он кое-как отдышался.

— Значит, Токио у нас по курсу, — выдохнул Лёха, вытягивая шею и вглядываясь в зияющий темнотой люк. — Шесть часов пути ради одного деревянного шедевра. Эй, зелёные человечки, ваш выход. Главное — попасть точно в сортир японского императора! Слышите, придурки? А то никакого вам коллайдера!

Оставалась бомба. Лёха снова пополз к деревянному цилиндру. Эх, сука, укатилась. Не достать. Мысли слегка путались.

— Фигня, перецеплюсь ближе.

Он отстегнул карабин и перещёлкнул его на соседний шпангоут, проверил рывком, сделал шаг на четвереньках над бездной, ещё шаг; мостки гудели под локтями и коленями. Раз, два, три.

Опля. Лёха усмехнулся: он достал деревянную «бомбу», обмотанную газетами и разукрашенную иероглифами, с аккуратно приклеенным японским флажком и длинным хвостом из верёвок.

— Вот она, правда в последней инстанции, — прохрипел он сам себе. — Никакой взрывчатки, только сила слова и творчества народов Азии.

Он подтолкнул её раз, подтолкнул другой — тряска покатила её ближе к силовому набору. Бомба нехотя попятилась, перевалилась через кромку и ушла в темноту. Хвост в последней вежливости метнулся за хозяйкой, на миг обвился вокруг стопы пилота и дёрнул с такой яростью, будто хотел оторвать ему средство передвижения вместе со средствами размножения.

Лёху подбросило, швырнуло в бок, и он сорвался прямо в чёрный прямоугольник бомболюка. Ноги ушли в пустоту, воздух вырвал из груди звук, рукавицы судорожно схватились за железо. Пальцы вцепились в продольный лонжерон и за кромку шпангоута, он повис, болтая ногами над бездной.

— Бл**ть! Парашю-ю-ют! — в мозгу билась истошная мысль. — Выдержит ли трос? А если и выдержит, мне три часа лететь на верёвке за самолётом? Пи***ц!

Лёха, будучи парашютистом в будущем своей прошлой жизни, много раз проходил инструктажи и сдавал зачёты по особым случаям в воздухе, в том числе по зависанию парашютиста за самолётом. Экипаж должен попробовать втянуть его обратно, либо обрезать стропы, и уже отцепившись, парашютист может раскрыть запасной. Он даже читал, как зимой Ан-2 сел с парашютистом «на прицепе», но тут, сука, у него не было ни основного, ни запасного, ни экипажа, который мог бы втянуть его обратно.

Ноги болтались в сантиметрах от кромки, пытаясь нащупать хоть какую-то опору, руки намертво вцепились в край самолёта, стараясь втянуть нашего героя обратно, а ветер изо всех сил пытался оторвать его и отправить в свободный полёт.

— Бл***ть! Кузьмич! Закрывай люк! — молил наш герой, из последних сил вцепившись в железяку.

Глава 2 Сто первое горячее китайское предупреждение

Первое апреля 1938 года. Банный комплекс в предместьях Токио.

Надо признать, что «зелёные человечки» налажали. То ли отвлеклись на финал по межгалактическому футболу, то ли увлеклись космическим ниппонгом, то ли просто попали в пересменку — так или иначе, они промазали!

Несмотря на чётко сформулированный Лёхин запрос, зад японского императора остался в целости и сохранности.

В предместьях Токио, там, где холмы Мусаси мягко сходят к заливу и кедры держат небо за рукава, стояла баня онсэн-сенто для людей. Для непростых людей. Точнее, простых людей тут в округе никогда и не видели — выходит, для совсем непростых. Пруд с карпами кои, выведенными, по слухам, лично предками императора Хирохито. Каменный мостик, фонари-торо, аккуратные сосны, согласно кивающие вашим мыслям, камыши и бамбук, которые, казалось, шепчут верные решения.

Не сад, а учебник по живописи.

Одноэтажное здание, с традиционной крышей, спрятавшееся в единении с природой, полированные доски, фуро из вековых кипарисов, в которое может поместиться весь генеральный штаб, матовое стекло фонаря в крыше и печь-каменка размером с министерство.

— Температура — семьдесят два градуса, — почтительно прогудел упитанный банщик.

Генерал Садао Араки, отставленный от дел, но всё ещё почитаемый как «духовный наставник армии» и известный в СССР как символ японского милитаризма, согласно кивнул и прикрыл глаза, предвкушая предстоящее. Человек, который когда-то учил офицеров «духу Ямато» и уверял, что японец побеждает прежде, чем достанет свой меч, теперь собирался победить собственный ревматизм. Хотя бы на короткое время.

Бамбуковые сандалии у входа и деревянный номерок в корзине. Низкий табурет и кедровое мыло — отмыть всё до скрипа. А затем фуро… Фуро. Сорок один градус. Здесь оно уникальное, кипарисовое. На три минуты. Затем ещё разок. И ещё. И сразу ледяной шок — в мидзубуро. Потом основная парная, где мысли распариваются до вареной мягкости. Местный банщик знает толк. Посидеть сколько выдержу. Ух! Жёсткая рукавичка со щепоткой соли и камелиевое масло. И наконец откинуться на подушки в дзасики и зависнуть на полчаса, а лучше на час… Редкий удзиский гёкуро — фантастический чай, густой и сладковатый. Эх.

И потом плата за это счастье — разговоры вполголоса с этими проклятыми мудакам!

— Начинайте, — милостливо кивнул еще один, не старый и довольно плотный участник.

Они разбрелись по залу, как карпы по пруду, — важные, розовые, невозмутимые. Толпа голых мужиков, олицетворявших чуть ли не половину власти страны солнца, принялась тереть себе спины, бегать в горячие корыта и с непромокаемыми мордами прыгать в ледяную купель. Наконец старший мероприятия кивнул. И вся эта половина власти страны, уже чистая и блестящая, молча потекла в парилку. Расселась. И приготовилась вкусить правильного пара.

И тут сверху раздался вой, грохот и — ух! — точно в широкий дымоход печи ввалилось нечто деревянное с облезлым хвостом.

Разогнанная до сверхзвуковой скорости болванка, как снаряд главного калибра линкора, нырнула в печь и встретилась с горящими углями. Каменка подпрыгнула, треснула, взвыла, и пар рванул из всех щелей.

— А-а-ай! — донеслось из святая-святых элитной бани и мимо офигевшего банщика пронёсся отполированный кипяточком оздоровительный забег японских небожителей.

Дальше началась история с географией.

Первый спортсмен, взвизгнув, споткнулся о собственную доблесть и распластался на гравии; второй участник соревнований не успел затормозить, шлёпнулся сверху, прижал его тесно, что их судорожное выползание со стороны выглядело как усердное, но крайне похабное упражнение — с пыхтением, кряхтением и отчаянными попытками сохранить остатки достоинства.

Кто-то с визгом перелетел через порог и врезался в азалии. Следующий атлет, снеся столики на улице и обернувшись в скатерть, нырнул в пруд к кои — карпы шарахнулись, как от внешней политики. Старший действия активно прошелестел по гравию и, забыв о приличиях, как был в чем мать родила, понёсся к бамбуковой роще, оставляя на дорожке следы уровня «секретно».

Через какое то время на дорожке остались только остатки деревянной болванки с китайскими иероглифами, так, что всем стало ясно, откуда дует ветер.

А утром газеты конкурирующей за влияние группировки вышли с заголовками «Сто первое горячее китайское предупреждение».

После чего кабинет вспомнил о старых лекарствах от новых болезней и развил бешеную деятельность.

Министр иностранных дел Казусиги на заседании в бане не был — приболел. Наутро ему подсказали, что «заявление по состоянию здоровья» уже давно должно лежать на столе у императора.

Другой, министр по делам колоний Сонью Отани, в ведении которого был и Китай, опоздал к «банному совещанию» и только успел понаблюдать, как голые соратники мечутся в саду, да ещё и смеялся до слёз. И именно этого ему и не простили. Вежливо объяснили, что настоящий соратник не глазеет на аварию — настоящий соратник в ней участвует.

Первое апреля 1938 года. Небо над банным комплексом в предместьях Токио.

А в это самое время, на высоте шести километров, один советский балбес истошно дрыгал ногами над распахнутым люком мирного советского бомбардировщика, всеми силами цепляясь за внутренности самолёта и стараясь продлить краткий период единения с машиной — и не стать лётчиком на буксире.

Ноги болтались в сантиметрах от кромки, пытаясь нащупать хоть какую-то опору, руки намертво вцепились в край самолёта, надрываясь и стараясь втянуть нашего героя обратно, а ветер изо всех сил пытался оторвать его и отправить в свободный полёт.

— Бл***ть! Кузьмич! Закрывай люк! — молил наш герой, из последних сил вцепившись в железяку.

Лёха вдруг вспомнил, как в прошлой жизни — в той, где не было кислородных масок, Караулова, и холодного ветра, рвущего мех на воротнике, — он приезжал к бабушке в деревню на зимние каникулы.

Палисадник, вишня, старая, кособокая, со слегка наклонным стволом. На ней, метра два над землёй, распластавшись на длинной горизонтальной ветке, важно сидела дымчато-серая кошечка. Сидела ловко пристроив на ветку попку, будто в этом сугробном мире всё создано исключительно для неё одной.

А снизу по наклонному стволу подкрадывался кот — мохнатый, сибирский, увесистый, с выражением физиономии, в котором читались все извечные пороки мужской натуры. Шёл знакомиться. Поближе. С самой похабной мотивацией.

Кошка на него глянула и — не шелохнулась. Только хвостом чуть вильнула. Мол, ну-ну, иди, герой. И когда кавалер уже ступил на ветку, уверенный, что всё идёт по его плану, она вдруг вскочила и с шипением влепила ему лапами. Раз одной, р-р-раз другой — и всё с той хищной женской точностью.

Кот, не ожидавший столь быстрой развязки полового вопроса, оступился, повис мешком на передних лапах, над белой пропастью. Повисел, подёргался, попробовал дотянуться до ствола задней лапой, махнул, промахнулся, раскачался и, наконец, зацепился когтем. Подтянулся, отдышался, и спрыгнул вниз — подальше от такого психованного варианта размножения.

И вот теперь, несясь над Японским морем со скоростью триста километров в час, болтая ногами над пропастью с высоты шести тысяч метров, Лёха поймал себя на мысли, что выглядит именно как тот кот — толстый, нелепый, с идиотским выражением морды и единственным желанием — только бы снова зацепиться.

Через бесконечно долгие секунды люк под ним дрогнул, и створки стали закрываться…

Через какое-то время наш герой опёрся ногой на что-то и вполз на настил. Он дополз до кислородной маски и замер, скрючившись и судорожно дыша. Воткнув штекер шлемофона в СПУ, он услышал развесёлый голос Кузьмича:

— Как ты там, хорошо проветрился?

Лёха, которого всё ещё бил нервный озноб, простонал в шлемофон:

— Просто ахренеть как, Кузьмич, просто ахренеть! Проветрился, так проветрился! Мозгов, видимо, и раньше было не много, а теперь они и вовсе над Токио парят.

И истерично заржал, представив одинокого советского лётчика, падающего прямо в центр Токио.

— Так их! За наш китайский интернационал! — Снова раздался развесёлый голос Кузьмича. — Советская культура долетает даже до самых отсталых японских масс! Прямо с неба!

Лёха был готов вышвырнуть развесёлого штурмана за борт.

Первое апреля 1938 года. Небо над Японскими островами.

Минута за минутой успокаивала Лёху — он стал дышать ровнее, и прошедшее приключение будто отступило на задний план.

— Так вот — вжик! — и цирк-шапито поехал дальше. Только отдельные клоуны остались, катаются на верёвке под куполом! Цирк уехал, клоуны остались! — всё ещё не отойдя, вслух сказал Лёха.

Минут через двадцать в шлемофоне раздался искажённый болью голос Караулова. Судя по звуку, тот скривился так, что даже моторы обиделись и захрипели неровно, когда он заорал:

— Свело, мать его, ногу свело!.. Кузьмич! Ползи в нору! Лёха! Давай меняться! Совсем ногу не чувствую!

Кузьмич, который до того момента мирно дремал среди карт, недовольно зашевелился, пробормотал что-то вроде «кому-то лишь бы побегать по чужим нервам» и полез назад, к кабине пилота.

Инокентий одной рукой потянулся размять сведённую ногу и, только вскрикнув, простонал:

— Всё… кранты… щас грохнемся в море.

— Кеша, — сказал Лёха ровно, хотя в груди у него барабанил тоскующий оркестр, — спокойно. Выводи самолёт в горизонт и — как можешь шустро — сыпься вниз. Снижайся до трёх.

Давно Лёха так не катался на американских горках. ДБ-3 клюнул носом, простонал обшивкой, затрещал всеми сочленениями и машина понеслась, как на санках с горы, вниз, к морю. Винты завыли на высокой ноте — Караулов, хоть убрал двигатели на малый газ, но их все равно раскручивало набегающим потоком воздуха.

Лёха раскорячился на своей табуреточке, стараясь не сорваться вперед, в кабине всё тянулось вниз, ремни, мысли, и Лёхин полупустой желудок. Наконец нос дрогнул, и нехотя пошёл вверх. По корпусу пробежала тяжёлая волна, самолет казалось отряхивается, как собака, вылезшей из воды.

— Тяну, — прохрипел Караулов. — Во-от… сейчас.

Самолёт немного ещё покачало, Лёхины колени перестали дрожать и ДБ-3 замер, повис в спокойном небе, будто притворился облаком. Лёха выдохнул:

— Кузьмич! Как ты там, готов? Полезли?

Тоннель между кабинами был узкий, как мышиная нора, и Кузьмич, скрючившись, ругаясь и цепляясь за каждую поперечину, протискивался туда с тяжёлым дыханием. Шипя и матерясь в полный голос, товарищ штурман не отключился от СПУ и теперь радостно транслировал свои экзерцисы на весь самолет.

— Какой сраный вредитель придумал такие дыры! Чёртова гимнастика! Чтоб ему в задницу этот штурвал засунули! — выдохнул он, втиснувшись в узкую нору.

Наконец его руки дотянулись до штурвала.

— Есть контакт! Держу! — донеслось из под приборной доски пилота. — Вроде держу горизонт! Лёха, давай, вытаскивай этого болезненного, а то он щас там корни пустит! Я так долго не продержусь!

Лёха встал на колени, ухватился за Караулова за воротник и потянул.

Пилот, увязший в кабине, вяло шебуршился, пытаясь привстать, но особенно не двигался.

Лёха тянул Караулова, как волк тащит кабана из болота, — с тем же энтузиазмом, отчаянием и глухими непечатными междометиями. Меховая одежда только усиливала степень происходящего бреда. Всё шуршало, скрипело и цеплялось, как будто в кабине завелись две разъярённые медведицы в спарринге.

Инокентий, наконец, сумел привстать на сиденье, развернулся лицом в хвост и задницей в меховых штанах по направлению полёта, тяжело дыша и ругаясь сквозь зубы. На земле этот акробатический этюд они с Лёхой репетировали дважды и оба раза смеялись до слёз. Но теперь, со сведённой ногой, в задравшемся комбинезоне и с лицом, перекошенным от боли, цирковое мастерство как-то подвело наших клоунов — Караулов застрял.

Самолёт парил в предрассветном небе, убегая от неведомых японцев, — со штурманом, забившимся в узкую нору к пилотской кабине и пытающимся удержать штурвал на вытянутых руках; с пилотом, барахтающимся между креслом и фонарём, летящим задницей вперёд; и одним попаданцем, который остервенело тянул этого самого пилота, чертыхаясь и думая, что вот оно — настоящее советское братство, проверенное высотой, холодом и полным отсутствием здравого смысла.

Первое апреля 1938 года. Кабинет командующего ТОФ, город Владивосток.

Кузнецов сидел за столом, опершись локтями на бумаги. Вид у него был, мягко говоря, не парадный — глаза красные, под ними тени, воротник расстёгнут, на столе — остывший чай и пепельница с окурками.

— Николай Герасимович, — осторожно начал Жаворонков, командующий авиацией ТОФа, постучавшись и проникнув во внутрь, — телеграмма из Москвы.

Кузнецов вздрогнул, дёрнул глазом, поднял голову:

— Опять про врагов и бдительность?

— Нет, — торопливо ответил Жаворонков. — Тут другое… Требуют приготовиться встретить гражданский борт Главсевморпути. Со стороны Японии.

Кузнецов поднялся, взял бумагу, подошел к карте, взял телеграмму. Затем потёр виски, пробежал глазами текст и хмыкнул:

— Севмор? Со стороны Японии? Чего они там забыли? Может, наши с Камчатки?

— Нет, я проверил, — покачал головой Жаворонков. — На Камчатке никто не летал.

Кузнецов опустился обратно в кресло, устало посмотрел на окно, где светало над бухтой, и буркнул:

— Ну… сказали — значит, готовься. Главное — предупреди, чтобы наши орлы не посбивали в угаре. А то у нас, знаешь, любят встречать с энтузиазмом. Сначала собьют, а потом выясняют принадлежность.

— Хорошо! — произнес Жаворонков и улыбнулся.

— А ты меня, что ли, с первым апреля разыгрываешь? — вдруг прищурился Кузнецов, глядя на Жаворонкова поверх телеграммы.

— Честное слово, Николай Герасимович! — всполошился тот. — Ни капли! Вот, смотрите, из шифровалки только что принесли!

Кузнецов потер щеку, криво усмехнулся:

— Может, в Москве тоже шутники завелись? Первое апреля всё-таки… Вон, в «Крокодиле» напечатали про двухголового пролетария — может, теперь и в Москве двухголовое начальство появилось?

Жаворонков улыбнулся, но неуверенно:

— Если и появилось, то одна из голов явно в отпуске.

Кузнецов вздохнул, бросил телеграмму на стол и буркнул:

— Ладно. Проследи, что бы наши не приняли этот борт за летающего шпиона с двумя головами.

Первое апреля 1938 года. Небо над Японским морем.

— Застрял! Винни-Пух хренов! — прорычал Лёха. — Ни взад, ни вперёд! А всё потому, что кто-то слишком много ест, а у кого-то слишком узкие двери!

Караулов, пыхтя, застряв пополам в проёме, сипел:

— Сам ты… дверь… узкая!

— Держись! — командовал Лёха. — Сейчас родим тебя обратно в салон!

Инокентий, стиснув зубы, снова попытался пролезть. Казалось, что дело наконец сдвинулось — мех на поясе затрещал, плечи пошли вперёд, и вот уже вроде бы можно было протиснуться. Но судьба, как водится, ждала именно этого мгновения. Нога, запутавшаяся в ремнях и штанинах комбинезона, дернулась, стараясь подтолкнуть своего хозяина, вырвалась на свободу и с размаху лягнула штурвал!

Тот поддался, прошёл вперёд, преодолевая сопротивление вытянутых рук Кузьмича, и словно обрадовавшись неожиданной инициативе, самолёт покорно опустил нос. Воздух застонал в щелях, моторы взвыли, стрелки на приборах дрогнули — и ДБ-3 с радостной покорностью пошёл вниз, как собака, которой наконец позволили побегать без поводка.

— Бля***ть! — раздалось синхронным трио в шлемофонах, так стройно, будто они репетировали.

Самолёт скользнул вниз, а трое советских героев — один, застряв как Винни-Пух, второй лежа в узкой норе и пытаясь оттолкнуть штурвал, и третий в бомболюке — в этот миг достигли удивительной гармонии.

— Толстая прокладка между рулём и сиденьем! Колобок отожравшийся! — плевался сквозь зубы наш попаданец, изо всех сил таща неподъемную тушу на себя.

Караулов, дергаясь как уж на сковородке, в ответ задушевно сипел:

— Сам ты ходячая катастрофа! —пытаясь протиснуться.

Глава 3 Винни-Пух и все-все-все

Март 1938 года. Квартира профессора Преображенского на Остоженке.

Отца не было дома, и Надя, стоя в одних трусиках, рассматривала себя в зеркале. Хм…

— Вроде бы не растолстела, — решила она и она повернулась боком.

Потом спиной, вытянула руки вверх, будто собиралась поприветствовать саму себя. Ничего особенного. Небольшого роста, худенькая, с задорно торчащей вверх небольшой грудью и копной рыжих волос. Девушка как девушка. И всё-таки в отражении что-то изменилось — она будто повзрослела, хотя внутри по-прежнему сидел чертик в юбке, как называл её папа.

Она ещё немного повертелась, погладила животик, грудь, придирчиво осмотрела себя с разных сторон, и наконец фыркнула:

— В общем, да, полный хм…

Надя села на край кровати, подперла подбородок кулаком и грустно задумалась. На столе лежали черновики писем — аккуратные, ровным почерком, с обращением «Лёшенька» и всё тем же ожиданием, что хоть одно письмо получит ответ.

Она написала ему с десяток — во Владивосток, по месту прежней службы, потому что другого адреса не знала. Отправляла заказными, ждала, два месяца ловила почтальоншу у ворот… и всё зря. Потом бросила.

Попытка выяснить его нынешний адрес в Китае закончилась унизительно. В наркомате её принял какой-то хмырь в морском кителе, только между галунами на рукавах — не чёрный бархат, а густо-малиновый, почти как засохшая кровь, и с кислым лицом. Внимательно посмотрел, выслушал, и стал задавать неприятные вопросы, от которых Надя аж съежилась. И потом сказал неприятным, скрипучим голосом:

— В Китае, гражданочка, советских лётчиков нет. И быть не может. Очень вам советую, забудьте дорогу сюда. А если будете спрашивать дальше — говорить с вами будут уже в другом месте.

Надя вышла из здания, как оплёванная, чувствуя, как внутри всё холодеет. Москва, февраль, серый снег под ногами, люди бегут на трамвай — никому нет дела.

Она остановилась у витрины магазина «Мосспортторга» на Кузнецком Мосту, где лежали длинные, светло-желтые деревянные лыжи с кожаными ремнями, бамбуковые палки с широкими кольцами, плоские фляги в матерчатых чехлах, свёрнутые в рулон шерстяные носки, толстые рукавицы. На задней стенке витрины красовался картонный плакат с лыжником на подъёме и надписью: Юность — в поход! Надя долго смотрела, потом тихо сказала себе:

— Уеду.

И сразу почувствовала, как сердце оттаяло.

— Уеду куда подальше. Где никто меня не знает. И я никого знать не буду. На Север!

Она даже улыбнулась. На Север — это же почти как в другую жизнь. Где ветер, пурга и, может быть, тот, кто ответит ей сразу.

Первое апреля 1938 года. Небо над Японским морем.

Всё ходило ходуном. Моторы выли, обшивка скрипела, фонарь кабины звенел, как стекло в буфете при землетрясении, а стрелки приборов прыгали, будто сговорились выдать последнюю пантомиму.

Внутри кабины продолжались показательные выступления цирка шапито.

Караулов застрял, как это обычно бывает, не вдруг — а постепенно, в три акта трагикомедии, каждый из которых казался ещё чуть-чуть — и готово.

Он отпустил штурвал, развернулся тылом по направлению полёта и встал на сиденье действующей ногой. Хорошо ещё, что на их борту стояло узкое гражданское кресло с какого-то старого пассажирского самолёта.

Сначала вроде бы шло неплохо. Лётчик упёрся коленом, подтянулся с помощью Лёхи, головой вперёд пролез между креслом и ребром фонаря. Но дальше началось то, что потом Кузьмич назвал «физиологическим тупиком конструкции».

Между изогнутой спинкой кресла и прозрачным куполом фонаря оставалось ровно столько пространства, чтобы проскользнуть не слишком крупному человеку. Но меховая куртка и меховые штанишки нашли какой-то изъян в кресле и ухитрились намертво за него зацепиться.

Он действительно застрял — по пояс, наглухо. Фонарная рама прижала ему спину, а дуга кресла подперла живот. В таком положении он выглядел одновременно героически и позорно: голова уже в бомболюке, а задница ещё командует самолётом.

— Быстрее! Тяни этого му**ка! Не достаю! — хрипел Кузьмич, но в голосе его слышалось отчаяние человека, удерживающего паровоз голыми руками. — У меня руки короче, чем этот долбаный штурвал!

Самолёт с упрямой решимостью продолжал катиться с горки вниз. Караулов изображал Винни-Пуха, а Лёха, бледный, с вытаращенными глазами, в роли Пятачка, тащил удивленного Инокентия вперед.

— Автогеном вырезать будем! Через жопу! Давай, Кеша, давай! Родим тебя в светлое будущее, — сипел Лёха, чувствуя, что теряет терпение и гравитацию одновременно.

Он вцепился сильнее, рванул что было сил — и в этот момент ДБ-3 чуть дернул носом вверх, видимо, Кузьмич сумел отпихнуть штурвал.

После пары героических рывков и дружного «ах ты бл**ть!» оба участника марлезонского балета с воплем покатились внутрь бомболюка.

Весь в поту и пыли, Лёха вскочил и как-то мигом проскользнул на место пилота и, судорожно вцепившись в штурвал, что есть сил потянул его на себя. Через несколько мгновений самолёт дрогнул и стал лениво возвращаться в горизонтальный полёт.

Караулов, вывалившись из кабины, рухнул на пол и, распластавшись, несколько секунд просто лежал, хватая ртом воздух, будто выброшенный на берег кит.

— Вальс трёх медведей окончен! Кеша, герой дальнебомбардировочной авиации, ты там дышишь, мать твою? — крикнул Лёха. — Кузьмич! Ползи взад, в свою нору!

Лёха кинул взгляд на высотомер. Тысяча двести. Нормально мы так на саночках прокатились, подумалось нашему герою. Он вцепился в штурвал и уже аккуратно потянул на себя — самолёт, выдохнув вместе с экипажем, послушно задрал нос и пошёл в набор высоты. Воздух снова застонал, но на этот раз одобрительно.

Лёха подкрутил триммер и хмыкнул:

— Ну вот, теперь у нас полноценный автопилот: Караулов — в обмороке, Кузьмич — в щели, а я — тут рулю фиг знает куда.

— Кузьмич, вот скажи… кто-нибудь вообще в Союзе поверит, что мы чуть не отполировали волны только потому, что у нас жопа в форточке застряла? — Лёха засмеялся, всё ещё нервно, но уже с удовольствием.

— Поверят, если рассказать, кто у нас пилоты. Караулов и Хренов! Как я, старый воин, согласился лететь в компании таких придурков! Что-то отвык я от твоих приколов, Лёшенька! — мрачно ворчал и плевался Кузьмич, устраиваясь на месте.

— Это ты ещё про полёт над гнездом как***шки не знаешь, — уже веселее подумал про себя Лёха.

— Дальняя авиация… Только она у вас, бл**ть, дальняя — от ума! — не мог успокоиться Кузьмич.

Моторы, как будто оценив шутку, загудели чуть громче, и под самолётом потянулась блестящая кромка облаков — там, где-то впереди, скрывался Союз.

— А я, Кузьмич, на скоростном бомбардировщике служу! — Лёха улыбнулся. — Ты лучше скажи, мы куда рулим?

Март 1938 года. Редакция газеты «Комсомольская правда», город Москва.

Главным редактором «Комсомольской правды» был товарищ Михаил Ермолаев — человек холодного нрава, с партийной выправкой, не терпящий ни сантиментов, ни фантазий. Он поднял глаза от листа и уставился на Наденьку поверх очков. Впёр взгляд, если выражаться не очень вежливо.

— Ржевская, вот ты у нас кто?

— Корреспондент, — тихо, но упрямо произнесла молодая женщина.

— Ага, — кивнул он, — спортивной редакции! Спортивной! Где репортаж про соревнования этих… гребищ. Греби…бль…ей. Грубублей. Гребщиц! Где? Нету!

— Это мужской род — гребец, а для женского рода литературной нормой отдельного слова не предусмотрено. — проявила филологическую образованность Наденька.

— Значит бабы с веслами есть! А слова нет! Почти как с ж***пой, — произнес окончание фразы он еле слышно.

— Женщины. С веслами. — угрюмо вставила выпускница университета.

Он откинулся в кресле, скептически рассматривая Ржевскую и покачал листком бумаги.

— Вот ты что мне принесла? «Все — на Север»! Новое стахановское движение:

«Юность — в пургу!»

— Осваивайте северный морской путь! Что это, к чертям, за лирика? Что мне в тираж ставить прикажете? Про дрессировку полярных медведей? Или надои морских котиков? Так это не ко мне, это — в «Крестьянскую правду»!

Он бросил лист на стол и строго посмотрел поверх очков.

— Свободна, товарищ Ржевская. Про тёток с веслами жду через час. И чтоб без этой юношеской пурги!

Первое апреля 1938 года. Небо над Японским морем.

Вдоволь нарулившись за два с половиной часа по небесным ухабам, Лёха наконец расслабил плечи, потянулся и, чуть наклонив голову, протянул с видом человека, нашедшего философскую истину:

— Баржа. Отличная баржа!

Он сказал это с такой удовлетворённой усталостью, будто хвалил не машину, а собственное терпение.

— Кузьми-и-ч! — протянул он в шлемофон, — А ты куда рулишь сейчас?

В наушниках зашипело и отозвалось противным голосом Кузьмича — чуть хрипловатым, с привычной насмешкой:

— Что значит — куда? Уж не в Москву, поверь! — отозвался тот, как человек, у которого спросили очевидное. — Во Владивосток, конечно!

— Ага, — протянул Лёха, — прямо к штабу флота зайдём. Сядем у крыльца, потом прокатимся по набережной, считая домики. Там и ваш Севмор поприветствуем.

— Пока на Николаевку проложил, — вредно отозвался Кузьмич. — С вашими пируэтами она уже ближе всего выходит. Если остаток по топливу будет — на Вознесенку, посчитал, на гражданский аэродром. Через полчаса будем определяться.

Лёха взглянул на топливомер. Стрелки дрожали у нижней черты. Он вздохнул, покосился на карту с карандашными пометками и потом, уже без шуток, сказал:

— На Николаевке заход между сопок, ветер твой труба шатать будет. Да и потом пилить оттуда до Владивостока часа три-четыре. Давай лучше на Вторую Речку — там наши, флотские ДБ стояли. Смогут твою машину проверить, если что, да и бензину нальют.

— Ага, смогут, — буркнул Кузьмич уже себе под нос, как всегда не выключив микрофон. — Мне потом между ведомствами отписываться.

— Кузьмич! С нашей телеграммой очередь из товарищей построится — лишь бы прикоснуться к твоей руке. Про бензин можно даже не думать.

«А вот вероятность, что меня примут чекисты на Второй Речке, сильно меньше. Вместо удостоверения личности у меня бумага за подписью Рычагова с китайскими каракулями и печатями, словно я поверенный по особым поручениям при Далай-ламе», — подумал про себя наш прохиндей.

На горизонте забрезжили сопки острова Аскольд — поросшие зеленью холмы, серые волны, темнеющие утёсы, и где-то внизу — маленькие домики у маяка. Лёха глянул вперед, вскинул бровь и тихо, но твёрдо сказал в шлемофон:

— Кузьмич, давай Аскольд обойдем на километрах пяти, ага? Не хочется проверять…

Кузьмич фыркнул в ответ, как недовольный кот:

— Что значит — проверять. Зенитчиков что ли боишься?

— Именно. Опасаюсь, как бы наши доблестные зенитчики не потренировались по такой замечательно блестящей цели! — Лёха улыбнулся серьёзность.

Лёха потянул штурвал и самолёт мягко, почти по-кошачьи, сдвинулся на новый курс.

Первое апреля 1938 года. Аэродром ТОФ около посёлка Николаевка, Владивостокского района, Приморского края.

Они лежали в Николаевке уже два месяца — связка серых, слегка потрёпанных конвертов, аккуратно перевязанных бечёвкой. На каждом — одинаковый почерк, аккуратный, женский, с чуть вычурными завитками: Хренову А. М.

Получатель убыл в командировку — так значилось на приписке, сделанной синим химическим карандашом. Письма оставили «до выяснения». Ответственный за почту — библиотекарь при клубе, старшина — человек обстоятельный и ленивый в равных долях, — сложил их на верхнюю полку, туда, где пыль и паутина сливались в одно вещество.

Там они и пролежали. До тридцать первого марта.

В тот день он полез наверх за старым журналом учёта, задел стопку конвертов — и те с лёгким шорохом посыпались вниз, прямо на его макушку. Матерясь на судьбу и почтовое ведомство, собрал их обратно, повертел в руках и пробормотал:

— Сроки вышли… Надо в штаб отправить, всё одно завтра машина пойдёт.

Первого апреля, аккурат к двум часам дня, письма лежали уже в холщовом мешке в кузове полуторки. Машина тряслась по грунтовке, колёса визжали в колеях, а мешок покачивался, словно сам искал своих адресатов.

Когда вечером того же дня у крыльца штаба шофёр остановился, молодой краснофлотец, которому велели сдать мешок «в канцелярию», вылез, закинул ношу на плечо и направился к двери. По пути в курилку у штаба он заметил человека в лётной кожаной куртке, хромовых сапогах, с расстёгнутым воротом гимнастёрки цвета хаки. Уж что-что, а товарищ был явно не местным, и, как водится, решил воспользоваться случаем.

— Товарищ, закурить не найдётся?

Тот усмехнулся, порылся в кармане и протянул пачку. На ней кракозябликами было выведено что-то витиеватое.

— Душистые, — сказал краснофлотец, чиркнув спичкой. — Хорошо лётчики живут.

Он поблагодарил, поднял мешок, но тот оказался не завязан. Холщовый рот раскрылся, как от изумления, и письма, вырвавшись наружу, посыпались прямо на утоптанную землю — белые, чистые, как чайки над бухтой.

И всё бы ничего, если бы не один случайный порыв ветра, который швырнул верхний конверт почти под ноги незнакомцу.

Тот наклонился, поднял, глянул на обратный адрес — Ржевская Надежда, Москва, редакция «Комсомольская правда» — и замер, прищурившись.

Он медленно выдохнул, перекатил сигарету в уголке губ и хрипло сказал себе под нос:

— Вот тебе, бабушка, и первое апреля…

Второе апреля 1938 года. Кабинет командующего ТОФ, город Владивосток .

Жаворонков аккуратно просунулся в кабинет Кузнецова — как человек, несущий что-то одновременно ценное и подозрительное.

— Заняты, Николай Герасимович? Разрешите? — спросил он и, дождавшись кивка, продолжил с едва заметной гордостью: — Смотрите, кого я вам привёл.

В кабинет вошёл незнакомый человек в форме гражданского флота — невысокий, плотный, с всклокоченной шевелюрой, аккуратно застёгнутый до горла, но с тем выражением лица, по которому сразу видно: форму он носит нечасто. Он представился:

— Караулов, Инокентий Спиридонович.

За ним в дверном проёме появились усы. Даже УСЫ. Затем вслед за усами появился и их владелец — круглолицый, весёлый и, кажется, абсолютно непотопляемый.

— О! Как у Будённого! — воскликнул Кузнецов, привставая из-за стола. — Кузьмичев! Какими судьбами к нам?

— Да вот… — начал Кузьмич, но не успел договорить. В дверях замешкавшись, словно стесняясь, появилась третья фигура — и в кабинете появился наш герой, ужас и головная боль всех начальников…

Комфлота наклонил голову, поднял бровь и посмотрел на Жаворонкова с выражением человека, которому только что сообщили, что в бухте, прямо напротив штаба флота, всплыла подлодка проклятых империалистов.

— А этот партизан Хренов что тут делает? Он же в Китай отправлен — с залётчиками геройствовать!

— Я это… прилетел! — радостно скалился во все свои тридцать два зуба наш товарищ. Он сиял, как хромированный бампер на лимузине, и, похоже, всерьёз обрадовался встрече.

— Это про их борт телеграмма была, — пояснил Жаворонков. — Представляете, сюда из Китая — через Токио! Три тысячи километров!

Кузнецов пожал руки, пригласил за стол и на секунду замолчал, разглядывая Хренова, потом добавил почти с усмешкой:

— Ладно, товарищи герои, рассказывайте.

Товарищи герои переглянулись и слово взял Караулов.

— Началось всё с облёта Алексеем Хреновым — начал он и осторожно посмотрев на Лёху. — нашего ДБ-3 из Главсевморпути. Ну и, как водится, похвастались Рычагову и китайцам, что мол, и до Токио долетит. А те прям подпрыгнули! И глаза у них от улыбок да поклонов вообще в щёлки превратились. А мы, честно говоря, так далеко первый раз летали…

Кузнецов, слушавший с мягкой улыбкой, вдруг хмыкнул и усмехнулся:

— Узнаю! Без Рычагова точно не обошлось. Раз уж все обормоты Испании в одном месте собрались, то хана местному капитализму.

Он качнул головой и добавил с притворным недоумением:

— А кто же ваш гражданский борт отправить-то разрешил на такое безумие?

— Да с утра пришла приветственная телеграмма… — влез Кузьмич и поймал свои пять секунд славы, — подписанная И. Сталин.

Глава 4 Если надо, Коккинаки, Долетит до Нагасаки!

Март 1938 года. Центр города Москвы.

Надя шла по Москве, упрямо поджав губы, — не то от холода, не то от злости. Весна в этом году выдалась поздней, снег под ногами скрипел, троллейбусы гудели, прохожие спешили кто куда, а она шла, как по льду, зная, что скользко, но всё равно не сворачивая.

Она уже обошла несколько редакций — знакомые, бывшие коллеги, случайные связи. Везде — одно и то же. Где-то говорили мягко, с улыбкой: «Тема не наша, времена другие…»; где-то сухо, будто отмахиваясь: «Редакционный план закрыт, идите через отдел агитации».

По сути — от ворот поворот.

В «Правде» — отказ. В «Известиях» — отказ. В «Огоньке» — просто не стали смотреть.

Проходя мимо Старой площади, где стояло здание ЦК, она вдруг остановилась. Подняла глаза на глухие стены и подумала зло, горячо:

— Суки. Всё равно добьюсь. Хоть к самому Сталину пойду.

И она пошла. Тормозов у Наденьки никогда не было.

Внутри приёмной было тепло и тихо. Люстры сверкали и воздух пах натертыми полами. За конторкой сидел строгий комендант в форме НКВД, с узким и равнодушным лицом.

— Цель визита? — спросил он, не поднимая глаз, голос у него тоже оказался равнодушным.

— Можно записаться на приём к товарищу Сталину? — спросила она, собрав всю храбрость в один вдох.

Он поднял взгляд — спокойный и холодный, как из рентгена.

— Товарищ Сталин очень занят, — произнёс комендант. — Оставьте свои материалы. С вами свяжутся.

Надя кивнула. Храбрость кончалась и голос её уже не слушался. Ей дали формуляр — аккуратный лист с графами: фамилия, адрес, суть обращения. Рука дрожала, когда она писала. Потом она положила папку на стопку других — таких же аккуратных, чужих, одинаковых.

«Вряд-ли что-то ответят» — подумала Наденька.

Когда она вышла, снег всё ещё шёл. Она дошла до памятника героям Плевны — он стоял неподалёку, на перекрёстке, между Старой площадью и Лубянкой, — и села на каменное ограждение.

Вокруг бежали люди, машины, вдалеке гудела сирена.

А она сидела, держа варежки на коленях, и тихо заплакала. Жизнь, казалось, поехала под откос — и не было ни тормозов, ни стрелок, ни машиниста.

Первое апреля 1938 года. Гостнница при штабе ТОФа, город Владивосток .

Наш герой валялся на койке в общежитии прикомандированных, закинув ноги на стену, как человек, намеренно игнорирующий силу земного притяжения. В руках у него оказалась гитара — чужая, потерявшая струну и голос, но всё ещё готовая порыдать в чужих воспоминаниях. Лёха лениво перебирал струны; весёленький мотивчик, услышанный им непонятно где и когда, сам лез в голову:

— Если надо — Коккинаки долетит до Нагасаки…

Он задумался, наморщил лоб и продолжил:

— Напинают вам, макаки, в толстый зад до самой сраки…

Мотив был знаком — вероятно, он звучал приличнее и рифмовался увереннее. Но после вчерашних кульбитов и чтения писем из Лёхи прямо-таки пёрло воспитание интеллигента. Лёхина бабушка могла бы гордиться внуком.

На тумбочке рядом лежала стопка писем. Не будем утомлять читателя подробностями, каких трудов стоило нашему герою их добыть.

Краснофлотец наотрез отказался отдавать корреспонденцию, канцелярия развернула его, а дежурный особист даже предложил «подождать до утра в отдельной комнате, когда разберутся, откуда такие любопытные». Лёха не без приключений раздобыл временное удостоверение и через два часа наконец стоял с заветной пачкой писем в руке, как кладоискатель, нашедший сундук, полный старых долгов. Прочтение, впрочем, однозначного счастья не принесло.

На койке снова задушевно зазвучала гитара, почти со вздохом:

— Напинают вам, макаки… в толстый зад… до полной… сраки…

И струны протянули последнюю ноту — точно сказали за него всё остальное.

Тут в дверь засунулась усатая физиономия. Сияющий Кузьмич, как человек, у которого все дела прекрасно решены и у совести выходной, проник в номер и, не раздумывая, плюхнулся на соседнюю койку. Газетный пакет, который он прижимал к груди, издал предательский запах. Кузьмич запустил туда руку, выудил пирожок, с довольным видом затолкал его в рот и, жуя, заржал:

— Что, ловелас! Запутался в своих бабах! Так тебе и надо, кобель шелудивый!

Лёха приподнялся на локте, глянул на него с таким выражением, будто всерьёз подумывал выбросить его в окно вместе с койкой.

— Да, Кузьмич, — сказал он с усталой торжественностью, — тебе бы прорицателем работать. В цирке фокусы показывал бы — а у пивной тебе без очереди наливать станут.

Кузьмич довольно хрюкнул, сунулся за вторым пирожком, не дожёвывая первый, и добавил с набитым ртом:

— А то! Вот выйду совсем на пенсию, стану качаться в кресле и мумуары писать! А тебе точно оторвут помидоры, как есть когда-нибудь поотрывают!

— Мемуары!

— Вот-вот! Эти самые мумуары и напишу! И про тебя там всё-всё честно отмечу!

— Уйди, Кузьмич! Вот скажи, как ты со своей Марусей познакомился?

— Да чего там было знакомиться. Приехал я, значит, в Архангельск — в училище поступать. Койку у них снял. Ну, мы в кино сходили. Один раз даже… А месяца через четыре с её отцом самогонку пить сел. И зашёл у нас разговор. Я говорю, мол, официально посвататься хочу к вашей дочери. А он — ни в какую! «Ты голодранец, — орёт, — у тебя кроме партбилета нифига нет! Кто вас содержать будет?»

— Ну а ты что?

— Да что-что… Уговорили мы с ним литру. Самогон у него был что надо — ядрёный, с характером. Сидим, поём песни, он растрогался — «ладно, — говорит, — нормальный ты мужик», смилостивился. Отдал Машку за меня.

Лёха усмехнулся:

— А сама Маша что? Не хотела, что ли? Вроде страна у нас Советов, половых угнетателей истребили, пережитки прошлого автогеном через жопу выжгли…

Кузьмич хрюкнул и с довольством подмигнул:

— Да как ей не хотеть! Она уже на четвёртом месяце была. Бегом в ЗАГС бежали — я только паспорт схватить успел.

Второе апреля 1938 года. Кабинет командующего ТОФ, город Владивосток .

Кузнецов качнул головой и добавил с притворным недоумением:

— А кто же ваш гражданский борт отправить-то разрешил на такое безумие?

— Да с утра пришла приветственная телеграмма… — влез Кузьмич и поймал свои пять секунд славы, — подписанная И. Сталин.

В кабинете мгновенно стало тихо. Даже часы на стене, казалось, замерли между двумя ударами.

Кузнецов поднял брови, посмотрел на Жаворонкова.

Тот, не меняя выражения лица, медленно произнёс:

— Однако…

Минут через пятнадцать, выслушав рассказ о полёте, — в котором Лёха, к его счастью, благоразумно обошёл несколько несущественных моментов, вроде «Винни-Пух и все-все-все» и того, как улетали листовки, — Кузнецов откинулся в кресле и расхохотался.

— Ага! Теперь я понимаю, почему с самого утра Токио на ушах стоит! — сказал он, вытирая глаза. — Весь эфир забит, все радиостанции — и армейские, и флота — с ума посходили. Радио Токио вопит, как резаное, о «позорном нападении китайских варваров». Мы тут думаем, не пора ли бежать, готовность по флоту объявлять! Головы ломаем — уж не война ли началась? А оказывается это просто Хренов домой летит!

Он перевёл дух, усмехнулся и показал пальцем на Лёху:

— Я вообще удивлюсь, если их император к вечеру жив останется — от нервного удара!

Жаворонков, сидевший сбоку, тоже не удержался от улыбки.

Лёха, потупившись, буркнул:

— Как приказали, так мы им макулатуру повыбрасывали…

Жаворонков, сидевший сбоку, тихо усмехнулся:

— Ну да… для японцев это, видать, первый случай, такого просветительства.

Кузнецов снова засмеялся, уже добродушно, и покачал головой.

На столе у Кузнецова коротко теренькнул телефон. Он потянулся и снял трубку.

— Да. Соединяй. Приветствую… Да.

Он слушал, сухо кивая, и по тому, как менялось выражение лица, было ясно: разговор удовольствия не приносит. Лоб нахмурился, взгляд потяжелел. Наконец он коротко подвёл черту:

— Хорошо, завтра с утра.

Кузнецов положил трубку, задержал ладонь на бакелите, будто собираясь с мыслями, и тяжело вздохнул.

— Люшков звонил. Начальник из НКВД. Он какими-то судьбами тут, во Владивостоке оказался. Просит подъехать, пообщаться, — сказал он размеренно, подбирая слова. — Алексей, завтра прямо с утра подойдёшь к адъютанту в приёмной, съездишь с ним в их местное управление на Алеутскую улицу. Не думаю, что там какие-то проблемы. Скорее хотят к перелёту приобщиться.

Он перевёл взгляд на полярников и кивнул, как окончательно утвердив решение.

— Вы у своего руководства поинтересуйтесь, но подозреваю, им тоже уже звонили. Думаю, лучше ехать всем вместе. Так спокойнее и проще разговаривать.

Кузнецов усмехнулся уголком рта, сбивая нарастающую серьёзность.

— И начинайте прямо с телеграммы. Задание партии и правительства, и лично товарища Сталина, выполнено! — Как на митинге произнес он, иронично, но без издёвки, будто проверяя, как это прозвучит в кабинете. — Ладно, продолжаем.

Под конец рассказа командующий флотом встал, подошёл к стене и посмотрел на по карту Азии, где были натыканы булавки и флажки.

— Смотри, Семён Фёдорович, как интересно получается, — сказал он, наклонив голову. — Все морские базы японцев: и Куре, и Йокосука, и Сасэбо — все, в радиусе тысячи… ну, тысячи ста километров от Владивостока. Удобно, правда? Как на подбор. Три с половиной часа полёта.

Он повернулся, глядя на лётчиков через плечо.

— У нас на Второй Речке отдельная эскадрилья новых ДБ-3 стоит. В бригаду сейчас разворачиваем. Инокентий… — он запнулся на секунду, улыбнувшись уголком рта, — товарищ Караулов, и вы, Георгий Кузьмич, можно вас попросить. Не сочтите за труд, проведите учение с командирами наших дальников. Поделитесь опытом.

— Борт ваш приведут в полный порядок, уже в ТЭЧ отбуксировали, — подтвердил действием просьбу Жаворонков.

Распрощавшись с полярниками, моряки обсудили ещё несколько моментов по Китаю и Кузнецов, глянув на часы, произнес:

— Семен Федорович, я хотел зайти домой, прогуляюсь с нашим лётчиков по набережной, заодно и провожу его, давайте на пятнадцать часов всё остальное перенесем.

Жаворонков понимающе кивнул.

Первое апреля 1938 года. Гостинница при штабе ТОФа, город Владивосток .

Лёха пролистал пачку писем Наденьки ещё раз и понял любопытную истину почтовых отправлений, вес письма прямо пропорционален степени его вины. Чем толще конверт, тем правее становился отправитель и тем больше оказывался виноват Лёха Хренов.

Он в какой-то момент улыбнулся и решил, что можно было просто отбить телеграмму — Лёша зпт ты мудак зпт люблю тебя тчк.

Первая тетрадка слёз и причитаний начиналась бодро, как передовица газеты. По смыслу первые письма были о том, как она переживала, не спала и вообще сказала лишнее по причине любви, а он не понял, следовательно, конечно виноват именно он. Следующие письма можно было приложить как служебные материалы к делу.

Он улетел и оставил её одну в огромном городе, вот взял и бросил, а ведь звал даже в ЗАГС. Получается, ничего не получается, значит конечно снова он и виноват.

— Логика железная, ей бы мосты строить, — посмеялся Лёха.

Иногда выглядывала забота — аккуратно, как кошка из-под стола. Береги себя, не вздумай простудиться, отвечай немедленно и выясни, куда писать. Если не немедленно — то очень срочно; если же и так не получается, она всё равно ждёт. Тут же, не меняя темпа, добавлялось, что, наверное, он о ней и не думает, и вообще молчать столько нельзя — она же вся извелась и, значит, конечно, снова он, может, и не очень сильно, но всё-таки виноват.

Лёха сложил пачку писем, посмотрел в окно и задумался. Надя… Маша… Они такие разные и такие одинаковые. Решив не забивать свой мозг решением вселенских проблем на ночь и оставив эту честь «зеленым человечкам», он усмехнулся, взял химический карандаш и начал письмо:

— Душа моя!..

Иногда для счастья нужна лишь правильная форма обращения, не по имени, а по адресу сердца.

Третье апреля 1938 года. Управление городского НКВД, город Владивосток .

Самым поганым во всём турне Лёхе показалось общение с чекистом.

Люшков — Генрих Самуилович, как он представился, — невысокий, жилистый и чернявый. Чуб начёсан волной вверх, держится будто лаком залит; под носом — узкие, аккуратные усики. Но дело было не во внешности — дело было в характере, в той особой вязкости разговора, когда каждое слово как бы прилипает к бумаге и сразу стремится превратиться в стенограмму.

С утра все трое воздушных туристов встретились в штабе флота, устроились в машине и доехали до управления НКВД. Для начала они аккуратно отсидели минут сорок в приёмной — Люшков был занят. Время тянулось, как резина; часы на стене щёлкали издевательски громко, из коридора тянуло карболкой.

Насколько легко было говорить с Кузнецовым и Жаворонковым — коротко, по делу, с пониманием реалий, — настолько же с двойным, а то и тройным дном звучали вопросы Генриха Самуиловича. Начальник управления НКВД по Дальневосточному краю спрашивал мелочь за мелочью, будто собирал рассыпанный по полу горох: сколько именно пачек загрузили, что на них изображено, сколько цветов на обложке, кто принимал тираж у типографии, кто считал пачки в самолёте, где они лежали до вылета, кто и как контролировал сброс листовок — и так далее, и тому подобное.

Лёха, на которого выпала основная тяжесть разговора, отвечал аккуратно, не споря и не ерничая.

Выйдя из здания, Кузьмич выдохнул, сдвинул ушанку на затылок и хмыкнул:

— Я уж думал, прямо там иголки под ногти начнут загонять.

Четвертое апреля 1938 года. Железнодорожный вокзал города Владивосток .

Поезд дальнего следования Владивосток — Москва с грохотом лязгнул сцепками, и паровоз, выпуская в морозное утро султан густого дыма, потянул состав по расписанию.

Сидя в купе, Лёха представлял себе весь этот путь до Иркутска — больше четырёх тысяч километров, почти пять суток дороги, со сменой паровозов, перекурами на станциях и бесконечным постукиванием колёс, от которого у любого начинающего романтика через день начинало в такт стучать в мозгу.

Денежное содержание по временному удостоверению ему снять не удалось, и наш прохиндей, как он думал, ловко скрылся от недремлющего ока контроля.

Ещё зимой он познакомился с местным стоматологом, внешность и манеры которого не оставляли сомнений в его коммерческой жилке. Тот же стоматолог оказался по совместительству спекулянтом — всего, чего угодно. Для своих, конечно.

— Лёша! А ваша мама была не еврейка? — ошарашил вопросом его стоматолог на третий приём, когда Лёха десять минут обосновывал необоснованность финансовых претензий стоматолога.

— Я не знаю, я из детдома.

— Какой ужас! Такой талант пропадает! Вы играете на чём-либо?

— Аккордеон люблю, на гитаре могу что-то изобразить.

— Куда эти поцы завели страну! Мальчик вынужден играть на варварских инструментах! Алексей! Настоятельно прошу — попробуйте скрипку!

Небольшой мешочек китайских шёлковых шалей и платков — лёгких и тонких — легко и быстро поменял собственника. Китайский шёлк ценился за рисунок, за гладкость, за ту странную мягкость, которую русские женщины умели узнавать с первого прикосновения.

Некоторое количество купюр — трёшки, пятёрки, десятки и пара двадцатипятирублёвок, свежее издание 1937 года с водяными знаками и Лениным в медальоне — обещали обеспечить Лёхе спокойное существование на ближайшие недели.

Он заказал проводнику стакан чаю с ломтиком лимона, отклонил предложение сидящего напротив полковника-артиллериста бахнуть по маленькой и уставился в окно.

За стеклом мелькали заиндевелые телеграфные столбы, редкие станции и снег, который на закате становился розовым.

Лёха вздохнул и задумался, как жить дальше.

И снова вспомнил неоднозначную беседу с Кузнецовым двумя днями ранее.

Второе апреля 1938 года. С квер у памятника Жертвам революции, город Владивосток .

Минут через десять, под неярким утренним солнцем, можно было увидеть двух моряков, что мирно вышли из штаба, прошли мимо памятника Жертвам революции и свернули за угол — туда, где узкая дорожка вела вниз, к морю.

Весенний ветер бил в лицо, пахло мазутом и мокрым камнем. Гравий под ногами скрипел.

Ниже, за каменным парапетом, открывался вид на бухту — серую, дышащую дымом, с медленно ползущими по воде буксирами. Оттуда доносился привычный портовый гул: звяканье цепей, гудки, голоса матросов. Всё это надёжно глушило слова.

Кузнецов медленно шёл чуть впереди, не оборачиваясь, засунув руки в карманы шинели.

— Алексей, тут, знаешь, какая ситуация… — произнес Кузнецов, мрачно и негромко.

Глава 5 Трехколесный велосипед

Середина апреля 1938 года. Редакция физкультуры и спорта газеты «Комсомольская правда», город Москва.

— Надька! — раздался истошный женский рев через весь зал. — Трубку возьми! Спортсменов спрашивают!

Так Надю позвали к телефону.

Редакция физкультуры и спорта делила большой общий зал с редакцией по сельскому хозяйству и своего телефонного номера у них не было — стояло два запараллеленных аппарата — один на стороне «физкультурников», второй у «колхозников».

Иногда, желая позвонить, Надя хватала трубку и слышала в трубке чей-нибудь бодрый голос:

— … Колхоз имени Ленина? Надои пошли вверх⁈ Примите завтра корреспондента!

Или бывало и — … Ассенизаторы прибыли на место, прорыв героически локализован!

Сегодняшний звонок был не из тех.

— Слушаю! — крикнула она в трубку, пытаясь перекричать гул машинок и разговоров.

— Надежда Ржевская? С вами говорит дежурный референт Секретариата ЦК, — спокойно произнёс голос, отчётливый, сдержанный, без эмоций. — Вас просят подъехать завтра в 14 часов в Кремль, вход через Спасские ворота, пропуск будет заказан. Возьмите все предложения по развитию Севера. Не опаздывайте.

— Хорошо. — в ужасе пролепетала Наденька.

Связь оборвалась. Надя ещё секунду держала трубку в руке, словно оттуда могло донестись объяснение — шутка ли это, розыгрыш или ей всё послышалось?

Но в зале всё шло своим чередом — стрекотали машинки, спорили о видах на урожай сурепки, наступающем чемпионате страны по футболу, звенели телефоны.

И только у Наденьки откуда-то изнутри пошёл холодок — тот самый, когда понимаешь, что жизнь вот-вот свернёт туда, где уже не вернуться обратно.

Апрель 1938 года. Скорый поезд №1 Владивосток — Москва, Транссибирская магистраль.

Трясясь в шикарном по местным мерками купе, Лёха смотрел, как за окном редкие огни тонули в чёрных переливах стекла, и вспоминал.

Недалеко от штаба флота, возле киоска «Союзпечати» стояла бойкая комсомолка и размахивала веером зелёных бумажек и нараспев выкрикивала:

— Всесоюзная денежно-вещeвая лотерея! На самолёт для Красной Армии! Тираж двадцать второго мая — не опоздайте, товарищи!

Кузнецов остановился, глянул на направившегося к девушке Лёху и усмехнулся:

— Собираешь себе на самолёт?

— Ну-ка, зелёные человечки, поработайте, — сказал Лёха, вытаскивая трёшку и протягивая девчонке.

Он покрутил билет в руках — плотная, чуть глянцевая бумага, ярко-зелёный фон, в центре серебристый самолёт, похожий на его СБ, с огромной красной звездой, летящий над облаками. Внизу чётко отпечатано: «Каждый билет — самолёт для Красной Армии! Тираж состоится 22 мая 1938 года в Москве.»

— Николай Герасимович, вот один вам — в качестве подарка, — сказал он, усмехнувшись. — А второй Надежде в Москву отправлю. Пусть хранит. Может, выиграет себе пальто, или велосипед.

Кузнецов улыбнулся, свернул билет и сунул в карман кителя.

А затем флагман 2-го ранга посмотрел внимательно на нашего прохиндея и очень аккуратно, тщательно подбирая формулировки, предложил Лёхе… свалить. И чем быстрее — тем лучше.

— На флот идёт очередная проверка из Москвы, — сказал он негромко. — Теперь уже под совместным патронажем Мехлиса и Смирнова. Как говорится, прошлый и нынешний начальники политуправления Красной армии жаждут помочь нам найти недовыявленных врагов, шпионов и вредителей. — с горькой иронией произнес флагман 2-го ранга.

Он глянул прямо в глаза Лёхе и добавил чуть мягче:

— А про тебя, Алексей, можно уже энциклопедию составить из доносов. С твоим-то характером и языком думаю, что доносы и в Москву летят стаями. Так что — поручение партии выполнил, молодец! Но тебя здесь считай нет. В командировке. Так что нечего тут глаза всяким бдительным товарищам мозолить.

— Сегодня со Жаворонковым всё реши, — продолжал Кузнецов, не меняя тона. — Завтра съездите толпой к чекистам, и чтобы мне доложили: послезавтра, в половине второго ночи, ты залез в курьерский поезд № 1 и отбыл в сторону Москвы. В Иркутске через пять дней сойдешь, там на авиазаводе группы в Китай формируются. Григория Тхора помнишь по Испании?

Лёха согласно кивнул. Не сказать, чтобы он его близко знал, но пересекались. Смушкевич, посмотрев на Лёхины полёты на разведку, организовал у себя аналогичный экипаж в Альбасете, и, честно говоря, Григорий Тхор на своём СБ мало чем уступал Лёхе — ни в количестве освоенных типов машин, ни в налёте, ни даже в сбитых истребителях. Как-то Григорий долго лазил по Лёхиному самолёту, цокал языком на американские крупнокалиберные пулемёты — богато, мол, моряки живут.

— А то с тебя станется десять дней до Иркутска на пассажирском тащиться.

— Вы слишком хорошо обо мне думаете, Николай Герасимович, — улыбнулся Лёха, но в этой улыбке уже не чувствовалось ни дерзости, ни легкомыслия.

* * *

Забегая вперёд, расскажем любопытному читателю, что в начале июня 1938 года Николай Герасимович, как обычно, развернул свою утреннюю газету «Красное знамя» — главный орган Приморского крайкома партии, выходивший во Владивостоке. На третьей странице, рядом с заметкой о перевыполнении плана рыбной промышленностью по производству рыбного паштета, крупным шрифтом стоял заголовок:

«Результаты VIII Всесоюзной денежно-вещевой лотереи Наркомфина СССР».

Глаза пробежали по столбцам цифр, и вдруг что-то кольнуло память. Он откинулся на спинку стула, усмехнулся, вспомнив Лёху с его присказкой:

— Ну-ка, зелёные человечки, поработайте!

Комфлота порылся в ящике стола и достал из-под стопки бумаг сложенный билет — тот самый, что Хренов сунул ему перед отъездом.

Развернул, провёл пальцем по строкам газеты, сверяя серию и номер.

Остановился. Проверил ещё раз. И ещё.

Потом не выдержал — засмеялся громче, уже во весь голос, так что из приёмной выглянул адъютант.

Он ещё долго улыбался, глядя на зелёный билет.

— Ну, Хренов, спасибо тебе!

Газета радостно утверждала, что Николай Герасимович Кузнецов, командующий Тихоокеанским флотом, стал счастливым обладателем новенького трёхколёсного велосипеда.

— Вот узнаю Хренова! Даже издалека не может без своих шуточек!

Настроение командующего резко пошло вверх.

Судьба второго лотерейного билета пока оставалась неизвестной.

Апрель 1938 года. Вокзал города Иркутска.

В четыре часа утра Лёху растолкала упитанная проводница, действовавшая без малейших сантиментов — будто не человека будила, а мешок с картошкой готовила на выгрузку. Через двадцать минут, когда состав уже отфыркался паром и замер, наш герой стоял на платформе, приплясывая на ночном морозце под тускло-жёлтыми лампами под надписью Иркутск 1.

— Сука, ни разу не май месяц! — пробормотал он, втянув голову в воротник. — Апрель, мать его! Надо было лётный комбез надевать, а не щеголять, как фраер, в сапогах да кожанке. Надо было ушанку где-нибудь во Владивостоке подрезать!

Пар от дыхания повисал перед лицом, снег скрипел под подошвами, а вдоль перрона тянулся густой запах угля, пара и машинного масла — верный признак, что посреди ночи вы очнулись на железной дороге.

А потом в Иркутске Лёху всё-таки «замели».

Он всего-то сунулся в кассу — узнать, как добраться до авиазавода. Мордастая кассирша, замотанная в платок, осчастливила известием, что через час будет утренний поезд и, сунув в окошко своё командировочное предписание, Лёха получил картонный билетик с гербовой печатью.

И пока он ждал паровоз, чтобы доехать до завода, двое милиционеров в серых шинелях подошли сзади — тихо, аккуратно, будто не хотели спугнуть.

— Гражданин, ваши документы!

Лёха обернулся, улыбнулся — искренне, без раздражения.

— С каких это пор гражданин? Я думал, у нас все ещё товарищи.

Его ирония не встретила понимания на напряжённых лицах милиционеров.

Он достал временное удостоверение и командировочное предписание, протянул старшему.

Тот глянул и прочитал вслух:

— Капитан… Народный комиссариат ВМФ… в распоряжении штаба… Владивосток… — поднял глаза.

Голос звучал вроде добродушно, но глаза у него были цепкие, настороженные.

— Что же это флоту понадобилось у нас в Иркутске?

— В командировочном всё указано, — улыбнулся Лёха и спокойно произнёс: — командировка на авиазавод.

Старшина хмыкнул.

— А почему написано просто «капитан», а не «капитан-лейтенант»? — проявил знание флотских реалий старший наряда.

— Морская авиация. У нас звания, как у армейцев.

— Что ж вы не по форме одеты, товарищ капитан? Людей волнуете, — старший наряда внимательно, с лёгкой завистью разглядывал кожаную куртку.

Лёха развёл руками, показывая всю степень необоснованности любопытства людей в форме.

— Товарищ капитан, можно полюбопытствовать, что в тюке?

— А с какой целью интересуетесь? — улыбаясь, выдал наш герой известный мем из будущего.

Желваки у старшины заметно катнулись и взгляд налился кровью, но он справился с эмоциями:

— Объёмный он у вас. Вдруг бомба! — сделал вид, что шутит старший милиционер.

Наш товарищ не стал вводить ситуацию в клинч:

— Комбинезон лётный, меховой. Хотите — примерю. Вот, думаю, зря в мешок убрал, ваша сибирская весна как-то не очень греет, — усмехнулся Лёха.

Младший милиционер, до сих пор молчавший, наконец подал голос:

— А вы, выходит, лётчик?

— Лётчик.

— А на каких самолётах летаете? — с некоторой робостью и восхищением произнёс он, по сути ещё совсем мальчишка, видимо только призванный.

— Вот какие самолёты делает ваш авиазавод, на таких и летаем, — засмеялся Лёха.

Обижать мальчишку ему не хотелось, но и волновать их якобы выдачей военной тайны было неразумно.

Старшина снова глянул в удостоверение. Видимо, сомнения всё ещё не оставляли бдительного блюстителя образцового порядка. Подняв глаза на Лёху, он спросил:

— Написано, оружие при вас имеется. Не могли бы показать? У нас предписание вышло — осматривать, если что комендантский взвод вызывать… — поддавил возможной потерей времени старшина. — Можно взглянуть? — прищурился он.

— Оружие есть. Взглянуть нельзя. Но показать могу.

Лёха чуть усмехнулся. Мальчишка снова напрягся, его рука легла на кобуру.

— Старшина, я сейчас медленно достану и покажу. Вы только стрелять не начните с дуру. Ты дай команду своему напарнику, а то он вон кобуру уже лапает.

Старшина быстро глянул на младшего:

— Спокойно, Коль.

Лёха неторопливо расстегнул кобуру, достал пистолет, держа за рукоять, и повернул боком. На блестящей пластинке сияло: «…Ворошилов».

Старшина крякнул, потом неожиданно уважительно кивнул и вернул документы уже без прежней настороженности:

— Извините, товарищ капитан. Время такое — проверять нужно всех подряд. Ваш поезд вот уже подают, вам четвертая остановка будет.

Лёха убрал «Браунинг», застегнул клапан кобуры, сказал с лёгкой улыбкой:

— Спасибо товарищи советские милиционеры. Хорошего дежурства.

И, подняв воротник, пошёл к дымящему паровозу, слыша ещё некоторое время за спиной негромкий разговор патрульных.

— Вишь, Коль… заслуженный оказался, а всего-то двадцать пять ему. Сам знаешь, зачем лётчиков на нашем заводе собирают, — произнёс старшина, — да ещё и в гражданке. Не просто так.

Помолчал, потом добавил с какой-то задумчивой теплотой:

— А ты, Коль, ведь хотел учиться? Вот вместо того чтобы девок за задницы щупать — пиши рапорт с просьбой направить в школу лётчиков. Глядишь, и сам когда-нибудь вот так — с табличкой, от самого Ворошилова.

Апрель 1938 года. Иркутский авиационный завод № 125 НКОП СССР.

Всего за час, преодолев бюрократические препоны в виде бюро пропусков, где, естественно, никто его не ждал, Лёха добился заветного листочка с печатью и был запущен внутрь совершенно секретного советского завода.

Сопровождаемый молоденьким рабочим, лет шестнадцати на вид, он подходил к ЛИС — лётно-испытательной станции — и увидел ряд готовых СБ. Возле ангара стоял невысокий крепыш и что-то весело объяснял группе лётчиков, размахивая руками.

— Ола! Физкульт-привет глазам и ухам генерала Дугласа! — крикнул Лёха, не удержавшись от подколки.

Григорий Тхор обернулся, сверкнув на солнце двумя шпалами в петлицах, и вдруг расплылся в улыбке — широкой, искренней, по-русски бесхитростной. Через секунду он уже шагнул навстречу и полез обниматься так, будто они не дважды пересекались когда-то в Испании, а сидели рядом на горшках в одном детском саду.

Русская душа — странная штука: стоит увидеть знакомое лицо где-нибудь на краю света — и всё, уже кажется, что родные. Неважно, что знаешь о человеке всего-то прозвище да обрывок анекдота, услышанного сто лет назад. Главное — он не чужой. И вот уже протягиваешь руку, смеёшься, будто встретил двоюродного брата, а не попутчика с другой войны.

— Привет водоплавающим! Какими судьбами? Почему без аккордеона? — радостно крикнул Тхор, хлопнув Лёху по плечу. — А я уж думал, ты где-то между Альбасете и Картахеной в небе потерялся.

Лёха усмехнулся:

— Не дождётесь.

Из разговоров выяснилось, что Григорий Илларионович теперь не просто лётчик, а заведует всем местным перегонным царством.

— Готовность у нас по плану через две недели, — сказал Тхор, чиркнув спичкой и затягиваясь с видом человека, который точно знает, сколько им ещё требуется времени. — Болтаться тут без дела тебе, я думаю, не по нутру.

Лёха хмыкнул, сунул руки в карманы и глянул в небо, где лениво тянулись облака.

— Верно подмечено. У меня от безделья мотор с перебоями стучит и глохнет.

— Ну вот и славно. Расскажешь нашим ребятам, как оно там — на той стороне? Поделись опытом. В списках тебя, понятно, нет — раз уж ты отметился там. Но хочешь — возьму вторым номером со стрелком, ну и запасным пилотом, конечно.

Лёха усмехнулся, но мозг его уже прикидывал путь.

— Расскажу, конечно. Только ждать две недели, а потом лететь, скрючившись у ног стрелка в СБ, — это не совсем то, о чём я мечтал всю жизнь. А ещё какие-то варианты есть?

Тхор почесал затылок, будто собирался сказать что-то серьёзное, но в уголках губ мелькнула привычная ирония.

— Есть. Видишь вон того пузатого красавца из ГВФ? АНТ-9. Они уже неделю как тут на заводе ремонтируются. Вроде завтра перелетают на свой гражданский аэродром, а затем идут на Улан-Батор. А там уже китайцы на своих ТБ-3 летают чаще, чем к нам почтальон заходит. Если договоришься — через пару-тройку дней будешь уже в Ланьчжоу.

Лёха покосился в ту сторону, где под солнцем сверкала серебристая тушка пассажирского самолёта, который, казалось, выпал из другой эпохи. Пузатый, с верхним крылом, тремя небольшими моторами, с добродушной мордой и большим фонарём кабины — он почему-то напоминал Лёхе помесь Ю-52 и ещё не созданного Ан-2.

— Трёхколёсный велосипед!

— Илларионович, спасибо за наводку, увидимся, — сказал он, хлопнув товарища по плечу. — Пойду гражданский флот очаровывать!

Через пять минут наш герой нарисовался у престарелого пассажирского борта.

— Люди! Ау! Есть кто живой⁈

Из двери пассажирской кабины, чуть позади крыла, появился молодой пилот с лихим чубом и сияющей улыбкой.

— Орлов. Иван, — представился он, крепко пожав руку.

Рядом с самолётом, на промасленном чехле, стояли аккордеон, гитара и мандолина. Картина напоминала не аэродром, а гастрольную площадку перед выходом на сцену.

— Целый оркестр, — усмехнулся Лёха. — Гармошка, две балалайки, и обе неправильные.

— Это у вас, товарищ, медведь не только на ухо, но и на глаз наступил, — с достоинством парировал Орлов. — Гармошку от благородного аккордеона отличить не можете. Играть научитесь — заходите в наш хор имени Большого театра.

— Лучше возьмите до Улан-Батора, а я вам и на гармошке, и на балалайке сыграю! — не отставал Лёха.

— Если с погранцами договоритесь — милости просим.

Аккордеон был потёртый, меха шипели, но звучал он мягко, с хрипотцой, будто старый приятель. Лёха растянул меха, попробовал пару аккордов и усмехнулся:

— Замполитов нет? А то у меня, если есть — песни сбываются.

— Нет, чисто музыкальный состав, — сказал Орлов.

— Ну, тогда погнали!

Лёха был против воровства песен — даже из не написанного будущего. Если уж и пел что-то, то старался ни текстов, ни авторства не приписывать. Сейчас, перебирая меха старенького аккордеона, он тщетно пытался вспомнить хоть что-то подходящее — а в голову лез только Высоцкий и «Стюардесса по имени Жанна». Жанна, правда, никак не вписывалась в этот пыльный ангар и компанию мужиков в промасленных комбинезонах, с грязными руками и весёлыми лицами. Так что остался Высоцкий.

Он растянул меха, и из-под пальцев вылетели звуки, которых в этом мире ещё не существовало:

— Который раз лечу Москва — Одесса, Опять не выпускают самолёт…

— А вот прошла вся в синем стюардесса, как принцесса, Надёжная, как весь гражданский флот!

Голос Лёхи звучал неожиданно легко — с той самой хрипотцой и улыбкой, что остаётся, когда человек поёт не для сцены, а просто чтобы порадоваться.

— Отличная песня, товарищ! — раздалось за спиной. — Комиссар ЛИСа Потапенко. — Сквозь окруживших Лёху мужиков, пробился человек сверкая звездой на фуражке.

— Бл**ть… опять, — почти плача, только и успел почти неслышно выдохнуть наш герой. — Что же мне теперь, пешком идти, что ли⁈

Глава 6 «И я лечу туда, где принимают!»

Апрель 1938 года. Гражданский аэропорт Иркутска.

— Я бы на твоём месте всё же обождал, — с привычной заботой обнадёжил Григорий Илларионович нашего попаданца.

— Фигня! — отмахнулся Лёха, воодушевлённый оптимизмом Орлова и его молодого экипажа. — Кроме погоды ничего не случится. Если что — подберёшь меня где-нибудь по дороге.

Перелетев вечером на гражданский аэродром, Лёхе пришлось снова изрядно побегать по кабинетам, собрать кучку подписей и печатей, пройти все формальности и попасть в список из шести пассажиров — и только к утру он, наконец, был готов составить компанию таким же командированным в Монголию товарищам.

К четырём тридцати утра аэродром дышал тьмой и керосином. Небо на востоке только-только серело — лишь тусклая полоска рассвета тянулась над далёкими сопками. Прожектор на мачте лениво скользил по взлётному полю, выхватывая из темноты бледные корпуса самолётов. Несмотря на апрель, ночи стояли холодные. Улетающие товарищи мёрзли, кутались кто во что мог и пытались согреться, набившись в небольшой домик аэропорта.

К месту посадки подкатывал знакомый читателям АНТ-9 — самолёт Орлова, с надписью СССР-Л146 на боку. Фары на его стойках дрожали в тумане, как глаза усталой лошади. Следом, будто по уговору, подрулил ещё один АНТ-9-тый — СССР-Л148 — внеплановый борт, который должен был идти в Читу, встав чуть ближе к сараю с гордым названием «Аэропорт Иркутск».

Дежурный по аэродрому, кутаясь в шинель и зевая, точно знал, что утром по расписанию значился рейс на Монголию. Номера на бортах он, разумеется, не разглядывал — винты гоняли пыль, а прожектор бил прямо в глаза. Не дожидаясь доклада диспетчера, он бодро объявил:

— Посадка на рейс до Улан-Батора! Проходим!

Сонные пассажиры, не задавая вопросов, потянулись к трапу, где фары и ветер от винтов создавали целое световое шоу. Дежурная ответственно проверила у каждого билет, пограничники строго сверили фамилии со списком и махнули рукой — все восемь человек дружно полезли занимать места в самолёте.

АНТ-9 легко оторвался от земли и исчез в сером рассветном небе. Таким образом, строго по расписанию, в 5 часов 30 минут утра вся улан-баторская братия благополучно вылетела бортом СССР-Л148…

Лёха удивился новому бортмеханику, но мало ли, и устроившись у квадратного окна, он сладко зевнул и блаженно проваливался в сон. За стеклом тянулись редкие огни, пропадали где-то под крылом. Странно, чего это мы над Байкалом разворачиваемся… — мелькнула в сонном мозгу мысль…

* * *

Иван Орлов, пилот борта СССР-Л146, удивлённо посмотрел на пустой перрон, потом на бортмеханика.

— Рысин! Слышь ты! Как вчера моряк пел? «Стюардесса, как принцесса!» — ха-ха-ха! Ты пока только механик по пассажирской части! А погранцы-то где? Не проверяют нас, что ли, сегодня?

— Прибью этого морского гада! Обозвал «Стюардом!», да ещё и женского полу! — лениво усмехнулся механик Рысин, кутаясь в воротник. — Его, кстати, тоже что-то не видно. Может, не успел оформить все бумажки. Холодно, да и ветрено сегодня… Наверное, погранцы в здании уже проверили.

— Добро, — кивнул Орлов и запустил моторы. Три двигателя рявкнули, вздрогнули, и аэродром снова наполнился густым рокотом.

Дежурный по аэродрому почесал затылок, прищурился, глядя на серебристый борт, и пробормотал себе под нос:

— Внеплановый, что ли… А, ну да, на Читу же вчера поставили. Всё правильно.

Он поправил шапку, зевнул и, успокоенный собственной логикой, пошёл объявлять посадку…

На перроне снова появилась короткая цепочка бредущих к самолёту людей.

— Товарищи! Полёт долгий, до Улан-Батора — три часа! — что есть сил орал бортмеханик, пытаясь перекричать грохот моторов, обращаясь к входящим в салон людям. — Туалет есть, но лучше как следует подготовиться и не заниматься пируэтами в полёте!

Бортмеханику совершенно не улыбалось потом отскребать борт от излишков человеческой жизнедеятельности.

— А когда в Улан-Удэ когда посадка будет? — поинтересовалась миловидная молодая женщина, видимо, жена ответственного чиновника.

— А зачем нам в Улан-Удэ? — удивился бортмеханик.

— Меня там муж ждёт. И дети!

— А! Ну тогда, конечно… — вежливо согласился с дамой бортмеханик Рысин. Он давно служил в авиации и был уверен, что с пассажирами спорить бессмысленно. Женщина, к детям торопится, перепутала Батор и Удэ, он не нашёл, что возразить такой логике.

Правда заинтересовавшись таким феноменом, он невзначай стал интересоваться у остальных участников перелёта их мнением насчёт конечной точки маршрута. Ответственные советские граждане заверили его, что большинством голосов они летят в Читу. Правда, согласились сделать остановку и высадить несчастную плачущую женщину в Улан-Удэ.

Сначала бортач пытался спорить и объяснял, что они всего лишь ненадолго заглянут в Улан-Батор и сразу обратно. Но советские люди наотрез отказались эмигрировать в какую-то Монголию, устыдив бортмеханика и призвав его добросовестно выполнять свои обязанности. Тут уже бортмеханик удивился и пошёл в кабину, поделиться своим знанием с командиром.

— Вань! Ты в курсе, что мы сейчас в Читу летим?

— Рысин, хорош прикалываться, первое апреля уже было!

— Да я серьёзно! Большинством голосов пассажиры отказались от Улан-Батора и летят в Читу! Одну барышню очень просят сбросить на парашюте над Улан-Удэ. У неё там муж злой и дети маленькие.

Иван понял абсурдность ситуации, посмотрел на Рысина, как на душевнобольного, заглушил двигатели и пошёл в диспетчерскую уточнять наряд на сегодня.

Минут через пятнадцать крохотный аэропорт стоял на ушах.

* * *

Через полчаса выглянувший в салон бортмеханик борта СССР-Л148 — усатый, небритый и, по выражению лица, не выспавшийся с позапрошлого года — наклонился к Лёхе и, перекрикивая гул моторов, заорал прямо в ухо:

— Полчаса Улан-Удэ!

Лёха сонно моргнул, глядя мутным взглядом и всё ещё не в силах поверить, что уже прилетели:

— Улан-Батор? Уже?

— Ну почти! — ухмыльнулся бородатый бортач, — Пассажир! Вы всё проспали! Батор был уже! Вы что, сойти не успели? Не волнуйтесь. В Удэ сейчас сядем, а там пара часов — и Чита.

— Чита⁈ — Лёха выпрямился так, будто его подбросило током. — Мы же в Улан-Батор летели! Что, опять самолёт захвачен?

Лёха вспомнил анекдот: когда в кабину рейса Москва — Тбилиси вваливается волосатый грузин с огромным кинжалом и орёт:

— Лэти в Тбылыси!

— Да я туда и лечу! В Тбилиси! — в шоке шепчет пилот.

— Зинаем ми эты шютки! Трэтий раз в Тель-Авиве сажают!

Лёху прямо-таки подмывало достать «Браунинг», объявить, что борт захвачен и потребовать лететь в Улан-Батор.

— Ну… не знаю, — протянул бортач, явно получая удовольствие от сюжета. — Спрошу, конечно, у командира про Улан-Батор! — и, хохоча, двинулся дальше по салону.

— Ивану Орлову передайте, что таких шутников выкидывать за борт нужно. Без парашюта!

— Нам повезло, что сейчас не его экипаж! — продолжил веселился бортмеханик.

На третьем кресле, где до того мирно посапывал какой-то инженер в очках, внезапно раздался вопль силы, достойной звуковой волны при ядерном взрыве. Он состоял из междометий, проклятий, фамилий, зоологических сравнений и краткого обзора родственных связей всего экипажа.

Через пять минут самолёт, вздрогнув, лёг на крыло, разворачиваясь на обратный курс. В иллюминаторах потянулись серые облака…

Апрель 1938 года. Рейс Иркутск — Улан-Батор.

Часа через три или четыре Лёха снова сидел в кабине — теперь уже точно в Орловском АНТ-9 — и двигался в сторону государственной границы СССР. Ну, по крайней мере, он на это очень надеялся.

Во время разбега АНТ-9 так скрипел и стонал, что казалось — развалится ещё до того, как оторвётся от земли. Грешным делом Лёха вспомнил Илларионовича и подумал, что, может, и стоило послушаться — подождать пару недель. Можно было бы и на охоту сходить.

Самолёт, ещё раз жалобно скрипнув, наконец успокоился, и под крылом открылась панорама бесконечных сопок, тянущихся до самого горизонта — неровных, поросших кедрачом и берёзами, местами серых от каменистых осыпей.

Под мерный гул трёх моторов Лёха снова провалился в сон. Через какое-то время, сквозь дремоту, он почувствовал рывок. Открыл глаза, глянул — и не поверил: мотор с правой стороны заглох, а винт замер неподвижно.

Минут через пять левый двигатель, до того покорно бубнивший свою песенку, вдруг тоже начал покашливать, чихать, как больной при воспалении лёгких, и, обиженно вздрогнув, окончательно замолк. Самолёт ещё держался в воздухе на одном оставшемся в живых моторе, точно калека, упорно цепляющийся за жизнь.

Под крылом, разделённые песчаной долиной, тянулись редкие сопки, а справа блеснула нитка дороги — неровной, сбитой копытами и колёсами, но по крайней мере относительно ровной. Лучшего места для падения в этих местах трудно было бы сыскать.

Орлов довернул машину, как опытный извозчик, подруливающий уставшей лошадью к обочине, и АНТ-9, подняв колёсами вихрь пыли, пробежал с несколько десятков метров, клюнул носом, подпрыгнул и замер — благородно и с достоинством, как старый артист, закончивший номер.

Из кабины вылез Иван Орлов — чуб был растрёпан, щеки в пыли, но улыбка сияла во весь рот. Он оглядел своих пассажиров, вытянулся в полный рост и, как ни в чём не бывало, объявил:

— Остановка, товарищи начальники. Кто просил Улан-Удэ?

И, кажется, в тот момент даже степной ветер прыснул от смеха.

— Самое время предложить горячительные напитки, — не подумав в слух произнес впечатлённый Лёха.

Орлов вынул из планшета карту — пожелтевшую, в складках, затёртую, почти того же цвета, что и сама степь. Развернул, прижал к колену и провёл пальцем по тонкой нити дороги, петлявшей среди холмов.

— Вот где мы, товарищи начальники, находимся, — произнёс он с привычным летным спокойствием. — Эх, сто километров всего до Батора не дотянули. — Палец ткнул в песчаную долину. — Прямо на тракт сели, можно сказать, на главную магистраль Монголии.

Он поднял глаза, прищурился от солнца и, уже с улыбкой, добавил:

— Так что товарищи робинзоны и примкнувшие к ним по пятницам, докладываю обстановку. Имеем один ящик консервов и три канистры воды, плюс всё, что нам напихали заботливые женские руки с собой.

— Трасса проходит здесь? — осторожно уточнил интеллигентного вида товарищ в очках, державший в руках помятый портфель с надписью «Главспецрыбхлодпром».

— Под вашими ногами, — подтвердил Орлов. — Мы как раз на неё и сели. Самолёты или машины по этой линии летают почти каждый день. А сейчас займемся починкой нашего аэроплана? Есть желающие поработать?

Утро продолжилось, как на репетиции пожара: беготня с вёдрами, воронками, насосами, тряпками и нехорошими словами, которые вычеркнули из словаря Даля, но которые оставались в обиходе всех советских механиков. Действующие лица разделились на зрителей и артистов: первые давали советы, вторые — матерились.

Лёха, как человек совестливый и музыкант по натуре, бросить летающих товарищей не мог и записался в артисты. Он носился между крыльями, качал, заливал, подавал. Бортмеханик ругался нехорошими словами в адрес аэродромных рабочих, пилот молча продувал какие-то трубки ручным насосом.

К полудню всё утихло. Сделав максимум из невозможного, команда расселась в тени фюзеляжа. Завтрак вышел — на зависть, не хуже столовой при облисполкоме: хлеб, яйца, лук, картошка и даже запечённая курица, заботливо завернутая в газету «Правда». Советские люди, не сговариваясь, достали по фляжечке и принялись обсуждать, кто, как и из чего готовит эликсиры здоровья в эпоху социализма.

Орлов, поправив лётную куртку, встал, поднял жестяную кружку и с видом командира, которому и в степи подчиняются и люди, и моторы, и произнёс:

— Так, товарищи, порядок питания — по пятьдесят грамм! Строго по норме! По два глоточка — для смазки внутренних механизмов и профилактики моральной устойчивости.

После обеда интеллигент в очках — тот самый, что ранним утром ревел как пароходная труба в первом рейсе на Читу — задумчиво направился к самолёту. Минут через несколько секунд выяснилось, что благородный позыв к уединению привёл его не куда-нибудь, а прямо в самолётный туалет. Там страдающая душа и был перехвачена бортмехаником Рысиным, человеком прямым, но воспитанным.

— Совсем ахренели, интеллигенция вшивая! — вежливо, но с чувством охарактризовал он происходящее. — Тут труба наружу свистит, прямиком вниз! Щас твои научные труды под фюзеляжем всей толпой нюхать будем!

Ры́син полез в ящик с инструментами и торжественно вручил мнущемуся интеллигенту небольшую сапёрную лопатку.

С тех пор, если кто-то замечал уныло бредущего за ближайшие валуны гражданина с лопатой, можно было с уверенностью сказать — процесс жизнедеятельности у товарища идёт своим плановым ходом, без сбоев и аварийных остановок.

Апрель 1938 года. Трасса Иркутск — Улан-Батор, 100 км от Улан-Батора.

Слив отстоя занял почти час. Когда всё промыли, продули и собрали обратно, Орлов расправил плечи и сказал:

— Ну что, товарищи советские инженеры, пролетариат, колхозного крестьянства не наблюдаю… и прослойка интеллигенции в наличии. Запускаемся! Сначала центральный, потом правый. Левый — по готовности.

Он сел в кабину и махнул рукой.

Бортмеханик достал из ящика длинный металлический инструмент — «кривой» стартер, до боли похожий на тот, каким дед Лёхи когда-то крутил свой «Москвич».

— Есть желающие заняться физической подготовкой? — весело спросил он, подмигнув.

Он вставил ручку сбоку в гнездо у двигателя и начал крутить — сперва размеренно, потом всё быстрее. В воздухе загудело, нарастая, будто внутри капота просыпался рой ос. Звук переходил в визг, тонкий и упругий, точно кто-то натягивал невидимую струну.

В какой-то момент бортмеханик, вытерев лоб рукавом, кивнул Лёхе: мол, твоя очередь. Лёха ухватился за ручку, принялся вращать, чувствуя, как где-то под обшивкой тяжелеет и набирает ярость невидимый маховик. Когда визг достиг вполне себе неприятной тональности, Орлов крикнул из кабины:

— Зажигание!

Бортач отогнал Лёху, наклонился, дёрнул за рычаг сцепления — и стартер взвыл. Мотор дёрнулся, фыркнул, чихнул, плюнул сизым дымом, словно старый курильщик, пёрнул и вдруг ровно заурчал, переходя на уверенные обороты. Винт закрутился, воздух у носа завибрировал.

Минут через пять гул трёх моторов наполнил степь.

Самолёт неохотно тронулся с места, словно сомневаясь, стоит ли вообще покидать тёплую землю, затем, набирая скорость, дико подпрыгивая, заскрипел, застонал, поднял за собой тучу пыли — и всё-таки вырвался в небо.

О сне не было и речи, и Лёха, воспользовавшись моментом, напросился к Орлову за второй штурвал.

Под крыльями медленно проплывал бурый, пересечённый оврагами и редкими зелёными пятнами пейзаж — степи и каменистые холмы, сквозь которые петляла пыльная дорога, ведущая к Улан-Батору.

Порулив минут двадцать и наигравшись с кренами, от которых у пассажиров сзади пару раз захватывало дух, Лёха передал управление обратно:

— Ну, так себе интерес, если честно.

Бортач ухмыльнулся, закурил и завёл разговор об Улан-Баторе — где лучше кормят, что купить и где остановиться. Про баню тоже не забыл упомянуть.

Через полчаса самолёт пошёл на снижение. Под ними показалась взлётная площадка у крошечного барачного посёлка: поле, два ангара и флагшток с красным полотнищем. На земле уже стояла группа советских военных инструкторов и местных в серых халатах. Самолёт мягко ткнулся шасси в землю, прокатился по пыли и замер. Дверь распахнулась, и советские командированные с воодушевлением принялись активно выпрыгивать из салона, резко припустив прочь с чувством глубокой признательности к окончанию такого познавательного перелёта.

— О! Смотри, Хренов! Тебе везёт! Китаёзы прилетели! — крикнул Орлов.

Около ангара стояла громадная туша ТБ-3, на борту которого ярко блестело нарисованное солнышко Гоминьдана.

Лёха подал лапы Орлову и Рысину, забросил на плечо баул с меховым комбинезоном и немудрёными пожитками и направился знакомиться с транспортом на следующую часть маршрута.

— Ни хао ма? — «Ты в порядке?» — сказал он с улыбкой.

Китайские лётчики радостно закивали в ответ.

— Хао, хао… мэйвэньти! — «Хорошо, хорошо, без проблем», — сказал один, широко улыбаясь.

Лёха усмехнулся, по интонации выходило что-то вроде: «Ну, может, и долетим… если ветер будет попутный и боги отвлекутся».

Глава 7 Тучи ходят хмуро

Апрель 1938 года. Приемная Сталина, Кремль, город Москва.

Надя с утра не находила себе места. Проснулась раньше будильника, оделась, потом переоделась — одно платье показалось слишком строгим, другое — слишком простым. В десятый раз проверила, на месте ли папка с материалами — и только потом позволила себе выдохнуть.

Дорога тянулась бесконечно долго. Наконец, после всех пересадок, Надя подошла к воротам Спасской башни.

На входе у неё проверили паспорт, сверили фамилию со списком, выдали аккуратный квадратик картона — пропуск — и, не поднимая глаз, махнули рукой:

— Проходите туда. Сейчас направо, затем прямо, налево перед зданием — и третья парадная. Там спросите.

Полчаса ожидания на мягком кожаном диване показались ей вечностью.

Когда дверь наконец распахнулась, Надя машинально встала. И вдруг — как от вспышки — все звуки вокруг будто пропали. На пороге кабинета, залитого мягким светом лампы, стоял он — человек, о котором писали газеты и которого видела вся страна. Она не очень помнила, как оказалась внутри.

Хозяин кабинета улыбнулся и произнёс:

— Расскажите о своей идее. В материалах всё хорошо аргументировано. И девиз прекрасный — «Юность — в пургу!».

Надя, волнуясь и сбиваясь на каждом втором слове, заговорила о Севере — о морозных ветрах, о морском пути, о полярниках, с которыми говорила, и которые ждали помощи, молодых рук, комсомольской энергии. Рассказывала горячо, с вдохновением, пока в конце не вырвалось с обидой:

— А мою статью печатать не хотят! Даже в родной «Комсомолке»! Редактор сказал, чтоб про гребищ писала!

— Про кого? — приподнял бровь Сталин.

— Про участниц соревнований по гребле, товарищ Сталин! — выпалила она. — Дайте ему указание напечатать!

Он усмехнулся глазами, чуть склонил голову.

— Ну, редактору виднее. Он у нас человек занятой и ответственный. Неправильно будет, если я начну ему указывать, что делать. Мешать начнём. — Помолчал и добавил, с той особой мягкостью, от которой у собеседников немеют руки: — Давайте я предисловие к вашей статье напишу. Подождёте полчаса в приёмной?

— Конечно! — выдохнула Надя. — А ещё… меня в командировку на Север не пускают!

— Не волнуйтесь, товарищ Надя, — улыбнулся он. — Всюду вас пустят. Чай с сушками сейчас принесут.

Через полчаса её вновь пригласили. Сталин протянул ей листы.

— Вот, прочитайте.

Надя опустила глаза. На верхнем листе, аккуратным почерком, было приписано прямо над её лозунгом «Юность — в пургу!»:

«Очень важное и безусловно нужное дело затеяли наши комсомольцы…»

Она стояла молча, не веря глазам, потом прижала листы к груди и подняла взгляд на него.

Он смотрел спокойно, с лёгкой улыбкой.

— Скажите, Надя, — произнёс он вдруг, будто между прочим, — а в каких вы отношениях с лётчиком Хрёновым?

Сердце у неё ухнуло вниз. Жизнь закончилась, не начавшись.

— Уже ни в каких, товарищ Сталин, — Надя опустила глаза. — Он был моим женихом, даже в ЗАГС звал… Но его во Владивосток отправили, а я… я не поехала за ним. Я так была не права!

Она решила быть беспощадной к себе:

— Потом он уехал в командировку. Я… я его очень люблю, но сказала, что не могу — и мы расстаёмся! Я на Север уеду, товарищ Сталин! Буду с полярниками работать.

Сталин рассмеялся тихо, почти добродушно:

— Не волнуйтесь, товарищ Надя. На Севере у нас флот тоже есть.

Апрель 1938 года. Перелет Улан-Батор — Даланзадгад — Сучжоу — Ланьчжоу .

На третий день всекитайского путешествия ступни нашего героя всё-таки коснулись советской базы на аэродроме в Ланьчжоу. Причём прибыли они туда сугубо пешком, на своих двоих. Сначала прибыли ноги, потом уже за ними материализовалось всё остальное: тушка воина, дрожь от воспоминаний о перелёте, истрёпанный баул и запах горелого масла.

Лёха искренне порадовался, когда китайский ландшафт начал обретать советское лицо. Вокруг стояли советские самолёты, копошились советские механики, и на ящиках курили советские лётчики. Встреча с частью Родины была настолько душевной, что он был готов обнять комиссара.

Китайский дзен, надо признать, начал Лёху утомлять. Теперь советские приколы — вроде ночной авиаэкскурсии над Улан-Удэ или незапланированной «чистки топливной системы» посреди пустыни — казались родными, почти милыми.

Нет, сам перелёт завершился удачно. Все остались живы.

Два с половиной часа над холмистой степью от Улан-Батора он прекрасно проспал, свернувшись под брезентом. Вообще, Лёха начал подозревать, что сдал квалификацию на пожарника. Или пожарного — поржал наш герой. Способность спать в любых самых неподходящих условиях прокачалась у него до самого максимального уровня.

Голое поле с несколькими палатками и юртами, монгольскими воинами, советскими техниками и табличкой на русском, написанной неизвестным шутником: «Даланзадгад». Как потом он выяснил, город и правда так назывался.

Лёха прочитал три раза, но иначе как — «Дала-зад! Гад!» — выговорить не получилось. Он только приписал угольком восклицательные знаки на табличке.

Монструозность ТБ-3 потрясла Лёху.

Крыло — толщиной полтора метра у корня. То есть не просто «толстое», а такое, в котором можно жить. Колёса — мечта любого трактора, по грудь взрослому человеку. Высота — почти девять метров, с двухэтажный дом.

— Восемь… Восемь тысяч литров — одна заправка! — выдохнул он. — К каждому такому самолёту, — пробормотал он, хлопнув его по боку, — должна прилагаться персональная бензоколонка.

Открытая сквознякам кабина пилотов с двумя здоровенными штурвалами от грузовика и зеркальцем на козырьке. Лёха влез внутрь, посидел на месте пилота:

— А теперь, — произнёс он вслух, глядя вниз на экипаж из девятерых китайцев, болтающих на ураганной смеси диалектов, — наш командир попробует поднять в воздух весь этот бордель.

В «заднепроходном» городе Лёха лажанулся по-крупному, выражаясь современным языком, — попробовал в местной столовке кружечку кумыса.

— Это для придурков, чтобы ты прочувствовал, откуда у города такое название! — бормотал он себе сквозь зубы, сидя в крохотной персональной студии самолёта, периодически удобряя пролетающую внизу пустыню.

Спас его китаец-стрелок, сунув Лёхе в ладонь три крохотных шарика в промасленной бумажке и, с жутким диалектом, объяснил на пальцах: один шарик — каждые три часа!

Лёха кивнул с умным видом, съел первый, сгонял прокачать самолётный туалет, посмотрел на оставшиеся два, вздохнул философски и запульнул в рот оба сразу. Мол, хуже уже не будет.

Надо сказать, хуже не стало — стало даже слишком хорошо. Следующий раз, когда организм напомнил о заведении с мальчиком и девочкой на дверях, наступил примерно через трое суток.

Тучи ходили низко и хмуро, словно сговорившись затянуть небо грязно-серой пеленой, а ветер таскал их порывами. Сквозь эту мрачную завесу пробивался редкий свет, холодный и блеклый, будто солнце заблудилось где-то над пустыней. Машину потряхивало, будто она тоже не была уверена, стоит ли ей соваться под такую хмурую шапку неба.

В полёте «Тяжёлой Баржи» — 3 (три, уточнил Лёха, означает число одновременно работающих моторов) случился внезапный горячий привет из-под капота. Час прошёл мирно, пока правый, ближний к фюзеляжу двигатель не вспомнил о Пиротехническом обществе имени братьев Райт. Из-под обшивки вырвался длинный, жирный дымовой хвост.

Китайские товарищи, ничуть не удивившись, в считанные секунды организовали огнетушитель, который оказался только чуть меньше самого китайца, и делегат от пожарных с выражением решимости полез внутрь крыла, держа баллон перед собой.

Через минуту из мотогондолы раздалось противное шшшшшш. За самолётом, следом за чёрным дымом, потянулся новый — бело-серый шлейф химии, как будто решили окурить пустыню Гоби от насекомых. Китайский аэроплан, как ни в чём не бывало, полетел дальше.

Когда на следующем перегоне движок уже с другой стороны стал закипать, теряя воду, Лёха даже не удивился, как китайского товарища обвязали верёвкой и отправили прямо поверху крыла с ручной помпой и бидоном — доливать воду.

Однако завершающий аккорд китайских покорителей воздушного океана добил Лёху, ибо сыгран он был буквально перед полосой в Ланьчжоу.

Как только они приземлились на промежуточной точке в Сучжоу — тут же началась воздушная тревога. Командир корабля, недолго думая, дал ручку газа вперёд, и они пошли на взлёт — в Ланьчжоу. Всего-то триста километров! О том, что в баках только воспоминания о бензине, китайский водитель, видимо, не успел подумать. Через полтора часа закашлял один мотор, второй следом за ним икнул и встал, третий затаился — и самолёт превратился в очень фиговый планёр прямо над горной местностью у Ланьчжоу.

Лёху и китайцев спасла высота. С четырёх тысяч метров они перелетели через хребет на одном вздохе и приземлились на склоне, у самого подножия, каким-то чудом не раздолбав аппарат о валуны.

До полосы Ланьчжоу им не хватило меньше километра.

Лёха сел на камень, унял дрожь в коленях, отдышался и продолжил своё путешествие уже пешком, благо аэродром был прекрасно виден:

— Ну что, долетались, товарищи Колумбы…

Пилот ТБ-3 стоял у борта, улыбаясь, курил:

— Кто хочет жить — приземлится!

Во всяком случае, именно так китайскую мудрость перевёл на русский резво удаляющийся в сторону аэродрома советский доброволец.

Апрель 1938 года. Приемная Сталина, Кремль, город Москва.

Ежов снова сидел в приёмной у Сталина — с очередным списком врагов народа, докладом о перевыполнении лимитов и рапортом на увеличение квот по областям. В его папке, как всегда, имелось достаточно материалов, чтобы при любом желании вождя отреагировать мгновенно — либо клятвенной преданностью, либо очередной разоблачительной инициативой.

Он поднял глаза и заметил выходящую из кабинета сияющую молодую женщину. Лицо показалось знакомым. Но откуда? Ежов прищурился и тихо спросил у Поскрёбышева:

— Кто это? Лицо знакомое.

— Надежда Ржевская, журналистка из «Комсомольской правды».

— А! Конечно! — обрадовался Ежов. — Точно! Сейчас вспомнил её репортажи.

На самом деле вспомнил он вовсе не репортажи. Вспомнил о нескольких листочках, давно лежащих в папке, в разделе «по особому усмотрению».

Когда его пригласили и он закончил доклад по «вредительскому элементу на транспорте» и «недовыявленным троцкистам», Ежов, уловив, что настроение вождя скорее мягкое, чем грозовое, решился:

— Товарищ Сталин… Имеются сведения по одному из лётчиков. По Герою, к сожалению. Докладывать?

Сталин неопределённо махнул рукой.

— Капитан Хренов А. М., с Тихоокеанского флота, — произнёс Ежов вкрадчиво, но с нажимом. — Ещё в Испании вёл себя как политически разложившийся элемент, общался там со всякими троцкистами и анархистами. Несколько раз приземлялся на территории фашистских врагов. А сейчас он послан в командировку в Китай — и уже проявился в моральном растлении, и подозревается в заговоре!

Сталин, не глядя на Ежова, был занят набиванием табаком своей трубки.

— Он знает буржуйские языки — значит, не иначе как встал на путь измены или в плен собрался. И даже по-китайски заговорил — чтобы никто не понял, о чём именно он ведёт заговорщицкие разговоры против нашей партии. Распевает странные песни. Раньше таких никто не слышал, но явно — антисоветские.

— И ещё, он, товарищ Сталин, он живёт с белогвардейкой!

Сталин впервые за доклад оторвался от трубки и вопросительно посмотрел на Ежова.

— В отличие от наших, советских людей, пользующихся китайскими помощницами… Там ни наши по-китайски, ни китайцы по-нашему, всё на пальцах и… Простите, товарищ Сталин, отвлёкся. Хренов себе русскую эмигрантку нашёл.

Вождь задумчиво посмотрел на Ежова и стал раскуривать совю трубкой.

— А у него невеста заявлена в Москве, оставшаяся. А эта белогвардейка тоже по-китайски разговаривает. Думаю, через неё он и поддерживает связь с японской разведкой и с этим… международными наймитами империализма.

— Разрешите запросить санкцию на отзыв этого гражданина? — Ежов дошёл до самого интересного.

Сталин снова мрачно посмотрел на преданно вытянувшегося Ежова и произнёс, ткнув мундштуком трубки в стоящий у стены столик:

— У вас всё? Материалы там оставьте.

28 апреля 1938 года. Аэродром около Ханькоу, главная база советских «добровольцев».

На аэродроме Ханькоу, в тёплой, прокуренной комнате штаба советских «добровольцев», собралась компания командиров. Жигарев, Полынин, Рычагов, комиссар Рытов и примазавшийся к ним Хренов. Он совершенно не напрашивался в начальственную тусовку, но был приглашенной звездой. Лёха устроился на подоконнике, поглядывая на сигарету, которую никак не мог прикурить — ветер дул из раскрытого окна.

— Ну и как тебе наш ДБ-3? — спросил Жигарев.

— Хороший бомбер, дальний. Но… — Лёха пожал плечами, — до ума бы довести. Собственно, как и все наши машины.

— Ты нам тут неверие в советскую мощь не распространяй, — чётко отследил направление разговора Рытов.

— Да, чем тебя не устраивает-то? — удивился Полынин, подаваясь вперёд.

— Да не в том дело, что не устраивает, — ответил Лёха, — ДБ — это не тактический самолёт. Он не про «раз-два — удар и домой свалили по быстрому». Он дальний. Спокойный. Инертный, можно сказать деже медленный. Ночью им надо работать, с приличным планированием. По тылам, по складам, по аэродромам. И только в группе. Желательно в большой или очень большой группе. Чтобы толк был. А не как наш рейд на Токио по поставке японцам бумаги для туалетов…

— Идеи-то у тебя… — фыркнул Рычагов. — Хотя… кстати ту Чжан днем просил проверить, японцы какую то химию тащат, опять видимо травить будут, но это надо отдельно обсудить.

— Мы вот на Тайвань слетали. Двадцать семь машин, днем и без прикрытия. Цель накрыли — вроде бы хорошо япошкам вломили и урон получился чувствительный: ка кони в газетах надрывались. Но, — Лёха покачал головой, — это пока они нас не ждали. Проспали, не готовы были совсем. А если бы встретили нас японские истребители над целью? Днём, и с превышением по высоте? Сколько бы назад вернулось?

— Не догоняют нас японцы, слабы. — возразил Жигарев.

— Да не скажите. Во-первых, почти догоняют. Их новые вполне сравнимы. Во-вторых, это пока не догоняют, потому что с лаптями выпущенными летают. Сделать убирающиеся шасси — только вопрос времени. А «мессеры», они и так побыстрее СБшки. А ДБ так вообще спокойно догонят. Истребитель он и есть истребитель. Быстрее, легче, маневреннее.

— И что же, позволить вражинам безнаказанно хозяйничать? — вступил комиссар Рытов, слегка прищурив глаза.

— Ну что вы, товарищ комиссар! Чтобы я такой оппортунизм ляпнул! Нужны массовые удары. Самолётов тридцать минимум. А лучше — сто. И ночью.

— Мечты это… — буркнул кто-то из угла.

— Не мечты, а работа, — упрямо сказал Лёха. — Учиться надо летать ночью. Ориентироваться. Связь нормальную, наконец-то, и в группе, и с аэродромом наладить. Вон у нас три борта морских — и только с самопальной связью.

— Два, — хмуро поправил Рычагов. — Твой третий борт под Шанхаем сбили. Экипаж прыгнул. Китайцы вроде подобрали, но пока связи нет.

Комната притихла. Рытов кашлянул, встал, подошёл к чайнику.

— И защита нужна, — продолжил Лёха, вздохнув. — Мы слепые сейчас. Что СБ, что ДБ. Снизу сзади — вообще чёрная дырка. Подходи и сбивай на выбор. Куда там стрелок палит — неизвестно. Нужно делать турель типа шара, чтобы крутился на 360, со стрелком внутри. ШКАСы надо менять на крупняк, миллиметров 12.7 минимум. И либо дублированное управление ставить, либо автопилот придумывать, — Лёха уже рассказывал, как они Караулова тянули, — часов семь минимум нормальный дальний вылет получается. На руках самолет — очень сложно тащить.

— Ну и если днём летать, — заключил Лёха, — то только с истребительным прикрытием. Без вариантов. Иначе или потери безумные будут, или провал.

Жигарев крякнул, посмотрел на остальных. Рытов утвердительно кивал.

— Надо будет доложить. Алексей, ты это всё сформулируй и запиши. Я со своей стороны поддержу. Посмотрим, что из этого в дело пойдёт.

Лёха кивнул. Он уже знал, что пойдёт. Позже. В другой войне. Но лучше бы — раньше.

Товарищи начальники ещё посидели немного, обсуждая варианты. Лёха же пока остался без самолета, его СБ встал на замену двигателя, сам попаданец, пользуясь возможностью, свалил спать.

А потом наступило 29 апреля.

Глава 8 Рога узорчатые

Апрель 1938 года. Госпиталь в городе Ханькоу.

Лёха, с замотанной бинтами физиономией, старательно ковылял по лестнице госпиталя Ханькоу в столовую. Бой ему дался непросто, что уж говорить. Навстречу ему попался прихрамывающий капитан Благовещенский, командир всей местной истребительной авиации. Голова обвязана, губы распухли, под глазом шикарнейший бланш наливался иссиня-черным цветом, на ногах тапки — ни шагу назад!

— Вот и встретились два одиночества! Пламенный морской привет побитым сухопутным воинам! Кто вам такой бланш шикарнейший поставил, Алексей Сергеевич? Японцы? — поинтересовался страдающий морской лётчик.

— Привет водоплавающим! Если бы японцы! Китайцы постарались! Пустяки. Пойдём ужинать. — махнул Благовещенский рукой.

— Ого! Голова повязана, кровь на рукаве… Китайский муж пришел домой слишком рано и отполировал табло своими узорчатыми рогами⁈ — высказал предположение наш герой, щеголяя знатными китайскими шароварами с ярко-красными розами.

— Никакого у тебя почтения к субординации, Хренов. Правильно Рычагов говорит, до пенсии тебе дожить не светит! — Благовещенский криво засмеялся, преодолевая боль в щеке.

После боя Благовещенский садился на другой стороне города, и Лёха не знал, что с ним случилось, как и про вечерний вылет. За ужином, выпив по рюмке коньяка за победу нашей революции в отдельно взятом Китае, начались рассказы о злоключениях.

— Так откуда у вас такие симпатичные новогодние огоньки на всю щеку мигают? — ехидно поинтересовался наш попаданец.

— Ох Хренов! Прибьют тебя как нибудь. Да после ночного вылета, подхожу к аэродрому — никаких огней и в помине нет. Кое-как увидел посадочную полосу и успокоился. Ну, думаю, всё в порядке, ночью мне не привыкать садиться. Выровнял машину по сантиметрам буквально, чувствую — колёса чиркнули о грунт, и мой «ишачок» побежал. Я выдохнул облегченно. А где-то уже на второй половине пробега — ка-а-ак бац! Меня мордой о приборку и приложило! Самолёт скапотировал, и повис я на ремнях вниз головой, кверху задницей. Дергаюсь, как уж на сковороде, но тут и китайцы подоспели, перевернули самолёт, вытащили меня из кабины.

— Оказывается! Ремонт на аэродроме!… — с сарказмом продолжил рассказ Благовещенский, — Меняли трубы канали… он отпил ещё глоточек элексира из рюмки… канализационные трубы прямо на полосе оставили! Я с полного хода в них и въехал! Ты то как получил увечья?

— Да мне то, Алексей Сергеевич, как раз китайцы рогами-то и отполировали физиономию! — ввел красного командира в шок своей непосредственной откровенностью Лёха.

Апрель 1938 года. Аэродром в пригороде Ханькоу.

Лёха открыл конверт, который ему ещё перед самым отъездом сунул Жаворонков со словами — на, Хренов, ты у нас же изобретатель, вот тебе какая-то писулька пришла на адрес.

Тогда он сунул бумагу наспех в дальний карман баула, и благополучно забыл. А теперь, растянувшись на госпитальной койке, он наконец решил себя порадовать чтением ответов советской научной мысли.

Открыв конверт, Лёха развернул лист плотной бумаги, отпечатанный на машинке и украшенный гербом с якорем. НИИ №15 Народного Комиссариата судостроительной промышленности СССР сообщал нашему герою:

'Ваше предложение по устройству индивидуального подводного дыхательного аппарата с использованием сжатого воздуха под высоким давлением и системы редукторов интереса для ВМС РККА не представляет и изобретением считаться не может, поскольку не удовлетворяет требованиям, выдвигаемым НИИ-15 НКСП для подобного рода устройств:

1) Аппарат не обеспечивает скрытности применения, так как выделяет воздух в окружающую среду, образуя демаскирующие пузырьковые следы, что делает его непригодным для операций под водой.

2) Не предусмотрено использование регенеративного патрона, что не позволяет применять дыхательную смесь повторно, снижая эффективность аппарата в условиях ограниченного запаса воздуха.

— Повторно… дыхательную смесь… — в сильном афигевании протянул Лёха. — Японский шутка! Дыши попка три минутка!

3) Отсутствуют меры предохранения органов дыхания от переохлаждения при длительном нахождении в воде.

4) Конструкция не выдерживает давления на глубине более 15–20 метров, что исключает применение в военно-морской среде.

5) Система аварийного сброса аппарата, как и резервного контура подачи воздуха отсутствует, что противоречит нормам безопасности, принятым для индивидуальных дыхательных средств.

— Конечно отсутствует, потому что всё работает! Нечего сбрасывать…

6) Комплект не обеспечивает возможности десантирования в собранном виде с борта надводного, подводного или авиационного носителя.

— Чуваки жгут, с аквалангом и без парашюта!…

Таким образом, представленный образец следует рассматривать как примитивное развлекательное устройство, совершенно не отвечающее требованиям ВМС РККА. Дополнительно сообщаем, что по линии НИИ-15 проводится инициативная разработка дыхательных аппаратов имеющих подтверждённую боевую ценность.

Подпись: Начальник 5-го отдела НИИ-15 НКСП, инженер-майор В. М. Резинин.

Лёха перевернул лист, посмотрел на пустую оборотную сторону.

— Да товарищ Резинкин, — пробормотал он. — Вам бы только что-нибудь поглотить.

Он повертел письмо и увидел приписку карандашом на полях: «Отказать по причине неукладывания в рамки мышления» — и усмехнулся.

— Не, ребята, вы подождите несколько лет. Потом мои французы эту штуку соберут, и купите у нас с восторгом лицензию на « примитивное развлекательное устройство» и будете сдавать нам баксы пачками.

— Как говорили в мое время, за покупку Хьюлет-Паккарда ещё никого не наказали.

Что бы понять, как наш герой оказался в госпитале, нужно заглянуть на некоторое время назад в совсем не далёкое прошлое.

29 апреля 1938 года. Аэродром в пригороде Ханькоу.

Утро на аэродроме Ханькоу началось с дурдома. Нет, Лёха давно уже служил в авиации и к дурдому относился с пониманием — как к порции перловки в столовой: не вкусно, но предсказуемо. Однако сегодня хаос выдался особенно развесистым. С самого рассвета на поле начали звеньями садиться истребители с юга — из Наньчана и окрестностей. И-15, И-16, выскакивали с бреющего полета друг за другом, и казалось, что места для всех не хватит. Машины только и успевали рассасываться по углам аэродрома.

Местная китайская заправочная команда сбилась с ног. Носильщики с канистрами носились рысью, с азартом обречённых, стараясь заправить голодные самолеты.

Даже американская эскадрилья, обычно стоящая в полудрёме на своих старых «Боингах Р-26», вдруг проявила живость и парни полезли в кабины, махали друг другу и проверяли оружие.

Группа Полынина на СБ с самого утра завела моторы и ушла на запасные площадки. Безлошадный Хренов, только вчера добравшийся из Монголии и впервые за долгое время выспавшийся, чувствовал себя чужим на этом внезапном празднике мобилизации. Он шёл по полосе, афигевая от масштабности происходящего, пока не отловил знакомую фигуру у штаба.

— Гриша! Привет! — крикнул он, узнав старшего лейтенанта Захарова, бывшего ведомого Рычагова ещё по Испани. — Это что у нас тут за массовый шухер?

— О, Хренов! — обрадовался тот. — Ты как с Луны свалился!

— Ну, строго говоря, не с Луны, а с китайского Тэ-Бэшки, что впрочем почти одно и тоже — хмыкнул Лёха.

— Сегодня день рождения японского императора, — пояснил Захаров.

— А-а-а! И-и? — многозначительно протянул Лёха, пытаясь понять связь этих явлений. — Воздушный парад и мирная демонстрация трудящихся?

— Ага. Праздничный налёт с японскими фейерверками, — подтвердил Гриша. — Ждём гостей.

Лёха вздохнул.

— Ну и чем эти самураи отличаются? Всё как в Союзе… Штурмовщина — наше всё. Ко дню рождения Ленина — пятьдесят тонн сверх плана. Никогда ничего не покупай, сделанного в конце квартала, в октябре или в апреле — вот тебе и боевое применение советских знаний.

— Лёха, а ты ведь в Испании на «ишаке» летал? У китайцев двух человек не хватает, пошли⁈

И они пошли.

— Быстрее! — крикнул Захаров.

И они побежали.

Вдоль Янцзы неспешно тянулись серые, многослойные облака. Они словно нарочно задерживались, разглядывая с высоты суету людей.

«Жапан, жапан! Фэйцзи!» ( «Японские самолеты!»).

На командном пункте подняли синий флаг. Затем в небо, разорвав облачную пелену, взмыла зелёная ракета — лётчики галопом бросились к самолётам, аэродром оглох от грохота запускающихся моторов.

И тут же вспыхнула красная ракета.

Взлёт!

Лёха стоя на крыле, оглянулся — всё кружилось, грохотало, ревело, он запрыгнул в кабину.

Первым оторвался от земли «ишак» — или, как ласково звали его китайцы, «ласточка» — Благовещенского. Машина тяжело рыча мотором и оставляя за собой дымный выхлоп, рванулась в небо. За ней пошло звено Григория Кравченко. Лёха машинально отмечал номера на бортах, лихорадочно застёгивая подвесную систему. Руки нащупали тумблеры, он махнул механику, давай!

Аэродром напоминал сумасшедший дом. Со всех сторон в небо взмывали истребители. Замыкающее звено китайских пилотов, змейкой выруливало на старт, пробираясь меж мелькающих крыльев, ища просвет в этой яростной круговерти.

— Ну как тебя, Лёшенька, в который раз угораздило вляпаться в такой блудняк. Хотя лучше было бы с земли наблюдать?

Апрель 1938 года. Небо над аэродром в пригороде Ханькоу.

Взлетал Лёха последним. Лётчики не любят это слово — оно тянет за собой дурной фатализм, но пока к его борту прикатили пусковую тележку с аккумулятором, пока раскрутили инерционный стартер, самым крайним в очереди на взлёт оказался именно наш попаданец.

Основная масса истребителей, включая и его китайцев, уже рванула на восток — туда, откуда шли японские бомбардировщики и где уже начаналась гигантская огненная карусель. Лёха, оторвавшись от полосы, машинально взглянул туда, куда истошно махал техник перед стартом — и поганое чувство захлестнуло его, дело дрянь. С севера, даже скорее с северо-запада, в сером, как промасленный ватник, небе появлялись точки. И очень быстро растущие. Видимо часть японских самолетов сделала крюк и заходила на штурмовку аэродрома.

Пока «ишак» вяло, будто нехотя, отрывался от полосы, Лёха проклинал всё на свете. Машина едва ползла вверх, скорость оставалась на грани сваливания, шасси торчали наружу. Сорок три раза надо крутануть проклятую рукоятку! Взгляд выхватил сверху — впереди, чуть по правому борту — тёмные силуэты.

Мелькнула злая, холодная мысль — собьют как куропатку на взлёте. Но Лёха рыкнул, бросил барабан, вжал газ до упора и резко развернул машину носом навстречу приближающимся врагам. В лоб. Ближе! Давай! Он искренне ненавидел лобовые атаки. Неизвестно, кто первый сдёрнет. А если тот псих, в плену самурайских иллюзий, решит, что пора на небеса к ихнему сраному Аматэрасу? Ему-то, Лёхе, ещё перед «зелеными человечками» отчитываться!

Японец не стал тянуть. Дал очередь метров с трёхсот — на пределе. «Ишак» вздрогнул, как от удара кулаком в бок.

— Бл***ть! — выдохнул Лёха сквозь зубы. — Даже шасси убрать не успел…

Лёха откинул предохранители, вжал обе гашетки — и четыре огненные струи потянулись навстречу японцу. Тот, как по команде, круто взмыл вверх, уводя машину из лобовой атаки.

Лёха выдохнул — видимо, его самурай не стремился к харакири.

Противник разворачивался, намереваясь зайти с хвоста. Лёха одной рукой яростно вращал проклятую рукоятку уборки шасси — сорок три оборота, сука, хреновы поборники физкультуры!

Главное — не суетиться, не нервничать. Японец только-только заканчивал разворот, несколько секунд в запасе ещё оставались, думал наш герой, прежде чем тот ляжет на боевой курс… Лёха чуть не заорал от радости, когда стукнули замки шасси.

Самолёт, словно спущенный с привязи, рванул вверх почти вертикально, встал на хвост и понёсся навстречу атакующему японцу. Лёха уже не успел подумать — сработали навыки, пальцы сами легли на гашетки.

Далеко, метров триста, толку мало, но всё же он нажал на гашетку и дал коротенькую очередь. С той стороны простучала ответная очередь. Машины пронеслись мимо, как тени, не причинив друг другу вреда.

В глазах у Лёхи застыл чёткий, как фотокадр, образ японского истребителя — здоровенные висящие «лапти», открытая кабина, тёмный бублик капота и красные круги на крыльях.

От японцев вниз полетели тёмные капли. «Баки сбросили», — решил Лёха. — «Сейчас, суки, примутся…»

— Хрен вам, козлы, — произнес наш герой, — это не китайцев тряпками по небу гонять. — рычал наш попаданец.

Остальные японские машины пока остались в стороне и не полезли в драку, видимо, оставив ведущему почётное право победить врага.

— Флотские «Митсубиси». «Ишак» чуть быстрее и по манёвру в вертикали сильнее. Но их, сука, много… — металась в голове мысль, когда…

Противник даже не попытался уклониться или уйти — с хладнокровием принял вызов. На вертикалях — значит, на вертикалях. Будем плясать в небе до изнеможения.

Самолёты закрутились в безумном танце — петли, полупетли, ранверсманы, перевороты, скольжения — кто кого переиграет, кто кого пересилит. Глаза резало от перегрузок, всё плыло, кровь стучала в висках, словно сердце пыталось вырваться наружу. По краям крыльев тянулись воздушные нити — потоки, застывшие в бешеном вращении. Краем глаза Лёха заметил, как вздувается от натяжения перкалевая обшивка и тут же сжимается гармошкой, прижатая набегающим потоком.

Японец носился, как бес — рвался то вверх, то вниз, переваливался через крыло, исчезал из поля зрения и вновь возникал, словно выныривал из воздуха. Круг за кругом, вираж за виражом.

Лёха потянул ручку на себя, увлекая машину в вертикальный набор.

Японец потянулся за ним вверх, но на несколько секунд раньше Лёхиного ишака потерял скорость и завис ниже и левее.

Лёха аккуратно чуть повёл ручку влево, одновременно с креном дал левую педаль — аккуратно, чтобы не сорваться. Мир вокруг него крутанулся, и прямо в прицел стали наплывать красные круги и какие-то стрелы.

— Ну теперь держись, камикадзе недоделанный, — подумал он, сжимая гашетки.

Пулемёты взревели, выплёвывая килограммы свинца. От японца полетели клочья обшивки, он кувыркнулся через крыло. С короткой дистанции Лёха дал длинную очередь — в брюхо вражеского истребителя, перевернувшегося вверх колесами. Мотор у того полыхнул, и самолёт клюнул носом, уходя в пикирование к аэродрому.

А вот ещё один подобрался сзади так близко, что Лёха едва успел сорвать машину в резкий вираж, ускользая из сектора стрельбы. Сверху заходили следующие «лапти», и еще один, в ожидании, висел в стороне. Атаковали поочередно и умело, и было понятно, что пилоты они опытные. Лёха уклонялся от атак, стараясь тянуть вверх, выигрывая высоту.

— Спасибо, хрен бы вас побрал, инопланетяне, за такую прочную конструкцию, — мысленно сплюнул он через левое плечо. Жёсткие перегрузки переносились на удивление легко, и он качнул машину в ответный манёвр.

При любой возможности Лёха шёл в контратаку и пока это работало. Японцы стали осторожничать, поняли, что перед ними не мишень, а опытный и злой противником… Их атаки сыпались одна за другой, всё плотнее, всё яростнее. Лёха измотался, силы таяли, мотор ревел, руки наливались свинцом. Японцы лезли друг другу в прицел, мешались и это давало Лёхе шанс.

Трассеры пересекали небо совсем рядом, обвивали истребитель, как змеи, но попаданий всё не было. Лёха выжимал из машины всё, что та могла дать, не думая уже ни о топливе, ни о высоте.

В какой-то момент, потянувшись вверх и выходя из боевого разворота, он увидел прямо перед собой — метрах в пятидесяти — хвост с ярким красным кругом. Казалось, самолёт сам выплюнул огонь, мстя за все страдания.

Хвост японца неестественно дернулся, сложился и… отвалился, буквально перепиленный очередью ШКАСов, полетел, кувыркаясь, к земле.

Лёха вновь потянул машину вверх, на горку, и на её вершине, коротко оглянувшись по сторонам, понял — «джапов» вокруг не осталось, они расплывались вдали ещё заметными точками на фоне сизого восточного неба.

Апрель 1938 года. Поле в пригороде Ханькоу.

И тут двигатель вздрогнул, закашлялся, словно задыхающийся астматик, и затих. Лёха метнул тревожный взгляд на приборную доску — стрелка топливомера безнадёжно плясала за красной чертой. Приехали. Точнее прилетели.

Аэродром был слишком далеко, пришлось Лёхе сажать машину прямо на первую попавшуюся ровную полосу между рисовыми полями. Его болтало, трясло, кабина щедро отмеряла пинками каждую кочку, но обошлось — пара синяков, ссадина на подбородке и крепкий выдох после полной остановки летательного средства.

Лёха выбрался наружу, встал на крыло и только тогда заметил, как на него в полном шоке уставились несколько крестьян. Перед ними мирно жевали жвачку пара волов, запряжённых в какое то сельско-хозяйственное приспособление.

Протерев лицо рукавом, Лёха достал кусок шёлковой тряпки с иероглифам и напрягая все свои познания в китайском, бодро зашагал к аборигенам, размахивая «флагом» и изображая из себя самого обаятельного друга китайского народа.

Минут через двадцать два вола — всё с тем же философским выражением на мордах — тянули И-16 в сторону аэродрома, что находился километрах в пяти. Самолёт, обиженно охал, скрипел и покачивался на ухабах, но терпел.

Можно было бы на этом и закончить историю — мол, герой после схватки с жёлтым агрессором, обессиленный, но живой, с победой возвращается на базу. Но… Лёха не был Лёхой…

В какой-то момент ему приспичило похлопать одного из волов по башке, чисто по-дружески. Вольно или невольно, но он вложил в этот жест всю свою признательность. Животное, не привыкшее к такой пылкой нежности, мотнуло головой с такой резкостью, что рог с хрустом глубоко распорол Лёхе скулу…

Глава 9 Известнейший в мире энтимолоджист

Май 1938 года. Аэродром в пригороде Ханькоу.

Лёха, только что выписавшийся из госпиталя, снова оказался в компании советского начальства — за столом, заставленным графинами, пепельницами и кипами бумаг — восседал сам Дратвин, советник при правительстве Чан Кайши. Остальные советские руководители оккупировали стулья и диваны вокруг.

Китайский вол, имевший неосторожность воспринять Лёхину ласку буквально, оставил на лице попаданца заметную метку. И хотя космическая регенерация опять выручила — рана затянулась и даже кожа уже поджила, — теперь от левого виска и до середины скулы белела чёткая, рваная, как молния, линия. На загорелом лице шрам сиял особенно выразительно — словно намёк на разряд, прошедший по нервам.

Кто-то из новых советских лётчиков попробовал пошутить, назвав его «капитаном Гроза — пи**ц японцам», за что, правда, получил по дружески в ухо.

Заход начальства был неспешным, как будто ни к чему не обязывающим — и потому сразу настораживающим. Рычагов, поправляя подставленный под стакан кипарисовый кружочек, как бы мимоходом бросил:

— Лёша, ты же, вроде, на разных языках говоришь? Про испанский я точно знаю.

Лёха приподнял бровь и чуть склонил голову набок, как заяц, услышавший ружейный щелчок.

— А вы с какой целью интересуетесь, товарищ командир?

— Хренов! Дело есть, а не просто так, — отмахнулся рукой тот. — Надо, потому что.

— Ну, если «не просто так»… — протянул Лёха, — тогда по порядку: на французском — плохо, с акцентом и тоской. Испанский — могу изобразить родным, правда, в духе севильских лавочников и с южным присвистом. Английский — если медленно говорят, то пойму, а если быстро, то вежливо улыбаюсь и машу рукой. Ответить тоже могу, но чаще всего об этом потом сожалею. Китайский — я учу, страдаю, но если надо объясниться, то пальцы в помощь. А если говорить по-честному, то скорее что-то соображаю, чем разговариваю.

Он сделал паузу и потянулся к чашке, как бы подводя черту.

— А японский? — спросил Дратвин с выражением лица, как у человека, бросившего в омут ключ от сейфа.

У Лёхи на лице медленно, как зажигание на старом моторе, проступило выражение благородного ступора.

— Простите? — переспросил он осторожно, будто надеялся, что ослышался.

— Японский, — повторил Дратвин, на этот раз без улыбки.

Лёха поставил чашку обратно, ни разу не отведя взгляда. Потом, сцепив руки в замок, негромко произнёс:

— Бакэяроо, кэцу ни айситэ! — на одном дыхании прорычал Лёха всё, что знал по-японски.

— Это что ещё за хрень? — приподнял бровь Рычагов.

— Чтоб тебя в ж***пу любили длинноносые варвары, — с каменным лицом перевёл Лёха.

Начальство сперва замерло, а потом комната наполнилась истерическим хохотом.

— Алексей, — сказал Дратвин, глядя не прямо, а чуть мимо, будто собираясь сообщить нечто тяжёлое. Он придвинул карту, разложенную на столе, и постучал пальцем в район к северо-западу от Шанхая, где речные изгибы терялись в иероглифическом беспорядке.

— Пришла информация от китайских товарищей. Вот здесь, — он ткнул точку ручкой, — в одной из деревушек, по их словам, укрываются двое наших. Раненные лётчики. По всему выходит — это твои, моряки сбитые над Шанхаем. Пилотом там был Вася Литвинов, а штурманом… Твой Хватов. Он на замену тогда полетел. Надо их вытаскивать!

Лёха не сразу ответил. Висевшая в воздухе тишина слабо звенела.

Май 1938 года. Аэродром в пригороде Ханькоу.

Следующей ночью Лёха стоял у борта СБ. На нём была нацеплена зелёная куртка и штаны странного, полувоенного вида, будто он собирался то ли в разведку, то ли на охоту, толи прятался от комаров размером с собаку. К груди он прижимал увесистый мешок, прикрепленный на длинном фале, как нелюбимый чемодан дальнего родственника. А к его ж***е был привязан — извините, к пятой точке — парашют, который он, будь у него выбор, не надел бы никогда.

«Вспомни молодость…сколько у тебя прыжков!» — шептала в его мозг вторая половина души, та, что отвечала за идиотизм, авантюризм и отсутствие инстинкта самосохранения. «Сорок четыре» — вслух ответил Лёха.

— Сколько? Лёша, сосредоточься! При прыжке сгруппируйся, считай до пяти и потом… — начал за его спиной повторять в который раз, словно мантру, Павел Рычагов.

— Паша, Машу свою поучи борщ варить, — буркнул Лёха в сердцах, но тут же осёкся. Маша Нестеренко уже считалась известной лётчицей, и как обстояли у неё дела с борщами — было точно не известно.

— У меня этих прыжков… — Он снова осёкся…

Рычагов стоял в стороне, скрестив руки и глядя на него с таким выражением, будто видел одновременно и идиота, и героя.

— Ну да, — произнёс он наконец, — кто-то же говорил, что только идиоты выпрыгивают с тряпочками из работоспособного летательного аппарата… и при любой возможности сваливал от обязательных прыжков!

Лёха ухмыльнулся и шагнул в ночь, заползая в бомболюк так хорошо известного ему СБ.

Май 1938 года. Великая китайская река где-то между Шанхаем и Ханькоу.

Старенький пароходик с высокой, тонкой трубой, из которой с упорством валил чёрный дым, неторопливо шлёпал по мутной воде Янцзы — той самой Великой Китайской реки. На корме развевался огромный «Юнион Джек», обозначая: пароход принадлежит Его Величеству, и трогать его нельзя. Даже если очень хочется.

А шлёпал пароходик от захваченного японцами Шанхая к контролируемому Гоминьданом Ханькоу. Да! Именно так!

Кому — война, а кому — международные интересы. Британская, американская и французская миссии в Шанхае были, по сути, независимыми государствами, куда японские патрули, если и заходили, то очень вежливо и аккуратно.

Лёха вспомнил, как в его времени горько шутили: самое безопасное при обстреле — это как следует прижаться к газовой трубе.

Впереди британского пароходика грозно тащилась канонерская лодка Соединённых Штатов — USS Oahu. Правда, по мнению одного рассматривающего её попаданца, она больше походила на речной трамвайчик с несерьёзными тремя 76-миллиметровыми пукалками и кучей пулемётов… Но по местным меркам это была настоящая речная вундервафля. Как особенно отметили Лёхе: вам повезло — вас охраняют американцы до самого конца!

На борту пароходика, развалившись в шезлонгах, сидели двое джентльменов — вроде как испанского происхождения, в пробковых шлемах. Надо признать, весьма и весьма подозрительных джентльменов.

— Лёша… — шёпотом спросил один из них, щурясь на реку, — ты с этим жиртрестом о чём вообще говорил?

— Говорила бабушка: слушай, Саша, что тебе учительница говорит, учи языки, внучок! — важно ответил Лёха, поправляя шлем и закуривая трубку, набитую изрядным дерьмецом. — Отсталый ты человек, малокультурный!

Советский воин с хрустом почесал стриженный затылок под шлемом.

— Я — известнейший в мире энтимолоджист! А ты — мой верный бой! — уже в голос ржал предводитель джентльменов.

— Энти… кто? Хорош ржать, командир. А я кто? В глаз дам! — насупился младший джентльмен и привёл убойный аргумент.

— Я — крупнейший в мире специалист по бабочкам! Ну и попутно по культуре исчезающих народов и тибетским напевам. Мы же с тобой теперь джентельмены его Величества, короля Англии.

— Я советский комсомолец, а не какой то джентельмен! — прошипел младший участник совещания.

— Вот и я о том же говорю! Советские комсомольцы бежали из Испании, потом были приняты в Лондоне, лично встречались с лордом чего-то-там, а теперь направляемся с экспедицией в Тибет. Будем спасать тибетского тутового шелкопряда от… ну, от японцев, например. Выберем по обстановке.

Лёха как следует пыхнул трубкой и закашлялся. Утерев слезы он продолжил воспитательный момент:

— А ты… ты чемоданы мои носить умеешь! Поэтому я тебя и взял с собой — ты мужествен, надёжен и туповат.

Хех! — улыбаясь во все тридцать два зуба, старший джентльмен ловко увернулся от замаха младшего.

А всего неделей раньше…

Май 1938 года. Китайская деревня где-то в пригороде Шанхая.

Саша Хватов лежал на жёсткой доске, положенной на два кирпича, и страдал. Вонь от лампы, копоть на потолке, мошки, следы чьего-то недавнего присутствия — всё это составляло интерьер убогой китайской хижины, в которой он оказался после самого хренового полёта в своей жизни.

Их СБ сбросил бомбы и улепётывал что было сил, когда сзади, снизу, метрах в ста, выскочил японский истребитель. Очередь — быстрая, короткая, злая — врезалась в левое крыло. Сразу запахло бензином, а потом и обдало жаром. Повезло, что бак не взорвался, но огонь за крылом тянулся таким весёлым факелом, что время у них теперь измерялось не минутами, даже не секундами, а ударами сердца.

Они с Литвиновым — Васей, ведомым из звена Хренова — прыгнули. Ночью, в темноту, в никуда. Саша успел вырваться, досчитал до трёх, дёрнул кольцо, раскрылся. А дальше — ветер, стропы, земля. Он неловко грохнулся на правую ногу, что-то хрустнуло, и её тут же скрутило болью. Попробовал вскочить — не смог. Посидел, послушал, как где-то далеко бахнуло — видимо, их СБ встретился с землёй. А потом стало совсем тихо.

Нашли его китайцы. Негромкие, шустрые, говорящие на незнакомом языке. Он пытался что-то сказать, они только махали руками и суетились. Отнесли его — несли на руках, как тяжёлый мешок, — в деревню и запрятали в сарай. Сарай — это громко сказано. Скорее, тёмная нора с дверью, низкая, так что только на четвереньках и влезть. Снаружи замаскировали сеном. Внутри — плетёнка под головой и вода в кувшине. На второй день принесли тело Васи. Парашют у него, видно, не раскрылся. Или загорелся в воздухе. Китайцы молча кивали, что-то шептали между собой, потом унесли тело. Где и как похоронили — осталось неизвестно.

Саша пытался разрабатывать ногу — массировал, хрустел суставами, двигал пальцами. На второй день в его нору пролез китаец, осмотрел ногу, цокал языком, намазал какой-то вонючей гадостью и замотал тряпкой.

— Всё равно отрезать, а так сама отвалится, — перевёл для себя китайские причитания Хватов, баюкая жутко болящую и чешущуюся ногу.

Хозяин — пожилой китайский мужик с глухим голосом — показал жестами, что кругом ходят японские патрули. Так же, жестами, Хватов понял, что сообщение вроде бы ушло «туда», к своим. Оставалось только ждать.

Всё, что у него было из арсенала — ТТ с двумя обоймами и половина шоколадки. Вторую половину стрескали дети хозяина. Он пытался им показать, что, мол, вкусно. И не сразу, но они живо смолотили лакомство. Ну дети же. Ночью, в тишине, он слушал ветер, шумящий где-то над головой, жужжание комаров — и мечтал о том, чтобы снова услышать шум мотора. Родного, советского. Летящего за ним.

Май 1938 года. Небо где-то над китайской деревней где-то в пригороде Шанхая.

— Мудак! Куда тебя опять несёт! Рэмбо, бл***ть, недоделанный! — пробурчал про себя Лёха, вываливаясь в темноту с мешком в руках.

— Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три… кольцо! — Рывок, и над головой белеет сумрачный купол. Лёха шлёпнулся прямо в блестящую гладь, которая при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не рисовым полем и не росой, а самым настоящим озером.

Плюх — и мир вокруг на секунду исчез. Вода захлестнула за шиворот, что-то холодное обвилось вокруг левого колена. Лёха задергался, забарахтался — но тут же, отплёвываясь, встал. Воды оказалось… по колено. Он тяжело выдохнул, собрал парашют, связав стропы косичкой, прижал к груди баул и, с достоинством неутонувшего героя, пошлёпал к берегу, иногда проваливаясь по пояс.

Его нашли китайцы — вездесущие, как и положено настоящим китайцам. Они вынырнули из тростника, закивали и засуетились.

Вход в убежище советского лётчика был устроен хитро — низкая, еле заметная щель под склоном, заваленная хворостом и сеном. В неё можно было влезть только на карачках. И только в том случае, если очень хотелось выжить.

Лёха протиснулся внутрь… и замер. Щелчок. Мягкий, но до боли знакомый.

У самого виска, едва не касаясь волос, водил дулом очень знакомый ТТ. Тот чуть дрожал. За ним — лихорадочные глаза, борода и полоска повязки на лбу.

— Бл***ть, не пальни сдуру! — произнёс Лёха тихо.

— Командир⁈.. — голос Хватова сорвался и перешёл в сип. — Ты как тут оказался?..

На утро Лёха потолковал с деревенским старостой на смеси ломаного китайского и универсального языка пальцев. Стороны поняли друг друга по-своему, но итог получился вполне удобоваримый. Через полчаса у главной хатки на площади остановился рикша — босоногий, жилистый, с лоснящимися от пота плечами и расписной нарядной коляской. За одну серебряную монетку.

Лёха, не церемонясь, закинул в коляску тощий мешок с вещами, потом потащил туда Хватова.

— Я не сяду. Командир! Я тебе серьёзно говорю, я не сяду. Это человек. Они же — эксплуататоры…

— Ты интеллигент вшивый, — с мрачным удовлетворением произнёс Лёха. — Я тебя тогда прямо тут пристрелю, гуманист. Белые люди здесь пешком даже в булочную не ходят! А у нас с тобой — автопробег до европейской миссии. Живо запрыгнул — и молчишь всю дорогу. У тебя, между прочим, лихорадка!

Май 1938 года. Где-то в пригороде Шанхая.

Гундзё Хусуяки — младший сержант японской армии — мрачно стоял у шлагбаума на самом глухом из всех въездов в Шанхай, глядя на убегающую вдаль дорогу, как кот на пустую миску. Хоть бы кто проехал! Обобрать бы подводу или повозку, хотя бы китаёзочку с корзиной общупать — тогда и не придётся разрываться между жандармской строгостью и личной выгодой.

А то стоял он тут уже полдня — ни взятки, ни подношения, ни даже выпить ничего не осталось.

А ведь выложил он целых восемьдесят иен, чтобы попасть с фронта в эту тихую синекуру. Говорили, что тут легко, комфортно, и кормёжка почти как в столовой для офицеров. А на деле — жара, скука и два раздолбая-солдата, такие же блатные, как он сам, только ещё более ленивые.

Шлагбаум скрипел, перекрывая въезд в оккупированный район Шанхая. Вокруг ни души — лишь медленно ползли тени от редких деревьев. И вдруг, наконец, вдали показалась коляска: чумазый рикша тащил на себе что-то, напоминающее кресло-качалку с кучей багажа.

Когда она добралась ближе, Хусуяки поднял руку, подозвал второго караульного и встал, загородив проезд.

— Документы! — рявкнул он на рикшу.

Тот закивал, как безумный и съёжился, как собака под дождём. Но в коляске сидели двое — два белых гайдзина в пробковых шлемах, как в кино про Африку. Один важно орал на каком-то варварском языке, размахивал бумагой и делал такие выражения лицом, будто сейчас назначит Хусуяки самым большим начальником.

Хусуяки подошёл, принял бумагу, взглянул на иероглифы: Токио… приказ… военный комендант Нанкина… и какая-то печать, от одного вида которой становилось как-то ссыкливо. Он почти научился читать и даже писать своё имя и пару проклятий, но тут… лучше не связываться.

— Бакэяроо, кэцу ни айситэ! — Прорычал старший гайдзин и ловко сунул ему серебряную монетку. Настроение Хусуяки скакнуло на два порядка вверх.

Он важно кивнул и сделал жест: «проезжайте», — а для порядка от души отвесил пендаль рикше, чтоб не забывал, кто тут хозяин.

Но вдруг второй белый, который всё это время лежал с закрытыми глазами, открыл их, зло прошипел что-то и вдруг наставил пистолет прямо в лицо Хусуяки.

— Яматэ! Яматэ! — закричал сержант, попятившись. Солдаты за его спиной судорожно начали стаскивать винтовки с плеча.

В этот момент у старшего гайдзина в руке появилась странная трубка, из которой дважды пукнуло — негромко, почти по-домашнему.

«Сейчас мы покажем этим белым, как надо воспитывать китайцев!» — мелькнула у него в голове последняя мысль.

И Хусуяки увидел, как оба его солдата одновременно роняют винтовки и валятся в пыль, будто из них вышибли дух.

Он только успел перевести взгляд обратно — как трубка пукнула ещё раз.

Следующее, что он увидел, — небо, кривой забор и подошвы своих сапог где-то над головой.

Май 1938 года. Около британской миссии в International Settlement города Шанхая.

— Понабрали, блин, манерных барышень в Красную армию! — ворчал Лёха, таща Хусуяки за ноги за кучу камней. — И ведь выдают этим барышням дипломы штурманов морской авиации!

Китайский рикша, чьего имени никто не удосужился узнать — да и не запомнил бы его в том вихре событий, — оценив обстановку и поняв, что просто свалить не выйдет, уже шустро шмонал японцев с ловкостью опытного напёрсточника.

Судя по ловкости рук и вниманию к мелочам, он явно много лет подрабатывал на рынке, где у кошельков покупателей были свои маршруты и характеры. Через три минуты троица была раздетой почти до нижнего белья, а рикша уже сортировал трофеи по карманам и нишам коляски.

— Командир, ну ты же видел, как он с китайцем… — хромая, выбрался из-за коляски Хватов, но договорить не успел.

Рикша, вдруг переставший быть просто частью пейзажа, дёрнул Лёху за рукав и зашептал быстро и напряжённо, показывая на дальний конец улицы.

Метрах в ста от товарищей из-за угла вышел патруль — трое японцев в изумлении уставились на творящийся у шлагбаума беспредел.

— Куда! Идиоты! — рявкнул Лёха, хватая винтовку Хусуяки и передёргивая затвор.

Рядом грохнул выстрел — один из патрульных всплеснул руками и завалился. Босоногий рикша с удивительной ловкостью передёрнул затвор винтовки.

Лёха выстрелил — мимо. В ответ грохнула пара выстрелов со стороны японцев. От коляски с треском отлетела щепа, превращая её в арт-объект эпохи военного творчества.

Лёха снова передёрнул затвор и выстрелил. От коляски часто и неровно закашлял пистолет Хватова. Бах-бах-бах — второй патрульный сложился пополам. Третий не стал геройствовать — вспомнив старую японскую мудрость, дал дёру.

— Быстро! В коляску! — крикнул рикша, вдруг обретший голос командира взвода.

То, что было дальше, вряд ли кто запомнил чётко. Всё слилось в безумный калейдоскоп: узкие улочки, тряские повороты, мимо мелькали забегаловки с лапшой, помойки, орущие китайцы, лотки со снедью, стены, двери, козлы, гуси и запах жареного тофу.

Рикша нёсся как проклятый, коляска подрыгивала, визжала и скрипела. Лёха выпрыгнул и схватился за ручки, помогая китайцу тянуть ношу.

— Лежал я тут в госпитале… — Лёха тяжело хрипел лёгкими, попутно переводя свою речь на китайский для рикши, — сел там с медсестрой ихней, китайской, на лавочку и задумался!

Коляска резко накренилась на повороте, Хватов судорожно схватился за стенки.

— Неправильно я живу! Надо… — стараясь попасть в такт шустро перебирающему ногами китайцу, простонал наш герой, — Пить надо меньше! Курить бросить! Девок… ну, с девками сложно…

Коляска влетела в узкую улочку, распугивая гусей и чуть не снеся торговые лавочки.

Рикша ещё прибавил ходу. Герой Союза, а временно, по совместительству, помощник китайского рикши перешел на галоп.

— Надо спортом заняться, — всхлипывал Лёха, — на диету сесть, чай зелёный пить, от женских… ну этих… от мед… сестричек отвлечься…

— Командир! — заорал Хватов, помогая коляске вписаться в очередной поворот. — Не отвлекайся!

— Ну её, нахрен, эту лавочку! Больше на неё не сяду!!!

Минут через пятнадцать они остановились в закоулке, у пролома в стене, затянутого колючими кустами. Лёха согнулся пополам, ловя воздух, пытаясь отдышаться.

Рикша улыбнулся щербатым ртом и рассыпался в быстрой скороговорке, показывая на пролом. Потом показал пять пальцев, потом ещё пять, потом почесал голову и снова показал пальцы.

— Чё он говорит? — хрипло спросил Хватов, сползая с сиденья.

Лёха перевёл:

— Говорит, я стану великим полководцем. Генералом. Раз пью, курю, и девок, говорит, драть надо, пока не сдохнешь.

— А я? Тоже стану генералом? — с надеждой поинтересовался наивный советский штурман.

Лёха пожал плечами:

— Говорит, тебе не светит. Тебя бабушка мало в детстве хворостиной лупила по ж***пе!

Глава 10 Ай, не ка-ра-шо, ай, не ка-ра-шо!

Середина мая 1938 года. Набережная в центре города Ханькоу.

С отъездом Маши жить одному в пустой комнате Лёхе стало скучно. Тишина звенела так, что казалось — даже комары жужжат вполголоса, будто из уважения к его тоске. По утрам он долго сидел на кровати, глядя на чужой чемоданчик в углу, и вспоминал, как она собиралась, как запах её духов ещё держался в воздухе.

Через пару дней такого мазохизма наш товарищ плюнул, собрал пожитки и перебрался в красивое здание на набережной — белое, с колоннами, с широкими балконами, откуда видно Янцзы. Дом охраняли полицейские в чёрных френчах, с белыми ремнями и чрезвычайно важными лицами.

Когда-то тут был клуб Japan — заведение сомнительной нравственности, где иностранцы пили виски и танцевали, пока им не напомнили, что за окном идёт война. Теперь же в этих стенах квартировали советские лётчики — шумные, усталые и живые. Название старое, кстати, прижилось. Иронично, конечно, но все продолжали говорить: пойдём в Жапань.

Лёха расположился в маленькой угловой комнате под крышей, с видом на реку. По вечерам он выходил на балкон, смотрел, как солнце тонет в мутных водах Янцзы, и говорил:

— Хорошо-то как, Маша!

А курившие ниже лётчики эхом повторяли:

— Твою мать, твою мать… — и ржали, как лошади.

В этот день, идя с Сашей Хватовым и новым стрелком-радистом по набережной Ханькоу, Лёха был в редком приподнятом настроении. День выдался мирный, самолёты целы, начальство сыто, и потому в душе зачесалось то особое чувство, которое в обиходе называют «побаловать экипаж».

— Вот бы чего-нибудь полезного, — сказал Лёха, — но не из спирта. И не из табака.

— Ага, — согласился Хватов, — карандашей. Цветных. А то чертить совсем нечем, да и чтобы жизнь веселее рисовалась.

В тридцатых годах в нищем Китае карандаш — это почти как револьвер: редкий, дорогой и всегда кому-то нужный. И вот наша троица зашла в лавку какого-то китайского купца. Лавка была из тех, где пахнет краской, чаем и деньгами. На полках — веера, чернила, маленькие фарфоровые чернильницы, а за стойкой сам хозяин — гладкий, улыбчивый, как кот, который знает цену и своему товару, и вашим слабостям.

— Имеются ли карандаши, — спросил Лёха, вытаскивая все свои познания в языке, — такие, два или три цвета в одном?

Хозяин поклонился и сказал, что имеет. Новое поступление из Сянгана, фабрика Fing Sung Pencil Co., очень хорошее качество.

— Ай, ка-ра-шо, ай, ка-ра-шо! — повторял уже дрессированный советскими воинами и подкованный в русском хозяин лавки.

Только вот выяснилась беда — цены ещё не знает, но к вечеру, если господа пожелают, он доставит прямо на аэродром.

— А чтоб не перепутать, — добавил он, — прошу написать на коробочках фамилии заказчиков.

Лёха, не моргнув, продиктовал на китайском:

— Товарищи Брежнев, Горбачёв и Хрущёв.

Хватов заржал в голос, радист захрюкал, а купец серьёзно записал, поклонился и пообещал точность исполнения.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к Янцзы, на аэродроме поднялся шум. Китайская полиция на въезде поймала шпиона, который пытался протащить на территорию два ящика с динамитом, привязанные к ослику. При задержании он вопил, что это ящики с карандашами и заказали их три советских пилота — товарищи Буй, Гуй и Х…й.

На следующее утро смех в штабе стоял до самого обеда. А ещё через день китайские полицейские с величайшей учтивостью привезли на аэродром два больших, но аккуратных ящика цветных карандашей. Фирма Fing Sung Pencil Co. — красным с одной стороны, синим с другой.

И, как сказал потом Лёха, рассматривая новенький карандаш с двойным остриём:

— Главное, товарищи, — правильно оформить заявку!

Середина мая 1938 года. Аэродром в пригороде Ханькоу.

День начался с дежавю. Вместе с Полыниным у Лёхи материализовалось приглашение посетить очередное сборище авиационного начальства в отдельно стоящем домике на краю аэродрома в Ханькоу. По вечерам в нём собирались те, кто решал, куда завтра полетят люди и металл.

— Всё те же лица, мужественные питомцы партии и комсомола, которых обуревают, видимо, ещё более прикольные идеи, — пробормотал Лёха, входя вслед за Полыниным в накуренную комнату.

Воздух был густой, как кисель, от табачного дыма. Комната уже полна — разговоры вполголоса, шорох бумаг, кто-то стучит карандашом по карте. На столе перед ними раскинута большая карта, испещрённая красными линиями, стрелами и кружками. Лёха забился в дальний угол, решив отсидеться, как мышь за печкой, — лишь бы не заметили.

— Товарищи, — встал комиссар Рытов. Голос его был спокойный, даже ровный, от чего стало тревожнее. — Наступление японцев, несмотря на все наши усилия, развивается. Возникает прямая угроза Уханю, а с ним и Ханькоу. Поступила просьба от китайских товарищей нанести удар по дамбам — вот здесь. — Он ткнул указкой в карту, и зашуршала бумага. — Необходимо поменять русло реки Хуанхэ так, чтобы японские войска были отрезаны от этих провинций. Требуется разрушить дамбу у Чжоукоу. Тогда река пойдёт на юг и…

Он не договорил — кто-то тихо кашлянул, кто-то задвигал стулом. В комнате стало глухо, как перед грозой.

— Ай, не ка-ра-шо, ай, не ка-ра-шо, — негромко произнёс Хренов, копируя манеру полковника Чжана.

— Хренов! Опять твои шуточки! — слух у комиссара оказался прекрасно настроенным.

* * *

Тут нужно немного пояснить, чтобы у неподготовленного читателя не возникло ощущение, будто наш герой случайно оказался на собрании душевнобольных, планирующих поменять течение Днепра или, скажем, Волги с помощью бомбардировок. Вовсе нет.

Речь идёт о Хуанхэ, она же Жёлтая река, и это совершенно особенный случай.

В отличие от спокойных европейских рек, Хуанхэ несёт на тысячи километров вперёд тончайший ил, по-китайски жёлтая грязь, а по-научному лёсс. Это пыль, принесённая ветрами с бескрайних плато северо-западного Китая, легко размываемая. Настолько, что Хуанхэ — самая заиливающаяся река в мире.

Что это значит на практике?

Год за годом, век за веком, русло реки поднимается над окружающей равниной. Ил оседает на дне слой за слоем, словно пирог. Дно поднимается и в некоторых местах Хуанхэ буквально течёт в окружении наносов и дамб, выше человеческого роста, а ниже её по обе стороны расположены деревни, поля, города.

Но стоит где-то случиться прорыву, как это бывало сотни раз за китайскую историю, и река тут же находит новый путь, затапливает всё вокруг, сносит дома, смывает деревни и меняет своё течение. Да да, не образно — она реально уходит в другое русло, поворачивая на десятки и сотни километров. Зафиксированы случаи, когда Хуанхэ текла то в Жёлтое море, то в Восточно-Китайское, меняя путь почти на тысячу километров.

Вот почему тысячелетиями китайцы строили дамбы, насыпи и ограждения. Хуанхэ не просто река. Это коварная, тяжёлая и упрямая стихия, с которой идёт непрекращающаяся война.

Так что если кто-то предлагает пробомбить дабмы, чтобы изменить русло, — это не безумие больной фантазии. Это просто один из подходов старой доброй китайской инженерии.

* * *

— Есть предложение задействовать для этого два экипажа звена Алексея Хренова, — раздалось сухо со стола, за которым сидели внимательные тени начальства.

Лёха был вынужден вылезть из своего полутёмного угла, подойти к столу с картой, склонив голову набок и вглядеться в тонкие линии рельефа, голубые прожилки рек, чёрные кляксы населённых пунктов. Он помолчал, потом негромко, но с нарастающим сарказмом произнёс:

— Может, лучше на бомбёжку моста через эту же речку? Или могу слетать в атаку на порт Шанхая? — он усмехнулся, прищурился и добавил почти невозмутимо. — Могу даже в Японию слетать, попытаться уконтропупить ихнего противного императора. Чего уж мелочиться. — С каждым предложением задания становились всё труднее.

— А на дамбу давайте всё-таки китайские экипажи отправим. Мало ли, вдруг нам повезёт, и они промажут.

Жигарев, после отъезда Рычагова, занявший пост главного советника по авиации, не сводил с него взгляда всё это время и пристально следил за мучениями Хренова, словно дожидаясь этого момента. Медленно поставив чашку, он заговорил негромко, но с нажимом:

— Лёша! Хватит придуряться. Не поверю, что человек, не упускающий случая сунуть голову в пасть к тигру, вдруг испугался. Что тебя смущает в задании?

Лёха выпрямился, вздохнул и, уже без шуток, произнёс:

— Петр Федорович! — Хренов встал, почти официально обращаясь к командиру. — Вот скажите честно: вы хотите войти в историю как человек, утопивший миллион китайцев?

Комната ответила тишиной.

— Ну прямо так и миллион… — аж крякнул Жигарев.

— Ну, может, полтора или два, кто их, этих китайцев считал… — Хренов ещё не вышел из образа.

* * *

По итогам обсуждения наш герой полетел бомбить порт. Точнее, порт Гуанчжоу, по-местному Кантон, который пытались бомбить зловредные японские самолёты, прилетающие с не менее зловредных авианосцев. А Лёха был отправлен вспомнить свою прямую специальность — топить эти самые авианосцы.

А речка с дамбами… Выяснилось, что тратить дефицитные советские бомбы на глиняные насыпи никак не представляется разумным.

* * *

Как показало будущее, 5 июня китайцы утопили китайцев самостоятельно — вполне себе классическим способом: просто взорвав дамбы, но уже в другом месте. Споры о стратегическом значении наводнения идут по сей день.

Середина мая 1938 года. Аэродромы в пригороде Гуанчжоу.

Вечерело. Сначала земля виднелась в лиловой дымке, потом в синей, а потом — как это часто бывает на юге — сразу провалилась в ночь: густую и липкую, будто кто-то вылил чернильницу на карту. Снизу не видно ни черта. Лёха крикнул в шлемофон:

— Хватов, куда рулить-то⁈

— Да что-то наш полковник заёрзал, — отозвался штурман. — То к одному окошку сунется, то к другому. Видать, волнуется.

Истребителей в сопровождение выделить не удалось, и, чтобы избежать встречи с японцами на посадке, пришлось вылетать ночью. Перед самым вылетом к ним в машину сунули полковника Чжана — уроженца Гуанчжоу, в своё время окончившего Борисоглебскую авиационную школу и там же выучившего русский язык. Это был высокий, худощавый человек с чёрными выразительными глазами — «знаток местности». Его с трудом засунули в кабину к штурману. Хватов пытался спихнуть китайца к стрелку, чтоб не маячил под ногами, но после угрозы Лёхи пересадить его самого в бомболюк смирился с неизбежным.

— Что, товарищ Чжан, как там впереди? — спросил Лёха.

— Ай, не ка-ра-шо! Ай, не ка-ра-шо! — завопил тот в наушниках.

Лёха даже поперхнулся. Он отлично знал, чем это «не карашо» может обернуться: ни радиомаяков, ни огней, ни малейшего представления у китайцев, как сажать самолёт в темноте, не было.

— Гуанчжоу далеко? — перекричал он рокот мотора.

— Не очень! — бодро ответил Чжан. — Я сам из Гуанчжоу!

— Я это уже слышал, — произнёс Лёха с сарказмом. Будем надеяться, раз местный, значит, знает, где садиться, — подумал он.

Через несколько минут впереди разлилось зарево — город. Огоньки, улицы, даже вывески угадывались. Красота.

— Гуанчжоу? — спросил Лёха.

— Гуанчжоу! — радостно подтвердил Чжан.

Пролетая над городом, они заметили посреди моря огней тёмное пятно — ровное, большое. Ну ясное дело — аэродром. Где ему ещё быть? Сделали круг и пошли на снижение.

С каждой секундой темнота под крылом густела, пока наконец самолёт не стукнул о землю — правым колесом, потом левым. Машину тряхнуло, казалось, перевернёт, но она выровнялась и стала шустро замедлять свой бег. Когда уже можно было выдохнуть, впереди, через несколько секунд, вырос домик с двумя жёлтыми окнами.

— Не хватало только в дом въехать! — мелькнуло у Лёхи.

Он резко дал вправо, и СБ, развернувшись, угодил в ямку, подскочил, как следует тряхнув экипаж, и замер.

— Живы⁈ — заорал Лёха.

— Жив! — отозвался полковник Чжан, вылезая из верхнего люка и красуясь разбитой губой.

— Хватов! Это ты морду нашему штурману отрихтовал?

— Да что, командир! Пальцем его не тронул! Он сам — о приборную доску, небось, приложился! — и тихо добавил, — Два раза подряд.

— Ну, парень, в рубашке ты родился, — вздохнул Лёха. — А то опять пристрелить бы пришлось, чтоб не мучился!

Выбравшись наружу, они увидели, как со всех сторон бегут люди с факелами. Чжан быстро затрещал на каком-то слабо понятном языке с подбежавшими аборигенами.

— Лёша! Это Гуанчжоу, но только не тот Гуанчжоу, что нам нужен. Это старый аэродром — Паньюй, а не новый Байюнь, — смущённо проговорил Чжан.

— Какая в ж***пу разница, — подумал наш герой, приходя в себя от столько экстравагантной посадки.

— Таких больших самолётов у нас ещё не было! — ахали и охали местные товарищи, разглядывая СБ. — Только старые «Ньюпоры» да «Виккерсы» раньше летали, а тут — два мотора! Два!

А утром, когда их дозаправили и помогли выбраться из канавы, Лёха осмотрел поле и пришёл в ужас. Как можно было приземлиться тут на СБ, нагруженном бомбами⁈ Нет, по размерам-то тут можно было хоть ТБ сажать, но ровностью поле не отличалось совсем.

— Дуракам везёт! — Хватов правильно понял, куда был направлен скептический взгляд командира.

Полковник Чжан, который ещё вчера вечером уверял, что обязательно полетит, передумал. Он подошёл к самолёту, покачал головой, посмотрел на тесную кабину штурмана — там и одному-то сидеть можно было только если дышать через раз, — и сказал с безупречным достоинством:

— Мне в штаб. Я сам доеду.

И действительно — рядом стоял какой-то видавший виды «Форд», перекрашенный в защитный цвет и с солнышком Гоминьдана, нарисованным так, будто его выводили пальцами.

Тяжело гружёный СБ благополучно взлетел и взял курс на основной аэродром под Гуанчжоу. Минут через десять появилось поле, и сразу стал виден творящийся на нём бардак. На полосе дымились четыре чёрных остова самолётов, а вокруг носилась огромная толпа с тачками и лопатами — японцы совершили ночной налёт.

Лёха прошёл низко над полосой, посмотрел на выжженные каркасы и произнёс:

— Всё как всегда. Хватов! У нас час есть — проложи курс вдоль побережья, посмотрим, где наши лучшие друзья, японцы, болтаются.

Середина мая 1938 года. Авианосец императорского флота Японии «Рюдзё», недалеко от побережья Гонконга.

Капитан Такадзаки стоял на мостике своего авианосца. Он не любил этот корабль. Отдав всю жизнь флоту, он принял этого недомерка и сделал из него образцовый корабль — но всё равно… маленький, исключительно валкий, с крошечной авиагруппой, вечными проблемами с самолётоподъёмниками и некрасивый. Отрыжка токийской истерики по поводу денег и политики.

Сейчас он стоял на тесном, низком мостике под самой кромкой полётной палубы, где всегда пахло бензином, маслом и горячим железом. В отличие от новых авианосцев с высокими «островами», его «Рюдзё» имел мостик, встроенный прямо в борт, и капитан видел море не сверху, а как через прорезь в мир: справа — волны, слева — стальная стена корпуса.

Он не любил это место, но привык.

Подошёл вахтенный офицер и доложил:

— Сигнал от флагмана, крейсер «Ашигара». Адмирал Хасимото приказывает начать лётные операции!

Такадзаки выпрямился, глаза блеснули.

В ту же секунду дверь мостика распахнулась, и капитан авиации Сигэру Ито вбежал внутрь, застёгивая воротник.

— Иси́ро, — он так всегда называл его по имени, — поднимай разведчиков и готовь пикировщиков. Пару новых истребителей тоже подними — ну что мне тебя учить! — улыбнулся Такадзаки.

— Через десять минут — в воздухе! — крикнул Ито и исчез.

Такадзаки снова повернулся к окну. На горизонте, где тянулась бледная полоска суши, захваченного англичанами Гонконга, мелькнула крошечная тень. Тёмная точка двигалась над побережьем, набирая высоту и взяла курс на сближение. Обогнув флот на пределе видимости, она описала широкую дугу вокруг эскадры.

Он опёрся на перила, наблюдая, как точка плавно уходит обратно за линию островов.

— Англичане. У них там аэродром, — он прикусил губу. — Значит, смотрят, куда мы держим путь.

Где-то над головой, на палубе, наполнился знакомый гул — тяжёлый и ровный, как дыхание огромного зверя перед прыжком. Вслед за этим с кромки палубы сорвался первый биплан Nakajima A4N1, выполнявший функции разведчика.

— Ну что ж, — сказал он, глядя на море, — начнём и мы.

Глава 11 Халлоу бразеры!

Середина мая 1938 года. Аэродром Байюнь в пригороде Гуанчжоу. Южно-Китайское море недалеко от побережья Гонконга.

Лёха сидел на ящике, держа в руках карандаш и грыз его кончик. У него на коленях лежала карта побережья — старая, мятая, в иероглифах. На ней красными кружками были обведены острова, проливы и тот самый сектор, где сегодня он видел японскую эскадру.

Его штурман, Александр Хватов, прислонившись плечом к стене, пил чай прямо из алюминиевой кружки и с недоверием косился на командира.

— Ну что, товарищ командир, пролезем мы в героев-разведчиков, налетаемся завтра? — спросил он, усмехнувшись. — Скажи честно, чего ты там увидел?

Лёха не поднял головы.

— Вы, товарищ штурман, уже должны подползать к командиру с детальным докладом о замеченных японских агрессорах. — сказал он. — А вместо этого всё на командира свалили.

— Обидные слова говорите, товарищ капитан. Вот, всё записано! Что я увидел. — произнес Хватов, — Один авианосец, шел ходом узлов десять-двенадцать курсом юго-запад. Пара тяжелых крейсеров. Тут и вот тут. Тип определить не возьмусь, но три башни домиком на носу. Три эсминца. Два под берегом и один далеко в море дымил. Два транспорта. Эскадра.

— Молодец. Вот смотри что, сегодня у Чжана подрезал во временное пользование! Думал он или меня убьет, или его кондратий хватит, — Лёха вытащил потрепанную папку с иероглифами, написанную поверх английских букв: «Jane’s Fighting Ships» — английского каталога флотов мира, — Я бы добавил, что скорее всего «Редзю», у него одного вообще никакого острова нет.

— Ну… похож. И как мы их собираемся топить? — скептически протянул Хватов. — Одним самолётом, с нашей-то точностью… С высоты трёх километров кидать бомбы по движущейся мишени — хрен куда попадёшь.

Лёха отложил карандаш, потянулся за кружкой, отпил глоток и тихо ответил:

— Не с высоты. Будем работать по-нашему, по-советски! — усмехнулся он. — Саша, ты вроде как участвовал в показательных учениях во Владивостоке? Помнишь, мы топ-мачтовое тренировали?

Хватов прищурился.

— Это когда мы к корыту на верёвке промазали, а оно рвануло так, что у начальства фуражки посрывало в море! Про эти «топ-мачтовые»? — заржал Хватов. — И как вы уговорите японцев заминировать их авианосец, товарищ командир?

Лёха усмехнулся.

— Вы, Саша, не путайте отчётно-показательное очковтирательство начальству и нормальную боевую работу.

Хватов поставил кружку, нахмурился.

— Ты серьёзно собрался на крейсера идти на бреющем? Это же самоубийство.

— Серьёзнее некуда. Смотри. Японцы совсем оборзели от безнаказанности. Флота у китайцев нет, морской авиации считай нет. Да и вообще с авиацией фигово, иначе мы бы тут не болтались.

— И что? — удивился Хватов.

— Ты не видел? Они на якорях стояли! И это — эскадра, осаждающая берег! Только авианосец сильно дальше в море малым ходом против ветра пыхтел, чтобы самолёты как-то запускать. А эсминец, тот что в море, был почти у Макао. Так что наш авианосец со стороны моря один одинёшенек! Эх, жалко наш второй борт в Ланьчжоу на замену моторов отогнали!

Хватов посмотрел на него, потом грустно вздохнул.

— Так и напиши в отчёте комиссару: «Командир Хренов психически устойчив», — усмехнулся Лёха, — «но его периодически тянется к подвигам героического идиотизма».

Хватов снова вздохнул.

— Саша! Я не скромная беременная школьница, прекрасно понимаю, как наша жизнь устроена. Лучше я буду знать, что про меня подчинённые пишут. А если серьёзно — шансы вломить этим гадам есть и очень приличные.

Хватов хмыкнул, поднял кружку и добавил уже серьёзно::

— Лёш, давай обсудим технику — нам же попасть как-то нужно в этот авианосец…

— Лады, — сказал Лёха, улыбаясь.

Середина мая 1938 года. Аэродром Байюнь в пригороде Гуанчжоу. Южно-Китайское море недалеко от побережья Гонконга.

Местная авиация произвела на Лёху двойственное впечатление. Если на севере и в центре, под Наньчаном и Уханем, советские самолёты и лётчики составляли основу китайских ВВС, то здесь, на юге, их СБ был единственным представителем родной техники.

Наш герой, в сопровождении взятого для повышения артистизма Хватова, решительным шагом обошёл коллекцию совсем уж музейных аппаратов — вроде потрёпанных Avro 504 или Fokker C. V.

— Музей экспонатов имени братьев Райт, — произнёс Лёха.

Он прошёлся вдоль стоянки и на мгновение остановился у особенно древнего экземпляра — какого-то облезлого «Виккерса», на крыле которого впрочем сидел китайский механик с деревянной киянкой. Тот стучал по фюзеляжус видом хирурга, правящего перелом.

— Да уж… — вздохнул Лёха, оглядывая это ожившее кладбище авиации.

Последователи Станиславского направились к ряду выстроившихся на другом конце поля бипланов — американские «Хоки» второй и третьей серий и несколько достаточно новых британских «Гладиаторов».

Надо признать, по меркам этого времени «Хоки» были неплохими машинами. Тот же двигатель «Райт», что стоял и у наших И-15 и И-16, только в более позднем и американском исполнении. Сами самолёты по сравнению с И-15 выглядели массивнее, с плавными, даже вальяжными обводами. У третьей серии шасси уже убирались — словно огромные глаза, втягивающиеся по бокам машины. Лёха прикинул, что тут стоит штук тридцать пять таких аппаратов, не меньше.

Вокруг них, как бароны на сахарных плантациях, важно разгуливали трое американских инструкторов — в выгоревших касках и шортах цвета хаки. Лёха мысленно хмыкнул: плантатор обходит владения. Белый господин раздаёт указания, китайцы бегают, тянут шланги, что-то записывают в блокноты, а господин-инструктор стоит, как памятник авиационной демократии.

Британские «Гладиаторы» стояли чуть в стороне — четыре самолёта, чистые, словно отполированные. Видно, за ними ухаживали, как за живыми, будто готовились к параду, а не к бою.

Сколько из этих машин вообще способно подняться в воздух — ещё предстояло выяснить. Но даже если взлетит хотя бы половина, уже будет праздник. Лёха хмыкнул, глянул на свой СБ, гордо торчащий на другой стороне поля, заметил товарища Чжана, кивнул Хватову — мол, за мной, и решительно направился к китайскому представителю.

Следующим пунктом в Лёхиной программе стала… вирусная атака на китайское патриотическое сознание.

Коротко рассказав Чжану о замеченной японской эскадре, он посетовал, что японцы совсем обнаглели, и… дальше оба советских воина стали вспоминать, как они атаковали корабли на учениях во Владивостоке. От определения «старая баржа» оба деятеля разумно воздержались. Рассказывали эмоционально, с подробностями захода, сброса бомб, попадания и непременно с последующим утоплением.

В какой-то момент блеск китайских глаз затмил блики от солнца, и Чжан поинтересовался, может ли их СБ бомбить корабли таким продвинутым способом. Нахально пользуясь тем, что Чжан понимал по-русски, оба советских авиатора углубились в обсуждение возможности подвески бомб и вариантов попадания в авианосец, что вызвало у китайца заметное возбуждение и усиленное слюноотделение.

Закончил Лёха словами:

— Это всё теория, товарищ Чжан, можно даже не рассуждать об этом!

— Как не рассуждать! — аж подпрыгнул китайский мститель, мысленно уже утопивший весь японский флот.

— Чжан! — продолжил Лёха. — Мы бы даже рискнули, но, ты понимаешь, у нас всего один самолёт. Один. Не сумеем мы даже близко подойти к эскадре — там же вся авиагруппа будет кружиться, как мухи вокруг туалета. Вот если бы их как-то отвлечь…

Чжан изумлённо посмотрел на Хренова — видимо, гениальный план, старательно инициируемый двумя советскими лётчиками, всё-таки захватил возбужденное китайское сознание.

— Никуда не уходите! — буквально выкрикнул Чжан и исчез в местном штабе китайской авиации.

Хватов достал сигарету Camel, закурил и спросил спокойно:

— На что замажем, сколько ему потребуется времени, чтобы он созрел и сагитировал остальных?

— Ставлю минут на двадцать пять — тридцать, — произнёс наш попаданец.

— Час! На фофан! — принял подачу советский штурман, и оба рассмеялись, чувствуя, что дело сдвинулось с мёртвой точки.

Через двадцать восемь минут, когда Хватов уже стал разминать пальцы, из штаба показалась значительная делегация китайских военных.

Хренов, ловко влепив щелбан штурману, изобразил крайнюю задумчивость на лице.

— АЛЕКСЕЙ! — Чжан начал работать переводчиком, — завтра утром мы двумя группами пойдём в атаку на японские корабли. Старым, вторым «Хокам» подвесим по 50-фунтовой бомбе, и они проведут атаку со стороны Макао, а новые «Хоки» и «Гладиаторы» свяжут атакой японские самолёты. А вы…

Видя развитие событий, Лёха подстраховался и приложил палец к губам, указав на здание штаба. Китайцы согласно закивали. В результате совещания Лёха, после больших уговоров и обещания некоторых плюшек, позволил себя убедить китайскому начальству.

— Ну, товарищ Чжан, собирай лётчиков на инструктаж! — и уже через минуту вокруг попаданца развернулась суета очередного лёхиного «блудняка».

Перед этим, безусловно гениальным деянием, в программе нашего попаданца значилось знакомство с американскими инструкторами.

— Халлоу бразеры! — Лёха ввёл в шок старшего из американцев. — Still alive, old ass? (Ещё жив, старая задница⁈)

— Fancy a little spin up there — and a good kicking for those fuc***ng monkeys, what d’you say? (Как насчёт прошвырнуться по небу и хорошо вломить этим ёб***ым макакам, что скажешь?)

В прошлой жизни наш герой провёл в Лондоне пару лет, работая на софтверный стартап. Стартап загнулся, скорее всего не по Лёхиной вине, но будучи молодым и совершенно холостым, наш попаданец знатно подтянул свой английский в пабах и… в кроватях таких же отвязанных англичанок. Правда речь его обогатилась весьма характерным лексиконом.

На Лёхин призыв откликнулся только один инструктор, лет под сорок пять, с морем морщин на загорелом лице и со шрамом, тянущимся от уха к губе, как дорожная карта его жизни. Он встал, заржал, как лошадь, убитая каплей никотина, и грубым, хрипловатым голосом выплюнул слова, которые тут же стали крылатыми:

— Я из Техаса, в отличии от этих! — проговорил он и ткнул пальцем в сторону остальной команды, — Майор Клер Шеннолт, в отставке. Но ты, русский, зови меня Leatherface. Да я стар, глуховат и кашляю, как паровоз под парами, но поведу наших обезь… — он замялся, уголки губ дрогнули, — поведу наших азиатов, вломить не нашим!

Американские инструкторы, выслушав Лёху, переглянулись, помолчали и, как по команде, заявили, что участвовать в таком безумии не будут. Один из них сказал с каменным лицом: — Мистер, это самоубийство, мы не подписывались на такую идею. Остальные кивнули — ни спора, ни сомнений.

А вот китайцы — наоборот. Китайскую часть аэродрома будто подменили. В одно мгновение её охватил энтузиазм, суета и восторженное оживление. Едва Чжан собрал пилотов и озвучил план, как лица вокруг засветились, будто им выдали карточки на бесплатное пиво на месяц. Начался спор, постепенно переходивший в потасовку. Лётчиков оказалось больше, чем самолётов, и они выясняли таким действенным способом, кто именно полетит.

Лёха, прислушавшись к гулу китайской речи, сумел вычленить постановку задачи: — … утопим широкоглазых макак!

— Мы все летим! — почти хором, с восторгом, согласились китайские лётчики.

В этих простых словах не было ни бравады, ни сомнения. Только уверенность и странное восточное спокойствие — будто для них атака на авианосец была делом таким же естественным, как утренняя гимнастика.

Самое трудное оказалось согласовать время. У многих китайских пилотов попросту не было часов.

Середина мая 1938 года. Аэродром Байюнь в пригороде Гуанчжоу. Южно-Китайское море недалеко от побережья Гонконга.

Ранним утром Лёха сидел в кабине своего СБ у полосы и наблюдал, как вся эта нестройная орда готовится к шабашу. Иначе происходящее язык не поворачивался назвать — шум, суматоха, рев моторов, взметённая пыль, крики механиков. Казалось, что сейчас всё закончится одной большой братской китайской могилой из обломков и искр.

Но нет — чудеса всё же случались. Лишь пара «Хоков», несильно, но въехавших друг в друга, остались дымиться у обочины с отчаянно размахивающими руками лётчики. Остальные, чудом избежав столкновений, один за другим поднялись в воздух.

Машин двадцать пять, наконец вырвались из хаоса. Поначалу они вились над аэродромом, как рой потревоженных шершней, но вскоре сумели выстроиться в подобие строя и, покачав крыльями, рванули на юг — к морю, туда, где за дымкой маячили проклятые враги.

Когда небо очистилось, Лёха запустил двигатели. СБ, натужно взревев моторами, побежал по полосе и тяжело оторвался, будто «Запорожец» наехавший на жевачку, — под фюзеляжем висели две неродные, китайские пятисотфунтовые бомбы, мадэ ин Ю-Эс-Эй, по двести двадцать семь килограммов каждая. Это были единственные крупные бомбы на авиабазе и их сумели подвесить на советских внешних держателях.

Китайские механики сработали быстро и сурово. Скобы, переходники, болты, штифты и проволочные страховки. Бомбы не вписывались в наш замок, и потому инженеры ухитрились сделать переходные петли, зафиксировать груз и подключить предохранительные чеки. Китайская поделка выглядела почти по-советски — грубо и надёжно.

Наш герой шёл низко, почти касаясь верхушек деревьев, туда, где в дымке маячили холмы Гонконга. Внизу мелькали поля и рисовые террасы, вдали синела полоска моря. Лёха, прижимаясь к земле, взглянул вперёд, на белёсую дымку у горизонта, и стиснув зубы, пробормотал с холодной решимостью:

— Ну держитесь, японские пида***сы.

Середина мая 1938 года, Южно-Китайское море между побережьем Гонконга и Макао.

Лёха оставил по правому борту горы и холмы Гонконга, зашёл на курс по очень широкой дуге с моря и мягко вывел самолёт в горизонт — не выше двадцати метров от поверхности.

Казалось, ещё чуть-чуть — и винты начнут взбивать море, превращая его в белую пену.

Он плавно сбросил скорость до трехсотпятидесяти километров в час, заходя со стороны моря на одиноко маячивший впереди силуэт авианосца, с которого периодически срывалась в небо очередная черная муха.

В небе же, между серыми линиями крейсеров на якорях и тёмной полосой берега, развернулся странный воздушный цирк.

Накрученные Лёхой, китайцы с бомбами, все в поте и с дрожащими руками, рванули в сторону стоящих на якорях пары японских транспортов. Сколько усилий стоило ему уговорить их не тратить бесполезно 25-килограммовые бомбы на броню тяжёлых кораблей — крейсерам разве что краску поцарапает. А без припасов с транспортов, эскадра долго не протянет, объяснял Лёха, и, к его радости, китайцы это поняли: цель была выбрана прагматично — снабжение, а не самоубийство.

Истребители, назначенные прикрывать ударные самолеты, поднялись стройною кучей, и ведомые американской «кожаной задницей», рванули к их японским визави. Его опыт и грубоватая уверенность дали результат: вся китайская истребительная толпа, разогнавшись, буквально снесла с неба четыре дежурившие японские бипланы. Победа оказалась с национальным привкусом. По ходу дела несколько китайских самолётов тоже отправилась к земле, сбитые то ли японцами, толи слишком возбуждёнными своими же товарищами. На палубах крейсеров и эсминцев поднялась суета и тонкие стволы зениток, поднявшись в зенит, истошно застучали, выплёвывая в небо килограммы свинца.

На авианосце поднялась суета и первый самолет, разбежавшись, сорвался с палубы, на секунду завис над морем и понёсся к крутящемуся клубку самолетов.

Атака «Хоков» с подвешенными бомбами прошла, как и следовало ожидать, шумно, суматошно и по-восточному хаотично. Китайцы выстраивались в боевой порядок так же, как в очереди за лапшой — с энтузиазмом, но без всякой системы. Тем не менее, несколько бомб всё же нашли свои цели. Пара взрывов вспучила воду у борта японского транспорта, и вскоре над ним потянулся густой чёрный дым. Ещё несколько легли в стороне, подняв фонтан воды и окончательно смешав небо, море и гарь в одно бешеное месиво. Внизу поражённый транспорт, полыхал, выплёвывая в небо чёрные клочья дыма.

Середина мая 1938 года, Южно-Китайское море между побережьем Гонконга и Макао.

— Медленным парадным ходом, — подумал Лёха, несясь над волнами с безумной скоростью, и зло усмехнулся.

— Хватов! Командуй, куда рулить! — коротко бросил он в шлемофон, передавая инициативу штурману.

Несмотря на творившийся со стороны берега бардак, японские зенитчики не проспали появление ещё одного действующего лица и вокруг самолёта, как чёрные грибы, начали распускаться разрывы снарядов. Воздух содрогался от хлопков, и каждый взрыв будто вырывал кусок неба. Машина дрожала, как живое существо, а нервы экипажа натягивались до предела.

— Вот же… у торпедоносцев яйца из титана были, — пробормотал Лёха себе под нос. — Тут один сраный авианосец и то, обосраться и не жить!

Он держал курс, не сворачивая, хотя пальцы на штурвале уже свело от напряжения. Самолёт нёсся над водой, почти касаясь гребней волн. Отражённое солнце слепило, мельтешили блики, но Лёха уже не видел ничего, кроме приближающегося серого корпуса авианосца.

— Левее пять… курс, — голос Хватова звучал спокойно, уверенно, как будто они не под зенитным огнём, а на учебном вылете. — Боевой… готовность… Три, два, один — сброс!

— Пошли! — вскрикнул он через секунду, — пошли, родимые!

Две тёмные точки оторвались от крыльев, блеснули в солнце и исчезли внизу.

В тот же миг что-то глухо рвануло рядом — машину тряхнуло, по корпусу прошла вибрация.

— Командир! Попадание! — проявился молчавший до этого стрелок.

В кабине запахло гарью и порохом, но моторы ровно рычали, и Лёха уже отработал штурвалом, не давая машине вспухнуть и уйти вверх.

Он шёл над самыми гребнями волн и, когда борт авианосца стал заполнять всё переднее стекло, резко потянул штурвал на себя. Машина, обиженно взвизгнув моторами, буквально перепрыгнула через палубу, пронеслась над ней так низко, что можно было различить падающих на палубу людей, — и ушла вверх.

Отойдя от корабля на километр и набрав высоту в две сотни метров Лёха положил самолёт на крыло и развернул его, чтобы видеть цель.

Лёха молча смотрел, как море вздыбилось у самого борта, как серый бок корабля вдруг окутало облако пара и дыма. Через секунду воздух донёс глухой, мясистый удар.

— Есть, ПОПАЛИ-И-И! — громко орал Хватов, у Лёхи чуть уши не оторвало в шлемофоне.

Лёха лишь выдохнул и откинулся в кресле, чувствуя, как его ладони дрожат на штурвале.

Оставалась ещё одна, не менее интересная часть под названием — «увернись от дружественных китайских истребителей». Лёха дал ногу и завалил самолёт в сторону Гонконга, прочь от творящегося в небе бардака.

Глава 12 Автомат перекоса

Середина мая 1938 года. Южно-Китайское море недалеко от побережья Гонконга.

Злой как сволочь — нет, хуже. Гораздо хуже своей жены в момент самого лютого приступа, капитан Такадзаки вёл свой покалеченный корабль в Японию. «Рюдзё» шёл медленно, качаясь, словно старый пьяный матрос, потерявший равновесие, но упорно стремившийся к цели. Волны лениво шлёпали о борт, а Такадзаки стоял, вцепившись в перила, и мрачно думал о чести, долге и ножах с коротким клинком.

Он возвращался с позором. С настоящим, неприкрытым, совершеннейшим позором — того сорта, после которого в приличном обществе не остаются в живых. Его корабль, нелюбимый, но выстраданный, словно назло, решил отомстить своему капитану.

Пока Такадзаки и все офицеры стояли на мостике, наблюдая за воздушным цирком — хаотичной свалкой японских и китайских самолётов, пытаясь организовать взлёт истребителей, — с левого, обращённого к морю борта, где наблюдения почти не вели, подкрался двухмоторный русский бомбардировщик и всадил в его «Рюдзё» две бомбы.

Две! Прямо как в плохом сне.

Одна взорвалась точно над полётной палубой, сметя за борт несколько готовых к вылету самолётов и сумев поджечь разлившийся бензин. Пожар, впрочем, быстро потушили — японская дисциплина и пожарные расчёты сработали чётко и самоотверженно. Но вторая… вот она и стала настоящим ударом судьбы.

Вторая бомба пробила борт и взорвалась рядом с шахтой основного, носового самолётоподъёмника. Взрыв перекосил механизм, заклинив его насмерть между «здесь» и «там». Ни поднять, ни опустить. На палубе остались шесть самолётов перед разверзшимся люком без возможности взлететь, в ангаре — ещё больше тридцати, и теперь они жили каждый в своём аду.

«Рюдзё» больше не был авианосцем. Он стал просто очень дорогим транспортом самолётов с запахом гари и железа, тащившимся малым ходом в Йокосуку, как побитая собака.

Такадзаки стоял, не моргая, глядя вперёд, и думал:

— Если б я был честным самураем, я бы уже вскрыл себе кишки.

Потом выдохнул, поправил фуражку и добавил мысленно, обращаясь непонятно к кому:

— Но сперва надо отомстить этим уродам.

Середина мая 1938 года. Отдел винтокрылых аппаратов ЦАГИ, в районе улицы Радио, город Москва.

Борис Николаевич Юрьев, сорокадевятилетний руководитель Отдела винтокрылых аппаратов ЦАГИ, сидел за своим заваленным бумагами столом и в изумлении рассматривал пару листков, переданных ему через третьи руки. И надо признать — было от чего.

На первом листке — схематичный набросок, выполненный карандашом на жёлтоватой бумаге, но с полным пониманием дела. Кабина, хвостовая балка, рулевой винт, и главное — в центре сверху схематичный узел, где всё сходилось: нарисованный механизм управления несущим винтом. Его сердце ёкнуло — автомат перекоса. Его автомат перекоса! ЕГО! Придуманный ещё до революции, запатентованный сначала в Российской империи и даже подтверждённый советским ведомством, где ему пришлось лично добиваться каждой подписи.

А теперь этот листочек появился откуда-то из-за границы, причём явно какой-то секретный трофей с пометкой «США, частная разработка». Юрьева лично отловил молодой лётчик с глазами, слегка навыкате, с ромбиком комбрига на петлицах; он сунул ему листочки со словами — просили вам передать.

Юрьев снял очки, протёр переносицу и тихо выругался.

— То есть выходит, они… это сделали? Это работает, чёрт возьми! — пробормотал он. — Работает!

Он перевернул листок. На обороте — каракули на английском, кое-где понятные слова: main rotor, tail drive, swash plate control.

— Чёрт побери… мой автомат перекоса… у них же своя система, а это ведь… — он ткнул карандашом в узел. — Один в один.

В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул худощавый, подвижный, с живыми глазами инженер — Николай Камов.

— Звали, Борис Николаевич?

Юрьев не ответил сразу. Он только протянул листок и сказал с усталой усмешкой:

— Смотри. Вот как надо «геликоптеры» строить. А то вы со своим А-7 зависли, никак дальше смотреть не хотите. А тут, не иначе, от Сикорского нам такой приветик прилетел. Где только наши доблестные разведчики раздобыть сумели!

Камов взял рисунок, нахмурился, присел на край стола и разглядел узел под ротором.

— Да уж… — произнёс он наконец. — Наш бы человек нарисовал иначе. И винт бы другой был. Это явно из-под американской руки.

Юрьев усмехнулся, закурил и сквозь дым сказал:

— А ведь, похоже, работает. Если не поленимся — можем обогнать их. У нас всё ведь есть: расчёты, материалы, моторы… Только нет человека, который спроектирует не мечту, а машину.

Он не успел докурить — дверь снова приоткрылась. На пороге стоял молодой, широкоплечий инженер в очках, с характерной аккуратностью в каждом движении.

Борис Николаевич улыбнулся, кивнул и махнул рукой, приглашая:

— Михаил Миль, — представил Юрьев вошедшего, — вы же знакомы? Это Камов, Николай — работает над новым автожиром А-7 по заказу ВВС.

Миль вежливо улыбнулся и произнёс:

— Я аэродинамик, занимаюсь общей теорией несущего винта и расчётами устойчивости крыла.

Юрьев молча протянул ему те же листочки. Миль взял их, бегло просмотрел и сразу заметил:

— Интересное решение по балансировке винта… Противофлаттерный груз вынесен на законцовку. Лопасть крутится и начинает раскачивать сама себя. Сделать её совсем жёсткой нельзя. Без демпфера она входит в резонанс и ломается. Добавили просто грузик — он колеблется с опозданием, сбивает резонанс. Синусоида разрушена, флаттер гасится, лопасть остаётся цела…

Камов хмыкнул.

Они переглянулись — первый раз в жизни, но уже с пониманием. Двое будущих соперников, тогда ещё просто инженеры, стояли по разные стороны стола, и между ними лежал листок, нарисованный где-то далеко — может, в Китае, а может, и в далёком будущем.

Юрьев посмотрел на них обоих и усмехнулся:

— Вот и отлично. Пусть кто-то из вас и сделает наконец то, о чём я мечтаю двадцать лет. Машину, которая поднимется в небо вертикально и не развалится от собственной гордости.

Он положил руку на чертёж, будто благословляя.

На бумаге был вертолёт — узнаваемый, с хвостовой балкой, кабиной и аккуратным рулевым винтом. Просто пока никто об этом ещё не знал.

Юрьев ещё раз взглянул на обоих — Камова, быстрый взгляд, острые черты, живой, словно искрящийся током; и Миля — собранный, точный, будто изнутри светящийся спокойной уверенностью инженера, который всё просчитал и знает, что полетит.

Он вдруг рассмеялся — тихо, но с таким весёлым кашлем, что даже дым из папиросы дрогнул.

— Ну что, товарищи… — сказал он, подталкивая карандашом листок к ним. — Как назовём первый советский вертолёт — Ми или Ка?

Камов вскинул брови, Миль слегка усмехнулся, и в ту же секунду оба — почти незаметно, но отчётливо — посмотрели друг на друга: один оценивающе, другой с лёгким вызовом.

А лёгкий ветер, впорхнувший в окно ЦАГИ, трепал бумажки на столе Юрьева — первые страницы соревнования заклятых друзей.

Если бы кто знал, чего одному попаданцу стоило организовать эти несколько листочков!

Середина мая 1938 года. Рисовое поле в окрестностях Ханькоу.

А началось всё, как и следовало ожидать, — с блудняка.

Второй экипаж из звена Лёхи — Алексея Вяземского, возвращаясь из Ланьчжоу, где им меняли двигатели, попал в плотную облачность и, потеряв ориентировку, в итоге сел прямо в рисовом поле под Ханькоу.

Наутро Лёха вылетел на поиск и уже через полчаса нашёл место вынужденной посадки страдальцев.

И удивительно было не то, что сели именно в рисовом поле, как раз рисовых то полей был изрядный выбор, а то, что все остались живы. Лица у всех как-то сразу подобрели — будто сняли давившую неделю усталость. Разговор, который до того шёл на повышенных тонах, перешёл в более спокойное, рассудительное русло.

Сесть рядом было невозможно: ни полосы, ни твёрдого клочка земли, кругом вода и грязь. Связи тоже не было — видимо, рация была выключена у приземленцев, чтобы сэкономить аккумуляторы. Тогда Хватов сбросил вымпел с запиской — проверить состояние самолёта, возможность взлёта и наличие горючего.

После доклада Жигарёву Лёха загрузился в ЗИС технической службы и и вернулся к тому самому полю. За время его отсутствия Вяземцев и его штурман Стрельцов уже подготовились, максимально облегчив самолет. Решили, что в кабине будет только лётчик, без экипажа и груза. Остальных пока оставили на земле. Задача казалась почти невыполнимой — крошечный клочок земли, подсохший грунт, впереди рисовые террасы.

Лёха решил взлетать сам.

— Мы всей толпой исползали этот участок вдоль и поперёк, — рассказывал потом он. — Десятки раз промеряли длину с точностью до метра, выбирали линию взлёта.

— Мастерство не пропьешь. Взлетим! — ответил Лёха на вопросы и сомнения, ещё в Испании он пробовал взлёт с укороченной дистанции.

И вдруг у нашего попаданцы случайно вырвалось:

— Эх, вертолёт бы сюда!

Фраза вызвала недоумение. Все уставились на него — никто не понял, о чём он.

Лёха замолчал, но мысленно сделал себе зарубку в памяти. И снова начались разговоры — как взлетать, где «подрывать», как рассчитать разбег.

Организованные китайцы, как всегда, подошли к делу с изобретательностью и коллективным энтузиазмом. За пару часов они сплели несколько толстых канатов из всего, что нашли — от рисовой соломы до травы и веток — и, собрав «стопятьсот мильёнов» народу, дружно оттолкали СБ к самому краю высохшего поля. Хвост самолёта нежно привязали к деревьям — чтобы при запуске не утащило в небо всю китайскую деревню.

С рисового поля, ещё недавно залитого водой, за несколько дней успели спустить остатки влаги, и теперь оно представляло собой коротковатую, но ровную, будто специально утрамбованную полосу — пусть и пахнущую рисом и илом.

Лёха залез в кабину, моторы загудели, пропеллеры разогнали по воздуху мелкую пыль и рисовую шелуху. Проверив приборы, он выглянул в окно, поднял руку и махнул:

— Готовность!

Прогрев двигатели, Лёха плавно дал полный газ. Винты, раскручиваясь, подняли бешеный вихрь из пыли, комьев грязи и рисовой шелухи, канат натянулся. Воздух заволокло мутным туманом, будто самолёт взлетал не с поля, а из котла на пару. Самый отважный из китайцев — стоявший ближе всех к хвосту и держащий в руках здоровенное мачете — дождался, пока моторы завоют на полную, и с героическим замахом влепил по канату, удерживавшему самолёт.

СБ, как снаряд, рванул вперёд. Полоса под ним быстро кончалась, деревья стремительно приближались. Лёха потянул штурвал на себя, и машина, подорвавшись в последний миг, буквально перескочила верхушки, едва не задев их колесами. На мгновение показалось, что хвост зацепит ветки, но самолёт уже выравнивался, цепляясь за воздух, и плавно начал набирать высоту.

Внизу остались китайцы — мельтешащие точки, размахивающие руками и мачете, а в небе впереди начинался путь домой.

На месте вынужденной посадки остались штурманы, стрелок-радист, техники. Потом их подобрали и доставили в Ханькоу по реке — на крохотном катерочке.

Встречали их торжественно, с шутками и подколками — ведь в Китае редко доводилось видеть советских авиаторов, прибывающих по воде. С тех пор над ними подшучивали — «морская авиация особого назначения». Особенно доставалось добродушному Вяземскому, который с серьёзным видом рассказывал, как ему дали порулить катером.

Основной аэродром базирования — Ханькоу — представлял собой круг диаметром около километра, с бетонной полосой длиной в тысячу метров и шириной шестьдесят. Всё остальное было просто поле. В дождь оно превращалось в кашу — колёса утопали по самые ступицы.

Вечером того же дня, когда аэродром стих и китайцы разошлись по казармам, Лёха забрался в дальний угол ангара — туда, где гул моторов уже не докатывался и где пахло керосином, бумагой и пылью. Сев на ящик, он достал несколько листов бумаги, спёртой у американцев на аэродроме в Гуанджоу, линейку и карандаш.

Он перебирал в голове всё, что помнил про вертолёты: несущий винт, как компенсируется крутящий момент хвостовым и как устроен тот самый загадочный автомат перекоса. Тут Лёху заклинило. Он рисовал раз пять или даже больше. Потом пошел в мастерскую и нашел пару колец, палочек и долго изображал модель в натуральную величину.

— Ладно, советские технические гении поправят, если я чего накосячил со склероза, — решил наш герой.

Карандаш скрипел по бумаге. Лёха рисовал уверенно и с пониманием — кабину, ротор, вал, хвостовую балку. Пару раз задумывался и начинал добавлять подробности, пока на листке не проступил силуэт — странная, ещё не существующая машина.

— Нет пророка в своем отечестве! — Лёха писал короткими английскими фразами и рисовал стрелочки.

Когда он откинулся назад и посмотрел на набросок, в груди шевельнулось чувство, похожее на уверенность. Пусть криво, пусть на коленке, но это был вертолёт. Настоящий. Только пока ещё не из этого времени.

А потом он перехватил уезжающего в Союз Павла Рычагова.

— Захвати вот это, — попросил он, протягивая сложенные листочки. — Отдай в отдел винтокрылых машин, кто автожирами занимается. Лучше лично передай, не через НКВД.

Рычагов посмотрел на него с удивлением, усмехнулся и сказал коротко:

— Чего везу то?

— Автомат перекоса. — честно ответил наш герой.

Рычагов на секунду замер, а потом начал ржать.

— Добро. Лёха! У тебя и так жизнь постоянно с перекосом несётся вскачь, а ты ещё этот бардак и автоматизировать пытаешься! — утирая глаза произнес Рычагов.

— Штуковина из двух тарелок — нижняя слушает пилота, верхняя крутится с винтом и передаёт каждому лопуху, как себя вести. — честно пояснил наш герой.

Середина мая 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

Лёха, толкнув тяжёлую дверь штаба, шагнул внутрь и сразу наткнулся на знакомую фигуру — худого и длинного, как жердь, с угловатыми движениями, жилистого человека в выгоревшей гимнастёрке с близко посаженными глазами. Тот стоял над картой, что-то горячо объяснял переводчику, размахивая карандашом, и голос его гремел так, будто отдавал приказы самому Чану Кайши.

— Хрюкин! — громко сказал Лёха, не веря глазам. — Тимофей! Какими судьбами тут?

Воин вздрогнул, замер, будто его ткнули в бок, потом медленно обернулся. На его лице сначала промелькнуло досада, а потом недоумение. Лицо воина вытянулось, потом расплылось в широкой, почти мальчишеской улыбке.

— Лёша⁈ Вот не знал, что ты тоже тут, зараза! — Хрюкин метнулся навстречу, едва не сбив стол, и обнял Лёху так, что у того захрустели лопатки, хлопая по спине, будто проверял прочность лётного комбинезона.

— Я слышал тебя во Владивосток отправили!

— Ну как видишь ненадолго! — усмехнулся Лёха.

В дальнейшем общение перетекло в воспоминания приправленные охотничьими историями. Хрюкин налил себе чая, добавил ложку сгущёнки — редкость в этих краях — и, всё ещё не веря, разглядывал Лёху, будто боялся, что тот сейчас растворится.

Хрюкина назначили на место Рычагова, убывшего в Союз. Приказ пришёл неожиданно, как обычно приходят такие бумаги — сухой текст и без объяснений.

— Ну давай, выкладывай, — наконец сказал Хрюкин. — Говорят, японцам ты их авианосец попортил? Утопили⁈

Лёха ухмыльнулся.

— Утопить, это вряд ли. Попортил слегка скорее, хотя горело там хорошо, но двумя некрупными бомбами его не утопишь. Разве что очень уж удачно надо попасть. Напугали скорее всего.

Хрюкин слушал, не перебивая. Глаза у него потемнели, лицо вытянулось, и только пальцы медленно стучали по столу.

— Вот ведь… — произнёс он негромко. — Двумя бомбами… И ведь попал, попал…

Он замолчал, уставившись на карту, где синей линией извивалась Янцзы.

— Знаешь, — сказал он вдруг, как-то мечтательно, — японцы наступают же опять. И у нас тут всё больше морских самолётов стало. Вон, под Уханем сбили японца — чисто флотские истребители, тип 96 и без баков. Похоже, и у нас тут, на Янцзы, свой авианосец завёлся.

Лёха поднял брови.

— С передовых аэродромов скорее действуют, вряд-ли япошки в реку целый авианосец загонят, — подло испортил голубую мечту наш попаданец.

— Не думаю, — Хрюкин хмуро глянул в окно, где вечерело и пахло дымом. — Тут пилота допрашивали, утверждает, что с авианосца летали. Правда переводчики ещё те были… С японского на китайский и потом уже на русский.

Глава 13 Химия высокого полета

Май 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

Развесёлый Хренов ввалился в штаб, сияя уже пожелтевшим фингалом на левой щеке, словно орденом за доблесть в ближнем бою. Китайцы, завидев его, шарахнулись в стороны — к карте, к пишущей машинке, к выходу, — настроение у командира было чересчур весёлое, а это всегда означало приключения на их худые задницы.

— О! — мрачно поднял голову Хрюкин. — Узнаю грозу китайских женщин! Как ты, Лёша, умудряешься — вечно из постели и сразу в медсанбат?

— Вот и не правда, напраслину возводите, товарищ командир, — отмахнулся Хренов, плюхаясь на стул. — Я из европейского квартала марширую, а фингал у меня от дедушки НаФаня. Пропустил удар. Зато я ему тоже попал как следует!

— Опять дурака валяешь, — буркнул Хрюкин, — рукамашествуешь и дрыгоножествуешь.

Он покачал головой, отложил карандаш и добавил, уже почти официально:

— Завтра после вылета надеваешь всё, что у тебя есть самого приличного, и к девятнадцати будь любезен быть около дома губернатора. Банкет у нас — по случаю утопления переправы через Янцзы.

— Ну конечно, — хмыкнул Лёха. — Наградим реку за геройское сопротивление.

— Не язви, — бросил Хрюкин. — И свой синяк к банкету приведи в порядок. А то решат, что японцы побили советского лётчика.

Лёха только улыбнулся.

Тут надо сделать отступление для читателя.

Как-то на рынке, среди криков, петухов и запаха жареных каштанов, Лёха разговорился с одним местным товарищем. Старик на вид был лет под сто — по меркам китайцев, значит, не больше сорока. Звали его мастер Фань по имени На.

— Ясно всё, НаФаня. — определил его Лёха.

Маленький, сухой, с узкой бородкой, он стоял у прилавка с чаем и с любопытством разглядывал широкоплечего иностранца.

— Ты солдат? — спросил он. — Откуда по нашему разговариваешь? Умеешь драться без пули?

Лёха, разумеется, не удержался.

— Я же лётчик! Могу и руками, и ногами, могу и палочками навалять! — нахально заявил он.

Фань хмыкнул и предложил «небольшую демонстрацию». Так Лёха впервые попал на занятие по ушу.

Сначала всё шло как обычно — Хренов вспомнил советскую армию и наступал, а старик плавно уходил, будто тень. Потом — едва Лёха замахнулся, как лёгкая рука Фаня ткнула ему под подбородок. Потом ещё раз — в плечо, в грудь, в лоб. И вот уже Лёха стоял, потирая глаз, а мастер, не моргнув, сказал:

— Хорошо бьёшь. Но плохо смотришь.

С тех пор Лёха был уверен, что в каждом втором китайце дремлет кандидат в чемпионы по мордобою.

А фингал был, конечно, не от отполированных рогов местного семидесятилетнего португальского посланника женатого на двадцати восьмилетней русской платиновой блондиночке, нет, что вы! Он был от старика НаФаня, с которым Лёха теперь регулярно встречался «потренироваться».

Хрюкин, выслушав эту историю, помолчал, потом только хмыкнул:

— Всё с тобой ясно, Хренов. У нас тут война, а ты — развраты и международные хулиганства развиваешь.

Видя, что командир бомбардировщиков в Ханькоу сегодня не в духе, Лёха несколько сбавил обороты своей обычной весёлости. Сел напротив, потянулся за папиросой, но не стал курить — просто вертел в пальцах, глядя на командира.

— Что, Тимофей, заново осваиваешь прямосидение? — всё-таки спросил Лёха, с усмешкой. — Слыхал я байку, как Жигарев тебя от души натянул за то, что ты эскадрилью в облаках потерял. Говорят, ругался так, что машинистки в штабе теперь дрожат, сразу стягивают юбки и просят «бубенить» их не так сильно. И он про твою голову, «забубенную» столько новых слов придумал! Словарь международный пополнил, можно сказать.

Хрюкин скривился, покачал головой и, помолчав, всё же улыбнулся, уже без злости:

— Интересный ты человек, Лёша, — нет в тебе ни грамма почтения к начальству! — произнёс Хрюкин, усмехнувшись. — Я ведь своей фамилии с детства стеснялся, дрался за неё сколько раз. А потом увидел, как ты генералу Смушкевичу представляешься — лётчик Хренов — и ещё улыбаешься! И вдруг понял: а что тут такого? Самая что ни на есть пролетарская фамилия. Я и грузчиком, и молотобойцем в депо поработал.

— А с Жигаревым… было дело, — признал он. — Не знаю, отправил бы он меня в Союз или просто съел бы живьём, но Рытов тогда как раз вовремя зашёл, вставил про «метеоусловия». Главное, все наши тогда нашлись без потерь. — Он выдохнул и, чуть тише, добавил: — Повезло.

— А чего тогда ты хмурый такой, Тимофей Тимофеевич? — снова осторожно спросил наш попаданец. — Что, опять свалку китайцев разруливал?

Тот молчал какое-то время, словно выбирая слова, потом наконец поднял взгляд.

— Ты же Петра Панченко знаешь?

— Конечно, знаю. Из местной группы, — Лёха насторожился. — Что с ним?

Хрюкин потер ладонью виски.

— Разбились. Пока ты на югах героизм среди японцев распространял, они от нас вылетели перегоном на Наньчанг — должны были работать совместно с той группой. Пётр потом рассказывал, что перешли на кислород где-то на четырёх километрах и полезли на шесть. И вдруг, говорит, всё поплыло перед глазами — приборная доска, стрелки — будто туманом залило. Очнулся он уже на трёх километрах, аж под Фучжоу, у побережья. Около часа летел без сознания.

— Представляешь? Час! И ведь как-то не сорвался в пике… — Хрюкин покачал головой. — Сели там на вынужденную. Стрелка через открытый люк выбросило — насмерть разбился. Штурман обе ноги сломал, да и сам Панченко весь в бинтах. Самолёт — в утиль.

Лёха нахмурился и присвистнул, но без всякой весёлости.

— Больше часа… да уж. В авиации, конечно, чего только не бывает, но может, ориентировку потеряли в облаках, солнце в глаза, приборы врали…

— Нет, не похоже, — отрезал Хрюкин. — И теперь думаем… диверсия была. Кислород был отравлен.

Лёха приподнял брови. Отравленный кислород? В Китае с местным сервисом он чего только не встречал — и бензин с примесями сахара, и масло, больше похожее на суп, и фильтры, забитые грязью, но чтобы с кислородом… Он задумался. Хотя если на шести километрах надышаться чёрти чем — тут просто мечта шпиона — можно всадить самолёт в землю, и никто толком не поймёт, отчего.

— Точно враги, — мрачно сказал Хрюкин. — Подмешали отраву, или что-то с заправкой намудрили. Надо проверить срочно, и это ведь не первый случай.

Он говорил ровно, но в голосе ощущалось напряжение — то особое, когда командир уже не сомневается, а просто решает, кого послать и куда:

— Попроси своего бывшего стрелка — помпотеха нашего, Валентина Андреевича, съездить с вами, — добавил он. — Я китайцам сказал, обещали найди кого-нибудь, кто толково в этой химии соображает. Проверьте всё: баллоны, шланги, клапаны, станцию заправки, чего там ещё есть⁈

Лёха молча кивнул. История с Панченко была неприятной.

— Понял. Разберёмся.

Хрюкин глянул на него, чуть смягчился и уже с едва заметной усмешкой добавил:

— Посмотри, какие там порядки с кислородом, только, Хренов, без твоих фокусов. А то я знаю тебя. Тут тебе не баб в посольском квартале кадрить — рванёт так, что пол-Китая будут нюхать твой кислород.

Кто бы ещё кого кадрил, усмехнулся про себя Лёха.

Май 1938 года. Дорога от аэродрома до кислородной станции на окраине Ханькоу.

Оказалось, баллоны валялись как попало — пустые вперемешку с заряженными, без надзора и учета. Когда Лёха потребовал показать зарядную станцию, начальник склада развёл руками: «мэйю» — нету станции. Потом выяснилось, что кислород заправляют вовсе не на аэродроме, а в частной мастерской какого-то предприимчивого дельца. Кто он такой и где его искать — никто толком не знал. Газ, который они закупали, к тому же казалось был сомнительного качества, с примесями, влагой и следами масла.

Теперь, как всегда, предстояло разобраться — кто виноват и что с этим делать.

Лёха с утра выцепил из казармы хмурого и невыспавшегося Бурова — тот еще даже не допил утренний чай — и уже через полчаса они тряслись в кузове аэродромной полуторки, подпрыгивая на колдобинах дороги, ведущей на окраину Ханькоу. В кузове вместе с ними устроился китайский инженер по имени Ван — где его разыскало китайское начальство осталось неизвестным и, как выяснилось, товарищ с весьма занятной биографией.

— Валентин Андреевич, — перекрикивая грохот мотора, повернулся Лёха, — а ты в кислороде хоть что-то понимаешь?

— Ну… знаю, что резьбу на баллонах маслом смазывать нельзя, — усмехнулся Буров. — А в остальном — я конечно не доктор, Лёша, но глянуть смогу. Если дырка не в небе — значит починим!

Китаец, сидевший напротив, слушал с непроницаемым лицом, потом вдруг широко улыбнулся, показав крепкие жёлтые зубы.

— Я понимать, — сказал он на довольно чистом русском. — Лэнь-инь-глад По-ли-тэ́х!! Нах***й-бл***ть! — и с гордостью ткнул себя в грудь.

— Серьёзно? — заржал Лёха. — Так ты наш человек!

— Моя — кими́ка! — торжественно объявил Ван, добавил с восторгом: — Нах***й-бл***ть!, ки-ми́-ка, да! — и довольно захохотал.

Буров прыснул, не удержал и выронил папиросу — прямиком куда-то Лёхе в галифе. Последующие полминуты представляли собой зрелище, достойное цирка: два советских авиатора, подпрыгивая на лавке, с судорожной сосредоточенностью шарили по штанам, выкрикивая вперемешку взаимные определения умственного развития, молитвы и пожелания благополучия собственным органам. Полуторка моталась, Ван смеялся в голос, хлопая себя по коленям.

Наконец, не обнаружив ни дыма, ни угрозы для репродуктивной функции, оба товарища героически осели обратно на лавку. Буров тяжело выдохнул, а Ван, всё ещё хихикая с непоколебимым спокойствием протянул ему окурок:

— Твои папилоса!

Лёха, глядя на эту идиллию интернационального братства, только покачал головой и процедил:

— Началось в колхозе утро!

Пара китайских солдат из аэродромной охраны — малорослых и нескладных парней в выгоревшей форме и с карамультуками, больше похожими на охотничьи мушкеты, — взятых Лёхой для усиления, ржали как ненормальные.

Полуторка подпрыгнула на ухабе и покатила дальше — к старой кислородной станции на окраине, где им предстояло разобраться, чем же дышали пилоты перед тем, как теряли сознание на шести километрах.

Май 1938 года. Кислородная станция на окраине Ханькоу.

Когда они добрались до станции, солнце уже било в крышу старого ангара, под которым всё грохотало и дрожало. Воздух стоял горячий, густой от масла и ржавчины. Показав свой верный Браунинг вместо пропуска вся делегация проникла на почти не охраняемый объект.

Поставленная французами в конце 1920-х станция Air Liquide выглядела как скопище железных бочек, труб и вентилей, собранных в огромном пыльном ангаре. В углу стоял компрессор — массивный, с открытыми шатунами и шкивами, гремящий, как артиллерийская батарея. Каждый ход поршня отзывался тяжёлым лязгом, и от вибрации дрожали стёкла в окнах.

Рядом торчали вертикальные цилиндры с витой медной обмоткой и капельниками, из которых по тонким трубкам стекала вода — охладитель и влагоотделитель. А сбоку возвышалась криогенная колонна — узкий серебристый «самовар» с охладительным кожухом, от которого тянулся лёгкий иней. Именно она отделяла кислород от воздуха, когда всё остальное железо уже ревело и скрипело от старости.

Чуть дальше шли накопительные стальные баллоны — огромные, потемневшие от времени, соединённые переплетением латунных труб. У стены стоял редуктор с манометрами и коллектор зарядки — целая гроздь вентилей, через которые заправляли переносные баллоны.

И всё это хозяйство ревело, грохотало, дрожало и поскрипывало от напряжения и возраста.

Половина китайцев, пять человек, занятых на станции, сидела прямо на бетонном полу, на корточках, ели из промасленных бумажек рис с какой-то непонятной серой фигнёй. Палочки блестели от жира.

— Нихрена себе! — только и смог вымолвить поражённый такой китайской машинерией в самое сердце Лёха.

Увидев Вана, мастер — сухой старик с лицом, сморщенным, как печёное яблоко, — выбежал, согнувшись в поклонах так низко, что казалось, сейчас врежется лбом в пол и залепетал быстро что-то.

Следующий час ушёл на то, чтобы понять, в каком состоянии вообще находится этот кислородный заводик, хотя в голове у Лёхи всё время крутилась одна и та же мысль — богадельня.

Ван, вооружённый блокнотом и карандашом, носился между трубами, цилиндрами и вентилями, как встревоженный муравей. Его широкие штаны цеплялись за ржавые выступы, а белая рубаха уже стала серой от пыли и копоти. Он влезал всюду — в компрессор, охладитель, поднимался по стремянке к верху колонны, откуда капала вода, и периодически в ужасе бормотал, хватаясь за голову.

— Ай-я! Какой ушас! Какой Нах***й-бл***ть! Какой кошмаль! Это преступленье против химия! — вопил Ван, вытаскивая пальцем из фильтра чёрную, блестящую, как деготь, жижу. — Это не кислолот! Нах***й-бл***ть! Это суп из масла! Ай-я, мы все взолвёмся, как Нах***й-бл***ть!

Буров тем временем осматривал механические части, крутил гайки, щёлкал клапанами и с мрачным интересом заглядывал внутрь.

— Да тут всё вперемешку, — пробормотал он. — Компрессор травит воздух, похоже, у них и обратный клапан дохлый, и масло в цилиндры не иначе как тянет.

Лёха стоял, прислонившись к стене, с незажённой папиросой в зубах и смотрел, как всё вокруг жужжит, дрожит и течёт. Из под клапана с шипением вырывался воздух, компрессор бил в такт, как подыхающий на ходу двигатель от трактора. Рабочие, видя, что начальство занято, снова сели на корточки у двери и продолжили невозмутимо есть свой рис, не обращая внимания на инженеров.

— Ну что, товарищи химики, как диагноз? — спросил Лёха, когда Ван в очередной раз вылез из-под агрегата, облепленный грязью и пылью.

— Диагнолс — всё плёхо! Нах***й-бл***ть! — простонал Ван, плюхаясь на бочку и вытирая пот. — Фильтлы забиты, масло не меняли! Нах***й-бл***ть! Клапаны все текут, колонна охладяться плёхо, давлений плясать! Это не завот, это плосто полный Нах***й-бл***ть!

— А кислород? — спросил Буров.

— Есть, — ответил Ван, тяжело вздохнув. — Плосто Нах***й-бл***ть, а не кислолот!.

Лёха выкинул незажжённую сигарету, глянул на грязную колонну и усмехнулся:

— Ну хоть не зря приехали. Теперь хоть знаем, чем нас травили.

Пообщавшись с мастером и рабочими, выяснили быстро, что платят им сущие гроши. Масло в компрессоре не меняли уже, по словам мастера, «со времён Сунь Ятсена», фильтры чистили давно, а жидкий аммиак для охлаждения колонны привозят как придётся, лишь бы она дышала. На вопрос, почему так плохо обслуживают, старший рабочий только развёл руками.

Ван перевёл, хмурясь:

— Большой начальник говолит — не тлогай, пока клутится. Главное, больше плодукция давать, больше!

Тут Лёха почувствовал, что самое время посетить место уединения — организм, как всегда, выбирал момент без дипломатии. Он вежливо кашлянул, извинился перед Ваном и был с готовностью препровождён на задний двор, где за ржавой жестяной оградкой стояла дощатая будочка с характерным наклоном и дверцей, болтавшейся на одном гвозде. Вокруг витал аромат, достойный отдельного упоминания в отчётах санитарной комиссии, а над крышей лениво кружили две жирные мухи, видимо, дежурная пара ПВО.

Май 1938 года. Кислородная станция на окраине Ханькоу.

Пока Лёха уединялся за дощатой перегородкой на заднем дворе, во двор завода, хрустя колёсами по гравию, вкатился чёрный «Форд», сверкая лакированными крыльями и блестящими ступицами. Машина остановилась с важным фырканьем, и из неё выбрался плотный мужчина в светлом костюме, с жёлтой тростью в руке и манерами человека, привыкшего, что все вокруг должны стоять по стойке «смирно». Белый. По виду — то ли француз, то ли американец. А может, из тех шанхайских коммивояжёров, кто называет себя «предпринимателем» и считает весь Китай своей личной вотчиной.

За ним почти одновременно высыпала охрана — трое китайцев с одинаковыми лицами, в шёлковых куртках и с короткими револьверами. Они двигались молча, с тем безучастным выражением, с каким обычно смотрят на мясо на рынке.

— Что тут творится? — лениво, на «пиджин-китайском» — смеси английских слов и китайских выражений, но с металлом в голосе произнёс белый, оглядывая Вана и Бурова, словно выбирал, кто из них первый ответит.

Рабочие исчезли мгновенно — растворились в тени колонн и компрессора. Только мастер не успел спрятаться и остался стоять посреди цеха, замерший в растерянности, как пойманный с поличным школьник.

Ван сделал шаг вперёд и запинаясь попытался объяснить, что они с аэродрома и качество кислорода вызывает серьёзные сомнения, и необходимо проверить установку. Белый хер выслушал его с вежливой скукой:

— С советской базы, да? Тогда вот что… идите вон отсюда. Езжайте обратно. Завод частный, я сейчас вызову полицию и вы ответите за вторжение. Все отгрузки на аэродром приняты.

— Ван! Переведи ему, — влез Буров, — что из-за его говёного кислорода ребята разбились, и если он снова попытается…

Трость со свистом опустилась на плечо Бурову, заставив того вскрикнуть и присесть. Пара охранников белого рванули вперед и схватили Бурова за руки. Третий наставил на солдат револьвер, проорав что-то и солдаты заторможенно сбросили винтовки в пыль.

После чего Белый неторопливо расстегнул портфель и вынул несколько длинных банкнот — свежие, хрустящие, с надписью «Цзиньлин банк» и портретом Сунь Ятсена. Бумага плотная, краска свежая, пахло властью и привычкой покупать совесть оптом.

— Вот это, мистер Ван, гораздо чище вашего кислорода, — сказал хозяин, чуть прищурившись. — Возьмите, отдохните. Много работать вредно для здоровья.

Ван замялся — лицо побелело и вспотело. Пальцы даже дёрнулись, будто сами хотели потянуться к купюрам, но он поднял глаза на появившегося из-за угла Лёху, застёгивающего ремень на галифе.

— А это что за придурок? — белый фыркнул и шагнул в Лёхе, замахнувшись для удара тростью.

Глава 14 Чистый воздух грязной войны

Май 1938 года. Кислородная станция на окраине Ханькоу.

— О, братва понаехала, бабла привезла, — проскользнуло в голове у Лёхи, из его прошлого начала девяностых. Прежде чем белый хмырь успел понять, что к чему, наш герой ловко поднырнул под трость, подшагнул вперёд и врезал с хода ему правой по печени. Удар пришёлся точно и без церемоний. Хмырюга открыл рот, пытаясь вдохнуть. Одним движением Лёха вывернул трость и, крутанув её, приложил белого в промежность. Белый торговец кислородной смертью скрючился и упал в пыль.

— Уроды не должны размножаться, — автоматически произнёс Лёха. Ещё одно слитное движение — и Браунинг лёг в ладонь Лёхи так естественно, как кружка пива запрыгивает в руку на барной стойке.

Тут грохнул первый выстрел развернувшегося охранника с револьвером. Пуля свистнула у Лёхиного уха — в стену, подняв фонтан штукатурки.

— Только не в колонну! — заорал Ван, белея. — Там давление!

Браунинг кашлянул раз, другой — и стрелявший охранник с револьвером пораскинул мозгами. В стороны, заляпав обоих китайских солдат, стоявших с открытыми ртами, как каменные истуканы.

Безголовое тело замерло на секунду, а потом завалилось кулем на скулящего в пыли хозяина.

Оба оставшихся охранника бросили Бурова и стали судорожно вытаскивать револьверы.

Буров среагировал быстро — схватил со стойки рядом здоровенный гаечный ключ и вмазал ближайшему охраннику по руке. Раздался хруст, совмещённый с воем ужасающей тональности, и револьвер, описав красивую дугу, улетел куда-то за компрессор.

Браунинг снова выстрелил пару раз, и оставшийся охранник схватился за грудь, инстинктивно нажав почти вытащенный револьвер.

Пуля чиркнула по металлическому баку и ушла в далёкий рикошет.

— А почти не считается, — нервно произнёс наш герой.

Старый французский бак вышел победителем в состязании с китайской пулей.

— Не бегай от снайпера — умрёшь уставшим, — сказал Лёха и, не давая белому хмырю опомниться, со всей дури пнул его ногой в промежность. Тот снова свернулся в подобие креветки на полу и заскулил. Боль в каждом вздохе — всё ясно без слов. Представление закончилось.

Буров сидел, держась за плечо — видимо приложили ему прилично, но не смертельно.

На полу валялись два дохлых охранника, которым уже было всё равно, один китайский солдат из прикрытия, извергающий из организма завтрак, и скрюченный хозяин заведения.

— Вы не понимаете, на кого я работаю, — просипел он по-французски. — Вы за всё ответите. Тем, кто вам платит зарплату.

Лёха подтянул штаны, наконец застегнув ремень, убрал пистолет и зло протянул, перейдя на французский:

— Ты мне ещё за пацанов ответишь, Бамбарбье! Киргуду! — незнакомые слова прозвучали в этом времени, как приговор.

За кучей тел, метрах в пяти, стояли кислородные баки — огромные, тусклые, грязные, с отпечатками ладоней. Один промах — и всё. Не было бы ни правых, ни виноватых.

Конец мая 1938 года. Штаб советских добровольцев на аэродроме около Ханькоу.

— Привет, гроза иноземных буржуев! — голос Жигарева сочился ядом, как кислота из трещины трубы. — Вот о чём, интересно, Тимофей Тимофеевич думал, когда Хренова про кислород разбираться отправил!

— А кого мне надо было отправить? Особый отдел? Так он мне не подчиняется! — несколько взвинчённо влез в разговор Хрюкин.

— Алексей! Тебя, между прочим, туда отправили разобраться, а не устраивать революцию на отдельно взятом заводе, — Жигарев прошёлся по небольшому помещению штаба советских добровольцев.

— Ну так я и разобрался, — совершенно спокойно ответил Лёха. — Кислород нормальный пошёл, даже лучше, чем ожидалось. И медики, вон, прибегали — благодарили.

Он стоял прямо, как перед таможенным досмотром багажа, и совершенно не чувствовал за собой вины. Напротив — изрядно гордился проделанной работой. Виновные пойманы и даже примерно наказаны, установка налажена, люди живы, баллоны расставлены на складе в образцовом порядке… Что ещё нужно начальству?

— Разобрался, говоришь… — протянул Жигарев. — Ну ладно, кладовщика поменять пришлось — у прошлого случился нервический приступ, — сухо сообщил он и внимательно посмотрел на Лёху.

— Хе! Как ему не схватить Кондратия! — подумал Лёха, стоя с наивно-невозмутимым лицом. Покер-фейс жизнь его научила держать. Он изобразил максимально удивлённое выражение, будто ничего не знал о перестановках и просто случайно оказался в нужном месте.

— А что со старым? Может, съел что-то лишнее? — поинтересовался он непринуждённо.

Приехав с завода, Лёха вернулся на склад с кислородными баллонами, но на этот раз — в одиночку. В тёмном углу он тихо достал Браунинг и здоровенный тесак, одолженный у знакомого китайского мясника на рынке — длинный, с чуть изогнутым обухом, по форме больше похожий на саблю. Оружие лежало в его руках так же естественно, как будто было продолжением руки.

Наш товарищ не стал устраивать долгие речи. Дождавшись, когда на аэродроме очередной истребитель пойдёт на взлёт, Лёха достал Браунинг, наклонился к уху наглого кладовщика и бабахнул холостым. Выстрел рванул в кромешной близости от головы так, что даже Лёхе прилично дало по ушах. Пули, конечно, не было, и Лёха ловко поймал вылетевшую гильзу — как нечаянный подарок судьбы. Кладовщик рухнул на колени, лицо перекосилось, глаза выкатились, и он на несколько минут потерял дар речи, слегка испортив воздух.

Лёха тихо засмеялся, потом, как учитель, показавший хулиганам ремень на уроке, ткнул остриём своего тесака в задницу бедолаги и начал выдавать приказы на том китайском, который знал по-своему: коротко, резко, с теми словами, которые проще всего было понять.

Лечь! Встать! Бегом! Влево, вправо, поднять, тащить! Лечь! Встать! — набор команд, понятных любому проворовавшемуся кладовщику.

Кладовщик, дрожа, но с редкостным рвением, принялся за работу. Сначала руки у него тряслись, он шарил по полкам, как человек в темноте, но новоявленный Макаренко не отступал от программы дрессировки — стоял над ним, во время тыкал саблей тыловой зад, поправлял, подсказывал пару слов и снова руководил процессом. Полчаса — и склад начал превращаться в витрину предприятия образцового порядка: баллоны стояли ровно в ряд, клапаны промыты, этикетки на месте, трубки подвязаны.

— Вот, молодец, — улыбаясь, Лёха похлопал кладовщика по плечу. — Работа даже абизьяна делает человеком.

Услышав рев мотора очередного истребителя, он снова наклонился и бабахнул холостым прямо над складским ухом — для закрепления материала и поддержания дисциплины. Человек вздрогнул так, что все кости в нём словно перегруппировались. Лёха по доброму улыбнулся, убрал оружие в кобуру и вкрадчиво добавил:

— Ты не вздумай лениться, а то придётся с тобой ещё и строевой подготовкой позаниматься!

Прекрасные воспоминания промчались в Лёхином сознании одним мгновением.

Жигарев взял газету и листочек к какими-то каракулями со стола:

— Буров, между прочим, уже вторую неделю с этим Ваном ночует на этом сраном кислородном заводе! Прежние китайцы разбежались кто куда, половину новых только набрали, остальные — боятся туда идти!

— А чего бояться-то? — искренне удивился Лёха. — Всё ведь работает, фильтры прочистили, колонну залатали, аммиак залили, даже мыши там теперь дышат чистейшим кислородом.

— Вот именно, — усмехнулся буркнув Жигарев. — Скандал изрядный вышел. Ты газеты-то читал? — он поднял перед ним свежий номер местной «Ханькоу Дэйли» с пёстрящую иероглифами и заголовком, что кричал на всю первую полосу. — Вот, смотри, меня переводчицы сегодня осчастливили!

— О! Можно поздравить⁈ Кого ждёте, мальчика или девочку? — мелькнуло у Лёхи, но он благоразумно промолчал, только уголок рта дёрнулся.

Жигарев, не замечая, уже зачитывал с поддельным пафосом:

— «Вчера китайская полиция предотвратила крупный акт саботажа на кислородной станции, принадлежащей бельгийскому промышленнику. Неопознанные японские агенты напали на частную собственность иностранного предпринимателя, причинив огромный ущерб оборудованию. Лишь благодаря самоотверженным действиям полиции удалось обезвредить банду японских наймитов, пытавшихся отравить население Китая. Поставка вредного кислорода ликвидирована. Вся банда задержана и предстала перед судом. Три человека приведёны в исполнение».

— Знаешь, чего мне стоило, что бы этих агентов не опознали⁈ — Павел Фёдорович булькал, как самовар под парами.

Лёха моргнул, переваривая.

— Они что, бельгийцу голову отрубили⁈ — ошарашенно спросил он.

— Да если бы! Хотя может и порядка побольше бы стало. — фыркнул Жигарев. — Бельгийца отпустили, и он уже, плюясь и матерясь, укатил в Гонконг. А вот трём его охранникам, похоже, сделали харакири без их участия.

— А я говорил, диверсия была. Кислород отравленный, враги специально поставляли! — Тимофей поучаствовал в разговоре.

— Так двоих ещё на складе пристрелили…

— Да, и третьего тоже моментом отправили следом. Видимо, что бы не разговаривал.

Лёха тихо выдохнул.

Все как всегда. Стрелочников нашли, виновных назначили, непричастных наказали, виноватых — наградили.

— Зато теперь кислородом можно дышать! — произнес он после паузы.

— Вот ты и проверишь, — отрезал Жигарев. — Смотри, есть вот какое задание…

Конец мая 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

Валентин Андреевич, помпотех аэродрома в Ханькоу, медленно обходил самолет Хренова, щурясь от солнечных бликов на искореженном металле, и считал вслух:

— Сто семьдесят… сто восемьдесят три… Да Хренов, я даже не знаю, что тебе сказать! Как это дуршлаг вообще долетел?

Он остановился у корня крыла и тронул пальцем вздутый участок обшивки — металл шел пузырями, будто от ожога.

— Это вот что за цирк? — обратился он к собравшимся вокруг.

Лёха пожал плечами:

— Стрелок — сказал на левом борту хлопнуло, огонь был — но, видимо, не успел разгореться.

Осмотр показал, что пуля угодила прямо в заливную горловину. Крышка держалась на одной петле, перекошенная и оплавленная, пружинную защёлку сорвало напрочь — старая, видно, давно просилась на замену. Вокруг — копоть и след от короткой вспышки, будто кто-то чиркнул спичкой над бензином. Пары вспыхнули, но не успели разгореться: давление рвануло вверх, крышку вывернуло, и всё выдуло наружу, прежде чем пламя добралось до топлива. Бак остался цел, только алюминий вспучился и потемнел, а рядом на обшивке проступила тёплая радуга металла, пережившего секунду ада.

— Повезло, — хмуро констатировал Буров. — Если бы не сорвало крышку, рванул бы ты, как консервная банка.

Он постучал по вмятине и покачал головой:

— Да, Лёша! Тебе даже дохлая крышка помогает! У меня всё руки не доходили поменять пружинные стопоры — даже со склада выписали! А новая бы выдержала — и рвануло бы всё к чёртовой матери! Баки тут же без защиты: ни протектора, как вон у американцев, — он махнул в сторону стоящих в отдалении «Боингов», — ни углекислоты, даже теплоизоляции толком нет. Один шанс на сто, что не вспыхнет — вот тебе этот один шанс и попался.

Лёха усмехнулся:

— Значит, у меня умный бак. Сам понял, что рано гореть.

А всего-то — Лёха слетал на разведку вдоль долины Янцзы, в поисках переправы японцев ниже по течению, в районе Аньцина.

Японцы перли, как наскипидаренные, от Уху к Аньцину, прокладывая дорогу по разбитым колеям и разграбленным деревням. С воздуха их движение выглядело как черная змея, извивающаяся вдоль реки: грузовики, повозки, люди, броневики, обозы — всё вперемешку.

В последнее время японцы летали мало, будто экономили бензин или собирали силы перед чем-то крупным. Воздух был тихим и непривычно мирным.

И надо же было такому случиться — именно в тот день, когда тишь казалась подозрительно сладкой, развернувшись над рекой и уже на обратном пути Лёха заметил блеск на солнце — не один, не два, а целую стайку.

Лёха привычно опустил нос и плавно добавил газ двигателям, чувствуя, как тяжёлый самолёт, словно морской зверь, оживает под ним и послушно идёт на разгон. Воздух за кабиной начал дрожать, крылья чуть вибрировали, и он мягко дал штурвал влево, пытаясь обойти группу быстро приближающихся точек на встречном курсе.

Однако те уже заметили его. Стая японских истребителей разом рванула вперёд, расплескавшись по небу, словно пираньи при запахе свежего мяса. Через несколько десятков секунд они зашли справа сверху.

— Командир, какие-то новые, шустрые больно! — прорезался в шлемофоне стрелок.

Первые трассеры мелькнули сбоку, потом сверху, и началось то, что потом Лёха вспоминал обрывками — как в дурном сне. Самолёт мотало, моторы визжали на высоких нотах, стрелок за спиной и штурман впереди палили без остановки. Он крутился, выписывал совершенно немыслимые фигуры, виражил, сваливался, выравнивался, снова падал, поднимая самолёт рывком. И под конец даже крутанулся через крыло, совсем как истребитель, войдя в пикирование и уходя от назойливого преследователя.

Пулемёт стрелка долбил почти без передышки, короткими и злыми очередями, будто лаял. Из передней кабины Хватов тоже периодически добавлял свою лепту в эту какафонию, стараясь отбить заходы японцев, — воздух перед машиной мигал огненными нитями.

Наконец, где-то сбоку очереди стрелка соединились с японским истребителем, и один из японцев, потянул за собой длинный чёрный хвост, снижаясь к земле. Остальные, сделав ещё пару безрезультатных атак, в конце концов отвалили, как голодные осы, потерявшие запах добычи.

Лёха выровнял машину, проверил обороты и впервые за эти минуты выдохнул. Самолёт, избитый, прожжённый, но живой, шёл ровно. В кабине пахло гарью и порохом.

Во время посадки самолёт неожиданно потянуло вправо. Хренов дожал педаль, пытался выровнять, но машину закрутило — тяжело, со скрипом шасси и запахом жжёной резины. СБ развернулся почти кругом, зацепив крылом пыль и остановился боком к полосе. Покрышка правого колеса разошлась клочьями, дымок тянулся от перегретых тормозов.

— Ну, командир! Я даже в парке Горького в Москве так на аттракционах не катался! — проявился прерывающийся голос Хватова.

К самолёту уже бежали техники.

— Цел? — первым делом спросили они Хватова, высунувшегося из верхнего люка.

— Как видите! — ответил тот, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла натянутой — видно было, что внутренние органы у него всё ещё не успели вернуться из-под сиденья.

— Глядите! Прямо по кабине стрелка! — крикнул кто-то. В этом вылете у Хренова стрелком-радистом был техник Сергей Марченков, сунутый в экипаж в последний момент перед вылетом.

Буров дернул ближайшего китайца за рукав и, ткнув пальцем в пробоину, сказал:

— Тьесы! Куай-куай! — (Проволоку! Быстро-быстро!)

Китаец метнулся к ящикам и притащил бухту. Проволоку осторожно просунули внутрь — она прошла ровно там, где во время боя стояли ноги стрелка за турелью. Точнее где они соединялись и… и принимали гордое название тыла. Выходило, что пуля прошла через фюзеляж, не зацепив человека буквально на сантиметр.

— Живой? — спросили стрелка сзади.

— Похоже, да… — ответил тот, оглядывая дыру в борту и пробуя улыбнуться. Улыбка вышла изрядно кривоватой.

Всё выяснилось уже вечером, когда в казарме они снимали сапоги и чистили обмундирование. На внутренней стороне меховых штанишек темнело пятно. Стрелок покрутил их в руках, потряс унты — и на пол со звоном выкатилась сплющенная пуля.

— Парни! Меня всё-таки задело! Щас буду падать в обморок! — театрально возопил он, изображая страдальца.

— Повезло тебе, Серёжа, иметь стальные яйца! — расхохотался Хватов. — Японский гад целился прямо в твоё достоинство!

Пуля, видно, была уже на излёте и пробив фюзеляж, угодила в мех, прошила его и просто царапнула кожу.

Конец мая 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

На утро, сияющий во все тридцать два зуба, Хренов нарисовался у ангара технической части и направился прямиком к Бурову.

— Привет от скромных покорителей воздушного океана героическим труженикам молотка и отвёртки! — весело объявил он, щурясь от солнца.

— И я тебя не очень рад видеть, Лёша, — мрачно отозвался Буров, не поднимая головы от какого-то хитрого механизма. — Вообще не уверен, что твой самолёт полетит, может на запчасти придется пустить.

— Валентин Андреевич, а вы как к воскресным пикникам относитесь? — невинно поинтересовался Лёха.

— Ну… — осторожно протянул царь и бог технической службы, насторожившись. Опыт подсказывал ему, что «воскресный пикник» в устах Хренова обычно заканчивался стрельбой, погонями, взрывами или хотя бы попаданием под дождь из аммиака.

— Прогулка вдоль реки, лёгкий осмотр достопримечательностей, — продолжал Лёха, — затем пикник с культурным поглощением канцерогенов, известных в народе как шашлык… и парой десятков граммов антифриза внутреннего применения.

— Спирта не дам! — сразу озвучил свою позицию Буров. — Хренов! Колись сразу — что тебе надо!

— Вот какие приземлённые, отсталые и меркантильные люди живут в этом ангаре, да ещё и страдающие от предрассудков! — театрально произнес Лёха. — Спирт не нужен. Точнее конечно нужен, но не прямо сейчас. У меня на вечер приглашение имеется в один прекрасный местный ресторанчик, Хватов уже записался в первый ряд, я и хотел вам предложить…

Буров прыснул.

— Что, очередная королевишна дала тебе отставку? — развеселился помпотех.

— Да я о вас забочусь! — невинно развёл руками Лёха. — Вон, видите, и наша полуторка уже едет уже в эту сторону! Жигарев приказал — в воскресенье, то есть сегодня, — проехаться с вами по китайским складам и арсеналам. Проверить, что у них с бомбами. Говорит, наших осталось на два вылета, а китайская доставка может застрять где-нибудь между Ланьчжоу и местным Буддой. Надо осмотреть, что у них на складах есть и можно ли к нам подвесить.

Буров вздохнул, перекрестился на всякий случай гаечным ключом и покачал головой:

— Вот умеешь ты настроение поднять… Я от твоего кислородного завода только пришёл в себя!

— Так тем более, — оживился Лёха. — Организм должен закрепить успех!

Глава 15 Натюрлих! Маргарита Пал-лна!

Конец мая 1938 года. Командование Воздушных сил Китайской Республики, набережная Ханькоу.

На рассвете они втроём — Лёха, Буров и приданный шофёр по имени Иван, в народе прозванный «Фыр-дыр» — выкатили с аэродрома на изрядно потрёпанной полуторке. Машина фыркала, как кипящий самовар, и жалобно трещала всеми сочленениями на каждой кочке. Дорога к Ханькоу шла вдоль реки, утопая в тумане, а навстречу попадались китайцы с вёдрами, козами и философским выражением лица, будто они давно знали, чем всё закончится.

Первым делом товарищи советские воины заехали в штаб авиации — здание на набережной, бывшую таможню, украшенную облезлыми драконами и огромной вывеской: «Командование Воздушных сил Китайской Республики».

Потыркавшись из кабинета в кабинет и, получив миллион китайских заверений, что всё будет прямо вот сейчас и немедленно, Лёха начал подумывать — а не найти ли ему курилку. Он в очередной раз бросил курить, но китайская бюрократия заставила усомниться в прочности своей воли и в сущности происходящего. Он ещё не успел выяснить дорогу к любителям вонючих палочек, как прибежал ординарец и, низко кланяясь, сообщил, что «великая госпожа» лично требует его явиться пред её «великие очи».

— Какая ещё госпожа? — удивился Лёха. — У нас тут одна госпожа — погода, и что-то я не припомню, чтобы работал начальником Гидрометеоцентра.

— Госпожа Сун Мэйлин! — восторженно произнёс ординарец, чуть не подпрыгивая от благоговения.

Лёха покосился на Бурова, тот пожал плечами.

— Ну, если вызывает… может, и наградят чем, — неуверенно сказал тот. — Только смотри, Хренов, ты у нас человек известный в определённых наклонностях — не спали китайско-советские отношения.

Когда Лёха вошёл, госпожа Сун Мэйлин сидела за широким столом, заваленным папками. На ней было тёмное шёлковое платье с высоким воротником, а волосы были убраны в идеальную волну под сеточкой. Она подняла глаза — спокойные, внимательные, без намёка на улыбку — и произнесла по-английски, без акцента:

— So, you are one of the Soviet pilots, Mr… Khrenov?

Лёха напряг извилины на предмет английского языка и почему-то выдал:

— Натюрлих! — и даже с трудом не сумел задавить внутри рвущееся наружу продолжение: — Маргарита Пал-лна.

Чем заставил глаза госпожи начальницы заметно увеличиться в размере.

В итоге они перешли на английский. Она говорила мягко, с лёгким придыханием, но так, что каждое слово ложилось на кожу, как горячее масло. Минуту-другую расспрашивала про героизм советских авиаторов, про дух дружбы и борьбу с фашизмом, потом — встала и подошла ближе.

Ну… наверное, ещё прилично ближе, но до неприлично ближе оставались уже совсем какие-то сантиметры.

Госпожа Сун наклонилась, её шёлк прошуршал, будто выстрел, а дыхание коснулось щеки.

Лёха, привыкший к виражам и перегрузкам, а не к таким дипломатическим атакам, понял — ему улыбается своим цветным глазом самая настоящая за… что ситуация выходит из-под контроля.

И тут Лёху передёрнуло от одного воспоминания.

Конец мая 1938 года. Центр Ханькоу.

Однажды, проезжая мимо городского центра, он заметил странный монумент — каменный постамент с двумя плоскими плитами сверху, каждая сантиметров по пять толщиной и сантиметров тридцать — сорок в диаметре.

— Что за фигня? — спросил он у Чжана, сидевшего рядом. — Похоже на напольные весы эпохи неолита.

— Это памьтник сямейный ценность. — уклончиво ответил Чжан.

— Странные у вас ценности, — пробормотал Лёха, перепрыгивая через борт машины.

Чжан вздохнул и, как это у него бывало, расплылся в рассуждения о древних традициях, когда закон и мораль были едины, а честь семьи весила дороже головы.

— Это, — пояснил он наконец, — остался со сталых влемён, ешчо до Леспублика. Когда ловили муш с не его жена…

— Ну и что, на кол его сажали? — хмыкнул Лёха, скосив глаза на мрачный постамент.

— Зачем на кол? — искренне удивился Чжан. — Он же тогда… ну… не смочь жить уже.

Он осёкся, покачал головой и задумался, глядя куда-то поверх своих ботинок.

— Нет, даже если ловили муш с не его муш… то есть, если и наоболот… — Чжан начал путаться в логике последовательностей развратов, — нет. Плости Лё-ха, я не знаю точно… но, навеьно, тоже не на кол.

Чжан ещё секунду пытался сообразить, потом медленно кивнул, как человек, постигший высшую китайскую мудрость.

— Нет, навеьно, тоже тут на камни такой безоблазий делать, — наконец пришёл он к выводу. — Нишний камень клали под, а велхний — над… э-э… яйцо… яйцы плеступник. Потом специально обученный человек, синьшу, — это вроде палача, — со всей сила била по велхнему камню такой большой делевянный молоток.

Он сказал это совершенно спокойно, будто рассказывал о какой-то сельской ярмарке.

— … и вот так, — закончил Чжан, и тут его мысль мигрировала в направлении, почему в Китае такие крепкие семьи и откуда у китайцев столько любви к детям.

Лёха медленно повернулся к нему, сглотнул и сказал:

— Да уж… после такого шоу действительно начнешь ценить семейные ценности. Проще сразу на узел завязать, чем жениться.

Конец мая 1938 года. Командование Воздушных сил Китайской Республики, набережная Ханькоу.

И тут наш герой чихнул. Громко, от души, на всю комнату. То ли аллергия на всяческие благовония и притирания, то ли высшие силы вовремя вмешались.

Она вздрогнула, отпрянула и расхохоталась, произнеся по-китайски что-то про «русские микробы», а затем велела подать пропуск — свёрток из тончайшего шёлка.

— Символ чистого неба над Ханькоу, — перевёл ординарец с придыханием.

На простыне был вышит крупный иероглиф, а под ним — строчка мелких.

Лёха прищурился, всмотрелся, перевёл как сумел — и вдруг понял:

— Пис***ееец… — сказал он тихо и с чувством.

Потом, чуть громче, для протокола добавил:

— Огромное вам спасибо, я тронут такой исключительной заботой.

И вежливо отдал честь. Ну, как сумел. С непокрытой-то головой.

Конец мая 1938 года. Арсенал в горном массиве Дабашань.

Через пару часов полуторка уже тряслась по направлению к Дабашаню — скалистым холмам или даже скорее невысоким горам, где когда-то скрывались пещеры династии Мин, а сейчас свезли всё, что успели забрать и вывезти из арсеналов и складов Шанхая, Нанкина и еще десятков более мелких городов.

Дорога петляла между рисовыми террасами и каменными стенами, на которых лениво грелись ящерицы.

В склонах столетия назад были вырублены штольни, сейчас приспособленные под склады, кое-где забитые досками, а кое-где и обвалившиеся.

Показав шёлковый пропуск, Лёха сначала вверг в полный шок начальника складов. Наверное, явление Христа народу вызвало бы меньший ажиотаж, чем простая шёлковая тряпочка. Начальник рассыпался в поклонах и сюсюканьях и был готов самостоятельно лезть куда угодно. С трудом уговорив его и дальше бдительно спать на службе и получив щуплого китайца в сопровождающие, Лёха с Буровым полезли смотреть, что здесь можно, как выразился Лёха, «поживиться или спереть».

— Приспособить для нужд авиации, — поправил его Буров.

— Ну и катакомбы… — буркнул Буров, зажигая фонарь. — Если бы я тут потерялся, меня бы нашли только японцы через полгода.

Пролазив пару часов и прилично устав, героически осмотрев изрядное количество по выражению Бурова разного вида «говён» — от ржавых ящиков с карамультуками прошлого века и бочонков с дымным порохом до артиллерийских снарядов из всего западного мира, — товарищи наконец наткнулись на галерею с отсеками, где воздух стал как будто плотнее от старой смазки и керосина.

Лёхин фонарь осветил тесный проём — почти щелочку между ящиками и стеной штольни, — когда вдруг в свете показался тупо блестящий маленький цилиндрик. Он замер, затем протиснулся в щель между ящиками и, присев на корточки, осторожно заглянул в ближайший ящик: там лежали короткие авиационные бомбы с хвостовыми стабилизаторами в сложенном состоянии, аккуратно уложенные в прорезях деревянной кассеты.

Стальная оболочка казалась толстой, сварные швы местами покрылись тонким налётом ржавчины, но оставались целыми. Рядом лежали небольшие цилиндрические контейнеры с предохранителями и набором взрывателей, аккуратно промаркированные мелким почерком на английском.

Лёха провёл пальцем по бирке — шрифт выцвел, но цифры виднелись: 20 lb, 50 lb, 100 lb. Эти бомбы прекрасно подходили для междусобойчиков: лёгкие, удобные для подвески под легкие бомбардировщики или даже примитивные бомбосбрасыватели на гидросамолётах. В голове тут же всплыло практическое: с такими коробками можно было легко укомплектовать пару вылетов и сделать немало приятственной гадости в тылу противника.

Свет фонарей ложился на стройный ряд ящиков, и оттуда глядели целые ряды мелких бомб, аккуратно уложенных друг к другу, как сардины в консервной банке.

— Вот оно, малые авиационные. — проворчал Буров, с трудом протиснувшись и почесав репку. — Двадцать, пятьдесят, сто фунтов — британская мелочь двадцатыхтых годов. Тушка короткая, хвостик маленький, а смысл большой. Можно ящики сварганить и японцев как тараканов травить, — и усмехнулся, представляя себе, как деловая хитрость превращается в тактический план.

Освещённые туннели остались уже давно позади. По полу местами тянулись чёрные подтёки от масел, где-то виднелись старые бирки с англоязычными надписями, где-то — следы от канатов и крановых ушек.

Буров вытащил свою гордость — чёрный фонарь «Охотник» — с никелированной ручкой и стеклянным глазом спереди. Корпус был потёртый, с вмятиной сбоку и запахом кислоты. Он щёлкнул тумблером — фонарь ожил, выдав тусклый, но упрямый жёлтоватый свет, как будто внутри него проснулась душа советского электрика.

— Всё-таки надёжная штука, — пробормотал Буров. — С тридцать шестого года работает, и до сих пор не взорвался!

Запах металла, плесени и старой древесины плотно лез в нос и не давал легко дышать. Под конец второго часа путешествия по этой преисподней, советский фонарь Бурова сел совсем — лампа просто потухла. Лёха помахал рукой щуплому проводнику и извергнув простую конструкцию на китайском, отправил воина за карбидной лампой. Буров прижался спиной к удобному уступу, строго наказал разбудить его при появлении китайца и через минуту захрапел, то ли от усталости, то ли от привычки техников к короткому дневному сну в любом положении.

Лёхин фонарь — американский Eveready Big Jim, купленный на рынке у ушлого торговца, выглядел как небольшая жестяная коробка с хромированным отражателем и толстой ручкой сверху — тоже уже давал тусклый луч.

На боку красовалась надпись Lantern Battery, а сверху торчали две латунные клеммы, к которым можно было бы прикурить даже грузовик. Фонарь был тяжёлый, надёжный и светил добросовестно, пока батарея не начала уставать.

Теперь луч стал дрожать и тускнеть, белый свет превратился в мутно-жёлтый, и тьма вокруг постепенно брала своё. Запасная батарея лежала в рюкзаке, но Лёху мучила встроенная в мозг жадность. Новая, свежая, купленная за спиз…некоторые лишние детали военной амуниции — тратить её раньше времени рука не поднималась. Он покосился на слабый луч и буркнул вполголоса:

— Потерпи, старина. Подождём китайца с лампой — может, обойдёмся без излишних жертв, когда ещё вас зарядить получится!

Посмотрев на храпящего Бурова, Лёха, движимый любопытством, тем самым особенным любопытством, что появляется, когда есть вариант полазить по чужому барахлу, решил осмотреть соседние галереи.

Лёха пошёл вперёд по коридору, освещая стену тусклым лучом. Камень был в копоти, а под ногами — глина, густая, как совесть начальства.

В последнем, самом дальнем отнорке, он и нашёл их — шесть длинных ящиков, выкрашенных в серо-зелёный цвет, с латунными скобами и выжженным клеймом ADMIRALTY — TORPEDO MkVIII — 18-inch.

Сердце у Лёхи дрогнуло, вспомнив эпопею с подвешиванием торпед под его СБ в Испании.

— Маленькие какие-то, — заметил Лёха, присев и постучав костяшками по верхней крышке ящика.

Он подцепил проржавевшую защелку, та нехотя скрипнула, и крышка ящика с шорохом поднялась, выпуская наружу запах старого машинного масла, бумаги и чего-то ещё.

Внутри, в деревянных ложементах, находилась торпеда — пузатенькая, чуть больше четырех метров длиной, с гладким телом цвета тусклого метала. На боку — английские надписи, местами потемневшие от коррозии: «Mk. VIII — Air-Launched». Нос был обтянут алюминиевым колпаком, хвост — с четырьмя маленькими рулями и аккуратными винтами.

Лёха присвистнул.

— Малышки… зато зубастые, — пробормотал он, проводя ладонью по холодному металлу.

Он приподнял крышку соседнего ящика — там лежала такая же. Проверив пару верхних ящиков он решил — все шесть одинаковые, как солдаты на параде. В седьмом, более крупном ящике аккуратно были разложены куча железяк с крепёжными кронштейнами и примитивными устройствами — металлические обручи с замками, по форме подозрительно напоминавшие авиационные подвесы.

На крышке одного из ящиков он заметил подтеки старого густого масла и обрывок бумаги с английской надписью: 'Royal Navy Air Arm, 192…

Он осторожно покачал одну из торпед — та глухо стукнулась о деревянные подпорки.

— Если там ещё и взрыватель живой… — пробормотал он, — вот уж подарок, от которого ни один инженер не обрадуется.

Лёха усмехнулся, вытер ладонь о штаны и мысленно отметил: вещь стоящая.

Пусть и не ожидали увидеть здесь английское оружие — зато теперь он точно знал, ради чего стоило тащиться в эти китайские катакомбы.

Лёха уже собирался уходить, когда краем глаза заметил что-то не вписывающееся в аккуратный ряд ящиков. В самом дальнем углу, за штабелем с торпедами, темнел ещё один ящик — низкий, приплюснутый, с оторванным куском крышки. На нём осела толстая корка серой пыли, а по бокам тянулись следы старой влаги. Будто кто-то спрятал его сюда лет сорок назад и с тех пор сюда не совал нос.

Любопытство, как всегда, победило осторожность. Лёха пригнулся, поставил фонарь на камень и начал протискиваться между стеной и массивным ящиком с торпедами. Пространства было как в чемодане, зато пыль поднялась с избытком — старый, застоявшийся дух ржавчины и масла вперемешку с чем-то ещё… почти сладковатым.

Он втянул живот, попробовал пролезть боком — металл предательски скрипнул и вдруг сдвинулся. Торпедный ящик плавно осел набок, прижимая его к стене. Лёха хрипло выдохнул, чувствуя, как из груди уходит воздух.

— А-ай, твою ж мать… — успел выдавить он и дёрнулся.

Доска под ногами хрустнула, камешки посыпались. Он попытался вывернуться, и в следующее мгновение всё вокруг съехало — пыль, ящики, земля.

Он полетел куда-то вниз.

Падение длилось, казалось, целую вечность. Сначала шум, потом тишина, потом удар — глухой, больно отдающий в рёбра. Воздух вылетел из лёгких, фонарь ударил по лбу и с глухим звоном отлетел в сторону. Лёха остался лежать, распластавшись, чувствуя, как под ним хрустит щебень и где-то в боку ноет тупая боль.

Сверху донёсся протяжный треск. Гора будто застонала, перекатываясь. С потолка осыпалась пыль, послышалось глухое «тук-тук», словно кто-то в темноте пытался простучать ответ.

Фонарь нашёлся у колена. Лёха на ощупь взял его, пошевелил выключатель — тишина. Постучал — фонарь кашлянул тусклой искрой, дрогнул и всё же ожил, выдав слабую полоску жёлтого света.

Пятно света плясало по стенам — неровный камень, ржавые обломки, клочья какого-то древнего дерьма. И вдруг где то справа ему показалось смазанное движение.

Лёха резко махнул фонарем вправо и завопил от страха и неожиданности.

— А-а-а-а! — героической силы вопль разрезал помещение.

Прямо к нему, как живой, тянулся человеческий скелет — челюсть разъехалась в безумной ухмылке, пустые глазницы сверкнули чернотой, а костлявые руки вытянулись вперёд, словно хотели ухватить его за горло.

Лёха дёрнулся, фонарь дрогнул в ладони, мигнул — и погас.

Темнота сомкнулась мгновенно, поглотив и свет, и страшного напарника, оставив лишь шорох костей где-то совсем рядом.

Глава 16 Ленин, золото и торпедный вопрос

Конец мая 1938 года. Арсенал в горном массиве Дабашань.

Лёха обошёл скелет, валяющийся у входа, и машинально глянул наверх. Потолок был метрах в пяти над ним, а по каменным сводам ещё струилась пыль, как будто их била лёгкая дрожь после того, как он сюда грохнулся. Пыль кружилась в луче фонаря, а в воздухе стоял затхлый запах древности — смесь пепла, прелой ткани и чего-то сладковато-железного, будто тут когда-то проливали кровь.

— Везёт тебе, Хренов! Нет бы прямо в хранилище их центрального банка загреметь! Вечно тебя приключения на худую задницу отвесит, ну и яма, — пробормотал он, вытирая рукавом лицо. — Повезло, что шею не свернул.

Обогнув костяк — явно воина, судя по остаткам латунной пряжки, ржавых останков сабли и тем, как на черепе поблёскивал медный шлем, — Лёха прошёл дальше. Впереди открывалась небольшая комната, скорее погребальная камера. В центре, на каменном пьедестале, стоял саркофаг. Его крышка была вырезана из тёмного гранита, а по бокам шли рельефы — грубые, но выразительные: фигуры воинов, летящие драконы и символ солнца над горами. Камень был треснут у одного угла, но общий вид впечатлял — древность здесь чувствовалась каждой порой.

Вокруг саркофага стояли предметы, выложенные, как на алтаре. Глиняные чаши с окаменевшими остатками благовоний, бронзовое зеркало с потемневшей поверхностью, несколько фарфоровых статуэток, куча какой-то тонкой посуды, разукрашенной когда-то синим орнаментом. Лёхе бросилась в глаза, и одна стоящая в отдалении фигурка, — небольшая статуэтка улыбающегося Будды из жёлтого металла. От него исходил какой-то странный уют, будто сама комната смягчалась его присутствием.

Лёха подошёл ближе.

— Ну здравствуй, старина, — сказал он, вглядевшись в улыбающееся лицо при свете фонаря. — Ты, я гляжу, тут главный. И как мне отсюда свалить, не подскажешь?

Он просто протянул руку и погладил животик улыбащегося толстячка. В ту же секунду под пальцами что-то едва заметно хрустнуло — словно тонкая пружина, давно ждавшая своего часа, наконец освободилась. Камни под ногами дрогнули, и потолок загудел.

— Ну не так же кардинально решать вопрос! — выругался Лёха и отпрыгнул к стене.

Потолок сначала тихо застонал — будто кто-то огромный, старый и уставший ворочался за ним. Потом по своду прошла едва заметная трещина, тонкая, как волос, и из неё потянуло сухим песком. Лёха поднял голову, но не успел даже выругаться — посыпалось уже по-настоящему. Сначала мелкая пыль, потом куски камня, и всё это зашипело вниз, загудело, заполнив камеру глухим гулом, как в барабане.

— Вот дерьмо… — выдохнул он, инстинктивно прижимаясь к стене.

С потолка уже градом летели обломки, и гробницу стало засыпать песком, будто кто-то сверху опрокинул целую гору. В панике Лёха схватил статуэтку Будды, сам не понимая зачем — просто рука сама потянулась к единственному блестящему предмету в аду, что рушился вокруг.

Он заметался по камере, ослеплённый пылью. Воздух стал густой, фонарь бил в мутную завесу. Гул усиливался, пол дрожал, каменные чаши трещали под обвалом. И тут, уже почти на четвереньках, Лёха заметил у стены тонкую темную полоску, мелькнувшую в хаотичном свете фонаря — щель, едва в пару сантиметров, из которой шёл поток свежего воздуха.

Он подскочил к ней, надавил плечом — бесполезно. Каменная дверь, или что-то вроде её, стояла намертво. Пальцы соскальзывали по гладкому камню, фонарь вырывался из рук. Сбоку, чуть выше уровня глаз, Лёха заметил вырезанный в камне круг с орнаментом — переплетение линий и лепестков, будто древнее солнце. Он провёл по ним ладонью, попробовал нажать, постучал, даже попытался повернуть — всё стояло, как влитое.

— Ну давай, дебил улыбающийся, помогай! — крикнул он, размахнувшись.

И не думая больше ни секунды, вскинул Будду и со всего размаха треснул его головой по кругу в центре каменной плиты.

Раз. Камень глухо отозвался, Будда обиженно звякнул.

Другой. В воздухе зазвенело, как будто где-то внутри сработал древний механизм.

Сквозь гул и треск он услышал, как что-то шевельнулось, и дверь медленно отъехала ещё на добрые двадцать сантиметров, открыв узкий тёмный проход.

Времени почти не оставалось. Потолок окончательно лопнул, и с жутким грохотом сверху посыпались камни, песок, обломки — всё сразу. Гробницу стало буквально заливать землёй. Воздух потемнел, фонарь плясал в руках, а в ушах стоял только один звук — глухое, нарастающее рычание камня.

Лёха, не раздумывая бросился в пролом. Протиснулся боком, царапая руки, плечи, чувствуя, как за спиной поток пыли и камня уже заполняет лаз. Через пару метров проход оборвался, и только наверх уходил узкий, неровный лаз — как будто когда-то вода промыла породу или землетрясение оставило трещину.

— Ну хоть куда-то, — прохрипел он, вытирая лицо от пыли.

Он прижал фонарь к груди и полез вверх. Камни осыпались под руками, пыль шла сплошной стеной, но наверху чувствовался слабый ветерок — значит, была надежда. Каждое движение давалось с трудом, фонарь то гас, то вспыхивал, но Лёха карабкался, не обращая внимания.

— Ну и зачем, скажи, мне всё это было нужно, а? — пробормотал он, упираясь коленом в острый камень. — Попал, понимаешь, в прошлое… чтоб сдохнуть в китайской норе, как дохлый суслик?

Он перевёл дух, вытер лоб грязной рукавицей и усмехнулся, сам себе.

— Может, я чего-то не то делаю? Зачем я вообще туда полез? — Он покачал головой. — Нет, Лёха, поздно философствовать. Ползи, раз уж вляпался.

Он, задыхаясь, протискивался всё выше. Щель сжималась, фонарь скребся о камень, зато воздух становился всё лучше, и самые интересные мысли сами полезли в голову — как обычно, в самый неподходящий момент.

— Надо бросить пить, — бурчал он себе под нос, застревая плечом. — И курить. В принципе, курить я уже бросил… — он хрипло засмеялся, втягивая живот, чтобы пролезть дальше. — Спортом заняться, а то одна нездоровая, нервная и сидячая работа. И на баб поменьше реагировать надо, вот серьёзно.

На секунду замер, отдышался, и тут же сам себе ответил:

— Хотя, как не заглядываться! Двадцать пять! Самое время как раз, на всё, что шевелится… эрегировать. Тьфу, реагировать! — Он прыснул от смеха, зацепившись сапогом за выступ. — Ну да, философ хренов, зажат в крысиной норе, зато с чувством юмора.

И, ругаясь и смеясь одновременно, он снова потянулся вверх — туда, где, по ощущениям, был воздух и свет.

Дальше всё шло, как в лихорадке: карабканье, скользящие руки, удушье от пыли — и, наконец, сверху прорезался свет и знакомый голос Бурова:

— Эй, археолог Хренов! — орал он. — Давай руку!

Лёха поднял голову, и в ослепительном луче увидел Бурова и китайца с ацетиленовым фонарём.

— Эй, придурок! Давай руку, держись! — крикнул Буров, ложась на край.

Лёха протянул руку, и его вытащили — весь в пыли, с разбитым коленом, порванным комбинезоном, но живого. Когда он наконец оказался наверху, рухнул на спину, хрипло рассмеялся и вытер грязь со лба.

Начало июня 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

Несколько позже Лёха валялся на ящиках за сараем технической службы, греясь на солнце и приходя в себя после всех подземных приключений. В руке он держал свой трофей — маленького золотого Будду, который теперь сиял мягким жёлтым светом, будто ничего не знал о пыли, камнях и панике. Улыбался тот по-прежнему — радостно, но, если приглядеться, как будто немного обиженно. На лысой голове святого красовался свежий вмятый шишак, словно отметина за пережитое.

Надо признать, Лёха не особенно страдал без средств. Советским лётчикам, конечно, платили не золотом и не фунтами, а местными фантиками — фаби, которые ходили по Китаю с переменным успехом и без особого доверия со стороны населения. И не в таких объёмах, конечно, как американо-европейским добровольцам, но всё же на сигареты, кино и даже на ужин с барышнями с видом на вонючую речку хватало.

Да и устраивая Машину судьбу, он, по старой привычке, не обошёл и себя стороной — и теперь мог позволить себе маленькие местные радости. Лёха смотрел на жизнь философски: раз уж всё равно воюем за идеи, грех не пожить по-человечески между этими самыми идеями.

Лёха приподнял фигурку на ладони, покрутил, прищурился и хмыкнул:

— Ну что, брат. Миллионеров из нас что-то не получилось! — Он помолчал, потом усмехнулся. — Вот так в управдомы-то и переквалифицируешься!

Он засмеялся вслух, глядя, как солнечные лучи скачут по блестящему животику Будды.

И казалось, Будда подмигнул ему в ответ.

Начало июня 1938 года. Квартира профессора Ржевского на улице Остоженке в городе Москве.

Профессор Ржевский сидел за столом, и не торопясь обедал. Экономка подала на стол — гороховый суп, селёдку с картошкой, ломоть серого хлеба — и, почувствовав странное настроение хозяина, быстро исчезла, притворив за собой дверь. В комнате стояла тишина, только часы на стене отмеряли жизнь короткими, сухими ударами.

Он налил себе водки из запотевшего графинчика в лафитник, глянул на прозрачную жидкость и чуть усмехнулся. Когда-то он изобретал целые комбинации, чтобы тайком от Нади успеть опрокинуть рюмку за обедом — то под предлогом «профилактики», то «от кашля». А теперь скрываться было не от кого. Можно было пить сколько угодно. Он даже пробовал напиться однажды — с расстройства — потом валялся весь следующий день болея с пульсом, как у умирающего мотылька.

Некому стало ловить его и отбирать рюмку. Некому — и незачем. Надя уехала в феврале на свои Севера. Сначала он очень страдал, потом грустил — стало пусто, как будто в доме выкрутили лампочку веселья, а теперь профессор буквально дневал и ночевал на работе, лишь по воскресеньям появляясь на обед.

Она писала. Аккуратно, красивым округлым почерком, с правильной орфографией, как отличница. Письма приходили издалека — из каких-то северных поселков.

Писала, что устроилась, что люди вокруг — удивительно добрые, помогают, не дают скучать. Что воздух там чистый, небо огромное, и по вечерам над сопками горят такие звёзды, каких он никогда не видел в Москве. Недавно прислала фотографию: на чуть мутной, сероватой карточке — пушистый, смеющийся колобок в меховой куртке, среди чумов и оленей. Он смотрел долго, и чем дольше — тем яснее становилось: это ведь его Наденька, совсем взрослая.

А сегодня профессор мучился. Перед ним лежал конверт с Владивостокским штемпелем. Месяц назад, в начале мая его прислал тот самый наглый лётчик — для Нади. Письмо пахло керосином и тайной. Он тогда долго ходил вокруг, потом не выдержал и на правах родителя открыл его. Изрядно повозившись над чайником, будто пар мог смыть чувство вины, и прочитал. Лётчик написал много хороших слов, но… Промучившись несколько дней, профессор решил — не отправлять. Пусть останется здесь, вернётся Надя, тогда и прочитает. Москва, в конце концов, и так хранит слишком много чужих тайн и писем.

А сегодня он наконец решился проверить то, что выпало из того же конверта. Рложил на столе — лотерейный билет денежно-вещевой лотереи, сверился по газете, подвинул очки к переносице — и не поверил глазам.

Выигрыш. Настоящий мотоцикл. Новейшая модель — ИЖ-7 собранная на Ижевском машиностроительном заводе имени Сталина.

Он долго сидел, глядя на цифры:

— Ну и зачем Наде в тундре мотоцикл? Вокруг чума ездить или оленей пасти⁈ — тихо, с отчаянием произнёс он, потом вздохнул и налил себе ещё… — Или зачем мне в Москве мотоцикл? Что бы коллеги говорили о сумасшедшем профессоре?

За окном хрустел мартовский снег, солнце отражалось в стекле, а профессор Ржевский медленно повернул билет, будто не веря, что удача вдруг решила заглянуть к нему.

Профессор уселся за стол, подвинул к себе чернильницу, поменял перо — старое уже царапало бумагу, — и, немного подумав, начал писать, как будто снова разговаривал с ней на кухне — легко, с шутками.

«Приезжай, посмотришь, как твой старый профессор тут держится. И да! У меня тут для тебя — подарочек!»

Он поставил восклицательный знак, перечитал, улыбнулся, как будто и вправду уже слышал её шаги в коридоре, и аккуратно сложил письмо.

Начало июня 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

Самолёт СБ, щеголевато расписанный гоминьдановскими звёздами, тяжело прокатился по бетонной полосе аэродрома в Ханькоу, будто нехотя расставаясь с землёй. Двигатели ревели натужно, воздух дрожал, потом машина слегка приподняла нос, вздрогнула и, набрав скорость, оторвалась от полосы. Серо-зелёный силуэт плавно ушёл в небо и вскоре скрылся в низких тучах, оставив за собой только рваную полосу выхлопа.

Валентин Андреевич стоял у края рулёжки, не сводя глаз с исчезающей точки. Шарф трепал ветер, пальцы вцепились в край кожаной куртки — будто и после взлёта он продолжал удерживать самолёт усилием воли.

Он потратил на это безумие целую неделю. За это время они с Хреновым успели раз двадцать поссориться до хрипоты, дважды едва не подрались, и уж сколько раз ему хотелось запустить в этого проходимца чем-нибудь тяжёлым — не сосчитать. Но, надо признать, результат всё же имел место: под самолётом теперь болталась одна из шести английских торпед, добытых ими в тех самых каменоломнях, где, по идее, должно было добываться только безумие.

Подвесили они её тоже по-хреновски — чудом доведённая до ума, перекрашенная, на самодельных кронштейнах, перевязанных проволокой, с примитивным спусковым устройством, склёпанным из всего, что нашлось под рукой.

Валентин Андреевич долго молчал, глядя в небо, потом хмыкнул и пробормотал себе под нос:

— Утопите, — Буров, признался себя, что волнуется, глядя на низкие тучи, закрывшие горизонт, — какую-нибудь жёлтую макаку этой писькой Бобика…

Сравнение было, как и сам автор фразы, грубым, метким и неприлично точным. Торпеда действительно напоминала что-то неприличное, особенно с учётом её размеров и способа подвески.

Он постоял ещё немного, пока небо окончательно не проглотило самолёт, потом вздохнул, поправил фуражку и пошёл обратно к ангарам.

А буквально за день до этого, произошло событие, которое и определило сегодняшний взлет.

Местное начальство во граве с Жигаревым и Хрюкиным подошло на мягких лапах, как раз в разгар обсуждения марксистско-ленинского философического взгляда на описанное техническое изделие:

— Ты, Хренов, инженер недоученный! Жену свою будешь учить этот собачий стручок руками придерживать! — плевался ядом помпотех. — Это не самолёт, а гроб на проволочках! Торпеду он подвесил! Сцепил из железяк и проволоки, как телегу для дураков!

Сам же Хренов, совершенно не реагировал на ругань и только что-то пробурчал, что невнимательный наблюдателюь принял бы за «идите в ж**у, Валентин Андреевич», а на самом деле он сказал про «лабораторию кривых рук и дурных идей».

«Жалко, супер-локов и синей изоленты ещё не изобрели! На одной лакоткани и дефицитной проволоке, конечно, попробуй прикрути реактивный двигатель к пылесосу!» — смеялся наш герой.

— Экспериментатор хренов, — не унимался Буров. — Вот это, Хренов, не техника — это анархия, саботаж и извращение инженерной мысли. Товарищ Ленин бы на тебя посмотрел — и уехал от такого позора снова в эмиграцию. В Швейцарию!

— В Германию! — не смог промолчать попаданец, — в пломбированном вагоне.

— Да хоть в… — тут Буров осекся, осознав опасность темы и количество любопытных ушей вокруг.

— Учиться, тебе Хренов, учиться и учиться! Как завешал великий Ленин! — Буров нашел выход из положения.

Жигарев кашлянул в кулак, Хрюкин отвёл глаза. Видно было, что им хотелось вмешаться, но интерес к редкому зрелищу перевешивал.

Начальство наконец оценило ситуацию, прищурилось и поинтересовалось, как оно, ваше ничего.

— Хреново, — честно и прямо ответил Буров, без всяких прикрас, и ткнул пальцем в виновника этого состояния.

Лёха улыбнулся и развел руки, всеми силами демонстрируя свою непричастность к происходящему.

Буров же не унимался, воздух для него был как трибуна.

— Я не удивляюсь! Этот вот, как бы капитан морской авиации,— он ткнул в Лёху снова, — желает перетопить всех макак одной торпедой. А пусть он её на верёвку привяжет и потом будет после попадания обратно вытягивать и снова кидаться.

Он помедлил, чтобы эффект выстрелил, и добавил с презрительной интонацией:

— Я вообще не понимаю, как можно этой хренью куда-то попасть. Это не торпеда, а какая-то свистяще-пердящая шутка из музея. Где тут прицел, где тут нормальная заправка, где подвеска, а не эта импровизация из гвоздей и проволоки? Как мы проверили работоспособность двигателя⁈ А гидростат! Этот сраный прибор Обри⁈ И прочей машинерии?

Начальство хрюкнуло, качнуло головой, и посмотрев на торпеду под брюхом СБ, сказало тихо и ровно:

— Хренов! Буров! Прекратить дискуссию! Ленина они вспомнили! «Коммунизм — это есть советская власть плюс электрофикция всей страны!» Так что за мной!

И два офигевших от предстоящей «электрофикции» товарища переглянулись, и пристроились в кильватер отцам командирам. Планировать большевистское применение изобретения английских буржуев против японских милитаристов.

Глава 17 За Цусиму ответите, гады!

Начало июня 1938 года. Побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Лёха вывел СБ из облаков и, приглушив газ, пошёл вдоль побережья. Низкие плотные облака прижимали самолёт к серо-зелёному морю. Искать в такую погоду цель над водной поверхностью Лёха счёл неразумным: с видимостью в несколько километров наскочить на приличную добычу можно было лишь случайно. Да… похоже, идея торпедирования и все связанные с этим усилия окажутся напрасными…

Лёха вспомнил сходку, назвать это планированием боевого применения язык у него не повернулся. Картина была смехотворной, но яркой. Китайские милитаристы, накаченные близостью политического руководства, едва узнав, что у них имеется аж шесть настоящих торпед, моментально загорелись идеей перетопить весь японский флот разом.

— Смотрите, ща нам устроят вторую Цусиму! — мрачно пошутил Хренов.

— Цусиму просрало царское правительство, а мы советские лётчики, — так же мрачно, глядя на происходящее, высказался комиссар Рытов.

— Ага, и даже коммунисты… и примкнувшие к ним комсомольцы, — не удержался Лёха, заработав ещё один мрачный взгляд Рытова. «Ладно, Рытов наш, нормальный комиссар. Насколько комиссары бывают вообще нормальными», — додумал он уже про себя.

Он дождался, пока очередной план уничтожить флот Японии до обеда слегка поутихнет, и спокойно изложил свои поправки.

Вариант номер раз. Если уж так хочется бросаться торпедами по большим кораблям, то весь этот склад железа вместе со всей тряхомудией, подвесами и зарядниками надо перетаскивать на побережье. Либо на аэродром в Нинбо, в районе Шанхая, либо в Гуанчжоу, к Гонконгу. Там хотя бы расстояния получаются разумные, и до японцев рукой подать. Но, скорее всего, японцы в первую же удобную ночь одним налётом сровняют аэродром с землёй, прихватив вместе с ним и такие ценные торпедные игрушки. Да и перебазироваться туда — месяц, а может, и два.

Но самый разумный вариант — это топить японцев прямо на Янцзы, в районе Аньцина. Там уже идут ожесточённые бои, и японские транспорты и корабли то и дело поднимаются вверх по реке. Глубины там — метров по тридцать, ширина — от километра… ну, а с течением как-нибудь справимся.

Лёха посмотрел на это буйство оптимизма и понял, что настолько большой пароход, как требует китайcкое самосознание, не пройдёт сам в среднее течение Янцзы. Видя, как скривились лица начальства, Лёха, скрепя сердце, предложил ещё один вариант действий.

Можно подвесить торпеду под СБ и один раз, на свой страх и риск, прокатиться до устья Янцзы, в район Шанхая. Это километров аж восемьсот. Может, повезёт, и там подвернётся какой-нибудь приличный японский приз.

— А если нет — утопим какую-нибудь английскую калошу! Они там постоянно болтаются! — пошутил Хренов, чем вызвал предынфарктное состояние у совместного русско-китайского начальства. — А обратно уже заходить на Нинбо для дозаправки, иначе до Ханькоу живыми не дотянуть — самолёт не резиновый.

Но толку от этих шести торпед — как от козла молока. Можно, конечно, его задро… задоить до смерти… Всё равно главную работу должны сделать бомбы. Взять нормальный боезапас, пройтись вдоль реки — по колоннам, по переправам, по кораблям — результата выйдет куда больше. Торпеда — красивая, мощная, но слишком уж капризная и одинокая штука для войны в китайских реалиях.

Однако отказаться от торпед оказалось выше сил политического и военного начальства. Пафос шести единиц грел души, как бутылка маотая — дико вонючей, почти токсичной водки — в холодный вечер. И вот уже Буров с Лёхой целую неделю крутили эти чугунные сосиски, ругались, матерились, разбивали пальцы о подвесы и в конце концов всё-таки умудрились пристроить английское изделие к единственному оставшемуся целым самолёту морского звена.

Перед самым вылетом Лёха ещё раз повторил Хватову порядок работы:

— Выйду на двадцать–двадцать пять метров и держу двести километров в час. Берём курс так, чтобы пройти прямо по носу того, кого решим топить. За метров шестьсот–семьсот сбрасываешь нашу «англичанку». Собственно, как страшно станет и… и покажется, что корабль закрывает весь передний блистер, — посмеялся Хренов. — В воде у неё крыльчатку напором раскрутит, двигатель схватит, и метров через сто взрыватель встанет на боевой взвод.

— Запомнил, командир! Всё будет в ажуре! — Хватов, конечно, употребил несколько иные выражения, подхваченные от командира; его было трудно поколебать сложностью задачи.

Лёха кивнул на бомбовый прицел.

— Торпедный треугольник считать прицела всё равно у нас нет. Да нам и не надо — при сбросе почти в упор.

И именно с этой болтающейся под брюхом «пиписькой», как сплюнул Буров, Лёха и ушёл в хмурое, низкое утреннее небо.

Начало июня 1938 года. Побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Вдали, за извилистой лентой притока Янцзы — Хуанпу, в лёгкой дымке утреннего тумана проступали расплывчатые очертания Шанхая. Со свойственным ему хулиганством Лёха, конечно, прочитал на карте Huangpu River как Хуянг-пу, но был жёстко поправлен бдительными старшими товарищами.

Лёха посмеялся над собой — тихо, почти беззвучно. Когда-то, в прошлой жизни, ещё там, в двадцать первом веке, он ездил в Шанхай на выставку, надеясь выловить среди павильонов пару толковых поставщиков. День был жаркий, влажный, с липкими запахами моря. Он шёл по набережной в центре Шанхая, оглядываясь на бесконечное человеческое море, и ощущал себя большим белым буаной, возвышающимся над китайской толпой как пожарная каланча над деревней.

В какой-то момент, глядя на широкую, буро-стальную воду под высокими мостами, Лёха совершенно искренне сделал комплимент китайцам:

— Янцзы у вас тут ничего такая, впечатляющая речка, раза в четыре побольше, чем наша Москва-река.

Китайские партнёры сначала замерли, а потом захихикали.

— Это не Янцзы. Это Хуанпу… приток, — выдавил китаец, утирая слёзы. — Всего лишь боковая речушка. Пятьсот, ну может, шестьсот метров шириной, не больше. До Янцзы ей как до Луны на рикше.

— В смысле? — Лёха искренне удивился и, недоумевая, спросил: — А вон океанские суда прямо в центре города?

— Конечно, — китайцы снова прыснули. — Это всего лишь приток большой реки. Янцзы — там, дальше. Вот она действительно большая.

Он тогда долго не мог поверить. Океанские суда шли совсем рядом с центром города, а это, оказывается, всего лишь приток великой реки.

Лёха вёл СБ, прижимаясь к нижнему краю низкой облачности, над устьем Хуанпу — небольшой по китайским меркам речке, на которой стоял порт Шанхая с верфями и складами по обе стороны. Внизу мелькнули краны, баржи, пароходы с намалёванными на палубах иностранными флагами.

Через несколько минут под крылом растянулась мутно-серая гладь Янцзы — не река, а целое море. От берега до первого длинного песчаного острова посреди реки было километров семь-восемь, ещё столько же от него — до противоположного берега, теряющегося в дымке. Между ними, в устье, медленно двигались военные корабли — будто на витрине, чётко вырезанные из стали и тумана. «Японские», — решил Лёха.

Внизу виднелся крейсер, пара эсминцев и несколько транспортов. Они медленно шли вдоль фарватера, крейсер изрядно дымил тонкими трубами, над эсминцами дрожал нагретый воздух. Ветер тянул сизую дымку вперёд по ходу эскадры, вдоль реки, блестели отливом броневые борта, на палубах копошились крошечные фигурки.

— Красиво живут, гады, — пробормотал Лёха, наклоняя машину, прижимаясь к нижней кромке облачности.

Под центропланом самолёта висела подвешенная на кронштейнах единственная капризная «англичанка», во внутренностях которой покопались очумелые ручки советских инженеров.

Начало июня 1938 года. М остик крейсера «Идзумо», побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Тайса, или, на европейский манер, капитан первого ранга, Ока Арата, сорокавосьмилетний, сухощёкий и весь аккуратный, стоял на мостике и мрачно смотрел вперёд, туда, где под серым маревом вырастало китайское побережье. Вид у него был такой, будто он наелся тухлых суши и ещё и запил всё самым вонючим сакэ — что, впрочем, обычно и бывало при подходе к этим берегам.

Всего пару лет назад он с тоской сдал пост военно-морского атташе в Великобритании и вернулся на родину. Второй раз за свою карьеру. И надо признать, Лондон был ему куда как ближе, приятнее и понятнее, чем эти земли, населённые варварами. Сильнейшая страна, лучший флот и лучшие верфи, чёткие правила и английский порядок, без которого он, сам того не замечая, уже начал скучать. Европа была его миром.

А теперь он возвращался в Шанхай. Его старый «Идзумо» — корабль, которому уже почти сорок лет, легенда прежней войны, гроза Владивостокского отряда в августовском бою в Корейском проливе, где он добивал «Рюрика», а позже ещё и участник Цусимы — был кораблём, на котором негде было ставить отметки о боевых подвигах. Но… он был старым. И совершенно некомфортным.

Идзумо уже год базировался в Шанхае, превращённый почти в стационер. В прошлом году он с трудом выдержал налёт китайских бомбардировщиков и атаку торпедных катеров. Ока тогда впервые понял, как мало смысла осталось в старых броневых плитах. От гибели их спасли криворукие китайские пилоты, герои-лётчики с «Каги», да и собственные канониры оказались на высоте, утопив пару катеров.

Теперь же крейсер шёл во главе небольшого каравана. Из Японии сюда везли всё: горючее, боеприпасы, запчасти, даже еду — унизительная, но необходимая роскошь. И ещё — газ. Ядовитый газ. Аккуратно закаченный в здоровенные баллоны, тщательно охраняемый, раздражающе близкий. Ока старался держать транспорт с ядовитой заразой подальше, поручив его прикрытие эсминцам. Слишком уж тревожно было иметь такую ношу в кильватере.

Он уже мысленно смирился с двумя неделями стоянки в жарком, беспокойном Шанхае, когда сигнальщик на мостике подал голос:

— Одиночный самолёт! По курсу, на пределе видимости!

Ока поднял голову. На таком расстоянии ещё ничего нельзя было сказать, но он чувствовал, как неприятно кольнуло под ложечкой. Своих самолётов таким курсом ждать не приходилось, а противовоздушная оборона у его крейсера была смехотворной — несколько устаревших орудий, которые годились разве что для парадов.

Он коротко, почти сухо сказал:

— Передать на эсминец «Сараюки»: сблизиться немедленно.

Если это китайцы — неприятно.

А вот если это русские — смертельно опасно.

Ока наклонился к переговорной трубке и сказал ровно, без эмоций:

— Машинам. Перейти на нефтяное топливо.

Официально — для быстрого набора хода перед возможным налётом. Неофициально — ему до чёртиков надоело дышать угольной гарью, которая каждый день въедалась в форму и кожу. Внизу ответили коротким гулом подтверждения, старый корпус едва заметно дрогнул, переходя на более живой режим работы. Ока тихо проворчал:

— Хоть немного нормального воздуха, — и повернулся обратно к первому помощнику, словно ничего не произошло.

Ока покосился на матроса из штурманской вахты, тот тоже тихонько поморщился. Всё было ясно без слов.

— Докладывать о наборе оборотов, — сухо добавил Ока, вновь натягивая на лицо привычную маску холодной служебной отстранённости.

Начало июня 1938 года. Небо над устьем Янцзы в районе Шанхая.

Лёха снова взглянул вниз — и едва не усмехнулся. Крейсер был какой-то… ну, старый, что ли. Не как современные вытянутые чёрно-серые «коробки», а как будто вылезший со страниц какой-нибудь хроники про Русско-японскую войну.

Сверху он выглядел огромным чёрным утюгом — пузатым, широким, архаичным. На носу и корме торчали две массивные башни, похожие на круглые металлические банки с длинными чернеющими стволами. Из середины корпуса поднимались три тонких, неправдоподобно высоких трубы, напоминавшие стоящие вертикально папиросы.

Лёха даже засомневался, стоит ли эта цель его, притащенной с таким трудом, торпеды.

Зато крейсер шёл ближе всех и почти идеально ложился в линию их захода.

«Разворотим ему борт, пробка на фарватере обеспечена!» — мелькнуло у Лёхи.

Хватов, будто уловив его настроение, сразу подал голос:

— Курс на крупную цель! — прохрипело в шлемофоне, и штурман склонился к своей импровизированной «линейке», примотанной к переднему стеклу вместо настоящего торпедного прицела.

— Не отвлекайся! Курс держи! — бросил Лёха в гарнитуру.

«Не успеет — буду бросать на глаз, — подумал он, откидывая скобу с ручки аварийного сброса. — На такой дистанции хоть куда-нибудь да прилетит».

— Хо-ро-шо… — почти напевом протянул Хватов.

— Пять влево… так… хорошо… Внимание! — добавил он. Сейчас нельзя было ни дёрнуться, ни изменить скорость — чуть быстрее расчётной, и торпеда просто не успеет взвестись.

На крейсере и особенно на шедшем рядом эсминце один за другим вспыхнули огненные точки. Через мгновение вверх потянулись трассеры, казалось, прямо им в лоб.

— Сброс! — крикнул Хватов.

— Твою ж… напугал! — выдохнул Лёха, ещё не видя, как именно легла торпеда.

Торпеда сорвалась с крюков, блеснула в потоке воздуха и с глухим плеском ушла в воду. Через несколько секунду за ней потянулся пузырьковый след, ровный, уверенный.

СБ вспух и, освободившись от груза, попытался пойти вверх.

На крейсере вскипели белые фонтаны бурунов за кормой — японцы дали полный вперёд и нос корабля начал заваливаться влево — прочь от торпеды. Команда мостика сработала чётко — в попытке уйти от прямого попадания.

Лёха придержал самолет штурвалом и дал правую педаль, уходя прочь от эскадры. Несколько глухих ударов простучало по корпусу.

Начало июня 1938 года. Побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Чуть впереди крейсера, на полкорпуса, шёл эсминец «Сараюки». Вся эскадра увидела всплеск от сброса, и командир «Сараюки», кажется, решил заслужить бессмертную благодарность императора. Он резко переложил руль вправо и дал полный ход как раз под траекторию торпеды — словно намеренно пытаясь закрыть своим корпусом флагмана.

Наверху Лёха только выругался, и тут же в шлемофоне раздался вопль стрелка:

— А вы ссуки! — в сердцах орал он. — Что вы творите!

Через тридцать бесконечно долгих секунд, пока Лёха набирал высоту и клал свой самолёт на циркуляцию, в шлемофоне раздался искажённый болью голос стрелка:

— Командир, мы… промахнулись!

— Ах ты ж чёрт… — выдохнул Лёха, но изменить уже было ничего нельзя.

Торпеда действительно промахнулась.

И мимо крейсера. И мимо эсминца «Сараюки».

То ли английская торпеда протухла от долгого хранения, то ли руки наших инженеров оказались недостаточно помыты, но по прямой она идти не захотела. Вместо ровного курса её сразу повело — ощутимо, нагло — влево, и торпеда прошла по самой корме и крейсера, и эсминца, будто решив, что у неё на сегодня собственный маршрут.

Крейсер же, уворачиваясь от торпеды, продолжал свою дурную циркуляцию, переложив руль слишком резко и слишком быстро. «Сараюки», который лез под торпеду спасать флагмана, внезапно оказался у него прямо по курсу.

Лёха видел сверху, как огромная тень крейсера навалилась на хрупкий корпус эсминца. Секунда — и крейсер буквально въехал ему в носовую часть, свернув её набок, словно тонкую жестянку. «Сараюки» резко накренился, палуба взлетела фонтаном обломков.

— Вы мне ещё за Цусиму ответите, гады!! — в восторге крикнул Лёха, даже не подозревая, как он близок к истине.

Но и это было ещё не всё. Судьбе было угодно пошалить в этот день.

Позади раскорячившихся на фарватере красавцев, ближе к берегу, шёл тот самый медлительный транспорт. Вот в него торпеда-то и вошла — почти под прямым углом и ровно в центр корпуса.

Мгновение — и серый корпус транспорта разорвало, будто он был сделан из жести. В воздух ударил жёлтый столб пламени, а затем густой, ядовитой пыли, которую мгновенно понесло ветром на толкающиеся впереди корабли. Взрыв подхватил и разметал палубу, а там, судя по характерному цвету, детонировали газовые баллоны.

— Ну и ну… — только и сказал Лёха, глядя на растерзанную эскадру. — Это я удачно сбросил. Можно считать, что попал.

Он потянул штурвал, и в тот же миг под крылом мелькнул новый всполох.

Затем из разломленного корпуса вырвалось густое облако — ярко-зелёное, плотное, светящееся на солнце, как фосфор. Облако разрасталось на глазах, и ветер потянул его вдоль реки — прямо на идущие по Янцзы корабли.

— Командир, это что у япошек так рвануло? — влез с вопросом Хватов.

— Не всё им китайцев отравой травить! — зло произнёс наш герой.

Зелёная масса клубилась, накрывая транспорт, потом поползла дальше, к эсминцу. На палубах заметались люди, кто-то прыгнул за борт, кто-то бежал к шлюпкам. Второй эсминец дал полный ход, пытаясь подойти к флагману из конца каравана, но он уже безнадёжно опаздывал — через минуту всё вокруг утонуло в мутной, ядовитой вуали. Внизу Янцзы закипала — зелёное облако расползалось по воде, словно кто-то разлил над рекой светящийся туман.

СБ лёг на курс на юг, в сторону берега. Сзади оставался огромный изумрудный след над Янцзы, где ветер мешал воду, дым и смерть в одно целое.

— Командир, вижу истребители право по курсу над Шанхаем, — влез Хватов, — Много.

— А бензина-то у нас только до Нинбо дотелепаться, — грустно подумал Лёха, стараясь достигнуть таких уже близких и внезапно ставших родными облаков.

Начало июня 1938 года. М остик крейсера «Идзумо», побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Капитан первого ранга, Ока Арата видел всё слишком ясно. Да, им повезло, и торпеда прошла мимо его корабля — но ударила туда, куда никто не ожидал. «Сараюки» будто подломило пополам: нос оторвало, как картонный, а корпус протащило вдоль их борта, оставив беспомощно болтаться на волнах, медленно разворачиваясь боком к течению.

И почти сразу после взрыва парохода по поверхности поползло мутное, плотное, тяжёлое жёлто-изумрудное облако — газ шёл от транспорта, и ветер тянул его прямо на остатки эсминца… и на его «Идзумо».

— Полный вперёд, — сказал он негромко, но так, что на мостике сразу стихли разговоры.

Первый помощник — молоденький, из известной семьи, с лицом, на котором ещё не успела сгладиться юношеская наглость, — удивлённо обернулся:

— Командир…?

Ока даже не посмотрел на него, только сжал перила.

— Мы не будем травить экипаж этим газом, — сказал он спокойно.

На мостике стало настолько тихо, что слышно было, как работает компас.

Молодой офицер нервно скривил губы и, смешав ужас с какой-то странной насмешкой, подойдя вплотную, спросил:

— Приказать принести вам ритуальные кинжалы танто?

Ока вспомнил о ритуальных кинжалах с коротким, толстым клинком для сеппуку и его передернуло. Он медленно повернул голову, убедился, что вокруг нет лишних ушей, и, наклонившись к наглецу, тихо, отчётливо произнёс:

— В задницу себе их засунь!

Глава 18 Война под кисло-сладким соусом

Начало июля 1938 года. Китайская забегаловка около общежития советских лётчиков.

Зайдя в местную тошниловку, как называл её незабвенный Хренов, а по существу — простенькую, но ближайшую к дому китайскую столовку, Тимофей Хрюкин остановился на пороге, втягивая запахи. Воздух висел тяжёлой, неподвижной пеленой, в которой смешались перец, соевый соус, жареный лук и нечто неопознаваемое, способное с равной долей вероятности оказаться как деликатесом, так и кулинарным преступлением. В глубине кухни что-то громко лязгнуло, и клубок горячего пара выполз в зал, повиснув под закопчённым потолком. Из-за жары и непрекращающейся готовки здесь, казалось, дышали не воздухом, а густым наваристым бульоном, который сам тянулся в лёгкие.

Хрюкин уже собрался было занять свободный столик, как его взгляд наткнулся на знакомую фигуру. За дальним столиком сидел Лёха Хренов вместе со своим экипажем и даже с примкнувшим к ним Буровым. Они о чём-то тихо переговаривались, то смеясь, то вдруг делая серьёзные лица, как делали лётчики, только что пережившие ещё один лётный день.

Лёха увидел его и махнул рукой, словно говоря — строй заход на посадку.

— Ну что, Чикен Легс? — смеясь, предложил Лёха Тимофею Тимофеевичу и остальной гоп-компании.

— Не-не-не! — дружно замотали головами Хватов, стрелок и сам помпотех Буров.

— Нам… как это, сейчас вспомню… голую жоп… Саня ссы… сейчас! Вот! — напрягся Буров. — Гулао жоу! Сань сы! Свинину в ананасах! Три раза!

— Четыре! Мне тоже проверенное! — видя такое доверие к блюду, произнёс Тимофей. — А что за Чикен Легс?

— Да ладно! Не можешь не знать, весь аэродром ржал две недели! — самым невозмутимым видом произнёс Хватов. — Ну как же!

Хватов подался вперёд, опёрся локтем о стол и с тем самым выражением человека, который сейчас поведает жизненную трагедию вселенского масштаба, начал:

— Мужики… Да вы не смейтесь сразу. У меня в школе вообще-то пятёрка была по инглишу. Ну как — пятёрка… иногда четвёрка, если училка злая в школу пришла, а мы ее глазами раздеть успели. Короче, подготовленный я, вон Хренов не даст соврать, он все слова, что я говорю, понимает.

Лёха тихо кивнул, прикусив губу — чтобы не заржать раньше времени.

— Так вот, — продолжил Хватов. — Пришли как-то мы с командиром в один модный китайский ресторан на европейской набережной. Шторы — как в театре, столы со скатертями — сразу буржуев видно, официант — вылитый местный министр иностранных дел. Я захожу и думаю — ну, живём!

Он сделал паузу для драматического эффекта.

— А там ещё мадемуазели русские рядом крутились. Ну, из местных, которые у нашего кинотеатра народ цепляют — приключений ищут, понимаешь? Шепчутся, хихикают, Хренову глазки строят, мне тоже, но как-то осторожно, будто я кусаюсь.

Экипаж хрюкнул, Хрюкин покосился в бок, но промолчал.

А Хватов продолжал с нарастающим пафосом:

— Сидим. Я смотрю на меню — ну там всё на заграничном написано, а у меня ж пятёрка по инглишу! Думаю, блесну знанием языка. Спрашиваю у официанта: мол, а какое у вас тут фирменное блюдо?

Он на меня смотрит так… благородно… и говорит: Чи-кен. Легс.

Хватов поднял палец вверх:

— А я ж грамотный! Семь классов! Инглиш — пятёрка! Куриные ноги! И выдаю ему по-ихнему, культурно: Ту порцион!

Стрелок зашёлся от смеха, Буров закашлялся в миску, Хренов отвернулся, чтобы его не выдало лицо раньше времени.

Хватов взмахнул руками:

— И вот несут. Красиво так ставят. Крышку снимают… А там!

Он сделал жест, будто раскрывает крышку гроба.

— Когти. Куриные. Жёлтые такие, длинные, с распухшей, глянцевой от тушения кожей и тонкими изогнутыми когтями. Четыре! И все четыре лапы на меня смотрят. Как будто сейчас запрыгают. Я даже вижу — у одной сустав так подрагивает, словно живая.

Он театрально закрыл глаза, словно вспоминая травму молодости.

— Я сижу. Помолчал и тихо так командира спрашиваю, а давно у курицы-то четыре ноги? Хренов рядом хрюкает, покраснел, плечи трясутся — понять не могу, то ли он ржёт, то ли ему стыдно. А официант стоит — гордый такой. Как будто принёс мне золотое яичко курочки Рябы на тарелке.

Мадемуазели, значит, как увидели это… одна сразу «ой!» и руки к лицу прижала, вторая просто дёру дала. В общем вижу, что о продолжении любви в кустах у нас с ними не может быть и речи.

Экипаж стонал от смеха.

Хватов продолжал:

— А главное, командир мой — Хренов — им всё переводит. Каждое моё слово дублирует. Я сначала думал: прикалывается надо мной. Не-е-е… проверил потом, он честно переводил.

— А потом и мне объяснил, что никакие это не куриные ножки, а то самое… деликатес! Просто так есть нельзя. Только после литра водки. Закусывать! Так я про эту голую ж**у что в свинину превращается и выучил!

— Гулао жоу — это свинина в кисло-сладком, Саша. — давя смех произнес Лёха.

— Во-вот! И я так говорю, голая ж**а! — не сдавался Хватов. — У меня после тех Чикен Легс мозги в обратную сторону скрипели. Весь аэродром ржал две недели! — гордо закончил Хватов.

Экипаж хохотал, Лёха умеренно улыбался, а Хватов сидел довольный, будто рассказывал про боевой подвиг.

— Ты лучше расскажи товарищам командирам, как ты нам эту самую свинину заказал! — вступил в разговор Буров, подперев щёку и глядя на Хватова так, будто сейчас откроется вторая серия позора.

Хватов фыркнул, расправил плечи и, как всегда, когда начинал рассказывать очередную жизненную трагедию:

— Да что там рассказывать! — начал он, размахивая руками. — Я говорю официанту нормально, по-интеллигентному: Порк! Хрю-хрю! Понимаешь, Хрю! Это ж универсальный язык! Каждая животная поймёт, а человек — тем более должен!

Тут Хватов сообразил, что ляпнул что-то стрёмное, и настороженно глянул на Хрюкина.

Тимофей Хрюкин было напрягся, но видя, что это часть истории, а не личные подколки, заинтересованно смотрел на рассказчика, давя смех.

И Саша Хватов продолжал:

— И вот… Несут. Красиво так, чинно. Я думаю: ну наконец-то нормального мяса пожру. Устал я от их травы, перца и этих… как их… съедобных гадов.

Ставят передо мной миску. Закрытую. Я крышку поднимаю…

Он тут театрально задержал дыхание.

— А там бульончик, — сказал Хватов, скривившись, — и в нём плавают такие, знаешь… резиновые трубочки. Я сначала подумал — макароны неудачные.

И тут меня как осенило: у Валентин Андрееича в ремонтной зоне точь-в-точь такие же валяются! Он ими воду в аккумуляторы доливает! Один в один! Только у него почище — он хотя бы их в ведре споласкивает! Это КИШКИ СВИНЫЕ! Мне командир потом объяснил.

Экипаж загудел, зашипел, кто-то хрюкнул, кто-то всхлипнул, пытаясь сдержать смех. Буров согнулся над столом, отбивая ритм кулаком по доске. Лёха прикрыл глаза ладонью, но улыбка всё равно пробилась, как свет из трещины.

— И что ты сделал? — спросил Хрюкин, едва справившись с дыханием.

Хватов гордо поднял голову, будто объявлял результат воздушного тарана, и заговорил с тем самым пафосом, который у него появлялся только в моменты великого кулинарного страдания:

— Мужики, вы бы видели. Весь китайский ресторан сгрудился — от главного повара до пацана, который пол подметает. Все вытянули шеи, стоят вокруг и смотрят, как я эту ложку к губам несу. Прямо как на показательных выступлениях. А в миске — эти их резиновые насосные трубки… Жую, жую, а вкус… ну, как будто кто-то сварил топливный шланг от трактора. Я честно пытался. Я ж мужик!

Он вздохнул, развёл руками и продолжил уже тише, с искренним разочарованием:

— И всё равно не смог проглотить. Хоть и сказал себе: Хватов, ты геройский штурман! Ты японцев нифига не боишься! Не можешь же ты погибнуть от китайской кухни… — категорично сказал Хватов. — Я и попросил: переводите, товарищ командир, пожалуйста, пусть нам принесут что-нибудь съедобное! А Лёха им там красиво всё и объяснил… по-китайски… вот мы про эту голожопую свинину всем составом и выучили.

Лёха вяло махнул рукой:

— Я просто сказал, что товарищ пилот отравится, если будет есть запчасти от их свиньи.

Экипаж снова взорвался хохотом, и Хватов, довольный, развалился на стуле, словно поставил точку в важном рассказе о борьбе советского человека с китайской гастрономической цивилизацией.

Ужин покатился дальше в расслабленной атмосфере.

— Ты как, Тимофей Тимофеевич, решил как отчёт отправить? — спросил Лёха в конце ужина, отодвигая пустую миску. Надо сказать, что свинина в ананасах зашла в рацион лётчиков отлично. Да и готовить её в этой забегаловке умели — так, что даже Хватов ел молча, только периодически вздыхал от удовольствия.

— Ага, — кивнул Хрюкин, вытирая пальцы о салфетку. — Да всё почти как ты надиктовал, так и отправили. Только кое-где местами подправили… Ну, твои уж слишком яркие фантазии приглушили, а то бы нас всех скопом в герои Советского Союза записали за одно такое посещение китайской кухни.

Лёха довольно хмыкнул:

— И это правильно! Страна должна знать о своих героях. Пусть и под китайскими прозвищами!

А речь, между тем, шла вовсе не о гастрономических подвигах…

Конец июня 1938 года. Передовой аэродром около города Наньчанг.

Лёха стоял, сдёрнув пилотку, и долго, почти неподвижно смотрел на свежий холмик земли у самого края аэродрома в Наньчане. Он по случаю сел тут. И здесь, и в Ханькоу таких холмиков уже набралось много, слишком много — целая гряда молчаливых свидетелей чужой войны, чужой страны и чужой земли, куда их забросила судьба.

Штурмин Анатолий Дмитриевич. Старший лейтенант. 1910 — 1938.

Грустно прочитал Лёха на деревянной табличке. Он не помнил этого парня из истребителей.

Но многим, думал Лёха, даже такой простой деревянный столбик со звездой не достаётся. Не вернулся из боевого вылета экипаж Ивана Макарова. Лёха вспомнил, как тот смеялся, рассказывая, что родился в деревне Самодуровка. Видели, как горящий бомбардировщик, оставляя за собой чёрный шлейф, срывался куда-то вниз, к реке. Во время последнего налёта в полном составе погиб экипаж Долгова. А недавно И-15 прямо над аэродромом ушел в беспрерывные петли, одна за другой, постепенно сбрасывая высоту. Выход из последней петли пришёлся точно на уровень земли, винт и шасси ударились, самолёт коротко прыгнул и, потеряв остатки скорости, несколько десятков метров прополз на фюзеляже. Иван Гуров посадил свой И-15 — с шестью пулями в груди.

Лёха перевёл взгляд на новый столбик. Свежая, ещё не высохшая красная звезда сияла на солнце, и от этого было особенно больно. Он стоял и чувствовал, как внутри, под этой скорбью, медленно поднимается тяжелая, густая злость. Злость на несправедливость.

На страну, которая под видом каких-то высших соображений снова делала вид, будто этих ребят тут нет, будто не она послала их сюда воевать и умирать за её интересы на чужой земле. А семьи? Что скажут женам и детям? Мой папа пропал без вести — и точка. Или погиб при выполнении правительственного задания⁈

Если «испанцами» гордились, принимали в Кремле, награждали, то ребят, воевавших в Китае, вроде как и не было.

— Суки вы… Забывать своих солдат. — Лёха зло сплюнул вязкую слюну на сухую траву аэродрома, словно бросая слова прямо в сторону невидимых политиков где-то далеко, в Кремле.

Он стоял ещё минуту, тихо, упрямо, сжав пилотку в кулаке. Потом выдохнул, поднял глаза, словно пытаясь разглядеть там что-то, что объяснит всё это, и медленно пошёл обратно к своему самолёту.

Начало июля 1938 года. Передовой аэродром около города Наньчанг.

Японцы перли вдоль Янцзы, как наскипидаренные, пытаясь захватить Ханькоу. Аньцин, находящийся в трехстах шестидесяти километрах по реке или двухстах пятидесяти напрямую через горный хребет, пал. Китайская оборона трещала по всем швам, и советские лётчики перешли в режим аврала, только успевая съесть миску лапши между полётами. Истребители делали по пять–шесть вылетов за сутки, бомбардировщикам стоять тоже не приходилось. Сносили переправы, топили суда, бомбили наступающие колонны японцев. Все осунулись, почернели от жары, дыма, грязи, и в глазах стояла та самая усталость, которую прячут за бравадой.

И вот как раз в те дни и возник вопрос…

Торпеды почти кончились. Первой они устроили приличный шухер в японском флоте, траванув их собственными, заготовленными для китайцев, газами, хоть и с непонятными последствиями. Второй, снова слетав в Шанхай, никуда не попали. Она тупо утонула, не дойдя до здорового грузового парохода. Англичане правда потом исходили на дерьмо в газетах, утверждая, что атаковали их мирный транспорт, но это был обычный газетный визг, не более. Но взлетев после дозаправки с аэродрома в Нинбо, они видели, как прямо на месте их стоянки стали рваться снаряды. Повезло, но пользоваться аэродромом стало невозможно.

Оставшимися торпедами Лёха пользовался проще — кидал прямо в Янцзы, приделыв к хвостам деревянные обрешётки, чтобы уменьшить «торпедный мешок» — первоначальный провал траектории, когда торпеда уходит глубже, прежде чем выровняться и выйти на боевой ход.

Третья и четвёртая хорошо рванули в самой гуще мелких катеров и десантных лодок. Удачнее всего, по мнению Лёхи, у них вышло с пятой. Они промазали мимо толпы транспортов — всё таки престарелые и невоспитанные «англичанки» вели себя, как хотели. Зато она влепила прямёхонько в понтонную переправу. Японцы потом долго и грустно смотрели, как оборванная связка понтонов, набитая людьми и техникой, медленно и печально уходит вниз по Янцзы. По слухам, выловить это всё смогли только километров за двести ниже по течению.

Оставалась ещё одна, заключительная торпеда. У задёрганной технической службы что-то не ладилось, и Лёха, слетав с бомбами утром, был вынужден пропустить дневной вылет. Сунувшись поинтересоваться, он услышал от Бурова пожелание сходить в пешеходное эротическое путешествие и долго оттуда не возвращаться. Но вот, после обеда самолёту дали наконец готовность.

* * *

Тимофей Хрюкин устало оглядел своё войско, развалившееся в тени сарая. Солнце припекало так, что в голове стояла одна мысль — пить и спать. Экипажи, только что вернувшиеся со второй за сегодня бомбёжки, жадно пили воду, пытаясь прийти в себя. Перелёт до Аньцина занимал меньше часа, но японцы буквально висели над аэродромом, не давая ни минуты покоя. На измотанных истребителей было больно смотреть. Люди привыкли и уже почти не реагировали на вой сирен.

* * *

Слюсарев, командир эскадрильи, в тот день основательно взялся за стрелков. По инструкции при налётах японцев все должны были сидеть в щелях, но техники и стрелки упрямо нарушали порядок: снимали чехлы с задних ШКАСов и встречали штурмовики огнём прямо из капониров.

Первым он вызвал Васю Землянского, прозванного «фарманщиком» за недавние полёты на «Фарман-Голиафе». Землянский попытался оправдываться, но Слюсарев сразу сбил тон, дав понять, что никакие «Дык… Сидор Васильевич…» тут не пройдут и геройствовать нечего, иначе известные товарищи поедут в Союз. Вася сник.

Следом ответ держали Мазуха и Камонин — стоявшие по стойке «смирно», покрасневшие, но упрямо смотревшие в землю. Слюсарев вздохнул и сказал, что всё понимает, но людей и патронов у нас катастрофически мало.

* * *

И тут снова пришёл вызов. Китайцы просили повторить атаку на корабли на реке. Техслужба заправляла машины, как проклятые, и наконец-то, в третий раз за день, выдала боеготовый самолёт с подвешенными шестью сотками в бомболюке. Хрюкин посмотрел на свои измученные экипажи, вздохнул и, повернувшись к штурманам, спросил:

— Как говорит товарищ Хренов, есть желающие прокатиться в шарабане и вручить японцам пакетик леденцов?

Иван Сухов, бессменный штурман эскадрильи, взглянул на командира, кряхтя поднялся с сухой травы и стал отряхиваться. Хрюкин кивнул.

На третий за день вылет у него язык не повернулся приказать кому-то из лётчиков, и он просто назначил самого себя.

Глава 19 Ясный след в мутной воде

Начало июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

У ангара технической службы идущий к самолёту Хрюкин и плетущиеся за ним Сухов в компании со стрелком столкнулись с топающим на вылет экипажем Хренова.

— Физкульт-привет, сухопутному начальству, — улыбнулся он и подстроился в шаг рядом с Хрюкиным, будто они сейчас шли не на вылет, а на зарядку перед завтраком. Лёхин штурман поддержал командира, изобразив отдание чести, приложив ладонь к шлемофону. С болтающимся под задами парашютом это выглядело довольно забавно, если не принимать в расчёт усталость обоих экипажей.

Хрюкин глянул на Лёху исподлобья и довольно мрачно и невольно подумал, что, похоже, Алексей Хренов не умеет унывать даже в таком дурдоме.

У угла ангара, в тени от обшарпанной стены, командиры со штурманами остановились, обсуждая предстоящий вылет. Воздух дрожал от жары, пахло бензином, маслом от горячих двигателей прогретых СБ.

Хрюкин порылся у себя под комбинезоном и вытащил из потайного кармана тёмную, чуть потёртую фотокарточку. На ней — миловидная темноволосая женщина с мягкой улыбкой и двое маленьких детей, несколько испуганно прижавшихся к ней.

— Поля, с мелкими, — произнёс он негромко, голосом, в котором у лётчика слышится что-то нежное и страшно далёкое. Хрюкин отвернулся, глядя куда-то прочь, потом спрятал карточку обратно под комбинезон. — Твои-то пишут?

— Мне некому, — сказал Лёха просто и развёл руками. — Я ж из детдома, а жениться так и не успел. Или не сумел.

Хрюкин посмотрел на него долгим взглядом, полным искреннего, человеческого участия.

— Это ты зря, Лёша… — произнёс он почти строго. — Человек без своих — как самолёт без штурвала. Ладно… — он встряхнул головой, возвращаясь к делу. — Как мы эту «Барыню» ловить будем?

Для читателя, непосвящённого в тонкости участия советских лётчиков в китайской кампании 1938 года, нужно сделать пояснение. Впервые увидев над Ханькоу необычные бипланы истребительной авиации флота — тип И-95 Nakajima A4N, аналоги советских И-15, — и их смену, монопланы И-96 Mitsubishi A5M, близкие к советским И-16, наши лётчики решили, что японцы протащили к среднему течению Янцзы один из своих авианосцев, до этого действовавших вдоль побережья Китая. С того дня и началась охота на загадочную «Барыню» — так в сводках назвали этот предполагаемый авианосец.

— Тимофей, — Лёха стоял, задумчиво рассматривая что-то далёкое на горизонте, — ты моё мнение знаешь, и оно не поменялось. Нормальный авианосец сюда не протащить. Да, даже лёгкий — ну как? Я видел эту дуру под Гуанчжоу, там метров сто восемьдесят — двести длины минимум. А изгибы Янцзы ты не хуже меня знаешь — радиус циркуляции там триста метров от силы. И глубина по фарватеру в районе Аньцина… есть и четыре метра, ну местами шесть–семь. Как он там пройдёт? Или как он самолёты поднимать будет? С якоря? Или полный ход вдоль фарватера даст, когда ветер под углом дует? И главное — а смысл? Полей под аэродромы вокруг завались — думаю, они просто с травы летают. Вот в транспорт снабжения самолётов, поставку горючего и запчастей или даже в базу гидросамолётов — я поверю.

Командир бомбардировочной группы, капитан Хрюкин, стоял, скрестив руки на груди:

— Не скажи. Видели же авианосец. И даже атаковать пытались, — упрямо произнёс Тимофей.

— Да знаю я эту историю, — рассмеялся Лёха. — Разведка китайская орёт: «Барыня встала на якорь в устье! Всем сюда, срочно!» Наши — по газам, мчат в устье, а «Барыни» уже след простыл. Если сейчас и ловить их авианосцы, то у Гуанчжоу. Предлагаю пройтись вдоль Янцзы, пока облаками не затянуло. Найдём достойную цель — попробуем утопить. Вопрос, куда нашу торпеду девать, если ничего не найдём, не садиться же с ней… но вроде китайцы вопят: «Спасите, помогите, хулиганы зрения лишают, толпы кораблей на горизонте».

Хрюкин кивнул, но было видно, что внутренняя упрямая уверенность не отпускала его. Хоть тресни, а он верил — где-то там, среди мути Янцзы, стоит японская авиаматка, и её можно достать.

Согласовав порядок работы, оба бомбардировщика вырулили на почти достроенную бетонную полосу аэродрома Ханькоу. Хрюкин коротко махнул Лёхе — вперёд. Моторы взвыли, и пара бомбардировщиков с гоминьдановскими солнышками, слегка дымя моторами, ушла в разгон.

Соблюдая субординацию, Лёха чуть убрал газ, позволив машине вяло потерять скорость. СБ мягко просел, и Хрюкин, не меняя курса, вышел вперёд. Лёха добавил оборотов и ловко пристроился справа и чуть выше, заняв место в построении. На эшелоне две тысячи пятьсот метров они шли бок о бок, чтоб наверняка пройти через Дабашань — этот большой горный массив, разделявший Ханькоу и Аньцин. Облетать его вдоль Янцзы — был бы крюк километров под сто, а полётного времени оставалось не так что бы и много.

Горы стали медленно оседать вниз, и наконец впереди сверкнула ровная, широкая, как сталь под солнцем, поверхность Янцзы. Там мелькали небольшие суда, вились дымки и сияли глинистые отмели. Реку приходилось буквально «читать» глазами.

Лёха отвалил в сторону, отжал штурвал и тяжелый бомбардировщик с подвешенной торпедой стал лениво снижаться. На пятистах метрах он снова выровнялся самолет, добавив газа и пошёл вдоль реки плавной змейкой, стараясь заглянуть в каждую заводь, в каждый тёмный изгиб фарватера.

Хрюкин же сделал наоборот — добавил газу, мягко потянул штурвал на себя и ушёл вверх. Его борт медленно отставал, набирая высоту. Около трёх километров Хрюкин выровнял машину и тоже вошёл в режим поиска.

Надо признать, что, конечно, «слепой» СБ был не лучшей машиной для разведки, но так уж сложились обстоятельства, что других не было. Так два советских лётчика начали охоту на ту самую загадочную «Барыню», если та, конечно, вообще существовала.

Начало июля 1938 года. А виатранспорт японского флота «Кагу Мару», передовой пункт базирования недалеко от Аньцина.

Двадцативосьмилетний тай-и, капитан-лейтенант флота Юдзи Тэракава стоял на палубе своего корабля, в маленькой заводи под Аньцином, и наблюдал, как его команда ловко спускает за борт гидросамолёт. Лётчик, улыбаясь, махнул рукой — оставались считанные минуты до взлёта.

Его корабль, авиатранспорт «Кагу Мару» — сто тридцать семь метров длиной и семнадцать шириной — стоял в заводи, как длинная речная рыба, загнанная под сети. Протолкнуть такую махину сюда, по коварной китайской реке, было отдельным подвигом. Глубины гуляли от четырёх до семи метров, русло извивалось, отмели будто менялись после каждого дождя, а течение то и дело пыталось развернуть его корабль поперёк реки.

Надстройки спрятали почти полностью. Маскировочные сети, натянутые на бамбуковые рамы, тянулись от борта к борту, превращая транспорт в бесформенный серо-зелёный холм. Торчали лишь стрелы двух кранов да оголовок трубы — словно хрящи под кожей. На палубе, плотно перевязанные канатами, стояли три сложенных гидросамолёта Nakajima E8N.

Но не об этом мечтал молодой капитан-лейтенант, поступая во флот.

Родившись в старой, уважаемой флотской семье, Юдзи Тэракава с детства видел себя на мостике боевого корабля — крейсера, эсминца, авианосца — вой сирены боевой тревоги, шквал команд и дым боя… а не в бухгалтерии запасов и проверке топлива на очередном транспортном пузане.

А получил он — Янцзы. Он конечно понимал, что это очередная ступенька его карьеры, но…

Плавучий склад. Плавучая мастерская. Плавучая авиабаза гидросамолётов — разведчиков для морской пехоты. И в придачу стоящая рядом плавучая баржа, куда сгружали прибывающее топливо и боеприпасы до отправки на берег, престарелый командир которой уважительно называл его старшим.

Он вздохнул и повернулся к начальнику авиагруппы, старому, прожжённому лейтенанту Сакамото, который как раз командовал запуском гидроплана.

— Сакамото-сан… — Тэракава поморщился. — Командуйте взлёт. Раз уж мы здесь — будем делать вид, что мы всё ещё флот.

— Тай-и, — сверкнул тот золотым зубом, — мы служим там, где приказывает Император. И если Император пожелал, что бы эта мутная помойка стала нашим морем…

Флотские истребители уже месяц как базировались на наземном аэродроме ниже по течению. Но гидросамолёты летали даже чаще и больше боевых — корректировали огонь, разведывали переправы, сопровождали колонны специальных морских десантных отрядов флота, по сути морской пехоты, участвовавшей в наступлении на Аньцин и теперь в их стремлении взять Ханькоу. И всё снабжение этой воздушно-речной кухни проходило через него, через его «Кагу Мару».

Его авиаматка ещё недавно была обычным торговым пароходом, но после мобилизации её быстро и жёстко перелицевали на верфях Куре в тридцать шестом: заварили часть люков, усилили палубу под стапели, сняли лишние надстройки, поставили два крана для подъёма гидросамолётов, переоборудовали трюмы под мастерские, склады запчастей и баки для авиационного бензина, и окрасили в тускло-серый речной цвет.

Тэракава порой глядел вниз по Янцзы и чувствовал укол почти детской зависти. Там, ниже по течению, у Нанкина остались его, более крупные, собратья — гидроавиатранспорты флота «Камоэ», «Ноторо», «Камикава Мару». И ещё дальше, в устье у Шанхая базировались настоящие авианосцы Императорского флота — «Хосё», «Рюдзё», «Кага».

А его, самый маленький авиатранспорт в этой цепочке, пусть с приличными 137 метрами длины, протолкнули вверх по реке, под Аньцин, где он стал передовой базой — складом, мастерской, аэродромом на воде и опорой морской пехоты. Он понимал важность задачи… но горечь от того, что он служит здесь, а не в открытом море всё-таки давала о себе знать.

И тут сигнальщик наверху пронзительно закричал.

Тэракава вскинул голову.

Высоко в белой, жаркой дымке неба и пока ещё довольно далеко шёл самолёт. Двухмоторный, современный — он шёл вдоль Янцзы, словно, хищник, пришедший проверить, кто прячется в тени заводи.

У Тэракавы похолодели ладони.

— Остановите взлёт! — Крикнул Тэракава, но его крик потонул в грохоте двигателя, гидроплан вышел из под берега и рассекая воду пошел на взлёт.

Начало июля 1938 года. Бомбардировщик с торпедой над рекой Янцзы не далеко от Аньцина.

Минут через десять полёта вдоль Янцзы, оставив в стороне Аньцин, у них впереди по курсу вспыхнуло движение. По мутной воде, оставляя за собой длинный пенистый след, разбегался японский гидроплан — блестящий, юркий, с ярко-красными кругами на крыльях.

Лёха машинально проследил взглядом вдоль белой полосы следа — и увидел источник. В излучине открывалась небольшая заводь, естественная бухточка, прикрытая крутым поворотом реки. Там, под зелёной тенью деревьев, что-то блеснуло металлом, зашевелилось.

Под маскировочной сетью угадывались крылья и винты самолётов, ящики, деревянные подмостки, стрелы двух кранов. Всё было опутано сетями, превращая судно в странный серо-зелёный холм. С их высоты оно выглядело как авиатранспорт, забившийся под берег.

Лёха на одних инстинктах резко сбросил газ, отжал штурвал и заложил мягкий, длинный, пологий заход. СБ просел, переходя со своих пятисот метров в пологое пикирование.

— Хватов! Гидроплан впереди! Стреляй! — зарычал Лёха в шлемофон.

Хватов прилип к носовому ШКАСу.

— Командир… левее… ещё, вот так… ниже ещё… так держи…

Гидроплан всё ещё разбегался, оставляя за собой облако брызг. Он только начал отрываться от воды — слишком медленно и, похоже, не ожидал гостей сверху.

ШКАС взвыл истеричным треском. Длинная очередь легла точно от хвоста до кабины японской машины. Гидроплан дёрнулся, словно кто-то ударил его сверху, клюнул носом, зацепился поплавками и перевернулся на спину, подняв облако брызг.

Лёха дал газ, выдержал машину на высоте тридцати метров, затем мягко потянул штурвал на себя, уводя самолёт в набор и закладывая огромную петлю вправо. СБ послушно вышел из атаки, оставляя под собой панику в японской бухте.

— Приготовиться к торпедной атаке, — произнёс Хренов на удивление спокойно.

Начало июля 1938 года. Бомбардировщик без торпеды над рекой Янцзы не далеко от Аньцина.

На трёх километрах воздух был сухим, прозрачным до звона. СБ Хрюкина шёл ровно, мерно вибрируя, уверенно держа свои двести восемьдесят — самый экономный ход для поиска добычи. Впереди и сильно ниже, в самой глубине синеватой дымки, хорошо заметной блестящей точкой шёл самолёт Хренова. Отставший километров на пять Тимофей Хрюкин периодически клал свой СБ в пологий вираж, разглядывая берега реки.

Хрюкин нажал тангенту и спросил штурмана, нарушая хрупкую ясность в небе:

— Ваня… Хренова впереди хорошо видишь? Может, догнать слегка?

Сухов, склонившись к переднему колпаку, чуть прищурился от солнца.

— Да, командир. Хорошо вижу. Вон виляет вправо-влево впереди… блестит на солнце.

— Стрелок! — Хрюкин повертел головой по сторонам, оглядывая небо. — Открывай свою шарманку! И тоже смотри в оба! Ищем авианосец. И про истребители не забываем!

Стрелок сдвинул колпак, выдвинул турель и лёгким движением зафиксировал пулемёт. Тот щёлкнул, переходя в боевую готовность, как верный сторожевой пёс.

Гул мотора разносился над широкой Янцзы ровным басом. Внизу мелькали песчаные отмели, рыбацкие лодки, тени от облаков.

Вдруг раздался крик Сухова, как будто он ударился шлемофоном о стекло.

— Командир! Впереди! Слева внизу! Смотри, гидроплан разбегается по реке!

Хрюкин положил машину в мягкий, широкий левый вираж, открывая себе обзор на всю дугу Янцзы под крылом. Сухов почти вывесился в стеклянный нос СБ, заглядывая вниз, и снова заорал:

— Хренов пикирует! Открыл огонь! Есть, есть! Попали, командир! Пи***ец гидроплану!

Но Сухов вдруг дёрнулся снова, ткнув пальцем в стекло — уже левее, ближе к берегу. Его голос сорвался почти на хрип:

— Командир… смотри туда… откуда этот гидроплан разбегался… у самой излучины… Видишь? Сети… и там… корабль. Огромный. Самолёты под сетями торчат — вон они… ровная палуба, две мачты… и труба рядом…

Хрюкин разглядел — и сердце у него ухнуло, будто кто-то толкнул в спину перед прыжком. Под сетями действительно угадывалась ровная длинная спина большого судна, и под этим покровом теплилось шевеление.

В наушниках снова резко прорезался голос Сухова:

— Хренов вправо вираж заложил… о как даёт… градусов сорок крена на бреющем… сильно!

У Хрюкина будто что-то щёлкнуло внутри.

— Барыня… — выдохнул он. А потом уже громко и жёстко: — Ваня, работай! Бомбим сходу! Наводи!

Штурман мгновенно прильнул к прицелу. Его дыхание стало частым, напряжённым.

— Пять градусов влево… ещё… держи… так… внимание… — хлопнули, открываясь, створки бомболюка, — на курсе… Сброс! Пошли!

Хрюкин рявкнул вниз, в кабину стрелка:

— Стрелок! Абдулла! Смотри взрывы!

И почти сразу сквозь рёв моторов донеслось радостное, захлёбывающееся:

— Раз… два… три… есть! Командир! Как бабахнуло! Там самолёт за бортом… кверху хвостом торчит!

Абдулла Хакимов, стрелок экипажа Хрюкина, выдержал паузу — и добавил уже торжественно, с непоколебимой уверенностью снайпера:

— Мы им одну вообще точно в трубу засадили. Горит, командир… горит! Командир! О! Хренов торпеду сбросил!

Начало июля 1938 года. Бомбардировщик с торпедой над рекой Янцзы не далеко от Аньцина.

Самолёт Хренова шёл низко, на двадцати с небольшим метрах над Янцзы, и медленно по лётным меркам — всего двести километров в час. Машину чуть покачивало, мутная речная поверхность разбегалась в стороны тусклыми всплесками от винтов, словно река сама шарахалась от пролетающего над ней самолёта.

Саша Хватов, уже приноровившийся к Янцзы, торпедам и линейке, нарисованной на переднем остеклении, уверенно командовал:

— Левее пять… ещё чуть… на курсе… Внимание!.. Сброс!

После того как они утопили гидроплан и этого безумного крена на бреющем, от которого хотелось, честно говоря, опорожниться прямо в комбинезон, стальная рыбка нырнула в мутную воду с коротким всплеском, её винты взревели уже там, под поверхностью, неся её к бухте, всего в каких-то шестистах метрах впереди.

Впереди, над заводью, почти сразу глухо грянула серия взрывов — бомбы Хрюкина встретились с чем-то под с маскировочной сетью подняв красивые шапки взрывов. Что-то вспыхнуло особенно ярко, рвануло жёлтым, масляным огнём.

«Как мы сами под них не влетели… — мелькнуло у Лёхи. — Сейчас бы получили по кумполу своими, дружескими бомбами».

Он дал полный газ, заваливая самолёт вправо, уводя СБ от цели широким разворотом.

— Стрелок! — крикнул Лёха. — Внимание на торпеду! Через полминуты будет самое интересное.

И тут им навстречу застучал огненной нитью пулемёт опомнившихся японцев.

Глава 20 Авианосец, которого не было и не стало

Начало июля 1938 года. Бомбардировщик без торпеды над рекой Янцзы не далеко от Аньцина.

СБ лёг в правый вираж, крен мгновенно ушёл к сорока градусам, машина потяжелела на штурвале. Дав полный газ, Лёха отправил самолёт в разгон и плавный набор высоты. Через двадцать с небольшим секунд, набрав метров сто пятьдесят над Янцзы, он сбросил газ правого, нижнего двигателя, и самолёт буквально вкрутился в вираж, вычерчивая круг быстрее, чем казалось возможным. Лёха выровнял свою СБшку над Янцзы, и весь экипаж занял места в первом ряду партера, не отрываясь наблюдая, как белая пузырьковая стрела почти добежала до маскировочных сетей.

Вся бухта лежала перед Лёхой как на ладони. Авиатранспорт под сетями выглядел огромной тёмной тушей, вросшей в заводь; даже отсюда было видно, как под ветром дрожат бамбуковые рамы маскировки. А вот за кормой, почти вплотную, пряталась баржа. Широкая и забитая под завязку — под пологом сетей угадывались тёмные, составленные друг на друга цилиндры бочек и сложенные в штабели контуры ящиков.

То ли капризное изделие туманных оружейников проявило своеволие, то ли течение Янцзы внесло свои коррективы, но было видно, что она промахивается мимо огромного корпуса авиатранспорта, уходя ему под корму — не попадая буквально в какие-то метры.

— Командир… — простонал стрелок по внутренней связи. — Она же мимо идёт…

— Не ссы, Шура… — только и сумел произнести Лёха, не отрывая взгляд от торпеды.

Торпеда исчезла под кормой «Кагу Мару» так быстро и бесшумно, что на миг казалось — её вовсе и не было. Только вспухшая полоска пузырей, перерезавшая мутную воду, упрямо тянулась туда, где скрывался под сетями огромный корпус.

Несколько мгновений ничего не происходило.

Начало июля 1938 года. А виатранспорт японского флота «Кагу Мару», передовой пункт базирования недалеко от Аньцина.

Юдзи Тэракава кашлял — горло саднило от дыма. В машинном отделении бушевал огонь: первая бомба угодила прямо в трубу, вызвав пожар. Снизу шёл чёрный дым, едкий, с масляной гарью.

— Пожарная партия, к середине корпуса! — хрипел он в переговорную трубу. — Закрыть переборки!

По палубе уже метались его люди, две группы тянули шланги, но давление упало — где-то лопнула магистраль. Вторая бомба разорвалась между самолётов на палубе, третья легла прямо возле правого борта — так звонко, что корабль весь вздрогнул. Внизу, у самой ватерлинии, образовалась небольшая рваная дыра, через которую вода нашла дорогу внутрь с сиплым и злым шумом.

— Тай-и! — выкрикнул лейтенант Сакамото, еле держась за поручень. — Штатная помпа встала!

— Подключить аварийную! — орал Тэракава, перекрывая рёв огня. — Шевелитесь!

Гидросамолёты на палубе шипели от жара, пламя лизало их кромки, отрывая лоскуты ткани.

Сверху, с мостика, резко ударила пулемётная очередь. Длинная, бешеная, дрожащая красной нитью в воздухе. Наконец-то их пулемётчик справился с затвором и дал очередь по второму самолёту, заходящему для атаки.

Новая вспышка пожара осветила мостик, и Тэракава вытер ладонью лицо.

И тут крик сигнальщика прорезал шум на мостике:

— Торпеда справа по корме!

Юдзи даже не сразу понял о чём это. Лишь бросившись к леерам мостика и перегнувшись, он увидел её.

Белая полоса под водой. Идущая прямо туда, где его матросы отчаянно пытались отдать тросы баржи, пришвартованной вплотную под кормой.

— Отдать швартовы! Немедленно! — сорвался он на визг. — Отвести баржу от борта! Быстро!!!

Торпеда нырнула под корму его корабля.

Пламя выросло шапкой — гигантской, злой, красно-жёлтой, как будто сама река взорвалась адским пламенем. Ударная волна пришла позже — как пинок чудовища.

Она треснула наклонившегося Тэракаву в задницу так, что казалось, от воздушной клизмы перехватило дыхание, оторвала его от палубы, будто он и не весил шестьдесят пять килограммов, сорвала с него брюки, явив миру неаппетитное зрелище. В системе координат Тэракавы мир перевернулся и понёсся вокруг. В привычных же координатах его подбросило метра на три–четыре вверх и ещё отправило, вращаясь, в свободный полёт за борт.

В безумном полёте он успел увидеть, как палуба «Кагу Мару» выгнулась, будто её ударили снизу. Авиакраны мгновенно согнулись, словно были сделаны из мокрого тростника. Три гидросамолёта — его гордость — взлетели с палубы, как нелепые игрушки. Один перекувырнулся через фальшборт и воткнулся в воду, задрав хвост. Остальные разломало на части.

Юдзи Тэракаву, летящего голой задницей вперёд, мысль ударила молнией: «Моё фундоси… Еб**ый стыд…»

Позже, конечно, в богослужебных хрониках Атемасу это перепишут как «священный позор», «высшую финальную жертву офицерской чести» и прочую ритуальную благоглупость.

Но в тот момент — нет. В тот момент он думал именно так.

(Фундоси — японская набедренная повязка. Не трусы, а полоска ткани, продетая между ног и завязанная на поясе. Легко рвётся и слетает при рывке или ударе.)

И тут мутная китайская река приняла его в свои объятия.

«Кагу Мару» дёрнулся, подался вперёд, а потом медленно, с тяжёлым стоном металла, стал заваливаться на бок, открывая миру своё ржавое днище.

Начало июля 1938 года. Бомбардировщик Хренова над рекой Янцзы не далеко от Аньцина.

Лёха даже услышал собственное дыхание — будто весь мир задержал воздух вместе с ними. Секунда. Другая.

Сначала он увидел, как под сетями словно вспыхнул чужой, нездоровый свет — короткая, густая, красная вспышка, будто кто-то снизу ткнул раскалённым прутом в низ баржи. А через миг всё это рвануло наружу.

Баржа взлетела вверх, словно её поддели гигантским ломом. Красно-чёрное пламя вырвалось из-под сетей широким столбом, мгновенно слизав маскировку и вышвырнув в воздух множество обломков. Тяжёлый, насыщенный, масляный огонь разорвал бухту. Огромная густая багровая туча взлетела над водой и стала рассыпаться хлопьями чёрного дыма.

Взрывная волна догнала самолёт через пару секунд, тряхнула машину, как на гигантской воздушной яме, отозвалась в седалищах и на штурвале. СБ снова лёг ровно на курс, сердито вибрируя после толчка.

— А-а-а! Попали! — забивая эфир, в восторге орали все три члена бомбардировщика.

Ещё мгновение — и там, где была баржа, остался один кипящий, горящий кратер воды.

Лёха выдохнул только тогда, когда понял, что снова держит штурвал двумя руками.

Он выровнял машину и потянул штурвал на себя, набирая высоту над Янцзы. Домой. И тут в шлемофоне раздался встревоженный голос стрелка:

— Командир, а левый двигатель парит! С левого крыла… за нами белый шлейф тянется!

Лёха кинул взгляд влево — и в самом деле, из-под корня крыла тянулась белёсая струя, как тонкий шнур, туман, уходящий по ветру.

Секунд двадцать тянулось настороженное молчание, затем штурман и стрелок спросили одновременно:

— Прыгать будем?

— Желающие освежиться могут приступать к принятию водных процедур, — несколько нервно пошутил Лёха, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя внутри неприятно похолодело.

Если пожар — прыгать надо быстро. Как только непротектированные баки подхватят пламя и рванут, их СБ разлетится в воздухе на мелкие клочья, унося с собой людей, которые в лучшем случае успеют понять, что уже мертвы.

Но дым… дым не был чёрным. За ними тянулся белёсый след, как пар от вскипевшего чайника.

Лёха впился взглядом в левый мотор — температура воды уползла вверх, стрелка дрожала за границей в красной зоне.

— Понял, радость моя… — сказал он самому себе, закрыл топливный кран левого двигателя и щёлкнул магнето.

Левый мотор заглох, винт встал. Самолёт тут же потянуло влево, словно кто-то придержал его за крыло. Лёха отработал педалями и штурвалом, вернув машину на курс.

— В радиатор, похоже, попали, пид***асы проклятые… — пробормотал он.

Он обернулся, насколько позволяли ремни, и ещё раз глянул на крыло — чёрного дыма не было.

— Ждём. Когда надо будет прыгать — я скомандую, — произнёс Лёха, нажав тангенту, уже почти уверенный, что пожара всё-таки не случилось. Уловив эту уверенность в его голосе, экипаж промолчал.

Лёха украдкой посмотрел на высотомер:

— Высоты потеряли немного, но её и так было метров двести — почти на бреющем шли, — подумал он.

Он прибавил обороты единственному оставшемуся мотору — тот зарычал сильнее, и самолёт стабилизировался.

Лёха попробовал аккуратно взять штурвал на себя. Самолёт лениво отозвался, пытаясь в ответ завалиться влево, на раненое крыло. Вверх он лез, но буквально по сантиметрам, неохотно и очень медленно.

— Нда… набрать хотя бы тысячу семьсот, чтобы перескочить через Дабашань, нечего и думать, — грустно констатировал Лёха.

— Штурман, сколько нам до Ханькоу, если вдоль Янцзы, вокруг хребта? — стараясь придать своему голосу спокойствие, спросил он.

На мгновение в самолёте воцарилась странная тишина — если это вообще возможно при рёве единственного мотора.

— Сейчас скажу. — Хватов во всём любил точность. Хорошее качество для штурмана, но теперь оно только злило Лёху.

— Саша! В жопу точность! Сколько примерно? Триста? Двести пятьдесят? И до фронта сколько?

Начало июля 1938 года. Транспортный борт DC-3 между Ланьчжоу и Ханькоу.

Журналистка газеты Комсомольская правда Анна Логинова третью неделю добиралась в Китай. Не сказать, чтобы она рвалась в эту командировку, но любопытство — жадное, живое, профессиональное — грызло её изнутри, да и главред очень просил. Двадцативосьмилетняя, высокая, эффектная брюнетка с выразительными глазами и красиво очерченными, чуть капризными губами, она прекрасно знала цену своей внешности и тому интересу, который вызывала у мужчин, — и пользовалась этим вниманием не то чтобы совсем уж беззастенчиво, но исключительно умело.

Китай поразил её сразу. Контраст — вот первое слово, пришедшее в голову. Пафосные фасады, разряженные правители, роскошные приёмы, и за углом — грязь, тени трущоб и зверская нищета. Анну разрывало между восхищением и отвращением.

И вот теперь — заключительный перегон до Ханькоу.

Ей повезло поймать транспортный самолёт самого Ворошилова — новенький DC-3 — и теперь вокруг Анны вились лётчики, наперебой предлагая помощь, уступая места, приглашая в кабину и мечтая о репортаже на первой странице. Аня не могла разбить их ожидания — заинтересованно записывала откровения в блокнот, приоткрывая рот и старательно распахивая глаза.

Теперь, сидя на жёстком бортовом сиденье, она мечтала. Ещё час — и Ханькоу, новая столица Китая. Центр войны, интриг и побед. Её ждали фотографии, репортажи о героях-лётчиках, и, конечно же, новые знакомства — ведь судьба всегда благосклонна к тем, кто не боится идти вперёд. Да и о муже уже пора подумать, недавно решила Аня.

Она глубоко вздохнула, прижалась к вороту тулупа щекой и улыбнулась. Пожалуй, эта командировка всё же стоила того, чтобы терпеть три недели дорог.

Начало июля 1938 года. Пара бомбардировщиков не далеко от Аньцина.

— Триста десять до Ханькоу… если прямо вдоль гор, — Сухов прокашлялся. — Ну, может, чуть меньше, если где-то срежем… А до фронта — зависит, где он теперь…

— Прибью гада, — не удержался Лёха.

— По карте — сто шестьдесят, — быстро проговорил штурман.

Лёха кинул взгляд на топливомер. Ну, в общем, должно хватить, но в режиме «экономия до последней капли».

Он попробовал дать небольшой крен вправо. Самолёт взбрыкнул, не желая задирать больное крыло. Крутить двести семьдесят через левое крыло над рекой Лёха побоялся. Так они на пару — взбрыкивая, чуть теряя высоту, отруливая вправо и снова суть набирая — за несколько минут одолели градусов сорок пять вправо, взяв курс к тёмно-синим зубцам гор вдали.

СБ на одном моторе летел отвратительно — он терпел полёт. Стрелки температуры воды и масла правого двигателя дрожали у красной риски — 95°. «Спирт „Рояль“…» — почему-то пришло в голову Лёхе. Дальше только перегрев, но если придётся сбросить газ — потерянную высоту уже не вернуть.

Машина словно зависла, как огромный задыхающийся бегемот, но всё же упрямо ползла вверх — по сантиметрам, с отдышкой, по крупицам.

И тут ожил стрелок:

— Командир! Хрюкин заложил вираж и снижается! Идёт к нам!

Лёха покрутил головой, но не увидел приближающийся самолёт и опять сосредоточился на пилотировании своего аэроплана.

— Командир! Ребята идут выше и метров на триста позади, — через пару минут снова сообщил стрелок.

Минут двадцать ничего не происходило. Ковыляющий на одном моторе Хренов и привязанный к нему Хрюкин отошли от реки километров на тридцать, оставили Аньцин по левую руку и подошли вплотную к горам. Лёха сумел выжать из машины всё, что она могла дать в таком состоянии, и набрал аж целых шестьсот пятьдесят метров высоты.

Стрелок первым нарушил вязкую тишину в наушниках:

— Командир! Вижу сзади справа и здорово выше, со стороны Аньцина… Нас пара точек догоняет, далеко пока! — подал голос стрелок. — У хрюкинского стрелка колпак закрыт, они не видят ничего.

— Не было печали… — протянул Лёха и уже тише, почти себе под нос, добавил: — но купила баба порося. Смотри в оба.

Попытка подать сигнал покачиванием крыльев ни к чему не привела. Лёху и без того периодически качало, так что жест остался незамеченным.

Минуты тянулись вязко, как смола. Минут через пять в наушниках снова ожил стрелок:

— Командир… Пара бипланов, японцы. Пара километров до них. Догоняют.

— Покрути свою шарманку вправо-влево, чтобы Сухов заметил, потом дай короткую очередь по направлению японцев, — приказал Хренов.

Сзади простучала короткая трель ШКАСа.

— О! Проснулись! Хрюкинцы засуетились, колпак сбросили и пулемёт выкатили.

Хрюкин сократил дистанцию и теперь шёл правее, метрах в пятидесяти–семидесяти позади Лёхи. В этот момент японцы догнали хромающий СБ и зависли метрах на пятистах выше, изучая обстановку, будто прицениваясь, и затем ринулись вниз. Им навстречу сразу потянулись огненные нити ШКАСов.

Первая атака у японцев не удалась. Зато стрелки бомбардировщиков свели свои трассеры на самолёте ведущего и изрядно его потрепали.

Провалившись вниз, японцы попытались зайти снизу и сзади, целясь в ползущий СБ Лёхи. Стрелок куда-то палил из нижнего пулемёта, сопя и ругаясь на телескопический прицел.

— Да, вот тебе Красная Шапочка и Серые волки! — подумал Лёха, стараясь хоть как-то маневрировать.

— Командир, фронт прошли, — как всегда вовремя подал голос Хватов.

Хрюкин дал газ и буквально спикировал под самолёт Лёхи, подставляя атакующие истребители своему, торчащему за верхним пулемётом стрелку.

Абдулла не разочаровал, влепил несколько длинных очередей — и снова в ведущего японца. Тот, правда, тоже успел прошить хвост хрюкинской машины, прежде чем враги отвалили в сторону, уходя на набор. У ведущего за кормой потянулся рваный дымный хвост.

Хрюкин дал газ и тоже стал набирать высоту, стараясь выйти на одну высоту с Лёхой. Сам же Лёха мог лишь осторожно и плавно сваливать самолёт на больное крыло, пытаясь ускользнуть с линии прицеливания — и при этом судорожно борясь за остатки высоты.

В третью атаку японцы поменялись. Ведущий отставал всё больше и больше и стрелял издалека, зато ведомый заходил с фанатичной решимостью.

Очередь японца хлестнула по левому крылу Лёхи, оставив ровную строчку пуль, прошлась по мёртвому мотору. Но и стрелки не остались в долгу. Лёхин верхний пулемёт забился в припадке, хрюкинский Абдулла тоже не переставал поливать длинными очередями атакующий истребитель. Тип девяносто пятый дёрнулся, плюнул сизым дымом, и мотор японца встал. Тот перевернулся через крыло и стал планировать вниз, в скольжении к далёкой земле.

Хрюкинский самолёт поравнялся с Лёхой, и Лёха увидел скалящегося Тимофея, радостно машущего ему рукой.

— Обосраться и не жить, — выдохнул Лёха.

Начало июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

В штабе советских добровольцев на аэродроме под Ханькоу день клонился к вечеру, но жара и не думала спадать. В землянке штаба пахло табаком, бензином и чем-то ещё, тяжёлым, как улицы Ханькоу после ливня. Над столом качалась на длинном проводе электрическая лампа — каждые два-три шага проходящего товарища раскачивали плафон, и свет дрожал, как в старом кино.

Командир группы бомбардировщиков, Тимофей Хрюкин и его штурман Иван Сухов сидели над столом, сутулясь одинаково устало: один диктовал, другой печально скрипел пером по бумаге.

Хрюкин диктовал сухим голосом человека, в котором выжали всё, кроме упрямства:

— «…В ходе вылета в район Аньцина в южной излучины Янцзы китайскими лётчиками майором ХуКин-Тоу и штурманом Сунь Хунь обнаружено плоскопалубное судно длиной до ста сорока метров под маскировочными сетями… скорее всего производящее обслуживание гидросамолётов…»

Сухов старательно выводил пером чернильные буквы — так, как его научили ещё в четвёртом классе школы, который он закончил в двенадцать лет, прежде чем пойти работать ремонтным рабочим на железную дорогу. Потом были и пехотная, и лётная школа, и курсы штурманов, но почерк так и остался… спорным.

Хрюкин устало продолжил:

— «…Экипажем произведён сброс шести авиабомб калибра сто килограммов… наблюдалось одно–два возможных попадания… отмечено падение самолёта за борт… судно, по всей видимости, повреждено…»

Сухов поставил точку, выдохнул — и в этот момент в землянку влетел Лёха.

Не вошёл — влетел. Сквозняк, вихрь, энергичная стихия в человекообразной форме.

Он сунул руку Хрюкину, которую тот автоматически пожал, пробежал глазами рапорт, нахмурился, тяжело выдохнул и посмотрел на Сухова и на Хрюкина так, будто они в рапорте предложили сдать Владивосток в аренду японцам.

— Товарищ Сухов… — непонятно почему, но Хренов всегда начинал обращение к Ивану Степановичу именно так, радостно при этом улыбаясь, — нельзя же настолько соответствовать своей фамилии. Ты что, генералисимуса не уважаешь?

Сухов моргнул:

— Какого генералисимуса? Маршала Ворошилова?

— Суворова! — Лёха хлопнул ладонью по столу рядом с рапортом. — Он нам завещал: пишите больше — чего их, басурман, жалеть!

Хрюкин захрипел, сдерживая смех, но не стал вмешиваться, с удовольствием наблюдая разворачивающийся спектакль.

— А вот это что такое? — Лёха ткнул пальцем в рапорт. — «Плоскопалубное речное судно»⁈ Вот помнится, была у меня подруга… та, да, была, как ты выразился, совсем плоскопалубная!

Хренов сделал одухотворённое лицо:

— Если выглядит как говно, пахнет как говно и с расстояния похоже на говно — значит, это японский авианосец!

Хрюкин заржал, уже не пытаясь подавить смех. Иван Сухов попытался возразить:

— Но оно же…

— Т-с-с! — Лёха поднял палец. — Мы же грамотные люди. Это же японская техника — ну не очень получилось у проклятых милитаристов говно в повидло переработать!

Он ткнул в следующую строчку:

— «Неизвестного названия»⁈ Ты что, нашему товарищу маршалу здоровье не бережешь⁈ Как он это читать будет? Инфаркт ему обеспечен. Судно же японское?

Сухов обречённо кивнул.

— Как будет Япония?

— Жапань! — впервые за беседу уже заржал и Сухов.

— Все таки хочешь ты нашего маршала сразить в самое сердце! Представь если так и напишут в газете «Правда» — соколы Ворошилова — ХуКин и Сунь Хунь — попали в «Жапань-мару!»

ЯМАТО! Вот древнее название Японии! Ты прям так и пиши: «Ямато-мару». У них всё дерьмо, что плавает точно Мару! В туалет сходил — снова Мару!

Хрюкин уже открыто смеялся, Лёха снова наклонился к бумаге:

— «Возможные попадания»… Да это мы с вами получим возможные попадания в задницу, если такое отправим! Пиши: «Зафиксировано не менее трёх попаданий»!

Он щёлкнул пальцами:

— И одно обязательно опиши как «исключительно яркое — характерное для взрыва топлива и боезапаса». Талантливо, душевно и убедительно,.

Сухов тихо стонал.

— «Один самолёт», «похоже». Ты, товарищ Сухов, наверное неграмотный. Считать не умеешь! Ты вот сколько самолетов видел, что упали за борт? Один? И я один, твой командир один видел, и Хватов один, и даже ваш Абдулла один уж точно видел! Вот видишь, уже пять! Значит добавляй: «Наблюдали множественное падение горящих самолётов за борт». Множественное! Чтобы даже самый тупой штабист понял, что один самолёт точно упал!

Сухов смеялся, но писал. Спорить с Лёхой было дело неблагодарное.

Лёха поставил финальную точку словами:

— И в конце печатными буквами! Чтобы штаб ни разу не проморгал: «Авианосец перевернулся, утонул и от этого вышел из строя».

— А вы тогда куда попали торпедой? — осторожно спросил Иван Сухов.

Лёха снова укоризненно посмотрел на него, как на ребёнка, который вроде как перепутал и успел слопать мороженное у соседа.

— Вы, товарищ Сунь Хунь, всё путаете! И майора Ху**Кина Тоу нифига не уважаете! Нас, советских лётчиков, там вообще не было! Мы, советские добровольцы, никуда попасть вредительской английской торпедой в принципе не могли! Ровно, как и бомбового удара не было!

— Сам ты Сунь! — радостно оскалился Хрюкин и глядя на Лёху, хмыкнул:

— Алексей… да ты, выходит, писатель Хренов!

— Это не я, — отмахнулся Хренов. — Это товарищ Суворов.

Глава 21 Китайская обезьянка и московская укротительница

Середина июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

Китайцы носились между самолётами, как трудолюбивые муравьи, хватающие всё подряд и быстро тащащие схваченное куда придётся. В силу лёгкости местного населения нормы человек, потребных для производства того или иного действия, советские советники просто увеличили вдвое. Так двое товарищей тащили ящик с инструментами, другая пара — огромный брезент, которым обычно накрывали «ишаки».

И целая группа, сопя и подвывая от натуги, толкала пусковую тележку в сторону мастерских — та дрожала, скрипела, останавливалась на каждом ухабе, сопротивляясь упорным китайцам.

— О! Похоже, пусковому опять кирдык, — Лёха придержал Хватова за локоть и показал подбородком на суетящуюся китайскую артель. — Смотри, сейчас китайцы «обезьянку» изобразят.

— Почему обезьянку? — искренне удивился Хватов, как будто услышал это выражение в первый раз. Он вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть происходящее, как будто пытался уловить технический смысл этого хаоса.

— Саша, ты как первый день на аэродроме, — Лёха даже не скрывал улыбки. — Это у нас тут такая местная традиция. Не знаю, кто первый сказал, что запуск «как обезьянка» выглядит. Но уж больно похоже, когда они вокруг шнура прыгают — как из шапито сбежали. В общем — так исторически сложилось.

У ближайшего истребителя как раз начиналось выступление очередной китайской труппы. Советский лётчик из кабины, замахал рукой:

— К запуску!

Делегация китайских «запускателей» мгновенно оживилась, как будто кто-то потряс улей. Они схватили толпой толстый резиновый шнур, набросили петлю на лопасть винта и синхронно отступили назад, упираясь голыми пятками в сухую землю.

— И… а… са! — нараспев стали считать они, растягивая шнур, будто собирались катапультироваться вместе с самолетом в стратосферу.

(Искажённое китайское и-эр-сан! — раз-два-три)

— Контакт! — заорал пилот сверху.

Вжжииик! Шнур рванулся, лопасть судорожно провернулась.

И… наступила тишина.

Мотор даже не пукнул. Пилот, побагровев, стукнул кулаком по борту кабины и сказал на чистом китайском языке:

— Бл***ть! Рукожопы хреновы! Ещё человек двадцать надо, а то малохольным веса не хватает! — слова, как ни странно, были понятны китайцам гораздо лучше, чем инструкции.

Китайская труппа быстро обсудила указание партии, шустро перестроилась, приняла в свой состав вновь влившихся — таскатели канистр и боеприпасов временно прикомандировались в компанию запускателей — снова ловко накинула петлю и приготовилась тянуть шнур.

— К запуску! — крикнули сверху во второй раз, уже с лёгким отчаянием.

— И… э… са! — скандировала труппа бродячих артистов.

Др-р-ж-жиик!

Но на этот раз мотор вздрогнул, чихнул, словно простуженный, потом неуверенно пукнул облаком сизого дыма, от которого даже воздух вокруг попытался отползти подальше, погремел внутренностями — и вдруг ожил. Винт завертелся, из выхлопной трубы пыхнуло облаком вонючего дыма.

— Во! Красавцы! — с уважением хмыкнул Лёха. — Пещерный способ, а работает безотказно. Вот поэтому, Саша, он и зовётся «обезьянкой».

Китайцы, довольные собой, махали пилоту. Тот поднял в ответ большой палец — молодцы, мол.

Середина июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

Лёха сидел, поджав ноги, и читал свежую… ну как свежую… всего-то недельной давности газету «Правда» за двадцать второе июля тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Газету он выцарапал у политрука с трудом, почти с унижением, под клятвенное обещание вернуть целой, сухой и не заляпанной.

— Даже селёдку заворачивать не буду, а уж про «в туалет пойти» вообще молчу, — пошутил Лёха, аккуратно развернув пахнущую дешёвой типографской краской бумагу, чем вызвал приступ истеричной, подозрительной настороженности у товарища политработника.

Он откинулся на составленные из ящиков сиденье, глубже втянул запах типографской краски, и углубился в чтение главного органа коммунизма, в котором, жизнь кипела в своём особой, газетной действительности.

На первой полосе газета с восторгом рассказывала о повышении темпов комбайновой уборки.

«Трофим Костенко своим агрегатом… за день… заменил 680 колхозников… и 120 лошадей, 38 лобогреек и 9 сложных молотилок…» — Всем бы такой агрегат! — радовался успехам советского комбайнёра наш герой. — Из трактора ЧТЗ и двух комбайнов «Сталинец».

«Хороший урожай в капиталистических странах является бедствием для широких масс крестьянства!» — О как! — искренне удивился Лёха. — От зависти к успехам соседей пачками, что ли, мрут⁈ — для сомневающихся в поразившей капиталистов урожайной беде газета поясняла: «Он несет с собой резкое падение цен на продукты, грозит гибелью и разорением многих сотен тысяч крестьянских хозяйств», — причитала газета.

И тут же искренне радовалась, что:

«Обильный урожай у нас — … источник нового подъёма зажиточной и культурной жизни трудящихся нашей страны. Советский народ с… радостью отмечает богатый урожай, как новую победу колхозного строя.»

Лёха перечитал данный посыл несколько раз.

Выходило, что если хорошее зерно выросло у буржуев — крестьянам труба, смерть, погибель и общий вселенский пи***ец. А если у нас — значит, Родина богатеет, народ ликует и все пляшут на гумне до рассвета.

Советский Союз, в отличие от презренных буржуев, нашёл удивительно изящный способ защитить крестьянство — брак, неликвид и родные овощебазы встали надёжной стеной на пути гибельных ударов перепроизводства. Пока капиталистические фермеры дрожат, глядя на падающие цены, советский человек смело и заинтересованно смотрит в прилавок, не появится ли там эти самые излишки.

«Сгноим на наших овощебазах весь буржуйский кризис перепроизводства», — посмеялся Лёха, вспомнив, как ночами разгружал в студенчестве вагоны с картошкой.

Тут же аж в четырёх статьях бодро, но тревожно пересказывали хитросплетения переговоров Англии и Франции с Германией по поводу Чехословакии.

«Чехословацкое правительство создаёт слишком много трудностей… французское… собирается оказать на него давление, что бы оно стало более сговорчивым…» — «Пи***ец Чехословакии, похоже, настал,» — отметил Лёха про себя, пробегая глазами текст.

Следом газета радовала глаза фотографией физкультурников, выстроившихся ровными рядами, с какими-то шестами. «Подозрительно на пики крестоносцев похожи…» — подумал Лёха.

И, наконец, отдельной парой столбцов прямо посредине первой страницы шла статья о том, что Советский Союз решительно посылает на… «необоснованные представления и требования японского правительства»

Он читал это почти с улыбкой, наслаждаясь формулировками, пока взгляд неожиданно не зацепился за выбитые газетным шрифтом слова:

«…к западу от озера Хасан.»

«Опа, — подумал Лёха. — А ведь и правда. Я что-то про Халхин-Гол всё вспомнить пытаюсь, но он в тридцать девятом, что ли, был. А ведь был ещё и инцидент на озере Хасан. За две сопки у излучины реки воевали же… и точно где-то в тридцать восьмом. Маршала Блюхера тогда ещё расстреляли за то, что он не разобрался в линии партии и фактически сдал японцам эти две сопки, избегая обострения конфликта.»

Мысль накатила неожиданно ярко, как будто кто-то включил в голове лампу дневного света — с тихим щелчком, всполохом и плавным прояснением в памяти. Он и правда в прошлой жизни бывал во Владивостоке — целый месяц там торчал, принимающие ребята его возили вдоль и поперёк края, и однажды они смотались на озеро Хасан. На рыбалку, конечно. Прежде чем ехать, оформляли разрешение на въезд в погранзону, толклись в какой-то конторе, ждали, когда нужный человек вернётся с обеда и проставит печати.

На вопрос, где именно воевали и можно ли туда пройти, местные сперва изобразили грустные рожи, ткнули пальцем куда-то за озеро и кислыми голосами выдали:

— Вон там. Но там теперь Китай! Виза нужна.

Лёха тогда ещё не поверил. Ну как это так! Не может быть, что эти самые сопки, за которые воевали, передали Китаю в рамках уточнения границы⁈

И правда, через несколько минут местные ребята хохоча объяснили, что тут это любимая приморская байка: мол, «сопки давно Китаю отдали». На деле же граница там всегда шла по самому хребту, по тем самым высотам, за которые в тридцать восьмом и дрались. Передавали Китаю потом совсем другие места, за тысячу километров севернее, а Заозёрная с Безымянной как стояли, так и стоят.

— Если ноги не жалко — полезли. Только пропуск готовь, погранцы там сто процентов отловят. До границы всего несколько сотен метров, они там по кустам сидят.

— Надо Кузнецову написать… но вряд ли успеет дойти, — подумал Лёха, аккуратно складывая газету с намерением вернуть печатную драгоценность политруку, ну и… поучаствовать в намечающейся тусовке, — усмехнулся Лёха.

Середина июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

Комсомолки ему не досталось. Ни в прямом, ни в переносном смысле.

В этот раз новейший американский транспортный борт DC-3 лично товарища Ворошилова привёз не только почту, припасы, но и печатное слово в живом и очень завлекательном исполнении.

Журналистка из «Комсомольской правды» оказалась бойкой, самоуверенной до блеска в глазах и не сомневающейся, что весь Советский Союз только и ждёт её передовиц из далекого Китая. Лёхе она чем-то неуловимо напомнила одну знакомую рыжую мадемуазель из той же газеты.… или всё-таки уже мадам — улыбнулся Лёха, — Ох уж эти мужчины, с вами рядом разве уснёшь, пишите, что девушка! — с ностальгией вспомнил он свою шутку, ставшую любимой присказкой Наденьки.

Перед штабной землянкой толпилось человек тридцать — и китайцев, и наших.

— О! Смотри, Шурик, в наше сельпо газеты завезли! — пошутил Лёха, но глаза смотрели не на газеты, а куда-то сбоку от толпы.

Хватов из далека завистливо смотрел на темненькую активистку и крутящееся вокруг неё начальство и грустно улыбнулся, произнеся: дам, но не вам.

— Смелее, штурман! Ты пока не осознал собственное преимущество в её глазах перед всей этой крутящейся вокруг нее братией! — толкнул в бок его Лёха, глядя издалека на творящийся вокруг примадонны шаманские танцы.

— Да ладно прикалываться! Какое же⁈ — недоверчиво посмотрел на него штурман.

Ответить на заданный вопрос подробно Лёха не успел.

Навстречу к нему шёл крича что-то радостное и размахивая руками высокий, парень с темными вьющимися волосами и кинокамерой на боку. Лёха прищурился. Что-то знакомое было в этом кудрявом силуэте.

Фотограф подскочил почти вплотную и сказал на испанском:

— Салуд, руссия! Льёха! Привет!

— А! Азохен вэй, боярин, — улыбаясь во все тридцать два зуба отозвался Лёха давнее приветствие на идише.

— Шалом, православный! — привел в шок с любопытством прислушивающееся вокруг общество кучерявый фотограф и полез к Лёхе обниматься.

— Какими судьбами я вижу товарища Фридмана здесь, в нашей деревне? — спросил Лёха фотографа, переходя на испанский и улыбаясь широко и как-то по-домашнему.

— Вот и не угадал, я теперь «знаменитый и богатый американский и французский фотограф» Роберт Капа! — заржал в ответ кучерявый товарищ с кинокамерой. — Договорился с вашими и приехал снимать борьбу китайского народа против японцев. Видел, какая королева меня сопровождает⁈ Пошли познакомлю!

Они переглянулись — и на секунду вернулись туда, в Испанию, в дым, пыль, яростные крики испанских ополченцев, на улицы Мадрида и совместную пьянку с Хэмингуэйем и Кузьмичом.

Наобщавшись, Леха даже не мог представить, насколько будет рад получить такой привет из прошлого, из солнечной Испании.

Однако самую щедрую рекомендацию Лёхе и примазавшемуся к нему Хватову сделал вовсе не «великий фотограф» Роберт, а их непосредственный командир — Тимофей Хрюкин.

Момент был получился выбран почти артистически точно. Журналистка стояла, слегка наклонив голову, демонстрируя интерес к семейной фотографии, которую Тимофей Тимофеевич держал с оттенком искренней гордости. И вот когда она подняла взгляд, собираясь задать вопрос о детях, Хрюкин вдруг оторвался от снимка и, широко улыбнувшись, махнул рукой:

— Алексей! Саша! Идите-ка сюда!

Хрюкин повернулся к Анне, сияя и радостно произнёс:

— Анна Валентиновна, знакомьтесь! Это наш героический морской экипаж. Капитан Хренов и лейтенант Хватов. Единственные НЕЖЕНАТЫЕ люди во всей округе!

Лёхе почудилось, что их представляют словно породистых жеребцов для королевской конюшни.

Журналистка подняла брови, задержав взгляд на обоих чуть дольше, чем требовал профессиональный интерес. В уголках её губ мелькнула едва заметная тень улыбки с лёгкой искоркой.

Лёха почувствовал, как Хватов незаметно дёрнул его за рукав, молчаливо выражая общую мысль:

«Ну всё, командир нас сдал…»

Но было поздно. Анна уже сделала шаг вперёд.

Она посмотрела на Лёху так, будто перед ней оказался не просто лётчик в лётном комбинезоне, а редкая находка для статьи — и, возможно, для чего-то большего. Её глаза распахнулись — живые, любопытные, блестящие, как стекло после дождя.

— Алексей… — произнесла она, словно пробуя имя на вкус. — Александр. Очень приятно. Тимофей Тимофеевич рассказывал, как утопили авианосец. Осветите для молодых советских читателей… как это было?

Последние слова она выдохнула низким, глубоким голосом, от которого у Лёхи по спине пробежал лёгкий холодок, и ощутимо поднялись волосы по всему телу. Он машинально глянул на Хватова — бесстрашный, невозмутимый штурман сейчас напоминал мягкий воск, который плавится под жарким солнцем.

— Сильна… — уважительно отметил Лёха про себя.

Хотелось шагнуть к ней ближе, припасть к этому тёплому, гибкому, молодому женскому телу, вдохнуть запах её волос, целовать эти красивые губы, заглянуть в огромные глаза, слушать этот голос — глубокий, мягкий и обволакивающий. На секунду Лёху даже покачнуло от внезапно накатившего желания. Однако врождённый юмор и здоровый, натренированный опытом цинизм мысленно схватили его за шкирку и треснули по башке:

— Героические китайские лётчики ХуКин Тоу и Сунь Хунь… — начал он с видом человека, раскрывающего великую военную тайну. Продолжение «в чай» Лёха благоразумно умолчал.

Глаза журналистки в ужасе распахнулись ещё шире — казалось, они вот-вот выпадут на землю.

Середина июля 1938 года. Гостиница советский миссии в городе Ханькоу.

Восходящая звезда московской журналистики Анна Логинова раскинулась на кровати так, будто её расплавили на солнце и забыли собрать обратно — с закинутыми за голову руками, в совершенном, бесстыдном ничегоненадевании, чувствуя, как по коже лениво ползёт жар. Воздух в Ханькоу был таким густым и жарким, что его можно было резать ножом, но настроение у неё было удивительно светлым. Командировка, как ни крути, получалась удачной.

Ради одного этого шёлкового магазина стоило ехать через полмира. Переводчица из советской миссии, взявшая над Анной шефство, повела её в местный «магазин белья».

Аня пропала там сразу и безвозвратно.

Когда-то она даже прыгала с парашютом в ОСОВИАХИМе и, запихивая в ранец тугой шёлковый купол, не могла не думать, сколько прекрасных панталон, лифчиков и прочих хороших вещей вышло бы из одного такого «парашюта». Здесь же, в тесной китайской лавке, было сосредоточено не один и не два десятка таких куполов — только уже аккуратно перекроенных, подшитых и созданных именно для того, для чего шёлк, по мнению Анны, и должен был служить.

Анна только и смогла выдохнуть:

— Я хочу всё. И сразу надеть!

Шёлк. Кружево. Фасоны — тонкие, изящные. Цены… ну можно себе позволить даже с командировочных. Смешные, после московских «Галантерей», да и не было там ничего похожего, даже по спецталонам.

Они с переводчицей еле дотащили приличных размеров тюк до её номера.

А сейчас, лежа на кровати в мягких, прохладных шёлковых трусах, Анна никак не могла прогнать из головы совсем иные мысли… о двух лётчиках.

Нет, менять фамилию ни на Хватову, ни тем более на Хренову она не собиралась. Но…

Штурман был ей симпатичен. Даже очень симпатичен. Она прогулялась с ним по набережной, даже целомудренно чмокнув на прощание… В губы — хихикнула Аня. И… и, наверное, она была бы не против продолжения отношений. Саша был ей понятен. Улыбчивый, спокойный, хороший парень, который смотрел на неё как загипнотизированный. «Можно было бы со временем вылепить вполне приличный вариант», — решила Анна.

А вот его командир…

Она закрыла глаза — и вдруг, совершенно неожиданно, перед внутренним взором всплыло лицо. Сильное. Уставшее. Обветренное.

Анна вздохнула, вспомнив, как он рассказывал про «героических китайских лётчиков» с этими развратными именами, — она снова хихикнула — при воспоминании о которых у неё до сих пор дёргались уголки губ. Да и остальной рассказ было в пору печатать в Крокодиле. Хорошая кстати идея, заодно и там тиснуть, надо с главредом будет согласовать. Потом она представила, как её очерк напечатают на первой странице Комсомолки. И тут она вспомнила, как в конце, словно между делом, он спросил, не знает ли она, что с Надеждой Ржевской.

— Ну, Надька… ну дура феерическая, — ей очень понравилось необычное слово, употреблённое лётчиком, — если упустила такого мужика. Лётчик, герой, и совсем не страшный к тому же. А разговаривает как интересно. Подумаешь, дома нет месяцами. Зарплату-то выдают регулярно, а что дома нет… так, может, и не так уж плохо…

Она тогда ответила:

— Ржевская? Надежда? Из спортивной редакции? Так она же уехала на Север. Я слышала, в длительную командировку. Уж не знаю, может, соревнования между белыми медведями освещать! — по изменившемуся лицу лётчика она поняла, что шутка вышла не очень удачная.

Анна прикусила губу и снова вытянулась на кровати.

И главное — он на неё не реагировал. Точнее, реагировал… но так, что это только сильнее подзадоривало.

Словно был исключительно опытен и ему было не двадцать пять лет, Аня выяснила этот момент, а намного больше.

Смотрел на неё с лёгкой улыбкой, будто видел насквозь все её женские приёмчики. Знал и позволял ей играть, наблюдая со стороны, как взрослый человек наблюдает за ребёнком, который уверенно строит «ловушку», думая, что придумал что-то новое. И от этого по спине пробежал знакомый горячий укол — смесь лёгкого стыда, азартного волнения и непрошеного уважения.

В такую жару мысли почему-то становились особенно яркими.

— Надо будет завтра напроситься и снова с ним пообщаться, и там уже решать, — подумала товарищ Логинова и счастливо перевернувшись на бок, уснула.

Середина июля 1938 года. Аэродром около города Ханькоу.

Ранним утром аэродром разорвал рёв огромного числа моторов. Советские самолёты со звёздами Гоминьдана на крыльях, выстроившись строем звеньев по эскадрильям, пошли на взлёт. Тимофей Хрюкин, улыбаясь, помахал рукой провожающим самолёты механикам. Заключительная машина несколько отличалась от своих собратьев шарообразной верхней турелью и небольшим знаком морской авиации, нарисованным под ней.

В переговорном устройстве раздался весёлый голос Хренова:

— Хватов! Просыпаемся! Выкидываем всех королев из головы, по ночам спать надо, а не блудняками заниматься. Включай свой секундомер, поехали вручим японской переправе пакетик леденцов.

— Командир! Вон вчерашняя журналистка машет! — влез в разговор Абдулла, «одолженный» на этот вылет с флагманской машины Хрюкина.

— Где? — раздался голос пытающегося высунуться из верхнего люка Хватова.

— На развороте посмотришь! Только выпавшего без парашюта штурмана нам не хватало! — остудил любовные порывы командир Хренов.

Самолёт оторвался от полосы и полез набирать высоту, исчезая на очередной «блудняк» в жарком китайском небе.

Глава 22 День, который пошел вкривь и вкось

Конец июля 1938 года. Небо над Аньцином.

Вообще вылет получился какой-то неправильный — всё, что могло пойти наперекосяк, пошло туда с самого начала. Строй развалился ещё на маршруте. Сначала они толпой полезли на пять с половиной километров высоты.

— Цепляем маски! — скомандовал Лёха. Заниматься вынужденным геройством из-за отсутствия кислородных масок, как остальные бомбардировщики, он не собирался.

Лёхина попытка уговорить начальство выделить истребители прикрытия и спокойно разнести переправы с двух с половиной, трёх километров не удалась. Истребителей было мало, японцы регулярно устраивали налёты на Ухань и Ханькоу, и их не хватало для целей ПВО.

«Снова одни идем, так вот вредные навыки и закрепляются в сознании начальства,» — сформулировал своё видение происходящего наш герой.

Головные машины бодро усвистали вперёд и вверх, замыкающие, наоборот, сочли нужным полюбоваться пейзажем и заметно отстали, и группа по сути распалась на две части с приличным промежутком между ними.

Переправу они не нашли, и пришлось уходить к запасной цели — на скопление кораблей у речного порта Аньцина.

Правый мотор начал греться и терять мощность, и Лёхе пришлось немного убрать обороты. Хорошо ещё, что шли они довольно медленно, и он всё же мог держаться в строю.

К моменту их подходу к порту первая группа уже отбомбилась, и теперь внизу кипело разворошённое осиное гнездо после посещения любознательного медведя.

— Верный способ не дожить до пенсии, — Лёха скептически посмотрел на приближающийся порт.

Дым, пожары — и тут же им навстречу замелькали чёрные вспышки разрывов зенитных снарядов.

Снизу поднимались японские истребители.

— Командир, впереди справа японца на взлёт много пошло, — влез с ободряющей новостью Хватов.

— Вот и комитет по торжественной встрече пожаловал, — сплюнул Лёха. — Хватов, прицелься куда-нибудь.

— Куда я могу прицелиться! Я даже представить не могу, в какую ж**у мы попадём с такой высоты! — двусмысленно напророчествовал штурман.

Высыпав бомбы по ведущему, Лёха положил свой хромой самолёт в разворот.

И тут почти сразу правое крыло поймало близкий зенитный снаряд: разрыв вывернул обшивку, машину перекосило, и она, повиснув на штурвале, стала заметно отставать от своей группы.

Самолёт дёрнулся, будто его ударили вбок невидимой дубиной. Ударная волна встряхнула крылья, фюзеляж содрогнулся, стрелки приборов на миг дрогнули. Машину повело вправо, она сама собой ушла в крен, и вибрация стала вырывать штурвал из рук. Где-то позади зазвенели осколки, скользнув по металлу. Воздух наполнился резким запахом пороха. На секунду самолёт стал нервным и непослушным, Лёха с трудом снова выровнял его.

Правый мотор изрядно задымил, а затем и полыхнул оранжевым пламенем. Лёха автоматически перекрыл кран подачи топлива на правый мотор.

— Проклятый Аньцин, в тот раз чуть не навернулись тут, и в этот — подарок за подарком, — проорал Лёха, отдавая штурвал от себя и переводя самолёт в пикирование в попытке сбить пламя. — Саша, рисуй маршрут до ближайших китайцев!

Дымящий самолёт отвалил от уходящей группы советских бомбардировщиков.

Потеряв пару километров высоты, преодолевая перегрузку, Лёха вывел свой раненый самолёт в горизонтальный полёт.

И тут из-под капота правого мотора снова вырвался густой, разлохмаченный сноп пламени. Оранжевые языки тут же прилипли к обшивке, побежали по металлу, начали облизывать крыло. За секунду огонь окреп, разросся, нащупывая путь к самым уязвимым местам самолёта.

«А там же баки, — мелькнула нехорошая мысль. — Эх, похоже, до фронта мы недотянули…»

Лёха разочарованно покосился в сторону пылающей мотогондолы — ещё чуть-чуть, и можно было бы сажать машину у своих, у китайцев.

— Экипаж, внимание! Прыгаем! — крикнул он, вжимая тангенту до упора.

В шлемофоне прохрипел голос Хватова — коротко и сдавленно, подтверждая приказ. Стрелок промолчал.

Хлопнул нижний люк, и поток воздуха ударил снизу, из кабины штурмана.

— Пора! — подумал Лёха.

Лёха отстегнул привязные ремни и со скрипом потянул назад колпак кабины. Ветер сразу пролез вовнутрь, ударил в лицо, будто пытаясь проветрить ему мозг и вытолкнуть его наружу. Он поднялся на сиденье, как мог сгруппировался и, собрав все силы, толкнулся вверх.

Поток воздуха мгновенно подхватил его, перевернул, закрутил, швыряя в сторону. На долю секунды мир превратился в хаос из мелькающих деталей. Прямо под ним скользнул задранный ствол пулемёта, а в каких-то сантиметрах от лица просвистел острый киль хвостового оперения.

Ещё миг — и самолёт исчез под ним, унося в дым и огонь всё, что в нём оставалось.

Крутанувшись в воздухе несколько раз, Лёха раскинул руки и ноги, прогнулся в пояснице и распластался в потоке, стабилизируясь. Воздух хлестал по лицу, но, перестав кувыркаться, он смог осмотреться.

— Мы были на четырёх, раскрываться надо на километре, или даже ниже, иначе расстреляют, — мысль резко обожгла мозг.

Внизу раскинулся растрёпанный мир оккупированного побережья Янцзы: мутно-коричневая река с идущими к ней блестящими нитями каналов, длинные зеркала рисовых полей, тёмные дамбы и крошечные деревни с серыми крышами. Рыбацкие посёлки у берега выглядели как хаотичные россыпи тёмных палочек — мостки, лодки, домики на сваях над речками. Широкий пейзаж раскинулся вдоль извилистой реки, каналы, как серебряные нити, делили его на островки, над некоторыми районами висела лёгкая дымка.

А прямо под ним тянулась долина с бесконечными квадратами рисовых полей, сияющих залитой водой, разделённых тёмными земляными дамбами. Виднелась грунтовая дорога, сгоревшая деревушка, небольшая петляющая речка.

— А высотомера-то нет, пора, — подумалось нашему герою, пытающемуся по ощущениям понять высоту.

Рука нащупала кольцо — холодное, шероховатое, больше похожее на алюминиевую трапецию, от которой зависит жизнь. Лёха перехватил его пальцами, рванул вниз и в сторону, не раздумывая.

Под задницей хлопнуло так, будто кто-то ладонью ударил по гигантскому барабану. Ткань рванула вверх, лямки впились в тело, ноги взлетели куда-то выше головы, и Лёху хорошенько дёрнуло — так, что на секунду вышибло дыхание. И он повис, покачиваясь в воздухе, пытаясь выровнять дыхание и вернуть себе ощущение собственного веса.

Первым делом Лёха привычно посмотрел вверх. Привычка, вбитая до автоматизма. Купол раскрылся, белёсая ткань надулась правильным кругом, стропы натянулись, нигде не перекручиваясь.

— В порядке.

Он медленно обернулся, осматривая небо вокруг. Чуть выше, в паре километров, качался ещё один раскрытый купол парашюта. Значит, Хватов всё-таки успел покинуть машину, но раскрылся сразу.

— Куда же его теперь отнесёт ветром, как бы не в реку, — озабоченно подумал Лёха, но помочь чем-либо штурману он не мог.

Третьего купола не было. Стрелок либо был убит, либо не сумел выбраться из самолёта.

Лёха лишь крепче сжал стропы, хотя это уже ничего не меняло. Снизу поднималась земля.

Впереди, ближе к реке, Лёха увидел свой самолёт. Тот скользил всё быстрее, дрожал и рассыпался на глазах, превращаясь в огненную комету. И за какие-то секунды, не долетев до земли, он вспух ярким огненным всполохом, разлетаясь вокруг россыпью горящих обломков. Пламя на миг осветило воздух снизу, будто землю под ним подсекли раскалённым железом.

«Недолго ты прожил после ремонта», — подумал с грустью Лёха про свой борт, наблюдая, как огненные куски падают в стороны, тая в дыму.

Конец июля 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

Анна Логинова за день успела переделать множество дел, которые могли растянуться и на неделю. С утра она пообщалась с начальством советских добровольцев, потом отправилась в ангары, где с профессиональным интересом разглядела технику, после чего пообедала в столовой. От палочек она благоразумно отказалась. Погрузив в рот первую ложку местной еды, она решила: совсем неплохо. И даже лучше, чем в столовой «Комсомолки», от которой у неё вечно возникали сомнения в светлом будущем.

Она поболтала с китайскими учениками, стремящимися стать лётчиками, сидящими в стороне как суровые кедровые пни. Истребители на аэродроме успели взлететь один раз, под вой сирен, но сумели, по всей видимости, не пустить японцев к лётному полю. Но, как ни странно, всё время Анна ловила себя на том, что где-то внутри грызёт тревога за этих лётчиков. За тех самых, которые с дурной лёгкостью махали ей руками три часа назад.

Живость дню добавил фотограф Роберт Капа, появившийся с охапкой новых снимков.

Аня, воспользовавшись служебным положением, среди прочих захапала один особенно удачный кадр — на нём Хренов и Хватов, в расстегнутых куртках, стояли у самолёта, улыбались в камеру, а ветер трепал им волосы. Ну и как тут не тревожиться!

Часа через три в небе появились тяжёлые машины. Они заходили на посадку одна за другой, их растаскивали по капонирам — Анна выучила новое слово, означающее сложенные вокруг самолёта мешки с землёй высотой метра по три-четыре, — на аэродроме началась суета.

Но её борта — она уже считала этот самолёт если и не своим, то явно как-то близким — среди пришедших не оказалось.

Она дождалась, пока взволнованные лётчики сгрудятся около штаба, и буквально втерлась ближе к командиру.

— Трудный вылет, но цель поражена точно. Японские корабли потоплены, порту нанесён значительный ущерб, — произнёс Тимофей Хрюкин, и это было совсем не то, что она ожидала.

— А экипаж Хренова и Саши Хватова? — спросила она, чувствуя, как поднимается холодная волна страха.

И без того мрачный Хрюкин катнул желваками, стал ещё мрачнее и произнёс:

— Ребята попали под зенитный снаряд. Напишите, наша работа, китайских лётчиков, в смысле, опасна. Вы не волнуйтесь, ребята выпрыгнули с парашютами. Через пару дней китайцы их доставят сюда, на аэродром. Такое уже было много раз.

И тут Аню прорвало.

Она шагнула к нему, уткнулась в грудь их высокому командиру и заревела, стуча кулачком и причитая:

— Саша-а-а!

И в этот момент ей стало абсолютно всё равно, что вокруг стоят лётчики, штабные, механики.

Конец июля 1938 года. Небо в районе Аньцина.

Земля наползала медленно, лениво, будто не хотела принимать нового гостя. Рисовые поля тянулись до самого горизонта, блестели плоскими зеркалами, разделёнными низкими земляными дамбами. Между ними стояли густые заросли бамбука — плотные, тёмные, похожие на зелёные облака, упавшие на землю.

Ветер упорно сносил его влево — прямо на бамбук.

— Сука, так я сейчас попкой на бамбуковый гвоздик то и насажусь, — в ужасе подумал он.

Он ухватился за правые стропы, повис на них всем телом. Купол перекосило, превратив в помятую шляпу, но парашют послушно потянуло прочь от зарослей. Правда, очень медленно.

Он отпустил стропы в последний момент и сгруппировался. Земля прыгнула навстречу. Ноги коснулись мягкой гребёнки дамбы, проскользили по мокрой глине, и он рухнул на бок, успев только увидеть, как его голова несётся навстречу прямо к огромному, поросшему мхом валуну.

Бац! Мир вокруг померк.

Конец июля 1938 года. Рисовые поля в районе Аньцина.

Сознание вернулось к Лёхе осторожно, словно проверяя, не получит ли оно за это ещё раз.

До сознания сперва добрался противный скрип. Потом он почувствовал, что его аккуратно покачивает, будто волы решили проявить доброе участие в его судьбе.

Над ним колыхалось серое небо, потом небо кончилось, и вместо него весь экран заняло небритое китайское лицо в полукруглой соломенной шляпе, улыбающееся щербатым ртом.

Лицо озабоченно наморщилось, как у человека, который сейчас будет принудительно совершать добрые дела.

Китаец ловко ухватил Лёхе подбородок и, не теряя улыбки, сунул ему к губам флягу из тыквы. Лёха замотал головой, фляга булькнула, и китайское лицо решило считать это согласием. Вода хлынула, холодная, с привкусом тины. Лёха пытался глотать и поперхнулся, а китаец согласно закивал, будто именно этого результата он и добивался.

— Странно. Жив всё ещё, — сообразил Лёха. Судьба снова проявила к его бренной тушке необъяснимую нежность.

Попробовав подняться, Лёха почувствовал, как мир завертелся набок, как будто кто-то резко крутанул картинку в кинопроекторе. Голова пошла кругом, и он без всякого геройства снова осел назад, на тёплое, пахнущее пылью и травой сено.

Китаец тут же склонился над ним, забеспокоился, заговорил быстро, с таким акцентом, будто каждое слово булькало через густой рисовый суп. Лёха уловил лишь отдельные звуки, как обрывки радиопомех: лежать… надо лежать… доктор скоро… и жапань! проклятый жапань везде…

— Лётчик! Друг! Ханькоу! Срочно! — Лёха тоже перешёл на упрощённый вариант китайского языка.

Возница ещё долго что-то причитал, воздевая руки к небу, будто жаловался самим духам дорог и полей. Вол меж тем тянул скрипучую телегу своим упрямым, степенным ходом, не торопясь ни спасать Лёху, ни сдавать его в лапы тому самому проклятому жапаню.

Звук скрипа всё дальше уплывал в туманную глубину сознания. Лёха моргнул, ещё раз моргнул — и провалился в сон или забытьё.

Его выдернул в действительность резкий выстрел. С трудом разлепив глаза, Лёха подтянул себя к борту повозки и успел увидеть только сверкающие пятки китайца, улепётывающего по полю в сторону бамбуковой рощи.

Снова грянул выстрел, будто сама судьба щёлкнула пальцами.

Пуля оказалась проворнее бегуна. Китайца швырнуло вперёд, он перекувыркнулся, сделал головокружительный пируэт — но вскочил и вновь резво рванул к уже совсем близкой бамбуковой роще.

Видя такое активное развитие событий и чувствуя в голове движение далёкого космоса, Лёха решил покинуть повозку тем же путём, каким, видимо, и попал на неё — то есть через край. Он попытался перевалиться, но тело было упрямым, одеревеневшим и слушалось чрезвычайно вяло и медленно. Его вырвало.

Он только успел увидеть тень, упавшую на него, — и усатый японец, замахнувшийся прикладом, довёл дело до логического конца.

Удар был спокойный, без злобы — скорее деловой.

И мир снова исчез, словно кто-то выключил лампу в комнате.

Конец июля 1938 года. Берег Янцзы.

Лёха не чувствовал, как его куда-то несут. Сознание болталось где-то сбоку от тела, словно наблюдая за ним со стороны.

Сначала пришёл озноб. Такой, что зубы стучали сами по себе, будто кто-то гремел кастаньетами прямо в его черепе. Потом жара — густая, липкая, будто его засунули в раскрытую печь. Пот катился по коже ледяными ручьями, но внутри всё горело.

«Что странно…» — успела промелькнуть мысль, прежде чем её смыло волной бреда.

То гулкие удары крови в ушах, похожие на работающий двигатель, то внезапная чернота. Тело казалось чужим, расползшимся, лёгким, как пустой парашютный купол после посадки.

Где-то рядом хлопнула дверь, и голоса японцев прорезали туман.

— Господин лейтенант! Смотрите, а русский лётчик ещё жив! — отрапортовал появившийся первым голос.

— Жив? — во втором голосе прозвучало недовольство. — С такой-то температурой?

Кто-то ткнул Лёху носком сапога. Тело не отреагировало.

— Давайте… э-э… — появился третий голос и злорадно хмыкнул, — давайте отрубим ему голову!

Первый голос лениво фыркнул:

— Твоя голова совсем тупая стала! Хочешь ночью отмывать меч? Что, тебе китайцев мало?

Третий оживился и радостно произнёс:

— Тогда… выбросим его в реку! И можно устроить соревнование по стрельбе! Ха-ха-ха!

— Идиоты, — раздался резкий и недовольный второй голос, видимо офицера, к которому и обращались. — Сказано же вам, придуркам: отправить в Шанхай. Там умеют разговаривать с русскими пилотами.

Лёха чувствовал только, как его поднимают, как под ним качается мир и как внезапно ударяет влажный, горячий воздух реки. Голоса становились далёкими, глухими, будто их кто-то завернул в сырой хлопок.

Он попытался вдохнуть, но грудь сжало — и мир снова провалился.

Его закинули в трюм парохода, как мешок риса. Туда же грубо столкнули группу связанных китайцев — офицеров, сержантов, тех, кого японцы посчитали «нужными».

Пароход дёрнулся, завибрировал и тяжёлым, ленивым ходом почапал вниз по Янцзы. Лёха лежал бревном и китайский сержант, который заметил его бледное лицо и тихо пробормотал:

— Малярия… плохой знак… очень плохой…

Но Лёха уже не слышал.

Малярия снова втянула его в жаркую тьму, где то замерзало, то горело всё сразу, и казалось, что тело растворяется в реке вместе с пароходом.

Глава 23 Кланяться — плохая примета

Конец июля 1938 года. Порт Ханькоу.

Анна прожила пару дней в странном, тягучем состоянии. Вроде бы — ну что такого? Всего один раз сходила на свидание с лётчиком. И даже ничего и не было.

— А жаль! — жёстко сказала себе Аня, вспоминая, как именно «ничего» не было. — Дура!

Но тоска всё равно поселилась в сердце — тихая, липкая, как дым над сгоревшей деревней. Война, казалось, слегка опалила и её, краем своего жестокого дыхания.

Через четыре дня, уже под конец командировки, когда она собирала вещи и ждала попутный борт до Ланьчжоу, её внезапно разыскали. Выяснилось, что примчался китайский посыльный, тараторивший про порт, про бежать, про немедленно. После суматохи выяснилось, что её требуют на причал, а узнать у китайца, зачем именно, не получается.

Аня собралась так стремительно, что даже сама удивилась собственной ловкости. И уже через полчаса она стояла у причала.

На удивление, на берегу собралось довольно много начальства. И Дратвин, и Жигарев, и Рытов стояли чуть в стороне, курили, и, надо сказать, настроение у них было далеко не траурное.

— А что за срочность? — удивилась Аня, глядя на пыхтящий посреди реки «чемодан» с высокой трубой и густым чёрным дымом. — Ну, баржа и баржа.

— Баржа, — хмыкнул подошедший сзади Жигарев, улыбнувшись краем рта. — Тоже мне… специалистка. Баржа вон, дальше! — ткнув в ещё более замызганную посудину, шлёпавшую за первой.

— Такие тут канонерские лодки, — пояснил он. — Поддерживают нейтральный статус Янцзы… и свои интересы, конечно, тоже не забывают. Французы от Шанхая пришли.

К порту подходила под французским флагом «баржа», как назвала её продвинутая советская корреспондентка.

Минут через пятнадцать вторая «баржа» тяжело приткнулась к причалу, на пирс сбросили сходни, и с палубы на пирс потянулась разномастная толпа французов, китайцев, носильщиков и каких-то загруженных багажом пассажиров.

Пара крепких советских бойцов из представительства сразу рванули наверх по сходням, исчезая внутри парохода. И через пару минут появился — поддерживаемый с двух сторон, хромающий, в каком-то чужом кителе, бледный, но живой тёмноволосый лётчик.

Аня застыла, не веря своим глазам, прямо окаменела. Несколько секунд она не верила собственным глазам.

— Утром телеграмму от французов получили, — негромко сказал Жигарев, улыбаясь.

Аня судорожно поправила причёску. Потом ещё раз. Потом убедилась, что выглядит отвратительно и мысленно прокляла всех — французов, Хватова, начальство, которому приспичило делать сюрпризы, ветер, дождь, судьбу, свои волосы и отсутствие зеркала.

«Гады! Могли бы сказать заранее, что мне делать с этим бардаком на голове⁈ И платье… Да что ж такое…» — в голове корреспондентки мысли вертелись, как злые осы.

Потом она махнула на всё рукой, заорала: — Саша! Хватов! — и рванула к сходням.

Она поскользнулась и с размаху влетела в ступившего на причал лётчика — и повисла у совершенно ошалевшего Хватова на шее, уткнувшись в него так, будто боялась снова потерять.

Помогающие идти Хватову советские воины ловко поймали начавшую заваливаться с причала в мутные воды Янцзы парочку, несколько помяв и испортив торжественность момента. Хорошо, в охрану советской миссии набрали физически крепких товарищей, которые смогли и дальше тащить уже два, не могущих оторваться друг от друга молодых тела.

Хватов рассказывал так, будто сам ещё не до конца верил в собственное везение. Приземлился он вполне достойно, хотя успел подвернуть ногу и пару раз выругаться так, что даже речные духи вздрогнули от уважения. Китайцы набежали мгновенно — человек десять, если не больше, и все разом загалдели, как вспугнутые куры.

Хватов вытащил из кармана выданный ему шёлковый платок с китайскими письменами, потряс этой тряпкой перед носами любопытных крестьян и уверял, что он вовсе не проклятая «жапань», а самый что ни на есть борец за права трудового китаянства. Платок, как ни странно, подействовал.

Вечером его донесли до берега почти как богдыхана и переложили в узкую лодчонку, а где-то ближе к ночи приткнулись к невзрачному французскому пароходику, шедшему в сопровождении французской канонерской лодки, где и передали раненого советского пилота, как мешок с особо ценным грузом. На канонерку его не взяли — там делали вид, что строго соблюдали нейтралитет, а вот на торгаша, оказалось, можно было посадить кого угодно.

Французы, недолго думая, затолкали Хватова в кочегарку. Там, среди угольной пыли, он и ехал дальше — весь чёрный, словно шахтёр после смены, лишь зубы блестят.

— Ох, — Хватов улыбнулся, рассказывая, — когда японский катер начал прожекторами шарить… Пристали, кричат: досмотр! Залезло человек пять с офицером, весь пароход осмотрели, в кочегарку сунулись, а у нас пыли, и я в углу сижу, как чёрт новогодний.

— Я и выдал любимую французскую присказку Хренова, — говорил Хватов, — Же нема сиськи жмур!

Офицер сразу глаза вытаращил, будто увидел не человека, а угольный чучхе-демон с языковым расстройством. Хватов ему и улыбнулся, как умел, и добавил ещё громче:

— Уи! Уи! Ком цу мир, пид***ас проклятый!

Он как услышал — так и рванул из нашего чёрного ада.

— А командир вернулся? — спросил Хватов через несколько минут, когда все уже немного успокоились и подошло начальство.

И по выражению их лиц он понял ответ.

Конец июля 1938 года. Пароход " Сиракака-Мару " в ни жнем течении Янцзы.

Сознание приходило волнами — то тёплыми, как летний ветер, то ледяными, как вода, в которую кто-то бессовестно окунул его голову. Лёха лежал в трюме японского парохода, и его собственное тело казалось чужой, разбитой машиной. Дёргающейся, дрожащей, не реагирующей на команды.

Он не помнил, как его тащили на борт. Помнил только запах — смесь угольной копоти, тухлой рыбы и пота. И чьи-то руки, грубые, чужие, которые держали его так, будто боялись уронить.

Очнувшись в трюме, он увидел очередное китайское лицо. Его возраст было почти невозможно угадать — лицо обветренное, темные глаза, жилистые руки.

Китайцы сидели плотной кучей, связанные одной длинной верёвкой — она тянулась от шеи к шее, проходила под мышками, зажимая каждого в общий жгут. Такая вязка не давала ни встать, ни уйти, но руки оставались частично свободны — настолько, чтобы можно было держать миску или почесаться при известной ловкости.

Среди пленников один оказался совсем рядом с Лёхой. Он сидел, опершись спиной о бочку; верёвка впивалась в плечи, но руки были стянуты на груди, и, сведя их вперёд, он мог немного тянуться к Лёхе.

На его груди висела дощечка с иероглифами — как бирка. Лёха догадался: офицер или сержант.

— Пей!… — прошептал он, наклоняясь настолько, насколько позволяла верёвка. — Надо пить! Много.

Он осторожно поднёс к Лёхиным губам выдолбленный кусок бамбука — вроде кружки. Чтобы удержать её, он прижимал локти к бокам, а кистями направлял поилку. Руки дрожали — верёвка резала подмышки — но вода всё же попадала в рот нашему попаданцу.

Она была тёплой и достаточно противной на вкус — каждый глоток проваливался внутрь, как булькает камень в колодец.

Лёха попытался благодарно кивнуть. Получилось что-то среднее между судорогой и попыткой выплюнуть невидимый костёр. Китаец тихо закивал — мол, всё правильно, живой и усмехнулся устало:

— Живой. Сильный, будешь жить… если духи захотят.

Пароход шёл вниз по Янцзы почти двое суток.

Иногда плавучая тюрьма надолго останавливалась. Принимали уголь с барж и тогда часть пленных выгоняли на работы, ругаясь и пиная прикладами. Иногда просто стояли у причала, потому что на мостике уверяли, что «впереди замечена китайская подводная лодка», хотя просто ждали очередной груз.

В трюме стоял гулкий жар и Лёха то приходил в себя на секунду, то снова проваливался. Озноб сменялся жаром, жар — слабостью, слабость — странной пустотой, словно всё тело стало прозрачным.

Иногда он видел людей. Точнее — противненьких «зелененьких человечков».

Маленькие зелёные силуэты, появились прямо перед его лицом, размахивая какими-то гаечными ключами, стучали молотками и перетаскивали что-то внутри головы, будто ремонтировали проводку.

Внезапно прямо перед лицом Лёхи неожиданно вырос радостный зелёный силуэт — маленький, наглый, с громадным гаечным ключом в лапах. Хмырь деловито, безо всякого предупреждения, сунулся Лёхе к животу и попробовал открутить почему сверкающую на пупке гигантскую гайку.

— Нет! — в ужасе завопил Лёха, пытаясь оттолкнуть зелёного механика прочь.

Хмырь лишь весело пискнул, ловко крутанул ключ, срывая гайку — и внезапно у Лёхи… отвалилась задница. Чисто, аккуратно, как будто изначально её и не было.

Лёха заорал так, что сама тундра бы содрогнулась, и — резко очнулся.

Мир стал настоящим, без зеленых гаечных демонов. Чувствовал он себя, мягко говоря, фигово, но сознание вернулось, и это уже было достижением.

На второй день трюм резко качнуло — пароход встал. Люк распахнули, и пленных стали выгонять наружу пинками. Лёха с трудом поднялся, вцепился в связанных верёвкой китайцев и побрёл вместе с ними в сторону лагеря.

Он увидел реку — широкую, мутную, с баржами, китайскими лодками, японскими грузовыми судами. Слышал крики, лай собак, визгливый свист офицерской дудки.

Лагерь возник перед Лёхой неожиданно — словно грязная рана на земле. Низкие холмы обрамляли вытоптанный двор, где валялись обломки ящиков, стояли покрытые соломой навесы и были видны рыжие пятна засохшей глины. По периметру тянулись перекошенные бамбуковые заграждения, поверх которых висела ржавая «колючка».

Внутри было несколько длинных бараков из бамбука, по углам стояли сторожевые вышки с маячившими на них часовыми. У входа в лагерь ошивался часовой с винтовкой — сутулый, сонный, но со взглядом человека, которому приказали быть злым.

Лёха оглядел это мрачное место и решил, надеяться тут можно только на собственные ноги и удачу, если она вообще ещё осталась.

Вместе с вереницей китайцев его втянуло внутрь одной из хибар. Там было прохладнее. Лёху уложили на циновки и он закрыл глаза и услышал, как говорили:

— Его надо спрятать.

А потом знакомый китайский голос:

— Я за ним присмотрю.

Лёха попытался рассмеяться, но вышел только сиплый стон и он провалился в нормальный, человеческий сон — впервые за многие дни.

И тут же опять появились вездесущие зелёные человечки. Они всей толпой сели ему прямо на грудь, помахивая гаечными ключами, и самый толстый сказал:

— Ну… попробуем починить. Ты, конечно, тот ещё идиот, но жить будешь.

И с полез копаться своим разводным ключом Лёхе в голове…

Сколько длилось это состояние — Лёха не знал.

Но в какой-то момент он понял, что больше не дрожит, как при ударе электрическим током. Лихорадка отступила. Тело снова оказалось с ним — измученное, слабое, но своё.

Когда он приоткрыл глаза, в хижине горела глиняная миска с маслом и рядом тихо сидел китаец — из трюма. Он держал возле Лёхи миску с водой и маленькую тряпку.

— Живой, — сказал он просто. — Хорошо.

Лёха попытался произнести хоть слово.

— Кто… ты?

Китаец чуть улыбнулся, показал на себя.

— Ли Жучэнь. Старший сержант. Артиллерия. Плохая судьба… — он пожал плечами. — Духи не хотели, чтобы ты умер.

Конец июля 1938 года. Временный лагерь военнопленных, район Вусун, берега Янцзы севернее Шанхая.

Лейтенант Хосуяки Дзюсукэ стоял на крыльце своего бамбукового домика и мрачно смотрел вниз, на толпу китайцев, растянувшуюся у кривого частокола. Внизу шевелилась связанная разномастная гусеница — серые лица, сутулые плечи, глаза, в которых не осталось ни злости, ни страха, только пустота. Янцзы тянула от реки влажный запах тины и тухлой рыбы, будто сама река решила навонять ему назло.

Дзюсукэ прищурился. Он был в этой жопе мира уже месяц и каждый день убеждался, что она может стать ещё глубже. Ещё липче. Ещё глупее.

Два месяца назад его роту чуть не угробили свои же. Доблестная авиация Империи решила блеснуть мастерством — химические бомбы рвались прямо на позициях его роты.

Дзюсукэ тогда едва не сдох — хорошо, что ветер снёс эту дрянь в сторону реки.

Потравилось всего половина роты, как тараканы. И всё из-за того, что эти идиоты не умели пользоваться противогазами. Дзюсукэ сплюнул. Придурки.

Теперь их отвели в глубокий тыл — отдыхать, переформировываться и сторожить лагерь с пленными китайцами. Работёнка — не пыльная. И бессмысленная.

Хотя, честно говоря, сторожить здесь было нечего.

— Что их сторожить! — буркнул он, даже не скрывая раздражения. — Мятежники… не признают превосходство Великой Империи… Расстрелять всех. Или лучше просто утопить в реке, чтобы не тратить патроны.

Деревня, чёрт бы её побрал. До Шанхая полдня на рикше — там хоть какая-то цивилизация. А тут — жратва полное дерьмо, пить нечего, женщин нет.

— Китайские девки дохнут быстрее кур, — буркнул он себе под нос. — Только в казарму отдашь — и считай, готово. А их рисовая водка…

Он вспомнил присланную старостой байцзю — мутную и вонючую.

— Рыбацкая моча. Полное дерьмо. Староста прислал её добровольно… — Дзюсукэ ухмыльнулся. — Но это не спасло его от судьбы всей его деревни.

Он вдохнул влажный воздух Янцзы. Рекой несла под собой мусор, листья, человеческие тела. День обещал быть таким же бессмысленным, как и предыдущие. Он тяжело вздохнул. Хотелось суши. Хотелось сашими. Хотелось в Японию. Но вместо этого он, боевой лейтенант, стоял посреди китайской глуши, среди пыли, комаров и уродов, которых приходилось сторожить.

Он крутанул свою гунто, словно проверяя её настроение, и полюбовался стальным, хищно блеснувшим на солнце клинком. Лейтенант Хосуяки повернулся к реке, вдохнул влажный воздух Янцзы и мрачно подумал, что хуже быть уже не может.

Он ошибался.

Через несколько минут в его лагерь, буквально обняв вереницу связанных китайцев, зашёл Лёха Хренов.

Конец августа 1938 года. Временный лагерь военно пленных, район Вусун, берега Янцзы севернее Шанхая.

Лёха стоял и вспоминал своего сержанта из учебки под Псковом — того самого, что любил повторять: чтобы вступить в рукопашный бой, боец спецназа должен сначала всё про***бать. Автомат, нож, ремень, лопатку, бронежилет, каску. Найти идеально ровное место, где нет ни камня, ни палки. Найти там такого же расп***здяя — и только тогда вступить с ним в бой. Честный, безоружный и бессмысленный.

И вот этот момент настал. Именно такой красавец и находился перед ним.

Сержант Таракава — стройный, чертовски выверенный, будто вырезан по лекалу, красовался перед собравшимися. Мастер карате или ещё какой-то святой ху**ни. В лагерь, где Лёха только-только пришёл в себя приехало какое-то большое начальство и местные охранники устроили им развлечение — показательные поединки с выдергиваемыми из толпы пленных китайцами.

Японец церемониально кланялся, прежде чем начать избиение очередного пленного, и кланялся снова, когда тот уже не мог шевелиться. Смертельная вежливость, поданная под соусом древней мудрости.

И тут двое косоглазых солдат под руки буквально вытолкнули Лёху на импровизированную арену. Он встал, тяжело дыша, опустив руки. На губе — кровь, на груди — разорванная майка, галифе в пыли.

— Сука, отожраться не удалось, сейчас меня и соплей перешибить можно! — зло смотрел на каратиста Лёха.

Японец, красуясь перед офицерами, сделал пару показательных ударов в воздух, громко выдыхая на каждом движении. Потом с той самой пружинящей походкой пошёл к нему — будто в замедленном кино.

Лёха смотрел на него без всякой мистики. Перед ним был не воин и не философ, а просто человек, уверенный, что жизнь — это ритуал, а боль — часть искусства.

И когда японец остановился напротив и начал свой церемониальный поклон, Лёха не стал ждать конца приветствия. Он просто шагнул вперёд и врезал ему ногой в коленную чашечку — коротко, точно, без выкрика. Что-то хрустнуло, японец начал складываться, как поломанная кукла.

Дальше всё произошло само собой — без мыслей, без замаха, будто не он, а кто-то другой двигал этим телом. В новом теле сработали давно забытые рефлексы будущего: шаг, удар, захват, рывок, ещё удар — и противный, сухой хруст.

— Жаль, ботинки отняли… эх. — подумал наш герой.

Весь показательный бой уложился в три секунды.

На арене остался стоять советский воин — растрёпанный, в рваной майке, с кровью на губе. А рядом, нелепо скрючившись, лежал полудохлый японский самурай, у которого весь его «кодекс» вытекал из тела вместе с воздухом.

Решив соблюсти дурацкий японский ритуал, Лёха слегка поклонился валяющемуся телу дважды — один раз в честь начала поединка, и второй — в честь его логического конца.

Арену поразили секунды тишины, а потом раздался визг. Солдаты, стоявшие вокруг, очнулись, и толпа взорвалась — с криками, с лязгом штыков, с топотом. Они толпой рванули валить советского лётчика.

Он успел отбить одного, второго, но их было слишком много. Его повалили, придавили к земле, кто-то сильно пнул в бок.

Офицеры, наблюдавшие спектакль, выхватывали свои мечи — тонкие, блестящие, как языки ярости. Но их остановил резкий рык старшего — низкий, командный, как выстрел.

Он выкрикнул что-то на японском, коротко, зло, и всё мгновенно стихло.

Старший офицер, высокий, сухой, с лицом, будто вырезанным из жёванного дерева, неторопливо подошёл к лежащему Лёхе. Присел на корточки, долго вглядывался в его лицо — внимательно, почти с любопытством, как в животное, которое внезапно заговорило. Потом чуть наклонился ещё ближе, словно пытаясь рассмотреть не внешность, а самую суть, — что это за человек, у которого в глазах вместо страха играет усмешка.

— Коно гайдзинни-ва тэо-дáсна! Сянхай но ватаси-но токороэ окурэ! — порычал руководитель японской делегации.

(Этого чужака не трогать! Отправить его в Шанхай, ко мне!)

— Пошёл в ж***у! — коротко ответил наш герой.

Как потом пересказали смысл Лёхе, престарелый японский извращенец приказал доставить его в контрразведку.

Глава 24 Он вернется

Конец августа 1938 года. Временный лагерь военнопленных, район Вусун, берега Янцзы севернее Шанхая.

Время жизни в лагере сильно изменило взгляд нашего товарища на представителей страны восходящего солнца.

До этого весь его опыт заключался в единственной поездке в Японию, где самым ярким воспоминанием осталась кривизна ног и зубов местных представительниц, по недоразумению записанных в лучшую половину человечества. Хотя… к концу третьей недели пребывания там он понял, что и в этом можно находить некий шарм. Про худших он тогда старался не думать даже в самых худших из худших своих снов.

А тут был лагерь.

И в лагере Япония закончилась как открытка.

Здесь никто не улыбался «из вежливости». Здесь улыбались только тогда, когда кому-то становилось особенно плохо. Подъёмы были резкими и всегда неожиданными, построения — бессмысленно частыми, наказания — будничными, как чистка зубов. Зубы здесь, конечно, тоже не чистили. Крики, избиения, лишения сна и еды, беготня, падения, долгие вставания с земли — всё это стало фоном, как шум реки за частоколом.

Иногда кого-то уводили «для разъяснений». Возвращались не все. А те, кто возвращались, старались отползти подальше, свернуться и не двигаться.

Лёха поначалу пытался считать дни, потом сбился. Здесь время расползалось, как сырая глина под ногами, и каждое утро было похоже на предыдущее. Он быстро понял простую местную философию: если сегодня тебя не заметили — значит, тебе уже повезло. Если заметили — остаётся надеяться, что ненадолго.

И именно здесь, среди этой размеренной, тупой жестокости, у него окончательно ушло то прежнее, почти анекдотическое представление о «вежливых японцах». Осталась только другая, куда более простая картинка. Лица. Команды. Руки, которые всегда знали, куда ударить.

И вот тогда он впервые подумал, что, если выберется отсюда живым, слово «экзотика» ему ещё долго будет резать слух.

Его китайский прогрессировал с невиданной скоростью и даже по-японски он стал понимать какие-то выкрики и команды. Хотя этот язык не нашёл дороги к нему в сердце.

Конец августа 1938 года. Временный лагерь военнопленных, район Вусун, берега Янцзы севернее Шанхая.

Сержанта Таракаву отправили в госпиталь в Шанхай. Поговаривали, что с таким коленом службу ему уже не продолжить. Дзюсукэ это известие неприятно задело. Людей не хватало, новых не прислали, а работы меньше не становилось. Однако он быстро нашёл выход — вытянул из капралов самого расторопного, повысил его и без лишних разговоров разбросал обязанности между оставшимися.

Впереди намечался продовольственный рейд. Так это называлось в рапортах. Хосуяки усмехнулся. Почти половина его солдат вместе со всеми повозками уходили в поиск «приварок к котлу» — проще говоря, грабить китайские деревни. В этот раз он решил остаться в лагере, отправив старшими двух сержантов ровно в другую сторону от Шанхая.

У него был долг. К тому дерзкому русскому.

Он сделал приличный глоток байцзю — мерзкой, жгучей рисовой дряни, закинул в рот рисовый шарик, медленно прожевал, после чего вытащил свою саблю и несколько секунд любовался тем, как по клинку скользит солнечный блик.

— Эй! — окликнул он новоиспечённого капрала. — Стройте китайцев. Тридцать… нет, ставьте пятьдесят. И этого русского ставьте последним.

Конец августа 1938 года. Временный лагерь военнопленных, район Вусун, берега Янцзы севернее Шанхая.

Жучэнь незаметно шевельнулся рядом. Тихо, будто просто менял позу, вытащил из-под соломы что-то маленькое, тускло блеснувшее. Вложил Лёхе в ладонь, прикрыв сверху своими пальцами.

Это был осколок стекла. Небольшой, сантиметра два — три, но с острым, злым краем.

Лёха понял сразу. Пальцы чуть дрогнули, он стиснул стекло, пряча его в кулаке.

Жучэнь отодвинулся, словно ничего не было. И вдруг посмотрел на него и улыбнулся — коротко, почти по-детски, одними глазами.

— Тебе пригодится, — шепнул он одними губами.

И снова стал обычным связанным пленным, глядящим в землю.

* * *

В этот раз началась какая-то нездоровая движуха, как сразу определил происходящее Лёха. Солдаты рывками вытаскивали пленных из общей массы, вязали им руки за спиной и выстраивали в длинный ряд. Потом заставляли становиться на колени и привязывали ноги к вбитым в землю колышкам. Дёргаться можно было сколько угодно, но ни убежать, ни по-настоящему сопротивляться уже не получалось.

Их с Жучэнем выхватили последними и поставили в самый конец этой длинной, стоящей на коленях процессии на плацу перед воротами. Любая попытка дернуться тут же гасилась ударами прикладов в спину, в живот, в затылок.

Остальных китайских военнопленных загнали за бамбуковый забор. Там собралась плотная, живая стена — люди стояли плечом к плечу и смотрели на происходящее, над толпой повис мрачный гул.

Местные японские охранники высыпали на плац, сбились небольшой кучкой. После ухода обоза в лагере осталось не так и много японцев.

— Человек двадцать, не больше, — мелькнуло у Лёхи. — И как они вообще умудряются держать здесь несколько тысяч китайцев в повиновении. Тут же просто патронов не хватит их пере…

Жучэнь едва заметно повернул к нему голову.

— Старайся, лётчик. Это наш последний шанс.

Лёха расшатал, растянул руками сколько смог узел и что есть силы вывернул кисть, работая зажатым в пальцах осколком стекла. Веревка поддавалась с трудом. К счастью, основная часть японцев смотрела со стороны их лиц — на «представление».

И тут появился их лейтенант.

Он прошёлся вдоль линии узников, не спеша и лениво. Издалека окинул взглядом Лёху, дошёл до противоположного конца строя и начал что-то орать на японском, резко, отрывисто. Потом сделал несколько показательных взмахов клинком.

Сабля свернула в воздухе.

Первое тело беспомощно упало набок.

— Суки… — пробормотал Лёха, уже не чувствуя боли в вывернутой кисти и пиля верёвку с утроенной силой.

Конец августа 1938 года. Квартира профессора Ржевского, город Москва.

Павел Рычагов, долго шаркал ногами о коврик перед дверью квартиры профессора. Подошвы и так блестели, будто только что из сапожной мастерской, но он упорно тёр, выигрывая секунды, лишь бы не тянуться к звонку. Приехал он сюда не потому, что хотел, а потому, что не мог иначе.

Наконец решился, нажал кнопку. Внутри коротко тренькнул звонок. Несколько секунд тишины — и дверь распахнулась. На пороге стояла Надя, заметно поправившаяся, с округлившимися щеками, в совершенно бесформенном домашнем платье. Она замерла на миг, потом узнала Павла, распахнула дверь шире и улыбнулась.

— Проходи! — её голос звенел. — Ты же Паша, от Лёши привёз новости⁈ Он написал, правда всего один раз из Владивостока. Я ему тоже всё написала. Несколько раз, и даже отправила один… или больше.

Павел неловко шагнул в прихожую, повесил фуражку на крючок и почему-то не решился развязать шарф.

— Там почта ходит плохо, — пробормотал он, глядя в пол. — Всё равно что на деревню дедушке писать.

Надя смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь прочесть на лице то, что он пока не решался сказать.

— Ты понимаешь, Надежда… — Павел замялся. — В общем… Лёша не вернулся из вылета.

Он выдохнул, и в прихожей стало так тихо, что слышно было, как стучит маятник часов в гостинной.

Надя словно не сразу поняла. Улыбка застыла, глаза ещё светились ожиданием, губы были приоткрыты, будто она собиралась задать вопрос. Потом она моргнула и шагнула назад, хватаясь за дверной косяк.

— Не вернулся? — спросила она почти шёпотом.

Рычагов кивнул.

— Да… Он как всегда шёл замыкающим. У них турели новые и связь… они прикрывали остальных. Потом видели, как у него мотор вспыхнул, и он пошёл со снижением. Но ты не волнуйся, они со штурман прыгнули, штурман видел парашют, раскрылся.

Надя вцепилась в косяк и всё ещё смотрела мимо Павла, словно пытаясь представить то небо, где огонь сжирал крыло, а её Лёша тянул машину вверх.

— Они тогда попали под зенитный обстрел, — продолжил Павел, словно обязан был выговорить каждую деталь. — Японцы попали им прямо в крыло… Тут Рычагов спохватился и замолчал.

Она отвернулась к стене, её плечи дёрнулись, но слёз не было. Только длинная пауза и сбившийся вдох.

— Ты держись, — сказал Павел, шагнув ближе. — Он вернётся. Лёха обязательно вернётся. Просто надо подождать. Он наверняка попал к китайским партизанам. Они умеют прятать своих. Вернётся, только не скоро. Надо подождать.

— Вот их со штурманом сфотографировали перед вылетом, — и Павел протянул ей фотокарточку, переданную ему корреспонденткой из Комсомольской Правды, где двое молодых парней задорно улыбаясь, смотрели в объектив.

— Он вернётся. Надо подождать… — повторила она глухо, взяв карточку и медленно сползла вниз, хватаясь о косяк.

В прихожей послышался кашель. На пороге появился профессор, седой, в домашнем халате. Он нахмурился, посмотрел на дочь и перевёл взгляд на Павла.

— Вы идите, молодой человек, — сказал он глухо. — Наде надо отдохнуть. Я похлопочу о ней, не волнуйтесь.

Павел замялся, сжал фуражку в руках, хотел что-то сказать, но так и не нашёл слов. Кивнул коротко и, глядя в пол, вышел за дверь. Замок щёлкнул, и в коридоре стало тяжело и пусто.

Этим вечером профессор Ржевский сидел рядом с дочерью, гладя ладонь по её голове, будто маленькую девочку, когда ещё была жива его жена. Надя рыдала тихо, будто уже не было сил всхлипывать громко. Он гладил её по волосам и приговаривал, стараясь, чтобы голос звучал ровно и твёрдо:

— Не волнуйся, он вернётся. Всё у нас, у вас будет хорошо. Мы, справимся, вырастим.

Он повторял это снова и снова, хотя и сам знал — никакой уверенности у него нет.

Конец августа 1938 года. Временный лагерь военнопленных, район Вусун, берега Янцзы севернее Шанхая.

В какой-то момент узлы дрогнули и стали расползаться. Лёхе стоило огромного труда не завопить от счастья — руки дрожали, пальцы скользили по сырой пеньке, он аккуратно опустил правую руку и принялся пилить верёвку держащую ногу.

Кинув взгляд влево, он увидел, что японский урод уже прошёл больше половины своего кровавого строя. Клинок у него в руке писал в воздухе какие‑то каллиграфические знаки, прежде чем каждый раз обрушиться на очередную жертву.

Чпок! Верёвка отпустила ногу. Свобода ударила, как током. От японца его отделяло четыре человека.

Он наклонился к земле, переложил осколок стекла в левую руку и впился им в волокна веревки у левой ноги. Урод с саблей остановился остановился напротив следующего, видимо устал, повернулся к охране и стал о чем-то разглагольствовать. Оставались мгновение.

В ушах у Лёхи бился собственный пульс, а затем где‑то рядом снова хлестнул страшный звук и ещё одно тело упало.

— Ещё чуть‑чуть, — прошипел Жучэнь, который сидел рядом, делая вид, что молится, и незаметно натягивая на себя общую верёвку.

Лёха в истерике резал оставшуюся верёвку и тут краем глаза заметил заминку. Меч застрял в теле очередного несчастного, и японский урод, пытаясь выдернуть его, повернулся к ним спиной. На поясе болталась раскрытая кобура. Пистолет призывно подмигивал ему своей рукояткой. Придурошный «Намбу», с кругляшкой взвода, который он когда‑то, любопытствуя, вертел на аэродроме.

Нить поддалась. Лёха потянул ногу и почувствовал, что она затекла. Он сдвинул левую ногу, и верёвка окончательно лопнула. Теперь обе ноги были свободны. Мир сузился до воронки в центре которой был японский пистолет.

Рывок — и казалось, тяжёлый металл сам прыгнул в ладонь. Звяк! — он дёрнул скользящую блямбу на себя, и пистолет встал на боевой взвод. Щёлк — большой палец перекинул вперёд предохранитель. Бах! — и на удивлённой голове обернувшегося японца вместо глаза засияла тёмная дыра.

— Бей их! Вали забор! Бегите! — заорал Лёха с безумной силой, не узнавая свой голос.

Слева, за забором, раздался рёв сотен глоток.

Живой кордон дрогнул, китайцы качнулись, будто волна. Спереди японцы замерли, не веря глазам, и эта пауза стоила им жизни.

Бах‑бах‑бах! — он стрелял в толпу охранников снова и снова, целясь в середину туловища, как учили на полигоне. Пистолет бил в ладонь, но отдача была слабой, а лязг затвора успокаивал. Один солдат схватился за лицо и рухнул. Другой за живот, хватая воздух. Третий взмахнул руками.

— Вали забор! Бей жапань! — снова заорал Лёха.

С хриплыми криками, китайцы навалились на ворота. Бамбук застонал, поскрипывая, и в следующий миг рухнул, словно бумажная преграда. За первой шеренгой в лагерь хлынули десятки, потом сотни людей. Масса, пока ещё не веря в свою свободу, вдруг превратилась в лавину. Японские часовые пытались что‑то кричать и даже стрелять, но их тонкие фигуры тут же смялись в набегающем людском потоке, как щепки под набегающей волной.

Толпа, сметя ворота, растекалась по лагерю и поглощала каждого, кто носил чужую форму. Лица были грязные, измождённые, но с новым, проступающим светом в глазах. Разбивались замки на хибарах, вытаскивались на свет ещё связанные пленники, японский лагерь переставал существовать.

— Вставай! — крикнул Лёха Жучэню, выхватывая лейтенантский клинок из грязи и перерубая веревки.

Они побежали — насколько позволяли измученные тела. Ноги тонули в пыли, подкашивались, сердце било так, что глушило все вокруг. Впереди был берег, там, за зарослями, значит, был шанс. С каждым шагом, с каждым вдохом, они уходили от лагеря, который ещё минуту назад казался концом пути, а теперь превращался в часть обстановки для человеческого потока, несущегося к свободе.

Конец августа 1938 года. Рыбацкая лодка в нижнем течении Янцзы.

Из лагеря ушли вместе с основной толпой, растекающейся по округе. Лёха, Жучэнь и ещё несколько прибившихся китайцев рванули вдоль берега. Лодку то ли им подарили, то ли они её просто увели с берега — сейчас уже никто не разбирался. Главное, что у неё был парус и ход.

Шкипером оказался древний китаец — сухой и жилистый. Он молча направил лодку, поймав попутное течение, и она тихо поползла вниз по Янцзы, прячась в чёрной воде и тёмных берегах.

Ночь сомкнулась над рекой. Берега растворились. Парус еле шуршал. Лёха лёг у борта, слушая плеск воды за обшивкой и глухой говор китайцев за спиной.

Через несколько минут усталость накрыла его, и под ровное дыхание реки он уснул.

* * *

Утро, по здешней мерзкой традиции, началось с пулемётной очереди.

Вместо будильника пули прошили борт лодки прямо над головой Лёхи — с визгом, треском и влажным шлёпаньем.

Он вынырнул из сна резко, словно из-под воды. Приподнял голову, выглянул через край борта.

Метрах в двухстах шёл небольшой кораблик — скорее крупный катер под японским флагом. Белый борт, низкая надстройка, тёмная точка пулемёта на носу.

Окинув взглядом свою лодку, Лёха увидел шкипера в соломенной шляпе — тот кланялся мелко и часто, как заводная игрушка. Рядом двое китайцев делали вид, что возятся с сетями, тоже сгибаясь в поклонах.

И в тот же миг с кораблика ударил пулемёт — длинной, плотной очередью.

Лодку рвало на куски. Борт разлетался щепой, воздух резало свинцом, вода стала хлестать во внутрь белыми фонтанчиками. Лёха инстинктивно вжал голову, скрючился и пополз за стоящий на днище железный ящик.

Пули несколько раз с сухим звоном чмокнули в металл рядом с его ухом.

Очередь длилась вечность. Потом оборвалась.

Лёха выждал несколько секунд, с трудом распрямился и выглянул.

Катер удалялся, уходя к горизонту. А лодка… лодке досталось по-настоящему. В борту зияли дыры, из них тонкими струйками лилась вода, быстро заполняя днище.

Шкипер лежал неподвижно. Жучэнь с прибившимися китайцами тоже.

Он остался один в живых в тонущей лодке.

Глава 25 Кильватер судьбы

Начало сентября 1938 года. Кабинет народного комиссара ВМФ, город Москва.

В начале сентября первый заместитель наркома Военно-Морского Флота Пётр Светловский, а с момента ареста прежнего наркома — политработника товарища Смирнова, внезапно оказавшегося участником «военно-фашистского заговора», — и исполнявший обязанности наркома, постучался в кабинет только что назначенному наркому ВМФ — теперь из чекистов.

Товарищ Фриновский, недавно заменённый на посту начальника Первого управления НКВД Лаврентием Берия и направленный «на усиление флота», принял его без лишних церемоний. Что-то гиблым стало место наркома, мелькнуло у Светловского в голове, и он даже не подозревал, насколько прав. Войдя, он протянул Фриновскому бланк телеграммы из далёкого Китая.

Взгляд начальника выхватил в тексте сухие слова без эмоций: «личный состав ВМФ СССР», «пропал без вести при выполнении боевого задания» и отдельной выделялось строкой — «Герой Советского Союза».

Михаил Петрович Фриновский медленно прочитал, поднял глаза на стоящего тут же и пожавшего плечами зама, потом снова опустил взгляд на бумагу. Он задумался. И было о чём.

Герой… Надо докладывать вождю.

Пропал Герой — это плохо. Пропал и, возможно, попал в плен — ещё хуже. А как на это отреагирует вождь — не знал никто и никогда. И пропал он за границей — а значит, его старые «коллеги» из НКВД такую возможность не упустят. Влезут по уши, перетянут на себя все плюшки и обязательно обмажут всех вокруг таким дерьмом, что потом замучаешься отмываться.

Фриновский ещё раз тоскливо взглянул на строку «пропал без вести»:

— Найдите кого-нибудь от наших. — Он тут криво усмехнулся. — Из морских лётчиков. Пусть съездят в НКО и поговорят по-свойски с лётчиками, узнают подробности в штабе «добровольческой группы». Нужно понять, как там было на самом деле.

Он снова взглянул на зама и Светловский поежился.

— Запросите, кто у нас там есть, в Китае, всю информацию по товарищу. — произнёс он наконец, сухо и негромко. — И из кадров личное дело затребуйте.

И кивком отпустил заместителя.

Начало сентября 1938 года. Где-то в Восточно-Китайском море, вдали от побережья Шанхая…

Лёха очнулся в лодке посреди моря ровно в ту минуту, когда старая истина восторжествовала: если судьба решила пошутить, у неё всегда есть в заначке пулемёт.

Японский катер уже уходил, оставляя после себя совсем не аккуратные дырки в борту, разнесённую в хлам лодку и очень аккуратную перспективу быстро утонуть. Лодка набирала воду охотно, с воодушевлением, будто всегда только об этом и мечтала, за время своей долгой службы.

Лёха бросился спасать своё настоящее так, как спасают его люди с весьма определённым будущем: затыкая пробоины всем, что попадалось под руку. Рубаха пошла на первую «заплату», штаны — на вторую, пояс — на третью. Через несколько минут он стоял почти голый, в одних шёлковых труселях, похожий на героя странной оперы под названием «борьба за непотопляемость».

Самодельные бандажи, конечно, не сделали лодку непотопляемой, но она хотя бы перестала тонуть так нахально и начала делать это сдержанно, по-деловому.

Прошитый очередью шкипер выпал за борт сразу, без лишних слов. Лёха только проводил взглядом его круглую соломенную шляпу, которая ещё некоторое время плыла рядом, словно пыталась изобразить верность. Жучэнь лежал на сетях, раскинув руки, как будто хотел обнять море напоследок.

— Прости, друг, — сказал Лёха.

Он привязал к его ногам камень от груза сетей и опустил тело за борт. Море приняло его без споров, деловито и быстро. Лёха машинально перекрестился и начал читать «Отче наш», потому что ничего другого в этот момент из глубины памяти не всплыло, да и не знал он из молитв ничего больше. Остальные китайцы последовали вслед.

Покончив с этим грустным делом, он занялся тем, что в военных уставах именуется «ревизией наличных запасов», а в жизни — «проверкой, сколько тебе досталось», попутно вычерпывая воду деревянным ковшиком. Он пересчитал своё бытие: один полуголый лётчик, набор разбитых фляги из тыкв, различный мусор, одна продырявленная лодка, море кругом и никаких планов на завтра.

Впрочем, как он мрачно отметил, планы на завтра у него отменились ещё во время прыжка с парашютом.

Сентябрь 1938 года. Рабочий кабинет Сталина, город Москва.

Совещание у Вождя уже подходило к концу, когда Фриновский решился. Настроение у Сталина было ровное, даже скорее благожелательное — можно было рискнуть.

— Товарищ Сталин, есть информация, требующая вашего внимания. В Китае пропал без вести капитан Хренов. Лётчик. Герой Советского Союза.

Сталин на мгновение задумался, потом коротко кивнул.

— Докладывайте.

Фриновский сухо изложил всё, что удалось собрать: в максимально героическом ракурсе про службу в Китае, добавил про возможно утопленный авианосец, про тот бой, про зенитный огонь, горящий самолет, несущийся к земле, парашют. Отдельно отметил штурмана.

— Возможно, имеет смысл представить к награде, — осторожно добавил он.

— Представьте. — слегка раздражённо бросил Сталин, махнув рукой, мол не отвлекайтесь.

В конце Фриновский аккуратно сообщил, что дальнейшая судьба Алексея Хренова неизвестна, но не исключён и плен.

Сталин поднялся, прошёлся вдоль кабинета, остановился у окна. Некоторое время молчал, рассматривая однообразный пейзаж за окном.

— Сколько ему было? — хрипло спросил он от окна.

— Двадцать пять исполнилось.

— Совсем молодой… От японцев были какие-то заявления?

— Нет, тишина. Они советских советников считают наёмниками и, как правило, расстреливают на месте.

— Вот так мы и теряем перспективные кадры. Ладно, будем надеяться он вернётся. Семье помочь надо, — хрипло произнес лучший друг пионеров и физкультурников.

— Он сирота. Из детдома и не был женат.

Сталин резко обернулся.

— Я! Лучше вас знаю, кто он! И с кем он встречался! — зло и хрипло произнес верховный вождь, заставив одним своим тоном замереть Фриновского.

Он снова посмотрел в окно и добавил уже более спокойно:

— Подготовьте ориентировки в наши зарубежные представительства в этом регионе. Во все. Пусть постараются выяснить через агентуру и оказать максимальное содействие. Докладывать мне немедленно. НКВД извещено?

— Сразу, как только поступила информация! — Фриновский утвердился в мысле о нехорошей подоплёке этого дела.

— Наши сотрудники уже работают по данному вопросу. — Свернул очками новый начальник Первого управления Лаврентий Берия, сидевший до этого в молчании.

Сталин кивнул и после короткой паузы добавил:

— Всё, что ему положено, оформите Надежде Ржевской, корреспондентке из «Комсомольской правды».

Начало сентября 1938 года. Где-то в Восточно-Китайском море, вдали от побережья Шанхая…

Ухватившись за останки мачты, Лёха болтался в на удивление тёплой воде, будто море само пыталось его успокоить, хотя на деле только убаюкивало. Пара пароходов прошли в отдалении мимо — огромные, равнодушно гремя машинами. Лёха надрывал горло, махал руками, пытаясь перекричать этот металлический грохот, но звук уходил куда-то в мокрый воздух, смешиваясь с рёвом винтов и стуком котлов. Его не заметили.

Мачта была перебита, а парус прилично порван, и попытка придать лодке ход привела к двойственному эффекту. Лодка стала медленно куда-то дрейфовать, оставляя за собой слабый кильватерный след, а поступление воды несколько усилилось, и вычерпывать приходилось с утроенной скоростью.

Он чувствовал, как силы тают. Лагерь, нервы, проклятый японский урод, все эти сутки на пределе — адреналин кончился. Руки сводило от усталости, пальцы скользили по мокрому дереву. Стоило морю чуть качнуть обломок, как он буквально проваливался в воду, поднимаясь на поверхность только потому, что тело молодого и когда-то активного советского лётчика иступлённо работало деревянным ковшиком.

Сон приходил странными рывками — словно резко дергали рубильник. На секунду глаза закрывались, и он уже не понимал, держится ли за мачту или тонет. Несколько раз он падал в воду на днище лодки, один раз больно ударившись головой о мачту.

Очередной пароход появился в отдалении и шёл, похоже, прямо на него. Лёха, уже отчаявшись, открыл железный ящик, вырвал листы из какого-то талмуда с иероглифами, и скользя мокрыми, онемевшими пальцами, кое-как поддел крышку бамбуковой трубочки. Внутри, к его счастью, лежали спички, сухие. Он вытащил одну, чиркнул о шершавый край бамбука.

С первой попытки спичка лишь зло фыркнула серой. Со второй — зашипела и погасла, обиженно уронив искры вокруг. Только с третьего раза огонёк всё-таки уцепился за жизнь. Лёха поднёс пламя к выдранным страницам, исписанным иероглифами. Бумага некоторое время сопротивлялась, чернела, скручивалась и лишь потом, нехотя, вспыхнула тонким жёлтым язычком, будто сама не до конца верила, что горит.

Лёха схватил с кормы моток сети и перетащил его ближе к ящику. Видимо, их не использовали достаточно давно, и под солнцем пенька подсохла, стала жёсткой и ломкой. Он начал осторожно, по нитке, подсовывать сеть в огонь. Пламя сначала жадно лизнуло волокна, затем повалил густой, едкий дым. Лёха закашлялся, отвернулся, но продолжал подкармливать огонь, морщась и щурясь сквозь слёзы.

Дым стал густым, мутным, стелющимся над водой. Лёха закашлялся, прослезился, но, убедившись, что костёр не гаснет, кое-как поднялся на ноги, цепляясь за обломок мачты. Он стащил с себя единственную оставшуюся тряпку — шёлковые синие труселя — и, размахивая ими над головой, начал изо всех сил подавать знак, сверкая всеми причиндалами своего тела. Он и сам толком не понимал, могут ли его увидетьза этой дымной дрянью.

Пароход, словно вдруг передумав идти дальше по своим делам, сбавил ход, и над морем глухо разнёсся гудок. На палубе началась суета, как в потревоженном муравейнике, и через минуту за борт перевалили шлюпку. Лёха подпрыгнул так, что едва не свалился в воду, и, размахивая над головой своими шёлковыми синими труселями, заорал во всё горло что-то совершенно непечатное, но исполненное такой благодарности, что его, кажется, услышали бы даже в раю. Лёха справедливо рассудив, что лодке один конец, полез вынимать свою одежду из щелей.

Через двадцать минут, показавшиеся нашему герою целой вечность, шлюпка ткнулась бортом, и над Лёхой навис моряк — широкоплечий, в выцветшей тельняшке, с солёной щетиной на впалых щеках и блёклыми глазами цвета холодного железа. Мозолистая рука, пропахшая машинным маслом и морем, вцепилась Лёхе в ворот мокрой рубахи и дёрнула его вверх, резко и ловко.

— Факин шит! Давай! Лезь быстрее! Вон уже акулы за тобой пожаловали! — услышал он над собой, где-то между небом и мокрым обрывом чужого борта. Он крутанул головой и в отдалении действительно заметил одинокий плавник над водой.

— Халлоу гайсы! Хау а ю дуинг? — произнес наш герой, вспоминая обрывки английских слов.

— Вот это мне опять повезло! Обгорел только, похоже, хрен тут сметану то достанешь! — подумал он.

В шлюпке, пока матросы дружно гребли к дымящему в кабельтове пароходу, Лёха снова проваливался в сон — короткими рывками, голова периодически падала на грудь, а тело старалось завалиться набок.

Шлюпка чиркнула о борт, сверху кинули конец. Лёху вытолкали на палубу, где его сразу подхватили крепкие руки и поставили на ноги.

Перед ним стоял типичный морской волк, как их рисуют в детских мультиках: широкие плечи, обветренное лицо, седина, грязно-белая фуражка с крабом над козырьком, щурящиеся глаза человека, который видел приключения не хуже сегодняшнего. Трубки у него не было и Лёха даже расстроился такому обману, но вид у капитана был такой, будто она торчит изо рта постоянно.

Он оглядел Лёху быстро, без сантиментов, как имущество, которое нужно быстро оценить на ходу.

— Ну и видок… — буркнул он. — Тащите болезного в кочегарку! Пусть там хоть отогреется.

Матросы подхватили Лёху под руки и потащили вниз, а моряк уже отворачивался — как будто вылавливать полумёртвых людей из моря для него дело обычное, просто часть повседневной работы.

В кочегарке Лёха наконец почувствовал, как тепло медленно проползает под кожу. Пар, запах угля, скрип переборок — всё это убаюкало сильнее любой колыбельной. Он сначала просто закрыл глаза, будто на минутку… а через секунду уже спал сидя, свесив голову, как человек, которому сон выстрелил в висок.

Его тронули за плечо, потом встряхнули — голова совершила оборот на шее, не сильно треснулась о переборку и слегка придя в себя, наш герой услышал:

— Вставай, герой, — проворчал матрос. — Капитан сказал — в каюту тебя сунуть, пока не упал.

Его провели, почти протащили по узкому коридору, где в каждом шаг чувствовалась вибрации машины. Маленькая дверца, будто сделанная для карлика, хлопнула, и Лёху впихнули внутрь — в малипусечную каютку, где койка занимала почти всё пространство, а остальное — запах старых досок, чужих носков и солёного воздуха.

Он рухнул на матрас без всяких попыток устроиться и просто отключился.

Единственное, что успел подумать — что спать даже на твёрдом дереве гораздо лучше, чем в тонущей шлюпке.

Сентябрь 1938 года. Пароход «Блю Баттерфляй», где-то в Восточно-Китайском море, между Шанхаем и Гонконгом.

Капитан прислонился к переборке, перекатил окурок сигары в зубах и хмыкнул:

— Как самочувствие, русский?

— Не дождётесь! — отозвался Лёха, стараясь держать нейтральную физиономию.

— Значит, говоришь, русский моряк? Ночью упал за борт? Как интересно! Шёл, поскользнулся — и вжиик за борт!

Он заржал — громко, хрипло, как ревущая пароходная труба, которой давно пора на свалку. Смех с шипением вырвался из груди, будто ему дали излишнее давление в кишки и желудок.

— Руки покажи.

Лёха развернул руки ладонями вверх. Там были и мозоли, и, конечно, ссадины, но от штурвала самолёта, от оружейных затворов, от кучи металлических рычагов в кабине.

Капитан сунул рядом свои — грубые, как болты из машинного отделения, с кожей, отполированной морем и верёвками.

— Видишь разницу? Я двадцать лет по морям хожу, и вот у меня руки! А у тебя… ты мне не ври. Ты не матрос. Ты русский военный. Лётчик или просто шпион — хрен поймёшь кто. Но точно не тот, кто тянул канаты на палубе.

Он наклонился, пахнув табаком, углём и давно нечищенными зубами.

— Смотри сюда, какие есть расклады.

— Хочешь в Гонконг? Если я тебя довезу до Гонконга и сдам британский властям — ты там сядешь и надолго. Тебя в порту примут, потом в «Викторию Джейл» — тюрьму местную отправят. Слыхал про неё? Камеры на десять человек, а туда по пятьдесят заталкивают. Вонь, крысы размером с кота, вода холоднее февральской на Аляске, охрана злая как собака на цепи. Там людей держат годами, пока выяснят, чей ты такой недоношенный. С утра — помоями накормят, днём в каменоломни, а вечером — построение. Чуть что — в карцер. Там даже моряки со стальными яйцами плачут, поверь.

Капитан сидел напротив, уставившись на Лёху так, будто тот был не человеком, а странной рыбой, случайно пойманной сетями. Обветренное лицо, глаза, в которых скопилась вся солёная муть Восточного океана — человек, который видел многое и никому не верил бесплатно.

Он сделал паузу специально — чтобы давило.

Лёха посмотрел на него спокойно. Моргнул. И вдруг залился живым и крепким смехом,:

— Да вы чего, капитан… Почти курорт! Четыре стены, крыша, крысы как деликатесы бегают, ещё и кормят! Я в Китае хуже видел.

Капитан опешил на долю секунды, но потом уголок рта дёрнулся:

— Ну ладно, герой. Раз не пугаешься — значит точно военный. Но Гонконг тебе всё равно не понравится, поверь. Так что выбирай с умом, пока я не передумал.

Он немного понизил голос, смакуя следующую фразу:

— Или ещё веселее — попаду я у Гонконга на досмотр у желтолицых и, прости, буду вынужден сдать тебя макакам. Они сейчас там у порта кишат, как мухи вокруг сортира. Увидят твою рожу — и спросят вежливо, чем ты им в Китайском море насолил. Знаешь, они очень вежливо спрашивают. Пока в ж***пу раскалённую кочергу не засунут! — Капитан Смит заржал, искренне радуясь своей шутке.

Лёху аж передёрнуло от такого веселья.

Тут с мостика раздался вопль:

— Кэп! Военный корабль на горизонте! Похож на эсминец косоглазых!

Капитан Смит медленно повернулся к Лёхе, криво усмехнулся, и прорычал:

— Видишь! Мы с тобой и пёрнуть разом не успели, а горячая кочерга уже пожаловала!

* * *

На этом, уважаемый читатель, китайские приключения Лёхи Хренова временно заканчиваются — именно так заканчиваются все хорошие истории, чтобы на их месте тут же начались новые, ещё более сомнительные и потому куда более интересные.

Впереди у него любовь и разлука, новые друзья и старые враги, погони и передышки, небо, море и, разумеется, полёты — потому как без них наш герой существовать уже не может.

И потому — встречайте новый цикл и поворот судьбы:

«Лётчик Лёха. 700 дней капитана Хренова»

Книга первая — «Пламя над Альбионом»

https://author.today/work/517081

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2

Оглавление

Глава 1 Привет Джапанским оленеводам

Глава 2 Сто первое горячее китайское предупреждение

Глава 3 Винни-Пух и все-все-все

Глава 4 Если надо, Коккинаки, Долетит до Нагасаки!

Глава 5 Трехколесный велосипед

Глава 6 «И я лечу туда, где принимают!»

Глава 7 Тучи ходят хмуро

Глава 8 Рога узорчатые

Глава 9 Известнейший в мире энтимолоджист

Глава 10 Ай, не ка-ра-шо, ай, не ка-ра-шо!

Глава 11 Халлоу бразеры!

Глава 12 Автомат перекоса

Глава 13 Химия высокого полета

Глава 14 Чистый воздух грязной войны

Глава 15 Натюрлих! Маргарита Пал-лна!

Глава 16 Ленин, золото и торпедный вопрос

Глава 17 За Цусиму ответите, гады!

Глава 18 Война под кисло-сладким соусом

Глава 19 Ясный след в мутной воде

Глава 20 Авианосец, которого не было и не стало

Глава 21 Китайская обезьянка и московская укротительница

Глава 22 День, который пошел вкривь и вкось

Глава 23 Кланяться — плохая примета

Глава 24 Он вернется

Глава 25 Кильватер судьбы

Nota bene